Фарход Хабибов

Дивизия особого назначения

Освободительный поход

Серия «Военно-историческая фантастика»

© Хабибов Ф. А., 2017

© ООО «Издательство «Яуза», 2017

© ООО «Издательство «Эксмо», 2017

* * *

Пролог

2014 год, г. Верхняя Пышма. Андрей Нечипоренко

«Н-да… – подумал Андрей. – А дедов сослуживец-то, ну Виктор этот, получается, мой современник, и дед это знал, знал и про распад Союза, и про ельциноидов… Вот выдержка у мужика!» Андрей молча положил первую тетрадь на стол и достал вторую. Эта тетрадь оказалась тоже немецкой, ну произведенной в Германии времен Гитлера: на обложке мелкий ариец со свастикой на предплечье яростно зиговал. Правда, свастику кто-то попытался когда-то расцарапать-удалить, да не получилось полностью удалить нацистский символ.

Рядом сопел уснувший Артемка. Время уже было позднее, и Андрею пришлось поневоле прервать чтение. «Завтра продолжим», – подумал он, и взяв на руки сына, перенес того на дедовскую кровать, укрыл мальчика коричневым одеялом с белой продольной полосой и вышел на улицу – покурить. Покурив, Андрей вошел в дом и тоже лег спать.

Утром Андрея разбудил Артем: сын приготовил завтрак, на столе дымился кофейник, и источала аромат горячая яичница с салом. Позавтракав, отец с сыном раскрыли снова тетрадь. Ту самую, на обложке которой отдавал нацистское приветствие юный гитлеровец…

Глава 0 (нулевая)

В немецкой неволе

18 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 100–150 км от Брестской крепости).

…ну вот, вижу немчика, притаился щенок тевтонский с автоматом (может, и не пацаненок, но уж больно мелковат/худоват или мелок/худ), видимо, меня ждет, так ведь и я не совсем лох, не первый день воюю, мать твою арийскую за ногу да меж тех же ног же, сорри. Тут в округе немчуры еще полста голов шляется, потому погожу стрелять, опять же: патроны имеют такую особенность интересную кончаться в неподходящий момент, вот и поэкономим, едрид-мадрид, салабон-лиссабон. Подползаю к фашистенку, собираюсь одарить его прикладом по кумполу его бесстыже-арийской кочерыжки, причем со всей пролетарской сознательностью и русским гостеприимством. И ничего, гитлереныш мучительно всматривается в сторону леса, да так увлечен своим делом, что не чувствует моего приближения, так сказать, явления Христа народу с тыла. И вот западно-европейская тыква, прикрытая куском металла, обзываемым каской, в пределах досягаемости моего карабина и… – бумс. Немчененок оглушен и инстинктивно оборачивается в сторону прилетевшей по башке опасности, то есть ко мне и к небу. Выхватываю из сапога нож (у Абдиева привычку приобрел, с пером в сапоге шастать) и бросаюсь кровожадным тигром на германского козленка, хотя с чего это я кровожадный хищник-то? Я как раз свою землю защищаю, а он приперся на мою, я ж его не звал. И никто из нас его не звал, а незваный гость – хуже болгарина. Почему я переделал пословицу? А потому, что татаре давно на нашей стороне, не первый век, да и монголы, если что с нами, мясо вон шлют, шерсть, овчины, тулупы-полушубки и вообще помогают СССР всем, чем могут, зато Болгария на стороне Гитлера. Любят, знаете ли, «славянские братушки» гитлерятам подмахивать, болгары там, усташи да словаки всякие[1].

Так вот налетел я на немчуренка, сел рядом с ним, примерился, приложил острие ножа ему на грудь, напротив сердца нацистского, и осталось нажать левой рукой на рукоять, все, одним фашистом меньше. В этот момент мой взгляд напоролся на глазенки немца, а он и реально – щенок, молоденький, лет восемнадцать, и, главное, глаза полны слез и мольбы. Так вот они (глаза его) мне как бы говорят: «Дяденька, не убивай меня, я очень жить хочу».

Ну не могу я детей убивать, не могу, пусть он и пришел в военной форме в мою страну, и в руках у него винтовка, но он все равно кутенок кутенком.

Перехватываю нож левой рукой и правой, сведя ее в кулак, бью юного завоевателя кулаком в челюсть, тот отрубается. Не смог взять грех на душу, хрен с ним, пусть живет, пусть помнит, что бойцы Красной Армии с детьми не воюют.

Беру автомат, отрубившегося гитлеренка и шустро, но стараясь не шуметь, выдвигаюсь вперед, захожу к фашистне с тыла, они ж меня от леса ждут, а я им «Здравствуйте, я ваша тетя» с тыла. Эти гниды за тыл спокойны, думают, сзади их щенок с автоматом сторожит, а тот уже, так сказать, в нирване, манкирует службой, сцуко. Потому подхожу к кустам, опа, а тут гитлерва постарше обретается, засаду дебилы ницшевские на меня забацали, да не фронтом ко мне, а тылом. Да, по-моему, они заднеприводные, эти фашисты, вот поэтому, наверно, немцы встречают меня задом, ну или не оттуда меня ждали. Короче, четыре утырка сидят за кустами, попами ко мне, а к лесу передом; стараясь не шуметь, передергиваю затвор и нажимаю на спусковой крючок. Или стоило, как в сказках, попросить фашистов повернуться ко мне передом, а к лесу задом, аха черта с два! Ой, твою ж япона мать, люблю неистово, и почему я не проверил магазин автомата через три патрона, щелкает боек, намекая на то, что я шляпа (панама, сомбреро, треуголка, канотье – нужное подчеркнуть) и сейчас меня будут бить, может быть, даже ногами. Два немца валяются, а еще два летят ко мне (но почему-то не стреляют), достаю пистолет, блин, то есть пытаюсь достать, да куда там, не успел, между мной и немцами было и так метров пять, вот первый подлетел и шандарах мне прикладом в лоб, не-а, не перемотка, просто оргазм…

Спустя время: Пришел в себя. Почему у меня болит лоб, я что, лбом отразил снаряд из ахт-ахта? Или, может, астероид влетел мне в лоб? Открываю глаза, опа, я еще и связан? Оглядываюсь, слева от меня за столом сидят трое в немецкой форме, а напротив меня стоит дядечка лет пятидесяти, в очень прикольном прикиде, одет мужик в форму, которую, по-моему, содрал у буржуинов из фильма «Сказ о мальчише Кибальчише», плюс на шевроне пиратский знак (череп и снизу скрещенные кости), с бородой в стиле «совковая лопата» и прической, которая выглядит в данном контексте авангардной/оригинальной/креативной. Короче, так причесывались официанты (по-моему) в царской России, ну половые[2] всякие, лакеи да прочая рать дореволюционной шестерни.

– Ну, что, генерал краснозадый, попался? Нам пришлось аж две недели в этой губернии шастать по болотам да по лесам. Как зовут тебя и какое звание у тебя, отродье большевистское?

– Тыкать у себя под столом будете, господин беляк. Или говорим культурно, или можете с березой в лесу общаться, тем более по уровню интеллекта вам есть чему поучиться у березы.

– Что ты сказал?

– Или разговор пойдет на «вы,» или вы пойдете на … Теперь понятно?

– Ого, большевички культуру освоили? Ну как хотите господин краснозадый. Ваша фамилия и воинское звание?

– Капитан Любимов.

Немец, то есть главный из немцев, что-то сказал беляку-коллаборанту, и тот обратился ко мне:

– А на самом деле, как вас зовут, и звание настоящее какое, полковник или, может, генерал даже? Не станут же капитана ставить во главе дивизии?

– Хотите верьте, хотите нет, но я капитан Любимов.

Немец еще что-то прогавкал беляку, и тот переводит мне:

– Назовите количество ваших солдат и количество вооружения.

Поворачиваюсь к немцам и, нагло смотря в глаза фашиста, проговариваю с угрозой в голосе:

– В Дивизии Особого Назначения двадцать тысяч обученных бойцов, сто двадцать танков, триста орудий, двести минометов и несколько тысяч пулеметов, – вру вдохновенно я, – еще пятнадцать истребителей и тридцать два бомбардировщика.

Даже не выслушав перевод, немец снова что-то говорит. «Аха, сука, – думаю я, – значит, ты по-нашенски кумекаешь-таки, ну, раз меня понял».

– Полковник, может, поговорим напрямую, без этого клоуна, я же вижу, что вы по-русски говорите, – приглашаю к общению немца, и тот идет навстречу. То есть как идет, он даже с места не встал, но, так сказать, душевно (морально, психически и т. д.), короче, пошел, фашюга, на контакт.

– Господин командер дивизьон, почему ви нас обманывайт, у вас щельовьек мало, не двадцать тисяч, и танков у вас не болше тридцати. Если ви думайт обманивайт Гросс Дойчланд[3], ми будем вас немношка пытать, как инквизицион ересиарха[4].

– А вы в курсе, херр оберст, на чем я вертел ваш Гросс Дойчланд и вас лично? Пошли вы на … вместе со своей Германией, лизоблюдами беляками, хорватами, словаками, болгарами и прочая и прочая!

– Не надо грубит, госпотин Любимофф, ви думаете, ми вас расстреляем? Нет, ми есть знать про ваш перьемотка, да и зондергрупа вишла, чтобы привести фройлян Машкову, так что ви есть в наших руках, со всьеми потрохами! Не расскажьете что надо, ми немного помучайт фройлян интенданта, она есть отщень красиви мадхен[5]…

– Что?!

– Как ви думаете, кто станет чемпионом РФПЛ 2014/2015, ЦСКА или «Ростов», Бикеич-то ЖЖОТ. Или опять «кабинетные» занесут, а может, «бомжей» Виллаш Боамж протолкнет к золоту?

Что за хрень? У немецкого полковника крышу снесло и «Ногу свело»? Ладно, перемотка да Маша, но вот «Ростов», ЦСКА и «Зенит» тут при чем?

И тут я проснулся. Это что за сон такой, у людей сны как сны, то эротически-порнографический стиль, то ретро, то детектив, то романтик (но везде с половыми отношениями), а у меня абсурд-галлюцинацьон с элементами дебильного кретинизма…

Брр, слава богу, ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ СОН, и беляк-буржуин, и ясновидец-полковник, а вот немчуренка я не зарезал, это на том свете зачтется мне? Я ж не знал, что сон, реально пожалел бундесдитю? Уффф, надо выспаться, всю ж ночь эвакуация была, устамши же. Фу-фу-фу, и приснится же честному попаданцу такое некошерно-нехаляльное.

Глава I

«Похлебка из камней»

и «Алло, мы ищем таланты»

18 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 100–150 км от Брестской крепости).

Просыпаюсь, а вокруг благода-а-а-ать, ее мать не видать, так ведь июль, разгар белорусского лета, птички поют, как будто нанятые шансонье (причем за бесплатно, это же вам не Стас Михайлов), легкий ветерок, шевеля лениво ветви деревьев, массирует нежно кожу (мою, конечно). И даже навеянный дурацким сном негатив куда-то смылся без остатка.

И тут ломом в лоб бьет мысль: «Да, чо за дела, брат?» Я же на войне, хватит восторгаться красотами белорусского леса, лес от меня никуда не убежит, можно и после войны кайфовать от здешней природы. Он тут (ну лес) до меня миллионы лет стоял и еще постоит, ему спешить некуда, не на него ведь Вермахт полез. Добьем гитлерюг, первым делом приеду в какой-нибудь местный пансионат, здоровье поправлять.

На мне, получается, дивизия (ну почти дивизия), значит, надо срочно оправиться, принять командный вид и проконтролировать, кто да чем страдает в родной нашей дивизии. Хотя к чести предков надо сказать, они и сами во всем справляются, а я тут как Генри Авраам Супстоун[6]. Хотя, конечно, звали того парня Хэнк Шало, но он, став ГС[7], руководил колонией Земли (потому что планета) методом супстоуновским. Что такое супстоуновский метод управления? Была старинная сказка, французская, аналог русской «Каши из топора», там цыгане варили в голодный год в средневековой Франции похлебку из камней. То есть Хэнк Шало, будучи направлен на новооткрытую планету в качестве ГС, для оптимизации процесса производства спаджий (какая-то фантастическая хрень, типа винограда) оптимизировал ее методом солдата. Ну, того солдата, который из топора кашу сварганил. То есть все решали те, кто и до Шало работал со спаджиями, правда, безуспешно. Хэнк всего лишь поддерживал их инициативу и не давал одним специалистам мешать другим. Вот и я, получается, типа того парня, вроде бы руковожу дивизией, а в реале ни фига ни чем не руковожу. Да и не дано, я же максимум взводом командовал, да и то на школьных военных сборах аж в 1989 году (ну, немного кокетничаю), куда ж мне командовать дивизией, да даже ротой… А рассказ тот у меня засел в мозгах с времен его прочтения, это был где-то восемьдесят пятый год. Кто написал, не помню, сборники «Зарубежная фантастика» издательства «Мир» помните? Тисяча извинэний, отвлекся.

Что-то шебуршится под рукавом гимнастерки, закатываю рукав, там пасется мураш. Ага, теперь понимаю, почему я восторгался природой, я же, оказывается, спал (валялся) на природе (в прямом и переносном смысле этого выражения). И мураш, видимо, из муравьиной фельджандармерии, типа, проверял меня. А с хрена ли я в лесу-то спал? Ну да, мы же вчера всю ночь эвакуировались, а сколько сейчас времени?

Оглядываюсь, и точно – вокруг вповалку дрыхнут бойцы, но чувствую (по солнышку), время часов под десять, если не больше (не позже), конечно. Тут замечаю, Игорь Романыч ногодрыжством активно занимается, прикрываясь кустами, блин, и не стыдно ему, ведь цельный, понимаешь ли, майор, аж самой госбезопасности, человеку сороковник стукнул, а он тут балет устраивает, тоже мне, Цискаридзе с лазоревым околышем.

– Игорь Романыч, это что за менуэт вы тут танцуете?

– Это не менуэт, а просто разминка, тренирую тело.

– Тепло тренируешь? – шучу я.

Кстати, Романыч – это Игорь Семенов, майор (почти генерал по-армейски) госбезопасности, он чего-то тут (в немецком тылу) делал, и его прихватили. Причем не немцы, а наши, прочесывали лес в поисках брошенного Красной Армией оружия, а нашли Романыча. Правда, если бы он захотел, то пятерка из саперов Прибылова навряд ли бы его взяла. Это же еще тот убивец, прошедший Испанию, Финляндию, Польшу, Китай и еще много чего. Вот ребятки и привели его несколько дней назад в расположение, а там его Выкван узнал, потому его даже не фильтровали.

Так вот, дядьке энкагэбэшному сорок лет, а фигура как у двадцатипятилетного Геракакала, вот что значит менуэт по утрам.

– Ну, тогда и я пробегусь, чтобы и мое тело размять.

– Не спеши, друже, еще пяток минут, и побежим вместе, ну, конечно, если ты не против, ты ж командир дивизии, а я так, размяться вышел.

– Игорь Романыч…

– Капитан, я ж просил, убери свои среднеазиатские заморочки, прошу тебя, обращайся ко мне на «ты».

– Прости, майор, привычка, воспитание и менталитет, но я исправлюсь!

– Ох уж мне энтот восточный менталитет с цветистой и развесистой вежливостью! Вбыв бы його!

– Ах, надо так надо. Ну что, Игорек, ты эти свои тулупы тройные закончил, побегли бегмя бегом?

– Да побежали, и помни у меня, сурок русско-узбекский или там русско-таджикский, шаг – вдох, второй шаг – вдох, третий шаг – выдох.

– А куда излишки воздуха девать, Игорь? Два раза вдохнув, лопну же?

– Не лопнешь, при выдохе интенсивней выдавливаешь, и пусть лопается Геринг. (Не хотелось бы на тот момент оказаться рядом – испачкает жирдяй навозом арийским.)

Ну, мы и побежали, кстати, я, грешным делом, думал, надавлю на газ, и дядько взмолит о пощаде со снисхождением. Хрена там! Семенов как сначала разогнался, так и бежал, даже дыхание не перебьется у «кровавой гебни». Несмотря на то что я моложе, почти не курю и не пью, километра через два пришлось, обняв дерево, приводить себя в порядок. А этот БТ[8] как рванул, так и испарился, могёт «главный» (ну майор с нагличанского разве не так переводится?)!!!

Вернулись по отдельности, но особого превосходства во взгляде Романыча не углядел, наверно, не впервой ему молодых «Адиётов» на место ставить. Стыдно… (Мне.)

Для меня будет уроком, возраст надо уважать, и что, если бы я оказался сильней его, мне что, орден бы дали? Ага, щазз!

Потом мы все позавтракали, прямо на природе, новое необжитое место, а ребята привыкли к нашей столовке, ну, на том прежнем месте дислокации, да ладно, как говорится, ничего, и тут уют оборудуем.

Все, пора работать, тут вам не там, то есть война идет, а у нас прям пионерлагерь в день заезда пионЭров, поэтому вызываю сразу после завтрака командиров полков и особиста с Семеновым к себе. Ну как, к себе, пока у нас тут нет строений, потому мы с товарищами командирами пошли на соседнюю полянку, Прибылов остался за старшего, с поручением раздать орудия труда и начать строить землянки.

– Ну, что, товарищи командиры, какие у вас теперь есть планы-задумки, что нам делать? Москве сейчас не до нас, нам дан всего один приказ: повсеместно мешать немцам – нарушать транспортные артерии и т. д.

– А почему бы нам не воспользоваться планом Старыгина? Он планировал перейти на сопредельную сторону и устроить множественные диверсии там, где нас не ждут, – говорит Абдиев.

– Ержан, может, ты нам немного осветишь план Старыгина, я про него знаю, ну, Иванов с Ахундовым слыхали немного, а, скажем, Топорков, Семенов, может, и не знают?

Ержан стал оглядываться по сторонам, нет ли поблизости лишних ушек. Ну правильно, бдительность никто не отменял, в зоне слышимости никого нет.

– Мы со Старыгиным планировали провести дезинформацию, всем бойцам рассказать о нападении на польскую территорию, а в реале двинуть кызыл аскеров[9] на восток. То есть до определенного момента мы бы шли на запад, пробивая немецкие заслоны. И как только немцы собрали бы мощную ударную группировку, перекрыв нам все пути, мы бы, не доходя километров 20–50, повернули бы и рванули бы на восток, Отанга[10]. Но теперь фронт с каждым днем еще дальше.

– И что же теперь делать? – вопрошает майор Иванов-Разумник.

– Слушайте, а давайте повернем вектор атаки, то есть всем бойцам и окрестным жителям доведем информацию о прорыве на восток, самолеты отправим бомбить восточное направление, а сами будем наступать на восточное направление до Н-ска. А потом с Н-ска повернем на запад, уверен, что противник стянет войска на восточное направление, зато мы все механизированной громадой ударим на запад. – Остапа несло (ну меня).

– А интересно получится, кстати, – думает вслух прислатый (не ошибка, специально) из Москвы Топорков.

– Надо разработать точные наметки к операции, – умничает Онищук, наш новоявленный старлей.

– Товарищ Семенов, а вы что скажете? – интересуюсь мнением патентованного (сертифицированного, хи-хи) убивца широкого профиля.

– Все-таки войсковые операции, мой юный друг, не моя специальность, у нас принципы диаметрально противоположные. Малолюдством да исподтишка, молча и бесшумно, наносим максимальный вред и так же безмолвно линяем. Мне кажется, что ваша затея интересная, но надо над ней хорошо поработать. Кроме того, ведь в Ржечь Посполиту[11] вы же не всем войском идти собрались?

– Нет, конечно, не всем, надо тут тыловые части оставить, может, из крепостников, наиболее ослабших, пусть сил наберутся.

– Остальные пусть идут, а тут надобно оставить до роты ребят, разделить их по взводам, и пусть в округе пошебуршат, да подальше от места дислокации, чтобы немцы не расслаблялись, чтобы жизнь этим тварям малиной не казалась. Пусть парни нападают на малые гарнизоны, на охрану мостов, переездов или на колонны небольшие да одиночные автомобили. Земля должна гореть под ногами гитлеровцев, ну и предателей-иуд всяких за вымя пощупать надо, то бишь полицаев новой власти; слышал, такие уже активно бегут услуживать немцам. Обиженные Советской властью кулаки, недобитые беляки с «зелеными», да и троцкистушки родные, все норовят помочь гитлеровцам. И таких надо под корень удалять.

– Спасибо, Романыч, согласен. Товарищи командиры, необходимо выявить наиболее подготовленных солдат, дерзких, смелых и умелых. И поставим троих командиров, в каждый взвод по одному, пусть немцам именины у Кристины устраивают. К вечеру, товарищи командиры, жду от вас фамилии лучших. Елисеев, а вы что скажете как начальник особого отдела и что вы можете предложить?

– Первым делом, конечно, предлагаю молчать. Все, о чем говорилось тут, тут и должно остаться. Обнаружу, что кто-то болтлив, лично расстреляю, не посмотрю на заслуги, из-за болтливости и расхлябанности, отсутствия бдительности и шапкозакидательства немцы прут в глубь нашей Родины. А меня страна и партия, народ и правительство поставили пресекать все эти вещи, – внезапно забдил безопасник.

Да, точно, Елисеев прав.

– Всё, все свободны. Абдиев вместе с Прибыловым и Ивашиным заняться экранированием[12] танков, противник знает о наличии у нас танков и готов к отражению танковой атаки. Поэтому всеми правдами и неправдами нарастить броню, на БТ и Т-26[13] вдвойне, на остальные сколько сможете. Онищук, найти в окрестностях разбитые танки и притащить их танкистам, им необходим металл для экранирования танков (обалдеть, а ГКО выпустил через два дня (20 июля 1941-го постановление «Об экранировке легких танков и о бронировании тракторов»[14]). Ну и последнее, повторюсь, но, не забывайте про таланты красноармейские. Скажем, балалаечники-виртуозы нам не нужны, как и моцарты с сальерями, зато нам необходимы виртуозы-минометчики, снайперы-пулеметчики, минеры-самородки, а уж про инициативных да решительных бойцов и говорить не приходится. Короче говоря, к вечеру жду от вас список талантов, ясно?

Все кивают, вот только Семенов как-то хмур.

– Товарищ Семенов, вы чего-то хотели?

– Послушай, капитан, меня тут по вашему требованию Москва оставила на две недели, так?

– Да, Романыч, чтобы вы чуть-чуть понатаскали наших ребят.

– И когда я должен приступить к делу?

– Да хоть сегодня.

– Ну, тогда через пятнадцать минут присылай на эту поляну два взвода красноармейцев и Выквана. С одним взводом буду работать я, со вторым Выкван, душегуб он, очень даже приличный. Даже финны во время «зимней войны» прозвали его «бесшумная узкоглазая смерть», так что у тебя два хороших учителя.

– Хорошо, Романыч. – И я поскакал распоряжаться, буквально через десять минут на полянке уже стояло два взвода наших бойцов, ну и Кузнецов тоже (Выкван Эттувьевич который). Ребятки обрадовались, что их от постройки землянок освободили, но не думаю, что их тут ждет курорт.

Так получилось, что к нам попал диверсант и боец высокого полета – майор госбезопасности Семенов, а в наших условиях его опыт бесценен. Потому пришлось нам запрашивать наркомат и просить разрешения оставить этого бандюгу (для немцев он реально бандюган) у нас. Ненадолго, всего на две недели, пусть парней поднатаскает, диверсанты в тылу врага лишними не бывают.

Только сел я передохнуть, как вокруг стали кричать, Что это такое? Бегу, ориентируясь на звук, на ходу перезаряжая свой ППШ, ну и «Парабеллум» тоже.

Да нет, все оказалось в порядке, это часть крепостников прибыла, ну, подчиненные Смирницкого, вместе с самим воентехником второго ранга и группой заблудившихся наших вояк, ну из ДОН, во главе с сержантом Тодоровичем, мы их в свое время прямо из крепости отправили пошалить по немецким тылам. Ну не все же «Бранденбургам» у нас в тылах подлянить.

– Товарищ комдив, разрешите доложить?

– Ну, докладывай, дорогой товарищ.

А в ответ ему (мне) тишина, молчит Смирницкий, зато Тодорович набирается храбрости и говорит:

– Товарищ комдив, товарищ воентехник контужен, он плохо слышит, зато я могу доложить, разрешите?

– Давай, младший сержант, докладывай.

– Как и было оговорено, нашей группой, в составе двух отделений из ДОН-16 и двух отделений из красноармейцев, проходивших службу в Брестской крепости (сборная группа, добровольцы), мы совершали отвлекающий маневр. На вооружении имеется три немецких пулемета, один станковый и один дегтяревский, у остальных наши и немецкие винтовки и карабины. Транспорт группы – это два немецких мотоцикла и шесть военных повозок да две обывательские телеги. Мотоциклы использовали лишь в исключительных случаях, в остальное время их буксировали лошадями, поставив коробку передач на положение холостого хода.

Третьего июля, вечером, нами с боем взят и взорван небольшой мост, у нас потерь нет, у противника убито шесть человек, остальные разбежались. Нам повезло, мы нарвались на мост и его охрану, а те оказались не готовы, вот и поплатились, взяли трофеев: немецкий пулемет, автомат немецкий и много патронов с гранатами, наши винтовки сменили на карабины. Просто они легче «Мосинки», да и патронов к ним много, а винтовки там же и зарыли, промаслив и завернув в форму убитых фашистов. Четвертого июля, после разведки, мы напали на село Липцевичи, то есть не на само село, а на гарнизон этого села, а именно отделение тыловиков, и полтора десятка предателей-полицейских, никто из них не выжил, у нас потери – красноармеец Гребенщиков. Гребенщиков похоронен у села, на могиле обозначений нет – как бы немцы не поглумились, зато сознательные граждане села запомнили, и как только наши вернутся, то могилка нашего товарища будет иметь надписи и звезду.

Пятого мы отдыхали, то есть днем отдыхали, а ночью совершили переход в 60–70 километров. Шестого напали на деревню Устимовичи, там побито двадцать три немецких гада.

– Стой, Тодорович, ты чешешь прям как ТАСС, а нельзя поподробней?

– Можно, товарищ капитан. Итак, шестого мы оказались у деревни Устимовичи, и разведка доложила, что у мостика через ручей стоят два немецких мотоцикла, а четверо фашистов жарят куриц на костре. Я отправил парней в обход, чтобы переправились через ручей, вброд, метрах в двухстах ниже по течению. Но скоро они прибежали, красноармейцы Соковник и Енгалычев. Докладывают, что встретили ребятишек рыболовов, и, по рассказу малышни, выяснилось, что в селе до взвода немцев. Один вездеход, один грузовик и два мотоцикла, ну и эти два. Немцы в селе проводят какое-то собрание, согнали всех жителей, а ребятишки утекли через огороды. Видите ли, рыбная ловля интересней, чем немецкая болтовня.

– Вот, Тодорович, так и продолжай, молодец, хорошо рассказываешь.

– Спасибо, товарищ комдив. Так вот, те пацаны сами вызвались нам помогать, видимо, немчура даже детей допекла. У моста я оставил четырех бойцов под командой красноармейца Мордвинова, он боец справный, третий год служит. Мальчишки стали показывать дорогу, и мы огородами и дворами пробрались к центру деревни. Там толстый немец в штатском держал речь, переводил какой-то иуда. Можно было немчуру прямо там пострелять, но можно задеть селян, потому я решил поступить иначе. Думаю, если на мосту возникнет стрельба, немцы снимутся и покатят туда, а мы их и возьмем, как курей, на въезде в деревню. Послал наших помощников, чтобы передали Мордвинову укорот дать немцам на мосту, да и потом еще немного пострелять из немецких же пулеметов. А сами переместились, опять же огородами, к крайним домам, расположили пулеметные точки в зарослях малины и картофельном поле. Двоих бойцов (Силаева и Вострюченко) оставил у центра деревни, ну мало ли чего.

Тут Мордвинов начал свой концерт, первыми же выстрелами убили сидящих в люльках пулеметчиков, потом «повара», что жарил куриц на вертеле, и затем четвертого, тот, оказывается, за дровами ходил, не донес. Потом постреляли из немецких пулеметов, пока магазины не опустели, и прятаться.

Фашисты, что проводили собрание, услышав стрельбу, заволновались и, быстро погрузившись на свои машины, рванули в путь, впереди летели два мотоцикла, а грузовик с вездеходом чуть поодаль. Конечно же, первым делом всеми своими стволами мы начали обрабатывать грузовик, особенно постарался Давлетшин из своего «максима», Курамбиев с Ломакиным закидали гранатами мотоциклы, еще Широков из своего МГ добавил, короче, у нас потери: только раненый Курамбиев, ему обе щеки прострелили. Повезло парню, кричал он в этот момент, потому пуля пробила обе щеки, но не затронула ни зубы, ни язык.

В вездеходе выжил тот штатский: оказывается, он из какого-то гебит-шмебиткомиссариата, приказывал селянам не трогать колхозное имущество и не выходить из колхозов. Видите ли, немцам так удобней грабить белорусов. Потом мы провели маскировку и ушли на юго-восток.

– Тодорович, какую маскировку?

– Товарищ капитан, ведь немцы потом всех селян побьют, когда узнают, что и где произошло.

– Ну да, и что вы сделали?

– При помощи селян перетащили машины к мосту, улицы подмели, подобрали все трупы и гильзы и снова раскидали, теперь вокруг моста. Потом установили побитый грузовик на мост и подожгли его выстрелами в бак и гранатами, также подожгли мотоциклы и вездеход. Как будто подожжены в бою.

– А ты уверен, товарищ сержант, что в селе нет предателей и никто не расскажет немцам, что произошло на самом деле?

– Нет, товарищ комдив, не смогут, мы и тут постарались. Поговорил я со стариками села, и они указали на три семьи, которые рады приходу немцев. Я взял в заложники глав семей, и они с нами с тех пор, надо же кому-то тяжести таскать. Да и семья молчать будет, не то пообещал расхлопать ихних мужиков, да вон они, под березой стоят.

Смотрю, под березой стоят трое, двое классические кулаки, с картузами, с блестящими сапогами и пузами, а третий высокий, худой, чернолицый очкарик.

– А что охраны вокруг нет, Тодорович, вдруг сбегут?

– Куда им бежать? Им пришлось пострелять немцев, все завязаны они на Советскую власть, потому как и в боях побывали, и ведем мы меж них разъяснительную работу. Короче, теперь они наши, придут если к немцам, мы им покажем фотографии с этого фотоаппарата.

Тодорович поднимает высоко фотоаппарат, повышая при этом еще и голос, понятно, психолог белорусский. Надо ж парню подыграть.

– Товарищ Тодорович, отдайте пленки товарищу Назаряну, и он до вечера проявит и распечатает фото, – тем же нарочито громким голосом говорю я.

– И значит, седьмого июля мы пошли на юго-восток, парнишки из Устимовичей провели нас тропой лесозаготовителей, и под вечер мы были уже вдали от места боя. В тот же вечер я послал разведку.

– Хватит, Тодорович, а то до вечера, чувствую, говорить можешь.

Тот смеется.

– Молодец сержант, и вообще все молодцы, продолжение расскажешь вечером, на совете командиров, а вообще, напиши отчет, и можно в телеграфном виде, то есть коротко. Трофеев много набрали?

– Порядочно, товарищ комдив, сейчас сдадим все товарищу начтылу.

– Все сдадите или только то, что к рукам не прилипло?

– Не без этого, товарищ капитан, – усмехается Тодорович. Бедный Смирницкий все стоит, пытаясь понять, о чем мы говорим.

– Молодец Тодорович, благодарю за службу!

– Служу Советскому Союзу!

Ушел геройский сержант трофеи сдавать, Смирницкого отправили отдыхать. Короче, есть один талант, этого Тодоровича хоть сейчас на взвод ставь, стоящий парень. И взвод у него обстрелянный, обученный и привыкший побеждать. Решено, теперь это спецвзвод номер один, и его командир, пока младший сержант, Тодорович.

А Онищук со товарищи ушел искать танки, их ведь много стояло в тот горестный для СССР год по обочинам дорог, у мостов, да и просто в чистом поле. Прибыловцы весело, с огоньком (автогеном), наваривают на танки остатки найденного неподалеку «покойного» Т-26. Его наши бросили при отходе, танчик потасканный, ему лет десять, да и мотор у него накрылся, потому и бросили. А нам на нем не гонки по пересеченной местности устраивать, нам от него тупо металл нужен, вот и подобрали. Да и опять же коробку можно снять да мотор разобрать на запчасти.

Пусть Т-26 и не КВ[15], но хоть на немного улучшит защиту танков своей броней, которую он передаст собратьям. Бэтэшкам и Т-26 много не надо, у них же противопульное бронирование. Прибылов придумал, как чуть более обезопасить люк мехвода в БТ: они перед люком приварили толстенный железный лист, сзади приварили еще и упоры. Красоту танка, конечно, нарушили, не БТ, а какой-то носорог или рыба-молот получились. Но нам эстетичность танков как бы сильно не очень нужна, нам важней безопасность.

Похвалил Прибылова, молодец, ведь проявил креатив во всю ивановскую; если уж быть последовательным, то Прибылов проявил креатив во всю прибыловскую. Пока мы трындели с инженером и обсуждали его твАрение, появился Онищук. Петруха стал делать какие-то непонятные знаки руками; не поняв, чего же от меня он хочет, я подошел к нему и спрашиваю:

– Петровский, что с тобой?

– Товарищ капитан, мы в лесу нашли клад: какая-то танковая часть РККА дошла от границы до этих мест, и в лесу танкисты запрятали свои машины, дальше, видимо, ушли налегке.

– И что, в каком состоянии машины, тьфу, то есть танки, и что за танки, опять тачанки типа БТ или Т-26?

– Нет, командир, там три Т-28[16], пять Т-34[17], ну и как же без Т-26, еще пять Т-26.

– И что, они их не испортили?

– Да нет вроде, даже пулеметы не сняты, тильки горючохо нема, воны як горючка кончилась, так и пишлы до ридненькой Радянской власти[18], – говорит, от состояния аффекта переходя на ридну мову.

– Тогда берешь Прибылова, человек двадцать архаровцев, грузовик с горючкой, Нечипоренку с бэтэшками (ну для буксиру) – и вперед. Одна гусеница там, другая здесь.

Во всю ивановскую (черт, онищуковскую) Петрильо кричит и сзывает Прибылова, Нечипоренку и других «неразумных хазаров». Минут через пятнадцать бронетабор, чадя двигателями БТ и немецкого MAN[19], уходят за добычей. Но без Прибылова у того делов непочатый край, он со своими технически одаренными ребятами планирует посадить мотор от «Опеля» (Блитца)[20] на броневик младшего лейтенанта Коротина, ну из Ержановской бронекоманды. Ох уж мне эти креативщики, интересно, как они засунут шестицилиндровый мотор Блитца в БА-10[21], там же четырехцилиндровый мотор от Газ-ААА[22] стоял, немецкий моторчик явно больше экс-американского[23].

Тут мимо проходят взмыленные Романычем два взвода, которые думали вместо рытья землянок побакланить, а Семенов им тренировкой все силы отбил. Смотрю на часы, время обеда, пора подкрепиться, схожу-ка я на обед, подхватываю Хельмута, любезничавшего с Глафирой (интернациональных романов тут нам не хватало), и вдвоем идем на обед.

Не скрою, у всех какой-то болезненный интерес к нашим немцам, вроде немцы, вроде с Германии, фашисты, как говорится, а воюют вместе с нами, против гитлеровцев. Потому не только Глафира, но и бойцы интересуются немцами, ну да ладно, зато у бойцов к немцам другой интерес, а у Глафиры к Хельмуту (ну и наоборот тоже) совсем другого коленкора интерес.

Бойцы сержанта Хмельченко (ну того, который фортификатор из крепости) построили хорошую солдатскую столовую. Врыли столбы в землю, покрыли все ветвями (хвойными и лиственными вперемешку), соорудили из чурбачков и попиленных вдоль бревен скамьи да длинные столы. Нормальная такая трапезная получилась, зовут, все братва, кушать покомфортней подано! Повара наварили кондера (график блюдей утверждает Маша), и мы с Хельмутом сели среди бойцов немецкой нации. Попервой немцы чувствовали себя виноватыми и какими-то чужими, что ли. Но время прошло, ребятки поучаствовали в бою, появилось чувство локтя с бойцами из других взводов (не немцев), и сейчас пацаны гогоча (как и любые другие парни в их возрасте) что-то обсуждали. Хельмут стал переводить – оказывается, немецкие бойцы войск НКВД обсуждали одного из своих товарищей. Тот при команде немецкого офицера об отступлении по привычке собрался выполнять приказ, пока его сотоварищи не напомнили, что теперь офицеры по другую сторону баррикад. Вот что делает привычка, вбитая армией.

И так весело беседуя, обсуждая Эберхардта Штирнера (так звали этого бойца), мы пообедали кондером, а так как место новое, то и обед был сварганен с бухты-барахты, потому блюдо на обед было одно, зато сразу второе, и вдоволь. Только стал выходить из-за стола, переговариваясь с Хельмутом, как появился Никодимов (ну, который снайпер):

– Товарищ командир, вас Ильиных ищет.

– Хорошо, иду, – только и успел сказать я, как из-за спины Никодимова вынырнул сам Ильиных.

– Арсений Никанорович, добрый день, у нас повар такого отменного кондера приготовил, грех не попробовать.

– Успеется, паря, пошли, погутарить надо, я ж сюда за тридевять земель не кондеры наворачивать добирался.

И мы с Ильиных пошли к моему шалашу (землянки пока роются), но я успел моргнуть Хельмуту (еще и челюстями намекнул), и тот поскакал к повару организовывать обед товарищу секретарю горкома. Вошли в шалаш, сели по-турецки, а как еще в шалаше сидеть, чай, не гостиная в лучших домах ЛАндона и Парижа.

– Предлагаю, Виктор, погрезить[24] немцам. В двадцати километрах северо-восточней вашей базы проходит железная дорога, и там есть переезд через путь, предлагаю остановить поезд, идущий с востока. На этих поездах везут или раненых немцев, или разбитую технику для ремонта, а бывает, и наших пленных. То есть гарнизон на поезде, идущем с востока, небольшой, вот и предлагаю поставить танк на переезде, выставить шесты с белыми тряпками, чтобы заранее фрицы углядели (а то еще локомотивом помнут танк). И как только остановят, возьмем поезд и откобеним[25] фашистов…

– Арсений, а зачем нам поезд с разбитой техникой, мы что, металлолом для Родины заготавливать будем, вышло указание обкома партии, и вы решили по линии вторсырья поработать?

– Вот молодежь пошла! Не дослушав старших, перебивает да супорничает[26], и где только тебя воспитывали? Задал бы я тебе вожжами под хвост, да субординация не позволяет, зарой я тебя на рассвете.

– Простите, Никанорыч, виноват.

– Так вот, Витька, дело не шибко[27] задырное[28], захватываем поезд, сгружаем тех, кто на нем, если пленные – хорошо, пополнение, если фрицы раненые, то пусть часа два подождут, если с техникой, мы, опять же, не сильно против. И, сев на поезд, грузим на него бомбометы[29] с боезапасом, пушки, если, конечно, артиллеристы скажут «можно», ну и пулеметов штук десять. Прямиком едем, паря, на ближайшую станцию, поминок[30] неприятелю делать. На станции скопилось ладненько[31] составов со всякими припасами для Вермахта, вот мы и дадим прикурить противнику из всех стволов, зарыл бы я их на рассвете. Разворошив осиное гнездо, уедем обратно, тут сгрузимся, разгоним поезд и пускаем обратно, навстречу погоне (если она будет). Состав на полной скорости катится обратно, на станцию, а мы скрываемся в лесу.

– Арсений Никандрович, вам бы не секретарем горкома быть, а не меньше чем начальником штаба фронта.

– Не пристало, паря, нам, коммунистам, льстить друг другу, лучше готовь бойцов, завтра в десять самое время для атаки, в десять, по моим сведениям, подходит эшелон с востока. И вообще, почему у тебя бойцы прохлаждаются? Они что, уже стреляют без промаха? Что, безошибочно обезвреживают мины? Особо эффективно окапываются, зарыл бы я вас на рассвете?

Тут с подносом на руках входит Хельмут, спасая меня от разноса, а на подносе кондер в цивильной тарелке, на другой тарелке крупно нарезанный свежий ржаной хлеб и фляжка с чем-то да две жестяные кружки. Кто-то, может, без фуагры да шампольонов[32] (или это не гриб?) и не жрет, так мы не олигархи и не «слуги народа», мы воины.

По взгляду Никаноровича понимаю, что он ошарашен, ведь жратву ему принес немец (по харе лица видно), да еще в форме обер-лейтенанта Вермахта. Для полноты прикола Хельмут говорит:

– Битте герр партайгеноссе Ильиных…

Хохочем втроем, и Хельмут вкратце сам рассказывает свою историю, Ильиных доволен, с Шлюпке-то он знаком. А с Хельмутом не был, вот зараз и познакомится, то есть познакомился уже.

– Ах да, капитан, у нас народ не хочет сидеть тихо, тоже хочет бить немцев.

– Арсений Никанорович, пусть бьют, кто ж им мешает?

– Ты бы сперва выслушал меня, паря, и не перебивал, зарыл бы я тебя на рассвете.

– Извиняюсь, товарищ Ильиных, слушаю вас.

– Так вот, народ хочет бить гитлеровцев, мало того, в Налибокскую пущу собираются окруженцы, из тех, кто не шкуры, шибко хотят идти на соединение с вами, то есть с ДОН-16, слухом о дивизии вся земля полнится. Белоруссия (и не только) уже знает про сталинских витязей, бьющих немцев, зарыл бы я их на рассвете. Потому предлагаю: для начала соединиться с красноармейцами из Налибокской пущи, ну или действовать сообща. Кроме того, очень много мужиков хотят так же пойти на службу к вам, и не только мужики, но и вьюноши. Это неисчерпаемый мобилизационный ресурс, вот только эти, в отличие от окруженцев, воевать не умеют. Если с окруженцами, а те воины путные[33], нужно просто установить связь и координировать действия, а вот народу нужно оружие, умение и командиры. Предлагаю пустить клич, паря, по верным людям и собирать мужиков и парней куда-нибудь в гущу леса, устроить им лагерь, переслать оружие, провиант, командиров, и пусть проходят курс молодого бойца. Часть из них можно отправить собирать оружие по местам боев, потом восстановить это оружие, и пусть ждут своего часа ребята. И не просто ждут, а повышают умения, можно даже танковую школу открыть, у меня на присмотре есть три танка: два Т-37[34] и один БТ-5. Стоят в лесу, правда, не знаю, как там с оружием и с моторами, но можно послать кого-нибудь из прибыловцев. Пусть сперва просто осмотрят, что с танками и какие необходимы запчасти, отремонтировав же, переведем танки в новый лагерь и устроим школу танкистов.

Так мы можем за месяц-два подготовить дивизию, не меньше, а может, и больше, опять же, вы вот танки немецкие бьете и сжигаете, а зачем? Может, лучше утащить в лес, отремонтировать и пусть постоят пока. Это сейчас немцам не до вас, они прут в глубь Советского Союза, но время придет, и они возьмутся всерьез, я знаю, какие они вояки, повоевал с ними в империалистическую, зарыл бы я их на рассвете.

Что так уставился, капитан, как имануха[35] на чужого имана[36]? Я, паря, что, глупости говорю?

– Нет, Арсений Никанорович, вы говорите верно, вы правы, потому вы и первым секретарем горкома были. Все по делу, и все это надо распланировать и претворить в жизнь. Но сперва, умоляю вас, покушайте.

Рядом стоит, разинув рот, Хельмут, он просто ошарашен сказанным Ильиных, а ведь все эти предложения Арсения реальны и выполнимы.

– И еще, Виктор, фашисты начали перешивать железнодорожное полотно.

– Извини, Никанорыч. А что тут такого? Да и зачем им перешивать?

– Эх, паря, мелко ты плаваешь! Это же доле того[37]! Они сами, фашисты эти, набили дивно наших паровозов, да и наши тоже постарались, выбивая им паровозы, с вагонами тоже. Так что у гитлеровцев нехватка подвижного состава, а фронт требует много боеприпасов, горючего, продуктов и обмундирования, а на чем все это возить? А еще, что, конечно, важней, наш путь шире немецкого, и немецкие вагоны да локомотивы по нашей железной дороге ездить не могут, приходится гитлеровцам или использовать наш подвижной состав (а его не хватает катастрофически), или перешить полотно на свой манер. Вот гитлеровские железнодорожники и начали от самой границы переделывать наши дороги, чтобы можно было свои поезда гонять от самого, будь он неладен, Берлина и до фронта. Понял, паря?

– И что вы предлагаете, Арсений?

– Как что? У вас тут дивно бойцов, и каждый хотел бы пособить[38] Родине.

– А это мысль, товарищ Ильиных.

– А то как же, паря? Я думаю, если к ногтю взять две-три бригады этих передельщиков, то остальным будет не до перешивания полотна. Верно?

– Вас понял, надо так надо!

Потом Ильиных обедал (скорей, полдничал), а я сидел и с Хельмутом поддерживал разговор, то есть планировали задуманную Арсением операцию. В результате пришли к такому плану: берем все немецкие танки, свои БТ, на всех малюем кресты и тактические знаки вермахтовской дивизии (Хельмут выбрал какую-то охранную дивизию). Обряжаем полторы роты бойцов ЗАР[39] в немецкий прикид и рвем на переезд, взяв с собой две «сорокапятки» да минометов с небельверферами[40]. Тормозим поезд под видом немцев и наезжаем на них, мол, есть информация, что они ряженые немцы (а можно поиск дезертиров придумать или шпиёнов), и мы проверим документы. Ссадив немчуру с поезда, делаем им по быстрому блиц-абзац (флеш-амбец), грузим на поезд железки, подходим к станции. На станции даем прикурить фрицам изо всех стволов. Выстреливаем по противнику (весь захваченный боезапас), и главная цель – поджечь составы с ГСМ и боеприпасами, то есть стреляй по станции во всю ивановскую, а гореть там найдется чему. Под шумок быстро вертаем взад, сгружаем добро и, запустив на паровозе все пары, отправляем его обратно (ну не на станцию, а туда, откуда пришел). Так как в три с той стороны пойдет еще поезд, вот фрицам-зигфридам будет приятная встреча! Успеют остановить свою железнодорожную таратайку – повезло им, а нет – то так им, нацистским сучкам (не су́чкам, а сучка́м), и нужно.

Правда, немцев называли при Хельмуте не так, а нацистами и гитлеровцами, на фиг обижать союзника, не Хельмута (Шлюпке и т. д.) вина, что у власти в Германии Гитлер. Часа через полтора Арсений стал собираться, тяжела доля секретаря подпольного горкома, у него делов – полон рот. Арсения Никаноровича саперы довезли на мотоцикле до ближайшей деревни, дальше он поехал на возке[41] селянина. Это средство передвижения более легитимней, да и безопасней, чем мотоцикл саперов. Правда, напоследок опять он меня обругал, ну, насчет боевого обучения красноармейцев, придется действительно учить ребят. Ведь есть такие, какие в плен попадали спросонья, так и не понюхав пороха в казармах.

В лесу раздался грохот моторов, кстати, не мешало бы на танки мощные глушители приделать, все-таки мы не действующая армия, поскромней нам треба быть. А как оглушить грохот движителей танков, ну, гусениц и катков? Эх, тут же напрашивается простенький логический вывод, раз моторы трещат и тревоги нет, значит, Онищук припер свои танки. А любопытство не грех, пойду посмотрю, что же они там приволокли.

Увидев, что́ именно притащил Онищук со своими ребятами, я просто ахнул. Притаранили они все танки, то есть все, что оставлено было неизвестными танкистами РККА. А именно: все три Т-28, пятерку Т-34 и пятерку «двадцать шестых», правда, на ходу были не все. Из «двадцать восьмых» два имеют проблемы. Прибывший Прибылов, мгновенно осмотрев (прям не по дням, а по часам учится наш Прибылянский), пообещал из двоих проблемных Т-28 сделать один нормальный, второй пойдет на запчасти и экранировку других танков. Тем более все три Т-28 экранированные. Из «тридцатьчетверок» только три на ходу, и то одна нуждается в ремонте, а остальные две на запчасти и металл для дополнительного бронирования пойдут. Ну и из «двадцать шестых» на ходу только три, из двух остальных Прибылов пообещал сделать еще один нормальный танк. Ну да ладно, пополнение получается в 9 танков, танкистов уже не хватает, придется снова шерстить лагеря пленных. Передал Онищук танки в ведомство Прибылова, последний пообещал за три дня восстановить танки (которые подлежат восстановлению), у него же полтора взвода ремонтников. Полвзвода наших бойцов из РККА, и взвод немецких танко- и авиаслесарей.

Кстати, рядом стоит какой-то знакомый незнакомец, то есть незнакомый знакомец. Вроде бы БА-10, но вот что-то в нем не то. Какой-то необычный броневик, такое ощущение, что ему то ли набили морду, то ли накачали передок. Смотрите сами, что сотворил Прыбылов и его ребята.

Так сказать, найди сто отличий. Такое ощущение, что справа (БА-10) овчарка немецкая, а слева (БА-10-Блитц) та же овчарка, но с мордой бульдога.

Посмотрели мы с ребятами на это чудо техники и прямо оттуда пошли вечерять; на ужин, уже приноровившийся к условиям нового лагеря, старшина под руководством начтыла, приготовили знатную гороховую кашу с мясом. После того как праздник для желудка кончился, вызвал к себе Гогнидзе, он ведь командир ЗАР, с ними завтра мне в бой идти. После часа планирования и обсуждения (я, Гогнидзе и заглянувший на огонек Хельмут) пришли к выводу, что пора звать остальных командиров, пора держать совет.

Минут через пять все командиры были уже на полянке (не вместит мой шалаш всех), и я, представив остальным сержанта Тодоровича и Смирницкого как героев диверсионного рейда, предложил Тодоровичу продолжить рассказ, что тот и не преминул сделать.

Значит, вечером седьмого июля, товарищи командиры, послал я группу Мордвинова разведать окрестности. На тот момент мы, оказывается, очутились на территории Советской Украины, ну и разведчики, вернувшись, предложили разрушить железнодорожное полотно, а то немцы разъезжают, как у себя в Германии, с музыкой. Взрывчатки у нас не было, а то бы товарищ воентехник такую бомбочку спроворил, что любо-дорого посмотреть. Повел я группу к железной дороге, саперные лопатки есть, да и ладно.

Подошли к дороге, только начали, а тут поезд идет, двадцать пассажирских вагонов и восемь платформ с полугусеничными вездеходами и мотоциклами, видимо, пехотная часть шла на восток. Тут я понял, товарищи командиры, что немцы по этой дороге перебрасывают подкрепления на восток. Ведь в нашей зоне, в зоне действия ДОН, мы немцам дороги-то перекрыли, вот они через Украину и гонют свои подкрепления. С этим составом немцам подкузьмить мы не успевали, потому решили обстрелять следующий, вот и замаскировались в ста метрах от полотна и стали ждать.

Через три часа, почти на рассвете, с запада прибыл еще один эшелон, ну мы его и взяли в штыки, то есть не в штыки, а в пулеметы. Благо пулеметов у нас теперь хватало, жалко, пушечки, пусть самой малой, не было, а то б мы им паровоз расколошматили. Пришлось пулеметами их причесывать, шестнадцать пассажирских вагонов и десять платформ с пушками и тягачами, пушкари попались. Мы им все вагоны пассажирские пулеметами исполосовали, правда недолго, машинист ускорил свою колымагу, и добить не получилось. А чтобы немцы нам Кузькину мать не показали, я и приказал уходить, пусть не уничтожили мы их всех, но в бой против регулярной РККА эти наглецы уже с опаской пойдут, ну, те, что выживут.

Сразу же совершили переход параллельно железной дороге, но на запад, негоже так легко отпускать такой важный путь для фашистов. Смирницкий очень просил раздобыть взрывчатку, ну или снаряды с авиабомбами, воентехник обещал выплавить тол из авиабомб неразорвавшихся. Пришлось нам два дня шерстить округу, оставили наблюдателей у моста через реку. Это место глянулось очень воентехнику, он и окопался с двумя бойцами там, сутками в бинокль смотрел.

Нашли мы снаряды, набрели в поисках на нашу разбитую еще в июне артбатарею, там гаубицы наши стреляли в немчуру в начале войны, да немцы бомбежкой разделали все под орех. И там ни орудий, ни снарядов, ни погибших не было, вот только у крайней позиции мы нашли гаубицу и пять снарядов. Думали, почему немцы не тронули орудие: оказывается, там меж станинами в землю воткнулась немецкая стокилограммовая авиабомба и стоит не разорвавшись. Потому немцы и не тронули, да и пушка была побита, что с нее взять.

Товарищ воентехник уже, оказывается, прикинул, как немцам дать перцу лизнуть, попросил дать ему четыре камеры от шин грузовиков, а пока обезвредил бомбу. И заставил перенести ее на берег, там соорудил из бомбы торпеду, надел на бомбу три камеры и одну прикрепил спереди. Потом уравновесил давление в шинах, чтобы бомба поплыла подтопленной не на поверхности воды, а как бы под. И только вечером десятого июля сам товарищ Смирницкий вместе с бойцом Кравцом (Кравец у него фамилия) поплыл к мосту, буксируя бомбу-торпеду. Доставив наш сюрприз к средней опоре моста, товарищ воентехник вкрутил куда следует взрыватель и вместе с Кравцом поплыл по течению вниз. Ну не плыть же на виду у немцев против течения саженками. Вот через час, выйдя из воды и дав кругаля, Смирницкий сел на свой боевой пост.

А мы все приготовились расстреливать взорванный состав, ждали часа три, и вот идет поезд с запада. Теперь немцы уже ученые, и впереди паровоза идет платформа с пулеметчиками, а нам не страшно. И только платформа, а за ней и паровоз прошли среднюю опору, воентехник потянул бечевку, и так славно шандарахнуло… Правда, мост не сломился (бомба слабовата), но, видимо, взрыв искривил его, потому вагоны полетели, пробив ограждения моста в речку, они летели вниз, как листья деревьев в листопад, а потом и мост рухнул, ну и мы фашистне добавили из пулеметов. Настрелявшись по пытавшимся вылезть из вагонов или выплыть из реки немцам, мы ушли в ту же ночь и потом день отдыхали в лесу, а ночью совершили еще рывок.

– А сколько вагонов было в этом поезде, – спрашивает Елисеев, отрываясь от своего блокнота. Он что, все записывает?

– Восемнадцать, и все пассажирские, жалко, танков не попалось, товарищ лейтенант госбезопасности.

– Прости, сержант Тодорович, продолжай.

– Виноват, товарищ лейтенант госбезопасности, я младший сержант.

– Был младшим, да весь вышел, я лично буду ходатайствовать перед командованием дивизии о присвоении тебе звания старший сержант, а то и за такие дела младшего лейтенанта мало.

– Служу Советскому Союзу!

– Служи, Тодорович, служи, рассказывай дальше, что было потом.

– А дальше мы снова ушли в лес и тоже параллельно ЖД, но пошли назад, чтобы немцы нас не вычислили. Шли одиннацатого и днем и ночью, по пути набрели на брошенную немецкую машину. Видимо, наши окруженцы побили немцев, всю кабину из «Дегтяря» изрешетили, отвели машину поглубже в лес, слили бензин, взяли пригодное им имущество и ушли. А грузовичок куковал в лесу, а на нем снаряды к фашистским гаубицам. Причем прихватившие немцев ребятки раздели фашистскую машину наголо, срезали кожу (ну или дерматин) с сидений, сняли все колеса, грузовичок стоял сиротливо на чурбаках. Зато этому грузу рад был товарищ воентехник, и мы еще день потеряли на «снарядоварение», зато выплавили двадцать килограммов тола, ну и десяток взрывателей от снарядов добавили к коллекции.

И как тут опять не поохотиться на поезд? Тем более товарищ Смирницкий сказал, что поезд на дороге, взрывать легче, чем мост, потому десяти килограммов на состав хватит запросто. Пришлось разведывать подходящее место, и вот четырнадцатого подходящее место нашли, а немцы то ли мост починили, то ли имели запасной путь, но поезда шли и на запад, и на восток, причем на запад в основном санитарные.

Проблема была с взрывателями от снарядов, они ж ударные, но товарищ воентехник и тут придумал: взрыв инициировать должен молоток, который ударит по капсюлю. Молоток к капсюлю притягивает пружина (с той машины в лесу снятая), а не допускаем взрыв бечевкой, отпускаем бечевку – бабах. Полнасыпи изрыли, пока зарыли все это, приделали молоток, пружину и все остальное, потом залегли.

РККА, видимо, не слабо так немцам прикурить-то дает, потому как два санитарных состава прошли на запад и ни одного поезда на восток. Но пришло время и локомотива с запада, появилась «овечка»[42], и, дымя, она полетела к нам, к месту засады, а за ней платформы и вагоны, правда уже в сумерках.

Смирницкий пропустил паровоз, еще две платформы и только потом отпустил бечевку, и тут как бабахнет, третья платформа подпрыгнула, как крестьянин, наступив на гадюку. С нее два танка полетели в разные стороны, все смешалось в кучу и стало валиться под откос, паровоз потянуло вниз, и там вроде лопнул котел, ибо пару было как… Не знаю как, много было. Вагоны и платформы еще летели под откос, как заговорили наши пулеметы, карабины, винтовки. Немцы тоже по нам открыли огонь, пришлось покидать им гранат, пострелять, и как только ленты и магазины опустели, я скомандовал отход.

И с тех пор мы шли обратно. Приходим на место, а там следы боя и пустота, думаю, все, кранты пришли ДОН-16, а тут на нас выходит боец из секрета, Володька Суровин из ЗАР, ну он и сообщил, что мы передислоцировались, а они собирались тоже уходить. То есть успели вовремя, ну вот мы и тут.

– Ну, что скажете, товарищи комадиры? Мы искали таланты, один талант уже нашелся, а с ним и взвод обученный и обстрелянный, а за битого двух небитых дают, и то никто не берет.

– Согласен, лучше кандидатуры нет, – говорит Елисеев.

– Ну с первым взводом решено, а как быть со вторым и третьим?

Ахундов тянет руку, видимо, есть кто на присмотре у него.

– Да, товарищ майор, говорите.

– Товарищ комдив, есть у нас Рудольф Майер, сержант, на мой взгляд, из него получился бы еще один Тодорович.

– Он что, немец? – спрашивает Топорков.

– Да, с Украины, земляк Махно, из немецких колонистов, что еще при Екатерине были переселены, – поражает своей информированностью Елисеев.

Ахундов с удивлением смотрит на гебиста:

– Елисеев, а ты откуда все это знаешь?

– Работа такая. Кстати, твоего протеже поддерживаю и одобряю.

– А я предлагаю красноармейца Синицына, он у меня отделением командует, но парнишка такой, что вынь да положь, – предлагает своего бойца Топорков.

– Знаю, одобряю, предложил бы ему звание сержанта дать, – вторгается опять Елисеев.

– Значит, – подытоживаю я, – Тодоровича, Майера и Синицына назначить командирами диверсионно-рейдовых групп, всех троих повысить в званиях, так?

– Так, – опять лезет вне очереди Елисеев. – Тодоровича и Майера в старшие сержанты, а Синицына в сержанты, а группы (Майер и Синицын) пусть сами себе отберут.

– Все согласны? – рулю процессом демократии я.

Все согласны, отголосовали, затем руку поднимает Гогнидзе, приходится присоединять его к беседе:

– Что хотел, товарищ Гогнидзе?

– Бронетехнику в ДРГ давать будем?

– Думаю, нет, вон Тодоровичу даже мотоциклы мешали только, а уж если б у них был еще и танк…

На том и порешили. Все практически мгновенно разбежались.

Все именно тут 18 июля 1941 года закончилось, и я чувствую, как проваливаюсь в море сна (или океан).

Глава II

«Гоп-стоп по-партизански»

19 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 100–150 км от Брестской крепости).

Сегодня проснулся пораньше, ну как всегда, если запланировал на утро что-то важное, у меня включается инстинкт будильника…

Утро началось с беготни, ну так надо позавтракать да к бою готовиться, время не ждет, и немцев надо в напряге держать, а то ж расслабятся, да и тут им инфаркт от ожирения.

Так вот к часам восьми утра на «отправке» уже построились: взвод онищуковцев, первый взвод немцев (проверенный в бою) и весь ЗАР старлея Гогнидзе. Кроме того, три БТ с экипажами и два панцера трешки, с двумя панцер-четверками[43]. Все бойцы одеты в немецкую форму, онищуковцами командует Вахаев (в наряде обер-лейтенанта Вермахта), немецким взводом командует предсказуемо Хельмут (его тоже мы произвели из кандидатов на офицерский чин Вермахта, в целые обер-лейтенанты того же Вермахта, ну не жадные мы, хотя… он сам обоберлейтенантился), а Гогнидзе аж в форме гауптмана. Ну и на десерт я в скромном мундире майора фельджандармерии, мундир вообще-то был от одного покойного фельджандармского офицера, а погоны и остальную необходимую бижутерию-галантерию достряпал Ашотик (очень скромно, всего лишь майор, могли и генерала сробить).

Тут подходят Тодорович, Синицын и Майер, каждый со списком своего потенциального ДРГ, пришлось утвердить, утвердил также запрашиваемое ими оружие и боеприпасы, транспорт (гужевой) и движителей к нему, лошадок то есть. А то товарищ зампотыл так развернулась, что выбивка лошадки для поездок обходится страждущему в три подписи: подпись непосредственного командира, подпись моя и подпись Машуни. Но социализм – это есть учет и непротивление бюрократически-зампотыльскому злу. Но и это все прошло, подписался и под запросами от руководителей диверсантов на сухпай, это, оказывается, еще одна бумажка трехподписьная… Ах да, Гогнидзе инициировал выделение каждой ДРГ по два миномета и запасец мин к ним. Но у нас нет столько лишних минометов, потому ребята получили по одному на ДРГ, зато мин побольше, по дороге на «работу» они зайдут на мобсклад и пусть наберут там мин.

Наконец в восемь пятнадцать по местному времени колонна пошла вперед. Кстати, ничем особым наша колонна не отличается от среднестатистической колонны Вермахта. Грузовики исключительно германские, четыре германских же танка, германские же небельверферы и «трофейное» вооружение: «сорокапятки», ротные и батальонные минометы с ДП. Хотя я и командир и, наверно, должен оставаться в расположении (то, что командир я никакущий, я и сам знаю), но не утерпел и, оставив за главного в лагере майора Топоркова, присоединился к колонне. Правда, Топоркова озадачил, он должен выбрать из оставшихся в лагере противоперешивочную бригаду. Ну, по совету Никанорыча, который «паря», надо же немного пощекотать немчуру, а то ишь чего удумали, полотно перешивать. Это все, чтобы Топорков не ожирел от безделья, пусть ребят подберет да расплантует что да как, опять же, три ДРГ проводит, им через час (после нас) выходить в свободное плавание по земной тверди.

Чтобы не гонять лошадей к грузовикам, не тянущим пушки или небельверферы, приконтачили германские военные повозки. И в повозках тоже едут типа солдаты Вермахта, правда, из этих «гитлеровцев» навряд ли хоть один мог бы сказануть что-либо членораздельное и неподозрительное на немецком. Да и рязанские, вологодские, татарские, черниговские, забайкальские, башкирские и молдавские лица не особо смахивали на гитлеровцев, зато явных неарийцев типа Мамбеткулова или Выквана не было. Их да и еще много кого оставили в лагере, пусть учатся воевать. Кроме антиперешивочников, по совету (приказу) Ильиных пришлось забацать курсы подготовки, причем всех воинских специальностей. Вот сапер может кричать «ура»? Может быть, может он стрелять, окапываться, ходить в атаку? Запросто, а еще он, конечно, если он хороший сапер, из всякого мусора может мину сработать, заминировать что-нибудь, ров зарыть или вырыть, мост навести или взорвать. То есть сапер при случае может поработать как заправский пехотинец, но и саперством не обделен. Также и зенитчики, пушкари, санинструктора и т. д. Из маршала авиации при желании можно сделать заправского пехотинца, и из адмирала флота тоже, вот пусть оставшиеся и учатся, все причем, вне зависимости от формы черепа, цвета волос и тем более рода войск, умений на войне лишних не бывает. Вдруг на батарею поползут вражеские пехотинцы, а пушку развернуть и немцев картечнуть времени может не хватить, зато у пушкарей есть карабины и гранаты, и ими можно, да и нужно бить противника любым, даже не профильным, оружием. Короче, Всеобуч во всей своей красе.

Хоть Ильиных и говорил – двадцать километров, нам пришлось проехать полных тридцать, потому что Арсений-то считал напрямки, по карте, грузовик напрямки не может, ему дорогу подавай. На крайняк проселок хотя бы. Долго ли, коротко ли, но колонна остановилась у переезда, переезд охранялся отделением зольдатиков гитлеровских, пара очередей с танковых пулеметов, и гитлеровцы вместе с боевым охранением тихо и быстро кончились. Фатерландцы, видимо, всерьез поверили нашей мимикрии под Вермахт, так и стояли, разинув рты аж до кишок прямых. Ганомаг[44] от очередей 7,92-го калибра в упор не спасает. «Ваши не пляшут», – сказали веско пулеметы танков охранникам своими очередями, и те реально бросили плясать, причем навеки. «Мертвые не говорят», – любил присказывать Флинт[45].

– Мертвые не пляшут, – сказал громко Ивашин, переиначивая мифического Флинта, вылезая из своего Т-IV.

Через десяток минут трупы фашистов и даже портивший пейзаж ганомаг успешно удалились в лес, танк Ивашина поставили на проезжую часть (или нет, так про ЖД не говорят), короче, танк поставили на рельсы, перпендикулярно движению поездов. По бокам танка присобачили здоровые четырехметровые жердины, навесив на верх жердин белые полотнища из белья покойных гитлеровцев. Короче, к шоу все готово, добро пожаловать, гитлеровцы, концерт по заявкам телезрителей начинается. Жердины должны, приковав внимание паровозной бригады, заранее остановить поезд гитлеровцев, а то ж они (немцы) танк испортят, а он того, казенный.

И фашисты не заставили себя ждать. Ивашин, положив голову на рельсы, определил, что эшелон идет, тоже мне, «битва экстрасенсов». Скоро уже все могли уверенно расслышать ритмичное «чук-чук» приближающегося состава. И машинист, углядев сюрприз на дороге, начал вопить сиреной, а танк не стал уходить, я не знаю почему, может, он (танк) бесстрашный или бессмертный, а может, просто не умеет ездить без экипажа.

Короче, эшелон стал притормаживать (противно скрежеща), танки, размалеванные в гитлеровский танковый прикид, понятно, не внушали страха фашистам, да и стоящие рядом псевдогитлеровцы не казались врагу подозрительными. Ну, сломался немецкий танк (в немецком-то тылу), на переезде, с кем не бывает? Тут такая махина в глубь СССР прет, ломаются временами и панцеры Вермахта.

Когда поезд остановился, не доехав метров сто до ивашинского танка, с эшелона спрыгнул бравый гитлеровский офицер и поскакал разбираться, а там его встретили два самозваных обер-лейтенанта, Лечи Вахаев и Хельмут, то есть Герхард Шварцвальд и Ханс-Мануэль Фогель (ну документы на этих, теперь уже покойных, граждан Рейха у нас были, а фотки переклеить да печати подрисовать, далеко ли умеючи?). Осматриваю будущую добычу, паровоз ОВ (трофейный) тащит штук двадцать вагонов, впереди платформа с охраной, затем сама «овечка», после нее штук пять вагонов-платформ, на них стоят впритык наши военнопленные. Ну и за платформами десяток вагонов (четыре пассажирских и шесть теплушек), а в конце состава снова платформы с побитой фрицевской техникой.

Гауптман, комендант (или начальник, хрен его разберет, да и не нужно нам это) поезда, подбежав к «обер-лейтенантам», кричит что-то, Лечи, типа, чтобы настучать на гауптмана, подбегает ко мне и говорит шепотом:

– Товарищ капитан, что сказать энтому верблюдку, шайтану нацистскому?

– Как и договаривались, скажи, что проверка документов, ищем русских шпионов, приказ самого Феденьки[46], можешь и приказ показать, Ашот не подводит[47], фирма веников не вяжет, она их выпекает, пусть всех своих гитлеровцев спускает с поезда.

Гауптман, углядев фельджандармского майора, сразу чуть ли не на полметра уходит в землю (укорачивается, субординация, твою мать), то-то же, нефига было орать на «бедных» обер-лейтенантов. Короче, Лечи как надо растолковал гауптману, и тот стал командовать своим зольдатам, чтобы выходили с вещами, тьфу, то есть с документами.

С поезда сошло около полусотни гитлеровцев, правда, пулеметчики и стрелки, что на передней платформе, так там и остались (они, оказывается, гауптману-то не подчинялись). Ну и хрен с вами, попробуем филином о бордюр. И тут я подвел всех, то есть мое рабоче-крестьянское воспитание, то есть нет, не воспитание, а падение нравов, что после распада СССР приключилось на территории бывшего СССР. Я смачно сморкнулся соплей об землю, видимо, фельджандармские майоры так не делают, но это было полбеды, беда наступила, когда я выматерился, глядя на реакцию немцев. Человек в стрессовой ситуации матерится на родном, вот и я матюгнулся на великом и могучем, фашистня сразу начала стрелять, вот я кретин… Наши ребята тоже начали стрелять, но все равно это был провал, дистанция между нашими и гитлеровцами – пять метров. Блин, давно такого не было, тут накося выкуси, какой-то немец (а может, и свои) дал очередь по мне, мне пулями распахало всю грудь. Ну и перемотка, да, забылся я, это уже какая по порядку моя смерть?

* * *

Гауптман, углядев фельджандармского майора, сразу чуть ли не на полметра уходит в землю (укорачивается, субординация, твою мать), то-то же, нефига было орать на «бедных» обер-лейтенантов. Короче, Лечи как надо растолковал гауптману, и тот стал командовать своим зольдатам, чтобы выходили с документами.

С поезда сошло около полусотни гитлеровцев, правда, пулеметчики и стрелки что на передней платформе, так там и остались (они, оказывается, гауптману-то не подчинялись). Ну и хрен с вами, попробуем филином о бордюр (повторяюсь или заново переживаю?).

Красивым интеллигентным приемом достаю платок из кармана галифе, не сводя взгляда с немчуры, очищаю «воздухозаборные отверстия», все так же, как самый крутой из графьев-герцогей, убираю платок в карман. Потом подзываю пальцем Вахаева, оттопыривая мизинец (или аристократы так не делают?), шепотом говорю:

– Пусть Хельмут проверяет не спеша документы, а ты возьми с собой десяток своих головорезов и проверьте документы у охраны. Хельмуту передай, и сам, как только услышишь крик «Бей гадов», гадов надо бить, реально бить, понял?

Наши бойцы и так оружие держат наготове. Еще поезд только подъезжал, как у всех патроны были досланы в стволы и предохранители передвинуты в непредохраняемое положение. Хельмут осматривает тщательно документы гауптмановской своры и, посматривая на меня, ждет сигнала.

Все, практически все фашисты под прицелом одного или даже нескольких стволов, пора, и я брезгливо отряхиваю рукав правой руки левой (как заправский фон-барон-микрофон) и кричу:

– Бей гадо-о-ов!

Еще не отзвучала буква «Е», как загрохотали выстрелы, и через минуту ни одного немца не осталось (в живых, во всяком случае, стоящих). Сказать, что бойцы РККА (ну, пленные), стоявшие на платформах, офигели, это ничего не сказать, а что они в тот момент думали, слыша, как «гитлеровцы», убивая гитлеровцев, матерятся на всех языках народов СССР, а местами еще и на немецком…

Потом ЗАРовцы с онищуковцами рванули в пассажирские вагоны, а мало ли кто там едет, вдруг домофон Бок[48]? А там, оказывается, ехали наши родные либерасты, то есть предатели, вставшие на путь купли-продажи Родины в особо крупных размерах. И среди них даже полковничеГ был, ну про то, кто они такие, мы не сразу поняли. Сперва онищуко-гогнидзевцы в традициях российского ОМОНа, из сериалов про ментов, всех сидевших в вагонах вывели под конвоем, добавив кинетической (потенциальной) энергии пинками. Всего около пятидесяти человек, ну и стали разбираться. По русскому (в основном) мату и по тому, как расстреляны были фрицы, предатели, конечно же, сделали правильный вывод. Насчет того, кто мы, да и матюки на всех языках СССР, дополнительно объяснили продажным шкурам, что почем и какой Берлин их ждет на этом месте.

Все пленные (которые не предатели) получили приказ спуститься с платформ и построиться. Кстати, в теплушках ехали, опять, наши родные пленные, в одной женщины, во второй командиры, а в остальных уже простой рядовой и сержантский состав. Вахаев отобрал из экс-пленников наиболее сильных внешне, бывшие пленники вместе с разведчиками и ЗАРовцами стали втаскивать на платформы минометы и пушки (сперва сковырнув оттуда нацистское добро).

Кстати, люди, обратите внимание на следующее: ни одна из женщин, служащих РККА (я про тех, кто на этом поезде был), не пошла на сделку с гитлеровцами, а вот мужички пошли. И кто теперь слабый пол?

На первую платформу залегли пулеметчики и поставили, вдобавок к немецким пулеметам, два ротных миномета[49] с боезапасом. Машинистов просто немного побили (а ты врагу не служи!) и пока дали отдохнуть. На платформу, прицепленную сразу за паровозом и тендером, поставили один небельверфер. Следующая платформа приняла батальонные минометы[50] (обе штуки), затем еще платформа, со вторым небельверфером, и уже две платформы с «сорокапятками». На крыши пассажирских вагонов накидали мешков с песком (с землей, с почвой, короче, с чем нашли) и посадили трех пулеметчиков, двух с максимками[51] и одного с МГ[52], да вторые номера расчетов туда же, и патронов от пуза, правда, крыши вагонов не совсем плоские, а такие – закругленные, но Родина сказала «Надо». Вот такой получился бронепоезд (скорее, огнепоезд) на скорую руку, на живую нитку и из чего было.

Ну где-то так, решил я, и Лечи лично, пинком чеченским, объяснил старшему машинисту, что пора ехать, Ивашин откатил свой танк назад, состав рванул вперед, гарнизон нашего импровизированного бронепоезда составил два взвода ЗАР и взвод онищуковцев, остальные (третий взвод ЗАР и танкисты) получили распоряжение отдыхать и следить за всеми пленными. За главного остался Ивашин.

– Наш паровоз, вперед лети, у фашистов остановка[53]… – пою я, а паровоз набирает скорость, плохой из меня командир, опять в гущу ринулся (про сморканье вообще молчу). Ну, такой уж я плохой командир, все-таки сержантом был (не более, даже прапором не довелось), а сержанты привыкли всегда со своим микровойском быть. Уж не обессудьте, не люблю я житуху без движухи.

Ну и едем, едем в не очень далекие края, и близкие соседи, нам вовсе не друзья. Несем мы близким соседям ящик Пандоры или нет, вагон Пандоры, опять не то, целый эшелон Пандорро-ящиков. Так вот едем, все в предвкушении боя, после нескольких победоносных сражений (мини-сражений) наши бойцы перестали бояться «непобедимых» немцев и привыкли побеждать их. Вот такая вот хорошая привычка выработалась у нас, и все деловито готовятся к бою, а крепостники гитлеровцев не боятся и подавно, отбоялись свое.

Кто набивает патроны в запасные магазины или ленты, кто готовит мины, кто заряжает свое оружие и т. д., как говорил товарищ Сталин, на собрании избирателей в 1937 году, «у большевиков забот полон рот». По-моему, все напевают что-либо под нос, а я почему-то напеваю чингисхановское «Москау, Москау» (с какого бодуна эта антисоветчина прилипла – не знаю), нет, лучше давай «Катюшу» буду петь.

И со словами «Расцветали яблони и груши», заряжаю запасной магазин к ПаПаШе, пригодится, магазины лишними не бывают (я не о торговых точках).

Самого глазастого и опытного в корректировании огня – Полуэктова (да, того самого, который еще в ДОТе геройствовал, ну, Дениска-артиллерист) командование (то есть я) попросило (приказал) залезть на крышу пассажирского вагона. Для красоты на шее у Полуэктова висит бинокль (само собой, трофей), и по мере приближения Денис вглядывается в даль тем самым биноклем. И главное, смотрится он в форме гитлеровского фельдфебеля безукоризненно, истинный ариец, твою мать (конечно, Гитлера мать, не Полуэктова же). Он должен раньше нас разглядеть все цели и дать команды минометчиками и артиллеристам, кому куда стрелять, короче, он наши глаза и этакий ПУАО (пункт управления артиллерийским огнем). Такова, короче, его миссия, корректировщика огня, а паровоз тем временем подъезжает к станции, ветер дует справа. Облегчая миссию Полуэктову, ветер уносит дым паровоза налево от нашего троянского поезда. До станции километра два, и машинист (а может, Вахаев, посредством пинков) начинает тормозить состав, правда не экстренно, а, скажем, притормаживает понемногу.

Станция несется на нас, и, как говорят исторЕГи, гитлеровцы – прекрасные воины, но эти юбервоины[54] не ждут нападения поездом, они понаставили постов на дорогах и зениток для отражения налета сверху, а насчет нападения с рельсов они не дотумкали. Вот мы и приходим нежданными-негаданными, поезд, притормаживая, приближается к станции, уже можно прекрасно различить вагоны, толпящиеся почем зря на станции. Еще немного, и сможем разглядеть лица фрицев, те спокойны, как и весь остальной террариум[55], они ждут поезд с востока (правда, не совсем такой или совсем не такой?).

Дениска прикидывает и записывает свои прицелы, ориентиры и дистанции. Не дойдя метров двести до станции, в ста пятидесяти метрах от ближайшего вагона наш состав остановился. И Полуэктов (паровозом тоже рулит он, посредством Вахаева) уже готов, он передает координаты целей минометчикам и пушкарям, которые необходимо накрыть, желательно первыми залпами. Потом Денис, захвативший всю полноту власти в свои руки, командует машинисту (или Лечику) подойти еще на 50–100 метров вперед, и паровоз двигается вперед, опять «чук-чук». Ну вот и намеченная Полуэктовым точка, и как только эшелон останавливается (фашисты пока ничего понять не могут, ну, или просто не обращают внимания на состав), Денис кричит:

– Расчеты, каждый по своей цели, огонь!

Шесть минометов и две пушки начали активно швырять «напор стали и огня[56]» на окаянных вражин. Пулеметчики с крыши пассажирского вагона приступили к ласкам дальних целей (особенно две батареи зениток, которые ахт-ахт), остальные начали поливать свинцом все, что им не нравится (а не нравится, нам тут все!!!). Пулемет «Максим» хоть, скажем, и устарел морально, но его скорострельность и дальнобойность таки не устарела…

И тут у меня появляется вопрос к самому себе: а зачем я тут, для чего, и не только я, онищуковцы тут зачем, со всеми делами справляются соколы Гогнидзе, мы, видимо, чисто для кучи. И тогда, проявив креатив, командую:

– Гогнидзе, спустить с платформы оба ротных миномета, Вахаев, спускай своих архаровцев, делаем вылазку, на абордаж!

Правда, «абордаж» не произношу, то есть произношу, но про себя, а то прицепится кто, что за «абордаж» такой…

Прошло пять минут подготовки, и рядом с поездом полусидя-полулежа расположилась осадная группа, то есть группа для вылазки. Паровоз еще дымит, и я предлагаю пройти, прикрываясь дымом паровоза и пожара, вперед на сто-двести метров. И оттуда, укрывшись, выпустить оставшиеся мины, пострелять из ручного оружия да отступить. А немцы, опомнившись, начинают стрелять по составу, правда, в дыму и пару не особо видят нас (а машинисты подбрасывают уголька под охраной бойца-разведчика Ступишина), мы короткими перебежками выдвигаемся. Пробежавшись, укрываемся под пустыми вагонами, в пространстве между составами сержант Асатиани устанавливает свои самовары, ну, ротные минометы, и, осмотрев окрестности, начинает пулять минами в зенитную батарею 20-мм автоматов. Ружейно-автоматно-пулеметным огнем мы помогаем косить зенитчиков (как минимум пугаем), те давно уже осыпали своими снарядиками наш состав, но теперь больше не будут, ибо некому, мы, видимо, их сильно напугали, аж до заворота кишок. Когда на позицию батареи зениток падает два десятка мин да сотни две пуль, там такой геноцид начинается, что даже Гаагский трибунал не поможет.

Приказываю рвануть к расположению батареи, успеваем вовремя, туда же спешит до взвода гитлеровцев, но глазастый Асатиани со своими минометчиками накрывают бегущих фашистов, затем и мы начинаем массажировать кожу гитлеровцев свинцом. Кстати, взрыв даже ротной мины меж вагонов и платформ это то еще удовольствие. Ни один Эйнштейн не рассчитает причудливые траектории рикошетирующих осколков, не кайф это! Фашисты залегли, куда им, беднягам, с одним МП и двумя десятками карабинов (эмгач[57] ихний миной накрыло, с пулеметчиками вместе) против двух минометов, шести пулеметов (ДП[58] и МГ), двух ППШ[59], трех ППД[60] и десятка МП[61], короче, фрицы, ваши не пляшут, ваши реально танцуют. Не для того мы учили ДОН-16 и не для того насыщали ударные части автоматическим оружием и минометами, в ближнем бою наши ударники опасней всех кобр, гюрз, львов, тигров и т. д.

Асатиани переносит огонь на цистерны, и третья мина становится причиной пожара, эти цистерны не видны Полуэктову (они в мертвой зоне, прикрыты вагонами), и с поезда наши обрабатывают правую сторону. Приказываю красноармейцу Васильеву набить обоймы две-три зажигательных патронов да пострелять по цистернам, и Васильев, конечно, жжот! А мы переносим огонь дальше, станция напоминает ад. Да-а-а-а, фашистам этот кисель придется хлебать долго, и я командую отход (валить надо, покуда живы и целы), минометчики хватают первый миномет и, прячась в дыму, бегут к нашему «пиратскому» эшелону. Васильев продолжает жечь, приходится его отзывать, хватит, натворил он делов своей «Мосинкой», бежим вместе. Наперерез нам выбегает до отделения фашистов, приказываю Васильеву ложиться, падаем меж рельсов. И пытаемся устроить немецкому отделению прополку, и они нам отвечают не пацифизмом. Минометчики не заметили, как нас отрезали, а гитлеровцы, видимо, решили устроить нам Армагеддон, два ствола против десятка, как шестерка против козырного туза. Васильев стреляет редко, но, надо признать, метко, он свалил уже четверых дойчей, а мои выстрелы пока безрезультатны, дистанция великовата для ППШ, зато для трехлинейки в самый раз. А у немцев «и у самих ливорверты найдутся»[62], то есть карабины, этот «Маузер»[63] бьет как и «Мосинка», далеко и метко. Пуля входит Васильеву между глаз, немцы одного отквитали, теперь, прикрываясь складками местности (рельсами, вагонами, насыпями), окружают меня, а мне в плен нельзя! Все-таки троих я достал, ППШ на дистанции 50–60 метров, это кранты, зато теперь немцы настороже, и я даже не вижу, где остальные. Но «спинным мозгом чувствую» – они приближаются. Что делать? В плен если возьмут и пытать начнут, я ж расколюсь на фиг, а от этого история может так поменяться, что Рейх этот треклятый аж до Тихого океана раздвинется. Но какой-то немец поторопился, пуля бьет мне в спину, как будто по левой лопатке сильно ударили горячей палкой. Скашиваю глаза: в груди выходное отверстие. Слава богу, не плен… Перемотка.

* * *

Асатиани переносит огонь на цистерны, и третья мина, становится причиной пожара, эти цистерны не видны Полуэктову (они в мертвой зоне, прикрыты вагонами), и с поезда наши обрабатывают правую сторону. Приказываю красноармейцу Васильеву набить обоймы две-три зажигательных патронов да пострелять по цистернам, и Васильев, конечно, жжот!. А мы переносим огонь дальше, станция напоминает ад. Да-а-а-а, фашистам этот кисель придется хлебать долго, и я командую отход (валить надо, покуда живы и целы), минометчики хватают первый миномет и, прячась в дыму, бегут к нашему «пиратскому» эшелону. Васильев продолжает жжечь, приходится его отзывать, хватит, натворил он делов своей «Мосинкой», бежим вместе. Наперерез нам, выбегает до отделения фашистов, приказываю Васильеву ложиться, падаем меж рельсов.

– Слышь, Васильев, давай влево, а то тут немцы прижучат, и под вагонами, к поезду нашему, понял?

– Так точно, товарищ капитан, давайте вперед, а я прикрою.

– Нет уж, братка, давай ты вперед, а я прикрою, моя прыкрывалка пуль быстрее накидывает, да кучами, и вообще приказ, красноармеец Васильев, бегом, на хрен, вперед.

Боец обиженно надувает губки, но выполняет, постреливая (не глядя) назад, пристраиваюсь в кильватер к Васильеву, ползем долго и успешно, потом, уже не видимые фашистам, встаем и бежим. Тут что-то горячее чиркнуло меня по ноге, но мне не до этого, пора уносить ноги (и чиркнутую тоже). Асатиани, поменяв прицел, выпускает последние три мины, мы все берем ноги в руки и давим на газ. Десять минут коротких перебежек, и мы у состава, настрелявшись по самое не хочу… Быстро грузимся, машинист трогает, и «пиратский поезд», набирая скорость, уходит. Из-за дыма показываются два германских танка, две «трешки», первая «трешка» получает несколько снарядов от «сорокапяток» и послушно загорается, в лобешник второго Полуэктов зарядил шесть мин небельверфера, что с ним стало потом, мы не интересовались, но чувствую, у фашистских танкистов воспоминания остались не очень положительные (если остались).

Состав ускоряется, и рейдовая группа убирается из ада, еще больше увеличивается скорость, да, мы не боимся встречного поезда. Не потому, что наши поезда самые поездатые в мире, а потому, что Ивашин имеет приказ не пропускать составы, идущие с востока, а едущим с запада поездам теперь не до езды, станцию тупо не пройти. Поезд пыхтит, Лечи кричит на машиниста, чтобы тот прибавил газу, тьфу, то есть пару, тот прибавляет и спустя энное время мы на нужном месте, Ивашин с Хельмутом встречают, танки тут же, освобожденных не видно, видимо, отогнали их в лес. Как только поезд останавливается, сержант-ЗАРовец гонит из лесу наших пленных, чтобы разгрузить орудия и минометы с платформ. И в течение пятнадцати минут все полезное с поезда снято (и свое и чужое), затем паровоз трогается, и на нем укатывают Вахаев с Асатиани, они имеют приказ разогнать состав и пустить на станцию нежданчик, а самим спрыгнуть и обратно, мы-то их подождем в лесу. Настрадавшуюся паровозную бригаду отпускаем, пусть живут, все-таки свои, советские граждане.

Всех пленных накормили дважды, и они полны сил, придется им топать двадцать – двадцать пять километров (пешеходам дорога не обязательна, лесами пойдут), большинство согласно, ведь теперь они на свободе. А предателям не позавидуешь. В лесу на условленном месте оставляю отделение Вахаева вместе с ганомагом, как-нибудь доберутся, когда кавказцы (чеченец и грузин) их догонят, а мы уходим вперед, у нас почти четыреста человек освобожденных пленных, из них сорок две женщины – военнослужащие РККА и около взвода командиров.

Идем, исходя из скорости наислабейших из пленных. Ивашин ушел вперед, в машины мы загрузили наиболее женщин (как-то не так выразился) и наиболее ослабевших, когда один из командиров попытался сесть в грузовик (мотивируя шпалами на петлицах), пришлось пригрозить расстрелом – и помотивировать матом (сокращенно – помАтивировав). Ивашин получил приказ передать всех Елисееву – на жесткий фильтр, и колонна транспорта и танков ушла по дорогам, а мы идем пешком, напрямик, самые здоровые пленники и предатели шагают под взведенными автоматами ЗАРовцев. Если что, я демонстративно (громко и матом) приказал бойцам не жалеть патронов на врагов народа и предателей Родины.

Через часик нас догоняют вахаевцы (ганомаг может и без дороги ехать), сам Лечи хромает – неудачно спрыгнул с паровоза, зато Тенгиз (это который Асатиани) цветет и пахнет – герой, три километра чеченемца тащил на своем горбу, но дотащил. Тут мне от чего-то кардинально поплохело, я ощутил боль в ноге и, теряя сознание, сполз на землю…

Глава II-бис

«Рана»

19 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 100–150 км от Брестской крепости).

Очнулся я в землянке, рядом, обняв меня, сидит Маша, приговаривая какие-то нежные благоглупости (или глупоблагости?), напротив меня находятся, посмеиваясь, Калиткин с Онищуком. А что со мной случилось?

Маша приказывает мне лежать и выпроваживает дохтура с хохлом, потом подходит ко мне и говорит:

– Слушай, ты, коммандос гребаный, ты же мне еще в ноябре 201… обещал беречь себя, на фига ты полез под пули?

– Я обещал? Тебе? Пули? Маш, я что, ранен?

– Да, милый, ты еще умудрился прошагать пять километров с раной в ноге, истекая кровью, и от кровопотери потерял сознание.

И потом полезла на меня с кулаками:

– Сволочь, скотина, тварь бесчувственная, нехристь такая, а что бы было, если бы ты умер, ты обо мне думаешь иногда, говнюк напыщенный, ты же идиот, не знаешь, что я беременна…

– Что беременна, кто беременна, как беременна, почему беременна, от кого беременна, от меня? – С великой радости все логические центры у меня отключились, я только покрывал поцелуями любые части тела Маши, что попадались моим губам, причем три раза умудрился поцеловать воротник любимой и два раза вообще безропотную окружающую среду.

– Все, спи, сволочь, спи, кровосос, ты должен выспаться, чтобы выздороветь, понял? Теперь на тебе ответственность еще и за НАШЕГО РЕБЕНКА…

С чего-то у меня в голове случился бзик, и я спрашиваю:

– А бойцов стрелять, окапываться и другой военной премудрости учите?

– Да, конечно, товарищ командир, учим-учим, – говорит Маша. – Затем, склоняясь ко мне, шепчет: – Дебил, думаешь, без тебя некому справиться? Лежи-лечись, тут есть кому командовать.

– А с перешивкой полотна что?

– А не твое дело, выздоравливай, ты на бюллетне! – говорит Машуня.

А потом Маша смотрит на меня как-то с сочувствием, что ли, и спрашивает:

– А чего ты о какой-то бусинке говорил?

– Бусинка? Какая бусинка?

– Не знаю, вроде бредил: «бусинка, бусинка».

– Понятия не имею, Мань.

– Ладно, черт с ней, с этой бусинкой, выздоравливай, я позже зайду.

Блин, это попадалово, нет, не в прошлое, а в реал. Придется мне раскрыть тайну, поведать бумаге, так сказать, изнанку души. Бусинка – это девушка, с которой живу в Худжанде. Аня ее зовут, хохлушка она, а Бусинка, это ее кличка, я кликуху из фамилии Ани сделал – Бусенко она. Помните, я обсуждал когда-то с Маней мою девушку, а она со мной своего парня? Вот это была Бусинка, нет, не женат я на Ане, но живем вместе, а еще я (признаюсь, аморальный тип) с Маней стал встречаться. Так Манюня-то издали, и встречались мы изредка, столковались с Машковой в Кайраккуме оторваться, так как Анюта в то время на Украину свалила, родственники у нее там, под Харьковом, название поселка не помню. То ли Учкур, то ли Учкудук. И я не скрою, часто об Ане думал, когда тут оказался. Маня хороша, но и Аня шикарна, они взаимодополняют друг друга. Маня блондинка, Аня брюнетка. У Мани большая грудь и плосковатая попа, у Ани грудь помене, зато сзади полный кунштюк. Машуня энергия, Анюта покой, Маня нежная, Аня заботливая. Короче, если из Марии и Ани слепить одного человека, то была бы то идеальная женщина… Вот…

Потом пришла Маня и… На этом кончаю дозволенные речи, ибо благодарности моей к Маше не было предела, но… об этом не пишут, то есть, конечно, пишут, но в своеобразной, специфической литературе (а я мечтал об Ане), но тут вам не там! Все, и этот день закончился.

Глава III

«Калиткин издевается,

или Мнимая беременность»

20 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 100–150 км от Брестской крепости).

Блин, Маша беременна? Так она тут с 3 июля, прошло чуть больше двух недель, неужели можно забеременеть (и самое главное, узнать об этом, откуда тут тест?) за неполные два десятка дней? Это же переворот в гинекологии (или неоанатологии[64], вроде такая поднаука есть).

Что-то у меня в голове не стыкуется, чего-то я вообще не понимаю, рядом посапывает Маша. Неужели беременна? А где же логика? Машинально ищу по карманам сигареты (из той жизни привычка), но фиг вам, нет сигарет, да и вообще ниже пояса ничего нет (из одежды, конечно, тьфу-тьфу, остальное на месте), выше пояса белье красноармейское, а ниже только одеяло.

Засада, однако, и на улицу не выйдешь, представляю часового, если он увидит меня в таком эротическом прикиде, застрелит, наверно, на месте, тут нудистов и прочих вегетарианцев с ахтунгами[65] реально не любят.

Машуня просыпается и крепко-крепко обнимает меня:

– Милый, ты как?

– Да в норме, хватит краски мрачные нагонять, у меня рана не опасная, подумаешь, икроножную мышцу прострелили (была б опасная, была бы перемотка).

– Да, но ты скотина такая, раненый протопал, теряя кровь пяток километров.

– Ну и что, организм у меня сродни бычьему, я в расцвете сил, за недельку кровища восстановится, все, не трынди, тащи одежку.

И Маша, чтобы не расстраивать «ранетого и поломатого», быстро встав, принесла мою форму. Хотел осмотреть место раны на галифе, но Машуня дает мне форму РККА, а ранили-то меня в шикарном прикиде фельджандармского майора. Облачаюсь, нога, конечно, побаливает, но жить можно, тем более рядом любимая. Она помогает доодеться мне, и вдвоем мы выходим из землянки. Само собой, опираюсь на Машу, а она ниче, сильная такая, тащит меня, как танк телегу. Ну и девушка у меня, прям трактор Комацу или грузовик БелАЗ[66].

Оказывается, давно рассвело, время где-то под девять утра, бойцы вовсю продолжают обустройство лагеря, где-то в стороне стреляют залпами, а мне дюже интересно, кого ж мы вчера привели. И предлагаю Маше пройтись в ведомство Елисеева. Она не против, мы ковыляем по направлению к месту дислокации «кровавой гебни», все вокруг оглядываются, и прямо перед нами возникает Калиткин:

– Это что за волюнтаризм, товарищи, кто разрешил ранбольному покидать палату?

– Товарищ Калиткин, а вы не забываетесь? Как вы разговариваете с командиром дивизии?

– Дорогой капитан, вы до ранения были командиром дивизии, а сейчас вы всего лишь один из ранбольных, ясно? А ну марш в палату! Бегом, гангрена семибатюшная!

Ни фига себе, вот чеховец крутой, оказывается, а я-то думал, интеллигентик, так нет, этот Чехонте[67] быстро обернул меня из куля в рогожу, и Машундру тоже в бараний рог скрутил, ну, блин, народный целюлитель.

– Товарищ начтыл, а вам не стыдно, какой пример вы даете раненому? Марш в палату оба, через пять минут я сам лично приду на перевязку!

Ну, ты, Наполеон очкастый, Чингисхан с красным крестом, Тамерлан с пиявками (хотя пиявок у Калиткина нема), Троцкий с его волюнтаризмом отдыхает абсолютно рядом с нашим врачом-тихоней. Придется подчиниться, и мы плетемся обратно, как Наполеон у Березины, а я думаю: – «Vae victis![68] Тоже мне, Бренн в белом халате, Ганнибал со скальпелем, Македонский от аспирина, Багратион от клистирных трубок, Атилла[69] от горчичников, Ксеркс от новокаина». Оскорбляя мысленно Калиткина, снова очутился на своем ложе, Машуня хотела меня раздеть, но я отказался. Тут пришел клистирный Сулейман Великолепный[70], и раздеться мне все равно пришлось.

Помучив меня, Калиткин, наверно, решил, пусть живет, разрешил одеваться, и, облачаясь, я спросил:

– Калиткин, нехороший ты человек, можно мне хоть с командирами пообщаться?

– Конечно, можно, товарищ капитан, у вас же не горло прострелено, а нога.

– Ну, тогда, Маша, пошли, сходим к Онищуку и к Елисееву.

– Ранбольной Любимов, я вам разрешил общаться, а не шататься по расположению. Вы скажите мадемуазель начальнику службы тыла, она и приведет, кого вам надо. В противном случае я вынужден буду вам прописать строгую изоляцию. Понятно?

И терминатор от медицины, развернувшись, ушел. Блин, значит, придется изображать Карла XII[71] под Полтавой. Все козыря у него (у дохтура) на руках…

Попросил я Машу пригласить сперва Елисеева, та тоже сильно не заморачивалась и, выглянув из землянки, припахала какого-то бойца, тот и сгонял за «кровавой гебней».

– Привет, больной! Слушай капитанишко, какого черта ты под пули полез, что возомнил себя Карлушкой двенадцатым? (Он что, читает мои мысли?)

– Привет, палач вольнолюбивого демократического воинства, как ты там? Расслабься, пуля шальная, да и рана не опасная.

– Ну что, предателей, что ты приволок, опросим в последнюю очередь, а начали фильтрацию с женщин. Они, бедняжки, и так у немчуры натерпелись. А мужики подождут, тем более двузадые предатели и враги народа.

– И что, откуда пленные?

– При взятии Минска попали, вот фрицы, помурыжив, и отсортировали для отправки пленных нах фатерланд.

– Понятно, Елисеич, если будут новости, держи меня, пожалуйста, в курсе.

– Само собой, расслабься, Виталька, и выздоравливай, у нас все хорошо. – И, нагнувшись, шепотом говорит мне: – Выздоравливай быстрее, через три-четыре дня выходим в Польшу, ну или на Польшу. – И потом уже нормальным громким голосом: – Ну пойду я, командир, сам знаешь, дела.

– Елисеич, тут еще кое о чем поговорить надо.

– Давай, Любимов, слушаю тебя.

– Ильиных предлагает поднимать народ, то есть не то чтобы поднимать, а мобилизовывать и отправлять в одну из глухих лесных пущ. Туда же направить командиров и младших командиров, чтобы обучали ребят. Арсений говорит, что все горят борьбой против фашистов, но у них нет оружия, умений, сплоченности, взаимопонимания, понимаешь, хотелось бы все это поручить тебе. Парни хотят бить немцев, но сам понимаешь, необученный солдат – это лишь мишень для гитлеровских бандюг.

– Дело хорошее, и надо будет отобрать лучших командиров с точки зрения политической подкованности.

– Согласен, потому и думаю, что никому, кроме тебя, с этим не справиться.

Опять же, Ильиных предложил там, в лесу, открыть танковую школу, а я от себя предлагаю открыть не только танковую школу, но и школу артиллеристов, минометчиков, саперов и т. д. Арсений сказал, и я с ним согласен, что немцам пока не до нас, хотя, конечно, до нас, но не допекли мы их до печенки, допекли бы, бросили бы они на нас дивизии две или три, и нам кранты. А тут мы сделаем упреждаюший шаг, в критический момент из леса выйдут уже готовые бойцы и постараются перевесить чашу весов в нашу сторону.

– Хорошее дело. А где именно будет ваша учебка?

– Не знаю, мало того, и знать не хочу. Пусть все это будет секретным, и только ты, ну, и ответственные будут знать, что, как и почему.

– Очень хорошо, людей у нас много, могут оказаться и слабые духом, потому надо ввести режим сверхсекретности.

– Короче, ты и твои люди должны отобрать командиров, думаю, с командиров рот начиная. Комвзводами можно ставить наиболее сообразительных ребят, ну и специалисты очень нужны. Думаю, в артиллерии лучший Полуэктов, но его я не отдам, также в танках лучший Нечипоренко, и его я не отдам, подбери других инструкторов. Боеприпасы, оружие, провиант отпустит Маша, но не думаю, что обеспечение должно быть полностью за наш счет. Ребятки должны добывать оружие, провиант и остальное сами. Провиант можно брать в колхозах, гитлеровцы все равно вывезут все, но брать надо культурно, делиться с местными жителями и списывать все на «злых татаровьев», то есть на нас, на партизан. Опять же, надо искать оружие по местам боев, там, где стояли разбитые колонны и т. д. Пусть разведают, где есть танки, разбитые или, скажем, попавшие в реку или в болото, по мере надобности вытащим, починим.

– Сделаем, все правильно, отберу хороших командиров, а в особисты им дам Смолосидова[72], он в Особом отделе Второй Белорусской дивизии служил, пусть по профилю поработает, мало ли кто там придет.

– Правильно, а может, Легостаева?

– Нет, Легостаев зеленый еще, а Смолосидов в самый раз, а кого главным над всеми поставим?

– Как тебе кандидатура Голощекина, ну, капитана из Брестской крепости?

– Очень хороший командир, думаю, в самый раз, Иванова рано в одиночку бросать, Ахундова сам знаешь, он сразу полезет немцев убивать и сам убьется. Топорков все-таки тут без году неделя, трудно ему будет, так что Голощекин в самый раз, а комиссаром можно отправить Глушко. Пусть он и не комиссарил, но дюже политически грамотен.

– Ну, понятно. Так что, можно на тебя положиться?

– Да, конечно.

– Теперь другое дело: в Налибокской пуще полковник из окруженцев собирает красноармейцев, нам бы с ними скооперироваться, да и подкинуть минометов и пулеметов, у них с тяжелым вооружением труба.

– Это надо обдумать, все-таки не ближний край, и туда внаглую грузовики не отправишь, можно отправить подводы, чтобы шли по ночам. Еще бы им рацию помощней доставить, и не одну, вообще было бы хорошо, ничего, сделаем и это. Кстати, а помнишь про польское оружие, может, дать адресок полковнику, пусть сами и заберут, там и пушки с танками есть?

– Ну, ты Елисеев, скажешь тоже, танки, ты видел их сам? Даже советские танкетки как-то посерьезней будут.

– Во-первых, три танкетки – это хоть какое-то усиление, во-вторых, польские танкетки недооценивать не надо. На одной из них поляки[73] чуть ли не десяток фашистких танков пожгли, мне после Освободительного похода[74] пришлось пообщаться с поляками, они рассказывали.

– Ну тебе видней. Кстати, я еще кое о чем хотел с тобой поговорить, как с особистом и как с коммунистом.

– Ну давай, Виталик, я слушаю.

– Дело в том, что из меня комдив никакой, и чем больше у нас людей, тем хуже я справляюсь. Знаний не хватает, опыта тем более, и вообще наше войско как махновская армия, ни тебе штабов, ни тебе планирования.

– И что ты предлагаешь?

– Может, попросить у Москвы комдива нормального? Опять же, начштаба опытного и чтобы умел разрабатывать операции, у нас же со всем этим труба.

– Согласен, есть что-то рациональное, но давай пока спешить не будем, помаракуем. Зачем впереди паровоза бежать?

– Ну хорошо, но ты меня понял.

После Елисеева я хотел бы пообщаться с Прибыловым, о чем и сказал Маше, и та снова сделала вестовым какого-то очередного красноармейца. Прошло минут десять, и Прибылов, немного сутулясь, вошел в землянку и, поздоровавшись, сел рядом с Маней.

– Командир, вызывали? Военинженер Прибылов по вашему приказанию прибыл (а инженер-то скаламбуримши).

– Да, Прибылов. Как у тебя дела, ну, то есть как обстоят дела с ремонтом и с допбронированием танков?

– Ну, оба Т-28 готовы и опробованы; так как они Т-28Э, то с завода уже экранированы, и потому мы даже не планировали увеличивать бронирование данного вида танков. Неприятель зубки о них поломает и так.

– Так, Прибылянский, давай дальше.

– Т-34 ребята сейчас доделывают, как и говорили раньше, две оставшиеся «тридцатьчетверки» пойдут на запчасти. Итого, получается у нас семь боеспособных средних танков: два Т-28Э, найденные накануне, один Т-28, который использовался и ранее, его агрегаты сегодня перенесем в неподлежащий восстановлению Т-28Э, и всего будет три экранированных Т-28. Кроме найденных и восстановленных накануне, у нас был один Т-34, но с «тридцатьчетверками» проблема, они на соляре, а у нас запасов дизтоплива мало, только на один рейд всеми четырьмя танками.

Идем дальше: нами уже экранированы три БТ-7, сегодня до вечера будут экранированы все остальные БТ-7. На три БА десятых установлены моторы от Опель Блитц. Скорость и мощность броневика возросла, правда, пришлось очень сильно ломать голову… и насчет коробки… и насчет кардана, но все сделали. Завтра приступим к ремонту и дополнительному бронированию Т-26. Надеюсь, завтра к вечеру доложить о готовности, товарищ командир дивизии.

– Спасибо, Прибылов, молодец, хорошо работаете!

– Служу Советскому Союзу!

– Теперь о мероприятиях по перешивке полотна немцами, то есть по противодействию всему этому. Что сделано на этом направлении?

– Простите, товарищ капитан, но разве это было поручено мне?

– Прости, Прибылов, разработку этого дела я Топоркову поручал, запамятовал. Ладно, иди, Прибылов, форсируй свою нужную деятельность. Если не трудно, пошли бойца, чтобы ко мне тот позвал Кравцова.

– Хорошо, сам схожу. – И Прибылов стал Отбыловым, ну, отбыл он, ушел!

Раздался грохот сапог, и в землянку, как на позиции врага (ну, или как гусар в будуар томной красавицы), ворвался летун Кравцов:

– Товарищ комдив, вызывали?

– Да, Кравцов, присаживайся, надо мне с тобой поговорить. Товарищ Машкова, можете нас оставить наедине? Просто нам надо поговорить конфиденциально. – На что начтыл фыркнула презрительно и ушла по своим тылово-крысиным делам.

– Слушай, Кравцов, вчера мы разметелили к едрене фене станцию, и противнику надо три-четыре дня, чтобы привести все в порядок. То есть с этой линии прущие в глубь СССР полчища не смогут получать свое довольствие. Но есть и другие линии: в ста двадцати километрах южнее есть станция Пушкевичи, и через ту линию гитлеровцы отменно снабжают своих вояк. Вот и предлагаю сделать туда налет, апробировать наши партизанские ВВС, в первый раз бомбили очень хорошо, но фактор неожиданности во второй раз может не сыграть. Что скажешь, Кравцов?

– Для начала предлагаю следующее: в два часа ночи У-2[75] на малом газу подходят к станции и накрывают бомбовым ударом зенитчиков; как только У-2 отбомбятся, на станцию прилетают остальные: Юнкерсы[76], и «ишаки»[77] с «чайками»[78]. Постараемя и к «чайкам» с «ишаками» приделать бомбы, ну и потом отбомбиться так, чтобы и эта станция на неделю вышла из игры. Тем более две «чайки» у нас в штурмовом исполнении, ну, штурмовики.

– Но сперва придется слетать днем на одиночном Юнкерсе и разведать местоположение зениток. Затем передать эту информацию летчикам с У-2, да и стрелка надо в У-2 с пулеметом МГ (к нему патронов море разливанное), чтобы по расчетам зениток поработать. Понятна мысль, Кравцов?

– Да куда понятней, товарищ комдив, предлагаю где-то часам к двенадцати самому вылететь на рекогносцировку.

– Да, еще: назначаешься главным, так как все-таки ты бомбардировщик, а Никифоров истребитель, и специфика службы у него немного другая. И на разведку лети сам, у тя ж привычка работать по наземным целям, у Никифорова привычка работать по воздушным целям, все, иди. И это… кликни мне этого Топоркова.

Кравцов, обрадованный предстоящим делом, ускакал, как молодой газел (да не газель, она же женского полу, а именно газел-самец, а в случае Кравцова он даже газелъ).

– Товарищ капитан, вызывали? – Это Топорков пришел.

– Проходи, Владислав Игнатьевич, поговорить надо.

– Слушаю вас, товарищ капитан.

– Что у тебя насчет противодействия гитлеровским перешивщикам? Что и как планируешь?

– Я тут немного покумекал, товарищ капитан, есть что предложить. Предлагаю на каждую линию отправить по взводу красноармейцев, усиленному ротным минометом и двумя пулеметами. Охрана у перешивщиков небольшая, всего по отделению стрелков, ну и у самих гитлеровских железнодорожников есть стрелковка. Так что взвода должно хватить, тем более ребята подготовленные, из ветеранов, а новички пусть пока учатся.

– Ну что, умно, а откуда знаешь, Игнатьевич, что охрана у фрицев никакая?

– Так ребята из саперов ходили на разведку, правда, проведали лишь одну группу перешивщиков, но не думаю, что на остальных линиях как-то по-другому.

– Логично, готовь ребят, Игнатьевич, думаю, на днях надо им пощекотать фашистов.

За разговорами пришло время обеда, сам начтыл (честь-то какая) принесла поднос с яствами, ну и мы вдвоем прилично так покушали. Потом сидели и пили чай, проводя время в приятных интимных разговорах. А я все думал: с кем же я поговорить-то забыл, а? Кого же я сегодня не повидал?

Епрст… Я ж сегодня Онищука не видал, и сам этот украинский гарный парубок чего-то зайти не додумался.

– Маш, а где Петруха?

– Так они же в разведке!

– И кто их туда послал?

– Ну, они ж у тебя разрешения спросили, со своим чечененком (она смотрела фильм «12» самого Мыкыты свет Михалкова?) с утра тут были, не помнишь?

– Неа, не помню, и что, куда они отправились?

– Осмотреть окрестности, собрать информацию от агентуры, наведаться к Ильиных, но самое главное, к Тухватулину.

– К кому?

– Ты что, не помнишь этого татарина-лейтенанта? Ну, Ильиных случайно нашел склад мобзапаса, а там и этот лейтенант со взводом охранников, ну и много всего на складе, патроны там, гранаты, провиант ГСМ и т. д. При отступлении про склад вояки забыли, а этот сидел тихо-мирно, ждал команды от начальства, а оно тю-тю. И сидеть бы Тухватулину до морковкиного заговения или взятия Берлина, как Ильиных вспомнил о складе и человечка направил.

– И?

– Короче, предлагаем после нашего ухода отсюда Тухватулину с его бойцами перебраться на нашу базу и тут оставить около роты бойцов да все учебные курсы, ну снайперов, саперов, мехводов и т. д. Ребята, отдохнув три-четыре дня, приучат фрицев к покою, а потом начнут пляску смерти, изучая военное дело на практике.

– Ну, тогда ладно. А кто это мы, которые предлагают это? И куда это мы собрались уходить?

– Ну пока ты раненый и без памяти был, я и предложила… Как куда? В Польшу.

– А не много ли вы на себя берете, товариСЧ наполеонша? И кто это тебя в Польшу возьмет, что это тебе, круиз по Адриатике? Вообще нюх потеряла, овца?

– Прости, милый, но ты был без памяти…

– А чеж тогда не подняла по тревоге всех и не рванула на осаду Берлина, а? Ты ж такая вумная, вумней вутки, и вообще, ты у нас начтыл или кто? А ну вперед, заниматься своими крысиными делами. Мне кажется, любимая, ты на себя много берешь.

Ах да! Стой! Теперь я хочу поговорить на другую тему, объясни мне, каким макаром ты забеременела и, главное, узнала об этом за две недели, а? А то я логики не всасываю, физиология, что ли, поменялась, и у тебя, милая, после переноса каждую неделю «критические дни»? И ты во время переноса с собой «случайно» захватила пачку тестов на беременность?

– Ну, ты дурак, милый, я ж тебя этим поддержать хотела, мы ж с тобой планировали ребеночка до переноса, я и подумала, что эта весть тебе поможет быстрей выздороветь! Правда, забыла про твой дурацкий критический образ мышления.

Блин, и как такую женщину не обнять, не прижать к себе, она же ангел мой, ангел земной!

– Прости, милая Анюта, прости психа, прости дурака, прости долбо… прости, короче, меня.

Блин?! Какая, на хрен, Анюта? По ходу, Машка не просекла, уф, слава богу. Машкова гладит меня и смотрит на меня всепрощающе (за Анюту тоже или все-таки не просекла?), она видит во мне не грозного комдива, а просто больного, но любимого, глупого, но своего… И она права!

Раздается воспитанный стук в дверь землянки, мы с Машей хором кричим:

– Войдите!

И в землянку входит Семенов, за ним радист, с телеграммой.

– Привет, болезный, ну как там твоя героическая нога? – спрашивает Романыч.

– Не дождетесь, – отшучиваюсь я. Маша жестом приглашает сесть Семенова, а радист перебирает ногами, не терпится ему, значит.

– Ну, Генка, в чем дело? – спрашиваю я у Зворыкина (радиста нашего).

– Тут, товарищ командир, телеграмма с Центра.

– Читай, Зворыкин, тут все свои. – И тот читает:

«Одобряем разгром станции D., предлагаем разработать план аналогичного нападения на станцию Пушкевичи. Всем бойцам привет от генерал-майора Старыгина».

Блин, и эти прочитали мои мысли, однако тут сильно развито ясновидение, что ли, или Мессинг им подсказывает, а? А Кравцов, наверно, уже обратно возвращается на Юнкерсе своем, время-то два часа дня уже.

– Геннадий, передай в Центр, что мы уже занимаемся этим делом. Ну и передай данные о нападении на станцию D. А конкретные потери врага тебе должен сказать Полуэктов, он занимался корректированием огня, и ему с высоты да в бинокль виднее было.

– Хорошо, разрешите идти?

– Ну да, сообщи, что особо отличились Полуэктов, Хельмут, Лечи и Асатиани.

– Будет сделано, товарищ комдив. Разрешите выполнять?

– Да, Зворыкин, иди. – И Генка свалил передавать информацию в Москву, в Центр. Кстати, мы используем шифр системы ЧУКЧА. Не слышали про такую систему шифрования?

Так это придумал Шлюпке, то есть предложил заранее чередовать языки национальностей и народностей СССР. И на эту неделю принята система ЧУКЧА, а расшифровывается просто:

Ч – чеченский;

У – узбекский;

К – калмыкский;

Ч – чукотский;

А – адыгейский.

И что думаете, просекут хваленные либерастами умницы-гитлеровцы? Да нет, думаю, черта с два, и даже с три, тут не семи пядей, а семисот пядей во лбу не хватит дотумкать нашу выдумку фрицам.

На следующую неделю идет следующая система:

К – кумыкский;

А – абхазский;

Б – балкарский;

А – азербайджанский;

Н – ногайский.

То есть на этой неделе ЧУКЧА, на следующей КАБАН, и т. д., и плевать нам на энигмы. На черта нам выдумывать велосипед, когда человечество уже выдумало гоночный болид?

Правда, русский, украинский, белорусский, литовский, эстонский и латышский мы использовать не сможем, на той стороне много человечишек могут их знать, ну, айзсарги[79] всякие, нахтигали-бранденбурги[80], Красновы с Шкурами[81], Шухевичи[82] и прочие Коновальцы[83]. А нет, Коновальцу Судоплатов[84] уже устроил «взрыв мозга», ну, на той стороне перконкрусты, сичевые стрельцы[85] всякие точно есть.

Извините, отвлекся, растекся мыслью по Еве, тьфу, простите, по древу. А че аблаката язык кормит, его фуагрой не корми, дай потрындеть! Сержантом-то с армейской лаконичностью я недолго был, а аблакатом с их повышенной болтологичностью – надцать лет!

Ну, тут мои размышления прерывает радостный во всю ивановскую Кравцов, без стука врываясь в землянку:

– Товарищ комдив, разрешите обратиться?

– Обращайся, не томи, знаешь же, что я жду тебя «с томленьем упованья».

– Полетал я над станцией, на станции шесть зенитных огневых точек: две батареи длинноствольных орудий и четыре батареи малокалиберных зенитных автоматов. Предлагаю «кукурузникам» начать с малокалиберных, они, по-моему, для У-2 опасней длинностволов, те медлительны, а автомат закидает их своими снарядами.

– Так продолжай, Кравчук, хотя нет, Кравчук – это один дерьмократ такой был (а может, и жив, курилка).

– Не понял, товарищ комдив, какой такой дерьмокат-самокат?

– Не важно, Кравцов, не отвлекайся, давай по существу, что предлагаешь?

– Так вот, для малышей (ну, мы У-2 так называем) более опасны автоматы зенитные, потому предлагаю малышам задавить прожектора, затем автоматки и на десерт дать больно длиннорылым зениткам. А к тому времени и мы налетим, авиаслесари уже приделывают бомбы и к «ишакам» и к «чайкам». Конечно же, это не Юнкерс, и не Хейнкель, и совсем не ТБ[86], и даже не СБ[87], но на безрыбье и крокодил за скумбрию идет.

– Понятно, Кравцов, на малышах (У-2) кто полетит?

– На одном Игорь Инжеватов, младлей, он до плена на таком и летал, на втором полетит Александр Сафрониди, этот-то истребителем был, на «ишачке» летал, но с У-2 справится, мы же все на них учились!

– Ладно, Сергей, иди уж (просто я вспомнил, что Кравцова зовут Сергеем, а то все Кравцов да Кравцов). – И Серега так же стремительно, как вошел, вышел, да нет, прямо вылетел, он же летун!

За то время, пока Серега трындел, Машундра снялась с места дислокации и свалила в неизвестном направлении. Хотя нет, в известном: в двери, до Машиной ретирады, мелькнула Глафирка, значит, и благоверная моя ушла на склад.

Лежу, размышляю, и предательская мысль бьет в голову, как подкалиберный в кормовую часть «Тигра», блин, каламбур получился, кормовая часть «Тигра» (от слова «корм»). Вообще-то пока до «тигров» сумрачный гонимый тевтонский гений не додумался, и самый страшный зверь – это Т-IV, особенно новая модификация (новая на 1941 год). Ну да ладно, нам во встречном танковом бою с ними не воевать, мы партизанская дивизия, исподтишочники, исподтишка отвесим рабоче-крестьянского пенделя фрице-гансам – и в лес, да чем глубже в лес, тем «широка страна моя родная»!

Тут слышен грохот сапог, и в землянку скатываются пышущие здоровьем и молодецким азартом три богатыря: Илья Муромец – украинского производства, Добрыня Никитич – чеченского производства и товарищ Алеша Попович (тогда уж Муллаевич[88]) родом с киргизских степей. Онищук, Вахаев и Мамбеткулов. От них прет каким-то немецким одеколоном. Все гладко выбриты и очень похожи на бравых Швейков[89] тевтонского производства (тем более наряжены в вермахтнатиков). Вот только из Мамбеткулова немец, как из меня балерина Волочкова.

– Привет, Виталик! – кричит Петруха, ладно кидая задницу на скамейку, остальные архаровцы так же бесцеремонны, гуляй-польцы[90] отдыхают.

– Бойцы, вы к мамке на побывку прибыли или к командиру на доклад? – жестко пресекаю я махновщину[91].

Разведчики стройными рядами отрывают кинутое со скамьи и выстраиваются почище эсэсни из «Семнадцати мгновений весны».

– Товарищ Онищук, Петр Тарасыч, вы заместитель командира дивизии особого назначения НКВД СССР или сотник Гаврюха из махновцев? А вы, товарищ Вахаев, вы что, на базаре мандаринами торгуете (штамп, блин)? Мамбеткулов, когда до войны вы учили детей в школе, вы их учили таким же манерам?

И товарищи разведчики стоят предо мной, как хулиганы «десятиклассники», перед директором школы, который поймал их в туалете школы с сигаретами. Советское воспитание и политработа комиссаров в армии снова вернулись к ним, и вся тройка стоит, краснея и местами белея, как футболки «Спартака»[92] (красно-белые). Я ж замолкаю, теперь их очередь говорить, пусть докладывают. Тут Петруха что-то шепчет своим, и вся троица выходит обратно на улицу. Раздается стук, и четким, командным голосом Онищук говорит:

– Товарищ комдив, разрешите обратиться!

– Разрешаю, старший лейтенант Онищук.

– Группа разведчиков прибыла из рейда. Разрешите доложить результаты?

– Да, товарищ старший лейтенант, будьте уж добры доклад сделать.

– Разведчики разделены были на две группы, одной командовал я сам, второй – Вахаев. Доложу о рейде своей группы, о рейде второй группы Вахаев доложит сам.

Итак, первое задание нашей группы, – это встреча с группой Тухватулина, встреча прошла удачно. К моменту начала рейда в Польшу группа Тухватулина, законсервировав склад, перейдет на место дислокации ДОН-16. Бойцы группы Тухватулина выдали оружие и боеприпасы диверсантам Майера, Тодоровича и Синицына и начали подготовку к консервации и маскировку складов и подъездных путей. Кроме того, группа лейтенанта произвела опись склада и отдельно переложила все боеприпасы, пригодные к нашему оружию. Затем наша группа провела рекогносцировку местности; согласно наблюдениям группы, противник стягивает силы к станции Пушкевичи, немецкое командование ожидает нападение или со стороны шоссе, или со стороны железной дороги, на станции уже сосредоточено до полка пехоты при поддержке сводного танкового батальона. У меня все, товарищ комдив.

– Молодец, а как вы с немцами говорили? Ты ж на немецком ни бельмеса не знаешь?

– Ну, а Хельмут на что? Он был с нами и играл роль обер-лейтенанта фельдъегерской службы Вермахта, а мы его охрана.

– Молодцы! Лечи, какие у тебя новости?

– Наша группа также провела рекогносцировку пути на Польшу. Действительно, некоторые гарнизоны сняты и перекинуты к станции, то есть пока немцы держатся Пушкевичей, путь на Польшу нам практически открыт. Кроме того, противник свозит военнопленных, а также вспомогательные службы для разбора завалов на станцию D, и привлечены полицаи, даже некоторые гарнизоны гитлеровцев. Затем мы побывали у Ильиных. Арсений Никанорович передал вам привет и точные сведения о потерях германцев на станции D. Согласно информации от Арсения Никаноровича, у противника следующие потери: огнем уничтожено двадцать четыре вагона с горючим, при взрыве горючего огонь перекинулся на стоящий рядом эшелон N-ской танковой дивизии Вермахта, и пострадали восемь танков (пять Т-IV новой модификации, не подлежат восстановлению). Кроме того, взорвались или сгорели девять вагонов с боеприпасами (авиабомбы и снаряды для артиллерии). Уничтожено два танка Шкода-38[93], три батареи зенитных автоматов с прислугой и одна батарея 88-мм зенитных орудий. Потери в живой силе составили 125 человек убитыми и 89 ранеными, минометчики умудрились накрыть пассажирский состав с маршевым батальоном: зенитчиков, танкистов и до взвода сотрудников организации Тодта (что они делали на станции, я не знаю). Также огнем «сорокапятки» с поезда уничтожена одна «трешка», а от небельверфера вторая «трешка» пострадала, но несмертельно, немцы ее ремонтируют.

– Ну, молодцы, все, идите отдыхать, чувствую (по запаху, и пузо рычит), ужин готов, а ты, Лечи, сгоняй к Зворыкину и передай информацию о потерях противника, пусть доложит по инстанции. Москва, по-моему, будет рада! Все, идите! А вас, Онищук, я попрошу остаться!

Все в традициях Лиозновой[94], но я все-таки не папаша Мюллер-гестапо[95], хотя из Петра офигенный Штирлиц[96] получился бы (еще бы он по-германски кумекал).

– Слышь, Петро, ты не в обиде на меня?

– Нет, Игоревич, ты прав, идет война, а мы себя как мелкопоместная польская шляхта в сейме вели.

– Ну, если ты не в обиде на меня, то, будь другом, позови мне Елисеева с Абдиевым, а сам иди ужинать и этому старшине передай, чтобы организовал нам сюда три порции ужина.

– Понял, командир, сейчас все организую. – И Петруха ускакал восвояси (раз ускакал, значит, реально не обижается).

Сперва подоспел ужин, один из помощников Крамскова, балкарец Шогемоков, принес и, поприветствовав комдива (это меня), положил поднос с тремя котелками пшенки, чаем и сахаром на кургузый столик, сразу за его уходом в землянку ворвался бронеказах:

– Жолдос[97] комдив, вызывали?

– Да, Ержан, присаживайся, ща дождемся еще одного гостя и поужинаем-поболтаем.

Там, где я вырос, при приеме пищи ждут старшего (по возрасту, конечно) и есть начинают только после того, как старший пригубит блюдо, ну да пригубить (прикоснуться губами) можно не только спиртное. А Еслисеев и по званию, и по возрасту меня старше, а Ержанчика тем более. Да и в России (Украине и т. д.) тоже было также (это об отношении к старшим), но потом в последние сто лет все поменялось.

Наконец вырисовывается представитель «кровавой гебни», здоровается с порога и входит:

– Приятного аппетита, аники-воины!

– И тебе не болеть, недоразоблаченный подручный Ягоды и Ежова и скрытый троцкист, – отплачиваю ему той же монетой.

– О, смотрю, комдив-то наш оживает, – говорит Елисеев и садится за стол.

– Елисеич, начинай, давай поужинаем по-семейному, – предлагаю я, и, подшучивая друг над другом, наша троица весело поглощает ужин. После ужина, попивая чаек, начинаем разговор, блин, совсем как на Востоке, в чайхане, сюда бы еще пластинку «Яллы»[98] с ее песней «Чайхана»[99], но на нет и прокуратуры нет (и других правоохранительных органов).

– Слышь, Любимов, че вызывал-то, чисто поесть в кругу друзей? Не верю, ты бы, наверно, со своими махновцами поел бы, ну, с разведчиками (блин, еще один экстрасенс, да что за день-то такой, а?).

– Так, думаю, Ержану сперва выговориться надо, он же командир бронетанкового полка.

Абдиев тут опомнился и, отстранив кружку, говорит:

– Товарищ комдив, нельзя ли из пленных сперва отфильтровать танкистов? Просто у нас танков теперь больше двух десятков, а экипажей наберется только на половину из них. И что мне делать, где танкистов искать, из Казахстана выписать?

– Ну как, товарищ Елисеев, вам понятно, зачем вы тут?

– Понял. Сегодня до ночи пропустим, сколько можно, причем упор сделаем только на танкистов, тем более точно знаю, двое уже все готовы к труду и обороне.

Поворачиваюсь к Абдиеву:

– Вопрос исчерпан?

– Да, товарищ командир дивизии.

– А как там идет усиление бронирования?

– Хорошо, только Прибылов хотел поначалу применить схему экранирования БТ-СВ[100], но мы отговорили.

– Почему?

– Так много металла уйдет, на другие не хватит, да и не нужно нам полное бронирование, нам бы только лоб укрепить, лобовые удары страшны нашим Бэтэхами и «двадцать шестым», а бока и корму подставлять мы не собираемся. Нерегулярная армия, нам с танковыми дивизиями не воевать, наше дело засада и бег потом сломя уши. Вот и навариваем спереди куски неремонтабельных танков.

– Ладно, товарищи командиры, свободны, занимайтесь своими делами, меня что-то в сон тянет, переутомился чуток. Хотя нет, товарищ Елисеев, нам надо поговорить, а ты иди, Ержан, и еще: будь другом, позови мне Онищука. Хотя нет, послушай меня, Ержан, у нас многие ребята еще боятся танков. Можно на завтра запланировать обкатку бойцов танками? Думаю, двух танков хватит, желательно немецких.

– Запросто, товарищ командир, я распоряжусь.

– Ну, вот теперь, товарищи, можете идти.

И товарищи командиры комбронеполка и начальник Особого отдела удалились. Меня сморило, но ворвавшийся Онищук не дал заснуть:

– Товарищ комдив, вызывали?

– Да, Петруха, мне что-то плоховато-херовато и тянет в сон, а ты остаешься за главного, ночью летчики должны сделать каверзу противнику, проконтролируй, чтобы все было тики-ток. И это, сдвиньте операцию на часок: не в два ночи, а в час.

И договорив (а может, и не договорив), чувствую, как проваливаюсь в царство Морфея… спаааааать…

Глава IV

«Вечер с генералами»

[101]

21 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 100–150 км от Брестской крепости)

Утро начинааается, начинается!

Блин, приснился детский мультик из брежневских времен, но мульт офигенно добрый, офигенно солнечный и офигенно позитивный, а песенка просто офигенно душевная (тавтология на офигительность?!?)! Блин, Брежнев сейчас, наверно, по званию или равен со мной (в 1941 году), или даже младше меня (таки по званию), но хорошее было время, застой, не сравнить, конечно, со сталинской эпохой, но было тихо, мирно и сытно.

Уф, пора вставать, всю ночь снилось нападение кравцовских соколов Сталина на Пушкевичи, хорошо, под утро этот мультик приснился, развеял психоз. Интересно, как все прошло, а то из-за потери крови я вчера позорно уснул и теперь понятия не имею, как все было.

Одеваюсь и встаю, в углу стоит палочка (трость), беру ее и, опираясь, ну, чтобы не натрудить раненую ногу, выхожу на волю, преодолевая сперва ступеньки.

Ого, да все уже давно поднялись и заняты своими делами. Иду к умывальнику, под большим деревом саперы сделали умывальник на двадцать-тридцать персон. На металлической конструкции развешаны какие-то бачки и баки (из танков, по-моему, изъято) и простенькая система поливания воды. Небольшая дырочка заткнута привязанной пробкой. Вытаскиваешь пробку, льется тонкая струйка воды, умываешься и деревянную затычку снова вставляешь в дырку. Дешево и сердито!

Быстренько умываюсь, вытираюсь захваченным из землянки полотенцем и замечаю стоящего рядом Онищука.

– Здравия желаю, товарищ комдив!

– И тебе не хворать, Онищук. Какие новости?

– Да пока после ночного налета тихо, ничего особенного не происходит.

– А как прошел ночной налет?

– Да все в норме, мы фашистам дали прикурить. Считай, станции у них теперь нет, но, правда, есть потери.

– Кто?

– Северьян Лановой, на «чайке»…

– Едрить твою мадрить, и как все произошло?

– Да случайно попали в его «чайку», и, по-моему, маслопровод перебило (чай, не Юнкерс, брони нет), самолет загорелся, мотор заглох, тем более, ориентируясь по огню горящего самолета, немцы открыли ураганный огонь из зениток и стрелкового оружия. Уйти возможности не было у Северьяна, и…

– Ну не томи, что, ну?

– Он направил свой штурмовик на один из эшелонов, а там боеприпасы, оказывается, да у Северьяна под крыльями пара стокилограммовых бомб… Салют по-геройски погибшему Лановому, проведенному самим Северьяном, слышала вся Белоруссия.

Обидно, я этого Северьяна всего два раза видел и особого внимания не обратил, а среди нас жил, оказывается, Герой, ведь мог он спланировать в сторону или выброситься с парашютом в лес, но нет, ГЕРОЙ предпочел свою жизнь положить на алтарь Победы. В первый раз видел Северьяна, когда он только был освобожден из плена, после елисеевского рейда на лагерь военнопленных. Второй раз видел, когда он с нами участвовал в нападении на аэродром, и все, вчера из-за потери крови даже напутствовать не смог. Буду ходатайствовать перед Центром о присвоении ему звания Героя Советского Союза. Жаль, очень жаль, что посмертно.

А парнишке ведь жить да жить…

Это был его третий боевой вылет. До плена в первом же вылете он сбил «Мессер», а другой «Мессер» сбил его. Затем плен, освобождение елисеевской группой, второй вылет, когда он перегонял самолет, и вот третий, он же последний вылет.

– Петруха, а где Кравцов?

– Как где? Там, у самолетов, техники дырки латают, а Кравцов то ли техникам помогает, то ли мешает. Но так как пока техники его не прогнали, значит, все-таки помогает, ну, или не очень сильно мешает.

– Понятно, пойду, схожу к нему, а вы позавтракали. Ну не только ты, но и твои бойцы?

– Да уже с час как, сейчас наблюдают, как товарищ майор госбезопасности учит бойцов Ахундова.

– А ты о Семенове, что ли?

– Ну да.

– Бери своих бойцов, и на двух трех мотоциклах наведайтесь к Арсению, уточните у него потери противника, надо сообщить в Центр.

– Будет исполнено, товарищ комдив. Разрешите идти?

– Иди, Петр, иди!

А сам я поковылял к партизанскому аэродрому. Надо переговорить с Кравцовым, получить информацию из первых рук. По дороге встретил Абдиева, он ведет к себе пополнение.

– Здравия желаю, товарищ комдив!

– Доброго утра, Ержан, как дела?

– Хорошо, вот Елисеев сдержал слово, профильтровал танкистов, и теперь у меня пополнение, целых двадцать четыре танкиста. Отведу их к себе, и поедем учить пехоту, то есть отучивать ее от танкобоязни.

– Здравствуйте, товарищи!

– Здравия желаем, товарищ комдив! – хором отвечают бойцы.

– Ну как, есть желание повоевать в составе дивизии особого назначения НКВД?

– Так точно, товарищ комдив!

– Ну-ка, товарищи, отойдем под дерево, сядем.

И Абдиев командует, переходим под дерево и рассаживаемся в тени (ну и от лишних глаз с неба подальше). Немцы-то нас ищут, поди, как пьяница заначку в момент обострения трубогорения.

– Я – командир дивизии Любимов. Наша дивизия почти на 90 процентов состоит из таких же, как вы, попавших в плен или в окружение бойцов РККА, НКВД и т. д. С июля наша дивизия состоит в НКВД и получила статус дивизии особого назначения. Миссия нашей дивизии – освобождение попавших в плен наших товарищей с последующим вооружением и обучением тактике партизанской войны. Как вы заметили, мы нападаем на противника из засад, а также с применением других хитростей. Ну и наносим ощутимый урон тыловым коммуникациям противника, технике и личному составу.

Вот и все, что я хотел сказать, теперь бы я хотел задать несколько вопросов.

– Вы, боец, как вы попали в плен, представьтесь? Пожалуйста, – обращаюсь к невысокому худощавому красноармейцу-танкисту со впалыми щеками и с характерным носом.

– Сержант Кеосаян, командир двухбашенного Т-26.

– Пулеметного?

– Не совсем, у нас в одной башне был пулемет, в другой 37-мм пушка «Гочкис», она же пушка «Пито». Согласно приказу командования в составе полка наш танк был брошен в контрнаступление под Минском, налетела авиация противника, часть боевых машин была повреждена, наш танк перевернуло близким попаданием авиабомбы. Остальная техника расстреляна ПТО противника, немецкие трофейщики вытащили меня из танка, был контужен, остальные члены экипажа погибли. Все, больше рассказывать нечего, мы даже ни одного выстрела по противнику сделать не успели.

– Ну вот, Кеосаян, партия и правительство решило дать тебе еще один шанс, цени.

– До последней капли крови буду бить немцев.

– Тут ты дважды не прав, Кеосаян: сперва в том, что хочешь пролить свою кровь до последней капли. Нет, ты должен свою кровь беречь, а вот кровь противника беречь не надо! Фашистов ты обязан бить и в хвост и в гриву, но себя и своих товарищей беречь. Так же ты не прав, когда хочешь убивать немцев, вспомни, при твоем освобождении на нашей стороне воевали немцы. Понимаешь, не все немцы фашисты, не все немцы враги, зато на стороне противника есть и немцы, и румыны, и итальянцы, и венгры, и представители многих других наций. Но нация за ублюдка не отвечает, Кеосаян, понял?

– Так точно, товарищ комдив, виноват.

Теперь обращаюсь к скуластому парню с раскосыми глазами и в замызганном танковом шлеме:

– Ты, боец, кто и как в плен попал?

– Милядший сиржант Вайдуллоев, миханик вадитиль Т-34, ва время атака на немис пазиция наш танка первий вашель на батарея ПТО, первий два пушка убили осколочна-пугасными вистрелам, третий немиса камандир удариль танком, патом наш танка пашель на читвертий пушка. На этот пушка наш танка застрял, пад живот танка немицкий пушка папаль, гусиница зимля ни даставал. Немисы пашель в атака, и ми попаль в акружени. Камандир танка литенан Петренко приказаль застопорить люки, и падашель немисы, ми стриляль из пулимьот и наган из дирка, но танка легкий добыч для пихота. Люки ани аткрыль ломом и сказали, што в люк гранату кинут, камандир Петренко застрелился, а ми сдались. Патрон ни асталса.

Парень говорил с заметным акцентом, но при этом резво и скоро, и понять его можно было запросто.

– Ну, понятно, Вайдуллаев, значит, будешь водить Т-34.

Теперь обращаюсь к крепышу среднего роста, с ярко выраженной славянской внешностью:

– Ты, боец, кто и как в плен попал?

– Я старший сержант Никишин, командир артиллерийской башни Т-28, при отступлении в танке отказала КП, во время ремонта захвачены немецкими мотоциклистами. Все. В бою побывать так и не довелось.

– Ну, значит, будешь теперь служить на Т-28Э, тем более его коробке техники не дадут отказать, это тебе шанс повоевать, и даже не повоевать, а начать воевать. Ладно, товарищи бойцы, не буду вас отвлекать. Товарищ Абдиев, ведите ребят знакомиться с танками.

И Абдиев, построив, увел парней к танкам, притаившимся в лесу за поляной, где Семенов гонял очередной взвод бойцов. Ковыляя к летунам, пришлось заглянуть к Игорю, тем более по пути.

– Здравия желаю, товарищ майор!

– И тебе не хворать, капитан. Как ноженька твоя богатырская, заживает?

– Да, Игорь, спасибо, заживает не по дням, а по часам. Как тебе наши бойцы?

– Да отличные бойцы, может, умения немного маловато, зато желания победить хоть отбавляй.

– Вот, Игорь, и поделись с ними умением.

– А я чем, по-твоему, занимаюсь, иди отсюда, стойкий оловянный солдатик, не мешай народу постигать умение воевать. А то «ходют тут всякие, потом трусы пропадают»[102]…

Ну и пришлось мне ковылять дальше, к летунам, прошел полянку (еле-еле, как говорится, на морально-волевых, скорей уж на аморально-болевых), дошел до нашего лесного аэропорта. Самолеты, небольшие, чай, то не «Эйрбас» и не «Боинг», тем более ни разу не «Руслан»[103], вот частично и засунуты под деревья, а часть прикрыта сетями маскировочными. Причем родными люфтваффными (подарок с аэродрома), и под сетями копошатся бойцы (техники и летчики).

Кравцов меня углядел и произнес, как полагается по уставу:

– Смирно!

– Вольно, товарищи красноармейцы. Старший лейтенант Кравцов, можно вас на минутку? – И Кравцов подходит.

– Ну, рассказывай, Серый, как все вчера было.

– Как и планировалось, сперва вылетели У-2, на малых оборотах прошли незамеченными к станции и разгромили все зенитные батареи, первым делом атаковали бомбовым ударом две крайние батареи зенитных автоматов. Причем подлетали с разных сторон и атаковали: первый «малыш» ближнюю левую, другой – дальнюю правую батареи. После этого первый У-2 все так же бесшумно, хоть немцы и шарили прожекторами небо и шмаляли наобум будь здоров, накрыл дальнюю левую таким же бомбовым ударом.

Второй согласно плану атаковал ближнюю правую. В это время зенитки больших калибров тоже стреляли, но стреляли, как и остальные, наобум, потому что вторые номера экипажей накрыли все четыре прожектора пулеметными очередями. Правда, оба У-2 прямо изрешетили осколками, но, как говорится, «кукурузник» состоит из дырок и палок[104], так что одной дыркой больше, другой меньше, это не фатально. Оба самолета пошли на аэродром, и их сменили мы, два Юнкерса, две «чайки» и два «ишака».

Начали обрабатывать станцию, разделившись по квадратам, у немцев зенитной артиллерии уже нет, вот и начала немчура беспорядочно стрелять из стрелкового оружия. А тут какой-то фашист и попал в самолет Ланового, а может, и не один, я не знаю, ведь каждый из нас работал по своим квадратам. Чайка сразу загорелась, и мотор отказал, Северьян мог допланировать до леса и там выброситься на парашюте, но не захотел скорей всего. На крайнем пути стоял эшелон, немцы подцепили паровоз и попытались его вывезти, Лановой направил свою «чайку» на эшелон, спланировал, и все. В эшелоне том, оказывается, были боеприпасы. Он так рванул, что даже товарищу Сталину было слышно в Кремле. Паровоз откинуло на соседние пути, от разлетающихся осколков загорелся пакгауз, ад, короче, полный. Все амбец, станцию придется строить заново, ведь и мы набомбили, да и Северьян тоже немцам дал на орехи.

– Понятно, ну за службу, конечно, благодарю, но вот Ланового не сберегли, и в этом твоя вина, так как ты командир.

– Виноват, товарищ комдив.

– Ладно, что с самолетами?

– Да остальные в порядке, вот на У-2 перкаль заклеим, и они снова как новые будут. Командир, пора обедать, может, пообедаете с нами?

– Ну, давай, а то мне, колченогому, до столовой три часа добираться.

И потом с ребятками из ВВС (то есть бывшие вэвээсники, а настоящие энкавэдэшники) мы плотно отобедали, и согласно моему плану теперь время осмотреть сперва то, что намудрили прибыловцы, затем к Елисееву и потом можно ковылять обратно.

Дохромал-таки я до танкограда нашего, где так же, как на аэродроме, под деревьями и натянув рядом с ними маскировочные сети, ребята мудрили над танками.

В данный момент, напрягая смекалку и какую-то мать, они пытались установить двигатель от неэкранированного танка Т-28 в моторный отсек Т-28Э. У экранированного проблемы с двигателем, а у неэкранированного проблемы с коробкой, вот ребятки из двух плохих танков делают один классный.

Прибылов, используя парламентские и не очень парламентские выражения, руководит процессом, а я стою, опираясь на палочку, и смотрю. Наконец ребята водрузили махину на место, и техники начали более точный тюнинг, Прибылов подошел ко мне:

– Здравия желаю, товарищ комдив.

– И тебе не хворать, Прибылов. Ну как у тебя дела?

– Неплохо, вот скоро закончим с этим великаном (с Т-28), а ребята заканчивают экранирование последнего БТ, затем перейдем к Т-26.

– Ну, пойдем, посмотрим, товарищ инженер.

Я подошел и офигел: тот, первый, БТ по сравнению с остальными монстрами, прям «меркава». Потому что на эти БТ налепили металла, по принципу с миру по ниточке, БТ – дополнительное бронирование. Или, выражаясь словами Лапиной (Или Апиной?): «Я экранирование слепила из того, что было»[105].

Как говорит Прибылов, танк стал тяжелее на тонну (может, чуть больше) и вся дополнительная броня пришлась на передок танка. Сперва на башню и корпус наварили (автогеном) металлические штыри, улучшив геометрию наклонов брони. Потом на штыри наварили куски брони не подлежащих ремонту танков (Т-26, Т-28 и Т-34), в результате бронирование возросло на 15–30 мм, плюс рациональный наклон а-ля Прибылов. Кроме того, внутрь танков добавили тюнинг, нет, конечно, не сиденья-ковши с аудиосистемой (это вам не «тачка на прокачку»), а просто обили изнутри войлоком и на войлок набили брезент. Как показали бои, при попадании вражеского снаряда, даже если он не пробивает броню, внутри происходят сколы металла, и таким куском неаэродинамического железа может убить кого-нибудь из экипажа. Или просто ранить танкиста, а раненый танкист во время боя в танке – обуза.

– Прибылов, ты эту свою броню на штыри посадил, тем более штыри на автогене, при нормальном попадании сварка же отвалится.

– Да, отвалится, но снаряд уже не пробьет броню, пробьет экранирование, намного ослабеет и не сможет пробить основную броню, а верх потом еще наварим.

– Ну, тебе видней, ты специалист, а красить танки будете? Ну, типа маскировку, что ли?

– Нет, маскировочную сетку накидывать будем при необходимости, а в бою чего его маскировать? Мы ж не планируем в открытом поле с ними воевать, а из засад, да и веточки можно прилепить по мере надобности.

Эх, еще бы пушку от Т-34 на Бэтэху пришпандорить, и дрожи, Гитлер, но на нет и гарнизонного суда нет. Теоретически, конечно, можно, но это такая морока будет, пусть так бегает, тем более не с «тиграми» бэтэхе бороться, а вполне себе с чешскими танками да панцерами, от единички до четверки.

– Молодец, Прибылов, благодарю за службу!

– Служу Советскому Союзу!

– Счастливо оставаться, а я посмотрю, как Абдиев приучает пехоту бить танки.

Хромая, в лучших традициях великого полководца (Тамерлана помните?), иду к месту, которое мне указал Прибылов. Там, на открытой местности, Абдиев приучает пехотинцев к танкам.

При выходе из леса меня встречает секрет:

– Стой, кто идет?

– Капитан Любимов, и не идет, а нереально ковыляет.

Секретчики снова растворились, а впереди сидят рядами бойцы, в ста-двухстах метрах, пыль стоит столбом, и грохочут танки. Продолжаю героически хромать, бойцы пытаются встать, чтобы поприветствовать меня, я отклоняю их позыв, тьфу, извините – порыв, пусть отдыхают. Ну, или готовятся к танковой атаке психологически. Продолжаю идти, меня встречают Абдиев и Топорков, значит, сегодня гоняют полк Владислава.

– Здравия желаем, товарищ капитан, – приветствуют меня командиры.

– И как у вас дела? Двигаются?

– Да, отлично все, можете посмотреть. Сизых, командуй!

Комвзвода, сержант Сизых, командует, и в отрытые окопы идет весь взвод. Напротив линии окопов, в поле, стоят два немецких танка, и от танков до окопов метров двести.

– Товарищ капитан, готово, – докладывает Абдиеву Сизых, и тот машет рукой своим танкистам. Оба бронечудовища заревели моторами и поперли вперед, прямо на окопы.

Танкисты ведут танки медленно, специально воздействуя на нервы испытуемых, психология-с.

Обе бронемашины достигают линии окопов и, перевалив их, идут вперед, из окопов в танки летит груда камней и комков глины, имитируя гранаты. Пройдя метров восемьдесят-сто, танки синхронно разворачиваются и идут обратно. Когда до окопов остается метров тридцать, в танки снова летят камешки или комки глины. Причем все пытаюся кинуть свою «гранату» под гусеницу или на мотор, так верней.

Ну, все, понятно, можно идти. Встаю с земли и говорю подбежавшим Ержану с Топорковым:

– Ладно, работайте, товарищи, а я в особый отдел, к Елисееву.

И поковылял дальше, правда, с каждым шагом чувствую, что боли все меньше и меньше, видимо, кровь, ускорив свой бег, ускорила и заживление. Тем более рана была легкая, и если бы не потеря крови, то фиг мне был бы бюллетень.

Наконец дохромал до особого отдела, и часовые при входе в особую землянку меня пропустили беспрепятственно, еще и здоровьем поинтересовались, приятно!

– Добрый вечер, товарищ госбезопасность, – приветствую Елисеева.

– И тебе того же, капитан Любимов. Ох и фамилия у тебя! Ну как ноженька, не болит?

– Да уж перестала. Ну какие новости у тебя, что с фильтрацией?

– Идет фильтрация танкистов, уже проверили по-быстрому, но это не значит, что они все чистенькие. Собираем перекрестную информацию о каждом человеке и, если что не так, быстро возвратим куда следует, то есть наблюдение не снимаю.

– А что там с предателями, которых в пассажирских вагонах везли?

– На каждого заведено дело, и, когда закончим, я думаю демонстративно расстрелять: представь, от полковника до лейтенанта, и все активно сотрудничали с противником, а немцы документы на каждого везли, причем не только на предателей, но и на честных парней. Потому и управились с танкистами так быстро.

Но это еще ягодки. Знаешь, среди них были и генералы. Представляешь, генерал РККА, согласившийся сотрудничать с врагом. Вот список этих иуд:

1. Генерал-майор РККА Трухин Федор Иванович, 1896 года, из Костромы. 27 июня 1941-го добровольно сдался в плен со штабными документами.

2. Генерал-майор РККА Рихтер Борис Стефанович, 1898 года, из Жмеринки. 28 июня попал в плен, но сам добровольно согласился работать на Германию.

3. Генерал-майор береговой службы Благовещенский Иван Алексеевич, 1893 года, из Юрьевца. 7 июля попал в плен и тоже добровольно согласился работать на Германию.

4. Генерал-майор РККА Закутный Дмитрий Ефимович, 1987 года, донской казак. 16 июля 1941-го попал в плен, в плену предложил немцам создать антисоветское правительство из граждан СССР (из таких же, как сам, предателей.)

А самая хохма в том, что бывший генерал Трухин попытался права качать, матом крыл ребят, ну бойцы и не утерпели, да Трухину этому вколотили по первое число, и у меня чесались руки, ноги и даже сапоги, но нельзя.

– Слышь, а можно с этими существами пообщаться?

– Тебе? Конечно, иди, или к тебе в штаб привести?

– А давай в штаб, можем даже вместе пообщаться, мне интересно, чем же они мотивируют свое предательство?

– Игоревич, а по существу что скажешь? Мы, два капитана, рискуя жизнью, воюем в тылу врага за нашу социалистическую Родину и за нашего дорогого вождя товарища Сталина. А эти ублюдки предали Родину. И все наши неудачи этого года из-за таких сук. Предлагаю их сегодня же расстрелять при всем честном народе.

– Я против, Каллистрат Аристархович (так в миру зовут Елисеева).

– Это еще почему?

– Предлагаю эту сволоту, товарищ Елисеев, передать в Москву, и пусть там, при стечении народа, их повесят. А вот тех, кто пониже генералов, стреляй, гебист, на здоровье.

– Ах, за что я только тебя люблю, Любимов, да за то, что комиссарская ты душа и прав, конечно!

– А что насчет остальных, Каллистрат Аристархович?

– Среди остальных тоже есть генералы, но это настоящие граждане СССР, они отказали гитлеровским сволочам в содействии. Видимо, немцы везли их к себе, на неметчину, чтобы попробовать переманить на свою сторону. Это такие честные люди, как:

1. Толкачев Николай Иванович, бригадный комиссар, попал в плен, будучи тяжело раненным. Отказал немцам в сотрудничестве.

2. Огурцов Сергей Яковлевич, генерал майор РККА, попал в плен. Отказал немцам в сотрудничестве.

3. Аллавердов Христофор Николаевич, генерал-майор РККА. 1 июля 1941-го при попытке прорыва окружения попал в плен, также отказал врагу в сотрудничестве.

4. Баранов Сергей Васильевич, генерал-майор РККА, попал в плен раненым, отказал в сотрудничестве гитлеровским оккупантам.

5. Макаров Петр Григорьевич, генерал-майор РККА, попал в плен 8 июля этого страшного года. Также отказал гитлеровским тварям в сотрудничестве.

– Товарищ Елисеев, этих тоже надо в Центр, боевые генералы, не трусы и не предатели, там, в тылу, формируются новые дивизии, вот им и генералы, чтобы новыми войсками командовать. И давай с ними вечером посидим, просто поговорим с ними, они теперь легенды живые.

– Конечно, можно, Виталик. А предателей давай расстреляем, конечно, кроме генералов-иуд, их пусть в Москве, на Красной площади, да при народе повесят, ну или четвертуют. А почему бы нам не попросить одного генерала из этих, чтобы нами покомандовал, а? Вроде боевые генералы, присяге не изменили, опыт да знания имеют?

– Согласен, а вот из предателей, может, что-нибудь типа живого щита сделаем? Или типа штрафной части, искупят вину кровью, пусть воюют в наших рядах?

– Какая вина, товарищ Любимов, вы что? Это не вина, это смертный грех, вина – это трусость, глупость, ну воровство или мародерство, наконец. Если старшина роты продаст тушенку налево – это вина, если красноармеец сменяет бельишко на водку – это вина, но тут не вина, тут нечто большее. Предательство – это и не трусость и не глупость, и даже не жадность или кража, ладно, Затейник, он струсил, но эти-то ПРЕДАЛИ. Чувствуешь разницу? Не либеральничай, предателей надо карать! А не то мы и Москву фашистам сдадим, и до Свердловска додрапаем, и последний бой примем или на Памире, или во Владивостоке, на берегу Тихого океана.

– Все, Каллистрат (блин, хоть Калей обзывай), ты прав, я-то как командир части постоянно должен думать об усилении своей части, понимаешь?

– Да понимаю, но, единожды предав, невозможно не предать и во второй. Предатель – это навсегда. Вон Чингисхан предателей убивал, и не тех, кто предал его, а тех, кто предал ему. Бродников всяких по проклятой кличке Плоскиня.

Вообще-то Елисеев прав: человек, который один раз предал Родину, уже переступил черту. Он уже вне и человеческих, и божеских законов, он хуже фашиста.

– Ладно, Каллистрат (ну и имя у тебя), уже поздно, да и ужин скоро, а мне еще до землянки своей ковылять, пойду, организую генеральский вечер, предлагаю посидеть и с честными генералами, и с иудами. Возьмешься написать доклад о начальном периоде войны?

– Я? Да ну тебя, я не смогу, может, Семенов напишет или Ильиных? Вот если бы Шлюпке был здесь, он бы написал, да так, что Гудерианы с фон Боками да Клейсты с Браухичами зашатаются. И вообще, иди с богом и береги ногу, не хватало еще гангрены.

Заковылял я с энтузиазмом и по дороге крикнул клич (нет, кликнул или даже бросил?) насчет доклада, но генералов испугались все, ни один из наших командиров не захотел, боятся. Старыгина не боялись, уважали, но не боялись, да и генералом он при нас стал, а эти… Ничего, подготовлюсь сам, и можно устроить наш доклад в своем стиле – в стиле «Каша из топора», ну или «Похлебка из камней». Пытаюсь думать о начальном периоде войны, а в мыслях Бусинка, ее милый грудной голос, страстный шепот. Фу, наваждение. С такими прибабахами можно от Мани такой трепанации получить, что патологоанатом не поможет. Но я все-таки сфокусировал свое внимание на войне.

Так как желающих принять участие на «генеральском» вечере оказалось много, пришлось перенести данное мероприятие в столовую, правда, провести решили встречу после ужина, а до того мне надо в темпе поесть, что я и сделал, давясь и ерзая от нетерпения, задержался я, пока думал и готовил свое выступление. Не совсем, конечно, выступление, а модель модерирования.

И все равно опоздал, потому как я жевал и глотал, а вокруг бойцы из полка Ахундова уже готовили место, переставляя нашу «кухонную мебель» по типу аудитории, то есть полукругом. Я еще доедал, а люди стали собираться, то есть красноармейцы. И в течение десяти минут все заинтересованные и свободные от службы собрались.

Справа поставили пять стульев для генералов, перед ними столы, и на столах вода, чай и кофе в немецких термосах, ну и холодные закуски (жареное, вяленое и копченое мясо). Слева поставили одну скамью для генералов-предателей (и фиг вам чаи с холодными закусками) и место для охраны, полукругом сядут командиры, а красноармейцы вокруг, прямо на матушке земле.

– Товарищи красноармейцы, командиры и младшие командиры дивизии особого назначения, позвольте представить вам генералов Красной Армии – генерал-майор РККА Аллавердов Христофор Николаевич.

Все бойцы начали аплодировать Христофору Николаевичу, и он смущаясь, но четким строевым шагом прошел к стулу и встал рядом.

– Генерал-майор РККА Баранов Сергей Васильевич, – тем же пафосным тоном говорю я, и Сергей Васильевич идет к Аллевердову. И генерал-майор Баранов тоже чеканит шаг и встает рядом с коллегой.

– Генерал-майор РККА Макаров Петр Григорьевич, – все так же, в тишине, звучит мой голос, и Петр Григорьевич, так же как и Аллавердов с Барановым, идет в центр поляны, освещенной восемью автомобильными фарами. Прибыловцы организовали освещение буквально за десять минут, сняли фары и аккумуляторы, провели провода, и «да будет свет». Генерал-майор Макаров встает слева от коллег.

– Командир сорок девятого стрелкового корпуса генерал-майор РККА Огурцов Сергей Яковлевич, – говорю я, и командир 49-го стрелкового корпуса идет так же молодцевато в центр.

– Бригадный комиссар Толкачев[106] Николай Иванович. – И Николая Ивановича двое санитаров из ведомства Калиткина выносят на носилках. Николай Иванович был ранен, потому пока сам ходить не может. Санитары усадили Толкачева посередине, на стул. Все присутствующие начинают аплодировать генералам, кого не сломил плен и неудачи начальной стадии войны.

Тут бы нам поставить пластинку с «Интернационалом», но, увы, патефона (или граммофона), как и пластинки, у нас нет. Потому я просто начинаю говорить:

– А теперь попрошу охрану привести на место позора бывших генералов, что предали Родину, присягу и партию.

Первым идет украинец Петр Онищук, он держит впереди саблю наголо и шагает не хуже какого-нибудь солдата из почетного караула, охраняющего Мавзолей Ленина. За Петрухой идет Трухин (сверкая фингалом), и по бокам его идут русский Листиков и немец Хельмут. Следующими идут калмык Церенов и узбек-танкист Вайдуллаев, между ними, уронив голову на грудь, идет Благовещенский. Третья шеренга состоит из русского Прибылова и белоруса Губаревича, между ними понуро топает Рихтер. В четвертой шеренге ступают армянин Саркисянц и азербайджанец Ахундов, между ними, скрывая взгляд, топает Закутный[107]. А замыкает процессию чукча Кузнецов. То есть эта многонациональная охрана генералов-предателей олицетворяет весь советский народ.

Вся колонна останавливается у места, приготовленного предателям, их сажают, и ребята застывают вокруг иуд, ах, да с шашками все, и у всех кобуры с пистолетами. Причем у всех исключительно ТТ, да предатели и не думают бежать, куда? Они, суки, жизнь любят больше Родины, им честь не нужна, совесть не нужна, главное – жить, сладко жрать и вкусно пить, а там плевать, хоть трава не расти. Как говаривал собрат этих иуд, некий Солженицын: «Сдохни ты сегодня, а я завтра», по этому принципу они и живут. Спросите, а почему Солженицын собрат? Вы читали «Архипелаг ГУлаг»? Там этот писака очень уж сочувственно говорит и о всяких Власовых и власовцах, и о локотянах, а палачом у этих локотян была знаменитая Тонька-пулеметчица.

– Товарищи, позвольте представить вам этих людей. Их вскормила наша Родина, они все имели служебные автомобили, вкусные пайки, дачи-квартиры, огромные зарплаты и многое другое. Но они решили плюнуть на все добро, что им сделала Родина и наш советский народ, и стать прислужниками палача советского народа, Гитлера. Итак: бывший генерал-майор Трухин, бывший начальник оперативного отдела штаба Северо-Западного фронта, этот гражданин, да какой он, к чертям собачьим, гражданин, это существо 27 июня перебежало к немцам, причем с собой принесло фашистам секретные документы Северо-Западного фронта. А чего это мы сидим, господин Трухин, встаньте, покажитесь народу.

И Трухин встал во весь свой немалый рост, и у него такой пустой взгляд, и в нем ни злости, ни гордости, ни чести; просто ничего нет.

– Бывший генерал-майор РККА, бывший командир двадцать первого стрелкового корпуса Закутный, бросив командование корпусом, перебежал к гитлеровцам. Ну что же вы, душенька Дмитрий Ефимович, так скромно сидите, встаньте, народ жаждет видеть вас, благодаря вам тысячи бойцов двадцать первого стрелкового корпуса погибли.

Закутный встал, и в его взгляде был только страх, видимо, он считал, что его мы сейчас линчуем. Обойдется, рояльная струна ждет его в Москве!

– Бывший командир бригады береговой обороны, бывший генерал-майор РККА Благовещенский, и вас я попрошу встать, раз уж выбрали стезю Иуды, дойдите ее до конца.

И этот встает, но глаза прячет, стоит как двоечник понурив голову.

– Ну и, наконец, бывший генерал-майор Красной Армии Рихтер. Давайте, давайте, Борис Стефанович, покажите свои бесстыжие глаза народу.

Рихтер[108] встает и обводит глазами всех, одергивает воротник кителя и говорит:

– А кто вы такие, чтобы устраивать тут этот фарс? Ваша группа – это недоразумение, это недоработка Вермахта, и в течение двух-трех дней большинство из вас будут мертвы, а некоторые, может, даже будут на моем месте. Так что посмотрим, хорошо смеется тот, кто смеется последним.

– У вас все, Борис Стефанович?

– Да не о чем мне с вами, с фанатиками иудо-большевистскими, говорить.

– Кто еще из вас, «господа», сказать что хочет?

Встает Трухин и несет труху, то есть пургу несет:

– Русские люди, а также люди других национальностей России, опомнитесь, доколе жидо-большевики будут угнетать нашу матушку Русь? Великая Германия несет вам только хорошее, свободу, землю. Вставайте под знамена Гитлера-освободителя, и вычистим Русь от жидовской и большевистской заразы!

– У вас все, господин Трухин?

– Нет, братцы, не позволяйте этим большевистским агитаторам управлять вами, штыки в землю, долой кремлевского тирана, долой колхозы и советы. Даешь Руси веру, царя и свободу!

– Господин Трухин, вы теперь монархист? А помнится, в 1917-м вы предали царя, запамятовали? Вы тогда были комбатом в сто восемьдесят первом Остроленском полку и быстро так переметнулись на сторону Красной Армии[109]. Ни с Колчаком, ни с Деникиным вместе не воевали, не защищали Единую и Неделимую и царя-батюшку. Царя предали, СССР предали, скоро предадите и Гитлера, когда Красная Армия придет в Берлин и настанет время платить по счетам.

Руку поднимает красноармеец Ежуров.

– Да, товарищ Ежуров, чего хотели? – модерирую процесс.

– Товарищ капитан, да ну, к дьяволу, этих предателей, у меня вопрос к товарищу Огурцову.

– Давайте, Ежуров, думаю, Сергей Яковлевич не будет против.

– Товарищ генерал-майор, как вы думаете, в чем причина наших поражений, почему Красная Армия пока не может устоять против гитлеровцев? (А вот тебе и доклад.)

Генерал Огурцов встает с места, теребит бородку и начинает говорить:

– Да, товарищи, вопрос очень интересный, мало того, злободневный. И с кондачка на него не ответить, но, ответив на этот вопрос, мы сможем реорганизовать Красную Армию так, что победим. И если честно, то причин много. И не только вот эти «господа-освободители» виноваты в наших поражениях, – и Сергей Яковлевич рукой указывает на генералов-предателей. – Главная причина этих поражений, на мой взгляд, – это неготовность наша к войне, к современной маневренной войне. И это несмотря на наличие у нас лучших видов оружия. Ни одна армия мира не имеет танка, подобного БТ, но из-за разных причин гитлеровцы сожгли сотни или даже тысячи БТ. И тут можно назвать отстутствие радио в танках. Было бы радио, было бы легче командовать, влиять в процессе боя. А радио нет, ставим задачу перед боем, и все, командир, скажем, полка или батальона бессилен влиять на изменения ситуации. Вот идет батальон БТ на врага, гитлеровцы, получив отпор, быстро перестраиваются, их танки отходят, пехота залегает, вперед выходят батареи ПТО и жгут, жгут наши танки.

Комполка видит, что течение боя изменилось, но сделать что-то уже не в силах, на танках радио нет и, значит, связи с ними нет, и командиры танков будут выполнять приказ, полученный до боя. Конечно, вы можете возразить: а флажковая сигнализация?[110] Скажем, комполка передает приказ комбату, у того как раз радийный танк[111], и комбат флажками передает информацию своему подразделению? Это легко в теории, но очень трудно в практике. Не успеет комбат высунуться из люка со своими флажками, как гитлеровские пехотинцы его расстреляют из десятков стволов.

Но предположим, комбат Имяреков, несмотря на кинжальный огонь, высунулся из танка и сигналит флажками. это смогут увидеть и понять остальные танкисты? Из махонького оконца триплекса? А вокруг дым, огонь, разрывы снарядов-бомб, да еще командир танка, сфокусировав все внимание на танке комбата, рискует пропустить ПТО врага, или пехотинца с гранатой, или вообще овраг или воронку. Получается, что гитлеровцы гибки в бою, а мы нет и никак уже не можем изменить что-либо. Пока информация от комполка доходит до каждого танка (предположим, что комбата или комроты не убило), большинство наших танков уже горят…

Еще одна проблема – это, так сказать, «независимость» танков от пехоты и пехоты от танков. За эти дни мы отлично поняли: даже самый лучший танк, без сопровождения пехоты, всего лишь добыча вражеской пехоты. И тут вариантов море: граната, противотанковое ружье, противотанковая переносная мина или бутылка с горючей смесью. Потому как из танка видно плохо, обойдет пехотинец смотровые щели, запрыгнет на танк, а люки открыты, жара же, и закатит даже наступательную гранату в танк, все, пиши пропало. Не приучили мы пехоту «дружить» с танками, потому и горят танки да погибает потом пехота.

Но и это – цветочки, бои за июнь и июль показали: до боя у нас доходит часто меньше половины танков. Танковые колонны громит гитлеровская авиация, зенитного или авиационного прикрытия нет, и грозные машины, в которые советский народ вложил труд и немалые средства, оказываются легкой и беззащитной добычей стервятников Люфтваффе.

Но и это ладно, черт с ними, с гитлеровцами, но вот наша собственная дурость, вы знаете, сколько наших танков не доехали даже до гитлеровских бомбардировок? Сколько дорогостоящей техники досталось немцам в танковых парках, на обочинах дорог, у мостов, в болотах да низинах?

Это плохая выучка танкистов: один пережег фрикцион, другой испортил мотор, третий завел танк в топкое место, и все, танк до боя не доехал.

Но и это ладно, и с этим можно бороться, но как бороться с тупостью, а местами и предательством командования таких, как я, как мои товарищи, сидящие рядом, и как те, что сидят вокруг «господина-освободителя» Трухина. Бессмысленно гоняем танки и другую технику за сотни километров, а моторесурс? Да и человек не машина, он устает. Сами знаете, легко ли вступать в бой после трехсоткилометрового марша? Да еще и большинству танков десять и более лет, они ж на ладан дышат, вот и остаются по обочинам дорог танки. И ремонтировать их или некому, или нечем, запчастей нет.

Плохая разведка приводит к тому, что мы гоняем танки, орудия и машины в ненужном направлении, а там, где эта техника была нужна, немцы прорывают оборону и стремительно катятся на восток.

Сергей Яковлевич роняет голову на плечо и садится на место.

– Володя, товарищ Огурцов ответил на твой вопрос исчерпывающе?

– Да, товарищ Любимов.

Руку тянет Маша, и как же ей не разрешишь вопрос задать?

– Да, товарищ Машкова, у вас вопрос?

– У меня вопрос к товарищам генералам. Товарищи, а где наши ВВС, где ученики Чкалова, где Водопьяновы, Рычаговы и Леваневские? Почему гитлеровская авиация всегда в небе, а наших соколов не видать?

Руку поднимает генерал-майор Макаров, разрешаю ему движением руки ответ.

– Милая товарищ Машкова, я хоть и не из ВВС, но на ваш вопрос смогу ответить. Наши соколы погибли в первые дни войны или остались без своих самолетов, и виноваты в этом мы, красные генералы. В штабе округа зрела измена, а мы того не замечали, самолеты дислоцировались на открытых аэродромах, причем кучно, не соблюдалась маскировка, зенитное прикрытие было на учениях, за десятки или сотни километров от аэродромов, а те самолеты, что стояли, не имели вооружения и боеприпасов. Такое ощущение, что кто-то загодя готовил поражение РККА, и не знаю, кто это был, командование округа или ВВС. В любом случаем мы это видели, все понимали, что война близка, но молчали. А надо было звонить товарищу Сталину, товарищам Берии, Тимошенко и Жукову, надо было бить во все колокола, а мы – нет.

Немцы налетели, разбомбили самолеты, красиво поставленные рядами на аэродромах, летчики-герои взлетали, но как воевать без оружия? В течение трех дней Западный округ остался без авиации и стал легкой добычей немцев.

– Значит, в том, что случилось, виноваты все?

– Нет, товарищ интендант третьего ранга, виновато начальство, виноваты мы, а вот красноармейцы и сержанты не виноваты, но страдают больше всего они. Побывал я в плену у гитлеровцев, отношение у них к генералам намного лучше, чем к красноармейцам и сержантам. Бейте фашистскую гадину, ребята, а мы, прилетев в Москву, обязательно донесем все эти слова до руководства страны. Нужно срочно все менять, а не то рискуем исчезнуть со скрижалей истории и как страна, и как народ.

– Товарищи генералы, не все так плохо, – говорю я. – Несмотря на мощь Германии и свои просчеты, Красная Армия героически борется с фашистами. Фашисты расчитывали на блицкриг, молниеносную войну и должны были победить нас за месяц-два. Но хай им бис, месяц прошел, начали войну немцы в наилучших условиях, но до победы над нами им не дожить никогда. Гитлеровские планы уже пошли по швам, а дальше будет хуже. Им никогда не взять Москву и Ленинград, а уж о победе над СССР они могут только в горячечных снах мечтать. Наше дело правое, победа будет за нами!

А потом три часа бойцы и командиры общались с генералами, мне пришлось наорать на ребят, чтобы отпустили Толкачева отдыхать. Он ранен, ему нельзя долго устраивать пресс-конференции. Зато остальные генералы долго общались с народом, записывали все предложения от ребят, обещая передать Сталину, Берии, Жукову и даже Шапошникову. А потом пришлось приказным порядком объявлять отбой.

Ну и я пошел к Маше, но мы сразу заснули.

Глава V

«Мы Красная кавалерия, и про нас…»

[112]

22 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 100–150 км от Брестской крепости).

Вдруг срабатывает будильник на мобиле, и Мишель Лето (певец такой, бразильский вроде) начинает петь «Nosa Nosa»[113]. Ох, любит Анютка это Тело, то есть этого Тело, тьфу, песни этого певца по фамилии Тело, но раз музыка Тела (Телы, Мишеля, короче) звучит, пора вставать. Потому как утро, время вставать – и на работу, расхлебывать законные проблемы граждан Таджикистана. То есть незаконные проблемы, ну, проблемы с законами своих клиентов, хороших и не очень хороших граждан. Одеваюсь, собираюсь идти умываться в ванную, и тут в голову бьет мысль: а почему я в военной форме, почему Ани не видно? Да и форма как минимум необычная, и мобилы не видать, и кнопку отбоя сигнала будильника я не нажимал, а кто его «отбил», если Аньки нигде не видать? Кстати, вообще эта комната не похожа на ту, в которой я живу, да и прикид какой-то как минимум оригинальный. На стене нет плаката старинного с «Депеш Мод»[114], да и вообще это не стена нашей с Бусинкой хаты. Тут как страйковый шар, врывающийся в стройный ряд кеглей, в голову вламывается мысль: я попал, причем уже давно! Я же в прошлом, я же на войне, я же комдив ДОН-16, и Аня осталась в надцатых годах третьего тысячелетия, все вспомнил.

Нога практически зажила, и иду не хромая, выхожу из землянки и вспоминаю, что Манюни не наблюдал в своем закутке, значит, она встала раньше (Анюта б так не сделала). Ну и не решилась, наверно, будить херойски ранетого хероя.

У умывальника умываются (простите за тавтологию) бойцы ДОН-16, подхожу и пристраиваюсь на свободное место. Вокруг все здороваются, ну и я, конечно, тоже здороваюсь с красноармейцами и младшими командирами (воспитанный, мля). А почему только с ними? Да потому, что командиров в толпе не наблюдается. Насчет побегать мне еще рано из-за раны (или из-за потери крови, а «рано» и «рана» это не тавтология?), и потому двигаюсь завтракать, по пути планируя закинуть полотенце в штаб-землянку. Иду себе тихо-мирно, никого не трогаю, как появляется рядом Онищук:

– Разрешите обратиться, товарищ капитан?

– Да, Петр, что случилось?

– В деревне Светляки какие-то окруженцы убили немецких мотоциклистов. У нас есть сведения, что к деревне немцы направят карателей.

– Так, и что?

– Предлагаю встретить их, мы тут с лейтенантом Смирницким (тот самый контуженный сапер, командир группы взрывников) прикинули план, как немчуру встретить. За пяток километров до Светляков каратели будут проходить лесным проселком, вот там и встретим фашистов.

– Хорошо, Петр, бери тех, кто тебе нужен, и идите, как говорится, аллюр три креста. Ну и позавтракать не забудьте.

За командирским столом, в ожидании завтрака, сидят Елисеев, Абдиев, братья-летуны, Арсений Никанорович и генерал Огурцов.

Поздоровался со всеми, а с Ильиных особо:

– Арсений Никанорович, как дела, как ваше здоровье, уважаемый?

– Да хорошо все, мил человек. Ты, что там учудил, зачем, паря, пули ногами ловить, а?

– Ну, так получилось, Никанорыч.

– Плохой ты командир, Виталька, какого лешего ты полез вперед? А если бы убили? Теперь одыбаться[115] сто ден[116]… И когда ты станешь путным-то?

– Ну, значит, судьба такая.

Генерал пытается меня защитить:

– Арсений Никанорович., вы, мне кажется, слишком строги с капитаном, парень-то хороший, ну молод, горяч, с кем не бывает?

– Сергей Яковлевич, не надо его защищать, ему не пятнадцать лет. А ты тут мне фатализмом не занимайся, ты не просто сорви-голова и башибузук, ты командир особой части НКВД СССР, и ты уже не просто Виталий Игоревич. Не просто так себе, ты часть советского войска. И уноровить[117] ты должен не своим покастным[118] желаниям, а Родине! Да, незаменимых у нас нет, но пока назначим другого, пройдет время, а у нас времени на такие глупости нет. Впредь, как партийный руководитель, со стажем пребывания в славных ее рядах чуть больше твоего возраста, я ЗАПРЕЩАЮ такие махновские выходки. Ты у нас не чалдон[119] какой! Зарыл бы я тебя на расвете, тоже мне, ухач[120].

– Простите, Арсений Никанорович, больше не повторится.

– Думаешь, товарищу Сталину не хочется воевать с врагом? Но он не имеет права скакать с саблей на врага, на нем ответственность за всю страну. Вот в начале войны поверил он генералам, отвлекся на мирное строительство, и что? В результате немец прет как скаженный в глубь Родины. И пойми теперь, нароком[121] эти Тухачевские да Павловы грезили[122], или так, от дури великой.

– Арсений Никанорович, я все понял, простите, просто недавно я был старшим лейтенантом и командовал мелкими подразделениями, там надо чаще показывать на личном примере.

– Все, капитан Любимов, не надо оправдываться, это приказ партии, да и уставы говорят именно об этом.

– Вас понял, виноват.

– Но я вообще-то тут по другому вопросу. В деревне Лески содержался конский табун колхоза имени Свердлова, и мы решили, пока немцы не позаботились прибрать табун к рукам, передать его вам. Предлагаем создать кавалерийскую часть, коней товарищи колхозники уже гонят лесными тропами к вам, наберите ребят любящих и умеющих обращаться с лошадьми и создайте кавчасть, неважно, эскадрон это будет или сотней обзовете. В лесу твои танки и другие железки не пройдут, а конница пролетит хлеще хлесткого[123], понял? А то ведь и немцы хватят[124] коняшек-то…

– Товарищ секретарь горкома, вы правы, мы и сами об этом подумывали, только вот насчет фуража…

– Не надо, найдешь фураж, если своим железным драконам бензин и соляру находишь, то и для коней овес, сену или солому найдешь, зарыл бы я тебя на расвете. Пока фрицам недо хозяйства, заберите излишки (а их много-много) у селян, ну и сами накосите побольше сена, вон трава какая. Теперь насчет наших баранов, то есть моего предложения по мобилизации и последующему обучению.

– Так у нас все готово, Никанорыч, – говорит Елисеев, – ждем от вас списки деревень, с ответственными лицами, и туда отправим ребят. Вот только куда они пойдут?

– С этим проблем нет, в районе деревни Елгачи есть заброшенные лесозаготовки. Поляки лет десять назад пытались там рубить лес, нарубить нарубили, а с вывозом проблемы – болота вокруг, пытались наладить железную дорогу, да не вышло. Там уже готовят место для первой сотни парней и мужиков. Теперь что касается призывников: вот список деревень с указанием количества будущих бойцов. Правда, ответственных лиц я не надписал, сам понимашь, в фашистском тылу хожу, если попадусь с фамилиями, то ребятам крышка. Давай карандаш. Так вот, Каллистрат, значит, деревня Капшуки, там десять парней, четыре мужика и два окруженца-приймака, ответственный – бригадир Сулима. Пароль для Сулимы – Ашхабад. Идем дальше. Деревня Галеничево, двенадцать парней, четыре мужика и один приймак, зато танкист наш человек, пастух Соловец, пароль – Владивосток. – И битый час Арсений перечислял Каллистрату информацию, тот старательно записывал, я же вышел еще на третьей деревне.

Стоял на улице долго и, блин, мечтал об Ане. Вот ведь какой парадокс, жил когда с Анютой, мечтал о Мане, теперь Маша под боком, я размечтался об Аннушке, не зря женщины говорят, что все мужики – сволочи.

Когда же я вернулся, остались лишь Каллистрат с Арсением и, видимо, добивали мелкие, но нужные подробности.

– Тук-тук, к вам можно, товарищи?

– Можно. Кстати, Любимов, не забывай про кавалерию, ты меня понял?

Да, против Никанорыча переть – это все равно что попытаться соломинкой проткнуть КВ, тем более он прав по всем статьям.

Я, человек XXI века, кавалерию считаю анахронизмом, а вот в лесу она очень пригодится, да и расходы на нее не как на грузовик. И опыт той войны показал, что умелое командование кавчастями может немало забот принести неприятелю, вон генерал Белов, вон генерал Городовиков да Плиев с Осликовским[125]. Ни масла тебе, ни дефицитной резины, ни бензина, и запчастей тоже не надо. Сена или соломы порубает ДСС (двигатель соломо-сенный) – и, помахивая хвостом, вперед. И дороги ему не надо.

– Елисеич, а среди твоих фильтруемых командир-кавалерист есть?

– Да, лейтенант Бондаренко, бывший комэск[126], сегодня уже выпустим, проверили, все чисто. В плен попал, когда танки фрицевские в конном строю атаковал. Танковая колонна остановилась для отдыха, и они всем эскадроном напали на фашистов, а танк сбоку беззащитен, когда тем более танкисты рядом валяются – отдыхают. В люки накидали гранат, насколько смогли, порубали-постреляли танкистов, но случайно мимо проходила мотоциклетная рота противника, и Бондаренку вместе с эскадроном взяли в оборот. Коня под ним убили. Пока он выползал из-под коня, фашисты и поймали его тепленьким. Часть эскадрона постреляли пулеметами, остальные ушли.

– А чего ж его не расстреляли, он же танкистов противника причесал?

– Так его как смелого воина везли в Рейх, видимо, хотели самому Гитлеру показать, но не довезли – вы тот поезд остановили.

– Вот у тебя, Виталя, теперь есть смелый и инициативный кавалерийский командир, организуй эскадрон, паря, – резюмирует сказанное Арсений.

– Обязательно, Елисеич. Пришлешь мне Бондаренку своего сразу после завтрака?

– Конечно, пришлю.

Закончив завтрак, мы разошлись, то есть не все, Никанорыч остался со мной, ну и я ему рассказал, что и как мы собираемся делать, что завтра ночью выходим в путь, тут оставляем одну роту, плюс ребята Тухватулина, ну и летчики останутся тоже, авиаподдержка для нас дорогое удовольствие.

Решили, что летчики сегодня ночью выйдут бомбить противника по пути следования нашей колонны, правда, мы-то повернем в точке Z, а летуны бомбить будут и дальше, для дезинформации, а враг будет готовить мощный отпор, ну, чтобы разгромить нашу колонну. Мы же повернем за двадцать километров от места, где враг подготовит нам встречу, в сторону. Конечно, мы мысли врага читать не умеем, но точка Z – это городок Вашкув, городок перерезается речкой, и единственный мост в том самом месте и находится, а бродов на двадцать километров в округе нет, и враг об этом знает не хуже нас, сирых. Хотя чего это мы сирые-то, ни фига, это фашисты сирые и убогие (особенно умом и национал-социалистической идеей), а мы самые что ни на есть умные и честные!

Исходя из всего этого, мы и предполагаем, что враг подготовит горячую встречу нашей дивизии в окрестностях Вашкува, тут восьми локонов на висках не треба, щоб уразуметь. Или как-то не так звучала поговорка, там же о прядях, причем во лбу речь шла.

Арсений одобрил наш план; узнав о том, что план тайный и в него посвящено меньше десяти человек, еще раз одобрил наши действия. Кроме того, Арсений перечислил, какими силами располагает противник на данном направлении (зарывая нас, немцев и местных, на рассвете), всего получается почти дивизия, да с танками и сильной ПТА[127] (вплоть до ахт-ахтов).

Вот наиболее сильные группировки и будем бомбить, на бомбардировку пойдут все самолеты, кроме У-2, как раз они станут единственной нашей авиаподдержкой в Польском рейде. Они более экономичны, чем остальные аэропланы, да и для посадки-взлета не требуется больших аэродромов, могут сесть и на дороге. Зато станут нашими глазами, которые высоко летят и далеко глядят. Да и вызывать их будем только в случае особом, нечего крыльями рисковать.

В бомбовой налет пойдут Юнкерсы, «чайки» и «ишаки», их миссия бомбить врага, но осторожно. Плевать на меткость, главное – беречь себя. Просто скинуть бомбы, пролетая, никаких пикировок, никаких повторных заходов. Пролетели, скинули и дальше, как боезапас кончается, обратно на базу, и снова, заправившись, вперед, и так три вылета, и потом до хаты. Самолеты запрятать, замаскировать и до нашего возвращения (или до нашего вызова) отдыхать, превратившись в пехоту. Пока мы болтали с Арсением, товарищи колхозники пригнали лошадок, целых сто двадцать голов. Да и сами мы нахватали трофеев почти тридцать голов, правда, телеговозов немецких, но чем такой конь не конь-то?

Кстати, те, кто останется в лагере, еще займутся сбором и подготовкой фуража на зиму, ну и обустройством еще двух баз, поглубже в лесу, да не меньше 20–50 километров друг от друга. Колхозникам в благодарность за коней, передали двадцать винтовок и по сотне патронов на винтовку (для самообороны), да другого потребного имущества, особенно рады они были двум бочкам керосина и мешку соли. Пейзане[128], попрятав винтовки, керосин и соль в телеги, уехали обратно, а у нас настало время обеда. Никанорыч отказался с нами обедать, мол, пора ему, пришлось проводить его с селянами.

Я продолжил свой поход в столовую, и тут ко мне елисеевский боец привел кавалериста и девушку.

– Разрешите обратиться, товарищ комдив? По приказанию начальника особотдела дивизии привел к вам лейтенанта Бондаренко и военветврача третьего ранга Бусенко. – И, сдав мне Бондаренко с девушкой, боец удалился.

– Ну, давайте знакомиться, я капитан Любимов, комдив здешний.

– Лейтенант Бондаренко по кличке «Букварь», командир эскадрона N-ской кавдивизии, взят в плен при атаке на танковую колонну.

– Военветврач третьего ранга Бусенко, командир ветеринарной службы второго полка N-ской кавдивизии, взята в плен в составе обоза дивизии.

– И что, много танков уничтожил лейтенант? – спрашиваю я, а глазами Бусенко буравлю, блин, как же она на Анюту похожа, и фамилия та же. Может, бабка моей Бусинки? А лейтенант браво отвечает:

– Всего их было восемнадцать, остановились, сучьи дети, на обед, банкет у леса устроили, а мы из леса и в шашки пауканов-тараканов тевтонских. Еще и в танки накидали гранат, пять штук уж точно не пригодны, горели знатно, остальные, может быть, восстановят.

– Молодец Бондаренко, если бы каждый взвод РККА уничтожил шесть танков противника, мы бы с тобой сейчас где-нибудь у Рейхстага общались бы. Проверку у особистов ты прошел, поговорим теперь о наших баранах. Лейтенант, у нас есть план создать кавалерийский эскадрон, кони у нас есть, тебе надо из красноармейцев лошадиного образа мыслей отобрать будущих кавалеристов. И вообще, пошли на обед, там договорим.

И я с Бондаренко и Бусенко (кстати, она тоже на меня уж как-то неровно смотрит) пошел на обед, в столовую, сели за один стол с Хельмутом, с генералами да с танкистами. За столом Ивашин громко спорил с Нечипоренко, какой танк лучше: КВ или Т-34. Я познакомил ребят с новым командиром не менее нового подразделения ДОН-16. Бондаренко сразу пожал руку Хельмуту за помощь в освобождении из плена, но удивился, узнав, что Хельмут – реальный немец. Оказывается, Бондаренко думал, что Хельмут советский парень, просто хорошо знает немецкий язык. Ну, раз с Хельмутом они сдружились, я и отправил их вдвоем отбирать кавалеристов, в первую очередь к Елисееву, ну из тех, кто прошел фильтрацию. (Интересно, да? Немец знакомит красного командира с его будущими подчиненными, и это не РОА, а вполне себе РККА/НКВД.) А эта Бусенко молчит, смотрит на меня и молчит. Постоянно ловлю на себе ее взгляды, в голову лезут всякие мысли. Фу, ересь, не может быть.

Пошел я на склад, к милой (от Бусенки этой сбежал), почему-то на обеде Маши не было видно.

– Привет, Мань, привет, любимая, как ты? Почему тебя на обеде не было?

– Ой, зашиваюсь я, любимый, – ответила Маня, нежно отвечая на поцелуй. – Сам посуди: завтра ночью отправка, и я должна приготовить все к тому времени, питание, боепитание, ГСМ и т. д., ну ты сам все понимаешь, но ночью приду к тебе. Ты иди уж, выздоравливай.

И отвесила мне страстный поцелуй, мням, ну да, блин, жизнь удалась! Вышел я от Мани и решил сходить к летчикам-самолетчикам, пусть готовят свои летальные[129] (летательные, летальные они для врага) аппараты к ночной бомбардировке (старательно отгоняю мысли о Бусенке, блин, она так похожа на Бусинку).

Летчики как раз закончили обед, видимо, им позже доставили, ну, и я вызвал Никифорова для постановки задачи.

– Здравствуй, Никифоров, как ты? Братец твой как? У нас недостаток танкистов, потому его определили на Т-34 мехводом. Не жалуется?

– Все на высоте, товарищ комдив, да и брательник не нарадуется на своего железного коня.

– Ну и хорошо, так вот слушай меня: в прошлый раз группой командовал Кравцов, потому что он бомбер, в этот раз командовать будешь ты, как раз потому, что ты истребитель. Ваша цель, пробомбить до точки U, сперва поражаете ее, затем, во время второго вылета… закидываете бомбами Вашкув, ну и затем точку F (место нашего поворота на Польшу). Никакого пикирования, никакого прицельного бомбометания, никаких повторных налетов, ваша цель – пощипать врагу нервы. Понял? Как только зенитчики открывают огонь, просто уходите, три вылета, три точки, три бомбардировки, как понял?

– Вас понял, товарищ комдив. Во сколько вылетать?

– В десять часов ночи, а пока просто готовьтесь, прикрепите бомбы, заправьтесь и проверьте аппаратуру на своих летающих тарантасах. А, да, летят все, кроме У-2, малыши пусть отдыхают.

– Так точно, товарищ капитан. Разрешите исполнять?

– Да, – и я пошел обратно к земляночке своей, ибо устал, да и нога начала ныть немножко.

И вот я в штабе дивизии, хотя у людей в штабах и секретарши длинноногие, и вагон и маленькая тележка вестовых, денщиков и другого слоя подхалимского населения, а у нас всего этого нет, только стол для обсуждений, кургузый кривобокий столик для еды и кровать моя со стульями. Причем вся мебель самодельная, не каждый бомж позарится, а нам нравится! Откуда-то взялся у меня в землянке роман «Красное и Черное» некоего Стендаля, не знаю откуда, но реально классное снотворное. Страниц тридцать прочту, и я уже в царстве Морфея I Снотворца, и до утра – мирный, тихий сон. Ну его в сторону, во-первых, жду Онищука с их операции «Боже, покарай карами карателей». А ночерком[130] Манюня обещалась заглянуть на огонек (реально огонек, светильник системы «катюша», гильза снарядная, керосин и фитиль из ваты), вот и ее надо подождать. Хотя чувствую, еще полчаса – и без Стендаля засну капитально. (А может, Бусенко заглянет на огонек? Фу, ересь, нет!)

И тут в голову шваркнула мысль, как молния освещает ночные джунгли в сезон дождей. А если это моя Бусинка? А если и она пришла сюда, ко мне? Манюня же как-то сюда пробралась, чем черт не шутит с Аней-то? Уф! Слава богу, кто-то стучит.

– Войдите! – И в землянку вваливается Онищук со Смирницким.

– Разрешите, товарищ комдив?

– А что разрешать, вы оба уже тут, ну, рассказывайте, что и как. Ах да, присаживайтесь. Хотя нет, скажи, Петруха, кому-нибудь из бойцов, пусть принесет ужин на нас троих.

– Будет сделано, товарищ капитан, – и, разогнавшись как Бугатти Вейрон, с места в карьер (наверно, по добыче гравия) рванул Петр. И буквально через двадцать секунд загрохотал обратно.

– Сейчас доставят, товарищ комдив.

– Ну, присаживайтесь, ребята, и начинайте рассказ.

– Позавчера вечером наши окруженцы под командой сержанта пограничника Авдеева (они уже у Елисеева, фильтруются на здоровье) напали на немецких мотоциклистов, которые, в количестве двух мотоциклов и одного пулемета, подъезжали к Светлякам. Авдеевцы, в количестве восьми человек (причем оба в валенках), при одном пулемете, четырех винтовках и одном немецком автомате, сначала угостили немцев гранатой системы «лимонка». А на десерт добавили из стрелкового оружия. Фашисты местами перешли в разряд безвозвратных потерь, а ребятки принялись трофейничать. Чуть поотстав от мотоциклистов, ехал еще один мотоцикл и легковая машина, фашисты, видимо, планировали какое-то собрание провести в деревне (ну, я так думаю), новый порядок устанавливать. Сержант Авдеев срезал мотоциклистов очередью из захваченного пулемета, легковая развернулась и ушла. Вот немцы и послали карателей, чтобы очистить всю деревню. Нам об этом донес полицай Пашкевич из села Станюки, ну он наш, мы его попросили пойти на службу в полицаи. Это Ильиных посоветовал, да и кандидатура Пашкевича тоже от Никанорыча.

По плану карателей из города должны были прибыть на двух грузовиках, одном бронетранспортере и трех мотоциклах фашисты, кроме того, к ним должны были пристать окрестные полицаи в количестве пятидесяти штук. Ну и вся эта гоп-компания собиралась подвергнуть экзекуции всех жителей Светляков. По словам Пашкевича (ну того самого, нашего агента, он должен был тоже подтянуться туда), мы узнали, что каратели прибудут в час дня, и заранее подготовились к торжественной встрече.

Смирницкий со своими бойцами заминировал дорогу, кроме того, еще на деревьях, на высоте чуть больше трех метров, развесили четыре шрапфугаса, направив их на землю под углом 30–45 градусов. С целью культурно причесать карателей, конечно же. Потом мы заняли позиции, где указал Смирницкий (ну, чтобы сами от шрапфугасов не пострадали), и затаились.

И в час дня (орднунг) гости пожаловали, мы их и встретили в лучших традициях. Вначале сработал фугас, и броневик ганомаг отбросил копыта, то есть колеса (и местами гусеницы). Тут немцы все повскакивали с сидячих мест, для того чтобы выпрыгнуть из машин, и Смирняк (ну, Смирницкий) завел свой аццкий лисапет, наверно, девяносто процентов немцев полегло тут же. Каска от пули не спасает, спасает от осколков на излете, а тут Смирняк чуть увеличил содержание ВВ[131], и нам осталось только дострелять четверку выживших. А полицаи, которые по приказу немцев собирались в Станюках, сами же и разбежались, даже оружие местами раскидали. Из вражеской техники только один мотоцикл и один грузовик можно отремонтировать, остальное бесполезно везти, грузовик дошел своим ходом, а мотоцикл на буксире. Ну, еще у врага мы захватили два огнемета, два станковых пулемета «Максим» и два МП-40, несколько десятков карабинов Маузера и патроны.

– У вас все?

– Да, товарищ капитан. А генерал наш мировой мужик, оказывается.

– Какой, к чертям, генерал?

– Да Баранов, Сергей Васильевич, тоже с нами в рейде был, из карабина немецкого стреляет, как Никодимов.

– Вы, свиньи индокитайские, охренели, что ли, кто вам разрешал генерала с собой брать, а если бы его там убили? Названивал бы потом я кандалами где-нибудь за полярным кругом. И вы бы рядом, звеня веригами[132], тоже лесорубствовали.

– Так мы и не брали, Игоревич, товарищ Баранов сам в машину сел, а как ему откажешь, он же генерал!

– Убью я тебя, Петька, доиграешься, махновец хренов. Лейтенант Смирницкий, а вы чего молчите?

– Товарищ Любимов, он плохо слышит. Когда в крепости воевал, рядом с ним фашистская бомба упала, и его контузило, говорите громче, – поясняет ситуацию мне Петр.

– Спасибо, Петруха. – И дальше продолжаю громче: – Лейтенант, как додумался до того, чтобы шрапфугасы на высоту установить?

– Товарищ капитан, снизу фашисты прикрыты днищем автомобилей, бортами, шасси, моторами, а сверху только тент. И тент пропускает шрапнель, почти не уменьшая пробивную силу осколков, так урону больше.

– Ну, молодец лейтенант, благодарю за службу.

– Служу Советскому Союзу, товарищ комдив!

– Ну, все, давайте поужинаем. – Тем более, пока мы говорили, один из помощников Крамскова (Шогемоков вроде) принес на подносе три порции перловой каши, из тухватулинских запасов, и мы с аппетитом поужинали, запивая чаем на смородиновых листьях. После ужина ребятки засобирались, да и Маша пришла. Как только ребята вышли, мы тоже погасили «катюшу» и было легли спать, да не тут-то было.

– Товарищ комдив, извините, тут к вам сержант Майер вернулся, то есть вернулся к дивизии, а просится к вам на доклад, – кричит воспитанно с улицы дежурный штаба Нечипоренко (это я по голосу определил).

– Одевайся, Машунь, – говорю начтылу я, потом кричу Нечипоренке: – Сейчас, дайте одеться, ироды.

Ну и в положенное время в землянке появляются Майер и танкист.

– Товарищ капитан, разрешите обратиться?

– Давай, Нечипоренко, обращайся, хотя и так ясно, можешь идти в штаб, с Майером я сам поговорю. Проходи, товарищ сержант, присаживайся. Рассказывай!

– Значит, двадцатого июля я во главе вверенного мне спецвзода пошел в диверсионный набег. В координирующей беседе с остальными командирами ДРГ нашему взводу досталось северо-западное направление, поэтому мы сразу же в ночь двинулись в путь. Ночью и прохладней, опять же, противник по ночам не проявляет активность. Двадцать первого утром мы устроили засаду в пяти километрах от деревни Нинковичи; по показаниям встреченных нами местных жителей, на данном участке дороги ими были замечены частые передвижения колонн противника: из центральной усадьбы колхоза имени Берии гитлеровцы вывозили продовольствие, зерно, мясо, молоко и молочные продукты. Там была МТФ[133], ну и вообще склады.

Примерно в девять часов утра в сторону села Нинки проследовала колонна, примерно двадцать повозок, под охраной отделения гитлеровцев и двух десятков местных полицаев. То, что они полицаи, я понял по белым повязкам с надписями «Полиция порядка» на немецком языке. Можно было порезать их всех из пулеметов, но могли пострадать лошади, а лошади нам нужны. Вот мы и не стали нападать на врага, решили атаковать на обратном пути, когда гитлеровцы и их прихвостни будут с добычей. И действительно, после полудня колонна, нагруженная добром колхоза имени Берии, пошла обратно. К тому времени засада была готова, я разделил людей на три части: группа Либенскаускаса (трое бойцов) прикрывает нас со стороны Нинок, группа Уфимцева (пять бойцов и легкий пулемет) прикрывает нас со стороны города. Ну а посередине гитлеровцев ждет основная часть ДРГ.

Пока ждали колонну обратно, мы приготовились, нам нужны были живые лошади, но не нужны седоки, потому я распределил стрелков по телегам, то есть у каждого бойца была определенная повозка, и красноармеец обязан хотя бы со второго выстрела, но уничтожить возницу. Пулеметчикам Черемисиных и Туляпбергенову я поручил повозки, на которых ехали гитлеровские охранники (Майер, будучи сам этническим немцем, старательно избегал называть немцев немцами). Противник попытался дать нам отпор, но трудно остреливаться от сидящего в отрытом укрытии, когда сам находишься на открытом пространстве и укрыться никаких перспектив, да и большинство полегло от первых выстрелов, а ДП-27 на пятидесятиметровой дистанции шансов не оставляет никаких, потому сибиряк и туркмен справились с германцами самостоятельно, а полицаев отстреливали всем миром.

И гитлеровцы, и полицаи почти все уничтожены, двое бежали в лес, у нас погибло двое и ранено трое, двое тяжело, один в живот, другой в голову, бежавших я не стал преследовать, мы могли напороться в лесу на их пули.

В связи с тем что мы захватили большое количество провианта, я решил возвращаться в лагерь, бросать жалко. Вот потому всю ночь шли и сегодня шли лесными тропами весь день, так что первый наш рейд окончен, товарищ капитан.

– Благодарю за службу, сержант, все отдыхайте, а подводы разгрузим завтра.

– Разрешите идти, товарищ комдив?

– Да, Рудольф, иди.

Отмазал я Машутку от ночной приемки матблаг, ну, реэкспоприированного имущества Страны Советов. Значит, самое время приступать к… ну, к «Прощанию славянки». Короче, на этом месте Шехерезада (то есть я) промолчит.

Глава VI

«Разговор со скинхедом»

23 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 100–150 км от Брестской крепости).

Просыпаюсь от стука в дверь, оглядываюсь, а рядом никого – знать, Маня ушла.

– Кто там? Войдите.

И в землянку просочился командир партизанской сотни (кавалеристы так окрестили свой эскадрон, по аналогии с партизанскими сотнями времен Гражданской, Ильиных наслушались) товарищ Бондаренко и с ним военврачиха, то есть военветврачиха Бусенко. Увидев последнюю, я чуть в осадок не выпал, ну как же она похожа на Бусинку, и ФИО такое же.

– Здравствуйте, товарищ комдив, разрешите обратиться? – говорит Бондаренко, а Бусенко молчит, напрягая этим меня.

– Товарищ лейтенант, вы уже как бы обратились, слушаю вас, – изворачиваюсь из ситуации я.

– Разрешите, мне с нашей сотней сделать небольшой рейд.

– Что за рейд и зачем?

– Для отработки взаимосвязи. Обещаем с врагом не связываться, просто до вечера будем в вольном походе притираться друг к другу.

– Не разрешаю, товарищ лейтенант. Сегодня ночью мы выходим всей дивизией в рейд, а если вы целый день будете скакать и рубить, к вечеру лошади устанут. Если, конечно, не раньше, а ночью они нам нужны полные сил. Но попробуйте взаимосвязь отработать, например, в пешем строю.

– Так точно! Разрешите идти?

– Да, Бондаренко, идите. Товарищ Бусенко, можно с вами поговорить?

Бондаренко свалил, а Анна осталась и говорит:

– Слушаю вас, товарищ комдив.

– А вы откуда, ну, родились где?

– Я из Таджикской ССР, город Ленинабад, слыхали?

– Да, товарищ Бусенко, слыхал, я в 24 километрах от него родился.

Блин (хотя я сказал тогда про себя совсем другое слово, правда, и оно начиналось на «БЛ»), вот ни хрена себе совпадения, прям не мир, а какой-то тупичок, где живут тридцать семей и все друг другу кто-то. Ну там родственники, враги, любовники и просто соседи. Вот вы поверите, что эта Бусенко не моя Бусинка?

Мы смотрим друг на друга напряженно, лично я фигею: неужели эта Бусенко моя Бусинка? Не много ли попаданцев на овальный миллиметр, тьфу, то есть на квадратный километр? Я скинхед, Маша… и теперь, на тебе, еще и Бусинка? Как быть, что делать, как жить? И я брякнул, ну, так сказать, пан или пропан (метан, этан, бутан – нужное выбрать):

– Товарищ Бусенко, а вы в Сомонкоме[134] случайно не работали?

– Дракончик, неужели ты? – говорит Бусинка. Нет, Дракончик разве не тупое прозвище? Приколитесь, моя Бусинка меня обзывает так. То есть называла там в двадцать первом веке, это такой интимный псевдоним, что ли. В ответку я ее, кстати, Бусинкой и прозвал. Разве Бусинка не лучше этого Дракончика раз в сто?

Ах да, обнял я ее, а как же без этого, не первый же год вместе.

– Я тут, Бусинка, с девушкой сошелся, не думал же, что и ты сюда придешь…

– Да я уже поняла, все тут ведут разговоры о романе начтыла и комдива, я не в претензии, кто бы мог подумать, что ты тут окажешься, а потом и я…

– Что же теперь делать, милая, как нам теперь быть?

– Да ничего, прорвемся, Дракончик.

– Милая, не нравится мне эта китайско-собачья кличка, какой я, к чертям, дракон?

– Прости, Драк… Виталик, я хотела сказать.

– Милая, а как ты тут-то оказалась? Как там без меня жила?

– Да вот погостила у тетки Оксаны, звоню тебе, звоню, а в ответ «абонент недоступен», и я подумала, что ты кинул меня, нашел кого. А делать нечего, и поехала я обратно в наш Худжанд. Все так же ходила на работу, помогала абонентам разбираться с проблемами. Да на той неделе решила съездить на Универмаг, купить себе чего красивого, ломанулась через дорогу, понятия не имею, почему через подземный ход не пошла, а тут «Геленваген» черный и тонированный. Сбил он меня, наверно, насмерть, прихожу в себя, а я военветврач и, главное, в ветеринарном деле ни в зуб ногой. Хорошо, немцы нас окружили и пленили, а то б занемогла б какая лошадка, а и вылечить бы не могла.

– Сильный шок был, ну, когда сюда попала?

– Да, Драк… Прости, привыкла. Ребята все списали на контузию, фашисты рядом мину уложили, вот я и притворяюсь контуженой… Ладно, милый, пойду, как бы твоя начтылша тебе волосья не выдрала.

– Ну, ты не переживай, Бусинка, прорвемся! Я люблю только тебя!

И Анютка бегом бросилась из землянки. Эмоции…

А вот теперь поднимаюсь, ну, чтобы лицо помыть, и понимаю, что нога не беспокоит меня вообще. И я теперь снова в строю. В строю-то я в строю, а вот внутри… Сказать, что кошки скребут, блин, это ничего не сказать. Легко кошкам, то есть котам, сегодня мяукает под окнами одной кошки, завтра у второй, а через неделю, скажем, девятую кошку окучивает, а мне?

Нет, боже упаси, я не ловелас какой и не казанова расписной (или записной?). Но вот как мне быть? С Аней или с Маней? Вроде одна согласная буковка разницы, но это ж разные люди. Но и это фигня, главное в том, что я люблю и Маню, и Аню, то есть и Машу и Ашу, нет, и Марию и Анну, вот. Выберу одну – как быть со второй, выберу вторую – как быть с первой?

Хорошо всяким султанам и шахам, женись хоть стопиццот раз, а мне, красному командиру, как быть? Что обо мне бойцы подумают, и вообще, страна в огне, фашисты залили мою страну кровью и страданиями миллионов, а я?

А я думаю, кого выбрать, Аню или Маню, ну не свинья ли я? Хотя…

Как и любой другой мужик на моем месте, я хочу и ягодку съесть, и, скажем, грибок, фу, ну и сравнения у меня. И вообще, можно же тупо подождать. А там все само разрулится, тем более нам идти в поход, Маришка должна остаться тут, а товарищ военветврач – нет. Решено, пока ничего решать не буду, поживу раскорякой, а там кривая куда-нибудь да вывезет. Все, к черту думы из «санта-барбар» да «рогатых, что тоже скачут». Аля геркум аля гер! Ахтунг-ахтунг Шварцнеггер!

Выхожу и как молодой газелъ (в конце не мягкий, а твердый знак, выше упоминалось, почему так) бегу умываться, чего-то я с думками перебрал, все уже давно позавтракали и занимаются своими делами. Кто бегает под командой сержантов, кто тренируется (саперы по-своему, танкисты по-своему, ну и остальные тоже), на кого наезжает танками Абдиев. А кто сидит и слушает тихо-мирно эфир. Кстати, сегодня в десять ночи должен спуститься самолет за генералами и за предателями, имевшими когда-то такое же звание.

Ну и, значит, отправив группу бывших (предав, теряешь звание) и настоящих генералов в Центр, основная часть дивизии пойдет в поход. Как соединение Ковпака, хотя, по-моему, его еще нет в природе, ну, соединения, Ковпак вполне еще первый секретарь Путивльского горисполкома, мэр города. И, размышляя, я умываюсь по пояс и, когда уже начал обтираться, заметил, что рядом безмолвно стоит Никифоров.

– Доброе утро, товарищ истребитель. Ты что ж так пугаешь, хоть бы кашлянул, что ли?

– Товарищ командир, разрешите отчитаться за ночную бомбардировку.

– Может, я сперва все-таки до конца вытрусь, а?

– Да, конечно, товарищ комдив.

– Спасибо за разрешение. – И я, усмехаясь, заканчиваю ликвидацию последствий водных процедур (и тяжелых романтических дум).

– Пошли ко мне в штаб, старлей-орденоносец, там и поговорим. Товарищ боец, сходите на кухню, к старшине, скажите, что я хотел бы позавтракать. – Загрузив по пути пробегавшего мимо бойца, идем в штаб (боюсь я один на один с думками оказаться), и Никифоров начинает:

– Товарищ капитан, все провели, как и планировали, впервые проводили высотную бомбардировку, и я очень беспокоюсь за результаты.

– Думаешь, не попал в немцев? Ну и пусть, ваша цель была не громить немцев, а дезинформировать. Но товарищ Ильиных постарался, и координаты, по которым вы отбомбились, не заняты населением, там враг. В первом случае это склады и казармы, во втором случае это полевой лагерь охранной дивизии, ее фашисты выслали, чтобы расправиться с нами. Ну и третий случай – это ремонтный двор бывшей МТС, сейчас противник там ремонтирует свою технику (ну и трофейную тоже). Так что не должны были попасть в наших гражданских, но если даже бы и попали, хотя нет, не должны были (а про себя думаю: а вдруг все-таки попали, а?).

– Потерь нет, немцы пока успевали понять, что это бомбардировка, мы уже улетали, так что их зенитки только зря боезапасы расстреляли. Правда, на третьей точке они скорей всего уже нас ждали и, ориентируясь по звуку моторов, сразу начали стрелять. Мы прям на ходу сбросили бомбы и ушли на полном газу обратно.

– Ну, молодцы, Никифоров, благодарю за службу!

– Служу Советскому Союзу!

– Ах да, Никифоров, стой, я тут ночью подумал, нужно этой ночью, ну, практически завтра утром, на рассвете, разбомбить точку D, но чуть тщательней. В этот раз желательно по живой силе отбомбиться, там немцы кулак собирают, планируют напасть на нас, и чем больше их вы побьете, тем лучше. Но без пикировки, заходите со стороны точки U, кидаете свои бомбы – и на полной скорости обратно. Все бомбы сбросить с одного раза, понятно?

– Так точно, товарищ комдив.

И Никифоров ушел, вместо него в землянку спустился красноармеец Хушвактов, землячок мой, вчера его Елисеев реабилитировал, ну то есть выпустил, отфильтровав.

– Салом аллейкум, командир-ака, вот вам старшина завтрак передал. – В руках Хушвактов держал котелок с подогретым супом (остатки вчерашнего ужина, кстати, откель солдатик прознал про мое месторождение?) и мощный кусок хлеба.

– Красноармеец Хушвактов, ты уже завтракал?

– Так точно, командир-ака.

– Ну, можно просто так посидеть, с командиром за компанию?

– Так точно, командир-ака.

– Как зовут? – и, начиная восточно-неспешный разговор, приступаю к супу.

– Али я, товарищ капитан.

– Откуда, когда призван, как в плен попал?

– Я из колхоза «Байраки Сурх» («Красное Знамя»), который недалеко от Бухары, призван в ноябре 1939 года, служил в стрелковой дивизии, в плен попал при обороне Минска. Ночью был в боевом охранении, вроде не спал, раз, удар по голове – и все, оказался у немцев, разведка взяла меня как «языка».

– И что, много рассказал врагу?

– Нет, я притворился человеком, не знающим русский язык, говорил им по-таджикски и по-узбекски, простите, товарищ командир, но это был мат. Они били, пытались у меня узнать место расположения артиллерии, я по-русски отвечал только одной фразой: «Я па русска ни гавару», примерно на сотом ударе они признали бесполезность меня как «языка» и, просто дополнительно побив, отправили в лагерь для военнопленных. Оттуда нас и вывозили на поезде, когда ваши ребята нас выручили.

– Кем был до попадания в плен?

– Второй номер пулеметного расчета красноармеец Хушвактов Алиджон Пулодович.

– Русский откуда знаешь, таджик или узбек?

– Русскому учили сперва в школе, потом в техникуме, техническая документация вся на русском, вот и пришлось напрячь голову. Таджик я.

– Ладно, Алиджон, иди. Кстати, тебя куда перенаправили?

– Временно приставили в помощь к кухне.

– Ну, тогда бери котелок (завтрак закончил я) и отнеси на кухню, из пулемета как стреляешь и из какого?

– Стреляю хорошо, но мой напарник Мыкола Слюсаренко стрелял лучше (не знаю, где он сейчас), умею стрелять из «Максима», «ДП» и даже немецкого «МГ», во время боев за Минск пришлось пострелять из трофейных, даже какой-то чешский был[135].

– Тогда иди к Ахундову, скажи, что пулеметчик, что стрелял из чешской «Збруевки», как раз ему пулеметчик нужен, свободный чешский пулемет есть, зачем пулеметчику прохлаждаться на кухне, и передай, что я направил.

– Рахмат Виталий-ака, мне действительно лучше на пулемете работать, чем на чистке посуды. – И новый пулеметчик нашей дивизии ушел, забрав с собой посуду.

Все теперь надо сперва заглянуть к Прибылову, узнать готовность техники, ну и я направил свои стопы туда, где автоген горит чадя, фашистам ништяки неся.

И, не доходя до штаб-квартиры, по тому, как стоят танки, я понял, что с танками у Прибылова и его братии все в порядке. Ну да, танки больше похожи на произведения сумрачного наглосаксонского гения в фильме «Смертельные гонки», но какая-то первобытная красота в них есть. Правда, эти шушпанцеры теперь на БТ и на Т-26 похожи, как махайрод[136] на домашнюю кошку, но разве махайроды – уроды?

– Добрый день, товарищ Прибылов, как у вас дела?

– Товарищ комдив, у нас все запланированные работы окончены, сейчас проводим последние испытания танков. Скорость танков немного пострадала от наших нововведений, но зато лобовая броня увеличилась на 30–45 сантиметров, плюс рациональней стали углы наклона. Снаряд из 37-мм вражеской противотанковой пушки[137] БТ и Т-26 должны выдержать, даже в упор. Но против орудий калибром больше, конечно же, бессильны, например, 88-мм зенитное орудие все равно пробьет наш танк.

– Ничего, 88-мм у немцев поменьше чем 37-мм, еще большее увеличение бронирования-экранирования мы себе позволить не сможем, будем воевать с тем, что имеем, товарищ Прибылов. Буду ходатайствовать о присвоении вам внеочередного звания и государственной награде.

– Служу Советскому Союзу, товарищ капитан!

– Кстати, Прибылянский, как дело обстоит с транспортом?

– Сейчас проводим технический осмотр грузовиков и броневиков, к трем часам дня собираемся закончить, и потом отдых до времени выступления.

– Ну, тогда доработайте и потом отдыхайте, товарищ инженер, и все остальные. Ах, да, как работают товарищи немцы?

– Хорошо работают, товарищ комдив. Вот танки их работа, хоть и непривычно им было танки экранировать, проект мой, исполнение их, ну и наши ребята тоже в стороне не стояли.

Ну что, надо теперь до обеда собрать командиров и обсудить дальнейшие действия. Кстати, у комдива ни денщика, ни ординарца, ни вестового, даже охраны нет, прям не армия, а не знаю что. Ну и на что мне они-то? Чем больше бездельников в тылу, тем меньше бойцов на фронте.

– Боец!

– Красноармеец Сидорчук, товарищ комдив!

– Позови ко мне в штаб командиров полков, начтыла, Елисеева, Онищука и командира кавалеристов товарища Бондаренко.

– Есть! Разрешите выполнять?

– Да, беги, Сидорчук, беги.

И боец полетел по лагерю «сзывать неразумных хазаров», то есть товарищей командиров, ну и я строевым, горделивым шагом (хоть нога и побаливает) двигаюсь в штаб. Проходит минут пятнадцать, и в моем тесном штабе собираются командиры.

– Товарищи красные командиры, сегодня вечером, приняв самолет с Центра, мы выходим в наш долгожданный рейд по бывшей панской Польше. Начнем с разведки: старший лейтенант Онищук, разведке обеспечить сбор информации на всем пути следования. Вы можете подготовить группы и отправить их уже сразу после обеда. Предлагаю группу на четырех мотоциклах и ганомаге, с собой взять портативную немецкую рацию, вторая группа на лошадях, и тоже с рацией. Если первая идет по дорогам, вторая по лесу. Все, товарищ старший лейтенант, можете идти, шифр для передач – язык коми, затем удмуртский и мордовский, обязательно чередовать шифровки. (А почему именно эти языки? Потому что их носители на немцев похожи больше, чем туркмены или якуты – не так подозрителен мордвин в роли немца, как туркмен или казах.) Подберите по одному бойцу указанной национальности. Ашот делает уже вам документы фельдъегерской группы штаба группы армий «Центр», и ваша легенда – то, что вы везете донесение в Ставку фюрера. А второй группе документов не надо, некому в лесу документы проверять.

И Петро убежал, он же у нас человек-действие (не человек действия, а именно как написано).

– Товарищи командиры, все подразделения, которые идут в рейд, должны быть готовы ровно в десять вечера. Задача ясна?

– Так точно! – ответили командиры хором.

– Если у кого-то есть вопросы, то сейчас самое время его задать.

– Какое количество боеприпасов выдавать? – спросила товарищ начтыл.

– Не думаю, что это можно ограничивать, мы не знаем, сколько времени нас не будет, потому предлагаю раздать 60–65 процентов имеющихся боеприпасов как для ручного оружия, так и для пушек, пулеметов и минометов. Хотя, вероятно, мы будем добывать трофеи, потому давайте остановимся на половине огнеприпасов. Так же с горючим, но соляру экипажам Т-34 раздать всю, КВ оставим тут. Товарищ начтыл, озаботьтесь погрузкой боеприпасов ГСМ и другого имущества в грузовики, все женщины остаются в лагере, потому, товарищ Машкова, назначьте начтыла для рейда из числа мужчин.

Вижу, не нравится Машеньке то, что мы ее оставляем, но война есть война, а им, женщинам, рожать и воспитывать советских граждан, мы не вправе рисковать матерями (пусть потенциальными, тем более Анюта в поход пойдет). Хотя Машуня у меня не из робкого десятка, но не имею я права рисковать ею (особенно собой, Бусинка ж в поход пойдет), не имею, и все!

У остальных вопросов не возникло, кадровые военные привыкли не задавать лишних вопросов, и я объявил, что консилиум окончен.

Все разошлись, и я только собирался выйти и пойти на обед, как в землянку вошла снова Маша:

– Милый, ты опять меня оставляешь?

– Маш, я понимаю, там феминизм и эмансипация, но ты тоже пойми, мы идем в смертельно опасный рейд, и не могу я рисковать женщинами, не могу, и все (лицемерю я, в голове-то Бусинка).

– И что нам, оставшимся, тут делать?

– Маш, ты начтыл, скоро зима, и пора уборки зерновых пришла, значит, твоя миссия и миссия оставшихся – помощь в уборке урожая селянам за определенную часть урожая, и пусть после просушки прячут зерно, а то скоро фашисты пойдут по деревням грабить урожай. Кроме того, попробуйте придумать что-либо типа мельницы, водяную или ветряную, это на ваше усмотрение, из зерна нужно будет делать муку. И картошки побольше заготовить да в ямы зарыть, чтобы зимой шубы, то есть зубы на полку не класть.

Необходимо закупать скот у населения, особенно колхозные стада, немцы все равно все отнимут, а так вы закупите и заготовите мяса впрок, денег награбленных у тех же немцев немало. Это тоже на ваше усмотрение, хотите вяльте, хотите коптите, хотите зажарьте и залейте маслом, тоже вариант. Также заготовить овощей и фруктов, боюсь, как бы цинга[138] не напала, вот видишь, милая, на тебе сколько дел? Война – это не только убивать врага, но и кормить своих, тоже война!

– Ладно, все поняла, опять дискриминация по половому признаку.

– Мань, оставь уж свои эти экивоки в двадцать первом веке, мы не там, пойми, милая.

– Да поняла я, милый, шучу. Пошли на обед?

– Пошли, конечно, милая. – И мы рванули на обед.

Когда мы уже почти подошли к столовой, оттуда вырулила толпа псевдофельдъегерей самого Микрофон Бока. Главный в группе (для противника) гауптман Макс фон Штирлиц[139] (Хельмут, это я ему такое имя придумал), затем обер-лейтенант Ганс Клосс[140] (Вахаев, тоже мой креатив), ну и всякие Фрицы Шварцмюллеры, даже обер-фейнрих Арнольд Шварценеггер[141], со старшим стрелком Бастианом Швайнштайгером[142]. Правда, этот Бастиан по-немецки кроме «хенде хох» только слово «швайне» знает. Да и родился и вырос в городе Полевском (что в Свердловской области, откуда есть пошел сказочник Бажов).

– Товарищ капитан, группа разведчиков закончила обед и идет получать документы к товарищу Саркисянцу (ну к Ашоту).

– Счастливого пути, товарищи разведчики, и себя беречь, в бой не вступать, ваше дело только разведка.

– Так точно, товарищ комдив. – И немного стройная толпа псевдофашистов, как в юности, пустилась в бег, по направлению к штаб-квартире нашего фальшиводокументчика. Конные разведчики в документах не нуждались и ушли вперед, ими руководит Мамбеткулов, еще один лошадиный фанат, тоже мне, прапрапрапраправнук Чингисхана.

Затем мы с Машуней поужинали, после этого Маша назначила старшину Цыбикова (бурята) рейдовым начтылом. Ну и загрузила его заняться загрузкой имущества в грузовики, Глафира возглавила склады (раздачу боеприпасов). Так припахав своих подчиненных, Маня освободилась, и мы решили пойти в лес, ну, попрощаться по-человечески…

Но не тут-то было. Только мы с Марией расстелили брезент, как из-за деревьев послышался воспитанный кашель, заменяющий стук в дверь. Вот суки, попрощаться не дадут…

– Кхе-кхе, товарищ комдив, можно вас на минутку?

Пришлось мне встать и пойти на голос, все равно же не уйдет Акмурзин без ответа (я по голосу определил, что это бесшумник – башкир).

– Ну чего тебе, товарищ Акмурзин?

– Разрешите нашему полувзводу поступить в распоряжение Бондаренко?

– Я не против, но есть ли у него свободные кони?

– Да, товарищ капитан, мы с ним уже договорились, осталось только у вас взять разрешение, мы целый день с его подразделением вместе.

– Ну, тогда чего стоишь, «кто ты такой, давай до свидания»[143]. – И бесшумный башкир удалился бесшумно (тавтология, но он реально бесшумно исчез, прямо растворился в лесу).

А потом часа полтора мы с моей королевой Марией (тьфу-тьфу, но не Стюарт[144]) прощались (а подлый я предвкушал свидания с Бусинкой), затем разошлись, она – контролировать деятельность своих складских, а я – узнать, как обстоят дела вообще.

Согласно плану у нас с полдевятого ужин, это для того, чтобы к десяти вечера все должны уже отужинать и быть готовы к великим делам. Потому, когда я подошел, люди ужинали, и я сел рядом с немцами, товарищи немцы уже давно освоились в наших рядах и со смехом обсуждали то, что Хельмута произвели в аристократы (фон Штирлиц). Оказывается, Хельмут из явных пролетариев, и если бы не ДОН-16, то никогда бы аристократом не стал. Как только ребята (немецкие) углядели меня, то стали говорить на русском (ну, как могли):

– Тьепер Хелмут ест красни маркграф, Хелмут фон Штирлиц, ха-ха-ха.

– Гросс спасиб фюр русиш дивизон.

А один из дежурных по столовой принес мою порцию обеда: на первое суп-пюре гороховое, на второе перловая каша с мясом. Ну, немцы, как жители классового общества, с интересом заглянули ко мне в котелок и тарелку, ан нет, содержимое их посуды и моей было идентичным. Это вам не разносолы генералов-пруссаков, это партизанская дивизия особого назначения, у нас все одинаково нужны! Нет, мелкие офицеры Вермахта ели то, что едят и зольдатики, зато комдивы еще как трескали разносолы, а я ж тоже как бы комдив, хоть и капитан пока.

Ну, поел я, немцы приличия ради посидели и, забыв про меня, начали шпрехать по-своему, что-то там рассказывая, ну и как любая мужская компания гогоча, ой, чую, разговор о женщинах шел. Потом, поев и раскланявшись с немцами, я поскакал в штаб, скоро же идти самолет принимать.

На пути встретился мне наш нацик, ну, который из двадцать первого века.

– Товарищ капитан, разрешите обратиться?

– Слушаю тебя, Онищук (вы помните, у него тоже такая фамилия).

– Можно я пойду в рейд с вами?

– Зачем тебе вместе с «черными» идти против «белой и пушистой расы» истинных нордических арийцев? Где ж твой уайт павер?

– Ну, я все понимаю, да, я был не прав, кроме того, я боюсь деда…

– Не понял, какого деда? Ты о чем, любезный?

– Я, Сергей Викторович Онищук, отец мой – Виктор Петрович Онищук, а дед мой, Петр Никифорович Онищук, воюет с вами вместе…

Я от удивления тупо сел, прям на землю, и рот, наверно, разинул ширше Тихого океана, даже Сергей Викторович обалдел.

– Да дед узнает про мою глупость насчет «белой расы», наверно, убьет меня.

– И давно ты понял, что он твой дед?

– Давно…

– И долго собираешься от него скрывать, кто ты?

– Нет, пойду в бой, убью несколько немецких сволочей и расскажу деду, кто я.

– Ну, ты не прав насчет немецких сволочей, сволочи как раз нацистские, а немцы есть и хорошие, вон Шлюпке, Хельмут, другие ребята из немецких взводов.

– Да, ошибся, так можно я пойду в бой?

– А ты не умеешь стрелять, окапываться, маскироваться и вообще ничего как солдат не умеешь, я боюсь отправлять Петрухиного внука в бой.

– Умею, меня Артур многому научил, и не только, рассказал (и доказал), что мы русские для гитлеровцев унтерменши и многое другое. Раскрыл мне глаза на планы фашистов в отношении наших людей. А рабом быть не хочется, не хочу, чтобы рабами фашистов стали мои потомки. Лучше сдохнуть, но забрать с собой хоть одну нацистскую гниду.

– Ау, интернационалист новообращенный, успокойся, иди к Гогнидзе, послужи под руководством «черного», повоюй против «белой расы».

– Товарищ капитан, ну хватит, пожалуйста.

– Да, Серега, иди к Гогнидзе, пусть он из тебя классного артиллериста сделает.

– Я согласен.

– Слышь, кстати, Серый, ты в курсе, кто стоит за «движением»?[145]

– Нет, а что, за этим кто-то стоит?

– А как же, помни, Сергей Викторович, если звезды зажигают, то кому-то это надо. Так же и с любыми радикальными движениями, что нациков, что исламистов, что леваков, или нацболов, которые то ли правые (нацисты), то ли левые (большевики). За всем этим стоят западные спецслужбы. Им выгодно рассорить народы РФ, как было выгодно рассорить народы СССР. Рассорили, и СССР развалился. Причем рассорили талантливо, подло, лживо, но талантливо. В России говорили, что Россия кормит республики, а в республиках говорили, что русские обирают местных. И примеры убийственные, без осмысления, бьющие наповал. Первые – это цифры экономики СССР, по ним получается, что Москва дотирует экономики почти всех республик. Вывод: отбросим союзные республики, перестанем их кормить и заживем богато. Под таким девизом Ельцин вывел РФ из состава СССР.

И цифры упрямо говорят, что Ельцин прав. Но прав он мещански-тупой правотой. Возьмем, скажем, кварцевый песок, он стоил примерно двадцать рублей за тонну. Республика, предположим Югистан, добывает этот песок, обогащает его и передает, скажем, в Калужский стеклотарный и Гжельский фарфоровый заводы. Потом банки и бутылки, произведенные в Калуге, идут уже по двадцать копеек штука, а уж про чайники и чашки Гжельского завода вообще молчу. Получается, что продукция республики стоит двадцать рублей тонна, а продукция Калуги сто бутылок за те же деньги, а из тонны песка до фига бутылок получится. Финансовый баланс получается не в пользу республики, так? А без кварцевого песка из чего бутылки делать? Да и в госплане СССР тоже не тупые люди сидели, они понимали, что в Калуге избыток трудовых ресурсов, вот и построили там стеклотарный завод. И никто тогда, кроме явных врагов СССР, не подсчитывал, сколько зарабатывают Горно-обогатительный комбинат города Заркент Югской ССР и Калужский завод стеклянной тары. В прибыли были и первые, и вторые. Ельцины отбросили республики «дармоеды», пришлось теперь покупать кварцевый песок по рыночным ценам, за доллары и в десять-пятьдесят раз дороже. Каков результат? Заркентский ГОК стоит, обанкротившись, дядя Абдугафур приватизировал его и, быстро разобрав, продал все линии по обогащению песка, строения и т. д. Калужский стеклотарный завод обанкротился на импортном и дорогом песке (даже заркентский теперь импортный, и, значит, растаможка и т. д. ложится на стоимость песка), дядя Василий быстренько его приватизировал за ваучеры, тоже разобрал и продал все, а бывшую территорию завода купили застройщики, в результате промышленности нет, зато море новостроек, а где потом жителям новостроек работать? В жопе и Заркент, и Калуга, в жопе и русский, и югистанец, зато в шоколаде Ельцины, дяди Абдугафуры, дяди Василии и прочие чубайсы. Зато в Китае, из купленного как металлолом оборудования стеклотарного и горно-обогатительного предприятий дядя Сунь, при поддержке КПК[146], построил два завода, обеспечив работой граждан Китая, прибылью (с налогов) страну, и завалил фарфором и стеклотарой разных фасонов и Россию, и Югистан.

Теперь о том, что русские объедали местных, и опять убийственные, но подлые факты. В Ташкенте до развала СССР жило два миллиона человек, и из них один миллион русские, и большинство из них жило в отдельных квартирах. Выгоним русских, и у всех будут квартиры. Такими лозунгами (причем синхронно с ельцинами российскими) начали разжигать народ узбекские ельцины, причем есть стойкое ощущение, что ельцинами всех наций управляли из одного центра, мало того, координировали их деятельность. Квалифицированные кадры (русские) уехали, заводы не смогли функционировать, тем более рядом Китай с его экономическим подъемом, и, следовательно, конкуренция смертельная. Все, и тут все в жопе: и русские, что уехали, и узбеки (таджики, эстонцы, грузины и т. д.), что остались у неработающих заводов. Но и простым узбекам квартир таки не досталось, их скупили дяди Абдугафуры, которые просто ограбили народ.

Дешевой демагогией враги СССР нас рассорили и развели по краям, и кто в выигрыше? Что, РФ, перестав «кормить» республики, обогнала по богатству США? Не особо, пока РФ не может догнать показатели РСФСР. Может, после отъезда русских все узбеки получили отдельные квартиры? И тут фиг вам. Вот, например, СССР в 1989 году производил 15 % мировой продукции из хлопка, ну там ткани, нитки, одежду. Этим обеспечивались работой селяне южных республик, а хлопок требует очень много труда, раз в десять-пятнадцать больше, чем, например, пшеница или картофель. Также обеспечивались сырьем ткачихи из Иваново-Вознесенска, Орехово-Зуева и т. д. Отбросили южные республики, теперь РФ производит только 25 % от тех 15 % мировых (не 25 % от мирового производства, а 25 % от тех самых 15 %, то есть 3,75 %, сравните 15 % и 3,75 %). А это 3,75 % от мирового, ну, или ровно в четыре раза уменьшилось производство продукции из хлопка. А это значит, что тысячи россиян и россиянок остались без работы. А кому это выгодно? Ткачихам? Портнихам? Потребителям? Теперь россияне (как и узбекистанцы и т. д.) щеголяют не в хлопчатобумажных (льняных, шерстяных, шелковых) одеяниях, а в китайских синтетических нарядах, хотя и в них хлопок из того же Узбекистана иногда присутствует, но преобладает, конечно, какой-нибудь полиэстер, полученный из угля или отходов нефти. А натуральное хлопковое (льняное, шелковое и т. д.) теперь по карману не всем.

Ту же мульку те же самые сволочи теперь пытаются прокрутить в РФ (и не только), они мечтают оторвать и сожрать Чечню и Тюмень с их нефтью, Норильск с его никелем, Курск с его железной рудой, Кузнецк с его углем и т. д. А вот на «белую» (черную, желтую, синюю) и другие идеи им плевать. Получается, такие, как ты, националисты, и не только русские, но и татарские, чеченские и другие, хотят не улучшить жизнь своей нации (народа), а разрушить ради удовольствия заморского дяденьки, ну и самим при этом ручки погреть. Ну, что скажешь?

– Мне то, что вы сказали, надо обдумать, хотя я тоже иногда задумывался: а кто главный? Кто за всем «движением» стоит? К чему все это приведет?

– Ладно, Серега, иди, иди уж к Гогнидзе.

– Так точно, товарищ комдив. – И Петрухин потомок ускакал с таким воодушевлением, что я фашистам не завидую.

И ко мне шагают товарищи генералы, видимо хотят попрощаться.

– Здравия желаю, товарищи генералы.

– Ну, капитан, спасибо за все, – говорит мне Аллавердов.

– Да не за что меня благодарить, Христофор Николаевич.

– Не скромничай, – укоряет меня генерал Баранов. – Спасибо за все, и особенно за «вечер с генералами», чувствую, чаще надо нам, генералам, говорить с бойцами, с народом, оторвались мы от вас.

– Ну, благодарить все-таки не верно, не я один вас освобождал, тут все участвовали, особенно артиллеристы Гогнидзе.

– Отставить экивоки, капитан, раз генерал вас благодарит, нужно принять это к сведению и вообще отвечать по уставу! – гаркнул Макаров, и я подчинился, гаркнул:

– Служу Советскому Союзу!

А тем временем наступил момент, когда должен был прилететь самолет, ну что бы генералов забрать (нужных и тех, кого ждет виселица). И весь командный состав стал собираться на нашем аэродроме, бойцы аэродромной команды подготовили костры, но пока еще не подожгли, есть минут пять-шесть. Ждем, наконец наступает время, и по команде Кравцова бойцы зажигают огни, белорусский валежник жарко горит, отдавая атмосфере тепло и свет.

Громыхает транспортный ТБ-3 и, рыча, снижается, затем катится, замедляясь по аэродрому, и не доезжая метров двадцати до нас, останавливается. Открывается дверь, и первый кого мы видим, – это Артур Круминьш, собственной персоной, да еще в форме лейтенанта НКВД.

Летчики торопят, и с самолета спускаются за Артуром еще какие-то люди. Ничего, сейчас познакомимся. Затем летчик подзывает бойцов, и все вместе начинают разгружать самолет, а член экипажа торопит, все-таки ТБ-3, один и без прикрытия, лакомая добыча для геринговских летающих шакалов, правда, ночью темной шансов у ТБ-третьего намного больше, чем днем.

Сразу после разгрузки в самолет повели предателей-генералов, затем генералов честных, и по общему решению всех освобожденных женщин-красноармейцев (а Бусинка осталась!), ну да охрану генералов-предателей составили те командиры, что присягу не предали. Четыре освобожденных нами полковника, два пехотных, один танкист и один из ВВС РККА, все вооруженные немецкими автоматами, также отправились в тыл под командой генерала Огурцова. В тылу полным ходом мобилизуют военнообязанных, и опытные кадровые командиры необходимы для командования новыми частями. Огурцов помахал рукой из открытой двери самолета, и дверь закрыли.

Наконец немного перегруженный ТБ, ревя моторами, ушел в небо, и мы поспешили на отправку. Пора, в путь, на Ржечь Посполиту!

Глава VII

«Два поляка из Збышкува»

24 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(у границы Польши).

В авангарде колонны движется механизированный кулак, затем пылили грузовики. Причем через каждые три автомашины идет охрана, или БА-10 (некоторые с моторами от блица), или Ганомаг (скрипя гусеницами), а то и мотоцикл с пулеметчиком наготове, это вражеская территория, и надо быть начеку. Пешая колонна, состоящая из батальона Ахундова и двух рот Иванова-Затейника, отправилась прямиком, через леса, вместе с кавалерией (им дорогу и разведует группа Мамбеткулова). Они-то в отличие от техники к шоссе не привязаны, но и вооружены только стрелковым оружием и тремя ротными минометами с двумя «Максимами» (на лошадиных вьюках).

Кстати, кавалеристы предлагали два названия: «Волчья сотня» или «Золотая сотня», оба названия напоминают что-то анархо-синдикалистское, пахнет атаманами Махно, Зеленым, Григорьевым и Марусей, потому, по совету Ильиных, назвали просто – «Отдельная партизанская сотня имени Щорса», или, коротко, ОПСиЩ. Креативная часть ЗАРовцев Гогнидзе окрестили кавалеристов «опсищуками», видимо, по аналогии с «онищуками» (так обозваны, давно причем, разведчики).

Кстати, ночью, без помпезности и словоблудия, отправили инструкторов в нашу партизанскую школу. Командиры ушли с вечера, им надо пройтись по деревням да собрать своих новобранцев. С инструкторами пошел обоз, оружие, провиант, обмундирование, правда, не очень щедро мы одарили ребят, но зато от всей души, и на первое время хватит. Пять телег, три брички и семь немецких армейских повозок (бывшие в девичестве польскими военными повозками) поехали в «учебку». Этот гужевой поезд и его охрану, взвод младшего лейтенанта Новичкова, мы оторвали от сердца, ведь на ближайший месяц они для нас исчезнут. Для секретности операции никаких связей поддерживать не будем. Когда же они нам потребуются, отправим радиограмму. Всего одно лишь слово «Итака»[147], и ребята поймут, что пора назад.

С обозом для учебки в путь вышел обоз и для окруженцев полковника Звягинцева, с более тяжелым вооружением, мы им посылаем три ротных миномета[148] и два батальонных (немецких[149]), кроме минометов окруженцы получат десять ручных и два станковых пулемета. Само собой, ко всему оружию прилагается запас боеприпасов на первое время, а там уж ребята сами. Ну, все, мы вышли в путь.

На одном «Ганомаге» едут присланные из Москвы секретники, у них какое-то специальное задание, и даже я не знаю, кто они и что у них запланировано. С самого начала на их лицах повязки, и где они уйдут от нас, неизвестно, типа, ребятки воспользовались попутной колонной.

Колонна движется на максимальной скорости, равняясь на самых нерасторопных: на Т-28 и Т-26. БТ, даже несмотря на лишнюю тонну железа на передке, все равно остается БТ (быстроходным танком), и командирам танков приходится их придерживать. Идем ночными, полными тишины дорогами, правда, как только в тишину вторгается тарахтение десятков моторов да массы гусениц танков и ганомагов, как тишина мгновенно превращается в грохот, скрежет и другой абсолютно неумиротворяющий звук. Эстетики, шуму, исторгаемому нашими моторами и гусеницами, не то чтобы не хватает, эстетикой тут и не пахнет, но есть некая иррациональная логика звука, логика войны и логика разрушения, которую мы и несем врагу.

В немецком ремонтном автомобиле с металлическим крытым кузовом обосновался Геннадий Зворыкин и постоянно слушает эфир, засветло, практически в полдень, вперед ушли онищуковцы. В случае непредвиденных обстоятельств они обязаны сообщать все по рации, на одном из языков малых народностей России. Вот Зворыкин и сидит с наушниками на голове, вслушиваясь в ночь, как одинокий, но грозный тигр, слушает, выбирая из звуков стук копыт добычи. Тут же рядом с Генкой сижу я и… товарищ военветврач Бусенко, она тут, типа, за лошадьми присматривает. Хотя она лошадок боится почище меня и очень переживала, вдруг что с лошадьми, а она в них ни в губу плечом, ни в нос коленом и ни в зуб ногой. Так я ее успокоил: парнишки лошадеводители, ну, водители-сантехники, то есть водители-коньтехники, они ж все селяне, с конями с детства на «ты», и сами смогут обустроить медосмотр и техуход лошадиного войска, потому Анютка сидит рядом, навьючили на нее сумку санинструктора, всучили немецкий автомат, кто-то из парней пистолетик трофейный, и она теперь этакая мотомехамазонка (мотомеханизированная амазонка).

Зворыкин получает радиограмму и передает для перевода с удмуртского Зосиму Тихонову, красноармейцу из затейниковских, и Зосим, переводя, сообщает мне, что через три километра нас ждет пост фельджандармерии численностью до взвода. Ну, для нас они как клоп против слона, потому прошу Зосима передать Онищуку благодарность. Тот быстро переводит текст на родной удмуртский, и Зворыкин начинает отстукивать свои точки и тире. Жандармы не ожидали, что на них идет такая механизированная колонна, и быстро погибают под выстрелами идущих спереди БТ и Т-34, а два Т-28 прошлись по позициям жандармов – гусеницами.

И мы идем вперед со скоростью около тридцати километров в час, ориентируясь на Т-26, они хоть и небольшие по сравнению с Т-34 и Т-28, но ужасно тихоходные, у них мотор слабоват, примерно на уровне «Жигулей» седьмой модели (зато масса больше, причем намного). На исходе третьего часа марша от колонны отделяются все Т-34 и все БТ, два грузовика с пехотой, один грузовик с саперами, четыре мотоцикла, а также гаубицы и батальонные минометы ЗАР, все они идут к точке Z для имитации нападения. Остальная колонна поворачивает согласно плану в сторону польской границы (мы достигли точки F), колонна идет дальше. Группой, имитирующей нападение на Z, командует Нечипоренко, у него приказ: десять-пятнадцать минут вести шквальный огонь по Z (не дольше). За это время саперы должны заминировать дорогу, причем минировать и полотно дороги, и окрестности, да еще в трех местах, с интервалом в 700 и 1100 метров. Ринутся немцы преследовать, их встретят сюрпризные ништяки как вертикального действия (мины и фугасы), так и горизонтального (шрапфугасы). Чуть-чуть очухаются, поматерятся от души, раз вперед, а тут через 700 метров еще раз фейерверк. Опять у врага состояние нестояния, сопряженное полноразмерным аффектом, снова разадекватятся, в дорогу, ну, чтобы догнать подлых русских, а через километр и сто метров опять тебе бабушка Юрьев день.

Колонна идет вперед, скрежеща всеми фибрами души, с сумасшедшей скоростью в тридцать километров в час движутся Т-26, ну и все остальные тоже. Правда, любая другая техника может двигаться быстрее этих чудо-юд по имени Т-26, но в колонне всегда скорость держат по самому тихоходному.

В стороне Z начинается канонада, грохочут танки и гаубицы, минометы и пулеметы, бешено налетели на немецкую засаду, немцы же ждали наш отход на восток, а вот фиг вам, нам желательно на запад, на территорию генерал-губернаторства, пусть канонаду примут за артподготовку и ждут наших танкистов и пехотинцев на штурм. В грохот канонады вмешиваются и вражеские огнестрельные средства, слышны разрывы орудий снарядов, мин и выстрелы из стрелкового оружия. А колонна идет дальше, представляю, как, подсвечивая себе фонариками, готовят врагу сюрпризы бойцы Смирницкого. Взрывать будут сами немцы, система минирования централизированная, и от нажима на проволоку сдетонирует вся система. Ну, как говорится, счастливого пути, тефтели, тьфу, ошибка, тевтоны, а колонна идет вперед.

Наконец, мы слышим, как канонада сходит на нет, значит, уже все готово, и наши соратники на всех парах летят за нами. Опель-блицы, Т-34 и БТ, намного быстрее наших «скороходов» Т-26, и в течение часа-полтора они должны нас нагнать. Как раз к тому времени мы должны достигнуть моста через пограничную реку, за которой начинается уже бывшая Польша.

Опять Зворыкин начинает прием радиограммы и, окончив прием, переводит записанное цифрами в буквы. Затем записка переходит к Зосиму, и тот крепким рабоче-крестьянским почерком пишет расшифровку уже на русском:

«На посту охрана до двух взводов, три пулеметных гнезда. Кроме того, на нашей стороне, за 100 м от моста, врыты два танка и четыре зенитных автомата. С приветом, Петруха».

До моста остается четыре километра, если продолжать ехать так же, скорей всего, немцы встретят нас во всеоружии, значит, нужно применить экспромтом оперативно-тактическую хитрость. Жалко, бесшумники дойдут только через полчаса, они же своим ходом идут лесами, значит, надо исходить из того, что есть. Все придумал, стучу по кузову прикладом ППШ, надо останавливать колонну.

Дав три гудка, наш бюссинг останавливается, а за ним и вся колонна. Три гудка – это сигнал экстренной остановки. К нашей штабной машине бегут товарищи-командиры, тут же пейзаж дополняет своими замотанными в хаки округлостями, холмами и впадинами мотомехамазонка.

– Товарищи, через четыре-пять километров граница и очень неслабое предмостное укрепление: два ДОТа (врытые танки), затем зенитная батарея, три пулеметных гнезда и до полторы роты пеших фрицев. Предлагаю подтащить имеющиеся минометы и орудия «сорокапятки» на дистанцию кинжального огня, поднести также 8–10 пулеметов и ударить по охране. Гранатометчики должны ликвидировать врытые в землю танки, минометы закидывают позиции зенитчиков минами, пехота поливает пулеметно-автоматным огнем все, что движется. Часть пехоты по-пластунски подползает на бросок гранаты и закидывает фрицев гранатами, все, вперед выдвигаются танки и бронеавтомобили, берем нахрапом и с ходу, и мост наш. У кого вопросы или предложения?

Пока ни у кого вопросов и предложений нет, ребята обдумывают мое предложение, с тыла доносится грохот танков и другой техники: наши товарищи возвращаются от Z.

– Давайте подождем, вон ребятки доедут, а у них гаубицы и минометы батальонные, ими сподручней врага колошматить, – говорит Прибылов.

– Согласен, – говорю я.

– Согласна, – говорит мотомехамазонка (а нас очень уж волнует ее мнение).

– Согласен, – говорят Артур и Ержан, также согласны все остальные, колонна на подходе, и пять минут ничего не решают.

Вот танки и грузовики глушат моторы, и к нам подбегают Ивашин, Нечипоренко и Гогнидзе. Быстренько делимся с ними информацией и нашим экспресс-планом, план никакущий, но другого нет. Гогнидзе зычно сзывает своих минометчиков да пушкарей и ставит им задачу. Пехотинцы тоже по негромкой команде своих непосредственных командиров спрыгивают с машин и строятся. Увы, лошадей нет, лошади все ушли с пехотой через леса, на автомобилях буксировать пушки слишком шумно будет, потому к каждой гаубице и небельверферу сразу на подмогу, распределяем по взводу бравых пехотинцев, и ребята, распевая «Дубинушку» (шепотом), начинают толкать орудия. С батальонным минометом полегче, все-таки всего полсотни килограммов, но мины тащить тоже кому-то нужно. Затем Гогнидзе просит Прибылова организовать телефонную связь, ну, чтобы лейтенант Полуэктов корректировал огонь. Прибылов обещает и провода, и телефоны, и боевая группа в составе двух гаубиц, обоих небельверферов, четырех батальонных минометов идет вперед. Сюда же пристали микроминометчики из ЗАРа, на тухватулинском складе нашлись два десятка минометов – лопаток[150], и теперь у нас есть и микроминометы (для ближнего боя), и бойцы с лопатками да с патронташами (правда, патронташи такие крест-накрест, как пулеметные ленты, не поносишь) также выдвигаются вперед. Чуть-чуть поскрипывая и разговаривая шепотом, группа идет вперед.

Наконец Полуэктов взмахом руки останавливает группу, видны вкопанные танки, оба – родимые Т-26, тот, что справа, двухбашенный – пулеметный, тот, что слева, однобашенный, и в нем нас ждет 45-мм танковая пушка 20к[151]. За день, видимо, танки нагрело, потому немчура сидит в них с открытыми башенными люками. Ничего, ща мы их культурно охладим. Подзываю Ежурова и говорю:

– Володя, подбери еще одного такого же решительного парня, и надо закатить по гранате в оба танка, желательно Ф-1. Пока надо подползти и приготовиться, угостить противника строго по знаку. Знак – белая ракета, понял?

– Да, товарищ командир. Разрешите выполнять?

– Вперед.

Пока я беседовал с Володей, на шею Полуэктова связисты вешают полевой телефон и помогают влезть на дерево, артиллерист самостоятельно затем лезет повыше, для обзорности, пушкари и минометчики (небельверферы с батальонными) оборудуют позиции, вытаскивают из ящиков снаряды и мины. Минометчики диаметром поменьше (это которые 50-мм, ну, ротные) ползут дальше, им нужно поближе, ну а микроминометчики поползли еще ближе и во время канонады подползут вообще в упор, их-то плевалки на 60–100 метров бьют, зато стволов много и мин тоже.

К позициям небельферферов, гаубиц и батальонных минометов тоже проложены телефонные линии, связисты зря, что ли, как угорелые бегали? Ежуров с каким-то напарником отрапортовались и исчезли в тишине. Все, готовность десять минут.

Раздался зуммер телефона, и Полуэктов докладывает с дерева о том, что он готов, ну, подождем еще пять минут. Гогнидзе передает ракетницу. (Где взяли? Трофей.) Отсчитываю про себя триста секунд (ну пять минут). 296, 297, 298, 299, 300, пора, поднимаю ракетницу, и в небо уходит, освещая окрестности белым светом, ракета.

Начинается пляска смерти, в огне взрывов вырисовываются торчащие стволы зениток, и Полуэктов корректирует огонь. Пусть немцы вояки классные, но гаубицам и небельверферам плевать на чужие авторитеты и рейтинги, и с завидным постоянством позиции вражеских зенитчиков накрывают мины и снаряды. Начинают стрелять немцы, зенитчики сперва стреляют в небо, приняв наш огонь за бомбардировку с воздуха, и шансов, чтобы, опустив дуло, навести его на нас, у них уже нет, в дело вступают ротные минометы – все, и зениткам, и зенитчикам кранты.

Шквал пуль летит из немецких пулеметных точек, танки немцев молчат, знать, Ежуров с товарищем отработали на «ять». Поднимаю ракетницу и стреляю красной ракетой, это сигнал нашим танкам, и вдали они, рыкнув моторами, начинают нестись сюда, к мосту. Впереди, конечно же быстроногие БТ, преодолев 4 километра за 5–8 минут, они устремляются на пулеметные точки и сторожку противника, поливая неприятеля огнем курсовых пулеметов. Бедным немецким пулеметчикам достается: одно гнездо накрыто небельверфером, и это значит, точки больше не существует, второе и третье накрывают с неба мины разных минометов. А за БТ на мост врываются Т-34, БА-10 и Т-28, все, мост наш, бронемашины идут добивать немцев на польскую сторону моста. Отправляю последний БА-10 за основной массой колонны, на том берегу танкисты с пехотинцами добивают немцев, дело сделано. Даешь дорогу в Польшу!

Проходит минут пятнадцать, и колонна грузовиков подходит к мосту, начинается переправа, здравствуй, генерал-губернаторство, оно же бывшая Польша, оно же бывшая Ржечь Посполита, оно же бывшие привисленские губернии. Во времена Пилсудского это была грозная страна, и был бы жив маршал, навряд ли Гитлер сунулся бы сюда (а СССР на захваченную часть правобережья?). Но маршал почил в бозе, и какой-то сиводушный Рыдзы-Смыглы просрал Польшу, ну, а чего еще ожидать от человека с такой фамилией. Сорри, отвлекся, прощу прощения за свои взгляды.

Грузовики, танки, мотоциклы и ганомаги стремительно переправляются через государственную границу СССР, наконец, переехал последний мотоцикл, теперь ждем конницу с пехотой, хотя они должны подойти под утро. На мосту со стороны СССР остаются танки Т-26 и два взвода пехоты со взводом саперов. Бойцы лейтенанта Смирницкого должны заминировать мост, и, как только пехотинцы с кавалеристами переправятся через мост, Смирницкий его взорвет, да так, чтобы враг очень сильно помучился его ремонтировать.

Остальная колонна движется дальше, в 20 километрах от моста польский городок Збышкув, и на полной скорости движемся вперед, пусть городок стратегически не стоит ни понюшки табака, зато идеологически каждый разгромленный гарнизон врага – это большая гиря на весы Победы! Еще во время нападения на мост Зворыкин получил сообщение от Онищука, и перевод Зосима объяснил нам, что городок почти готов к встрече, но наличествует паника, есть информация, что полчища русских движутся на городок. На въезде две батареи ПТО (сборная солянка) – значит, надо бить с ходу: чем дольше мы будем медлить и готовить нападение, тем лучше противник подготовится.

Под утро подъезжаем к городку, место расположения батарей ПТО знаем благодаря Онищуку, и потому берем в клещи, Т-34, Т-28 и БТ идут справа и слева. На танках сидят пехотинцы, их задача прикрыть, когда нужно, танки от вражеской пехоты. Правая группа движется по полю ржаному, а левая по свекольному, к взаимной нелюбви двух стран скорей всего добавятся еще и потери от урожая ржи и свеклы. По центру двигаются тихоходные Т-26 и за ними Т-III и Т-IV, и первым же выстрелом вражеского ПТО остановлена головная машина, экранирование не помогло. Пехотинцы сыпятся с танков и короткими перебежками идут вперед, на дистанцию ближнего боя с немецкой пехотой прикрывающей ПТО. Сразу же начинают огрызаться наши танки, полтора десятка стволов закидывают позиции батарей осколочно-фугасными изделиями СССР и Третьего Рейха. Немецкие артиллеристы отстреливаются, останавливают еще один Т-26 и стремительно несущийся на врага БТ, на инсинуации гитлеровской военщины залпом отвечают несколько танковых орудий, и батарея скрывается в осколках, в дыму и пыли. Пока дым и пыль развеялись, стремительные БТ уже ворвались на территории батарей и начинают утюжить позиции, за ними туда врываются остальные танки, боевое охранение немецких артиллеристов также сильно пострадало от курсового огня пулеметов.

Батареи ПТО действительно оказались сборной солянкой, обломки 37-мм[152] соседствовали с 50-мм[153], присутствовали две 75-мм[154] и даже две вообще экзотические французские пушки[155].

Потом мы выяснили, что эти двенадцать орудий вывезены с заводика, ремонтировавшего артиллерию, побитую РККА, на нем (на заводике) мы потом нашли и наши орудия «сорокапятки», но для них не было боеприпасов (да и ремонт не кончен), потому немцы и вывели в поле только эти пушки. С западной стороны города вошли наши пехотинцы, доставленные на грузовиках под охраной БА-10 (и простых, и с блиц-моторами) да ганомагов. Под прикрытием тех же бронированных транспортных средств пехотинцы начали оккупировать (вообще-то освобождать) Збышкув (под руководством Абдиева).

Покончив с ПТО и боевым охранением артиллеристов, наша группа так же стремительно вошла в город, впереди бронированным кулаком идут танки, за ними пехота и две косилки. Остатки гарнизона (как недобитые в боевом охранении, так и оставшиеся в городе) в панике покатились на запад. Но там их тепло, с истинной евразийской щедростью (на пули, снаряды и мины) встретили бойцы под руководством Ержана. Гарнизон Збышкува и так был чуть больше роты, встреча на въезде в город личного состава гитлеровцам не прибавила, и через полчаса с фашистами было покончено.

Началась зачистка, штурмовые группы при поддержке танков, БА-10 и ганомагов расползлись по городу, очищая его от представителей «высшей, белой и пушистой местами расы». Через два часа все было чисто, может, какие буржуины и ушли, но это уже не играет роли. Неожиданно встретили целую толпу белорусских евреев, фашисты переправили их в Польшу для отправки в гетто, мы братьев-семитов освободили, но что с ними можем сделать? Чем мы можем им помочь, тем более в основном это старики, женщины, дети. Поэтому Круминьш популярно рассказал иудеям, что их ждет в гетто, и предложил скрыться. Евреи, как и остальные национальности, не особо верили в звериную сущность гитлеровского режима, в концлагере (в гетто, в тюрьме) веры, конечно, прибавлялось, но, увы, выхода уже не было, кроме как через расстрел или крематорий. Вот я лично и попросил Артурчика как можно доступней объяснить братьям-евреям, что именно надо ждать от «нового порядка». Евреи, осознав всю полноту опасности, ушли на восток, к мосту, пришлось им выдать полтора десятка немецких винтовок и по полсотни патронов к ним, ну пусть попробуют через леса дойти к нашим, к РККА. Если обходить города, деревни, станции и дороги лесами, то это теоретически возможно.

Штаб (я и Бусинка) обосновался в экс-немецкой комендатуре, сюда поляки стали приводить выловленных немцев, вскоре наш улов увеличился на пять душ ариев, а потом и вовсе ко мне пришел разряженный, как наследник престола, некий полковник Станислав Вишневецкий, главный здешний аковец[156], с официальным визитом. Ой, простите, аковец появится лишь в 1942 году, пока это был «Союз вооруженной борьбы»[157], затем ко мне пришел Зденек Шиманский, глава местного представителя «Спартакус»[158].

Давайте расскажу по порядку, зачем, господа-товарищи поляки, они приходили, сидим, значит, с Анютой, целуемся, тут стук в дверь, и мы порскнули на безопасное расстояние друг от друга.

– Здравствуйте, панове, позвольте представиться: полковник армии Речи Посполитой Станислав Вишневецкий.

– Здравия желаю, пан полковник, проходите, садитесь, слушаю вас?

– Я полномочный представитель Польского правительства в изгнании, в данном городе, и дозвольте поинтересоваться, на каком основании вы, панове, оккупировали город?

– Во-первых, пан полковник, мы не паны, а товарищи, кроме, того, мы не оккупировали город, мы освободили его от немцев, кстати, которых ваше правительство и привело в страну. Куда мы дальше пойдем и зачем мы тут, объяснять вам, пан экс-полковник, не собираюсь, ваше правительство вы сами назвали правительством в изгнании. Тем более мы не воюем с поляками, вне зависимости от их политических взглядов, мы воюем с нацистской Германией, вы бы еще у немецкого коменданта спросили, на каком основании он тут комендантом был.

– О Матка Бозка Ченстоховска, какой-то паршивый капитан смеет мне грубить, какой-то хам, нижний чин! – Эта гнида решила, типа, рисануться перед Бусинкой?

– Капитан НКВД, на общевойсковые звания это подполковник, так что ваше благородие я, фильтруйте базар пан или пропан. За паршивого могу и в харю дать, и на дуэль вызвать, тем более оскорблен я и выберу ППШ, ищите потом второй ППШ по всей Польше, или просто уши надеру. Кроме того, у меня под командованием дивизия бесстрашных бойцов, а у вас пшеко-пшик с дыркой от бублика стоят в строю, а командует ими мертвого осла уши по фамилии Рыдзы-Смыглы, причем откуда-то из Лондона. Где легионы Пилсудского, где ваша армия, где ваша независимость, пан полковник? (Я не капитан НКВД, я капитан войск НКВД, но пан полковник не в курсах.) Кроме того, может, нам проверить, чем вы занимались в 1920 году? Я предположу, что вы военный преступник и виновны в гибели советских военнопленных, попавших к вам во время битвы за Варшаву? Может, вы еще активно сотрудничали тут с гитлеровцами? Или, может, вас нашим украинцам отдать, они очень неровно дышат на политику полонизации-пацификации[159] на «кресах»[160]. Тем более вы полномочный представитель правительства, что полонизацию осуществляло. Ну как вам перспектива? Не хотите получить ответку украинизацией за полонизацию? И что за тон разговора перед товарищем Бусенко, она же дама.

Пан Вишневецкий сперва покраснел, потом посинел, побелел, побагровел, посеробуромалинел и, сморщив свое лицо, стал гавкать:

– Как полномочный представитель Польского правительства в изгнании и как местный командир «Союза вооруженной борьбы» приказываю вам оставить город в течение шести часов.

– Во-первых, ваша армия и правительство капитулировали перед Германией, следовательно, для меня они не существуют. Во-вторых, данная территория включена в территорию Третьего Рейха как генерал-губернаторство и независимой не является априори, профукали вы и такие, как вы, независимость Польши. Потому ваши приказы я не собираюсь выполнять, у меня есть мое командование, то есть мой непосредственный командир, народный комиссар Внутренних дел товарищ Берия, вот его приказы я выполнять ОБЯЗАН. А ваши утверждения, как и ваше звание, на данный момент НЕЛЕГИТИМНЫ. Если у вас есть какие-либо конструктивные предложения, я согласен выслушать, если нет, то честь имею, пан полковник. Вы еще солнцу прикажите погаснуть. А может, позвать-таки Чеботаренко, Прокопюка, Галия и Кушнира или вот товарища военветврача Анну Бусенко, их отцы сильно пострадали от полонизации, и эти украинцы так поляков вашего сорта теперь не любят…

Полковник посмотрел на меня испепеляющим взглядом, более теплым взглядом глянул на Анютку, хонор польски переполнял его, и он, развернувшись, ушел, ну и, как говорится, большому кораблю – большого поджопника, для разгона. Но нет, пан полковник самостоятельно испарился, пинка не потребовалось. А я бы дал, я парень щедрый, смыглорыдзых не люблю, зато на пинки тароват[161], да вот перед Бусинкой неудобно хулиганить.

Прошло полчаса, бойцы под руководством командиров занимались сортировкой трофеев, я же составлял донесение в Центр (щупал коленки Бусинке). Тут ко мне опять постучали:

– Разрешите войтить, товарищч командир? Дзень добры пани!

– Заходите.

И в комнату вошел мужчина лет сорока пяти – пятидесяти, среднего роста, крепенький такой и с усами а-ля Тарас Бульба.

– Зденек Шиманский, местный командир «Спартакуса», ну, это подпольная коммунистическая боевая организация.

– О, рад познакомиться, пан Шиманский, проходите, садитесь. – Гость прошел за стол (который достался мне в наследство от коменданта майора фон Штаубе) и сел, сразу видно, родной, рабоче-крестьянский товарищ, ни тебе церемоний, ни тебе экивоков да книксенов-реверансов. Анюта же тоже не ударила в грязь лицом:

– Пан Шиманский, вам чай или кофе? (Это она в своем Сомонкоме научилась, видимо.)

– Благодарю, пани, но нет, я тут по делу, мне с вашим командиром поговорить надобно.

– Ну, пан Шиманский, слушаю вас? – перевожу в рабочее русло разлюбезничавшегося гостя.

– Я так понимаю, пан капитан, что вы партизанское, диверсионное соединение и имеете миссию нанести наибольший ущерб транспортным артериям Рейха?

– Да, товарищ Зденек, верно понимаете, Любимов я, по имени можете запросто – Виталий, а это товарищ Бусенко, Анна. Кстати, откуда вы русский так хорошо знаете? И до вас был пан Вишневецкий, тоже по-русски очень неплохо изъяснялся.

– Так мы же из Российской империи, товарищ Любимов, Вишневецкий был штабс-капитаном Императорской армии в свое время, а я рабочим, правда, революция застала на Путиловском заводе[162] меня. Из-за беспорядков на заводе перестали платить зарплату, а мне кормить семью, вот я и вернулся из Петербурга в Польшу, оттуда, из Питера, и язык, да и взгляды большевистские.

– Ну, я вас понял. Знаете, что от меня хотел пан Вишневецкий?

– Примерно представляю. Наверно, чтобы вы извинились за захват города и оставили его в течение часа?

– Ну да почти, только Вишневецкий был щедрее, он дал нам шесть часов. А вы что хотели, уважаемый товарищ Зденек?

– Я понимаю, что вы тут в тыловом рейде и ваша миссия нанести как можно больший урон швабам[163], так?

– Так точно, товарищ Зденек.

– Хочу предложить вам помощь от имени «Спартакуса» и «Молота и серпа»[164], можем поделиться информацией, где и как нанести наиболее ощутимые удары по тылам Рейха.

– О, вы просто радуете меня, пан Шиманский.

– У нас есть, конечно, некоторая информация, но к вечеру вы будете иметь полный перечень, мне надо обзвонить наших по окрестностям и выявить объекты, которые наиболее стоят вашего внимания, товарищ Любимов. Кроме того, у нас есть добровольцы, которые хотели бы с вами воевать против швабов: поляки, белорусы, украинцы, даже армяне.

– Добровольцы, говорите? Это надо обдумать, и кандидатуру каждого необходимо обсудить с Легостаевым, он наш гэпэушник, ну, из НКВД.

Поболтав таким образом, я тепло попрощался с Шиманским, и польский коммунист ушел. Один поляк пришел, и настроение испортил, второй пришел, и настроение стало вдвое лучше, чем было до Вишневецкого. Вроде бы один народ, а такие разные люди. Потом мы снова целовались с Анютой, вроде прожито с ней немало лет, а все как на первом свидании…

Пока затишье и враг не рвется к нам, надо обсудить дальнейшие планы, а также недавний бой. Поэтому я, оставив Анюту, вышел из комнаты и спустился во двор (губы уж свело от поцелуев, а до чего посерьезней рановато еще, чай, не ночь на дворе), во дворе Гаджиев (механик-водитель БА-10-блиц) чинил машину (или просто по шоферской привычке расслаблялся, коты ведь от безделья что делают, а вот шофера лазят в мотор), рядом советами мешал ему работать пяток бойцов.

– Смирно! – скомандовал Гаджиев, и бойцы вытянулись во фрунт.

– Вольно, товарищи. Гаджиев, продолжайте свою работу, остальные срочно позвать ко мне всех командиров полков, батальонов и особиста Легостаева. Исполнять!

Бойцы разбежались по городу, в это время около дома показалась наша конница, слава богу, прибыли. И ко мне с докладом подскакал Бондаренко:

– Товарищ комдив, бойцы пехотных частей и кавалерии окончили марш и прибыли в городок, чрезвычайных происшествий во время движения не произошло. Взвод Смирницкого взорвал мост и так же скоро прибудет в городок.

– Молодец Александр, благодарю за службу.

– Служу Советскому Союзу!

– Бондаренко, определи бойцов на постой, и пусть отдыхают, сам возвращайся сюда, у нас намечается совет в Филях. Ах да, что там с евреями? Через мост прошли?

– Вас понял, товарищ комдив. Разрешите выполнять? Евреи? Ну да, они прошли, и мы сюда.

– Давай!

Через полчаса у меня собрался ареопаг[165], и первым выступил Цыбиков, как начтыл:

– В ходе рейда на территории завода по ремонту артиллерии нами захвачены следующие трофеи:

1. Четыре счетверенные зенитные автоматические установки[166], из них две отремонтированы и пригодны к употреблению. Две оставшихся негодны к употреблению, и придется уничтожить.

2. Три одноствольные зенитные автоматические пушки[167], из них тоже годны только две, третью уничтожим.

3. Кроме того, захвачено одиннадцать легких полевых гаубиц, но все в разбитом состоянии, видимо, недавно поступили и ремонт еще не был начат.

4. Также захвачены четырнадцать противотанковых и горных пушек, но и они негодны к использованию, видимо, все отремонтированные пушки встречали нас на подходе к городу и разбиты. Предлагаю уничтожить все орудия, кроме двух счетверенных зенитных автоматов и двух одноствольных зенитных автоматов. А еще предлагаю установить данные орудия на грузовики, в городе захвачено десять грузовиков разных марок, в основном немецкие и два французского производства.

5. Захвачено стрелковое оружие, карабины, автоматы, пулеметы и пистолеты, а также боеприпасы к ним.

6. Ну и последнее: захвачено чуть больше двухсот велосипедов.

– Зачем тут велосипеды, немцы что, на велосипеды пытались приладить эти пушки? – спрашивает хохмач Онищук.

– Нет, это велосипеды для пехоты противника, железнодорожники чего-то намудрили, и два вагона с велосипедами для гитлеровцев[168] 20 июня ушли под откос, ну и помялись машинки. Противник заставил поляков ремонтировать этот ножной транспорт, двести восемнадцать отремонтированы, и целая гора их пока валяется на заднем дворе, ну почти куча, у них орднунг, велосипеды сгруппированы по повреждениям.

– У тебя все, Цыбиков? – спрашиваю я.

– Да, товарищ комдив.

– Прибылов, займитесь первым делом установкой зениток на грузовики. Гогнидзе, обучите бойцов стрельбе из этих орудий. Если не хватает людей, можете взять у пехотинцев. Уверен, что противник сейчас обсуждает сложившуюся ситуацию и в скором времени атакует нас с воздуха. Чтобы к тому времени мы были во всеоружии.

– А нам зачем эти сиволапеды? – подает голос Никифоров. – Может, ну их, к лешему?

– Много ты понимаешь, рожденный ползать, – подкалывает летуна Онищук. – В разведку на лисапеде самое то. Так что не лезь в душу своими грязными гусеницами.

Затем провели перекличку потерь, и каждый командир доложил свои потери, всего погибло 16 человек. Из них семь человек танкисты (экипаж Т-26, экипаж БТ-7 и один человек из экипажа второго Т-26), четыре пехотинца, трое из ЗАР и двое саперов.

Потери ранеными 25 человек, но тяжело ранены только трое, остальные легкораненые. Потери в технике: один танк Т-26 и один танк БТ-7 не подлежат восстановлению, один танк Т-26 подлежит ремонту.

Тут поднимает руку Ивашин, и я приглашаю его высказаться:

– Мы потеряли семь танкистов погибшими, и в этом наша вина, мы не имели права пускать вперед слабобронированные танки. Впредь предлагаю пускать первыми Т-28, Т-IV и Т-34, остальные танки идут за ними. И вообще, нечего переть танками на позиции ПТО без артподготовки, я так думаю. Тем более полоса наступления у нас пока редко бывает масштабной, ну и в необходимый момент более маневренные БТ вырываются из-под прикрытия средних танков и атакуют, и то после артиллерийского налета на позиции ПТО, пусть даже по подозрительным местам. Т-26 предлагаю использовать строго по назначению, то есть как танк поддержки пехоты или как подвижные ДОТы.

– Кто что имеет сказать по поводу высказывания товарища Ивашина?

Руку поднимает Гогнидзе. Жестом приглашаю его к речи, и он начинает:

– Я бы немного хотел покритиковать коллегу танкиста, я сам до плена был танкистом, и потому мне не понять, где мы будем использовать Т-26 как танк поддержки пехоты? И тем более как подвижный ДОТ? Мы что, планируем штурм укреплений противника, или мы из партизанского рейда теперь переходим в полномасштабное наступление на Рейх? Скорострельность пушки Л-11 1 – два выстрела в минуту, скорострельность пушки 20к (на БТ и Т-26) – 7–12 выстрелов в минуту. Скорострельность немецкой автоматической пушки 3.7cm Flak 36 – около 150 выстрелов в минуту. Скорострельность 2cm Flakvierling – 300 выстрелов в минуту, а с четверкой стволов и 1200 (правда, боеприпасов не оберешься). Так к чему я все это хочу сказать. Может, как вариант объединить Т-26 и эти самые флаки? Снять башню, укрепить вместо нее флаки и засыпать выстрелами ПТА противника? Ну не дать им сосредоточиться и произвести выстрел по танкам, четыре орудия и четыре Т-26 у нас есть.

– Предложение, конечно, интересное, просто нам тогда придется перетащить с базы сюда КВ и ему вместо башни установить завод по производству боеприпасов для этих флаков, – шутит зло Ержан.

– Капитан Абдиев, что тогда предлагаете вы? Не уподобляетесь ли вы в данном случае экспертам царской России, которые зарубили автомат Федорова[169]? Они тоже запретили такое оружие, мотивируя большим расходом патронов.

Тут руку тянет Семенов, а он старый волк, и потому передаю слово Семенову:

– Да, Игорь Семенович, мы все хотим послушать вас.

– Ну, значит, щас буду вас драть-ругать, развели тут игру в солдатики, понимаешь ли, тоже мне Клаузевицы[170] драные…

1. Итак, Т-26. Орудие 45-мм 20к. Уверенно (при умелом применении) противостоит ВСЕМ немецким танкам. С 1000 метров уверенно поражает в ЛОБОВУЮ БРОНЮ Pz I, Pz II F, Pz 35 (t), Pz 38 A (t). Более того, бронированных чехов Pz 38E (t), а также фрицевских Pz III уверенно прошибает в лоб с 500 метров. То же самое относится к танкам серии БТ. При этом танки БТ-5, БТ-7 всех модификаций благодаря более мощному, чем ВСё фрицевское, движку и подвеске Кристи, обладают просто обалденной маневренностью, что скрашивает слабую броню. Для Т-26 вариант один – действие из засад с постоянным маневрированием (смена позиции через 1–2 выстрела, и не вылазить дуриком один на один). БТ может и подуэлировать маленько – с двумя-тремя фрицами управится, если начнет из засады. Тем паче если лобовая часть и баки (особенно баки) прикрыты дополнительными экранами. Даже для слабой подвижности Т-26 чех Pz35 (t) не соперник. Особенно учитывая, что практически все немцы (и чехи) могут поражать Т-26 и БТ с 1000 метров только при попадании под углом 90 градусов, все остальное – только с 500 метров. А танков с вертикальными листами брони у нас нет. Исключение – «тройки», но только с 50-мм пушками, если им попадалась вертикальная советская броня, то могли и с 1000 метров. Фрицевские «четверки» с короткой 7,5-см пушкой (окурком) не в состоянии пробить с 1000 метров НИ ОДИН советский танк, а с 500 метров – только БТ-2, БТ-5, БТ-7, БТ-7М, Т-26 и плавунцов Т-37, Т-38. Потому что этот «окурок» изначально предназначен только для борьбы с пехотой.

2. БТ – скорость, натиск, постоянный маневр, мощь орудия!!! – залог жизни экипажа и успеха в бою. Пинать надо танкистов, чтоб учились и учили матчасть! Иначе любую вундервафлю (а откуда убивец такие слова знает?) погубят и себя. Это и есть главная проблема наших танкистов.

3. БТ можно облегчить на полторы тонны, убрав, на хрен, все связанное с дополнительным колесным движителем. Это реально сделать в полевых условиях. За счет этого облегчения получше защитить баки вдоль бортов и движок (главные источники возгорания танка). Один мой знакомый инженер с Кировского завода считает, что общее сплошное бронирование БТ-7 можно довести до 30-мм без ущерба для подвижности. Худший вариант – это БТ 7А с короткостволом КТ-28[171], лучший – БТ-7М (он же БТ-8), особенно с Л-11 или Ф-32, но с 45-мм тоже очень даже хорошо.

4. Т-28, Т-34 – непробиваемы с 1000 метров для всех немцев, кроме «троек» с 5-см пушкой (PzIIIH, PzIIIJ). Причем Т-28Э в лоб не пробивается даже с 500 метров – НИКЕМ из фрицев. Но проблема Т-28 в таком же обрубке 76-мм – КТ-28 – орудие противопехотное. Хотя супротив «единичек» и «двоек» с Pz35 вполне сгодится. А вот если модификация Т-28 с пушкой Л-10, то немцам наступают кранты в любом раскладе уже с 1000 метров.

5. Фрицевские «единички» и «двойки» (которые пулеметные) всех модификаций ничего не могут сделать почти всем советским машинам. Впрочем, как и наши «плавунцы» ничего не могут супротив танков.

6. Напоминаю, что главным своим преимуществом немцы (в танках) считают именно СКОРОСТЬ И МАНЕВРЕННОСТЬ. А ЭТО – ДОСТОИНСТВА ВСЕЙ СЕРИИ НАШИХ БТ!!!!

7. Т-34-76 и КВ-1 поражают ВСЕ типы панцеров под любым наклоном брони с расстояния более 1000 метров! При этом оставаясь неуязвимыми для ответного огня. Потому и есть у фрицев принцип «танки с танками не воюют!» – еще на Сомуа с Шарами[172] обожглись во Франции.

8. Пример: пушка Л-10 с 1000 метров пробивает бронеплиту толщиной 50 мм под углом 30!!!! градусов.

Я это все о чем? Не хрен даже думать о смене нормальных пушек на всякие «флаки». Нормальный танкист об этом даже думать не станет, не то что заикаться тут на совещании. Дерьмо ваши флаки – полное! Это и немцы прекрасно знают. И скорострельность можно в задницу засунуть, она не спасет.

От этих грубых, но правдивых слов все ошалели (признаю, речь Романыча перемежалась матом в стиле Старыгина, но тут не передашь особенности, а уж вундервафля…), а Абдиев и Гогнидзе вообще встали и стоя стали аплодировать Семенову. Я и сам не заметил, как тоже встал и стал рукоплескать, только взгляд офигевшего от наших действий самого Романыча меня отрезвил. Пришлось кинуть седалище на седалище (каламбур-то высший класс), причем, типа, я не я и корова нихт майн.

– Кто еще что хочет сказать? – произнес я, разряжая обстановку (не всегда обстановку разряжают в момент негатива).

– Позвольте ответить мне, товарищ комдив? – поднимает руку наш инженер-креативщик. – Автоматические пушки используют уже все развитые армии мира, и никто не жалуется на расход снарядов, на то она и автоматическая. Тем более если бой длится 15 минут, необязательно стрелять с максимальной скорострельностью все 15 минут, так одна счетверенная пушка-флак может теоретически минут за десять дивизию истребить. Но химические и физические свойства металла, из которого сделана пушка, никто не может отменить. При таком темпе на второй минуте ствол погнется, а на третьей расплавится.

То есть нам такие машины вообще-то нужны, ну, флаки эти на базе Т-26, закидаем позиции артиллерии десятком другим снарядов, и все, отдых, до следующей цели, или возможно использовать их как самоходные легкобронированные зенитки.

Пока же предлагаю установить пушки на грузовики, у нас нет технической возможности установить флаки на место башни Т-26. Тем более уже в кузовы блицов устанавливаются 20-мм автоматические пушки по моему приказу.

– Так, с этим уяснили. Что думаем по поводу наших дальнейших действий? – модерирую процесс я.

– Взятие Збышкува я могу охарактеризовать больше удачным, чем неудачным, да, потери есть, но не катастрофичные, – говорит Иванов (который Затейник). Как уже было сказано, гитлеровцы попробуют бросить на нас авиацию, что мы им можем противопоставить на данный момент? Только две «косилки», а этого НЕДОСТАТОЧНО. Поэтому предлагаю Прибылову ускорить установку на колеса этих зениток, а Гогнидзе ускорить освоение данной техники бойцами. В вооружении кроме автоматического короткоствольного оружия (автоматов ППД, ППШ и МП38/40) имеются винтовки, карабины и пулеметы, необходимо научить бойцов стрелять из длинностволов по воздушному противнику. Для практических стрельб можно использовать или импровизированные воздушные шары или то, что проще и доступнее, – воздушные змеи.

Я аж захлопал от слов Иванова (что за день, майоров прорвало на креатив), вот, а Елисеев его расстрелять хотел, и тут, понимая, что уже как бы пора кончать собрание, встаю и говорю:

– Товарищи командиры, рейд мы продолжим завтра, сегодня необходимо выполнить все то, о чем сейчас говорили, пусть каждый командир взвода потренирует своих бойцов стрельбе по воздушным целям. Товарищ Гогнидзе, обеспечить командиров опытным зенитчиком. Пусть объяснит товарищам командирам особенность стрельбы по воздушным целям, но недолго, минут на пятнадцать, сейчас все свободны, обед.

– Подождите, товарищ капитан, тут не решили вопросы о велосипедах, – лезет со своей проблемой Онищук.

– А что с велосипедами, товарищ Онищук?

– Предлагаю взять их на вооружение, их тут больше двухсот, и еще можно отремонтировать, в результате батальон пересадим на велосипеды и сделаем бойцов мобильней. Да и нам, разведчикам, они пригодятся, самокат бензина не просит, меж двух деревьев запросто пройдет, даже там, где не всякий мотоцикл пролезет.

– Так, и что это нам даст? – продолжаю помогать развитию мысли Онищука.

– Мы не будем привязаны к дорогам, как сейчас, или не будем тихоходны, как простая пехота. Например, надо напасть на гитлеровский гарнизончик численностью, скажем, до взвода, отправим взвод ребят на велосипедах через лес. Велосипед не мотоцикл, и там, где не проедет мотоцикл, ну, в лесу, запросто пройдет велосипед. Опять же, если там топкое место или буераки да коряги, можно перетащить велосипед на руках. А при желании на раму можно карабин или пулемет немецкий или «Дегтярева» присобачить. А если Прибылов поможет и сделает какое приспособление сзади седла, можно даже ротный миномет с собой возить.

– Да, Петро, могу сделать велоприцеп для перевозки даже батальонного миномета или станкача. Запчастей тут много, можно придумать, скажем: вставят миномет, прикрепят ремешками брезентовыми, и все, на второй и третий велосипеды минометного расчета грузим мины. Если ожидается более крупный бой, то и все отделение можно загрузить минами, за седлом установим этакую металлическую корзинку.

– Товарищи мечтатели, а «сорокапятку» к велосипеду не приделаете? – начал шутить Легостаев, и со всех сторон посыпались такие же комментарии:

– А сколько велосипедов надо, чтобы вытащить танк?

– А сколько велосипед жрет фуража?

– А велосипед до Берлина за сколько лет дойдет?

– Вроде взрослые мужики, а гоните пургу, как Морозко, – вставляет свое мнение Семенов. – Петр прав, велосипеды те же немцы используют, и не плохо, я знаю, что даже у диверсантов противника есть переносные складные велосипеды. То же предложение насчет атаки небольшого гарнизона действенно. По лесной тропинке можно быстрее добраться до врага, сами знаете, немцы контролируют дороги, а в лесу хозяева мы. Пусть велосипед не коняга, но миномет-то утянет, предположим, что даже на двух велосипедах поедет один батальонный миномет и два десятка мин еще на пяти велосипедах. Это же как вырастет огневая мощь пехоты вкупе с мобильностью. Немцы именно мобильностью нас и берут, бьют в нескольких местах, выискивая слабое место, затем, ударив в это место, вводят свои мотомехчасти, а мы, славяне, топаем пешком, с крейсерской скоростью пять верст в час. Фашисты спокойно окружают, а мы что, тупее немцев? Тем более велосипеды уже есть, посадите две роты на велосипеды, и быстрее доедут ребятки, и в машинах места меньше займем. Лисапед жрать не просит, наберите в этой мешанине запчастей, покрышек, ну я не знаю, подшипников каких, и долго еще сможем их ремонтировать.

А теперь просто представьте бойца, протопавшего двадцать верст с грузом в три пуда за четыре-пять часов и рядом поставьте другого, который развесил груз на лисапед и налегке проехал то же расстояние за час-два. Кто из парней будет лучше готов к бою: пеший, у которого язык меж ног волочится, или велоногий, с ветерком прокатившийся? То-то и оно, парни, нашли время хохмить.

Все вдруг поняли, что Онищук (и Семенов) прав, и велосипеды брать надо (оно ж бесплатно), тем более если что, то их можно бросить. На этом собрание закончили, и командиры потянулись по своим делам.

Уже все расходятся, но я останавливаю Легостаева:

– Слышь, горячесердечно-холодноголовый чекист, тут польские товарищи хотят вместе с нами воевать против гитлеровцев, ты за ними пригляди, они теперь в твоем подчинении, и ты комвзвод. Раз трудящиеся Польши хотят воевать против Гитлера, надо же им помочь. Ну и на всякий будь начеку.

– Так точно. Разрешите идти?

– Да, иди.

И мы, обсуждая этот день, пошли на обед. На обеде Ивашин спорил с Прибыловым о том, что лучше флак на базе просто грузовика – или флак на базе танка. Их спор прервал Абдиев, процитировав Семенова:

– Дерьмо ваши флаки – полное! И скорострельность можно в задницу засунуть, она не спасет.

Все, кто сидел за столом, чуть не погибли героически от гомерического смеха (казалось бы, при чем тут Гомер), каждый представлял наглядно слова Ержана, а громче всех смеялась Анюта.

Ну и все, после этого все командиры разошлись по своим делам: кто учит людей стрелять по воздушным целям, кто учит бойцов подлянить немцам исподтишка и исподгромка (Семенов с Выкваном), кто отдыхать (кавалерия и часть пехоты, что на «одиннадцатом» трамвае прибыла). Прибылов со своими ушел доустанавливать флаки и батальонные минометы на грузовики, а также прикидывать, как снять с БТ колесную группу, ну и велосипеды не забыл. А я, само собой, пошел с пани Бусенко, так сказать, сладко провести время. Ну почему бы нет, а?

Так за работой и учебой (а кое для кого и целовками) наступил вечер, и снова пришел Шиманский.

– Добрый вечер, пани Бусенко. – Галантный пан Зденек с ходу подарил букет (который притаранил) Ане, причем еще и ручку ей почеломкал (поцеловал, короче), а только потом, повернувшись ко мне, говорит:

– Добрый вечер, пан, ой, простите, товарисч командир.

– Добрый вечер, шановны пан Шиманский, как ваши дела, как здоровье?

– Да все в норме. Ну что, вы готовы получить от меня информацию?

– Да, конечно, – и, достав немецкий офицерский блокнот (Вермахт подарил), готовлюсь записывать информацию.

– В тридцати километрах на юго-запад рядом с селом Армадово у немцев склад боеприпасов, запасы швабами сделаны перед началом войны для армейского корпуса. Да и с началом войны гитлеровцев с вашей страной именно отсюда шло снабжение гитлеровцев. Немцы ушли, склады остались, правда, потихоньку немцы начали вывозить боеприпасы. Охрана около роты, не совсем боевая часть, плюс могут быть люди из Штрало[173]. Вот и предлагаю первым делом ударить по складу. Ребята из «Спартакуса» покажут вам более короткий путь, мы все хотим бороться против гитлеровцев. Вот и ребят в бою посмотрите, годятся они к вам или нет?

– Спасибо, пан Шиманский, какая еще есть информация?

– В пятидесяти километрах к северо-западу есть завод сельхозтехники у города Прошкув, ну заводик, так вот там немцами налажен ремонт танков, и думаю, ваш рейд туда также принесет много пользы коммунистическому движению и вашей стране. Так тоже около роты тыловиков, ну и около взвода, может, чуть больше ремонтников. Кроме того, я вам дам список наших руководителей в необходимых вам населенных пунктах, и не только представителей «Спартакуса», но и «Молота и серпа» и других коммунистических организаций. Также мы попробуем поговорить и с «Союзовцами».

– Товарищ Шиманский, теперь приглашаю вас отужинать с нами, вы нам помогли, и скоро вы услышите, как мы будем бить наших врагов.

– Хорошо, товарисч капитан, и, как сказал Адам Мицкевич, «За нашу свободу и вашу»[174]. Когда к вам послать проводников и добровольцев?

– Думаю, сегодня, часа через три, ночь лучшее время для перемещений в тыловом рейде.

– Тогда через два часа – Онищук и Ковальчук.

– Как Онищук?

– Ну а что тут такого. Украинец-интербригадовец, после победы Франко живет здесь подпольно, не получилось у него переправиться в СССР. Ежи Ковальчук тоже интербригадовец, но поляк, также подпольно проживает.

Чего-то вокруг меня украинцев развелось, они что, почкованием размножаются? Тут вам Онищук, что Петро, Онищук, что скинхед (внук первого Онищука), Нечипоренко (уральский, но украинец-то), Бусинка и, видимо, для полного счастья еще и третьего Онищука привалило, наверно, для разнообразия (ассортимента) теперь украинец-интербригадовец. Белорусов в белорусском лесу меньше, блин. Даже ZOG[175], по-моему, в сравнении с укринцами мирно посапывает в сторонке. Вот я и ужинал втроем с Шиманским и Бусинкой, и тут без гарной дывчыны не обошлось. После ужина товарищ Шиманский ушел, можно теперича и подумать о деле, а не о попутных. И значит, две цели у нас, в двух разных местах: придется делать зигзаг или разделиться на две группы? И Анюту с собой, брать или все-таки взять с собой? Нет, не пойдет, лучше всего, возьму с собой. А вот что касается военных действий, наверно, лучше всего разделиться, а кому поручить командование второй группой?

Ну, тут у меня разночтений нет и быть не может, надо воспользоваться тем, что у нас пока тут Семенов. Пусть покомандует майор НКВД, это же все-таки по-армейски полковник.

Надо опять вызывать командиров, но надо так надо, и я подозвал проходящего мимо бойца через окно, то был Ежуров.

– Володя, позови мне, пожалуйста, командиров полков, артиллерии, кавалерии, особиста Легостаева, начтыла Цыбикова и майора Семенова.

– Слушаюсь, товарищ комдив, будет выполнено, – и Володя побежал.

Прошло минут десять, как к штабу стали подтягиваться товарищи командиры. Первым входит Топорков, затем Семенов, ну и за ними пришли все остальные.

– Товарищи командиры, оказывается, в городе у нас есть союзники, представляете, мало того что они нам сочувствуют, так еще помогают активно. Так вот есть предложение, согласно информации, полученной от наших друзей, польских коммунистов: вблизи от нас есть два очень интересных и важных для нашей Родины объекта. Это стратегический склад боеприпасов группы армий «Центр» и заводик, который ремонтирует танки для той же треклятой группы. В обоих местах нас встретит по сотне-полторы солдат противника. Потому предлагаю обсудить планы нападения. У кого какие вопросы?

– Раз там такое количество неприятеля, то по роте при поддержке техники хватит за глаза, но, конечно, необходимо тщательно разведать подходы, посты и все остальное, – говорит новоиспеченный лейтенант войск НКВД Круминьш.

– Предложил бы в группы добавить еще по взводу, так сказать, резерв, на всякий случай, – выражает свое мнение Топорков.

– Товарищи командиры, мне кажется, у нас миссия не просто разрушить первый и второй объекты. А что, если на ремонтном заводе несколько готовых к использованию танков? Что, их тоже уничтожить? А нам разве они не пригодятся? А боеприпасы со склада? К шестиствольным минометам у нас по полвыстрела, поэтому предлагаю основными силами выдвигаться на ремонтный завод. На склад отправить не меньше двух рот, при поддержке техники, и транспорт, для вывоза боеприпасов, – говорит Ивашин.

– Кроме того, поляки и сами хотят повоевать с немцами, мало того, от них к нам придут добровольцы, вот они и пройдут испытание на прочность там, а командовать ими будет товарищ Легостаев. Кто что еще хочет добавить? – продолжаю модерировать стафф-митинг[176] я.

– Ивашин прав, кроме того, на заводике можно попробовать, как советовал товарищ майор, убрать с БТ колесную группу. Раз заводик по ремонту, значит, там есть все необходимое, вплоть до подъемных кранов, – поддерживает танкиста техгений Прибылов.

Потом обсудили конкретные детали, и Семенов принял руководство «складской» группой. В его группу вошли две роты топорковцев (сам Топорков тоже), восемь танков (два БТ, два Т-34, два Т-26 и два немецких панцера) плюс польская добровольческая группа Легостаева. Все остальные идут с основной группой на танкоремонтный завод, и, приняв окончательное решение, товарищи командиры разошлись, чтобы подготовить каждый свое войско. Наконец настал назначенный час, и, несмотря на ночь, сам пан Шиманский привел двоих проводников и почти сто поляков-добровольцев.

Познакомился, проводники: украинец (опять!) лет тридцати пяти, высокий, худой, соломенного цвета волосы и овальное лицо. Поляк, в отличие от украинца, среднего роста, но коренастый и почти брюнет (тоже, наверно, из Сандомира[177]), с квадратной челюстью и карими глазами. И целая толпа польских патриотов, причем не все они поляки, нашлись даже двое русских, трое западных украинцев и четверо белорусов с одним армянином. Последний, Геворг Осипян, оказывается, из Львова, и тоже интербригадовец. Легостаев сразу принялся знакомиться со своими бойцами. Поляки вооружены кто чем: есть и царские трехлинейки, и немецкие карабины, и какие-то чешские и иные ружья, а у львовского армянина Геворга в руках вообще «бур», ну, ружье из времен англо-бурских войн.

А оба проводника, увидев Семенова, обрадовались ему, как родному брату: оказывается, Романыч отметился в Испании под именем капитана Серхио Веласкеса. Под Гвадалахарой[178] наша троица в свое время вместе воевала против франкистов. Затем семеновскую группу к селу Армадово (у них где-то тут еще и Легионово есть) повел Ковальчук, а нашу группу повел Онищук (не Петро, а который испанец). На этом этот день закончился, начинается новый день.

Глава VIII

«Сосед»

25 июля 1941 года, где-то в Польше

(в 50–100 км от границы СССР).

Кстати, оказывается, немцы усилили гарнизон Прошкува дополнительной ротой, плюс собрали артиллерию да выкатили несколько из починенных танков. На остальные танки экипажей у них нет, если бы пехота могла воевать в танках, она бы называлась не пехотой.

За пять-шесть километров от Прошкува мы остановились, чтобы прикинуть конкретный план атаки, на дворе глубокая ночь, и потому, скорей всего, враг нас не ждет. Потому на позиции танков и артиллерии врага пойдет сотня Бондаренко. Для бесшумности копыта лошадей обернуты тряпьем, и в атаку кавалеристы пойдут повзводно с разных сторон, все остальное окружается пехотой, и пехота тоже идет по возможности бесшумно. Как только пехота входит в контакт с противником, закидываем тыл противника минами, бойцы уже сняли с машин батальонные минометы. Ротные минометы, так же как и батальонные, совместно с расчетами пехота несет самостоятельно, с той же группой идут обвязанные патронташами к 37-мм минометам лопатко-минометчики (или миномето-лопатчики?).

Танки – наша ударная сила, но они громыхают, как сотни пустых металлических бочек, скатывающихся в бесконечную каменную пропасть. Потому танки с танкистами остались позади и вперед рванут с первыми выстрелами, а до того идем в тишине, кстати, все псевдомонголы пошли в кавалерию. Даже Йигитали со своим «мечом милосердия» оказался у Бондаренки, а лучники, само собой, выбрали сотню имени Щорса и тоже стали опсищуками. Наступая, охватываем немецкие дозоры, дзинькает в ночи тетива луков, и злые острые стрелы летят в осоловевших от ночной тишины часовых: вжик-вжик.

Причем лук-то – оружие экологически чистое, ни тебе пороховых газов, ни тебе солей тяжелых металлов, ни тебе мартеновских печей. Просто мечта эколога, я бы на месте наших (современных мне) экологов провел бы эдвокаси-кампанию[179] по замене огнестрельного оружия на тетивострельное. Патрон (заряд) огнестрела шумный, вредный и одноразовый, да к тому же дорогой, на него же цветмет идет, то ли дело стрела. Выстрелил, выдернул из тела гитлеровца и стреляй снова, а если особо брезгуешь, оботри стрелу об штаны того же фашиста и стреляй уже чистенькой стрелой.

Передовые посты и секреты обходим без шума, а чего шуметь, чай, не «Свадьба в Малиновке»[180], нам признание зрителей, как собаке хромовые сапоги сорок пятого калибра. Пусть наше пришествие станет фашистам сюрпризом, как говорилось в древности, идем «аки тать в нощи».

– Хальт! – просыпается какой-то проворный фриц, но вжик-вжик, и фриц больше не мужик, ну и не человек вообще, просто труп. Но аларм (или ахтунг) свой он навел, немцы пробуждаются, и первым из МП-38 от пуза щедрой очередью угощает их не кто иначе, как бывший нацик, а теперь честный внук Петрухи Онищук-попаданец (и тоже таки украинец). Оказывается, русским нацистом был украинец, а это часто так бывает, у этих русских нацистов, фамилии у них подозрительно нерусские: Курьяновичи, Поткины, Штильмарки и т. д.

Бабах! – и ночь взрывается выстрелами минометов, немецкие казармы закидываются минами трех сортов, батальонных, ротных и лопаток-минометов. Остальные наши стволы тоже не скучают, винтовки, карабины, автоматы, пулеметы изрыгают свинцовые точки, ну, когда они вылетают, они еще не совсем точки, но как долетают, ставят точки в жизни граждан Рейха. Какой-то офицер (по фуражке сужу) пытается скоординировать оборону противника, но 82-мм мина ставит на его жизни не точку, а целую кляксу, и не только в его личной жизни, но и в круге диаметром метров пять-десять.

С другой стороны села слышно дружное кавалерийское «ура». Бондаренковцы, развернувшись в лаву, вдарили со своей стороны в лучших традициях чингисхановского ограниченного контингента. С тыла слышны ревущие двигатели танков, танкисты рванули на предельных оборотах своих железных феррарь и ламборджинь (нет, танки-то немецкие и советские, значит, поршей и жигулёв).

Но ситуация подсказывает, что танки уже не нужны, потому что пехотинцы (и я в их рядах) врываются на позиции вражеской артиллерии, гитлеровские расчеты не успевают добраться до орудий, и у меня возникает подозрение, мгновенно переходящее в уверенность, что и не успеют НИКОГДА. Да если бы и добрались, артиллерия хороша на расстоянии, а когда враг в двадцати метрах, то пушкарям Вермахта пора смазывать вазелином пятки, ну, или какую другую часть тела. Слева от нас позиции немецких танков, но и им не успеть, разворачиваем трофейные пушки и бьем по пробирающимся к танкам немецким танкистам чем попало. Ну, в ночи и в ажиотаже боя не до разбора, какой снаряд ОФ[181], а какой бронебойный, шарахнули чем попало, минометы добавили жару, а взвод Епифанцева (из полка Иванова) встретил танкистов в штыки. Ах, панцершутцы[182] гребаные, когда вы в танке, вы круче Памира и Тянь-Шаня, а вот против красноармейцев со штыками, да когда панцершютцы вне танков, сил маловато, и очко из стального превращается в особо эластичное резиновое?

Видимо, танкистов немецких хорошо воспитали в духе гитлеризма-нацизма, ни одна черноробая сука не сдалась, все легли под ударами епифанцевского взвода, раскидав свои береты[183] по Белоруссии (двоих из епифанцевских еще и убили, суки).

В село врываются наши танки, впереди несутся, как борзые, БТ, за ними еле поспевают Т-34, а остальные наверно, еще больше отстали. Колонну замыкают, глотая польскую пыль, устаревшие Т-26. Повзводно командиры очищают каждое здание от гитлеровцев, кто поднял руки, тот успел, кто не поднял, ну, значит, не очень сильно хотел жить.

К четырем утра Прошкув полностью в наших руках, за километр-два по всем сторонам стоят секреты и дозоры, и теперь можно отдыхать. Прохожу мимо привязанной к забору лошади в головной офис (а как еще назвать) танкоремонтного заводика, обнаруживаю тут Йигитали с Ежуровым, они вдвоем пакуют майора технической службы Вермахта. Хороша добыча, майор откормленный, как кабанчик в канун Нового года. И тут понимаю, что весь бой рядом со мной была Бусинка, с дымящимся ППД в руках, представляете? Тут майор оскорбляет слух моей Бусинки:

– Русише швайне, ферфлюхтер… – ну, и что-то еще, в том же роде, и, скажем, как минимум обидное. Блин, ну как он дослужился до майора, пфуй такой некультурный, а еще и с Европы, гондурас западноевропейский. Ладно, Ежуров, признаем, что русише швайне, но по физиономии Йигитали видно же, что он не особо русише швайне. А каким боком щирая украинка Аня русише швайне? Она не русише швайне, ой, черт, она вообще не швайне, она говоря немецким языком, вполне себе мадхен[184].

– Пасть закрой, дойче швайне, тут же дама, сука! Простите, не дама сука, а фашист сука, – извиняется за двусмысленность свою Володя, отоваривая носком сапога нутро майора. Майор почему-то замолкает, то ли осознает неправильность своих действий, то ли ощутил наличие дамы в наших сплоченных рядах, ну или (что намного ближе к истине) заткнулся из-за того, что Володя мощно попал тому под дых.

– Красноармеец Ежуров, отставить расправу! – командую я (с ним поговорить надо, а не то эти сейчас до смерти запинают), тут доброта совсем ни при чем.

– Так точно, товарищ командир, – говорит Ежуров, напоследок добавив обеими руками по ушам майору. Майор в полном офсайде (вне игры).

– Ежуров, приведи ко мне или Хельмута, или Круминьша, ну хотя бы Вахаева, ты ж по-немецки только руками и ногами говорить умеешь?

Володя убегает, а Йигитали смотрит на майора как на главнейшего врага всех народов СССР (и узбекского народа, в частности) всех времен, майор прячет взгляд (видимо, Бусинки застыдился) и чего-то щебечет на своем, но без прежней злости и гонора, наверно, извиняется за свою невоспитанность. Как, однако, даже представителя высшей расы может воспитать простой пинок животворящий?!

В контору забегает Вахаев с Ежуровым. Хм, оперативно, Володя.

– Вызывали, товарищ капитан?

– Да, Лечи, надо пообщаться с этим господином.

– Хорошо, товарищ комдив, надо так надо, пообщаемся с этим су… ой (простите, товарищ военветврач). товарищ комдив, задавайте вопросы.

– Майор, представьтесь.

Чеченемец переводит немцу, поднимая его и сажая на кресло, затем переводит ответ хряка мне:

– Майор Клаус Венцель, инженер, директор танкоремонтного завода.

Немец еще что-то говорит Вахаеву, но тот показывает мощный чеченский кулак, и майор, поразительно быстро понимает, что от него требуются конкретные ответы на конкретные вопросы, и не фига растекаться Евой по древу.

– Сколько танков находится на ремонте и сколько отремонтировано?

– Готовы к отправке 11 танков, 5 танков Т-34, 4 БТ-7 и 2 танка КВ-1, три дня назад отправлены 15 танков в основном Т-IV и Т-III. На ремонте находятся 14 танков Т-IV и Т-III, 8 танков БТ, 4 танка Т-26 и 8 танков Т-II[185]. Если бы не ваше нападение, то завтра утром готовые танки отбыли бы в войска, на платформы танки уже загружены, а паровоз придет утром со станции.

– К заводу проведена железнодорожная ветка?

– Да, до ближайшей станции четырнадцать километров.

– Как обстоит дело с горючим?

– У нас восемнадцать тонн бензина и пять тонн соляры для советских танков, наши же танки только на бензине.

– Какое количество боеприпасов к танкам?

– Боеприпасов у нас почти нет, мы на танках не воюем, мы танки ремонтируем, тем более через две недели наше предприятие должно было быть эвакуировано в Остланд, ой, извините, в СССР. Есть только те боеприпасы, что были обнаружены в танках.

– Майор Венцель, хотите жить? – спрашивает неожиданно Анюта, которая Бусинка.

– Да, фрау красный офицер, у меня дети и внук, я согласен выполнить ваши условия, только не убивайте меня.

– Она не фрау, она фройлян, но некультурному нацистскому дикарю это можно простить, и вообще, пока мы тут, вы будете помогать нашему инженеру, и когда будем уходить, гарантирую оставить вас живым, как и всех остальных лояльных к нам немцев. Все понятно, герр майор? – это уже я говорю.

– Так точно, господин офицер.

– Вахаев, ведите майора в цех, пусть сдает хозяйство Прибылову. Кстати, чей полк дежурит сегодня?

– Майора Топоркова.

– Понятно, я тогда посплю до утра, ребята, немец пусть в цеху спит, Третий Рейх временно кончился (конечно же, предполагаю, что посплю-таки с Бусинкой).

На заводе суки-немцы использовали рабский труд наших военнопленных, а до того как пленили множество бойцов РККА, тут работали поляки. Но поляки народ гордый и жадный, потому заводская администрация уже с 25 июня вытребовала себе наших военнопленных у своего командования, военнопленным платить же не надо (да их, бедолаг, порядком и не кормили), вот с 30 июня ребята сюда и поступили. Месяцок отработали на нациков, бац, мы их освободили. Всего из ста двадцати одного пленника оказывается лояльных присяге сто девять бойцов (а двенадцать предателей). Ну что ж, у нас пополнение еще на роту.

А Нечипоренко говорит, что освобожденные красноармейцы в основном танкисты, ну, стрелки, радисты, мехводы и большая часть ремонтники, и все из корпуса Хацкилевича[186]. То есть на заводе гитлеровцы собрали танкистов и механиков из Четвертой и Седьмой танковых дивизий Шестого механизированного корпуса. Как раз у нас прибыло танков, теперь будут у них экипажи, тут от Легостаева пришел сержант Нигматулин, мол, что-то интересное у особиста.

Нигматулин привел меня в бывшую казарму немцев, где в трех комнатах Легостаев устроил «особый отдел».

– Ну, сержант УГБ НКВД Легостаев, капитан Любимов по вашему приказанию прибыл!

– Товарищ капитан, я вас не вызвал, я вас пригласил посмотреть на удивительного персонажа. Вот знакомьтесь, капитан Каримов Абдувахоб. Может, это ваш сосед, тоже, оказывается, с Таджикской ССР.

Внимательно всматриваюсь в незнакомого бровастого брюнета. Нет, никогда не видел (а с чего он мне сосед?). Хотя где-то я это лицо видел, но вот где и когда, да и в какой шкуре, здесь или там, в будущем.

– Нет, Легостаев, я этого человека не знаю.

– Представляете, этот капитан, верный помощник Венцеля, – бывший танкист РККА. И по документам получается, что он ваш сосед, из одного района с вами. Вот я и поинтересовался, вдруг вы его знаете.

– Капитан Каримов, вы откуда? – спрашиваю у сидящего, потупив глаза, бровастика.

– Ничего не скажу, красные собаки, великий Гитлер вас всех победит, и я стану в нашем независимом Туркестане большим человеком.

– Дерьмом собачьим станешь ты, и не в Туркестане, а прямо здесь и сейчас, понял? Ты кто: узбек, таджик, туркмен?

– А ты кто такой, чтобы я тебе отвечал, грязный кафир?

Тут Легостаев не выдержал и, привстав, кулаком, во всю легостаевскую, засветил моему почти «соседу» в глаз. Глаз этого капитана Каримова зацвел всеми цветами радуги и начал пухнуть прям не по дням, а по секундам.

– Встать, сука, когда с командиром дивизии разговариваешь! – по энкавэдэшному грозно (но оглядываясь на Аню) крикнул Легостаев, и полусосед оторвал свой базис от стула.

– Капитан Каримов Абдувахоб, командир роты Т-26 10-й танковой дивизии.

– Откуда ты экс-капитан, кто по нации?

– Таджикская ССР, узбек, Ленинабадская область, Советский район, кишлак Бароз (блин, моя малая родина, родители мои оттуда, вот почему сосед-то).

– Почему ты, капитан, считаешь меня, воюющего за свою страну, кафиром, а себя, перешедшего к Гитлеру, хорошим мусульманином? Эмир Саид Алимхан[187], который держал твоих предков впроголодь[188] и в невежестве, значит, хороший мусульманин, а Ленин и Сталин, которые накормили нас, дали нам образование и веру в завтрашний день, кафиры? А не пошел ли ты вместе со своим эмиром и Гитлером в… (тут я наткнулся взглядом на Бусинку) в этот, как его, ну в ад.

И вообще, если я пошлю тебя на смерть, ты будешь вопить, что русские убивают узбеков, потому будем справедливыми. Легостаев, собери сюда ребят узбекской, киргизской, таджикской и туркменской национальностей, и пусть они решают судьбу своего земляка, этого гада, любителя «суверенного Туркестана».

Минут пятнадцать я матерился, тупо, грязно, скверно и совсем не по-джентльменски, у каждого джентльмена уши бы не только отвяли-завяли, но и отвалились бы на хрен (про себя, таки Бусинка же рядом, а рядом с дамой мат не комильфо). Йигитали с Мамбеткуловым проводили в это время собрание «Туркестанского комитета». А Легостаев и Абдувахоб смотрели на меня с открытыми ртами, ибо я выматерился вслух, да на трех языках: русском, узбекском и таджикском, причем ни разу не повторяясь (даже не переводя), усиливая свою «речь» немецкими и английскими фразами из порно (то-то у Аньки уши побагровели).

И тут вошли Йигитали, Болотбек, Алиджон и еще трое моих земляков-брюнетов.

– Товарищ капитан, все йигиты говорят, что этого хайвона[189] надо расстрелять, и чем раньше, тем лучше. Наши родители послали нас сюда на войну, чтобы защитить Родину и жен, матерей, отцов и сестер. Потому они, даже родственники, этого ок килинган[190] не простят ему предательства. Понимаете, у нас есть такая вещь, как джавонмарди, это переводится «молодой мужчина». Но это обозначает кодекс номуса[191] воина. Раз человек вышел на тропу войны, на «джанг»[192], то должен пройти этот йул[193] до конца. И его на этом пути может остановить только смерть. А если кто предаст Родину, переступит через джавонмарди, то он вне любых законов и его братья должны его убить, чтобы смыть позор с семьи. Только после смерти хоина[194] члены семьи могут ходить с поднятой головой. Вот поэтому мы все решили приговорить этого хоина к смерти, он не достоин жить. Тот, кто не имеет чести, тот не должен иметь жизни!

– Видишь, Легостаев, предателя следует расстрелять, человек осознанно перешел к врагу, что простительно красноармейцу, то непростительно капитану РККА, тем более земляки его, братья-мусульмане, тоже расстрел поддерживают.

– Слушаюсь, – коротко сказал Легостаев, и Абдувахоб упал на колени:

– Бубахшед рафик командир, бубахшед ахмакро, ман, то охири умрам барои ватану, барои Сталин хизмат мекунам[195].

– Барои Ватан, ва барои Сталин, хизмати ту даркор нест, фахмиди, ту хоин хасти, ту авлоди худро, Ватани худро, хокимияти худро фурухти, фахмиди[196]?

– Нега менга тожикча гапирасан, мен уриску?[197]

– Ман дигар хоини намекунам, охир ман дар шароити вазнин будам, агар ба немисхо хизмат намекардам маро мекуштан[198]. Акажон, кечирин мени, мен яшашни хохлайман, ота-онам кари охир[199].

– Бывший капитан Каримов, прекрати истерику, хватит. Ты командир РККА и с тебя спрос другой, понятно? Ну хорошо, я готов простить тебя, но только если по твоей вине не погиб ни один человек. Ясно?

– Легостаев, опросить всех остальных. Если этот человек повинен в смерти хоть одного нашего бойца, расстрелять без суда и следствия!

– Слушаюсь, товарищ комдив!

Капитан Каримов испортил мне настроение, и было слышно, как он рыдал, но не имею права я его ни защищать, ни поддерживать, предатель есть предатель. Конечно, если он не виновен в смерти людей, то возьмем простым бойцом, но если виновен, то даже если это был бы мой брат, я и тогда не имел права его защитить.

И тут мне в голову паровозом влетает мысль: это же Вахоб-немис, из поселка моих родителей. Как-то мы с дедом пошли на колхозный рынок (в году 89–90-м), и там при входе на рынок дед грубо оттолкнул мирно стоящего благообразного старика-узбека, с белой бородой. При этом дед, который до того момента для меня был воплощением воспитанности, тут выматерился очень грязно, причем примешивая русские, узбекские и еще какие-то ругательства.

Я, если честно, испугался: представьте, что ваш близкий вдруг открывается вам с незнакомой стороны, причем так радикально. Я от деда мата никогда не слышал, а тут…

Потом приехали мы с рынка, а дед вытащил из холодильника бутылку водки «Столичной», которая с длинным горлышком, нарезал огурчиков с помидорками, тоненькими ломтиками порезал холодное вареное мясо и ушел в свою комнату.

А еще через часа два мать послала меня проведать деда, а тот так и не вышел с тех пор. Я, потихоньку толкнув, открыл дверь и вошел. В углу работал телевизор «Аэлита», для нас это был какой-то раритет, дед сидел напротив телевизора и молчал.

– Дедушка, у вас все в порядке?

– Да, все хорошо. Садись, хочу извиниться перед тобой и поговорить.

– Дедушка, а может, не надо, ну, извиняться?

– Прости меня, я сильно разозлился. Потому не контролировал себя.

– Тот человек вас так сильно разозлил, но ведь он ничего не сделал вам, он просто стоял.

– Он все, что мог плохого, сделал давным-давно, когда ни тебя, ни твоей матери, короче, никого из вас еще не было. Он учился в военном училище и стал командиром, ну, вы сейчас их называете офицерами. И весь район гордился им, ведь первый красный командир-танкист. Ох, как важничала его мать, тетушка Саври планировала женить его на дочке секретаря райкома, а может, и обкома. Потом началась война, на нас напал немец. В сорок втором я тоже пошел добровольцем на фронт, и каждый парень из нашего района мечтал попасть в часть к красному командиру-танкисту Каримову.

Дошли мы до Берлина, победили фашистов и зажили спокойно, много земляков, и русские, и украинцы, и узбеки с таджиками, пропали без вести, много погибло, но часть все-таки, победив, вернулась домой. Кстати, знаешь соседа нашего, дядю Абдушукура? Так вот его отец пропал без вести, до сих пор никто не знает, что случилось с Рахмат-ака. Вернулся с войны и товарищ Каримов, майором и с орденами да медалями.

Уже в пятьдесят пятом году решили мы, ветераны, устроить десятилетие Победы, райком и колхозы, заводы и организации района поддержали наш порыв, да все начальство тогда было из нас, из фронтовиков, а председатель колхоза «Парижская коммуна», инвалид войны Абдукаюм, пригласил своих сослуживцев. Приехали почти десять человек, шестеро с России, два грузина, один хохол и один туркмен. За день до дня Победы Абдукаюм затеял пир, зарезал откормленного бычка, закупил ящиками водку и много другого угощения. Так вот на пире и произошла та история. Ханкули Худайбергенов, ну, туркмен, сослуживец Абдукаюма, случайно узнал в нашем майоре-танкисте гитлеровского прихвостня из «Туркестанского легиона». В 1942-м под Харьковом, попал Худайбергенов в плен, и в лагерь, где их содержали впроголодь, пришли вербовщики из власовской РОА, татарского легиона, ну и «Туркестанского легиона» тоже. Представляешь, эта сволочь, Абдувахоб этот, испугавшись немцев, в 1941 году трусливо перешел на сторону фашистов. Вот его и узнал Ханкули. С тех пор я и ненавижу этого предателя, даже бил несколько раз. Потом начальник райотдела милиции Саяпин Фрол Никитич меня неделю в каталажке держал. Но дел никаких не заводил, потому что сам фронтовик, на Севере где-то служил, и знает не понаслышке цену предателям. А Худайбергенов тот потом бежал из лагеря, воевал среди макизаров во Франции, оттуда, пройдя проверку, и вернулся домой.

Видимо, этот ублюдок (Каримов который), как только его хозяева проиграли, просочился в Красную Армию и жил тут припеваючи как герой войны. Его Саяпин прямо с пирушки и забрал, и отправили Вахоба-немиса в те края, где Макар с телятами воевал, но не воевать, а сидеть. После отсидки этот предатель вернулся и ходит-бродит по району, а я, когда его вижу, психую, и без бутылки эту боль не унять, так что вот такая история, внучек. И предателей всяких повидал, и украинцев, и русских, и узбеков, как этот, но привыкнуть к ним не могу, просто не могу, и все. И помни: долг есть долг, а если свернешь с пути долга, я тебя прокляну, прокляну и с того света, ты меня понял?

– Да, дедушка, понял вас…

– И этого я ненавижу не за то, что предал, а за то, что с наглым видом, десять лет, с 1945 по 1955 год, эта скотина с президиумов поучала нас, как любить Родину. А среди нас, ветеранов войны, есть такие парни, кто пережил плен, голод, смерть близких и друзей, но остался верным своей Родине и народу, даже калекой, как, например, учитель Абдуллаев, у него нет обеих ног, обе остались где-то на Украине, он там после неудачного наступления двое суток полз на восток с перебитыми ногами, или директор первой школы Кравцова. Никитична была зенитчицей, и фашистский штурмовик ранил ее тремя пулями, хорошо, медсанбат рядом, выходили ее. Вот в чем зерно ненависти, эта гадина-предатель просто издевался над нами.

Ага! Вот как, значит, начиналась карьера Вахоба-немиса, ну, тут она и окончится, нечего поставлять в «Туркестанский легион» вербовщиков, пусь Легостаев его, того… ну, укоротит, желательно сверху, сантиметров на тридцать. Опять же, деду подкину освобождение от переживаний после войны.

Блин, аппетит пропал, а у нас наступило время завтрака.

Но надо, и я повел Анютку к кухне, товарищи тыловики организовали столовую прямо в микродворце местного буржуина, так как тот разрешил попользоваться своим дворцом «ясновельможных панов». Ну и пришли мы к месту для товарищей командиров. Обалдеть, но там прям Святая троица сидела, целых три штуки Онищуков. Онищук Петро, его внук Онищук-попаданец (экс-скин) и Онищук щирый хохол, ну, интербригадовец Правобережный Тарас Онищук. Пришлось сесть к Онищуковскому выводку (кстати, Петро до сих пор не в курсах, что Онищук 2-й – его внук).

Разговор вел Онищук, который Тарас, рассказывал о своих приключениях в Испании, злоключениях во Франции, когда он с другими интербригадовцами уходил из Испании через Францию. О том, как дефензива-офензива его гоняла на правобережной, тогда еще польской части Украины, и ему оказалось легче сбежать в центральную Польшу, чем переправиться в СССР. Пережил мужик много горя за свои коммунистические убеждения, но остался все равно остроумным и веселым щирым хохлом-галичанином, душой компании (помните, не все галичане были бандеровцами, и даже не большинство).

Когда мы приступили к завтраку, попивая эрзац-кофе (что было, то и пили, трофейному кофе в зубы не смотрят), послышался свисток паровоза, значит, немчура подала паровоз, за танками. Там их уже должен встречать, типа, обер-лейтенант Вахаев и, типа, гауптман Круминьш, с группой, типа, камерадов. Действительно, через пару минут братцы чечено-латыши привели плененного лейтенанта СС. Это чудо приехало за танками, мне с ним говорить не о чем, мне с эсэсней три раза не по пути, пусть тащат к Легостаеву, это он у нас ассенизатор и щелкунчик (ну, чтобы фрицев щелкать как семечки). Вот и займется своей профессией, пусть вытащит из Зигфрида Бауэра всю возможную и невозможную информацию, а там что в лоб, что по лбу. Эсэсовскую собаку можно убить по-всякому, что эсэсовцем об пень, что пнем об эсэсовца.

Кстати, чувствую, по дороге ко мне эсэсняк получил твердокаменную трепанацию организма, потому что при мне вел себя как классический дух перед дедом, ну, или ботан перед гопнярой. А эти эсэсы (существа такие), они же «нордическая раса», они на славян и прочих узбеков всегда смотрят, задирая носы, уши, задницы и другие оттопыривающиеся части тела. Ну и хер с ним, трепанация лишней не бывает, особливо для эсэсовского придурка «белоКУРой бестии» (белоКУРый от слова «белая курочка»).

– Онищук, поели, и баста, эсэс танки ждет, так что нам пора на станцию. Онищук-второй, бегом к Абдиеву, пусть посадит во все танки, что стоят на платформе, экипажи, плюс перетаскают по два десятка снарядов и патроны к пулеметам. У нас на станции назначен бенефис, Онищук-первый (Петр), ты иди, и мне нужны два взвода пехотинцев. Пехотинцы с автоматическим оружием при нападении на станции лишними не бывают, бери с собой у Бондаренки бесшумников тоже, пусть стрелами поработают.

Через полчаса к паровозу уже прикрепили платформы, и он, пыхтя и окутываясь паром, как курильщик дымом в безветренный день, потащил сюрприз к станции. На передней платформе, за мешками, лежат отделение бесшумников и отделение пехотинцев (прикинуты по последней вермахтмоде). Короче, типичная охрана состава из немцев (луков не видно, а настоящая охрана в это время обживает подвал), мы их гостеприимно захватили, в ответ они нам подарили три МГ, несколько карабинов и автомат МП с двумя пистолетами.

Это Хельмут с Круминьшем им мозги заморочили, и пока те ушами хлопали, немцы-красноармейцы, из первого немецко-партизанского взвода, скрутили немцев непартизанов.

Пехотинцы и остальные бесшумники прячутся под брезентовыми пологами, которыми замаскированы танки, и должны выскочить оттуда по моему сигналу. Так же, под брезентом, спрятаны три ротных миномета с расчетами и пятерка лопатко-минометчиков. Да и рано еще, всего восемь утра, враг не ждет нас. Теоретически, конечно, ждут, они знают, что в Польшу прорвалась какая-то подлая советская часть (но одно дело теория и совсем другое – практика). Но что именно сейчас да именно на эту станцию нападут, не знали.

Вот состав отходит к станции, конечно, это не грузовик, и никто его досматривать не будет, тем более немцы в курсах, что это состав с Прошкува (да и идет по расписанию). Везет состав танки, восстановленные для СС, и машинист остановил состав, не доезжая до места остановки полкилометра. Паровоз стоит под парами, нам же дергать обратно, а пехотинцы снимают брезент с танков, и ожившие танки начинают шевелить башнями, находя по сообщениям пехотинцев наиболее опасные места, то есть батареи зениток.

– Б-е-е-е-ей гадов! – кричу заполошно я. Наш лжебронепоезд движется вперед и взрывается десятком орудийных выстрелов из Л-11[200] и 20к.

«Бам, бам, бам» – стреляют танки ОФ-снарядами, превращая ПВО в хлам и металлический мусор, пулеметчики и пехота пуляют во все, что движется, минометчики включают свои шарманки и тоже раскидывают летающие подарки по стоящим рядом вагонам и строениям, карнавал начался. Первые минут десять-пятнадцать фашисты в жестоком офиге; пока они раскачались, начали гореть здания и вагоны, тут кто-то из танкистов попал в ЖД-цистерну, стоявшую в кругу товарок в километре от нас, получается карнавал с фейерверком, огреби фашист гранату (мины, пули и снаряды тоже огребай).

И казалось бы, сопротивление уже сломлено, как вдруг с правой стороны ударил пулемет, по интенсивности стрельбы чую, стреляет спарка, а может, и счетверенка, видимо, бывшая наша, трофейная. Фашист-пулеметчик срезал с ходу расчет ротного миномета, три танка повернули башни и начали закидывать снарядами нацистскую суку. Но пулеметчик прикрыт вагонами, цистернами и потому пушками его не достать, тем более на танках пушки, а не гаубицы, и снаряды через вагоны не перекинуть. Немец безнаказанно расстреливает нас, правда бойцы-стрелки сразу запрятались-заховались за борта платформ, но человек пять получили от вражеского пулеметчика. Плохо. Тут Круминьш кричит:

– Танки, огонь по пулемету, пока он отвлекается, минометчики, спустить миномет на левую сторону и попробовать накрыть суку! Отделение бесшумников за мной, попробуем обойти.

Бэтэшка Нечипоренки закидывают окрестности зенитного пулемета ОФ-снарядами, минометчики в темпе стаскивают свою трубу и боеприпасы на безопасную левую сторону и готовятся к стрельбе. Бесшумники и Артур скапливаются (особенно скопился Круминьш) в слепой для пулемета части платформы и по одному ныряют вниз, на полотно, затем, прикрываясь вагонами, короткими перебежками рванули вперед. Тут же позиции подлого нацистского пулемета начали закидывать минами минометчики. В результате то ли миной накрыло суку пулеметную, то ли Круминьш с ребятами перекрыл кислород, но пулемет заткнулся.

Ребята бегом возвращаются и уже с предосторожностями запрыгивают на платформу. Артур показывает большой палец, значит, все, уходим, даю команду паровозчикам. Превратив толком не проснувшуюся станцию в Содом и Гоморру, паровоз дает задний ход, танки продолжают стрелять во все, что им кажется привлекательным, минометчики последние мины посылают во врага (местами попадая), и мы уходим восвояси. Противник проснулся и накрывает нас жесточайшим стрелковым огнем, но… Теперь я понял, почему говорят «поздно, поезд ушел». Поздно, граждане нацисты и их прихлебатели, поезд уходит, пулеметчики и танкисты лепят последние боеприпасы на вспышки выстрелов, и станция прекращает свою деятельность.

Пока едем, подсчитываем свои потери: убито одиннадцать человек (причем суки-нацисты опомнились поздно, а если бы вовремя?), ранено трое, причем все трое легко. Наконец мы вернулись, и как только паровоз останавливается, выскакиваю из Т-34 (я в нем прокатился), на подъездных путях замечаю гэбэшного майора. Игорь Романович стоит и улыбается на все свои сорок четыре зуба, и рядом с ним стоит, выпятив попу, товарищ воеветврач. Спрыгиваю с платформы и, подходя к ним, обращаюсь к Игорьку:

– Здравия желаю, товарищ майор госбезопасности. С прибылом, что ли?

– И тебе того же, товарищ капитан. Ты чего это с утра хулиганишь, бедным нацистам покою не даешь?

– Покой им теперь будет только сниться, Романыч, не фига было свои орды на нашу страну кидать. У нас древнее правило: кто к нам с ордой придет, тот по орде мордой и получит, то есть по морде ордой, фу, по морде от орды. Какие успехи у твоей группы?

– В короткой ночной атаке перебили врага и захватили склады, вырезав охрану и некоторую более упертую часть водителей из Штрало, всю ночь грузили пригодные-потребные боеприпасы в грузовики в свои и в наследственные от Штрало, пятнадцать «опелей» и «мерседесов». Затем заминировали остатки боеприпасов – и дралала, то есть сделали молниеносно ножки.

И вот мы здесь, ну и насчет вашей станционной каверзы в курсах, поздравляю, в твоей коллекции теперь одной станцией больше!

– Да, но знаешь, мы потеряли одиннадцать человек, ушами прохлопали зенитную счетверенку, наши же трофейные «максимы» пока его кончали, он нам восемь человек положил.

– Жаль ребят, очень жаль, но пойми, это война, да и впредь тебе урок: надо предусмотрительнее быть, разве жизнь не показывает, что «могучий удар, малая кровь» – это всего лишь мечта. Война – это тяжелый, вонючий, противный, кровавый труд и надо к ней относиться серьезно, ох если бы с самого начала не хлопали ушами, не прошел бы немец так далеко. Ладно, хватит мечтать, все, пора отдохнуть.

– А как там братья-поляки?

– Да нормально, эти ляхи всегда были неплохими вояками, им с командирами не всегда везло. Я против них повоевал под Варшавой, когда Тухачевский нас вел вперед. Ох и досталось нам тогда на орехи с шоколадом, еле ноги унесли. А потом уже вместе с ними воевал против франкистов в Испании. Нет, поляки ребята боевые, и эти под командованием Легостаева неплохо навоевали. Правда, трое из них там и остались навечно, причем один из них, армянин из Львова, ну ты его должен был запомнить, у него ружье времен «очаковских и покоренья Крыма» было.

– Хлопцев жалко, но у нас пополнение. Думаешь, стоит их с собой брать?

– Да, конечно, стоит, друзей и союзников мало не бывает, это тебе не мелкобританцы.

Мы с Романовичем и Бусинкой пошли задавать храповицкого, в экс-вермахтовской казарме и в дортуаре[201] к храпу приступили экс-абверовец (Артур конечно) и гебист-диверсант (Семенов), а мы с товарищем военветврачом (которая с выпяченной попой) пошли в чуланчик и довольно неплохо там морально-материально отдохнули. Анюта, оказывается, опыт при переносе вовсе не потеряла, как была огонь-дивчиной, так и осталась. Ой, сорри, а дежурным командиром назначили Абдиева, он немного выспался уже.

На этом закончился еще один день, потому что я и товарищ военветврач (натрудившись Камасутрой) спали аж до полуночи, а в полночь всегда начинается новый день.

Но сразу заснуть не дали, к нам притащился «третий лишний», Легостаев, и говорит:

– Товарищ капитан, опросом свидетелей подтверждено, что капитан Каримов в фильтрационном лагере выдал троих наших граждан. Военфельдшера Вайнера (как еврея), батальонного комиссара Стеценко (как комиссара) и капитана Альдонина (как коммуниста), все трое немцами казнены.

– Так, Легостаев, и что дальше?

– Ну, прошу у вас разрешения расстрелять вашего земляка.

– Легостаев, да уже за одного выданного патриота этого суку можно было уже расстрелять, а за троих, наверно, нужно повесить как явного и неисправимого предателя. Вешай суку, хоть за ногу, хоть за шею, хоть в лесопилку затолкай.

– Согласен. Разрешите исполнять?

– Да, Легостаев, собери освобожденных пленных, и при них повесьте Каримова, остальных подтвержденных предателей расстреляйте. Этот ублюдок пусть висит с табличкой «Я предал Родину». Как вы сделаете табличку, из чего – это ваше дело. Все ясно?

– Так точно. Разрешите исполнять?

– Ах да, что насчет поляков скажешь?

– Как что? Нормальные боевые парни, правда, трое погибли и двое ранены.

– Знаю, Романыч уже сказал. Ну что, одобришь их вливание в наши ряды?

– Да, но и наблюдать за ними продолжу, все-таки иностранцы.

– Ну, это тебе видней, ты ж особист.

– Ну все, я пойду, товарищ капитан?

– Давай, нам выспаться надо.

И все, ушел Легостаев, и мы наконец-то заснули. Думаете, легко после такого напряженного дня заниматься любовью, ага, то-то и оно.

Проснулся я через некоторое время, но проснулся не сам, меня разбудили, разбудили немцы: противник собрал около десятка самолетов, и самолеты бомбили село, по привычке наши танки были замаскированы, и потому немцы бомбили то, что видят, а видели они цеха. При первом же заходе ЗАРовцы Гогнидзе открыли ураганный огонь по бомбардировщикам, тем более есть чем, кроме того, огня добавила пехота. Автоматчики попрятались кто-где, а стрелки, вооруженные винтовками, карабинами и пулеметами, начали поливать небо свинцовым дождем. На втором заходе расчет сержанта Кудеярова (парень из Томска) умудрился сбить немецкого стервятника из четырехствольного флака. Тут смотрю, майор Семенов, из позиции на колене, пуляет агрессивно в самолеты из родного мосинского винтаря, правда, может, и попадает, но не сбил еще ни одного.

Пехотинцы (а может, и зенитчики) тоже не подкачали, и еще два самолета противника, дымя, сменили воздушную сферу на земную твердь, когда же пулеметчик Гуссейнов всадил очередь бронебойных пуль в кабину еще одного бомбера, и бомбер так и не вышел из пике, остальные люфтвафлеры свернули и рванули на родной аэродром.

Итог налета: четыре сбитых бомбардировщика (марки никто не разбирал). С нашей стороны потери: одиннадцать погибших красноармейцев, шесть немцев пленных и все прислужники из пленных красноармейцев (прямое попадание в подвал, где держали пленников). Блин, капитана Каримова тоже размазало стокилограммовой бомбой по подвалу. А мы так мечтали эту суку повесить, ну по-любому избавил я деда и его друзей, с кем он победил немцев, от переживаний за этого козла, самозваного героя войны Вахоба-немиса (немца). Легостаев даже виселицу сотворил, главное, бомбы виселицу не тронули, а клиента виселицы размазали вместе с дружками и бывшими хозяевами, поди, разберись, где тут Каримов, где экс-лейтенант РККА Гонгадзе и где лейтенант Вермахта Эрнст Гизер. Говно от дерьма отделить трудно.

Цеха тоже пострадали, но катастрофическими разрушения в цехах назвать невозможно, наши люди научились воевать и уже, как в первые дни войны, не дали бомберам ходить по головам. Да, немецкие бомберы ухитрились взрывом бомбы опрокинуть немецкий же Т-IV, ждавший ремонта, и мне кажется, он его не дождется! Самое обидное, что пятидесятикилограммовую бомбу фашист сбросил на кучу почти отремонтированных велосипедов, которые тоже ремонтировались на заводике. Ничего, первым делом отремонтируем их, тем более тут особых знаний не нужно, чай, не коробка скоростей Т-34 и не мотор БТ-7.

Вот суки свастиконосные, людям спать не дают, хорошо, что мы (и Артур с Семеновым) сразу побежали к цехам, от конторы заводика остались рожки да ножки. А жаль топчан-то в чулане нам с Бусинкой ну очень по нраву был.

Как только улеглась пыль, поднятая летающими крысами Геринга, бойцы снова погнали пленных немецких ремонтников в цеха. Оказывается, пока мы спали (и не только), с очередного БТ уже сняли колесный движитель и начали усиливать броню. Если бы авиагансы не помешали, то к обеду танк был бы готов. Так вот на заводе трудовую деятельность вели, оказывается, не только немцы, но и наши плененные в первые дни войны красноармейцы. И нами все сто двадцать человек были освобождены, правда, десяток предателей среди них оказался, помогали своим новым хозяевам угнетать остальных военнопленных, или я про это писал? Неважно, так вот ребятки те, что верны остались долгу, и начали разбирать завал из великов и чинить их. А Прибылянский (нашел время для конструкторского креатива) решил всунуть пушку от разбитого Т-34 в башню БТ-7, не просто решил, но и всунул (он у нас такой), а еще его парни оптику с немецких разбитых танков поснимали и устанавливают на наши Т-34 и БТ. То есть танки наши хорошеют, еще и защиту от сколов в новозахваченные танки устанавливают механики. Правильной дорогой идем, товарищи?

А Легостаев, оказывается, подальше от греха запер самых оголтелых предателей, типа капитана Каримова, с самыми нациками из немцев в подвал, и немецкая бомба их нашла даже в подвале, подвал расчищать никто из нас не собирался. И на пособников воздушный гитлеровец не пожалел стокилограммовой бомбы. Остальные предатели в это время дружно давали друг на друга материал Легостаеву, и это их спасло.

От радиста поступило радостное (для кого-то) сообщение, и потому мы (чего греха-то таить, не мы, а я) решили провести общее построение, зачитать новости из Москвы, а потом устроить перекличку.

– Товарищи, братья, соратники, – начал официально я, – только что бывший сержант Зворыкин получил телеграмму. О чем телеграмма и почему Зворыкин сержант, теперь бывший, узнаете одновременно. Зачитываю:

«За хорошую службу, отлично проведенные бои и успешное руководство взводами следующим сержантам ДОН-16 НКВД СССР, согласно приказу народного комиссара НКВД СССР, генерального комисара госбезопасности Лаврентия Павловича Берии, присваиваются звания младшего лейтенанта:

старший сержант Артюхов;

сержант Окунев;

младший сержант Акмурзин;

сержант Тимофеев;

старший сержант Хмельченко;

сержант Губаревич;

старший сержант Паскевич;

сержант Карасев;

старший сержант Ежуров;

сержант Арзуманян;

сержант Асатиани;

младший сержант Сизых;

сержант Авдеев;

сержант Негматулин;

сержант Кудеяров;

сержант Бердзнишвили;

старший сержант Зворыкин.

Поздравляю, товарищи младшие лейтенанты! Нашего полку красных командиров прибыло, воюйте также умно, активно и умело, как воевали до сего дня. Так же хорошо управляйте своими взводами, товарищи.

Ну, сказать, радости было полные штаны, – это ничего не сказать. Каюсь, еще до выхода в Польский рейд я надиктовал Кузнецову шифровку, тот перевел на свой родной чукотский, и потом Зворыкин передал шифровку в Москву. Командиров у нас не хватает, взводами руководят сержанты, а пехотными ротами – летчики. То есть Кравцов успевает и летать, и командовать ротой, да и Никифоров тоже. Теперь у нас семнадцать новоиспеченных пусть младших, но лейтенантов. Правда, обмыть некогда, да ладно, возвратимся на базу, там и обмоем. Ах да, забыл, некоему Легостаеву, и некоему Кузнецову, да некоему Смолосидову, сержантам госбезопасности (Легостаев с Смолосидовым особисты, а Кузнецов убивец Выкван), другим спецприказом присвоены спецзвания лейтенантов госбезопасности, ребятки догнали Елисеева. Ну и перешли к перекличке. При ней выяснилось, что при бомбардировке погибло еще пять человек, из новоосвобожденных; правда, они не были предателями, и их искренне жаль. Но лучше, наверно, смерть, чем гитлеровские лагеря смерти, ну в любом случае грех на немецких бомбовозах, не на нас.

Ну, теперь-то я могу поспать (я даже от Бусинки спрятался), и я затарился в сторожку при цехах. Да плевать на Люфтваффе, на их бомбы и на их жирнопузого Геринга, Я ХОЧУ СПАТЬ…

Но тут, обломив сон, ввалилась толпа экс-сержантов, благодарить меня вздумали. Я-то при чем? Это все Берия-крЯвавый. Выгнал сержантов, ой, младлеев, пусть на улицы флюиды радости испускают, глядишь, Гитлер от этих флюидов испустит дух. Каламбур, однако, успел подумать я, проваливаясь в сон…

Глава IX

«Креатив Прибылова»

26 июля 1941 года, где-то в Польше

(в 50–100 км от границы СССР).

Утро началось, хотя это было не совсем утро, скорей день или нет, была ночь, ну да, ночь с 25 на 26 июля, того самого, грозного года нашей истории. Войска фашистов прут в глубь СССР, котлы, пленные, разбиты войска, колонны, города и людские судьбы.

А мы в это время прохлаждаемся в немецком тылу, на территории Быхешувского воеводства бывшей Польши. А ведь предлагал Сталин ввести войска в Польшу этим Рыдзы-Смыглам[202], так нет, не дали английские хозяева на то разрешения. В результате Польшу Гитлер разгромил в считаные дни, а еще и плацдарм для нападения на СССР челконосный ублюдок получил.

Но и Польша (как и Наглия) никакого гешефта от этого не сымела, с равноценной (Вермахту) армией (ну почти) Польша встала на колени, еще неблагодарный Андерс[203] увел армию свою (или это позже будет) куда-то в Иран (урод, Польшу пошел в Иране защищать, главное, в Польше не смог, а в Иране сможет?). За такие дела, по-моему, надо было бы Андерса расстрелять, его же и его шайку кормили-поили (в СССР), одевали, вооружили, а оно ушло нагликанцам задницы в Африке прикрывать, лучшей защиты Польши не придумать. Причем этого выблядка СССР кормил и поил[204] в самое трудное время, разве 1941–1942 годы это не трудная пора? Просто обалдеть можно, это существо защищало свою шляхтетскую родину аж в Африке, где Африка и где Польша. Он бы еще в Антарктиде Польску защищал.

Что с поляками творили немцы, да и евреи-то, уничтоженные немцами, тоже граждане Польши были и тоже налоги платили. А Министерство обороны Польши колоссально просрало войну, тем более почему-то АКовцы не поддержали восстание евреев в варшавском гетто[205], и, наверно, совесть не сильно их мучала. А восстание в Варшаве в 1944 году некий генерал польский Коморовский по кличке Бур зачем поднял, и так понятно, чтобы Варшаву советским войскам не отдать[206]. Типа, «свободную» Польшу заиметь, чтобы эти Рыдзы-Смыглы могли снова править, причем, как будет жить польский народ, этих Буров с Рыдзы-Смыглами не особо волновало, ведь народ Польши – это они, а миллионы поляков… а хрен с ними, главное, «национальное правительство» Рыдзы-Буров. А разве это не подло, СССР сломал хребет гадине, а Бур со своими хозяевами из Лондона решил под шумок Польшей обзавестись (за чужой счет немцев прогонят Советы, а результатами воспользуются Рыдзы со Смыглами), но круто обгадились.

Мало того, цвет польской нации погиб под ударами гитлеровцев, так еще и Коморовское (существо это) предало своих бойцов, подписало капитуляцию и поехало отдыхать в лагерь. Выторговало для себя и других АКовцев статус военнопленного, и все, вокруг хоть трава не расти. При этом торге Бур специально не выторговал данного статуса АЛовцам[207], Батальонам Хлопским[208] и другим прокоммунистическим бойцам, участвовавшим в том восстании и боровшимся локтем к локтю с АКовцами. Зато провиантом и оружием, которое на самолетах подкидывало советское командование, коморовская шайка пользовалась только так. Коммунисты, значит, плохие, и ну их в топку, а жрачку, которую они, рискуя жизнью, доставляют, жрать можно? Типа, дай пайку, начальник?[209] Солженицын и иже с ними?

Извиняюсь, очень уж к Польше необыкновенное отношение у меня. С одной стороны, как вы видите, подлое правительство и Соснковские, Коморовские, Андерсы, а с другой – XIII интернациональная бригада имени Домбровского и такие герои, как Станислав Матущак, Станислав «Болек» Улановский и Антоний Коханек[210], которые погибали ради свободы и жизни испанцев.

Прямо небо и земля, причем оба Станислава и Антоний знали, что на Родине их ждала тюрьма, но все равно воевали за будущее демократической Испании, и не их вина, что испанцы-республиканцы проиграли. Поляки (для меня они настоящие поляки) положили жизнь на алтарь свободы и светлого будущего, зная, что их за это никто не поблагодарит.

Вот и сравните: Станислав Улановский и Тадеуш Коморовский (который Бур), оба поляки, но если первый для меня ближе брата, то второй навеки никто.

Уфф, это все, что касалось Польши и моего отношения к ней и к ее народу и правительству, так вот, просыпаюсь я, а рядом сидят и болтают два сослуживца по республиканской Испании, некто Веласкес (он же майор ГБ Семенов) и Онищук Тарас.

Они говорят о бое, происходившем 25 августа 1937 года на Арагонском фронте, где украинская рота имени Тараса Шевченко (из галичан и волынян) крепко навтыкала итальянским фашистам и прорвала их позиции[211]. Самый прикол в том, что украинцы все как на подбор правобережные, да еще все они в большинстве своем люди невоенные, а вот макаронники реально кадровые были. И хохлы, воины-любители, навтыкали кадровым итальяшкам, ну, а Семенов в то время был тоже там, как наблюдатель от штаба интербригад, Тарас же участвовал просто как воин макаронникопокаранец (победитель итальянцев).

Я не знал, а украинцев на той войне было, оказывается, много, рота имени Шевченко (в составе польской интербригады) и отдельный батальон имени Максима Кривоноса. Причем все эти парни-герои были исключительно западными украинцами.

Смотрите, какой парадокс истории, в 37–38-м поляки и правобережные украинцы вместе воевали против фашизма, прошло пять лет, и поляки из АК убивали мирных украинцев, а боевики из УПА убивали мирных поляков. Хотя это были не те поляки и не эти украинцы, боевики АК и УПА в интербригадах замечены не были, тут опять сыграл классовый фактор: в УПА в основном имущие и национально-озабоченные, с АК обстоит дело так же: головка – это всякие Соснковские и Коморовские.

– Товарищи интербригадовцы, я вам случайно не мешаю?

– Та ти що, – говорит мне с доброй улыбкой Тарас.

– А скажите добродию, як вы оказались в Испании-то?

– У мене сусід працював у Франції, вугіллячко рубав, ну і з початком подій в Іспанії пішов допомагати іспанським незаможникам. Я в той час наймитував у пана Недзвецького в Галичині. І почув що Евген, ну друг мій пішов до Іспанії, тут наші мужики стали збиратися, що б допомогти іспанцям, ну і я пішов[212].

– Так где ж Испания, а где Польша, тем более панское правительство против было, как добрались-то?

– Ми йшли через польсько-чехословацький кордон, через перевал Яворник, важко нам довелося, але там вирішувалася доля незаможників, і тому ми дійшли[213].

– Понятно. Ну что, Тарас, пойдем, посмотрим наши танки, как там Прибылов справляется?

– Ну пішли, пан командир.

– Тарас, у нас панов уже двадцать четыре года нет, у нас товарищи.

– Вибачте[214], товаришу командир, зрозумив.

И мы пошли осматривать танки в цеху, несмотря на то, что уже ночь, стучат кувалды, визжит (или как этот звук назвать) автоген, Прибылов и его команда активно работают, почему-то немцы не отрезали электричество.

В момент, когда мы входили в цех, из цеха вылетает очередной танк, увидев нашу делегацию, бронированная машина останавливается, и из переднего люка выскакивает младший Никифоров (мой коллега по анабазису после отлета Старыгина).

Смотрю на танк и не могу понять, что это за зверюга?

Стою, разинув пасть, Онищук-испанец открыл рот больше моего, подскакивает Никифоров-джуниор и кричит:

– Товарищ комдив, разрешите доложить? Перегоняю на место дислокации готовый танк БТ после проведения работ по улучшению.

– БТ? Это что, танк, по-моему, у него пушка не 45-мм, да и в остальном на «Бэтэху» не похоже, но, судя по каткам да по размеру, это таки БТ.

– Так это из поломанного Т-34 и нормального БТ-7 Прибылов новый танк сварганил. У него пушка от Т-34 и передняя часть башни, но она просто надета на башню БТ. Опять же, брони и на корпус наварили, усилили спереди и по бокам. Колесную группу убрали, как советовал Семенов, вот что получили, то получили.

– И как тебе «Бэтэха», теперь?

– Не знаю, товарищ капитан, бой покажет.

– Ладно, гони, и не забудьте замаскировать, ждем немцев к утру.

– Так точно! – звонко кричит Никифоров 2-й. – Разрешите выполнять?

– Беги. – И младший Никифоров ныряет в люк, «Бэтэшка», грохоча двигателем, уезжает в ночь.

А навстречу нам выезжает следующее изделие Прибылова, и так как в нем БТ узнается легче, чем в предыдущем сплаве БТ и Т-34, понимаю, что это БТ с усилением, но неубранной колесной группой. То есть этот быстроходней, но и менее защищенный.

Обалдеть, и тот и этот были простыми БТ, а стали, я не знаю, как это обозвать, это все семеновские мысли и прибыловское исполнение (реализация немцев ремонтников). И этот, по-моему, больше похож все-таки на классический Т-34-76, чем на БТ, правда, чуть уменьшенную копию, но все же. И из этого «тридцатьчетверенка» выскакивает сам Прибылов.

– Здравия желаю, товарищ комдив, – говорит, подбегая, наш креативный инженер.

– И тебе не хворать, Прибылов, ну, как ты, как твои, то есть наши, дела?

– Ну как, нормально, наращиваем броню, исправляя одновременно углы наклона, в итоге общее бронирование доводим до 45 мм (только в лобовой части корпуса и башни), угол наклона более острый, на глаз до 15–20 градусов более рациональный, опять же, баки получили дополнительную защиту. Масса машины, правда, увеличивается, потому мы пошли по двум путям, на половине сняли колесную группу (как и советовал Семенов), на второй половине просто усилили пружины подвески (особенно ведущих передних колес). Вот вам и результат.

– И как, по-твоему, теперь называется первый танк? ПереБТ или недотридцатьчетверка? А второй?

– А какая разница, главное, он есть, я о первом, он ездит, маневренность, как у «Бэтехи», зато пушка и броня спереди, как у Т-34, мы еще и гусеницы немного защитили. Второй вообще будет летать как метеор, колесную группу оставили, может и без гусениц полетать, броня и наклоны, как у Семенова, проявили смекалку. Тем более запчастей вон сколько, используй – не хочу (по аналогии бери – не хочу). А парни занимаются велоремонтом, кроме того, делают сразу на рамах велосипедов крепления. На креплениях ремешки, и можно крепить все, что хотите: карабин, автомат или мины, причем как к ротному миномету, так и батальонному. Чтобы не утяжелять конструкцию грузом, конечно, можно крепить до пяти мин к велосипеду, от батальонного они весят 3,5 кило, и это утяжелит велосипед на 15–20 килограммов, то есть седок этого почти не заметит. Вот посмотрите, Едигеев, веди сюда велосипед, ну, который с минами.

И Едигеев (боец, по-моему, калмык, ну или бурят, не знаю я) притолкал велосипед. Тот, как полная Ремба, был увешан минами. (Или Терминатор? Или не минами?)

– Вернемся к танкам, – говорю я. – Ну и как, товарищ Прибылов, считаете, какой вариант лучше?

– Едигеев, тащи миноносца сухопутного, – застревает на велотеме наш Прибылов, и Едигеев (кстати, может, он и русский, кто фото знаменитого генерала Корнилова видел, тот меня поймет) тащит еще один фашистский велосипед с прицепом, на нем уложен и прикреплен ремешками батальонный миномет, плита отдельно, ствол отдельно.

– Интересная идея, товарищ Прибылов, для диверсий самое то, и что, по-вашему, один будет тащить миномет с опорной плитой и прибамбасами, а остальные мины?

– Да, постреляют, и снова миномет на прицеп, и крути педали подальше от немца. Ширина прицепа вместе с колесами один метр, плюс-минус сантиметров пять, думаю, в лесу пройдет, ну там, где просто велосипед пройдет, там пройдет и этот миноносец.

– Так все-таки, Прибылянский, что о танках, который лучше? Тот, что с маской от Т-34 или с полузащитой по типу БТ-СВ?

– По мне, оба хороши, тот, что уже без колесного движителя, он, конечно, по бронированию лучше, зато который с колесной группой сможет быть маневренней без гусениц. То есть, смотря по поставленной задаче, тот, что с колесами, броневая защита до 30 мм, который без колес, несет до 45 мм брони.

– Ну, благодарю, Прибылов. Кстати, а баки, баки так и остались без дополнительного бронирования?

– Так я же говорил, товарищ капитан, все три бака, и боковые и кормовые, также несут дополнительную защиту, от немецких орудий больше 50 мм не гарантирую, но от подарка калибром до 50 мм баки защищены.

– Молодец, Прибылов, буду ходатайствовать о награждении и очередном звании.

– Служу Советскому Союзу! Тем более вы это мне уже разок обещали, – воняет Прибылов.

– Аха, посвисти тут. Кстати, а твои миноносцы Гогнидзе видел?

– Да, товарищ капитан, видел и Автандил Таймуразович одобрил. Но вы уж у него самого спросите, ему, конечно, видней.

– Спрошу обязательно.

Выходим из цехов, на востоке восходит солнце. Запомни, Западная Европа, солнце восходит на востоке, и это реальность, хоть подохни Западная Европа! Простите, опять на пафос сбился.

Выходим (как уже говорил), а вокруг светает, и фашисты просто обязаны полезть, скорей всего, всю ночь перегруппировывались, то есть подбрасывали войска.

– Романович, как думаешь, полезут фрицы с утречка? Я вот уверен на все сто пять процентов, что полезут, да и уже подбросили войск. А так как грохота моторов слышно не было, скорей всего это пехота, и орудия тащили вручную или на гужевой тяге (не любят они без артиллерии воевать), но, конечно, чувствую, начнут с бомбежки, и будет не десяток самолетов. Значит, надо рассредоточить танки и бойцов в округе, не фига в зданиях торчать, здания чаще всего и бомбятся. Под шумок авиации подбросят технику, скорей всего танки и самоходки, значит, надо готовиться их встречать, оборудовать противотанковые засады.

– Да тут шести пядей не надо быть, сам знаешь, немцы чувствуют себя хозяевами мира и потому не имеют права терять лицо. Сам факт нашего присутствия тут – это удар по тщеславию арийцев, пока некоторые своим храпом чертей распугивали, я уже кое о чем распорядился, ребятки наиболее опасные места заминировали. Даже противотанковые шрапфугасы придумали и сотворили.

– Да? И какие же это шрапфугасы? Шрапнель вообще-то противопехотная штука.

– Ну и что? Ты помнишь про самые уязвимые места танков?

– Ну да. Ну и к чему ты, Романыч? Давай, не томи.

– Пока ты дрых, Смирницкий пришел с предложением нового типа борьбы с танками, на основе того же шрапфугаса. Просто делаем конус менее коническим, а более цилиндрическим, начиняем большим количеством взрывчатого вещества. Ну и потом шарахаем шрапфугасом по гусеницам, все, танк тихо стоит и не рыпается, делай с ним что хочешь. Ах да, ну и куски железа побольше (как поражающий элемент) из остатков брони танков, ну тех, что в цеху, танки же экранировали, и обрезков масса.

– А что, апробировали хоть?

– Чегобировали? Ты понятно говори, я на твоем блондиноузбекском как-то не очень.

– Испытали?

– Испытали, испытали! Там польский семьтэпэ (7ТР[215]) за цехами стоял, ну, теперь уже не стоит, а раскорячился, с пяти метров вдарили. Два катка и гусеница в хлам, такое в полевых условиях не лечится. Еще и в заброневое пространство не слабо прилетело, был бы там экипаж, его бы в фарш посекло.

– Так ведь этот нетопырь-семьтопырь почти и не танк, недотанк он, а можно ли так же с Т-IV?

– А какая разница? И там катки, и тут катки, и тут гусеницы, и там гусеницы, лобовая броня нам по фигу мороз. Мы не собираемся ее ковырять, обездвижили танк, и колупай его в бок, ну, или угости бутылкой с КС[216], и пусть горит на здоровье.

– Романыч, если что, прекрати полет фантазии, у нас КС нет, да и боеприпасов к нашим танкам мало осталось, зато ты вон к их пушкам, танкам и стрелковому оружию притаранил боеприпасов до фига и больше.

– А КС не трудно и сварганить, чай, не тринитротолуол. Насчет боеприпасов к нашим стволам. Ну что делать, не производит промышленность Рейха боеприпасов к советским танкам, слушай, а может, письмо Ялмару Шахту написать, пусть войдет в положение, вагончик отгрузит, мы оплатим?

– Ну давай, Игорь Романович, напиши, попроси христа ради, может, еще он десяток Т-IV с иголочки нам предоставит, да тонн пятьсот бензина, ну еще и боеприпасов вагончик. Кстати, чего уж мелочиться, пусть еще бронепоезд пришлет (лучше два) и «Мессеров» с «Хейнкелями» да с «Юнкерсами», штук по десять, да с бензином, механиками, боеприпасами, ну и летчики не помешают – «мы заплатим золотом»[217].

В это время Тарас Онищук на все село грохоча хохочет, он реально представил, что Шпеер[218] сам бегает по станции, а какие-то железнодорожники грузят боеприпасы и танки на состав. И Шпеер бегает по станции, и кричит, давайте, мол, «быстрее, там Любимов с Семеновым ждут, им же воевать».

– А твой Прибылов пушки с четверок настрижет да на БТ установит, причем по три штуки, две спереди и одну сзади, – продолжает хохмить Семенов, Онищук грохочет еще громче, – а еще небельверфер на велосипед присобачит, с Прибылова станется.

Но вот послышался множественный рокот моторов самолетов, Шпеер, видимо, выслал их нам, только скорей всего летчики не в курсах (ну что, самолеты нам, а не бомбы), потому придется повоевать.

– В-О-О-О-О-ОЗДУ-У-У-УХ, – раздается команда, и все бойцы выбегают из зданий, на бегу заряжая или проверяя оружие, зенитчики давно сбежались к своим флакам и счетверенкам-косилкам и тоже готовы. Приманкой для немецких бомберов служат разбросанные и спецом полузамаскированные танки (не наши, а притараненные немцами для ремонта). Бойцы прячутся в канавах и других складках местности и строений, ну, гости дорогие, мы готовы, я тоже вовсю валяюсь в канаве в обществе Бусинки, но оружие у меня не длинноствол («Парабеллум» и ППШ самолету как слону зубочистка), да и у Анюты ППД, потому мы просто валяемся в грязи, хобби у меня такое – валяться в грязи с красавицами.

И около двух десятков разномастных бомбардировщиков (на какой барахолке немцы их набрали?) ринулись вниз, мы пока молчим, все ожидают сигнала Гогнидзе, он ведь командир ЗАР, ему и командовать.

– По немецким стервятникам ОГ-О-О-О-О-НЬ! – кричит Гогнидзе, и навстречу геринговцам летят пули, снаряды, а нам навстречу летят бомбы и тоже пули, тьфу, не навстречу, а на нас.

Воя, самолеты поднимаются вверх, на нас наплывает вторая волна, но ей уже не везет, пехота и зенитчики пристрелялись, и в момент отрыва бомб прям в пикирующих рядах взрывается большой бомбовоз. Понятие не имею, кто его и чем обласкал, скорей всего, это флаками в него всадили несколько снарядов. Зато остальные немцы умудрились расколошматить КВ, мирно пасущийся метрах в ста от цехов. Также досталось 7ТР (на котором противотанковый шрапфугас апробировали), от близкого взрыва бомбы польский недотанк перевернулся, как картонная коробка от ветра.

Пехотинцы лежа (а кто и сидя) стреляют по немцам пачками, направляя по два-три десятка стволов в одного стервятника. Тут замечаю, что один из бойцов уложил в развилке дерева пулемет и шпарит из него по самолетам, этакая экологически чистая зенитная тренога. Свою порцию огня немцам под хвост, добавляет из турельного, зенитного пулемета переБТ (или недоТ-34) младший Никифоров. Короче, немцам я не завидую, бойцы обстреляны, злы и теперь опытны в борьбе с летающим врагом. Видимо, противнику начальство вставило шикарный втык, потому они идут на третий заход, несмотря на то, что сбито уже два самолета, плюс еще три, задымив, потянули назад (надеюсь, что не все долетят).

Тут на героизм прорвало Бусинку, она лупанула очередью из ППД по самолетам, с таким же успехом она могла плеваться в самолеты, ну, или камни кидать.

– Бусинка, ты зачем боезапас зря расходуешь, твои пули до самолета не долетят, – умничаю я.

– Знаю, Виталик, я не по самолетам стреляю, я свой страх расстреливаю. Понимаешь, никак не привыкну к бомбежке, а так постреляла, и спокойней, что ли, стало.

– Да, милая, понимаю, зато теперь придется полчаса набивать магазин.

В бешеном темпе геринговские летучие свиньи пикируют на нас, а бойцы уже насобачились, при выходе из пике самолеты противника на пяток секунд зависают брюхом к нам, и в этот момент сотни пуль летят в люфтвафельные брюхи (знаю, что брюхо не склоняется по числам, но тут реально брюхи, и вообще хай им бис, и с тавтологией перебор, ну да хрен с ней, напридумывают правил, и мучайся с ними). Еще двое крылатых швайнов начинают дымить, плюс наши флаковцы наконец приноровились к этим шайтан-трубкам и накрывают еще двух бомболюфтвафлей, один сразу рвется на куски, второй, дымя, воротит нос от нас, спешит к себе на аэродром (щоб ты не долетел, сука кессельринговская).

Остальные летающие крысы так же собирают манатки, и дранг нах на хрен, только один из подбитых стрелками как-то рывками движется по кругу, и летчик выбрасывается из самолета[219] на парашюте, остальные держат тот же курс (нах на хрен). Пятерка бойцов бросается, чтобы получить автограф у летуна фрицевского, ну, или дать ему по автографу гектографом, щас геринглюфтец ощутит признательность народа своими ребрами и ягодицами (не подумайте, ничего такого, просто попинают). Проходит минут пять, бойцы перегруппировываются и занимают места в обороне согласно плану (это, пока я спал, неутомимый Семенов озаботился подготовкой обороны). К селу ведут два шоссе, на обоих немцев ждут засады, плюс заминировали ЖД, вдруг противник бронепоезд кинет в атаку (если у врага он есть, конечно)?

Кроме шоссе, есть еще проселок (по которому мы и пришли), на каждом направлении фрицев ждут приятные (но не для них) сюрпризы, тут фашистня начинает артобстрел. Ну, понятно, скорей всего в атаку пойдут под прикрытием артобстрела немецкие гаубицы, минометы (одно- и шестиствольные) кидают в нас десятки килограммов дефицитного цветного металла и других дорогих веществ в виде мин и снарядов. Щедро!

Командиры взводов знают действия своих бойцов, артиллеристы (пушки, гаубицы и минометы) запрятаны частью на флангах и ждут немцев, все получили приказ огонь открывать строго по команде. Остальная артиллерия ждет противника в капонирах у дорог. Танки тоже притаились (правда, им капониров вырыть не успели, то есть успели, но не всем), и те танки (одиннадцать штук, причем восемь из них – это тюнингованные БТ), которые без капонира, это наш подвижный резерв. Нечипоренко (чую, он пересядет на переБТ, если не сейчас, то после) поведет их по команде в необходимый участок поля боя (с фланга или желательно с тыла наступающих). На нас наступает не менее полка пешерылых фрицев (пехота) при поддержке батальона танков и самоходной артиллерии. То есть немцы бросили на нас семнадцать танков Т-IV; восемнадцать танков Т-III; восемь чешских тридцать пятых; плюс к этим танкам на нас шли восемь артштурмов[220].

То есть немчура готовится показать нам маму Кузьмы гигантских размеров, песца и много других креативно-неадекватных подлян.

Вся эта масса, грохоча, приближалась к нам с двух сторон, со стороны западного шоссе и со стороны проселка (типа танковые клещи, по Гудериану), пехота противника активно сопровождает танки, идущие лавой. За танками движется около полтора десятка ганомагов и других броневиков (даже три БА-10). Противник начал стрельбу (из танков и самоходок) по всему подозрительному с предельной дистанции, тут же прекратилась артподготовка. На нас движется страшная, опытная сила, это уже не тыловики, и нахрапом их не возьмешь. Молчим и ждем, шоссе не заминировано (зачем автобан портить), зато заминированы обочины и окрестности шоссе. Слева от шоссе (для нас слева), где до леса метров тридцать-пятьдесят, врага ожидает наша подляна (не поляна, а именно подляна), там панцеров дожидаются мины и танковые шрапфугасы. Тут же притаились противотанкисты и танки, которым успели вырыть капониры. Правая часть шоссе тоже заминирована, но она не так важна, там метров через двадцать красивый такой противотанковый овраг, природа тоже не очень любит гитлеровцев. Фашисты нелюбовь природы (или глупость своего начальства) в полной мере ощутят зимой, что этой зимой, что под Сталинградом через год.

А пока добро пожаловать, незваные гости, и немцы прут как каток, стреляя и расходуя боезапас по всему, что им кажется подозрительным (да они боятся нас!), прям на их пути пехотинцами нарыты ложные капониры и брустверы. В капонирах врага ждут дохлые танки (из тех, что немчура для ремонта свезла), и бравые панцершютцы поджигают еще один 7TP (первый подожгли бомберы), мирно стоящий в капонире. Для полного кайфа немчиков в танках-приманках спецом валяются тряпки, политые солярой и бензином, есть чему гореть и чадить.

И тут для немцев настает час Х (кому Икс, кому Ху), сигналом для начала часа Х служит наезд головного Т-III на мину. «Бабах!» и танк остается на месте (ха-ха, а мина-то таки немецкая). Экипаж отправился в ж… то есть в Валгаллу[221]. (43–1 = 42), пока танкисты поняли, что путь заминирован, и остановились, успевают взорваться еще два (42–2 = 40, уже легче), но из них экипаж выскальзывает, а мы пока молчим. Вперед выдвинулись два ганомага (саперного взвода), и опытные саперы полезли расчищать путь для своих танков, но мы не зря чуть дальше танка 7ТР обустроили скрытые позиции для косилок и флаков. Пулеметы и автопушки начали косить (на то и «косилка», чтобы косить) саперов. Из двух десятков саперов в живых осталось штук пять, и, сделав для себя вывод, что личная рубашка ближе к телу, чем завывания Адика Гитлера, саперы смылись, бросив ганомаги.

Согласно (нашему) плану теперь немцы должны подъехать вплотную к лесу, а там их мы и должны встретить, и красные гаубицы с закрытых позиций начинают бить по врагу, подгоняя этим врага к лесу. Полуэктов (талантливый корректировщик получился из него) по телефону корректирует артиллеристам цели. Гаубичники расколошматили еще один танк да повредили ходовую часть артштурма (40–1 = 39, 8–1 = 7), достается еще и пехоте, но нам не до подсчетов потерь вражеской пехоты, хрен с ними, с кривоногими.

Немцев манят ложные позиции, до которых те не дошли метров шестьсот, и фашисты, посовещавшись, все-таки приняли необходимое для нас решение и всей группой движутся ближе к лесу (спасибо Полуэктову).

Так мы (вообще-то не мы, а тов. Семенов, он же автор плана, эта сволочь говорила, что не умеет войсковые операции планировать и проводить) того и ждем, там немцев трепетно ожидают танкшрапфугасы, правда, немного, штук двадцать, да и для их успешного действия необходимо, чтобы танки были не дальше десяти метров, а то только напугают, зато наши шрапфугасы ручной работы. Фашисты исправно жмутся к лесу, и идущий в 20 метрах от леса тридцать пятый чех[222] нарывается на мину, экипажу кранты, потому как башня почти до верхушек деревьев долетела (39–1 = 38, правильной дорогой идете, камерады).

Наступает кульминация, гитлеровцы дорвались до шрапфугасов тесной кучей, взрывники дергают натяжные взрыватели, срабатывают все шрапфугасы, восьмерка танков так и остается на месте (дымя и «дополняя утренний пейзаж»[223]), ходовая часть и борта в хлам (38–6 = 32, 7–2 = 5, отпад). Теперь им нужен как минимум ремонт, а кто ж этим убогим даст ремонтировать панцеры в бою, фигвам, как там товарищ Эренбург говаривал о фашистах? Тут взрывается по танкам противника наша артиллерия и танки, а чего бы не пострелять, тем более немцы подставились боками, и их танки ни разу не КВ. Саперы приводят в действие пехотные шрапфугасы, расположенные, по старой привычке Смирницкого, на высоте трех метров, и куски металлических отходов, летя сверху вниз, рвут пехоту в манную крупу.

Загораются еще танки противника; один, три, уже пять (32–5 = 27), и нацики, не выдержав, поворачивают вспять. Правда, при этом они не слабо стреляют по нашей засаде и даже попадают в зарытые до бровей пушки и танки, но они-то на открытой местности, а мы в земле-матушке, потому гитлерюги, двигаясь задним ходом, рвут дранг нах нахер. Жестоко пресекают инсинуации вражьей пехоты пулеметы и флаки, пушки и танки бьют только по танкам, и снова загораются или останавливаются отступающие танки врага (27–4 = 23).

Пошла команда Нечипоренке, Зворыкин по рации произнес слово «Варяг». Да, имя легендарного крейсера – это призыв к атаке, пусть немцы поломают головы, к чему бы этот «Варяг» или даже вообще варяг? А Нечипоренко на своих шушпанцерах сейчас должен ударить в тыл отступающих немцев, так как те, пятясь, выкатываются в мертвую (для артиллерии) зону, и красные артиллеристы вынуждены прекратить обстрел. Зато есть бог на небе, и, видимо, ему больше по нраву парни со звездами, чем парни с крестами, один танк противника ломается, скорей всего экипаж в состоянии аффекта сделал что-то не так. Потому дойчепанцерщютцы[224] выскакивают из танка и бегом присоединяются к своей драпающей пехоте, пулеметы наши уже не достают, и потому экипаж немецкого танка успешно бежит (пусть живут пока, жЫр нагуливают жЫвотные).

Ну и когда фашисты уже расслабились, мол, вышли из боя, мол, жизнь удалась, во фланг гитлеровцев из леса (откуда ни возьмись) выходят танки Нечипоренки, с тремя немецкими же ПТО (37-мм «колотушки») на буксире, и с ходу, отцепив пушки, в тринадцать стволов бьют по боковой броне отступающего врага. Сразу загорается еще один артштурм (5–1 = 4), за ним два тридцать пятых, и еще через минуту один Т-IV (23–3 = 20, больше 50 процентов панцеров слиты), фашисты разворачиваются и идут в лобовую атаку на группу Нечипоренки. Нечипоренко не дурак (да и приказ надлежащий имеется), и, продолжая обстрел противника, Бэтэшки задним ходом (бросив пушчонки) уходят назад в лес по той дороге, по которой пришли. Правда, наученные горьким опытом, бэтэшники уходят, не показывая спину (усиление брони на БТ в основном с фронта, а тыл так и остался противопульным), а так сказать, пятясь назад, и потом, войдя в подлесок, уже выжимают всю скорость из имеющихся оборотов двигателя. А что вы хотели, это БТ – Быстроходный Танк, у него пятьсот лошадиных сил.

Фашисты, обозленные до упора, пытаются преследовать группу Нечипоренки, но они-то не знали, что сумрачный свердловский гений Семенова придумал заминировать и это направление, плюс и шрапфугасов наставили с два десятка: шесть танковых на уровне земли и пятнадцать противопехотных на трехметровой высоте. А самое главное, фашисты не знают, где проход среди мин, зато Нечипоренко знает. И немцы втыкаются в это дерьмо по полной, сперва противотанковую мину находит прущий впереди Т-III, только сунулся на десять метров в подлесок, как бабах. Затем сбоку от него нарывается на такой же сюрприз, привезенный Семеновым из немецкого же склада Т-IV (20–2 = 18). Видимо, со второй миной были синхронизированы шрапфугасы (или кто проводок невидимый в траве задел), потому что начинается канонада, и бездушные взрывные устройства шпигуют ходовые части танков всяким металлоломом, а тела пехотинцев таким же металлоломом, да помельче, да еще и сверху вниз, правда, местами шрапфугасы шпигуют осколками мирный белый свет. Так не каждые бомба, мина и снаряд убивают врага, большинство смертоносных устройств чаще просто пугают.

Еще три танка остаются там (обогащая пейзаж залежами железа), и немцы теперь окончательно поворачивают да дергают несолоно (неперчено, негорчичено, некетчупено и немайонезено) дранг нах хаус, потому как всей толпой выскочили из леса. Поле боя ЗА НАМИ!!!

Ну и, значит, ПОБЕДА тоже!

Вот, значит, что с «дранг нах остом» делает засада животворящая.

Скоро у нас оказался полный, пофамильный отчет: всего мы потеряли сто двенадцать бойцов убитыми и шестьдесят ранеными (тут и бомбежка, и артподготовка, и сам бой). Кроме того, потери в технике – это шесть орудий (два противотанковых, что Нечипоренко оставил при отходе в лес, подберем, так что четыре), два ротных миномета и один батальонный, плюс один небельверфер, козлы арийские тоже разбили. Вдобавок ко всему мы потеряли все Т-26 (два сломались, у одного трансмиссия, у другого двигатель стуканул), два БТ (один тюнингованный, второй без тюнинга), также одну «тридцатьчетверку», и великана КВ. Хоть КВ и прятался в лесу, немчики уложили рядом с ним бомбу (случайно), вот его и перевернуло к едрене фене, плюс деформировался корпус и с креплений сорвало двигатель, так что одним тяжким танком меньше.

Потери, сразу скажу, колоссальные, но и немцам мы нанесли потряссальный урон: из сорока трех танков у врага осталось восемнадцать, из восьми самоходок у врага осталось только четыре, плюс потери в живой силе больше трех батальонов (про медвежью болезнь дойчей молчу). А это того стоило, если еще добавить три сбитых в начале боя самолета, то мы по всем параметрам наклали немчуре по первое число.

Бойцы пошли вперед собирать трофеи, танкисты во главе с Абдиевым и Прибыловым осматривают оставленные противником танки (вдруг вместо убыли в танках добавим?).

У бойцов строжайший приказ раненых немцев, оставшихся на поле, не добивать, и даже не граби… ой, не экспроприировать, наоборот, они (наши бойцы) обязаны немцев перевязать. Причем их же индпакетами, свои тратить нельзя, тем более у каждого фашиста в ранце пакеты, и не по одному, вот пусть их перевяжут, а еще грузовик выдадим фашистам, пусть легкораненые тащат своих нах хаус. Тут не то чтобы у нас свербит гуманизм и человеколюбие в одном месте, но пусть у каждого из тех, кого щас не добьем, совесть нет-нет да и проснется.

Глядишь, и потом нашим раненым так же помогут. Короче, немцев перевязали, на грузовик погрузили, те, кто не поместился, поедут вторым рейсом. Фашистам приказано на обратном пути машину заправить и вернуть, оставшихся соратников пусть сами на своих машинах вывозят. У нас командование не зарабатывает медаль имени Флоренс Найнтингейл[225], и на Шнобелевскую премию мира имени М. С. Горбачева мы не рассчитываем. Представляю хари немецкого командования, когда узнают, что мы их раненых отпустили, еще машину дали покататься, ну и пусть знают, суки, что коммунизм – это не национал-социализм.

После обхода разгромленных танков прибыловская комиссия выявила один абсолютно невредимый танк (тот самый, Т-IV, экипаж которого просто обтрескался, психология-с) и шесть подбитых танков с небольшими повреждениями. Например, один Т-III пробит сбоку бронебойным снарядом от 76-мм пушки Т-34, наш подарок порвал двоих членов экипажа на паштет и вышел из другого борта. Остальные танкисты сделали ноги, а в танке дырки заварить (чтобы сквозняк убрать) и ездить можно, боекомплект не взорвался. И тому подобное, короче, мы можем прибавить на место убывших танков шесть фрицевских, тем более фрицевского боеприпаса у нас до фига.

Ребята начали оттаскивать по шоссе танки, остальные-то места заминированы, еще из пяти танков Прибылов предложил сделать ДОТы, например, возьмем один Т-IV; снаряд КВ сотворил из двигателя панцера склад металлолома, и из его остатков ничего, кроме набивки для шрапфугасов, сделать нельзя. Ну, на крайний случай после войны польские пионеры могут сдать сей двигатель в металлолом, и все, зато корпус и вооружение в целости, вот и будет ДОТ.

Скоро все трофеи были собраны, необходимое количество «Маузеров» отобрали, собрали все МП-38/40, пистолеты и гранаты, остаток немецкой стрелковки собрали и поездили по ним бесповоротно танками (места для них нет), а подбитые (негодные для нас) танки подорвали гранатами (в каждый танк по три гранаты, вот металлолому привалило), хотя можно было и поджечь, но гранаты некуда девать, не увезешь же все это, вот и покуролесили. Конечно, стрелковку жалко, были бы у себя, в Белоруссии, можно было б в лесу прирыть, но это Польша, а вдруг оружие потом АКам каким попадет или ОУНам? А оно нам надо? Однако и грохоту-то было, а что, зачем нам с собой возить кучу ненужных стволов, все уже и так до зубов вооружены, а еще все свободные места забиты и карабинами (они короче и легче), пулеметами и патронами покойных фрицев, больше некуда. А немцам оставлять, хай им бис, пусть рогатками воюют, ну, или каменными топорами.

Со всех танков ремонтники сняли оптику (годную), вооружение (пулеметы, если годны к использованию) и боеприпасы (патроны и снаряды), в цеха потянулись ремонтопригодные танки (то есть не сами потянулись, а их потянули танками), эмиссары Прибылова забегали по танкам, снимая необходимые запчасти. По совету Ивашина (еще один креативщик) вокруг шоссе пехотинцы и свободные танкисты, артиллеристы и саперы начали рыть танковые ловушки. Вырывается яма глубиной метра два, длиной чуть длиннее танка, с отвесными стенками, ах да, ширина, конечно же, чуть уже ширины танка. Потом яму застилают ветвями, сверху тент (тряпье, одеяла или обмундирование, снятое с мертвых) – это для того, чтобы перекрытие удержало землю и песок, сверху маскируется (трава, дерн, короче, по обстоятельствам).

И вот едет танк, едет, наезжает на яму и наехавшей стороной сваливается в яму, все, он оттуда не вылезет. Ловись, рыбка (то есть танк), большая и махонькая. Зимуй, фашист, на здоровье, удачи и долгих лет (в яме).

И результат, конечно, для нас кайф, для противника полный файф. Тут эту броненосную бандуру без подъемного крана или смекалки не вытянуть. Да и кто позволит фашистам заняться этим делом во время боя? А отогнав фашистов, мы запросто вытащим бронетачанки и снова в плюсе.

На всех танкоопасных направлениях ребята стали копать танкосажалки, какой-то креатив-менеджер из пехотинцев обозвал наши ловушки этим словом. А поляки-стахановцы нарыли этих ям по собственной инициативе и в незапланированных местах. Пусть немцы «порадуются».

Танкисты заняты оттаскиванием и закапонированием (зарытием) неподвижных немецких танков (ну тех, из которых можно стрелять).

Если что, ночью будем уходить, по карте, в 80 верстах от нас есть пограничная станция ЖД, вот и туда наведаемся попутно. Для того чтобы немцы не сразу прочухали наш отход, тут, в этом гостеприимном городке, останется усиленная рота пехоты, взвод саперов, и два танка T-III, ну, чтобы их прикрывать. Если немцы утром пойдут в бой, то рота должна пострелять из пяти обездвиженных танков, стрелкового оружия, саперы должны опять своим шрапфугасным хобби заняться, а танкисты просто будут прикрывать на отходе. Для мобильности ребятам оставляем четыре ганомага, три грузовика (опель блиц – это наша фирменная тачка) и три мотоцикла. В усиленную роту пехоты (командир Вахаев), кроме трех общевойсковых взводов и роты поляков Легостаева, входит полувзвод бесшумников с лошадями, десяток лопатко-минометчиков и два расчета немецких ротных минометов[226] (свежак, трофеи вчерашнего дня).

Ну а командиры полков и отдельных подразделений (кроме Прибылова и Калиткина, они заняты) собрались в одном из пока стоящих зданий и решили провести фильсовет (совет в Филях). Обсуждали, как напасть на приграничную станцию и как потом рвать когти на свою сторону, на территорию Правобережной Белоруссии. Пора нам этот туристический рейд заканчивать, а то от нас рожки да ножки останутся. Достаточно порезвились, гитлеровцы уже разозлены до предела, пора честь знать и ноги давать.

Кстати, выловил я Гогнидзе, чтобы обсудить новый продукт несумрачного гения Прибылова, сухопутные миноносцы.

– Автандил, ты миновозки и минометовозки Прибылова одобряешь?

– Конечно, товарищ капитан, если нет транспорта или наступать через лес, пришлось бы миномет тащить троим-четверым бойцам, разобрав на части, а так один, посвистывая, на велосипэде довезет. Остальные повезут мины, и быстрей, и сил потратят меньше, так что эти миновелосипэды хорошая идея. Был бы Прибылов женщиной, я бы его расцеловал и женился бы на нем, мамой клянусь.

Бусинка в голос хохочет, видимо, представила, как Гогнидзе ведет в ЗАГС Прибылова, фу!

– А апробировать не пытались? – говорю я, сбивая подлый хохот военветврача.

– Ты прямо какой-то нерусский, товарищ капитан, говори правильно. Не апробировать, а попробировать или испытать, – умничает Гогнидзе. – Да испытали, очень неплохо, минометчики только рады.

– Понял тебя, тоже мне, «чиста кровьний рюсский щеловьек», иди делами займись.

Сразу после окончания планерки приступили к обеду (чуть опоздали, конечно, время три часа дня), и после обеда дежурные пошли охранять и бдеть, а остальные командиры пошли проконтролировать то, чем занимаются бойцы.

А я и некий военветврач решили отдохнуть, сами знаете, ночи какие выдались, фиг поспишь с этими фашистами, какие-то вообще тупые гитлеровцы попались. Вытащив матрасы и одеяла, пошли в лес (мало ли, вдруг бомбардировщики налетят), и мы с Бусинкой… так сказать, легли спать.

Глава X

«Бронезерновоз»

27 июля 1941 года, где-то в Польше

(в 50–100 км от границы СССР).

Просыпаюсь от того, что кто-то (по традиции) вовсю ходит по моему лицу, ну, насекомое неустановленной конструкции, и я открываю глаза. Надо мной, давясь от хохота, стоит Петруха и какой-то травинкой щекочет меня. Идиот! Или дебил?

– Доброе утро, Онищук, у тебя что, инстинкт самосохранения отказал? Решил в камикадзу японскую сыграть? Чтоб тебя товарищ Сталин отозвал-переслал подальше отсюда! В Сибирь, ну, или Магадан!

– Простите, товарищ капитан, просто мы хотели на разведку пойти, вот и пришли к вам, спросить разрешения, а вы спите.

Я спросонок ничего не понимаю, в сердце агрессия к этому сукиному сынку, но потом, между мысленными матюками, вспоминаю, что нам ночью в бой, и потому сам просил разведчиков зайти к десяти часам. Хорошо хоть матерился про себя, не вслух, так и авторитет потерять можно, а иногда и приобрести, ну, как Старыгин.

– Хорошо, Петруха, как и когда хотите выдвигаться?

– Да прям сейчас, товарищ капитан, на двух броневиках и на трех мотоциклах.

– Может, тебе еще телеграмму дать вражескому командованию? Мол, так и так, его величество Петро Онищук выходит на разведку, посторонись, сынку?

– Не понял, чувствую, что сарказм, а в чем прикол, не чую, товарищ комдив.

– Ты, дорогой, вспомни, что тебе тут не там, ну не Белоруссия тут, и после наших приключений немчура начеку, на первом же посту спалишься. Нет, конечно, не перебьют вас, но уже узнают, кто вы. Поэтому возьмите лошадей, отбери из своих погранцов лошадеводителей и бойцов Бондаренки, сколько тебе нужно, да тропами вперед. Противник не должен прочуять, что Петро Онищук вышел в разведку. А дорогу вам покажет или Тарас, или Ковальчук, так что давай, иди.

– А что мне делать с моим восьмиколесным тарантасом? – и показывает рукой за окно. На улице действительно стоит какой-то странный агрегат, трансформер какой-то, восемь колес и пушчонка от Т-II. Тачанка эта выглядит покруче, чем ганомаг.[227] Если бы новые русские увидели этот джип, они бы быстро сменяли геленвагены[228] и мерсы серии S[229] на такие вот брутальные девайсы.

– Ну, оставь здесь, уверен, желающих покататься на нем у нас немало. Где нашкобал-то данный восьмиколесный трактор?

– Да он тут изначально был, подбили его еще в начале войны, привезли немцы тарантас сюда, он и стоял, запчастей не было. Венцель починил бронетелегу самоделковыми запчастями. Для меня готовил и лелеял этого осьминога, то есть осьмиколеса.

– Ладно, все, старший лейтенант Онищук, выполнять, рацию возьмите и про все, что увидите важного, сообщать сразу. Зворыкин на рации, а шифр давайте на сегодня армянский. Найдите бойца армянина, можете брать кого хотите, кроме Ашота.

И Петруха ускакал со своими паладинами, правда недовольный, на 8-rad-е кататься куда комфортней, чем на лошади (лошадка задницу отбивает с непривычки), но так это и не туризм, это война. Тем более тарантас осьмиколесный гремит не хуже БТ, как-то не заботились в эти времена о покое людей.

Вылавливаю мирно сидящего Круминьша:

– Ау, абверовец, можно с тобой потолковать?

– Да, товарищ капитан.

– С чего это тебе НКВД вместо девяти грамм звание прилепил?

– Ну, проверили меня со всех сторон, одобрили то, что я делал после перехода в ДОН, и дали звание и задание.

– Ты меня за тупицу тут держишь, или НКВД превратился в институт благородных девиц? Ты кому уши попинываешь, сволочь ты абверовская, колись, чем любовь и уважение гебни завоевал.

– Оказывается, из НКО и НКВД идет очень сильный поток секретной информации в Абвер. Контразведка ведет, конечно, работу, но с временем напряг, есть очень большая заслуга этих предателей в том, что гитлеровцы громят Красную Армию. Приказы, например секретные, немцы узнают раньше, чем наши генералы в войсках.

– А ты, значит, такой умный, пришел, увидел и раскрыл?

– Нет, конечно, товарищ капитан, просто контразведчики, оказывается, и так работают на раскрытие агентов Абвера, любую же информацию можно отследить. Вот они сузили круг подозреваемых до пятнадцати-двадцати человек, и тут потребовался я.

– Ну и? Колись, уж раз начал.

– Так мне просто показали фотографии тридцати пяти офицеров, простите, то есть командиров, а также фотографии почти пятисот человек, с кем соприкасаются в повседневной жизни эти командиры.

– И ты, значит, узнал кого-то из своих, прости, кого-то из бывших коллег по Абверу?

– Да, товарищ капитан, узнал инструктора разведшколы, он нас учил методам вербовки. Еще узнал двоих однокашников, те учились хорошо и пошли далеко, тем более оба немцы, как и инструктор. Инструктор внезапно в СССР оказался евреем-журналистом, хотя сам он немец и антисемит до мозга костей, даже Розенберг[230] с Гитлером более лояльны к евреям. Но ради маскировки он стал евреем, ну и оба моих однокашника также замаскировались: один стал русским, работал в Москве таксистом, второй стал латышом, сыном латышского стрелка. Потянули этих троих, сеть, причем не одна, а две, и потянулась. И в НКО, и в НКВД реально сидели завербованные агенты. Одного поймали на гомосексуализме и вербанули на этом деле. А второй просто любил деньги, большие деньги. Но не думаю, что они ему помогут, и этих двух, и абверовцев ждет расстрел.

– Понятно, так чего тогда тебя из Москвы-то отпустили, раз ты такой удачливый охотник на шпионов?

– В Москве я уже засвечен, ну так получилось, вот и отправили меня за линию фронта с заданием, товарищ капитан.

– И что за задание, или это секрет?

– Да нет, конечно, какие от вас секреты. Мне поручено отобрать бойцов прибалтийского происхождения, ну, латышей, эстонцев, литовцев и других уроженцев Прибалтики, и готовить из них партизанский отряд. Потом, по мере готовности, особенно политической, мы должны пойти в наши края, поднимать народ против немецких захватчиков.

– А что, больше некому? Круминьш, по ходу, самый умный да талантливый?

– Нет, на местах уже работают люди, готовят подполье, а мы будем ударной группой, все-таки обученные красноармейцы, с опытом боев и с опытом партизанской войны.

– Ну и почему ты до сих пор молчал?

– Так я по прибытии доложился Елисееву, а вы сперва заняты были, потом этот Польский поход, как бы не до этого было. Но могу (да и должен) показать вам копию приказа. – И протягивает латыш мне бумагу. Действительно, парень назначается для отбора прибалтов самим Берией, ну что скажешь… Мне приказано содействовать ему в отборе ребят прибалтийского происхождения, хорошо, что не подчинили этому адреналиноману.

– И много уже отобрал?

– Да нет, товарищ капитан, не много. Пока приглядываюсь, есть хорошие ребята: Межелайтис, Мажулис, Полявичюс, Холниньш, Ваганас, Зигелис, Поцюс, Кажмерис, Мялксо, Вярмис и другие, так что пока приглядываюсь.

– Ну, понятно, если что, обращайся, конечно, дело нужное, надо прибалтов поднимать против немцев. Ладно, иди отдыхай, ну, или дела свои делай.

К тому времени работы окончены, только немецкие (и не очень немецкие) ремонтники доделывают тюнинг и ремонт танков (тюнинг БТ и ремонт Т-II и Т-IV) с велосипедами, ну и ребята отдыхают, часа через три выйдем в дорогу, чтобы затемно шандарахнуть противника. Я уже наспался и потому иду в цеха, посмотреть, как там идут дела. Там шипит автоген, ослепляет электросварка и вдаряет по ушам грохот кувалды. И тут вижу какую-то хрень: выезжает Т-34, и сзади у него на жесткой сцепке что-то типа кузова от ЗИЛа-зерновоза.

– А что это за бронезерновоз? – спрашиваю у пробегавшего мимо механика Сидорцева. – Вы что, решили помочь в уборке зерновых и это «мирный советский трактор»?

– Да нет, товарищ капитан, это для пехоты. Танк идет в прорыв, сзади в бронекузове едут стрелки. Ну, чтобы гранатометчиков фрицевских отстреливать. В нем бойницы есть, еще планируем по бокам турели сделать для немецкого пулемета. Фрицам мало не покажется.

Стою, разинув рот, вот ганомаг всем ганомагам ганомаг.

– Сидорцев, а из чего вы это сделали?

– Как из чего? Из ЗИС-12[231], на нем в РККА возили прожектора на аэродроме, фашисты захватили, прожектор отодрали-выкинули и возили свое поганое добро. А мы этому делу кабину отрезали да приделали обрубок к «тридцатьчетверке». Потом по бокам и сзади пришпандорили бронелисты. Правда, броня всего 20 мм, но больше-то и не надо, спереди «тридцатьчетверка» прикроет. Да в кузов снаряды могут попасть лишь под острейшим углом или осколки и пули. Вот от них и защитит борт.

– А если танк подобьют, в бою бойцы будут через борт переваливаться? Это же верная смерть.

– Так и об этом подумали: задний борт откидывается, причем засовы расположены внутри. Когда бойцам надо, борт откинут и попрыгают на землю.

Немного ошарашенный придавившей меня креатив-информацией, иду дальше по цехам.

Часть ремонтников наваривают электросваркой заплату на Т-III (отметка от нечипоренковцев, автограф фашистам), остальные доваривают автогеном экранировку на последний БТ. Прибылова нет, наверно спит, бедняга, работой руководят Ержан и помощник Прибылова младший воентехник Хлебников. Выгоняю Абдиева, пусть спит бронеказах, все-таки под утро от него требуется свежая голова, чтобы командовать. Болтаем с Хлебниковым, с рассудительным волжанином из Сталинграда, ему на вид лет двадцать пять, невысокий, средней комплекции, овальное лицо с особой приметой, брови светло-соломенного цвета.

– Как величать вас, товарищ младший воентехник?

– Василий Парфенович, товарищ комдив.

– Давай на «ты», Василий, как думаешь, долго еще тут работать?

– Нет, товарищ капитан, основная работа уже сделана, немецкие подбитые танки починили, в одном сменили мотор, у остальных разрушения послабее. Наши били с боков, и в основном поражены экипажи, побиты и танки, конечно, но не так капитально. В полевых условиях нам бы эти танки чинить неделю, если не больше. А тут завод, все необходимое под рукой, плюс большое количество квалифицированных специалистов. Наши пленные и немцы, вдобавок ко всему Прибылов привлек поляков, денег-то у побитых немцев, да и здесь на заводе взяли много, вот и платим им. Еще четыре бронеприцепа для пехоты сделали, будет чем прикрыть танки от фашистской пехоты в бою.

– Да, Прибылов голова, – говорю я тоном ильфопетровских «Пикейных жилетов»[232].

– Да и вообще эти пробоины сбоку танков не очень мешают ему воевать, но может залететь шальная пуля или осколок, потому и завариваем.

– Ну что ж, молодцы, благодарю за службу, товарищ младший воентехник.

За это время, заварив пробоину от снаряда пушки 20к (то ли с БТ, то ли Т-26 угостили), ремонтники выгнали во двор «трешку», и на ее место Т-34 (тот, что бронеприцеп вытаскивал) притащил Т-IV. «Четверку» тоже угостили сбоку, еще и два катка вместе с гусеницей перебиты, это наш танкшрапфугас постарался. Вроде огромная страшная боевая машина, а сделанный из отходов девайс прибыловского изобретения остановил танк, потом еще кто-то вбок добавил снаряд «сорокапятки» (то ли ПТО, то ли 20К), и экипаж (кто выжил) предпринял большие шаги в противоположном от танка направлении (или мирно валялись рядом). Может, пулеметы и там им покоя не дали? Но это уже их проблема, война есть война, и не мы первыми начали.

Сижу, никого не трогаю, вдруг подходит Семенов:

– Ну что, капитан, тяжела шапка Мономаха?

Видимо, меня сморило, и я спросонья отвечаю невпопад:

– Да так себе папаха… Что, кто, где? Игорь Романович, что случилось?

– Да ничего не случилось. Ты чего какой-то притормаживающий, сморило, что ли? – говорит мне этот экстрасенс-убивец из эНКаГэБэ.

– Я хотел с тобой поговорить об атаке на станцию, накроем ее, немцам на нашем направлении хана настанет. Последняя нитка снабжения прервется, придется Федьке (который теле-фон Бок) со своими архаровцами перейти на подножный корм, изображать из себя коней монгольских. Потому надо к этому делу серьезно подойти, небитых немцев не осталось, все, амба, немцы теперь битые и ученые стали. Мне кажется, мы сегодня выбили последних лопухов из гитлеровской армии, впредь так легко, как сегодня, уже не будет. Мы, конечно, всесторонне подготовились, но сразу скажу: командовали с той стороны очень плохо.

– Почему? Вроде это ты, Романыч, всякого непотребства понарасставлял у них на дороге, а немцы как немцы были.

– А чего тогда Красная Армия катится колбаской по Малой Спасской? Ты, Виталя, переоцениваешь нас и недооцениваешь фрицев, а это вояки еще те. Сегодня они наступали без огонька, и у меня три объяснения этому. Первое: они не знали наше количество, то есть знали, но прохлопали пехоту, ну и опсищуков. Они же ночью пришли и до того в боях не участвовали, а нас немчура срисовала давно, до самого последнего солдатика, ну, этого хромого хохла, как его там, Регонько. Так вот, если бы не пехота, нас бы сегодня просто скушали бы. А так не хватило сил. Второе: они попались на мою удочку, на ложные позиции и маскировку, я бы на такое не попался. И третье, не до нас немцам, не до нас, чувствую, крошат они ридну Червоную[233] армию и нас отодвинули пока на второй план. Я бы не полез бы так, нахрапом, разведал бы перед атакой, наловил бы «языков», и только потом сунулся бы. Атака – не оборона, при ней всегда трудней, оборона тоже не сахар, но все равно она легче нападения. Теперь о станции: разбить ее нам надо, причем кровь из носа, и на три дня Федька[234] останется без ЖД сообщения. Кавалерийский наскок а-ля Чингисхан не прокатит, и я надеюсь, ты со мной согласен?

– Да на все сто процентов, что ничего не даст, Игорь Романович, я вот ломал голову, но пока Онищук нам информацию не принесет, мне кажется, думать рано.

– Ну почему, можно придумать шкоду[235]-каверзу и потом уже прикинуть ее на конкретный населенный пункт с его индивидуальными особенностями. Есть что навскидку?

– Да мне давно хочется применить один древний метод, метод Чингисхана, того самого, пусть он был против нас, но воевал-то реально круто?

– Ну, давай, колись гунявенький, что за метод имеешь в виду?

– Ну, выкликаем роту добровольцев, они нападают на предместья станции, наводят шороху и драпают, как только немцы отпор дают, быстро и успешно. А мы ждем, рассредоточившись, половина с одной стороны станции, половина делает засаду, на дороге к Прошкуву, по которой будут наши застрельщики отступать. Ну и немцы должны пустится в погоню за краснозвездыми «грубиянами», а тут их встретят злые ребятки. И устроят фашистам поголовное изнасилование со всеобщим летальным исходом. Это идея Машутки моей, это она книжек о злых татаровьях начиталась. Автор то ли Ян какой-то, то ли Хан.

– Ну, понятно, идейка, скажем, неплохая, тем более Чингизкой не раз испробованная, ну, значит, подождем от Петьки разведданных и, расплантовав, что и как, пойдем вперед.

Тут и на ловца зверь побежал, то есть на нас Зворыкин набежал с радиограммой. А она ж на армянском, так Зворыкин, оказывается, не поленился, сбегал к Ашоту, и тот на обороте «гумажки» русифицировал радиограмму:

«На станции батальон из охранной дивизии, кроме того, взвод танков БТ и Т-26. Также на станции имеется рота украинских националистов, ждем распоряжений. Онищук».

– Зворыкин, ответь Онищуку, чтобы наблюдал и собирал информацию и ничего не предпринимал, ясно?

– Так точно, товарищ командир, ну я тогда к Ашоту, чтобы он зашифровал.

– Беги, Гена, беги. – И радист бегом рванул от нас.

– Ну что скажешь, Романыч?

– Норма, на роту застрельщиков немцы кинут не менее двух рот, так что от четырех рот врага на станции останутся две роты, уже намного легче. Предлагаю кавалерию тоже пустить с какой-нибудь третьей стороны на станцию, чтобы переполоху было побольше. А еще можно летунов вызвать, чтобы они помассажировали станцию.

– Нет, Романыч, летунов пока трогать не след, справимся своими силами, нас больше, да и ребята не просто обстрелянные, а боевые терминаторы. А вызов летунов – это расход горючего и бомб, пока они у нас невосполнимы.

– Тоже верно, и когда планируешь начать операцию? Кстати, чегоминаторы? Это ты опять на своем древнеузбекском?[236]

– Ну, я думаю, сегодня отдыхаем, уж потом, часов в десять ночи, поднимаемся и выдвигаемся к станции. Пока доедем, пока то да се, пройдет часа три, значит, в два часа ночи (они же утра) роту застрельщиков кинем на станцию, парни должны навести марафет и сделать ножки. Ну, чтобы немцы потом протянули ножки, бесповоротно, навеки, во веки вечные, аминь на фиг. Кстати, Онищук, ну который ваш однополчанин из Испании, говорит, в тридцати километрах аэродром есть, с него в ту ночь (22 июня) фашисты нас бомбили. Может, отправим группу заплатить по счетам, ну, РККА не любит долгов, вот пусть штуки три танков со взводом бойцов точку поутюжат, аэродром же тыловой и охраняется взводом охраны. Вот наших там и должно хватить, да еще ночью, да врасплох.

– Ну почему бы нет, капитан, почему бы нет, только на всякий случай броневика два добавь и «косилку». А насчет станции, пока засада кончает с преследователями, удар нанести должна первая ударная группа, шум второго удара символизирует эскадрон Бондаренко. А засадники, раскокав попавших на чингисхановский развод нацистов, врываются на станцию с третьей стороны. Быстро превращаем станцию в бледное воспоминание о станции и уходим на Родину. Ребятки, что напали на аэродром, прямо должны выдвигаться на мост у Навалок (местечко так обзывается, у них тут так принято, Сувалки/Навалки).

– Товарищ майор, а вдруг не успеем к утру мост взять, нас же противник в клещи возьмет.

– А мы к мосту заранее Хельмута с ребятками пошлем, пусть возьмут его тепленьким и сторожат. Передай Хельмуту СДшные жетоны (у нас в архиве штук пять есть), пусть он сыграет какую-либо СДшную инсценировку.

– А это мысль, Романыч, – заключаю я фантазии Романыча и вижу, что рядом давно уши греет какой-то лейтенант из новых.

– Слышь, чудо, ты кто такой? И почему к начальству без доклада?

– Виноват, товарищ командир дивизии, младший лейтенант Великов Дмитрий.

– Так, ты знаешь, младший лейтенант Великов, как называется, когда красноармеец подслушивает служебные разговоры своего командования? Это называется как минимум трибунал.

– Виноват, просто я не решился перебивать, товарищи командиры.

– А че те надо было, че пришел-то?

– Так я хотел попросить оставить меня с группой Вахаева, прикрывать отход основной группы.

– Ну, так проси, чего стоишь?

– Теперь хочу попроситься в группу застрельщиков.

– Слышь, Великов, ты, часом, не отмечаешь семь пятниц на неделе? То ты в прикрытие хотел, теперь в застрельщики тебя потянуло, ты уж определись, младлей. Может, ты сейчас в папы римские захочешь, а через час в короли Английские? Давай, загадывай, я же рыбка золотая.

– Да, товарищ командир дивизии, если вы не против, то я бы хотел в группу застрельщиков, интересно попробовать.

– Ну, посмотрим, все, младлей, иди отдыхать. – И мы с Семеновым тоже разошлись отдыхать, посплю-ка я несколько часиков. Пошел в конуру у цеха и завалился спать, благо там уже была Бусинка, набивала опустошенный диск своего ППД патронами, и я ей помог. Не патронами диск набивать, а, так сказать, скоротать досуг ее, а потом спали…

Глава XI

«Ночной бой»

27–28 июля (ночь – утро) 1941 года, где-то в Польше

(в 50–100 км от границы СССР).

Никто меня не будил, проснулся сам, самостоятельно, ну не Штирлиц, конечно, но, когда надо, просыпаюсь. Так вот, выхожу из конуры (Аню оставил досыпать), навстречу ремонтник, прибыловский соратник (Сидорцев который), видимо, меня будить шел. Но, увидев командира, сориентировался и говорит, что ужин готов, после ужина Семенов дал команду к отправке. У, блин, гебье раскомандовалось, хрен с ним. Далеко ходить мне не дали, Прибылов сотоварищи вечеряли, чем боженька послал, ну и меня до кучи пригласили. Трофеев много, потому Машкин назначенец (бурят который Цыбиков) жратвы не жалеет, оттого жрем, как говорится, от пуза (парню в логике не откажешь: чем больше сожрем, тем меньше придется везти).

А ничего фашистов кормят, я даже обертку «Нестле» заметил, буржуины нестлешные, значит, Гитлера снабжали? Все, если вернусь в будущее, то бойкот и эмбарго полное, на фиг, этой компании. Хай им бис, исключительно неевропейскую шоколадки употреблять буду, ну «Россию» самарскую, или «Ляззат» казахский, или свой таджикский «Амири». Оберток этих фирм точно не встретил у фашистов (да и не было их тогда). Поужинав, бойцы расходятся, надо ж отуалетится, три часа дороги предстоит (это механизированным и лошадистам, пехтуре до утра топать придется, но им отлить, проблем меньше).

Наступает назначенное время, и вся армада приходит в движение, механизированные, велосипые[237] и лошадированные (или конизированные?), сразу уходим вперед. Вахаевцы, попрощавшись, заваливаются спать (все, кроме дежурящих), пехтура рвет походным маршем за нами, но скоро отстает. Тут же отрывается колонна из трех грузовиков, двух БТ, одного бронеприцепного Т-34 и двух БА. Это Абдиев повел на аэродром наказательно-карательную группу.

Впереди движутся «чисто арийские» части, танки, ганомаги и мотоциклы, наполненные реальными немцами (но уже не фашистами, а бойцами немецкой части РККА, то есть уже НКВД).

А уже за ними двигается остальной обоз, все ротные и батальонные минометы, кроме веломиноносцев, так же как и трофейные зенитки, установленные в кузовах машин. Веломинометы пока не нужны, но пусть пока тренируются возить шайтан-трубы свои и кататься на велосипедах, увешанных минами. Густо облепив железяки в кузовах, так же едут бойцы, при шухере все они, кроме расчетов, должны свалить с машины и не мешать минометчикам шмалять во врага.

Едем, пехоты уже не видно, теперь еще и лошадисты приотстали, но велосипые идут в темпе, к приезду лошадистов мы должны подготовить засаду, и потому, не стесняясь, водители жмут на газ. На довольно хорошей для того времени (и тех двигателей) скорости в 40 км в час приближаемся к окрестностям станции. Дороги безлюдны, ночь все-таки, да и враг боится нас, потому на дорогах КПП не наблюдается. Когда до станции остается час пути, на дороге попался усиленный взвод фельджандармерии, не заморачиваясь на обдуривание, с ходу бьем половых полицаев (простите, полевых) в хвост и гриву (вариант: под хвост и в гриву). Впереди-то идут танки, им взвод жандармов, как против ниндзи щенок чихуахуа. Заговаривают пулеметы и автоматические пушки немецких танков, взвод жандармерии превращается во взвод привидений.

И движение снова возобновляется, мотоциклисты остаются добить раненых и зачистить территорию (ну трофеи там и т. д.), пацаны на байках, так что догонят.

В намеченном для засады месте нас ждет группа Петрухи, как заправские фельджандармы, кстати, видимо, тоже потрепали жандармерию (геноцид пришел, жандармы, к вам). Парни уже разведали окрестности и прикинули, что, где и как делать. Ну, молодцы, принимаем часть бойцов, и техники идут в обход, им придется же нападать с тыла, остальные заняты подготовкой, снова пришел Великов, двойственный младлей, он, видимо, решил довести меня до белого каления, опять просится в застрельщики. Ну и хрен с ним, ведь фиг же отстанет, рибоксидный клей и то легче отлепить. Половину бойцов, как и договаривались, увел к станции Ахундов (правда, у него ни танков, ни косилок), их задача, согласно плану, ударить после «отступления» застрельщиков на территорию Навалок с тыла, обойдя по полям и лесам ночным.

Тут же снимается на ганомагах, мотоциклах и «опеле» группа Хельмута, Хельмут озадачен и, захватив мост, должен послать краткую радиограмму. Радиограмма будет гласить «Опель блиц» при удачном исходе, а в случае неудачи Хельмут должен радировать «Мерседес LG-3000». Думаю, вражеские дешифровщики все затылки расчешут в кровь, но ни за что не угадают, что же значит та или иная радиограмма.

Велосипые минометчики отстали, причем у нас их целая рота, и они относятся к ведомству Гогнидзе, то есть к войскам бога войны. Структуру этой роты придумали Прибылов с Автандилом, жрецом бога войны. Итак, в роте три взвода, в каждом взводе по одному батальонному миномету калибром 82 мм (вообще-то два 82-мм и один немецкий 81-мм миномет) и по два ротных (которые 50-мм). К расчету батальонного миномета относятся командир расчета, второй, третий и четвертый номера расчета. Командир прицеливается и корректирует огонь, второй номер собственно стреляет, третий номер подносит мины, четвертый готовит мины по приказу командира (вышибной заряд нужен же разный). Остальные шесть человек отделения несут охрану, потому как минометчикам не до охраны себя. Почти так же устроено отделение ротных минометов: командир, второй номер и охрана. Потому в отделении два ротных миномета, а во всем взводе три отделения, третье отделение, совместно с охраной минометчиков, это отделение пулевой поддержки. Конечно, это вам не Дуэ со всякими Гудерианами да Мольтке[238], но для диверсионного налета самое оно. Правда, пока их использование не планируется, зато пусть ноги потренируют, а ножки у них с ДВС или с дизелем конкурировать слабоваты, потому отстали.

К атаке на станцию готовится группа застрельщиков, Романыч вызвался сам вести группу, собирают десять грузовиков, косилку, Т-34 с бронеприцепом и два БА. Ребятки собираются, подгоняют амуницию, оружие и ждут команды.

– Ну что, Игорич, счастливо оставаться, что ли? – говорит мне, обнимая, Семенов.

– Да и вам счастливого пути, товарищ майор госбезопасности. Ты это, Романыч, береги себя, как бы, если что случится, меня твое гебье со свету не сжило.

– Даже не надейся, я еще собираюсь Гиммлера повесить на Унтер-ден-Линден и потом жить до ста лет и няньчить внуков своих внуков. Усек, Васек?

– Ладно, с богом, давай, товарищ майор, – прощаюсь я с Семеновым, он вскакивает на подножку машины. Тут сзади кто-то кричит: «Стооооой», и я, и Игорь оборачиваемся, к нам бежит Онищук, его бойцы толкают к нам одетого в форму Вермахта парня.

– Чего тебе, Петр? – спрашиваю я, обернувшись всем корпусом.

– Товарищ капитан, товарищ майор госбезопасности, стойте, важная информация.

– Что еще у тебя? – говорит Семенов, командуя жестом водителю глушить мотор, остальные тоже глушат моторы.

– Как показал этот «язык», товарищ майор, комендант станции оставил на ночь маршевый батальон, то есть теперь на станции два батальона фрицев плюс рота украинцев. Надо что-то менять в плане, товарищи командиры.

– А «язычок» твой показал, где расположился этот батальон?

– Да там же, на станции, в станционных помещениях.

– Любимов, у тя на гаубицах еще боеприпасы есть?

– Да, Романыч, по десятку полтора снарядов для всех трех гаубиц есть.

– А где этот Онищук, который испанец, ми амиго донде эста?[239]

– Эстой акуи, ми команданте[240], – и перед нами появился Онищук «испанец».

– Слушай, Онищук (вздрогнули оба Онищука), как ты думаешь, где нам лучше поставить гаубицы, чтобы ударить по станции, ты же тут вроде местного?

– То есть желательно, чтобы позиция была закрытой?

– Конечно, амиго, и где же расположить нам батарею?

– Двор пана Стародомского – самый лучший вариант, он на окраине, легко войти и легко уйти, да и станцию спокойно достаем.

– Тогда берешь в свое подчинение Полуэктова с гаубицами, кстати, можете и небельверфер взять – и вперед, в гости к пану Стародомскому. И все выполнять, пока готовитесь и ждете, как только начинается стрельба, выстреливаете весь запас – и сюда. Встреча в этой точке. Все ясно?

Накомандовавшись, товарищ майор госбезопасности, архистратиг, сел в грузовик и, пустив вонючий дым от синтетического бензина германского производства, группа ушла вперед. А нам остается только ждать, как отреагирует немец на чингисхановский прикол. Хотя чем лучше немецкие войска войск Хорезмшаха Мухаммеда[241] или войск Мстислава Удатного? Да ничем, те тоже не слабые солдатики были, но Чингисхан переиграл и тех и этих. Блин, надо срочно кого-нибудь послать к Ахундову, чтобы они не ударили во время обстрела. Чуть не забыл и посылаю Петруху на мотоцикле догнать Ахундова и рассказать об изменении планов, тем более рация у него в мотоцикле. Короче, по рации скоординируем момент нападения. Уехал Петруха.

От переживаний захотелось курить, беру сигаретку у курящего рядом бойца, немецкая сигаретка, «Юно» называется. Но это реально не «Кент»-восьмерка, в будущем я курил кентяру, а «Юно» паршивое на кентозаменитель не тянет, но на нет и суда нет, на халяву сойдет и Юно-говно. Тут кто-то рвет у меня изо рта сигарету, опа, это женская фельджандармерия, некий военветврач Бусенко.

– Ты что, снова куришь? – начинает наезд на меня Анюта.

– Прости, милая, я это… как его… ну это… по привычке, – и топчу брошенную наземь Бусинкой сигаретку.

В голову лезут всякие мысли, типа, а вдруг немчура щас порубает, на фиг, наших? Не хотелось бы терять Игоря (и Аню), семипятничного младлея Димку и остальных ребят. И тут начинается далекая и не громкая канонада, но из-за того, что ночь, мы слышим отлично. Это семеновцы напали по заветам степного Наполеона, хотя если сравнивать Наполеона и Чингисхана, то бонапартик намного пожиже старика монгола будет, Темучжин не на острове тюремном умер[242]. Тут к грохоту семеновской летуче-бегучей группы добавляется канонада от гаубиц Полуэктова. Денис, как и договаривались, закинул все снаряды на станцию (метит, конечно, в место ночлега маршбатяка, типа привет из Бреста, образца 22 июня) и замолкает вместе с орудиями, значит, ноги делает.

Тут появляются бондаренковцы, дошли ребятки, но они знают диспозицию и, не останавливаясь, проходят, им в разгар нашего боя необходимо напасть с тыла на станцию, так сказать, огородами. Замыкают строй эскадрона самопальные тачанки Букваренко, то есть Бондаренко реквизировал у немцев и богатых поляков четыре рессорные пролетки (может, двуколки или тупо коляски, я в них, в гужевых повозках, ни хрена не шарю). Установили на свои колымаги два «максима» и два трофейных немецких пулемета (тоже «максимы», но боковая ветвь эволюции, еще в Первую мировую, наверно, кайзерня из них шмаляла). Получилась маневренная огневая точка, против танка и артиллерии, конечно, пшик, зато из пехоты способна нарубить квашеной капусты. А если к артиллерии подобраться вплотную, то пушкарям колбасным тоже мало не покажется. Так что трепещи колбасня, «Букварь» идет со своей мобильной ОПГ (не Организованная Преступная Группа, а Особая Партизанская Группа).

Перестрелка семеновцев не прекращается, звуки стрелкового оружия перемежаются более тяжелыми голосами снарядов или мин. Что-то они так долго, а время идет, пора возвращаться, Романыч, мы заждались на фиг. И реально перестрелка, перемешанная грохотом моторов (как в ерше – пивас с водярой), становится все громче, ну что, паря, начинаем, саперы метнулись ко мне, Смирницкий докладывает, что мышеловка готова.

Не один же Семенов тут самый умный, мы тут со Смирницким тоже подумали и придумали каверзу для немчуры. На пути следования кортежа, сорри колонны, преследующей семеновцев, Смирницкий сотоварищи приготовили аж целых шесть шрапфугасов. Ну и по подлой своей привычке, конечно, на высоте трех метров, да раструбом вниз, под углом 45 градусов.

Идущие впереди улепетывающей колонны застрельщиков грузовики достигли точки кипения, то есть точки инициирования. С достижения семеновцами этой точки инициируется начало нападения на преследователей, и я стреляю красной ракетой в небо, для особо тупых кричу во все горло:

– БЕЕЕЕЕЕЕЕЕЙ ГАДОООООООООВ!

И темнота (мы-то затихарились в темноте) взорвалась огнем, сперва на немцев потоки металлолома вылили шрапфугасы. Пушки, танковые пушки, минометы, пулеметы и остальное стрелковое оружие, начало-конец (каков каламбурчик?) фрицев по рецепту Чингисхана. Самое хреновое при движении колонны – это внезапный обстрел из «зеленки», а если добавить для антуража ночь? И солдаты противника частью спросонья, так что Вермахту мы не завидовали, и единственное, чего нам не хватало, это ПНВ[243], вот десяток ПНВ «спасли бы отца русской демократии»[244].

Чего не скажешь об отцах германско-нацистской демократии, их не спасло бы уже ничего, через секунд пятнадцать абсолютно безнаказного геноцида немцы начали сыпаться со своих таратаек на землю. Ну не все, конечно, а те, что умудрились выжить, и тут наши танки и БА включили фары, а освещенного врага как-то и стрелять легче, ребята снова налегли на спусковые крючки и подобные приспособления. Ну фашики тоже в ответ стреляли, а кому хочется погибнуть за окурок (то есть за понюшку табака), им, беднягам, пришлось стрелять на огонь, в фары и в отблеск пламени на дулах.

Короче, прошло пятнадцать минут, и мы двинулись вперед, сперва, само собой, отодвинули с дороги накрывшиеся гитлеровские транспортюги (особенно жалко было повозок, тьфу, лошадок). Лошадиные фрицы на подводах подошли к касочному разбору (а что вы хотели, тут же война, тут не место штатским шапкам), ну и получили в лоб «стали и огня», еще и ивашинцы на своих танках рванули на них. Кто из гитлеровцев успел, тот скрылся в лесу, кто не успел, тот теперь на том свете.

Все, пора, идем в город, вперед пускаем танки, батареи ПТО ждут нас у станции (а мы идем с тыла). Там они не опасны ахундовцам, у них танков нет, подберутся ползком, или гранатами закидают, или пулеметами посекут. Ну, это на усмотрение братца-азербайджанца, не маленький, майор целый, справится.

Чуть не забыл, надо ж ахундовцам скомандовать наступление:

– Зворыкин, радируй Онищуку: наступление ровно через пятнадцать минут, к тому времени фашисты все рванут в нашу сторону, Ахундову легче станет.

– А что, прямо так по-русски и посылать, товарищ комдив?

– Конечно, просто пошли четыре слова «Азербайджанец, через пятнадцать минут», они сами разберутся.

Колонна вторгается в город, на входе, конечно, КПП стоит, то есть стояло, теперь головешки вперемешку с трупами. Идем стремительно вперед, в нас тоже стреляют, и к каждому узелку сопротивления направляется штурмовая группа. Тут я, конечно, переборщил, просто к точке (дому или толпе), стреляющей в нас, сразу идет наказательная группа товарищей, с ходу поливая свинцовым потоком фашиков. Перевес в автоматическом оружии на ближней дистанции, и ваши не пляшут, господа сосисочники. Правда, и в наших попадают фашисты, но у нас козырь стремительность, и мы идем дальше к станции. На подходе к станции сгружаемся с грузовиков и бегом догоняем танки. Тут вижу, как из проулка нам навстречу выбегает кто-то, его догоняет другой кто-то на лошади, в свете луны блеснула сабля. Аха, бондаренки работают, то есть кавалеристы, за первым всадником из проулков выскакивает целая стая всадников, кричим, что свои (да они ж не тупые и так просекли, кто есть с чем). Двигаемся вперед, перед нами открывается станция, на станции идет нешуточный бой.

Защищающиеся дают красную ракету, блин, немчура чуть не прищучила Ахундова, и с тыла мы бросаемся на нападающих. Стволы поворачиваются в нашу сторону, Полуэктов, конечно, артиллерист от бога, но полусотней гаубичных снарядов, да кинутых наобум батальон не положишь, привет, маршбатяк.

Маршевики, оказывается, были не сильно натренированными, сразу видно, с Западного фронта, потому что яростную атаку русско-нерусской орды не выдержали. А мы наследники Чингисхана, если че! Еще пятнадцать минут – и станция наша. Теперь осталось почистить ее от нацистского дерьма, а то она в нем как бриллиант в грязи. Нет, сегодня к мосту не успеем, то есть этой ночью перенапряг будет.

Посовещавшись с Игорем, Онищуками (испанцем и разведчиком) и Ахундовым, высылаем роту наиболее сильных бойцов с тремя ротными и одним батальонным минометами да с четырьмя «трешками» немецкими к мосту. Как бы очухавшийся противник не накрутил из Хельмута и его бойцов котлеток или сосисок диетических. А рота с минометами да четыре танка – это уже дважды козырный туз.

Тем более скоро к ним присоединятся абдиевцы, ну все, зачистка, назначил Ахундова дежурным – и спа-а-а-а-а-а-ать. Устал, как гимнаст на квадратном шаре, или слон, пытающийся перенести Памир на Монблан. Короче, сильно устал.

Меня нет, я сплю-ю-ю-ю-ю, прям в ганомаге, мне пофиг, я сплю (даже про Анютку забыл, вот я скотина).

Глава XII

«Змиевы валы 2.0»

28 июля (день) 1941 года, где-то в Польше

(в 5–20 км от границы СССР).

Просыпаюсь, потягиваясь и позевывая (челюсть трещЧит аж), выскакиваю из ганомага, кстати, на редкость уродливое произведение сумрачного тевтонского гейния (или гения). У ганомага, сверкая как новенький пятак, стоит Великов (ударение не на Е, а на И).

Кстати, я его вчера во время боя не заметил, он где-то пропадал, может, нарыл чего вкусного, зря ж блестеть не будет.

– Здравия желаю, товарищ капитан, разрешите обратиться!

– Младлей, может, я сперва личико омою, понимаешь ли, некультурно с немытой харей общаться с бравыми младшими лейтенантами.

Младлей хлопает глазами, и, видимо, движения его ресниц и есть разрешение на мордомывство. И я бегу в северо-западном направлении в поисках воды, ну, щобы оросить животворной влагой заспанную мордуленцию, а почему именно в северо-западном, да хрен его знает, сонный же. Натыкаюсь на колодец, у колодца какая-то пани набирает воду, и я терпеливо жду, когда паненка наберет два ведра воды и свалит с горизонта. Пани набрала не спеша воду и ушла, покачивая ведрами и бедрами, то есть бедрами и ведрами, стоп!!! Плевать на шикарные бедра полячки, может, она мне классово чуждая. И вообще Маша! Блин, вот я свинья, теперь рядом Анюта, а я мало того, на польские попки засматриваюсь, так еще и о Маше размечтался.

Закидываю ведро в колодец и вытягиваю, скрипя цепью, затем ставлю ведро на бортик колодца и начинаю омовение. А с полотенцем засада, их нет у меня, и, омыв лицо и руки, пытаюсь осушиться по-собачьи, и от меня во все стороны (кроме колодца) летят веселые брызги. Все, я готов, как говорится, и к труду, и к обороне, ну, конечно, больше всего я готов к завтраку. Вдруг сзади кто-то как гаркнет:

– Разрешите обратиться, товарищ капитан! – Оборачиваюсь, а это Великов.

– Ну, ты, Великов, прям репей, скотч прямо какой-то, ну говори, чего хотел.

– Мы, товарищ командир, пленили командира 264-й легкопехотной дивизии[245] Вермахта полковника Отто Штирмайера и в довесок к нему коменданта стации майора Генриха Кноблауха.

– Так, так, так, они что, сами к тебе приперлись, мол, милый младлеюшка, заарестуй нас, противных? И вообще, ты завтракал?

– Нет пока, товарищ капитан.

– Ну вот, пошли вместе позавтракаем и поговорим, как ты, поросенок прыткий, смог таких кабанов спеленать.

Нашли мы Цыбикова, и тароватый (щедрый) бурят отвалил нам от своих щедрот две банки сосисок консервированных и банку какой-то каши, он же подогнал чаю и галет. Не пожадничал замзампотыл, а че жадничать, мы ночером захватили станцию, и тут много чего вкусного (даже в гастрономическом смысле слова). Вдруг из ниоткуда возникает Анюта, смотрит на меня осуждающим взглядом (уснул я без нее) и сама сервирует нам стол. Дима начинает рассказ, у Бусинки все готово, и она, вслушиваясь в великовское бормотание, наливая себе эрзац-кофе, присаживается к нам.

Сидим, жрем, а Димон продолжает повествование:

– Товарищ майор госбезопасности мне поручил командовать одним из грузовиков, и как только начали стрелять, войдя на станцию, я приказал водителю отъехать на обочину, притушить фары и постараться въехать задним ходом в лес. Товарищ майор и остальные ребята, постреляв, выехали из города. А мы сидим тихо, затаились. Мимо пролетели фашисты, гонясь за нашими ребятами, вот мы с отделением и решили оставить машину тут и пробраться к центру. И тихо, таясь, пробирались и пробирались, пока не наткнулись на комендатуру, за ней стояло офицерское общежитие. Немцы бегали вокруг, потом вошли уже вы, с других сторон ударили бондаренковцы и ахундовцы, все гитлеровцы побежали отражать нападение. А по ним веломинометчики как вдарят, штук десять 82-мм мин и, наверно, полтора десятка из ротного миномета, немцы и кончились. А мы напали на штаб, там всего-то оказалось отделение охраны, немцы даже комендантский взвод и тыловые службы кинули на оборону станции. Вот мы и взяли под шумок штаб, охрану перестреляли (у нас два автомата и два пулемета, один наш, другой МГ), а в штабе были три офицера комендатуры да полковник с денщиком. То есть можно сказать, что велосипедисты нам этих скворцов, тьфу ты, фашистов тепленькими и подарили.

– А может, парни-минометчики с грузовиков били, почему именно веломинометчики?

– Так они, товарищ капитан, были, я сам видел, подъехали к саду, втащили туда свои минометы и как саданут…

– Понятно, а почему полковник без дивизии своей?

– А я знаю? Мы ж без вас пока не допрашивали.

– Ну, ты кадр, товарищ младший лейтенант.

– Какой такой кадр, товарищ капитан?

– Помнишь, товарищ Сталин сказал: «Кадры решают все»? Вот про таких удальцов, как ты, он и сказал. Ладно, поели, и хватит, пошли допрашивать немчуру, к нам впервые целый комдив попался, растем, ребятки. Веди к своему оберсту.

И я пошел за Дмитрием, он привел меня к какому-то пакгаузу, мол, здесь полковник (и майор тоже), с Аней, причем так и не поговорили. Я предложил ей пойти с нами, а она, не произнося ни слова, просто покачала головой, обиделась, видимо, или просекла мои тоскования по Маше.

Вхожу в какую-то комнату, ведомый Ариадной, со званием младшего лейтенанта (хотя больше подходит Сусанин, все-таки дядь Ваня русский был, да и в Польше мы, заводил он не туда, куда надо).

На стульях у стены сидят три особи (или особы? а какая разница, фашисты же) в форме Вермахта, значит, один полковник, другой майор, а третий, по бегающим глазкам, денщик наверно.

– Великов, ты по-немецки хорошо говоришь?

– Нет, вообще не говорю.

– А как мы, по-твоему, будем с немчурой общаться, может, они в узбекском секут или, может, по-таджикски?

– Понял, – и младлей поскакал искать Артура. И за несколько мгновений ок (очей?) прискакал обратно с Круминьшем под мышкой, мол, получай толмача.

– Здравия желаю, товарищ капитан.

– И тебе не болеть, Артур, ну что, пообщаемся с твоими товарищами?

И тут Артур затараторил с третьим немцем (представьте себе, с денщиком), тот чего-то негодовал, чуть ли не кричал на Артура, офигеть, почему? Латыш что, немцу денег должен? Или жену этого арийца Круминьш попользовал?

– Артур, чего он орет, как недорезанная свинья?

– Вы бы знали, товарищ капитан, кто это, вы бы и не так кричали.

– Ну-ка давай подробней, я тебе не колдун, для меня что мысли читать, что по-немецки говорить. Все одно минус бесконечность.

– Так это начальник местного Абвера гауптман Густав Кранке, бывший мой командир, прошу любить и жаловать. Да он и по-русски может говорить.

– Мистер Кранке, гуд монинг, ай глед ту си ю (ну не знаю я немецкого, и лицом в грязь нельзя ударить перед фашистом, для меня что немецкий, что наглицкий, один фиг – буржуинские).

– Господин русский офицер, у меня направление работы Россия, потому я английский знаю не так хорошо, как русский, давайте на русском.

– Ну, на русском так на русском, только я не русский офицер. Я командир Красной Армии, капитан РККА Любимов Виталий Игоревич. Думаю, наш Елисеев очень рад будет поговорить с вами, вы, наверно, сами понимаете, что полковника с майором я хоть щас могу расстрелять. Но вот вы очень вкусный трофей, и вас мы будем колоть до победного конца.

– Исходя из Женевской конвенции и принципов гуманности, господин капитан, вы не смеете меня «колоть».

– Опа, какой прыткий и какой начитанный, вам материалы Нюрнбергского трибунала не огласить?

– Что за Нюрнбергский трибунал? Не понял вас, господин Любимов.

– Во-первых, я ТОВАРИЩ капитан, во-вторых, мы не регулярная часть РККА, мы ПАРТИЗАНЫ, и потому мы плевали/чихали (и еще кое-чего, но тут нельзя это написать, ну на чем именно я видел и на чем именно вертел эти конвенции) на Женевскую конвенцию (а также на Гаагскую и все остальные). Кроме того, какое вы имеете право говорить о конвенции, ваша страна БЕЗ ОБЪЯВЛЕНИЯ войны напала на нас и вероломно БОМБИЛА наши города, причем бомбили и гражданских лиц. Да и конвенции вы, товарищи фашисты и немцы-перцы-колбасы, ни хрена не соблюдаете ни одну. Так что лично для меня и для наших бойцов вы всего ЛИШЬ БЕШЕНЫЕ СОБАКИ, которых надо ИСТРЕБЛЯТЬ. Кстати, Артурас, переведи и этим красавчикам мои слова, я думаю, им будет интересно.

Артур стал переводить, и в речи его послышались такие обороты, как «херр оберст».

– Артурыч, че за дела? Ты че этих херов обзываешь херрами, они для нас НЕ ГОСПОДА и ими НИКОГДА НЕ БУДУТ. Обращайся к ним просто по фамилиям или по званиям, и плевать на вежливое обращение, и ваще к ним на «ты». Мы не рабы, рабы не мы, понял?

Дальше в речи Артурчика, херов, уже не наблюдалось, и, закончив переводить, он посмотрел выжидательно на меня, мол, что дальше?

– Поэтому ЛЮБОЕ сопротивление, ЛЮБОЕ нарушение, ЛЮБОЙ отказ нами будет наказываться одинаково: казнью через повешение! Мы у вас научились, правда, вы не всегда вешали, иногда и стреляли, и таки газовые камеры любите, Зою вон повесили, суки. (Черт, Зою Космодемьянскую немцы убили вроде позже.)

При этом у меня лицо было кровожадное, как у воображаемого эмира Тимура при приказе срубить сотню тысяч голов и построить башню. На фрицев подействовало, глазки стали беспокойными и дыхание аритмичным, даже немного завоняло углеводородами (или сероводородами?).

А когда мои слова немцам перевел Артур, так они еще больше увяли, только воинственный полковник стал чего-то трындеть, и Артур начал перевод в обратную сторону.

– Я полковник доблестного Вермахта и не позволю разговаривать со мной таким образом подлому унтерменшу, русской свинье, приказываю всем вам сдать оружие и признать победоносную германскую власть.

Пока Артур переводил, я молчал, а тут сразу всосал смысл речи немчика и чисто инстинктивно шарахнул немца в лицо сапогом (ногой то есть, а на ней же сапог). Правда, мысленно, в реальности не имею я права пинать это арийское быдло.

Тут в окно вижу проходящего мимо по своим делам Йигитали, стучу в окно, и парень, заметив меня, останавливается. Знаками показываю на дверь. И дверь, скрипнув, пропускает потомка Чингисхана (реально, конечно, это не так, но внешне еще как так). И по-узбекски говорю ему:

– Укам бу онасини эмагурлар хеч гапиришни хохламаяпти. Бир куркитиб куинглар чавандозлар орасига олиб бориб. Салгина булса хам акл кирсин, итваччаларга. Айникса мана бу хуппа семиз молбашарасига[246].

При этом указываю на хера полковника.

Йигитали обучен как надо, потому, вытащив свой кривобокий меч-ятаган, взмахивает и на плохом русском (тоже спецом) говорит:

– Хади впирет сука немис, хади я тувой мама рот таптал, и твой дом, труба шатал.

Еще взмах сабли-катаны, и фуражка с высокой тульей, принадлежащая полковнику, безнадежно испорчена, как и настроение с высокомерием оберста. Потому что устрашающий клинок промелькнул в сантиметре от хера Штирмайера, то есть не от хера этого херра, а от херра, тьфу, запутался.

В напутствие говорю нашему псевдочингизиду:

– Булар бизни узига кул килар экан, бизлар иккинчи навли одам экан, укам[247].

Йигитали не заставляет себя долго ждать и отвешивает мощного поджопника херру Штирмайеру, приговаривая:

– Ти сам у мене раб будишь немис-собака, я всю Гирманию таптат буду, ми не унтерменш, ми саветски щеловек, а кито унтерменшь, ти сичас узнаишь СУКА! Я твой мама карават шатал!

Выходим из пакгауза и направляемся к центру, ну, где ганомаг стоит, мой ночной приют, там Семенов с Прибыловым да товарищ Бусенко с Цыбиковым стоят, активно о чем-то переговариваясь, тут же стоит и Ахундов, но молчит, взгляд его устремлен, по-моему, в прошлое.

– Ну что, товарищи командиры? Какие планы?

– Товарищ капитан, все необходимые грузы уже погружены в машины и телеги, все, что не поместилось, оставляем, – докладывает Цыбиков.

– Как оставляем, зачем? Может, лучше сжечь?

– Расслабься, капитан, – говорит Семенов. – Все, что можно было, разрешили забрать полякам, само собой, классово близким, беднякам местным. Остальное Прибылов заминировал, да и людей предупредили, что будем взрывать, держитесь, мол, подальше.

– Ну, это лучше. Кстати, товарищи командиры, наш младшой поймал майора, полковника и начальника местного Абвера, как его отблагодарим за это?

– Да ты что, полковника видел, майора тоже, а абверовца где надыбали? – удивляется майор госбезопасности.

– Так мы его не дыбали, он сам объявился, притаился, сука, под видом денщика полковничьего, а Артурчик его и распознал. Артура, оказывается, данный капитан и закидывал к нам до войны.

– Так молодчага младшой, надо его к награде представить, – говорит Семенов.

– Фиг вам, товарищ майор госбезопасности, по товарищу Великову плачет трибунал, ведь он вместо выполнения приказа занялся самодеятельностью. И это есть нарушение Устава РККА. И я лично его накажу, потому что если каждый командир будет своевольничать, то немцы дойдут до Тихого океана.

– Слышь, Виталька, успокойся, не ругай парня и вообще отдай его мне, парень умен и инициативен и пригодится для диверсий. Давай я его подучу, и, когда улечу в Центр, у тя будет готовый начальник диверсионного отряда, они в связке с Выкваном таких тут дел наделают, – адвокатствует Игорь Романович.

– Ладно, черт с вами, победителей не судят, но младший лейтенант Великов, еще один раз ты будешь вольно трактовать приказ и играть в Запорожскую Сечь, или лично расстреляю, или сошлю, на фиг, в Центр. Понятно, махновый махровец?

– Так точно, товарищ капитан! – И Великов скрылся с глаз, радуясь, что легко отделался.

– Слышь, кобелина, я сейчас тебя ругать буду.

– Что? Романыч, ты это мне? Ругать? За что?

– За то, что ты кобелируешь чище мартовского кота. Чем тебя Маша не устраивала? – Семенов катит на меня моральную бочку.

– Ты про что, Маша всем хороша, и с каких пор Романыч в монахи записался, не ты ли в Гвадалахаре с анархисткой по Кармен Боабдилья романы крутил?

– Я тогда не женат был.

– Так и я не женат, и вообще, про что ты, товарищ майор?

– Как про что? Натешился, понимаешь ли, с Марией, теперь активно прыгаешь на Анну, что думаешь, ты самый умный, а вокруг глупые глухие слепцы? Уже третью ночь замечаю, как вы уединяетесь. Нет, дело, конечно, твое, законы СССР не запрещают кобелировать, но что подумает Маша, если узнает? А если твои бабы сцепятся? Это не мужики, они в уединенное место не пойдут выяснять отношения, они сразу лапами в космы лезут. И каково потом будет состояние бойцов, что они будут о своем комдиве думать?

– Романыч, тебе не понять, люблю я их обеих, причем это началось не вчера и не месяц назад, этим отношениям годы. Причем первая была Бусинка, Маша появилась потом. И каким-то образом обе оказались тут? Что мне делать? И расстаться ни с одной не могу, люблю и Маню, и Аню.

– Тогда эмигрируй в Турцию, прими ислам, вызови обеих и живи там. У нас многоженство не принято, но в любом случае приведи свои отношения в порядок. График составь, что ли, с Аней по четным дням, с Маней по нечетным, – откровенно издевается Семенов.

– Да пошел ты, – огрызаюсь я и отхожу, тут приходит помощь. Это Йигитали с еще одним парнем ведут бывшего херра оберста. У Штирмайера разорван китель, испачканы брюки и морда лица напоминает рожу хари, то есть пельмени в Забайкалье куда красивей и симметричней.

– Командир ака, немис хаммасини айтаман, айбларимни англадим деди, мана олиб келдик[248].

– Ну что, Артур, Йигитали говорит, оберст спустился с небес на землю, обещает петь, как Нина Русланова, послушаем, или тебе Утесов больше нравится?

– Конечно, товарищ капитан, по его внешности видно, что он сейчас согласен и на Беломорканал простым каналармейцем, и рыть будет канал от Белого моря аж к Южно-Китайскому, – хвастает знанием гулаговских реалий Прибылов.

– Где находится ваша дивизия?

Немец, булькая и вздыхая, начинает отвечать, Артур переводит:

– Я только назначен командовать дивизией, командира дивизии убили русские, и меня послали его заменить, дивизия находится в районе Минска.

– Чем и где командовали до того?

– Командовал полком моторизованной дивизии во время Дюнкерка, затем был тяжело ранен при налете английской авиации, получил Железный крест и звание полковника, после временно не командовал, был на излечении. И вот теперь меня вызвали и отправили командовать 264-й легкопехотной дивизией. Но я до нее не доехал.

– Выбирайте: или расстрел, или отправим вас в тыл, в советский лагерь для военнопленных.

– У меня дети, и я хотел бы жить, пусть лагерь, тем более я в войне против СССР участия не принимал, и даже пойман на территории Польши, надеюсь, ваш суд будет ко мне справедлив.

– Хорошо, Йигитали, гони его и веди к нам абверовца, посмотрим, как он споет, надеюсь, по части пения заткнет за пояс полковника.

«Чингизид» увел полковника, а я обратился к Семенову:

– Игорь Романович, что скажешь, не слишком ли мы жестоко с фашистами?

– А ты что хотел, с врагом сантименты разводить, может, его в перины укутать, кофеями поить и холить и лелеять? Нет, ты бы его Ахундову отдал, тот бы немчика так отхолил и так отлелеял бы, что Штирмайер грешникам в аду позавидовал бы, если бы от пола обратно отскребся.

– Согласен, скорей всего, после ахундовской обработки от немца не осталось бы ни рожек ни ножек, да и остатки фашиста пришлось бы потом от земли отскребывать. И знаешь, Романыч, я бы Ахундова за это не осудил. Зная, что он пережил, я бы, наверно, ни слова не сказал бы.

– Ты мне зубы не заговаривай, последыш Дона Жуана, ты лучше разберись со своим гаремом. Бабы – опасные существа, живут на эмоциях, и, поддавшись им, можно делов натворить. А вокруг война. Вот разозлится твоя Анюта и постреляет тебя из ППД, тебя, пожалуй, не особо жалко, нечего кобелировать было, а пули-то могут и в других попасть, чай, в магазине у ППД не один десяток пуль.

– Слышь, Романыч, че пристал, как репейник к хвосту бродячей собаки, говорю же, сам разберусь. Просто пойми, эта ситуации не первый год идет, и разом ее не разрубить, не гордиев, понимаешь ли, узел. Сам же говоришь, что бабы опасны, вот я и думаю, как бы выйти из сложившихся обстоятельств.

– Нет, дело, конечно, твое, сожительствуй, конечно, хоть с десятком, главное, чтобы потом не было «мучительно плохо за бесцельно прожитую жизнь»[249], понял?

– Понял я тебя, Игорь Романыч, сам давно о том думаю, но пока никак.

Пока мы болтали с Семеновым, «чингизид» привел крынку, то есть Кранке, чего-то Йигитали как-то сурово с ним поступил. Крынка идет, обливаясь кровью.

– Йигит сен нима килдинг, мен сал узига келтиргин деган эдим, сен кариб улдирибсану[250].

– Командир-ака, у узича мен олий одаму, сенлар кул деди. Ичига берсам, ужарлик киламан деди, аммо чупонга карши немис нима кила олади, сал тарбияладимда[251].

– Подожди, Йигитали. Ну что, Романыч, мне кажется, клиент готов к ГТО, поговорим?

– Салам, херр Кранке, ну что, отведали кулаков унтерменша? Куда ж вы, интеллигент, на пастуха-то полезли, пастухи в горах на волков с одним ножом ходят, а вы против волка жидковаты. Кстати, за причиненные вам неудобства со стороны «азиата» НЕ приношу извинений, а будете кочевряжиться, вообще отдам ему на съедение. Задача ясна? Теперь будем общаться.

– Да понял я, объясните только, что значит «кочевряжиться»?

– Вы тут не для изучения русской филологии, херр гаумптман, вы тут пленный и отвечать будете на мои вопросы, вам ясно?

Утирая кровь, текущую из носа и вообще с лица (Йигитали кровожаден), Кранке издал звук, похожий на хрюкание, и ответил:

– Jawohl.

– Что знают о нашем подразделении и рейде в вашем ведомстве?

– Ну, что Сталин забросил в тыл Вермахта монголо-большевистских головорезов с целью диверсий и саботажа на коммуникациях Вермахта. Численность около батальона при поддержке двух танковых рот, должны переправиться на свою сторону через мост, который уже захвачен вашими головорезами из ОГПУ (хрена тебе, Хельмут как раз немец, и сюда его привел Вермахт). Но за мостом вас ждет засада, командование стянуло все войска из округи, и почти дивизия со всем тяжелым вооружением, при поддержке авиации, ударит на вас при прорыве. Так что я долго в плену не задержусь, товарищи!

– Все, Йигитали, забери херра Кранке и запри всех пленных. Где Онищук, кстати?

«Чингизид» увел абверовца, и я посылаю Артура собрать весь комсостав, скоро по одному собираются товарищи командиры.

И как только появляется Онищук, я наезжаю на него:

– Товарищ командир разведки, какова обстановка за мостом?

– Ну, если честно, не знаю, я занимался с пленными украинцами, одураченными Бандерой.

– А вы у нас, товарищ старший лейтенант, обязаны заниматься фильтровкой пленных или разведкой?

– Слушаюсь, товарищ капитан, сейчас же займемся разведкой.

– Отставить, Онищук, без тебя все разведали, на том берегу немцы нас ждут, численностью до дивизии, да еще с тяжелым вооружением, и авиация когда надо подлетит. Если бы мы сунулись на тот берег, то от нашей дивизии немцы ничего не оставили. Еще раз, товарищ Онищук, вы вместо своих ПРЯМЫХ ОБЯЗАННОСТЕЙ займетесь работой других лиц, арестую и передам в трибунал, помнишь ухлопанного полковника? (Это я про то, как разведуны самовольно напали на конвой немцев и нарвались на роту фашистов, про бой в разрушенном дворце.)

– Виноват, товарищ капитан, помню.

Все командиры, кроме отсутствующих, расселись кругом под деревом, и я начал:

– Как я уже сказал, товарищи, за рекой на территории родной Белоруссии нас ждет смерть, у нас не хватит сил прорвать засаду противника и уйти от преследования, потому объявляю обсуждение: что делать? Геройски погибнуть или попробовать ускользнуть?

Руку поднял майор ГБ Семенов, я ему махнул, давай, мол, Игорь, и тот начал:

– Товарищи красные командиры, как сказал капитан Любимов, у нас есть два выхода: погибнуть геройски и уйти от врага. Если мы геройски погибнем, то мы с собой унесем эту вражескую почти дивизию, и у врага станет на одну дивизию меньше. Как раз этой дивизии врагу может не хватить при решающем сражении, и мы своими жизнями поможем нашей Родине. Теперь второй вариант: мы уйдем и переправимся в другом месте, в результате эта дивизия у немцев останется. Но мы сохраним нашу часть и сможем и далее продолжать диверсии и саботаж, разведку и разжигание партизанской борьбы в тылу врага. И если сейчас на нас отвлечена одна дивизия, то, активизировав свою деятельность, мы сможем оттянуть на себя две, три или десять дивизий. Но на это нужно время. У меня все, товарищи.

Руку поднимает Хлебников, это который помощник Прибылова, и после моего разрешающего жеста начинает:

– Товарищи, а почему бы нам не объединить оба действия, группу прикрытия отправить в бой, на демонстративный прорыв, а остальные под шумок уйдут.

И тут начался галдеж, сторонники предложения Хлебникова начали спор с противниками, пришлось Семенову крикнуть:

– Отставить! Высказываемся по одному. Что предлагаете вы, майор Ахундов?

– Товарищи, предлагаю доверить командование отвлекающей группой мне – мне терять нечего.

– Товарищ майор, СССР вас воспитывал, учил, готовил из вас майора, и вы предлагаете погибнуть здесь? А где мы возьмем другого майора? Кто будет командовать вашим полком? Тем более майор вы боевой! Ладно вы, а те бойцы, кто останется с вами, что мы скажем их родным, их детям и матерям? – Это Легостаев не выдержал. А казалось бы, гебнюк гебнюком… однако!

Хлопаю в ладоши (ну ни колокольчика у меня, ни стакана с ложечкой), товарищи командиры замолкают, и я говорю:

– Товарищи, давайте все-таки обсуждать, что нам делать и как, а не то, кто хочет погибнуть или кто гибели недостоин!

Робко руку поднимает Полуэктов. И как же Денис, да без артиллерийских предложений?

– Товарищи командиры, предлагаю на позиции гитлеровцев не нападать, но нанести огневой удар. Для этого нам необходимо вывести на удар гаубицы, минометы, кроме того, обстрелять противника из танковых орудий через перелесок, классическая стрельба из закрытых позиций. Для усиления вреда от стрельбы танков необходимо из них стрелять навесной, почти мортирной стрельбой, то есть соорудить вал высотой примерно полметра-метр и этим действием увеличить угол возвышения танковых орудий. Танк ведь не гаубица и не мортира, он пушку вверх задрать не может. До начала стрельбы пешие и конные бойцы, повозки и грузовики с грузом уходят. Отправим также веломинометчиков поближе к врагу, но только батальонные минометы, ротными оперировать опасно. И они должны обстрелять позиции немцев с предельного расстояния, таблицы я им рассчитаю. А потом, расстреляв весь имеющийся лишний боезапас, взрываем мост и уходим. Также предлагаю уходить в разных направлениях, скажем, часть идет на север, часть на юг, и пусть враг напрягает мозги, кого сперва ловить.

– Ну, кто и что скажет по этому поводу? – модерирую процесс я.

Руку поднимает Прибылов и начинает:

– Предложение товарища артиллериста более компромиссное, в результате мы и немцев немного покрошим, и попробуем уйти.

Тут раздались выкрики-окрики, и к месту заседания приблизился чеченемец Лечи Вахаев собственной персоной. Сразу, как и положено по Уставу РККА, отдав честь, обратился ко мне:

– Товарищ командир дивизии, группа прикрытия из танкоремонтного завода прибыла в расположение дивизии. Потерь нет, кроме того, противник быстро снялся и исчез в неизвестном направлении, мы, выждав оговоренный срок, прибыли для продолжения службы. По пути нарвались на десяток полицаев, то есть они нарвались на нас, и все. Больше полицаи обещали не нарываться, да и уже при всем желании не смогут, с того света, как и с Дона, выдачи нет.

– Даже так? Значит, и оттуда немцы перевели своих солдат сюда, вот как они дивизию-то набрали, – рассуждает вслух Иванов-Разумник.

– Что решим насчет предложения Полуэктова? Принимаем как руководство к действию и обсуждаем? Или выслушаем другие мнения?

Все командиры одобрили предложение Дениса, и мы решили доработать конкретный план, основанный на его идее.

В результате обсуждений пришли к консенсусу:

Конникам и пехоте передаем ротные минометы (а также веломинометчиков, кроме отделений батальонных минометов) и минометы-лопатки, также еще десять ручных пулеметов (кроме штатных). Это будет весь перечень тяжелого вооружения конно-пехотной части, гужевой обоз идет тоже с ними. Группу назвали группой КП (конно-пехотная), и командует группой КП майор Топорков, их сопровождает как проводник Онищук-испанец. Точка встречи – наша база, на которой остались Машкова (ну, соскучился я…) и другие. И ребята уходят вместе на юг, переправятся, скорей всего, где-нибудь вброд.

Наконец совещание кончилось, и все уходят. Окликнул Петруху:

– А вас, Онищук, я попрошу остаться.

– Слушаюсь, товарищ капитан.

– Ну, кабан украинский, колись, почему вместо разведки ты занимался общением со своими сородичами?

– Товарищ капитан, меня взбесило! Знаешь, кто командует украинцами? Некий Павло Штукарь, бывший поручик австро-венгерской армии, потом был в армии ЗУНР, потом у Петлюры, после этого с неким Евгеном Коновальцем миловался. А потом вместе с немцами пришел, тут фашисты стали отпускать из лагерей военнопленных украинцев, и этот деятель сколотил из таких роту. Я думал, что у него в роте все враги, мы же их теплыми взяли, почти все сдались в плен, а оказывается, нет, враги не все, даже не большинство. Я даже односельчанина встретил, Авксентий Халабуда, на соседней улице жил, под Минском служил. Я его помню вот таким, он года на три младше меня. Ну и разговорил парня, невесело ему, в плен парняга попал контуженым, ну и в лагерь этот обормот пришел. Звал на боротьбу за самостийну Украйну. Жрать нечего, многие тыщи людей под солнцем валяются, ну и Авксентий решил пойти к нему, а потом уж сбежать. Только их сформировали да начали обучать, а тут мы, вот и кинули недоучек в бой против нас. Но надо признать, они и не сопротивлялись, только Штукарь пытался отстреливаться да его подпевалы-лизоблюды. Их скрутили, предлагаю этих уродов повесить, а остальных к нам взять, ну пусть Легостаев проверит. Представь, немцы твой Таджикистан захватят и начнут из ваших таджиков и узбеков такие роты набирать.

– Так ты, Петруха, загнул, кто ж этих обормотов до Средней Азии-то допустит?

– Ну, это к примеру, капитан, ну не немцы, афганцы какие, ну в принципе ты меня зрозумив.

– Да понял я тебя и, конечно же, не против. Просто насчет бдительности забывать не следует, помнишь Ковалева?

– Понял я, командир, ты бы сам этих «самостийников» побачил, таки дитыны неразумны.

Видимо, сильно повлияла на Петруху эта рота «вильных хлопцив» боротьбистов за самостийну Украйну, парень так и перемежал речь украинскими словами.

– Да успокойся, Петруха, я все понимаю, ты думаешь, мне они чужие? Или мне русский, таджик или узбек ближе украинца или латыша? Ни хрена, все они мои братья, и неважно, на каком ему мама пела колыбельную, хоть на пермяцком, хоть на каком. Мы все одна страна, одна семья. Так что я «за», пусть Легостаев проверит, и ребятки могут воевать с немцами. Ох, хохол ты щирый, разбередил мне душу… Все, иди отсюда, но про разведку не забывай.

Петруха ушел, и мои мысли о том, как Ющенко Шухевичам всяким Героев Украины давал, поднять бы ДОН-16 и раскатать бы всяких подобных деятелей…

Перед выступлением повесили Штукаря и его уродцев, у каждого на груди висела табличка, написанная рукой Онищука: «Ворог радянской Украйны».

А я подумал и прикинул (насчет приказа из Центра): в Прибалтике, значит, советские партизаны из латышей, литовцев и эстонцев нужны, а разве на Украине партизаны из братьев-украинцев не нужны? Да нужнее прибалтов, все-таки Украина побольше всех трех прибалтийских республик будет. А чего там всякие Бульбы, Шухевичи да Мельники с Бандерами натворят? Я-то знаю, читал, и как комсомолок с учительницами рубили топорами, как врачей и партийных пилили двуручными пилами и т. д. Потому написал телеграмму в центр с предложением о создании и последующей отправки на оккупированную территорию Украины группы из боевых и политически сознательных украинцев и отдал Зворыкину. Тот отстучал ее в Центр, само собой, сперва осетин Цаллагов перевел на родной язык. Нечего абверам ее читать. Кстати, «Молодая гвардия» – это тоже Украина, и это тоже украинцы!

Потом приступили уже к самой операции.

На родной белорусский берег переправляются танки и артиллерия вместе с саперами, брустверные терминаторы (саперы) начали сооружение вала Чингисхана. Вот, наверно, лет через сто историки будут спорить, кто соорудил данный вал. Может, это продолжение Змиевых валов?[252] Немцы пока молчат, и мы делаем вид, что не знаем о засаде, они привыкли за этот месяц громить атакующие группы РККА фланговыми ударами. Веломинометчики лейтенанта Арефьева поехали поближе к немцам, все-таки миномет, даже батальонный, это не гаубица, у него начальная скорость, даже при наилучшем отклонении и вышибном заряде, слабовата. А фашики, чую, скорей всего, и приготовили нам что-то типа клещей, пассатижей или плоскогубцев (ну любят они слесарные инструменты), а мы обманем их, постараемся соригинальничать, пусть они своими кусачками пустоту откусывают. Пустоте плевать на потуги гитлеровцев, ей не больно.

Саперы сперва натягивают маскировочную сеть и потом под ее прикрытием начинают работы по сооружению волшебного пьедестала, превращающего танковую стрельбу в стрельбу навесную. Работами руководит Полуэктов со Смирницким, сразу же создали два пункта корректировки огня и протянули телефонный провод к корректировщикам, на первом рулить будет сам Денис, на втором – старший сержант Бердзнишвили, то есть уже лейтенант Бердзнишвили.

Хельмута с его ребятами сняли с охраны объекта, нашему немцу поставлена задача разведки на северном направлении. Парни должны обследовать все на север от моста и по возможности найти переправу, тем более гитлеровцы как-то переправились, значит, переправа должна быть. Но, правда, она с таким же успехом может быть и к югу от нас. Все, Хельмут с бойцами-немцами в одеяниях фельджандармерии уехали на разведку и поиск переправы.

За это время саперы закончили волшебный труд, а Онищук с группой сходил в разведку, результаты разведки Петро согласно приказу сперва передал Денису, затем мне. Почему вначале Денису, наверно, спросите вы? Да потому, что Денис глава корректировки огня, и он сразу начал прикидывать квадраты и другие свои прибамбасы, ну, для верного расстрела гитлеровцев (углы и т. д.). Как рассказал Онищук, впереди нас ждало пять батарей 37-мм ПТО, три батареи 88-мм зениток, полсотни танков (сбродных, кроме собственно расово германских панцеров (разных номеров) еще и «Шкоды», и БТ, и Т-26, и даже 7ТР где-то отрыли), а еще три батареи крупнокалиберных гаубиц и много других ништяков. Ох, если бы все это захватить, да нет, сил маловато, как бы не превратиться в охотника, который медведя поймал, да весовые категории разные, ведмедь охотника тащит запросто, а наоборот – никак.

Проведя и закончив расчет, Денис собирает командиров орудий, танков, батальонных (и полковых) минометов и небельверферов. Да они уже было превратились в ненужные связки труб, как на станции нами были захвачены выстрелы к ним, так что получи, фашист, гранату, точней, реактивную мину. Кроме того, на станции была захвачена прямо на платформах шестиорудийная батарея легких полевых гаубиц[253] Вермахта и много боеприпасов к ним, особенно мы рады теперь дальнобойным ОФ снарядам 105-мм. Вдобавок к гаубицам немцы на станции подарили нам снова два флака двуствольных и один четырехствольный, так что еще и флаками покидаемся.

Самое вкусное в этих гаубицах (в 105-мм) то, что ее можно использовать и как пушку, то есть у нас теперь еще шесть пушко-гаубиц, так что трепещите, гитлеровцы.

Кстати, почему Гитлер, Геббельс, Геринг, Гиммлер, Гудериан, Горбачев, Гозман, как и говно, начинаются на «Г»? Простите, отвлекся, наболело.

Ну вот, время обеда. Цыбиков и его подчиненные разнесли обед, и бойцы начали трапезу, «после плотного обеда по закону Архимеда надо хорошо…» – повоевать!

Перед стрельбой все позиции тщательно политы водой, чуть ли не до грязи, легче воевать в грязи, чем погибнуть, так как клубы пыли могут выдать местоположение орудия. Тем более день на дворе, и клуб пыли буден виден издалека, потому и полили, воды не жалко, река рядом, течет почем зря.

Ну, все, для внезапного бегства мы готовы, часть боеприпасов ушла с конно-пешеходизированно-велосипой группой. Просто велосипеды, мы раздали всему батальону Колыванова, потому как старлей Колыванов чемпион Московской области по велоспорту, кому, как не ему, теперь командовать велобатальоном, пусть опыт свой чемпионский передает. Правда, пришлось не умеющих ездить на велосипеде из состава батальона обменять на велосипедистов из других подразделений. Даже сменили комроты-два Дьякова на комроты-один из ахундовцев, на лейтенанта Фролова. Вот батальон и укатил на великах, они теперь в авангарде конно-пешей группы.

Рядом с пушками (ну как рядом, метрах в 20–50) стоят грузовики, которые и поволокут нашу артиллерию. На случай внезапной атаки гаубицы переведем на прямую наводку, запасец бронебойных снарядов к гаубицам тоже оставили, танки отъедут с вала и добавят жару, тут еще флаки дадут прикурить, ну и косилки тоже дадут огня, да так, что мама не горюй, папа не волнуй (маму). Так что мы готовы и к атаке врага, правда, долго не сможем сдерживать напор, но первый порыв собьем. А пока флаки караулят небо, ведь нам же Кранке обещал «авиаподдержку» противника, вот флаки и ждут «милости с небес».

Все, пора, и даю согласно уговору зеленую ракету в небо. Это знак в основном Денису, чтобы он начал корректировку и вообще дал старт огню. Проходит минута, и чуть ли не все стволы, задранные в летнее белорусское небо, выпихивают с положенной каждому стволу скоростью разнообразные снаряды.

Конечно, среди снарядов преобладали осколочно-фугасные, возможно, кто-то из читателей, сидя в удобном кресле, скажет: «Кто ж использует танковые пушки как гаубицы, а «сорокапятка» никогда не позиционировалась как гаубица?» – и тому подобные умствования. Извините, господа знатоки, в реальном бою исходят не из того, что нужно, не из того, как нужно, и даже не из того, что полагается разработками всяких теоретиков типа Клаузевицев да прочих Дуэ. В реальном бою приходится исходить из того, что есть, раз не может 37-мм пак (противотанковая пушка-колотушка) пробить Т-34 и КВ, значит, фашисты обосрались в июне 1941-го? Ага, фигвам, эти суки дошли до Москвы, так как пушка, не пробивающая лобовую броню танка, может пробить боковую или, скажем, корму. А если уж танк вообще не пробиваем такой пушкой в принципе, тогда можно сосредоточить огонь (даже колотушки) на гусеницах гиганта-броненосца. А если удастся разбить гусеницу, все, танк беспомощен, бери его голыми руками, обойди пулеметы, и все, закрой все дырки, и танкеры или задохнутся, или сдадутся. Сектор стрельбы пулемета из любого танка ВМВ был не 360 градусов, и даже не 180 градусов (по-моему, и в XXI веке таких нет, или даже у современных танков вообще пулемета нет?), так что мертвых зон хватало, было бы желание. А еще можно зенитки «ахт-ахт» нагнуть и стрелять не по самолетам, а по танкам. Немчура так и делала, и вначале танки серии КВ и Т-34 расстреливались именно из 88-мм зенитных пушек.

Так вот шквал снарядов обрушился на позиции притаившихся фашистов, для них это было как минимум неожиданно. Под шумок канонады велосипедизированные минометчики тоже покидали по два десятка 82-мм пузанок на немцев, и, приторочив свои трубы, их железки и плиты к своим металлическим, педальным коням, парни закрутили педали. Конечно, немцы знали (не слепые же), что мы чего-то готовим, но знать подробно, что и подозревать примерно, это разные вещи. Сперва гитлеровцы, конечно, шифровались, ну, чтобы не выдавать свои порядки, но на третьем или четвертом залпе нервишки у противника не выдержали, и фашистня открыла огонь из своих гаубиц, пытаясь нащупать позиции нашей артиллерии, а танки и пушки через лес стрелять не умеют (хотя наши смогли, но у противника нет вала Чингисхана и креативного Полуэктова). Да и корректировщику нужно видеть место корректировки огня (ну, куда стрелять), а вот фиг вам. Они нас ждали как минимум на три-четыре километра глубже по территории родной Беларуси и очень грамотно, прям талантливо, устроили засаду. А мы, подлые, бабахаем их издалека да через деревья, вслепую, Денис корректирует ковровый артналет, нам так безопаснее, да и трофеев придется везти меньше, значит, грузовики вздохнут с облегчением. Ну не хотим мы попадать в мышеловку, категорически не хотим, научены горьким опытом. Тут появляются веломинометчики и, доложив мне о выполнении задания, уезжают, сверкая спицами и пятками.

Минут семь продолжается обстрел позиций противника навесным огнем, все, хорошего понемногу, пора сматывать сети, то есть садки, блин, тьфу, удочки. Потому стреляю красной ракетой вверх (если уж грамотно, то выстреливаю красную ракету), все это значит отпад, да что это со мной, это значит отстой, тьфу, блин, отход, я хотел сказать. И сразу грузовики двинулись к орудиям, расчеты стали их готовить в походное положение, танки задним ходом съехали со рва. Немецкие артиллеристы начали наконец-то нащупывать наши позиции, но уже поздно, и орудия и танки форсированным маршем уходят на тот берег. Саперы поджигают дымовую завесу, ну, старые покрышки и тряпье-мусор, это, во-первых, маскирует наш отход на польский берег, во-вторых, немцы подумают, попали куда-то, пусть порадуются муфлоны, то есть тефлоны, черт побери, что-то со мной, тевтоны, я хочу сказать. Бойцы уже в кузовах грузовиков, на броне (и в бронеприцепах) танков, в ганомагах; до свидания, фашисты, пишите до востребования на Главпочтамт города Рио-де-Жанейро, мы вас там будем ждать, причем исключительно в белых штанах.

Прибыловцы запустили маскировку, то есть на позициях поставлены торчком снаряды, меж ними протянута веревка, чуть пропитанная солярой, и в ямки под стоящими снарядами насыпали порох. Согласно задумке Прибылова и Ко, данное измышление ихнего ума должно имитировать орудийную стрельбу после нашего отхода. Когда последняя машина пересекает мост, в клубах черного дыма Прибыловский креатив начинает бабахать, и каждые тридцать секунд – минуту на брошенной уже нами позиции будет взрываться снаряд, имитируя стрельбу. На данный креатив Прибылов и Ко не пожалели полсотни снарядов, сотню метров веревок и некоторое количество пороха.

За мостом стоит грузовик саперов, они должны взорвать, к едрене фене, мост, колонна, не останавливаясь, движется на юг (а чего тут ждать?), поворачивая налево сразу после моста, и не успели мы проехать полкилометра, как мост рванул в небеса. А минут через пять и Смирницкий со своими бойцами, догнав нас, присоединился к колонне. Движемся на пределе мощностей двигателей, ну не «Бентли»[254], и не «Фольксвагены Гольф»[255], даже не КРАЗы[256], зато не пешком.

Через час форсированного марша останавливаемся под прикрытием деревьев, наверняка летуны противника нас ищут, и потому вся техника замаскирована колоссальным количеством сетей, ветвей, тряпок и другого мусора. Нечипоренки (экипаж его) вообще на башню танка (помните переБТ?) присобачили крону целого дерева. Высоко пролетает проклятая «рама», но не замечает нас, хорошо поработали в смысле маскировки. Потом водители быстренько в темпе осматривают состояние моторов, где надо заливают воду или масло (идем же на пределе), и люди и моторы отдыхают ровно пятнадцать минут, и опять в путь! В это время снова с нами поравнялись обогнанные минут пятнадцать назад велосипедные минометчики и снова отстали в пыли.

Через полчасика колонна опять останавливается, и на разбитом рокадном шоссе нас ждут немцы. Нет, не те немцы, что за Гитлера, а те немцы, кто против, то есть взвод Хельмута. Во время беседы выясняем: в десяти-двенадцати километрах от нас немцы устроили понтонный мост, видимо, через него и переводили войска на тот берег. Согласно информации Хельмута, мост охраняется двумя взводами гитлеровцев, и мы запросто можем сомнуть их и переправиться в Беларусь. А там уже наша земля, и черт нам не брат, и русалка не сестра, и даже Баба-яга не бабушка, и тем более какой-то Кащей нам не дед!

Ахундов как-то неожиданно предлагает разбить временный лагерь, покормить бойцов (скоро время ужина) и потом ночью рвануть на мост, а затем и на родной берег. Большинством голосов принято предложение товарища майора, заныкав по укромным местам технику, расставив посты и секреты, бойцы получают отдых. Цыбиков со своими помощниками начинает выдачу сухпая, зажигать костры, собрание командиров запретило (чтобы не демаскировали). Зато воды вдоволь, ничего, с одного раза сухомятки, надеюсь, приворот почек не случится, е-мое, видимо, я устал, как можно заворот кишок обозвать приворотом почек?

Тут приехали-прикатили и братцы веломинометчики, и сразу я им объявил отдых.

Ну да, точно, устал, поем ща, запью водицей и спать, и спа-а-а-а-а-ать, все еще один день в прошлом да на войне Священной и Святой для меня кончился. Анюта укладывается рядом, очуметь, все это время она была со мной, мне, подлому, было не до нее. И сейчас мы легли, приобнявшись, и просто заснули.

Глава XIII

«Здравствуй, Родина»

29 июля 1941 года, где-то на границе Польши и СССР.

Будят меня: пора, пора так пора, вперед, нейтрализовать охрану моста, уже ушли бойцы Ахундова, все остальные собираются, пора ведь. Конечно, классно было бы, будь с нами бесшумники, перестреляли бы охрану моста луками, но бесшумники – это один из взводов Бондаренко, а опсищуки (ОПСиЩ, ну, кавалерия) ушли с пехотой. Вот и послали вперед роту ахундовцев, а что, ребятки тоже «закаленные» в боях, почти на 80 процентов прошли ад Брестской крепости, парням, как и их комполка, терять абсолютно и относительно нечего. Зубами грызть будут врага, тем более там всего ничего немчуры.

Колонна вскоре двинулась вперед, время час ночи, посты охраны и все остальное давно разведано соглядатаями made in Onishuk, ну, онищуковцами. Это нашего Онищука разведчики, ну, который Петр, Онищук – соратник Семенова по испанским – подвигам ушел проводником у КП группы.

Впереди нас движется ганомаг с крыльевой установкой[257] ШВАК[258], снятой со сбитого советского самолета. Ну да, данная мысль пришла Хлебникову неделю назад, и ребятки развернули охоту за сбитыми советскими самолетами. Из-за господства фрицев в воздухе много в тот год было сбито наших соколов, вот Хлебников с единомышленниками и собирал с остатков наших самолетов пушки ШВАК, пулеметы ШКАС[259] и УБ. Почти на все ганомаги нашей дивизии Хлебников под руководством Прибылова и установил ШВАКи со ШКАСами да УБ[260].

Правда, в определенный момент мы поняли, что с боеприпасами к данным девайсам у нас немного задница. Они жрут патронов немеряно, а вот источника возобновления боеприпасов у нас нет, если только по лесам сбитые самолеты ВВС РККА искать. У немцев нет патронов ни к пушке 20-мм ШВАК, ни к 12,7-мм пулемету ШКАС и УБ, и вряд ли фашисты в ближайшее будущее освоят выпуск боеприпасов к данным видам оружия, у них с боеприпасами к своему оружию проблем хватает. Потому и стоят эти ружбайки на ганомагах, те у нас редко участие в бою принимают, все-таки у нас полно танков и других средств ведения огня.

А в случае если понадобится засеять какую-нибудь поляну свинцом, и если других поставщиков огня или не будет или будут заняты, то ганомаги с советскими скорострельными системами порвут кого надо и там где надо.

Все, извиняюсь, чего-то опять на болтологию потянуло, нас, попаданцев, хлебом не корми, а дай потрындеть о разных человекоубийственных ништяках времени попадания.

Когда колонна подъехала к мосту, вокруг моста было уже тихо, ахундовцы порезали охрану и оказавшихся рядом саперов противника. Вот саперы немецкие тоже камикадзЫ, сидели бы тихо, их бы никто не тронул, так нет, полезли на ахундовскую группу, лебенсраум[261] добывать, вот и добыли землицы, по кубу на брата. А у Ахундова в прикрытии катили два БТ и передвижная минометная точка (батальонный миномет в кузове Блица), ну и прикрытие причесало саперов гитлеровских до кровавых волдырей. Велосипые отдыхают, куда им соваться, когда есть автоминометчики, разграничение полномочий, понимаешь ли.

Остаток саперов даже руки поднять не успел, все мы знаем, какой берсеркер Ахундов и почему он не любит фашистов и в плен почему гитлеровцев не берет. Так, ладно, геноцид носителей арийской нации закончился, и колонна начала в темпе переправляться на белорусский берег, на родной берег, на РОДИНУ! Классно, кстати, саперы-то немецкие со всем хабаром тут ошивались, ну машины на которых понтоны возят, но вот засада, у нас водителей нема, да и специалистов нету. И вообще на фига попу фисгармония, то есть зачем с собой эти бандуры таскать? Вот и пришлось Смирницкому снова тряхнуть стариной, то есть не стариной, а тишиной, короче, взорвал он, к чертям собачьим, понтоны. И машины немецкие тоже на дно спустили, ну как спустили, завели их на свои же понтоны и бабахнули, зато покрышками поживились, как говорится, с паршивой овцы хоть запасное колесо. А ребятки с гитлеровских грузовиков сняли все скаты, еще и какие-то мелочи, там свечи, фильтры и еще что-то, партизан мимо таких сладостей не проходит.

Все, у немцев теперь ни мостов в ближайшей округе, ни других средств переправы, хотя они, чертяки же, опять понтонов навезут, да и мосты постараются отремонтировать. Но на это нужны денюжки, люди и времюшко, пока они мосты отремонтируют, поезда же летать не смогут? Вот и боеприпасов и горючки у немчиков фронтовых не прибавится, и фиг вам блицкриги, фиг вам, немчура, катастрофы РККА (ну я оптимист, и размечтался), будет им блицкряк.

Кстати, в разведку отправлены все те же: Петруха Онищук, затем чеченемец, Артурас Круминьш и Хельмут со взводом красных немцев, по трем направлениям. Кстати, к ребяткам прилипло прозвище, данное им аж самим Выкваном Эттувьевичем – краснемцы, или ротедойчи, короче, как кому легче. Ребятня разряжена в фельджандармскую банду при группе армий «Центр», и «гумажки» соответствующие имеются, кто, как и почему, за подписью самого Федуни смартфон Бока. Зря, что ли, Ашота в бой не пускаем, он, бедолага, уже сто раз проклял свое криминальное рукомесло, но назвался подберезовиком и лезь под березу, вот и бережем его, как зеницу таврии (а нет, это другая микролитражка, надо зеницу «Ока»).

Временами связываемся с разведчиками (ну на что нам немецкие рации просто так таскать, пусть пользу приносят), и пока информация от них обнадеживающая, крася эфир армянским языком, потому катим весло и с песнями. С равными промежутками в колонне катят средства, лечащие острый недостаток господства в воздухе. Ну, зенитки; и свои родные зенитные системы, и подаренные радушными немцами, все-таки генерал-губернаторство сейчас их территория, и, значит, мы в гостях у германцев были, вот они нас гостеприимно и снабдили.

Парней из ахундовцев, погибших в бою за понтонный мост, всех троих похоронили сразу за мостом, уже на нашей советской (правда, временно оккупированной) территории, и табличкой место снабдили, и на картах своих отметили.

По рации нас регулярно снабжают информацией о происходящем на советско-германском фронте из штаба НКВД. Был бы тут вместо меня какой-нибудь красавчик из спецфорума, сейчас бы сличил бы успехи германцев тут и в той (в нашей) реальности и дал бы свой вывод: есть изменения в истории или нет. Помогли мы тыловым террором-саботажем нашей родной РККА или впустую тут воюем. А у меня такой информации нет, я не умнявый хорек с форума. Кстати, из Центра идею насчет украинцев поддержали, мало того, обещали послать на базу каких-то суперпропагандистов украинской национальности, чтобы они прочистили мозги украинцев от бандеровско-мельниковского мусора.

Тут Онищук сотоварищи и други сообщает, что противник лихорадочно стягивает силы (около полка) и будет готовить нам знатную подляну. Но, увы, немчики, мы идем с опережением, к нашему подходу навряд ли они успеют подготовить позиции, ибо большинство только начали отрывать окопы.

Абдиев предлагает отправить наиболее быстроходные танки (БТ и Т-34 да бронеприцепы), при поддержке БА и роты пехоты, объездным путем, чтобы попробовать ударить на врагов с тылу, а что, почему бы нет? Не все же немцам бить танковыми клиньями, не все же коту вербное воскресенье, надо иногда этого мелкого хищника и пасхой покормить. То есть вернем немчуре должок, и из-за предложения Абдиева возникает идея танковоклинного (или клинотанкового?) удара.

Подходим всей колонной, мотопехота рассредоточивается и идет (конечно, не как немцы в фильмах, в рост да с песнями) по-пластунски, прикрываясь складками местности и т. д. к позициям врага.

Артиллерия наносит гаубичный удар по артиллерии противника (гаубицы и пушчонки 45-мм опять поставим, типа, на попа, опыт имеется), остальные танки делятся на две группы и наступают с флангов. Тем более они танки, буераки да складки местности им не мешают, а противотанковых оврагов не наблюдается, зенитки и пулеметы прикрывают пехоту. Чем больше думаем, тем хуже придумаем, да и противник приготовиться успеет, а нам нельзя позволить этого. С подготовленных позиций немцев сковырнуть трудно, потому вперед, за Родину, за Сталина!

На стадии развертывания нас накрывают немецкие гаубицы, но, видно, их немного, штук семь-восемь, и кроют они по площадям, надеемся, поблизости аэродрома нет, и авиация противника успеет только к шапочному разбору. Санитары остаются помогать раненым (убитым уже нечем), а остальная масса нашей группы рвет вперед, так как группа разделилась на три части, немцы (артиллеристы) сосредоточились на группе пехоты, но попадают пока плохо. К тому времени наши гаубицы (и не только) развернулись и дают огня противнику. Полуэктов имеет приказ не жалеть боеприпасов, жизнь дороже (да и снарядов у нас пока хоть ягодицами вкушай), потому на немцев летит много смерти.

Автомобили остаются рядом с артиллерией (ну почти в каких-то ста метрах), а пехота, поддерживаемая скорострельными авиационными пулеметами с ганомагов (пригодились), зенитными автоматами, минометами и своими стрелковыми средствами, идет на врага. Гаубицы врага сосредоточили свой огонь на нашей пехоте, от прямого попадания пострадал один ганомаг с УБ, но пехота идет вперед, а наши гаубицы вступают в контрбатарейную борьбу. «Сорокапятки», задрав стволы вверх (сверхнормы), бьют в порядки противника, пусть не все снаряды попадают и, скажем, редко вообще урон наносят, зато психически давят противника вместе с пулеметами и зенитками.

Красные пехотинцы страдают тоже от огня противника, и не менее двух-трех десятков пострадало уже от него, наша атака затихает, но тут им силу дают наши танки, вырвавшиеся на оперативный простор. Немецкие ПТО переносят огонь на танки, а зенитные автоматы Гогнидзе так же переносят огонь теперь уже на позиции ПТО противника, сбоку прилетают на позиции ПТО мины велосипых (ответка прилетела).

Завертелась такая вот катавасия, бой на встречных курсах непредсказуем, танки наши идут вперед, но вот задымил один Т-28, затем немцы попаданием в лоб остановили еще и Т-III (сволочи), зато вся масса идет вперед. Гитлеровцы перегруппировались и теперь встречают все три наши группы убийственным огнем, пехотинцы, сопровождавшие танки, залегли, никто не хочет глупо умирать, и казалось бы, чаша весов склонилась на сторону немцев, как удар с тыла немцев быстроходной группы Абдиева ложится тяжелой гирей на чашу весов победы.

Тут еще Полуэктов удачно уложил осколочно-фугасный снаряд посередине между двумя немецкими «колотушками», осколками посекло расчеты обоих орудий, содеянное Денисом доводят до ума веломинометчики 50-мм минами, и воодушевленные молчанием ПТО танки Нечипоренки (левая группа) летят вперед в сопровождении своих бронеприцепных пехотинцев. Правой группе (группе Ивашина) приходится трудней, но и они наконец достигают вражеских позиций, танки начинают утюжить позиции пехоты и ПТО противника, основная масса пехоты достигает врага, и начинается тупая, ожесточенная рукопашная схватка, но мы воюем не за сказочный лебенсраум, а за свою землю, за свою страну.

Немцы не хотят умирать, а наши умирать НЕ БОЯТСЯ, и это помогает бойцам ДОН полностью опрокинуть врага, противник пытается побежать назад, но сзади расположился Абдиев со своей быстроходной группой, и у него в сопровождении еще целая рота наших пехотинцев (велосипеды они оставили у леса, потом подберем). Теперь начинается геноцид гитлеровской нации, но как только противник поднимает руки, то сразу же он обретает жизнь. Кто не успел… ну, значит, плохо хотел жить, еще минут пятнадцать побоища, и с немецким полком покончено.

Нам нельзя тут долго оставаться, и все бойцы и командиры собирают раненых и погибших бойцов, а затем трофеи. Всего погибло 132 наших бойца, это очень большая цена за полк противника, пусть мы окрылены победой, но и мы потеряли полторы роты бойцов, полторы сотни наших братьев, полторы сотни сынов Родины. Но нет войны и победы без потерь, санитары лихорадочно оказывают помощь раненым, раненых тоже много. Ахундов командует своим бойцам, и они расширяют воронку от гаубичного снаряда и еще роют три могилы. Это будут братские могилы наших воинов, как только могилы готовы, по-быстрому хороним героев и, отсалютовав, уходим на восток.

Прошли километров пять по большаку, тут на дороге стоит Онищук и просит остановить колонну.

– Товарищи командиры, предлагаю разделить колонну на две части и уходить на базу двумя разными путями. Противник не ждет от нас такого хода, потому скорее всего он будет готовить встречу, а разделившись, мы заставим его попотеть.

– Согласны, – говорит Ивашин, – и ты предлагаешь, как только фрицы устроят две засады, хлопнуть обеими группами одну?

– Да, танкисты иногда тоже бывают сообразительные, а? Даром что в танке, – острит Петр.

– Хорошо, тогда делимся поровну и уходим, тучи над нами сгущаются, ребятки, быстрее, чем вдова хахаля находит, – говорю я, и разведчики опять уходят вперед. А мы делимся на две равные группы, и командование второй группой, которая пойдет южнее, поручаю Ахундову.

Ахундов быстро собирает свою группу и уходит первым, мы ждем минут пятнадцать и идем по той же дороге до развилки, а с развилки берем курс севернее, и да здравствует путь-дорога зафронтовая. То есть тыловая, но не нашего тыла, а тыла неприятеля. Ведь не было в истории противника у Руси (СССР) сильнее Третьего Рейха, даже Наполеончик по сравнению с бронированными ордами Гитлера выглядит октябренком против урки.

Дорогу нашей группе разведует чеченемец, с полувзводом красных немцев и полувзводом разведки, кстати, Тыгнырядно с ним в упряжке, успеха Васильку, давно не виделся с моим первым соратником в этом времени. Петруха ушел разведывать-проведывать дорогу товарищу майору Ахундову, радиосообщения практически дублируются от обеих разведгрупп, идут к Ахундову и к нам. Для того чтобы можно было оперативно отреагировать на изменения ситуации в режиме реального времени, причем обеими группами.

Как и заведено прежде, радиосообщения не шифруются, но играем на естественном богатстве СССР, на том, что наций и языков в нашей стране больше, чем во всей Европе.

Немцы даже не знают про такой язык – юкагирский, а в Петрухиной разведгруппе есть боец юкагир, а у Ахундова в полку то ли эвенк, то ли ненец, но он кумекает по-юкагирски, вот вам и шифр, да такой, что любой Шампольон зубы обломает. Так что мучайтесь, господа фашисты, учите юкагирский и тофаларский тоже учите (мало ли), ибо в разведгруппе Вахаева как раз тофалар[262] есть. А меж группой номер один (нами) и группой номер два (ахундовцами) переписка будет на ненецком языке. Вроде бы одна буква разницы, немец и ненец, но фашисты своими мозгами в жизни не дойдут до смысла того, что наш Николай-тофалар зашифровал.

Над миром опускается ночь, мрак окутывает поля и леса, но мрак наш союзник, и во мраке наши колонны мчатся вперед, наконец, под утро решено устроить дневку. Гнали мы безлюдными проселками, старались объезжать все населенные пункты и надеемся, что немцы пока нас поищут вслепую, а мы… а мы отдохнем.

Выставив дозоры, замаскировав все, основная часть бойцов и командиров нашей группы приступила к отдыху, только дежурный радист у рации, и он тоже сменится через два часа, так же как и дозорные. Все, кончился еще один день, такие вот дела, мы снова в Белоруссии. Здравствуй, Родина!

Глава XIV

«Марьины сельхоззаботы»

30 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(на границе СССР).

Ох и задали мы задачку немчуре, сами посудите: у них в наличии примерно дивизия, нас два полка. При встрече с нами в чистом поле счет был бы в пользу врага, а мы издалека постреляли в немцев, приготовившихся к обороне, пульнули весь, так сказать, лишний боезапас и драпанули. Не знаю про их потери, но знаю, что должны быть, а мы испарились как минимум на час или два, они нас потеряли. Вот где гитлеровцы постигли русскую народную премудрость, которая гласит: «Ищи ветра в поле». И Гидрометеоцентр им в помощь, и телки гидрометеоцентровские, у которых копыта от ушей растут (а что у них между ушами и ногами?).

Пока фашисты прочухались да проанализировали подозрительное молчание охраны понтонного моста, просекли «исчезновение» саперов, ночевавших рядом с мостом, мы оторвались. А чего ждать? Букетов от гитлеровцев, аплодисментов и криков «браво», да «бис», не-а, хай им «бис».

Хотя партизаны в той войне часто отрывались от гитлеровцев, но последние, пользуясь данными разведки, перебрасывали в нужные места свои части посредством железной дороги или на автотранспорте. Но для этого нужно своевременно узнать, где находится противник (то есть партизаны), затем вычислить, куда они (мы) пойдут, а еще иметь железную дорогу в нормальном состоянии.

Мы же им все ближайшие станции да мосты расколошматили к эфедриновой матери, а телепортировать войска фашисты не умели, да даже если бы и умели, куда кидать зольдатиков, не знали.

Даже если опсищуки с пехотой уже дошли до базы, то даже тогда как минимум две колонны, вооруженные до зубов, спаянные дисциплиной, передовой идеей (коммунистической) и, главное, местью, шатаются в тылу.

Причем одной группой командует Ахундов, этот ни перед чем не остановится, он врага будет крошить до победного конца, даже терминатор может вернуться с задания, но не Ахундов. Или враг кончится, или Ахундов с бойцами падут смертью храбрых, третьего не дано. Так что прошли мы, достигли базы, правда, по пути пришлось отвлечься на «боевиков» шуцманшафтбатальона, их вооружили до зубов, и численность «боевики» имели до батальона.

Если бы полицаи имели бы еще боевой дух (вдобавок к вооруженным зубам), то могли бы очень попортить нам настроение, победить, конечно же, нет, но остановить на время, устроить проблемы, это, конечно, да. К тому времени и гитлеровцы подоспели бы, но не вышло.

Кому охота умирать за чужие идеалы, за чужое господство и тем более за гитлеровцев?

Вот и батальон изменников воевать не стал. Вначале, конечно, постреляли, но, как говорится у Булгакова, «капитан Гатеррас, известный сапожник, дал несколько снарядов куда-то вкривь и вкось»[263]. Причем вооружены были изменники двумя батареями советских пушек: батареей «сорокапяток» и батареей 76-мм пушек.

Мы как следует и посопротивляться не успели, как среди «боевиков» возник бунт, часть разбежалась, а две сотни бывших красноармейцев, со всем оружием и боеприпасами, перешли к нам. Причем не в плен, а именно с целью воевать против Германии.

И это, оказывается, заслуга бывшего лейтенанта РККА Михася Карасевича, это он разагитировал «боевиков», это он арестовал (местами пристрелил) верхушку батальона вспомогательной полиции при помощи своих единомышленников.

А единомышленники – это его же подчиненные, то есть бойцы 200-го полка Второй стрелковой дивизии РККА, попавшие в плен еще 23 июня. Он-то (Михаил Карасевич) знал, чем дышали его бойцы, потому ему и было легко сплотить вокруг себя актив наиболее патриотически настроенных красноармейцев.

Михась и его ребята вырвались из лагеря благодаря изворотливости лейтенанта (мне кажется, были у него в родове евреи), так они и попали в создаваемый немцами «шума»-батальон, а потом начали там агитацию против немцев. Причем вели агитацию не огульно, а оглядываясь на происхождение бойцов: если парень из бедных, то его надо прощупать, если же полицай, из бывших богачей или из интеллигенции времен панской Польши, или, скажем, с националистическим душком, то таких не трогали.

А так как Карасевич еще, оказывается, прекрасный актер, то некий Сучкевич (белорусский националист, который командовал батальоном) назначил Михася командиром первой роты. Реально крутой пацан этот Михась, но… но Елисеев обязан все проверить, а потом будет у нас еще один хороший командир (если у него все чисто), а нет… ну, на нет и суда нет. Зато нам достались десять пушек, триста снарядов да десяток грузовиков.

Правда, все грузовики – это родные ГАЗ-А, ГАЗ-АА, и ЗИС-5, немцы передали восстановленные трофеи своим прихвостням, а прихвостни, оказывается, не все прихвостни, то есть, конечно, прихвосты, но не все, и даже не большинство.

И таки растрофеи вернулись снова к нам, к советским. Немцы умудрились выдать батальону еще и два броневика, ну, БА-10, а сержант Курпоченко (один из помощников Карасевича) насыпал в баки по две пригорошни сахара (какой щедрый парень!)

А мы не гордые, забрали бы и эти броневики, но они оставлены были у штаба немецкой группировки, ну и пусть немчура владеет, мы не жадные. Вот такая вам история, причем и Сучкевич, и Карасевич белорусы, но какая же меж ними разница, как между Шушкевичем и Лукашенко.

Про встречу с оставшимися на базе рассказывать не буду, чай, не индийский фильм, но если сказать, что радости не было предела, то это ничего не сказать, кажется, что нашему возвращению в родные пенаты не рад один человечек, а именно Бусинка, ну и я местами тоже в смятении.

За время, пока мы были в рейде, остальные неплохо поработали, заготовлено чуть ли не три десятка тонн мяса, причем мясо провялено (то есть еще в процессе), а затем будем растирать его в порошок. Так оно занимает меньше места, ну, скажем, в походе и хранится дольше. А из кишок с тем же мясом понаделали колбас и прокоптили все это. Так чего его коптить, задача не трудная, тут не москвичи из XXI века собрались, ну или душанбинцы, здешние парни знают, где и как растет мясо, и это вовсе не супермаркеты. Опять же, заготовлено почти триста пудов зерна, пока их сушат, а потом зароем в ямы, урожай в этом году уродился знатный, вот и жнут бойцы по окрестностям наравне с колхозниками. Часть зерна пошла местным жителям, часть в ДОН-16, а еще оставили часть, чтобы немцам сдавать. Само собой, самое плохое зерно не от лояльности к немцам, а для защиты местного населения. Эти же вурдалаки по любасу придут за зерном, не ради «свободы» сюда пришли всякие гитлеры.

Крупных боевых операций ребятки не проводили, но очистили округу почти на 150 км от полицаев да мелких гарнизонов. Опять же, каверзы строили наши диверсанты, ну, ребятки Тодоровича и Ко. Теперь мы в этакой партизанской республике живем, эдакий круг (вообще-то овал) свободы диаметром в 150–200 километров. Освобождено восемьсот человек военнопленных из Сявичевского лагеря, охране устроили карачун (синоним: секир башка). И все это заслуга Елисеева с Ильиных, а последний вообще развернулся, еще и соседнюю область к своему подпольному обкому присоединил. Да, вы не ослышались, был он секретарем (первым) горкома, и его сам Пономаренко[264] (заочно, конечно) назначил первым секретарем обкома партии, правда подпольного.

И наш Арсений умудрился запустить свои щупальца в соседнюю область, даром что великорос, а тут уже все белорусы его за своего приняли, и как он за год-полтора работы здесь язык осилил?

Ну и попутно с ним свои щупальца протянул на обе области и Елисеев, партия и энкавэдэ в одной упряжке. Вчера в соседней области, волей Ильиных и Елисеева, казнили секретаря райкома партии. Помните, у саперов мы создавали разведвзвод, ну, для поиска залежей брошенного или неисправного оружия РККА? Вот двое из этих ребят и исказнили секретаря. За что? Можно было послать и Тодоровича или Майера, но эти ребята в автономном плавании, держат в тонусе немцев, причем вне территории партизанской «республики» тоже накрошили и фашистов, и их украинских, белорусских, польских и иных прихвостней. Да, полицаев-то немцы набирают из местных маргиналов и обиженных, вот и с ними пришлось побороться нашим ДРГ.

А насчет казненного секретаря райкома нечего было идти в бургомистры, за предательство и поплатился Крынкевич (так звали ренегата). Красноармеец Василий Сазонов и сержант Иван Наметнов привели приговор обкома партии в исполнение. Средь бела дня убили ехавшего в бричке (важный какой бургомистр) Крынкевича. Выехал болезный из дому и до здания бывшего горкома не доехал всего триста метров, а Сазонов с Наметновым, с красиво состряпанными документами полицаев, сдернули с города, остался Мида (городок так называется) без бургомистра.

Прям не большевики этот Елисеев с Ильиных, а эсеры какие-то, это эсеры же баловались бомбочками да кинжальчиками, резали господ офицеров да министров царских почем зря. Может, понахватались Ильиных-то из амурских партизан, там воевал вместе со всякими эсерами, не секрет ни для кого, что белые не все были монархистами. А этот гебнюк, видимо, потом эсеров гонял, ну по своей службе. Блин, я так рад возвращению, что порю какую-то изрядную ахинею, простите.

Так вот, на базе все по-старому, только землянок прибавилось, и самое главное место расположения почти вылизано, ни соринки тебе, ни бумажки, это, видно, Елисеев строил всех. А может, и Машундра, с нее станется.

Ну, да ладно, полезно это, кстати. Машутка, как только я слез с ганомага, так и вцепилась в меня как клещ, пришлось ходить повсюду с ней (зато не раз чувствовал Анин взгляд из толпы, как очередь из пулемета). С Каллистратом только поздоровались, ну и он увел Легостаева к себе, там, у Викентия (ну, Легостаева), материала вагон и маленький локомотив, и пленные, освобожденные с танкоремонтного, и пленные, освобожденные на станции, опять же, поляки Легостаева, украинцы Онищука (испанца) и белорусы Михася.

Наскоро повидался с Кравцовым, Никифоровым, пожал руки микроэсерам Сазонову и Наметнову, и потащила Машундра меня к себе, причем сил у этой девушки больше, чем у «Тигра», теперь понимаю, как они (понятно кто) останавливали коня на скаку.

Часа два мы с Марией встречу отмечали, причем Маша так меня ласкала, как будто я отсутствовал не неделю (и то неполную), а по крайней мере год. И будто мы были в рейде не в Польше (тут же рядом), а как минимум в Антарктиде.

Кстати, нечаянно обратил внимание на Глафиру, она бросилась на шею Хельмута, однако вот и еще один партизанский роман, жизнь-то продолжается.

Все силы и у меня и у Манюни иссякли, теперь можно и переговорить.

– Ну, милая, рассказывай, как ты тут без меня?

– Как? Ну как тебе сказать, да без задних ног, каждый день разъезжали по окрестностям, скупали скот, бойцы жали жито (о, как заговорила моя городская краля, раньше она таких слов не знала), забот полон рот.

Тут же у нас еще и бойня, а зарезать даже самого маленького поросенка – это большие проблемы. Сперва надо его забить, потом освежевать, разделать. И это полдела, пока еще тепло, потому надо все это мясо просолить да развесить, чтобы от жары и ветерка оно провялилось. И это все хозяйство надо сторожить, а то всякие птицы и звери тоже кушать хотят. А зерно просушивать – это же тоже заботы, а его еще надо сжать, привезти, понимаешь?

Да, конечно, понимаю, в бытность мою юнцом, лет …надцати, лето я проводил у деда с бабкой в кишлаке, ну, и чтобы я не болтался без дела, дед меня отдал в колхоз. А ничего так, в сентябре приезжал в город загоревшим, обветренным и с заметно усилившейся мускулатурой (еще и с денюжкой в кармане). Так что сельский труд я как бы понимаю, правда, там мы возделывали в основном хлопок, но и другие растения тоже. Да, пшеницу жали и обмолачивали комбайны, но принципы-то ясны.

– Да, Машуня, понимаю, слышь, а не трудно тебе тут, ты ж у нас городская фря, пшеницу только на картинках да по телевизору видала, а тут бац тебе и пашаничка, и ржа, и картопь?[265]

– Ну и что, не трудно мне, для себя же стараемся, не на дядю забугорного.

– Слышь, Манюня, а ты у нас там, в двадцать первом веке, не особо коммунистическая фемина была, откуда все это?

– Милый, и ты у нас там отнюдь не был Че Геварой, и даже не Зюгановым, чего мне предъявы кидаешь, а? Ты еще Елисееву донос накатай, что я троцкистка, ну, или из графьев.

– Да ты успокойся, мне просто интересно.

– Просто там мы каждый рассчитываем на себя, и только, а тут все вместе, нет моего-твоего, есть наше. Тем более Родина в опасности, тебе не понять, а я из Ленинградской области и знаю не понаслышке, что такое блокада Ленинграда, в музее видела и дневник Тани Савичевой смотрела. И читала Николая Чуковского «В небе Балтики». Хотя, может, с названием, конечно, путаю, но там такие строки были, я их сто раз читала и сто раз плакала, а потом опять вспоминала, и опять слезы. О том, как женщина не ест и весь свой паек детям своим отдает, и как мальчик четырех лет перестает ходить с голодухи, и как он куски штукатурки ест, из-за того что они цветом напоминают хлеб, понял? Тварь ты бездушная.

Маша зарыдала, слезы лились из ее глаз, мне стало плохо, я тоже читал Чуковского, да она напутала с названием: книга называлась «Балтийское небо». У меня у самого прослезились глаза, когда я читал то самое место. Хоть я перечитал книгу еще раз пять, но больше то место перечитать не смог, духа не хватило, воли не хватило, смелости не хватило…

Обнимаю Машу, прижимаю к себе и говорю, говорю, говорю…

– Мань, успокойся, не бездушный я и все понимаю. Думаешь, мы тут зря воюем? Думаешь, зря, погибают парни? Нет, ты же понимаешь, чем больше мы тут фашистов убьем, чем больше мостов им взорвем, чем больше полотна железнодорожного разрушим, тем слабее станет натиск фашистов. Глядишь, у этих скотов силенок на блокаду Ленинграда и не останется. Мань, ну, Мань, успокойся, хочешь, я для тебя буду приносить уши убитых мной гитлеровцев?

– Молчи, дурак, на фиг мне твои уши, прости меня, я немного переборщила. Просто вспомнила то, что видела в музее блокады, опять же, книгу Чуковского. Это же тебе не твой Конюшевский, это серьезная книга.

– Мань, я читал ее, она называется «Балтийское небо», зато там летчик Серов спас же ту женщину и ее детей.

– Плохо ты ее читал, Серов тогда в госпитале лежал, а детей и женщину вывез Лунин, ну или как там его фамилия была, ну, майор. Да и спас Лунин двоих деток и женщину, а сколько тысяч погибло от холода и голода?

– Точно, все верно, прости, Маш, мир?

– Мир, милый, конечно, мир, сорвалась я, просто видела позавчера наших красноармейцев расстрелянных, они-то солдаты, но немцы еще расстреляли и семьи, их укрывшие…

– Мань, пошли к людям, а то от этих мыслей и мне хреново, и тебе не кайф, а так хоть развеемся. Тем более нам себя корить не за что, ты вон с крепости себя показала, и я понемногу воюю.

– Ладно, милый, иди, я щас приду в себя, умоюсь и пойду к себе на склад. Кричать хочется, материться на весь лес, суки фашисты, твари…

Прочел я в свое время воспоминания одного гада по имени гудериан, может, это и фамилия его (и надобно писать ее с большой буквы), мне плевать. Так вот этот гондурас очень огорчался, что союзники Германию бомбили, оказывается, нехорошо обстреливать немцев. А про то, что он сам приказывал советских граждан обстреливать, видимо, этот презервуар забыл, ведь под Брестом он командовал. И немецкие, то есть фашистские, снаряды и бомбы падали не только на красноармейцев, но и на женщин, детей, стариков. Там погибла семья Ахундова, например, и еще много мирных жителей.

Еще этот предохранитель (не оружейный) очень боялся прихода советских войск в Германию, мол, кирдык сделают советские в Дойчланде. А какого хрена тогда полезли? Или Сталин напал на няшку Гитлера? Да и вообще сравните ГДР и окуппированные гитлеровцами территории СССР, где было хуже? Разве СССР устроил концлагеря для женщин и детей? Разве советские медики качали кровь для раненых красноармейцев у немецких детей? А фашисты качали, причем от двухсот грамм до половины литра из вен одного ребенка. Причем кормили всякой гадостью, кто не верит, пусть съездит в Саласпилс или прочтет воспоминания советских детей, выживших в Саласпилсском детском лагере[266].

И опыты на военнопленных советские войска не ставили, и брюквой пареной не кормили (вместо нормальной еды), и не травили введением мочи в вену, а гитлеровцы такое делали. И как после всего этого у этого гондуана язык поворачивается вообще что-то писать об СССР? Да им навеки заткнуться надо, всяким гудерианам, хоффманам и другим гитлеровским прихвостням. Хотя могут, конечно, найтись некоторые (потомки полицаев, РОА, Турклегиона, Галичины и т. д.), которые скажут: «Гудериан не нацист, он просто солдат». Ха, Гудериан не нацист? И как он боролся против нацизма тогда, ну или хотя бы сидячую забастовку объявлял? Может, от сердца отрывал хлеб и кормил военнопленных красноармейцев, может, еврейскую семью прятал в подвале? Черта с два!

Как вы думаете, почему поссорились Гудериан и Гитлер в 1941-м?

Причина была в том, что Гитлер не позволил Гудериану захватить больше советской земли, чем тот захватил на самом деле, вот и все, и ни слова Гудериан Гитлеру не сказал о массовых казнях, о бомбардировке мирного населения, об уничтожении евреев, ничего. Докажу, что Гудериан – нацист: в его воспоминаниях есть характеристика Гиммлера, и этот быстроходный олень говорит об очкастом пидорке так – «человек с расово неполноценной внешностью». Гиммлер, конечно, свиндараз еще тот, но факт в терминологии, кто, кроме нациста, может говорить о расовой неполноценности/полноценности?

Нацик Гудериан? Еще какой нацик.

Простите, вспомнилось.

Иду к Елисееву, настрой на нуле, хуже некуда, шас бы мне какой Отто Скотинацени (или Гондариан) попался, я бы его на куски порвал, загрыз бы на хрен. Гитлеру бы эпиляцию головы и морды сделал бы, выдирал бы волосенки с головы и усов по одной.

– Привет, сотрудникам невидимого фронта, – приветствую особистов. О чем-то говорят сержант госбезопасности Легостаев (ой, он уже лейтенант ГБ) и его коллега Архалуков.

– Здравия желаю, товарищ комдив, – оба безопасника отдают честь.

– Елисеев здесь?

– Да, товарищ капитан, Каллистрат Аристархович беседует с Карасевичем, ну, с Михасем.

– Войти-то можно?

– Да, конечно, можно, – «милостиво» разрешает Легостаев, вот жук гэбэшный.

Охрана особого отдела приветствует меня, приятно.

– Добрый вечер, товарищ Елисеев, как ваши дела?

– Привет, Виталя, присаживайся, ну как, отдохнул с дороги, Мария Сергеевна, не замучила? И что там у вас с военветврачом?

Вот сука, какое его гебнючее дело, бесцеремонный этот опричник, как чирей на седалище, даже про Анюту просек, кто ж стучит на него, хотя чего тут гадать-то: Легостаев по ходу, работа у него такая.

– Каллистрат Аристархович, а вам не кажется, что вы лезете не туда?

– Шучу я, ты что, капитан, сразу в бутылку лезешь, вроде ж раньше таким не был, за неделю в походе озверел, успокойся, дела, конечно, личные, но и то, что тебе Семенов говорил, учесть-таки надо.

– Черт, прости, прости, чего-то я не в себе, это все Маша, рассказала про то, как немцы постреляли приймаков и семьи, их приютившие, – пытаюсь увильнуть я.

– Ах, вот отчего, да… потому мы и отправили Сазонова с Наметновым, наказать одну суку-перевертыша, с его ж подачи каратели в Парцевичи заявились. Так что пришел-то, может, хотел чего?

– Да нет, ничего особого, просто соскучился я по тебе, лейтенант госбезопасности.

– Эх, отстаешь ты от мира, – и Елисеев выпячивает грудь. Ну и что? Грудь как грудь, не Аполлон, конечно, но и не глобус.

– Ты чего тут, Аристархыч, ты чего?

– Да ты не только озверел в походе, но еще и отупел, брат мой общевойсковой. – И гебнюк показывает петлицы, опа…

– Да ты теперь старший лейтенант госбезопасности? Опять меня по званиям обогнал? И давно? И почему я не знаю?

– Так ты ж у нас в отъезде был, а это за генералов, особенно предателей, ну и за прежнее, по совокупности, тебе недавно звание давали, так что не обессудь, зато тебе звездочку красную дали, с орденом тебя.

Я вскочил и гаркнул:

– Служу Советскому Союзу!

– Ау, я тебе не Калинин, ты чего тут орешь? Вон человека испужал. Ну, Михаил Константинович, вы уж простите нашего комдива.

И я тут понял, что тут сидит Михась, блин, вот позор-то. Надо прикрыться наглостью, всегда помогало, как ситуация проблемная, надеваю на рыло маску наглости, и все прокатывает. Как-то помню, у одной женщины завис, забавляемся часика два, а тут стук в ворота – муж. Пока она одевалась и шла открывать ворота своего частного дома, я мгновенно оделся и хрясь через стену, а под ней сержант милиции стоит, курит, сволочь. Ну и я его нагло спрашиваю (сориентировался):

– Прокуратура Коргарского района, следователь Соловьев (был тогда у нас, в прокуратуре соседнего района, такой), тут гражданин Пулатов только что пробегал?

– Нет, товарищ… прокурор, не было никого.

– Не мешайте следствию, не стойте тут. – И я слинял. Что было потом с тем сержантом – не в курсах, а с бабенкой той потом еще часто забавлялись. Это я до Маши таким ухарем и Казановой был, теперь ни-ни, Машка с говном сожрет (а Аня?).

– Спасибо тебе, Аристархыч, обрадовал ты меня. Ну, я это… пойду. Кстати, что насчет Михася, то есть товарища Карасевича? Он нас выручил, причем роту ребяток привел, да две батареи пушек, да снаряды, да десять машин.

– Да знаю я все, но проверим, запросим Москву, сам знаешь, мало ли как бывает, но обещаю проверить все быстро, понял?

– Да, ну, пойду я, время ужина, да с летунами пообщаюсь. Кстати, чем тут занимались, без нас-то?

– Как чем? Щупали помаленьку немчуру, но подальше базы. Взвод саперской разведки развернули в роту саперного осназа. Еще ребят подкинули из сявичевского лагеря, коней, опять же, добавили. Парни днем спят, а по ночам немца теребят. Недавно поезд с немецкими танками в болото спустили.

– А взрывчатка откуда?

– Как откуда? Из снарядов и бомб тол выплавляем, потом дергают за веревочку, дверь немцам на небо и открывается[267]. А так как ребятки на лошадках, то и диверсии проводим даже за двести километров. Тут проводника нашли мирового, он такими тропами проводит ребят, что ни один немец не прознает.

– Да ты что? А как они реки форсируют, ведь мосты у немцев все.

– Броды есть, опять же, лес вокруг, спилил два-три дерева, сделал плот и вперед, чай, не зима, замочиться не страшно.

– А, ну да. И много наработали?

– Да только один раз и сходили, не месяц же ты по Польшам шлялся. Ребят освободили, профильтровали, и все. В ста шестидесяти километрах от нас на север, железка мимо болота идет, и с поворотом. Про это и сказал Викентий, ну, проводник, он сам ездовым был, в 61-м стрелковом корпусе, в дивизионной артилерии. Мало того, родился тут, так еще и поездил с лошадками, пушки потаскал.

Как парня освободили, он так и стал атаковать меня, предлагал поезд немецкий в болото скинуть. Причем фильтр еще не прошел, а уже права качал, ну, пришлось уважить мужика.

Три дня в деле были, вечером и ночью шли, днем подготовили бумбабах для немцев. Паровоз ушел под откос и за собой потянул десяток вагонов с танками и три вагона с танкистами.

Ну и еще из двух «Дегтярей» да остальной стрелковки прополировали фашистов. Там до кучи взвод ДРГ Майера побаловался, взрывники сковырнули поезд, а майеровцы, с остатними взрывниками, пятнадцать минут отстреливали все, что еще двигалось. А потом ушли, а на лошадках уйти все-таки легче, чем пешкодралом-то. Вот взрывники пошли к нам на место дислокации, а Майер, собрав запас боеприпасов, опять ушел вредить фашистам.

– Понятно, ну, молодцы, завидую. Все, пойду я пожрать, бывай, старлей ГБ.

Потом я пошел на ужин, по-быстрому поел, поговорил с летунами, они застоялись, бедняги, аж от скуки ходили «жать жито», как говорит Машуня.

Решил я сперва с Бусинкой разрулить, да не нашел, пошел к Мане, но меня уже опередили…

– Мань, привет, примешь усталого воина? Накорми, напои и спать уложи, желательно похотливо.

– Накормить можно, насчет всего остального нам сперва поговорить надобно. Объясни: почему мне, женщине, нельзя было идти в поход?

– Ну, ты женщина, вас надо беречь, милая, – и пытаюсь ее обнять, она отстраняет меня и говорит:

– А военветврач, она что, бесполое существо? Или ей не суждено рожать и у тебя есть справка из клиники?

– А, ты про Анну, так она ж самовольно пошла, когда ее заметили, то поздно было возвращать.

– И потому пришлось по ночам ее оберегать, причем тебе лично спать с ней, да? – пошла в атаку Маня, как вешний пал на сухую степь.

– Хорошо, да, я виноват, можно мне объяснить? – Увы, Анюта бы могла выслушать, она флегматик, а Маня холерик, она сперва в тыкву даст, потом отпинает и только затем расспрашивать будет, да и то не стопудово. В мою голову полетел сапог Мани, да так неожиданно, прям в висок, хорошо, не в глаз, представьте комдива с фингалом.

– Хорошо, Мария, подерись, побей меня, только потом выслушай, все, я готов, – покорно опускаю руки и готов к трепанации. Маша с ходу лепит мне звонкую пощечину и, развернувшись, пытается убежать. Причем на одной ноге у нее сапог есть, а второй сапог валяется в углу землянки. Хватаю ее за руку и, прижав ее руки к ее же телу, начинаю говорить, она пытается укусить меня за лицо, уворачиваюсь.

– Мань, помнишь, при знакомстве я советовался с тобой, как мне с Аней моей быть, ну, с Бусинкой?

– Да пошел ты, сука, дебил, тварь, – говорит Мария, пытаясь вырваться из моих рук.

– Так вот, военветврача зовут Анна Бусенко, это она. – Мария, офигев, замирает.

– Что, это твоя Бусинка? Вы же год назад расстались.

– Ну, не год, технически мы расстанемся через семь десятков лет. Так вот, в то время, когда я готовился к Кайраккумскому отдыху, на днюхе девушки друга я встретил Бусинку, и мы помирились. Вот. А потом она уехала на месяц в Харьков, к родне, приехала ты, мы рванули на море, и все завертелось. А тут сперва ты появилась, казалось, все, мы с тобой навек. Проходит время, и Бусинка тоже тут…

– Твою мать! Я что, получается, перебежала ей дорогу? Все, пошел на хрен, отсюда.

– Маш, но я люблю тебя.

– Ага, уверена, что и ей ты говоришь то же, так что пошел к черту, сволочь полигамная. – И Маня вытолкала меня из штабной землянки. Вот о чем говорил Семенов. Представляете, разозленная женщина выгнала командира дивизии из его же штаба. Ну, раз облом пришел этому дому, пойдем теперь к другому.

Поспрашав у бойцов, я нашел Аню в расположении ОПСиЩ, она сидела у костра и задумчиво ворошила огонь.

– Аня, нам необходимо поговорить.

– О чем, Виталик?

– Я все рассказал Маше, ну, о нас, о том, что мы не первый год вместе, и она меня отпустила к тебе.

– Отпустила, а может, тупо выгнала? – вангует Бусинка. – Так вот, дорогой, я, когда тут тебя увидела, вначале реально офигела и потому не стала с тобой разбираться. Но время пришло, расскажу я тебе, как все было до. Погостила я у тети Маруси на Украине, вернулась обратно, а тебя нема до хаты, и я не видаю, где тебе шукаты. Мобила, главное, отключена, на работе говорят, нет его, и где шляется, не знаем. Ну и у знакомых тоже нигде нет информации. Как будто провалился под землю, я подумала, может, по адвокатским делам выбыл куда, может, в Россию или, скажем, в Казахстан, с кем не бывает.

Вышла на работу, живу помаленьку и жду его. Как-то пошли с коллегами на обед, ну, бистро в подземном переходе на универмаге. Поели, выходим, уже собирались сесть в Милкину «матизку»[268], тут Санобарка идет. Ну, бывшая соседка с четвертого этажа, они еще куда-то на Правый берег[269] переехали, то ли Тридцать четвертый, то ли Тридцать первый[270]. Так вот подходит она ко мне, здоровается и говорит, что есть секретный разговор. Ну, я девчонкам и сказала, что доберусь сама, они уехали, мы сели на скамейку, что у остановки, и рассказала мне Санобар кое-что.

Она, оказывается, поехала с мужем проведать его дядю (дядю мужа) в Кайраккум, в дом отдыха, и там встретила тебя с какой-то фигурной блондинкой. Причем жили вы в соседнем номере, прямо напротив номера этого дядьки. Она ваши обнимашки-целовки тоже видела, и про то, что вы ночами стонали-пыхтели, тоже тот дядька рассказал. А потом Санобар побежала обедать, а я побрела куда-то, мне было очень плохо, не помню, как оказалась на проезжей части, в последний момент заметила черный гелик, было катастрофически поздно, и все, бац, я тут.

Короче, Виталик, иди-ка ты отсюда на хрен, я тебя видеть не хочу, понял?

Минут пятнадцать я пытался разжалобить ее, смягчить как-то, но, по-моему, в тот момент мне легче было разжевать и проглотить Памир и Тянь-Шань, но не смягчить Аню. Ушел я, напросился к танкистам и заснул, не сразу, правда, совесть полночи мучила…

Глава XV

«Потерянный и найденный Ильиных»

31 июля 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 200–300 км от госграницы СССР).

Утром еле проснулся, а рядом ни Ани, ни Мани, один-одинешенек, а вокруг уже танкисты по делам своим носятся, и, умывшись, я поплелся завтракать.

А на завтрак суп из потрохов, а что, шикарно, ведь мы заготавливаем мясо, и отходы вялильно-коптильного производства некуда девать, вот хоть и отожремся, как медведи с сурками на зиму отжираются. Может, еще берлоги на всю дивизию забацать и всем личным составом в спячку залезть, пусть немцы в поисках пропавшей дивизии с ума сходят…

Завтракал с Елисеевым, чего-то хмур он, немногословен. Что с ним? Я-то понятно, почему хмур, а он?

– Аристархыч, что случилось?

– Что? Да ничего, Арсения Никаноровича ночью немцы арестовали.

– А чего тогда ты сидишь, как Илья Муромец до тридцатилетья, надо же лететь, выручать Арсения. Это же мировой мужик, мы без него как без рук, вставай.

– С чего ты взял, что я тут сижу, как муромчанин? Петруха уже выехал на разведку, а с ним Хельмут и его взвод, жду результатов.

– А откуда дровишки, ну, из какого источника информация об аресте Ильиных? Не сорока же на хвосте принесла.

– Так под утро селянин Нимцевич был, он в деревне Краюхи полицаем служит, человек Арсения, им и внедрен в полицию, так вот облава была в деревне, и взяли Ильиных и еще человек десять. Всех один иуда выдал, тоже полицай, но не из наших засланцев, и даже не из богатеев. А вполне себе бывший комосольский вожак, который после прихода немцев стремительно перекрасился. Стацюра – так его фамилия.

– И все равно не понимаю, чего ты сидишь, вставай, берем два взвода и едем в Краюхи, будем наказывать полицаев и выручать Арсения Никаноровича.

– Самый умный, что ли? Нет Арсения и остальных в деревне, СД забрало, везут в Минск, вот я и думаю, что бы сделать, доехать-то не успеем. Даже на «Бэтэшках», на колесном ходу, и то не успеем, хоть ложись и помирай.

– Мы не успеем, Майер успеет, ну, или Тодорович, кто там ближе всего к шоссе?

– Блин, правда твоя, Виталий, действительно, бравый Тодорович там поблизости, срочно необходимо радировать парню, пусть выручает старца.

– А с чего это Арсений старцем стал, ты, типа, вообще молодой, а Арсюха старичок, да он лет на десять тебя старше!

Сразу же послали бойца Панасюка, озадачить Зворыкина, а тот чтобы, в свою очередь, Тодоровича озадачил.

Отзавтракали, а тут Иван, ну, Панасюк прибегает, оказывается, Тодорович не отвечает. Это-то как раз понятно, сеанс связи у нас обычно ночью, а рация это вам не мобила, надо, чтобы вызываемый был, так сказать, в сети. А сержант, белорус не в той ситуации, чтобы круглыми сутками на приеме сидеть (не в кабинете на приеме, а на приеме по рации), он диверсант и занимается прямыми своими делами.

– Панасюк, короче, бежишь к Зворыкину, пусть посылает безостановочно одну радиограмму: «Синицын, Майер, Тодорович – срочно отзовитесь». Как отзовутся, направить на шоссе. Задача – перехватить гитлеровцев с Ильиных: первых уничтожить, второго привести в целости и сохранности.

И Ваня побег обратно, а что делать нам? Остается только ждать, делать нечего.

– Слушай, Каллистрат, пошли на учения гогнидзевцев, посмотрим, тебе не интересно, чем ребята занимаются?

– Интересно, конечно, но меня партия и правительство поставили совсем за другим тут смотреть. А вот тебя, Виталя… Так что иди сам, а я пойду безопасностью руководить.

– Ну, я думаю, ты прав, пойду я к Гогнидзе.

И пошел я к богам войны, а их в расположении нет, только часовые стоят и, все.

– Здравия желаю, товарищ капитан.

– И тебе не хворать, боец, кто такой?

– Красноармеец Свиридов, охраняю я тут.

– А куда артиллеристы ваши ушли?

– Так на учения. Если хотите, тут застрял ездовой Синельников, сейчас должен отбыть к остальным, он вас и подкинет. Правда, телега у него не ахти, не «эмка» небось. А вот и он. Эй, Парфен, тут начальство надо к товарищу Гогнидзе доставить.

Парень лет двадцати, в лихо заломленной пилотке, вел под уздцы (или вожжи это, а может, и вовсе недоуздок какой) лошадь.

– Здравия жалаю, таварищ капитан, мы это с нашим вдовольствием живо домчим вас. Сидайте, там сбоку шинелюшка лежит.

– Ну, только давай, Синельников, похлеще гони, некогда тут на твоей карете разъезжать.

А Парфен действительно разогнался, скакали мы как на пожар, благо в лесу лишних нету никого, и за пятнадцать минут лошадка, Синельников и телега домчали меня до импровизированного полигона.

– Здравия желаю, товарищ капитан, – приветствует меня Автандил.

– Ну что, представитель бога войны, что делаете?

– А учимся. Вот ребята учатся зарывать пушки, ну, вырывать капониры, опять же, запасные позиции, потом менять позиции в бою. То есть перекатывать пушку или гаубицу в запасной капонир. В бою легко, если на учении было тяжело. И чем тяжелей в учении, тем легче будет в бою.

– Молодец, ну, давай показывай, что тут у вас и как.

Автандил распорядился, и бойцы, бросив уже почти отрытые позиции, помчались в лес, к машине, и все загрузились в автомобиль. Потом «Опель» фыркнул мотором и, чадя синтетическим бензином, выехал и двинулся к противоположному концу поляны. Достигнув границ поляны, машина нырнула в лес, и там водитель заглушил мотор. Из леса выбежали бойцы и споро накрыли потенциальную позицию маскировочной сетью. Правильно, это чтобы неприятель не углядел будущие позиции.

Затем бойцы заработали в стиле мегакротов, ибо быстро стали погружаться в земной шар: одни выкидывали землю, а двое сооружали из выкинутой почвы бруствер, защиту от осколков. Прошло немного времени, и так же быстро, как тараканы от света, бойцы порскнули метров на двадцать влево, растянули новую сеть и начали подготовку запасной позиции. Молодцы!

Так, и запасная позиция готова, что же теперь? Все красноармейцы побежали к машине, прятавшейся в лесу, и вот из леса выкатилась легкая гаубица Вермахта и, быстренько оказавшись в первом капонире, заняла боевое положение, в лес потянулись снова красноармейцы. Они на обратном пути понесли боезапас, командир орудия, блондинистый крепыш, вовсю ворочал биноклем по окрестностям, видимо, выискивал демоцель. Лязгнуло железо, и в жерле, то есть в стволе орудия, оказался снаряд. Все готово для стрельбы, где вы, фашисты?

Гогнидзе что-то зычно гаркнул, я от неожиданности не понял, что сказал грузин, зато красноармейцы все поняли прекрасно. Потому как быстро привели гаубицу в «толкательно-тащительное» положение, и немецкое орудие галопом понеслось в запасной капонир. Ну, что сказать-то – молодцы.

– Слушай, Автандил, а если вражеская пехота подкрадется к пушкарям?

– Во-первых, я думаю, наши пехотинцы нас прикроют, во-вторых, в каждом расчете есть по одному наблюдателю, и он обязан постоянно наблюдать, от остальных дел он освобожден и вооружен немецким автоматом.

– Ну понятно, брат, понятно, а что с обедом, в расположение поедете или сухпай?

– Сухпай, товарищ капитан, тяжело в учении, но без него в бою еще тяжелей, да и не совсем сухой паек, у нас в лесу полевая кухня работает, там ефрейтор Мирзаян готовит кашу перловую, причем с мясом. И вообще, Виталий, ты что, проголодался? Потерпи, через полчаса обед, пошли минометчиков посмотрим.

– Хорошо, как скажешь, хозяин-то барин.

Потом мы смотрели, как проворно действуют минометчики, как отрывают ровик для миномета, ход сообщения с запасной позицией, как быстро снимают миномет и ретируются.

А вот пообедать мне не было суждено: стоило нам сесть за дастархан, ну, чистую тряпицу, которой застелили землю, как случилась перемотка. Причем ничего не угрожало моей жизни, почему же перемотало? Может, с Ильиных что случилось?

– И все равно не понимаю, чего ты сидишь, вставай, берем два взвода и едем в Краюхи, будем наказывать полицаев и выручать Арсения Никаноровича.

– Самый умный, что ли? Нет Арсения и остальных в деревне, СД забрало, везут в Минск, вот я и думаю, что бы сделать, доехать-то не успеем. Даже на «Бэтэшках», на колесном ходу, и то не успеем, хоть ложись и помирай.

Так, до сих пор перематывало, если убивало меня, а теперь в чем дело? Мне ничего не грозило, максимум отравление от перловки, но нет же, я не успел ее даже попробовать, в чем, значит, тогда дело? Единственное предположение – это Ильиных, и главное не то, что он секретарь обкома. Главное то, что на нем завязано все подполье области, потеряв его, мы станем слепыми и глухими. Вахаев с Онищуком, конечно, разведчики классные, но без Арсения Никаноровича, его агентуры и его наводки и Петро, и Лечи слабы…

Значит, необходимо во что бы то ни стало вытаскивать Арсения. Что ж, попробуем!

– Слышь, Каллистрат, зачем ты так про БТ, они как раз могут и нагнать, давай на четырех «Бэтэшках», десантируемся, не думаю, что немцы смогут что-либо противопоставить против такого козыря?

– А что? Может выгореть, по шоссе «Бэтуха» выгоняет до 70–80 километров, фашисты, думаю, не сильно спешат.

– Тогда Нечипоренку за шкирку – и в путь.

– Заметано.

Через десять (не более) минут четыре БТ вылетели с базы и направились на выручку к нашему гурану. А как же, разве можно такого человека потерять? Еще немцы (прости, Хельмут), то есть фашисты, могут растрезвонить, что поймали секретаря обкома партии. Так вот, летим по проселку, по нему выйдем на шоссе, а там можно попробовать и до восьмидесяти километров разогнаться. А на этом дорогообразном направлении больше шестидесяти не выжать.

Да, танк, конечно, хорошая штука, но вот не «шестисотый» это, и не «Гелендваген», и даже не старая добрая волжана[271]. Короче, кидает на этой скорости от неровностей дороги, как шарики в погремушки. Ну не воздушные шарики, а те, что гремят в том самом агрегате, который назван погремушкой. А еще в этом рыдване тесно, и бензином несет, и маслом каким-то, машинным наверно, не сливочным же.

Не взяли ни разведки, ни пехоты, нам сейчас не до правил войны, механик-водитель Горобец страдает молча, ведь он мало того, что едет с нами в этом железном быстроходе, так еще и управляет им, причем всматриваясь в узкую смотровую щель (или как это называется?), опять подбрасывает, и я головой бьюсь о сталь, да, танки делают из железа, и если им прилетит по голове, то будет нирвана. Да, войлоком танк изнутри, конечно, обили, но вот за (под) войлоком все же тот самый феррум, а это ни разу не вата и ни разу не трава-мурава. То есть голову почесываю, и снова мысли улетают к Ильиных:

Как там наш Никанорыч?

А может, гитлеровцы его уже убили?

Может, немцы в данный момент бьют Ильиных, а мы головами башню «Бэтэтешки» полируем?

Идем, а Нечипоренко по карте прокладывает путь, мы спрямили дорогу через необъятное пшеничное поле. Потом мы форсировали реку вброд и снова рванули вперед, как метеориты да болиды. Зато благодаря Нечипоренке мы выиграли километров двадцать на одном объезде, а если добавить ко всему скорость наших «Бэтушок», то еще через полчаса нагоним немцев, то есть гитлеровцев. Ну не всех гитлеровцев в мире, конечно, а тех, что нам нужны. Нет, гитлеровцы нам вовсе не нужны, но вот Арсений Никанорович нужен как воздух, причем живым и свободным.

Гоним по оккупированной территории нагло и быстро, да и выхода у нас нет иного: или мы догоним и освободим Ильиных, или перемотка, и начинай все сначала. И вот какая-то подходящая колонна едет. Кстати, на нас немцы не обращают внимания, танки чистенькие, и тактические знаки немецкой танковой дивизии нанесены, мало ли трофеев в Вермахте? Правда, едем очень быстро, там, может, бравые панцершютцы испытывают вражескую технику, мало ли.

Так вот, приказываю Нечипоренке, обогнав колонну, развернуться и блокировать дорогу, тот выполняет. И четыре танка закрывают дорогу, водитель немецкого грузовика (да и кюбельвагена, что едет сзади), матерясь (а как же иначе), останавливается.

Мы выскакиваем из танков и тут замечаем, что в спешке я и Калитки (а он что тут делает?) одеты в нашу, красноармейскую форму. Увидев это, водитель грузовика бросается из кабины вон, что-то громко крича. И из грузовика, и из легкового автомобиля высыпают вражеские солдты (и офицеры), конечно же, открывая огонь. И мы отвечаем, но каждый знает, что грузовик обстреливать нельзя, там Ильиных. Бой продолжается ровно пять минут, немцев математически больше, но один танк уже всю математику отправляет псу под хвост, а у нас четыре танка. И четыре пулеметчика, защищенных броней, плюс стоят танки в разных местах, и, значит, сектор огня, дай бог каждому.

Самое неожиданное случилось после уничтожения гитлеровцев: в грузовике были обнаружены продукты, а Арсения нет. «Это была другая колонна?» – успеваю подумать я и снова перемотка. Понятно, и этот метод не сработал, и «Бэтухи» не успели, что делать?

* * *

– И все равно не понимаю, чего ты сидишь, вставай, берем два взвода и едем в Краюхи, будем наказывать полицаев и выручать Арсения Никаноровича.

– Самый умный, что ли? Нет Арсения и остальных в деревне, СД забрало, везут в Минск, вот я и думаю, что бы сделать, доехать-то не успеем. Даже на «Бэтэшках», на колесном ходу, и то не успеем, хоть ложись и помирай.

– Вот засада, вот жопа, конец всему.

– Товарищи командиры, а может, полетим, если на машине не успеть? – вмешивается тихо-мирно сидящий (и нагло подслушивавший) Кравцов.

– И что, полетим и проводим Арсения в последний путь, – воняю я.

– Слышь, комдив, рот закрой, а ты, летун, давай, развивай свою мыслю, – успокаивает меня Елисеев.

– Ну, можно на У-2 полететь и взять с собой по три человека на каждый самолет, шесть человек уже смогут что-либо предпринять.

– И что сделают шестеро? Там же трасса, тут взвода немцев хватит за глаза, – сомневаюсь я.

– Можно Юнкерсами поддержать, товарищ комдив, или истребителями, бомбануть проходящих мимо немцев, – продолжает развивать свою идею Кравцов, – а тех, кто везет Ильиных, поймать в безлюдном месте.

– Слышь, Аристархыч, а много фашистов в охранении у Ильиных?

– Одна легковушка и грузовик с охраной, ну, отделение, наверно, максимум два.

– А дело-то, ребята, – лезу обниматься с Кравцовым, тот просто балдеет, а Елисеев рушит идиллию:

– Летун, чего расселся, готовить два биплана и два «ишака», бегом, и к «ишакам» бомбы приделать, ну, на всякий случай.

– Есть, – почти крикнул Кравцов и побежал, как Гарун из стихотворения Лермонтова.

Смотрю, а Елисеев повеселел, ну, его понять можно, он-то Арсения Никаноровича знает давно, а я только месяц.

Кое-как дохлебали суп (даже вкус не почувствовал), и бегом оба к летчикам, на наш аэродром, а там все почти готово, даже Семенов со своим Выкваном ошиваются, а снайперов типа Никодимова кто звал?

– Ну что, Кравцов, как подготовка?

– У-2 готовы, к «ишакам» и Юнкерсам приделываем бомбы.

– Кто летит? Ну, кроме летчиков, и зачем Юнкерсы?

– Да мы тут помозговали и решили: «ишачки» (два И-16) будут прикрывать с тыла, ну колонна, какая по дороге или еще кто, их и штурманем «ишачками», чтобы не мешали. Один Юнкерс будет прикрывать спереди, второй юнкерс без бомб и оба «кукурузника» садятся на шоссе и высаживают десять десантников, по три на У-2, и четыре на Юнкерсе (в бомболюках), вот и все.

– Кто руководит операцией?

– Семенов порекомендовал Великова, ну и мы не против.

– Понятно. Что берет десантная группа из вооружения?

– Два снайпера, со своими фрицебойками, два пулемета: чешский у этого таджика и МГ-34 у красноармейца Никишина, остальные с автоматами.

Подбегает механик Свиридов (парень из Казахстана, из самого Отца Яблок[272]):

– Разрешите обратиться к товарищу старшему лейтенанту, товарищ комдив?

– Обращайся. – Это Кравцов, значит, тут рулит.

– Товарищ старший лейтенант, самолеты к вылету готовы, разрешите пригласить десантников?

– Разрешаю, – вальяжно говорит Серега, и группа Великова бежит размещаться в самолеты.

Бегу тоже, ну, не люблю я ждать, а тут меня за рукав хватает Елисеев:

– А ты куда, прыткий козлик? А ну останься, если тебя убьют, кто тут командовать будет, – останавливает он меня. – Успокойся, ребята не пальцем деланные и не носом, сами все разрулят, пошли лучше со мной чисткой заниматься.

– Умеешь ты настроение обосрать, Аристархыч, – ворчу я.

На шасси «кукурузников» легли и привязались ремнями да веревками по два человека, еще по одному сели на место стрелка, остальные четверо устроились в бомболюках Юнкерса, а через минуту взвыли моторы, самолеты, оторвавшись от земли, ушли: сперва «кукурузники», а затем, через полчаса, и Юнкерсы с И-16. Нам оставалось только ждать.

Ненавижу ожидание, в такие моменты я бешусь, хуже, чем женщина в ПМС, хуже, чем Саакашвили, доедающий последний в мире галстук.

У Елисеева долго не усидел, работа чекистов требует усидчивости и терпения, а у меня ни того, ни этого, извинившись, пошел к Прибылову, там интересней.

По пути пристал Круминьш, просит разрешить собрать всех прибалтов, а также русских родом оттуда в отдельное место. А как я не разрешу, во-первых, не вижу причин отказать Артуру, во-вторых, у него ксива от НКВД, так что разрешил. Да и дело же нужное, глядишь, и не будет у Гитлера, скажем, латышского легиона СС, ну, или в Литве появится свой Ковпак или уж Медведев (я о Круминьше, он же тоже из энкавэдэ как герой-партизан Медведев).

А Прибылов, как всегда, без дела не сидит, не умеет он бездельничать, мало того, никто никогда не видел нашего технического гения ни отдыхающим, ни спящим. Обычно он ложится последним и встает первым, потому его никто отдыхающим и не видел. Кстати, вначале он очень сильно порывался уйти и воевать. Хоть пехотинцем, хоть танкистом, тем более мехвод он виртуозный, может танк запарковать впритирку со стеной или там с деревом. Причем ошибается он на два-три миллиметра, и то не всегда, а это гениально. Кстати, я ничего не знаю о его довоенной жизни и вообще ничего не знаю, не то чтобы он скрытный, видимо, я был не любопытным.

– Доброе утро, товарищ Прибылов.

– Здравия желаю, товарищ капитан.

– Ну и как у вас, чем занимаетесь?

– Да вот на Т-28 устанавливаем пушку от немецкого Т-IV (хотя и на «трешке» она же), 75-мм пушка с длиной ствола 33 калибра.

– Да ты что? А зачем это надо? Вроде у «двадцать восьмого» и так неплохая пушка.

– Пушка не плохая, но проблема в боеприпасах, наших советских боеприпасов тут ограниченное количество, зато немецких выстрелов к этой пушке до черта, это мы, так сказать, на будущее задел делаем, наши боеприпасы, ну, боеприпасы РККА, тают катастрофически, потому и мудруем.

– И как, башня от другого танка, ну, я понимаю пушку от Т-34 в БТ засунуть, они хоть родственные, а это же принципиально разные танки.

– Ну и что, башня у «двадцать восьмого» просторная, тем более до войны у нас экспериментировали, ставили в Т-28 и пушку Л-10, и Л-11, и даже 95-мм пушку Ф-39, так что эта запросто входит. Мало того, Л-10 уже ставили в Т-28, и потому у двух наших танков именно такие пушки, но на этом была КТ-28, она слабовата, и длина ствола всего 16 калибров. Чуете разницу, товарищ капитан?

– Однако ну вроде ничего получилось, если честно, я не сильно понимаю разницу между своей (не моей, а своей для Т-28) пушкой и этой. Но то, что она жрет немецкие снаряды, это есть вери гуд, то есть зер гут.

– Если количество боеприпасов будет уменьшаться, а с возобновлением будут проблемы, то можно также менять пушки на танках, скажем, на БТ поставить автоматическую пушку от Т-II, ну и так далее. Нам пока не достались, но у немцев есть «четверки» и с более длинной пушкой, тоже 75-мм, но с длиной калибров намного больше.

– Прибылов, не грузи меня, используй то, что есть. Может, тебе Царь-пушку из Москвы доставить или с «Авроры» орудие главного калибра? Давай, не скромничай.

– Нет, товарищ капитан, она ни в один танк не влезет, да и боекомплект придется возить за ней на нескольких грузовиках.

– Ты шутишь, Прибылянский, или всерьез?

– Ну не только же вам шутить, – отвечает Прибылов. Вот сволочь, а он, оказывается, и шутить умеет.

– Прибылов, а звать тебя как, а то все Прибылов да Прибылов?

– Виктор Сергеевич я, товарищ капитан.

– А родом откуда, семья есть или нет?

– Туляк я и потомок оружейников: и отец делал оружие, и дед, и вроде прадед тоже, ну, а я военный инженер.

– Вот она откуда, значит, любовь к оружию и изобретательность? Женат?

– Да, женат я, и жена с дочкой в начале июня уехали в Тулу, повезло.

– Ты им написал, что жив?

– Конечно, и даже ответное письмо последним самолетом получил, переживали они очень, пока письмо не получили, и жена, и батя, и маманя, и братья. У меня четверо братьев, но все младше меня, я старший. Второй, Иван, учится в политехническом, тоже инженером будет, остальные еще школьники.

– Ну, рад за тебя, Виктор Сергеевич. Кстати, что вообще о танках скажешь, и о наших, и о панцерах этих?

– Хорошие танки и у нас, и у немцев. Но наши лучше, правда, есть, конечно, мелочи, но, в общем, лучше. Вот легкие танки, у нас Т-26 и «Бэтэхи», у немцев «единичка» и «двойка». «Единичка», сразу отпадает, это даже не танк, танкетка какая-то, типа Т-37. Зато «двойка» посильней, просто у нее пушка автоматическая, хоть калибр и мелковат, но, скажем, БТ и Т-26 все-таки имеют противопульную броню. Зато пушка и на БТ, и на Т-26 45-мм, и длина ствола хорошая, при равной подготовке экипажей, «двадцать шестой» победит «двойку», а БТ вообще вне конкуренции, у него маневренность монгольского всадника. И очень не слабая пушка, так что наши легкие танки лучше, и это факт. Теперь о средних танках. У немцев это «тройка» и «четверка». Очень неплохие танки, но пушка слабовата, опять же, и скорость/маневренность тоже не их конек. Но комфортабельны для экипажа, что есть, то есть, и обзор лучше. А в танковом бою кто первый увидел, тот и победил.

– Наши средние танки плохи, значит?

– Да кто вам такое сказал? Наши средние танки лучше. Возьмем этот Т-28, прекрасный танк, а если еще взять экранированный, да с пушкой Л-10 или Л-11, то вообще зверь-машина. Ни «тройке» немецкой, ни «четверке» не рекомендую встречаться один на один с «двадцать восьмым», будут биты. Но и тут есть проблема, причем очень и очень большая, товарищ капитан. Первое – это то, что сняли их с производства еще в прошлом году, а зря. Ему бы мотор помощней и противотанковую пушку 57-мм, все, немецким танкистам можно оптовую панихиду заказывать. А вред того, что сняли с производства, в следующем – запчастей на них нет, да и изношены они, моторесурс у многих кончился. Вот этот, с немецкой пушкой который, у него моторесурс кончился в начале года, но мы перебрали мотор, поменяли необходимые запчасти, и теперь он как новый. Но запчасти мы снимали с другого танка, а потом что?

– Понятно, Виктор Сергеевич, и все по делу, может, вредители поспособствовали снятию с производства?

– Нет, не думаю. Просто в серию пошел Т-34, потому, видимо, и свернули Т-28.

– А о «тридцатьчетверке» что скажешь?

– Танк прекрасный, шедевр, думаю, все танки будущего будут ему подражать, то есть изобретатели танков будут подражать Кошкину. Но сыроват он, до ума не доведен, и обзор не очень, коробка мне тоже не нравится. Довести бы его до ума, но немцы не дали времени. Противоснарядное бронирование, маневренность, проходимость, запас хода, мощная пушка, на данный момент (даже с недоработками) Т-34 – это король танков.

– А не перехваливаешь? Вроде танки наши по всем статьям хороши, а гитлеровцы прут вперед, и никак наши хорошие танки остановить не могут. В чем дело?

– Я, товарищ капитан, не генерал и тем более не начальник Генштаба, мне с моей печки видно худо. Думаю, во внезапности удара главная проблема, кадровые дивизии перемолоты, а пока подтянут резервы, да и их надо обеспечить вооружением, а вы сами видите, стоят по лесам и долам Белоруссии сотни, если не тысячи, танков, броневиков, пушек, и десятки тысяч, если не сотни тысяч, винтовок да автоматов. Воевать-то тоже надо чем-то.

– Понял тебя. Блин, а сколько времени? Заболтал ты меня, железная душа, там ребята вылетели Никанорыча выручать, и уже часа два прошло.

– Да я специально, в разговоре время летит незаметно, и не беспокойтесь, выручат товарища Ильиных, наши ребята не могут не выручить, тем более там Кравцов на «ишачке» да Никифоров на Юнкерсе, эти выдюжат. Да и остальные не робкого десятка и не близкого ума, рисковые парни.

– Ну, спасибо, ну, успокоил.

Откуда-то подбегает запыхавшийся красноармеец Перепелкин:

– Товарищ капитан, тут шифровка из Москвы, и какая-то непонятная, вроде на сегодня шифр армянский, Ашот и так и эдак, да понять не может. Может, вы посмотрите?

– Ну, давай сюда шифровку.

– Ой, а ее у меня нет, она у товарища Зворыкина осталась.

– Хорошо, идем. Ах да, товарищ Прибылов, благодарю за службу!

– Служу Советскому Союзу, товарищ капитан!

Ну и пошли (побежали) мы с Перепелкиным в штаб, к «радиоцентру». Кстати, Зворыкин просто суперрадист, так сказать, радист божьей волей, гений рации и радиоволн. Добежали, мало ли, я ж не знаю, чего хочет Центр, как минимум любопытство гнало меня семимильными пинками.

– Здравия желаю, товарищ капитан, – приветствует меня радист.

– Ну, что там у тебя? Этот Перепелкин прибежал и говорит что-то непонятное.

– Да шифровка из Москвы, длиннющая такая, и главное, непонятная, тут Ашот минут пятнадцать бился, ничего не понял, говорит, не армянский это. – И Зворыкин протягивает мне густо исписанную бумажку.

Вчитываюсь: реально какая-то чепуха, это что, в Москве на радиоцентр хакеры вирусную атаку сделали и сменили кодировку? Да нет, до вирусов и вообще до компутеров еще жить да жить. В чем же дело? Читаю и нихренашеньки не понимаю.

«1 сухан гуржиги, 1 сухан чукоти, 1 сухан бошкири»

И что это значит? Суханкина, по-моему, певица была, ну, в «Мираже» пела, так она намного позже войны родилась. А что такое гуржиги? Это что, на монгольском? Чукоти, может, на чукотском?

– Перепелкин, ты сержанта госбезопасности Кузнецова не видал?

– А они на аэростоянке, и товарищ Кузнецов, и товарищ спецмайор.

– Лети туда, товарищ мой родной, тащи сюда этого спецсержанта, одна нога там, а вторая… вторая тоже уже здесь, понял?

Не знаю, понял Перепелкин или нет, но он, не дослушав до конца, дал такую скорость, что Усейн Гайка (или Болт?) позавидует.

А все-таки что это с ними, что это за шифровка такая? Креатив они проявили или, наоборот, тупость?

Бежит Эттувьевич с Перепелкиным и с ними Акмурзин.

– Выкван, тут у нас проблемки возникли: шифровка пришла из Центра, а прочитать не можем, посмотрите, может, вам понятней будет?

Кузнецов читает вслух и тоже, по-моему, не особо понимает, затем передает бумагу Зворыкину и говорит:

– Мне кажется, тут по одному чукотскому слову, через одно два слова идут.

– И по одному башкирскому, – говорит Акмурзин, и меня озаряет: блин, это же ключ, и он на таджикском. И звучит он как «одно слово грузинское, одно слово чукотское, одно башкирское».

Охренеть, вот я тупой, это ж мне на таджикском, прислали ключ к шифровке.

– Перепелкин, будь другом, найди мне Гогнидзе, ну, или какого другого грузина.

– Зачем грузина? Я грузинский (картвелский) знаю. – Из окружавших радиорубку красноармейцев выходит славянин с претензией на знание грузинского.

– Товарищ красноармеец, а вы кто?

– Пока бывший лейтенант Хохлов, уроженец Батума, знаю язык.

– Ну, тогда, товарищ сежант госбезопасности Кузнецов, товарищ сержант Акмурзин и… лейтенант Хохлов, расшифруйте, пожалуйста, документ, и пошли в мою землянку (хотя из нее я депортирован Машей). Товарищ Перепелкин, вы отвечаете за секретность, не допускать никого в землянку.

Чую, задолбали мы Перепелкина, а куда денешься с корабля? То есть из армии, тем более действующей. Тута вам не тама, а тама не тута, причем не Тута Ларсен. Ушли они расшифровывать, и тут Зворыкин встрепенулся и начал принимать радиограмму. При этом призвал нас заткнуться: передача от Никифорова, это серьезно. Заткнулись. Профи есть профи (я о Зворыкине).

Потом еще ждали, как переведет наш фальшиводокументчик Ашот с армянского на русский. В результате получилось:

«Все прошло удачно, Ильиных и другие освобождены, уничтожена охрана и сопровождающие, захвачен в плен представитель СД. Убит красноармеец Метелица. Ранены младший лейтенант Великов и красноармеец Хушвактов. Вылетели обратно. Никифоров».

Метелицу жалко, такой весельчак был, он даже присягу мог рассказать так, что все бы животики надорвали. Зато Ильиных выручили, хорошо. Интересно, как там дела у нашей трехголовой Энигмы?

А вот и они идут, значит, дела в норме.

– Ну что, ребятки?

– Разрешите доложить, товарищ капитан! Шифровка переведена на русский, – докладывает, передавая мне обе бумажки, Хохлов.

– Благодарю, товарищи, но о том, что в ней, вы обязаны забыть, и навсегда, сами понимаете, бдительность, бдительность и еще раз бдительность. – Осматриваю лица. Выкван, Фатхула и этот, новичок Хохлов, нет, эти хрена с два кому скажут.

Все, иду к Елисееву, вдвоем прочтем, что там из Москвы пришло и с чего такие бесперц… безпрез… безпрецедентные меры безопасности.

У землянки особотдела все так же браво стоит часовой (но уже не тот, что утром был), он отдает честь, и я прохожу, Елисеев мурыжит какого-то парня азиатской наружности.

– Товарищ старший лейтенант госбезопасности, надо поговорить по секрету.

– Охрана! Увести гражданина Кажгельдина.

Давешний часовой вбегает и уводит казаха (я по фамилии понял, кто он по нации).

– Ну что? Чем провинился братец-казах?

– Да ничем особым, просто пока фильтрацию до конца не закончили, потому и гражданин. Ну, что хотел сказать?

– Шифровка из Москвы, причем очень секретная, аж сверхшифром шифровали.

– Интересно, ну-ка дай сюда, про что она?

– А я знаю? Не читал, как перевели, сразу к тебе побег.

Короче, прочли мы ее. Это, оказывается, благодарность за все сделанное до этого дня и постановка задачи. Увеличить площадь, подверженную диверсиям, выделить всех прибалтов (независимо от нации) в новый отряд имени Латвийской ССР. Подготовить их, и особо подготовить политически, также подготовить с точки зрения боевой выучки. Вооружить лучшим оружием, желательно немецким. Командиром отряда назначается батальонный комиссар Антонас Калниньш, он скоро прибудет. Это что касается Прибалтии, теперь об украинцах: также подготовить две группы украинцев, одни будут действовать в окрестностях Львова, другие на Волыни. Опять же, хорошо обучить и подготовить их, вооружить лучшими образцами немецкого вооружения.

Ну и там по мелочи: жрачка, обмундирование и т. д. Ребятки пойдут пешком и, так сказать, безлюдными местами, нечего светить раньше времени.

Точно такие же действия относительно поляков: вооружить, обучить, накормить и одеть да отправить на Родину, в Польшу.

Короче, мы бросаем закваску антигитлеровского Сопротивления одновременно в республики Прибалтии, в два региона Украины и Польшу.

При умелом походе, при правильно поставленной агитации это может и должно дать грандиозные результаты. Скажем, на Сумщину партизанов отправлять не надо, там есть Сидор Артемьевич, и он в свое время немцев будет чморить по всей Украине, вплоть до Карпат.

Глядишь, и УПА с АК да прочими лесными братьями, разагитированные, станут за СССР, класс же.

Еще и Семенова оставили, чтобы готовил нашу закваску. Причем утвердили, что на Волыни командовать будет Онищук (который Петр), на Львовщине – Онищук (который испанец), поляками – Ковальчук-испанец и, как говорилось, прибалтами – старший политрук Антонас Калниньш. И две недели теперь надо готовить этих ребят, да причем в абсолютной тайне.

– Ну, что скажешь, Аристархыч?

– Ишь, какой хитрый, я за тобой давно приметил, ты играешь роль солдата?

– А чью еще роль играть в армии? Не учителя же начальных классов, или ты тут роль ветеринара играешь?

– Я не о том, ты играешь роль солдата из сказки «Каша из топора». Вроде командуешь, и вроде неплохо, мало того, скажу, что хорошо командуешь. Но если копнуть поглубже, ни черта ты не командуешь, солдатик с топором. Если что-то касается танков, то придумывают и воплощают все Астафьев, Нечипоренко и Абдиев. Если что касаемо ВВС, то тут Никифоров, Кравцов, ну, как сегодня. Если что касается безопасности, то припахиваешь или меня, или Легостаева, или еще кого. Проблемы с медициной – в дело идет Калиткин и компания, и так далее.

Вот гебнюк, просек все, мне что, бежать?

– Ну, это… я же, как это… ну я всего лишь старлей, а уровень мой максимум рота. Тем более пограничник я, и тут ни в летных делах, ни в делах танковых и так далее я же ни в зуб ногой…

– Да успокойся, я не в претензии, мало того, одобряю. Проблемы должны решать специалисты. Если пехотный генерал сует нос в танковую атаку или в авиаподдержку, он на все это смотрит с точки зрения именно пехоты. Ну, это может делу навредить, потому как сам понимаешь. Нет, некоторые командиры, конечно, могут мыслить и выше, так сказать, в комплексе: танково – танку, самолетово – самолету.

А под твоим руководством получается, что танкист планирует действия танков, летчик – действия самолетов, артиллерист – действия пушек, минометов да гаубиц, и все это есть хорошо.

– И что теперь, товарищ старший лейтенант госбезопасности? – спрашиваю я, он-то из НКВД, то есть даже НКГБ, и по званию старше меня, на армейские деньги он уже майор. Да и начитался я в свое время солженицыных, там помыкали генералами сержанты ГБ.

– Слышь, ты чего переживаешь? Партия и правительство одобряет действия ДОН-16? Одобряет! Орденами тебя награждают? Награждают! Звание повысили? Значит, ты все делаешь правильно, и я только поддерживаю это.

– Ну, не знаю даже, – отвечаю уже более уверенно.

– Ладно, солдат с топором или кашевед, слушай меня. Парней надо раскидать, и чем быстрее, тем лучше. Они отсюда должны уйти, и уйти навсегда, тьфу, то есть до Победы. Всем скажем, что они ушли на восток, к нашим, евреев сопровождать. А то немцы спасенных вами польских евреев-бедолаг тут переубивают. А еще взвода два и в самом деле отправим с евреями на восток, и их спасем, и, так сказать, пустим дезинформацию.

Запасные же базы есть, целых три, вот и отправим украинцев в одну, прибалтов во вторую и поляков в третью, пусть там две недели готовятся, и потом уходят. Связь держать будут только с нами.

– Аристархыч, а ты голова, но… как Семенов и Выкван их учить будут? И где?

– Ну, смотри, у нас четырнадцать дней, и это на три не делится, зато украинцы к диверсиям и руконогомашеству уже немного обучены, тем же Романычем и Эттувьичем. Значит, пять дней на братьев прибалтов, пять дней на братьев поляков и четыре дня на товарищей украинцев. Нормально?

– Согласен, может, и саперов подкинем? Минирование/разминирование, изготовление взрывчатых веществ, извлечение тола, аммонала и т. д. из боеприпасов?

– О, про это я забыл, вот что значит две головы лучше, чем одна. У Прибылова есть такой опытный сапер, Сальников, его и отправим.

– Согласен, ну что, когда выгоняем всех в поле?

– Надо дождаться, чтобы Калниньш прилетел, и потом всех сразу послать «на восток».

– Ну да, там еще комиссары должны прилететь, говорящие по-украински, ну, чтобы Волынь и Галицию агитировать и убеждать.

– Странно, почему-то про это Москва молчит, ну да ладно.

Открывается дверь, и слышится знакомый голос:

– А что вы тут замышляете, товарищи командиры? – и в землянку входит Ильиных своей персоной. Радости, конечно, полные штаны, и даже выше штанов, аж до воротника, то есть петлиц гимнастерки.

– Арсений Никанорович, мы тут с комдивом посовещались и решили закатать тебя на гауптвахту, – продолжил после обнимансов Елисеев.

– За что? Это что за произвол и троцкизм чистой воды?

– А разве не вы меня ругали за то, что я принял участие в бою на станции? – поддерживаю Елисеева я. – А куда поперлись вы? Это все равно что главврач лезет брить пах страдающему от аппендицита в преддверии операции. Разве у главврача не другие функции?

– Точно, товарищ Ильиных, а может, вас вообще связать и как саботажника отправить в НКВД, пусть вас там немного воспитают? Нет, ну действительно, Никанорыч, ты чего, старый хрыч, в деревню полез? Это все равно что директор автобазы сам полез подтягивать болт в картере грузовика.

– Это все равно что начальник главка сам лично моет пол в коридорах своего главка, – даю подачу я.

– Это все равно что директор завода сам регулирует резец на станке, – отвечает Елисеев.

– Это все равно что председатель колхоза сам убирает навоз в коровнике, – парирую я.

– Это все равно что генерал сам чистит картошку для всей дивизии, – дает пас Каллистрат.

– Это все равно что заведующий райпо…

– Все, хватит, адали[273] сами так не делали ни разу? – не дает мне ответить на пас Елисеева Ильиных, и так круто матерится, причем, как говорится, вот вам флотский загиб и всех святителей, да долго, гениально и без повторов аж пятнадцать минут, могет Арсений, не ожидал…

– Достали, зарыл бы я вас на рассвете, но… правы, оба мне в дети годятся, но правы, сукины дети, чалдоны такие. Ладно, получил, но получил заслуженно, и хватит, паря. Любимов, Елисеев, прекращайте, осознал, каюсь. Лучше бы сгоношили[274] нападение на немцев, да поинтересней.

Лезем опять обниматься к Арсению. Он пытается отбиваться, но численный перевес обеспечивает нам победу. И тут Никанорыча спасает Маша.

– Товарищи командиры, вы ужинать будете? – спрашивает она, просовывая свое серьезное личико в дверь.

– Конечно, будем, – отвечаем хором мы.

– Тогда все трое на склад, там вам все приготовлено, и не отставать мне, а то не посмотрю на звания, должности и года, – борзеет Маня.

Во время ужина обсуждаем с Ильиных радиограмму и наши прикидки, секретарь обкома соглашается с нами и обещает подкинуть людей. Оказывается, у него в подполье есть и поляки (Беларусь же Западная, тут два года назад Польша была), и украинцы (а где их нет?), и даже прибалты, правда, последних всего двое. Окруженец сержант Будзикайтис и бежавший из плена лейтенант Кройманис, причем оба правоверные коммунисты. Ну и пришло время рассказать о том, как попал к немцам Арсений Никанорович и как вернулся обратно, ну, как освободили его.

– Как попал? Ну, не по путевке, точно. Ехал я из соседнего района, ну и припозднился, решили с ребятами заночевать у одинокого старика Тарасюка, и когда уже входили в хату, меня полицай узнал. Он раньше в городке нашем комсомольским секретарем мыловаренного заводика был. Видимо, решил выслужиться перед немцами, да и награду за мою голову немцы объявили, тысячу рейхсмарок, может, на это прельстился ублюдок Стацюра, зарыл бы я его на рассвете. Ну, а я его и не смулялся[275], и тот сразу закричал, ну этот перекрашенный, сбежались немцы и полицаи. Стали вязать, я только и успел шепнуть нашему человеку, чтобы он сообщил сюда.

– И что дальше, товарищ Ильиных? – интересуюсь я, Арсений Никанорович прихлебывает чай.

– А что дальше Стацюра, сучий потрох, сразу сказал, кто я и что я, немцы потащили в повет, а там группа из СД Минского, правда, эти по ваши души были. И запетяркали[276] меня в хату, да ребят и старика Тарасюка загребли до кучи. И с ранка, с утра, повезли в Минск, ордена получать, видимо, сильно я немчуре насолил. – И снова Никанорыч прихлебывает чай.

– Слышь, Арсений, хватит тянуть, рассказывай, что дальше было? – негодует Елисеев.

– Как что? Едем, конечно, немцы на лавках сидят, мы под их ногами лежим, связанные да искобененные[277], а эти регочут да нас скорбят[278]. Впереди ихний начальник едет, в корытомобиле, два мотоцикла да наш грузовик, ну не наш, немецкий, но мы в нем. Едем час, два, и тут пролетает самолет немецкий, ну летает и летает, думаю я, мало ли, тыл немецкий и самолет немецкий. Тут появляется еще один и прямо на нас снижается, фашисты чего-то орут, руками махают, а этот как даст прикурить, да изо всех стволов. Корытомобиль навернулся, сразу в кусты улетел, один мотоцикл решил сбежать, да далеко не ушел, быстро его с самолета уделали. Тут, конечно, и у меня сперло[279], думаю заберут меня сейчас в штаб Духонина. Второй просто остановился, оба немца-мотоциклиста спрыгнули с таратайки своей и в кусты, а оттуда пулемет, и немцы так на обочину и упали, зарыл бы я их на рассвете. – И опять Ильиных не спеша пьет чай, издевается, старый хрыч.

– Арсений Никанорович, так интересно же, ну не молчите, – практически прошу я.

– Вот вы инквизиторы, сучье семя, дайте старику чаю напиться, я ж, блин, с ночи ничего не ел и не пил. Чай, не у кумы в гостях шанежками баловался.

И я, и Елисеев вынужденно молчим, Арсений допивает чай и… и снова наливает полную жестяную кружку чая, сука.

– Так вот, те немцы, что нас охраняли, по команде своего унтера тоже попрыгали очереди из пулемета и автоматов. Немцы замолкли, а я скукурючился[280], чухаю[281], а на дорогу выходят ребятки, Димка Великов и другие, и сразу к нам, а тут недобитые швабы с корытомобиля зачали стрелять. Убили одного парня и ранили двоих, один вроде пулеметчик, южное такое лицо, это он мотоциклистов причесал. Корытомобиль, конечно, покрошили, нашли там три трупа и одного немного раненного, но живого суку-колбасника, зарыл бы я их на рассвете. И все.

– Как все? – негодует Елисеев.

Арсений, опять не спеша и смакуя, пьет немного остывший чай.

– Слышь, а что вы такие нетерпеливые и такие психованные, а? Когда мы дрались против полчищ чехословаков, семеновцев Гришки-бандита, японцев да Колчака, был у нас один морячок. Тоже психованный, из анархистов, лез из-за каждой мелочи в бутылку. Так и погиб, захотелось ему японского майора пленить, ушел ночью, никому не сказав. Потом нашли мы его труп, исполосовали парня шашками, скорее всего, белоказаки Семенова, да звезды на плечах, груди и лбу вырезали. Потому не будьте торопыгами и не психуйте, как тот тихоокеанский братишка.

Выкатили из перелеска «кукурузники», меня посадили на место стрелка в один самолет, старика Тарасюка во второй. Ребят привязали на колеса, ну и полетели мы, раненых и еще двоих, чтобы за ними присматривали, посадили в брюхо немецкого ероплана, остальные ушли. Их где-то Онищук ждал, мы полетели, а эти своим ходом придут, ну, или приедут, но ночью, днем, сами понимаете, не до езды. Все. Вот теперь ругайтесь, зарыл бы я вас на рассвете.

– А чего тебя, старого греховодника, ругать? Горбатого могила исправит, дорогой наш Арсений Никанорович, второй раз выручили, в третий можем не успеть. Потому впредь ты останешься с нами, отсюда свои интриги плести будешь. Мало того, я тебе охрану выделю. Капитан, ты не против?

– Нет, конечно, слишком необходим нам товарищ Ильиных, чтобы мы могли его шкурой рисковать, хватит. Есть у меня один человечек, красноармеец Перепелкин, вот и будет охраной этому дяденьке.

– Да вы, вообще, на мой взгляд, порог попутали, солдатушки. Это кто вы такие, чтобы меня, Арсения Ильиных, тут взаперти держать? Да меня Лазо взаперти держать не мог.

– Арсений Никанорович, а как же ваши слова о командире, о том, что командир командовать должен, а не бегать в первых рядах? – подначиваю секретаря обкома, причем первого секретаря.

– Согласен, поддел ты меня, Виталик, и поддел серьезно. Хорошо, останусь я с вами и на охрану согласен, видал я до революции атамана отдела, у него тоже охрана была, четыре чернявых горца. И все с кинжалами, такие на вид кровожадные. Когда мы его в восемнадцатом казнили, эти горцы красными партизанами стали, у Каландаришвили воевали. Потом вроде, после Гражданской, они уехали к себе, на Кавказ, а один так и остался под Омском… навечно.

– А от наших ребят ничего не слышно? Ну, тех, что окруженцам оружие повезли, и тех, кто учебку организовывает? – интересуюсь я.

– Про обоз с оружием пока ничего не слышно, это даже хорошо, значит, немцам не попались. Смолосидов уже на месте, и парни приступили к учебе, да и новобранцы подтянулись в количестве полуторы тысячи человек. Остальные пока идут, сами понимаете, режим секретности. Я пустил слух среди своих, что красные командиры уводят призывников и добровольцев на восток, к нашим.

– Все понятно, Никанорыч, время позднее, пора спать, я тебя у себя в особом отделе уложу спать и сказку расскажу про старого большевика, который так и норовит в приключения попасть.

И Ильиных с Елисеевым ушли, правда, шли, видимо, медленно, ибо долго еще слышно было их бормотание, а Маша не пришла, и лег я спать. Спокойной ночи мне, непутевому.

Глава XVI

«Мы расширяемся»

1 августа 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 200–300 км от госграницы СССР).

Проснулся, а рядом никого, нет Маши, а я так привык к теплу ее тела… Ладно, пора вставать, быстро разминаюсь и, умывшись, бегу на завтрак.

В столовой уже сидит вся честная компания, сажусь между крылатым Кравцовым и «рожденным ползать» (ну, танкистом) Астафьевым.

– Приятного аппетита, товарищи!

– И вам того же, – хором отвечают мне.

Разговор идет о дальнейших планах, и почему-то первую скрипку юзает Хельмут:

– Товарищчи, я бы предложил расширить наш лебенсраум, на западе отодвинуть территорию нацистов до линии Шушино – Харцызы – Линевичи – Лентулы. Там у противника всего три взвода в трех деревнях и до роты орднунгполицай. Все это мы можем разбить за день, зато прибавим территории в нашу партизанен республику.

– Что, только в сторону запада (Польши) расширяться будем? – интересуется Иванов-Затейник.

– На востоке тоже можно отодвинуть противника до линии Миус – Раньки – Пшежув – Тараньки. Там тоже больших сил у неприятеля нет, всего до роты тыловиков, склад трофеев, с двумя взводами охраны и до роты наших полицаев, то есть не наших, но из бывших наших сограждан. Думаю, батальона при поддержке минометов, двух пушек и броневиков хватит, – умничает Онищук (Петр).

– Но немцы могут быстро подкинуть подкрепления из Ганцевичей, а там у них не менее полка застряло, сами же им железную дорогу расколошматили, к чертям собачьим, – парирует Астафьев.

– И что бы вы, товарищ Астафьев, предложили бы в данной ситуации? – вмешиваюсь в спор я.

– Ну, я бы подтянул сразу полк товарища Иванова, да с танками, ну как товарищ Онищук говорит, силами батальона выбил бы немцев и, спокойно устроив засаду всем полком, ждал бы немецких подкреплений. – Взгляд Астафьева уткнулся в Хельмута. – Ой простите, товарищи, ждали бы мы фашистских подкреплений, хотел я сказать.

– Ну, разобьем мы фашистский полк, а что потом?

– Как что? Взрываем мосты в Раньках и Пжешуве, минируем брод, что у Миуса, и все, противник не сможет переправиться через реку. В критических местах устанавливаем орудия и танки и, чуть что, расстреливаем из артиллерии, вся эта территория наша.

– Неплохо. Товарищ Иванов, а вы что скажете?

– Согласен с товарищем Астафьевым, мало того, ребята застоялись, и думаю, сразу после завтрака выходить, ну, если получу приказ.

– Товарищ Ильиных, вы согласны с товарищами Ивановым и Астафьевым?

– Да, конечно, согласен, склад-то хрушкий[282], мало того, на складе том трофеев немало, боеприпасов и оружия нашего советского, думаю, все это нам необходимо.

– Тогда получится, что полк Иванова должен постоянно находиться в той части нашего, как сказал Хельмут, «Лебенсраума».

– Ну и пусть, рации есть, сил хватает, мало того, можно и нужно провести мобилизацию по окрестностям с упором на окруженцев и приймаков, это готовые бойцы.

– Понятно, а что касается запада, ну, польской стороны? Вы, как секретарь обкома, что скажете о предложении Хельмута?

– Что скажу? Да одобрю, чай, немецкий коммунист тоже коммунист, тем более парень дело гуторит, и на запад надо отправить батальон, а за ним для закрепления и поддержки полк. Вот, например, полк Топоркова, те тоже маятся от безделия.

– Да мы хоть сейчас готовы выступить, товарищ Ильиных, – отвечает Владислав.

– А мы что, опять бездельничать будем? – вмешивается Ахундов. – Раз на запад идет Топорков, а на восток Иванов, тогда мы пойдем на север, – в стиле Табаки говорит азербайджанец.

– Товарищ Ахундов, а зачем идти на север, с севера нас как раз пуща закрывает, нам бы на юг, то есть вам бы, – вспоминает географию нашей партизанской республики Елисеев.

– Тогда мы пойдем на юг.

– А вот с югом как раз проблемы, на юге у противника дивно частей, мало того, они хотят взять реванш. По данным партийной агентуры, с юга с целью добиться «возмездия» неприятель собирает кулак. Та самая дивизия, которую мы пощипали на границе с Польшей, да говорят, какая-то УПА появилась, какого-то Тараса Бульбы, – блещет осведомленностью Ильиных, – и вот на юг придется перебросить не только полк Ахундова, но и все другие части. Кроме, конечно, поляков, украинцев, прибалтов и евреев, эти должны уйти на восток. Они обязаны пробиться к нашим и довести до расположения Красной Армии товарищей польских евреев. Товарищ Елисеев, как дела с фильтрацией последних освобожденных из плена?

– Да почти все прошли фильтрацию, выявлены трое подозрительных, остальные готовы к бою, так что можно распределять по полкам.

– Ну, если товарищ Елисеев не против, – встреваю я, – то пора распределять бойцов во все три полка, а также к танкистам, саперам и пушкарям.

– Тогда можно по две роты из полков товарищей Иванова и Топоркова снять и направить на юг (к Украине). Нам необходимо устоять на юге, если противник пробьется и придет сюда, то это будет крышка, – резонно отмечает Онищук (они ночью добрались с Минского шоссе), – кроме того, туда небходимо отправить всех: свободные танки, пушки, минометы и, главное, саперов. Саперы должны заминировать танкоопасные направления, опять же, дороги и проселки, подготовить ДЗОТы и, если надо, противотанковые рвы.

– Тогда товарищи поляки тоже пойдут на юг, надо создать эшелонированную оборону и размолоть противника, – заключаю я. – На этом думаю, наш завтрак, то есть заседание штаба, закончен. Первым делом, разобрать пополнение из освобожденных и профильтрованных пленных. Командиров из них, я думаю, можно ставить на взводы, покажут себя хорошо, можно поднять и выше, ну, в соответствии со званием.

Кстати, теперь я понимаю, как Ильиных умудряется быть в курсе всего, потому что к нему началось паломничество подозрительных личностей. То католические монашки придут, то старик-слепец с мальчонкой-поводырем, то инвалид без руки и с повязкой на глазе. То женщины-меняльщицы, которые меняют городские товары на съестное, и всем нужен Арсений Никанорович, оказывается, все эти люди – агенты Ильиных. Вот ведь Штирлиц недоделанный, вот Мата Хари забайкальская. Хотя нет, и Макс фон Штирлиц, и Мата Хари в сравнении с Ильиных меркнут, но это на мой субъективный взгляд. И эти потоки людей (а в день не менее двух человек) приносят Арсению разнообразную информацию. Ну и, конечно, уносят тоже. Оказывается, мы не единственные партизаны, самые, так сказать, ангажированные, это да, но не единственные.

И все расходимся, пока верхушка дивизии завтракала (и планировала), время завтрака окончилось, и солнце поднялось довольно далеко, почти полдень на дворе, то есть во дворе, да черт с ним, короче, вы меня поняли.

Потом мы распределяли новичков по частям нашей мини-армии, это те бойцы, кого освободили, пока мы были в походе, а также освобожденные нами во время рейда в Польшу ребята. Досталось всем сестрам по серьгам, местами взводы достигли количества сорока человек, но ничего, сперва надо проверить в бою новичков, а потом можно создавать новые подразделения. Само собой, танкистов к танкистам, летчиков к летчикам и так далее, зачем опытного мехвода посылать, например, в саперы, это неумное использование человеческого ресурса.

Штаты заметно разбухли, зато особисты и помогавшие им два батальона полка Ахундова вздохнули с облегчением. Само собой, всех украинцев, особенно западников, передали Тарасу Онищуку-испанцу, пусть готовятся, отрабатывают взаимосвязь и т. д. Ему и Ковальчуку звание лейтенанта подкинули, видимо, в НКВД нашлись их соратники по Испании. Правда, три танкиста, четыре сапера и два человека из экипажей броневиков отказались переходить в пусть героическую, но пехоту, это их выбор. Также отобрали прибалтов, и даже нашлось семь поляков, советских поляков. Правда, наш снайпер, сибирский поляк, погиб, а то бы от него было бы много пользы польскому отряду.

Ну и у немцев пополнение, потому взвод Хельмута развернули в роту трехвзводного состава, и Хельмут получил повышение, теперь он комроты. Придется ходатайствовать, чтобы и этому парню присвоили звание, все-таки кандидатом на офицерский чин он уже был, ну и что, что в Вермахте, зато тут он давно показал свои способности и умения. Командиром первого взвода назначили Эберхардта Штирнера, вторым взводом стал командовать старший стрелок Вернер Фицель, а в третий взвод получил назначение гамбургский рабочий Йоган Фогель. Такие вот дела, у нас в составе есть немецкая рота, и воюют ребятки очень неплохо, чую, крутая карьера ждет парней в послевоенном ГДР.

А там уже и время обеда наступило. Ах да, забыл, по две роты уступили Иванов и Топорков, в усиленную группу Ахундова, и еще лейтенант Смирницкий, теперь командир отдельного саперного батальона. А Прибылов – замкомдива по техническим службам. Все, теперь можно и поесть, и вообще Круминьш, Прибылов, Смирницкий, Штирнер, Фогель, Фицель, Листиков и еще десяток командиров должны обмывать должности, а некий гебнюк, с «испанцами» вместе, еще и звание.

А на обед суп из потрохов и перловая каша, тоже с мясом, ну, как с мясом, не мясом высшего сорта, но это намного больше похоже на мясо, чем то, что кладут в колбасу в моем времени.

Потом первыми в поход по расширению территории пошли бойцы Иванова, ну, не сразу пошли, конечно, поначалу получили довольствие, как огнеприпасами, так и горючкой и питанием. Само собой, что Манюня всучила ребяткам минимум питания, остальное они должны добыть сами. Потому как в бою день-два будет только один батальон, остальные, раз без дела, пусть помогают селянам, скоро осень, вот селяне и накормят, а что – хозрасчет.

Затем, экипированные таким же образом, в дальний (100 км) путь ушли бойцы из полка Топоркова, кстати, обоим полкам дали по батарее пушек на конной тяге, опять же, подкинули минометов и по пять танков БТ. Топорков охватил пять переБТ, а Иванов пять БТ-меркав, самые быстроходные БТ, которые без колесной группы, я придержал в рукаве, а также «двадцать шестые», средние танки и немецкие панцеры; КВ, конечно, пока отдыхают.

Ну и поужинав (к тому времени наступило время ужина), оставив на базе батальон капитана Нагибина (из крепостников), саперов взвода лейтенанта Тыртышного (из последних освобожденных), почти весь особый отдел (а их тоже почти два взвода), крысиную часть товарища Машковой, весь ВВС и медсанроту Калиткина, мы ушли. Причем Арсений напросился идти с нами, не сидится ему на базе, он человек действия. Вместо себя своим эмиссаром он оставил инструктора обкома партии Теодора Громеко.

Утро застало нас (головную колонну) у польской деревни Замостье, то есть, конечно, деревня советская, но населенная поляками. И наличие среди нас польской роты имени Героев Вестерплятте лейтенанта Ковальчука очень сильно повысило имидж нашего соединения среди местных. Это я посоветовал такое название, ну не прошел даром просмотр «Четырех танкистов и собаки» в детстве. А еще я и книжку Януша Пшимановского прочел, ну это на сорокалетие Победы, где-то в 1985-м.

Головная колонна была очень живописной, причем ей позавидовали бы даже самые продвинутые цыгане или самые разнузданные махновцы. Представьте, едет танк, за ним катится телега (или даже военная повозка Вермахта), за танком едет полуторка, и за ней, на привязи, еще одна гужевая повозка, затем ганомаг, который тащит повозку, за ганомагом восьмиколесный трофей Онищука, и тоже тащит две повозки. За 8-rad-ом движется грузовик MAN и тащит вообще четыре повозки, Т-34 и Т-28, Т-III и Т-VI волокут по три повозки, и только кое-где мелькают мотоциклы, которые никого не тащат, но и они несут по четыре человека. Вся эта непобедимая армада разгрузилась молниеносно, и транспортные средства, кроме танков, поехали снова за личным составом. Думаете, легко перекинуть три тысячи человек на 120 километров за ночь? Да во вражеском тылу?

Весь день придется грузовикам ездить, перевозя наши силы, война это не всегда бои, иногда это просто передвижение из точки А в точку В. Причем часто от этого (успешной переброски войск) зависит успех не только боя, а то и всей войны. За примером далеко ходить не надо, вспомните наполеоновского маршала Яблоки (то есть Груши[283]), так пока этот идиот валандался и шатался где не надо, союзники отыграли Бонапарта и в хвост, и под гриву (по-моему, немного наоборот). Битва под Ватерлоо называется, если б этот Тыквы (то есть Груши, чего-то заговариваюсь, устал, наверно) пришел бы вовремя, то на острове Святой Елены (или Эльбы?) сидел бы не Буонапарте, а кто-то другой.

Велобатальон движется своим ходом, и парни держат неплохой темп движения. Колонны идут под охраной, ну мало ли что может быть, мы, если что, в тылу врага, да и какого врага. Потому прибывшие первыми наполовину (по жребию) начали отдыхать, а остальные четыре часа работали, возводя укрепления на берегу реки, заминировав мосты (оба), а также брод, при подходе к которому теперь немцев ждет прекрасная система шрапфугасного минирования вперемежку с традиционными противопехотками.

Так вот, деревня Замостье и станет нашим микро-Сталинградом, ну или микро-Курской дугой. Расставив посты, все (не занятые работой) завалились спать, благо пока во дворе (или все-таки на дворе?) лето. А поляков напрягать не особо хочется. Все, товарищи, на этом кончилось первое августа, то есть оно уже в полночь кончилось, а сейчас семь утра, ну да не важно. Главное, мысль свою я донести постарался (попробовал, рискнул, решился и т. д.).

Глава XVII

«Партизанская республика растет»

2 августа 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 30–50 км от госграницы СССР).

Пока я (ну и не только я) спал, грузовики уже вернулись. Вот кому не завидую, так это водителям, представьте себе – двадцать часов за рулем. И не «Мерседеса» серии S (или C) образца второго десятка двадцать первого века, а вполне себе ГАЗ-АА, образца сороковых двадцатого века, ну и MAN, или тот же «Опель Блиц». Тут одесские приколы, типа «это две большие разницы» не канают, это две тысячи колоссальных разниц.

Но парни герои – иногда доехать до нужного места в нужное время геройство побольше закрытия амбразуры собой. Кто со мной не согласен, пусть вспомнит бедолагу шофера, который целую ночь везет продовольствие в блокадный Ленинград или, наоборот, вывозит умирающих с голоду детей по льду Ладожского озера. Сломается машина или заедет не туда, и все, или умрут от голода люди, до которых не дошел хлеб, или замерзнут дети в кузове, которые и так умирают от недоедания. Доехать до нужного места в нужное время – подвиг? Подвиг!

Так и наши водители, сделав второй рейс, станут отдыхать, просто человек не может управлять машиной более двадцати часов, просто не может, и все. Или въедет вместе с автомобилем куда-нибудь в дерево, а то и в другой автомобиль, но еще один рейс сделать надо, потому ребята должны отдохнуть, и не в ночном клубе, а именно поспать ровно шесть часов. Потому и отдыхают, да еще не слабая часть дивизии едет на конях, это опсищуки и подобные им, остальных все равно придется подбрасывать на авто, хоть железную дорогу у себя в краю заводи.

А это идея, надо будет ее обдумать, для оперативной переброски частей с севера (из Литвы), скажем, нашей партизанской республики, например, на юг (на Украину) или запад и тому подобный восток. Да нет, какая, к черту, идея, одно дело придумывать – новую железную дорогу, второе – ее проложить… Нет, не хватит у нас сил и умений на этот мини-БАМ. Опять, видимо, прожектерством занялся.

Короче, встал я, вокруг работа кипит, не все же здесь комдивы, у остальных тут начальство есть, которое может за такой ненормированный сон и попу всю напинать, устав есть устав. Пошел с полотенцем на плече, помахивая прутиком, к реке, к той самой, что для нас Рубикон, за которой уже Третий Рейх. Ну не сам Рейх, конечно, а временно оккупированные треклятым рейхом территории СССР.

Вот только круто обломился я, хоть на рост (и, следовательно, на длину рук) не жалуюсь, пусть и не два метра, но 180 сантиметров все мои, а не тут-то было: наш берег, оказывается, высокий, и до воды мне не дотянуться. Чуть ли не семь-восемь метров до воды, зато, прикидываю я, нам легче его оборонять будет.

Потому как натыкаем пулеметов, пушек и т. д., и на все это огневое великолепие немчуре придется ползти-карабкаться, тут вам не айс, много фашистни удобрит берег реки. Но это не отменяет все-таки омовения морды лица, некрасиво здороваться, разговаривать и тем более кушать с непомытой рожей, низя ваще.

И я, несолоно хлебавши, все той же походкой интуриста бреду к опрометчиво отвергнутому колодцу, там, у криницы, стоит Ильиных и пьет с аппетитом воду из ведра.

– Ну что, комдив, проспался, куда моцион совершил с полотешком на плече? На Кавминводы сбегал или в Гагры сходил? – подначивает товарищ секретарь обкома.

– Товарищ Ильиных, можно мне омовение совершить, а брифинг передвинуть на чуть позднее время?

– Не понял, какой брифиг-нафиг?

– Арсений Никанорович, можно я уж лицо помою?

– Капитан, а вас разве кто-то за руки держит? Вон колодезь, вот ведро, бери и мой.

Великодушный какой! Хрен с тобой, беру ведро, кидаю его в колодец и, скрипя цепью (да и сердцем), верчу барабан (или как эта фигня называется, ну, куда цепь наматывается), ставлю ведро на землю и, поливая сам себе, мою руки, лицо и даже чищу зубы, правда, зубным порошком, и даже не трофейным, а родным эсесесеровским, чуть ли не производства «Жиркость».

– Ну, товарищ Ильиных, слушаю вас. Вы что-то хотели сказать?

– Да, хочу немного поругать тебя, капитан. Сперва вопрос: когда я сплю?

– Не знаю, если честно, не видел.

– А когда спит товарищ Сталин?

– А вот этого я не знаю, не по чину, да не по рангу мне с Иосифом Виссарионовичем, я не однокашник, не коллега и потому что-то об этом сказать не могу.

– Спит он два-три часа в сутки, остальное время занят тем, что руководит страной.

– Так, если я верно понял, то я должен меньше спать?

– Конечно, командир должен быть отцом солдатам, в любое время бойцы или командиры могут прибежать за советом или решением, а тут ты дрыхнешь. Как минимум это некрасиво, как максимум снижает авторитет командира.

– Понял, осознал, исправлюсь.

– Оружие до окруженцев дошло, – бросает Никанорыч мне в спину хорошие новости. Неужели кто-то всю ночь не спал, чтобы дойти до Арсения и передать ему инфу?

И я позорно бежал (совесть). Кому как, но, на мой взгляд, Никанорыч реально прав – позор моим сединам, хотя откуда у меня седины. Да, неудобно, все работают, и не первый час, а я мало того, встал поздно, так еще и шатаюсь между ними, а должен был работать со всеми. Тогда я наказан, завтракать не буду, пойду вкалывать, как раз на берегу стрелковые секреты делают.

Закинув полотенце в ганомаг, пошел к берегу, вокруг полным ходом идут фортификационные работы.

– Здравия желаю, товарищ капитан, – приветствует меня голый по пояс потный красноармеец со штыковой лопатой в руках.

– И вам не болеть, товарищ боец, ну-ка дайте мне лопату, передохните, а я за вас пока поработаю, и это приказ.

Парень на самом краю берега рыл стрелковую ячейку, он выскакивает из ямы и передает мне лопату.

– Это для пулемета? – спрашиваю я.

– Да, товарищ капитан, готовим пулеметное гнездо с сержантом Гнедичем, я второй номер пулеметного расчета.

– Понятно, а звать тебя как? – спрашиваю я, спрыгнув с лопатой в глубь ямы.

– Ивась Станюта.

И я включаю режим советского экскаватора, ну, который называется «бери больше – кидай дальше». А что тело попалось рабочее, да и в той жизни я не из белоручек был, так что дело-то привычное. Да и земля мягкая, как я уже где-то писал, земля тут намного мягче суглинков моей родины, копай – не хочу.

Когда я уже решил, что достаточно, пришел сержант (это и был Гнедич) и с ходу стал ругать Ивася, я как раз переводил дыхание.

– Слышь, могилевская сволочь (по ходу, Станюта из Могилева), ты почему тут прохлаждаешься? Может, война закончилась? Или немцы отступили по всем фронтам? Ща как блысну!

– Товарищ сержант, тут пришел товарищ капитан…

– И что, капитан тебя от работ освободил, что ли?

– Нет, он тут, в яме.

Вылазю из ямы, сержант в аффекте:

– Товарищ капитан…

– Слышь, сержант, успокойся и не ругай Ивася, это я попросил его дать мне на время лопату. Не только же красноармейцам да сержантам копать, командиры тоже должны, понятно?

– Понял, товарищ капитан.

– На, Станюта, лови свой ручной экскаватор, думаю, глубины достаточно.

– Да нет, товарищ капитан, нам надо как минимум еще полметра вырыть.

– Сержант, вы что, собираетесь отстреливаться только от самолетов? В кого и как можно будет стрелять из этой ямы?

– Нет, конечно, товарищ капитан, бойницу пробьем в берегу, то есть в этой стене, и спокойно будем расстреливать немцев сверху вниз, это такой ДОТ-небоскреб. Небоскребы – это такие многоэтажные дома в Северо-Американских Соединенных Штатах (а то я не знаю, что это такое). И вообще, вот схема пульгнезда, нарисованная самим лейтенантом Смирницким.

И сержант протягивает мне бумажку. Посмотрел на нее, а что, хорошая идея, да и маскировка отличная, в метре от берега (он выше противоположного) роем яму, потом пробиваем бойницы в сторону реки, и все. Такой ДОТ и углядеть трудно, да и потом из стрелкового оружия не поразить. Да и вообще поразить трудно, это нужно точное попадание. Ну, или бить бетонобойными снарядами из пушек большого калибра, но для этого надо иметь эти пушки тут.

Блин, за всеми этими делами я забыл про мост, на мосту же должна быть гитлеровская охрана, уверен, что они сейчас красиво и скурпулезно зарисовывают наш креатив.

– Ребята, а немцы же все видят, ну с моста, никакой неожиданности теперь не будет.

– Нет, товарищ капитан, немцев на мосту нет, кончились. Разведвзвод Вахаева нарвался на гитлеровскую разведку, это было почти под утро. Видимо, охрана на мосту услышала гул наших моторов, и потому два мотоцикла с одним броневиком гробообразным выехали в деревню. Ну и они нарвались на взвод товарища лейтенанта Вахаева, а и те и эти на немецкой технике и в немецкой же форме. На нашем ганомаге пулеметчик среагировал быстро, Тыгнырядно его фамилия, он как начал косить из авиапулемета, так и расколошматил немцев к едрене фене.

И чтобы оставшиеся на мосту гитлеровцы не прочухались, разведчики сразу напали на мост, ну и взяли охрану, да и прикончили. Так что нет там фашистов. Правда, и наших погибло трое да ранены двое.

– Понятно, ребятки, ладно, пойду помогать другим.

А я про бой и не знаю, вот до чего доводит любовь ко сну, засоня я. И еще раз убедился, что наши ребята и без «верховного правителя» типа меня сами справляются с делами, я похоронный фельдмаршал, тьфу, то есть свадебный генерал.

Я тоскливо ожидал обеда (сами понимаете, в мыслях у меня Аня+Маня) и за это время помог еще в изготовлении двух пульгнезд, ну и устав, пошел к кухне, жрать хочется, как из ружья, посмотрев на часы, офигел: время уже пять вечера. Оказывается, я проспал не только завтрак, но и обед, зато на кухне меня выручил Крамсков: навалил остатки обеденной каши в миску, дал кусок хлеба и котелок чаю, жить можно.

Подкрепившись, пошел к мосту. Интересно, что еще задумали наши команданты (не от комендант, а от команданте)?

А на мосту вполне себе оккупационная идиллия, разгуливают, где положено, часовые, за пулеметами сидят те, кому там положено сидеть, все как в Рейхе. Правда, по лицам видно, не совсем рейховое происхождение зольдатиков, особенно не похож на немца сидящий на ганомаге Тыгнырядно. Не думаю, что бывают немцы, носы которых похожи на картошку и чтобы вся физиономия была обшарпана веснушками, нет, славянское лицо у моего первого друга в этом мире.

– Привет, Тыгнырядну (или Тыгнырядне?).

– Здравия желаю, товарищ капитан.

– Как ты? Говорят, утром ты немцев прищучил?

– Ну, раз говорят, то, наверно, прищучил.

– Ты, щуколов, давай по делу, расскажи, как было.

– А как было? Ну едем мы к мосту, как раз светает, тут навстречу из-за поворота немцы. То есть я еще не знал, что это немцы, но больше же некому, наши все сзади, а тут два мотоцикла и ганомаг. Ну, я и стал сразу стрелять, а пулемет на нашем ганомаге березинский, это еще та адская штука, с нашего СБ снимали. У него ж спускового крючка нет, он на кнопке, а кнопку ведения огня прибыловцы в кабине ганомага установили, ну я как фашистов увидел, так кнопку и вдавил, да отпустил, когда патроны кончились. Патронов мне хватило не надолго, но и немцев тоже, меньше минуты времени прошло, и впереди ни одного здорового фашиста не осталось. Этот УБ – страшная штука, когда бьет в упор, да там меж нами и было всего метров восемьдесят, гитлеровцы ничего предпринять и не успели.

– Понятно, а потом?

– Потом Вахаев повел нас на мост, а то, если бы немцы успели подготовиться, было бы жарко. Мост мы взяли, но Васька Полежаев погиб, и Мустафа Карачурин, да ранили еще троих. Семена Дежкина не сильно, а вот Никифору Вакулину и Оське Кацману досталось. Никифор, говорят, выкарабкается, а Кацман не жилец, гансы ему в живот три пули вкатили. Такие вот дела, товарищ капитан.

– Ну, потери на войне – это обычное дело, мы убиваем их, они убивают нас.

– Понимаю головой, но душой понять не могу, Полежаев гармонистом был, видели бы вы, как он на гармони «Катюшу» играл, ну или «Трех танкистов», мы с ним так сдружились… Эх!

– Василь, жизнь такая, зато Полежаев и другие погибли, сражаясь за Родину, понимаешь? Разве лучше бы было, если они умерли бы в лагере для военнопленных? Ты же там побывал, сам же понимаешь, что к чему.

– Виноват, товарищ капитан.

– А Вахаев где?

– Спит он, больше суток на ногах был, уморился парубок, ну мы и не стали будить, пусть спит.

– Пусть спит, а мост уже заминировали?

– Да первым делом, сам товарищ Смирницкий собственноручно да собственноножно заминировал, так что все в порядке, товарищ капитан.

– Ладно, брат Василь, пойду я, благодарю за службу.

– Служу Советскому Союзу!

В сторожке, на мосту, зуммерил телефон, а разведчики Мамбеткулов, Истомин и Корнеев развлекались. Они материли немцев, и если последние двое облагали гитлеровцев исключительно на великом и могучем, то Мамбеткулов разнообразил слух гитлеровцев перлами степного киргизского, горного таджикского и полевого узбекского матов. Пусть, злее будут, хоть и громко они матерятся, на весь мост слышно, так можно и без телефона до Берлина докричаться. Не знаю насчет Берлина, но в Варшаве их точно слышно.

– Здравия желаю, товарищи бойцы.

Все трое ругателей сразу замолчали, сделав ангельские личика, а Истомин без звука уложил трубку гитлеровского телефона на место (типа, я не я, и корова не моя).

– И что же тут происходит, товарищи?

– Да ничего особенного, товарищ капитан, так, с врагом общаемся, – докладывает Мамбеткулов.

– Ладно, продолжайте общаться с неприятелем, но… Ребята, вы свое общение можете сделать чуть тише, ведь рядом Замостье, и там часть мирных жителей понимает русский язык. Мне кажется, орать при общении с фашистами, что именно вы с ними сделаете, да каким образом, да в каких позах, как-то некультурно.

– Виноваты, товарищ капитан, исправимся.

– Да ладно, черт, конечно, с вами, но впредь иногда и головой подумать полезно.

Всего наша полоса обороны занимает около пятнадцати километров, иной скажет, тут и нормальной дивизии не хватит, и будет прав, но! Полноценной дивизии не хватит, если обороняться даже на десятикилометровом участке, если, так сказать, позиции в степи, например. А у нас это берег реки, причем не менее пяти километров полосы нашей обороны это болота, ну и лес тоже занимает немало места. Согласно нашим предположениям, противник сможет наступать лишь в пяти точках, и первое возможное место нападения гитлеровцев – это мост у самого Замостья. Или возможны варианты: у деревень Аловаки и Дзядово, потому что рядом с этими населенными пунктами есть брод. Ну и два возможных места переправы – это окрестности деревни Гайдуки, потому что там река течет спокойно, и при желании на плотах враг может переправиться, ну, или построив понтонный мост. И последнее место, где фашисты теоретически смогли бы перейти реку, – это наш любимый мост у ДОТа «Лесистая горка».

Потому все наши укрепления и сделаны в этих местах: укрепрайон у Замостья, УР у Аловаков, УР у Дзядово и более мелкие УРы у Гайдуков и у желдормоста (тот самый УР-62, ДОТ «Лесистая горка»). За это время прибыл второй рейс нашей пехоты, часа за два до них прикатил велобатальон, они же сообщили, что и опсищуки на подходе, ну, все мы готовы к боям, да и стемнело уже.

На вечернем собрании командиров обсудили завтрашний день, и так получилось, что рота из полка Иванова, под командованием лейтенанта Карпова, заняла оборону у желдормоста, всей группой командует Абдиев со своими броневиками. Им в первую очередь надо снова наш ДОТ (тот самый) занять, а потом втащить пушки в него, как вы помните, три пушки (которые мы в прошлый раз не смогли утащить) в леску ждут хозяев. Они были стационарные или казематные, не знаю, как это называется, но эти дуры без колес, зато боезапас к ним там же прирыт. Причем Абдиеву для поддержки выделили еще и четыре танка, и он (ну, не сам лично) зарыл свои «трешки» (Т-III) в необходимых ему местах, как и броневики свои, на которых он карьеру сделал.

Рота старшего лейтенанта Васюкина из полка Топоркова заняла оборону у Гайдуков, и лейтенант получил в подчинение четыре (для поддержки) Т-28 (три с пушками Л-10, один с пушкой от немецкой «трешки»), а также три 76-мм советские пушки с неслабым запасомцом снарядов.

У Аловаков фашистов должна встретить немецкая красная рота («Рот компани», как назвали ее сами наши немцы) Хельмута и первый батальон полка Ахундова под командованием капитана Сидорцева. Поддерживать советско-немецкие части будет лейтенант-танкист Коровьев с тремя «трешками», тремя Т-26 и двумя флаками, а так как у них может быть горячо, им же передали батарею немецких легких гаубиц.

Позиции у Дзядова отошли к самому Ахундову, у него второй батальон, рота прибалтов и два взвода Особой Украинской роты, из тяжелого вооружения им передали пять Т-34 и две батареи, отнятые у батальона полицаев (подарок Михася Карасевича). Если немцы привлекут УПА этого псевдо-Бульбы, гарно буде побачить, як вин воюэ?

Велобатальон должен отдохнуть часа три и потом перейти на ту (на тот берег) сторону и растечься по вражеской пока территории поротно, каждую роту велопехоты сопровождает взвод веломинометчиков, а наши когда-то смеялись над лисапетами, пригодились же. Надеемся, парни зажгут в немецком тылу аццкий огонь неподеццки!

Все оставшиеся части будут держать оборону у Замостья, ибо что-то подсказывает, что это главное направление удара противника, ведь самое удобное место, да и информация от Ильиных говорит о том же.

Кстати, я раскусил секрет Никанорыча. Если помните, на базе остался его полпред Громеко, оказывается, агенты (или разведчики) Ильиных идут туда отовсюду, а Зворыкин потом передает от полпреда инфу. Оперативно работают парни, ну, не только парни, у Никанорыча разведчиками кто только не работает: и старики, и старухи, и дети, и взрослые. Вот что значит народная война, и вот что значит харизматичный лидер народа.

А кавалеристы Бондаренки остались в резерве, где потребуется, там они и поддержат, тем более у них есть две легкие немецкие гаубицы, три «сорокапятки», пять ротных и два батальонных миномета, то есть Кузькину мать они могут показать запросто.

Посовещавшись минут пятнадцать, командиры удалились. Кстати, Онищук получил задание перейти реку и устраиваить диверсионные действия в тылу врага. Пусть учатся, тяжело в учении, легко в бою. Отличие действий группы Петрухи от велобатальона Колыванова в том, что Петруха шарится по дорогам, а колывановской братве дорога особо и не нужна, им и тропинки хватит, чай, труппенфахрад[284] не ганомаг и даже не 8-рад. Потом разведчики (кроме взвода чеченемца) переправились на вражеский берег и исчезли в темноте. Лечи получил задание охранять мост и при попытке нападения сымитировать беспорядочное отступление «напуганных» русских (местами, а местами таджикских, мордовских, татарских и т. д.) «унтерменшей».

Все, на этом кончилось и второе августа, и я пораньше лег спать, замечание Ильиных учтено, нельзя мне терять авторитет.

Глава XVIII

«Абдиев, Щекочихин, а Любимова тут нет – I»

2 августа 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 40–60 км от госграницы СССР).

Из дневника капитана Абдиева

Ну не знаю, хорошо это или нет, справлюсь я или нет, но я сам вызвался в наш ДОТ «Лесистая горка». О аллах, не подведи меня, дай сил и решительности. В тот первый раз мы еще такие глупые были, а немцы оказались еще глупей, и нам тогда удалось наворотить дел. Сейчас где-то в глубине души я побаиваюсь, вдруг не справлюсь, вдруг ДОТ захватить не сможем? Или потом не удержим, ну или с мостом что случится. Хорошо, когда воюем все вместе: то Виталик поддержит словом, то Елисеев что посоветует. Опять же, Серега Кравцов рядом, Гогнидзе и Нечипор, этот вообще как брат мне.

А тут за все, получается, отвечать мне, и смерть каждого бойца будет на мне, теперь я осознаю, что значит ответственность.

Как и в прошлый раз, останавливаемся в лесу, так тянет самому сходить на разведку и узнать, что, где и как. Но нельзя – я командир.

– Сержант Коробов, красноармеец Соколов, красноармеец Максюта и красноармеец Пашава (выбираю самых шустрых и смелых). Разведать, что происходит в ДОТе, осторожно обследовать оба моста. Не высовываться, не рисковать, немцев не трогать, хотя можете взять «языка», но это не обязательно. Коробов за старшего, все вперед.

Разведчики поневоле уходят вперед, самое время узнать, как тут наши пушки, они были обмотаны промасленной мешковиной. Потому считаю, что ничего с ними не случилось и немцы вряд ли их нашли.

– Товарищ Кириченко, рыть вот это место, и поосторожней, там рядом, под пушкой, должны быть прицелы.

– Товарищ Лоськов, ваша пушка тут, насчет прицела то же, приступайте.

– А вы, товарищ Муртазов, роете со своими бойцами тут.

– Товарищ Юсупянц, боеприпасы зарыты тут.

– Товарищ капитан, так я сам же зарывал эти боеприпасы, помню.

– Точно, Юсупянц, вспомнил, тогда ты сам знаешь что делать. Приступайте, жолдослар[285].

Ну да, этот худой армянин в том рейде был с нами, вспомнил, он артиллерист и как раз командиром этого орудия и был. Волнуюсь, легче получить приказ и рвануть вперед на броневиках. Ничего, привыкну, вон Петруха привык по тылам немецким шляться, ему легче и Лечику тоже, и я научусь.

Когда все три пушки оказались на поверхности, Коробов со своими вернулся, надо же, как быстро люди учаться, парни, как заправские разведчики, появились внезапно и бесшумно.

– Разрешите обратиться, товарищ капитан? – говорит шепотом мне Коробов.

– Слушаю тебя, Коробов, как там?

– ДОТ пуст, в нем ничего и никого нет, автомобильный мост отремонтирован. На железнодорожном мосту еще идут работы. Немцы есть только у мостов, у ДОТа, как я говорил, пусто, мы его осмотрели.

– Понятно, благодарю за службу, ребята.

– Служу Советскому Союзу! – хором ответили разведчики.

– Каждое отделение грузит свою пушку на машину: взвод Саранцева – занимаетесь погрузкой боеприпасов, взвод Карамышева – бегом в ДОТ, ваша работа – выгрузить боеприпасы и внести в казематы.

– Разрешите выполнять? – опять хором ответили командиры отделений и взводов.

– Выполняйте. Где старший сержант Скворцов? – спрашиваю у бойцов, Скворцов подбегает.

– Скворцов, веди своих саперов, сейчас атакуем мост, и ты его заминируешь, понятно?

– Так точно, товарищ капитан.

– Иди.

– Гаджиев, будете сопровождать грузовики, лейтенант Клеткин, младший лейтенант Шенгелия, лейтенант Липатов, силами ваших взводов идем к мосту. Первыми едут бойцы Клеткина, потому что вы в немецкой форме. Как только начнется перестрелка, подоспеем мы. Клеткин, ваша задача – подобраться поближе к мосту, думаю, форма позволит. С метров двадцати открыть огонь по охране моста. Как только охрана моста будет уничтожена, взводы Шенгелия и Липатова переходят на тот берег и сразу занимают оборону. Вас поддерживают бронеавтомобили Гажиева, Слюсаренко и Терехова. Заняв оборону, дать сигнал нам, то есть три раза моргнуть фонариком. Главный на той стороне… Липатов.

Скворцов, сразу начинаете минировать мост, считаю нужно заминировать две опоры автомобильного моста и одну опору железнодорожного. Отделение Носенко минирует окрестности мостов, Прибылов выдал вам шесть шрапфугасов, установить все. Закончив минирование, дадим вам сигнал. Липатов, все те же три вспышки фонариком. Если бойцы Носенко заканчивают позже Скворцова, то уходите с ними, в случае если первыми успеют они, то возвращаетесь после трех вспышек. Всем все понятно?

– Так точно, товарищ капитан.

– Ну, ребята, вперед.

А сам я остался у ДОТа, пришлось помогать бойцам заносить/затаскивать сначала пушки, и кто только их такими тяжелыми да неудобными делает? Затем мы почти два часа носили боеприпасы, их выстреливать много времени не надо, а вот подтащить к пушке, тем более из лесу, это та еще морока, врагу не пожелаешь. К тому времени саперы, пехотинцы и броневики вернулись, выполнив задачу. Теперь можно ждать врага во всеоружии.

Глава XIX

«Абдиев, Щекочихин, а Любимова тут нет – II»

2 августа 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 35–70 км от госграницы СССР).

Донесение командира второго взвода первой роты велобатальона ДОН-16 старшего сержанта Щекочихина А. В.

Согласно приказу, полученному командиром батальона товарищем Колывановым, все подразделения батальона переправились на подконтрольный немцам берег реки.

Затем товарищ Колыванов дал команду поротно выдвигаться к ориентирам. Первая рота – окрестности деревни Милевичи, вторая рота – к деревне Иванцевичи и третья рота – к городку Хлопечно. Сам комбат ушел с третьей ротой и с минометчиками, передав второй взвод минометчиков в нашу роту и третий взвод в роту товарища Фролова.

Дальше мы двигались проселком, вплоть до деревни Милевичи, и там опять разделились, задачу нашему взводу младший лейтенант Семеркин поставил такую: блокировать дорогу Хлопечно – Милевичи. Сам же товарищ младший лейтенант с первым взводом ушли контролировать дорогу Ясное – Милевичи, с нами остался расчет ротного миномета товарища Костюковича.

По заданию товарища Ильиных нам было необходимо атаковать вражеские колонны, причем, если колонна была численностью до взвода, мы должны были уничтожить ее, а если врагов больше взвода, то обстрелять и уходить в гущу леса.

Именно поэтому я выбрал широкую поляну, по которой идет наша дорога, и устроили засаду. Велосипеды оставили в лесу, сами обустроили позиции в кустах лещины, расчет миномета товарища Костюковича занял позиции чуть сзади нас.

С собой у нас был трехдневный запас провианта, боеприпасы к стрелковому оружию, а кроме того, по три гранаты, из которых одна наша (наступательная) и две немецкие. Почти три часа мы ждали. Противника на дороге не наблюдалось, хотя видели передвижение гражданских, одна телега проехала в направлении Хлопечно, и три – к Милевичам.

В девять часов утра от Хлопечно к Милевичам стала выдвигаться колонна на гужевом транспорте, до роты вооруженных людей, но это были не немцы. Эти были в основном в гражданском, но все с желто-голубыми повязками на рукавах. Командовал ими человек лет сорока, в форме офицера панской Польши, его я убил первым выстрелом, затем расчет красноармейца Кострюченко провел огневой налет минами, и начали стрелять остальные бойцы. Неизвестные запаниковали и бросились в бегство, обратно в направлении Хлопечно, на месте боя осталось восемнадцать убитых и шесть раненых. Нашими трофеями стали: ротный миномет советского образца, с тремя лотками мин; пулемет ПД-27 с двумя запасными дисками и шестнадцать мосинских винтовок с патронами (с царским клеймом).

Раненые показали, что они являются передовой частью Олевского куреня Украинской Повстанческой Армии «Полесская Сечь». Затем мы покинули место нападения и перебазировались на четыре километра ближе к Хлопечно. Пока мы лесом передвигались к новому месту, по дороге прошло до батальона пехоты, причем до двух рот. Это были УПА и рота немецких вояк, но под охраной двух танкеток и одного броневика.

Комвзвода старший сержант РККА

Щекочихин А. В.

Глава XX

«Мышеловка у Замостья»

3 августа 1941 года где-то в Белоруссии

(в 30–50 км от госграницы СССР).

Хорошо, что я рано лег спать, часа в два ночи (или утра) на мосту началась сильная перестрелка. Ох и подлые эти фашисты, и ночью от них покоя нет, где ваш орднунг, суки!

Пришлось бежать вместе со взводом из ОПСиЩ на мост, мало ли что там происходит, оказывается, гитлеровские диверсанты решили под покровом ночи овладеть мостом.

И им почти их затея удалась бы, если не одно «но», и это «но» звалось красноармейцем Истоминым. Диверсанты переиграли нашу охрану моста, но в нагрудном кармане Истомина находился его личный трофей: Железный крест какого-то дохлого гитлеровского офицера. Туда и пришелся удар ножа диверсанта противника, и Николай (Истомин) успел крикнуть, вторым ударом немец все-таки убил Истомина, но насторожились остальные бойцы.

И среди ночи началась перестрелка, никто не ожидал, что эти архаровцы нападут ночью, и потому Вахаеву пришлось импровизировать. Группу диверсантов перебили, но потеряли еще восемь человек, в том числе героически погибли и Мамбеткулов, и Корнеев, то есть все три ругателя погибли. И вообще от взвода Лечи осталось лишь восемнадцать человек, отбитые немцы сбежали, оставив на поле боя десять своих дружков. И уже до утра мы забыли про сон, не до него, война же.

Больше немцы аж до восьми часов утра не совались, а в восемь на дороге нарисовались два французских танка (уж очень необычные они, ни с чем не спутаешь), четыре ганомага и до роты фашистов. Как и было уговорено ранее, постреляв по немцам минут пять, Вахаев со товарищи перешел на нашу сторону, бросив мост. Немецкая разведка рванула за группой чеченца, и мы все это видели, но пропустили (так задумано), пусть едут, танки же остались у моста, и этих уродцев трогать не с руки. Нам нужны основные силы противника, еще через полчаса разведка гитлеровцев вернулась и переправилась на свой берег, надеюсь, они не догнали вахаевцев.

Теперь нам осталось лишь ждать, и само собой, что сильнее всех ждал немцев Денис Полуэктов. А как же, ведь он наш талантливый артиллерист, и во время боя он входит в раж, как берсеркеры скандинавов. И от этого ража у гитлеровцев летят клочки по закоулочкам, блин, что-то мне мучает нервы, ах да, Мамбеткулова же убили. Он с самого начала был с нами, еще с той колонны военнопленных, откуда мы бежали и все покатилось.

Вот территория, на которую мы замахнулись, перекрыв на ней авто- и желдорсообщение, мы таких проблем Гитлеру создадим, что ни один Шахт с прочими Шпеерами не поможет.

И пусть фашисты кидают на нас своих зольдатиков, на фронте Красной Армии будет легче.

Ждем, нервы на пределе, у немецких, то есть французских, танков трутся какие-то подозрительно не немецкие особи. Одежка у них не той системы, может, какая организация Тодта, да кто ж их в авангарде пустит? Скорей всего, или УПА того самого Боровца (лжеБульбы), либо еще какой «Нахтигаль».

И на нашу сторону просачивается до пяти десятков этих нахтигалей (или боровцов), и, по-собачьи вынюхивая все, что плохо лежит, они лезут к деревне. Замостье, кстати, освобождено от жителей. Ильиных посоветовал им уйти подальше, так как бой будет тут не слабый. Еще Ильиных отвалил от щедрот подпольного обкома партии кучу денег полякам Замостья. Там и злотые панской Польши, и немецкие марки, и наши рубли, а еще и десятидолларовая бумажка. Каким чудом она попала в карман покойного гитлеровского вояки, мы уже не узнаем, но поляки взяли ее и сняли грех с души, то есть свалили подальше от боя.

Видимо, гитлеровцы накушались от нас и решили вперед бросить боровецщину, ну, УПА проходимца по фамилии Боровец, это потом ОУНы прихватизирировали эти буковки, а вначале УПА не имела никакого отношения к бандерам с их мельниками, бандеромельники, тогда крутили медовый месяц с гитлеровцами. Это потом фашисты самостийникам популярно объяснили, что фиг вам независимость, обезьяны каштаны таскать из огня нужны, но кто ж им независимость даст?

А Ильиных оказался прав. Потом из допроса пленного мы поняли, что это реально были люди Боровца, так называемая Украинская Повстанческая Армия – Полесская Сечь, но об этом речь будет потом, а сейчас уже до двух сотен людей в странных одеяниях, но с оружием, переправились на наш берег. Одеяния действительно были странными, разносортица была ужасающей, такое ощущение, что это воинство ограбило все магазины секонд-хенда. Но их всех объединяли желто-голубые повязки на левой руке. И эти отщепенцы, трусы и националисты шли, чтобы истребить ДОН-16 (тоже мне, оптимисты).

Согласно приказу их, конечно, пропустили, и они прошли, конечно же, обыскав Замостье и набрав там всего, чего их душа пожелала (не думаю, что поляки, уходя, оставили вагон ништяков этим падальщикам). Вообще-то мы их могли уничтожить прямо на мосту и даже до него. Что такое две сотни уродов для десяти пулеметов? Я уж молчу про сотни других стволов и про орудия с танками. Видимо, гитлеровцы решили использовать УПА-ПС как наконечник, который, если что, не жалко.

Тем более боровцы понятия не имеют, что их ждет дальше, еще километра через два-три «повстанцев» ждет горячий прием, там как раз затаился ОПСиЩ Бондаренки. А у УПы с автоматическим оружием напряг, так что Бондаренко запросто может порезвиться со своими джигитами, вот где раздолье шашкам.

Прошло еще десять минут, и показались теперь уже реальные немцы, не УПы упертые и упоротые, а сами рейхсдойчи. Впереди катят мотоциклы, затем танки, причем на этот раз чехословацкие Т-38 и Т-35, причем танков много, около двадцати, меж ними там-сям мелькают и Т-II германские. Ну и вперемешку с танками ползут всякие бюссинги и им подобные блицы с самсунгами, нормально так на нас отправили человеческого ресурса манштейны местные, тут чуть ли не полк.

Вся полнота власти теперь у Смирницкого на пару с Полуэктовым, они специалисты. Когда последний танк въезжает на мост, неожиданный взрыв приподнимает этот танк и швыряет его в воду вместе с куском пролета моста. Тут же второй взрыв, и еще один танк, «мирно» ползущий на ближнем к нам конце моста, перебултыхивает в ту же гостеприимную реку, три танка остаются на неразрушенном куске моста, все, братцы, мышеловка. Дороги нет, кина не будет, нет, будет, но для этих трех танков сеанс реально закончен, финита ля комедия, геноссен.

Все десять пулеметов, затаившиеся в ДЗОТах конструкции Смирницкого, начинают поливать огнем столпившиеся у моста (с той стороны) грузовики, гаубицы добавляют огонька в ситуацию, минометы разнообразят ее, а небельверферы вообще превращают предмостье в ад. Конечно, зело негостеприимно, но незваный гость хуже татарина, а те татары (которые из истории) прямо ангелами были по сравнению с гитлеровцами. Концлагерей не строили, Ленинград не блокировали, гражданских бомбардировщиками не убивали и тем более опыты на пленных не ставили, тупо продавали в рабство. Так что – незваный гость не хуже гитлеровца.

Переехавшим на нашу сторону танкистам и их «корешам» ничего не понятно, из танка мало что видно. Тем более из танка мало видно из происходящего сзади, а и по сторонам смотреть из танка не очень, потому что мы стреляем сверху, а не додумались тогда фашгисты до панорамных крыш. А из грузовика, если что и видно, один фиг до танка не докричишься, а мобил пока нет, страдайте молча, фашисты.

Застрявшие на мосту, точнее, на фрагменте моста фашисты пытаются из танковых орудий и пулеметов ответить на огонь смирницких «гнезд», да где там, угла возвышения танкового орудия явно не хватает. С таким же успехом из пулемета можно попасть в Луну, теоретически (на бытовом уровне) как бы это возможно, но практически фиг вам.

Я с саперами лежу у нашей мышеловки, ну да, не мост главная мышеловка, главная мышеловка – между Замостьем и самим мостом. Ведь наш берег выше, и почти двести метров (может, больше) после моста почти до самой деревни дорога идет вверх, но обе стороны дороги возвышаются над ней. То есть от Замостья и до моста спуск прорыт, и если у самой деревни высота естественных стен примерно полметра, то у моста метров семь.

И там Смирницкий со своими взрывотехниками почти тридцать танковых шрапфугасов установили, то есть взрыв есть, танка нет, а кто взорвал, попробуй догадайся. Да и простых шрапфугасов тоже штук сорок установили, причем в излюбленной Смирницким манере, сверху вниз. На высоте трех метров выдолбили в глинистом склоне отверстие, зафигарили туда шрапфугас, да под углом 45 градусов к матушке земле, ловись рейхсрыбка большая и маленькая. А еще мне в руки дали три провода от танкшрапфугаса, и сержант Гусеницын, помощник Смирницкого, объяснил, от какого фугаса который провод (проводов от немецких связистов у нас до хрена и еще немножко).

Если Прибылов – это гений взрывного дела, этакий креатив-менеджер, то Смирницкий трудяга того самого дела. Причем трудяга не в уничижительном смысле, а в самом высоком смысле этого слова. Так он и его ребятки не только понаставили танкшрапфугасов, но еще у каждого из этих убийц-танков есть прицел. Да просто стрелки выложили камнями (и видать ее только сверху), как окажется танк напротив стрелки, «тяни за веревочку, дверь и откроется». А простые шрапфугасы без прицелов, да им особо прицел и не нужен, дергай провод и считай жертвы, правда, на них клюет только маленькая рейхсрыбка – пехотинцы.

Смирницкий мне как комдиву разрешил «дернуть за веревочку» первым, и я левой рукой убил танк. Просто дернул за провод, там что-то бабахнуло, и танк задымил. Тут же начали стрелять (или взрывать) танкшрапфугасами и остальные. Ну и я дернул второй провод, но то ли поспешил, то ли, наоборот, тормознул, но танк проехал. Конечно, далеко он не уехал, у меня же еще есть третий провод, и танк, сбежав от второго шрапфугаса, въехал в зону обстрела третьим, и как только «прицел» был посередине корпуса «Праги» (так обзывается этот танк), я снайперски «дернул за веревочку». Бабах! И еще одним танком меньше.

Кстати, вам, наверно, интересно, почему я первый танк убил левой рукой? Просто я теперь имею полное право говорить: «Немецкие танки, да я их одной левой!»

Пока херры фашисты пытались осмыслить, кто их имеет (вот за что их имеют, они понимали прекрасно), какой-то боец взрывом танкшрапфугаса переместил два катка головного танка куда-то внутрь чрева металлической черепахи с мелкокалиберным членом на лбу. Ехавший вторым танк, видимо, решил, что он самый умный, и попытался объехать тормознувшего братца слева, но танкшрапфугас – это не роскошь, а средство обездвижения (или обездвиживания?). Дорога в Замостье теперь фашистам заказана, даже, скажем, закупорена. По стенкам отвесным панцеры (даже французские) ездить не умеют, а сзади тоже дороги нет.

Представьте себя на месте гитлеровского танкиста: едете, вокруг ничего опасного, потом бабах, а гусянки вместе с тремя катками вдуло внутрь, причем одним катком оторвало обе ноги мехвода Курта, а куском брони отрезало голову Йохану – командиру танка. И все, жди ремонтников и русскую гранату, ну или бронебойный в башню, да и с гусянкой теперь ехать некуда, сзади мост, которого нет, спереди проход, который закрыт, тупик… и Ариадна не поможет. Потому фрицы бросились из танков наутек, представляю, что там у них в эфире было, после того как десятый танк потерял калошу (фу ты, гусеницу) и загорелся, панцеристы сбежали, бросив даже два-три вполне пригодных танка. Паника возможна в любой армии, тем более когда ни за хрен теряешь пятнадцать танков, панцерюги вплавь понеслись к берегу, но не все.

Но гитлеровские танкисты не были первыми в деле бегства, ведь при взрыве танкшрапфугаса танкистов сразу всех не убивает, просто калечит их «коробчонки», зато шрапфугас, посылающий металлолом на головы рейхсчан (или рейхсляндцев?), убивает наповал всех, и не спасают ни каски, ни фуражки, ни пилотки. Потому задолго до тормозов-танкистов ноги сделали пехотинцы. Само собой, не все: львиная доля была убита еще сидящими в кузовах грузовиков, волчья доля получила свое от пулеметчиков, и только шакалья доля добежала до реки и бултыхнулась в реку. До противоположного берега доплыли не все, пулемет и в воде убивает, говорил как-то В. И. Чапаев (или не говорил, или то не Чапай был?).

Не знаю, сколько пехотинцев и сколько танкистов дошли живыми до своего берега. Зря, что ли, наверху сидят пулеметчики? Увидев бегущих в ужасе коллег, с моста попрыгали в воды и экипажи трех запертых танков, давно Денис мог порвать эти танки, но кто ж свое расстреливает. И эти танки мы достанем, пусть чешские «тридцать пятые» и «тридцать шестые» не Т-34, но на халяву и уксус сладкий, тем более экипажи «милостиво» согласились передать свои танки в фонд Красной Армии, то есть нам. Шесть неповрежденных танков, и пофиг, что один французский, один немецкая «двойка», три «тридцать восьмых» и один «тридцать пятый» чех. Это наш приз.

Тут из тыла стали доноситься выстрелы, ну, со стороны деревни, видимо, Бондаренко взял петлюровцев за яйца, и УПы бегут, но до нас ни один не добежал. Да разве от коня убежишь? Тем более на котором сидит красный всадник?

Порубали опсищуки всех УПАвцев на фиг, а что с ними делать? Тем более если сдаваться не хотели? А проскочивших мотоциклистов (танки и грузовики в грандмышеловку попали, а эти убегли) посекли из пулеметов тачанки ОПСиЩ, а что, раз ты разведчик, вот и разведуй и держи ухо на макушке, а они пасти раззявили, ушами хлопали, как лебеди крыльями. Но не прошло. Ни одного не осталось, даже мотоциклы теперь негодны к употреблению, «максим»-то, он такой. Зато выжила часть УПы, это те, кто хотел жить, они бросили оружие и подняли руки, и их таки не рубили, в плен к нам, по словам Акмурзина, попало пятьдесят три бойца УПА. Причем среди бойцов за самостийность попались даже среднеазиаты, ну ничего, потом поговорим с ними.

А пока налетели стервятники Геринга, видимо, фашисты, получив по шеям (и другим болегенным зонам), вызвали люфтвафлей, да и хрен с ними, не впервой.

Из противовоздушки у нас только два флака на грузовиках и две «косилки», но у бойцов тысячи винтовок и карабинов, и потому бомбардировщиков встретил дружный огонь. Но справедливости ради сказать надо, что не сбили мы ни одного фашиста крылатого, зато и они прицельно бомбануть не смогли. Во-первых, мы замаскированы хорошо, да и отвечаем не слабо, а над головами у стреляющей братвы и ходить-то страшно. Покидали германские дедало-икары[286] свои бомбы, где смогли, сделали три захода, на четвертый постреляли из пулеметов, и, обматерив нас, наши флаки, «косилки», а также Гитлера и его маму, крестатые бэтмены (тогда уж рэтмены, э рэт – крыса же по англ.) улетели.

Сменили их гаубицы. То ли гитлеровцы под шумок их приволокли, то ли они с самого начала тут были, но начало прилетать не слабо, и совсем не маникюрным калибром, а еще с неба «рама» стала корректировать огонь. Тоже мне соколиный глаз, сука! Полчаса стреляли рейховцы, фуеву тучу снарядов пожгли, двадцать семь человек погибло у нас от артналета и бомбардировки. И это только начало, да тридцать пять раненых, как-то день не задался.

– Надо менять тактику, – обернувшись, я увидел Арсения Никаноровича, – желательно бы отправить в тыл к немцам роту-другую. Вот в такие моменты, когда все внимание немцев на нас, могли бы напасть на тылы или штаб противника или обстрелять позиции гаубиц.

– А как с партией не согласиться-то?

– Товарищ капитан… ой, товарищ Ильиных. – Это внезапно появился Прибылов.

– Да, Прибылов, чего хотел?

– Разрешите достать танки с моста.

– Давай, но как ты это сделаешь?

– Да Смирницкий взорвал только три метра моста между крайними опорами, и у нас есть временный настил из бревен, тем более это не КВ, и настил должен выдержать.

– Может, сперва переправить на тот берег роту-другую? Вдруг в момент эвакуации танка фашисты полезут?

Ильиных чихнул, и, пока мы с Прибыловым на него глядели, разинув рты (он так неожиданно и внезапно чихнул), Арсений Никанорович пожелал сам себе здоровья:

– Будь здоров, Арсюха.

– Ах, Арсений Николаевич, будьте здоровы, – хором сказали Прибылов и я.

– Спасибо, ребятушки. Насчет того берега: там уже Онищук (испанец) с украинцами и Ковальчук с поляками, так что спокойно вытаскивайте свои танки. Видите на той березе тряпка белая? Это значит, немчуры поблизости нет. Откатились они раны зализывать, вот думаю, как теперь они полезут? Ведь танками бесполезно. Также бесполезно переть на рожон пехотой, значит, остается или авиация, или постараются обойти, форсировав реку в другом месте.

– Прибылов, действуй, тащите танки.

Т-34 выволок к мосту «временный мост», то есть сколоченный из бревен настил. Затем два-три десятка дюжих саперов стали толкать этот настил ближе к месту провала, внизу вода игриво струила по дну перевернувшегося и лежавшего в реке гитлеровского танка. И когда, дотащив сколоченный настил к месту взрыва, мужики остановились, «тридцатьчетверка» снова подъехала, и трос прикрепили к ближнему концу временного настила, бойцы руками и шестами стали ставить настил на попа. И вот «заплата» для моста стоит вертикально, теперь главное опустить ее, и спустить осторожно, тут-то танк и понадобился, он сдерживал своей массой «безумные» порывы настила, а ребята в медленном темпе роняли настил, и последний послушно лег на место.

И к сиротливо стоящим на куске моста танкам побежали танкисты Астафьева. Кстати, нет худа без бобра, то есть добра, командовать бы Астафьеву мелкими Т-37, Т-38 и максимум БТ, да несчастье помогло, и теперь у него в подчинении лучшие танки мира. И Т-34, и КВ, и Т-III, и Т-IV, а теперь бог ему еще и шесть новых подкинул. Взревел мотором первый мостовой стоялец и, как бы опробовав гусеницей мостовую «заплату», неспешно поехал на наш берег. Как только первый танк коснулся твердой земли и игриво двинулся вверх по наклонной плоскости (а там еще стоят разбитые танкшрапфугасами его собратья), на мосту заработал мотор второго панцерпленника, и тот тоже медленно пошел вперед.

Когда мост был освобожден, Т-34 вытащил на берег еще одну «заплатку» и дотащил до первой, там и отцепили саперы тяжелое деревянное сооружение. Теперь уже почти сорок саперов, пехотинцев и танкистов на руках перенесли второй ремкомплект моста через первый и потащили ко второму провалу в стройной конструкции моста. За ними задумчиво тронулся Т-34, и тем же макаром, как и в первый раз, красноармейцы наложили заплату на мост.

На вражеский берег устремились Т-26, Т-34, БТ и всякие панцеры, от «двойки» до «четверки» (танковый батальон Астафьева), за ними поехала рота Омельченко и весь ОПСиЩ, они должны прятаться в лесу и неожиданно делать немцам сюрпризы. Ударить в тыл немцев, атаковать, например, колонну с боеприпасами, особенно для тех треклятых гаубиц, провались они пропадом (или пропадись провалом?).

Причем опсищуки по дороге сдали нам всех пойманных «бульбовцев», а раненый кавалерист Нарубин рассказал, как происходил их бой:

– Стоим и ждем, а тут от деревни показались эти, ну, петлюровцы, вроде такая толпа, аж две роты, но как были махновцами, так и остались: ни дисциплины, ни порядка. Эти петлюровцы всегда сильны, когда за спиной кто-то стоит, так было и в восемнадцатом, когда за ними стояли немцы кайзера, так было и в двадцатом, когда за ними белополяки стояли. Мне отец рассказывал, он у Буденного в Первой конной служил, доподлинно знал этих самостийников.

Так вот, идут они по дороге и не врага ищут, а то, что плохо лежит, один даже старенькие занавески в Замостье стащил, а вот на кой ему они, не знаю. Как достигли они засады, так товарищ лейтенант криком и погнал нас вперед, а сам, как Чапаев, впереди летит, только бурки у Бондаренки нет. Те начали стрелять, и их командир попытался собрать УПов в кучу, да куда там. Когда до банды петлюровской метров двадцать оставалось, трое побежали, а за ними еще человек двадцать. Налетаем и рубим их, дурней самостийных, а Бондаренко одним ударом развалил ихнего командира до пояса, прямо по линии портупеи. Всей толпой они бросились бежать, а у нас приказ бить их, жалеть только тех, кто сдается. Мы и не трогаем того, кто штык в землю, ну или дробовик, вооружены-то они чудно.

Километр мы их гнали, а они бежали прытко, только вещи их по сторонам летели, один, отбросив винтовку, бег впереди, и в руке у него что-то металлически блеснуло. Я подумал, что у него пистолет, и из карабина его снял, подьезжаю, а это новенький амбарный замок, видимо, в Замостье взял. Пока я замок разглядывал, еще один выстрелил и попал в меня, прямо в плечо, товарищ капитан, его Йигитка разрубил своим мечом навовсе. Вот и все, на этом бой закончен. А вот этот чернявый тоже с ними был, оказывается, из ваших краев. – И показывает мне на стоявшего третьим в первом ряду пленных самостийников брюнета.

– Эй, ты кто такой? – спрашиваю я по-хамски.

– Красноармеец Бобокулов.

– И откуда ты, БЫВШИЙ красноармеец Бобокулов?

– Я из Пянджа, товарищ капитан.

– Я тебе не товарищ, товарищи с немцами воюют, а те, кто им задницы лижет, мне никто, понял?

Тот понурил голову, значит, совесть есть (ну, или на публику играет).

– Ну и как ты попал к этому пану Грициану Таврическому[287]?

– К кому?

– Ну, вашему Боровцу?

– Нашу часть разбили, и мы – я, товарищ лейтенант Вахромеев и еще семь парней – пробирались к нашим, в лесу нас поймали эти, у нас ни патронов, ни еды. Лейтенант сбежал куда-то, а нам некуда бежать, вот и попали к ним в плен. А тут этот стал нас соблазнять, мол, будем хорошо жить, жрать-пить.

– И ты пошел? А как же Родина?

– Виноват, отказников они обещали расстрелять. Так расстреляли моего земляка Камарова и еще человек двадцать таких же, как мы, горемык, вот мы и пошли. Но хотели при первой же возможности перейти к нашим, ну к вам.

– Ну и чего же не перешел?

– Перешел же, я, как увидел красноармейцев, сразу штык в землю и сидел до конца боя, молился. Так что я ни в чем не виноват, красноармейцев не расстреливал, никого не убивал и тут сразу сдался.

– И что с ними сделать, Никанорыч, казнить или помиловать?

– На Гражданской к нам в отряд переходили колчаковцы, в основном это были или мобилизованные, или ранее попавшие в плен красноармейцы. И мы их проверяли в бою: оправдают доверие, они с нами, а нет – то на осину, сушиться. Мы ж красные амурские партизаны, у нас ЧК не было, как их проверить-то?

– Предлагаете что-то типа штрафной части организовать? И пусть повоюют, искупят свое прошлое кровью? Ну, или смелостью и подвигами во имя Родины?

– Да, именно это я и хотел сказать, капитан, и у меня на примете есть командир для таких штрафников, это тот самый Михась, умеет он с этим элементом работать. Пусть берет свое отделение, то самое, которое батальон разагитировало, и перевоспитает этих.

– Согласен, тем более Карасевич прекрасный мужик.

Сразу Карасевича посвятили в рыцари, то есть назначили комштрафроты, и всучили ему испытуемых. Для облагораживания этих товарищей тут же в штрафчасть влилось отделение Михася, с которым он прошел все свои приключения с 22 июня. И эти в списках идут не как наказуемые/испытуемые, а как воспитатели, ну, и единственного комиссара нашей дивизии, Савельева, тоже назначили туда. Пусть проводит политическую работу среди Михася и его зерен и плевел, а то порывается в бой комиссар простым пехотинцем, но со зрением у него швах. С тридцати метров даже в сарай камнем не попадет. Зато язык подвешен и политически подкован.

Ну, на том закончу дозволенные речи, то есть почти ничего в тот день не происходило, и вечер плавно перетек в ночь, и я своевременно лег спать.

Глава XXI

«Абдиев, Семеркин, а Любимова тут нет – I»

3 августа 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 40–60 км от госграницы СССР).

Из дневника капитана Абдиева № 2

Немцы сунулись под утро и сами себя обнаружили, нарвались, шайтаны, на шрапфугасы, даже не знаем, сколько их там было, но взорвались только три шрапфугаса. О потерях противника мы, конечно, не знаем, ведь они на том берегу, мы на этом, но, видимо, педагогический эффект от шрапфугасов Прибылова оказался очень неплохим. С четырех утра и до десяти дня немцев не было, то ли они зализывали раны, то ли пошли другим путем.

В десять налетели бомбардировщики, такая жиденькая стая, всего три самолета, и побомбили, поштурмовали ДОТ, а ему хоть бы хны. Правда, каземат № 3 очень не слабо приласкало, бомба взорвалась прямо на перекрытии бетонном. И Юсупянцу с его пушкарями досталось, но не смертельно, их оглушило и побило камешками. Ребята были в касках (как предписывает устав) и отделались испугом да десятком синяков на плечах и спинах.

У меня такое чувство, что ДОТ бомбили на всякий случай, бомбили простыми и довольно мелкими бомбами, зато предмостное укрепление на нашем берегу гитлеровцы разнесли. Пусть, мне не жалко, бойцов там нет, я думал, что артиллерией будут бить, и потому рассредоточил ребят, а фашисты ударили самолетами, результат тот же. Ни одного раненого, и, значит, пока, во всяком случае, я нормально командую. После бомбежки немцы начали бить из легких гаубиц, но результаты были такие же, как в случае с бомбежкой. Все зарылись в землю или сидят в ДОТе, никто не хочет погибать.

Тут немцы пустили бронепоезд, стандартный советский бепо, видимо трофейный, за ним еще тащатся три платформы с живой силой.

– Скворцов, давай захватим бронепоезд?

– Давайте, а как товарищ капитан?

– Как только пройдет он на нашу сторону, взрывай, к шайтанам, мост, чтобы некуда было бежать, а ты, Юсупянц, можешь ему в бронепаровоз чемоданчик из своей 76-миллиметровки всадить? И желательно не один.

– С нашим удовольствием, товарищ капитан.

– Сазонов, твой пульвзвод должен сосредоточиться на тех платформах, думаю, они десант везут.

– Понял, товарищ капитан, выполним.

– Ну-ка, Абдурахманов, набери мне Клеткина.

Связист Абдурахманов, поколдовав с телефоном, стал взывать:

– «Клетка», «клетка», вызывает «пещера», «клетка», «клетка», вызывает «пещера».

– Товарищ капитан, «клетка» на связи, – и Абдурахманов (оренбургский казах) протягивает мне трубку.

– Слушай, «клетка», твое дело молчать и наблюдать, стрелять только в том случае, если из «шкафа» полезут люди, тех, что на подносах должны причесать «сазон-газоны», как понял меня?

– Понял вас, «пещера», а если с подносов побегут к нам?

– В этом случае стрелять на поражение, живыми они нам не нужны, предупреди, «клетка», и «шенгелов» с «липатами».

– Вас понял, «пещера».

– Все, отбой, «клетка», мы начинаем.

Первый снаряд юсупянцовской пушки взорвался с недолетом, второй вообще пропал, так как он не взорвался, мы не смогли понять, куда он ушел. Зато третий ударил прямо под колеса бронепаровоза, и в тот же момент, видимо, дрогнула рука машиниста, ну, я не знаю, чем объяснить то, что паровоз остановился. Юсупянц, воспользовавшись этим, засеял окрестности выстрелами из всех трех пушек. В этот момент Скворцов рванул мост, и вражеский бронепоезд оказался в мышеловке.

Уже на втором выстреле Юсупянца начали расстрел едущих на платформе пулеметчики Сазонова. Те (жить-то хотят) стали масссово покидать платформы и ломанулись в лес, из леса ударили два пулемета Клеткина и три пулемета Шенгелия и Липатова, сопровождаемые выстрелами из ручного оружия красноармейцев. Часть бегущих попадала, часть, бросая оружие и поднимая руки, продолжила бег к лесу, пусть, пленных мы берем.

Бронепоезд стал огрызаться, и бывшие советские пушки и пулеметы открыли огонь по ДОТу и позициям Клеткина, Шенгелия и Липатова.

– Товарищ капитан, бепо отстреливается, что делать? Я могу его уничтожить, он стоит как на ладони, но вы приказали взять его в плен, – докладывает Юсупянц.

– Пока ничего делать не надо, попробуем его взять тепленьким, я со взводом Каряки пойду к Липатову, оттуда легче пробраться к бепо.

Около двадцати минут мы с бойцами лейтенанта Каряки пробирались ко взводу Липатова, и вот, вздохнув с облегчением, скатываемся в окопы.

– Здравия желаю, товарищ капитан.

– Ну как, товарищ Липатов, что будем делать с врагом?

– Уничтожать, конечно.

– Много пленных? Я видел, целая толпа рванула к вам, подняв руки и бросив оружие.

– Человек сто, пока не пересчитывали, все там, – Липатов махнул рукой в направлении леса. – Шенгелии Клеткин приказал со своим взводом охранять их.

– Понятно, полезут из поезда, стреляйте, а нет, то молчите, понятно?

– Так точно, товарищ капитан.

– Липатов, не надо орать, мы не на плацу, я наведаюсь к пленным, посмотрим, кто это и чем они дышат.

На поляне сидят, лежат и стоят какие-то махновцы, одеты кто во что горазд. И в украинских вышиванках есть, и в цивильных костюмах, и в красноармейской форме, и даже в военной форме бывшей Польши.

– Здравия желаю, товарищ капитан, разрешите доложить?

– Докладывай, Шенгелия.

– Охраняем пленных.

– А это что за воинство?

– Олевский курень украинской повстанческой армии атамана (или генерала) Тараса Бульбы.

– Даже так? По Гоголю, Тараса Бульбу поляки еще триста лет назад убили.

– А это не тот, это петлюровец по фамилии Боровец, присвоил имя Тараса.

– Можно с каким-нибудь воином из этого воинства побалакаты? (это я немного украинского у Нечипоренок с Онищуками нахватался).

– Конечно, можно. Эй, пан полковник, а ну подь сюды, тут с вами товарищ капитан поговорить желает.

И к нам идет, хромая и держа руку на перевязи, немолодой человек лет пятидесяти в диковинной форме, с желто-голубой повязкой на руке. Усы у него как у настоящего Бульбы, да чубчик (он же оселедец, он же айдар) торчит на бритой макушке, тоже мне, запорожец.

– Это вы, что ли, полковник, а какой такой армии вы офицер?

– Полковник армии Украинской Народной Республики Игнат Кравченко-Другий.

– Это не та республика, которой Симон Петлюра пытался руководить?

– Да, но он предал идеалы украинской самостийности, кохался з ляхамы Пилсудского.

– Ну, а вы откуда взялись, куда ОГПУ смотрело?

– Служил в польской армии, а после разгрома немцами и москалями скрывался в Варшаве, потом отправлен украинским правительством в изгнании на помощь пану Бульбе.

– И как, сильно помогли?

Пан полковник морщится, однако про петлюровцев, басмачей, белых и других врагов Советской власти мы давно уже забыли, а они вот лезут из щелей.

– Слышь, полковник, жить хочешь?

– Не поступлюсь я идеалами соборной Украины, так что можете расстрелять.

– Полковник, кто тебе мешает? Борись, мало того, я отпущу тебя, обещаю, честное комсомольское.

– Пойти на сделку с совестью? И что я должен сделать в ответ, шановны пан?

– Сходить к бронепоезду с белым флагом и в своей красивой форме, ну и подсказать им, чтобы сдавались. Нам они не нужны, нам нужен бронепоезд. Понял, полковник? Тем более немцы для самостийности враги посильней нас. В СССР Украина – это полноправная и равная всем республика, и украинцы одна из лучших национальностей СССР. А как было в Польше, разве так же? Так вот под пятой гитлеров будет хуже, понятно, полковник?

– Да сам знаю, бачив и державу ляхив, и немцив.

– Тогда идешь, пан полковник, к бепо, говоришь с их командиром, и все, ты свободен, могу даже пистолет подарить. Еще пять человек на свой выбор заберешь, конечно, если они не против.

– А що це таке – бепо?

– Да бронепоезд. Ну как, договорились?

– А як же, давайте прапор, и я пиду до немцив.

– Липатов, найди мне белую тряпку, их благородие парламентером пойдет.

– Айн момент, товарищ капитан.

– Слышь, пан полковник, если немцы будут упрямиться, ты мне знак дай, почеши в затылке, хорошо?

– У потылице? Можно, зрозумив.

Тут Липатов притащил чью-то исподнюю рубаху, привязанную рукавами к ветке, я передал ее добродию, и он пошел к своим бывшим союзникам.

Немцы дали очередь поверх головы пана полковника, и он обнял крепко землю, потом помахал лежа исподней рубахой и, встав, продолжил путь.

– Липатов, звони в ДОТ, мне нужен Юсупянц.

– Так точно. Маслов, дай мне «пещеру».

– «Пещера», «пещера», вызывает «липат», «пещера», ответьте «липату».

– Товарищ капитан, на проводе «пещера». – И связист Маслов передает мне трубку немецкого полевого телефона.

– «Пещера», Юсупянца к телефону, бегом.

– Так точно, товарищ «липат».

– Лейтенант, Юсупянц слушает.

– Слушай, ты можешь по моему сигналу оэфку[288] уложить в последний броневагон?

– Запросто, товарищ капит…

– Без званий, тогда приготовь своих.

И с трубкой у уха смотрю за переговорами полковника УНР с немцами, тот поднимает руку и «лезе у потылицю», значит, надо припугнуть.

– Давай, Юсупянц, можешь даже два снаряда, но только в последний вагон.

– Так точно.

Бабах, бабах, первый снаряд пролетел на полметра выше, зато второй ударил точно в броневагон. Бедный полковник опять с размаху обнял землю, наступила тишина, и из бепо начали громко орать. Затем дверцы раскрылись, и из броневагонов повалили немцы, сразу бросая оружие.

Тут же по ним стреляют из пулеметов второго броневагона, сдавшиеся немцы врассыпную бегут в мертвые для пулеметов зоны. Значит, кто-то решил драться до последнего или ждет помощи от своих.

– Товарищи, за мной, алга-а-а-а[289]! – кричу я и бегу вперед, ко второму броневагону, все три взвода, сидевшие в окопах, бегут за мной.

Пятьдесят метров – это не очень далеко, и вот мы у броневагона, безоружные немцы лежат вповалку, не хотят умирать парни. Рядом подползает полковник:

– Добродию, пан капитан, я сделав як було в уговоре, могу ли я идти?

– Конечно, и как договоривались, можете забрать пятерых своих, и вот вам пистолет, – передаю ему «Парабеллум» и две запасные обоймы. – Так что до побачення, в следующий раз поймаю – повешу!

Полковник, подозвав своих наиболее антисоветских подельников, уходит, бороться за «Вильну Украину», по деревням и селам Полесья.

– Липатов, занять третий броневагон, Клеткин – в первый, а этих упорных сейчас выкурим.

Достаю из кармана «лимонку» и подползаю ко второму вагону, стучу гранатой по броне:

– Гитлер капут, гивми е ган, энималз[290].

В ответ мне из вагона несется немецкий мат, ну я не знаю их язык, возможно, это и не мат, но по эмоциям все-таки мат. Пришлось лезть на крышу и вкатить фашистам гранату в вентиляционное отверстие, после взрыва молчат.

Первым, открыв двери в вагон, вбегает командир отделения младший сержант Сочнев, там раздается выстрел и ответная очередь из немецкого автомата, вроде ответил Сочнев, бойцы бесстрашного сержанта вбегают за ним в броневагон, но там уже тишина. Бепо наш.

Только надо его как-то вытащить, передняя пара колес бронепаровоза на земле, он сошел с рельсов. И рельсы погнуты, значит, Юсупянц отработал хорошо, ничего, откатив бепо назад, поменяем рельс и можно докладывать командованию. Вот только как его оттащить назад?

– Товарищ капитан, а может, танками его тащить, и бойцы помогут, нам же буквально отодвинуть на двадцать метров, и поезд сам встанет на рельсы? – в унисон мне думает командир трофейной «трешки», старший сержант Авдеев.

– Ты прав, давайте выкатывайте танки из капониров и к хвосту поезда, разматывайте тросы, сейчас еще и броневики пригоним. Гаджиев, что смотришь жолдос, бепо не видел, а ну гоните все броневики сюда, надо поезд спасать.

Ох и помучались мы, пока эту сийыр[291] с жигиттар[292] на рельсы ставили, но поставили, а потом сменили рельс, за это время мы отпустили немцев, обобрав до ниточки. Документы и обмундирование оставили, но сапоги сняли. Им идти недалеко, пусть перейдут пока не взорванный автомобильный мост и катятся к шайтану.

Бепо откатили назад и приготовились дальше биться с врагами, ах да, в бронепаровозе нашли троих белорусов. Их немцы заставили водить поезд, они как раз виртуозно и свели бепо с рельсов, а я думал, Юсупянц молодец. Они во главе с Михайленко повели бепо, командиром бронепоезда назначил Клеткина, пришлось ему передать отделение пушкарей Юсупянца. Тот сам хотел на бепо, но кто тогда в ДОТе пушкарями командовать будет, я не умею. Так до вечера немистар[293] и не пришли.

Да мы и не против, ждем, все, что произошло, изложили в донесении командованию, наши действия одобрили, значит, я справился? Думаю, теперь мне будет легче, сын чимкентского батрака-пастуха, выросший в юрте, смог командовать и стал настоящим кызыл аскером[294], рахмет[295] аллаху и моему отцу.

Глава XXII

«Абдиев, Семеркин, а Любимова тут нет – II»

3 августа 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 50–80 км от госграницы СССР).

Донесение командира первой роты велобатальона младшего лейтенанта Семеркина И. Я.

После выдвижения в район боевых действий я 2 августа отправил второй взвод старшего сержанта Щекочихина перекрыть дорогу из Хлопечно в Милевичи. Остальные, вместе с первым взводом и веломинометчиками старшины Рогова, выдвинулись на дорогу Ясное – Милевичи. В пяти километрах от деревни мы заняли позиции, но в этот день по дороге не прошло ни одной колонны, и мы остались еще на ночь.

При осмотре окрестностей в лесу была найдена брошенная полуторка (во время отступления РККА) с двумя ротными минометами, минами к ним и с двумя десятками противотанковых мин. Видимо, автомобиль брошен отступающими войсками из-за отсутствия горючего. Исходя из этой находки решили переменить место засады и ранним утром перешли на открытое место, ближе к деревне почти на километр. Красноармеец Пчелкин заминировал дорогу, расставив двадцать одну мину (больше не было) в колею и рядом. Минометы (найденные и веломинометчиков) расставили в овраге, тут же вырыли окопы и позиции для пулеметов.

До одиннадцати часов дня по дороге никого не было, и только в 11.20 появилась колонна из восьми грузовиков со стороны Ясное. Численность колонны до роты; сопровождали колонну четыре мотоцикла и два легких танка.

Вначале подорвался и загорелся первый танк, гитлеровцы остановились и стали спрыгивать с грузовиков, в бой вступили минометы товарища Рогова. Немцам не было понятно, откуда бьют минометы, но как только они поняли, где находится позиция артиллеристов, к ней побежало до взвода гитлеровцев. Пришлось вступить в бой нашим стрелкам и пулеметчикам.

К нам попытался пробиться немецкий танк, но и он попал на мину, установленную Пчелкиным на обочине. Танк не загорелся и начал осыпать нас очередями из пулемета, пришлось идти в атаку, пулеметчики Салимов и Лавочкин прикрыли красноармейцев. Боец Семичастный связкой гранат поджег немецкий танк, но и сам был убит.

Боец Горюнов умеет управлять автомобилем, потому все собранное оружие погрузили в один автомобиль, вывезли в лес и замаскировали ветвями. Остальные автомобили сожгли.

До вечера движения по дороге больше не было.

Убито 118 гитлеровцев, раненых добили, наши потери: убиты красноармеец Семичастный и красноармеец Налбандян, ранены красноармейцы Молодкин, Лизюк и Крупеня.

Мл. лейтенант РККА

Семеркин И. Я.

Глава XXIII

«Немецкие герои Красной Армии»

4 августа 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 30–50 км от госграницы СССР).

Утром встал рано, омыл лицо, почистил зубы и пробежался. И только потом сержанты сделали побудку, приятно, бойцы встали, а я уже как огурчик.

Но надо признать, что часовые бодрствовали, но на то они и часовые. Тут, кстати, и Ильиных показался, но этот дядя уже умыт, брит, причесан и вообще готов к употреблению.

– Здравия желаю, товарищ капитан, разрешите доложить?

– Докладывай, боец.

– Красноармеец Кузовлев, прислан капитаном Абдиевым.

– Интересно, и?

– Нами отбито нападение немецкого бронепоезда и роты украинских националистов, девяносто шесть националистов взято в плен, убито сорок четыре, также убито двенадцать человек гитлеровцев из команды бронепоезда.

– А остальные что?

– Остальные отпущены в обмен на сдачу бронепоезда.

– То есть вы взяли бронепоезд?

– Так точно, целехоньким, правда, побит немного третий (последний) броневагон. Железнодорожный мост взорван, автомобильный заминирован. Кроме того, восстановили и вооружили ДОТ, больше вражеских атак не было. Ах да, немцы бомбили два раза, никого не убили, а во время атаки на бепо погибло трое бойцов и ранены пять. Погибших похоронили, раненым оказали помощь.

– Бепо? Это что такое?

– Бронепоезд, товарищ капитан, разрешите идти?

– Иди, и удачи вам, ребятки.

Напротив стоит Арсений и улыбается, видимо, ему понравилось, что я согуречился спозаранку (то есть как огурчик сранья, тьфу, с ранья).

– Доброе утро, товарищ Арсений, может, позавтракаем?

– И тебе не хворать, командир, конечно, позавтракаем.

Сели завтракать. Где? А прямо на земле, ну почти, постелили скатерть, и Перепелкин, ставший ангелом-хранителем Арсения Никаноровича, стал доставать из сидора-самобранки всякие вкусности, рассказывая, что это:

– колбаса свиная, кровяная;

– колбаса свиная с чесноком;

– сало копченое по-польски;

– хлеб белорусский (а икра заморская, баклажановая, где?).

– Слышь, Перепелкин, а несвиного ничего нет?

– Нет, товарищ капитан, вот только хлеб и головка чеснока.

– Виталик, ты что, вегетарианец или пост какой соблюдаешь? – вопрошает Ильиных, удивленный моей нелюбовью к свиной пище.

А что сказать, ну не ем я свинину, я еще и водку не пью, вообще не люблю ее. Ну да, не мусульманин я и не еврей, но, может, из-за того, что вырос среди мусульман, не ем свинину? Хотя соседи мои свинину трескали за милую душу, и сало, и мясо, и колбаску свиную, а семья татар-мусульман вообще свиней откармливала и, само собой, ела. Почему-то мое подсознание из всех запретов Корана и Торы лояльно отнеслось к свинине и водке (вообще к спиртным напиткам), а насчет остальных запретов как-то не срослось, может, из-за того, что я не мусульманин, и не христианин, и не иудаист, а вовсе атеист широкого профиля?

Кстати, насчет ислама. Мне вот что интересно: зачем талибан ломал статуи Будды в Бамиане? Они что, умнее пророка Мухаммеда? Или круче эмира Тимура? Может, они набожней Махмуда Газневида?

Понимаете, в чем дело, статуи стояли давно и никому не мешали. По всему мусульманскому Востоку есть памятники прежних верований, почему-то в голову мусульманам разрушать дохристианские святыни не пришло во времена Мухаммеда. Также мусульмане не разрушали статуи Бамиана (и другие не исламские памятники) во времена всех халифов, что Омейядской династии, что Абассидской династии. Талибы с другими им подобными хотят возродить халифат, но в халифате не трогали ни статуи Бамиана, ни древности Сирии и Ирака, Египта и Турции (Византии). И кто не правильный мусульманин, талибы с игилами или халифы из прошлого? Ох, чувствую, эти радикал-исламисты к исламу имеют такое же отношение, как я, скажем, к микромолекулярной биологии (интересно, а есть ли такая?).

Уж на что отмороженным на всю голову был Хасан-Ас-Сабах[296], и то он ничего из домусульманской культуры не разрушал. Эмир Тимур также очень не слабый завоеватель был и воевал во славу ислама, под зелеными знаменами, но и он не тронул бамианских Будд, хотя мимо проходил не раз и не два.

Не менее радикальны были правившие Египтом исмаилиты Фатимиды, но и они не тронули сфинксов, пирамиды, заупокойные храмы фараонов и т. д. Хотя какой-то халиф аль-Мамнун пытался пробить ход в пирамиду, но чисто из шкурно-меркантильных целей/побуждений. Правда, «реальный пацан» обломился, сокровищам пирамид в Гизе «ноги» приделали за тысячи лет до аль-Мамнуна. Зря дырку пробивали, так сказать, нецелевой расход бюджетных средств не оправдал себя. Да и этот не фатимид был, а вовсе сын того самого Гарунааль-Рашида.

А чего стоил Махмуд Газневид, поднявшийся из низов и ставший властителем самого на тот момент крутого государства. Тем более он сам был из Афганистана, родился чувак в Газне, но и он не тронул бамианских Будд, он что, их не видел или мусульманин бракованный был?

Но стоило появиться талибану (аль-каиде, игилу и т. д.), родителями которого стали США и пакистанская разведка, как в Бамиане памятники взорвали. И кто же ненастоящий мусульманин? Все те, кто был раньше, или все-таки эти талибы? Разве не подозрительно? Или заокеанским заказчикам «громкопиарные» дела нужны были, причем снятые на камеру?

История приписывает Тимуру, например, постройку башен из голов семидесяти тысяч иранцев. Ему же приписывают массовое убийство индийских огнепоклонников-зороастрийцев, будто бы он приказал убить сто тысяч человек. Но почему-то и этот «кровопивец» и массовый «убивец» Будд не трогал…

Почему я слова «убивец» и «кровопивец» взял в кавычки? Ну, во-первых, по сравнению с Гитлером все-таки Тимур мальчонка из песочницы, разве сравнимы миллионы и сотни тысяч? Во-вторых, ученые не нашли ни пирамиды из голов, ни башни из тел, просто НЕ НАШЛИ. Трою нашли, развалины крито-микенских дворцов, Мохенджо-даро, мумию Тутанхамона[297] со всем его хабаром нашли, а башни Тимура не нашли.

По летописям, при взятии Исфахана (это в Иране) Тимур приказал построить башню из семидесяти тысяч живых человек. Промолчу, что живой человек строительный материал так себе. Так вот куда подевались трупы и скелеты? Почему из 70 000 не осталось хотя бы тысячи-других черепов?

А убийство ста тысяч зороастрийцев в Индии перед взятием Дели? У Тимура армия была 80 000 человек, как он в плен взял 100 000? При том, что рядом ошивался делийский султан с неслабым таким войском, у Тимура терминаторы с коммандосами служили? Оказывается, «кровожадный» Тимур, чтобы эти зороастрийцы не напали во время битвы с тыла, приказал их того, фьюить, секир башка. Представьте чисто технически, как это сделать, тем более эти зороастрийцы тоже не дураки и не слепые, увидев, что их убивают, они что, не бежали? А султан Делийский (с кем там воевал Тимур), дурак, и хлопал ушами, пока войска Тимура убивали пленных и гонялись за ними по степи? Согласитесь, как минимум не логично. Или, может, просто минами из батальонных минометов закидали? Откуда в конце XIV века минометы, может, Тимка вообще ядрен-батоном шарахнул?

Это только у Солженицына в «Архипелаге ГУЛаг» такое возможно, вспомните момент с сожжением трех тысяч человек. Охрана погнала зэков на костер, и они там спокойно сгорали. Я молчу о том, что скелетов опять нет, но неужели у зэков отлючился инстинкт самосохранения? Даже гитлеровцы в лагерях смерти не сжигали толпами, толпа может разбежаться и ответку дать, ведь видят же, что на смерть их гонят, угрожая смертью, какая разница, как погибать? Значит, Солженицын врет? Врет, как сивый БМВ, ибо никто, кроме Солженицына, подобные недофакты не приводит, скелетов нет, свидетелей нет, засада?

Чего это я ушел куда-то в сторону, не понимаю, начал со свинины, а потом уехал аж в ГУЛаг, простите, занесло. Растекся Евой по древу, то есть древком на Евой, тьфу, на Ев потянуло, мыслью, конечно, по древу. А почему евонедостаточность началась, потому как без Маши я сейчас и без Ани и чувствую, это надолго. Короче, не ем я свинину, баранину тоже, и вообще люблю говядину, особенно постную.

Так вот, сидят Ильиных, Нечипоренко, Перепелкин и Ежуров и лопают всякие вкусности со свиными ингредиентами, а я активно изображаю вегетарианца. Когда-то в детстве отец учил, как можно из куска хлеба и дольки чеснока сотворить деликатес. Берете хлеб, надкусываете чеснок и мажете им хлеб, пока плодоовощ не сотрется на фиг до пальцев. И в ваших руках аппетитно пахнущий бутерброд со жгучим вкусом. Так и я слопал полбуханки и пять долек чеснока, целоваться со мной не рекомендуется теперь дня три (да и некому меня целовать теперь).

– Эх, побольше бы таких вегетарианцев, – издевается Нечипоренко.

– Вам бы, хохлам, только сало трескать, – отвечаю ему.

– Не понял, а почему сало должны есть только украинцы, мы, русские, его тоже обожаем, а если ты не ешь, так нам больше достанется, – хохочет Ильиных, и внезапно «вспоминает»: – Перепелкин, там же в сидоре сардины немецкие есть, а ну дай капитану, пусть ест и фосфором голову усиливает.

Тот роется в сидоре и, найдя, протягивает мне жестяную коробку, я почти сыт, но назло этим свиноедам слопаю, и пофиг, что у меня ни мезима, ни но-шпы[298].

Внезапно подходит Алиджон, ну, пулеметчик, специалист по чешским пулеметам, и, ни слова не говоря, берет кусок хлеба и колбасу.

– Алиджон, это свиная колбаса, – предостерегаю его я (он же, сука, мусульманин).

– А что, свинья не человек, что ли? – говорит тот и, жуя колбасу, уходит. Вот скотина, а? Это до чего же Советская власть извратила народы, мусульмане свинину едят, а разве это не свобода?

Доели, мы сидим, ждем, чего ждем? Конечно, немцев, вот не верю, что эти тридваразы сегодня не полезут, они щас душу дьяволу продадут, фатерланд свой заложат шайтану, лишь бы нас уничтожить. Но пока тихо, значит, чего-то замышляют, да, они, конечно, мастера по креативу были, но и мы не липой шиты, то есть не лыком заклепаны, не то, ну, вы меня поняли, не лохи мы.

Но какой все-таки они ход сделают? И куда ударят да какими силами, тем более каким образом?

Бойцы занялись перетаскиванием поврежденных танков (немецких, конечно) на «высокий берег на крутой». А чего им зря стоять? Годные давно прибрали к рукам (хоть танковое училище открывай), сгоревшие уже отсвечивают на обочине. Не все же танки сгорели, Прибылов отобрал еще три, их можно восстановить, сказал, а вот эти четыре (которые мы вперли в гору) восстановлению подлежат только в заводских условиях. Ну не переть же их в бывшую Чехословакию, не предъявлять же чехословакам претензию на заводской брак (а может, гарантийный срок еще не кончился, а?). И грузовиками поживиться тоже не удалось, если танкшрапфугас ломает танку ходовую часть, то грузовик он рвет на куски. Да нам особо тачки и не нужны, куда уж, и водить некому, а вот бензин сольем за милую душу. Бензин в механизированной дивизии лишним не бывает.

– Кстати, почему товарища спецмайора не видно? – спрашиваю я, реально Семенова давно не видать, ни понюхать, ни пощупать.

– Игорек свет-Романыч на той стороне, повел своих курсантиков зачет принимать, душегубствовать будут, хотя откуда у фашиста душа-то? – информирует меня Ильиных. – Ну что, в партию вступать не собираешься, чалдон ташкентский?

– Не ташкентский я, Ленинабадский, да и то не из самого города, а из одного кишлачка, правда, кишлачку тыща лет в обед, но не важно. А насчет партии, я думаю, недостоин еще.

– Это еще почему? Может, ты буржуин затаившийся, как писатель товарищ Гайдар писал? – хохочет Ильиных, тоже мне ретро-Петросян.

– Меня, товарищ Ильиных, быт заел.

– Ну быт-то бытом, у меня к тебе есть предложение, Любимов.

– Какое, товарищ Ильиных? Вы про вступление в партию?

– Окстись, партия подождет, сам видишь, ты тут не очень нужен, справляются ребятки сами, может, тебе побыть у Хельмута? Все-таки ему трудновато будет, у него новичков полон рот.

– Придется мне с вами согласиться, ведь и Сидорцев впервые сам командует.

– Вот возьми с собой пяток ребят, и на броневике туда.

– Хорошо, я так понимаю, что дело добровольное, но партия рекомендует?

– Правильно понимаешь, товарищ капитан, сильно рекомендует! – смеется Арсений Никанорович.

Пришлось мне рвать когти к Хельмуту, зато я с собой взял немецкий броневик-внедорожник, помните, его надыбал на фашистском танковом заводе Петруха? Эта таратайка называется SdKfz 231–8, причем восьмерка – это количество колес, выглядит это чудо очень брутально.

И его Прибылов и его креативные механики не переделывали, машина и так не совсем «Гелендваген», мотор слабоват, а эти архаровцы навесят брони, и будем потом ишачьим шагом ездить. А мне оно надо?

Короче, я, водитель этого пепелаца Студеникин и четверо бойцов поехали к ребятам, тут напрямки недалеко, всего километров пять. Но вот не всегда можно поехать напрямик, потому мы исколесили почти пятнадцать километров, по пути проведав Ахундова. Машина четырехместная, двое парней не поместились, потому они ехали сверху, как только доехали, то спрыгнули с брони и полчаса пластом лежали. Не кайф, видимо.

А у Хельмута тишина, видимо, граждане фашисты не особо интересуются этим направлением, у Ержана уже был бой, у нас тоже, говорят, у Ахундова немцы небольшую стычку устроили, а тут благодать, как будто войну отменили.

Мы, понимаешь ли, воюем, хотя не все, бои были у Замостья, у желдормоста (Абдиев) и у деревни Дзядово (где Ахундов у руля), а эти тут играют в карты, в дурака. Когда я вошел, лейтенант Простыньин (ни фига себе фамилия) давал щелбаны Штирнеру, а Хельмут, Сидорцев и остальные отцы-командиры подло хихикали неуспеху немца-взводного.

– Так что тут происходит, товарищи командиры?

От моего голоса ребята быстро разыграли финальную сцену из «Ревизора», то есть все застыли, и даже самый Немировистый из Данченков, да сам Станиславский сказал бы – «верю неистово».

– Товарищ Сидорцев, вы тут командуете группой или все-таки массовиками-затейниками в Парке культуры и отдыха имени Горького?

– Виноват, товарищ капитан.

Еще бы, я ж спецом не дал командиру третьей роты лейтенанту Хомичеву сообщить о приезде высокого гостя (себя любимого), вот парни и залетели. Да, залет в армейском понимании – это не беременность, а таки попадалово, и эти попали по полной.

– Разведку проводили? Каковы результаты, как готовность к встрече врага?

– Так точно, разведку проводили, мало того, проводим, взвод товарища Фицеля в полном составе находится на том берегу вместе со взводом сержанта Костюченко. С того берега проведен телефон, в случае появления противника они должны сообщить.

– А вдруг их уже убили или захватили фашисты, то как они сообщат?

– Так каждый час они отзваниваются, пока все тихо, на нашем направлении нет ни одного гитлеровца, правда, в деревнях полицаи, а в Щитках (деревня такая) есть взвод Вермахта, она центр повета, ну, района.

– А фортификационные работы? Чем занимаются бойцы? Как обеспечены питанием?

– Товарищ капитан, у нас все готово, вчера, по прибытии, вырыли окопы, капониры для танков, пушек, то есть гаубиц и зениток. Сегодня по одному взводу из каждой роты помогают колхозу имени Ленина в уборке урожая и вообще в полевых работах. Также по просьбе жителей эвакуировали в лес склады колхоза, а то немцы, – Сидорцев посмотрел виновато на Хельмута и других немцев, – простите, нацисты хотели вывезти.

– А как вы узнали, что гитлеровцы хотели вывезти продовольствие?

– Да целый взвод о двух мотоциклах, о четырех машинах да десяти повозках прибыл, фуражиры, твою мать.

– Вот как, и что потом?

– Да как что, товарищ Юргенс их как тепленьких взял. Как услышали мы, что едет кто-то, моторами тарахтя, таки и спрятались все, только Хельмут, Виллем, Раймонд и еще трое немцев остались. Как будто они патруль фельжандармерии, эти, которые гитлеровцы, уши развесили, а Хельмут им стал лекцию читать о бдительности на оккупированной территории. Ну, мы и окружили, пока товарищ Юргенс им баки забивал, а потом «Хенде хох», они и грабки в гору.

– И что, все сдались?

– Нет, конечно, двое пытались права качать, офицерик очкастый и унтер толстяк, Хельмут их обоих одной очередью и уделал, да и мы встали, их взвод, а нас батальон. У них два пулемета, два автомата, два пистолета и два с половиной десятка карабинов, а у нас одних пулеметов двадцать.

– Товарищ Юргенс, у вас рука не дрогнула? Ведь это же люди одной с вами крови, они тоже немцы.

– А разве у товарищей рот комиссарен, у камерад Буденний унд камерад Сталин дрогала рука, когда они воевать с Вайс арми?[299] Разве когда товарищи из Рот арми воевали с адмирал Колчак, генерал Деникин унд генерал Юденич, у них рука дрогала?

– Нет, но все-таки у нас тогда Гражданская была, а у вас нет.

– Иногда враг одевается, как ты, выглядит, как ты, говорит, как ты, читает те же книги, как ты, и пьет такой же бир[300], как ты, но это все равно враг. Гитлер, Геринг унд остальной фюреры, это не есть немцы, это – наци, ферштейн, капитан камерад, наци есть враг Дойчланд, враг дойче народ. Ми есь воевать до конца, пока в Дойчланд не останется ни одного наци!

– Понял, прости, ну и что вы решили сделать с пленными или расстреляли?

– Найн, герр капитан, мы проводить агитацьон унд пропаганда, наци не есть гут, зольдатен сидят в подвал, мы их хорошо кормить, ну ессен, брод, буттер, яйки и млеко. И говорить с ними о Совьетски власть и коммунизм, что есть большевизм и что есть национал-социализм этот ферфлюхтер фюрер.

– Понял вас, благодарю за службу.

– Служу Советскому Союзу! – гаркнули Сидорцев и остальные красноармейцы.

– Служу фюр Нойе Дойчланд[301]! – крикнули немцы-красноармейцы.

Раздался зуммер телефона, Хельмут взял трубку и стал говорить, потом, переговорив, положил деталь (ну, трубку) телефона на место и сказал:

– На тот берег река тихо, враг нет. Везде тишина, товарищч капитан.

– Ну, понятно, молодцы, так во что вы тут играли?

– Товарищ капитан, вы тоже будете играть?

– Нет, Сидорцев, мало того, и тебе не советую, ладно уж комвзводы да комроты, но ты-то комбат, где субординация?

– Виноват, товарищ капитан, виноват.

– Товарищ капитан, ви будьете с нами эссен? – спрашивает Штирнер. – Уже есть время обьед, а наш Пьетрофф так вкусно готовьит.

– Конечно, буду, пока до вас доехал на этом вездеходе, все кишки к копчику прилипли.

Пообедали мы с удовольствием, я офигел, когда мне принесли котелок с шурпой, вот именно с узбекской наваристой шурпой. Это был не борщ, не щи, не кондер или гуляш, а именно шурпа из баранины, разве мог я не заинтересоваться автором этого произведения кулинарии? Тем более шурпу я не пробовал очень давно, аж с самого 2012 года, почти минус 69 лет, потому, облизав котелок и свои пальцы, пошел за добавкой к повару.

И вот тут я удивился еще больше: черпаком орудовал вполне себе славянин, может, шурпу приготовил кто-то другой?

– Боец, а где автор этого супчика? – спросил я у парня.

– Это моя работа, товарищ командир, – ответил, усиливая мое любопытство, повар.

– А ты кто по нации? – спросил я, ну мало ли, среди узбеков тоже бывают еще те рязанские или костромские рожи.

– Русский я, товарищ капитан, красноармеец Петров (это тот самый Пьетрофф Штирнера?).

– А откуда научился варить шурпу, или это не шурпа?

– Шурпа, товарищ капитан, настоящая ургутская шурпа, правда, зиры и райхона[302] тут не достать, так что не обессудьте.

– И где ты ее научился делать?

– Как где? Там же, в Ургуте, и научился, товарищ капитан.

Есть на границе Узбекистана с Таджикистаном, на узбекской территории, район, называется Ургутским, и там живут самые лучшие кулинары среди узбеков. Никто по всему Узбекистану не может готовить так, как они, но каким макаром Петров там оказался?

– Я из Узбекистана, товарищ капитан, мои предки еще до Николая II переехали в Среднюю Азию, и я родился в деревне Черняевке, это недалеко от Ташкента. Отец был агрономом и работал в РайЗО, ну и когда мне было лет шесть, его отправили заведущим РайЗО в Ургут. Там я и вырос, там и выучился готовить, вы еще мой плов не пробовали, товарищ капитан, или лагман по-ургутски.

– Ну, слава богу, разобрались. Ладно, Петров, если всем хватило и есть остатки, плесни мне еще немного, шурпешник у тебя удался, прямо не суп из мяса и овощей, а амброзия.

– Ешьте на здоровье, товарищ капитан. – И Петров плеснул мне полный котелок шурпы со дна. А на дне она самая суперская, наваристая, с кусочками развалившихся овощей, с разварившимся до волокн мясом, м-м-м… объедение.

– Благодарю за службу, товарищ Петров.

– Служу Советскому Союзу!

И я, наевшись, пошел снова в правление колхоза, в комнате с телефоном сидят Сидорцев, Хельмут и другие отцы-командиры и предаются сиесте, посижу и я.

Тут, нарушив наш кайф, зазуммерил телефон, метнулся к аппарату Хельмут и, подняв трубку, стал о чем-то говорить, причем с явной тревогой. Окончив разговор, он повернулся к нам и сказал:

– Товарищчи, к нам летит Люфтваффе, несколько самолетен, и у них на буксир планеры с нацистише зольдатен. Ахтунг, надо шнель-шнель готовиться.

Я не успел ничего сказать, как Сидорцев увел своих командиров по тревоге, ну вот и тут началось. Немцы, значит, решили сбросить десант. Что ж, оригинально, на нас пока десанты не сбрасывали, с танками бороться мы научились, с пехотой бороться научились, научились бороться и с бомбардировками/артударами. Значит, пришло время учиться воевать против десантников.

Пока эти долетят, пока десантируются, надо подумать, чем это нам грозит. Тяжелого вооружения у них нет и быть не может, танки и пушки с парашютом не сбросишь, хотя теоретически возможно, и после войны этим занимались, и занимались успешно. Особенно у нас, в СССР, знаю про десантирование БРДМ и подобных агрегатов, но в 1941-м это невозможно. Максимум, что может быть у гитлеровцев, – это легкие минометы, и все, даже фаустпатроны пока не изобрели, и, значит, фашистню можно гонять танками, вывод: мне пора в мой восьмиколесный газенваген.

– Где лейтенант Коровьев? – спрашиваю у стояшего у правления колхоза часового.

– Не могу знать, товарищ капитан, но думаю, там, на берегу, у танков. – И боец махнул рукой вправо.

И я пошел в этом направлении, и действительно, за яблоневым садом (а яблоки-то спелые) уже видна река, и на берегу в капонирах расположились наши танки, три трофейных «трешки» и три родных «двадцать шестых». Навстречу мне бежит сам командир танковой группы лейтенант Коровьев.

– Здравия желаю, товарищ капитан.

– Лейтенант, срочно выясни, куда именно десантировались фашисты, и вытаскивай из этих ям свои танки, хотя нет, дуй с «трешками», а эти тихоходы (Т-26) пусть пока постоят. Зато можешь взять мою восьмиколесную тачанку вместе с экипажем. На нем пусть слабая, зато автоматическая пушчонка да полный боезапас и пулеметик имеется. И пулей лети помогать братьям-пехотинцам, и это, как его, попроси Хельмута прислать в штаб кого-нибудь из немцев, но со знанием русского языка. На той стороне два взвода ребят, может, еще какая-то информация будет. Хотя стой, чего танки гонять, сгоняй бегом на мотоцикле.

– Так точно, товарищ капитан. Каипбергенов, заводи свою таратайку, поехали. – Коровьев со своим возничим, бровастым туркменом, уехал. А я иду в штаб, у штаба все еще стоит моя восьмиколесная карета, рядом что-то едят мои бойцы, эскорт мой.

– Приятного аппетита, товарищи бойцы, чего сидим? У нас враг десантировался, уберите все, и поехали. Саранцев, установи свой пулемет на поручни и опять наверх, Кибирев, ты за второго номера, Студеникин и остальные, чего сидим?

Парни побросали весь свой нехитрый обед (шурпы им не досталось, что ли?) в чистую тряпицу, что играла роль скатерти-самобранки, и попрыгали кто на, кто в тачанку, то есть бронеавтомобиль. Студеникин стронул нашего монстра с места, едем на розыски, ведь Сидорцев и Хельмут сбежали, а доложить про место десантирования противника забыли (да, может, и сами еще не знали). Ну, примерное направление я помню, это лес за Аловаками (тут и был колхоз имени Ленина).

Проехав метров восемьсот, мы встретили бойца, что шел навстречу, он был в немецкой форме, но с белым шарфом на шее, значит, наш. Студеникин остановил тарантас, и я вылез по пояс из башни своего приобретения:

– Боец, кто такой?

– Шутце взвода камерада Фогеля, Рихтер Кнаупф.

– Что случилось, Рихтер, куда идешь?

– Херр Юргенс сказаль мне, чтоби я идет в штаб, для связ с разведка.

– Понятно, а где именно Хельмут?

– Ехайте прямо, потом от кустов вам нада павирнут направо, там увидить.

– Хорошо, спасибо, шутце Кнаупф. Кстати, если какая-то информация с того берега, то сразу надо сообщить мне, я буду или у Хельмута, или у Сидорцева. Ферштейн камерад?

– Яволь, херр гауптман.

– Хотя стой, я тебе помощника дам. Эй, Корзинкин, вылазь, хватит кататься, пора саночки возить, сейчас с товарищем Кнаупфом идешь в штаб, и если какая-то срочная информация, бегом ко мне. Там, у штаба, мотоцикл Фицеля стоит, на нем и приедете.

– Но, товарищ капитан, я не умею на этой таратайке ездить.

– Херр Кнаупф, вы мотоциклом управлять умеете?

– Яволь, херр рот официр.

– Все, идите, а чуть что – на мотоцикл и ко мне. Корзинкин, ты главный, если кто-то станет мешать тебе с Рихтером, можешь дать по ушам, все, идите.

Оба бойца ушли в деревню, а мы продолжили путь вперед, я на всякий случай держу голову снаружи, так свежей, да и обзор лучше. И тут краем глаза замечаю странное движение в лесу.

– Студеникин, тормози, глуши мотор, кажись, приехали.

Мехвод тормозит, и мотор замолкает, пытаемся вслушаться в лес, но вокруг тишина. Неужели показалось?

– Заводи, товарищ Студеникин, сворачивай направо, и поехали вперед, ориентир вон то сухое дерево.

И тут по нам начали нехило стрелять, причем из двух пулеметов, но наш сухопутный крейсер для этих выстрелов слишком толстокож. Парни, сидящие на борту, в темпе скатились с него на землю, акробаты, жить захочешь, еще и не то сотворишь. Студеникин остановил тарантас, и Коробкин сразу открыл огонь по врагам, автоматическая пушка, пусть и двадцатого калибра, против пехоты самое то. Пулеметы мгновенно замолчали, и я не знаю, то ли старшина Коробкин укатал их, то ли пулеметчики, собрав манатки, дали деру самостоятельно, но в любом случае преследовать надо, и Студеникин дал газу.

Видимо, мехвод углядел момент броска гранаты, потому что резко свернул тяжелую машину, и фрицевская граната взорвалась где-то слева. И тут гранатометчика фашистского срезал из пулемета Саранцев, Санек ехал на броне и давеча слетел с нее, видимо, при этом пулемет схватил с собой.

Немцы попытались уйти, но разве от восьми колес уйдешь на двух ногах? Да еще Саранцев с Кокоевым прижучили минометчиков врага, видимо, те, по примеру Героя Советского Союз осетина Бердыева[303], решили минометом остановить низколетящую броню нашего осьмиколеса, но немцы – не Бердыев. И Санек вместе с земляком знаменитого Бердыева (это он потом прославится) отвоевал миномет у немцев, все трое минометчиков попадали нашпигованные свинцом. Еще три минуты боя, и последнего гитлеровца задавил Студеникин, и не то чтобы мехвод наш такой ас, просто фашист сам сглупил и решил затаиться на пути бронемобиля. И по нему, вминая внутренности в белорусскую землю, проехали четыре колеса, мало немцу не показалось.

Бравый одессит (Студеникин) застопорил свой крейсер, и я, выбравшись, стал изучать обстановку, мы, оказывается, разбили два отделения десантников. Каски у этих бандюг были какие-то нестандартные, так сказать, без полей, да и одежда вовсе не походила на попадавшиеся нам ранее образцы.

– Саранцев, друг ситный, ты где? С меня причитается, вовремя ты минометчиков уделал под орех.

Тут показывается залитый кровью Кокоев, и он несет на руках нашего мордвина Саранцева. Вот геройский парень Александр, в момент десантирования с брони броневика, оказывается, он словил три пули прямо в живот, но захватил с собой пулемет. При приземлении Санек сломал правую ногу и, уже смертельно раненный, умирая, поддерживал огнем нас и минометчиков убил почти мертвым.

А я и не успел как следует познакомиться с парнем, служил он в 172-й дивизии 61-го стрелкового корпуса первым номером пулеметного расчета. Когда 61-й стрелковый корпус попал в окружение под Минском, Саранцев вместе с остатками дивизии под руководством майора Соломина попытался выйти к своим. Но не удалось, потом кончились боеприпасы, и Саранцев попал в плен. В числе других Александра повезли в Польшу, в том эшелоне, где нами были захвачены генералы предатели, потом прошел очистку и влился в ряды ДОН-16. Воевал всегда хорошо, а теперь вот героически погиб.

И будет проливать слезы в далеком мордовском селе мать Александра, но он погиб как истинный мужчина, защищая всю свою большую Родину и маленькое мордовское село.

Мы бережно прикрепили тело Саранцева на броню нашей боевой машины, собрали оружие, документы да пригодное имущество фашистов и тронулись в обратный путь, в Аловаки, в штаб. Но и в Аловаках уже неспокойно, оказывается, десант был лишь отвлекающим маневром, а основной удар немцы наносили силами батальона пехоты и десяти разномастных танков. То была эсэсовская часть, об этом мы узнали позднее.

А вначале пришлось воевать, гитлеровцы хотели ударить исподтишка, да в тот момент, когда наши основные силы ловили десант по окрестностям, потому не было ни артподготовки, ни авиаудара. И что говорить, они почти преуспели в своем деле; если бы не наличие двух взводов на той стороне, то задумка гитлеровцев прошла бы на «ура».

Бойцы краснонемецкого отряда Фицеля первыми заметили переброску живой силы противника, они же нашли брошенную при отступлении советскими войсками 76-мм пушку. Правда, пушка была без прицела, потому фицелевцам, вместе с бойцами взвода Костюченко, пришлось стрелять, наводя пушку через дуло. Ребятки замутили классическую засаду и, обстреляв колонну противника на марше, ушли, оставив одинокую пушку с поврежденным взрывом гранаты дулом. Ну, конечно, сперва выпустив все имеющиеся одиннадцать снарядов по колонне. Постреляли во врага и из стрелкового оружия. Эх, им бы еще пяток батальонных минометов с сотней-другой мин.

Так вот, ребята не просто задержали противника, еще и предупредили Рихтера с Корзинкиным (это мы их в штаб направили), а уж Рихтер (это имя) вместе с бойцом Корзинкиным взбаламутил всех остальных. Когда немцы-фашисты зализали раны и все-таки вышли на берег, к броду, их уже встречали бойцы Сидорцева во всеоружии. Потом подошли танки Коровьева с остальными бойцами, что ловили гитлеровский десант, а последними оказались мы – завоевались.

В самом начале боя было легче, потому что противник пытался переправиться через брод, силами до батальона своих вояк, замаскированные (зарытые по уши в землю) три «тэ-двадцать шестых» очень серьезно подсобили нам. Затем, переправившись откуда-то выше течения, по нам ударила еще рота отборных головорезов Гитлера, при этом гитлеровцы подкинули подкреплений своему расколошмаченному красноармейцами батальону.

И навеки покрыли свое имя славой бойцы взвода Штирнера, ведь, пользуясь тем, что наши силы отвлечены на отбивание атак с брода и справа, гитлеровский военачальник бросил два взвода солдат, переправившись через реку ниже Аловаков. Заметив гитлеровцев, Штирнер со своими героями пошел навстречу, лишь потом, после боя, мы узнали, что красным немцам противостояли два взвода нацистских немцев при поддержке сотни горе-вояк из УПА Боровца. Бойцы Штирнера все, как один, погибли, но не пропустили врага в Аловаки. При этом немцы – герои, положили сорок трех гитлеровцев и почти пятьдесят УПА-«воинов».

Чуть раньше, увидя натиск гитлеровцев и понимая, что наших сил не хватит, я вынужден был обратиться к Ильиных с просьбой о помощи, и тот отправил к нам две роты при поддержке десяти БТ. Почти полтора часа мы отбивались от превосходящего нас противника, гитлеровцы и горе-вояки из УПА лезли и лезли изо всех щелей, подгоняемые своими вожаками. Прибытие сводной группы под командованием самого Нечипоренко позволило нам опрокинуть гитлеровцев, а еще погнать их назад, и гнали мы их почти тридцать километров.

Танковый десант Нечипоренко на своих воистину быстроходных танках захватил штаб фашистского полка, те поначалу, поняв, что их планы пошли насмарку, попытались уйти. Причем уходить пытались, бросив свое добро, батарею легких гаубиц, батарею 75-мм орудий и кучу другого военного имущества, да разве от БТ уйдешь?

Закончив разгром гитлеровского полка, а они, оказывается, бросили на нас целый полк, мы все собрались почтить память погибших товарищей. А сколько же прекрасных ребят, истинных патриотов погибло… Погиб истинный сын немецкого народа Эберхард Штирнер со всем своим взводом, погибли Вернер Фицель и восемнадцать ребят из его взвода, погиб сержант Костюченко и почти весь его взвод. Немцы из взвода Фицеля вынесли с того берега троих раненых советских бойцов из взвода Костюченко. Погиб и лейтенант Простыньин и еще сотни наших товарищей. Всего наши потери убитыми составили двести тридцать шесть человек, и это колоссальная цифра. Никогда, ни в одном бою мы столько не теряли, это черный день ДОН-16. Но мы выстояли, если бы мы не выстояли, то, наверно, гитлеровцы бросили бы в прорыв свои подвижные соединения, и те ударили бы в тыл или Ильиных, или Ахундову. Ну, или вообще пошли бы на базу, а там… Даже думать не хочется. Это был бы конец.

На переправе наши бравые танкисты подстрелили десять немецких танков, на удивление, это оказались гости из прошлого. Танки Рено Ft-17, которые наводили шороху еще в прошлую войну. Значит, у противника с техникой напряг, раз они такое старье в бой кинули? Одного попадания даже осколочно-фугасного снаряда от Т-26 такому раритету за глаза достаточно. Но врагу очень нужна была наша переправа, и вообще от нее удобный путь на базу ДОН, видимо, туда и нацелились свастиконосные вояки.

Легостаев, придя к Нечипоренко, сразу стал допрашивать попавших в плен, а это более ста человек, от полковника Отто Фицлебена и кончая простыми вояками из УПА.

Мы, то есть все свободные, собрали и похоронили погибших, подробные списки передали еще и местным, чтобы знали, кто тут похоронен, кто тут проливал свою кровь ради будущего.

Потом легли спать, понятно, не все. Нечипоренко со своими остался охранять и бдить, а мы, остальные, отошли к сну.

Глава XXIV

«Особые украинцы действуют»

4 августа 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 45–75 км от госграницы СССР).

Донесение командира второго взвода Особой Украинской группы ДОН-16 НКВД СССР, техника-интенданта 2-го ранга Михаила Завалия.

По приказу председателя обкома партии ВКП(б) товарища Ильиных Особая Украинская группа ДОН-16 была переправлена на правый берег реки Носовец для организации диверсионных действий в тылу противника.

Второй взвод, вместе с приданными расчетами ротных минометов тов. Дрюченко и тов. Манджуры, оседлал рокадную дорогу Осиновец – Червона Брама. В течение 2 августа передвижений по дороге не наблюдалось, за исключанием поездок на гужевом транспорте селян. Красноармейцы взвода продолжали скрытно вести наблюдение с высоты в трех километрах от хутора Порошкевичи.

В 9 часов утра 3 августа по направлению к деревне Осиновец прошла колонна из старых, легких танков типа МС-1. Так как у нас не было противотанковых средств, вынуждены были эту колонну пропустить. В 11.38 в том же направлении двигалась колонна из восьми грузовиков с легкими гаубицами на прицепе. И я принял решение атаковать эту колонну.

Пулеметчики Никитюк (ДТ) и Триколенко (МГ-34) получили приказ обстреливать закрытые тентом кузова автомобилей. Такой же приказ получили минометчики и стрелки.

В 11.48 вражеская колонна поравнялась с местом засады, и я дал приказ открыть огонь.

Вражеская колонна была уничтожена, спрыгнув с машины, успели сбежать в лес до десятка гитлеровцев. Раненых гитлеровцев мы оставили на месте, но обезоружили. И я решил воспользоваться гаубицами, тем более опыт стрельбы из гаубиц имею. Исходя из вышеупомянутого, бойцы погрузились на два немецких грузовика с гаубицами на прицепе, остальные грузовики и гаубицы (предварительно зарядив) мы подожгли.

И выехали по проселку, в направлении деревни Никольцы, проходя деревню, арестовали восьмерых полициантов, так как они приняли нас за немцев. По просьбе жителей трое полициантов расстреляны, остальные изъявили желание пойти с нами, и мы их взяли. Народ охарактеризовал их как хороших парней, насильно завербованных в полицию старшим полициантом Прокоповичем.

Характеристика от председателя колхоза «Радянска Украина» тов. Жевелия прилагается.

4 августа 1941 года.

Командир второго взвода,

Особой Украинской группы,

техник-интендант 2 ранга М. Завалий.

Глава XXV

«Вперед, к Мальцевичам»

5 августа 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 30–50 км от госграницы СССР).

Всю ночь снились павшие ребята: Мамбеткулов, Простыньин, Штирнер, Лановой и другие наши соратники. Эти ребята уже никогда не вернутся домой, никогда Володька Простыньин не обыграет Эберхарда Штирнера в карты и Штирнер не возьмет реванш, никогда Болотбек (Мамбеткулов) не ворвется в мою землянку в махновском стиле, никогда Лановой не попросится застенчиво в полет.

Кстати, у Легостаева (нашего походно-полевого гебиста) новости: он в ходе допросов попавших в плен вояк УПА выявил не кого-либо, а самого вдохновителя и организатора УПА ПС, некоего гражданина (то ли Польши панской, то ли СССР) Боровца. Это же какая удача – выловили самого Боровца, это чудо в перьях бежало вместе со штабом немецкого полка от танков Нечипоренко. Но, как говорится, не зря Витек по фамилии Резвунь обозвал БТ автострадным танком, знал сцуко, как обзывать самый резвый танк ВМВ. Хотя Резвунь дебил еще тот, на фига армии, имеющей несколько видов бронеавтомобилей, еще придумывать танки для автострад? Может, у СССР были еще грузовики для тротуаров, броневики для лесополос, автоматы для стрельбы по траве, ну и для полного комплекта пушки для стрельбы по воробушкам? Ну не дебил ли? Так вот немцы и их приблудыш Боровец попали-таки в танковые клещи уральского украинца Нечипоренки и резво сдались, жить они, оказывается, хотели.

Простите, опять я чего-то отошел от нити своих записей, наверно, йода мне не хватает или цинка какого-нибудь.

Проснувшись рано утром, я увидел мирно беседующих на крылечке правления колхоза Семенова с Великовым. Причем если казенный убивец чего-то говорил с умным видом, то Великов, как говорится, смотрел тому в рот. Причем так внимательно, как будто сейчас оттуда посыпятся алмазы по стопиццот карат.

– Ну, товарищи, как ваши дела? Чего не спите?

– Опа, сам комдив, ну исполать тебе, добрый молодец, – хохмит Семенов, с потугами на юмор.

– Здравия желаю, товарищ капитан, – культурно отвечает Великов.

– Романыч, ты оттуда? – показываю Семенову противоположный берег реки.

– Конечно, оттуда, вот с ребятками трохи пошукалы, у немцев у заду. Парней немного пообкатал, зачет они сдавали, принимай пополнение, все сдали, а этого молодого да раннего комвзводом я своей императорско-монаршей волей назначил.

– Кому назначил, куда назначил, ваше высоковеличество яснодрагоценновельможное, что с тобой, а, Романыч?

– Отдельного диверсионного взвода ДОН-16, ну, а что?

– Думаете, нужно такой создавать? А Тодорович, Майер, Синицын?

– Ну, я не знаю, капитан, не я тут комдив, я всего лишь моцион совершать вышел (погулять, это для особо недогадливых), тогда второго отдельного диверсионного взвода.

– Так, может, расскажете, чем вы там занимались, ну, в тылу у немцев? Тьфу, вообще-то все мы в тылу у гитлеровцев, но вы были в тылу тыла тыловых тыловиков (во как, это не тавтология, это тавтологище).

– Заговариваешься, капитан, хорошо, расскажу. Пошли мы в тыл, как ты говоришь, тыла, а так как танков у нас не было, я парням и стрелять запретил, только ножик или руки-ноги. Зачет есть зачет, значит, снимали часовых, ловили нацистов, вышедших по нужде, и т. д. Правда, пришлось сперва марш-бросок километров на тридцать, а еще по очереди ротный миномет несли, и мины к нему, на черта нам он без мин-то. Миномет, конечно, штука неудобная, но иногда в бою может заменить танк, даже такой легкий, чай, не полковой же. Прошли хорошо, в положенный срок, отставших не было, парни молодцы.

И первым зачитываться душегубством пошел сам Димыч, ну Великов, на посту часовой стоит, симпатичный такой фашист, наверно, минут десять Димыч полз, как уж (змея такая), по траве и в момент уработал гитлеровца, тот даже не пикнул. Потом красноармеец Абдувалиев пошел одного зассанца прижучить, нечего же на посту пи́сать, неплохо так потрудился узбек, один удар в сердце, и Ахмедка зачтен.

Сам понимаешь, надо ноги давать, всполошатся немцы, нам же мало не покажется, их тыщи, нас тридцать, и не тыщ, а штук. Обходим лагерь и режем всех, кто попадется, среди ночи пробежались до Танасевичей, там гарнизончик немецкий стоял. Уже не стоит, лежит, можешь, кстати, капитан, вычеркнуть этот взвод из списков, Васька Живоглотов за секунду двух часовых зарезал. Говорили же им, что на посту разговаривать нельзя, а так два удара ножом, и зачет сдавать пошел Остап Цыбуля. Тот в хату сбегал, выходит и говорит, что в хате спят восемнадцать фрицев. Пришлось Цыбуле, Темрюкову, Касаеву, Николаеву и Виницкому с Габдурахмановым сдавать оптовый зачет. Ну и сам я проконтролировал все, хорошо справились ребята, и этим зачет. По пути наткнулись на отдыхающую на поляне батарею гаубиц, пришлось и мне тряхнуть стариной, короче, батарея у фрицев есть, а батарейцев нет, особенно живых. Жаль, утащить не получилось. Да и минировать было нечем.

Прошлись еще немного, а тут на тебе – светает, значит, надо на дороге ловить добычу, и мы пошли к дороге. Часа два сидели, ждали, ребятки и ждать, оказывается, не двигаясь научились. А кто хорошо ждет, тот что? Правильно, тот дождется, по дороге катят два кюбельвагена и четыре мотоцикла. Задача: ехали две машины и четыре мотоцикла из пункта Хы в пункт Ху. Вопрос: сколько патронов нужно, чтобы остановить эту колонну? Ответ: ровно шесть патронов, реально шесть выстрелов и шесть рулевых рылом в баранку, еще шесть выстрелов, и на дороге уже живых гитлеровцев нема. А из шести СВТ долго ли выпустить по два выстрела? Правильно, полсекунды!

А прищучили мы, оказывается, фельдъегерей, и ехали эти футуристы как раз к командующему тут генералу фон Фицлебену, но как-то не сложилось у служивых, Семенов свой выводок на учение выводил. Кстати, Великов, а ты говорил, ППШ сила, СВТ-40 сила, а ППШ так, громыхалка. Усек?

Некий генерал-полковник Гуго фон Визен сообщал Фицлебену, что фиг ему подкрепления и с «русскими» бандитами этот ФиГлебен должен справиться сам. Понимаешь, то есть пока поживем, да и раз гора не хочет идти к Мухаммеду, то, может, мы сами к ней заявимся?

– Так у него же дивизия, а у нас квази-дивизия, товарищ майор госбезопасности. У нас-то одно название что дивизия.

– Так у него тоже войско не фонтан, дивизия дивизией, но надкусанная, тем более это изначально не фронтовые вояки. У него (Фицлебена) свиньи тыловые, всякая шушера типа интендантов ожиревших, ремонтников, карателей и т. д. Таких обормотов громить сам бог велел, у него три батареи гаубиц осталось, ну, есть еще четвертая, но она без прицелов и без прислуги, и комбат обер-лейтенант Дитрих Гровс еще и без головы. С ним переусердствовал Ерлан Избасаров, такой кровожадный казах, вон, посмотри, у избы стоит.

У избы, напротив правления колхоза, стоит молоденький (и на вид довольно застенчивый) улыбчивый казах. И он отрезал голову живому обер-лейтенанту?

– Романыч, вот этот ангелочек оберу голову отрезал?

– Да, нечего было просыпаться, когда не надо, спишь, сучий потрох, и спи, не мешай честным диверсантам работать.

– Понятно, кстати, мы тут нечаянно самого главнокомандующего УПА ПС изловили, лже-Тараса Бульбу. Не хочешь с ним переговорить, товарищ майор госбезопасности?

– Ты смотри, дальше все слаще и слаще, кто этого свинобраза спымал? Мабуть, хохол Онищук, в его стиле работа.

– Нет, Романыч, Боровца, а также оберста Хофмана с целым выводком хофманят прижучил таки хохол, но Нечипоренко. Они пытались скопом на транспортерах и машинах уйти от танков, но вышло боком, причем не фон Боком. Попались, а Легостаев еще и Боровца в толпе петлюровцев выцепил, они пытались сбежать с хофманятами.

– Пообщаемся с ними, но это не к спеху, тут мы же перехватили письмо генерал-полковника Визена к этому Фигсдвалебену, короче, у фашистов запарка на фронте. Красная Армия дает блядве жару, пусть и отступают наши парни, но давая сдачи по-нашему, по-русски. Так вот, Фицлебен просил дать ему танковый полк и мотодивизию, Визен показал шиш и выделил двадцать танков да батальон пехоты.

Причем танки польские, семь ТэПэ называются. Танк как танк, почти что наш «двадцать шестой», пулеметы английские, по-моему, а пушка, та вообще 37-мм, то есть слабже, чем на Т-26. Но в основном это тот же Т-26, и даже двухбашенная модификация есть, правда, немец не указал, сколько из этой армады двухбашенные и сколько однобашенные.

Насчет батальона пехоты: с немцами воевали, теперь придется повоевать и со словаками, оказывается, это словацкий батальон, вот оно как. Выдали Фицлебену всякую шушеру, по всем сусекам, видимо, скребли, так скоро на нас зуавов всяких кинут. Тех, что во Франции пленили. И командует этими словаками некий майор Людовит Штефаник, так что готовимся гонять по Белоруссии словаков!

– То есть Фицлебен попытается нас побить своими силами, ну и сверхсловаки помогут, да?

– А может, попытаемся сыграть на упреждение, паря?

Мы вздрогнули, а это, оказывается, Арсений Никанорович прибыл к нам, видимо, еще и немного подслушал наш разговор.

– Никанорыч, так ты из нас заик сделаешь, а как потом заике команды давать? Ты бы хоть покашлял.

– Ничего, не барыни из института благородных девиц, переживете. Так что там за Штефаник, зарыл бы я его на рассвете?

– Да каратель-наказатель из Словакии явился, хочет на пару с гитлеровцами нас наказать, видимо.

– Знавал я одного Штефаника, тоже пытался нас наказать, еще в Гражданскую, поручиком Австро-Венгерской армии был чалдон эдакий и попал в плен. Из этих пленных потом Антанта создала Чехословацкий легион, и они решили по приказу заморских хозяев задушить Советскую власть. Колчака они же поддержали и сделали верховным правителем, да тот недалеко ушел. Прихлопнули мы его в свое время, так вот окружили мы под Читой этих чехословаков, аж роту цельную, и командовал ими некий поручик Штефаник, зарыл бы я его на рассвете, по имени Людвиг или Людовик, точно не помню. Парни хотели ему кишки намотать на голову, сильно они (чехословаки) достали нас, но я не дал. Так и отпустили братца-славянина, их потом Антанта вывезла. Неужели тот, может, брат его?

– А вот расхлопаем его батальон к едрене фене, там и поймем, брат он твоему Штефанику, сват, кум или вообще двоюродная сестра, – говорит Семенов. – Хотя в Испании, на нашей стороне, ребята из Чехословакии: Ян Гносик, Генрих Йожечек, Владислав Шимачек и другие. Неплохие парни были, Гносик и Йожечек погибли под Барселоной, Владислав потом, по-моему, ушел через Францию. Так что ты, Никанорыч, говорил?

– Выдвинуть ребят Нечипоренко, добавив к ним пехоты и пушкарей, и встретить этого Штефаника в штыки, ладно немцы, словаки-то куда прут, они на Руси что потеряли?

– А что делать с танками, наследством Польши?

– Как что, туда же, в штаб Духонина, нам они ни к чему, раз танки польские, ну их в дупу! Тем более против прибыловских чудо-танков эти польские жестянки не пляшут.

– Согласно письма фон Визена, танки прибудут завтра, а словаки даже послезавтра, к этому времени ФигсдваЛебен попытается нас окружить, вот оптимисты эти гитлеровцы.

– Тогда радиограммы на все УРы, переходим Рубикон и соединяемся у…

– У Мальцевичей самое оно, до Мальцевичей у противника только разъезды мотоциклетные и верховые. Основная часть дивизии ждала (да и сейчас ждет) подкреплений у города Хлопечно, – говорит совершенно по-ильиныхски (или по-ильиныховски, фу, запутался, вот фамилия), подкравшись, Онищук.

– А с чего это вы все решили сюда прибыть, а? – интересуюся я.

– Так получилось, товарищ капитан, разрешите доложить?

– Валяй.

– Охранная дивизия Фицлебена ожидает подкреплений у города (и в самом городе) Хлопечно. Дивизия трехполкового состава, около девяти тысяч штыков, кроме того, имеется восемнадцать трофейных танков МС-1, дивизионная артиллерия и три приданных артбатареи гаубиц. Дивизия усилена шестью БА-10, тремя малыми бронеавтомобилями, десятью ганомагами с малокалиберными пушками и пятью бронеавтомобилями типа 8-рад. Ну и в дополнение у противника имеется союзник: петлюровцы из УПА под командованием полковника УНР (была такая страна, но недолго) Василя Лихно, и этих около тысячи. Кстати, ихний командир Боровец куда-то сгинул.

– Понятно, одну батарею гаубиц стараниями Семенова можно списать, и еще восемь пушек отбиты твоими особыми украинцами интендант-воентехника 2 ранга Завалия. Так что уже немного легче будет бить, – подвожу итог я.

– Ильиных предлагает пойти вперед и сперва разбить подкрепления от фон Визена, колонну польских танков и словаков Штефаника. Кто «за»? – продолжаю «кашу из топора» я.

Вверх поднимаются руки Ильиных (еще бы), Великова (этот за любой кипиш), Семенова (еще бы) и Онищука (а никто и не ожидал, что этот будет против). То есть единогласно.

Сразу же радировали во все наши части (подразделения): и Васюкину, и Ахундову, и Абдиеву. Те моментально подтвердили и доложили о свертывании своих позиций. Мы тоже около получаса собирали свои манатки, правда, возмущались Прибылов со товарищи, им еще сутки нужны, чтобы отремонтировать подбитые нами танки. Пришлось оставить, пусть ремонтируют на здоровье, все ж резерв.

Первыми к Мальцевичам ушли танкисты и бойцы Сидорцева, все остальные (мы и хельмутовцы с ребятами Онищука) пошли им вслед, по пути к нам присоединился быстроногий велобатальон, но уже на той стороне. А еще через час мы были у Молодцевичей, чуть позже пришла основная группа с Ахундовым во главе, еще через час Васюкин, последними подтянулся Абдиев со своими.

В тот же час вся армада устремилась на запад, обходя Мальцевичи стороной.

А что было дальше? Это я уже завтра опишу, устал как собака, хотя нет, как конь тяжеловоз, который пер «мерс» на гору.

Просто, скажу по секрету, мы пошли на встречу со Штефаником и с танками 7TP, но не все. Как не все, а кто именно? А все это завтра! Я все, сплю уже…

Глава XXVI

«Анабазис старлея Щадрина»

6 августа 1941 года где-то в Белоруссии

(в 15–25 км от госграницы СССР).

Отчет старшего лейтенанта пограничных войск НКВД Щадрина М. В.

Я, старший лейтенант Щадрин Михаил Васильевич, вместе с сержантом Вакуленко был командирован из города Сталинабада для сопровождения призывников в учебное подразделение при СредАзВО. К 22 июня сего года вся группа призывников в количестве шестидесяти человек была отобрана. И мы должны были 24-го утром отправиться по месту назначения, но в наши планы вмешалась война. Сперва эшелон разбомбили немцы, при бомбардировке погибли двенадцать призывников и сержант Вакуленко.

Затем немецко-фашистские войска взяли Барановичи, и я вынужден был вместе с отступающими частями РККА выводить призывников, в пути было убито двое призывников, нас обстреляли с гитлеровского самолета, а еще разбежалось восемь человек из социально-чуждых семей.

Моя группа не смогла переправиться через Неман, и пришлось обходить западнее, в результате мы отстали от наших войск. Потому я принял решение собирать с ребятами оружие погибших красноармейцев и биться с гитлеровскими захватчиками. Основу отряда составили призывники и присоединившееся к нам отделение сержанта Махоткина из Второй Белорусской дивизии РККА.

До 28 июля наш отряд сражался с немцами, уничтожая мелкие колонны, а также одиночные машины или подводы с оккупантами. 28 июля про ДОН-16 НКВД СССР нам рассказал пойманный нами полиционер Ховрах из села Ромашевичи. Оказывается, он принимал участие в бое против ДОН-16, был ранен, находился на излечении. Поэтому я принял решение пробиваться на запад, на соединение с ДОН-16.

За время боев и перехода к ДОН-16 нами уничтожено 38 солдат и офицеров противника, сожжены шесть грузовых и два легковых автомобиля, а также два спецавтобуса радийной связи. Также к нам присоединилось 118 красноармейцев из разбитых частей РККА, подразделений НКВД и РККМ. Нами подобраны четыре летчика ВВС РККА, сбитые при воздушных боях в окрестностях городов Барановичи, Слуцк и Солигорск.

Все бойцы вооружены, обучены и обстреляны.

Исходя из вышеперечисленного, прошу вас принять нашу группу в состав ДОН-16 НКВД СССР.

Старший лейтенант погранвойск НКВД

Щадрин М. В.

5 августа 1941 года

Вот этот документ я и прочел с утра, подателя этой челобитной с базы привел Кравцов, я, дочитав, посмотрел на автора донесения. Предо мной стоял русский мужик, лет двадцати пяти – тридцати, среднего роста, с огненно-рыжими волосами и усами, фуражку он держал в руках. Вид у него осунувшийся, и на лице выдаются лишь скулы, зато глаза его горят негасимым огнем, и, несмотря на скитания по вражеским тылам, форма его в полном порядке (хотя есть заплаты на коленях и левом плече), да и сапоги блестят, как солнце. Сразу видно, красный командир, ну, а гладко выбритое лицо выдает в нем аккуратиста и тщательного человека.

– Здравствуй, Михаил Васильевич!

– Здравия желаю, товарищ капитан-комдив.

– Сергей, ну-ка расскажи, как этот красный командир оказался тут?

– Так они прямо к нам пришли, на базу, и я первым делом к Елисееву, ну, а тот изучил с особистами ребят и их документы, благо и среди них два энкавэдэшника было. Да и знаком, оказывается, Елисеев с сержантом госбезопасности Саблиным из Барановичского управления НКГБ. Потом Елисеев сразу обоих энкавэдэшников себе отобрал, я четверых летчиков взял к себе, мы еще ребятишек-призывников хотели оставить при базе, но те так уперлись, говорят, немцев хотим бить. Ой, прости, Хельмут, фашистов они хотят бить.

– Да нет, товарищч Краффцофф, ничьего, я ффсе понимаю.

– Понятно, Михаил Васильевич, как хочешь воевать? Куда командование пошлет, или отдельную роту создадим?

– Не важно, товарищ комдив, главное, бить немцев, потому прошу взять нас к вам, у нас ребята все боевые, и красноармейцы, и призывники. Есть среди них и танкисты, и саперы, и связисты, и даже два артиллериста. Потому буду рад любому назначению, думаю, танкисту будет удобней воевать на танке, а артиллеристу удобней воевать с пушкой.

– Согласен, товарищ Щадрин! Тогда пока остаетесь здесь и поступаете под командование Сидорцева, у него потери большие, а танкистов и других специалистов отберем потом. У нас тут заварушка намечается, против нас стоит дивизия, правда, очень сильно пощипанная. Поэтому все, кроме батальона Васюкина, танков Нечипоренко и броневиков Астафьева, останутся тут, и ваша цель – разбить эту дивизию.

Ну что, ребята, где мой восьмиколесный тарантас? Идем бить польские танки, а потом, думаю, и словаков пощипать.

На этом аудиенция кончилась, Щадрин повел своих героев к Сидорцеву, а мы пошли навстречу 7ТР и судьбе.

Против нас стоят немцы, и пусть людского ресурса у них больше, зато у нас больше техники, за нами инициатива, да и бойцы уже стали опытными вояками, а про победный дух вообще молчу. Но вот незадача: чтобы пойти навстречу гитлеровскому подкреплению, нам необходимо как-то пройти Хлопечно, а там дивизия Фицлебена. На помощь пришли местные уроженцы Александр Ахраменя и Никита Лукашевич. Они указали путь через болото, правда, пришлось загатить его, но помогло нам то, что лето выдалось знойное да сухое. Поэтому и болото стало проходимей, то есть обмелело (или засохло, или подсохло, обсохло?). Так что разрушили мы избушку и сарай, стоявшие на краю болота, и сделали гать из малобюджетных строений.

А через час уходили колонной в двадцать пять танков, десять броневиков, пять ганомагов и двадцать грузовиков. Ах да, мой восьмиколесный тарантас, прихватизированный у Онищука, ехал в колонне тоже, он же теперь моя штаб-квартира.

Все остальные под руководством своих командиров (Ильиных с Семеновым – главные) пошли в набег на Хлопечно, в дороге от нашей колонны отделились десять танков (все гитлеровские), пять ганомагов и десять грузовиков (с легкими гаубицами) с пехотой, и эти ушли к Хлопечно с тыловой стороны, они должны устроить немцам сюрприз. Поначалу и будут сильно долбить всей массой, с Ильиных во главе. А потом в критический момент должны ударить эти, которыми командует Васюкин.

Донесение командира 2-го взвода, Особой Украинской группы ДОН-16 НКВД СССР, техника-интенданта 2 ранга Михаила Завалия.

Вечером 5 августа сего года мною, командиром 2-го взвода Особой Украинской группы, было получено устное задание от командира дивизии особого назначения НКВД СССР; задание состояло в проведении диверсионных действий на дорогах вокруг Червона Брама, Осиновец, Никольцы и Каролево.

Сразу после получения задания взвод перешел линию соприкосновения с гитлеровцами через дно оврага в районе деревни Пшемыслово. После перехода линии соприкосновения наш взвод совершил марш в направлении деревни Никольцы. Затем была устроена засада в восьми километрах от деревни, согласно сведениям от лесника тов. Ласкевича, в последние сутки на дороге наблюдается усиленное движение колонн гитлеровцев.

В 11 часов утра на дороге показалась колонна гужевого транспорта. На шести повозках оказались неизвестные, численностью до взвода, это были гитлеровские наймиты-полицианты. Минометчики тов. Дрюченко и тов. Манджура, а также пулеметчики тов. Никитюк и тов. Триколенко начали обстрел колонны, полицианты, бросив повозки, попытались прорваться в заросли кукурузы колхоза имени Р. Люксембург. Я приказал личному составу взвода атаковать предателей, ошеломленных минометно-пулеметным обстрелом.

Оставшиеся в живых полицианты не стали упорствовать и сдались. В ходе допросов выяснилось, что колонна гитлеровских наймитов направлялась в Червону Браму. Уже два дня фашисты готовят в Червоне Браме батальон из полициантов сопредельных местностей. Немецкие инструкторы обучают полицейские отряды из Осиновца, Каролево, Мацкевичей и других деревень трех поветов стрельбе, метанию гранат, тактике, обороне, минному делу и другим методам современного боя.

Исходя из полученной информации, я пошел на соединение с Особой Украинской группой, планируем напасть на лагерь полициантов в Червоне Браме.

6 августа 1941 года.

Командир 2-го взвода Особой Украинской группы, техник-интендант 2 ранга

М. Завалий.

Глава XXV

«Сюрприз – полковник Звягинцев»

7 августа 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 15–25 км от госграницы СССР).

Все, мы теперь идем на семьтепе, двадцать этих польских танков усилят Фицлебена, а если их вовремя уничтожить, то Фицлебена легче станет бить. Болота нам очень сильно помогли, благодаря местным «Сусаниным» наша колонна из шести танков (два переБТ, один Т-III, два Т-VI, один Т-28), пяти броневиков (два БА-10, два ганомага и мой осьмиколес) идет бить 7ТР, как говорится, «вдруг откуда ни возьмись». Кроме танков, с нами едут четыре грузовика, да каждый с повозкой, и везут эти транспортные средства роту пехоты и минометчиков. А я еду в своем восьмиколесе (кстати, отжатом, если помните, у Онищука), сразу вам скажу: тачка, конечно, продвинутая, но это вам не лимузин. Так что почки у меня перемешались с легкими, сердце закатилось куда-то в пах, ну и кишки мигрировали в неизвестном направлении. Тачка не айс, ни разу не айс, но пушка на ней зачетная. И вообще привал, о том же говорю Студеникину, и он, вопя сигналом (чтобы взад не въехали), выкатывает на обочину.

Командир танкистов, младлей Олег Кудашкин, худощавый длинноногий блондин, подбегает к восьмиколесу:

– Что случилось, товарищ капитан?

– Да ничего, просто мне кажется, мы уже на месте, пора осмотреть окрестности и готовить позиции. Зароем нашу технику, пехоту и встретим танковую колонну во всеоружии, или ты думаешь иначе, Олега?

– Нет, товарищ капитан, просто я все-таки в первый бой иду, в плен-то попал еще до боя, нас прямо на платформах железнодорожных захватили. Мы не успели ни спустить танки с платформ, ни загрузить боеприпасы, с корабля в плен.

– Не дрейфь, Кудашкин, прорвемся, не боги горшки обжигают, два месяца назад и Абдиевы с Нечипоренками да Астафьевы с Гогнидзами имели опыта не больше твоего. Это потом ребятня научилась фашистов бить, и ты научишься, главное, думай башкой и выполняй приказы. Понятно, товарищ младший лейтенант?

– Так точно, товарищ капитан. Разрешите осмотреть окрестности?

– Нет уж, давай вместе осмотрим.

И мы с Олегом не спеша проехались на мотоцикле пехотинцев, девайсом рулит красноармеец Санька Бутурлин, но из-за звука этого драндулета общаться приходится во время остановок, когда Санек глушит мотор. Результатом наших изысканий стала находка удобной позиции. Инициатором выбора места, конечно, был я и вдохновлен был, конечно, подвигом лучшего танкиста всех времен Зиновия Колобанова. Если честно, такое же место мы не нашли, зато обнаружили болото, подходящее вплотную к дороге, а почему бы и нет?

Разместим наши танки и броневики в 300–400 метрах от дороги, в зарослях малины, тем более Колобанов противостоял на одном танке двум десяткам немецких танков. А нам легче, у нас стволов намного больше, чем у Зиновия, да и у фашистов танки третьего сорта.

– Товарищ Бутурлин, вперед, к колонне, и тащите их за шиворот сюда.

– Так точно, товарищ капитан.

Санька-мотоциклер завел свою таратайку и с места рванул, как Шумахер[304] какой, хотя до Шумахера еще семь десятков лет жить да ждать.

– Так вот, товарищ Кудашкин, вот тут, в малиннике, зароем наши танки и броневики, вокруг позиции пехоту в щели посадим, а поодаль минометчиков, и как только фашисты достигают этого места, устраиваем им Варфоломеевскую ночь. Что скажешь?

– Думаю, неплохо, немцы, значит, в дальнюю от нас сторону дороги сбежать не смогут, болото снова нам поможет, а с этой стороны их ждет десяток стволов танков и броневиков. Шикарно, товарищ капитан. А зачем нам тут пехота, под ногами мешаться не будут?

– Мелко ты плаваешь, Кудашкин. А если у немцев будет пехота? Они же подберутся и гранатами пожгут танки, вот наши пехотинцы и защитят нас от немецких. Понял?

– Понял, согласен, повторяю. Я пока не обстреляный, товарищ капитан.

– Не страшно, никто не рождается битым ветераном, опыт набирается в процессе работы, ну, или службы, – бахвалюсь, строя из себя «битого фраера», я.

И еще минут пятнадцать мы с Олегом болтали в подобном ключе, парнишка хороший, но чувствуется в нем комплекс вины за плен, миллионы тогда попадали в плен, не Олег первый, не он последний. Но совестливый, значит, парнишка, будет из него толк. Причем мы болтаем и прогуливаемся по малиннику, и такая из нас живописная парочка получается: Кудашкин в замасленном танковом комбезе и в кожаном шлемофоне, на груди МП-38; я в кожаной куртке, затянутый ремнями крест-накрест, на пузе у меня ППШ, на боку ТТ, а на бедре болтается «Маузер-комиссар». На голове у меня настоящая кубанка и звездочка на ней от пилотки, Ильиных подогнал (не звездочку, а кубанку). Кожаная куртка – реглан летчика, это растрофей, гитлеровцы захватили в июне склады авиадивизии, а мы отбили, вот мне и кожанка (реглан).

Вот и колонна подъехала, и мы (даже я) взяли в руки шанцевый инструмент и стали вгрызаться в землю-матушку. Чем глубже в земле солдат, тем дольше проживет.

Донесение командира Особой Украинской группы ДОН-16 НКВД СССР лейтенанта НКВД Тараса Онищука.

(Запись на русском – старший сержант В. Сушко)

Особая Украинская группа ДОН-16 НКВД СССР, согласно приказу командования, проводит диверсионные действия против немецко-фашистских захватчиков, в окрестностях города Хлопечно, деревень Никольцы, Шалевичи, Криуши.

6 августа ОУГ соединилась со вторым и третьим взводами, и, получив информацию о формировании батальона из полициантов, решили идти в Червону Браму. Разведка показала, что гитлеровцы ведут обучение полициантов на лесопилке в шести километрах от Червоны Брамы, и я приказал выйти на исходные позиции всем пяти взводам и минометной батарее ОУГ.

В 11 часов утра 7 августа все бойцы уже были на исходных позициях, на лесопилке оказалось до взвода гитлеровцев и около трехсот полициантов. Для нападения на фашистов и их наймитов были развернуты два батальонных и три ротных миномета, четыре пулемета МГ, два пулемета «Максим» и четыре пулемета Дегтярева (3 ДП и 1 ДТ).

Основным направлением атаки был штаб учебного центра и взвод гитлеровцев, первыми начали минометчики – тридцать мин батальонного калибра (советского и немецкого образцов), а также 65 мин ротного калибра полетели на штаб, на гитлеровцев и полициантов. Сразу же начали обстрел противника из стрелкового оружия, под прикрытием пулеметов на штаб пошел в атаку первый взвод ОУГ, на гитлеровцев в атаку пошел второй взвод ОУГ, и на полициантов пошли в атаку третий и четвертый взводы ОУГ, пятый взвод остался прикрывать.

Штаб новоформируемого фашистами батальона (состоящий из белорусских и украинских буржуазных националистов) был уничтожен поголовно, из немецкого взвода бежали трое, из полициантов разбежолись около ста человек. В плен взяты: командир батальона белорусский буржузный националист Олесь Стадзинский и четверо из штаба батальона, четыре немца и шестьдесят семь полициантов.

Потери ОУГ: убито – восемнадцать человек, ранено (легко) – восемь человек, ранено тяжело – шесть человек.

Оружие противника собрано и захоронено в окрестностях лесопилки, ОУГ выдвигается в район Хлопечно.

7 августа 1941 года.

Командир ОУГ ДОН-16 НКВД СССР

лейтенант НКВД Т. Онищук.

Командир первого взвода ОУГ ДОН-16 НКВД СССР,

старший сержант НКВД В. Сушко.

Начиналось все ну очень хорошо, но потом пошло наперекосяк, нам не удалось повторить подвиг Колобанова. И проблема оказалась в том, что на этот раз нам попался опытный и умелый враг, видимо, лохи в Вермахте перевелись (игра слов: перевелись в смысле кончились или перевелись, в смысле, перевелись на другой участок фронта).

Стоим (местами лежим) и ждем противника, так сказать, желаем предвосхитить деяние Зиновия Колобанова, но, как я сказал выше, немцы попались битые. Перед колонной шла разведка, причем разведка попалась дотошная, они нам подвиг «а-ля Колобанов» и обломили. Хорошо, мы пехоту, так сказать, взяли с собой. Фашистские разведчики нарвались на зарытые в кустах танки, потому как проверяли все подозрительное, а кустарник в сотнях метров от дороги, это есть подозрительно и ахтунг алярм нафиг. Так как маскировка была у нас не слабой, гитлеровцы наткнулись на танки в последний момент, ну и пехоту нашу увидели. Как ни проворны были наши пехотинцы, но штуки три из разведвзвода немцев уйти смогли.

Могли ли мы пропустить фашистско-польские танки по другой дороге, то есть упустить врага? Нет, ибо это вопрос жизни и смерти, увеличение количества танков и пехоты у врага запросто поставит жирную точку в деятельности ДОН-16. Вот и пришлось бросить вперед все наши силы, авангардом нашей мини-орды пошли переБТ, за ними остальные танки, ну и, запаздывая минут на пять, поехала и пехота.

А вот тут нам повезло противник, видимо, сделал большой марш-бросок, и гитлеровцы, в ожидании известий от своей разведки, решили устроить пит-стоп. Арийцы нежили свои телеса на поляне, и тут на поляну (вдогонку за самобеглыми разведфашистами) ворвался младлей Кудашкин на своем переБТ, и за этой бронемашиной вся остальная бронеорда.

Бронефашисты (перебор корня броне-, не так ли?), конечно, рванули в свои танки, пехота инстинктивно попыталась скрыться в складках местности. Кудашкин прямо с ходу засандалил осколочно-фугасный в бок мирно стоявшего головного 7ТР. ДОН-16 – гитлеровцы – счет 1:0, говорите?

Ну да, и тут началось: пока танки да броневики кидали один снаряд, мой восьмиколес умудрялся выплевывать три-четыре. Вперед пошел «двадцать восьмой» экранированный, ему пушки 7ТР, как для алкаша лимонад, то есть по фигу мороз. Обученные немцы открыли огонь из своих семьтепе, да с калибром засада, и Т-28Э пошел по польско-фашистским танкам, как шар по кеглям. Массы 7ТР и Т-28 (тем более Т-28Э) несоизмеримы, потому столкновение трехголовых исполинов с польскими танками приводит к тому, что польские англичане (у 7ТР английские корни – Виккерс) отлетают от «двадцать восьмого». А если инерции (полученной от удара) полякам не хватает для опрокидывания в кювет (в данном случае овраг природно-противотанковый), то Ерофееву (командир Т-28Э) не западло подтолкнуть английского поляка еще разок. Вот он и скинул четыре 7ТР в овраг, но застрял, наехав на пятый, больше половины танков противника уже вне игры, и свастиконосная пехота опомнилась, в «двадцать восьмого» полетел пяток гранат. Но точно закинуть гранаты на моторное отделение танка под ураганным огнем семи танковых пулеметов неминуемо трудно. Подъехала наша пехота, и с криками «ура» ребята, прыгая с машин, пошли в бой.

И кто говорил, что Т-28 устаревший и плохой танк? «Семьтепешки» ничего не смогли сделать нашему гиганту, нет, они, конечно, стреляли, и даже попадали, но увы. Если бы они стреляли в пулеметные башенки, то, конечно, могли бы убить стрелка, но фашисты сосредоточили свою стрельбу по командирской башне и по корпусу, а там и 45-мм орудием не пробьешь, куда там с тридцати семью миллиметрами расово польских пушек?

Вот только старшина Ерофеев утопил в болоте четыре нормальных танка. Теоретически их вытащить, конечно, можно, но практически их вытащивать нечем.

Нам зато достались два танка, по-моему, немецкий экипаж не успел допрыгнуть, добежать до танков, а может, просто, говоря культурно на французском, да с окситанским акцентом, зассали. А вот с пехотой гитлеровской нам пришлось повозиться, эти скоты разбили гусеницу вырвавшемуся поперед батьки в пекло младлею нашему. Хорошо, тот додумался закрыть люки, а не то фашисты попотчевали бы Кудашкина гранатами в салон. Экипаж Олега пережил пять страшнейших минут в своей жизни (представьте, что в десяти сантиметрах от вас безостановочно рвутся гранаты), но потом прибыли мы на осьмиколесе и на обеих Т-VI, гитлеровской пехоте сразу катастрофически поплохело. Мало того, три пулемета стали работать на пределе химико-физических свойств металла, а тут еще и пехота наша добежала да с ходу в бой. Спасли мы Олежку, спасли этого берсеркера хренова. Почему берсеркера? Потому как блондин, и имя скандинавское, а вы думали, откуда имя Олег у нас? Песнь о вещем Олеге помните, так вот, он викинг был, варяг по-нашенски, и звали его то ли Ольгерд, то ли Ольгнунд. Еще бы чуть-чуть, и из нашего переБТ враги сделали бы залежь металлолома да «украсили б утренний пейзаж».

Потом состоялось избиение фашистских пехотинцев, причем кто-то дружно и с огоньком начал нам помогать, то есть драть гитлеровцам зад с их (фашистского) тыла. Кто ж это там? ОУГ? Ильиных? Абдиев? Майер с Синициным или Тодорович? А может, поляки Ковальчука проявили непослушание и инициативу? Ничего, как говорится, время покажет, оно и показало.

Как вы думаете, кто помог нам уничтожить «помогальников» Фицлебена? Ни за что не угадаете!

Короче, встретились мы с теми, кто немцев бил сзади, а лица все незнакомые (хоть и одеты по-нашенски), я к тому времени уже спрыгнул со своего восьмиколесного рыдвана.

Сперва, конечно, полезли обниматься, даже не выясняя, кто есть кто. Раз бьют фашистов, раз в форме РККА, значит, наши, и пофиг кто да откуда, хоть татаро-монголы, ну, или индейцы дакота[305]!

Из рядов братающихся (те, в отличие от нас, все в красноармейской форме) вышагивает по направлению ко мне высокий мужчина средних лет с автоматом ППД и орденом Боевого Красного Знамени на груди. Форма у человека в идеальном состоянии, по знакам различия – это целый полковник, а людей у него до роты, по-моему (ну это те, кого я вижу здесь/сейчас).

– Здравия желаю, товарищ полковник! Командир ДОН-16 НКВД СССР, капитан НКВД Любимов Виталий Игоревич.

– Полковник РККА Звягинцев, Яков Исидорович, бывший командир Н-ской дивизии 10-й армии.

Опа, это же наш крестник из Налибокской пущи, тот полковник, что окруженцев собирал, мы ему еще оружие высылали. А чего они тут делают?

– Какими судьбами, товарищ полковник? Мы думали, вы там, в своей глуши, окруженцев собираете-обучаете да готовитесь к большим делам.

– Так мы и готовились, Виталий свет Игоревич, ну и эфир слушаем временами, оценили вашу задумку насчет языков СССР. А так как у нас тоже есть представители многих национальностей Союза, то иногда не только слушаем, но и читаем ваши радиограммы. Вот и получили информацию о ситуации под Хлопечно. Решили подсобить ДОН-16, ну и бойцов испытать, принять, так сказать, крещенье боем да экзамен войной.

– То есть вы решились идти на помощь? А почему бы было нас не предупредить?

– Фактор неожиданности, раз не знали про нас вы, значит, и немцы про нас не знали, бдительность, понимаете ли.

– Понятно. Что собираетесь делать теперь, товарищ полковник?

– Идти с вами в Хлопечно, правда, с транспортом у нас туговато, зато ходьба пешком очень хороша для здоровья.

– Тогда, может, скоординировать действия, попробовать связываться посредством радио? Мы-то сейчас на своих каретах умчимся, а вы подойдете часа через три. А если еще подойдете в кризисный момент да в нужном месте…

– Я согласен. На каком языке телеграфировать будем? У нас очень хороший аварец есть.

– Идет, придется припрячь к Зворыкину Гаджиева. Кстати, сколько у вас личного состава?

– Две тысячи красноармейцев, сержантов и командиров, а это наша головная группа, остальные в пути, идут прямо в Хлопечно, их ведет майор Георгий Жвания.

– Ну, товарищ полковник, рад знакомству, и до встречи под Хлопечно.

– И я рад, капитан, а то слышать о тебе и о ДОН-16 слыхали, даже оружие от вас получали, но видеть не приходилось. Кстати, спасибо за оружие, капитан.

– Да не за что. Ну что, счастливо оставаться?

– Давай, капитан, иди уж.

И мы погрузились в свои танки, броневики, машины и т. д. и поехали, Звягинцев со своими ребятами остался. Хорошая встреча, хороший мужик, хорошие ребята. Плохо то, что мы потеряли в этом бою шесть бойцов погибшими и восемь ранеными.

И снова запылила дорога, впереди, конечно же, рыщут наши мотоциклисты, так сказать, научены горьким опытом, ни шага без разведки. Пришлось деревню Вальцы объехать по каким-то ухабистым проселкам, фашистская рота отдыхала в деревне. Мы могли бы, конечно, деревню завоевать, но пострадают и мирные жители деревни, да и цель у нас другая, потому пришлось нам покататься «по американским горкам» белорусских ухабов.

Глава XXVII

«Топор под корень ОУН»

8 августа 1941 года, где-то в Белоруссии

(в 15–25 км от госграницы СССР).

Долго ли, коротко ли, далеко ли, близко ли, но и Хлопечно можно достигнуть так же, как Колумб Америку, как Крузенштерн/Лисянский Антарктиду, ну, или как Кук канибалов. Кто не знает эту мульку – некий английский капитан Джеймс Кук пытался открывать новые земли для британской короны, а его в ответку съели. Жители тех самых «открытых» земель. Видимо, чуяли, как англичане открывают и куда потом деваются индейцы, тасманийцы и другие аборигены. К информации тех, кто не знал: господа британцы уничтожили аборигенов Тасмании, причем ПОГОЛОВНО, просто собрались у краев острова и пошли в центр, отстреливая всех, кто попадался. А маори (те, кто слопал Кука), видимо, поголовно исчезать категорически не желали, вот и не исчезли. Куда исчезли миллионы делаваров, ирокезов, мингов, дакота, пауни, могикан[306] и других индейцев? Их «приобщили» к цивилизации, господа «белые сагибы» из Великобритании. Миллионы индийцев, миллионы китайцев, африканцы тоже ушли из жизни, ибо были лишними для Британской империи. Прощу прощения, отвлекся, да ничего, это факты.

Но еще один факт из истории, хотя для меня сейчас это даже факт из будущего, да, именно из будущего. Идет, значит, Потсдамская конференция, и союзники (СССР, США и Британия) обсуждают будущее мира, сидит там советский дипломат. И вдруг один слегка смуглый человек восточного вида говорит:

– Как они могут сидеть за одним столом с палачом народов?

Наш дипломат подумал, что этот человек из недобитых басмачей, ну, или потомков эмира Бухарского, и вежливо спросил:

– А какие народы уничтожил Иосиф Виссарионович?

– Что? При чем тут великий Сталин? Я о Черчилле, он виновен в смерти миллионов индийцев.

Оказывается, этот человек восточного вида вовсе не из Средней Азии, а вполне себе из Индии, из колонии «Великой» Британской империи. И индийцы (а возможно, и жители других колоний Британии) считают палачом народов не Сталина (как либералы и Запад), а вполне себе респектабельного на Западе Уинстона. Такие вот повороты судьбы, это если разговаривать с жителями не Запада, оболваненными западными СМИ.

Не помню, где именно прочел данный факт, но точно знаю, что это было до войны, то есть до переноса, тогда, когда я был аблакатом. А на даный момент мы находимся в лесу под Хлопечно, отдыхаем и ждем. Чего ждем? Просто все наши части постепенно окружают Хлопечно да дивизию (ощипанную нещадно) некоего нелегального гастарбайтера по фамилии Фицлебен. Что? Фицлебен не нелегальный гастарбайтер? Он гражданин СССР? Нет! Он на территории СССР легально? Нет! Может, он на территории СССР по туристической визе? Нет, он тут, так сказать, работает, ну, служит. Значит, это – гастер-нелегал! Ну, или кому-то больше нравится, то это гастер-генерал.

Фу! Какие только мысли ни лезут мне в мою многострадальную голову, особенно когда делать нечего. Ну да, мы ждем, мы ждем полного развертывания наших подразделений, потому как ночью ударим по гастер-генералу и его прихвостням, как «арийским», так и попутчикам типа УПА ПС и т. д.

Фицлебен кроме своих германских гитлеровцев привлек еще целую толпу бездельников, это остатки боровецского войска, полицаи, и, говорят, какой-то батальон из наших военнопленных. Серьезными противниками будут только немцы, в данный момент Семенов с Ильиных бьют словаков. Интересно, как там у них дела (и у словаков, и у Семенова)?

А мы ждем.

Донесение командира батальона

лейтенанта Васюкина.

Сегодня, 8 августа сего года, мой батальон, заняв позиции, приготовился встречать словацкий батальон противника. Нами вырыты окопы полного профиля, обустроены капониры для пушек и для минометов. Тов. Ильиных напросился идти с нашим батальоном, говорит, что словацкого комбата он знает хорошо, воевал с ним во время Гражданской. Поэтому он находится на КП батальона, и я вынужден приставить к тов. Ильиных красноармейцев Епуряну и Ложкина.

По информации от разведки обкома партии (агенты Ильиных), словаки высадились на станции Люшки и походным маршем идут к Хлопечно. Транспорта у них нет, артиллерию (ПТО, пушки и минометы) словаки буксируют конной тягой. Гитлеровских сателлитов сопровождает взвод жандармерии группы армий «Центр».

Примерно в одиннадцать часов дня со стороны Люшков показалась колонна мотоциклистов численностью до взвода, как и предполагалось, это были солдаты фельджандармерии группы армий «Центр». Мы, по совету Арсения Никаноровича, пропустили мотоциклистов, они нас не заметили. Прошло еще полчаса, и на дороге, пыля, показались братья-славяне из словацкого батальона. И когда вся колонна пехоты оказалась в секторе обстрела, мы начали бой.

Как и предполагалось, выучка словаков оказалась намного хуже, чем выучка гитлеровских вояк. Беспорядочной толпой, бросая повозки, словаки бежали по направлению к станции, личный состав батальона преследовал противника до моста, там словаков встретила огневая засада первой роты нашего батальона под командованием военинженера второго ранга тов. Пчелкина (и майора госбезопасности И. Семенова). Словаки залегли и начали отстреливаться. И тут Арсений Никанорович предложил идти парламентером к противнику для предложения о сдаче в плен. Я был против этого, но тов. Ильиных настоял, и пришлось отправить его под охраной тов. Тов. Епуряну и Ложкина.

Словаки попытались обстрелять парламентеров, пришлось провести на пособников фашистов огневой налет силами минометного взвода батальонных минометов и ротных минометов ротного подчинения. После огневого налета словаки выкинули белый флаг, в плен взят штаб батальона, рядовые солдаты обезоружены и отпущены.

Мой батальон, выполнив задание, через лесной массив выдвигается к Хлопечно.

Командир 2-го батальона

1-го полка ДОН-16 НКВД СССР

лейтенант М. Х. Васюкин.

(донесение доставлено курьером-велосипедистом красноармейцем Ванниковым в 13. 45.)

Все лежим, отдыхаем, ждем, постепенно стягиваются наши части и подразделения. Бойцы полковника Звягинцева вышли к хутору Бальцево, это по дороге из Хлопечно на станцию Крамцевичи. Как раз туда будут отступать немцы, если, конечно, мы их разгромим (один из вероятных путей отхода). Просто налибокские отшельники пока вооружены хуже остальных частей ДОН-16, у них напряг с автоматическим оружием и с ротными минометами. Правда, они теперь разжились танковыми пулеметами с 7ТР (с разбитой колонны), но этого еще мало, да и минометов у танкистов Вермахта не было. Потому «звягинцы» и будут сидеть в засаде, зато у них достаточно времени, чтобы зарыться глубже в землю, подготовить ДЗОТЫ и провести другие необходимые для обороны мероприятия. Пришлось даже отправить к ним взвод веломинометчиков из велобатальона. Все ж хоть какое-то усиление, обороняться, закидывая наступающего противника минами, легче. А еще Звягинцеву поможет отделение саперов с двумя подводами наших любимых шрапфугасов, изобретения самого товарища Прибылова.

Пока я занимался распоряжениями, подошла ОУГ, и ко мне прибыл Тарас Онищук-«испанец».

– Здоровеньки булы, товарищу командир.

– И вам не хворать, товарищ Тарас. Ну как вам бои с немцами?

– А що, дуже гарно, бьем немцив як козаки ляхив.

– Товарищ Онищук, мне очень бы хотелось поговорить с вами и с вашими командирами.

– Добже, пшепрошам, пан офицер[307], – шутит Тарас.

И мы с товарищем «испанцем» идем к штабу ОУГ, для атаки укрепления не нужны, то есть нужны, конечно, но артиллерии, а вот пехоте нет. Они же должны идти вперед. Зачем окопы в нападении. Незачем, потому братья-украинцы отдыхают, при этом какой-то сладкоголосый галичанин (а может, и волынянин или вообще черниговец) шепотом спивае писню про кохання дывчыны та парубка[308].

Несколько командных указаний Тараса (кстати, с недавних пор лейтенанта НКВД), и командиры ОУГ собираются на тенистой поляне, ну и я с «испанцем» иду туда же.

– Хлопци, тут товариш командир хоче поговорити з вами[309], – говорит Тарас, и сержанты, лейтенанты и всякие военинженеры с военинтендантами садятся поближе.

– Хлопци, – начинаю я на украинском, – будемо балакати на украинской мове, або на российской?

Конечно, я не большой спец в украинском языке, но двухмесячное общение с Онищуком (Петром), Нечипоренкой, Тыгнырядном и другими братьями-украинцами дало мне немного знаний в языке.

– Нехай командир, розмовляе росийською мовой, ми ж розумиемо, – говорит тот самый Завалий, наш диверсант, командир второго взвода ОУГ, все подерживают его.

– А тим, хто по росийськи не розумие, перекладемо, так що слухаемо вас: товаришу комдив, – подытоживает Тарас, и меня прет.

– Товарищи бойцы и командиры, братья-украинцы. На Украине голову поднял новый враг, враг, который опасней немцев и вредней чумы. Это организации украинских националистов. С одной из них, с войском Боровца, мы уже повстречались, и сразу скажу, это самая слабая, самая безвредная часть националистов. Но даже эта слабая часть повинна в гибели тысяч наших граждан, окруженцев и тем более партийных и политработников. Да и с этой УПА ПС мы уже скоро покончим, но руки пока коротки бороться с ОУН (б) и ОУН (м).

Вот это уже враги сильные, безжалостные и подлые. Они уже на западе Украины, уничтожили и уничтожают наших сограждан, причем, в отличие от УПА ПС, убивают не только военных, но и гражданских. Они убивают колхозных активистов, советских учителей и фельдшеров, акушерок и ветеринаров. Вот кому мешает акушерка, это же святая профессия, но оуновцы убивают акушерок и ветеринаров со спокойной совестью[310]. А какой вред украинской самостийности могли бы сделать советские акушерки и учителя, агрономы и ветеринары?

А теперь немного расскажу о ОУН и его руководителях, и помните: их необходимо уничтожать или брать в плен, можно отпустить сотню рядовых членов ОУН, но Бандер с Шухевичами необходимо выкорчевывать из жизни, как самую опасную гадину, поверьте, гитлеровцы менее опасны, чем эти существа.

Основоположник всего этого непотребства Евген Коновалец родился в Галиции, служил в армии Австро-Венгрии, дослужился до прапорщика. Затем революция, и Австро-Венгрия провалилась сквозь время, ну и Евген остался на обочине истории. Тут появился некий Симон Петлюра и приручил одичавшего Коновальца, да в полковники его произвел из прапорщиков, какова карьера. Правда, тут везению Коновальца опять пришла амба, и петлюровская Украина, покочевав по Польше, сбежала в неизвестном направлении. Евгену пришлось объявиться в Германии. А тут его и настигла заслуженная кара: прихлопнули его, еще до войны, в 1938 году[311]. Но детище его осталось.

В чем заключается программа ОУН? Они хотят взять власть в свои руки на всей территории Украины, а если получится, то еще отвоевать немалые куски у соседей, например, Кубань, части Чехословакии, Польши (не только отторгнутые у СССР Пилсудским части, но и больше), Белоруссии и вообще докуда рука дотянется. Теперь о том, какая власть будет в той Украине: править в этой Украине будут украинцы, но не всякие, а исключительно зарекомендовавшие свою лояльность националистической идее. Всех неукраинцев или изгонят из страны, или уничтожат, причем самые ненавистные для них люди – это советские украинцы. Потом евреи, поляки, русские, ну, и все остальные. Само собой, так как они буржуазные националисты, то будет передел всей собственности, вся земля-фабрики, заводы перейдут в руки «украинцев», правда, кто украинец, а кто нет, будет решать исключительно тот самый ОУН. И придется рядовому брату-украинцу снова становиться рабом помещиков и капиталистов. Короче, программа ОУН – это эсеровщина с националистичным уклоном крайне радикального и вождистского типа, – умничаю я.

– Товарищ капитан, а откуда вы про все это знаете? – спрашивает товарищ Завалий, комвзвода-два.

– Товарищ Завалий, вот вы у нас техник-интендант и знаете все по своей специальности, так?

– Так, товарищ капитан.

– А я до войны старшим лейтенантом Пограничных войск НКВД СССР был. И вы все знаете, что одна из главных обязанностей пограничника – это ловля нарушителей границы. И вы также знаете, что большинство шпионов, нарушителей границы, это наши бывшие сограждане. Ведь пока создашь из англичанина или немца человека, который не вызовет подозрений в СССР, пройдут годы, а тут бери украинца, русского, белоруса или латыша какого из эмигрантов, и все, он почти готов. Язык знает, скажем, обычаи народа своего знает, и внешне такой же, как мы, ему намного легче затеряться и не вызвать подозрений, чем тому же немцу. Поэтому мы изучали и изучаем весь контингент, так сказать, группу риска, тут вам и ОУН, и белогвардейцы атамана Семенова[312], и эсеры Савинкова[313], тут и белогвардейцы Кутепова[314].

– Зрозумило, товариш командир, розповидайте дали про ворогив Радянськой Украини, дуже цикаво ж, зараз, – говорит один сержант с усами а-ля Тарас Шевченко.

– Так вот, – продолжаю я, – умер Коновалец, и на его место встал некий Мельник, тоже полковник петлюровской армии. И вообще полковников в этой армии было гораздо больше, чем полков, зато вояки они были еще те. Их наголову громили все кто хотел, и большевики, и белые, и махновцы, и григорьевцы, и даже мелкие местные атаманы, чьим именам в истории не нашлось места.

– А что с бисовым ОУН дальше було? – спрашивает хрипло рослый детина в пилотке набекрень и, смутившись, представляется: – Сержант Якимаха, командир отделения.

– Главным в ОУН стал фальшивый полковник Мельник, он, кстати, был родственником Коновальца, они женаты на сестрах, а те дочери бывшего украинского капиталиста по фамилии Федак. Вот что писал этот самый Мельник: «ОУН несет Тебе, украинская молодежь, освобождение, свободу и светлую национально-естественную жизнь на Твоей земле, где не будет: НИ КАЦАПА, НИ ЖИДА, НИ ЛЯХА»[315]. Появился в ОУН некий Степан Бандера, сын греко-католического священника. И не нравился Бандере сам Мельник, да и политика Мельника, Бандера предлагал более радикальные действия. Хотя главный водораздел их вражды была банальная борьба за верховную власть. Потому и произошел раскол в ОУН: одна часть националистов пошла за Мельником, другая часть за Бандерой. Причем инициатором этого раскола был Абвер. «Разделяй и властвуй», никто не отменял. Да и Мельник и Бандера заигрывали с разведкой фашистской Германии, мало того, получали деньги от гитлеровцев.

– А чому нимци пидтримали не Мельника, а Бандеру? Ой, вибачте, я старший сержант Червоной Армии Сергий Замийшало.

– Крыло Бандеры было более агрессивным, и их агрессия была направлена на СССР и на Червону Украину, потому как они моложе мельниковцев и не знали пощады и жалости. Что и подтвердилось, например, при взятии Львова фашистами: оуновцы Бандеры там замучали большое количество евреев. Они на улицах Львова при свете дня, при огромных толпах людей демонстративно убивали евреев. За период с тридцатого июня по первое июля оуновцы уничтожили в Львове шесть тысяч евреев, причем это были старики, женщины и дети[316]. Из окон испуганные жители города смотрели, а эти «поборники свободной Украины» насиловали и убивали еврейских девочек и женщин, грабили и убивали остальных евреев. А потом всех этих мучениц и мучеников расстреляли, повесили, зарубили топорами и распилили пилами. То, что я рассказываю, похоже на бред сумашедшего, но это быль, понимаете, это быль. В секретной телеграмме из Москвы все это описано, именно поэтому, чтобы искоренить эту мразь, вы и пойдете на запад Украины.

– Вони що, не християни чи що? Як можна так мерзенно надходити з жинками и дитьми? – говорит сержант Якимаха.

– Так немецкие фашисты тоже христиане, частью католики, частью протестанты[317], но на заповеди они плевали. Согласно их мировоззрениям, все не арийцы, суть и не люди, так же и у ОУН: кто не украинец, тот не человек, а советский украинец, тот не человек вдвойне. И гитлеровцы, и оуновцы могут запросто изнасиловать и убить женщину, а потом перекреститься, прочесть молитву и сесть за стол.

– Так будь прокляти нацисти всих народив, их потрибно знищувати, як скажених псив, всих до одного! – Это уже командира ОУГ прорвало, надо же, всего одна буква разницы в аббреввиатуре, а какова разница в людях? Я про ОУГ Тараса Онищука и про ОУН Бандеры и Мельникам[318].

– Хто ще крим Бандери и Мельника, давай, командир, назви нам ихни имена, що б нам легше було шукати и знищувати цих скажених псив, – продолжает негодовать Тарас.

– Хорошо, друже Тарас, перейдем к персоналиям, к именам палачей. Как уже я выше говорил, это Степан Бандера и Андрей Мельник. Теперь перейдем к палачам более низких рангов.

Шухевич Роман Иосифович, активист ОУН, гауптман Вермахта, заместитель командира батальона «Нахтигаль», при обнаружении немедленно уничтожить.

Степан Ленкавский, активист ОУН, при обнаружении немедленно уничтожить.

Донцов Дмитрий Иванович, идеолог ОУН, при обнаружении немедленно уничтожить.

Сциборский Николай Орестович, активист ОУН, еще один полковник Петлюры, при обнаружении немедленно уничтожить[319].

Стецько Ярослав Семенович, активист ОУН, при обнаружении немедленно уничтожить.

Ярый Рихард, по иронии судьбы, это украинский националист, причем отец у него чех, а мать еврейка. Кстати, сейчас командует батальоном «Роланд» гитлеровской армии, а одно время был офицером связи между Бандерой и начальником гитлеровской разведки адмиралом Канарисом.

Тураш Мирослав Владимирович, активист ОУН, при обнаружении немедленно уничтожить.

Сушко Роман Кириллович, полковник петлюровской армии, командир дивизии Сечевых Стрельцов[320] (усусов), активист ОУН, при обнаружении немедленно уничтожить.

Микола Кириллович Лебедь, активист ОУН, один из организаторов уничтожения поляков со стороны ОУН[321], при обнаружении немедленно уничтожить.

Климов Иван Степанович, 1909 года рождения, эта сволочь – организатор массового убийства евреев в городе Золочев, там погибло полторы тысячи человек, активист ОУН, при обнаружении немедленно уничтожить.

Клячкивский Дмитрий Семенович, 1911 года рождения, редкостная сволочь, палач и мучитель, активист ОУН, при обнаружении немедленно уничтожить.

Вот это самые главные душегубы. Кстати, они друг друга рубят похлеще, чем лесник сосны. В сороковом году, когда ОУН разделились на ОУН Мельника и на ОУН Бандеры, то началась рубиловка. Бандеровцы сделали четыреста трупов из мельниковцев, а последние убили двести мельниковцев. Они до сих пор друг друга рубят, но больше всего они убивают других: евреев, русских, восточных украинцев и своих западников, если они были за Советскую власть. Но черт с ними, теперь поговорим о рядовых оуновцах, и без разницы, мельниковцы они или бандеровцы. Рядовых оуновцев можно и нужно возвращать в ряды нормальных людей, они просто оболванены пропагандой. Они разменная монета в руках их вождей, именно такие, простые украинцы, и гибнут первыми ради воображаемых химер их вождей. Ведь предположим, что Бандера или еще какой Мельник стал фюрером независимой Украины. Хватит ли сладких и жирных мест всем оуновцам, вплоть до последнего рядового? Нет!

А что изменится для рядового оуновца? Да все, если при СССР школа финансируется государством, здравоохранение бесплатно, восьмичасовой рабочий день и т. д., то все это после самостийности пропадет. Незаможник, бывший ранее боевиком ОУН, посмотрит и поймет, что он потерял: бесплатное образование и медицину, рабочий день удлинится, а плата по нему уменьшится, и многие другие сопутствующие капитализму бедствия свалятся на него. Но сможет ли этот глупый незаможник переиграть все обратно? Нет! Буржуазно-националистическое государство будет всеми правдами и неправдами удерживать власть и не постоит перед любыми карами.

Так вот, товарищи, простите меня за многословие, ну очень болезненная тема. Значит, главная цель у вас не немцы, а именно ОУН. Причем главная подцель – это не уничтожение оуновских главарей, а контпропаганда оуновских идей. Вы должны срывать маски, вы должны в селах Волныни и Галиции стать своими ребятами. Чтобы незаможник не к оуновцу относился как к своему, а именно к вам, к большевикам. Ну и последнее, хлопцы: прошу вас, берегите Тараса, такого у нас больше нет, один у нас Тарас.

– Так звичайно збережемо, Тарас-то у нас, найкращий, куди там Хельмут, та Ваха, командир у нас дуже хороший, без нього на заходи нияк[322].

Ну и вообще на меня посыпался шквал восхвалений Тараса и обещаний беречь его как зеницу ока. Тут я заметил лепшего кореша нашего Тараса, по фамилии Ковальчук, значит, и братья поляки прибыли.

– Dobrze, panie komandorze podjęcia uczciwych Polakуw, polscy patrioci[323].

– И вам не болеть, пан Ковальчук, но я, увы, не говорю по-польски и не понимаю, хотя, думаю, Онищук-то понял.

– Я есть сказать, пан командир, принимайте честних полякив, мы тоже должни бить швабив у Хлопечно. А то наши внуки не простят нам, своим джадекам[324]. Скажут, джядек, почему русский бил шваба, украинец бил шваба, а ти, джадек, сидел и пил сливовицу, не хочу такого джадека!

– Ласкаво просымо, – это Тарас своего старого друга привечает, – ну и как життя на Польске?

– А ты, Тарас, ведаешь, что мы давно на русской стороне? Но и в Польске все гарно, Шиманский там работает и джень и ноць[325]. Он собирает ребят и оружие, тем более ДОН-16 оставил немало зброи в окрестностях Прошкува. Гоноровы поляки не хотят жить под ногой шваба, вот и идут и идут хлопцы к Шиманскому.

Среди толпы польско-украинской внезапно возникает Зворыкин… и Геннадий целенаправленно идет ко мне:

– Товарищ капитан, все части и подразделения готовы к нападению на Хлопечно, все командиры, вплоть до командиров взводов, с планом ознакомлены. Санкционируете атаку?

– Да, Гена, бей гадов!

И первыми в бой вступают пушкари (тогда уж гаубичники) Полуэктова. Ну все, началось, побежал я.

Конец второй тетради.

Андрей захлопнул тетрадь и тут осознал, что на улице летняя ночь, а сверчки с цикадами устроили какую-то совместную симфонию. Артемка, по своему обыкновению, храпит, свернувшись в калачик на кресле. Пришлось Андрею уже который раз переносить сына на кровать, затем закрывать дверь дома на засов и, уже выпив холодного чая, лечь спать. Просто поздно было, время три часа ночи (а кому и утра). Всю ночь Андрею снились танки, немцы, украинцы, оуновцы и его дед, красавец танкист лейтенант Нечипоренко…

Примечания

1

Болгария, Хорватия и Словакия были союзниками Третьего Рейха.

2

Половой – один из видов обслуживающего персонала в точках общественного питания и службы быта дореволюционной России.

3

Великая Германия.

4

Ересиарх – главный в секте еретиков.

5

Девушка (нем.).

6

Герой рассказа Гордона Диксона «Мистер Супстоун».

7

Термин из рассказа «Мистер Супстоун». ГС – генеральный советник.

8

БТ – семейство советских быстроходных танков конца 30-х – начала 40-х гг. XX в.

9

Кызыл аскер – красноармеец, боец РККА (казах.).

10

На Родину (казах.).

11

Так называлась Польша до 1 сентября 1939 г.

12

Усиление бронирования танков.

13

Еще один советский легкий танк довоенного периода.

14

Исторический факт.

15

Советский тяжелый танк начального периода ВОВ.

16

Советский средний трехбашенный танк прорыва.

17

Советский средний танк, лучший танк ВМВ.

18

Пошли до родной Советской власти (укр.).

19

Германский грузовик времен ВМВ.

20

«Опель» Блитц «Молния» – основной грузовик Вермахта.

21

Советский пушечный бронеавтомобиль.

22

Советский трехосный грузовик, на его базе создан бронеавтомобиль БА-10.

23

Советские грузовики Газ-АА и Газ-ААА – это лицензированные и модернизированные копии автомашин фирмы «Форд».

24

Грезить – пакостить, баловаться (диалек.).

25

Откобенить – побить (диалек.).

26

Супорничать – спорить, упрямится (диалек.).

27

Шибко – очень (диалек.).

28

Задырный – хлопотный (диалек.).

29

Устарелое название минометов.

30

Поминок – памятный подарок (диалек.).

31

Ладно, ладненько – здесь в забайкальском значении этого слова – много (диалек.).

32

Жан-Франсуа Шампольон – ученый-самоучка, знаменит тем, что расшифровал древнеегипетскую письменность.

33

Путный – добротный, дельный (диалек.).

34

Советский легкий плавающий пулеметный танк 30–40-х гг.

35

Имануха – самка дикого козла.

36

Иман – дикий козел.

37

Доле того – проще простого (диалек.)

38

Пособить – помочь (диалек.)

39

Зенитно-артиллерийская рота.

40

Германский реактивный миномет (шестиствольный).

41

Телега, гужевой транспорт.

42

Советский паровоз серии «ОВ».

43

Германский средний танк Pz Kpfw IV.

44

Бронетранспортер Вермахта.

45

Цитата из «Острова сокровищ» Р. Л. Стивенсона.

46

Федор (Теодор) фон Бок.

47

Приказ подделан Ашотом.

48

Все тот же – Федор (Теодор) фон Бок, германский военначальник, командовал группой армий «Центр» в начале ВОВ.

49

50-мм миномет РККА.

50

82-мм миномет РККА.

51

Пулемет «Максим», советский станковый пулемет.

52

Германский пулемет МГ-34.

53

Измененная цитата из советской песни.

54

Юбер – то же, что и супер (сверх) по-немецки. В смысле, супервоины.

55

То же, что и аквариум, но с землей вместо воды, обычно в нем держат пресмыкающихся (змей, например).

56

Из советской песни.

57

МГ-34 – германский пулемет.

58

ДП-27 (Дегтярев-пехотный) – советский ручной пулемет.

59

ППШ – пистолет-пулемет Шпагина.

60

ППД – пистолет-пулемет Дегтярева.

61

МП 38/40 – германский пистолет-пулемет (машинен-пистоле).

62

Искаженная цитата из повести «Собачье сердце» М. Булгакова.

63

Kar-98k – карабин Маузера образца 1898 г., штатное стрелковое оружие Вермахта.

64

Раздел медицины о новорожденных.

65

Так называют на сленге лиц нетрадиционной сексуальной ориентации.

66

Японская и белорусская крупногабаритная техника.

67

Один из псевдонимов А. П. Чехова.

68

Горе побежденным (лат.).

69

Знаменитые полководцы.

70

Один из султанов Османской империи.

71

Карл XII – король Швеции, воевал с Россией Петра I, был ранен и в решающем сражении под Полтавой передвигаться сам не мог.

72

В пику Солженицыну, у него тоже есть энкавэдэшник Смолосидов, в романе «В круге первом».

73

Польский танкист Роман Эдмунд Орлик на танкетке TKS, вооруженной 20-мм автоматической пушкой, уничтожил 13 танков Вермахта и даже один PzKpfw IV (возможно, что это легенда).

74

Освободительный поход – присоединение к СССР Правобережных Украины и Белоруссии.

75

У-2 (По-2, «кукурузник») – советский учебный самолет, затем стал ночным бомбардировщиком, корректировщиком, связным и штабным самолетом; после смерти конструктора Поликарпова (автора этого самолета) переназван в его честь.

76

Юнкерс-87 («лаптежник») – штурмовик Люфтваффе.

77

И-16 – советский истребитель начального периода войны.

78

И-153 – советский истребитель (и штурмовик) начального периода войны.

79

Латвийская военизированная организация, во время ВОВ сотрудничала с гитлеровцами в борьбе против СССР.

80

«Нахтигаль» («Соловей») и «Бранденбург-800» – диверсионные подразделения Абвера, из украинских и т. д. эмигрантов в начальный период ВОВ.

81

Генерал Краснов, генерал Шкуро – бывшие генералы Белой армии, впоследствии (во времена ВОВ) активно сотрудничали с гитлеровцами.

82

Украинский националист, служил и в гитлеровской армии, повинен во множественных терактах против советских граждан во время и после ВОВ.

83

Евген Коновалец – полковник армии ЗУНР (Западно-Украинской Народной Республики), глава ОУН (до Степана Бандеры).

84

Знаменитый советский диверсант.

85

Украинские Сичевые Стрельцы (Усусы) – военизированное формирование из западных украинцев в Австро-Венгрии во времена Первой мировой войны, из них вырос ОУН (УПА).

86

ТБ – серия тяжелых бомбардировщиков ВВС РККА.

87

Средний бомбардировщик ВВС РККА.

88

Мулла – служитель культа в исламе (попович – сын попа, муллаевич – сын муллы).

89

Йозеф Швейк – герой неоконченного произведения Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка».

90

Гуляй-Поле – селение, где родился и действовал Нестор Махно, знаменитый анархист и военачальник времен Гражданской войны.

91

Название отсутствия дисциплины и субординации, в честь Нестора Махно, командира анархистского войска времен Гражданской войны.

92

Популярная в РФ (и в СССР) футбольная команда, цвета клуба – красно-белые.

93

Чехословацкие танки, после присоединения Судет и агрессии против Чехословакии стали трофеями Вермахта. Активно использовались танковыми войсками Германии.

94

Режиссер фильма «Семнадцать мгновений весны».

95

Генрих Мюллер – начальник гестапо.

96

Герой фильма «Семнадцать мгновений весны» – советский разведчик в сердце Третьего Рейха, в РСХА.

97

Жолдас – товарищ (казах.).

98

«Ялла» («песня») – знаменитая некогда группа (ВИА) из Узбекистана.

99

Один из хитов группы «Ялла».

100

Схема бронирования БТ, почему-то не принятая ГАБТУ РККА.

101

Бродник Плоскиня (Бродник – это или род деятельности, или прозвище) – по преданию, помог Чингисхановым войскам в битве при Калке, то есть предатель.

102

Цитата из анекдота.

103

Советский самолет-гигант 80–90-х гг.

104

Так говорили авиамеханики во времена ВОВ об У-2 (По-2).

105

Цитата из песни Алены Апиной.

106

Реальные генералы РККА, попали в плен, но немцам не поддались.

107

Реальные генералы РККА, попав в плен, в разной мере сотрудничали с гитлеровцами.

108

Все вышеупомянутые генералы – предатели, казнены по приговору Советского суда, кроме Б. С. Рихтера, последний исчез в конечный период войны.

109

Исторический факт.

110

Действительно, в РККА боем управляли флажковой сигнализацией, потом перешли на радио.

111

Танк, имеющий радио, рацию.

112

Цитата из советской песни.

113

Очень популярная недавно песня бразильского певца – Мишеля Лето.

114

Популярная музыкальная группа из Великобритании, основоположник техностиля.

115

Поправляться (диалек.).

116

Сто дней (диалек.).

117

Угодить (диалек.).

118

Вредный, плохой (диалек.).

119

Беглый каторжник (диалек.).

120

Ухарь, бесшабашный, беззаботный человек, не думающий о последствиях (диалек.).

121

Нарочно, с умыслом (диалек.).

122

Вредить, пакостить (диалек.).

123

Быстрее быстрого (диалек.).

124

Отнимут (диалек.).

125

Знаменитые кавалерийские генералы РККА/СА времен ВОВ.

126

Командир эскадрона, эскадрон – подразделение в конных войсках.

127

Противотанковая артиллерия.

128

Пейзане (здесь) – в смысле, местные сельские жители.

129

Летальный – смертельный (от названия реки загробного мира Леты).

130

Ночерок – ранняя ночь или поздний вечер.

131

Взрывчатое вещество.

132

Вериги – кандалы (устар.).

133

Молочно-товарная ферма.

134

Сомонком (сейчас Tcell) – мобильный оператор, работает в основном на севере Таджикистана.

135

Чехословацкий пулемет ZB vz. 26/30. Захваченные, во время агрессии против Чехословакии пулеметы были приняты на вооружение Вермахта под названием MG.30 (t).

136

Один из видов вымерших саблезубых кошек.

137

Основное противотанковое оружие Вермахта начального периода ВОВ; получив на орехи от КВ-1, КВ-2, Т-28 и Т-34, немцы стали называть это орудие «дверной колотушкой».

138

Авитаминоз С – нехватка аскорбиновой кислоты в организме человека.

139

Вымышленный персонаж произведений Юлиана Семенова, советский разведчик.

140

Персонаж польского (социалистических времен) сериала-боевика «Ставка больше, чем жизнь», польско-советский разведчик в стане гитлеровцев.

141

Американский киноактер, бывший губернатор Калифорнии.

142

Современный футболист сборной Германии.

143

Модная цитата из свадебных экспромт-баллад (мейхана) азербайджанских исполнителей.

144

Королева Англии, затем Шотландии, казнена.

145

Так называют скинхеды свою деятельность.

146

Коммунистическая партия Китая.

147

Остров Итака, родина Одиссея. Там героя мифа ждала его жена, Пенелопа.

148

50-мм минометы РККА.

149

81-мм минометы Вермахта.

150

37-мм минометы, из-за слабого поражающего действия мины в РККА от этих минометов отказались. Но они хранились на складах, можно было использовать его и как лопатку: труба миномета – ручка, плита – лопатка.

151

Танковая пушка, стояла на большинстве танков РККА того времени и на танках серии БТ, и на Т-26, и на Т-35.

152

Германские пушки противотанковые Pak 35/36 (та самая «дверная колотушка»).

153

Германская противотанковая пушка Pak 38.

154

Германская противотанковая пушка Pak 40.

155

Противотанковая пушка производства Франции, трофей Французской кампании, принят на вооружение Вермахта как Pak 112 (f).

156

Армия Крайова, буржуазно-националистические формирования поляков, воевали (не сильно) с гитлеровскими и советскими войсками. Не поддержали восстание евреев в гетто. Предали АЛовцев во время Варшавского восстания в 1944 г. АЛ – Армия Людова, польская коммунистическая повстанческая армия, воевали против гитлеровцев совместно с советскими войсками.

157

Предшественник АК.

158

Подпольная прокоммунистическая организация поляков.

159

Политика ополячивания захваченных украинских и белорусских земель. Именно в ответ на эти действия ОУН и развернула террор, который потом повернула на всех вокруг.

160

Так называла польская верхушка отторженные от СССР в 1920 году украинские и белорусские земли.

161

Тароватый – щедрый (устар.).

162

Знаменитый завод в Санкт-Петербурге в дореволюционное время.

163

Презрительная кличка немцев, так их называют в основном поляки.

164

Подпольная прокоммунистическая организация в Польше тех времен.

165

Ареопаг – совет старейшин в Древней Греции.

166

2cm Flakvierling 38.

167

3.7cm Flak 36.

168

Определенная часть гитлеровских пехотинцев, для мобильности передвигались на велосипедах.

169

Автоматическая винтовка Федорова – российская автоматическая винтовка калибра 6,5 мм оружейника Владимира Григорьевича Федорова, разработана в 1913–1916 гг. Данное оружие – основоположник класса автоматов (штурмовых винтовок – МР-44, АК-47/АКМ-74, М-16 и т. д.)

170

Карл фон Клаузевиц (1780–1831, Пруссия) – прусский офицер, ветеран Отечественной войны 1812 г. (1812–1814 гг. на русской службе), военный теоретик.

171

Короткоствольная танковая пушка 76-мм, такими пушками вооружались танки РККА (Т-28, Т-35, БТ-7А).

172

Французские танки времен ВМВ.

173

Германская военизированная автотранспортная организация.

174

На самом деле это утверждение принадлежит Иоахиму Лелевелю (1831 г.).

175

Намек на ZOG – мифическое всемирное сионистское правительство.

176

Собрание коллектива – новомодный аглоязычный эквивалент.

177

Один из персонажей книги «Четыре танкиста» и фильма «Четыре танкиста и собака», Григорий Саакашвили, является советским грузином в Войске польском. А чтобы люди не заподозрили его непольское происхождение, о Саакашвили говорят, что он из Сандомира. Видимо, в данном городе проживает больше брюнетов, чем в остальной Польше.

178

Город в Испании.

179

Информационная кампания с целью продавливания той или иной инициативы.

180

Музыкальный фильм-комедия о событиях времен Гражданской войны.

181

Осколочно-фугасный.

182

Танковый стрелок – так называли солдат из танковых дивизий Вермахта.

183

Шлемофоны – это принадлежность танкистов РККА (затем и СА), гитлеровские танкисты воевали в черных беретах.

184

Мадхен – девушка (нем.).

185

Легкий танк Германии, был вооружен 20-мм автоматической пушкой.

186

6-й механизированный корпус РККА под командованием генерал-майора Михаила Георгиевича Хацкилевича, разбит в июне 1941 г.

187

Последний бухарский эмир, из династии Мангытов.

188

Вообще-то земли Ленинабадской области (кроме Зеравшанской долины) относились не к Бухарскому эмирату, а к туркестанскому генерал-губернаторству Российской империи.

189

Скот, животное (узб., тадж.).

190

Проклятый (узб.).

191

Честь (тадж., узб.).

192

Война, битва (тадж., узб.).

193

Путь, дорога (узб.).

194

Предатель (узб.).

195

Простите, товарищ командир, простите дурака, я до конца жизни буду служить Родине и Сталину (тадж.).

196

Ни Родине, ни Сталину твоя служба не нужна, понял, ты предатель, ты предал своих предков, свою Родину и правительство (тадж.).

197

Почему ты со мной говоришь по-таджикски, я же русский? (узб.)

198

Я больше не предам, я был в очень трудной ситуации, если бы я не стал помогать немцам, меня бы убили (тадж.).

199

Простите меня, пожалуйста, уважаемый, у меня же родители старые (узб.).

200

Советская танковая пушка калибра 76 мм. Штатное вооружение Т-34–76.

201

Спальня (устар).

202

Исторический факт.

203

Генерал Андерс. В Советском Союзе из военнопленных поляков была создана армия, командовал ею этот самый Андерс, но воевать с немцами поляки этой армии не захотели, и их выпустили в Иран.

204

Исторический факт, причем кормили не только Андерса, но и всю его армию.

205

Исторический факт.

206

Исторический факт: польское правительство в изгнании, через генерала Коморовского (по кличке Бур) подняло восстание в Варшаве, с целью освободить (присвоить) ее накануне подхода советских войск.

207

АЛ – Армия Людова, прокоммунистические повстанцы против Третьего Рейха в Польше.

208

Независимые от польского правительства в изгнании повстанцы против Третьего Рейха, позже (в большинстве) присоединились к АЛ.

209

Цитата из «Архипелага ГУлаг» А. Солженицына.

210

Герои Гражданской войны в Испании, интербригадовцы, по национальности поляки.

211

Исторический факт. Не вся Галичина была в УПА, были и те, кто боролся против УПА, гитлеровцев, и их было больше.

212

Сосед во Франции работал, уголь добывал, а потом решил пойти в Испанию, помочь испанским беднякам. Я в то время работал у пана Недзвецкого в Галичине. Узнал, что Евген, мой друг, пошел в Испанию, тут и наши мужики решили идти туда, чтобы помогать испанцам, и я пошел.

213

А мы шли через польско-чехословацкую границу, через перевал Яворник, трудно нам довелось, так как там решалось будущее бедняков, потому мы и пошли.

214

Извините.

215

Польский танк.

216

Зажигательная смесь, так называемый «Коктейль Молотова».

217

Цитата из кинофильма «Белое солнце пустыни».

218

Министр вооружений Третьего Рейха.

219

Henschel HS 123 – пикирующий бомбардировщик Третьего Рейха.

220

StuG III Ausf. C. – самоходное орудие Вермахта.

221

Валгалла – рай у викингов.

222

Чехословацкий танк.

223

Цитата из песни «На поле танки грохотали…».

224

Немецкие танковые стрелки.

225

Медаль Международного комитета Красного Креста, ею награждаются медбратья (медсестры) за исключительную преданность и храбрость при оказании помощи раненым и больным.

226

81-мм миномет CrWr 34, состоял на вооружении Вермахта во времена ВОВ.

227

SdKfz231 (8-rad) – 8-колесный бронеавтомобиль Вермахта повышенной проходимости.

228

Автомобили фирмы «Мерседес» серии G, внедорожники премиум-класса.

229

Автомобили фирмы «Мерседес» сменили знаменитые шестисотые «Мерседесы».

230

Один из гитлеровских теоретиков «расовой теории».

231

Советский грузовик с низкорасположенным кузовом.

232

Фраза «Бенеш – это голова» – цитата из «Золотого теленка» Ильфа и Петрова.

233

Червоный – красный (укр.).

234

Федор фон Бок.

235

Шкода – хулиганство, озорство (устар.), вовсе не чешское авто.

236

Семенов шутит: древнеузбекского языка нет и не было никогда.

237

Неологизм из книги Л. Кассиля «Кондуит и Швамбрания», в данном случае велосипедисты.

238

Военные теоретики.

239

Мой друг, ты где? (плохой испанский).

240

Я здесь, мой командир (плохой испанский).

241

Последний (реально правивший) правитель государства Хорезмшахов, феодального государства в средневековой Средней Азии; оно развивалось параллельно с империей монголов, пало под ударами последних.

242

Намек на обстоятельства смерти Наполеона.

243

Прибор ночного видения.

244

Цитата из книги «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова.

245

Вымышленная дивизия, в архивах можно не искать.

246

Братец, эти мать их… вообще говорить не хотят. Отведи их к кавалеристам и попинайте, чтобы говорить начали. Пусть, сучьи дети, хоть немного поумнеют. Особенно вот этого поучите, толстого, с коровьим лицом (узб.).

247

Представь, братец, эти считают нас людьми второго сорта и хотят сделать нас рабами (узб.).

248

Командир, немец говорит, что осознал все свои грехи, обещал рассказать все, вот и привели его (узб.).

249

Цитата из «Как закалялась сталь» Н. Островского.

250

Йигит, ты чего натворил, я тебе сказал, чуть приведи его в себя, а ты почти убил его (узб.).

251

Командир-ака, он сам начал, типа, он высшая раса, а мы их рабы, дал я ему разок в воспитательных целях, а он на меня попер, но куда немцу до чабана, вот чуть и подрихтовал его (узб.).

252

Змиевы валы – система валов на территории Украины, кроме того, подобные сооружения есть на территории Молдавии, Румынии и других сопредельных стран. Кто и когда их сделал, ученые до сих пор не выяснили. Считается, что эти валы обороняли славян от набегов степняков, но и это не доказано.

253

Легкая полевая гаубица Ie.F.H. 18.

254

Британский автомобиль премиум-класса.

255

Германский малолитражный автомобиль.

256

Большегрузный автомобиль Кременчугского автомобильного завода.

257

Крыльевая установка – спарка 20-мм пушки ШВАК и 12,7-мм пулемета ШКАС.

258

ШВАК (Шпитальный – Владимиров авиационный крупнокалиберный) – первая советская авиационная малокалиберная автоматическая пушка калибра 20 мм.

259

ШКАС (Шпитального – Комарицкого авиационный скорострельный) – первый советский скорострельный авиационный пулемет (1800 выстрелов в минуту).

260

УБ (сокр. Универсальный Березина) – 12,7-мм авиационный пулемет оружейника М. Е. Березина.

261

Лебенсраум – жизненное пространство, гитлеровцы во имя обретения этого самого пространства и напали на СССР.

262

Тофалары, юкагиры – народности с Севера РФ.

263

Неточная цитата из произведения М. Булгакова «Багровый остров».

264

В то время первый секретарь ЦК компартии Белорусской ССР.

265

Пшеница, рожь и картофель (диал.).

266

Реальные факты: гитлеровцы качали кровь у советских детей в концлагерях, например в Саласпилсском лагере. См. сборник документов «Мы обвиняем». Рига, изд-во «Леемтстма», 1967.

267

Намек на сказку «Красная шапочка» – «Дерни за веревочку, дверь и откроется».

268

Микролитражка ДЕУ «Матиз».

269

Город Худжанд (Ленинабад) делится на левобережную (старую) и правобережную части, причем левобережная отдельно не называется, а правобережная называется «Правый берег». Причем именно так – русским словосочетанием, даже люди, не знающие русского языка, правобережную часть города называют «Правый берег». (Правый берегба мерими? – Поедешь на Правый берег?)

270

Тридцать первый, Тридцать четвертый – микрорайоны города Худжанда (Ленинабада).

271

Волжана – так по-простонародному называли автомобиль «Волгу» в позднесоветское время.

272

Алма-Ата – отец яблок (казах.).

273

Как будто (диалек.).

274

Приготовить (диалек.).

275

Опасаться (диалек.).

276

Затолкали (диалек.).

277

Избитые (диалек.).

278

Обижать, оскорблять (диалек.).

279

Испугался, струсил (диалек.).

280

Съежиться, сжаться (диалек.).

281

Слышать, чувствовать (диалек.).

282

Крупный (диалек.).

283

У человека в действительности фамилия была Груши.

284

Так назывался велосипед Вермахта – truppenfahrrad.

285

Товарищи (казах.).

286

Дедал и Икар – герои древнегреческого мифа, отец и сын, смастерившие крылья.

287

Персонаж из фильма «Свадьба в Малиновке», этот образ сценаристы срисовали с Нестора Махно и атамана Григорьева.

288

Осколочно-фугасный снаряд.

289

Вперед, в атаку (казах.).

290

Отдайте мне свое оружие, животные (англ.).

291

Корова (казах.).

292

Парни, ребята, джигиты (казах.).

293

Немцы (казах.).

294

Красный воин (казах.).

295

Спасибо (казах.).

296

Основоположник секты асассинов, один из первых известных истории террористов и мафиозо.

297

Реальные исторические находки.

298

Лекарственные средства, помогают от болей в желудке.

299

Белая армия (нем.).

300

Пиво (нем.).

301

Новой Германии (нем.).

302

Базилик (узб. и тадж.).

303

Герой Советского Союза минометчик Бердыев сбил из миномета низколетящий самолет Люфтваффе.

304

Микаель Шумахер – гонщик «Формулы-1», многократный чемпион мира.

305

Одно из племен североамериканских индейцев.

306

Племена индейцев Северной Америки, ощутили на себе «бремя белого человека» британских корней.

307

Хорошо, прошу, господин офицер (польск.).

308

Поет песню про любовь девушки и парня (укр.).

309

Ребята, тут товарищ командир хочет поговорить с вами (укр.).

310

Оуновцы, конечно, убивали эти категории людей, но это было после освобождения Украины от гитлеровских захватчиков, тут главный герой немного перепутал.

311

Главный герой сознательно не говорит о том, кто ликвидировал Коновальца.

312

Григорий Михайлович Семенов – казачий атаман, деятель Белого движения в Забайкалье и на Дальнем Востоке, генерал-лейтенант.

313

Борис Викторович Савинков – революционер, террорист, российский политический деятель – один из лидеров партии эсеров, руководитель Боевой организации партии эсеров. Участник Белого движения.

314

Александр Павлович Кутепов – русский военный деятель, генерал от инфантерии, активный участник Белого движения. В 1928–1930 гг. – председатель Русского общевоинского союза. Добровольцы из РОВСа вели подпольную работу в СССР, сражались против коммунизма и в рядах армий других стран: во время Гражданских войн в Китае (на стороне Гоминьдана) и Испании (на стороне испанских фашистов). В годы Второй мировой войны члены РОВС оказались по разные стороны фронта. Одни заняли нейтралитет, другие формировали русские коллаборационистские части в составе войск Третьего Рейха.

315

Цитата из реальной листовки под авторством А. Мельника.

316

Исторический факт.

317

Исторический факт.

318

В сносках информацию о Степане Бандере и Андрее Мельнике не даю сознательно, они и так раскручены дальше некуда, не стоят они того (автор).

319

Погиб 30 августа 1941 года, то есть через 22 дня после описываемых событий (он был из мельниковцев, убит бандеровцами).

320

Украинские сечевые стрельцы (УСС, «усусы») (укр. Українські Січові Стрільці) («Украинский добровольческий легион») – воинские формирования в составе армии Австро-Венгерской империи, сформированы из украинцев, проживавших на территории Австро-Венгрии и придерживавшихся украинофильских воззрений. Из их числа вышли основоположники ОУН (Коновалец, Мельник).

321

Лебедь, конечно, организатор геноцида поляков, но это было чуть позже, а именно в апреле 1943 г.

322

Да, конечно, сбережем, Тарас-то у нас самый лучший, куда там Хельмутам да Вахам, командир у нас очень хорош, без него нам на западе никак.

323

Ну, пан командир, принимайте честных поляков, патриотов Польши.

324

Дед (dziadek) (польск.).

325

День и ночь (польск.).

Content

Фарход Хабибов
Дивизия особого назначения
Освободительный поход

Пролог 2014 год, г. Верхняя Пышма. Андрей Нечипоренко

Глава 0 (нулевая) В немецкой неволе

Глава I «Похлебка из камней» и «Алло, мы ищем таланты»

Глава II «Гоп-стоп по-партизански»

Глава II-бис «Рана»

Глава III «Калиткин издевается, или Мнимая беременность»

Глава IV «Вечер с генералами»

Глава V «Мы Красная кавалерия, и про нас…»

Глава VI «Разговор со скинхедом»

Глава VII «Два поляка из Збышкува»

Глава VIII «Сосед»

Глава IX «Креатив Прибылова»

Глава X «Бронезерновоз»

Глава XI «Ночной бой»

Глава XII «Змиевы валы 2.0»

Глава XIII «Здравствуй, Родина»

Глава XIV «Марьины сельхоззаботы»

Глава XV «Потерянный и найденный Ильиных»

Глава XVI «Мы расширяемся»

Глава XVII «Партизанская республика растет»

Глава XVIII «Абдиев, Щекочихин, а Любимова тут нет – I»

Глава XIX «Абдиев, Щекочихин, а Любимова тут нет – II»

Глава XX «Мышеловка у Замостья»

Глава XXI «Абдиев, Семеркин, а Любимова тут нет – I»

Глава XXII «Абдиев, Семеркин, а Любимова тут нет – II»

Глава XXIII «Немецкие герои Красной Армии»

Глава XXIV «Особые украинцы действуют»

Глава XXV «Вперед, к Мальцевичам»

Глава XXVI «Анабазис старлея Щадрина»

Глава XXV «Сюрприз – полковник Звягинцев»

Глава XXVII «Топор под корень ОУН»

Примечания