Урсула Рютт

Слушается дело о человеке

ПРЕДИСЛОВИЕ

Года два назад внимание западногерманской общественности было привлечено громким судебным процессом: прокуратура Франкфурта-на-Майне возбудила уголовное дело против начинающей писательницы Урсулы Рютт. Ее первый роман «Слушается дело о человеке» незадолго до того вышел в Швейцарии, поскольку издателя в ФРГ для этого романа не нашлось. В романе изображаются бездушная бюрократическая машина, мздоимство, круговая порука, казарменная муштра, господствующие в магистрате некоего западногерманского города.

Книга, изданная в Швейцарии, привлекла внимание читателей боннской республики. И вот тут-то несколько видных чиновников города Бад-Гомбурга и бывший городской бургомистр решили подтвердить поговорку: «На воре шапка горит». Хотя в романе не был назван город и ни один из чиновников не выведен под настоящим именем, они потребовали суда над автором. Судебные власти Западной Германии, которые спокойно взирают, как страна наводняется милитаристской, гангстерской и порнографической литературой, на этот раз действовали без промедления.

Книга Урсулы Рютт была тотчас запрещена, изъята из магазинов и библиотек, а писательница, подобно герою ее книги, претерпела длительное судебное разбирательство в многочисленных инстанциях; ей угрожал не только крупный денежный штраф, но даже тюремное заключение.

И дело было, разумеется, не в простаках из бад-гомбургского магистрата, которые своим иском превратили себя в посмешище, публично расписавшись в собственном тождестве с персонажами сатирического романа. Нет! Урсула Рютт навлекла на себя гнев куда более могущественных сил Западной Германии. В своей книге она достаточно ясно намекнула на зависимость «независимого городского самоуправления» от реакционных политических кругов. И главное, она показала, что бюрократический аппарат боннской республики с его культом муштры, слепого повиновения, субординации и кастовой солидарности, возведенных в религию, — воскрешает традицию прусской чиновничьей канцелярии и фашистского казарменного плаца.

Сатирические стрелы романа попали в цель: последовал процесс и запрещение книги. За ходом процесса пристально следила прогрессивная общественность. Западногерманская газета «Дейче фольксцейтунг» писала: «Книга «Слушается дело о человеке» подвергается гонению. Это не единственный случай в Федеративной республике. Но это случай столь показательный, что общественность не может пройти мимо него. Уже однажды в Германии вслед за сожжением книг и травлей людей за их убеждения пришли концентрационные лагеря и массовые убийства. И вот теперь, в то самое время, когда убийцы тех лет выходят из тюрем на свободу, начинается новая охота на книги. К чему же это приведет!»

Судебное разбирательство дела Урсулы Рютт, начатое в 1956 году, в 1958 году закончилось ее оправданием. Видно, слишком неуклюжей была вся его формальная сторона, строившаяся на иске бад-гомбургских оскорбленных невинностей, и слишком громким был бы общественный резонанс обвинительного приговора.

Но хотя писательница оправдана, роман ее до сих пор не увидел света в Западной Германии, и там до сих пор все делается для того, чтобы опорочить имя автора, а книге преградить путь к читателю.

В герое этой книги — Мартине Брунере — нет ничего героического. Скромный чиновник, он мечтает о немногом: в меру своих сил помогать горожанам, которые обращаются в магистрат, по возможности, в доступных ему наискромнейших масштабах, устранять зло и делать хотя бы крошечные добрые дела, а в свободное от службы время жить спокойной и тихой семейной жизнью.

Его добродетели, его благие порывы и благие дела весьма элементарны: он внимателен к просителям, готов выслушать человека в неурочное время, не думает, разумеется, ни о каких переменах, ни даже о робких реформах, но все-таки способен на инициативу. Он отваживается разрешить уборщице магистрата Элизе пользоваться велосипедом, собранным из старого хлама, который был найден в подвале учреждения. Нет, Мартин Брунер отнюдь не герой. Он просто добрый и неплохой человек, преданный своей работе не за страх, а за совесть, наивно верящий, что его деятельность чиновника может и должна идти на благо людям.

Но даже самые скромные его надежды оказываются несбыточными, а его элементарная порядочность — опасной для магистрата, где он служит. Остальные чиновники, занятые своей карьерой и интригами, впутанные «отцами города» в темные махинации, использующие службу для личного обогащения, видят в Брунере с его честностью и прекраснодушным идеализмом опасного чужака.

Брунера начинают травить. Поводом для травли становятся из пальца высосанные обвинения: возникает «дело Брунера», которое превращается в романе в «дело о человеке», в дело о маленьком человеке, столкнувшемся с бюрократической машиной.

Клевета, лжесвидетельство, бесконечная судебная волокита, разорение и нищета, страх за будущее — вот что обрушивается на голову Брунера. Спаянные круговой порукой чиновники магистрата и городские дельцы добиваются его гражданской смерти — и все это в наикорректнейших юридических формах.

Хождение Брунера по кругам бюрократического ада — таков сюжет романа Урсулы Рютт. Чиновник превращается в просителя, от которого все отмахиваются и отписываются; это позволяет ему увидеть бюрократическую машину магистрата не только изнутри, но и извне.

Урсула Рютт отлично знает то, о чем она пишет. Любопытная деталь: ее муж — видный полицейский чиновник города Бад-Гомбурга — был вместе с ней привлечен к суду за то, что он, как говорилось в обвинительном заключении, «не запретил жене писание подобных романов», а в действительности, очевидно, за то, что дал ей фактический материал. Во всяком случае, в книге можно найти интереснейшие подробности о структуре и деятельности западногерманских учреждений, судов, ведомств, блестящие пародии на стиль бюрократической переписки и волокиты.

Официальная пропаганда Западной Германии изображает городские магистраты наследниками давних традиций самоуправления, институтом — образцово-демократическим; магистратских советников — рачительными отцами города, пекущимися о благе избирателей; чиновников — заботливыми слугами населения. Достаточно полистать комплекты западногерманских иллюстрированных журналов, чтобы найти множество рекламных рацей на эту тему.

Роман Урсулы Рютт — злой и справедливый комментарий к этим пропагандистским тезисам. Перед простым человеком магистрат воздвигает стены, отгораживается от него запретительными табличками, на него смотрят пустые, отчужденные лица чиновников. Все двери учреждения захлопываются перед женщиной, для которой получение пустяковой справки — вопрос жизни и смерти. Ее хождение по лабиринту магистрата, ее растерянность и беспомощность среди всеобщего равнодушия символизируют враждебность зловещей бюрократической машины к маленькому человеку. Такими же беспомощными и бесправными чувствуют себя оклеветанный и раздавленный Брунер, несправедливо опороченный библиотекарь Грабингер и другие люди, олицетворяющие в книге мир тружеников. Это придает роману обобщающий смысл, который привел в такую ярость боннские власти.

Каждый раз, когда герой книги пытается добраться до источника несправедливости, понять, от кого исходят все несчастья, обрушивающиеся на него и других хороших людей, лица его противников словно расплываются в тумане, подписи становятся неразборчивыми, а рука Брунера, как в страшном сне, хватает пустоту. Ему никак не удается пробиться сквозь паутину бумажных хитросплетений и увидеть того, кто сидит в центре этой паутины.

Многочисленными сценами, в которых изображено, как неведомое зло тает, ускользает, не дает разглядеть себя, писательница как бы хочет сказать, что маленький человек не может увидеть за обрушивающимися на него бедами зловещую силу реакционного государства. А может быть, она сама не в состоянии достаточно глубоко проникнуть в изображенную ею картину, проследить начало и корни явления? Конец книги звучит примирительно и в известной степени двойственно: в магистрате все по-прежнему, но Брунеру благодаря вмешательству каких-то не очень ясно описанных высших инстанций возвращено его доброе имя.

Было бы неверным видеть в том, как Урсула Рютт изображает магистрат, только либеральное обличительство малых зол, хотя такие либерально-обличительные ноты занимают заметное место в ее романе: она негодует по поводу того, что чиновники развлекаются на службе игрой в футбольном тотализаторе, распределяют бесплатные билеты на концерты по знакомству и т. д. Все эти разоблачения, конечно, мелковаты! Зато в символическом сне Брунер видит вдруг свой магистрат, более того — все учреждения города огромным казарменным плацем. Чиновники представляются ему солдафонами, которые с наслаждением командуют и с наслаждением выполняют самые бессмысленные команды. В их служебном жаргоне слышится отзвук прусской казармы и гитлеровского вермахта. На окнах служебной комнаты Брунера появляется тюремная решетка. Это всего лишь ошибка каменщика, которому велели установить ее в соседнем окне. Но когда ошибку устраняют, зловещая тень решетки остается. Так магистрат в сознании Брунера оказывается сродни казарме с ее муштрой и тюрьме с ее решетками.

Хотя в центре романа находится Брунер и его дело, писательница затрагивает и некоторые другие стороны западногерманской действительности. По страницам ее книги проходят безработные, которые мечтают о тюрьме, как о санатории, бедняки, выброшенные из своей квартиры на улицу, молодые люди, которые не могут найти себе применения и пускаются на уголовные дела. В Западной Германии, где трубадуры буржуазной пропаганды на все лады распевают об «экономическом чуде» послевоенного процветания, Брунер не только встречает бездомных и обездоленных, но и сам с ужасом думает о том, что станет с ним, если его исключат из сословия чиновников: человек средних лет, он уже слишком стар, чтобы в стране «экономического чуда» надеяться на новую работу.

Но если маленькие люди страдают, то авантюрист, темный делец Ноймонд роскошествует. У него в прошлом вполне заслуженная им каторжная тюрьма, а сейчас перед ним, перед его тремя машинами, перед его успехами в казино, перед его торжествующей наглостью почтительно склоняются чиновники магистрата.

Изображая разбогатевшего и потому безнаказанного преступника, рассказывая о влиятельных кругах, по указке которых действуют советники магистрата Зойферт и Бакштейн, писательница дает понять, что маленький город, нарисованный ею, лишь небольшая часть огромного и еще более мрачного целого.

Конечно, Ноймонд — невинное дитя рядом с теми, кто командует западногерманскими концернами, и его безнаказанность ничто по сравнению с безнаказанностью злейших военных преступников, которые заняли в Западной Германии командные посты. Но до таких выводов писательница не поднимается. Ее сатирические портреты — это портреты влиятельных торговцев, владельцев мастерских, чиновников средней руки, не более. Однако при всей скромности масштабов книга дает читателю немало материала для размышлений о природе боннского государства, его чиновничьего аппарата, его «экономического чуда».

Книга «Слушается дело о человеке» — роман сатирический. В нем широко и смело применяются самые различные средства этого рода литературы: от эмоционально окрашенных фамилий до развернутых гротескно-символических сцен.

Одного из наиболее отвратительных противников Брунера — финансового контролера Юлиуса Шартенпфуля — чиновники прозвали Рогатым: он никак не может пригладить два вихра, которые, подобно рожкам, торчат в его корректной прическе. Но вдруг Шартенпфуль ударяет копытом о пол кабинета и проваливается сквозь него, чтобы очутиться на другом этаже, где он начнет запутывать в свои дьявольские сети безгрешного бессребреника. А там, где только что пребывал Рогатый, секретарши еще долго будут изумленно принюхиваться: в кабинете пахнет серой. Оказывается, магистрат не только сродни казарме и тюрьме, он еще и ад, населенный нечистыми.

Так в романе возникает сатирическая дьяволиада, и служебная субординация становится одновременно субординацией нечистой силы. А может быть, все это лишь представляется адом тем простым, хорошим людям, которые попали сюда и не могут понять, почему так беспощадно мучают человека бездушные, бюрократические справки, бумажки, отписки.

Злая символика некоторых сатирических глав неплохо удается писательнице. Респектабельная шляпа напыщенного чиновника вдруг превращается на глазах изумленных прохожих в дурацкий колпак, а светский бал городской знати оборачивается бесстыдной пляской бесноватых.

Урсула Рютт — писательница начинающая, и она охотно учится. Некоторые ее сатирические портреты ханжей, проходимцев, сластолюбцев напоминают манеру замечательного графика Георга Гросса. Например, чиновник Гроскопф, одержимый жадностью, прославляющий искусство жрать, пить, блудить, Гроскопф с его апоплексической физиономией, пошлейшими присловьями, сальными анекдотами и гигантскими бутербродами, словно сошел со страниц альбомов Георга Гросса.

Кое-где писательница вводит в свой роман фантастическую гофманиаду. На страницах ее книги действуют двойники — кот Мориц и советник Мориц с манерами вкрадчивого и ласкового кота. Эти сцены нарочито написаны так, чтобы подчеркнуть, что это не просто внешнее сходство — это перевоплощение одного персонажа в другого.

Но усерднее всего Урсула Рютт учится у Гоголя. Особенно важно, что гоголевская сатира привлекает Урсулу Рютт не только с формальной стороны, а главным образом с точки зрения тех больших общественных задач, которые ставил Гоголь перед собой. Об этом свидетельствует выбор эпиграфа, которым писательница как бы определяет основное направление своих поисков.

Кроме того, Урсула Рютт вводит в роман и прямые реминисценции. Так, в ее книге появляются два приятеля, ссора которых напоминает распрю гоголевских персонажей. Писательница подчеркивает это сходство, можно сказать, жирной чертой: скандалисты примиряются только после того, как Брунер в назидание рассказывает им историю Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича.

По страницам романа расхаживает второй нос чиновника Драйдопельта. Этот нос приобрел самостоятельное существование и вмешивается во все, что происходит с окружающими.

В романе немало страниц, где зависимость от Гоголя не ощущается столь же явственно, но несомненно присутствует. Таковы, например, сцены бала.

Конечно, Урсуле Рютт трудно следовать за великим учителем, которого она избрала себе в образец. Ее дарование, ее мастерство, как справедливо отмечала немецкая критика, не очень велики. Но само направление ее поисков, само желание взять Гоголя в учителя при изображении сил, враждебных человеку, примечательно.

Нелегко сочетать в одном произведении реалистическую, сатирическую и гротескно-фантастическую линию. Не приходится удивляться, что писательнице далеко не все удалось в этом замысле. Неясен, с трудом поддается истолкованию образ Драйдопельта, наделенного вторым носом. Этот образ говорит скорее об ученическом подражании, чем об умении самостоятельно применить сложный гротескный прием. Чисто служебное значение имеют некоторые действующие лица и сюжетные линии. По замыслу писательницы, дело оклеветанного библиотекаря Грабингера должно было бы дополнять историю Брунера, но оно лишь повторяет ее. Много условного и схематичного в образе главного героя, впрочем, это нередкий удел положительного персонажа в сатирической книге.

Однако основные слабости книги не столько стилистические, сколько идейные. Положительные идеалы писательницы расплывчаты и общи. В финальных главах романа перед Брунером появляется некий незнакомец, который обращается к нему с проповедью, предостерегая от житейской суеты и эгоизма. Говорящий оказывается двойником Брунера, его собственным внутренним голосом, его совестью. Осуждение суетного эгоизма и проповедь прописных морально-этических истин — таков итог пути, пройденного Брунером. Этого, конечно, недостаточно для противопоставления реакционной, бюрократической машине западно-германского государства, которая превращает человека в бездушный автомат, дрессирует его для казарменного плаца и будущей войны.

В книге есть и другой, более значительный общественно-политический вывод. Рамкой романа служит история паровозного машиниста, судьба которого переплетается с судьбой Брунера. В годы войны вчерашний машинист стал солдатом. Не дожидаясь приказа, он вывел однажды из-под бомбежки пассажирский поезд, спасая детей, женщин, стариков. Он действовал, повинуясь собственной совести, на свой страх и риск, был обвинен в преступлении против воинской дисциплины и расплачивается за свой решительный поступок многие годы после окончания войны.

Брунер — случайный свидетель того, что произошло на вокзале, — приходит на помощь машинисту и обретает в нем друга, а Брунеру в трудную минуту его жизни приходит на помощь уборщица магистрата Элиза.

Так возникают в романе два важных утверждающих мотива: солидарность простых людей и долг человека действовать по велению собственной совести, принимать самостоятельные решения, если окружающим угрожает опасность. Для романа, написанного в Западной Германии и о Западной Германии, это очень важная мысль. Известно, сколько преступных деяний и сколько преступного бездействия совершалось в годы гитлеризма людьми, которые потом оправдывались тем, что им был отдан или не был отдан приказ.

Сейчас, когда Западная Германия вновь идет по роковому пути ремилитаризации, перед рядовыми гражданами этой страны встает тот же вопрос, который вставал перед Брунером и его другом машинистом: как должен действовать человек, когда он видит, что людям грозит опасность уничтожения и гибели.

Роман осуждает трусливое бездействие и призывает к активным поступкам, подчиненным разуму и совести.

Да, конечно, многое несовершенно в этом первом произведении начинающей писательницы, многое незрело и наивно. Но реакционные силы Западной Германии недаром почувствовали таящуюся в нем опасность, они хорошо знали, для чего затеяли «дело Урсулы Рютт» — автора романа «Слушается дело о человеке».

Советскому читателю интересно будет познакомиться с этой сатирической книгой, проникнутой духом протеста против милитаризма, идеями гуманизма и горячей любовью к русской литературе.

Сергей Львов

Бывает время, когда нельзя иначе устремить общество или даже все поколение к прекрасному, пока не покажешь всю глубину его настоящей мерзости…

Н. В. Гоголь

— Батальон! Шагом марш! Ать — два, ать — два, ать — два, левой — правой, левой — правой, левой — правой, левой…

— Что ты делаешь? Кого ты муштруешь?

И Люциана, которая вошла в комнату, с удивлением посмотрела на мужа.

— Я? Муштрую?

Он поднял глаза на обои. В их серый, монотонный рисунок были вкраплены редкие золотисто-красные точки.

Люциана подошла к столу, на котором лежала тетрадь в твердом переплете — память об ушедших годах. Она осторожно взяла ее в руки и прочла:

«…и поэтому он не стал раздумывать, как увести переполненный пассажирский поезд с восьмого пути, да и можно ли его вообще увести. Вокзал могли начать бомбить каждую минуту. Необходимо было немедленно отвести поезд как можно дальше, в чащу, в поле, словом, куда-нибудь, где еще безопасно. Он начал действовать.

Как только стало ясно, — а благодаря последним событиям наблюдательность у всех необыкновенно обострилась, — как только стало ясно, что город и вокзал в эту ночь будут бомбить с воздуха, он тотчас принял свой собственный план. Правда, он был в военной форме и не имел уже официального права выполнять обязанности машиниста. Тем не менее, не медля ни минуты, он бросился к паровозу. Протискиваясь сквозь толпу растерянных и охваченных паникой пассажиров, он локтями прокладывал себе путь. До слуха его долетали обрывки фраз, приглушенные возгласы, окрики.

— Нахал этакий! — кричали на него встречные.

— Смотри, куда лезешь, идиот! — шипели другие, отшвыривая его назад. Голоса пассажиров охрипли от волнения и ужаса. Они не хотели погибнуть здесь.

Как только раздался сигнал воздушной тревоги, вымуштрованная поездная прислуга решила использовать предусмотренную расписанием остановку и, строго следуя инструкции, предложила пассажирам покинуть открытый перрон и укрыться в подвалах и погребах.

Брошенное всеми механическое чудовище тупо глазело на мятущуюся, обезумевшую толпу, которая то бросалась в вагоны, то кидалась обратно на перрон. Оставаться здесь, на вокзале, было все равно, что добровольно прыгнуть в раскаленную печь.

Уже явственно слышался рокот моторов в ночном небе, уже лучи прожекторов нервно рыскали по ночному небу, словно развешивая елочные украшения среди туч. Уже чувствовалось дыхание адского пламени, которое хлынет сюда через несколько минут. Тогда город превратится в кипящий адский котел. В нем будет свирепствовать огонь, который принесет с собою увечья, болезни и смерть.

Дети тоже, казалось, чувствовали приближение беды. Слезы текли по их бледным заспанным лицам. Многие потеряли в суматохе матерей и родных и остались без присмотра. Они стояли, глядя невидящими глазами, не чувствуя толчков и ударов. Ребятишки беззвучно плакали. Ведь им поручили стеречь багаж, а бегущие топчут его сапогами. Никто не обращал на них внимания. Каждый был занят только собой.

— Поезд сейчас отойдет! — орали бог весть почему некоторые, бросаясь сквозь окна и двери в затемненные купе.

— Поезд останется на перроне! Укрывайтесь в подвалах! — кричали другие. — Тут нет бомбоубежищ.

Выпрыгнув из вагона, они помчались словно наперегонки.

— Нет, уж лучше погибнуть здесь, — простонал старик, вцепившись костлявыми пальцами в холодный столб погасшего фонаря.

— Нет, уж лучше в погребок «У зеленого рынка», — прохрипел, задыхаясь, какой-то отец, увлекая за собой своих трех сынишек. Он немного знал этот город.

— О господи, если бы только ты не был на фронте! Куда же я денусь с детьми? — Молодая женщина прижала к груди серый шерстяной платок, из которого несся неумолчный писк. — Клаус, да где же ты? Клаус, не зевай! Держись крепче за мое пальто!

Всех жгла нестерпимая мысль об опасности. На всех лежал отсвет приближающегося жертвоприношения. Надменные вестники богов метали искусственные молнии из разверзшихся небес.

Только человек в поношенном солдатском мундире продолжал молча пробиваться вперед. Он насилу продрался сквозь клубок взбесившихся пассажиров, пробежал несколько последних метров и очутился возле паровоза. Похлопав рукой по горячей стали, словно желая внушить доверие чужому коню, он вскочил в будку машиниста, проверил реверс, попробовал дать пар.

Поезд дернулся и остановился. Все в порядке. Можно ехать. Он попробовал еще раз. Пассажиры, стоявшие на подножках, закачались, словно картонные фигурки, и, стараясь сохранить равновесие, ухватились за поручни. Это послужило сигналом. Все, даже самые трусливые и нерешительные, поняли, что они спасены. Перестав метаться, они бросились в первые попавшиеся вагоны. Человек на паровозе высунулся из своей будки. Очевидно, он в последний раз искал начальника вокзала, дежурного, контролера — все равно кого, только бы доложить о своем намерении. Но их на станции не было. Никто из тех, кто каждый день, рискуя собственной жизнью, выполнял свой тяжелый служебный долг, не появился сейчас на перроне…

Я стоял молча, наблюдая за происходящим. И вдруг больше не выдержал. При мысли о том, что произойдет, если человек на паровозе не уедет, на меня напал безумный страх. Эту беззащитную кучку народа выжгут, словно гнездо насекомых. Да и я тоже не хотел умереть здесь. Я поспешно бросился вперед.

— Живо, приятель, уезжай! — крикнул я, подняв голову к будке и стараясь перекричать пыхтение паровоза. — Уезжай из этого ада! Уезжай сейчас же!

Вокруг грохотали зенитки.

Я не стал спрашивать, умеет ли этот самозванный машинист управлять паровозом. Я только подгонял его.

Вокруг грохотали зенитки.

— Еду-у-у! — прокричал он в ответ.

И вдруг я почувствовал, как одинок этот человек там, наверху, одинок среди обезумевшей толпы. Я опустил руку в карман мундира и вытащил старый конверт.

— Вот мой адрес, может когда-нибудь пригодится.

Все пошло как по маслу. Не теряя ни секунды, человек нырнул в будку и повернул реверс.

Поезд дрогнул. Я бросился в ближайший вагон.

Никто и не подумал вернуть беглеца. Никто не поглядел на часы и не дал взбучку за преждевременное отправление.

Все быстрее, все быстрее отбивали колеса свой спасительный такт. Все быстрее… Вскоре вокзал скрылся вдали. Скрылся вдали…

Запах сырости и прохлады ворвался в купе и смешался с запахом пота. По обе стороны рельсов потянулись пригорки, поросшие темным кустарником. Их мрачная тень сулила спасение. Подымаясь все выше и выше, они превращались в лесистые холмы.

Тяжело пыхтя, поезд упрямо мчался в эту мирную темноту и пел громкую песню, славя творца, сотворившего и холмы и долины.

Вдруг поезд остановился. Испуганные пассажиры повскакали с мест и бросились к окнам узнать, что случилось. Перед ними расстилалась густая сумеречная мгла. Неожиданно распахнулись двери, пассажиры выскочили из вагонов и, спотыкаясь, побрели вперед. Ноги их скользили по голой земле, увязали в листьях, в траве. Силуэты людей смутно мелькали в темноте. Издали их можно было принять за толпу мешочников. Они шли все дальше и дальше в лес. Некоторые вскарабкались на насыпь. Вдалеке виднелся город, уже охваченный огнем. Над столбами пламени, над рушащимися домами клубился багровый дым. Словно свергнутые идолы, рушились золотые башни и купола. Красное зарево вставало на горизонте.

Земля содрогалась, спасенные задыхались. Зрелище, открывшееся перед ними, вызывало у них самые противоположные чувства. Они ощущали восторг спасения и боль при виде гибели города. Они пылали от волнения и счастья и дрожали от холода и ужаса. Они лежали, вцепившись пальцами в сырую землю, а когда на них обрушивалась взрывная волна, замирали, как ящерицы, притаившиеся в траве.

Бомбежка продолжалась минут сорок, не больше, но казалось, прошла вечность. Постепенно рокот в небе затих. Прожекторы давно потухли. Только странное гудение, изредка прорезаемое глухими ударами грома, наполняло воздух. Пахло фосфором, серой и печеным картофелем.

Широкое покрывало ночи клочьями повисло над извивающимся в судорогах городом.

Самозванный машинист подождал, пока все собрались, и дал короткий гудок.

Он знал, что многим из его пассажиров нельзя опоздать ни на час. Здесь были отпускники и командировочные, ехавшие по специальным военным заданиям. Им нужно явиться в гарнизоны, в казармы минута в минуту. Тут не помогут никакие отговорки. Устав есть устав. Конечно, среди пассажиров были и штатские, но мало кто ехал по собственной воле. Большинство путешествовало по необходимости. Особенно женщины и дети, которые остались без крова и искали убежища. Они изо всех сил спешили прибыть первыми на новое место, пока их не опередили другие. Да и сам машинист должен был сегодня вернуться из отпуска и явиться к своему капитану.

Он дал второй гудок, поезд тронулся.

Никто из пассажиров не отстал. Все доверились ему, ему, о котором не знали ровно ничего.

С небольшим опозданием поезд прибыл в ближайший город. Отпускникам, командировочным и прочему военному люду пришлось немного поторопиться, чтобы поспеть в казармы.

Только один — человек с руками в копоти и в перепачканном мундире — не успел явиться вовремя, и ему пришлось доложить о своем опоздании начальству. Начальство потребовало справок, удостоверений и прочих оправдательных документов. Человек, покрытый сажей, покачал головой. Начальник взял телефонную трубку, но линия была повреждена.

— Как же вы осмелились действовать по собственному усмотрению? Вы обязаны самым строгим образом следовать уставу. Что же это будет, если все мы начнем действовать не по уставу?

Начальник постучал карандашом по столу.

— Хорошо. Ступайте. Впредь до дальнейшего выяснения.

Но в дальнейшем не выяснилось ничего хорошего. Пролить свет на это темное дело так и не удалось. На разрушенном вокзале погибшего города не знали, кто дал приказ машинисту в солдатской форме…»

Люциана остановившимся взглядом смотрела в тетрадь. Буквы растаяли, стали неразборчивыми. Она медленно опустила дневник на стол.

— И что же сталось с ним? — спросила Люциана.

— С ним?

— Да, с машинистом, о котором ты пишешь?

Мартин Брунер поднял глаза на обои. В их серый, монотонный рисунок были вкраплены редкие золотисто-красные точки.

— А что с ним могло статься? — повторил он как бы про себя. — Мне передавали товарищи, служившие вместе с ним. Все как обычно. Ему вкатили выговор и лишили отпуска. И это заставило его забыть о скромной благодарности, которую ему выразили.

Люциана покачала головой и снова взяла в руки тетрадь. Казалось, она ищет в ней опоры.

«…а теперь все осталось позади, все миновало. Все! Нет ни грубого обмундирования, ни чесотки, ни приказов, ни маршировки. Нет придирок и смерти. Нет ни черта, ни дьявола. Нет войны. Мы идем навстречу безмерно свободной гражданской жизни. По утрам меня будит будильник, иногда поцелуй. Теперь все по-другому и все чудесно».

Люциана закрыла тетрадь и положила ее на прежнее место.

Напротив, в стене многоэтажного дома, открылось, как и каждое утро, окно, и не молодая, но еще и не старая женщина принялась поливать герань. По привычке она делала это довольно небрежно, расплескивая воду куда попало. Лишь когда капли превратились в тонкие водяные струйки и потекли на тротуар, женщина высунулась из окна. Ей опять повезло. Внизу проходил только библиотекарь Грабингер. Успокоившись, она выпрямилась, задернула тюлевые занавеси и скрылась за прозрачной тканью.

В эту минуту Мартин Брунер вспомнил, что ему пора на службу. Он снял плащ с вешалки.

— Будет дождь.

— С ясного неба? — спросила жена и засмеялась.

Он сунул портфель под мышку.

— Знаешь, инвалиды войны и лягушки лучше всех предсказывают погоду.

Он вышел на улицу. Действительно, ничто не предвещало дождя. Наоборот, солнце шаловливо танцевало на лицах прохожих. Только вдалеке, в пролете между домами, небо затягивала свинцовая пелена и темные тучи собирались словно для танца.

Брунеру пришлось довольно долго ждать трамвая. Он снова взглянул в пролет между домами. Там высоко поднялись темные тени. А внизу, на тротуаре, еще ничего не было заметно. Беспечно и однообразно катились шумные привычные будни.

Наконец с грохотом подъехал трамвай. Брунер вошел в переполненный вагон. Кивнув через головы пассажиров знакомым сослуживцам, он подошел к Отто Гроскопфу. Гроскопф, его заместитель, сидел, удобно развалившись на скамейке.

— Ну и жарища сегодня! — вздохнул толстяк, отирая большим носовым платком капли пота, упрямо выступавшие на лысине.

В это время его портфель из свиной кожи соскользнул на пол. Несколько голов разом склонились вниз. Все чуть не столкнулись лбами, но Брунер успел перехватить портфель. Господи, вот уж легок как перышко! Сразу видно, что Гроскопф не таскает с собой лишних бумаг, подумал Брунер. И вообще Гроскопф молодчина — умеет наслаждаться жизнью. Ему пора на пенсию, а он все еще любит баб, жратву и выпивку. Мясистое лицо Гроскопфа хранило явные следы удовольствий и пресыщения.

Вдруг Гроскопф засмеялся и, отняв платок от лысины, уселся поудобнее. При этом он снова коснулся колена своей соседки. Та отодвинулась и покраснела.

Трамвай проезжал мимо большого нарядного кинотеатра. В дверях примыкающей к нему колбасной стоял владелец в ослепительно белом фартуке. Гроскопф прижался головой к окну и помахал рукой, стараясь привлечь внимание колбасника. Заметив его в вагоне, тот тоже замахал руками. Из-за его плеча выглянула круглая и лукавая головка госпожи лавочницы. Трамвай проехал мимо, и Гроскопф стал осматривать замок своего портфеля, желая убедиться в его целости и сохранности.

На ближайшей остановке всем нужно было выходить. Многие служащие магистрата были знакомы между собой. Некоторые называли друг друга даже по имени. Группами, по одному, словом, как придется, они вошли через большие ворота в пустынный двор и растеклись в разные стороны, направляясь по своим отделам. Мало-помалу все исчезли за дверьми внушительного здания.

Двор был просторен и чисто выметен: во-первых, дворником, во-вторых, ветром. Здесь не было ни скамеек, ни деревьев. Время от времени по асфальту пробегала собака или кошка. Они принадлежали дворнику. Но глава магистрата не любил, чтобы четвероногие бегали по его владениям, по этому общественному учреждению, которое посещало такое множество людей.

Вытянутые в ряд голые окна светлого здания сверкали вдоль обоих фасадов, обращенных на улицу и во двор.

Внутри дом был обставлен с деловой простотой. В нем не было ничего лишнего. Длинные коридоры, вдоль которых справа и слева тянулись одинаковые двери, казалось, гляделись в натертый паркет. Все было рассчитано на то, чтобы находящиеся в этих стенах чувствовали себя спокойно и уютно.

Каждый день с самого рассвета по дому начинали шнырять уборщицы. Сколько ни нужно было ведер воды, как ни тяжел был электрический полотер, они не щадили сил, стараясь сделать этот дом как можно приятней и поддержать его доброе имя.

Поэтому и уборщица Альма не спешила покинуть вверенные ей апартаменты. Она всегда замечала малейший пустяк, который мог повредить репутации учреждения. Вчера она увидала уродливое водяное пятно на полу, сегодня — паутину, качавшуюся под самым потолком. Альма энергично взмахнула полированной палкой, на конце которой торчала истертая волосяная метла. Но паутина не поддалась. Казалось, она приросла к месту.

«Ах», — сказала женщина. «Ох», — прибавила она, увидев, что тонкий слой мела осыпался с потолка и запачкал сверкающий пол. Альма немедленно принялась полировать паркет снова, а паутинка продолжала качаться как ни в чем не бывало.

Наконец Альма все-таки справилась с паутиной. Потолок и пол сверкали. Она взяла ведро и метелку и направилась к двери.

А паук, который в последнюю секунду успел спуститься вниз по серебряной ниточке, укрылся в безопасности под письменным столом.

В ту самую минуту, когда Альма выходила из комнаты, она столкнулась с Рогатым. Как всегда, он пришел очень точно. Альма отпрянула назад и чуть не опрокинула ведро. Приставив метлу к левой ноге, она посторонилась, пропуская господина чиновника. Он с важностью ответил на ее поклон и генеральским шагом проследовал к письменному столу. Альма как можно поспешней закрыла за собой дверь и удалилась.

Трудолюбивый господин вынул из кармана пиджака утреннюю газету и бросил ее на стол. Затем он извлек из черного потертого портфеля очередной выпуск романа, но вдруг заметил на столе письмо. Он тотчас узнал знакомый почерк высокопоставленной личности.

«Господину финансовому контролеру Юлиусу Шартенпфулю», — прочел он и опустился в кресло.

Вскрыв пилочкой для ногтей конверт, Шартенпфуль вытянул ноги под столом, где сидел паучище.

Он кончил читать письмо, и по его лицу словно забегал беспокойный болотный огонек. Из стекол непроницаемых очков посыпались искры. Да, его дядюшка, Пауль-Эмиль Бакштейн, действительно умнейший человек. Его обхождение с людьми, его осанка — все свидетельствовало о том, что он личность незаурядная. Он не только занимает трудный пост всеми уважаемого советника магистрата, он не только влиятельный член комиссии по кадрам нет, у него и чрезвычайно крепкие связи с другими, более высокими учреждениями. Кроме того, он опытный и известный в городе хозяин малярной мастерской.

Дела его шли хорошо, а мастерская процветала. Он великолепно умел взыскивать по счетам, и ему очень редко приходилось терпеть убытки.

Вот этот-то дядя и приглашал Рогатого к себе в дом на некое секретнейшее совещание, которое должно было состояться в начале будущей недели.

От удовольствия Шартенпфуль заерзал в кресле.

— Наконец-то! — сказал он и провел рукой по волосам. Напрасно. Два вихра по-прежнему торчали у него надо лбом, хотя окно было закрыто и не чувствовалось ни малейшего ветерка.

Вихры не желали ложиться, и все тут.

— К черту эту щетину!

Он поплевал на ладонь и снова попробовал пригладить вихры. Напрасно. Вихры так торчком и торчали. Рассердившись, он закурил сигарету. Вдоль вытянутой ноги по заглаженной складке его брюк медленно полз вверх паук.

Он отодвинул письмо в сторону и вынул из ящика стола несколько счетов — среди них и счет городской библиотеки.

Рогатый весьма серьезно относился к своим обязанностям, и начальник, глава магистрата, ценил его чрезвычайно. Он всегда умел — и это вменялось ему в особую заслугу — навести экономию в расходуемых средствах. Разумеется, при этом он и сам не оставался в накладе, но деньги умел извлекать решительно из всего. И это делало его почти незаменимым.

Шартенпфуль выпустил дым из ноздрей. Дым кольцами пошел книзу.

Тем временем паук добрался до его колена, но ему не понравился дым. Он круто повернул и незаметно исчез за отворотом брюк. С улицы донеслось монотонное журчание. Небо стало свинцово-серым. Дождь шел все сильней и сильней.

— О’кэй, — сказал финансовый контролер, что примерно означало: «Прекрасно, вот мне и не надо поливать огурцы».

Мартин Брунер еле-еле успел прийти до дождя. Перед дверьми своего кабинета он застал уже вереницу посетителей. Как обычно, Мартин начал принимать их в порядке очереди. Последним вошел некий наглый птенец. Его вызвали повесткой, и он знал, по какому делу. Клюв птенца был дерзко задран. Глаза глядели упрямо и настороженно. Какое кому дело, где он бывает по ночам? Посещает ли игорные притоны? Выигрывает или проигрывает? Кому какое дело, откуда у него деньги?!

— Я очень рад, что вы пришли, — приветствовал его чиновник магистрата. — Мне хотелось поговорить с вами.

Птенец скорчил нахальную гримасу.

— Садитесь, пожалуйста!

Птенец помедлил, но все-таки сел.

На лице его появилось выражение крайнего любопытства. Он внимательно прислушивался к словам чиновника, которого, по правде говоря, представлял себе совсем другим. Парень оказался просто симпатичным. Свой в доску, если б только случайно не был чиновником. Мало-помалу с птенца слетело напускное нахальство. Разумеется, сдаваться сразу нельзя, но… Но если поразмыслить как следует, жизнь, которую он ведет, ему самому уже не по душе.

Наконец Брунер поднялся.

— Я еще не дал официального хода вашему делу, — сказал он. — Надеюсь, мы поняли друг друга. Ведь вы умный и рассудительный человек.

Птенец перестал хорохориться. Взгляд его просветлел. Он молча кивнул головой и вышел.

Как раз в эту минуту Отто Гроскопф просунул голову в дверь. Посмотрев вслед поспешно уходящему посетителю, он покачал головой и наконец предстал перед Брунером, подобно несколько неуклюжему вестнику страшного суда. Подойдя к письменному столу, Гроскопф застыл в неподвижности. Лысина его светилась, словно под ней была спрятана электрическая лампочка.

— Мне кажется, у этого шалопая что-то не чисто. Весьма подозрительный субъект. Его надо запереть под замок. Представьте себе, дорогой коллега, что может всплыть, если мы выведем его на чистую воду.

— То есть как это на чистую воду? — переспросил Брунер, подымая голову от бумаг.

— Мало ли в чем может быть замешана такая птица. Вам, во всяком случае, не следовало долго оставаться с ним наедине. Это может повредить нашей репутации. Не понимаю. Вы поступаете вопреки нашим принципам. Мы руководствуемся точными инструкциями и действуем только в строго определенных рамках. Стену головой все равно не прошибить.

Гроскопф хрюкнул, как поросенок.

— И, наконец, у нас есть другие дела, кроме возни с подобными субъектами.

Тут он вытащил носовой платок и высморкался. Это избавило его, во-первых, от необходимости посмотреть в глаза своему начальнику, а во-вторых, внесло нотку примирения в его слова. Сморкание, безусловно, относится к будничным делам. А все, что относится к будничным делам, разрушает необычное и исключительное. Да и шум, произведенный сморканием, развеял смысл сказанных слов, уничтожил их значительность.

— Право, я желаю вам добра, господин Брунер, — сказал Гроскопф, придвигаясь к своему начальнику. — Вы сами в этом убедитесь. Я обладаю некоторым опытом, а наше учреждение не частная фирма.

— При всем желании не могу последовать вашему совету, господин Гроскопф. Я не совершил ничего предосудительного, ничего неофициального. Я исполняю только свои обязанности — разумеется, в том смысле, как я их понимаю. Я не могу стричь всех под одну гребенку.

Господин заместитель закурил сигару и, повернув голову, посмотрел в окно. По двору медленно шел какой-то человек. Его обогнали две женщины. Треща без умолку, они куда-то спешили.

— И все же вам следует уделять поменьше времени подобным субъектам. Все они на один образец. Все занимаются темными делишками. Побольше подозрительности, и вам же будет легче. Будьте осторожнее, господин Брунер.

— Я решительно вас не понимаю. Впрочем, нет, понимаю! Вы хотите сказать, что недоверчивость — лучшее предохранительное средство против больной совести, ведь так?

Слова эти напомнили Гроскопфу малоприличный анекдот. Не отводя глаз от окна, он рассказал его Брунеру и сам расхохотался до слез.

— О, черт возьми, гипертония, кажется, окончательно сведет меня с ума, — просипел Гроскопф и, взяв со стола приготовленные для него бумаги, вышел из комнаты.

Брунер не придал особого значения словам своего заместителя. Он собирался вернуться к работе, вернее начать ее сызнова, как вдруг заметил на полу таблицу тотализатора. «Один — ноль, два — ноль, один — два, один — два…»

Но Гроскопф заметил свою пропажу и тотчас вернулся за ней.

— Ага, вот где моя таблица! Я, знаете ли, играю не ради удовольствия, — пояснил он доверительно. — Но финансы, финансы…

И Гроскопф шумно вздохнул.

— Финансы!.. — повторил он и, словно придравшись к случаю, заговорил о своем плохом здоровье, о жалованье, которого решительно ни на что не хватает.

— Нет, подумайте только, — сказал он. — Наш брат надрывается с утра до вечера, а нам швыряют эти жалкие гроши, словно подачку, да еще говорят — будь доволен. Мы трудимся, как — о святой Никодим! — как… право не знаю кто. Вот у меня есть приятель, он и вполовину так не работает, а достиг бог весть чего. Катается как сыр в масле. Мне же одному приходится содержать жену и дочь. Вы знаете мою дочь, Эведору? Недурна, толкова чрезвычайно. Словом, молодчина. Прекрасная машинистка, ну и прочее там такое. Все, что полагается… И ведь вот никак не может найти подходящей работы. Все места заняты. Возиться с домашним хозяйством она не любит. Ей хочется пробиться, увидеть свет, словом, поступить куда-нибудь в контору. Право, жаль, если она займется кастрюлями. Денег в них все равно не наваришь. А они ей очень нужны. Вот и живет на отцовский карман. Да хоть был бы карман, а то просто дыра. Прошу извинения, но моей дочери необходимо место! Я всюду пытался. Безнадежно! А как это отражается на положении семьи! Что еще остается в жизни? Если уж и поесть досыта нельзя, да заложить за воротник, да еще там другое прочее — о святой Никодим! — плевать я хочу на такую жизнь! Что я, сумасшедший, что ли?..

Он постучал указательным пальцем по лбу, потер переносицу и придвинулся к своему сослуживцу.

— Вдруг вы что-нибудь услышите. Или как-нибудь там еще?

Он фамильярно подмигнул Брунеру тусклыми глазками.

— Я буду вам вечно обязан.

Мартин слегка отодвинулся от Гроскопфа.

— Вы что же, полагаете, что смысл жизни можно обрести в шницеле, в жареном гусе и в набитой мошне? Вам придется очень разочароваться. Жизнь — это…

— В философии я не разбираюсь, — перебил Брунера его заместитель. — Я верю только в то, что вижу собственными глазами. По-моему, свиная отбивная — это отбивная, а дырявый карман — гадость, и, с вашего разрешения, куда лучше иметь дело в постели с молодой бабенкой, чем с ишиасом.

Но Брунер уже не слушал своего собеседника. Он напряженно думал, как помочь сослуживцу выбраться из его тяжелого положения. Ага, придумал. Блестящая мысль! Он справится о хорошем месте для дочери Гроскопфа. Еще бы! Разве есть человек, который в силах выполнять служебные обязанности, если его терзают заботы и семейные неурядицы? И он обещал коллеге свою помощь.

— О да, пожалуйста, — снова горячо и настойчиво попросил Гроскопф. — Вы ведь знаете Эведору — рыжая, с тициановскими волосами, как на портретах этого, как его там… Чудесная девчонка, баба что надо! Не чопорная, за словом в карман не полезет, триста ударов в минуту! Если взять ее в секретарши или вообще… — он так смачно прищелкнул языком, что казалось, на сковородке лопнула жирная колбаса, потом повернулся и вышел.

На другой же день Брунер разыскал одного знакомого и обратился к нему с просьбой. Тот сочувственно кивнул и записал точные данные о молодой особе.

— Очень подходящая кандидатура, — заметил он. — У нас как раз освободилось место, — только что вышла замуж секретарша. У меня, правда, есть претендентки, но вопрос еще не решен. Мне будет очень приятно оказать вам услугу. Я воспользуюсь вашей рекомендацией.

Брунер поблагодарил и откланялся.

Через два дня Эведора была принята на работу.

— Я вам обязан навеки, — заверил Гроскопф, и слезы счастья за счастье дочери увлажнили его глаза.

Теперь он всюду хвастал замечательными талантами Эведоры, утверждая, что за нее форменным образом дерутся. Нет ничего удивительного, если на место старшей секретарши взяли именно ее.

— Конечно, лучше всего, — обычно заканчивал он свою речь, — конечно, лучше всего, если она очутится наконец в супружеской постели. Но стоит подумать о приданом — о святой Никодим! — у меня просто волосы становятся дыбом. Да и есть от чего! При моих нищенских доходах!

Гроскопф любил поминать имена вымышленных святых и постоянно обращался к ним, особенно если речь заходила о высоких ценах, высокой квартирной плате и слишком высоком кровяном давлении.

— Знаете ли, — добавлял он обычно, — я уже не молод. Мне давно должны были повысить жалованье на два разряда. Я уже говорил с начальником отдела кадров, с Черным Жоржем[1], но у него нет соответствующего постановления.

Брунер задумался. Он полагал, что семейный мир и голова, свободная от домашних забот, необходимы каждому, чтобы успешно выполнять служебные обязанности на благо общества.

— Попробую обратиться в Управление надзора. Может быть, мне удастся ознакомиться с существующими постановлениями и раздобыть соответствующие документы.

— О да, сделайте это, — горячо попросил Брунера его заместитель и, вытащив из кармана бутерброд величиной с подметку, направился к себе в кабинет. Там он извлек неведомо откуда бутылку пива и выпил ее залпом. Разумеется, он тотчас почувствовал сытую усталость и не мог подавить легкой отрыжки. Да и как приятно, когда она поднимается из глубины живота и лопается, словно мыльный пузырь. Но все-таки после этой великолепной трапезы его немного мутило. Он развалился на стуле и принялся ковырять в ухе кончиком желтого карандаша.

Через два дня, бросив свои дела, Брунер отправился в Управление надзора. Он обежал все комнаты, без устали открывая и закрывая двери, но все же попал по назначению. Обойдя из конца в конец огромное здание, он раздобыл нужные документы.

— На основании этих бумаг вы можете потребовать компенсацию и за прошлое время, — разъяснил он своему коллеге. — Вы неповинны в том, что вам забыли увеличить жалованье.

— Правда? Я тоже так думаю, — охотно согласился Гроскопф. — Это неплохие денежки. Знаете, те кто сидят у нас наверху, Черный Жорж — наш начальник отдела кадров — и прочие, — все они ровно ничего не смыслят. Я подам заявление и приложу соответствующие документы. О святой Никодим! — это выйдет кругленькая сумма!

Он взял карандаш и начал считать.

Ему и вправду повезло. Потому ли, что он без конца подымался в кабинет начальника отдела кадров, потому ли, что несколько раз подряд он провожал домой финансового контролера, но только в кармане его с неслыханной быстротой очутилась весьма солидная пачка денег.

Брунер очень обрадовался успеху сослуживца и заместителя, и вскоре он поздравил его с новым, сшитым на заказ костюмом. Гроскопф был в нем вылитый король, нет — Тарзан в Чикаго!

О, как шел ему этот сиреневато-коричневый цвет! Как подчеркивал красноватый оттенок его кожи! А плечи! Господи боже мой, истинно плечи человека, стоящего у власти. Просто потрясающе, во что только может превратить человека костюм — кусок простого сукна. Даже уважающий себя боксер, и тот мог бы прийти в восторг при виде таких плеч. А уж о дамах и говорить нечего. И не из-за одних только плеч! Нет, мужчина с головы до пят был широк, просторен и скроен по самой последней моде. Ну как мог Брунер не поздравить столь великолепную личность?!

Удостоенный высокой чести, Гроскопф решил немедленно утвердить свою богоравность. Он заключил в столь бурные объятия стройную машинистку, что, несомненно, переломал бы ей все ребра, если бы сослуживцы не услышали ее визга. Они бросились к ней на помощь и успели предотвратить самое страшное. Но малютка вскоре пожалела об этом. И когда вечером после работы Брунер шел домой, он повстречал в сквере… Впрочем, совершенно безразлично, кого и с кем он там встретил. У него и своих забот было достаточно, а тут еще сын заболел корью.

С этого дня машинистка впала в необычайную рассеянность. Ей приходилось чуть не каждую страницу переписывать дважды. И поэтому Гроскопф следил за ней особенно строго.

Только один-единственный раз, и то на мгновение, у Брунера мелькнула мысль одолжить у сослуживца несколько марок. Дело в том, что непредвиденные расходы совершенно расстроили его домашний бюджет. Но он тут же и навсегда похоронил эту мысль, и правильно сделал, потому что через секунду услышал, как Гроскопф громко стонет в соседней комнате и клянется святым Никодимом, что просто ума не приложит, куда делись деньги.

Нет, говорил он, эта дороговизна — позорное пятно в истории человечества. С тех пор как поднялись цены, право, жизнь не сулит никаких радостей, во всяком случае, ему, Гроскопфу.

Наконец наступил день, когда заседание, которое уже много раз переносили из-за срочных дел важной особы, все же состоялось. Рогатый явился с некоторым опозданием. Он должен был покончить с неотложными служебными делами. Не успел он подойти к дому дяди, как двери распахнулись, словно сами собой. Он услышал плеск вина и звон бокалов, доносившиеся из уютной комнаты. Гости сидели и тянули маленькими глотками душистое вино. Хозяин дома вынул ящичек толстых сигар, предназначенных специально для гостей, и любезная вертлявая хозяйка поспешила распахнуть окна.

— Ах, нет, Агнетхен, не надо, — сказал супруг, — ты же знаешь, наши дорогие соседи…

Она закрыла окна.

Среди присутствующих находился и Отто Гроскопф. Удобно развалившись в вольтеровском кресле, он наливал себе уже третий бокал вина. Увидя Шартенпфуля, Гроскопф вскочил, встал в позу и застыл, как по команде «смирно».

Тут было много всяких весьма приятных господ. Они оживленно делились друг с другом последними новостями.

— Добрый вечер, племянник Отто, — сказал высокопоставленный дядя, приветствуя Рогатого, и придвинул ему качалку.

— Это почетное место, оно принадлежало еще моему деду. Ты ведь любишь находиться в движении, ха-ха!

— Ха-ха, — рассмеялись и прочие господа, вторя высокопоставленной личности.

— А теперь, многоуважаемые гости, перейдем к основному вопросу, который стоит у нас на повестке дня, — начала особа, вставая с места. Присутствующие закивали, выражая полное одобрение этим словам.

— Я еще раз всесторонне рассмотрел наше «дело». — Особа посмотрела на свою сигару, которая хорошо разгорелась, и точно рассчитанными кругами и лентами выпустила изо рта дым.

— Думаю, — продолжала особа, — что нам должно отнестись к нашему делу не слишком серьезно, но и не слишком легко. С одной стороны, нам не нужно бросаться очертя голову, но, с другой стороны, мы не станем трусить и медлить. Нам не следует слишком торопиться, но мы не будем и откладывать в долгий ящик. Одним словом, давайте действовать именно так, как только и возможно действовать.

Он сделал паузу и затянулся сигарой.

По комнате пронесся громкий шепот. Кто-то закашлялся, должно быть поперхнувшись вином.

— Ищите да обрящете, — продолжал Пауль-Эмиль Бакштейн, — и я усердно искал и многое обрел. То есть, господа, искали вы все, разумеется. Я только обобщил полученные вами данные и свел их к основным пунктам. Таковых, с моей точки зрения, два. Этого совершенно достаточно, чтобы создать «дело Брунера». Но не обманывайтесь, господа. Справиться с Брунером вовсе не так просто.

Тут он вынужден был снова прервать свою речь, потому что в комнату вошел подмастерье и спросил, сколько краски приготовить на завтра. Для всего дома девятнадцать по Фриденштрассе или только для одной квартиры?

— Чего ты лезешь со всякой ерундой? — отмахнулся от него мастер малярных дел, стараясь не потерять нить своих мыслей.

— Разумеется, для всего дома, осел этакий! — крикнул он вдогонку мальчишке и высморкался.

— Итак, два пункта, — снова начал Бакштейн. — Самым важным мне кажется пункт второй. Он дает нам уверенность в полном успехе. Надо как можно более ловко выставить на передний план историю с велосипедом. А вы, мой милый Максимилиан Цвибейн, вы, кажется, уже сделали соответствующее заявление, запротоколированное Черным Жоржем. Не правда ли, мой милый Максимилиан Цвибейн? — обратился он к молодому человеку, который сидел у окна. — Я прошу вас и в дальнейшем оказывать нам поддержку. Вы знаете — и все мы знаем, — в чем смысл «дела Брунера». Но мне бы хотелось сформулировать его еще раз. Вопрос стоит о самом нашем существовании. О нашем общественном престиже. О внешнем и внутреннем спокойствии, о мире, без которого немыслима никакая плодотворная работа. Мне хотелось бы особенно подчеркнуть слово «мир». Это самый важный аргумент, который я должен привести в оправдание наших действий. Мы не можем рисковать нашей доброй репутацией. Мы не можем выставить на свет божий наши так называемые темные стороны, как не можем разрешить больному корью ребенку бегать на солнце. Мы не позволим разрушить фундамент, который мы создали с таким трудом при поддержке известных заинтересованных кругов. Это означало бы полное крушение и конец нашего порядка. И все это по милости одного человека, черт бы его побрал совсем! Брунер не хочет примкнуть к нашим рядам. Следовательно, он идет прямым путем к срыву спокойствия и мира. С тех пор как он появился в нашем городе, перемена следует за переменой. Не отрицаю, он сумел разрешить некоторые вопросы, он сумел добиться некоторых полезных нововведений. Я признаю даже, что ему удалось привлечь на свою сторону большую часть наших граждан. Каким именно образом — решительно не знаю. Но он — и в этом, как мне кажется, кроется главная опасность, — он посеял в нас беспокойство. Вспомните только про «дело Кроль», которое было ему поручено. Правда, для нас оно послужило сигналом. И мы давно положили его под сукно. Но как легко может последовать второе и улучшенное издание этого дела!

Он провел рукой по подбородку и обратился к холеному господину.

— А вы, милейший мой Эдельхауэр, вы тем более поймете мою осторожность и даже некоторую нерешительность. Вы знаете, что я действую в наших общих интересах. Поверьте, будет гораздо лучше, если все мы расправимся с одним, а не один со всеми. Конечно, речь идет вовсе не о пошлой погоне за местами. Каждый из нас готов в любую минуту совершенно добровольно отказаться от своего поста. Пусть только мы почувствуем, что не в силах справиться со своими обязанностями, и мы сами немедленно сделаем все вытекающие из этого выводы. Но — благодарение богу — у меня есть некоторые связи в высших сферах, которые могут оказаться полезными для каждого из нас. И поверьте, я не оставлю их неиспользованными, дабы предотвратить нависшее над нами несчастье. Тем не менее сидеть на пороховой бочке неприятно, и я пригласил вас сюда, чтобы еще раз, не торопясь, обсудить занимающий нас вопрос. Создавая «дело Брунера», мы служим только общественному порядку и спокойствию. А служить — наша первейшая и благороднейшая обязанность.

Он взял стакан со стола и сделал несколько торопливых глотков. У него першило в горле от дыма.

— И наконец, — продолжал он, ухмыльнувшись, и обвел глазами присутствующих, — рука руку моет, и никто из вас не останется в накладе. — Он со стуком опустил стакан на стол.

— Кто хочет высказаться по этому вопросу?

Максимилиан Цвибейн поднял палец.

— Я совершенно согласен с вами, дорогой Бакштейн. И так как я хорошо знаком с этим делом, то могу вас заверить, нам обеспечен полный успех.

Бакштейн — важная особа — был гораздо старше, чем худой, долговязый и обладающий прекрасными голосовыми данными Максимилиан Цвибейн. Однако их связывала дружба совсем особого рода. Эта дружба возникла еще в те дни, когда вышеупомянутая особа и отец Цвибейна (упокой, господи, его душу) коротали время за тюремной решеткой. Первый сидел понемногу, но часто, второй всего один-единственный раз, зато до тех пор, пока не покончил с собой в тюрьме.

Вот почему оба приятеля — и старший и младший — не имели секретов друг от друга.

— Я все рассчитал самым точным образом, — продолжал Цвибейн. — Мне удалось переманить на нашу сторону Эмиля Шнора, моего коллегу по отделу. У него тоже семья, и он тоже рвется наверх. С тех пор как его старик обанкротился, он лишился последней поддержки.

— А на него можно положиться? — осведомился Бакштейн.

— Безусловно. Уж его-то я знаю как облупленного, — рассмеялся Цвибейн. — Ведь мы изо дня в день делим с ним один и тот же письменный стол.

— Итак, — заключила свое выступление особа, — я должен снова подчеркнуть, господа, что мне дорог мир, который один только и может способствовать плодотворной работе и всеобщему благоденствию. Нарушитель спокойствия должен исчезнуть — безразлично, каким способом. А сейчас я предлагаю вам перейти в царство Вакха. Некоторые частности мы сможем разрешить и там.

Юлиус Шартенпфуль, который сидел, удобно развалившись в качалке, легонько постучал по ручке своего кресла.

— Высокочтимый и дорогой дядя, — проговорил он, гнусавя. — Ты лучше, чем кто бы то ни было, знаешь, как мне дорог мир. Я уже намекнул кое о чем главе магистрата. Он дорожит чистотой и порядком, и «дело Брунера» его, видимо, чрезвычайно заинтересовало. К сожалению, многообразные служебные обязанности не позволяют ему лично заняться этим делом. Поэтому он поручил его мне.

— Не забежал ли ты слишком вперед? — перебил его дядя.

— Почему же? — возразил племянник. — Просто я пошел навстречу желаниям нашего начальника. Ты ведь знаешь старика.

Юлиус Шартенпфуль снова откинулся на спинку качалки. В этом доме он всегда чувствовал себя удивительно хорошо. Да, не у каждого есть такой дядя. Один цвет обоев в этой комнате чего стоит. У дяди просто сверхъестественный вкус. И уж он понимает толк в хороших вещах. Это видно даже по его сигарам. Такого дядю, безусловно, можно использовать, чтобы продвинуться по служебной лестнице.

Погрузившись в эти и подобные мечты, Шартенпфуль продолжал раскачиваться в качалке, покуда жирный бас Гроскопфа не вернул его к действительности.

— Мне хотелось бы дать вам полезный совет. Этот Брунер — я работаю непосредственно с ним, — этот Брунер хорошо выполняет свои служебные обязанности. Однако он часто занимается вопросами, которые его решительно не касаются, разумеется с нашей точки зрения. И работой, которая никак не оплачивается. Вот, например: он так усовестил какого-то птенца, настоящего шалопая, что тот, бог весть с чего, вдруг превратился в голубку, и у нас нет уже повода возбудить против него дело. К чему же это может нас привести? Брунер умеет так расположить к себе посетителей, что они выкладывают ему все начистоту, а мы стоим и глазеем, как дураки. Куда это приведет нас, господа? Я полностью поддерживаю возбуждение «дела о велосипеде», и вовсе не потому, что зарюсь на место Брунера. Нет, разумеется, нет! Не подумайте этого! В моем возрасте есть заботы поважнее. Разумеется, я обладаю известным опытом, но я бы ни за какие деньги не согласился стать начальником.

Он засмеялся и провел рукой по своей сияющей лысине.

— Давайте же выпьем за наше дело!

Особу искренно обрадовало такое бескорыстие.

— Агнетхен, принеси еще бутылку!

Хозяйка, которая все это время сидела за дверьми, в будуаре, немедленно принесла две бутылки вина и тихонько положила на стол штопор.

Нет, они не были пьяницами! О, разумеется, нет! Они были почтенными бюргерами со своими достоинствами и недостатками, которые пользовались влиянием в политике и в экономике. Они были всегда хорошо одеты, тщательно выбриты, и по воскресеньям их всегда можно было застать в церкви или в пивной, смотря по обстоятельствам. У них были дети, которые учились в школах и даже в университетах. Нет, об этих бюргерах нельзя было сказать решительно ничего дурного.

А Пауль-Эмиль Бакштейн излучал такую значительность, что устоять против нее было трудно. Сама манера, с которой он курил, садился в машину, махал рукой, производила подкупающее впечатление!

Казалось, что малярное дело не имеет к нему никакого отношения. На то у него были рабочие, которым полагалось пахнуть краской. Разумеется, когда заказов было слишком много, он, чтобы показать пример, тоже брался за кисть. В былые времена он даже разрисовывал стены тюремных камер, в которых сидел, и его рисунки доставляли большое удовольствие другим обитателям. Но об этих своих художественных произведениях он вспоминать не любил.

— Ну-ка, Агнетхен, принеси нам бутылочку, да поживее! — крикнул он, поворачиваясь к будуару, — и пухленькая дамочка тотчас вошла в комнату, неся вино.

Гости засмеялись, а Гроскопф воспользовался замешательством дамы и поправил булавку, расстегнувшуюся у нее на груди. Агнетхен стукнула его по пальцам и покраснела до корней волос.

В эту секунду Шартенпфуль заметил паука, который все время сидел за отворотом его брюк, но вдруг, ошалев от паров алкоголя, неосторожно вылез и, пошатываясь, стал ползти наверх.

— Сволочь! — крикнул Шартенпфуль. — Мерзость!

Он бросил паука в камин, вытянулся в качалке и стал громко смеяться над анекдотами Гроскопфа.

В полночь гостеприимная хозяйка подала гостям яйца под грибным соусом.

В магистрате мало что изменилось. Только машинистку по причине все продолжающейся рассеянности перевели в другой отдел. Ее место заняла некая разведенная дама, с залихватской стрижкой и глазами продувной бестии. Она дымила, как паровоз, пила, словно заправский пьяница, в рабочее время заполняла таблицы тотализатора и покрывала лаком ногти. Словом, она была вполне на месте. Кроме того, дама знала немного стенографию, и Гроскопф частенько вызывал ее для работы в свой кабинет.

— Знаете, — шептал он своим коллегам, — в нашем возрасте это не так уж просто. Приходится беречь свои силы.

Но, когда новенькая начала строить глазки другим сотрудникам, Гроскопф отбросил шутки в сторону и сделал ей серьезное внушение.

— Я вовсе не так стар, как написано у меня в паспорте, дитя мое! Напротив! Я становлюсь моложе с каждым днем.

Продувная бестия расхохоталась.

— Гоп-ля, сударыня! Что за темперамент! — смеясь, воскликнул господин, столкнувшийся на углу с Люцианой. — Вот хорошо, что я встретил вас. Скажите, вашего мужа еще не уволили? Нет? Он что же, сумел выпутаться из этой истории?

Люциана смотрела на него во все глаза.

— Выпутаться? Из чего?

Господин тихонько свистнул и посмотрел на нее еще пристальней.

— Гм, — хмыкнул он, не спуская с нее глаз.

Люциана поглядела в другую сторону. Желтый трамвай мчался прямо на нее, но, не доехав, с лязгом свернул за угол.

— Право не понимаю, о чем вы говорите, — сказала она.

— Не понимаете, нет? — Он придвинулся к ней. — Значит, у него есть от вас тайны.

— У кого?

— Да у вашего мужа.

Люциана вздрогнула от изумления.

Драйдопельт не спускал с нее глаз.

— Вся эта история с велосипедом чертовски неприятна. Даю голову на отсечение, что они ее попросту состряпали.

Головы ему, совершенно очевидно, никто отсекать не собирался, и ему легко было клясться.

— Понятия не имею ни о какой истории с велосипедом, — взволнованно сказала Люциана. — Может быть, вы ошибаетесь?

О нет, господин Драйдопельт никогда не ошибался. Нет, нет, она напрасно так говорит. Все, что совершалось в городе или в округе, становилось известным ему первому. Никто не знал, чем занимается господин Драйдопельт, на какие доходы живет. Он не был чрезмерно занят, но он не был бездельником. У него не было ни близких друзей, ни заклятых врагов. Он ни в ком не заискивал. Вот из-за этих свойств все и старались быть с ним в наилучших отношениях.

— Значит, я ошибаюсь? — спросил Драйдопельт и прищурился.

Люциана посмотрела на маленький фанерный чемоданчик, который Драйдопельт держал в левой руке. Он называл его «походной аптечкой».

— Я вижу, вы просто невинный ангел, — сказал он мягко. — Вас необходимо просветить. Спросите у мужа, что у него случилось. Пусть он вам все расскажет. У него большие неприятности. До свидания.

И он исчез за углом вместе со своим чемоданчиком.

Люциана стояла словно пригвожденная. Наконец она с трудом оторвала ноги от земли и точно во сне пошла по оживленной улице. Забыв сделать и половину покупок, она бросилась домой.

— История с велосипедом? — сказал Мартин в ответ на нерешительные расспросы жены и засмеялся.

— Нет, нет, это очень серьезно, — перебила она его С раздражением. — Ты же видишь, я и так знаю все.

Муж смотрел на нее озадаченный:

— Да что ты знаешь? Я ничего не понимаю. Ты говоришь намеками и еще хочешь, чтобы я отвечал.

Она посмотрела на него исподлобья, надеясь прочесть тайну, написанную на его лице. Но лицо выражало беспечность, и Люциана вышла из себя.

— Скажи мне наконец, что стряслось у тебя на работе? Что это за история с велосипедом?

Он весело рассмеялся.

— Разные бывают истории с велосипедами. Но они не имеют решительно никакого отношения ко мне. Впрочем, я слышал, что есть мороженое очень вредно. Так, может быть, пойдем съедим?

— Нет, я никуда не пойду, пока ты не признаешься мне во всем!

— Хорошо же, — заявил он торжественно, — я открою тебе свое сердце. Только что я опять влюбился в одну обворожительную ворчунью. Смею ли я предложить ей свою руку?

Она надулась, но тут же успокоилась и взяла мужа под руку.

Они вышли из дому и несколько минут шли в полном молчании.

— Прости, но эта история с велосипедом просто не выходит у меня из головы, — снова начала Люциана, переходя с мужем на другую сторону.

Он отрицательно покачал головой.

— Да брось ты эту канитель. Мало ли что болтают. Понятия не имею ни о какой истории с велосипедом, даже в детстве не слыхивал. Вся эта история сплошная выдумка, и на этом баста.

— Ты думаешь? — спросила она нерешительно.

— Не думаю, а знаю точно. А вот и наше лечебное заведение — кафе-мороженое. Давай зайдем.

Один столик был еще свободен. Он заказал две порции ассорти.

— У меня и так дел по горло. Стану я еще заниматься сплетнями! Впрочем, погоди-ка. Помнится…

— Пожалуйста, господа…

— Благодарю!

Два маленьких сверкающих подносика со стуком опустились на стол.

— О чем ты вспомнил? — взволнованно спросила Люциана.

Он взял на ложечку мороженое, попробовал и спросил:

— Тебе нравится?

Она сделала гримаску.

— Слишком жидкое.

— Как и вся эта ложь, — сказал он, засмеявшись, и опустил ложечку.

— Впрочем, погоди, я, кажется, понимаю… Уж не это ли… Да нет, ерунда, ты ошибаешься, — он снова принялся за мороженое.

В эту минуту к кафе подошли новые посетители. Хозяйка подала им несколько пачек мороженого прямо в окно и опустила деньги в кассу. Послышался звон монет.

— Хорошо, будем надеяться, что я ошиблась. — Люциана отодвинула свою вазочку.

— Да нет, ты только послушай, — сказал Мартин, придвигаясь к жене. — Помнишь, как-то давно мы расчищали у нас в учреждении подвалы? Среди гор бумаги, поломанных стеллажей, пожелтевших папок и прочего хлама мы нашли разрозненные части велосипеда. Там валялось несколько педалей, два старых руля, три колеса без шин. Еще были спицы, ржавый звонок и гудок от автомобиля. Я как раз приступил тогда к исполнению своих обязанностей и решил осмотреть все погреба и чердаки магистрата. Помнишь, мы нашли там двух крыс. Не сделай я тогда осмотра, эти велосипедные части вообще бы никогда никто не нашел. Теперь ты веришь, наконец, что я действительно ничего не знаю о какой-то истории с велосипедом. — Он тоже отодвинул вазочку.

Да, Люциана поверила и очень обрадовалась. Ей словно приложили холодный компресс к обожженному месту.

— Вот и все, Люциана. Помнишь, я велел вычистить эти разрозненные части и собрать. И получился вполне приличный, так сказать, ничейный велосипед. У нас работала тогда уборщицей Элиза. Она жила очень далеко, и у нее был маленький ребенок. Я разрешил ей взять велосипед и временно пользоваться им. Ну, посуди сама, зачем бы я стал рассказывать тебе всю эту ерунду?

Люциана почувствовала себя счастливой. Она только покачала головой и крепко сжала руку мужа.

— Пойдем отсюда, — сказала она.

Он заплатил за мороженое.

— Потом Элизе удалось достать выгодную надомную работу, — добавил он, — она оставила службу в магистрате. Велосипед в целости и сохранности снова вернулся к нам в подвал. Так, возникший из ничего, он тем не менее обрел постоянного хозяина и стал собственностью магистрата. Вот видишь, какая таинственная, волнующая история! Не правда ли?

Они шли по шумным улицам. В переулке она вдруг остановилась и поцеловала своего спутника.

Через несколько дней Мартина вызвали к начальнику отдела кадров. Его это удивило. Может быть, ему увеличили оклад? Дали повышение по службе? Или объявили благодарность? Нет, он, право, не знал, зачем его вызывают. Брунер зашел к своему заместителю, чтобы поручить ему некоторые дела, но Отто Гроскопфа не было на месте. Он вышел неизвестно куда, и Брунер передал дела заместителю своего заместителя.

Поднимаясь по сверкающей как зеркало лестнице, Брунер насвистывал марш, который бог весть почему пришел ему в голову. Трам-там-там! Трам-там-там! Наконец он постучал в дверь к начальнику отдела кадров.

— Войдите!

Георг Шварц сидел, склонившись над широким письменным столом, и даже не поднял головы. Казалось, он погрузился в пучину дел, и посетитель, к своему великому огорчению, не смог увидеть его лица. А Брунеру так хотелось сразу, с порога, уловить хоть один-единственный взгляд, чтобы сделать какой-то вывод. Но это было совершенно невозможно. Шварц казался воплощением трудолюбия. Только его темные, гладко зачесанные назад волосы внушительно вздымались над грудой белой бумаги.

Даже очки его как бы исчезли. От них осталась только самая несущественная часть — кончик оправы, изящной дугой лежавшей за ухом. Единственно, что мог увидеть Брунер в эту минуту, была приглаженная и корректная чиновничья голова.

Брунер подошел ближе. Опущенная голова несколько приподнялась, однако глаза оставались по-прежнему прикованными к столу. Движением руки Шварц предложил посетителю садиться.

— Н-да! — сказал он через некоторое время и, кажется, еще больше сосредоточился на делах.

Брунер готов был принять его за погруженного в молитву монаха, но он совершенно твердо знал, что Шварц заведует кадрами магистрата и является, так сказать, не только правой, но и левой рукой бургомистра. Черный рабочий халат, который неизменно носил Шварц, еще больше подчеркивал торжественность его особы. Он откашлялся и снова сказал «н-да». Очевидно, это восклицание казалось ему кратчайшим вступлением к тяжелому разговору.

— Мне очень жаль, — начал Шварц после некоторого раздумья, — мне, разумеется, чрезвычайно неприятно, но вы понимаете сами, у меня есть определенные обязанности, и хотя лично я совершенно убежден, что…

Он взял со стола какую-то бумагу, внимательно прочел ее, откашлялся, прикрыв рот правой рукой, поправил очки и продолжал.

— …что… н-да, в некотором отношении я не могу считать вас невиновным…

Брунер слушал его внимательно, с трудом скрывая любопытство.

Начальник отдела кадров чуть-чуть приподнял голову, по-прежнему не глядя на обвиняемого.

— Н-да, к нам поступило заявление. Я знаю, разумеется, что не все приведенные против вас обвинения обоснованы. Во всяком случае — вы понимаете, — в них все изображено в чрезвычайно искаженном виде. Но — вы понимаете — я обязан выполнить свой служебный долг и вручить вам обвинение, дабы вы могли представить объяснительную записку. Вот оно. Прошу вас. Главный пункт обвинения — история с велосипедом. — И он подал ему документ, покрытый знаками и пометками. — Вы обязаны дать объяснение.

— Я совершенно не собираюсь давать объяснения, — твердо заявил Брунер и уселся поудобней. — Просто я разрешил одной бедной женщине пользоваться велосипедом, который мы смонтировали из хлама. Теперь он давно стоит в подвале и даже прикреплен на цепи. Может быть, вам угодно пойти и взглянуть на эту таинственную развалину?

Он вскочил и сделал несколько шагов по комнате.

Шварц, все еще роясь в бумагах, отмахнулся от него обеими руками.

— Ну к чему же так волноваться, коллега? Изложите все в письменном виде. Я же вам сказал: лично я убежден, что здесь что-то подстроено. Нет ли у вас завистников среди сослуживцев? Знаете, нет человека, у которого не было бы врагов. Во всяком случае, мне все это представляется вовсе не в столь черном цвете.

И Черный Жорж в первый раз поднял глаза. В светлых стеклах его очков отражалось окно, уменьшенное до ничтожных размеров. Хотя Шварц был тщательно выбрит, щеки его казались иссиня-черными.

— Второй пункт обвинения — история с бензином. Ну, это уж просто смешно. Лично я убежден, что здесь все выяснится очень скоро.

Он посмотрел на своего собеседника снизу вверх.

— С бензином? Вот тебе раз! Это еще что такое? — спросил Брунер словно про себя и невольно улыбнулся. Но вдруг он вспомнил, и лицо его стало серьезным. Он придвинул свой стул к письменному столу.

— Это, верно, история, которая разыгралась несколько месяцев назад? Понимаю. Теперь вам только остается сказать мне, кто автор этой сказки из «Тысячи и одной ночи».

— Дорогой коллега, вы, конечно, понимаете, что я не имею права поступить так, пока расследование не привело к определенному результату. Но я сказал уже вам, что считаю второй пункт совершенно неважным. Бензин, который столь долго хранился в погребе, должен был так или иначе испариться. Это летучая жидкость. Вы использовали его для казенной машины и заменили новым точно в том же количестве. Тут все в порядке. Вам не грозят решительно никакие неприятности.

— Почему же начальство тогда не швырнуло клевету в мусорную корзину, раз все так ясно и понятно? — возмутился Брунер.

— Н-да, клеветой это, в сущности, не назовешь, коллега. Факт остается фактом. Бензин был действительно использован и заменен другим. То-то и оно. Бензин не следовало заменять. В инструкции сказано, что его следует хранить, — и только. Как заведующий отделом, вы обязаны были это знать.

Шварц переложил одну пачку документов с левой половины стола на правую, а другую — с правой на левую.

— Однако тот факт, — продолжал он снова, — что вы лично не извлекли из этой замены выгоды, может послужить оправдывающим обстоятельством.

— Я бы хотел указать, — взорвался Брунер, — что замена бензина была произведена с разрешения магистрата и в присутствии свидетелей. Вам это так же хорошо известно, как мне.

Шварц сделал какую-то пометку на листке бумаги, который лежал перед ним.

— С тех пор прошло много месяцев. При том количестве дел, которые через нас проходят, всего не упомнишь. Но, повторяю, чтобы покончить с этой историей, мне нужно получить от вас объяснение в письменном виде.

Начальник отдела кадров приподнялся, пожал Брунеру руку и сел снова.

— Утро вечера мудренее, напишете завтра, — сказал он.

Когда Брунер выходил из комнаты, Георг Шварц уже успел благоговейно погрузиться в дела, и над бумагами виднелись только гладко зачесанные волосы да крошечный кончик оправы очков.

В ближайшие дни Брунеру не удалось опровергнуть возведенные на него обвинения, хотя ему и хотелось сделать это немедленно. Он никак не мог урвать время. Чтобы справиться с делами по магистрату, ему пришлось работать даже по вечерам.

— Известно ли вам о генеральном наступлении, которое предпринято против меня? — спросил он однажды как бы между прочим у Отто Гроскопфа.

— Что? Как? Мне? Понятия не имею. Я вообще ни о чем не слышал. А в чем дело? Знаете, у нас столько про всех болтают! У меня тоже неприятности. Вздумалось же кому-то утверждать, что я ношу в портфеле сало и свиные шницели. О святой Никодим! — неужто жрать шницели, изготовленные из наших дел? Так, что ли? И ведь находятся люди, которые завидуют чужому аппетиту. Но я смеюсь над этими сплетнями. Слава богу, меня достаточно знают и, надеюсь, с самой лучшей стороны.

Он с такой силой втянул обеими ноздрями воздух, что, казалось, у него вот-вот лопнет череп.

— Да, только смеюсь! Самое главное — знать себе цену. На вашем месте, коллега, я бы не стал огорчаться из-за такой чепухи.

Тут он неожиданно чихнул и истолковал это естественное явление как знак, ниспосланный свыше в подтверждение его слов.

Генеральное наступление не явилось особенной неожиданностью для Люцианы. Не будь у нее так скверно на душе, она не прочь была бы и позлорадствовать: «Вот видишь, Мартин, значит, все-таки я была права! Так как же история с велосипедом? Что же ты молчишь?» Но, повторяем, ей было очень грустно и совсем не до шуток. Она внимательно следила за тем, чтобы Мартин не пропустил срока, предоставленного ему для объяснения.

Детей уложили в постель. Она уселась за пишущую машинку и отстучала все, что ей продиктовал муж. Нет, не все. Некоторые слова просто не ложились на бумагу. Она укладывала их мысленно и так и этак и никак не могла найти для них подходящего места. Ни одно для них не годилось. Как можно только заниматься такими мерзостями! Да еще взрослым людям! Нет, некоторые слова просто не лезли ей в голову, не говоря уже о том, чтобы влезть в машинку.

— Ну, пиши же, пожалуйста! Продолжай! Ведь так мы никогда не кончим, — сказал он с раздражением.

— Мне противно копаться во всей этой истории, — ответила она жалобно и откинулась на спинку стула.

— А мне, думаешь, не противно? — спросил он в ярости. — Но ведь я уже говорил тебе: нравится мне, нет ли — я обязан представить объяснения. Не будь ты моей женой, я бы сказал — не суйся, пожалуйста, в мужские дела.

Люциана надулась было, потом горделиво выпрямилась и с достоинством произнесла:

— Пожалуйста, продолжайте диктовать, сударь!

— Да ведь все это одна проформа, малютка, — сказал он нежно, стараясь подбодрить ее. — Одна проформа. Наш юрисконсульт доктор Себастьян Шнап сразу видит, на чьей стороне правда, прямо с первого взгляда. Ну-ка, голову выше! Все уладится. — Снова раздался неровный стук машинки.

— Так! — воскликнули оба в один голос, когда наступила полночь. Они принялись раскладывать копии. Одну для начальника отдела кадров, другую для юрисконсульта, третью для себя и четвертую на всякий случай.

Затем они убрали на столе и пошли спать.

— И все-таки я ничего не понимаю, — жалобно протянула Люциана уже сквозь сон.

Где-то пробили часы. Она приподнялась.

— Ты слышал? Пробило тринадцать.

— Да нет, пробило час. Спокойной ночи! — пробормотал он.

Неизвестно, кто из них уснул раньше, но первым проснулся Мартин.

— Я только покончу с самыми неотложными делами и сразу пойду к юрисконсульту, — сказал он за утренним кофе. — Передам ему свое объяснение и поговорю с ним лично.

Теперь, поднимаясь по сверкающим ступенькам, он думал только о своем деле. На секунду он остановился перед дверью с табличкой «Без доклада не входить», постучался и вошел. Он очутился в светлой и просторной комнате. В простенке висело зеркало, на подоконнике стояли кактусы. Секретарша приветливо улыбнулась ему и ногтями цвета солнечного заката указала на дверь в соседнюю комнату.

— Его нет, к сожалению!

Брунер тоже посмотрел на дверь, за которой не раздавалось ни малейшего шороха.

— А когда он будет?

— Трудно сказать, — ответила она. — Вы ведь знаете…

Он ничего не знал, но тем не менее кивнул.

— Хорошо! Я зайду поздней. У меня очень спешное дело. Я позвоню предварительно.

— О, пожалуйста, — кивнула приветливая секретарша, снова сосредоточивая все свое внимание на кактусах.

Но и через два часа юрисконсульт еще не вернулся. Брунер взял все бумаги и решительно направился к начальнику отдела кадров.

— Н-да, — протянул тот, — юрисконсульт действительно неуловим. Но, разумеется, как только он вернется, я непременно доложу ему о вашем деле. Мне тоже надо поговорить с ним по некоторым вопросам.

Брунер поблагодарил Шварца и вернулся к себе. Спустя три дня один из коллег сообщил ему, что Черный Жорж уже дважды справлялся о нем по телефону. Очевидно, у него очень спешное дело.

«Ну, наконец-то», — подумал Брунер и немедленно поднялся наверх.

— Н-да, я хотел вам сказать, что юрисконсульт сейчас у себя. Пожалуй, вы могли бы с ним поговорить. Думаю, что с жалобой все улажено.

Тут распахнулась дверь. Контролер по финансовым делам Юлиус Шартенпфуль скользящим шагом влетел в комнату и непринужденно уселся по другую сторону стола.

— Особенно бензин, — сказал он без всякого предисловия. — Бензин ни в коем случае нельзя брать из баков. Это против инструкции, Жорж.

Начальник отдела кадров беспомощно развел руками, не подымая глаз от стола.

— Н-да, с этой точки зрения ты, конечно, прав, Юлиус, но…

— Никаких «но», Жорж. Пожалуйста, никаких «но».

Брунер с изумлением смотрел на обоих. Где он находится? С подоконника ему кивали чахлые цикламены. Больше в комнате не было ничего примечательного. Шартенпфуль положил ногу на ногу, с трудом чиркнул дрянной зажигалкой и закурил сигарету.

— Черт подери, опять бензин вышел, — прошипел он. — Однако вернемся к делу. Пусть даже бензин заменили новым — я подразумеваю, конечно, бензин в баках, а не в зажигалке, — это тоже черт знает какое безобразие! Раз бензин заменили другим, значит это уже не тот бензин, а другой. А мы обязаны в точности выполнять инструкции. Я настаиваю на этом. Порядок необходим. До чего же мы докатимся иначе?

Он жадно втянул ноздрями дым, который так и клубился вокруг толстых стекол его очков.

— Оставь, Юлиус, — пытался успокоить его начальник отдела кадров. — Бензин был использован для служебных надобностей и тут же заменен новым при свидетелях.

— Но послушай, Жорж! Ты же официальное лицо. Как ты можешь так говорить! Разве можно прикасаться к казенному имуществу? Никогда и ни в коем случае. В этом вся суть. Существует определенная инструкция. И господину Брунеру следовало бы это знать.

— Да оставь, Юлиус, хватит. По существу ты прав. Но ведь не мы решаем вопрос. Предоставь это господину юрисконсульту. — Начальник отдела кадров старался изо всех сил увернуться от неприятного разговора.

Брунер подошел ближе к столу.

— Могу я спросить, какое вы имеете отношение к этому делу, господин Шартенпфуль? Разве меня вызвали к вам?

Оба господина умолкли.

— Мне следует, очевидно, зам представить объяснения? — продолжал Брунер, насмешливо глядя на Шартенпфуля.

Оба господина не отвечали.

Вдруг финансовый контролер так и взвился.

— Нет, извините, я обязан вам все-таки ответить. На мне, на финансовом контролере, лежит неприятнейший долг наблюдать кое за чем в нашем учреждении, тем более, что у главы магистрата не всегда есть для этого время. Деньги и ценности нельзя разбазаривать, как кому вздумается. Просто я отношусь к своим обязанностям с большей ответственностью, чем некоторые из наших коллег.

Шартенпфуль кинул на Брунера косой взгляд, засунул руку в карман и слегка откинул голову. Вид у него стал чрезвычайно значительный.

Брунер никак не мог подавить усмешки, промелькнувшей у него в уголках губ.

— Простите, а я и не знал, что вы приставлены сюда в качестве полицейского. Но если это даже и так, было бы правильнее и даже умнее, если бы полицейский последил сперва за собственными делами.

— Ах так? Жорж! Это зашло слишком далеко. Нет, этого я не потерплю. Решительно это зашло слишком далеко. Я вынужден тебя настоятельно просить…

— Да успокойся же, Юлиус. Разумеется, я тоже считаю, что…

— Нет, пожалуйста, не успокаивай меня, Жорж. Я вынужден просить тебя прибегнуть к праву хозяина. В конце концов меня оскорбили в твоем кабинете.

Он храпел, как разгоряченная лошадь.

— Да оставь же, Юлиус, успокойся! Я все улажу. — И повернувшись к Брунеру, который стоял, покачиваясь на носках, Жорж сказал:

— Я вынужден попросить вас разобрать ваше дело с юрисконсультом, а не здесь. В конце концов, обвиняют вас, а не нас!

Когда Брунер оглянулся, контролера по финансовым делам уже не было. Он исчез так же бесшумно, как и появился.

Начальник отдела кадров вздохнул с облегчением. С него точно спал гнет.

— Н-да, — заметил он немного погодя. — Юлиус всюду сует свой нос. На него уже были жалобы. Но ему все сходит с рук. Высокие связи…

Ему было неловко в тесном пиджаке. Он насилу расправил плечи.

— Да, но, однако, юрисконсульт сейчас у себя. Вы можете поговорить с ним. Мне кажется, вы все уладите. — И он снова погрузился в свои дела.

Брунер направился к юрисконсульту. Секретарша улыбнулась и собственноручно открыла ему дверь.

Здесь восседал он. И хотя он сидел на стуле, тем не менее он восседал. Его туловище, напоминавшее деревянного идола, торжественно возвышалось над стильным письменным столом. В дыму, словно в клубах фимиама, мелькало его лицо. Вошедший не мог понять, улыбается он или серьезен, гневается или спокоен. Даже пенсне, которое придавало ему такой холеный и интеллигентный вид, поблескивало как-то неопределенно. Длинный, щуплый, скорее тощий, чем стройный, сидел он за рабочим столом — солидный человек, умевший казаться моложавым. На груди слева у него всегда что-нибудь да торчало: значок, кокетливый платочек, белая хризантема или — если он отправлялся на бал, а это бывало часто — женская головка. У него была супруга, забавная, кругленькая бездетная дамочка, которая умела весьма аппетитно украшать себя бантиками и кружевцами. Но он был равнодушен к пожилым женщинам. «Предпочитаю трех по двадцать, чем одну в шестьдесят», — любил он нашептывать какой-нибудь красотке во время танцев, боясь, как бы она не выскользнула из его объятий.

Злые языки утверждали, что он питает склонность не только к прекрасному полу, но и к человечеству в целом. Так, например, он не прочь был выказать дружеское расположение и мужчинам из общества, светским, чувствительным и красивым. Но, разумеется, это была сплетня. Ведь он производил впечатление такого серьезного, вполне безупречного человека!

Прежде всего он обладал удивительно красивым голосом, звонким и серебристым, как колокольчик в горах, который призывает на утреннюю молитву, и в то же время чуть суховатым. Ни у кого на свете не было такого голоса, необычайного, неподражаемого. Уже самый его тембр воссоздавал облик человека. Всего несколько звуков, еще несколько — и каждому ясно, кто именно находится перед ним.

Юрисконсульт чрезвычайно сердечно приветствовал Брунера.

— Очень хорошо, что вы пришли, господин Брунер, — и в голосе его раздался колокольный перезвон. — Садитесь, пожалуйста. Я как раз рассматриваю ваше дело. Да, да, его уже можно назвать «делом».

Он провел мизинцем по серой обложке, стряхнул пепел, упавший на папку.

— Должен сказать, что нахожу все это чрезвычайно нелепым. Грустно, что мне приходится тратить мое драгоценное время на подобную чепуху. Просто абсурдно!

Он вынул двумя пальцами золотые часы из жилетного кармана и взглянул на них.

— Итак, дорогой господин Брунер, считаю, что с этим делом покончено. Я тщательно проверил его и с формальной и с материальной стороны и решительно не вижу никаких упущений. Потерпите немного, мой дорогой — avec de la patience on arrive à tout[2].

Он поднялся, улыбаясь, и протянул Брунеру руку.

— У меня сейчас, к сожалению, начинается заседание в суде.

Брунер ушел от юрисконсульта не просто успокоенный, а осчастливленный. Он словно на крыльях летел. Даже обычно столь внимательная секретарша не заметила, как он исчез. Впрочем, возможно, что за стуком машинки она просто не услышала его шагов.

Насвистывая, он вернулся в свою комнату, конечно, не такую роскошную, как у юрисконсульта, и распахнул окно. Кот дворника только что вышел на охоту. Он крался, грациозно изгибаясь, почти стелясь по земле.

Брунер несколько раз вздохнул полной грудью и погрузился в работу. Обедать он пошел одним из последних.

По дороге к трамваю Брунер случайно поравнялся с двумя элегантно одетыми мужчинами. Старший шел, жеманно семеня, и старался ни на шаг не отстать от младшего. Брунер последовал за ними. В семенящем господине он узнал юрисконсульта, доктора Себастьяна Шнапа.

Однако они беседовали не о нем и не о его деле и вообще не говорили о истории с велосипедом. Брунер решил было отстать, но тут он услышал нечто, приведшее его в чрезвычайное изумление. Они говорили не на родном языке. Брунеру было досадно, что он никак не может оторваться от них и перейти на другую сторону улицы.

— Comme je suis heureux de vous rencontrer, mon ami![3] — сказал доктор Шнап почти нежно, обращаясь к незнакомцу.

— Le plaisir est partagè, mon cher![4] — ответил тот.

Вдруг юрисконсульт положил руку на плечо своего спутника и привлек его к себе.

— Vous êtes un beau garçon, — прошептал он. — Il faut absolument nous revoir[5].

— Naturellement, volontiers, mon cher, — подтвердил тот, польщенный. — Vous allez me donner de vos nouvelles[6].

— O, voulez-vous dîner chez moi? Jeudi? Je suis tout seul à la maison. Ma femme va passer quelques jours à la campagne. l’ai une bouteille de Bordeaux. Voulez-vous[7].

— Merci, comptez sut moi[8],— и на щеках младшего появились миловидные ямочки.

К сожалению, в эту минуту между собеседниками и Брунером затесался какой-то паренек с печной трубой под мышкой. Он очень куда-то спешил.

— Милый черненький плутишка, — сказал доктор Шнап, повернувшись с улыбкой ему вслед, и исчез со своим спутником в воротах дома.

Мартин Брунер поспешил к трамваю. Но тут его задержала бедно одетая женщина и спросила, не он ли — извините, пожалуйста, — не он ли начальник отдела Брунер. Он? Тогда не может ли он помочь ей в одном деле, потому что хозяин, у которого она снимает комнату, пьяница и хулиган. Он грозится разбить ей голову и выставить ее за дверь. А самый младший из ее ребятишек, — извините, пожалуйста, — но он скоро должен родиться. А муж, тот даже и в ус не дует. Так вот, не будет ли он так добр и не поговорит ли с хозяином как лицо официальное. Ведь не может же она с детьми выселиться на улицу!

— Я уже была в суде — мне велели подать жалобу в письменном виде и изложить суть дела, — прибавила она робко.

— Я не имею к этому никакого отношения, милая, — пояснил Брунер. — Но хорошо, я пойду с вами.

Женщина, задыхаясь, торопливо шла вперед. Она свернула в тесный, застроенный низенькими домишками квартал. Пахло селедкой и пивом.

Остановившись перед высокой деревянной дверью, женщина испуганно посмотрела на Брунера.

— Вот тут, извините, пожалуйста, вот тут я живу.

В эту секунду дверь стремительно растворилась. Раздался скрип ржавых петель. Беременная вздрогнула. Заполняя весь проем двери, на пороге появился огромный коренастый человек с багровым лицом.

— Ах, вот оно что, — захохотал он во всю глотку. — Ах, вот оно что! Вы, видно, ко мне? Ну что же, вам повезло. У меня как раз самое подходящее настроение для гостей.

Брунеру ударило в нос спиртным перегаром. Ему казалось, что он задохнется, и он крепко сжал губы, стараясь не дышать. Напрасно! Он отвернул голову. Тоже напрасно. Он сделал шаг назад, но запах алкоголя преследовал его. Тогда он зажег сигарету, хотя вообще не курил.

— Мне хотелось бы только узнать, вкусна ли водка? — сказал Брунер, поворачиваясь к багровой роже и стараясь проверить впечатление от своих слов.

Коренастого, очевидно, позабавил его вопрос.

— О, благодарю за внимание. К счастью — ик! — водка вкусна по-прежнему. У меня только она — ик! — и осталась. Она совершенно в таком же положении, как я. Поэтому мы с ней друзья. Ей не осталось ничего другого, как только остаться.

Он вынул из рваного кармана пробку, тщательно осмотрел и вдруг запустил ею в стену соседнего дома. Потом так же молча полез рукой во внутренний карман пиджака и вытащил бутылку средней величины.

— Будьте здоровы! — сказал он, встряхнув бутылкой, и затянулся.

— Может быть — ик! — сударь, и вам угодно? — Он протянул бутылку Брунеру и вдруг увидел свою жиличку.

— Ага, и крольчиха здесь! Это, верно, она вас привела? Правда? Что, не вышло? Меня не проведешь! Я все знаю.

— Да что тут знать? — робко вставила женщина. — Тут и знать нечего. Это вот господин чиновник магистрата.

Человек раскатисто захохотал и спрятал бутылку.

— Ага, угадал. Я знаю, все знаю! Она, верно, боится, что я ее убью? Правда? Да нет, нет, не убью! Какой я убийца! Ик! Да не стану я бить ее. Не стану. Ик!

Он снова основательно приложился к бутылке, словно желая сделать последний глоток, и попробовал запеть:

Нет, никогда не бросит голь

Свою отраду — алкоголь.

И, продолжая разговор, сказал, поглаживая бутылку:

— Ведь мы с ней друзья. Жены нет — чертов рак, — Францля нет, никого нет. «Ах, мой милый Августин», — Францль умер в колыбели. Твое здоровье, Францль!

Он поднял бутылку, улыбнулся кому-то невидимому и снова опустил ее.

— Никакой работы. Ни дома, нигде. Не жизнь, а дерьмо, да, дерьмо. — Он покосился на женщину. — А вот эта здоровая. Удивительно здоровая баба. Плодится, как крольчиха. Чертов рак. Ик!

— Вы тоже поразительно здоровый человек, — перебил его, улыбаясь, Брунер. — Вам бы только поменьше пить, приятель. Пейте поменьше, да с толком.

Он положил руку на плечо пьяного.

— У вас обязательно будет и жена хорошая, и Францль впридачу. Подумайте только, мужчина в цвете лет — господи, да просто говорить смешно. Уж такой человек, как вы, обязательно пробьется.

Пьянчуга прислушался к его словам. Неужели он не ослышался? Глаза его расширились и заблестели, как мягкий голубой шелк. Опустив голову, он стоял, погрузившись в счастливую мечту. А ведь действительно, если поразмыслить как следует, он мужчина в цвете лет — ик! — в самом цвете. Он человек, подающий надежды. Чрезвычайно интересный человек. Он ударил себя в грудь, склонил голову набок и спросил:

— А что же мне пить, господин начальник?

— Поменьше.

— А это Тоже — ик! — это тоже водка, господин начальник?

Еле держась на ногах, он покачнулся и предусмотрительно прислонился к облупившейся стене.

— Да, разумеется, это тоже водка — для отвычки.

— Нет, тогда нам с ней не по дороге, с этой «поменьше» — с водкой для отвычки. У меня ужасное отвращение к этой «поменьше», настоящая апатия, если можно так выразиться. Н-не-ет…

Брунер засмеялся.

— Уж лучше бы у вас была антипатия ко всем видам алкоголя, приятель. Скажите, пожалуйста, вы кто по профессии?

— Ах, вот как! Вы не знаете? А ведь чиновники все знают. Они даже знают, что «поменьше» — водка. Ик! Все знают, кто я! Я пьяница. Да неправда это. Ик! Неправда! Я обойщик. Да еще какой! Только они не дают мне — ик! — не дают мне работы. Они говорят — ик!.. Да нет, все равно, что они говорят.

Вдруг он опять схватил бутылку и швырнул ее о булыжную мостовую. Бутылка с треском разлетелась вдребезги. Несколько осколков попало на каменные ступеньки соседней булочной, другие шлепнулись в грязные лужи.

— К чертям! Подать сюда Францля! Вы — ик! — вы правы. Я человек в цвете лет. Вы подивитесь. Я…

Он снова ударил себя в грудь. Раздался какой-то пустой звук.

— В желудке у меня одна только водка, — человек снова покосился на съежившуюся в комок женщину.

— По мне — ик! — по мне, пусть остается. Она еще увидит. И все еще увидят, что я — и вы еще увидите, — что я — я человек в цвете лет… я человек…

— Ну, разумеется, вы человек. Вот увидите, вы еще выбьетесь, — и Брунер протянул ему руку. — Я скоро навещу вас опять.

— Это ваше полное право, господин начальник. Честь имею иметь…

На нем не было фуражки, но он приложил руку к тому месту, где, по его мнению, должен был находиться козырек, и, спотыкаясь, вошел в дом.

Женщина смотрела ему вслед, как если бы сам сатана вознесся на небо.

— О господи Иисусе! Извиняюсь, конечно, но он просто стал другим человеком!

— Что же, будем надеяться, что он таким и останется, — сказал Брунер задумчиво и тоже удивляясь и протянул женщине руку.

— Значит, он не вышвырнет меня? Извините меня, пожалуйста, и большое вам спасибо.

Она скрылась в домишке.

Брунер взглянул на часы. Его обеденный перерыв почти кончился. Он быстро повернулся и зашагал по неровной мостовой, пересекая узкие переулки, которые могли бы поведать еще много необычайных историй.

Он пришел домой. Жена встретила его. Лицо ее так и пылало.

— Тебе нездоровится? — спросил он, встревоженный.

— О нет, то есть да… Знаешь, у меня был гость…

— Кто же?

— Генрих Драйдопельт!

Она быстро опустила глаза, словно надеясь избежать дальнейших расспросов. Но разве ей не хотелось рассеять свои сомнения? Она сама знает, что это чепуха. Мартин раз и навсегда выбил у нее из головы историю с велосипедом, и она вполне верит ему. Какие могут быть еще сомнения? О, если бы только не этот Драйдопельт! Он заронил в нее подозрение. Крошечное семя, которое дает такие богатые всходы. Она уже совсем успокоилась, и вдруг вошел он, расселся в кухне и стал наблюдать за ней, не спуская глаз. От него не ускользала ни малейшая перемена в ее лице. Куда бы она ни повернулась, она повсюду чувствовала этот неподвижный, или, лучше сказать, пронзительный взгляд. Его глаза как-то особенно выступали на круглой стриженой щетинистой голове.

Драйдопельт отличался тайной особенностью: у него было два носа, но второй нос находился вовсе не там, где сидят обычные носы. Он выбирал такие места, где никому и не вздумалось бы его искать. Он не чувствовал себя связанным с каким-либо определенным местом, даже с лицом. Этот нос не служил ни для нюхания, ни для чихания. Он был предназначен для совершенно тайных целей, пользовался неограниченным доверием своего владельца и был гораздо нахальнее всех остальных носов. От него ничто не ускользало, и, оставаясь невидимым, он приносил своему хозяину самые неожиданные новости. Разумеется, он был гораздо образованней и разносторонней, чем обычный вульгарный орган обоняния. Нос этот обладал большим самомнением, лелеял себя и холил, несмотря на крайнюю свою занятость. Да, он был настоящей редкостью, и оставалось только позавидовать его обладателю. Недавно, очутившись в обществе двух важных особ, он принял самое деятельное участие в их беседе. Оба господина решительно не могли понять, откуда исходит этот третий голос…

Однажды на собрании акционеров он совершенно неожиданно занял место за столом президиума и заговорил. Ну и подивились присутствующие, услышав голос невидимки! Кто же скрывается за этими словами? Господа испугались, что в них заговорил некий внутренний голос, и решили от него избавиться. Конечно, можно выбросить стол, вышвырнуть стул, снять пол в комнате. Но как выбросить нечто невидимое? Например, внутренний голос? Нет, оставалось только быть начеку и ждать. Но все-таки им было стыдно друг друга, и они заговорили о совершенно посторонних вещах.

На другое утро нос принял участие в важном совещании руководящих советников магистрата, которое состоялось в конференц-зале. Но с ним приключилось несчастье. Он случайно свалился со стола в корзину для бумаг и никак не мог выбраться оттуда. С перепугу нос начал орать и был тотчас опознан. Один из заседающих, мужественный чиновник, схватил его кончиками пальцев и приготовился выбросить за дверь. Но тут же сообразил, что носа, который бегает сам по себе, не существует. Непременно должно быть лицо, с которого сбежал этот нос. Он обвел взглядом присутствующих. Нет, на всех лицах сидели соответствующие носы. Тут чиновника объял ужас.

— О господи, лишний нос!

И он швырнул этот предмет обратно в корзину для бумаг.

Остальные только покачали головами, не понимая, что здесь такое происходит. Неужели даже в священных стенах магистрата нельзя быть застрахованным от подобных набегов?

Тем временем к носу вернулось наконец самообладание, и он дал тягу. Когда господа решили взяться за него и притянуть к ответу, его уже и след простыл.

Вот этот самый Драйдопельт и явился теперь к Люциане.

— Вам не показалась странной вся эта история с велосипедом? — начал он без всяких обиняков. — Разрешите сказать вам, тут что-то неладно. Против вашего мужа затевают дело. Пусть он не зевает. Поверьте, я желаю ему добра. — И не пускаясь в дальнейшие подробности, Драйдопельт нахлобучил фуражку и был таков.

Люциана беспомощно смотрела на Мартина. Но он только весело рассмеялся.

— Люциана, ты просто попалась на удочку. Жаль, что меня не было дома. Я прямо от юрисконсульта. Он считает это дело таким нелепым, таким абсурдным, что о нем и разговаривать-то не стоит. Ему досадно тратить на него свое драгоценное время. Он лично составит заключение. Ну как, ты довольна?

Он взял ее за плечо и тихонько встряхнул.

— Да, — кивнула она, пытаясь подавить недоверие. И как это она могла позволить Драйдопельту сбить себя с толку! Разумеется, в годы войны он часто оказывал ей поддержку. Он всегда умел вовремя прийти на помощь, никогда не принимал благодарности. Он появлялся так же естественно, как и исчезал. Но после него всегда оставалось ощущение чего-то неладного. Люциана не могла объяснить, что вызывает это чувство. Может быть, его неподвижный, или, вернее говоря, пронизывающий взгляд. А может быть, манера докапываться до самых скрытых вещей и умение связывать совершенно незначительные пустяки с важными событиями. Но как бы там ни было, каждый раз, когда он уходил, она чувствовала, что выведена из равновесия.

— Впрочем, — прервал Мартин ход ее мыслей, — с этим Максимилианом Цвибейном, который выступил свидетелем против меня, надо быть очень осторожным. Понимаешь, я узнал, что это он подал донос и поднял дело о велосипеде. А как он был вежлив и мил! Он даже давал мне различные полезные советы, когда я приехал в этот город. И все-таки в этом типе меня всегда что-то отталкивало. У него противная манера пресмыкаться перед всеми, кто «наверху». Он уважает не человека, а должность.

— Нет, я не позволю тебе говорить дурно о Цвибейне, — попробовала пошутить Люциана. — Он человек вежливый, целует дамам ручки. Настоящий кавалер. Ты просто не оценил его.

Мартин посмотрел на нее насупясь. Потом встал навытяжку и низко поклонился.

— Сударыня, я восхищен вашим глубоким умением разбираться в людях!

— И-я-у! И-я-у! — подтвердил Мориц, черный шелковый кот в белом жилете. Усы его стали торчком, словно провода. Он поднял заднюю ногу в белой гамаше и почесал у себя за ухом.

— Вот, слышишь? — рассмеялся Мартин, — Мориц никогда не ошибается.

В ближайшие недели почти ничего не изменилось. Уборщицы приходили и уходили, господа чиновники приходили и уходили, посетители приходили и уходили, и снова приходили — и так до бесконечности. Погода была то устойчивой, то капризной. Высшее начальство то уезжало в командировки, то возвращалось. Словом, все шло обычным, раз навсегда заведенным порядком. Ни у кого не было даже особых поводов для жалоб. Разве что на мелкие неполадки, случающиеся всегда и повсюду.

Но вот запечатанный служебный пакет, очутившийся в одно прекрасное утро на столе перед Брунером, внес известное оживление в однообразную жизнь чиновного люда.

Чиновник Брунер перестал насвистывать, вскрыл конверт и прочел:

«Ряд предъявленных вам обвинений поставил меня перед необходимостью тщательно расследовать все перечисленные в них случаи.

Расследование показало, что вы повинны в ряде проступков, которые заставили советников магистрата поставить вопрос о том, можете ли вы в дальнейшем занимать пост в магистрате нашего города или им следует воспользоваться правом отстранения вас от должности.

Установлено, что в разговоре с господином советником Паулем-Эмилем Бакштейном вы утверждали, что в деятельности нашего магистрата есть весьма темные стороны. Подобное заявление сотрудника нашего же учреждения по меньшей мере неуместно.

Точно так же следует рассматривать как проступок то, что вы предоставили велосипед в пользование подчиненному лицу, вместо того чтобы заприходовать его и сдать на склад. То обстоятельство, что вы использовали бензин, числящийся за учреждением, и заменили его новым, также заставляет считать вас не безупречным со служебной точки зрения. Но так как вы употребили бензин не на личные нужды, а на нужды магистрата, то я не ставлю в настоящее время вопрос о вашем увольнении.

На основании вышеизложенного объявляю вам выговор.

Настоящее решение может быть обжаловано в течение двух недель с момента его получения. Обжалование надлежит вручить мне.

По поручению:

д-р Себастьян Шнап».

Брунер, вскочил, словно его ударило током.

— Невозможно! Непостижимо! Это просто ошибка…

Он вышел в вестибюль, чтобы отдышаться и понять, что же наконец случилось. Вернувшись, он увидел на столе записку:

«К сведению господина Брунера. С сего числа, не предавая огласке, впредь до особого распоряжения, обязанности начальника отдела возлагаются на господина Гроскопфа.

По поручению:

д-р Себастьян Шнап».

В ту же минуту свежеиспеченный и безмолвный руководитель отдела грузным шагом вошел в комнату.

— С добрым утром, коллега! — Он так швырнул портфель, что тот, пролетев по столу, чуть не свалился на пол. Гроскопф дружески протянул Брунеру руку и ухмыльнулся несколько принужденно.

— Ох, знаете, коллега, вся эта история мне самому ужасно неприятна. Но наши отношения останутся, разумеется, прежними.

Брунер взял свои пожитки и перешел в соседнюю комнату, где до сих пор обитал, курил и жрал Гроскопф. Даже стены пропахли здесь завтраками, а воздух так и благоухал пивом.

Но в остальном все осталось по-прежнему.

Посетители приходили и уходили, как обычно, и двери не закрывались ни на минуту. В кабинете Брунера было всегда полно просителей. Некоторые робко протискивались в комнату, желая обратиться со своими бедами именно к нему. Другие старались незаметно и бесшумно пробежать мимо — к новому заведующему отделом. Они казались воплощением деловитости. Брунеру почудилось, что среди них он узнал свою соседку, неосторожную поливальщицу цветов. Несмотря на теплую погоду, на плечах ее была красивая горжетка из поддельного хорька, и в течение часа она не выходила из кабинета Гроскопфа. Но возможно, что Брунер и ошибся. Он был слишком поглощен служебными обязанностями. И, кроме того, необходимо было заняться собственным делом. Он считал, что его долг постоять за свои права, добиться правды во что бы то ни стало и снять с себя позорное пятно.

И тут на помощь пришел счастливый случай. К нему в учреждение явилась бывшая уборщица Элиза, чтобы с материнской гордостью показать своего сынишку.

— Вот, значит, он! — сказал Брунер, посмотрев на веселого малыша.

— Так вот он какой!

Малыш хлопнул ручонкой по столу, одно из дел взвилось в воздух прямо над его головой и опустилось на пол. Ребенок весело засмеялся, глядя на эту необыкновенную птицу.

— Я пришла, — начала Элиза, — потому что я слышала… я думала… у вас неприятности… из-за велосипеда.

Она усадила как следует маленького человечка, который высунулся из коляски, стараясь схватить корзину для бумаг.

— Мне бы очень хотелось вам помочь. Я-то знаю, как все было. Я жила очень далеко от магистрата, и мне было трудно убирать на рассвете, а потом еще вечером. А отказаться от места я не могла — у меня муж инвалид. Я просто не знала, что и делать. Должна же я зарабатывать. Не дай вы мне велосипед… Я ясно помню, как это было. Конечно, велосипед был ободранный, но ездить на нем можно. Теперь я, слава богу, получаю работу на дом и остаюсь с ребенком.

Она посмотрела на пол и ужаснулась.

«Подлежит оплате, подлежит оплате, подлежит оплате…»

— Господи боже мой! Ты что это делаешь? Извините, пожалуйста, он схватил служебную печать. О матерь божия! Взгляните только на этот прекрасный линолеум!

Брунер поглядел на пол своего служебного кабинета и засмеялся.

— Ну, из него выйдет дельный чиновник!

— Я ясно помню, как все было, — снова сказала женщина. — Господин Цвибейн повстречал меня недавно в городе, я покупала для малыша чулочки. Он остановил меня и стал расспрашивать об этом деле. Я возьми да все ему и выложи. А он вдруг как разозлился, да так это насмешливо захохотал и велел, если меня станут расспрашивать, держать язык за зубами. Он сказал еще, что я всего-навсего уборщица и мне не следует лезть в это дело.

Она наклонилась, чтобы завязать шнурки на ботиночках, которые малыш от скуки успел развязать.

— И еще он сказал, что все было, конечно, вовсе не так, как кажется мне по глупости. «Это только цветочки, ягодки еще впереди, — сказал он. — И вам же будет лучше, если вы не станете вмешиваться и будете помалкивать».

Она помолчала и снова усадила сынишку в колясочку.

— Но я вовсе не стану держать язык за зубами. Ведь существует же правда. И, кроме того, во всем, что случилось, виновата я. Но я была просто в отчаянии, я так боялась потерять место. Ведь муж у меня остался калекой! Но разве это кого-нибудь интересует?

Она вздохнула и пригладила натруженной рукой волосы.

— Не нравится мне Цвибейн. Он приставал к одной уборщице и всегда запирался с ней в туалетной. Если только из-за велосипеда затеют дело, я все равно скажу правду. Так и знайте!

Брунер устремил неподвижный взгляд в угол комнаты, словно там снова развертывалась перед ним эта история. Он тоже прекрасно помнил, как все было.

— Хорошо, что вы пришли, — сказал он наконец. — Я буду защищаться и сошлюсь на вас в качестве свидетельницы. Вы помогали убирать подвал?

— Конечно, конечно! И чердак. Мы еще наткнулись на двух крыс.

Малыш начал во все горло орать от скуки, и им пришлось прервать разговор.

— Очень хорошо, что вы пришли, — повторил Брунер. — Благодарю вас.

Он вскинул барахтающегося мальчугана себе на плечо и поскакал с ним в коридор.

Вернувшись к себе, Брунер записал слова уборщицы, которые могли послужить к его оправданию.

Выйдя из библиотеки, Клаус Грабингер столкнулся во дворе магистрата с советником Альфредом Зойфертом, главным уполномоченным по жилищным вопросам.

— Хорошо, что я вас встретил, я как раз собирался к вам.

— Весьма сожалею. Невозможно. Тороплюсь по неотложным служебным делам.

Не останавливаясь, советник приподнял в знак сожаления плечи.

— Я уже много раз пытался вас застать, но…

— Да, это очень трудно. Мне все время приходится отлучаться, — пояснил главный уполномоченный по жилищным вопросам. — Просто некогда подумать о собственных делах. Как бы я хотел избавиться от всей этой мерзкой жилищной чепухи. Столько с ней неприятностей! Но, извините, пожалуйста, я очень спешу!

Ему просто не стоялось на месте от нетерпения. Он так и подпрыгивал, глубоко нахлобучив на лоб шляпу, которая, казалось, приросла к его голове. Только те, кто являлся к советнику в его приемные часы в светлых залах магистрата, могли убедиться, что он прекрасно выглядит и без шляпы. Он удивительно ловко сооружал прическу из своих редких волос при помощи всяких рекламируемых растворов и примочек.

Грабингер успел все-таки сообщить убегающему советнику, что жена у него в больнице и он вынужден с завтрашнего дня взять отпуск. Дома четверо детей, присматривать за ними некому, а нанять прислугу нет средств. Он хотел бы еще раз напомнить о своих скверных жилищных условиях и попросить помощи.

Советник остановился, переминаясь с ноги на ногу, и вдруг обозлился.

— Но вы же видите, что у меня нет больше времени. И потом, не заводили бы столько детей — не нужна была бы большая квартира. А еще лучше, вообще не женились бы! Вы же видите, наконец, что я страшно тороплюсь!

И, бросившись вперед, он успел только помахать правой рукой и крикнуть, не оборачиваясь, чтобы Грабингер изложил свои нужды в письменном заявлении — или что-то еще в том же роде. Грабингер плохо расслышал его слова. Их заглушил шум открывшейся и захлопнувшейся дверцы машины. Зеленый служебный автомобиль поглотил занятого советника.

Но что это вдруг очутилось на голове у советника? Не новый ли с иголочки, чуть сдвинутый на затылок дурацкий колпак? Грабингер просто глазам своим не поверил. Сквозь сверкающее стекло машины совершенно ясно был виден колпак. Впрочем, нет, он обманулся. Советник повернул руль, свет упал с другой стороны, и библиотекарь с досадой убедился, что стал жертвой миража, обманчивого отражения в стекле. На человеке за рулем был, разумеется, самый обыкновенный мундир, то есть самый обыкновенный костюм, хотел сказать Грабингер, такой, как на тысяче людей.

Итак, он отправился к себе, решив подчиниться приказу и присоединить к пяти уже имеющимся заявлениям еще одно, шестое.

Придя в библиотеку, Грабингер позвонил Брунеру и некоторым другим читателям, предлагая запастись пищей духовной на время его отсутствия.

Заместителя на время непредвиденного отпуска Грабингеру не дали. Приходилось волей-неволей прекратить выдачу книг. Подчиненные еще слишком молоды и неопытны. Он не мог доверить им столь важное дело.

Хотя Грабингера неотступно преследовала мысль о болезни жены, он пытался выполнять обязанности заведующего библиотекой и усердно бегал между книжных полок. Наконец он уселся, вытащил из ящика маленькую шкатулочку, пересчитал в ней деньги, добавил несколько монет и поставил на письменный стол. От постоянного прикосновения к книжным страницам руки Грабингера стали жилистыми и подвижными. Пальцы были в пятнах, характерных для курильщиков. Действительно, он курил больше, чем ел. Если бы он лучше питался, он не был бы худ как спичка. Но в том-то и дело, что он ел слишком мало. Во-первых, на войне он приобрел болезнь желудка, во-вторых, жил очень далеко от места службы и не мог регулярно питаться дома. Куренье поддерживает бодрость духа, говаривал он обычно. И, очевидно, это была правда. Грабингер был не только крепок и бодр духом, он умел взбодрить и окружающих, с ним было интересно общаться. Его собеседники не могли уснуть всю ночь напролет и даже на следующий день не находили покоя от обуревающих их мыслей. Грабингер умел не только заставить думать, он словно встряхивал человека. Архивариус — существо не от мира сего — вдруг начинал читать современные книги. Адвокат углублялся в художественную литературу. Приказчик магазина принимался глотать сочинения по естествознанию, а старшая палатная сестра бредила романами Кафки.

Сам он больше всего, разумеется, любил книги, но хорошо разбирался и в живописи и в музыке. Искусство заполняло всю его жизнь. Даже свои личные книги он предоставил в общественное пользование и выдавал их вместе с казенными. Правда, он получал деньги за пользование этими книгами, но сдавал их всегда в кассу магистрата и покупал потом на них новинки для библиотеки.

Члены магистрата лишь изредка и случайно попадали в его владения, и это создало невидимую стену между ним и его коллегами. Господа советники были слишком заняты: им приходилось вечно сражаться со всякими злоумышленниками. Кроме того, они вынуждены быть всегда начеку, как бы где-нибудь кто-нибудь их не опередил. Разумеется, не у всех есть возможность убивать время с дурнями, помешанными на книгах.

Библиотекарь взял телефонную трубку и на всякий случай позвонил в бухгалтерию. Никто не ответил. Он посмотрел на часы. Рабочий день давно уже кончился. Он торопливо разложил счета и прочие бумаги по ящикам, закрыл стол на ключ, запихнул ящичек в свой портфель и вышел из магистрата. Торопясь изо всех сил, он пробирался сквозь уличную сутолоку. Ему хотелось поспеть на автобус, чтобы проехать хоть часть пути.

Грабингер очень спешил и поэтому не заметил, как мимо него проехал зеленый служебный автомобиль и свернул в переулок. Заметь Грабингер эту машину, он, разумеется, немедленно узнал бы советника Альфреда Зойферта. Но Грабингер бежал, крепко зажав под мышкой портфель, и успел увидеть лишь красные огоньки и хромированный буфер уходящего автобуса.

Другого средства сообщения в скором времени не предвиделось, и, насвистывая песенку, он, подобно бродячему подмастерью, поплелся пешком.

Зато советник, наоборот, прибыл вовремя, даже, пожалуй, слишком рано. Миловидная, пухленькая дамочка на третьем этаже не успела накинуть на себя красное платье, украшенное рисунком из лебединых шей, а гость уже стоял на пороге. Она быстро увлекла его в гостиную, взяла его до отказа набитый портфель, закурила сигарету и убежала, чтобы наконец одеться.

Советник терпеливо ждал. С тихим вздохом наслаждения опустился он в кресло под висячей вазой в форме сердца, из которой свисал вьющийся плющ. Рядом с вазой висела фотография супруга миловидной, пухленькой дамочки и печально глядела на печку. Лицо супруга могло бы принадлежать и высокопоставленной особе, но на фотографии оно производило не столь выгодное впечатление. Советник повернулся к супругу спиной.

Конечно, некоторое время тому назад он ходатайствовал о том, чтобы супруга приняли на газовый завод. Конечно, его взяли на сменную работу, и супругу приходилось дежурить то днем, то ночью. Во всяком случае, человек этот должен быть ему благодарен.

Наконец отворились двери, и миловидная, пухленькая дамочка появилась снова. Она несла в руках поднос и смеялась. Опустошив портфель, дамочка выложила его содержимое на стол и принялась хозяйничать. Затаив дыхание, советник с восторгом смотрел на прекрасное платье с лебедиными шеями. А хозяйка дома вертелась и крутилась во все стороны, стараясь показать всю прелесть узора на платье.

Зойферт стоял, склонив голову набок, с выражением полнейшего восхищения, и тоже смеялся.

— Прелестно! Пальчики оближешь! — воскликнул он, и невозможно было понять, восхищается ли он копченым мясом на подносе или свежим — под платьем.

Тем временем пухленькая дамочка накрыла на стол, поставила рюмки и холодный, как лед, ликер.

Причмокивая языком от восторга, советник послушно уселся на указанное место и немедленно разлил в рюмки принесенный им волшебный напиток, самый аромат которого наполнял предчувствием неслыханных наслаждений. Они чокнулись и тотчас наполнили рюмки снова.

Приятное тепло разлилось по их внутренностям. Под тихую музыку они начали свой ужин. Челюсть советника ритмически двигалась в такт нежным звукам, и приятный хруст наполнял комнату, в которой стоял аппетитный запах ветчины и маринованных огурцов.

— Еще капельку горчицы, золотая рыбка, — попросил он. Рыбка кивнула и подала ему тюбик с горчицей.

— У тебя все особенно вкусно! — сказал он и пробормотал еще что-то совершенно нечленораздельное. Хорошенькая пухлявочка засмеялась, обнажая зубки, в которых торчал замечательный кусочек корейки.

— Ах, оставь, любимый, ведь все устроил ты, — пролепетала она в ответ. — Я здесь совершенно ни при чем.

— Ни при чем? — возразил советник, продолжая застольную беседу. — Ты говоришь, ни при чем? При всем, повторяю я. Что толку в этом ликере, если бы его горячие капли не смачивали твоих красных губ? Что толку в этом южном вине, если б огонь его не зажег такую очаровательную бабенку? Скажи, я хорошо описал тебя? Совсем как в романе, правда? Знаешь, мне кажется, я мог бы стать настоящим поэтом, будь у меня только время. И я воспевал бы тебя в каждой моей строчке.

Рыбка покраснела от восторга.

Настроение становилось все лучше.

Они кончили ужин, встали из-за стола и пересели в удобные кресла. Прозрачный дымок сигарет окутал их лица. Они пересели с удобных кресел на еще более удобный диван. Приглушенная мелодия неслась из радиоприемника и звучала у них в ушах. Более удобной мебели в комнате не было, на этом диване они и приземлились. Ведь мог же Альфред Зойферт позволить себе полный отдых и полный комфорт! Да, на плечи этого человека были возложены две важнейшие задачи: он обязан был выступать и в качестве уважаемого владельца весьма процветающей лавки, расположенной в предместье, и в качестве представителя городского населения, советника магистрата, который был приведен к присяге и занимал пост главного уполномоченного по жилищным вопросам.

Сколько неприятностей и огорчений, сколько скандалов и грубейшей ругани! Нет, ему необходим полный отдых! Но жена совершенно неспособна понять его. Она всегда бранится и кричит, что все эти официальные должности и обязанности никому не нужны, что в них нет ровно никакого толка.

Он же молча и преданно нес на своих плечах бремя власти и почета, независимо от того, стоял ли он за прилавком, торгуя деликатесами, или сидел за канцелярским столом, торгуя квартирами, то есть наоборот… (Он иногда решительно запутывался в своих обязанностях.) Но чем бы он ни занимался, он всегда прежде всего ощущал себя советником магистрата. С головы до пят. Вовсе не так легко, как кажется, никого не обвесить, никого не обмерить, и, черт подери, это требует нервов! Устоять против подобных соблазнов могла только подлинно сильная личность.

Правда, Зойферту не дано было участвовать в большой игре, да он и не стремился к авантюрам. Но его вовлекли в них лица, которые поддерживали кандидатуру Зойферта на выборах, не считаясь с его желаниями. В самых сокровенных тайниках его сердца таилось желание остаться скромной маргариткой, одной среди многих в поле, — иначе говоря, солидным лавочником, торгующим солидным товаром, — и не переселяться в пышные сады под слепящий блеск солнца. Но, увы! Раз уж он попал в такое положение, ему волей-неволей пришлось покинуть свое скромное убежище и разыгрывать вельможу.

Вот почему Зойферт считал себя в полном праве подыматься на третий этаж к своей рыбке, покуда супруг ее был на работе.

Поздним вечером, несколько утомленный, он покинул этот дом и, садясь в свою машину, услышал, как кто-то его окликает. Сперва советник решил, что вернулся супруг рыбки. Но нет, он не мог так рано уйти с работы.

— О господин Зойферт, так поздно и все еще по служебным делам? — снова сказал кто-то за его спиной.

Ужасное предчувствие овладело советником: Второй нос!

— Ну, разумеется, — быстро ответил советник, не оборачиваясь. — Я просто не справляюсь со своими обязанностями. А уж лавку я совершенно забросил.

Неожиданно голос схватил его за плечи и повернул к себе.

Зойферт увидел пристальные, вернее пронзительные глаза, которые, невзирая на темноту, так и сверкали на лице Генриха Драйдопельта.

— Да, да, понимаю. Тяжело быть слугой двух господ. Дело дрянь. Ничего не выходит, просто сил не хватает. Может пойдем выпьем?

Советник вздрогнул. Голова у него трещала. Нет, его нисколько не тянуло сейчас к ночным развлечениям.

— Охотно, конечно, очень охотно, — пробормотал он, — разумеется… Но я занят, вы понимаете, служебные обязанности, и, кроме того, меня ждет жена. Может быть, как-нибудь в другой раз — завтра?

Он слегка махнул рукой, вошел в машину, дал газ и уехал. Но ему казалось, что его преследует немое ухмыляющееся лицо.

А Драйдопельт решительно зашагал по направлению к главной улице, куда его вел второй нос. Через некоторое время он действительно увидел нескольких человек, стоявших возле пивной. На первый взгляд могло показаться, что на них одинаковые мундиры с одинаковыми петлицами и одинаковыми пуговицами и даже одинаковые фуражки с одинаковыми кокардами. Но, подойдя ближе, он увидел, что одеты они все по-разному и шляпы на них самого различного фасона.

«А, господа советники магистрата, — осенило его. — Нет, это неспроста».

— Добрый вечер! Что вы здесь поделываете в столь поздний час?

Приятели обернулись и хмуро уставились на пришедшего, но, узнав Генриха Драйдопельта, состроили самые приветливые лица.

Нет, право же, они сошлись здесь совершенно случайно.

— Куда ни пойдешь, непременно повсюду встретишь знакомых, — сказал советник Пауль-Эмиль Бакштейн.

— А вы тоже вышли прогуляться?

Лицо Драйдопельта растянулось в улыбке, но, к огорчению присутствующих, он не сказал ни слова и, тотчас же став серьезным, обвел взглядом всех, одного за другим.

Особа надвинула шляпу на глаза и почесала в затылке, а Цвибейн вынул из кармана коробку отборных сигарет и протянул ее вновь прибывшему. Только Эмиль Шнор продолжал смотреть на кончики своих ботинок, что-то тихо насвистывая.

— Это взятка, — сказал Драйдопельт и положил сигарету в жилетный карман. — Я курю тольку трубку.

В эту минуту — и тоже совершенно случайно — из пивной выскочил Рогатый, сопутствуемый каким-то странным мерцанием, и присоединился к приятелям.

— «Смотри на небо, Тимофей, накликал Ивик журавлей»[9],— продекламировал Драйдопельт, который знал классическую литературу, и пристально посмотрел на Юлиуса Шартенпфуля.

Шартенпфуль вздрогнул. Однако он только что пил водку и чувствовал поэтому прилив сил. Он встал навытяжку и даже протянул Драйдопельту руку.

— Вот видите, как бывает, — сказала важная особа, указывая на вновь прибывшего. — Вот еще один приятель, который пришел пропустить несколько рюмок и забыть про служебные невзгоды. Да иначе их и выдержать было бы невозможно. Каждый отдыхает на свой лад. Один идет в кино и смотрит «Ночь без признаний». Другой опрокидывает кружку-другую пива. Нужно же человеку после трудов праведных хоть изредка развлечься.

— Особенно если вспомнить, — вставил Цвибейн, — что, по последним статистическим данным, на одного чиновника приходится в среднем сто нечиновников. Ведь это целая рота, которой должен командовать наш брат.

— Именно, именно! — подтвердил Шартенпфуль. — Нет, вы попробуйте только держать этакую орду в узде. Штатские об этом и понятия не имеют. А как это изматывает! Ничего удивительного, что у нас не выдерживают нервы.

— Совершенно верно! — сказал, ухмыляясь, Драйдопельт. — А прибавьте к этому еще всякие тайные неприятности. Скажите, пожалуйста, прикончили уже этого парня, Брунера?

Все замолчали, как по команде. Особа без всякой видимой нужды принялась сморкаться. Раздался сухой звук. Цвибейн — он был несколько долговяз, зато обладал прекрасным голосом и тончайшим обонянием — снова вытащил из кармана коробку сигарет и протянул их спрашивающему. Советник высморкался еще раз, очевидно через другую ноздрю. Раздался тот же сухой и резкий звук. Шнор перестал покачиваться на носках и сдунул пылинку с брюк.

— Я курю только трубку, мой дорогой, а не этакие огрызки. — И Драйдопельт сунул еще одну сигарету в жилетный карман.

— Прикончили? Что за чепуха! — опомнился наконец Цвибейн. — Да и за что, в сущности?

— Его ни в чем нельзя обвинить, — прибавил советник. — И, наконец, за каждым водятся грешки.

— Но ему объявили выговор? — продолжал допрашивать Драйдопельт. — По крайней мере так мне сказали. И с заведования отделом его тоже сняли. Нет, что-то у вас тут не сходится. — И он обвел присутствующих своим пронзительным взглядом.

Особа, которая уже сложила носовой платок и сунула его в карман, стояла, почесывая в растерянности подбородок. Но ей пришел на помощь счастливый случай. В освещенной двери пивной появился Отто Гроскопф и, тяжело ступая, направился прямо к собравшимся.

Драйдопельту невольно припомнился корабельный трюм, когда из него один за другим вылезают пассажиры. В юности он служил на флоте и навсегда сохранил любовь к морю. Увидев Гроскопфа, он даже сплюнул…

— Святой Никодим! — воскликнул тот, заметив Драйдопельта. — Какая неожиданность! — и протянул ему руку.

Но, должно быть, человек, к которому он обратился, не заметил этого. Драйдопельт закашлялся, словно поперхнувшись, и не вынул рук из карманов.

Теперь, очевидно, они были в полном сборе. Не говоря ни слова, маленький отряд снялся с места и, словно по команде, тронулся в путь. Они шли мерным, уверенным, бюргерским шагом по ночным улицам. Но разговор у них не клеился. Видно, пиво парализовало их мыслительные способности. Генрих Драйдопельт отстал на ближайшем углу.

Тем временем Мартин Брунер обжаловал выговор. В своем заявлении он сослался и на показания свидетельницы фрау Элизы. Документ этот Брунер решил лично отнести в отдел кадров и заодно разузнать, чем вызвано двусмысленное поведение начальства. Как раз когда он засовывал заявление в портфель, в комнату вошла Люциана.

— Тебя спрашивает какой-то человек. Я повстречала его на лестнице. Он искал нашу квартиру. Не понимаю, кто бы это мог быть…

Мартин вышел в переднюю. Там стоял какой-то незнакомец и, не говоря ни слова, пристально взглянул на Мартина. Мало-помалу лицо его прояснилось.

— Слава богу, слава богу! — пробормотал он.

Брунер все еще смотрел на него, не шевелясь.

— Это вы?! Слава тебе господи!

Мартин Брунер чувствовал, что лицо незнакомца странным образом притягивает его. Но он не мог бы сказать, почему.

— Нет, это и впрямь вы, господин Брунер, — громко и ясно сказал незнакомец и, назвав свою фамилию, протянул руку. Мартин крепко пожал ее. Они продолжали стоять, глядя друг на друга.

— Мое имя вам, конечно, ничего не скажет. Разрешите войти?

Мужчины сразу почувствовали удивительное взаимное доверие. Казалось, обменявшись рукопожатием, они сплели не только свои руки, но и судьбы. Оба доверчиво засмеялись.

— Разумеется! Войдите, пожалуйста!

Они вошли в комнату и сели.

— Да, конечно, — начал незнакомец, — как только вы появились в дверях и посмотрели на меня, я сразу вас узнал. Подумайте, ведь прошло столько времени…

В Брунере искрой вспыхнуло воспоминание.

— Послушайте, я вас уже видел когда-то. Вы не…

— Да, да, он самый, — засмеялся гость. — Я тот самый машинист.

— О господи, я вас совсем не узнал!

— Что же мудреного? На всех тогда лица не было. И потом мы были в форме.

— Да, да, тогда все были в форме.

— Да, ведь была война.

— Да, конечно, война…

Брунер смотрел на своего собеседника и не видел его. Серые обои куда-то исчезли, исчез и человек, сидевший напротив… Широкое покрывало ночи клочьями повисло над корчащимся в конвульсиях городом. Послышался короткий гудок паровоза. «Уезжай, приятель, уезжай из этого ада. Вот мой адрес, может когда-нибудь пригодится».

— Из-за этого и вышла такая дурацкая история, — сказал, нарушая тишину, гость.

Стены возвратились на прежнее место. Брунер ясно видел лицо своего собеседника. Только теперь разглядел он грубые, топорные черты, освещенные взглядом светлых глаз.

— Не успел я снять мундир и снова сесть на паровоз, как они начали сживать меня со света. Но скажите, кому же хочется остаться без куска хлеба? На мое место так и рвутся другие. Я, видите ли, ненадежен, говорят они, я нарушаю их приказания. Но ведь это случилось всего один раз, и то во время воздушного налета. Вы хорошо знаете, как все было. И вот, пожалуйста, никто ничего не помнит! Лучше бы они все подохли. Простите, вы ведь тоже там были. Ну как вам кажется, стоило рисковать жизнью для этих людей? Еще счастье, что жена взялась перекраивать сынишке штаны из моего мундира. Тут ей и попался конверт с вашим адресом. Вы единственный можете рассказать, как обстояло дело. Я часто сравниваю страх, которого натерпелся тогда, когда дрожал за свою жизнь, и страх, который испытываю сейчас, вот сегодня. Разумеется, война требует от человека всех сил, всех, до последней капли. Но вот ты с честью выдержал все испытания и выжил, и тогда приходят какие-то люди и начинают тебя медленно душить. Нет, так жить нельзя. Это ясно. И умереть тоже нельзя — в нас так много еще бурлит. Господа жрут, пьют и блудят, а на нашу долю остается один только страх да мерзкая канцелярщина. Простите, не знаю, кто вы по профессии, но, уверяю вас, во всем повинна наша бюрократическая машина. Вернее, повинна война, которая создает эти бюрократические учреждения и чиновников, стоящих у власти. А теперь все только и кричат, что положение напряженное, что готовится новая война! Нет, мы никогда не добьемся покоя!

Откровенность посетителя ошеломила Брунера. Он просто не решился сказать ему, во всяком случае в эту минуту, что он тоже чиновник.

Рассказчик же окончательно разволновался и, желая дать выход обуревавшему его возмущению, плюнул что было силы и громко крикнул: «Позор!» Затем, взяв себя в руки, он заговорил более или менее спокойно.

— Мне нужно во что бы то ни стало раздобыть справку. Справка — это самое главное. Удивительные люди! Они думают, что человеческую душу можно переписать на бумагу, а бумагу скрепить печатью. Удивительные люди!

Рассказчик вытащил из кармана пиджака помятый конверт.

— Посмотрите, вот он. Уцелел прямо чудом. Я взял отпуск и сказал жене: «Еду к нему». Вот и поехал по этому неразборчивому адресу, и, подумайте только, нашел вас. Оказывается, еще бывают чудеса в этом чудеснейшем из миров.

Он посмотрел на Брунера, и лицо его снова потеплело. Взаимное доверие, которое они почувствовали с первой минуты, как будто еще усилилось. Они смотрели друг другу в глаза и смеялись.

— А в чем вас обвиняют? — задумчиво спросил Брунер.

— В чем обвиняют? Право, не знаю. Они говорят, что я подозрительный элемент. Я, видите ли, нарушил правила железнодорожного движения. И вообще тут какое-то темное дело, — так они говорят. Стоит человеку покуситься на их заржавелый порядок, его сразу прогоняют. А вот если он покушается на другого человека…

Машинист повел плечами, сложил конверт и осторожно, словно драгоценность, опустил его снова в карман.

— Я, видите ли, угнал поезд, да еще тайком. Этого одного достаточно, чтобы навсегда подорвать доверие ко мне. Кто может поручиться, что в один прекрасный день я снова не выкину такой же фортель? Мое дело приобрело слишком громкую огласку, говорят они. Меня невозможно взять на государственную службу. Да мало ли, что они там говорят! Вот о себе они небось ничего не рассказывают. Тут они тише воды, ниже травы.

Он замолчал и уселся поглубже, словно все это время сидел на краешке стула.

— Видите ли, — продолжал гость, — самое трудное — принять решение на собственный страх и риск. Принять без всякого официального указания. Принимаешь решение, потом отвергаешь его, потом опять принимаешь… Не смейтесь, пожалуйста, что я философствую. Но я так много передумал с тех пор, как заварилось это дело о нарушении служебной дисциплины…

— Прекрасно понимаю, — горячо сказал Брунер. — Сделаю все, что в моих силах, но только поможет ли вам мое письменное подтверждение?

Он направился к столу.

«Вот в этом и состоит трагедия человека, способного понимать чужое горе, — пробормотал Брунер про себя. — Кажется, что это твое собственное, только увеличенное в сто раз».

— Пожалуйста, не подумайте, что я свихнулся и несу невесть что, — поспешно сказал гость. — Все документы при мне.

Он снова полез в карман.

— Иногда действительно кажется, что сходишь с ума. Во всяком случае, свихнуться можно.

— Я знаю эти документы и знаю их составителей, — сказал Брунер, отстраняя бумаги рукой, и, достав из папки копирку, начал писать. Он давно набил руку в составлении подобных документов. Скоро все было готово.

— Так!

Он вынул из машинки исписанный лист, быстро пробежал его глазами и поставил свою подпись.

Да, но свою ли? Почему-то она расплылась. Может быть, к ней примешался чужой почерк? Уж не уборщицы ли Элизы? Да, но под каким документом?

Он вложил документ на белой бумаге, который должен был возвратить человека к жизни, в белый конверт и протянул другу.

Они не расставались до отхода поезда. Только третий звонок вернул их к скучной действительности.

Перед ними вновь простирался бесконечный огромный плац. Строиться, ать — два!

На другой день, едва успев прийти на работу, Мартин Брунер поднялся к начальнику отдела кадров. Начальник сидел, склонившись над делами. Через несколько мгновений он поднял голову, осторожно и несколько смущенно.

Брунер спокойно положил на стол свое заявление.

— Я принес протест, господин Шварц.

— Н-да, — начальник отдела кадров погладил подбородок, казавшийся черным по сравнению с его белой рукой.

— Н-да, должен признаться, я тоже был поражен. Ваш случай совершенно ясен. Право, вы не должны придавать такого значения этой истории.

— Раз все так ясно, прошу объяснить, за что же мне дали выговор?

Шварц передернул плечами и принялся пересчитывать листы в одной из папок:

— Восемнадцать, девятнадцать… Но ведь выговор имеет силу только в течение трех лет. Повторяю, меня самого удивило… девятнадцать, двадцать, двадцать один…

— Но мне кажется, что в таком случае вы могли бы обратиться с соответствующим протестом к юрисконсульту и добиться отмены неправильного постановления.

Нет, это уж слишком! Начальник отдела кадров подскочил в кресле и отпрянул от письменного стола, словно его укусило ядовитое насекомое. В стеклах его очков закачалось отражение оконной рамы.

— Я? А при чем здесь я? Уж не я ли повинен в том, что вы нарушаете порядок? Юрисконсульт имеет в этом деле решающий голос. Уж он-то, разумеется, знает, за что вам дан выговор. Я вообще не имею никакого отношения к этому делу, во всяком случае не я решаю его исход.

Начальник отдела кадров опустил свои белые руки на колени — подобно белым лилиям выделялись они на темном сукне, — потом снова придвинулся к письменному столу и, начертав какие-то цифры, провел под ними толстую черту.

— Ну что ж, тогда я обращусь к юрисконсульту, — решительно сказал Брунер и, откланявшись, вышел.

Разумеется, это было глупо. Разве можно, даже не попытавшись добиться посредничества, не извинившись, взять и уйти? Несомненно, Брунеру следовало быть гораздо более кротким и держать себя в узде. Ведь он разговаривал все-таки с начальником отдела кадров, с доверенным лицом главы города. Конечно, все эти служебные мерзости давят, словно камни, но это еще не значит, что он может срывать свое настроение на сослуживцах, да еще на таких влиятельных.

Как бы там ни было, Брунер оставил начальника отдела кадров разобиженным и направился прямо к юрисконсульту. Секретарша была сегодня в новом платье, очень модном, очень вызывающем, и пахла духами «Суар де Пари». Все это означало, что заместитель главы магистрата, доктор Себастьян Шнап, был у себя и находился в самом добром расположении духа.

Дама улыбнулась и немедленно доложила о Брунере.

Юрисконсульт поздоровался с ним и смущенно заерзал в кресле, словно стараясь занять удобное положение.

— Я пришел по личному делу, господин доктор Шнап, — не дожидаясь вопроса, начал посетитель. — Меня очень удивило, что именно вы объявили мне выговор и…

— Но… но… но простите, дорогой господин Брунер, — перебил его прекрасный серебристый голос, — я вообще ничего не объявлял. Ведь я же говорил вам, что не вижу ничего ужасного во всем этом деле с велосипедом — если вообще его можно назвать делом. Это просто абсурд.

— Но ведь выговор, который мне объявили, подписан вами!

— Мною? Ничего подобного! В приказе сказано: «по поручению», — рассмеялся господин с серьезным лицом. — Только по поручению, дорогой мой господин Брунер. Я лично не имею никакого отношения к этому делу. И мое мнение вам известно.

Юрисконсульт закурил сигарету, придвинул к себе пепельницу и, затянувшись, выпустил дым через ноздри. Бесформенные клубы окутали его голову.

Лицо его стало медленно-медленно таять и наконец растворилось в прозрачной дымке.

У Брунера помутилось в голове. Он поднял руку, но разве можно схватить дым. И рука его опустилась.

Действительно! Верно! Шнап подписал «по поручению»! Значит, нужно притянуть к ответу самого главу магистрата. Правильно! Только глава может и должен дать во всем отчет.

Размышляя над этим вопросом, он вернулся на почву реальности. Глаза его снова приняли нормальное выражение. Юрисконсульт поднялся со стула, Брунер встал тоже. Юрисконсульт протянул ему руку.

— До свидания. Пожалуйста, не относитесь к этому делу так трагически и, главное, имейте терпение. Avec de la patience on arrive a tout.

Но Брунер уже мчался на всех парах и вовсе не собирался останавливаться или отступать.

Он пробежал по длинному, натертому до блеска коридору, мимо большой толпы посетителей, миновал несколько дверей, поднялся по широкой лестнице и наконец остановился у одной, совершенно особой двери, Он постучал и тотчас же вошел.

— Он у себя? — спросил Брунер пожилую тощую даму, сидевшую за машинкой.

— К сожалению, нет! Уехал в служебную командировку.

— Гм, — хмыкнул Брунер, несколько упав духом. — А когда примерно он должен вернуться?

— Трудно сказать. Может быть, завтра, может быть, только в конце недели. Трудно сказать точно.

— Пф-фф-ф, — пропыхтел Брунер, которому поневоле пришлось затормозить свое наступление. — Пожалуйста, сообщите мне, как только он приедет. У меня чрезвычайно важное дело.

— Разумеется, — кивнула тощая дама и немедленно принялась за завтрак. Очевидно, она никак не могла его отложить. Боясь помешать, Брунер поклонился и вышел.

Совершенно неожиданно начальство вернулось в тот же день. Слух об этом событии немедленно облетел магистрат.

Не желая терять времени и торопясь попасть первым, Брунер бегом бросился наверх. Но уже на лестнице сообразил, что главу города ждет по возвращении, вероятно, множество срочных дел и вряд ли он жаждет его посещения. Шутка сказать, сколько обязанностей приходится выполнять на столь хлопотливом посту. Однако тут же Брунер решил усмотреть в этом неожиданном возвращении хорошее предзнаменование и не упускать счастливого случая. Разве он не смеет требовать, чтобы его выслушали по личному делу? Он — чиновник магистрата и имеет, в конце концов, право на некоторое даже родственное внимание. И он поднялся по лестнице.

— Да, начальник у себя. Но сегодня он, к сожалению, не принимает, — заявила дама с тихим участием в голосе. — Кроме того, завтра утром он опять уезжает, и совершенно неизвестно, когда вернется.

Все слова, которые Брунер собирался сказать начальству и которые хранил в уме, как в копилке, разом развеялись в небытии.

— Благодарю вас, — сказал он, ощущая в себе полную пустоту, и удалился.

Погруженный в свои мысли, чиновник магистрата спускался по лестнице. На нижней площадке он повстречал коллегу, который шел, важно ступая, с папкой под мышкой.

Никак нельзя сказать, чтобы этот коллега был общим любимцем. Тем не менее, по мере сил и возможностей, все старались быть с ним любезными. Он ведал распределением пригласительных билетов на вечера и концерты. Именно в этом и усматривал он главную цель своих служебных, столь добросовестно выполняемых обязанностей.

Увидев Брунера, он поздоровался с ним коротко и небрежно. Его занимали высокие мысли, — мысли, которые приходят в голову только уполномоченному по вопросам культуры. Кроме того, ему предстояла важная беседа с госпожей доктор Райн, членом правления женского ферейна, по поводу ее участия в организации вечера с бутербродами.

Вернувшись в свой кабинет, Брунер увидел, что дверь в комнату Гроскопфа открыта. Птичка упорхнула бесследно. Любительница герани в красивых хорьках, которая собиралась войти к нему, остановилась в изумлении на пороге. Лицо ее выразило крайнее разочарование.

— Не знаете ли вы, когда он вернется? — спросила она сладким голосом. — Для меня это так важно!

— Не могу ли я быть вам полезен? — предложил Брунер.

— О нет, благодарю вас! Вы очень любезны. Но мне нужно поговорить с ним лично.

Дама поспешно удалилась, а он снова принялся за работу.

Но даме с геранями повезло. Не успела она повернуть за угол, как из своей аппетитной лавки вышел колбасник, схватил Гроскопфа за плечо и прошептал ему что-то на ухо. Оба засмеялись. Колбасник вернулся в лавку, а Гроскопф безуспешно пытался закрыть свой портфель. Замок все время отскакивал. Раздосадованный, он зажал кожаное чудовище под мышкой и энергично зашагал прочь. Вот тут-то он и столкнулся с дамой в хорьках. Эта встреча и огорчила его и обрадовала. А портфель по-прежнему пытался проскользнуть в пространство между рукой и бедром и даже не собирался принять устойчивое положение. Гроскопфу пришлось использовать свободную руку, чтобы удержать его. Поглощенный мыслями о содержимом портфеля, он продолжал разговаривать с дамой. Они остановились как раз против входа в кино.

Перед ними плясала дива с глазами дьяволицы в одних чулках-паутинках. Кадр сменился, и она совершенно неожиданно оказалась в постели, вся укутанная в изящные кружева. Сестра милосердия считала ей пульс. Очевидно, малютка простудилась.

— Я чувствую себя очень плохо, — сказала дама с хорьками, прижимаясь к своему спутнику. — Все эти препятствия, которые чинят мне с постройкой дома… Да еще омерзительная возня с налогами… Клянусь вам, я просто не в силах выдержать больше.

И она беспомощным и трогательным взглядом посмотрела на Гроскопфа.

— Какое счастье, что вы так милы и оказываете мне поддержку, — прибавила она с чарующей улыбкой.

— Я делаю все, что в моих силах, — сказал Гроскопф, и лицо его просияло, как луна. Он справился наконец с портфелем и потрепал свободной рукой по спине своей дамы…

— Все, что в моих силах!

Дама на рекламе уже выздоровела и появилась в элегантном дорожном костюме под руку с каким-то импозантным, очень богатым господином — вероятно, директором банка или коммивояжером по продаже холодильников. И он увез ее в своем лимузине.

— Я навещу вас сегодня после обеда, и мы подробно обо всем поговорим, — предложил Гроскопф, снова принимаясь за свой портфель.

Но тут портфель стал распространять упоительный и не подлежащий точному определению аромат. Может быть он исходил от отличной ливерной колбасы, может быть от копченой корейки. А может быть и от сосисок, тоже лежавших здесь.

— Сейчас, к сожалению, я очень спешу домой.

Прелестные, еще совсем юные дамочки задирали ножки в такт оглушительному джазу. Дива сидела, равнодушно развалясь, в ложе. Богатый господин стоял позади нее.

— Вы собираетесь прийти ко мне? О, как это чудесно, — пролепетала дама с хорьками, теребя мех горжетки.

Она многозначительно улыбнулась, протянула ему изящную руку и упорхнула.

Гроскопф опять взглянул на пестрые кадры, мелькавшие на фасаде кинотеатра, и отправился кратчайшим путем домой. Его супруга должна была еще успеть подать на стол папки, то есть, наоборот, жаркое.

Глава магистрата вернулся из командировки в конце недели. Но его ждала обширная корреспонденция, и в первые дни он никого не принимал. Кроме того, он должен был провести собрание в ресторане «Келлербрай». А воскресенье само собой отпадало, хотя и в этот день он отнюдь не предавался праздности. Как всегда, после возвращения из церкви состоялось закрытое совещание по финансовым вопросам, затем последовал банкет. Он должен был показать своим приезжим гостям город. Вечер ему пришлось посвятить личным делам, в частности подготовиться к следующей командировке. Так что воскресенье само собой отпало.

Брунер отложил свое дело до понедельника.

— В понедельник все решится, — сказал он жене. — Начальник обязан заботиться и о своих сотрудниках.

— Но если он в отъезде? — возразила Люциана, чистя картофель. — Не может он быть одновременно и тут и там!

— Вот в том-то и дело. Начальство не может быть одновременно и тут и там. Поэтому его нет именно там, где оно особенно нужно. Ты сама видишь, что из этого получается. Этакий пакостный выговор! Ведь это же черт знает что! Что же, так и глотать все молча!

— Мартин, ради бога! Стену головой не прошибешь. И ты сам разрешаешь плясать у себя на голове. Да, да, я так считаю. — Она вскочила и принялась с раздражением перемывать картофель. — Твое благодушие истолковывают как слабость. Огрызнись ты хоть раз, все бы пошло по-другому. Просто не сомневаюсь в этом. Но, может быть, во всей этой истории что-нибудь да не чисто? Представить себе не могу, что тебя хотят вышвырнуть просто так, без всякой причины. — Она зажгла газ и поставила кастрюлю на огонь. — Должно же быть хоть зерно истины в этой истории.

Она замолчала. В тишине явственно раздавалось ритмическое прищелкивание розового языка. Кот Мориц с наслаждением лакал молоко из миски.

Люциана испугалась. Мартин смотрел на нее потемневшими глазами. Уж не сказала ли она что-нибудь лишнее? Может быть, его оскорбили ее слова?

Она собрала перемытую посуду и поставила чашки горкой на столе. «Упадут», — подумала она и опять расставила чашки.

Он все еще молча смотрел на нее.

Люциана принялась возиться с газовой горелкой, газ сегодня горел плохо, видно, слабый напор.

— То есть, я не так сказала, — промолвила она тихо. — Пойми же меня. Я здесь одна в четырех стенах. Мне кажется, что у вас там в магистрате творится бог весть что. Да и чего хорошего можно ждать от всей этой канцелярщины!

Он отвел от нее глаза и посмотрел в окно. Во дворе ребятишки играли в кошки-мышки. Рослый соседский мальчик ловил его маленькую дочку. Он поймал ее, но, переусердствовав, схватил слишком крепко. Девочка тихонько вскрикнула. Мальчик с торжеством повел свою добычу в середину круга.

Брунер медленно отвернулся от окна.

— …А я-то думал, что ты мне веришь… Но ты права. Вероятно, моя ошибка в том, что я слишком много помогал другим. Очевидно, это всегда плохо. Больше этого со мной не случится. Кончено. Я не стану рисковать собственной семьей. Что слишком, то слишком. С благотворительностью покончено. Раз и навсегда. Все имеет свои границы. Вот доберусь я завтра до господина начальника.

Он зашагал по кухне, весь дрожа от волнения.

— Нельзя поступать, как считаешь правильным. Сразу наденут намордник. Только и слышишь: «руководящие круги», «директивы», снова «руководящие круги». Чуть вышел из повиновения — изволь уходить. Да кому же хочется остаться без куска хлеба? Пикни, посмей! Тебя сразу так возьмут в работу, что ты и своих не узнаешь: лечь — встать! лечь — встать! Кру-гом! Лечь — встать! А если нет больше сил терпеть, ну что же, тебя вышвырнут, а на твое место возьмут другого, покладистее. Удивительные порядки! Порядок непорядочности! О, незримая казарма, в которой мы живем! Она хуже, чем сложенная из камня. Ее не видишь, но вырваться из этих тесных стен невозможно. Господа советники магистрата могут уволить меня под любым вымышленным предлогом. Неужели ты не понимаешь?

Он распахнул дверь, выбежал в соседнюю комнату и, сев к столу, опустил голову на руки, Люциана осталась одна. Когда она ставила последние чашки в буфет, пальцы ее слегка дрожали. Через несколько секунд она неслышно вошла в комнату и, остановившись возле мужа, стала гладить его по голове.

Мориц, черный кот в белом жилете и ослепительных гамашах, тоже последовал за ней. Тихо мурлыкая, он улегся у их ног.

Невзирая на все старания Брунера, понедельник начался неудачно. Глава учреждения, правда, был у себя, но к нему на прием записалось столько просителей со всех концов города, ему необходимо было просмотреть такую обширную корреспонденцию, и у него было столько неотложных телефонных разговоров! Нет, при всем желании, он вынужден был отложить все маловажные дела.

Подумать только! Он воплощает в одном и том же лице, и главу города и вьючную скотину. Он, только он отвечает и за форму работы и за ее содержание. Разумеется, за форму прежде всего. Ее видят все. Он всегда умел показать ее в самом выгодном свете.

Глава трудился не покладая рук. Он вел переговоры с отцами города о новом стадионе; вносил поправки в бюджет; принимал представителей промышленности; решал наиболее неотложные вопросы. Словом, работал, не зная передышки, с раннего утра и до позднего вечера. Кроме того, он занимал еще ряд почетных общественных постов, и, дабы не уронить славу своего имени, которое было у всех на устах, ему приходилось присутствовать всюду и участвовать в делах, которые не имели ни малейшего отношения к его городу.

Конечно, всякий другой согнулся бы под столь непосильным бременем, но он считал исполнение своих обязанностей священным долгом, и это придавало ему особый вес в глазах окружающих.

К счастью, он сохранил юношескую подвижность. Правда, жене приходилось то и дело переставлять пуговицы на его пиджаке. Однако все увеличивающаяся тучность нисколько не мешала ему отправлять столь многообразные обязанности. Конечно, если смотреть на него со спины, он мог показаться одеревенелым — за исключением затылка, складками ниспадавшего на воротник. Впрочем, массивность придавала ему даже нечто величественное. Но кто же станет обращаться к собеседнику, да еще к главе города, стоя у него за спиной? Так что разглядывать его спину было вообще совершенно излишне.

Начальник магистрата крепко стоял обеими ногами на земле и всегда умел вырвать для себя все, чего бы только ни пожелал. Однако он пользовался доверием города и управлял им уже несколько лет на благо своих сограждан.

Разумеется, и у него не все шло гладко. Что поделаешь! Вина тут была не его, а тех лиц, от которых он всецело зависел. Зато его деятельность так неразрывно связана с их интересами, что они никогда не выступят против него.

Когда он спешил по неотложным делам, и машина его гудела, прокладывая путь сквозь уличную сутолоку, все ощущали железную работоспособность, при помощи которой он сумел добиться столь поразительных результатов своей деятельности.

Случалось ему идти и пешком. Он шагал тогда прямо вперед, не поворачивая головы ни направо, ни налево, и только глаза его под колючими бровями, похожие на коричневые брючные пуговицы, так и шныряли по сторонам.

Зато стоило ему повстречать какую-нибудь важную особу, как он немедленно сгибался в три погибели, насколько только позволяло брюхо, и, почти касаясь шляпой земли, угодливо опускал глазки-пуговички. Потом снова подымал их, но важной особы уже не было. И он продолжал катиться по улице, словно на роликах.

Брунер решил во что бы то ни стало пробиться к начальству. Но тощая секретарша заверила его, — как только глава магистрата освободится, она сама доложит ему о Брунере.

— Ну что ж, хорошо!

Он ждал так долго, может подождать еще несколько дней. Ждать ему, однако, почти не пришлось. На другое утро, когда он работал в своем кабинете, к нему вошел необычайно взволнованный Гроскопф и сказал, что командир, то есть, простите, пожалуйста, начальство желает видеть Брунера немедленно.

— Что вы такое натворили? Почему вас вызывают к старику?

Брунер просиял, и Гроскопф решительно не мог понять, что здесь происходит. Он с удивлением посмотрел на коллегу и вышел, продолжая ломать голову все над тем же вопросом: для чего и зачем вызывают Брунера к главе учреждения. При одной только мысли о начальнике Гроскопф щелкал каблуками и становился навытяжку. Однако он так и не нашел разгадки этой загадочной истории и вернулся к себе ни с чем.

Брунер бросил все дела и стремительно побежал наверх.

Начальство сидело у себя за письменным столом и, казалось, с головой ушло в работу. Видимо, оно совершенно забыло о том, что приказало вызвать Брунера. Погрузившись в вспоминания о своей командировке, оно пыталось вспомнить, что же было в ней существенного, на чем следовало остановиться в отчете. Перед взором начальства всплыл светлый отель на берегу синего озера, конференц-зал, в котором стояло множество кресел… Отсюда из окон открывался вид на Чертову гору, поросшую густым лесом…

— С добрым утром, господин начальник, — сказал Брунер, решившись наконец напомнить о себе.

Начальство по-прежнему ничего не видело и не слышало.

Брунер медленно подошел к столу всесильной личности и остановился в ожидании.

— Здрасьте! — буркнуло начальство, указывая рукой на стул.

Брунер все еще стоял перед огромным письменным столом, не зная, с чего начать. Начальство второй раз взмахнуло рукой, что несомненно означало: садись!

Светло-коричневые глазки-пуговички устремились на Брунера, и начальство сказало:

— Садитесь же наконец!

Брунер сел.

Он все еще не знал, как короче изложить свое дело. Начальство было, очевидно, крайне занято и не располагало временем.

— Ну-с? — спросило начальство, и в голосе его послышалось легкое нетерпение.

Брунер поглядел на массивную голову, на локти, лежавшие на столе. Все, все указывало на то, что начальник работает без устали, что он весь горит жаждой деятельности.

Даже ничтожный лоскут бумаги, лежавший перед ним на столе, по-видимому, способен был совершенно поглотить его внимание.

…Да, прием у губернатора — пьянчуга он этакий! — был недурен. Интересно, сколько шампанского я там выдул? Мы засиделись чуть не до рассвета, а утром пришлось идти на скучнейшее заседание…

— Я пришел к вам по личному делу, — начал Брунер, прерывая нить воспоминаний своего начальника. Начальник отодвинул бумаги и посмотрел на посетителя.

— Итак, в чем дело?

— Я опротестовал выговор, который мне вынесли за историю с велосипедом.

— За какую историю? — и начальство смерило его взглядом.

— За историю с велосипедом. Мне вынесли выговор согласно вашему указанию, — пояснил Брунер, не сводя глаз с лица своего начальника. Наконец-то все выяснится!

— Согласно моему указанию? Понятия не имею! — И начальство в негодовании так повернулось, что кресло отъехало от письменного стола.

— Ах да, припоминаю, — сказало оно, помолчав. — Вопрос, кажется, шел о нарушении правил хранения казенного имущества? Я лично не изучал этого дела и плохо с ним знаком. Советую вам обратиться к доктору Шнапу, нашему юрисконсульту.

Брунер остолбенел. Он не верил своим ушам.

— Я уже был у доктора Шнапа, — проговорил он наконец. — Юрисконсульт утверждает, что мне объявили выговор согласно вашему указанию.

Начальство покачало головой.

— Нет, право, я ничего не понимаю. Мне нужно будет разобраться. Потерпите немного. Я лично ознакомлюсь с делом и тотчас же извещу вас о результатах.

Глава магистрата попытался приподняться в кресле, но застрял и повис между ручек, как на качелях. У него решительно не было больше времени. Телефон звонил, не умолкая. Отец города поспешно сунул Брунеру руку.

— Я вручил свой протест с соответствующей мотивировкой начальнику отдела кадров в трех экземплярах, — сказал Брунер в дверях. — До свидания!

Но начальник уже не слушал его. Он с головой ушел в составление повестки дня предстоящего совещания.

Брунер, выходя, столкнулся на пороге со следующим посетителем.

— Не принимаю, — рявкнуло начальство на секретаршу, и та немедленно увлекла непрошенного гостя обратно в приемную и затворила за собой двери.

Внизу Брунер случайно узнал, что юрисконсульт уехал за границу с целью изучить юрисдикцию зарубежных стран.

Не успел Брунер войти к себе в кабинет, как навстречу ему бросился советник магистрата Карл Баумгартен, пользовавшийся репутацией весьма солидного человека. Он схватил Брунера за плечо.

— Советую вам по-дружески, бросьте вы эту историю с протестом. Не надо оказывать решительно никакого нажима. Пусть все идет своим чередом. Поверьте, вы только привлекаете излишнее внимание к своему делу.

— Но мне нечего скрывать, и я вовсе не собираюсь отказываться от протеста, — сказал Брунер с некоторым раздражением.

— Уважаемый господин Брунер, лично я верю вам совершенно. Но далеко не все разделяют мое мнение. Поверьте, у меня есть основания, иначе я не стал бы предостерегать вас. Будьте осторожней. У вас, кажется, жена и дети?

— Что вы хотите сказать?

— Да, право, ничего, ничего решительно. Но вам никогда не простят шума, который вы подняли. Рано или поздно вам все равно придется смириться и запеть с ними в унисон. Стену головой не прошибешь. Предайте все забвению.

Баумгартен взглянул на часы.

— У меня еще много дел. Прощайте и подумайте над моими словами, — и Баумгартен поспешно вышел из комнаты.

Но не успел Брунер задуматься над его словами, как дверь опять отворилась, и к нему вошел другой сослуживец.

— Я принес вам на подпись бумаги. Скажите, у вас нет билета?.. Вы не можете меня выручить? Нет ли у вас лишнего билета тотализатора?

Брунер вытащил несколько билетов.

— Вы какие предпочитаете? По десять или по двенадцать?

— Разумеется, по двенадцать, на них больше шансов выиграть.

— А вы хоть раз выиграли?

— Нет, ни разу. Но я не отчаиваюсь.

Сослуживец взял билет и вышел. Но в дверях он снова обернулся.

— А вы на кого ставите? На УК или на КВ?

— Разумеется, на УК.

— Так я и думал.

Сослуживец исчез, и Брунер остался один со своими мыслями и делами.

Две тысячи семьсот тринадцать марок, отнять две тысячи четыреста пять, остается триста восемь. Следовательно, библиотека располагает наличными в сумме трехсот восьми марок…

Рогатый еще раз проверил колонки черных цифр с красными контрольными пометками на полях, провел языком по толстым сухим губам и встал.

— Триста восемь марок! Кругленькая сумма! Придется Грабингеру сегодня же предъявить их все до последней марочки! Он как раз возвращается из отпуска! Сегодня! Просто прекрасно!

Из непроницаемых очков Рогатого посыпались искры.

— Нечего сказать, веселенький у него был отпуск! Торчал безвыходно дома. Был и нянькой, и кухаркой, и прислугой за все. Хи-хи…

Рогатый опять облизнулся и принялся потирать руки.

— Славный сюрприз я ему приготовил!

Рогатый был один у себя в кабинете. Но он громко разговаривал сам с собой, беспрерывно шмыгая из угла в угол. Хотя все окна были плотно закрыты, в комнату, очевидно, ворвался ветер, потому что вдруг оба вихра встали дыбом у него на голове, и он зябко повел плечами.

— Триста восемь, триста восемь, — снова забормотал Рогатый и отпрянул в сторону. Он схватил черный портфель, зажал его под мышкой и, вертясь волчком и прихрамывая, выскочил из комнаты в коридор. Однако, не дойдя до лестничной площадки, он остановился и стремглав бросился назад — послышался звонок телефона.

Рогатый поднял трубку. Говорил глава магистрата.

— Слушаюсь, я немедленно доложу господину начальнику обо всем, — сказал Рогатый и расшаркался перед трубкой. — Я хотел бы доложить вам, господин начальник, и о некоторых других важных делах, например о деле Германа. С исключительным трудом мне удалось установить, что в течение длительного времени ему переплачивали каждый месяц шестнадцать марок тридцать девять пфеннигов. За год это составит сто девяносто шесть марок шестьдесят восемь пфеннигов, за двадцать пять лет четыре тысячи девятьсот семнадцать марок двадцать пфеннигов, за пятьдесят лет… Что вы изволили сказать, господин начальник? Вы полагаете, что подобное расточительство может завести нас далеко? О, разумеется! Я лично доложу вам об этом деле, господин начальник. О, если бы у нас все работали с должной энергией! Мы могли бы сэкономить грандиозные суммы, и наш город рос бы и процветал. Если бы только у нас не швыряли деньгами направо и налево! У меня есть еще множество предложений, касающихся этого же вопроса, которые я хотел бы сделать господину начальнику. Так точно! До свидания, мой начальник!

Рогатый опустил трубку на рычаг и вдруг заметил цифру 195, номер собственного телефона.

— Да, положить бы лишних сто девяносто пять марок в карман, это не шутка, для этого стоит потрудиться. Уж я сумею найти к ним лазейку. И ключ к этой лазейке называется: расположение главы магистрата.

Рогатый состроил отвратительную гримасу, уши его зашевелились, вытянулись и приняли невероятные размеры.

Однако он вспомнил о своих обязанностях, ударил копытом об пол, пролетел сквозь комнату в вестибюль и приземлился в библиотеке.

Молоденькая секретарша Нелли, которая вошла через некоторое время в кабинет, немедленно раскрыла оба окна. Она никак не могла понять, чем это здесь так странно пахнет.

Грабингер, бледный и усталый, сидел возле книжных полок. Только когда финансовый контролер подал ему руку, он наконец встрепенулся.

— Да вы, я вижу, уже на посту, — пошутил библиотекарь и отодвинул свои бумаги. — Посмотрите-ка, я припас для вас очень интересную книгу…

Грабингер склонился над списком книжных новинок. Рогатый швырнул черную папку на пишущую машинку и развалился в кресле.

— Вечно одни только книги. Я не интересуюсь чепухой.

Он положил ногу на ногу и принялся барабанить пальцами по столу.

— Вот другую книгу мне хотелось бы просмотреть. Книгу счетов. Я провожу сейчас выборочную ревизию.

Грабингер открыл ящик стола, вынул книгу счетов, протянул ее контролеру и немедленно углубился в свой список.

— Это что же такое? — спросил с удивлением контролер, уставившись в книгу. — Нет, что же это такое? У вас в итоге значится триста двадцать четыре марки. Но почему же триста двадцать четыре, а не триста восемь? Здесь излишек в шестнадцать марок.

Непроницаемые роговые очки склонились над страницей. Да, он не ошибся. Излишек!

Грабингер спокойно посмотрел на Рогатого.

— Где? Здесь? Правильно. Этот излишек составляют деньги, полученные библиотекой за пользование моими личными книгами. Понимаете?

— Да, то есть нет. Неужели вы даете мусолить свои собственные книги? Вот уж ни за что бы не позволил, если бы только у меня водились книги. И вы сдаете эти деньги в кассу магистрата? Удивительно, просто удивительно! — и Рогатый с сомнением покачал головой. — Разрешите проверить денежный ящик.

— С удовольствием, — рассмеялся Грабингер. — Весьма польщен вашим недоверием. Вот уже пятнадцать лет, как я тут хозяйничаю, и…

— Знаю, — перебил его контролер по финансовым делам. — Я работаю здесь всего несколько лет, но тоже весьма добросовестно отношусь к своим служебным обязанностям. Надеюсь, вы поняли меня? Так где же ящик?

— Вот он — ройтесь в нем, сколько душе угодно.

Грабингер сунул руку в стол, но тотчас же отдернул, словно напоровшись на острый гвоздь.

— О господи, я в спешке позабыл ящик дома. Еще вчера, когда я привез жену из больницы, я вспомнил о нем. Не согласитесь ли вы отложить ревизию до вечера? Раньше мне не успеть. Я все еще живу на другом конце города, вы знаете. Может быть, вы подождете с ревизией, раз уж она так необходима?

Взволнованный Грабингер склонился над столом и принялся свертывать сигарету. Он не заметил ехидной усмешки, промелькнувшей на лице его собеседника.

— Разумеется, подожду, — сказал, помолчав, контролер по финансовым делам. — Разумеется! Но почему вы храните деньги у себя дома? Согласно существующей инструкции, им полагается лежать вот в этом шкафу.

Грабингер взглянул на него с удивлением.

— Вы прекрасно знаете почему. Я побоялся оставить деньги здесь на время моего отсутствия, а бухгалтерия была уже закрыта. Вы знаете сами. За деньги отвечаю я.

Он что-то пометил в записной книжке.

— Стоит только не записать, и непременно забудешь… — сказал он со вздохом. — Надо же было вам явиться в первый же день…

— Да уж как случится — вот именно, как случится. Но дело не в этом. Вот видите ли, коллега, могло бы возникнуть подозрение…

— Только, пожалуйста, без подозрений, — перебил Грабингер.

— Ну, разумеется, — поспешил его успокоить контролер, — я говорю — могло бы. Прощайте, до завтра. У меня куча всяких дел.

Он схватил свою папку со стола и поспешно вышел.

Прошел день, другой. Рогатый не приходил. Грабингером овладело странное чувство. С одной стороны, он был рад, что его избавили от ревизии. Очевидно, ему доверяют. Но он смутно чувствовал, что над ним нависла какая-то беда.

Он давно уже привез ящик с деньгами, водворил его на законное место и позвонил контролеру по финансовым делам. Но там никто не ответил. Мало-помалу Грабингер забыл об этом деле. Он был просто завален работой. Надо было готовить доклад для конференции по вопросам культуры. Уполномоченный, ведавший этими вопросами, к сожалению, заболел. Кроме того, Грабингеру часто приходилось работать в сверхурочное время. Многие читатели могли пользоваться библиотекой только после окончания рабочего дня, и Грабингер охотно оставался в библиотеке до вечера.

Неправильный образ жизни очень обострил его желудочное заболевание. Грабингер совсем расхворался. Ему пришлось взять на несколько дней отпуск. Правда, на завтра он все же притащился в библиотеку, чтобы закончить самые неотложные дела. Но ему стало еще хуже, и он слег окончательно. Его терзала такая адская боль, словно его резали ножами.

В этот самый день жена подала ему письмо из магистрата. Грабингер спокойно распечатал его, и вдруг кровь ударила ему в голову. Он покраснел, потом побледнел и упал на подушки.

Ветер слегка шевелил занавесками на окне, письмо лежало на полу.

Что им от него надо? Ведь он знает сотрудников магистрата всех наперечет. И они его знают. Не может быть, чтобы они, да еще единогласно, предъявили ему обвинение в растрате казенных денег! Ему, Клаусу Грабингеру, городскому библиотекарю! Но именно это и было написано в письме, которое только что подала ничего не подозревающая жена. Вот здесь, здесь написано, что его обвиняют в растрате трехсот восьми марок.

Грабингер сразу почувствовал себя здоровым. Ведь это положительно смешно. Ну, хорошо же! Он будет защищаться, и защищаться немедленно!

Он поднял письмо с пола и начал его перечитывать. Нет, подумать только, в официальном документе даже не указывается, на основании какой статьи предъявлено обвинение. Не указан и срок для подачи протеста в письменном виде.

Представление Грабингера о законах было самым туманным. Поэтому он аккуратно сложил письмо, передал его жене, и та бросилась к своему брату. Вскоре она вернулась, сияя от радости.

— Постановление не имеет силы. В нем отсутствует ссылка на статью, — воскликнула она. — Понимаешь, оно ровно ничего не означает.

— То есть как это не означает? — переспросил Грабингер. — Документ подписан самим начальником магистрата. Ну, хорошо! Уже я им отвечу!

И он с большим удовольствием принялся составлять свой ответ. Раз каша заварилась — что ж, по крайней мере он сможет излить наконец, что накипело у него на душе. Он скажет им и о служебных интригах и о волоките с квартирой. Теперь уж он выложит все!

Грабингер всегда действовал импульсивно. Поэтому, не теряя времени, он сел за машинку и отстучал протест, излив в нем все свои претензии. Этот протест написан человеком, стучал Грабингер, который, правда, никогда не знал роскоши, однако всегда умел прокормить себя и свою семью. Если речь идет об интеллектуальном богатстве, то он имеет полное право причислить себя к негласным богачам. Что же касается трехсот восьми марок, то о них Грабингер упомянул только так, вскользь, между прочим. Это обстоятельство он считал совершенным пустяком…

Грабингер писал и писал, и вдруг почувствовал ужасную слабость. Голова у него закружилась, губы побелели. Ему пришлось немедленно лечь и отложить все дела на завтра. Но и на другой день врач запретил ему заниматься чем бы то ни было и ушел, предписав постельный режим и диету. Да, по правде говоря, Грабингер и сам чувствовал себя совсем больным.

Прошло несколько дней, пока он снова собрался с силами и смог приняться за свой протест.

Наконец все было написано, черным по белому, именно так, как ему хотелось. Захватив с собой несколько книг, он направился в магистрат.

Здесь он, во-первых, отнес заявление, а во-вторых, позвонил контролеру по финансовым делам, но контролера не оказалось на месте. Только секретарша, юная Нелли, пропищала что-то в трубку.

Прошло очень немного времени, и Грабингера вызвали к юрисконсульту. Торжественно и идолоподобно восседал юрисконсульт за своим стильным столом. Да, ему пришлось прервать заграничное путешествие. По каким-то не вполне понятным причинам.

Серебряным голосом он приветствовал Грабингера.

Справа от него сидел Рогатый. Он облизывал сухие толстые губы и беспрерывно приглаживал торчавшие, словно рога, вихры. Но вихры немедленно опять становились дыбом. В руках он держал какие-то бумаги. Очки Рогатого метали искры.

Высокое судилище предложило вошедшему занять место в кресле, и юрисконсульт приступил к изложению мотивов обвинения.

— Глава магистрата предложил мне ознакомиться с вашим делом, господин библиотекарь. Сперва я не счел его слишком серьезным. Но теперь, теперь, к величайшему моему сожалению, оно предстало передо мной совсем в другом свете. Должен признаться, я жестоко разочаровался в вас.

Справа от оратора послышалось довольное ворчание. Рогатый порылся в своем черном портфеле, вытащил из него какую-то бумагу и протянул ее юрисконсульту.

— Да, — сказал юрисконсульт, пробежав ее глазами. — Да, вижу. Вот протокол заседания. Члены магистрата пришли к выводу, что вы пытались присвоить казенные деньги. Удалась вам попытка или нет — это совершенно не меняет существа дела. Остается доказанным, что при ревизии денег на месте не оказалось. Я хочу при этом сослаться на мнение некой весьма высокопоставленной особы, которая пользуется отличной репутацией. Она настаивает на строжайшем наказании за подобный проступок.

Тут юрисконсульт повернулся к своему соседу и передал ему протокол.

— Чрезвычайно обязан! — сказал Грабингер. — Вполне достаточно. Я полагаю, что под особой подразумевается ваш высокочтимый дядюшка, господин советник Пауль-Эмиль Бакштейн? Не так ли?

Рогатый склонил голову в знак согласия.

— Но, — совершенно некстати взорвался вдруг Грабингер, — но все же знают, что я взял деньги домой только для верности, только потому, что мне пришлось неожиданно уйти в отпуск. Ведь отвечаю за них я. Правда, я так завертелся, что забыл захватить деньги, когда вышел на работу. Это верно. Но советникам магистрата достаточно известна моя репутация.

Рогатый постучал карандашом по столу.

— А кто докажет, что вы не хотели воспользоваться деньгами и вернули их на следующий день только потому, что почувствовали опасность? Всякое, даже временное присвоение казенных денег, карается по закону. — Он присвистнул сквозь зубы. — Семейные затруднения, больница и прочее… Что вы можете привести в подтверждение своих слов?

Под перекрестным огнем устремленных на него четырех стеклянных глаз Грабингер спокойно заложил правую ногу за левую, потом левую за правую и вдруг вскочил.

— Если вам нужны доказательства, я, к сожалению, ничем помочь не могу. Однако вам, господин коллега Шартенпфуль, я посоветовал бы запастись аргументами в оправдание собственного образа действий.

— Но, ради бога, прошу вас, господин Грабингер, не забывайтесь, пожалуйста, — вскричал юрисконсульт. — Господин контролер не совершил никакого проступка, решительно никакого. Он только с исключительной ответственностью выполняет свой служебный долг.

Но Шартенпфуль вдруг заторопился, распрощался с юрисконсультом и под предлогом неотложных дел исчез с быстротой молнии.

— Я спешу на ревизию, — сказал он, выбегая вприпрыжку.

— Я совершенно не собирался накладывать взыскание на столь уважаемого сотрудника, как вы, — тотчас же заявил юрисконсульт. — Лично я убежден, что у вас и в мыслях не было присвоить деньги или хотя бы временно воспользоваться ими. И, разумеется, господин Грабингер, именно в этом смысле я и выступил на нашем совещании. Но большинство голосов оказалось против меня.

Он поднялся.

— К сожалению, мне нужно уйти. Я еще вернусь к этому делу, господин библиотекарь. Не относитесь к нему так трагически, имейте терпение. Avec de la patience on arrive à tout.

И Грабингера отпустили.

Он вышел в длинный коридор и немедленно налетел на Черного Жоржа.

— Минуточку, господин библиотекарь. Н-да! Ко мне поступило заявление. В нем говорится, что во вторник вы слишком поздно вышли на работу без уважительных причин. Н-да! Просто не знаю, как к этому отнестись…

— Да просто оставить клевету без внимания, господин начальник отдела кадров, — сказал, любезно улыбаясь, Грабингер. — Ведь именно вы дали мне указание покупать книги два раза в месяц, по вторникам.

Георг Шварц нахмурился.

— Н-да, то есть… н-да… Возможно, конечно. Тем не менее, однако… И потом, вы стали слишком часто опаздывать под этим предлогом. Именно сейчас, когда разбирается ваше дело…

— Пожалуйста, бросьте прикидываться. Вы прекрасно знаете, что я живу на другом конце города. А кроме того, я занят реорганизацией архива по личному заданию главы магистрата.

Начальник отдела кадров стоял, устремив глаза в пол, на котором проступили какие-то безобразные пятна.

— Н-да, все это, может быть, и так. Но ваше дезорганизованное поведение явилось дурным примером для окружающих. Другие служащие начали тоже опаздывать на работу. Как хотите, но твердый порядок необходим. Для чего же и существует наш прекрасный казарменный, то есть я хотел сказать, — служебный порядок!

И юрисконсульт закашлялся, словно поперхнувшись собственными словами.

— Понимаю, — засмеялся Грабингер. — Вам, видно, вспомнилось утро… Подъем! Раздатчики! За хлебом: шагом марш! Шагом марш! Выходи строиться! Шагом марш!.. Помним.

Шварц закашлялся еще сильней. С трудом отдышавшись, он обиженно поглядел на своего собеседника.

— Пожалуйста без намеков. Уж я-то никогда не был сторонником военщины. И никто меня таковым не считает. На вашем месте, коллега, я был бы осторожней. Ведь ваше дело сейчас…

— Вы сами затронули эту тему, — перебил его Грабингер, поворачиваясь, чтобы уйти.

Но начальник отдела кадров еще не высказал всего, что было у него на душе.

— Минуту, коллега, — окликнул он библиотекаря. — Мне нужно получить от вас еще один документ, и, пожалуйста, в пяти копиях. По какой причине в вашей кассе оказалось не триста восемь, а триста двадцать четыре марки, то есть на шестнадцать марок больше, чем следовало? Будьте любезны представить мне соответствующее объяснение, и не позднее завтрашнего утра.

Все это Шварц проговорил, не отрывая глаз от пола.

Сначала Грабингеру показалось, что он ослышался. Он даже переспросил Шварца. Но начальник отдела кадров в точности повторил свои слова.

— На вашем месте я бы не стал так себя вести, господин Грабингер. Ваше дело еще далеко не закончено…

И взбежав вверх по лестнице, Шварц исчез почти бесшумно. Но это объяснялось тем, что он носил ультрамодные, прочные и сверх того гигиенические ботинки на каучуковой подошве.

Грабингер же, наоборот, очень громко зашагал по коридору прямо в противоположную сторону. По дороге ему повстречался некий старый любитель книг, который радостно бросился ему навстречу, подхватил под руку и повлек за собой в библиотеку.

В магистрат зашел грузчик из городской конторы по вывозу мусора. Ему нужен был Брунер.

— Его нет сейчас, — ответил Гроскопф.

Человек в рабочем комбинезоне спросил, когда его можно застать. В ответ Гроскопф только пожал плечами.

— У вас к нему важное дело?

Грузчик растерялся и в смущении посмотрел на Гроскопфа.

— Я хотел… Мне бы очень хотелось поговорить с ним лично.

— Вы можете поговорить и со мной, — любезно предложил Гроскопф.

— Разумеется… но мне кажется…

В эту минуту в комнату вошел Брунер.

— Вот хорошо, что вы пришли, коллега, — встретил его Гроскопф. — Вы представили мне на утверждение приказ о повышении в должности двух наших чиновников. Но почему же именно этих? Они вовсе не лучшие из моих подчиненных.

— Но уж и не худшие, разумеется. Они пользуются репутацией безупречных и старательных работников.

— Да, но думаю, что из этого все равно ничего не выйдет. У нас нет ни одной свободной вакансии, — возразил Гроскопф и удалился.

Только теперь Брунер заметил человека, стоявшего в углу.

— Вы ко мне?

— Да, господин Брунер. Я насчет яблок. Жена велела передать, что Матильда, наша дочь, принесет их вам вечером. Жена так и сказала: эти яблоки только для господина Брунера, только для него. Ведь это он мне помог, когда девочка была без работы.

Брунер решительно не мог понять, о чем толкует грузчик, но вдруг сообразил…

— Ах, так вот в чем дело! Нет об этом и речи быть не может. Пожалуйста, съешьте яблоки сами. Или продайте. За них можно выручить деньги. А что делает ваша дочь?

— О, ей очень нравится на фабрике. Ну что ж, раз вы не хотите взять яблоки, пусть так и пропадают на дереве.

Брунер почувствовал, что невольно обидел этого человека, которого знал только в лицо. Он видел каждый день, как грузчик разъезжал на машине, собирая мусор.

— Передайте, пожалуйста, большую благодарность своей жене. Мы будем ждать вашу дочку.

«Люциана уж как-нибудь все уладит», — добавил он мысленно. Мужчины крепко пожали друг другу руки и расстались. Но Брунеру вдруг показалось, что сбылось какое-то его давнишнее, заветное желание. Уж не попал ли он в иной, чудесный, бесконечно добрый мир?

С чувством счастья, какого он давно не испытывал, Брунер снова принялся за работу.

Тут в дверях показался Гроскопф.

— Я ухожу на минутку. Мы еще поговорим с вами об этом, как его там… — сказал он, очевидно подразумевая под «этим» повышение по службе собственных подчиненных.

Но Брунер задержал своего начальника.

— Еще один вопрос, — сказал он. — Что вы знаете о доносе на Эдельхауэра, который поступил к Цвибейну?

Гроскопф смутился, но тотчас оправился и сделал пренебрежительный жест рукой.

— Ерунда! Мы проверили этот донос. По-моему, все в полном порядке. А почему он вас интересует?

— Да просто потому, что я услышал о нем.

Гроскопф не стал допытываться дальше и поспешил уйти.

Оставшись один Брунер увидел среди прочих бумаг, лежавших на столе, какую-то папку с пометкой «Весьма срочно». К папке была приколота записка: «Господину Брунеру. Проверить лично. Гроскопф». Брунер раскрыл папку.

Это был донос на колбасника, приятеля Гроскопфа, лавка которого находилась рядом с кино. Брунер принялся читать заявление. Оно не вызвало в нем ни удивления, ни особого интереса. Ему было ясно одно: это дело Гроскопф решил во что бы то ни стало спихнуть с себя. Он хочет возложить всю ответственность на Брунера, на лицо незаинтересованное. Ну что ж, совершенно понятно. Гроскопфу неловко, да, кроме того, ему вовсе не хочется из-за какой-то там ерунды порывать с колбасником. И, наконец, тщательное расследование этого дела чревато большими опасностями. Колбасник — разумеется, совершенно случайно — пользовался доброй славой среди самых именитых граждан и был партнером главы города по скату.

Впрочем, колбасник и сам был чрезвычайно уважаемым гражданином. Он не оставался равнодушным к делам благотворительности и делал все, что было в его силах, стремясь облегчить клиентам процесс покупки.

Совсем недавно он переоборудовал свою лавку, превратив ее в сущий колбасный рай. Под сверкающими небесами болтались на золоченых стержнях окорока. Пониже висели роскошные ножки, грудинки и вырезки. Даже наискромнейшие ливерные и кровяные колбасы обрели среди этих необозримых мясных просторов какой-то совершенно своеобразный и возбуждающий аппетит блеск, так что их можно было принять за изысканнейшие произведения кулинарии. Продавцы были облачены в фартуки, сверкавшие белизной. Особы женского пола увенчали свои головы диадемами из накрахмаленного полотна. Среди всего этого райского великолепия покупатели словно парили в облаках. Невольные охи и ахи слетали с их уст, и они не могли устоять перед окружающими соблазнами.

Правда, встречались люди, которые не осмеливались переступить и порога этого райского сада. Они предпочитали стоять в очереди в маленькую лавчонку, торговавшую кониной. Она находилась как раз по соседству, и в ней тоже шла бойкая торговля. Только ангелы там не пели и покупатели не парили в облаках.

Брунер захлопнул папку. Вот и извольте обследовать этот рай! Он составил собственный план действий, чтобы с его помощью — как по веревочной лестнице — забраться в заоблачную высь. Но в глубине души он молил небеса ниспослать ему полное безветрие, иначе лестницу начнет трясти.

И действительно, в ближайшие дни ему пришлось убедиться в том, что поднялся ветер. Вначале лестница дрожала почти незаметно, совсем чуть-чуть. Но вскоре ее так закачало, что удержаться на ней не было просто никакой возможности.

И тут с вышины раздался голос:

— Хватайте, хватайте его! Он собирается штурмовать устои священного государства. Горе! Горе ему! Трижды горе!

Когда Брунеру удалось наконец спуститься на твердую землю, он был почти в бессознательном состоянии. Он не мог ни есть, ни пить, его тошнило. А все потому, что во время расследования он невольно влез в кучу навоза. Он твердо решил впредь быть осмотрительней. Не то так влипнешь, что и не вылезешь!

Зато Гроскопф пребывал в прекраснейшем расположении духа. Правда, он все еще жаловался на гипертонию, но, впрочем, был совершенно здоров. Все эти неприятности не имели к нему ни малейшего отношения. Ему не придется даже подписывать акт о результатах расследования. В этот день — он мог предсказать это с абсолютной точностью, — в этот день гипертония прикует его к постели. Впрочем, столь важную обязанность он смело передоверит Брунеру. Уж на него-то можно положиться!

Итак, в самом лучшем настроении Гроскопф лишь мимоходом осведомлялся у Брунера о ходе дела.

Но Брунер не мог сказать ему ничего определенного. Чем больше он блуждал в тумане, тем непроницаемей становился туман. И никакие силы земные и небесные не могли бы пролить свет на это дело.

По совершенно непонятным причинам сиятельный колбасник не удостаивал Брунера хотя бы взглядом, и даже его супруга поворачивалась к Брунеру спиной.

Различные высокопоставленные особы в самых пышных выражениях советовали Брунеру получше смотреть себе под ноги, не то можно шлепнуться в лужу.

Однако представители различных общественных кругов встали на сторону сотрудника магистрата. Они говорили, что одни бедняки находятся на подозрении. За ними вечно следят, вечно смотрят, чисты ли они на руку. Еще бы! У нищих нет перчаток, им некуда спрятать пальцы.

Брунер старался вразумить критиканов. Он утверждал, что расследование прекратили в интересах общественного порядка и безопасности. Соблюдать спокойствие — вот первейшая и священнейшая обязанность каждого гражданина. Об этом никогда не следует забывать. Все будет улажено к всеобщему удовольствию, нужно только прибегнуть к некоторой доле дипломатии.

А граждане только посмеивались в кулак. Они считали, что понятие «дипломатия» к данному случаю совершенно неприменимо. Здесь следовало призывать не к дипломатии, а к «ответственности». Но, разумеется, граждане думали так про себя.

Как бы там ни было, через некоторое время все это происшествие попало в особую комнату, на особую полку, под рубрику: «Дела, прекращенные производством».

Однако время не стоит на месте и зиму сменяет весна.

Дама с хорьками, жившая напротив Брунера, давно уже съехала с квартиры. Она поселилась в собственной вилле с парком, бассейном и гаражом.

Бар «Мороженое» в южном районе города достиг невероятного процветания. Холодная пустая лавка с молниеносной быстротой превратилась в красивое уютное кафе, и поток посетителей непрерывно вливался в помещение, благоухающее изысканнейшими сортами пломбира, Большая радиола, окруженная зелеными растениями, особенно способствовала развлечению посетителей.

— Нет, радиола — поистине предмет обстановки, достойный всяческий похвалы, — говаривал хозяин кафе, обращаясь к своей супруге. — Она не только красива, она, кроме того, и полезна. Такая радиола способна производить звуки в любое время и в любом количестве. А что способен произвести человек? Во-первых, всякий раз, как только человек играет в кафе, ему надо платить все сполна до последнего пфеннига. Во-вторых он играет с перерывами, а публика тем временем скучает. И играет-то он всего часа два днем и три вечером. Я не против таперов и оркестров, но радиола, конечно, заткнет за пояс всех. Подумай, с ее помощью один-единственный оркестр способен беспрерывно и одновременно обслуживать весь земной шар, а слушателям это и гроша не стоит. Нет, наша радиола настоящая приманка для посетителей, недаром они так и валят к нам. Поверь мне, жена, с ней мы сделаем хорошие денежки.

И действительно, в кафе было всегда полным-полно. Правда, цены были несколько вздуты. Но публике нравилось здесь, и она охотно позволяла надувать себя.

Проходя мимо радиолы, обер-кельнер включил радиоприемник, поставил поднос на стол и подал посетителям заказ. Не успел он подойти к следующему столику, как вдруг раздалось приятное сопрано. Мелодия была ему знакома, и кельнер начал тихонько насвистывать в такт. Однако не только голос и мелодия привели в восторг кельнера и посетителей. Передаче придавал особую прелесть какой-то совсем посторонний звук. То был чарующий голос радиорепортера, который передавал спортивные новости, держа своих слушателей в непрерывном напряжении. К сожалению, дама пела слишком громко. Может быть, следовало заглушить танцевальную музыку, которая звучала где-то вдалеке и тоже отвлекала внимание? Но ведь именно это сочетание самых разных передач и могло удовлетворить любые вкусы.

Кельнеры старательно обслуживали клиентов. Дамы поглощали снежные горы взбитых сливок. Мужчины курили, проглядывали газеты и беседовали друг с другом. Хозяйка величественно восседала за стойкой. И, повторяем, все чувствовали себя как нельзя приятней.

Только у Брунера болела голова. Он зашел сюда выпить чашку кофе. Некоторое время он тоже наслаждался пением сопрано, отчетом радиорепортера и бойкой танцевальной музыкой. Затем он поднял глаза и оглянулся. Он услышал, как дама за соседним столиком прошептала: «Нет, это просто невыносимо!» — и сосед по столику из вежливости поддакнул ей. Остальные продолжали беседовать и развлекаться, как ни в чем не бывало. Воспитанные люди не проявляют своих личных вкусов в кафе. Они стараются приноровиться друг к другу.

Поэтому и Брунер пил кофе и проглядывал газеты. Но окружающие чувствовали себя, видимо, гораздо лучше, чем он. Голова болела у него все сильнее, а другие посетители казались совершенно здоровыми. Наконец Брунер встал, решительно направился к стене, у которой стояла радиола, выключил приемник и тем же твердым шагом вернулся на свое место. Никто не сделал ему ни малейшего замечания. Посетители не считали, что он нарушил их права. Им было здесь очень уютно. Об этом свидетельствовал и новый поток гостей…

На звонок никто не вышел. Иозеф Эдельхауэр слегка нажал ручку, и дверь отворилась сама собой.

В вестибюле было темно. Он стал шарить рукой по стене, пытаясь нащупать выключатель, но наткнулся только на ящик для писем. Эдельхауэр принялся громко звать владельца лавки. Никто не откликнулся.

«Невероятно, — подумал он, — что ж, подожду». Он постоял и снова вышел на улицу. В доме ни звука, ни огонька. Откуда-то с центральной улицы, словно приглушенный ватой, доносился шум, да в парке ухала сова. Владелец лавки не появлялся.

Эдельхауэр снова отворил незапертые двери и снова принялся искать выключатель. Напрасно! Он нащупал тот же почтовый ящик. Вокруг царила та же тишина.

Вдруг он вздрогнул. Кажется, кто-то разговаривает? Неразборчиво, глухо, словно откуда-то из погреба, доносились звуки. Нет, снова все смолкло. Видно, ему почудилось.

«Куда же, черт подери, запропастился владелец лавки?» — подумал человек в вестибюле, вспомнив о своем деле.

Снова послышалось бормотание. Но оно шло не из погреба, а из-за соседней стены. Пробираясь ощупью, Эдельхауэр нашел наконец двери и повернул ручку.

В первую минуту он ничего не мог разглядеть. Потом при свете лампадки заметил чью-то бледную тень, вздымавшуюся под потолок. Ее отбрасывал человек, который стоял на коленях в углу полутемной каморки и молился. Глухие неразборчивые звуки то нарастали, то вновь замирали.

Наконец глаза Эдельхауэра привыкли к полумраку. Он разглядел в углу над красной лампадкой маленькую статуэтку. Сквозь облезшую краску, словно голое тело, белело дерево. У ног святого лежала ветка зеленой туи и пахла кладбищем.

Молящийся все еще стоял на коленях на маленьком коврике и бил земные поклоны. Он сосредоточенно молчал, уйдя в эту совершенно непонятную для Эдельхауэра церемонию.

Наконец инспектор магистрата собрался с духом и тихонько кашлянул. Молящийся, не оборачиваясь, продолжал отправлять свою божественную службу. Закончив, он осенил крестом себя и коврик, поднялся с колен и, выйдя в темную кладовку, принялся греметь жестяной посудой. Потом вернулся, неся маленькую лейку, подлил масла в лампадку и снова вышел.

Эдельхауэр все еще стоял неподвижно, испытывая невольное смущение. Он никак не мог поверить, что этот молящийся и есть тот самый мошенник, который торгует контрабандой, укрывается от налогов, надувает своих служащих. Но именно так было написано черным по белому в протоколе, который лежал у него в кармане.

— Мир вам!

Эдельхауэр вздрогнул. Он и не заметил, как молящийся подошел к нему и протянул руку. В углу мерцала лампадка, разгоняя своим светом дурные мысли.

Владелец лавки поднял обе руки и благословил гостя. Эдельхауэр в смущении теребил портфель, то открывая, то закрывая замок.

Вдруг он почувствовал, что его усаживают на стул.

— Сигарету? Прошу вас!

Чиркнула спичка. Хозяин и гость поглядели друг на друга, и, словно вспомнив о чем-то, хозяин бросился в нишу. Облобызав ногу святого, он снова возвратился к столу.

— Что привело вас ко мне?

Эдельхауэр откашлялся, все еще не решаясь прервать молчание.

— Говорите, мы здесь одни.

Представитель магистрата обрел наконец дар речи, правда, далеко не в достаточной степени. Зато хозяин лавки заметно оживился. Он сел и самым непринужденным образом принялся болтать о чем попало, смеясь над собственными остротами и закуривая сигарету от сигареты. Огонек лампадки отсвечивал в его зрачках и, казалось, горел у него в мозгу. Однако сотрудник магистрата пришел сюда вовсе не для того, чтобы слушать болтовню. Он попытался собраться с мыслями.

— Не можете ли вы зажечь свет? — спросил он.

— Разумеется, — смеясь ответил лавочник и вышел.

Вспыхнуло электричество. Комната тотчас же обрела реальный вид, а ее хозяин стал обычным человеком. Впрочем, лампочка горела довольно тускло, и посетитель так и не выудил ничего, кроме нескольких бессвязных и маловразумительных фраз.

— О господи, как поздно! — сказал в испуге хозяин и поднес к уху часы. — Вы, вероятно, очень устали? Да, вашей службе не позавидуешь!

У Эдельхауэра действительно был очень утомленный вид. Он и не заметил, как перед ним очутилась коробка пралине.

— Для супруги, — пояснил лавочник. — Ведь наши кошечки любят полакомиться. Особенно на сон грядущий. А это для детишек, — прибавил он, и перед Эдельхауэром выросли две коробочки, украшенные золотом. — У вас, кажется, двое?

— Да, — подтвердил Эдельхауэр, и не успел он опомниться, как в руки ему лег большой сверток с сигаретами.

— Я и сам держусь на ногах только благодаря куреву, — сказал владелец лавки.

Он снова выключил свет и осенил крестом все вокруг. Гость начал укладывать подарки в портфель, но не успел уложить последнюю коробку, как послышался шорох в дверях. Право, он нисколько бы не удивился, если бы в комнату вдруг вползла змея. Но эта была вовсе не змея. Наоборот, в комнату впорхнуло нежное существо женского пола.

— Добрый вечер, — прощебетала незнакомка. — Так поздно, а вы все еще возитесь со служебными делами? Бедняжечка!

Дама повернула выключатель.

— Мой брат не любит света. Он признает только эту кроткую лампадку. — Она рассмеялась. — Посторонним он, вероятно, кажется помешанным. Но поверьте, умней его нет никого на свете.

Она сложила бантиком свои хорошенькие губки и протянула Эдельхауэру ручку, благоухающую лавандой.

Но тут брат, который стоял погруженный в глубокую задумчивость, вдруг встрепенулся и попросил гостя позволить ему вернуться к вечерней молитве.

— Ты проводишь его, голубка?

Она кивнула головкой и заперла за Эдельхауэром двери. Когда он вышел на улицу и оглянулся, в комнате было темно и только еле заметный красный огонек мерцал в окошке.

Хотя пятница всегда и неизменно посвящалась богу кеглей, но на сей раз советник магистрата Пауль-Эмиль Бакштейн вынужден был отказаться от своего любимого удовольствия. Это было весьма неприятно. Насколько он помнил, он ни разу еще не пропустил игры. Вечера эти считались неприкосновенными и священными.

Как нарочно, именно в эту пятницу советник магистрата был особенно в форме. Но что поделаешь! Пришлось взять себя в руки и не думать о кеглях. Конечно, он мог бы сослаться на нездоровье или на неотложные дела. Но он чувствовал себя просто обязанным использовать бесплатные билеты. Правда, советник с полным презрением относился ко всяким культурным развлечениям и понятия не имел ни об известном пианисте, ни о программе его вечера. Но он боялся, что, пропустив концерт, может повредить своей репутации.

Итак, его чиновничья душа решила отречься сегодня от кеглей.

Волей-неволей, а придется отправиться в концерт! С грустью в сердце он попросил свою Агнетхен заранее приготовить ему черный костюм, боясь, как бы в последнюю минуту не позабыть, куда именно следует идти.

Впрочем, это была излишняя предосторожность. Он твердо помнил о своем решении.

Ему чуть не помешало совсем другое обстоятельство. По дороге домой его остановил библиотекарь Грабингер и спросил, как обстоит дело с его жалобой. Подтвердили ли советники магистрата предъявленное ему обвинение в растрате казенных денег? Установили ли они, что при вынесении выговора допущена ошибка и что, в сущности, он недействителен? Грабингер очень просит господина советника лично проследить за его делом.

Именно в эту минуту советник магистрата вспомнил о вечернем концерте.

— Извините, пожалуйста, мой дорогой. Я очень спешу. Мне, право, жаль, но я вынужден вас оставить. Сегодня концерт этого, как его там… Если меня не будет, произойдет настоящий скандал. Очень, очень сожалею. До свидания. Как-нибудь в другой раз.

Советник приподнял шляпу и поспешно удалился.

Оставшись один, Грабингер подумал, что они с женой тоже собирались в концерт. Но больница поглотила все до последней копейки. Они сидели буквально без гроша. Правда, он уже много раз просил уполномоченного по вопросам культуры дать ему бесплатный билет.

— Да, да, конечно, — всегда обещал уполномоченный и, конечно, всегда забывал. Ну, разумеется! Его занимали гораздо более высокие мысли.

Впрочем, достать билеты в концерт было очень легко. Проданы были места только в первых рядах. Сидящие здесь дамы соперничали друг с другом в цвете, фасоне и элегантности шляп. Изобретательность их была поистине изумительной. Они не щадили сил, стараясь привлечь внимание к себе и тем самым к своим мужьям. Мужья, напротив, казались совершенно равнодушными к их прелестям. Они сидели, беседуя друг с другом о влиянии высокопоставленных лиц на частную и общественную жизнь. Даже господин Карл Баумгартен, чрезвычайно скромный и молчаливый чиновник, принял участие в этом разговоре.

Юрисконсульт, доктор Себастьян Шнап, торжественный и важный, восседал рядом со своей супругой, которая умела замечательно ловко скрывать под слоем пудры мельчайшие морщинки на своем лице. Рядом с ними сидел контролер по финансовым делам Юлиус Шартенпфуль. Он явился в концерт в паре со своим дядюшкой Паулем-Эмилем Бакштейном. Советнику было вовсе не так скучно, как он боялся. Он почти забыл о кеглях. Сидя на своем месте, он мысленно составлял смету ремонта концертного зала, прикидывая, сколько должна стоить побелка потолка, включая сцену. Покончив с подсчетами, советник приступил к выбору образцов окраски. Образец 3-ф показался ему слишком крикливым и, пожалуй, слишком дешевым для такого помещения. Образец 4-д — чересчур скучным и неинтересным. 6-а, пожалуй, подошел бы… Впрочем, надо просто остановиться на номере 7! Что и говорить, в чем, в чем, а уж в своем деле он разбирался!

Знаменитость окончила первое отделение. Раздались продолжительные аплодисменты, прервавшие размышления Бакштейна. Он тоже зааплодировал с важным и рассеянным видом.

Наступил антракт. Дамы принялись вертеться во все стороны. Каждая старалась выставить напоказ свой прелестный профиль. Публика, успевшая соскучиться, столпилась в проходах и фойе и принялась болтать.

— Не понимаю, неужели есть люди, которые не любят искусства! — вздохнула супруга юрисконсульта и поправила кудряшки на лбу.

— Да, просто непостижимо, — поддержал ее Бакштейн.

Вдруг он заметил багровое лицо Гроскопфа. Пробормотав что-то нечленораздельное, Гроскопф бросился к советнику.

— И вы здесь! — воскликнул он, приветствуя Бакштейна.

— Приходится. Нельзя обижать устроителей, особенно когда они присылают бесплатные билеты.

Гроскопф вытащил носовой платок и вытер лоб и затылок.

— Моя гипертония сведет меня сегодня в могилу.

— Вам надо беречься, дорогой.

— Беречься? При моей работе! Разве это возможно?

— Да, вот что я хотел сказать, — промолвил советник, понизив голос. — Брунер обжаловал решение по делу о велосипеде. Но мы не дали хода его протесту. Мы ждем Белого Жоржа[10] из отпуска. Уж он-то сумеет дать делу нужный оборот.

Гроскопф улыбнулся проходящей мимо даме и кивнул головой.

— Конечно, — продолжал советник, — жаль Брунера. Но он кругом виноват. Зачем нарушать мир и гармонию в нашем высоком учреждении? Все могло идти просто прекрасно. Но нужно уметь различать явления, нужно прежде всего твердо знать, где проходит граница между чернью и представителями власти. Этого требует наш авторитет. Недавно я застал Брунера в его кабинете — прошу заметить, в его служебном кабинете, — когда он разговаривал с каким-то весьма подозрительным типом, с каким-то художником, что ли. Брунер, по-видимому, в чем-то его убеждал. Ну, знаете, это уж слишком. Куда же это нас заведет? Разве мы можем знаться со всякими там художниками? Боже меня сохрани! Они существуют исключительно за наш счет, за счет наших налогов. Поработали бы кельмой да взялись за раствор, вот тогда бы и узнали, что значит трудиться. Мы бог знает сколько лет из кожи вон лезем, чтобы выбраться в люди, но кого они считают приличными людьми — это узнает только святой Михаил в день страшного суда.

— Совершенно согласен с вами, дорогой Бакштейн. Мы бьемся день и ночь, чтобы прокормить своих жен и дочерей, а эти людишки только и умеют, что уклоняться от уплаты налогов. Я постоянно твердил Брунеру, что нельзя возиться с простонародьем. Ведь мы представляем высокочтимую общественную организацию, а не какую-то там частную фирму. Например, я всегда напускаю на этих людишек страху. Пусть подождут, пусть чувствуют, кто здесь хозяин.

— Разумеется, мой дорогой, но, кажется, концерт уже начался.

И торжественно прошествовав в зал, господа уселись на свои места.

Второй нос Генриха Драйдопельта донес ему, что жена товарища, который пропал без вести на фронте — они вместе служили санитарами, — обожгла себе руку. Драйдопельт немедленно взял свою «походную аптечку» и отправился к ней. Определив степень ожога, он сразу принял необходимые меры и начал искусно лечить руку. Кроме того, он заметил, что сынишка больной разбил колено. Он занялся и им. И наконец, увидев на голове у девочки шишку, он «заговорил» ее, что, как известно в народе, помогает чрезвычайно.

Таким образом, всем трем больным была оказана медицинская помощь, и, к полному их удовольствию, дело обошлось без врачебного вмешательства. Драйдопельт собрался уже уходить, как вдруг женщина вспомнила еще об одном деле.

Она попросила своего благодетеля принять участие в судьбе Германа. Герман, как он, конечно, знает, человек семейный. Он живет рядом с Золотой Рыбкой, в соседней квартире. Но Золотая Рыбка решила избавиться от соседей. Она не хочет иметь свидетелей своей личной жизни и сумела выбросить Германов из их жилья; милая Золотая Рыбка, добавила женщина.

Драйдопельт слушал, набивая трубку, и даже не взглянул на рассказчицу.

— Вы всюду бываете, — продолжала женщина. — Не можете ли вы чем-нибудь помочь? Например, через магистрат? Просто жалко людей.

Драйдопельт слушал, задумчиво почесывая подбородок.

— Так, так, — сказал он. — Я знаю эту пышечку. И не думаю, что Германам можно помочь. У нее влиятельные покровители. Понятно?

— Совершенно понятно. Покровители у нее влиятельные. Как ни печально, но факт. Ее навещает Зойферт раза четыре в неделю. Впрочем, и в остальные дни она времени не теряет. Перед Зойфертом в магистрате все стоят навытяжку. Никто не посмеет пойти ему наперекор. Еще бы. Не бойся бога, бойся судьи. Подлипалы несчастные!

Женщина опасалась, что ее не поймут, и поэтому говорила возможно пространней. Но Драйдопельт прекрасно все понял.

— Ничего, моя милая, все это не так страшно, как вам кажется. Уж очень у Зойферта хлопотливая должность, вот ему и приходится время от времени искать утешения. А наш брат давно привык стоять навытяжку. Это у нас в крови. Война, правда, кончилась, но у нас все осталось без перемен. Только прежде мы носили форму, а теперь ходим в штатском.

Он сунул трубку в рот, уложил бинты в чемоданчик и простился со своей пациенткой, обещая скоро зайти. Дойдя до дверей, где он в прошлый раз повстречал советника магистрата, который собирался сесть в служебную машину, — дойдя именно до этих дверей, Драйдопельт смачно сплюнул.

— Дерьмо этакое, — крикнул он и перешел на другую сторону улицы.

Свой второй нос Драйдопельт успел заранее отправить в кабачок «У фонарика», и здесь нос принялся жадно поглощать водку особой крепости и закусывать ее разными новостями.

— Знаете, у людей не хватает винтика в голове, — сказал Драйдопельт хозяину кабачка и велел подать себе еще рюмку водки.

Вдруг он вспомнил, что собирался зайти к фрау Брунер, дабы растолковать ей, как необходимо твердо стоять на ногах, даже если барометр показывает «бурю». Но тут в кабачок ввалилась ватага веселых гуляк. Многие из них знали Генриха Драйдопельта. Они окружили его и ни за что не хотели отпустить. Волей-неволей Драйдопельту пришлось отказаться от своего намерения.

Брунер по обыкновению спешил на работу, но, подойдя к зданию магистрата, увидел нечто ужасное. Сначала он не поверил своим глазам и прямо остолбенел. Какой-то прохожий толкнул его изо всех сил и крикнул:

— Эй, парень, чего глазеешь? Чего ты здесь не видел?

Но Брунер по-прежнему стоял словно пригвожденный и решительно ничего не понимал.

— Что тебе здесь не нравится? — продолжал зловещий голос.

Брунер вздрогнул и обернулся. Никого! Он сделал еще несколько шагов по направлению к своему учреждению и снова остановился.

«Это еще что такое?» — хотел вскрикнуть он, но не смог.

Брунер стоял и, не отрываясь, смотрел на решетку, которая за ночь появилась на окне его кабинета. Он беспомощно покачивал головой. Еще вчера все было в полном порядке. О решетке и речи не было. Нет, очевидно, над ним просто подшутили. В полной растерянности он побрел дальше, но ему никак не удавалось дойти до ворот.

— Это сделано для твоей безопасности: как бы ты не выпал в окно, — услышал он знакомый голос.

Он быстро обернулся и успел увидеть, как кто-то поднялся в воздух.

Растерянный и ошеломленный Брунер, спотыкаясь, побрел к воротам, но ему так и не удалось до них дойти.

К Брунеру подошел незнакомец и вручил ему какую-то бумагу.

«…согласно решению Всемирного суда, ты немедленно восстанавливаешься в должности начальника отдела. Выговор, это темное пятно на твоей душе, снят. Его сожгли при ликовании толпы и звуках райских свирелей…»

И какая-то неразборчивая подпись.

— Я вижу, твоя честь восстановлена публично, — сказал податель письма; лицо его казалось расплывчатым.

Брунер молчал, не в силах собраться с мыслями и ответить. Он все еще не мог отвести глаз от письма.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал незнакомец. — Тебе возвращают честь. Разумеется, дело здесь не в пустом тщеславии. Честь нужна тебе не для того, чтобы важничать и бахвалиться перед окружающими. Нет, порядочный человек не может существовать без чести, она необходима, без нее не достичь успеха. Утратив честь, человек становится в людском мнении ничем. Молчи! Я знаю, что ты хочешь сказать. Но не воображай, пожалуйста, что чем больше тебе будет чести, тем лучше ты станешь. Быть человеком и быть любезным окружающим — вовсе не одно и то же. Ты обязан выбрать. И выбрать сам. А теперь решай. Больше я ничем не могу тебе помочь.

Изумленный Брунер поднял глаза. Кругом была пустота.

Чья-то рука вынула письмо из его руки, и оно исчезло.

Он понял, что стоит уже перед самыми воротами, хотя по-прежнему не сдвинулся с места. Он поглядел во двор и вытаращил глаза от удивления. Он увидел множество людей, построенных в шеренги. Они то бросались на землю, то вскакивали. Перед ними стоял какой-то человек и, отбивая такт, выкрикивал команду. Брунер отчетливо слышал каждое слово. Он узнал старую безобразную песню: «Лечь — встать! Лечь — встать!»

В окнах виднелись элегантные господа и крикливо разодетые дамы. Они держали сигареты в зубах и с любопытством следили за учением, время от времени лениво указывая рукой вниз.

Там наступил перерыв, очевидно на отдых. Маршировавшие принялись счищать пыль со своих костюмов и разминаться. Некоторые приплясывали, смеясь во все горло. Один упал. Его тотчас же унесли. Остальные снова построились во фронт и замерли в ожидании команды.

Брунера особенно поразило одно лицо, оно показалось ему очень знакомым. Он начал пристально всматриваться в этого человека. Да, сомнения не было — это был он сам! Но что он там делает? Уж не спятил ли он? Брунер попытался припомнить, как же это все могло случиться. Но помнил только одно: он стоял у ворот и смотрел на пустой двор, окруженный высокой оградой.

Господа в окнах начали нервничать. Они требовали продолжения.

Шеренги тотчас построились вновь. Среди маршировавших был и директор ремесленной школы. Брунер сразу узнал его по измятому галстуку. А рядом — да ведь это кажется главный врач отдела здравоохранения? Да, конечно же, он! Только без своей обычной сигары. А еще дальше — Брут, руководитель юношеской спортивной организации. И зубной врач, и безногий инвалид, и молодой ассесор — учитель гимназии имени Канта, и, наконец, Макс, водитель автобуса. А вот и юный жених в свадебном фраке. Он стоит плечо к плечу с владельцем молочного кафе из южного предместья. И наконец, позади всех, в самом последнем ряду — господин в дорожном костюме. Господин, видимо, очень торопился. Он поднял свои чемоданы и поспешно направился к воротам.

— Стой! Назад! Бегом марш! — крикнул громовым голосом командир.

Господин в дорожном костюме тотчас вернулся, встал в шеренгу и опустил чемоданы на землю.

— Продолжать!

Все снова приступили к учению.

Однако у пассажира, видно, и вправду не было времени. Он снова схватил чемоданы и снова попытался незаметно улизнуть. И снова его окликнул тот же голос.

Опустив голову и сгорбившись, человек вернулся в шеренгу.

Еще несколько раз он пытался сбежать, но каждый раз безуспешно. Ему никак не удавалось улизнуть.

Вдруг Брунер почувствовал, как под ногами у него затряслась и заколебалась земля. Здание магистрата с грохотом развалилось. Оконные рамы покоробились и превратились в какие-то страшные рожи. Прутья решетки, извиваясь, свернулись, как змеи. Только небо, спокойное, неподвижное и благостное, продолжало сиять в вышине. И тут Брунера коснулась чья-то рука.

— Слава богу! — прошептала, склоняясь над ним, Люциана.

Все стояло на своих местах: будильник, шкаф, кровать.

— Будильник уже давно прозвонил, — сказала Люциана. Брунер увидел ее лицо словно сквозь туман. Он приподнялся в постели и соскочил на пол.

Только умывшись и выпив горячего кофе, Брунер окончательно пришел в себя.

Через некоторое время, ощущая какую-то робость, он вошел в ворота магистрата.

В его кабинете сегодня было темней, чем обычно. Прежде чем сесть к столу, он поглядел в зеркало, висевшее над умывальником. Какая-то тень упала ему на лицо. Он вынул гребешок из кармана и провел им по волосам.

Вдруг он очнулся от своих мыслей и замер на месте. Обернувшись к окну, он погладил несколько раз мизинцем зубья своего небьющегося гребешка. Д-зз, д-зз…

Он смотрел, не отрываясь, на окно и даже сделал несколько шагов к нему.

Да, действительно! Окно было забрано решеткой! Действительно забрано, во всю ширину и длину.

Только теперь Брунер почувствовал боль в мизинце. Он наколол палец о гребешок. Так, значит, это не сон? Он не поверил бы если бы не боль в мизинце. Так значит, это не сон?!

Брунер подошел к окну, распахнул обе половины рамы и ощупал прутья. Они существуют на самом деле. Железные, их только что вмазали. Брунер захрипел, ему недоставало воздуха. Он должен выбраться из этой клетки, чего бы это ни стоило. Он принялся трясти решетку изо всех сил. О господи, до чего же крепко вделаны прутья.

Неожиданно дверь стремительно растворилась и в комнату ворвался молоденький каменщик в застиранной спецовке и сапогах, заляпанных известкой. Лицо его так и пылало.

— Хозяин велел мне сказать вам, что я болван. Хозяин говорит, что я вставил решетку не в то окно.

Брунер выпустил из рук прутья и уставился на парня. Действительно, они решили накануне зарешетить на всякий случай окно в кладовой рядом с его комнатой.

— Вы что же, ошиблись дверью? — спросил он и попытался улыбнуться.

— Да нет — окном.

В эту минуту в комнату вошел Отто Гроскопф. У него глаза на лоб полезли от изумления.

Каменщик уже раздобыл долото и молоток и принялся за работу. Цемент еще не успел затвердеть, и решетка скоро поддалась.

Усевшись наконец за письменный стол, Брунер заметил какую-то повестку. Городская прокуратура привлекала к ответу его сослуживца Эдельхауэра по обвинению в получении взятки, что карается согласно статье 331 Уголовного кодекса.

До Брунера донеслись удары молотка по долоту.

— Придется как можно тщательней проверить дело. Он наш лучший сотрудник, — сказал Гроскопф и пожал в недоумении плечами.

Не успел Брунер закончить опрос свидетелей, как к нему, не дождавшись вызова, вошел Эдельхауэр.

— Я слышал, что против меня возбуждено дело…

Брунер испытующе посмотрел на него.

— Да, да, я знаю! На меня донесли.

— Раз вы все знаете, — сказал Брунер, — я вынужден сказать, что вы меня просто поразили. Я думал — вы гораздо ловчей.

— А в чем меня обвиняют? — спросил Эдельхауэр с напускным спокойствием.

Брунер смотрел на коллегу, стараясь разгадать его тайные мысли.

— В том, что вы взяли шоколад и сигареты у лавочника, к которому явились в качестве должностного лица. Так?

«Неужели он донес на меня? Там присутствовала только его сестра — змея этакая!» — пронеслось в мыслях у Эдельхауэра.

Он тотчас же все понял и, состроив скорбное лицо, беспомощно опустил руки.

— Да, я взял шоколад и сигареты — сам не знаю, зачем и как…

— А куда вы их дели?

— Сдал, как полагается, в магистрат и занес в инвентарную книгу. — И он протянул квитанцию.

Брунер посмотрел сначала на бумажку, потом на Эдельхауэра.

— Квитанция выдана задним числом. А кроме того, вы вообще ничего не сдавали, — сказал Брунер и снова поглядел на квитанцию. — Подумайте сами — ведь у вас жена и дети.

Обвиняемый молчал. Он вспомнил странного владельца лавки и его очаровательную сестру.

— Куда девались эти подарки? — продолжал допытываться Брунер.

Эдельхауэр молчал.

— Может быть, они у вас дома? Или здесь, в письменном столе?

Обвиняемый молчал.

— Отвечайте же наконец, куда вы их девали? Выкурили? Съели?

Эдельхауэр утвердительно кивнул головой.

Брунер замолчал.

В коридоре послышались голоса, дверь снова распахнулась. Какой-то здоровяк силой ворвался в комнату и бросился к Брунеру.

— Вот и я, господин начальник. Я человек в цвете сил, и я выпиваю самое большее… Да нет, по совести, я почти не пью; и скоро у меня опять будет Францль. Он уже, так сказать, в пути.

И человек протянул совершенно ошеломленному чиновнику магистрата свою крепкую руку.

— Мне непременно хотелось самому сказать вам об этом, господин начальник. — Тут бывший пьяница повернулся. Почти не спотыкаясь, вышел он из комнаты, не обращая внимания на любопытных и удивленных посетителей, которые столпились в коридоре.

Брунер затворил за ним дверь и снова обратился к своему сослуживцу.

— Почему вы сразу не сообщили мне об этом деле, господин Эдельхауэр? Теперь вам придется отвечать по закону. Очень сожалею. Но при всем желании ничем не могу вам помочь.

Эдельхауэр поднялся и медленно вышел из комнаты… Он, несомненно, был подавлен сознанием своей вины.

— Какое значение имеют эти проклятые окурки и паршивые конфеты по сравнению с тем, что творят настоящие преступники? А ведь они разгуливают на воле как ни в чем не бывало, — жаловался возмущенный Эдельхауэр своему другу Эмилю Шнору.

— Пусть только меня припрут к стенке, я не пощажу никого, никого… Невзирая на лица. — И Эдельхауэр в бешенстве выбежал от приятеля.

Разве Шнор не ухмылялся, когда жрал его конфеты? Разве Цвибейн не выкурил его сигареты? Разве не они посоветовали ему подделать запись в инвентарной книге?

Эдельхауэр побежал в ближайшую пивную, чтобы залить свое горе.

Дело Эдельхауэра затронуло весьма широкий круг лиц.

Достойный советник Бакштейн сетовал втайне на то, что вечно попадаются не те, кому следовало бы. С делом Эдельхауэра уже ничего не попишешь, но… Но тут мысли достойного советника оборвались, чтобы дать место другим.

— Нам надо быть начеку, — прошептал достойный советник.

— Только, пожалуйста, не волнуйся, — сказал Мартин Брунер, когда в одно прекрасное утро жена подала ему вызов в суд. — Мне не нужен адвокат. Я прекрасно обойдусь без него.

Разумеется, в этот день он все время гадал, зачем его вызывают. Впрочем, он не особенно волновался. Правда, его вызывают в качестве соответчика, но это явное недоразумение, которое тотчас же разъяснится.

— Не беспокойся, я скоро вернусь, — сказал он через несколько дней Люциане, прощаясь с ней перед уходом.

Она улыбнулась ему в ответ, и он вышел в самом бодром настроении. Кот Мориц перестал мурлыкать, повесил хвост и забился под стол.

Но день миновал, а Мартина все не было. Люциана начала беспокоиться, хотя для этого не было решительно никаких поводов, ведь она верила в своего мужа. Однако чем больше темнело, тем тревожнее становилось у нее на душе. Неужели он… Люциана гнала прочь эти мысли.

— Мориц, какого ты мнения о нашем хозяине?

Кот поднялся и неторопливо направился к Люциане. Его жилет и гамаши белели в темноте. Он опустился у ее ног и замурлыкал громко и недвусмысленно. Очевидно, он был самого лучшего мнения о хозяине. Улыбаясь, она погладила его по черной шерстке.

На лестнице послышались шаги. Кто-то прошел мимо. Наконец около полуночи снова раздались шаги. Люциана, бледная от ожидания, бросилась навстречу мужу.

— Ты, должно быть, думала, что я уж не вернусь? — сказал он весело. — Видишь, меня не арестовали. А вот Эдельхауэра приговорили к тюрьме. Право, жаль! Его приятели отделались большим штрафом. Хозяина лавки тоже привлекли к суду по обвинению в даче взятки, но за отсутствием улик он оправдан согласно статье пятьдесят первой. А меня присудили — но, разумеется, я тотчас опротестовал приговор, — а меня присудили — но, разумеется, это просто недоразумение, — а меня присудили только к уплате штрафа в двести марок.

И Мартин попытался весело улыбнуться.

— К уплате двухсот марок или к двадцати дням тюрьмы. Но об этом, разумеется, и речи быть не может! A потом еще — но это просто сплошная ерунда, — а потом еще к тремстам маркам штрафа или к тридцати дням принудительных работ. Успокойся, ради бога! Это только недоразумение!..

Люциана окаменела.

— Недоразумение? Да что же ты такого сделал? Ведь не сядешь же ты в тюрьму!

— А почему бы и нет, детка? Почему бы и нет? Сидели люди и поважнее меня. И даже весьма выскопоставленные особы, вот, например… Это еще не самое скверное. Я, право, подумаю, прежде чем…

— Не шути, ради бога, это слишком серьезно! — воскликнула Люциана, вытирая слезы.

— Скажи мне, скажи прямо и честно, скажи мне всю правду. Умоляю тебя, Мартин.

Он смотрел на нее в полной растерянности. Люциана повернулась к нему спиной и разрыдалась.

— Просто так в тюрьму не попадают. Я желаю знать наконец правду. Неужели я не имею на это права?

— Люциана, да посмотри на меня! Неужели ты мне не веришь?

— Как же я могу верить? Кто может в это поверить?

Люциана провела рукой по глазам и опять отвернулась от мужа.

Но Мартина нисколько не тронуло ее горе. Обняв жену, он прижал ее к себе.

— Нет, скажи, что именно ты натворил? Иначе я не успокоюсь, — сказала Люциана, отстраняясь от него.

— Сказать? Непременно?

Он заглянул ей в лицо. Она опустила ресницы. Из ее покрасневших глаз снова полились слезы.

— Подойди сюда, сядь…

И он рассказал ей, что Эдельхауэр, желая свалить вину на других, выдал своих приятелей, а под конец оклеветал и Брунера, обвинив его в соучастии.

— Нет, ты подумай, он заявил — это запротоколировано, — что я знал о его намерении и обещал покрыть преступление.

— Но ведь это неправда! — воскликнула Люциана, немного успокоившись.

— У меня не было адвоката. От имени всех нас троих выступал защитник Цвибейна. Мы и опомниться не успели, как все было окончено.

— А как вели себя приятели Эдельхауэра?

— Старались выгородить Эдельхауэра и очернить меня. Трое против одного… У меня вообще не было свидетелей, ведь мы беседовали с глазу на глаз. Судья даже не пожелал разобраться в деле. Он произвел на меня очень плохое впечатление.

Мартин снова обнял Люциану.

— Я обжаловал решение суда и уверен, что меня оправдают. Скажи, ты довольна мной?

— И этот спектакль длился так долго? — спросила вместо ответа Люциана.

— Нет, он кончился намного раньше. Я зашел еще — угадай, куда? Я зашел после суда к адвокату, к доктору Иоахиму. Было так поздно, что я даже не решился позвонить к нему и хотел было повернуть от дверей. И вдруг Тим как залает! Доктор сам подошел к дверям, увидел меня и заставил войти. Я рассказал ему о своей беде. Он пришел просто в восторг. «Вот наконец настоящее дело», — сказал он, потирая руки. Я уверен, что уж он-то сумеет его повести!

Иоахим заставил меня повторить ему все подробно и совершенно уверенно заявил: «Я обжалую приговор по формальным основаниям. Это не так-то просто, но мы сумеем поставить на своем». И он решил заняться этим делом немедленно.

Люциана вздохнула с облегчением.

— Это ты хорошо придумал.

— Вот так-то лучше! Пусть только кончится вся эта кутерьма. Тогда мы зададим пир! На славу! Я потребую, чтобы меня восстановили в должности начальника отдела. Но пусть это будет для нас сюрпризом, а покамест давай держать голову высоко!

— Ко-неч-но! — только и сказала Люциана.

На другой день, придя на работу, Мартин увидел у себя на столе извещение. В нем сообщалось, что, согласно приказу главы магистрата, его, Брунера, впредь до конца судебного разбирательства отстраняют от занимаемой должности.

Решительно ничего не понимая, Мартин пошел к юрисконсульту.

— Н-да, — сказал юрисконсульт. — Знаете, это только для виду. Чтобы успокоить общественное мнение. Вы, вне всякого сомнения, вернетесь на свое место. А пока считайте, что вы в отпуске. Поверьте, нас самих это чрезвычайно огорчает. Жалованье вам, разумеется, будут выплачивать и впредь.

Брунер молча повернулся и вышел. Он хотел попрощаться с Гроскопфом, но Гроскопфа не было на месте.

В коридоре он столкнулся с Цвибейном и Шнором. Их тоже временно отстранили от должности, но они, как ни в чем не бывало, направились к советнику Бакштейну.

Очутившись так рано дома, Брунер попытался прикинуться веселым.

— Знаешь, я решил побыть дома. Просто неожиданное счастье. Наконец-то мы будем вместе!

Так началась новая жизнь. Будильник уже не подымал его по утрам. Ребятишки тормошили его и просили поиграть с ними. Люциана была неотлучно рядом. Никто не врывался в дверь, никто не молил о помощи, никто не приносил никаких бумаг. Началась совсем новая жизнь. Несколько раз в неделю Брунер навещал господ советников магистрата и подробно разъяснял каждому суть своего дела. Но господа советники и без того готовы был встать на его защиту.

Так прошел месяц, и Люциана, как обычно, отправилась в банк за жалованьем мужа.

— Перечисления нет, — сказал чиновник, покачивая головой.

— То есть как нет?

Человек в окошечке еще раз проверил счет и повторил:

— Нет.

— Быть не может, — еле слышно пролепетала Люциана и вышла из банка. В кармане у нее было всего несколько марок.

— Но ведь этого быть не может! — сказал Мартин. — Меня ни о чем не предупредили.

Он зашел в ближайшую телефонную будку и позвонил в бухгалтерию магистрата.

— Да, вам ничего не перевели.

Брунер позвонил юрисконсульту. Тот, казалось, онемел от удивления. Но затем коротко и ясно разъяснил, что в силу устарелого, но, к сожалению, все еще действующего постановления, выплата жалованья Брунеру задержана впредь до конца процесса. Отступить от правила нельзя.

— Подумайте, — сказал юрисконсульт, в которого разговор по телефону вселял особое мужество, — подумайте, существует еще полторы тысячи таких же постановлений. Все они давно устарели, отмерли, их необходимо отменить… Это настоящая паутина из бесконечных ссылок. Продраться сквозь нее невозможно. Каждое постановление ссылается на предыдущее, и так до бесконечности. Н-да, очень огорчительно. Но, к сожалению, в данную минуту ничего нельзя изменить.

И, пожелав Брунеру скорейшего и счастливого завершения судебного процесса, юрисконсульт повесил трубку.

Совершенно оглушенный, Брунер вышел из телефонной будки и попал прямо в объятия госпожи доктор Райн, этого высокочтимого и уважаемого члена президиума местного женского ферейна.

— Привет! Давно вас не видела. Как дела? — воскликнула госпожа доктор Райн и отшатнулась. Ей показалось, что перед ней стоит незнакомый человек.

— О господи! Да я вас просто не узнала. Что с вами? Вы больны? Ну разумеется, такая погода! Меня тоже всю разломило. Нет, вы мне решительно не нравитесь. Ступайте сейчас же к врачу, пока не поздно. Только не волнуйтесь, пожалуйста, кругом столько больных!

Госпожа Райн вздохнула, не сводя с него глаз.

— Ну, конечно, я вижу, ясно вижу! Вы больны. Ложитесь немедленно!

Но Брунер был решительно не в состоянии поддерживать беседу.

Он вежливо раскланялся и оставил ее.

В ближайшей витрине он увидел отражение чьего-то лица.

«Неужели это я?» — подумал Брунер, не веря собственным глазам. Не останавливаясь, он пошел дальше, пытаясь овладеть собой. Безуспешно! Вдруг перед ним мелькнуло лицо женщины с лебединой шеей и обнаженными плечами. Зеленый прозрачный нейлон прикрывал ее ослепительную юность. Женщина нагло улыбалась, ее порочный взгляд был устремлен на прохожих. Четвертую неделю подряд мы показываем «Тех, кто торгует любовью». Тех, кто торгует любовью — четвертую неделю. Тех, кто торгует любовью — четвертую неделю. Тех, кто торгует любовью — четвертую неделю. Четвертую неделю — четвертую неделю — торгует любовью — неделю…

Его затошнило от красивой дамы, размноженной на киноплакатах, сплошной лентой покрывавших желтый щит для реклам. Он отвернулся, но его притягивало это лицо. Дама улыбалась своей размноженной улыбкой — четвертую неделю — те, кто живет любовью — четвертую неделю живет любовью — неделю.

Наконец лента с кинорекламой кончилась, дальше шла обычная выщербленная стена дома.

Брунер вздохнул с облегчением.

— Где-то нужно добыть денег, — почти вслух сказал он.

Владелец большой рыбной лавки, только что перестроивший и расширивший свое помещение, которому Брунер недавно помог в одном спорном деле, выразил чрезвычайное сожаление по поводу того, что в данный момент он лишен, к сожалению, возможности ссудить деньгами горячо уважаемого господина Брунера. Перестройка — Брунеру и самому, конечно, это ясно — поглотила целое состояние. И, кроме того, всеми деньгами распоряжается жена. Впрочем, он всегда к услугам Брунера. Не угодно ли, только что получен свежий тунец, он уступит его по самой сходной цене. Впрочем, он надеется, что как-нибудь позднее он сможет оказать ему некоторую поддержку.

Брунер слушал, испытывая необычайное унижение. Почти без всякой надежды на успех он все же решил обратиться по другому адресу. Он пошел к владельцу кафе, своему старому фронтовому товарищу. Они воевали в одном подразделении.

Брунер вошел в зал, и его сразу охватила приятная и уютная атмосфера. Звучала музыка. Хозяин порхающей походкой выбежал ему навстречу.

— О, мой дорогой, наконец-то и вы! Какая честь для нас!

Гость молчал.

— Да, да, у каждого свои заботы, — рассмеялся боевой товарищ. — А помните — тогда, в грязи?..

Брунер кивнул.

— Мне и теперь ничуть не лучше, — сказал он.

— О, очень вам сочувствую, — воскликнул хозяин и оглянулся с озабоченным видом, давая понять, что он сейчас занят.

Собравшись с духом, Брунер рассказал наконец, зачем он пришел.

Владелец кафе поскреб у себя в голове и состроил такую гримасу, будто проглотил уксус.

— Да, — протянул боевой товарищ. — Вот незадача! Прямо как нарочно! Понимаете ли, именно сейчас я сам в очень стесненном положении.

Брунер машинально кивал головой. Впрочем, он видел, что его собеседник не испытывает решительно никакого стеснения. Наоборот, он чувствовал себя очень свободно, в своем свободном и модном костюме. Голова, руки, ноги — все, решительно все было на месте и в полном порядке.

— В очень стесненном, — повторил добрый знакомый, и лицо его приняло еще более сладкое выражение. — Мне грозит полное банкротство. Налоги — вы знаете, — налоги пожирают буквально все. Нет, поверьте, так жить больше невозможно!

Он безнадежно махнул рукой, надул щеки и испустил такой вздох, что стройные бокалы, стоявшие на стойке, закачались и чуть не упали.

— О, разумеется, я с удовольствием бы вам помог, поверьте мне, с большим удовольствием. Ведь каждый из нас может оказаться в таком положении. Но надо же, чтобы именно сейчас…

И приятель снисходительно похлопал Брунера по плечу…

Подойдя к третьей двери Брунер успел только дотронуться пальцами до звонка и сразу же бросился бежать на цыпочках, словно боясь разбудить окружающих… Скрипнула ступенька, казалось, что пищат мыши. Сбежав на нижний этаж, Брунер невольно засмеялся. В эту минуту наверху раскрылась дверь и кто-то крикнул: «Вы ко мне?»

Брунер стал спускаться еще быстрее, оступился и подвернул ногу.

— Не обращай внимания, мама, он, видно, спятил, — заорал какой-то карапуз и вихрем промчался по лестнице. Малыш спешил в школу…

Тем временем Люциана сидела дома и ломала себе голову, придумывая, на чем сэкономить или что бы такое продать. Что у них лишнего? Удивительно, как хорошо она помнила все имущество семьи. Только вот лишнего никак не могла найти. Даже слово это казалось ей каким-то незнакомым. Вдруг она вспомнила про картину — картину, написанную маслом, которую им подарил друг. Пожалуй, она и вправду лишняя, и за нее дадут несколько марок. А кроме того, ну, разумеется, рояль. Уж он-то наверняка лишний. Подумаешь, тоже невидаль какая, просто разбитый ящик! Что рояль! Сущая ерунда по сравнению с голодом. Прекрасно! Рояль она и продаст.

Люциана медленно встала и подошла к инструменту. Он засмеялся, сверкая белыми зубами. Она осторожно погладила клавиши.

Нет, нет! Может быть, для кого-нибудь рояль и вправду ненужный предмет обстановки. Только не для нее! Она стиснула зубы. Нет, ни за что на свете! Она не отдаст рояль. Уж лучше пойдет побираться!

И вдруг она вспомнила про аккордеон. Сколько раз он выручал ее, когда надо было расшевелить скучных гостей. Что ж, теперь ему снова придется прийти на выручку, на этот раз ее детям. Она достала аккордеон и проверила басы. Они были в полном порядке. Прекрасно! Она продаст аккордеон, только потихоньку, чтобы дети не заметили. А потом, при случае, купит им новый. Уж аккордеон-то, наверно, не запрещено заменить. И, успокоенная, она спрятала аккордеон в футляр — как раз в ту минуту, когда вернулся Мартин.

Глаза Мартина лихорадочно блестели. Беззвучно шевеля губами, он молча сел к столу и запустил левую руку в левый карман пиджака, а правую — в правый. Наконец он вытащил пачку каких-то квитанций, торопливо перелистал их, вынул одну бумажонку и снова засунул пачку в карман. Потом, все еще молча, он склонился над бумажкой и начал вписывать мелкие цифры в маленькие квадратики.

Вдруг он вскочил, отыскал старый номер газеты, снова швырнул ее, пересчитал мелочь, лежавшую в кармане, покачал головой и снова опустился на стул… Ноль — один, один — ноль, один — два, ноль… Он вздрогнул, словно в испуге.

Люциана схватила его за плечи.

— Что ты тут делаешь?

Мартин засмеялся.

— Знаешь, у меня есть одна марка. А меня просто воротит от денег. Нечего ей делать в кармане. Ну-ка, убирайся отсюда!

Он швырнул марку на стол, подхватил ее, потом аккуратно сложил бумажонку и побежал в тотализатор.

Утром дети начали жаловаться на голод. Мартин и Люциана вышли из дому. Они шли по улицам, тесно прижавшись друг к другу. Оба молчали. Слышался звон праздничных колоколов. Мощные удары сотрясали воздух. Мартин и Люциана, словно серые тени, брели все дальше и дальше. Наконец они исчезли под сводами высокого собора. Над ними гремели колокола. Но и предки оказались бессильны помочь им. Уничтоженные войной, они лежали в своих жалких гробах. Холодом веяло от их могил. Бим-бам-сжальтесь, бим-бам-сжальтесь! Колокола гремели под высокими сводами.

Неужели у них в хозяйстве действительно нет ничего лишнего? Люциана сомневалась в этом. Нищенка, продававшая лубочные картинки, которая всегда стояла возле церковной ограды, крадучись, прошла по каменным плитам и скрылась за колонной. Сквозь узкое окно на хорах падал луч света. «Слава господу, господу богу нашему, утешителю всех скорбящих!» Разумеется, она расстанется с аккордеоном. Луч света подымался до самого купола. «Хлеб наш насущный даждь нам днесь». А может, похлопотать, чтобы Мартину повысили пенсию? Ведь он инвалид войны. «Господу богу нашему, аминь!»

Из магистрата не было никаких вестей. Зато на другой день пришло письмо из Управления надзора.

«По поручению бургомистра и господ советников магистрата я возбуждаю дело о привлечении вас к суду по обвинению в злоупотреблениях по службе. В обоснование моего решения ссылаюсь на приговор, вынесенный судом первой инстанции (содействие и соучастие в подделке документов).

На этом же основании отстраняю вас временно от занимаемой должности и приказываю немедленно приостановить выплату вам жалованья.

По поручению: Начальник Управления надзора».

Мартин Брунер приложил это послание ко всем прочим и, твердо веря в справедливость, стал ждать результата своей апелляции. Тем не менее, завидя сослуживцев, он делал крюк, чтобы не говорить о своих делах. В конце концов он стал не то чтобы бояться, но избегать коллег. Пропасть между ними становилась все больше. Они изо дня в день с величайшей добросовестностью выполняли свои служебные обязанности. Они не подавали ни малейшего повода для нареканий. Они умели приобретать все новых и новых друзей. Он же, напротив, несмотря на все усилия выполнить как можно лучше свой долг, потерпел полное крушение.

Однажды у входной двери прозвенел звонок и тотчас раздался неистовый стук. Мартин вздрогнул. Люциана на цыпочках вбежала в комнату.

— Ты слышишь? Кто бы это мог быть?

— Не знаю. Уж не из магистрата ли? Как ты думаешь?

— Возможно. Меня нет дома.

— И меня тоже.

— А если они поняли, что мы дома?

— Все равно, нас нет!

— Если бы только знать, что им нужно?

— Хуже все равно уже быть не может.

— Так чего же мы боимся?

— Сама не знаю. Впрочем, мы вовсе не боимся. Просто не хотим никого видеть.

Стук становился все неистовей. Наглость какая! Они же видят, что дома никого нет. Мартин встал, застегнул пиджак и сделал несколько шагов к двери.

— Ты идешь отворять? — спросила Люциана.

Сердце колотилось у нее так, что, казалось, хотело выпрыгнуть из груди.

— Может быть, мы совершили какое-нибудь новое преступление?

— Глупости!

Наконец он решительно подошел к двери и отворил.

— Ох! А я-то уж думал, что господ нет дома. Сударыня заказала мыло и пасту для кастрюль… — и, весело смеясь, агент по распространению предметов гигиены вручил пакет остолбеневшему Брунеру.

— Пожалуйста, вот счет. Может быть, господам требуется что-нибудь еще? Может быть, вы желаете что-нибудь заказать? Наждак, сосновый экстракт, лезвия для бритья, дешевую туалетную бумагу, новое средство для смягчения рук — «Тонка 54»?

— Спасибо, — сказал Брунер. Он уплатил за мыло и закрыл дверь. Люциана все еще не выходила из комнаты. Бледная и испуганная, она сидела, забившись в угол дивана.

— Что случилось? — спросила Люциана.

Но, увидев мужа, который входил, нагруженный предметами санитарии и гигиены, она невольно улыбнулась и взяла пакеты у него из рук.

Им нужно было очень точно рассчитать скудные средства, которые оставались у них до конца месяца. После войны они решили постепенно приобрести вещи, которые им пришлось продать, когда Мартин был на фронте. Теперь они поневоле отказались от этого плана. Перед ними, словно привидение, маячил новый месяц. Тогда они вспомнили о своей страховке. Может быть, попытаться добыть под нее хоть несколько марок? Надо только половчей взяться за дело. На тотализатор рассчитывать не приходится.

Начался их второй рейс по волнам жизни. Наконец Люциана решила, что дальше так продолжаться не может. Она поднялась к начальнику Управления надзора и постучала в дверь этого импозантного господина… Он принял ее немедленно, выслушал внимательно и выразил свое глубочайшее сожаление по поводу действительно более чем неудачного стечения несчастных обстоятельств.

— Вот видите, сударыня, мы могли бы тоже повторить за Шекспиром — «Много шуму из ничего». Очень сожалею, что дело приняло такой оборот, тем более, что я отношусь с чрезвычайным уважением к вашему супругу. Я лично убежден в его совершенной невиновности. Что касается выплаты жалованья, то здесь, разумеется, нужно принять срочные меры. Просто возмутительно — оставить чиновника, который прослужил не один десяток лет, у разбитого корыта и даже не предупредить его. К несчастью, у нас продолжают действовать старые постановления, новые все еще не вошли в силу. Но я немедленно же снесусь с соответствующими инстанциями. Я считаю, что вашу просьбу нельзя оставить без внимания. Это наносит ущерб репутации всего чиновничьего сословия! Я тотчас же займусь этим делом и под личную ответственность, специально для данного случая, обойду устаревшее постановление. Прошу вас, потерпите еще дня два-три, не больше.

Он проводил Люциану до лестничной площадки и возвратился в свой прекрасно обставленный кабинет.

— Нелегко видеть, как люди погибают, — пробормотал любезный господин и тотчас вызвал к себе машинистку. Он начал диктовать ей план совещания, которое предстояло провести с представителями других городов, и полностью сосредоточил свое внимание на этом вопросе.

Прошло несколько дней. Из Управления надзора повестки не было. Люциана решила подождать еще немного. Наконец она не выдержала и снова пошла к начальнику. Когда она поднималась по лестнице, у нее опять началось сердцебиение.

Увидев Люциану, которая нерешительно вошла в приемную, секретарша улыбнулась.

— Начальника, к сожалению, нет. Он уехал в отпуск несколько дней назад.

Люциана напустила на себя равнодушный вид, она изо всех сил старалась скрыть страшное волнение, но сама услышала, как хрипло и сдавленно звучит ее голос:

— Ах, в отпуск! Очень жаль, он хотел дать мне ответ. Когда же он вернется?

— Недель через пять, может быть и раньше, через месяц. Но если очень спешно, я посоветовала бы обратиться к его заместителю.

Люциана отрицательно покачала головой. Она не хотела ни с кем больше говорить о деле мужа, но вдруг поняла, что ей нужно добиться немедленно и во что бы то ни стало ответа на свою просьбу. Она попросила доложить о себе господину заместителю.

Слава богу, он оказался очень любезным и сразу предложил ей сесть. Он тоже уселся поудобнее в кресле и терпеливо выслушал рассказ о всех ее горестях и несчастьях. Потом вздохнул с глубочайшим сочувствием.

— Н-да, чрезвычайно сложный случай. Я несколько с ним знаком. Но не тревожьтесь, фрау Брунер, все уладится. Однако в настоящую минуту я не могу вам помочь. Окончательное решение зависит только от начальника. Обещаю вам, как только он вернется, я попытаюсь немедленно напомнить ему об имевших уже место переговорах, и, разумеется, вы можете быть уверены в моей поддержке.

Люциана судорожно улыбнулась.

— Если бы вы могли, господин…

— Вайс, Георг Вайс, — отрекомендовался ее собеседник.

Люциана не помнила такого имени. Нет, никогда не слышала… А впрочем… Она повторила его про себя. Нет, нет, кажется, слышала от мужа. Ну, конечно, это тот славный, приветливый человек, который говорил с ним по телефону и обещал, что все будет в полном порядке. Лицо ее просияло.

— Благодарю вас за то, что вы встали на мою защиту, то есть я хотела сказать — на защиту моего мужа, вернее, на защиту всей моей семьи. Для этого нужно немалое мужество. Но мне кажется, что вы обладаете им.

Георг Вайс улыбнулся. Он чувствовал себя очень польщенным. Выражение его лица свидетельствовало о том, что он старается найти решение вопроса.

— Я сделаю все, что только возможно. Но нам придется подождать, пока вернется начальник.

— А он вам ничего не поручал? — перебила его Люциана.

— Решительно ничего. Нет, он ничего мне не поручил, — и господин заместитель покачал головой, — но я немедленно возьму на заметку это дело.

Он приветливо улыбнулся, крепко пожал ей руку и наконец распростился с ней. Затем он вернулся к своим обязанностям заместителя.

Люциана вышла из комнаты и отправилась по длинному коридору, который казался бесконечным.

Прошел месяц, наступил другой. И этот месяц стоял с протянутой рукой и требовал дани.

Тут снова раздался стук в дверь.

— Кто бы это мог быть? — пробормотал Мартин. — Я никого не жду.

— Кто бы это мог быть? — немного раздраженно повторила Люциана. — Сегодня день, когда должен прийти разносчик мыла.

Стук в дверь повторился.

— Я ничего не могу купить, — с досадой сказала Люциана и вздохнула.

— Так и скажи ему. Иначе он никогда не перестанет стучать.

Люциана отрицательно покачала головой.

— Нет, не пойду! Не стану же я объяснять ему, почему я вдруг перестала покупать. Он подымет меня на смех. Вот потеха, скажет он. Чиновник, у которого нет денег даже на мыло! Не могу же я рассказать ему о чудовищной истории, которая с нами произошла!

— Да кто же говорит, что ты должна вступать с ним в объяснения? Просто скажи, что сегодня тебе ничего не нужно, и дело с концом. Невозможно выдержать этот стук.

Она встала и заставила себя открыть дверь. Перед ней стоял какой-то человек в судейской форме. Он молча вручил Люциане запечатанный конверт…

Конечно, что нибудь скверное. Как утаить от мужа? Он уже шел ей навстречу.

— Вот!

Он поспешно вскрыл конверт и начал читать повестку. Затем безмолвно обнял жену и запер двери. Посыльный уже успел уйти.

— Знаешь, детка, что это? Знаешь? Наше дело назначено к новому слушанию. Это долгожданная повестка из суда… Заседание состоится через две недели. Мы спасены! Радуйся же, моя дорогая, радуйся!

Она прочла повестку. Ей хотелось разделить его радость.

— Бегу к доктору Иоахиму, — воскликнул Мартин, бросаясь к двери. — Две недели пролетят незаметно!

Вскоре пришло и другое извещение, тоже очень приятное. Отдел обеспечения сообщал Брунеру, что его просьба об увеличении пенсии как инвалиду войны находится на рассмотрении. Решение будет вынесено в ближайшие дни. Отдел обеспечения просит прислать также справку из магистрата, по какой причине и на какой срок задержана Брунеру выплата жалованья.

— Я бы тоже не прочь была это знать, — сказала Люциана и приложила повестку к прочим бумагам, загромождавшим стол Мартина.

Неделя ползла медленно, как дорожный каток…

Тем временем Люциана узнала в Управлении надзора, что начальник уже вернулся из отпуска. Но, разумеется, у него еще не было времени заняться жалованьем Брунера и урегулировать этот вопрос. Кроме того, здесь встретились известные затруднения и требовалось время, чтобы их разрешить…

Медленно, как дорожный каток, потянулась и следующая неделя.

Наконец наступил долгожданный день, о котором давно уже грезили светские дамы, грезили с приятным нетерпением и чуть старомодным предчувствием счастья.

Мужчины, напротив, напустили на себя важный и равнодушный вид.

Наконец этот день, длительная подготовка к которому внесла оживление в промышленность и торговлю и обеспечила множество заказов почтенному сословию ремесленников, — наконец этот день наступил во всем своем великолепии и блеске.

Но покуда дамы старались использовать все возможности, которые предоставляла им мода, мужчины сосредоточили свои усилия исключительно на том, чтобы установить более тесный контакт с определенными деловыми кругами. Однако в глубине души они тоже радовались при мысли о том, что им принесет этот день, точнее ночь. Дело было, разумеется, не только в удовольствии. От этого дня целиком зависел их деловой и личный успех, их общественное положение. Они знали, что хорошо сшитый смокинг или фрак производят впечатление не только на дам, но еще больше на высокопоставленных господ. А соблазны ночи должны довершить остальное.

Действительно, праздничный зал сиял в свете люстр. Отражаясь, преломляясь, дробясь, этот свет заливал изысканно накрытые праздничные столы. Негромкая музыка глушила мысли, как пушистый ковер. Глаза молодых дам сверкали, затмевая своим блеском драгоценности, сиявшие на плечах старух.

Если бы какой-нибудь прохожий, бредя по темной улице, случайно зашел в этот зал, он отпрянул бы ослепленный. Впрочем, строгие контролеры у входа не пропустили бы никого постороннего. Да, кроме того, и высокая цена на билеты служила достаточной гарантией безопасности гостей, от которых исходило благоухание аккуратности и порядка.

Необходимо упомянуть, что устроители празднества разослали бесплатные пригласительные билеты представителям самого высшего общества, которые должны были почтить своим присутствием бал — этот «гвоздь сезона». Здесь они могли поближе познакомиться друг с другом, засвидетельствовать свое уважение друзьям и почтительнейше выразить восхищение дамам.

Нежные и манящие, дамы горделиво, как фламинго, прогуливались среди черных фраков и белых жилетов. Мужчины, напоминая стаю пингвинов, стояли посреди зала. Пытаясь вести высокомудрую беседу, они вдыхали аромат, источаемый облаками нейлона и шелка, мелькавшими перед ними.

Действительно, дамы удивительным образом умели выйти из естественных границ, предоставленных им природой, и, обнажив много тайного, привлечь к себе все взоры, но все-таки не вызвать скандала. Да, здесь не было решительно никого, кто оказался бы в силах оторвать от них глаза и мысли. Особенно влекли к себе молоденькие дамочки — дерзкие дочки и юные супруги чиновников. Изобретательность их казалась прямо неиссякаемой, и поклонники слетались к ним, словно рой бабочек на огонь. У каждой из дам была прическа неповторимого цвета, а ногти и губы соответствующего оттенка. У мужчин просто головы закружились. Волей-неволей пришлось прервать беседу на высокие темы, и наконец страстные ритмы оркестра увлекли всех без исключения в свой бешеный водоворот.

Как странно устроены люди! Вот по улице идет человек, у которого чуть-чуть трясутся голова и рука, и все смотрят на него с отвращением. А между тем он нисколько не повинен в своих движениях. Зато стоит раздаться музыке, как все скопом начинают вихляться и трясти в такт животами и прочими частями тела и при этом смеются, словно припадочные, осыпают друг друга комплиментами и целуются в гардеробной под вешалкой.

Послышался шум подъехавшей машины. Шофер распахнул дверцы. Глава города вышел и поспешно — насколько разрешали объемы его тела — направился в зал. Его сопровождали два каких-то ничем не примечательных господина. Не успели они войти в вестибюль, как из глубины зала выступила тень. Черная, без единого белого пятна, она скользнула навстречу вошедшим и низко склонилась перед ними. При этом она с быстротой молнии втянула уродливые, правда еле заметные, рога, которые торчали у нее на голове. Из непроницаемых очков тени так и сыпались искры. Начальство, казалось, ей чрезвычайно обрадовалось. Оно вошло в зал и увлекло тень за собой.

Войдя в зал, тень немедленно превратилась в почтенного финансового контролера, в ослепительном белом жилете. Но он был не один.

— Разрешите представить — господин Фердинанд Ноймонд, — прошептал контролер начальству, подводя к нему изящного господина с весьма умным выражением лица.

— Очень приятно!

— Совершенно взаимно!

Начальство на секунду задумалось. Ну, конечно, это имя он уже слышал… в связи… — но нет, не может быть! Он, вероятно, попросту спутал имена. Кража бриллиантов произошла так давно. Он уже не помнил всех обстоятельств, и, конечно, не стоит отталкивать господина Ноймонда, который, очевидно, играет большую общественную роль.

В прекраснейшем расположении духа начальство проследовало дальше, сопровождаемое своими спутниками и господами Шартенпфулем и Ноймондом. За почетным столом его уже ждали наиболее именитые гости и их дамы.

Георг Шварц, который сидел опустив голову, сразу вскочил и усадил Георга Вайса рядом с собой. Вице-начальство, доктор Шнап, необычайно торжественный, что особенно подчеркивала хризантема у него в петлице, тоже немедленно поднялся им навстречу. Расфранченная супруга доктора Шнапа любезно протянула всем ручку и, не вставая с места, представила им своего доброго знакомого — агента по распространению фарфоровых изделий. Наконец все перезнакомились, уселись за стол и попытались завязать непринужденную беседу.

Вдруг у входа в зал началась какая-то суматоха. К счастью, заиграл оркестр, раздались звуки зажигательной музыки, всех охватило одно лишь желание — танцевать, танцевать, танцевать! Общее веселье заразило даже начальство, и оно умчалось, увлекая в вихре танца фрау Агнетхен. Тем временем господин Пауль-Эмиль Бакштейн закурил ароматнейшую сигару и отошел в сторону вместе с господином Альфредом Зойфертом.

Тут пианист — он же и дирижер — запел какую-то незнакомую песенку в микрофон. Тембр его гнусавого голоса просто сводил с ума дам. Оркестр подхватил веселую мелодию, воспламенившую решительно всех. Ноги словно сами собой взлетали на воздух, касались паркета, скрещивались, подпрыгивали, подскакивали и удваивали темп.

Наконец танец кончился. Глава магистрата, задыхаясь, уселся на место и осушил бокал.

В дверях снова начали перешептываться: шепот шел от стола к столу, шепталась уже треть зала.

Вдруг кто-то решительным шагом подошел к столу почетных гостей и склонился над начальством, а затем над вице-начальством. Оба господина побледнели. Раздался громкий голос:

— Час назад в полном расцвете сил скончался от удара главный врач центральной больницы, советник медицины профессор доктор Вайтман.

Он должен был присутствовать на вечере, но все думали, что его задерживают дела.

На эстраде появилось чрезвычайно юное создание в платье, еле прикрывавшем его тельце, и встало в позу, чтобы пропеть свои песенки.

— Я слышал, что он был не очень популярен, — сказал владелец ювелирного магазина Ноймонд, обращаясь к главе магистрата. — У него, кажется, были разногласия… Впрочем, у кого их не бывает. Дельный был человек.

Глава магистрата кивнул в знак согласия.

— Великие люди всегда непокладисты. Врач он был замечательный, но человек не в моем вкусе.

— О, безусловно! — рассмеялся господин Ноймонд. — А тощ был — как привидение. Мне говорили, что ему приходилось вечно сражаться. Ему без конца ставили палки в колеса. И оперировал он, не зная устали. Он просто надорвался.

Глава магистрата снова кивнул.

— Да, врач был замечательный. Нам будет его очень недоставать. Но что с ним случилось? Разрыв сердца? Кровоизлияние в мозг? Во цвете лет! Просто непостижимо.

— Невероятно, — простонал господин Шартенпфуль. — Ведь он казался крепким, как, ну, просто как жевательная резинка.

Продолжая говорить, они не заметили, что в зале появился какой-то странный предмет. Никто не мог разглядеть, какой именно. Правда, некоторым показалось, что вошел Второй нос в сопровождении своего владельца. Контролеры у входа растерялись. Тем не менее они попытались не пропустить Генриха Драйдопельта. Однако он оттолкнул их и теперь стоял в зале в своем поношенном коричневом костюме, который выделялся среди всех этих праздничных нарядов.

— Мне нужно свести кое с кем счеты! — сказал он, гневно озираясь вокруг.

— Но, сударь, прошу вас, не здесь. Вы видите, тут торжество.

— Вот именно, — заорал Драйдопельт. — Я и обещаю вам свести счеты как можно торжественней! Минуту! — Он, очевидно, увидел кого-то.

С быстротой молнии Драйдопельт пролетел, балансируя, по скользкому паркету к столу почетных гостей. Здесь он ухватился за спинку свободного стула и прогремел грубым голосом, перекрывая шум в зале:

— Вы затравили его насмерть! Вы все. Ты, и ты, и вот ты! Ну-ка, выходи, дружок, я хочу свести счеты с тобой, именно с тобой…

И схватив кого-то за рога, он стащил его со стула.

Голая малютка на эстраде пела, сопровождаемая вдохновенным пианистом, залихватскую песенку и воспламенила сердца мужчин. Она кончила, сделала несколько грациозных па, сначала налево, потом направо, и снова грянул оркестр, опьяняя всех. Зал восторженно орал, аплодируя и бесконечно вызывая малютку. Она робко приседала.

Когда все несколько успокоились, Генриха Драйдопельта уже не было в зале. А Шартенпфуль — правда, на лице его виднелась маленькая царапина и под глазом багровел синяк — как ни в чем не бывало сидел на стуле и курил сигарету. Оркестр заиграл новый танец, и ни у кого не было времени понять, что именно произошло.

Дочь чиновника магистрата Отто Гроскопфа, рыжая Эведора с тициановскими волосами, так и мелькала в вихре танца.

— Ах, уважаемая фрейлейн, как бы мне хотелось знать, где вы живете! — промолвил ее галантный кавалер.

— Узнать это очень просто — на улице Александра Гумбольдта, — не задумываясь, ответила Эведора.

— Великолепно — совсем рядом со мной! — прошептал ее партнер. — Если бы этот… этот… этот великий музыкант был еще жив, он воспевал бы только вашу красоту.

— Он вовсе не был музыкантом, — перебила его заносчиво Эведора. — Он великий художник.

— О, знаю, знаю, — очаровательно улыбаясь, уверил ее кавалер. — Я просто пошутил. Но вы, прелестная барышня, вы не только прекрасны, вы, оказывается, и умны.

Они спустились в бар и натолкнулись на ее почтенного папашу, который, обняв пышную фрау Агнетхен, пытался приподнять ее со стула.

— Все натуральное, — шептал он. — Просто слюнки текут.

Увидев дочь, он немедленно исчез со своей спутницей.

В зале наверху все было по-прежнему.

— Какой прекрасный праздник! — промолвила Элизабет Химмельрайх, обращаясь к баронессе фон Эйк.

— Совершенно с вами согласна, — подтвердила баронесса, — особенно принимая во внимание, что вся выручка — конечно, она будет весьма невелика, подумайте, во что нам обошлись бесплатные билеты для почетных гостей, — да, вся выручка пойдет на дела благотворительности. Вы же знаете, как много людей сейчас нуждается!

— Да, много еще несправедливостей на свете, — вздохнула госпожа Химмельрайх.

— О, безусловно!

— А вы, наша милая госпожа доктор Райн, — обратилась баронесса к третьей даме, — вы, конечно, снова возьмете на себя организацию кофе для предстоящего заседания домашних хозяек, не правда ли?

— Разумеется! — ответила госпожа доктор Райн. — Необходимо объявить войну нужде. На свете так много горя!

И она стала обмахиваться веером, украшенным жемчугами — память о поездке на юг.

— Здесь можно задохнуться от жары!

Госпожа Элизабет Химмельрайх вытащила записку из своей бальной сумочки.

— Я отметила здесь нуждающихся, которым необходимо оказать срочную помощь. Нужно принять меры немедленно. Но, конечно, сударыни, нам придется еще раз потолковать об этом. А сейчас, извините, у меня деловое свидание.

Она улыбнулась и, поднявшись с места, повернула свое прекрасно сохранившееся лицо к новой группе собеседников.

Не успели баронесса и госпожа доктор Райн остаться одни, как к ним подбежала гераниевая дама с хорьками.

— Надеюсь, я не помешала вам, сударыни? — пропела она свирельным голоском. — У меня такой ужас! Такое горе! Мой муж уехал по делам за границу и не вернулся. С ним случилось несчастье!

— Как?! — воскликнула баронесса.

— Что?! — ужаснулась госпожа доктор Райн.

— Да! О да! — горестно кивнула дама с хорьками. — С тех пор как мы живем в новом доме, у нас сплошные несчастья.

— И давно его нет? — осведомилась баронесса.

— Да, две недели! Ужасно! Он — сама аккуратность. Нет, во всем виноват новый дом! Сначала от меня ушла Минна, потом я разорвала о решетку фонтана мое шелковое платье, потом наш пес сдох, мы нашли его во дворе. А теперь и Лео пропал. Я чувствую, что мне самой приходит конец! Вот только этот бал дает еще силы жить в нашем грустном мире!

Обе дамы кивнули головой.

— Если бы мы только могли вам помочь!

— К сожалению, здесь нечем помочь, мои дорогие, — пылко сказала дама с хорьками. — Мне остается только ждать. Но простите…

И вскочив, она бросилась в середину танцующих, туда, где промелькнуло багровое лицо Отто Гроскопфа.

— Как хорошо, дорогой, что я встретила тебя, — пролепетала она. — У меня такая новость! Такой ужас! Мой старик пропал! Уж две недели, как о нем ни слуху ни духу! Как ты думаешь, что здесь кроется?

Господина Гроскопфа занимали совершенно другие мысли. Только что он танцевал залихватское танго с соблазнительной секретаршей. Он остановился передохнуть и вытер лоб белым носовым платком.

— Не знаю, право… Найдется, — пробормотал он в смущении и пригласил даму с хорьками на следующий танец.

Она бросилась в его объятия и стала перебирать пальцами по его лысому затылку. Гроскопф увидел, как соблазнительная умчалась с каким-то стройным господином, даже не взглянув в его сторону. Он вздохнул, повернулся к своей даме и принялся ее утешать.

— Да не волнуйся ты так, голубка!

Она подняла на него глаза и весело подмигнула.

— Ты прав! Какой прекрасный бал! — сказала она, улыбаясь и подтверждая то, что думали и говорили другие.

Еще много раз застревал на дороге каток. Но наконец он преодолел свой трудный путь. Прошли и эти две недели.

— Только была бы принята к рассмотрению наша кассация, — сказал доктор Иоахим. — Остальное пустяки.

Мартин с нетерпением ждал решения коллегии по уголовным делам Высшего земского суда. На него удивительно приятно подействовали торжественность и тишина, царившие в зале заседания. Зал находился наверху, уличный шум доносился сюда глухо. Тихо было и в длинных темных коридорах. Все ходили словно на цыпочках.

Мартин Брунер казался спокойным и даже веселым. Через несколько часов он сможет наконец избавиться от путаницы и неразберихи, которые давили его тяжелым грузом. Он снова вздохнет свободно.

Наконец вышел председатель суда. За ним, размеренным шагом, словно монахи, проследовали судьи и молча заняли свои места. Возле окна, напоминая хищную птицу, уселся секретарь, готовясь ловить, как добычу, каждое слово.

Двадцать пять стажеров, юристов-практикантов, заполнили места для публики и принялись благоговейно внимать всему происходящему.

Мартин Брунер с напряженным вниманием следил за выражением лица седовласого председателя. От решения этого человека зависело его будущее. Чувствовал ли это председатель? Нет, он даже не посмотрел в его сторону. Он сидел, откинув голову и сложив, как в молитве, руки.

Наконец председатель взглянул на часы и подал знак начинать. Закрытое заседание велось в тоне негромкой, обычной беседы.

Как хорошо, что рядом с Брунером сидел доктор Иоахим, спокойный, сдержанный, в черной мантии. Обратись к нему Брунер раньше, дело вообще не приняло бы такого оборота. Они не сумели бы так запросто одурачить его…

Наконец поднялся прокурор и прочитал обоснование приговора:

— «Обвиняемый, — что явствует как из его собственных показаний, так и из того факта, что он не предпринял официальных шагов, дабы пресечь преступные действия обвиняемого Эдельхауэра, — содействовал последнему в его попытках уйти от ответственности.

Таким образом, обвиняемый Брунер повинен в преступлении, предусмотренном статьей двести пятьдесят седьмой Уголовного кодекса. В основе его преступления лежало…»

Мартин Брунер знал наизусть каждое слово приговора. Он перечитывал его неоднократно, всякий раз возмущаясь до глубины души. Но фактические ошибки в обосновании приговора уже нельзя было устранить. Следовательно, оставался только один, очень трудный путь: нужно было доказать суду, что в обосновании имеются ошибки формального характера.

Сейчас, когда Брунер услышал слова приговора из уст главного обвинителя, в его памяти воскресли все пережитые часы, дни и ночи, полные боли и тревог.

Прокурор кончил. Вслед за ним поднялся защитник доктор Иоахим. Он поклонился и спокойным глубоким голосом начал защитительную речь.

Председатель, который до сих пор сидел, полузакрыв глаза, встрепенулся и поднял на мгновение голову, словно услышав совершенно неожиданный аргумент.

Ясно, определенно и сдержанно доктор Иоахим указал на ошибки, допущенные при первом слушании дела. Брунер не отрывал глаз от лица председателя. Как он поступит? Отменит ли приговор суда как неправильный и вернет дело в первую инстанцию? Неужели он не даст ему добиться правды и справедливости?

Адвокат кончил речь, и суд удалился на совещание. Брунеру показалось, что перед ним распахнулись златые врата.

— Вы видели его лицо? — спросил он у защитника.

— Я видел только, что во время моей речи он два раза поднял глаза. Мне кажется, что мы выиграли.

И он не обманулся. Приговор отменили, и дело было направлено на пересмотр в первую инстанцию.

Но вопреки благоприятному исходу Мартин Брунер чувствовал себя совсем больным. Его бил озноб, голова горела, как в огне. Неужели он расхворается? Сейчас, когда перед ним открылись двери к свободе и справедливости!

И все-таки ему пришлось лечь.

— Какой тебе прок во всей этой пышной церемонии восстановления чести? — пробормотала вполголоса Люциана, отсчитывая по капле в рюмку лекарство.

— Так уж создан человек! — ответил он, глядя в потолок.

Он уснул, но скоро проснулся. В комнату снова вошла Люциана. Она понимала, что ему нужен покой, но ей необходимо было поделиться своими мыслями.

— Когда над человеком проходит гроза, он сразу смиряется и осознает свое ничтожество. Но стоит вновь засиять солнцу, и человек снова говорит: я велик! Лишь в летящих мгновениях, лишь со своей бесконечно ограниченной точки зрения видим мы мир. Вот почему и гонимся мы лишь за всем преходящим. До других нам и Дела нет. И вдруг мы чувствуем, что все, что мы делаем, не дает нам ни длительного, ни истинного удовлетворения и ни от чего не спасает. Вот тут-то мы и начинаем медленно тупеть. В нас подымается отрицание, затем отвращение. Мы отвергаем, как несъедобную пищу, самую мысль о нравственности и постепенно становимся источником заразы для окружающих. Говорю тебе, это истинная чума, она свирепствует повсюду. Повсюду!!!

Невзирая на слабость, больной слушал ее гораздо внимательней, чем ей казалось.

— Нет, не повсюду. Нам бьет в нос болотная гниль. Но этих болот вовсе не так уж много. Ты посмотри только, как героически, как замечательно живут простые и незаметные люди. Понаблюдай за ними. Поверь мне, все дело в том, что добродетель всегда держится в тени, а подлость назойливо лезет в глаза. Мы живем в ужасающей суете, и до нас долетают только очень громкие звуки. Добро можно преследовать, уничтожить его нельзя. Оно явилось на свет, оно будет жить вечно.

Он закрыл глаза и снова уснул. Жена на цыпочках вышла из комнаты.

На другой день он почувствовал себя лучше. Разумеется, о том, чтобы встать, не могло быть и речи. Врач велел ему лежать. Между бодрствованием и сном, между ясным сознанием и бредом, между радостью и тревогой прошла целая неделя.

Однажды вечером, когда Мартин лежал весь в поту, кто-то неожиданно позвонил у дверей.

Люциана отворила. Перед ней стоял незнакомый человек. Он казался расстроенным и испуганным. Прерывающимся голосом незнакомец попросил извинить его за столь позднее вторжение. Ему необходимо тотчас же поговорить с господином Брунером, поговорить немедленно.

Человек был так взволнован, что Люциана не решилась отказать ему в просьбе. Она молча посторонилась и медленно, словно желая выиграть время, впустила незнакомца в переднюю и попросила его сесть. Потом тихо притворила дверь. А может быть, лучше попросить его уйти? В эту минуту в передней появился Мартин.

— Ты куда? — спросила она, оторопев. — В каком ты виде! Какой пример для детей!

Он засмеялся, плотней запахнул халат и, проходя мимо вешалки, снял с нее толстый шерстяной шарф.

Насилу сдерживая волнение, поздний гость изложил свое дело:

— Пожалуйста, помогите мне! Все зависит только от вас. На вас вся моя надежда. Умоляю, не прогоняйте меня!

Брунер слушал его внимательно.

Незнакомец был вне себя от страха за судьбу своей дочери. Теперь Брунер вспомнил. Он уже видел этого человека, — тот приходил к нему на прием в магистрат.

— Я узнал, что вы временно отстранены от должности. Просто не понимаю, как это возможно. Но вся моя надежда на вас. Только вы, вы один можете мне помочь разыскать девочку. Она не вернулась вчера из школы. Никаких следов. То есть, простите пожалуйста, подружка видела, как она села в машину с каким-то человеком в иностранной форме. Это было по дороге к… Но, боже мой, что с вами? Вам дурно?

Только сейчас рассказчик заметил странное одеяние и бледность хозяина дома.

— Да нет, пустяки! Мне велели лежать в постели, но я уже совсем здоров.

— Простите, я не знал, — сказал человек и покачал головой. Он совсем растерялся. — Понятия не имел. Извините. Что же мне делать?

— Ничего, — решительно сказал Брунер. — Ровно ничего. Ступайте домой и ждите, покуда я поймаю вашу сбежавшую дочку.

Измученный тревогой отец вскочил с места и схватил хозяина дома за руку.

— Благодарю вас. Разумеется, я мог бы обратиться в полицию и заявить, что Сибилла пропала. Но это вызовет скандал. А в таком деле нужно действовать очень деликатно.

— Охотно сделаю все, что только в моих силах, — сказал временно отставленный чиновник и попросил своего нежданного клиента еще раз повторить подробно все обстоятельства дела. Потом они простились, и он стал одеваться.

— Что ты собираешься делать? — спросила удивленная Люциана, увидев, что Брунер бреется.

— Поймать упорхнувшую пташку, — пошутил Брунер, соскабливая с лица мыльную пену. — Сибилла исчезла два дня назад.

«Но ты… но ты… сошел с ума», — хотелось крикнуть ей, но вместо этого она сказала:

— Но разве ты уже выздоровел?

Мартин кивнул, он не мог говорить. Он и так уже успел порезаться.

— Я скоро вернусь — ночью, в крайнем случае на рассвете. — И он потер лицо квасцами. — Не волнуйся, Люциана.

— Неужели это так спешно? — заметила она.

— Очень! Я догадываюсь, где она находится. Но завтра ее может там уже не быть. — Он ополоснул бритву, положил ее на стол и повернулся к жене.

— Приготовь чашку чая и что-нибудь поесть. Хорошо? И дай мне, пожалуйста, теплую фуфайку.

Люциана покачала головой и подала ему все, что он просил.

Немного погодя, облаченный в вязаный жилет, пальто и шерстяное кашне и запасшись коробочкой с лекарством, он вышел из дому. Люциана не могла уснуть. Только бы Мартину не стало хуже, только бы он опять не расхворался. Она лежала, прислушиваясь к спокойному дыханию детей. Вдруг она вспомнила лицо незнакомца, его тревогу. Еще бы! Девушку необходимо вернуть. И снова ей представился Мартин, лежащий в жару. Наконец она задремала. Когда она проснулась, на дворе пели птицы. Она продолжала лежать с открытыми глазами. За окном подымался серый рассвет. Часы тянулись медленно, медленно. Наконец наступил день. Люциана встала и принялась за работу. Думать было уже некогда.

Неожиданно отворилась дверь. В комнату вошла какая-то закутанная фигура. Кот Мориц выгнул спину дугой, шерсть на нем встала дыбом.

— Вот и я! — смеясь, заявил Мартин.

— Ох! — вскрикнула Люциана. — Это ты! А девушка?

— Тоже вернулась. Она дома — у отца, матери и сестры — и переходит из объятий в объятия.

Мартин совсем ослабел. Он опустился на стул.

— Я не ошибся. Правда, отыскать ее было нелегко. Я застал ее у неких молодых людей, которые собирались уехать в страну «неограниченных возможностей».

Настроение у Мартина было самое счастливое. Он попытался уснуть и наверстать ночные часы.

Через неделю Мартин почти выздоровел и встал с постели.

— Как у нас с деньгами? — спросил он.

Люциана поникла головой.

— Их не хватит до того, как…

— Иду в магистрат, — сказал он. — Дело пересмотрено в мою пользу. Не вижу оснований, по которым меня могли бы не допустить к исполнению служебных обязанностей.

— Вчера я встретила Цвибейна, — вспомнила вдруг Люциана. — По нему никак не скажешь, что у него неприятности.

— Еще бы! Его поддерживает советник Бакштейн. А Шнор запустил лапу в кассу своего тестя — владельца трактира и бойни на рынке. Но старик сам мошенник и не обращает внимания на проделки зятя. Адвокат — тот, что вел наше общее дело и заварил кашу, которую я теперь расхлебываю, — этот адвокат завсегдатай у них в доме. Он рассказывал, что там делается. Вот что значит не служить, не работать и бездельничать, сколько душе угодно. Как видишь, детка, это имеет и выгодные стороны. Тут такие дела раскрываются, о которых мы и понятия не имели. Когда я был на службе, у меня просто времени не хватало копаться во всех этих махинациях. Впрочем, мне и не пришлось в них особенно копаться. Все раскрылось само собой. А теперь я иду в магистрат.

Когда он вошел к Георгу Шварцу, тот сидел, склонившись над бумагами.

— Доброе утро, — приветливо сказал Брунер, подходя к письменному столу.

— Доброе! — проронил начальник отдела кадров.

— Я бы хотел поговорить с вами, — сказал Брунер, пытаясь объяснить свой неожиданный приход.

— Н-да, — Шварц чуть-чуть приподнял голову и медленно устремил на Брунера взгляд. Казалось, он видит привидение, которое вышло из могилы и желает утвердить право на свое внезапное появление.

— Н-да, сегодня мне не очень удобно. Совершенно нет времени. Но если вы будете кратки…

Он снова склонил голову над столом и стал рыться в бумагах.

— Я слышал уже, что вы выиграли дело во второй инстанции, — прибавил он. — Н-да! Прекрасно! А кто был вашим адвокатом?

— Доктор Иоахим.

— Гм. Не знаю такого.

— У него прекрасная репутация. Но я пришел, чтобы узнать, когда…

— Но, разумеется, — перебил его Шварц. — Все уже почти улажено. Тем не менее, однако, разумеется, я должен сперва получить решение суда об отмене первоначального приговора, хотя, конечно, нисколько не сомневаюсь в ваших словах. Вам придется немного потерпеть.

— Это прекрасно. Но на что мне жить? Не будете ли вы столь любезны объяснить мне? Согласно существующим правилам, я, как государственный служащий, не имею права занимать деньги, дабы не уронить достоинство должностного сословия. С другой стороны, не могу же я, черт возьми, подохнуть с голоду вместе со своей семьей! Просто сил не хватает терпеть это двусмысленное положение. Состою я, наконец, на государственной службе или нет? Если состою, значит, я должен иметь возможность жить и работать. Не состою — пусть мне заявят об этом прямо, я сумею найти применение моим способностям. Погибнуть я не намерен. Я инвалид войны, но работать я еще в силах. Нельзя же качаться на этих чертовых качелях до бесконечности. Дайте мне определенный ответ. Вот все, чего я требую. Глава магистрата считается с вашим мнением. Почему вы отказываете мне в поддержке? Вы утверждаете, что сочувствуете мне. Так поступите же наконец по совести.

Брунер совсем разволновался, руки у него дрожали, он задыхался. Разумеется, он напрасно поддался слепой ярости. В конце концов, он находился не на улице, а в государственном учреждении, пользующемся превосходной репутацией, в стенах которого служили добропорядочные люди. Они исполнительны, работают сверхурочно, умеют обходиться с посетителями, да еще обязаны сносить грубость голытьбы.

Разумеется, Брунер не имел права так разговаривать, тем более, что он сам уже свыше двадцати пяти лет состоял на государственной службе. Поведение его свидетельствовало о том, что он не умеет владеть собой. Оно унижало его в глазах сослуживцев.

Понятно, конечно, почему начальник отдела кадров, глубоко оскорбленный, снова взялся за перо с таким видом, словно Брунер давно вышел из комнаты.

Но вдруг начальник так швырнул ручку, что на новой папке для бумаг появилась здоровая клякса. Разумеется, это было не слишком красиво.

Злился ли начальник только на Брунера или еще и на кляксу? Понять это в первую минуту было просто невозможно. Как бы там ни было, он отодвинулся вместе с креслом от стола, потом снова придвинулся к столу и засопел что есть силы.

— Я запрещаю так разговаривать со мной. Эти упреки вам следует отнести на собственный счет. Может, я заварил все это дело? Кто вносит непрестанный разлад, беспокойство в наше учреждение? Общественное мнение и так возбуждено до крайности. Нет, знаете ли, вы зашли слишком далеко. Что касается моей особы (от волнения он не сразу нашел нужное слово), что касается моей особы, то позвольте заметить вам: вы позволили себе черт знает что! Надеюсь, вам хорошо известно, что я являюсь заместителем председателя церковного совета и никогда, понимаете ли, никогда не давал ни малейшего повода к нареканиям ни как должностное, ни как частное лицо (здесь он снова запнулся и снова повторил всю фразу, с самого начала и до конца), — вам хорошо известно, что я являюсь заместителем председателя церковного совета…

Тут он снова запнулся, потому что раскашлялся до слез, должно быть, поперхнувшись собственными словами. Вытащив белый носовой платок, он поспешно прижал его к губам. Ему даже пришлось снять очки, чтобы они не разбились.

Брунера огорчило, что начальник отдела кадров так закашлялся. У него тоже стало першить в горле. Не в силах удержаться, он закашлял в такт начальству, и это оказалось спасительным.

Шварц сразу перестал кашлять и пришел в себя. Он протер очки, надел их на нос и спрятал носовой платок в карман.

— Считаю наш разговор оконченным. О вашем деле ничего определенного сейчас сказать не могу.

— Тогда доложите обо мне главе магистрата. Я хочу немедленно переговорить с ним.

Шварц так и подскочил в испуге.

— Но я могу разрешить этот вопрос и лично. И потом, нашего начальника нет сейчас в учреждении. Он уехал в срочную командировку. Разумеется, вы имеете полную возможность обратиться к нему, как только он вернется.

И начальник отдела кадров со всей энергией углубился в работу.

Брунер откланялся и вышел из кабинета.

«Если в приказе о моем отстранении Шварц изменит формулировку «временно», я немедленно вылечу на улицу, — пробормотал Брунер. — Жертвой моей вспыльчивости окажутся жена и дети».

Не дойдя до лестницы, Брунер повернулся, вошел к начальнику отдела кадров и принес ему свои извинения. Необходимо на всякий случай, чтобы адвокат как можно скорее раздобыл копию судебного решения. Ведь он бывает в суде чуть не каждый день, у него знакомства в канцелярии. Он может ускорить подготовку требуемых документов.

Вера в адвоката просто окрылила Брунера. Он бодро направился к доктору Иоахиму в неприемные часы. Но, дойдя до входных дверей, Брунер замер, не осмеливаясь позвонить. Из квартиры адвоката доносились звуки рояля. Звучные аккорды и звонкие трели дрожали в воздухе. Какое-то странное ликование уносилось ввысь, и казалось, что стены не могут больше вместить его. Но вот поднялся рев бури, она налетела на человека, зябнувшего на лестнице, и подхватила его, и он ощутил небывалый восторг.

Неожиданно звуки оборвались. Брунер стоял на циновке у дверей, стараясь убедиться в собственном существовании. Он поправил галстук, пригладил растрепанные волосы и провел языком по пересохшим губам.

Наконец он собрался с духом и позвонил.

Через несколько секунд послышались чьи-то шаги и двери отворились. Все было как всегда. Но прежде, чем войти в приемную, он глянул на стеклянную дверь и увидел необычную картину. За роялем сидел доктор Иоахим собственной персоной и ставил ноты на пюпитр.

Что же это за адвокат, который крадет часы у работы и отдает их искусству? Мартин Брунер хорошо изучил гармоническое единообразие служителей закона. Сухое, благопристойное выражение лица, ироническая улыбка, зловещий голос из мнимой дали, пророчествующий беду. Не люди, а облаченные в мантии ножницы, созданные специально для того, чтобы разрезать колючую проволоку человеческих отношений.

Вошел адвокат и прервал его размышления.

— Не извиняйтесь, пожалуйста. Садитесь!

— Добрый день! Мне необходимо срочно представить выписку из судебного решения. Как долго будут снимать копию, если вы…

— Если, подобно быстроногому посланнику богов Меркурию, богу торговли, сыну Юпитера и Майи… я понимаю вас… — и адвокат закурил сигарету.

— Это может, — сказал он садясь, — продолжаться сколько угодно. Иногда месяц, иногда два. Сейчас у нас рекордное количество процессов. Боюсь, что нам придется запастись терпением.

— Но речь идет о чрезвычайно спешном и неотложном деле…

— Нет такого спешного дела, которое не могло бы полежать еще немного.

— Но ведь от этой выписки зависит моя судьба, — продолжал упрямо настаивать Брунер. — Неужели нельзя сделать исключение? Нужно найти какой-то путь, чтобы не дать погибнуть человеку!

— Судьи свой долг выполнили. Остальное — дело канцелярии… — сказал доктор Иоахим, выпуская дым колечками изо рта.

— Бюрократизма! — сердито перебил его Брунер. — Знаю я эти дела, слава богу, вырос на них. Да так и не сумел приспособиться к этому духу!

— Боюсь, что и я тоже — засмеялся адвокат. — Хорошо, я сделаю все, что возможно.

Однако, несмотря на все усилия, изготовление выписки продолжало затягиваться и даже наталкивалось на непонятные препятствия.

Время шло, а в положении Брунера все оставалось по-старому.

Наконец, почти через полтора месяца, когда все средства к существованию были уже исчерпаны и Люциана просто не знала, что бы еще придумать, пришла долгожданная повестка. Мартина извещали о том, что его ходатайство об увеличении пенсии по инвалидности удовлетворено. Правда, ему выплатили очень небольшую сумму, но она оказалась спасением. И тотчас же вслед за этим им улыбнулось счастье: Мартин получил справку из суда о том, что приговор по его делу отменен и дело возвращено в первую инстанцию. Он тотчас же потратил много денег, чтобы заказать копии с этой справки, и отправился в магистрат подать заявление с просьбой восстановить его в занимаемой должности.

Подойдя к магистрату, он повстречался с Грабингером.

— Вы плохо себя чувствуете? — участливо спросил Брунер.

— Напротив, прекрасно. Что это вам вздумалось?

— Мне показалось, что вы очень угнетены.

— Не удивительно, — сказал Грабингер, засмеявшись. — Меня угнетает наказание, которое на меня наложено.

— Только одно? А мне угрожает второе, — пошутил Брунер.

— Как вы добились такого преимущества?

— Нарушением служебной дисциплины.

— Значит, мы больны одной и той же болезнью. Будьте здоровы, я боюсь пропустить трамвай. Ступайте! Вы увидите там много интересного, — и он указал рукой на здание магистрата.

Брунер вошел во двор учреждения. В эту минуту раздался сигнал к построению. То есть нет, разумеется. Он прекрасно знал, что это свисток кондуктора, который отправляет трамвай № 29, останавливающийся рядом за углом. Брунер вошел в здание. Его поразила царящая духота. В длинных, как трубы, пустых коридорах ему не встретилось ни души.

«Сейчас перед строем зачитывают приказы», — подумал он, снова забыв в своем странном душевном состоянии о том, где находится. Но он тотчас очнулся и вспомнил, что все его коллеги собрались в конференц-зале, где происходят торжественные проводы тех, кто покидает сегодня ряды сотрудников магистрата. Он открыл боковую дверь и прошел в последний ряд.

— …и поэтому наш прямой долг и обязанность — выразить здесь, в стенах этого учреждения, глубокую признательность почтенному и глубокоуважаемому советнику господину Альфреду Зойферту, который посвятил себя безраздельно служению обществу и благу народа. К совершенному нашему удовлетворению, он принял на себя тяжелый пост временно исполняющего обязанности уполномоченного по жилищным вопросам. Мы благодарим его за бескорыстие, с которым он жертвовал собой и даже частной жизнью делового человека, сменив, пусть временно, но с полной ответственностью, свой прилавок на письменный стол в учреждении. Мы все выражаем ему свою благодарность за преданность посту, который, опираясь на наше общее доверие, он некогда принял, а ныне вновь оставляет. Разумеется, и в наших рядах могут найтись недовольные его деятельностью, но лучше бы они постарались понять, что значит стоять на столь ответственном и изнуряющем нервы посту, и пусть бы они спросили себя, справились ли бы они с этой задачей. Итак, глубокоуважаемый господин советник, еще раз примите благодарность от меня лично и от всего нашего магистрата за работу, проделанную вами на благо населения нашего города. Надеемся, что мы и впредь будем приветствовать вас в качестве советника магистрата, ибо мы с величайшим огорчением лишились бы возможности выслушивать ваши полезные советы. Еще раз благодарим вас.

Тут глава магистрата под всеобщие аплодисменты пожал руку господину Альфреду Зойферту. Затем при звуках струнного оркестра он ввел в должность нового уполномоченного по жилищным вопросам.

— Кроме того, я чувствую живейшую потребность…

Брунер бесшумно вышел из зала. Однако Рогатый услышал его шаги и злобно посмотрел ему вслед.

Через неделю Брунер получил официальное предписание: Ать — два, бегом марш! Немедленно приступить к работе в магистрате.

Отто Гроскопф, который только что вернулся из отпуска, с чувством пожал ему руку.

— Как хорошо, что вы вернулись! Я по уши в делах! Не будь вас, мой отдых пошел бы насмарку. Но почему вы не приступили раньше? Никто решительно не вздумал бы возражать. Мы все прекрасно знаем, какую нечестную игру с вами вели! Но теперь все в порядке! Только работы невпроворот. При моей гипертонии — это гибель. Зато отпуск… отпуск был что надо! А какие там подавали отбивные — о, святой Никодим! Нет, право, с крышку от унитаза, с соусом из сметаны. Кофе просто отменное. Только мне оно вредно. При моем заболевании, вы знаете… Я запивал жаркое пивом. Вина я вообще не признаю. Советую вам непременно поехать туда же. Уверяю вас, изумительно.

Он провел ладонью по губам, словно вытирая жир.

— А какая там природа? — полюбопытствовал Брунер.

— Какая? Как всюду на отдыхе. Свиньи, навоз, сразу чувствуешь, что приехал в деревню. Зато еды было столько, что просто не справиться. А вы знаете, уж что-что, а поесть я умею.

И он смачно хрюкнул.

Но Брунер почти не слышал Гроскопфа. Он углубился в чтение документов, лежавших у него на столе.

— Нет, дело доктора Лео Гельбранда я, разумеется, буду вести сам! — воскликнул вдруг Гроскопф, заметив надпись на одной из подшивок. — Оно попало к вам по ошибке, — сказал он, хватая папку. — Это дело о пропавшем без вести коммерсанте. Я коротко знаком с его семьей.

Но Брунер успел заглянуть в папку. Он и прежде слышал об этом деле. Коммерсанта Гельбранда арестовали за границей. Он сидел в тюрьме по обвинению в крупном мошенничестве, шантаже и незаконном присвоении докторской степени. Брунер вспомнил, как однажды к нему влетел Драйдопельт и сообщил по секрету, что накануне во время бала дама с хорьками укрылась с Гроскопфом в баре. Она была в страшном волнении из-за необычно долгого отсутствия мужа.

Да, Гроскопф, несомненно, гораздо лучше мог разобраться в этом деле, чем он.

Начальник отдела крепко прижал к боку драгоценную папку и не спеша удалился с ней.

Размышления Брунера неожиданно прервал новый посетитель. Костюм на нем был изорван, сорочка расстегнута.

— Скажите, пожалуйста, господин чиновник, не можете ли вы заняться моим делом вне очереди? То есть в несколько более срочном порядке, чем обычно? Мне спешно нужна справка для санатория.

Брунер уставился на посетителя.

— Простите, я не понимаю, о чем идет речь…

— Нет, уж не прикидывайтесь, пожалуйста, будто не понимаете, что требуется нашему брату. Мне необходим санаторный режим: покой, порядок, работа, еда, теплая постель, кино, музыка, иллюстрированные журналы, ну и тому подобное. Может быть, это имеется не во всех санаториях. Но в санатории, куда я стремлюсь, — там есть решительно все. Поняли вы меня наконец?

Брунер еще внимательней посмотрел на своего посетителя. Вдруг его осенило.

— Ага! Что вы натворили? — спросил он.

— Да нет, покамест еще ничего. Собираюсь! Только нужно, чтобы игра стоила свеч. Меньше шести недель лечиться бесполезно!

Брунер понял, что догадка его была правильна.

— Я тут много кой-чего готовлю! — и незнакомец сделал жест, словно пряча что-то в карман. — Но сначала я хотел справиться у вас, сколько мне полагается? Самый меньший срок? — Он подбоченился. — Зима уже у дверей. Тут рад любому пристанищу. Летом тоже не сахар, но все-таки лучше. Вот я и решил! Желаю лечиться непременно в хороших условиях. Так, чтобы пансион был приличным. Понимаете? Иначе дело не пойдет. Скажите, Старая Шляпа еще сидит? Он играл на скрипке в воровском оркестре. Ти-ли, ли-ли! Уж его-то смычок не спутаешь ни с каким другим. Чудесный парень, просто помешан на музыке. Поэтому всегда и возвращается в тюрьму. Его хотели назначить главным дирижером, ведь он, так сказать, участвовал в организации оркестра. Жаль, если он сейчас в отпуску, то есть на свободе, и я не застану его. Так как же, господин надзиратель, могу я надеяться?

Он щелкнул, словно подгоняя ленивую лошадь.

— Не горячитесь так, дружище, — сказал спокойным голосом чиновник. — Против вас еще нет никаких обвинений. Да и вообще советую вам вести себя посмирней, вот как другие. Не нарушайте общественный порядок, не попирайте его. Вы поняли меня?

— Еще бы! Господа, разумеется, не спрашивают: а на что же жить нашему брату? Они придумали свой порядок и считают, что в мире все обстоит как нельзя лучше. А я говорю вам, дерьмо вы устроили, и все тут! Скажите, что может купить простой человек, если кило тухлятины стоит две марки семьдесят пять пфеннигов? Вот попробуйте-ка поработать, да при этом разжиреть, как вот этот… — Он показал на дверь, за которой сидел Отто Гроскопф.

— Успокойтесь же наконец! — перебил его Брунер. — Я вполне понимаю ваше настроение. Но все-таки, я бы советовал вам поискать работу. Кто ищет, тот находит. Вы семейный?

— Нет, моя семья смылась, — он поднял указательный палец и коротко свистнул. — А с работой тоже не так-то просто. Я не молод. Кому я нужен? Все говорят — слишком стар.

Брунер слушал его серьезно.

— Вам следовало прийти раньше. Может быть, я сумел бы вам помочь.

— Хе-хе-хе! Вы — и помочь! Нет, уж как-нибудь сами подохнем!

— Потише, пожалуйста! — оборвал его Брунер. — Вы находитесь в общественном учреждении, и оно пользуется доброй славой. Как представитель этого учреждения, я вынужден просить вас…

— Ага! Убраться? Понимаю. Нет, не уйду, покуда не узнаю, что меня ожидает. Сколько времени я буду находиться на излечении, если к примеру…

— Перестаньте молоть чепуху и поразмыслите как следует…

— Я и так слишком много размышляю! От таких мыслей рехнуться можно.

— Разве вы не видите, что я занят? Я решительно вынужден вас просить и надеюсь, что вы образумитесь… Всего доброго…

Брунер осторожно оттеснил непрошеного посетителя к двери. Тот не сопротивлялся и, спотыкаясь, медленно побрел прочь.

— Приходите поцеловать меня… — крикнул скандалист, обернувшись, — когда я буду в пансионе, — пробурчал он тише.

Срок пересмотра дела все еще не был установлен. Мартин Брунер опять ходил на службу. Ему даже платили жалованье. И его даже хватало на текущие расходы. Но долги становились все мучительнее. Они давили, словно тугой ремень. И будни, привычные, как старый халат, тянулись и тянулись, механически сменяя друг друга.

— Кредиторы!

При каждом стуке в дверь Люциана вздрагивала и забивалась куда-нибудь в угол. А сегодня, как нарочно, и звонили и стучали несколько раз.

— Почему вы не даете мне покоя? Все!.. За что вы меня преследуете? Что я вам сделала? Не хочу открывать, не хочу, не могу! Оставайтесь на улице, вас я не звала. Я хочу покоя. Я хочу жить, хочу, как и вы.

Она отворила дверь в кладовку и закрыла лицо руками.

Потом отняла ладони и посмотрела на чистые полки. На самой верхней стояла коробка из-под обуви. Люциана вспомнила о родителях. В их последнем письме звучала горечь. Конечно, надо было тут же собрать посылку и отнести ее на почту. А она все чего-то ждала, хотя для этого нет ни малейших оснований. Впрочем, может быть все-таки есть? Должны же они наконец получить деньги! Мартин много раз подавал заявления, требуя, чтобы ему выплатили жалованье за прошлые месяцы. Когда-нибудь должны поступить эти деньги, которые он честно заработал и которые ему причитаются. Когда-нибудь должны его заявления дойти наконец до высоких инстанций!

Она сняла коробку и поставила ее на кухонный стол. В эту секунду резко прозвучал звонок. Зачем же так нажимать на кнопку? У нее снова началось сердцебиение. Но она пошла отворить.

В дверях стоял человек в судейской форме. Он дал ей расписаться и вручил пакет. Посыльный был так преисполнен сознания своего служебного долга, что даже не взглянул на нее. Для Люцианы это было облегчением. Не нужно защищаться от любопытных расспросов и взглядов. Посыльный не обратил на нее решительно никакого внимания. Казалось, он выполняет незначительнейшие формальности, находясь перед невидимкой.

Люциана бесшумно закрыла дверь за посыльным. Ей не хотелось, чтобы соседи знали о ее судебных делах. А может быть, она старалась не шуметь, чтобы самой забыть о своем существовании.

Оставшись одна, Люциана торопливо разорвала конверт.

«Господи, снова повестка в суд. Так я и думала. В чем же я провинилась? Постой-ка, две, нет, три недели назад я сказала Драйдопельту: эти важные господа словно саранча. Их никак не поймаешь. Ноги у них быстрые, туловище скользкое, как мокрое мыло, а морда, как у одухотворенного аллигатора. Да, так я и сказала. Неужели он донес на меня? А может быть, я… Нет, невозможно, может быть… Нет, тоже немыслимо! Право, не знаю… Не знаю… Не знаю…»

Она упрямо потрясла головой, прислонилась к кухонному столу и снова посмотрела на документ, который держала в руках.

«Ах, вот в чем дело! В суд вызывают вовсе не меня! Вызывают… О господи, да что же он опять натворил? Неужели с него еще недостаточно? Сейчас посмотрю, что здесь написано про его преступления».

Она пробежала глазами стандартный печатный текст. Вставки были сделаны на машинке.

— Что такое? Да ведь это… О господи, да ведь это… Нет, я просто глазам своим не верю, да ведь это вызов в суд, это пересмотр дела, которого мы так долго ждали. Наконец-то!»

На бледном лице Люцианы появилась слабая тень улыбки. Она положила повестку на стол. Пусть муж найдет ее сразу.

Узнав, что пришел вызов в суд, Брунер тоже удивился. Он принялся считать по пальцам, сколько же месяцев прошло после первого суда. Разумеется, можно посмотреть и по календарю. Но лучше по пальцам, они живые. Он дошел до седьмого. Ага, значит с того дня прошло семь долгих месяцев. Теперь в его руках лежала бумага. В ней, черным по белому, было написано: через две недели состоится третье и последнее слушание дела. Через две недели перед ним распахнутся наконец врата к праву, к достоинству и к свободе.

Зал суда был переполнен. Кого только здесь не было! На местах для публики сидел колбасник, владелец колбасного рая, и дама с хорьками. Здесь восседал Рогатый в своих непроницаемых очках и владелец лавки, одержимый религиозной манией. Бывший главный уполномоченный по жилищным вопросам советник Альфред Зойферт сидел плечом к плечу с агентом по продаже фарфоровых изделий. В одном из рядов красовался владелец ювелирного магазина Фердинанд Ноймонд. Он флиртовал с госпожой доктором Райн и с ее племянницей. В самом дальнем углу непринужденно развалился пьяница, бог весть как прослышавший о суде. Место рядом с ним было свободно. Вот тут-то и уместился второй нос господина Драйдопельта. В этом углу было особенно темно.

Публика собралась недаром. Суд обещал быть чрезвычайно интересным.

Перед началом заседания председатель суда вызвал поименно свидетелей и напомнил об ответственности, которая налагается на них присягой. Потом он велел свидетелям выйти в коридор и приступил к чтению обвинительного акта.

Как правило, подобные документы всегда слушают с удовольствием, и Мартин Брунер тоже невольно испытывал какое-то странное любопытство. Он давно уже в совершенстве изучил содержание этого ложного обвинения. Тем не менее его страшно взволновало, когда он услышал из уст председателя громкое и ясное перечисление всех своих грехов. Он украдкой посмотрел на доктора Иоахима и встретил его успокаивающий взгляд.

Затем Брунеру пришлось выстоять под перекрестным огнем вопросов прокурора и судьи. Он отвечал спокойно и ясно. Люциана смотрела на своего мужа. Он стоял впереди, рядом с Эдельхауэром. Мартин вовсе не производил впечатления обвиняемого, хотя его несколько раз так называли. Люциана, не отрываясь, смотрела на его спину, на сухощавый затылок. Она заметила, что левое плечо у него чуть выше правого. Костюм на нем, правда, не новый, но еще вполне приличный. Ее мысли работали лихорадочно. Она сидела рядом с молодым стажером, который беспрерывно делал какие-то пометки в блокноте… Удастся ли Мартину выкарабкаться? А вдруг нет? Неужели нет преступников опаснее, чем Мартин? А вдруг на суде вскроются новые обстоятельства, о которых она даже не подозревает? Может быть, он не все ей сказал?

Поймав себя на этой мелочной недоверчивости, Люциана вспыхнула от стыда и стала похожа на здоровую краснощекую девчонку. Что подумает о ней стажер, который сидит рядом! Как можно приходить в такое волнение из-за пустячного дела! Ведь такие процессы слушаются здесь десятками каждый день. Люциана судорожно пыталась прикинуться равнодушной. Но лицо ее продолжало пылать. Она не решалась повернуться, боясь уловить устремленные на нее взгляды из публики. Нет, не хотела бы она быть сейчас на месте Мартина, который стоит вон там, впереди, под безжалостными взглядами присутствующих. И зачем только в мире царит такая путаница? Где взять уверенность, что ее можно распутать?

Люциана совсем сжалась в комок.

Допрос обвиняемых Эдельхауэра и Брунера кончился.

Начался допрос свидетелей.

Первым вошел в зал заседаний начальник Управления надзора, симпатичный, серьезный господин с приятными манерами. Он считает себя обязанным сказать, что, насколько ему известно, Брунер немедленно доложил по инстанциям о проступке Эдельхауэра, как только тот ему в нем признался. Брунер не дал решительно никаких поводов для того, чтобы заподозрить его в соучастии. Лично он знает Брунера как безукоризненного чиновника. Больше он ничего не имеет прибавить. И свидетель попросил отпустить его. Неотложные служебные обязанности заставляют его немедленно вернуться в магистрат.

Второй свидетель со стороны защиты дал аналогичные показания. Он заявил, что ему было поручено изучить дело одного только Эдельхауэра. Ознакомившись с этим делом, он убедился, что поведение его начальника и коллеги Брунера было совершенно безукоризненным. Он ручается за это. С его точки зрения, Брунер ни секунды не колебался между велением долга и голосом сердца.

— А ведь нелегко, высокочтимый суд, — сказал в заключение свидетель, — обвинить товарища, с которым работаешь уже несколько лет.

Суд поблагодарил свидетеля за его показания, предложил ему еще несколько вопросов и вызвал следующего свидетеля. Этот свидетель постарался восстановить в памяти присутствующих аферу Эдельхауэра, о которой все уже успели забыть.

Его трезвые показания полностью совпали с показаниями первых свидетелей.

Люциана перевела дух, словно все это время она не дышала.

Эдельхауэр по-прежнему пытался вывернуться. Он продолжал настаивать на том, что Брунер, который был его начальником, подстрекал его подделать документы.

Люциана возмутилась. Почему этот человек продолжает лгать? Неужели судьи не видят, что он лжет? Она заметила, что Рогатый, сидевший перед ней, начал вслушиваться с напряженным интересом. Обвиняемому стали задавать дополнительные вопросы. Он не мог дать на них ясного ответа и запутался в собственных противоречиях. Его адвокат понял, что дело проиграно. Он молчал.

В зале стояла мертвая тишина. Только тихое посапывание Второго носа нарушало ее.

Председатель перелистал лежавшее перед ним дело и передал его членам суда.

— У нас возникли серьезные сомнения в правдивости показаний обвиняемого Эдельхауэра. У суда есть на то веские основания, — заметил председатель.

— Прекрасно, прекрасно, — вырвалось у Второго носа.

Но никто не обратил на него внимания. Всех захватил процесс разбирательства. Затаив дыхание, присутствующие следили за ходом дела, надеясь узнать еще что-нибудь новое.

Рогатый нервно грыз карандаш. Дама с хорьками, которая только что собралась навести на себя красоту, в волнении провела помадой кривую черту над верхней губой. В досаде она защелкнула позолоченный футлярчик.

Однако ничего нового не последовало. Господа судьи пошептались и сделали знак прекратить допрос обвиняемого. Прокурор поднялся на своем возвышении. Как представитель обвинения он заявил, что считает виновность обвиняемого Эдельхауэра доказанной. Он требует для него тюремного заключения сроком на шесть месяцев. Что касается подсудимого Брунера, прокурор потребовал его оправдания.

Слово получили защитники.

Доктор Иоахим начал свою речь с перечисления ряда фактов, которые легли в основу настоящего судебного процесса, и подробнейшим образом осветил как материальную, так и формальную сторону дела.

Затем адвокат кратко остановился на частной жизни Мартина Брунера. Она была безупречной. У Брунера есть свои слабости. Зато у него есть и неоспоримые достоинства. Необходимо отметить, что Брунера пригласили сотрудничать в магистрат именно для того, чтобы навести там известный порядок.

— Это был период, когда со стороны общественности раздавалась самая резкая критика в адрес некоторых чиновников магистрата, — сказал доктор Иоахим, подчеркивая свою мысль. — Как лицо, в этом городе постороннее и, следовательно, совершенно нейтральное, Брунер призван был в магистрат, чтобы энергично, быстро и с полной ответственностью устранить имевшиеся злоупотребления. Но слово «ответственность» — разрешите сказать мне это — находится ныне у нас вне закона. Только этим можно объяснить положение, всю тяжесть которого мой подзащитный ощущал на себе каждодневно. Да, он оказался в положении несравненно более тяжелом, чем его коллеги, связанные самыми тесными и родственными узами с рядовыми гражданами и даже с верхушкой нашего города. Именно эти связи дали возможность лицам, против которых было обращено общественное мнение, скрывать свои темные служебные махинации. Мой подзащитный, напротив, совершенно одинок. Он нашел поддержку только среди тех кругов населения, которые не обладают силами, чтобы нокаутировать мощного противника.

Прошу высокочтимый суд простить мне спортивное выражение, которое я употребляю в столь высоком месте. Но оно самым точным образом характеризует явление, которое, по понятным причинам, не может быть названо здесь своим именем.

Если есть человек, честно выполнивший свой долг перед законом и перед собственной совестью, то это только мой подзащитный, хотя он и не претендует на звание героя. Поэтому я прошу суд вынести справедливое решение, которое Брунер заслуживает, во-первых, как должностное лицо, а во-вторых, как человек.

Прошу также принять во внимание, что мой подзащитный много выстрадал, что он и его семья совершенно незаслуженно оказались в жестокой нужде, и прошу безотлагательно вынести ему оправдательный приговор.

Наконец выступил официальный защитник Эдельхауэра. Но все почувствовали, что он сам не надеется на благоприятный исход дела.

Суд удалился на совещание.

В зале послышался гул. Долго сдерживаемое возбуждение вырвалось наконец наружу.

Одни из присутствующих громко утверждали, что дело обернулось благоприятно для Брунера — его немедленно оправдают. Другие воздерживались от собственного мнения. Все строили различные догадки по поводу того, что именно подразумевал защитник под «темными махинациями». Разумеется, до публики и раньше доходили всякие слухи, но никто не знал ничего определенного. Мало ли какие махинации остаются безнаказанными, особенно если в них замешаны важные лица.

Люциана все еще не двигалась с места. Ей казалось, что в зале очень душно. Она потерла себе виски одеколоном.

Мартин, который сидел на скамье подсудимых, взглянул на нее один только раз. Он слушал своего адвоката, который что-то говорил ему шепотом, и время от времени кивал головой.

Суд возвратился раньше, чем ждала публика.

Все поднялись со своих мест.

Наступила торжественная тишина. Послышался голос председателя. Напряжение, охватившее присутствующих, все росло.

Люциане казалось, что слова доходят до нее из какого-то иного мира. Но она не упустила ни слова, хотя речь звучала как бы издалека.

Председатель огласил приговор:

— «Именем Закона!

Преступления подсудимого Эдельхауэра предусмотрены статьями 331, 348, 267, 74 Уголовного кодекса.

Принимая во внимание все обстоятельства дела, суд считает необходимым применить к обвиняемому Эдельхауэру следующую меру наказания:

за взяточничество: 6 недель тюрьмы;

за подделку служебного документа: 3 месяца тюрьмы;

за подделку документов: 6 недель тюрьмы;

за уничтожение служебного документа: 2 месяца тюрьмы.

Поскольку эти преступления частично совпадают, суд по совокупности приговаривает Эдельхауэра, согласно статье 74 Уголовного кодекса, к тюремному заключению сроком на шесть месяцев.

Обвиняемого Брунера считать по суду оправданным.

Все судебные издержки, включая кассационные, взыскать с подсудимого Эдельхауэра.

Остальные отнести за счет государства».

На этом судебное заседание закрылось.

Люциана вздохнула с облегчением.

Эдельхауэр закурил сигарету, которую ему с чрезвычайно мрачным видом протянул Рогатый, и они вместе вышли из суда.

Брунер тоже направился к выходу. В вестибюле его окружило множество людей. Все желали пожать ему руку. Подопечный пьяница звонко треснул его по плечу.

Последним, гораздо позже всех остальных, вышел из суда Второй нос.

Осторожно, словно боясь прикоснуться к новорожденному, Люциана подошла к Мартину и взяла его под руку. Они молчали, не решаясь развеять словами чудо, совершившееся на их глазах. Только на улице, среди сутолоки и шума, она отважилась посмотреть на него и произнести его имя.

Брунер остановился прямо посреди мостовой и поцеловал жену.

— Позже не успеешь? — прорычал какой-то чрезвычайно занятой господин, торопясь по своим делам.

— О любовь! Как сладка! — насмешливо пропели два подростка, остановившиеся у витрины ночного кабаре.

— Осмелюсь ли пригласить вас, сударыня, — произнес вдруг с чрезвычайной торжественностью Мартин, — выпить стакан вина? На шампанское у меня, к сожалению, нет денег.

Оба невольно рассмеялись. Но в их смехе звучала горечь.

— К сожалению, я замужем, — ответила дама. — Мой муж ждет меня в кафе напротив. — И она надменно вздернула нос.

Они вошли в кафе и забились в тихий и укромный уголок.

Только теперь потрясение последних часов нашло наконец выход. Они принялись делиться друг с другом своими волнениями и страхами, но казалось, что в каждом их слове, в каждом звуке светится робкий луч солнца. Приговор суда был справедлив. Значит, человечество еще не отказалось от добра. Значит, оно не обречено еще на гибель.

Дома, за обедом, Мартин Брунер почувствовал вдруг страшную слабость.

— Я попытаюсь уснуть. — Он постелил себе на диване.

Как приятно поспать часок и ни о чем не думать!

Он вздрогнул. Кажется звонок?

Он услышал, как жена отворила дверь.

— Нет, ваша дочка не приходила к нашим детям, — сказала Люциана кому-то.

— Девочка, вероятно, в другой квартире, — прибавила она и захлопнула дверь.

Он снова повернулся на бок и снова попытался уснуть.

Как приятно лежать и не думать ни о чем. Ни о суде, ни о начальнике отдела кадров; интересно, какое он состроит лицо!

Пестрые картины без всякой видимой связи так и мелькали перед ним.

Опять прозвонил звонок. Что там такое? Повестка из суда или из магистрата? Мартин испуганно вздрогнул.

Он услышал голос жены. Она предложила кому-то оставить пакет у нее. Жильца на третьем этаже не было дома.

Он снова лег на бок и еще раз попытался представить себе начальника отдела кадров, потом Гроскопфа. Перед ним завертелись круги, элипсы, прямоугольники. Кто-то стоял с молотом в самом центре этих фигур и бил по ним.

Нет, это стучали в дверь к Брунеру, стучали очень сильно.

— Кого это черти опять принесли? Нужно гнать всех, нужно выключить звонок, нужно наконец что-то придумать. Просто выдержать невозможно.

И он приподнялся на диване.

— А, так вот как ты рассуждаешь? Вот твоя благодарность за справедливость, которую ты ощутил на себе? Замолчи, Мартин Брунер. Подумаешь! Тебя разбудили. Какое значение это имеет в сравнении с торжеством, царящим в твоем сердце.

Он услышал, как жена отворила дверь. До него донесся голос агента, торгующего предметами гигиены.

— Когда же мне прийти? Наждак, ароматическая вода, лезвия для бритвы, новое средство для смягчения рук — «Тонка 54»?

— Нет, нет, благодарю вас, — пролепетала Люциана.

Мартин услышал, как что-то упало — то ли кусок мыла, то ли пакет стирального порошка.

— Я требую, чтобы меня немедленно восстановили в занимаемой должности, — громко сказал Мартин, который мысленно находился уже в магистрате.

Мартин Брунер не помнил другого такого солнечного и светлого дня, как этот, когда он, свободный человек и незапятнанный сотрудник магистрата, снова вошел в свой служебный кабинет.

Воздух в учреждении казался сегодня особенно чистым и свежим, люди — особенно приветливыми. Гроскопф еще не приходил. Брунер, не дожидаясь его, тотчас же принялся за работу. Прежде всего он взял телефонную трубку и радостно сдержанным голосом вызвал начальника отдела кадров. На другом конце провода ответили.

Оказывается, Шварц уже знал, чем кончился вчера суд.

— Н-да, ну что же, очень рад за вас. Но тем не менее, чтобы закончить ваше дело в дисциплинарном порядке, нам необходима выписка из судебного решения. Прежде чем мы ее получим, я, к сожалению, не имею возможности полностью реабилитировать вас по служебной линии. Конечно, исход судебного разбирательства чрезвычайно благоприятен, но тем не менее я не могу нарушить существующие, правила. Нужно еще разобраться в том, насколько бесспорным является дело не с судебной, а со служебной стороны, нет ли в нем оснований для дисциплинарного взыскания, а дисциплинарное расследование не вполне зависит от решения суда. Поэтому, к сожалению, вам придется еще потерпеть.

Брунер никак не ожидал такого ответа. Слова Шварца подействовали на его уязвленное, оскорбленное самолюбие как ледяной душ. В голосе начальника отдела кадров он не уловил даже тени радости. Впрочем, может быть, начальник, как всегда, очень занят.

Однако Брунер был слишком счастлив, чтобы раздумывать над этим разговором. Неужели, если суд признал его поведение безукоризненным, советники магистрата и глава города не присоединятся к мнению суда? Разумеется, теперь все пойдет куда легче и быстрее.

Раздался стук. В комнату вошел незнакомец высокого роста. Он как-то неразборчиво пробормотал свое имя и тотчас же принялся жаловаться на земляка-компаньона, которого решил разоблачить раз и навсегда.

— Спекулянт, мошенник. Его необходимо разоблачить, говорю я вам!

— Так, так, — прервал его сотрудник магистрата. — Садитесь, пожалуйста!

Брунер поглядел на своего посетителя и понял, по какому делу тот пришел.

Он сразу вспомнил двух сутяг, которые долгие годы жили дружно, вместе пели, вместе выпивали и вдруг поссорились из-за какого-то случайно сорвавшегося слова. Они разругались, потом подрались, в перепалке были разбиты очки и карманные часы. Сначала коротенький подал заявление на длинного, а теперь пришел длинный, горя жаждой уничтожить коротенького.

Брунер молчал, погрузившись в раздумье. Значит, два Ивана, о которых он когда-то читал, два друга, которые поссорились, все еще живы?!

— Да я на порог к себе его не пущу! — кричал длинный.

— Но, насколько я помню, вы, кажется, друзья?

— Друзья? Мы были друзьями. Но с этим покончено раз и навсегда. Разумеется, мы были друзьями. Какой же я дурак!

И он схватился за голову.

— Не могу не согласиться с вами, — сказал Брунер, — но совершенно в другой связи. Вы подрываете основу, на которой не только ваш противник, но и вы сами можете построить свое существование, — ваше совместное предприятие. Кроме того, прошу вас, вспомните — вы земляки. Если братья — сыны одной родины — не могут ужиться друг с другом, как же могут жить в мире народы с различным государственным строем? Вы оба правы и оба неправы.

Длинный попробовал что-то возразить.

— Нет, вы выслушайте меня, — перебил Брунер длинного, не дав ему и рта раскрыть. — Вы хоть уяснили себе, какое именно учреждение вы беспокоите по этаким пустякам? Из-за сущей чепухи вы срываете серьезную и плодотворную работу наших сотрудников, крадете время не только у себя, но и у нас. Прошу вас, дорогой Иван Иванович, будьте благоразумны!

— То есть, как это Иван Из-ванны-выдь? — переспросил посетитель, окончательно сбитый с толку.

— Просто мне припомнились два друга, которые прославились своей ссорой, — Иван Иванович и Иван Никифорович.

— Нет, прославиться я не слишком тороплюсь, — засмеялся длинный и поднялся со стула. — В сущности говоря, вы правы. Я, конечно, погожу и покамест не стану ничего предпринимать. Но, конечно, я делаю это не ради него…

В тот же день по тому же делу к Брунеру явился коротенький. Он пришел, чтобы лично подтвердить свои показания.

— Друзья? Да, мы были друзьями. Мошенник! Спекулянт! На порог к себе не пущу. Какой же я дурак!

Брунер протянул ему сигарету.

— Спасибо, я курю только сигары.

Оказалось, что чиновник магистрата припас у себя и сигары. Посетитель нерешительно взял одну и закурил.

В промежутках между затяжками коротенький излил свою душу и добавил:

— Он злоупотребил моим добрым именем в корыстных целях. Прошу вас занести это в мое заявление. Оно лежит у вас. Нет, я ни перед чем больше не остановлюсь! Да!.. Ни перед чем!

Он говорил еще долго и пространно и вдруг разом обмяк, словно резиновый мяч, из которого выпустили воздух.

— Разумеется, вы должны защищаться, — сказал Брунер с важностью. — Но я не понимаю одного: как вы могли вести дела сообща с таким мошенником? Это характеризует и вас с самой плохой стороны. Мне казалось, что вы лучше разбираетесь в людях.

Коротенький подскочил, словно его ужалила оса.

— Позвольте, я пользуюсь всеобщим уважением, не судился, состою членом правления общества покровителей кролиководства, мы — то есть я хочу сказать, мы с ним, — мы были, в сущности говоря, друзьями. Он вел мои дела и был очень приличным парнем. В прошлом, во всяком случае!

— Тогда все в порядке! — воскликнул Брунер. — Но я не понимаю, зачем вам понадобилось уничтожать самую основу ваших деловых отношений? Без вашего друга ваше предприятие просто развалится. И, наконец, вы ведь земляки, Иван Никифорович.

— Вы правы, конечно. Но, что это значит Иван Никогда-не-выдь? — и коротышка, оторопев, вытаращил глаза на чиновника магистрата.

— А это, видите ли… — и Брунер рассказал историю, которую он когда-то читал.

Коротышка совсем исчез за густыми клубами сигарного дыма. Казалось, он глубоко задумался, но вдруг рассмеялся.

— Ха-ха-ха, Никогда-не-выдь! Ха-ха-ха!

— Никифорович! И если вы тотчас не пойдете к вашему другу и не помиритесь с ним, это имя останется за вами навсегда!

Никифорович кивнул головой, пожал Брунеру руку и исчез.

Не успел еще Брунер вернуться к своему столу, как перед ним словно из-под земли вырос Гроскопф.

— Вы слишком много времени уделяете вашим посетителям. Нас интересуют только преступления, а не возможность примирения. Наша прямая обязанность карать виновных. Ваша же деятельность не имеет никакого отношения к этой задаче. — Гроскопф высморкался. — Повторяю вам: мы не посредническое бюро.

Он спрятал носовой платок в карман и провел ладонью по своей жирной физиономии.

— Я очень нервничаю сегодня. Гипертония ужасно угнетает меня. Служба так утомительна! Я с удовольствием ушел бы в отставку. Хоть сегодня. — И Гроскопф удалился к себе.

Брунер привык к этим рассуждениям, он перестал обращать внимания на его слова.

Прошло два дня. Приятели вместе явились в магистрат. Они шли, покачиваясь, словно самодельные кораблики, пущенные в ванную.

— Вот и мы, — сказали они, входя к Брунеру. — Мы все уладили. Пусть наши за-заявления сожгут. Тарара-бумбия! Записывайте: Иван Из-ванны-выдь и Иван Никогда-не-выдь закончили свою тяжбу м-ми-миром. Тарара-бумбия!.. Мы пр-при-пришли поблагодарить за по-по-посредничество!

И словно по команде, они извлекли две бутылки вина и со стуком поставили их на стол.

— Нет, господа, к сожалению, это невозможно, — сказал Брунер. — Выпейте, пожалуйста, сами за ваше примирение и, если желаете, за меня. При случае я охотно разопью с вами стаканчик, но только в пивной.

И он возвратил им бутылки.

— Тарара-бумбия! Так мы и думали. Ну, что же, простите, пожалуйста, господин чиновник. До свидания!

Дружная пара вышла из кабинета и затянула песню на разные голоса.

Часы продолжают тикать, а земной шар вращаться вокруг своей оси.

Прошло почти полгода после этого посещения. Однажды Мартину Брунеру принесли на дом запечатанный конверт.

В нем лежала повестка из магистрата.

— Наверное, по поводу денег, — сказала Люциана и посмотрела на мужа, который вскрывал письмо. — Когда-нибудь должен прийти конец. Необходимо заплатить адвокату, он и так уж ждет бог весть сколько.

— Я и сам знаю, — с раздражением заметил Мартин. — Ты видишь, я распечатываю. — Он развернул письмо и принялся читать.

«…налагаю на вас дисциплинарное взыскание: выговор. Основанием для моего решения служит ваше недостойное поведение в деле Эдельхауэра. Вопрос о том, советовали ли вы ему, оказавшись с ним наедине, подделать документы, остается невыясненным. Это заставляет нас отметить, что вы без достаточного чувства ответственности относитесь к исполнению своего служебного долга. Ввиду того, что на вас уже было наложено дисциплинарное взыскание по делу о велосипеде, считаю в данном случае желательным и необходимым объявить вам выговор вторично.

Глава магистрата».

Он протянул письмо жене. Оно выпало у нее из рук.

— Ничего не понимаю! У меня нет больше сил! — Слезы выступили на глазах у Люцианы. — В конце концов, я тоже человек. И к тому же женщина. Другие огорчаются из-за неудачного фасона шляпки, а я только и делаю, что вожусь с выговорами, то есть не я, разумеется, а ты! Но ведь я и ты идем в одной упряжке. Я — жена крупного преступника… С этим ты, полагаю, согласишься?!

Она прислонилась к стене и протянула ему письмо.

— Может быть, есть еще какая-нибудь причина, почему тебя преследует начальство? Здесь, конечно, что-то кроется. Только никак не могу понять, что именно.

— Я тоже, — сказал Мартин. — Но единственное, что у меня осталось, — это чистая совесть.

— Но тебе в ней мало проку. Для всех нас было бы гораздо лучше, если бы у тебя вообще ее не было! Со своей чистой совестью ты нас только погубишь, всех до одного! Мы так издергались оба! Подумай, какой пример для детей! Молчишь? Почему ты не отвечаешь? Как разобраться во всей этой истории? Кто, скажи на милость, способен выбраться из этой груды писанины? Взгляни, пожалуйста, на свой письменный стол. Чего здесь только нет! Просто курам на смех! Бумаги, бумаги, бумаги! Все, что у нас вообще осталось! Бумаги и нервы. И это в приличном чиновничьем доме! Просто курам на смех! Ха-ха-ха! Плакать хочется, как подумаешь обо всем, что ты натворил со своей чистой совестью!

Мартин громко застонал.

— Не хватает еще, чтобы ты раскис! — с возмущением воскликнула Люциана и, замолчав, принялась поправлять прическу. — Вот, посмотри! Вот он! — закричала она вдруг с ужасом.

— Кто? Где?

— Чудовище! Посмотри, как оно раздулось. Оно сожрет нас всех.

Оба уставились на письменный стол, на котором шевелилась бумага. Вдруг она взлетела в воздух.

Мартин и Люциана дружно рассмеялись.

— Закрою окно, а то как бы ты не простудилась, — сказал Мартин.

— Стоит ли меня жалеть! — воскликнула она.

— Я люблю тебя! — возразил он, опуская задвижку у рамы.

— Хороша любовь! — заметила она, не сводя с него глаз.

— Конечно, хороша.

— А больше ты ничего не можешь придумать?

— Конечно, могу.

— Ах так! Что же?

— Я люблю тебя!

Она замолчала.

Да, очаровательной ее сейчас вряд ли можно было назвать. Лицо мрачное, глаза распухли, нос блестит от размазанных слез. Нет, в эту минуту она не была соблазнительной.

Кот Мориц сидел под подоконником и, изогнувшись, чесал себе спину.

— Его опять кусают блохи, — закричали дети, вбегая в комнату.

Люциана немедленно отправила их обратно во двор.

Мартин перечитал письмо.

— Ну, что ты скажешь, Мориц? Не вмешаешься ли ты в это дело и не положишь ли ему конец?

Мориц склонил голову на бок, подморгнул сощуренным глазом и выгнул спину.

— Не бойся, я не стану тебя обижать. В сущности ты тоже жертва произвола. Стоит мне перестать давать тебе молоко и запереть перед тобой дверь, и ты одичаешь. Правда, ты вынослив, но кто знает, в один прекрасный день они могут пристрелить тебя как бездомного.

— Фр-р-р! — сказал кот.

— Ты прав, не жизнь, а фр-р-р! Да и дела наши бр-р-р! Ты прекрасно во всем разбираешься. Бедный зверь!

— Что ты собираешься делать? — спросила Люциана, возвращаясь в комнату. — Ты уже сообщил доктору Иоахиму?

— Нет. Но если и мы с тобой немного одичаем, какое это имеет значение?

На другой день он пошел к адвокату.

— Что мне делать? Газ, бритва, яд или подтяжки? Как вы думаете, что приятнее?

— Вы, очевидно, прекрасный человек, раз вы так торопитесь попасть на небеса! — сказал адвокат, продолжая с полной невозмутимостью курить сигарету.

Брунер подал ему письмо.

— Садитесь, пожалуйста, опасный преступник, — сказал адвокат и начал читать. На губах его зазмеилась насмешливая улыбка. Наконец он поднял глаза.

— Так-так… Это еще что такое? Понятия не имею о дисциплинарном взыскании, которое уже якобы было на вас наложено в прошлом. Это что, клевета?

— Нет, нет, — перебил Брунер своего адвоката и попытался разъяснить ему суть дела. — Мне действительно дали выговор за велосипед, помните?

— Ах, вот как! Нет, это новость для меня, — сказал адвокат. — А какой результат возымел ваш протест?

— Никакого. Просто канул в лету.

— Ага, — торжествуя, воскликнул доктор Иоахим. — Вот тут-то мы их и поймали. На ваш протест не последовало ответа, следовательно, и взыскание не вступило в юридическую силу. Значит, разбирательство по этому делу еще не закончено. Значит… Значит, согласно закону, на вас вообще не наложено взыскание.

— Это тянется так долго, можно просто с ума сойти, — тихо сказал Мартин.

— О, зачем же? Дайте-ка я отвечу этим господам. Во-первых, я стану утверждать, что первый выговор не имеет силы ни по материальным, ни по формальным основаниям. Дело может принять еще весьма интересный оборот, мой дорогой доверитель.

Он откинулся в кресле и осторожно выпустил дым изо рта.

— Предоставьте действовать мне, господин Брунер. Я буду держать вас в курсе.

На этом они простились.

Смятенный и растерянный, Мартин Брунер на другой же день с головой окунулся в работу. Это было единственным средством уйти от назойливых мыслей.

Адвокат не стал дожидаться истечения срока для обжалования. Он немедленно опротестовал перед вышестоящей инстанцией, то есть перед Управлением надзора, оба дисциплинарных взыскания, наложенных на Брунера.

Через несколько дней Брунера вызвали в Управление. Он был встречен очень любезно. Особенно горячее участие принял в нем господин Георг Вайс.

— С этим делом следует покончить раз и навсегда. Постановление суда, бесспорно, имеет законную силу. И из приговора и из вашего поведения явствует, что вы вели себя абсолютно достойно. Вы, следовательно, утверждаете, что никогда не подстрекали Эдельхауэра подделать документы?

— Разумеется! Мои показания запротоколированы и отмечены особо в приговоре суда.

— Понимаю! Следовательно, нет решительно никаких оснований затягивать дело. Мы незамедлительно покончим с этой историей.

Георг Вайс пожал Брунеру руку, и тот ушел, совершенно успокоенный.

Прошло еще полгода. О деле Брунера не было ни слуху ни духу. Как ни старался Мартин расшевелить почившего червя бюрократизма, тот не проявлял ни малейших признаков жизни.

Прошло еще полгода. Часы продолжали тикать, земной шар продолжал вращаться вокруг своей оси. Эдельхауэра уволили без права восстановления. Брунер все еще не получил возможности уплатить долги. Гроскопф твердо сидел на его месте — начальника отдела. Уполномоченный по вопросам культуры стал здороваться еще рассеяннее, его занимали новые, еще более высокие мысли, чем прежде.

Тем временем в магистрате и в Управлении надзора усиленно обсуждался вопрос, как именно не дать хода протесту доктора Иоахима, который был подан в законный срок. Наконец Георг Шварц почесал в затылке и вызвал к телефону Георга Вайса. Немного погодя он побежал к контролеру по финансовым делам и наконец спустился к Гроскопфу.

Полученными результатами Черный Жорж поделился с одним только Белым Жоржем.

Тот отправил доктору Иоахиму короткое письмо и в нем сообщил, что протеста против выговора, вынесенного по делу о велосипеде, получено не было и в деле не числится. Тем самым выговор сохраняет законную силу.

Брунер не был страстным коллекционером. Тем не менее он тщательно собирал все бумаги, имевшие отношение к его делу, и хранил их в отдельном ящике. Правда, он не уделял им особого внимания, не стерег, не берег их, но все же они выросли в высокие и мощные горы. Скоро оказалось, что им отвели на столе слишком тесную территорию. Пришлось ее расширить. Бумажная гора, вздымаясь все выше и выше, уже почти касалась карниза. Брунер начинал подумывать, куда бы достойным образом поместить следующее бумажное пополнение.

Сейчас он без труда извлек из самого темного ящика письменного стола копию некогда отправленного, а ныне утерянного в магистрате протеста, в котором он оспаривал решение по делу о велосипеде. Ну и обрадовалась бумажка, когда ей снова удалось вылезть на свет божий! Адвокат сопроводил ее небольшим отношением.

«К счастью, — писал адвокат, — мой подзащитный может не только установить самый факт вручения протеста, что подтверждается соответствующей копией, но и доказать, что она была своевременно получена вами, о чем свидетельствует прилагаемое при сем письменное подтверждение самого главы магистрата».

В кабинете начальника отдела кадров метались расстроенные сотрудники. Что делать? Что предпринять? Прежде всего нужно с честью выпутаться из этого дела, но так, чтобы не уронить своего достоинства и престижа.

Выход нашел Георг Вайс из Управления надзора.

— Надо уметь жертвовать малым, чтобы удержать главное, — сказал он. — Немедленно иду к начальству и постараюсь изложить ему дело Брунера с моей точки зрения.

Скоро он вернулся и принес бумагу за подписью главы магистрата. Правда, ей пришлось еще поваляться на канцелярских столах, но наконец она все же попала по назначению.

— Вот мы и добились! — сказал доктор Иоахим своему подзащитному. — Выговор за историю с велосипедом снят по формальным основаниям. Его больше не существует. Поздравляю! Правда, второй выговор сохраняет полную силу. Что ж, будем драться дальше…

«Если бы только у меня были деньги и силы! — подумал Брунер. — Я бы спокойно стал драться дальше».

Вдруг лицо его просветлело. «Но ведь я могу попросить в магистрате ссуду! Другим сотрудникам давали. Это было бы просто спасением. Я верну ее, как только мне выплатят жалованье за прошлые месяцы».

— Хорошо, — согласился Брунер, — давайте драться дальше!

Однако эта перспектива не доставляла ему особого удовольствия.

Он хотел покоя. Он хотел наконец покоя! Нет, он вовсе не жаждал драться. На пле-чо, нале-во, на-право равняйсь! Равнение на середину! К ноге! Вольно! Продолжать!

— Продолжать: два — три — четыре, — скомандовал Альфред Зойферт и взмахнул обеими руками. Он стоял на эстраде в зале ресторана. Сотрудники магистрата завершали здесь свой пикник. Услышав команду, господа сотрудники вместе со своими супругами взяли листочки с текстом и уставились на дирижера.

— Внимание! Два — три — четыре!..

Несколько сот чиновничьих ртов разверзлось по команде, и армия звуков устремилась к потрескавшемуся потолку:

Вовеки слава и почет

Тебе, прибрежный город наш,

Где в рот вино само течет,

Где весел звон застольных чаш,

Где лес шумит, журчит вода,

Где поцелуи без конца.

Пусть имя города всегда

Восторгом трогает сердца.

Клаус Грабингер, который по непонятным причинам сидел, не разжимая рта, почувствовал вдруг легкий толчок.

— Пойте же! — произнес кто-то негромко над его ухом. — На вас смотрит старик.

Действительно, в эту минуту глава магистрата обернулся и посмотрел на человека, державшегося особняком. И так как этот человек получил выговор, частенько опаздывал и два раза в месяц, в день, когда покупал книги, вообще не выходил на работу, то он поправил сбившийся на сторону галстук, разинул рот и прокричал осипшим голосом несколько тактов. Но, плохо зная текст, он все недостающие слова храбро заменил восклицанием! «Ла-ла, ла-ла!!!»

Сегодня Грабингер опять перекурил, и вчера вечером, когда работал в архиве, тоже. Он хрипел. Волей-неволей пришлось замолчать. Зато Максимилиан Цвибейн, который сидел через несколько столиков, — у него был неплохой голос — запел таким громовым басом, что, как показалось Грабингеру, чуть не смёл всех окружающих.

— Два — три — четыре!..

Размахивая руками и извиваясь всем телом, господин советник Альфред Зойферт дал знак повторить припев. Стоя на самом краю эстрады, дирижер с радостью услышал многоголосое пение, которое вырвалось из сотни глоток вместе с легким ароматом сосисок и кислой капусты.

Наконец последняя строфа песни была спета. Утомленный дирижер опустил руки и отошел в сторону. В ту же минуту глава магистрата, улыбаясь, поднялся по ступенькам на эстраду и пожал руку скромному любителю музыки.

— Мы выражаем благодарность нашему глубокоуважаемому поэту и композитору господину Альфреду Зойферту за приятные минуты, которые он доставил нам своей песней. Пусть же музы и впредь дарят его поцелуем, дабы нам еще много раз было так же хорошо и весело, как сегодня.

Начальство повернулось к сотрудникам магистрата, которые сидели в зале.

— Вольно!

Ну, разумеется, он не отдал такой команды, он просто дружески сказал: «Антракт!» Но в шуме болтовни, в шарканье ног, в грохоте отодвигаемых стульев его не расслышали.

— Спокойно, прошу вас! — крикнул снова глава магистрата, стоя на эстраде, и извлек букет, который он прятал за спиной. — В наших рядах находится сегодня сам именинник — наш поэт! Давайте же еще раз споем в его честь припев его песни: два — три — четыре!..

Именно в эту минуту библиотекарь Грабингер поднялся с места. Его тошнило. Он страдал желудком и за весь день проглотил только два ломтика белого хлеба. Этого недостаточно, особенно если принять во внимание утомительный пикник.

На другой день сотрудники и сотрудницы магистрата, утомленные бессонной ночью, мелодически зевали за работой. На их лицах лежал отпечаток пережитых удовольствий и неизбежных печальных последствий.

Только Юлиус Шартенпфуль наперекор всему не чувствовал ни малейшей усталости. С еще большим энтузиазмом, чем обычно, он принялся за работу. Он дал несколько поручений молодому коллеге, который стажировал в его отделе, и отправил его странствовать по лабиринту магистрата, предпочитая оставаться в одиночестве и без всякой помехи заниматься своими делами. Ему необходимо было составить отчет для главы магистрата. Скрипучим голосом он вызвал к себе Нелли, намереваясь ей диктовать. Но какой нормальный человек может собраться с мыслями, когда поминутно открывают и закрывают двери, когда беспрерывно вносят и уносят бумаги, когда за порогом раздается шарканье ног бесконечных посетителей, когда ни на секунду не прекращается суета? Поэтому он попросту запер дверь на ключ.

— Скорей, начинаем работать, — сказал он Нелли и схватил ее за плечо. Дверь дернули, раздался неистовый стук и голос Георга Шварца крикнул: «Что тут случилось?» Шартенпфуль поспешно отскочил от секретарши, отворил и стал в дверях, загораживая комнату.

— Приходится закрываться, Жорж. Просто невозможно работать. У тебя что-нибудь срочное? Зайди, пожалуйста, попозже, примерно через часок.

— Не беспокойся, Юлиус. Ничего срочного. Просто так, мимоходом. Мне хотелось поговорить с тобой о Германе. Успеется потом.

Обрадовавшись, что ему удалось так быстро отделаться от начальника отдела кадров, финансовый контролер усмехнулся и легким шагом направился к столу, у которого ждала Нелли.

На Нелли было сегодня очень элегантное платье с застежкой спереди. Нижняя пуговица была, как обычно, расстегнута, чтобы не мешать в шаге.

— Что разрешается одной, можно делать и другой, — продекламировал советник и отстегнул вторую пуговицу. — Бог троицу любит, — добавил он и принялся за третью.

Нелли легонько ударила его по пальцам.

— Ну, ну, поросеночек, — шутливо погрозил он и обхватил ее талию. Нелли взвизгнула и засмеялась. Пока она хохотала, Шартенпфуль быстро отстегнул четвертую пуговицу.

— «Чтоб присягу нам принести, на руке три пальца есть. Если б не другие два, мы присяги не забыли б никогда», — продекламировал он, но умолчал, что поэтическое произведение принадлежит музе Зойферта. Она и мигнуть не успела, как он расстегнул пятую пуговицу, и из платья появилось нечто нежно-розовое. Шартенпфуль обнял одной рукой Нелли, а другой быстро и ловко сорвал с нее платье. Нетерпеливо отшвырнув в сторону корзинку для бумаг, он поднял секретаршу на стол.

Косой луч солнца падал на цифры, темневшие на белых наклейках папок, на желтые скоросшиватели, на черную телефонную трубку.

Раздался треск, замок отскочил. Дверь распахнулась. Неужели ее забыли запереть? Нелли видела совершенно ясно, что дверь открыта, открыта настежь. Кто там стоит на пороге? Нелли не могла разглядеть того, вернее тех, кто, придя в неописуемое изумление при виде такого усердия к работе со стороны начальника своего отдела, поспешно скрылись в темноте коридора.

Финансовый контролер решительно не поверил в Неллин бред. Он приподнялся и посмотрел на закрытую дверь. Затем оделся, как все люди, когда они встают поутру, неторопливо направился к двери и храбро нажал ручку. Дверь поддалась и, хихикнув, стукнула его по лбу.

В коридоре царила какая-то подозрительная суета. Хлопали двери, раздавались шаги, слышались голоса, вперемежку со взрывами смеха.

— Черт подери! Кто отпер двери? — накинулся Шартенпфуль на ручку, замок и фанеру и бросил подозрительный взгляд на своего поросеночка.

— Не я! — простонала бело-розовая девочка. — Должно быть, когда постучал начальник отдела кадров, ты забыл…

— И нужно же было явиться этому проклятому Жоржу! — крикнул Шартенпфуль. — В первый раз я, разумеется, запер как следует…

Он пригладил вихор, торчавший на темени, и уселся за письменный стол. Глубокая складка залегла у него меж глазами. Из ушей забил дым. Очки начали метать искры.

— Удивительно, что он все еще держится, — заметила высокопоставленная особа, сидя в кругу своих друзей и потчуя их пивом.

— Ты говоришь — держится, дорогой дядя? — заметил Юлиус Шартенпфуль. — Он при последнем издыхании. На службе он уже совсем не тот, что прежде. Еще один толчок, самый маленький, и… — И, проведя рукой по горлу, он высунул язык.

Шартенпфуль мог себе позволить подобную вольность. Всего несколько дней назад, принимая во внимание его большие заслуги перед магистратом в деле надзора за расходуемыми средствами, его назначили старшим контролером по финансовым делам. Способности Шартенпфуля были столь очевидны и замечательны, что начальство не сочло нужным направить его на учебу для повышения квалификации или подвергнуть специальному испытанию. Да и чему еще мог научиться этот законченный специалист, который умел не только давать дельные советы, но и проводить их в жизнь? Сверх того он пользовался доверием его превосходительства благодаря доверительным сведениям, которые доставлял ему изо дня в день. Действительно, повышение по должности и связанное с ним несомненное повышение ежемесячных доходов позволили Шартенпфулю стать чрезвычайно уважаемой и всеми ценимой личностью.

— Мне не кажется, что он на ладан дышит, — снова заметил Пауль-Эмиль Бакштейн. У него был большой опыт в этом вопросе. — Но, если мы и дальше будем гладить его по шерстке и в то же время не дадим поднять головы, вот тогда мы быстро его доконаем. Он чертовски вынослив. Ваше здоровье!

Бакштейн поднял кружку и выпил.

— Когда человек занят собой, ему уже не до окружающих, — сказал он, и засмеялся. — Но я пригласил вас сюда, господа, вот по какому делу. Некое лицо, через которое я связан с определенными влиятельными кругами, сообщило мне, что Брунер направил второй протест, и теперь уже в Главное управление надзора. Между прочим, Брунер ссылается на то, что суд признал его невиновным. Я велел раздобыть копию заявления. В нем говорится, что нелепо налагать на человека, оправданного по суду, такое же взыскание, как на Цвибейна и на Шнора, признанных виновными. Господа! Прошу вас оказать мне поддержку и просить нашего дорогого Георга Вайса, который сейчас присутствует здесь, чтобы он в качестве юрисконсульта Управления надзора как можно скорее связался с советником Морицем, старшим референтом Главного управления надзора, к которому должно поступить это дело.

Насколько мне известно, положение Морица чрезвычайно шатко, поэтому он сделает все, чтобы удержаться на своем месте. А мы, когда действуем сообща, представляем реальную силу. Если бы Брунеру удалось — разумеется, я говорю это только предположительно, — если бы Брунеру удалось добиться снятия второго взыскания, подумайте, господа, какой это будет победой для него и каким поражением для нас! А вам, милые друзья мои, Цвибейн и Шнор, вам следует хотя бы временно и для вида перейти на более скромные должности, стушеваться. Вы можете даже заявить, что раскаиваетесь в своем поступке. А в остальном положитесь на меня. Я обещаю вам, что вы займете прежнее положение. С Гроскопфом я тоже беседовал. Он позаботится об остальном. Приказ о вашем повышении я, разумеется, задержу месяца на два, пока все снова не войдет в свои берега.

Присутствующие склонили головы в знак согласия.

Шартенпфуль сидел, барабаня пальцами по ручке кресла-качалки, и что-то тихонько насвистывал. Вдруг он вскочил.

— Дорогой дядя и советник, дорогие друзья. В Управление надзора поступило заявление Брунера. Он просит предоставить ему беспроцентную ссуду в размере жалованья, которое причитается ему за прошлые месяцы и задержано якобы не по его вине. Разумеется, мы не можем удовлетворить его просьбу. Лично я ее отклоню. Поэтому, дорогой дядя, я прошу тебя на ближайшем совещании советников магистрата выступить соответствующим образом. Взвесив все, я с полной ответственностью обратился к главе магистрата. Он со своей стороны тоже отклонит ходатайство Брунера, как лишенное всякого основания.

Собравшиеся слушали оратора в благоговейном молчании.

— Ну, разумеется! — послышались голоса. — Ведь этак можно бог весть до чего дойти! Кому же из нас не нужны деньги? Однако мы забыли выпить!

Советник поднял кружку.

— Да здравствует вино и любовь! Входи, Агнетхен, посиди с нами в гостиной…

Поздно вечером Георг Вайс споткнулся о сточный желоб и разбил в кровь лицо. На другой день он появился в канцелярии разукрашенный пластырями. Тем не менее он работал усердно, как всегда, и в кратчайший срок справился с возложенной на него задачей. Прежде всего он позвонил советнику Морицу, старшему референту Главного управления надзора. Но того, к сожалению, не оказалось на месте. Вайс решил отложить разговор.

Несколько недель назад в кабинет к Юлиусу Шартенпфулю посадили стажера, которому предстояло совершенствоваться в бухгалтерском деле. Шартенпфуль был крайне недоволен этим обстоятельством и почти не разговаривал с молодым практикантом. Но так как это вселение должно было быть кратковременным, то Шартенпфуль решил ничего не предпринимать. Однако он пользовался любым случаем, чтобы выместить на молодом человеке свое недовольство, и издевался над ним в присутствии своей секретарши Нелли.

— Пусть только этот болван не справится с работой! — заявил он. — Я немедленно доложу об этом начальству.

И действительно, казалось, что из юноши никогда не выйдет ничего путного. Он по целым дням торчал в своей комнате, которая в сущности-то была комнатой Шартенпфуля, складывал, вычитал, умножал, выписывал счета, подводил итоги, проверял результаты, ставил вопросы всюду, где считал нужным, и никогда не возражал. Словом, был совершенно невыносим. С тех пор как у него засел этот молодой, начинающий коллега, финансовый контролер совершенно перестал располагать собой. Он никогда не оставался один.

— Разве я могу сосредоточиться?! — орал он в бешенстве, глядя на молодого человека.

Уже один звук пера, которым тот скрипел по бумаге, действовал Шартенпфулю на нервы. Он чувствовал, что нуждается в отдыхе как никогда. И вот однажды, хотя служебный день далеко не кончился, он, сопровождаемый Нелли, вышел из магистрата.

Директор музея чрезвычайно удивился, увидев посетителей в столь необычный час.

— Необходимо хоть изредка освежать свои знания, — сказал старший финансовый контролер. — Музеям присуща совершенно особая прелесть. Вот моя секретарша Нелли; она тоже очень любит древности. Она просто бредит доспехами и останками. У вас они, кажется, есть?

— О, разумеется! — ответил директор музея, любезно улыбаясь чиновнику. — Прошу вас, войдите. Мне очень приятно ваше посещение, особенно потому, что, как я вижу, вас интересует именно моя специальность. Входите! Я могу вам дать несколько ценных разъяснений. Например…

— Благодарю вас, — прервал его чиновник, — но я люблю бродить по залам, полагаясь только на собственные впечатления. Мы не будем злоупотреблять вашим временем.

Он быстро отошел вместе с Нелли и скрылся за каким-то стендом.

Директор музея посмотрел секунду в пустоту и вернулся в канцелярию. Ему надо было написать важные письма и позвонить по телефону. Кроме того, необходимо было просмотреть и рассортировать коллекцию монет, полученную несколько дней назад. Все, решительно все приходилось делать самому. Помощник был в отпуске, швейцар заболел…

— Да, хорошо, что вспомнил! Нужно еще написать отчет о раскопках, которые ведутся в предместье города.

Он сел за стол и начал работать. И только когда на соседнем заводе завыла сирена, возвещая обеденный перерыв, он вскочил.

«О господи, я совсем забыл о моих посетителях, — сказал он, обращаясь к самому себе, — надеюсь, они не сердятся на меня. Я совсем не уделяю им внимания».

Он вышел из своего кабинета и направился вдоль коридора, полагая, что посетители уже ушли. Действительно, повсюду царила тишина. Залы музея казались вымершими.

Не будь директор музея так глубоко привязан ко всему, что здесь лежало, стояло и висело, он преспокойно запер бы двери и ушел обедать. Но он с любовью заглянул еще в несколько комнат. Проведя рукой по витринам, он сдул тонкий слой пыли со старинной шкатулки и осторожно прошел мимо скелета в хорошей сохранности, лежавшего на мягком ложе в ящике под замком.

Вдруг директору послышался легкий шелест. Не понимая, откуда исходит звук, он вошел в другой зал. Снова послышался шелест, потом шорох, словно пробежал выводок мышей. Директор прошел в третий зал. В углу, как раз за пушкой, кажется, что-то копошилось. Впрочем, нет! Что там может копошиться? Он снова сдул тонкий слой пыли с витрины. Тут взгляд его упал на «листовку 1763 года о том, как совладать со смутой». «Эдикт против убийц, разбойников, воров и прочей беглой сволочи и о том, как со всей строгостью поступать с ними.

…в-восьмых: с теми же, которые повинны не только в бродяжничестве, побеге от господ и подозрительной жизни, но и в особых преступлениях, следует поступать с отменной строгостью, казня виселицей и колесованием, как то предписано в артикуле первом.

…в-тринадцатых: все судьи, чиновники, а также сельские старосты и старшины и прочие власти призываются со всей суровостью обнаруживать, преследовать и арестовывать всех беглых, всю подозрительную и худую сволочь…»

Он оглянулся — снова послышалась возня.

«…те же, кто проявят в сем деле небрежение, будут отрешены от своих должностей и приговорены к большому денежному штрафу и к еще более суровой каре…»

Он поднял голову. Нет, там возле пушки что-то неладно!

«Нужно выяснить, что случилось», — сказал он, обращаясь к самому себе. Вопреки постоянному общению со скелетами и сверхъестественными героями, он был чрезвычайно трезвым человеком.

Спокойным, твердым шагом директор направился к орудию.

Сквозь узенькое оконце падал слабый свет и освещал приподнятое жерло и латы за витриной.

Двигалась не пушка, а доспехи, запертые в стеклянном шкафу.

Директор подошел еще ближе и увидел, что это вовсе не доспехи, а какая-то фигура, которой раньше здесь не было.

Странная фигура, беспомощно свесив руки, застыла между стеклянной витриной и пушкой.

Неужели сюда забрался вор? Неужели, движимый жадностью или корыстью, он решил похитить ценные экспонаты? Как жаль, что у него, у директора музея, нет при себе оружия!

— Алло, что вы здесь делаете? — крикнул он бодрым и громким голосом.

Фигура распалась на две половины и превратилась в две фигуры, которые задвигали руками и ногами.

— Ах, это вы! — воскликнул насмерть перепуганный директор музея. — Я думал, вы ушли…

Старший финансовый контролер поправил галстук, а девица Нелли платье.

— Мы как раз осматривали пушку, — сказал, пытаясь шутить, чиновник. — Какое счастье, что она не выстрелила. Хе-хе-хе! У вас чрезвычайно интересно, право, чрезвычайно интересно и весьма антично.

Директор музея, который еще не успел прийти в себя, молча кивнул.

— Да, здесь пришлось много потрудиться. Но извините, пожалуйста, я сейчас закрываю…

— О, разумеется! Мы не станем вас задерживать. Нет, просто удивительно, как много вы сумели создать. До свидания.

Через минуту щелкнул замок, и музей снова погрузился в глубочайший покой.

Люциана как раз собралась за покупками, когда позвонил Драйдопельт.

— Что слышно? Ничего нового? — спросил он, бесцеремонно входя в комнату.

Люциана посмотрела на него с испугом.

Драйдопельт вынул из кармана трубку и принялся ее набивать.

— Вы разрешите, сударыня?

Он засунул табакерку в карман и пронзительно посмотрел на Люциану.

— Случалось вам хоть раз заглянуть в святая святых магистрата? Там творится черт знает что!

Он закурил.

— Куда ни взглянешь — просто мерзость. Но уж у этого — как его там — Эдельхауэра рыльце, конечно, в пушку. Впрочем, оставим его в покое. У каждого из них есть свои секреты — не одни, так другие. Как бы там ни было, но есть много людей, которые не пожелают срывать с него покрова невиновности. Повторяю, у всех могут быть секреты. Но почему же они не оставляют, наконец, в покое вашего мужа?

Драйдопельт запыхтел, и лицо его окончательно утонуло в клубах дыма.

— У моего мужа нет секретов, — оборвала его Люциана. — Во всяком случае, таких секретов.

— Верю, охотно верю! Но, видите ли, так просто, ни за что ни про что, его бы не стали травить. Меня в этом не уверите. Не кипятитесь, пожалуйста. Поверьте, я хочу вам добра.

Драйдопельт взглянул исподлобья на Люциану. Она съежилась и забилась в угол дивана.

— Вы помните «дело Кроль»? Тоже совершенно дутое. Так вот, смотрите, как бы дело вашего мужа не явилось его вторым изданием. Он должен держать ухо востро. Больше, к сожалению, мне сказать вам нечего.

Сквозь облака табачного дыма на секунду мелькнула его голова.

— Видите ли, наверху (он подразумевал магистрат) никому нельзя доверять. Там каждый против всех и все против одного. Чтобы справиться с этой братией, нужно пройти сквозь огонь, воду и медные трубы. Я уверен, что ваш муж не добьется у них ссуды, у дерьма этакого.

Люциана, побледнев, сидела на диване. Ей обязательно нужно было выйти за покупками, но она не двигалась с места. Ей казалось, что она закоченела.

— А ваш муж действительно сказал вам правду? — вдруг без всякого перехода спросил Драйдопельт, устремив на нее пронизывающий взгляд.

— Правду? — пролепетала она. — Правду?

В сущности, она судила обо всем только с одной точки зрения, то есть с точки зрения своего мужа. Поэтому и сейчас она старалась побороть возникшее в ней чувство сомнения, боли, отчаяния и страха.

Вдруг она опустила голову на диванную подушку и заплакала.

— Я понимаю, как это неприятно. Ведь у вас дети…

Драйдопельт снова набил трубку.

— Раз у вашего мужа совесть чиста, пусть он выведет на чистую воду всю эту шайку. Грош ей цена!

Люциана подняла голову.

— Да, но как? Ведь тут концов не найдешь. Вертишься, словно белка в колесе.

Она всхлипнула, не в силах больше скрыть волнение, потом встала и, стараясь овладеть собой, подошла к окну. Внизу на улице дети водили хоровод. Один из ребятишек метался по кругу, перебегая от одного к другому и пытаясь найти какой-то предмет. Малыши пели во все горло старую детскую песенку: «Копейка, копейка, ступай-ка сюда, ступай-ка туда!»

Люциана услышала, что ее гость встал. Она отвернулась от окна. Не прощаясь, Драйдопельт вышел из комнаты. Но в дверях повернулся и крикнул:

— Швырнуть бы гранату в эту лавочку…

Люциана уже опоздала пойти за покупками. Да и лицо у нее было заплаканное, а голова трещала. В эту минуту в комнату ворвались дети. Мальчик поранил себе руку о ржавый крюк. Она тотчас повела его к врачу.

Она сидела в приемной у доктора, прислушиваясь к разговорам: у жены лавочника на Фриденсгасе, еще совсем молодой женщины, сделался удар Несчастную совсем замучили чиновники налоговой инспекции. Они довели ее просто до безумия. Люциане невольно вспомнились собственные долги. Ей показалось, что молот у нее в висках стучит еще сильней.

— Следующий, прошу вас!

Врач промыл и перевязал рану мальчику, и Люциана поспешила домой. У нее было очень много работы.

Около двенадцати измученная женщина вбежала в магистрат. Она боялась опоздать и, задыхаясь, постучала в справочную.

— Мне нужно получить справку, что я жива, — сказала она. — Куда мне обратиться?

Вахтер рассмеялся.

— Идите прямехонько в отдел регистрации. Первый коридор налево, первая дверь направо.

— Спасибо! — сказала женщина и бросилась бежать.

Перед указанной дверью она остановилась, стараясь прийти в себя. Она порылась в потертой сумочке, высморкалась, постучала.

Ей ответила тишина. Она подождала, потом постучала вновь, еще деликатнее.

Глубокая тишина.

Осторожно, словно боясь разбудить спящего, женщина повернула ручку. Дверь была заперта. Она стояла, переводя дыхание и думая, что же делать. Двенадцать еще не пробило. Женщина побежала вдоль длинного коридора.

На лестнице ей повстречались два господина. Она обратилась к одному из них. Господин остановился и даже слегка склонил голову, внимательно вслушиваясь в ее вопрос.

— Свидетельство? Вы хотите сказать — свидетельство о том, что вы находитесь в живых? Вам следует обратиться в участковый суд. Он помещается здесь, наверху.

Женщина поблагодарила и поспешно поднялась наверх. Она бежала мимо дверей, имен и табличек, но никак не могла найти то, что нужно.

— Еще выше, — крикнула ей на ходу какая-то секретарша.

Вдруг женщина наткнулась на некий кожаный предмет. Это был увесистый портфель, очевидно, очень весомого господина. Возмущенный подобной дерзостью, господин бросил на нее презрительный взгляд.

— Простите, пожалуйста! — проговорила она смиренно.

Ей бы хотелось сказать… ей бы хотелось спросить, где помещается суд, в котором выдают свидетельство о жизни. Но господин уже скрылся.

В самом верхнем коридоре царила суета. Двери в комнаты были открыты. Она увидела все, что происходит в недрах магистрата. Там сидели дамы самого различного возраста. Они смеялись и стучали на машинках…

Повсюду торопливо шныряли мужчины. Время от времени они склонялись над бумагами.

Женщина остановилась возле одной из открытых дверей. Не здесь ли помещается суд? Мальчишка-посыльный повернулся к ней спиной и прыснул. Рядом с ним сидела пожилая дама и затачивала карандаши.

— Дверь рядом, пожалуйста, — сказала она, продолжая свое занятие.

Двенадцать все еще не пробило.

— Войдите, — послышался голос за этой дверью.

У женщины свалился камень с души. Наконец она, кажется, нашла то, что ей было нужно.

— Добрый день! Мне хотелось бы получить свидетельство. Очень прошу.

— Минутку, минутку, — остановил ее человек с нервным лицом. — У нас сейчас срочное совещание. Вас вызовут.

Тихо, словно тень, женщина выскользнула из комнаты. Боясь потерять хоть минуту, она ждала у самой двери. Она не могла разобрать, о чем именно разговаривают в комнате, но совершенно прониклась сознанием важности служебного совещания, на которое она попала. Мимо нее в комнату промчался какой-то человек с целой кипой папок под мышкой.

— Я остаюсь при своей системе, — встретил его человек с нервным лицом и склонился над таблицей.

— А я при своей, так и знайте, — возмутился его коллега. — При маленьких ставках выигрыш вообще исключается. И надо наконец договориться, как ставить сообща. Скоро двенадцать. Касса тотализатора закрывается очень точно.

— А вы какого мнения на этот счет? — спросил первый господин у третьего, который, казалось, ничего не слышал, внимательно склонившись над таблицей…

— Минутку… Ноль — один, один — ноль, один — два, один — два…

Но второй коллега прервал его снова.

— Вы рехнулись? Неужели вы серьезно думаете, что первая команда КВ может выиграть? Им вкатят пару всухую. У нее, правда, сильная защита, но нападение у них сейчас не на высоте. Я утверждаю, что им вкатят всухую.

Сосредоточенный поднял голову.

— Да что это вы говорите? Первая команда КВ — и не выиграет?! Ну, знаете ли! Просто идиотство какое-то! Ведь в последнее воскресенье они были в отличной форме. Уж я-то, старый стратег, в этом разбираюсь. Говорю вам, они выиграют всухую.

— Минутку, минутку, — успокоил его нервный. — Я считаю, что мы должны взять итоги последнего и предпоследнего воскресений, затем каждый из нас составит новый список. Мы сложим эти три списка, выведем среднее, поставим соответствующие ставки… а кроме того, пусть каждый из нас поставит еще от себя, как кому захочется…

— Не порите ерунды, — перебил его второй игрок. — Это надо организовать совершенно по-другому. Вы все даете мне по двенадцать марок, я исключаю возможных победителей и фаворитов и ставлю на тех, кому осталось сыграть еще три партии. Как бы там ни было, мне нужно немедленно ехать. Во всех других отделах уже договорились и ждут только нас. Уж лучше я отправлюсь прямо туда и решу на месте, как лучше ставить.

Он взял бумаги и папки со стола, бросился из комнаты и с разбегу наскочил на женщину. От неожиданности и испуга он забыл захлопнуть за собой дверь. Первый господин, сидевший за массивным письменным столом, поманил рукой.

— Следующий, входите!

Худенькая женщина поспешно вошла в комнату.

Стратег все еще сидел в углу, склонившись над своим планом сражения, обдумывал и вычислял; «Ноль — один, один — ноль, один — два, один — два, левой — правой, левой — правой, левой — правой, отделение — ноль, вольно!

— Добрый день! Мне нужно получить свидетельство, будьте так любезны!

— Посидите, пожалуйста, — сказал нервный господин и указал на свободный стул. Затем он поднялся и исчез в соседней комнате. Через несколько минут господин появился снова, держа под мышкой пачку дел.

— Так о каком же свидетельстве идет речь? — спросил он, устремляя на нее участливый взгляд.

— Свидетельство о жизни! Прошу вас!

Господин оторопел.

— То есть, видите ли, мне нужно свидетельство из магистрата о том, что я действительно еще нахожусь в живых. Это для получения пенсии. У меня умер муж.

Господин кивнул.

— Понимаю. Я прекрасно понимаю, о чем речь. Но, к сожалению, вам следует обратиться не сюда. Прежде мы действительно выдавали соответствующие удостоверения. Но теперь мы уже этим не занимаемся. Вам следует обратиться в отдел регистрации.

— Я там уже была, — осмелилась вставить женщина. — У них закрыто.

Господин посмотрел на часы.

— Не может быть. Ведь еще нет двенадцати. Правда, пока вы спуститесь… Мы кончаем в двенадцать ноль-ноль. Впрочем, поторопитесь…

И он открыл перед ней двери.

Она помчалась вниз, что было духу. Боже мой, как глупо, что она взялась шить платье и не смогла обратиться сюда раньше. Как глупо, что сегодня последний срок… Вся красная, она остановилась у той же двери. Там было заперто. Она начала стучать до боли в пальцах. Никто не отворил.

Зато отворилась соседняя дверь и какой-то человек с испитым лицом негодующе уставился на нее.

— Разве вы неграмотная? У нас закрывают в двенадцать.

— Но я хотела только…

— Плевать мне на то, что вы хотели. Мне важно, который час. Служебный день кончился, у нас закрыто. Мы тоже имеем право на отдых. А кроме того, эта дверь чуть не год, как заколочена. Тут нет никакого отдела. И вам пора это знать.

— Я здесь в первый раз, — сказала она тихим извиняющимся голосом. — У меня очень спешное дело. Мне нужно свидетельство о жизни.

— Все дела спешные, — сказал человек, поглядев на потолок. — Приходите вовремя. Порядок есть порядок.

— Прошу вас, — сказала женщина, умоляя, — прошу вас, сегодня последний срок.

Раньше, в юности, она бы заплакала. Деревянные двери смотрели на нее, издеваясь. Человек уже захлопнул их на замок. Она стояла неподвижно, словно окаменев, потом медленно повернулась и, тяжело ступая, направилась к выходу. Вдруг она остановилась. Нет, она не может вернуться домой без свидетельства. Ведь это значит, что ей вообще нечем будет жить. Кажется, кто-то плачет? Или, может быть, плачут на улице?

— Я сейчас вернусь, маленькая Маргита! — проговорила она точно во сне. — Все хорошо. Я сейчас вернусь, сейчас!

И, словно обретя внутренние силы, худенькая женщина вдруг выпрямилась и твердо, с уверенностью слепого, пошла вперед по коридору и постучала в одну из одинаково чужих дверей.

— Черт побери, кто там опять? — донесся до нее голос.

Она не решилась войти. Ей казалось, что сейчас под ней разверзнется пол и с лязгом поглотит ее.

— Кто там? — снова крикнул голос. — Неужели мне никогда не дадут покоя?

Звук голоса принял какие-то чудовищные размеры, он бил ей в голову, ей казалось, что она глохнет. Маленькая белая табличка на двери плясала и скакала у нее перед глазами, и замок прыгал то слишком высоко, то слишком низко. Она сама не знала, как ей удалось ухватиться за ручку и отворить дверь.

В кабинете за письменным столом сидел чиновник и, грозно нахмурив лоб, глядел на нее злыми глазами.

Он ездил сегодня в банк. Он пытался получить там ссуду, чтобы за счет нового долга погасить старый.

Заместитель директора банка потребовал гарантий.

— Гарантий! Ха-ха! Разве существуют какие-нибудь гарантии в нашем мире?

Заместитель тоже рассмеялся и, с сомнением пожав плечами, согласился предоставить ему ссуду, к сожалению, под повышенные проценты, которая подлежала ежемесячному погашению. И вот он сидел и высчитывал, как долго ему придется платить.

— Извините за беспокойство, — прошептала женщина, и прислонилась к стене. — Я ищу… — она с трудом перевела дыхание. — Мне нужно…

Чиновник подставил ей стул, попросил сесть и, засунув документы в карман, посмотрел на незнакомку.

— Что у вас случилось?

Женщина успела немного отдышаться. Запинаясь, она рассказала ему о своем напрасном странствовании по магистрату.

— Как?! — воскликнул с удивлением Брунер, словно только сейчас очнувшись. — И вас направили ко мне?

— Нет, то есть да. Мне сказали, что вы можете помочь. Впрочем, мне это, верно, только померещилось. Там никого и не было. Но вы моя последняя надежда.

Он покачал головой.

— Вы попали не по адресу.

Женщина поднялась. Голова ее беспомощно моталась, как у тряпичной куклы.

Держась за стену, она пошла к двери.

— Я никак не могла прийти раньше…

— Постойте! Да постойте же, ради бога! — крикнул чиновник, хватая трубку телефона. Он позвонил сослуживцу в бюро регистрации. Потом, бормоча что-то неразборчивое, взял у женщины бумаги, просмотрел их, написал свидетельство, удостоверяющее, что она находится в живых, и приложил к нему печать.

— Пожалуйста, фрау Марианна Блок, — сказал он чрезвычайно любезно и протянул ей свидетельство.

У нее так дрожали руки, что она не могла его взять.

Наконец она судорожно схватила бумагу, сложила ее и спрятала в поношенную сумочку. Казалось, она боится, как бы в последнюю минуту у нее не вырвали этот документ.

— Сколько с меня следует? Я хочу сказать — пошлины?

Чиновник махнул рукой.

— Да нисколько!

— Спасибо, спасибо! — вырвалось у нее шепотом.

Она выбежала из магистрата в ту самую минуту, когда последние служащие спешили успокоить свои бурчащие желудки.

После обеда к Брунеру в его служебный кабинет вошел курьер и вручил под расписку запечатанный конверт…

В страшном напряжении, переходя от надежды к отчаянию, Брунер расписался в получении пакета, и не успел курьер выйти, как он вскрыл письмо.

«…Господа советники магистрата рассмотрели ваше ходатайство о предоставлении вам беспроцентной ссуды в счет причитающегося и задержанного вам жалованья. Однако, по основаниям принципиального характера, они, к сожалению, лишены возможности удовлетворить вашу просьбу.

По поручению:

большая закорючка

неразборчиво».

Брунер бессильно уронил руки. Ему казалось, что над его головой грохочет экскаватор и лопата за лопатой швыряет ему на голову какую-то мерзость. Но нет, он еще дышит, его еще не засыпали, кровь еще стучит у него в висках, он еще верит в силу, которую не сокрушат никакие горы грязи.

Брунер взялся за трубку, чтобы позвонить доктору Иоахиму, но не успел — адвокат сам позвонил ему.

— У меня есть для вас новость, — прозвучал голос на другом конце провода. — В Главном управлении надзора желают, прежде чем принять решение по вашему делу, выслушать вас лично… Когда вы сможете туда поехать?

— Поехать? — переспросил пораженный Брунер. — Великолепно! Очень хорошо! Мне просто интересно посмотреть на этих господ. Правда, я завален работой, но все-таки выберусь. Мое ходатайство отклонено, вы знаете? Да, но если Главное управление надзора подтвердит мою правоту, магистрату придется волей-неволей раскошелиться. Я позвоню вам, как только вернусь.

Через минуту к Брунеру вошел, сияя здоровьем, один из его сослуживцев.

— Послушайте, финская баня — просто чудодейственное средство. Сперва потеешь как сумасшедший, а потом принимаешь холодный душ. Удивительно укрепляет, приятель! Только, разумеется, нужно здоровое сердце.

И молодой коллега убежал, а Брунер с удвоенными силами принялся за работу, невзирая на то, что служебный день уже кончился. Он вышел поздно, пропустил трамвай и поехал домой автобусом-экспрессом.

Автобус был переполнен. Пассажиры стояли в проходе. Некоторые курили, равнодушно и устало глядя в окна, другие просматривали газеты, ища в них сенсации. Из громкоговорителя несся менуэт, как бы пытаясь заглушить монотонное гудение мотора. Световые рекламы мчались мимо окон машины, сливаясь в золотые и пестрые полосы.

Брунер стоял, переминаясь от усталости с ноги на ногу. Музыка резко оборвалась.

«…Все танцуют… все смеются… танцуют, смеются, поют. Только она тихонько сидит в углу. Совсем одна. У нее багровые, потрескавшиеся руки».

Снова послышалась музыка и через несколько тактов снова оборвалась.

«Все кружатся… все кружатся… все поют, все смеются, танцуют с ней. Ведь руки у нее теперь не багровые. Она пользуется «Тонкой 54», Запомните, пожалуйста: «Тонка 54» сделает ваши руки прекрасными! «Тонка 54» сделает ваши руки белоснежными!..»

Снова послышалась музыка.

Кто-то наступил ему на ногу. Звучала испанская румба, полная страсти и огня. Брунер пробрался к дверям.

Пора было выходить.

«…Мы заканчиваем передачу реклам важным сообщением для наших слушательниц», — громко неслось ему вслед. Дверь автоматически закрылась, и экспресс понесся дальше.

Придя домой, Брунер невольно посмотрел на руки своей жены. Это были привычные к работе руки. Сейчас они вспухли и покраснели. Она только что кончила гладить белье. Интересно, втирают ли в них «Тонку 54»?

— Что с тобой? — спросила Люциана и спрятала руки. — Пойдем, а то чай остынет.

На третий день Мартин Брунер поехал в Главное управление надзора и поднялся в верхний этаж, туда, где восседал начальник. Он постучал в двери приемной, никто не ответил. Ему пришлось остаться в длинном с бесконечными поворотами коридоре. Он опустился на скамью, до блеска отполированную многочисленными брюками и юбками. Какие-то господа спешили по коридору, держа бумаги под мышкой. Некоторые вели за собой посетителя на незримом поводке. Повсюду раскрывались и закрывались двери. Вспыхивали и гасли сигналы. Служащие перебрасывались какими-то словами, не понятными для ожидающих. Чрезвычайно элегантные, напоминающие манекены, дамы в узких юбках и шикарных свитерах быстро семенили или медленно шествовали мимо скамеек, неся секретный ключ от секретных дверей. А другие бежали, грациозно покачиваясь, держа в руке блокнот для стенографирования. Их красные крошечные ротики были красней, чем огнетушители на фоне голых стен.

Вот этот высокий человек, у которого такое полное достоинства лицо и интеллигентно сверкающие очки, — это, вероятно, и есть начальник. Приветливо раскланиваясь на все стороны, он прошел по коридору мимо скамей. Брунер вскочил.

«С ним, кажется, можно разговаривать, — решил обрадованный Брунер. — У него человеческое лицо».

Брунер обдумывал, с чего бы начать свое объяснение. Но, к его величайшему огорчению, высокий господин исчез в ничем не примечательной комнате и больше не появлялся. Разочарованный, он снова уселся и стал ждать.

— Начальник еще не приехал, — сказали ему, — и неизвестно, приедет ли.

— Вы по какому делу? — спросила секретарша. — Вам надо обратиться в третью комнату. Там сидит инспектор, который занимается этими делами.

Он подошел к третьей двери и постучал. Ему ответили.

— Разрешите представиться — Брунер, — сказал он, подходя к человеку, сидящему за столом.

— Советник Мориц, инспектор по делам о дисциплинарных проступках и взысканиях, — отрекомендовался в свою очередь чиновник. Его черный костюм придавал ему необычайно торжественный вид.

— Так вот, — начал инспектор, — дело ваше довольно сложное и, смею прибавить, чудовищно затянувшееся. Я еще не успел разобраться во всей этой груде бумаг. Но, насколько я понимаю, вам предъявлен ряд обвинений, которые по необходимости влекут за собой дисциплинарное взыскание. С другой стороны, я познакомился с вашим протестом. Что вы лично можете сказать по этому поводу?

Он посмотрел серо-зелеными глазами на Брунера и кротко сложил лапки, высунувшиеся из белых манжет.

Белый жилет советника достойно выделялся на его черной шкурке, равномерно подымаясь и опускаясь в такт дыханию. Скрестив задние лапки, советник несколько согнул колени. Белые гамаши, видневшиеся из-под брюк, также весьма украшали его.

Брунер вспомнил, что ему нужно купить по дороге порошок от блох. Наверное, кот Мориц принес этих мучителей в дом после одного из тайных похождений.

— Я хочу обратить ваше внимание на протест моего адвоката, — сказал Брунер, все еще не в силах отвести глаза от блестящей шкурки сидящего перед ним господина.

Советник снова взял бумаги со стола и стал внимательно их просматривать.

— Вы, следовательно, утверждаете, что не предлагали осужденному Эдельхауэру подделать бумаги и вообще никогда не пытались помочь ему избежать наказания?

— Решительно утверждаю, господин советник. Даже суд не нашел в моем поведении ничего предосудительного. Это подтверждают и показания свидетелей.

Мориц навострил уши, словно услышал нечто необычайное, и промурлыкал:

— У меня самого создалось впечатление, что все это дело дутое. У вас в магистрате что-то нечисто. Но этот случай настолько незначителен, что, право, не стоило приводить в движение столь громоздкий аппарат, тем более, что достоверность свидетельских показаний чрезвычайно…

Зазвонил телефон.

— Да, Мориц слушает! Хорошо! Благодарю вас! — он повесил трубку. — Я хотел сказать, что достоверность показаний этого Эдельхауэра кажется мне чрезвычайно сомнительной. Очевидно, именно это и нужно отметить и положить конец делу.

Он задумался. Брунеру очень хотелось погладить его по черной шкурке. Но он только одобрительно кивнул головой.

— Итак, — опять промурлыкал Мориц, — я выслушал ваше личное мнение. Благодарю вас. Надеюсь скоро и успешно покончить с вашим делом. — Он поднялся.

Брунер тоже встал.

— Очень рад познакомиться с вами. Я дам свое заключение в том смысле, что следует как можно скорей покончить с этой отвратительной историей. Представляю себе, сколько нервов она вам стоила. И ваша супруга тоже вздохнет наконец свободно. Подобные истории всегда гибельно отражаются на семье.

Он протянул Брунеру лапку в белой манжете.

— Разрешите задать еще один вопрос, господин советник. Существует ли постановление, на которое я мог бы сослаться, чтобы потребовать жалованье, не выплаченное мне за истекшие месяцы?

— Видите ли, такое постановление, с одной стороны, существует, но, с другой стороны, как бы и не существует. Поэтому все зависит от решения на местах. Лично я не вижу никаких причин, чтобы вам задержали жалованье, тем более, что в перечисляемые магистрату суммы мы все время включаем и ваш оклад. Впрочем, вы можете лично ознакомиться с соответствующими постановлениями в комнате четыреста двенадцать.

Он скрестил задние лапки, приняв более удобную позу.

— Надеюсь в ближайшее время получить еще более подробные разъяснения касательно этого вопроса. А разве магистрат не может предоставить вам беспроцентную ссуду в размере причитающейся вам суммы? Но простите, пожалуйста, у меня важные переговоры!

Зазвонил телефон.

— Да, слушает Мориц! Нет, советник Мориц. Да!

Брунер был в дверях, он уже не слышал слов Морица и чуть было не наскочил на манекен, который входил в комнату, чтобы стенографировать.

Когда он спускался по лестнице, ему казалось, что он слышит у себя за спиной мягкое мурлыканье. Он был так счастлив, так уверен, так полон надежд, что снова забыл про порошок. К счастью, дети сказали, что Мориц уже сам переловил всех своих блох.

— А я был у кота! — сказал Мартин жене и засмеялся. Но Люциана ничего не поняла и заставила рассказать все подробно.

Прошло несколько недель… Дама с хорьками, подобно тени, проскользнула в кабинет Гроскопфа. Она жаждала успокоить у него свое смятенное сердце. До Брунера донесся шум передвигаемых стульев и хлопанье пробок. Зазвонил телефон. Он услышал как Гроскопф щелкнул каблуками и сказал: «Так точно!»

— Так точно, господин начальник! Так точно! Как господину начальнику угодно будет приказать! Да, я тотчас же передам. Я? Да, я составлю сейчас циркуляр. Нет, для составления циркуляра он мне не нужен.

В ту же секунду в дверь просунулась багровая голова.

— Вас вызывает старик! — сказал Гроскопф и затворил дверь.

— Что это значит? — Брунер решительно не мог понять, зачем его вызывают к главе магистрата. Даже секретарша, которая всегда все знала, ничего не смогла сказать.

— Прошу вас! — и начальство сделало знак рукой. — У меня поручение. Спешное! Я уверен, что раз дело попадет к вам, оно будет в надежных руках. К нам поступил донос на одного из моих советников, на Баумгартена. Расследуйте это дело со всей тщательностью и осторожностью. Вы знаете, как часто понапрасну подымают шум. О результатах расследования немедленно доложите мне лично. Вот материалы.

Глава магистрата поставил вопросительный знак на полях заявления, протянул его через стол Брунеру и снова вперил глаза в заваленный бумагами стол.

— Я вынужден, господин Брунер, — заговорило начальство, не подымая глаз от стола, — я вынужден обратить ваше внимание на то обстоятельство, что в последнее время вы проявляете некоторую рассеянность при исполнении служебных обязанностей. Может быть, это находится в связи с вашими личными огорчениями и неприятностями? В таком случае я вынужден просить вас отделять частные дела от служебных. Разумеется, я не знаю, что именно с вами произошло, но я вынужден вас просить лучше владеть собой.

Брунер слушал совершенно спокойно. Но при этих словах он невольно подался вперед и, вцепившись пальцами в ручки кресла, в упор посмотрел на своего начальника.

«Как не знаете?» — чуть не вскрикнул он, но проглотил свой бестактный вопрос.

— Я все еще не добился справедливого решения, господин начальник, — сказал Брунер. — Вам известно, по суду я оправдан, но это решительно ничего не изменило в моем положении. Моя ни в чем не повинная семья терпит жестокую нужду. Мне не выдают задержанного жалованья, мне нечем уплатить по счетам, мне необходимо вручить крупную сумму защитнику, который вел мое дело. Как же выпутаться из создавшегося положения? Но я буду продолжать бороться и все равно добьюсь справедливости. Еще раз прошу вас использовать свое влияние и помочь мне получить задержанное жалованье. Несколько дней назад я передал вам выписку из соответствующего постановления. Мне выдали его в Главном управлении надзора, номер четыреста двенадцать.

— Постановления? — глава магистрата взглянул на него, решительно ничего не понимая. Потом нажал какую-то незаметную кнопку, в стене позади стола отворилась дверь, и в комнату бесшумно проскользнул начальник отдела кадров.

— Слушаю! Что вам угодно?

— Где постановление? — сурово рявкнуло начальство.

— Простите, какое постановление?

— Да это… как его там?.. Ну, знаете, постановление Главного управления надзора, номер четыреста двенадцать, относительно порядка выплаты задержанного жалованья за истекшие месяцы. Господин Брунер утверждает, что вручил его нам, а я и понятия об этом не имею.

Георг Шварц почесал в затылке и поднял на лоб очки. Он стоял, вперив глаза в пол, и, видимо, напряженно думал.

— Н-да, припоминаю. Разумеется, постановление… Оно у меня, я приложил его к делу. Но, насколько я понял, оно сформулировано таким образом, что, с одной стороны, нам разрешается уплатить за истекшие месяцы, а с другой стороны, воспрещается. Все зависит от личного усмотрения. Необходимо получить второе постановление, которое уточняло бы первое. Я лично не могу взять на себя столь большую ответственность.

Он пожал плечами и подошел к столу.

— Разумеется, я немедленно прикажу найти постановление, а также затребую специальных указаний из Главного управления надзора. Но, повторяю, без особого указания я ничего предпринимать не стану. У нас в магистрате было уже и так достаточно неприятностей. Лично я… Впрочем, как будет угодно господину начальнику…

Он поклонился письменному столу.

Господин начальник продолжал перелистывать бумаги.

— Мы еще вернемся к этому вопросу. Благодарю. К сожалению, сейчас я занят.

— Слушаюсь! — проговорил начальник отдела кадров, отворил дверь и исчез.

— Итак, господин Брунер, вернемся к нашему делу. Я ожидаю в самом скором времени результатов вашего расследования. Прошу вас действовать как можно осторожней!

И он отпустил Брунера. Через несколько минут глава магистрата снова нажал кнопку, и Георг Шварц снова бесшумно вошел в комнату.

— Где приказ о моей командировке?

Начальник отдела кадров уже держал его в руке.

Отто Гроскопфа удивило столь быстрое возвращение коллеги Брунера.

— Зачем вы понадобились старику?

— Он дал мне поручение, а я снова затронул вопрос о компенсации за истекшие месяцы.

— Еще бы! С этим безобразием давно бы пора покончить, уважаемый коллега. А что он вам поручил?

— Приказ есть приказ. Я вынужден молчать.

Но Гроскопф уже сам обо всем догадался.

— Знаю. Дело Леона Гельбранда? Он передал его вам? Но откуда старику известно, что я… что мы были друзьями? Уверяю вас, я здесь совершенно ни при чем. Нет, подумать только, как много на свете клеветников!

Он придвинулся к Брунеру.

— Давайте будем держаться вместе. Ведь мы с вами старые друзья.

Брунеру насилу удалось убедить его, что речь шла не о деле Гельбранда.

— Нет? — воскликнул с облегчением Гроскопф. — Ну что же, прекрасно. А мне, знаете ли, показалось…

И он удалился.

Брунер вышел из магистрата, чтобы лично собрать сведения о деле Баумгартена. По дороге его обогнал какой-то человек. Это был Георг Вайс. Он, видимо, очень торопился. Брунер не знал, что он спешит к советнику Морицу, инспектору Главного управления надзора, и боится пропустить автобус.

Брунер тщательно и долго проверял дело и наконец сообщил главе магистрата о результатах своего расследования. Дело советника Баумгартена было основано на возмутительной клевете.

— Следовательно, его не в чем упрекнуть, — подтвердило начальство. — Видите! А его обвиняли в хищении, в подкупе, бог весть в чем! Я всегда повторяю: возможно недоверчивей относитесь к обвинениям, какой бы характер они ни носили!

— Наконец, наконец-то! — воскликнул Брунер, когда через несколько недель пришло письмо необычайно внушительного вида. На конверте чернела широкая печать председателя Главного управления надзора.

Брунер прочел, или, вернее, проглотил письмо так поспешно, что некоторые строчки ему пришлось перечитать.

«…B результате тщательной проверки считаю наложение на вас дисциплинарного взыскания в форме выговора вполне законным и целесообразным. Что касается вопроса о задержке вам жалованья за истекшие месяцы, то, к сожалению, мы не имеем возможности оказывать какое бы то ни было давление на магистрат.

По поручению:

советник Мориц,

старший инспектор».

Прочтя это письмо, Мартин даже забыл позвонить доктору Иоахиму. Он вынул из коробочки две таблетки пирамидона по 0,5 и попытался проглотить их, но не смог. Его чуть не вырвало. Он побежал за водой. Вернувшись, он увидел, что его ждет какой-то человек. Посетитель стоял, повернувшись к нему спиной, и смотрел в окно.

— Мне нужно поговорить с тобой, — сказал вполголоса незнакомец. — Настроение у тебя, кажется, не блестящее?

Брунер замер. Где он мог слышать этот голос? Он знал его. Только никак не мог вспомнить, при каких обстоятельствах он его слышал. Но Брунер не решился схватить незнакомца за плечо, повернуть его к себе и без всяких разговоров посмотреть ему в лицо. Нет, нет, не решился! Брунер бесцельно ходил взад и вперед по комнате. Какое дело этому человеку до его настроения?

— О, вы ошибаетесь, сударь! У меня прекрасное настроение. Но, право, не знаю, о чем мы могли бы с вами говорить.

Брунер громко расхохотался, продолжая кружить по комнате.

— Да и почему бы мне быть в плохом настроении? Я зарабатываю, я занимаю высокий пост. Народ взирает на меня с уважением, я удостоен почестей и наград, а порой пользуюсь отпуском. Вы мне не верите? Но обернитесь, пожалуйста! Обернитесь, если не боитесь увидеть меня, господин Невидимка! Обернитесь, обернитесь скорей, пока я не всадил вам пулю в затылок. Можете тоже стрелять, если хотите, можете поступать, как вам угодно. Только поторапливайтесь, пожалуйста!

Брунер несколько раз прошелся от стены к стене и вдруг остановился.

— Почему вы молчите? Почему не защищаетесь? Это послужило бы только к вашей чести. Ведь я же сказал, что мне очень хочется вас убить.

Незнакомец по-прежнему молчал. Он стоял, отвернувшись, скрестив руки за спиной. В кабинете царила полная тишина. Как, кажется, и во всем учреждении.

Вдруг незнакомец заговорил медленно и приглушенно. Слова его долетали до Брунера, отражаясь легким эхом от оконного стекла.

— Ты заблуждаешься, друг. Не я подвергаюсь гонениям, не я достоин сожаления, а ты. Знай, чем больше тебя интересует житейская суета, тем больше ты погрязаешь в ней. И скоро уже не сможешь выбраться.

Брунер решительно не мог понять, почему незнакомец обращается к нему на «ты».

— Вы считаете, что если я дерусь за свои права, если я борюсь за свою честь, значит, я погрязаю в житейской суете?

— Людское суждение часто бывает ложным. Не делай его мерилом своих поступков. Вспомни о своем старом друге. Что пришлось ему вынести?

— Перестаньте! Вам-то что за дело! — вскричал Брунер, перебивая незнакомца.

— Я обязан тебе напомнить об этом. Помнишь, как в один прекрасный день его вызвали к главе магистрата? Тот рассыпался перед ним в комплиментах, торжественно пожал ему руку и вручил диплом, скрепленный печатью самой высокой инстанции. Диплом, который выдают только за двадцатипятилетнюю преданную и безупречную государственную службу… А помнишь, что произошло потом? Пожалуйста, не отмахивайся. Я обязан напомнить тебе обо всем!

Брунер вздрогнул. Его пугало, что человек у окна, который стоит к нему спиной, так внимательно наблюдает за ним.

— А помнишь, что произошло сразу же вслед за этим? Удостоенный столь великой чести, сверкая в лучах славы, он вернулся к себе в кабинет. Но сияние померкло в тот же день. Дрожащими пальцами держал он в руках послание, в котором просто и ясно сообщалось: «…поэтому я вынужден временно отстранить вас от занимаемой вами должности…» Разумеется, нетрудно было догадаться, что некие лица хотят устроить на его место своего человека. И это им удалось.

Брунер попытался изобразить равнодушие. Все это его вообще не касается. Однако он продолжал внимательно вслушиваться в каждое слово, долетавшее от оконного стекла. Ему вдруг стала ясной вся сомнительность обычного представления о чести. Он засмеялся и покачал головой. Незнакомец продолжал говорить, не оборачиваясь.

— Как много людей отдают все свои силы, только чтобы достичь весьма сомнительного положения. И при этом они забывают, что рядом находится ближний, брат-человек.

Брунер все быстрей ходил взад и вперед, поворачиваясь каждый раз в одном и том же месте.

— Может быть, вы хотите поговорить про любовь к ближнему? Это красивые слова, которые легко слетают с уст красноречивых проповедников. Что ж, могу вам только сказать спасибо! Большое спасибо! Я не привык употреблять избитые ханжеские выражения. Так кто же из нас любит своего ближнего? Уж не вы ли? Вы-то, конечно, явились сюда из любви ко мне?!

— Я не проповедник, не монах и не миссионер. Я не требую от тебя, чтобы ты любил своего ближнего. Но разве недостаточно, если ты будешь его уважать? Уважай ближнего своего, как самого себя.

— Вы с чрезвычайной широтой толкуете священное писание. Но повторяю: спасибо! Большое спасибо! Чем больше я уважал людей, тем с большей силой наносили они мне удар в спину. О, вы ведь не знаете, что со мной делают. Меня втаптывают в землю словно червя, да еще смеются и спрашивают: как вы себя чувствуете, сударь? Но ведь вместе со мной втаптывают мою жену и детей. Нет, с меня довольно! Я должен наконец добиться покоя. Я хочу наконец иметь покой, понимаете, покой!

— Покоя не будет, мой дорогой, пока мы равнодушно потворствуем злу, царящему в мире. Покуда мы взираем на несправедливости по отношению к другим, мы и сами являемся соучастниками преступления. Сколь многие говорят: мы знаем размеры людского горя! А на деле легко мирятся с ним. Ведь оно их не задевает. Нет, милый друг, не будет спокойствия на земле, пока везде и повсюду безумствует оголтелое Я, сорвавшееся с цепи. Оно погрязло в низменной суете, оно распространяет заразу повсюду. Нет, не будет покоя, покуда свирепствует эта чума.

Мартин Брунер остановился возле стола и потупился.

— Ты опускаешь глаза, мой друг? Это хороший признак. Ты задумался, ты смотришь в самого себя. Видишь крепость из гранита? Ее воздвигли на плодородной земле, и она задавила взошедшие здесь злаки. Будь бдителен! Буди ото сна окружающих! Только бдительность и великое беспокойство взорвут наш окаменелый порядок вещей. Только они одни могут способствовать тому, чтобы все стало на свое место. Прости, пожалуйста, я все еще обращаюсь к тебе на «ты». Но меня извиняет наша дружба. Я много занимался тобой последние годы. Я дал тебе немало добрых советов. Правда, ты не мог угадать, от кого они исходят. Сейчас ты меня узнаешь.

Незнакомец обернулся. Брунер увидел его лицо. Нет, уж этого он никак не ожидал! У другого — нет, невозможно, — у другого было его лицо, его собственное лицо, в точности его лицо и его глаза. Брунер невольно подался назад. Но лицо было здесь по-прежнему. Оно следовало за ним… Приближалось… Придвинулось вплотную, улыбнулось и слилось с его лицом.

Как ни искал Брунер, в комнате никого больше не было. Он был один. Только в зеркале над умывальником происходила какая-то возня. Там, словно в фокусе, собирались пучки света, устремлялись обратно, падали на темный переплет окна.

Брунер собрался с силами. Он отер пот со лба, положил печать и документы в ящик стола и запер его на ключ. Затем направился к доктору Иоахиму.

По дороге ему попался Генрих Драйдопельт. Он нес битком набитую сетку с рынка.

— Видите, как плохо, когда в доме нет хозяйки. А дочь моя в больнице.

— Но сетка вам очень к лицу, — пошутил Брунер.

— Не только мне, сетка всем нам к лицу. Недаром мы барахтаемся в ней с самого рождения. Зато стоит порваться хоть одной петле — просто беда. Мы немедленно вываливаемся из нее. А как ваши дела? Не видно конца? Нет? Не видно? Вот безобразие! Послушайте, к Зойферту, кажется, начинает мало-помалу возвращаться человеческий облик. Он уже перестал разыгрывать главного уполномоченного по жилищным вопросам. Я только что был у него в лавке. Он разговаривал вполне разумно. Попробуйте поговорить с ним. У него чрезвычайно большие связи. Ну, я очень спешу. До свидания.

И Драйдопельт исчез так же внезапно, как появился. Брунер увидел, как за ним захлопнулась дверь трактира «Черный ворон».

«Уж не поговорить ли мне вправду еще раз с Зойфертом? — подумал Брунер, продолжая свой путь. — И с Бакштейном, и с Баумгартеном, с советником Баумгартеном, у которого такие приятные, сдержанные манеры и который славится своим добропорядочным образом жизни? Или с Ладенбахом, с Ленцем и Эрле?» Перед Брунером неожиданно выросло множество шляп. Только нахлобучены они были не на головы, а на металлические подставки, и на каждой был ярлычок с обозначением фасона, материала и цены.

— Простите! — сказал Брунер, нечаянно толкнув кого-то возле шляпного магазина.

Нет, не имело решительно никакого смысла опять разговаривать с этими людьми. Уж лучше поехать к советнику Морицу и осведомиться, по какой причине он так быстро и неожиданно изменил свое мнение и оставил в силе дисциплинарное взыскание, с которым, по его же собственным словам, он не согласен? Впрочем, еще лучше ничего не предпринимать. По крайней мере его оставят тогда в покое. Больше так продолжаться не может. На него уже все пальцами показывают.

Вдруг перед Брунером вырос грозный и высокий уполномоченный по вопросам культуры. Брунер съежился и неуверенно поклонился.

— Вы нарушитель мира, антиобщественный элемент! — прошипел уполномоченный, проходя мимо. — Мы прекрасно знаем все, все, что вы натворили.

Брунер насилу оправился от испуга. Но тут появился его домовладелец, скорчил презрительную рожу и так громко захохотал, что прохожие обернулись.

— Хе-хе-хе, — смеялся он. — Хе-хе! Вы думаете, мы не знаем, что… Да об этом воробьи кричат с крыш…

Вслед за ним показался сапожник.

— Посмотрите на этого чиновника магистрата. У него полон короб выговоров. А с нашего брата еще требуют, чтобы мы их уважали. Тьфу! — и сапожник сплюнул в сточную канаву.

Неожиданно подошел учитель старшего сына.

— Нечего сказать, хорошенький отец! Просто замечательный! Не вылезает из суда!

Наконец Брунер столкнулся с супружеской парой. Он познакомился с ними совсем недавно.

— Мы горько разочаровались в вас. Вы просто темный элемент! Знать вас не желаем! Прощайте!

Брунер не решался поднять голову. Засунув руки в карман, он быстро шел по тротуару.

— Ты отверженный. Понимаешь, как больно быть отверженным. Ты теперь не такой, как другие. Все это видят. Самое лучшее — исчезнуть. Скрыться куда-нибудь, где тебя никто не знает. Твое присутствие вызывает всеобщее возмущение. Ты лишен дара присутствовать. Ты никогда не научишься удобно устраиваться. Спасайся! Исчезни!

— Перестань! Перестань! — вырвалось у Брунера. Но никто его не слышал. Нет, решительно никто не обратил на него никакого внимания. Прохожие равнодушно спешили мимо по своим делам.

«Так, значит, вот до чего я дошел!»

К нему подлетело некое существо женского пола. Он не хотел смотреть на него и все же смотрел. У существа было ярко-оранжевое лицо и такого же цвета шея. Сквозь небрежный вырез платья виднелась удивительно соблазнительная грудь.

— Ты так печален, мсье! — прошептало существо вкрадчиво. — Я тебя утешу. Пойдем со мной в Кино-Палас. Говорят, что я прекрасна. У меня фигура установленных пропорций. Хочешь убедиться сам?

Он ускорил шаг. Существо не отставало.

— Mon Dieu, о господи, как ты печален! Какая муха тебя укусила? Ты прогорел? Или, может быть, проиграл в тотализатор? Дай я утешу тебя, mon pauvre garçon, бедный мой мальчик! Приходи ко мне в Кино-Палас. Я жду тебя!

Он пошел еще быстрее. Существо не отставало.

— Ты почему убегаешь? — крикнуло оно вдруг с обидой в голосе. — Обо мне пишут в газетах, журналы дерутся за право сфотографировать меня, а ты бежишь, enfant terrible, скверный мальчишка!

Он шел все так же быстро. Существо не отставало.

— Ты просто дурак, мещанин! Пардон, но я вынуждена тебе это сказать. Тебе действительно нечем помочь. Я готова тебя убить!

Он опешил и растерянно посмотрел в бумажное оранжевое лицо. Из ее большого рта торчала сигарета.

«Смертельная любовь — четырнадцатая неделя, смертельная любовь — четырнадцатая неделя, смертельная любовь — четырнадцатая неделя, смертельная неделя — смертельная — смертельная — смертельно — смертельно — смертельно — смертельно…»

— С ума можно сойти, — вскрикнул он и резко отвернулся. Но он чувствовал, как длинная лента на деревянном щите продолжает двигаться с ним рядом и убивает его. Он перешел на противоположный тротуар. Стенд с киноплакатами уже давно остался позади, но обрывки оранжевой бумаги по-прежнему хлестали его по голове.

Где-то залаяла собака. Откуда взялась здесь собака? Он поднял голову и увидел, что стоит у дверей доктора Иоахима.

— Вы удостаиваете меня вашим приходом в самое неподходящее время, мой дорогой. Все равно, входите, входите, чудовище этакое…

Иоахим насильно втащил его в комнату и предложил сигарету.

— Ах так, некурящий? Только этого не хватало! Вы что же, совершенно лишены добродетелей?

Адвокат сквозь дым посмотрел на своего подзащитного. Тот сидел съежившись, и казалось, машинально протянул доктору Иоахиму письмо. Адвокат быстро пробежал глазами послание Главного управления надзора.

— Так я и думал. Ничего не поделаешь. Придется обратиться в самую высшую инстанцию, в суд по дисциплинарным делам. Сейчас же займусь этим. — Он положил письмо на стол. — Мы будем совершенно спокойно ожидать победного окончания нашего дела. Я лично нисколько не сомневаюсь в благоприятном исходе. Но пусть это остается тайной. Наши противники, разумеется, полагают, что мы капитулируем.

Он откинулся в кресле.

Брунер устало кивнул головой. Но в этом кивке был еще крошечный отсвет надежды. Позвонил телефон. Вызывали доктора Иоахима. Брунер принялся перелистывать лежавшие на столе журналы.

«Если у тебя краснеют руки, пользуйся «Тонкой 54».

Он перевернул страницу:

«Если ты набегался,

и у тебя устали ноги

и болят плечи

от тяжести, которую несешь…»

— Только не вздумайте, когда вы уже почти у цели, вешать нос! — воскликнул его защитник. — Извольте-ка заняться чем-нибудь другим. Так не годится. Отправляйтесь сегодня же с супругой танцевать. Понятно? Мир вовсе не так мрачен, как вам кажется. Он совсем иной — стоит нам только захотеть.

«Приговорен танцевать! — подумал Мартин. — Ну что ж, пойдем танцевать».

Он встал, подал адвокату руку и, пошатываясь, вышел из комнаты.

Чиновникам из налогового управления пришлось очень и очень нелегко. Они только и делали, что ломали себе голову, как и с какой стороны подъехать к этому подозрительному Фердинанду Ноймонду, который, невзирая на все вежливые напоминания, до сих пор не уплатил налога. А между тем деньги у него есть. Это совершенно очевидно.

— В прошлое воскресенье он был в баре «Ma chérie» и просто швырял деньгами, — сказал Зандиг, обращаясь к своему коллеге.

— А какая у него машина, черт бы его побрал! — добавил Кнебель, сидевший за письменным столом. — Только я не стал бы покупать огненно-красную. Уж очень режет глаз.

— Огненно-красную? — переспросил с удивлением Зандиг. — Она в жизни не была красной. У него зеленая машина, просто ядовито-зеленая.

— Ну, знаешь ли! Я умею еще отличить красное от зеленого, — заметил обиженно Кнебель.

— О чем, в сущности, вы говорите? — вмешался в разговор третий сослуживец, Юбершрайтер, искавший в шкафу какую-то папку. — У Ноймонда машина не красная и не зеленая, а серая. Просто грязно-серого цвета.

Два приятеля так и уставились друг на друга.

— Как? Что вы говорите? Неужели у него три автомобиля? Впрочем, вполне возможно!

— Ха-ха-ха! — расхохотался Юбершрейтер. — Вот именно! Один — чтобы торговать бриллиантами, один — для металлического лома, а один — специально для женщин! Вот именно!

Зандиг и Кнебель тоже захохотали, и мир был восстановлен.

— Что ж, посмотрим! — сказал Кнебель, кладя в папку несколько справок. — Я вызвал его на сегодня и предложил представить нам соответствующие документы. Это наше последнее предупреждение. Дома его ни разу не удалось застать.

Зандиг усмехнулся.

— А вы надеетесь, что он возьмет да и выложит деньги на стол?

— Посмотрим! Но на этот раз он от нас не уйдет, — твердо заявил Кнебель. — Уж этого парня я все-таки скручу.

Юбершрейтер повернулся спиной к шкафу и кашлянул.

— Мошенник проклятый! А еще бегает на свободе. Вот попробовал бы кто-нибудь из нас — сразу бы угодил за решетку!

— Еще бы, — подтвердил Зандиг. — А вам известен список его прегрешений? У вас глаза полезли бы на лоб.

— Нет, но зато мне известна его биография, — вставил Кнебель, желая показать, что он тоже осведомлен не меньше других.

— Мне прекрасно известна его биография. Десять лет каторги, пятнадцать лет тюрьмы, две жены законные, девять детей, из них трое прижиты от любовницы и от дочери любовницы. О потомстве своем он, разумеется, не заботится. Денег никогда не имеет, но при этом всегда при деньгах.

— На этот раз он от меня не уйдет! — повторил Кнебель и закурил сигарету. — Платить налоги обязаны все. Что бы иначе сталось с нами? Начальство и так уже крайне недовольно тем, что мы ничего не сумели добиться.

— И с полным основанием, — подтвердил Юбершрейтер и тоже закурил, — с полным основанием. Я считаю, что сегодня — разумеется, если он явится, — что сегодня мы должны взяться за него сообща и прижать его к стенке. Мне просто интересно, почему это все разводят с ним бесконечные церемонии. Подумаешь, цаца какая! Кажется, всем прекрасно известно, что он за птица.

— Несомненно! — согласился Зандиг. — Но он удивительно ловко использует самые неожиданные возможности, которые посылает ему судьба. У него отзывы, письма, удостоверения, рекомендации от чрезвычайно влиятельных и высокопоставленных лиц, обладающих весом не только у нас, но и за границей. Стоит игре принять дурной оборот, и он немедленно использует свои козыри. Даже за тюремной решеткой он оказывается в совершенно особых условиях и со всеми там почтительно-фамильярно на «ты».

— Угу! — пробормотал Юбершрейтер, набирая чернила в ручку.

Три приятеля решили дождаться прихода мошенника и заставить его выложить деньги на бочку. Поэтому они перестали разговаривать о нем, дабы не расплескать преждевременно свой праведный гнев.

— Так я и знал, что не явится, — сказал Зандиг, видя, что назначенный срок давно прошел.

Оба приятеля промолчали и занялись своей работой.

День миновал, принеся только разочарование. Пришлось снова вызвать Ноймонда на другое число, зная заранее, что он не придет.

Но на другой день произошло нечто совершенно неожиданное. Около одиннадцати утра двери стремительно распахнулись и в комнату решительной походкой вошел господин Фердинанд Ноймонд! Он швырнул шляпу на стол, вслед за ней полетели перчатки.

— Вот и я! В чем дело? Прошу покороче. Я занят.

Кнебель, Зандиг и Юбершрейтер вскочили словно наэлектризованные со стульев.

— Добрый день, господин Ноймонд! — сказали они хором, придвигая ему стул и подставляя пепельницу. — Вам следует… вы должны уплатить налоги…

Посетитель сел, положил ногу на ногу и закурил сигарету.

— Налоги? С каких доходов? С каких доходов мне их платить?

Он протянул собеседникам золотой портсигар с ароматными сигаретами.

— Курите?

Три чиновника ответили отрицательно.

— Перейдем к делу, — сказал Кнебель, извлекая какую-то бумагу. — Вы принесли с собой необходимые документы? С вас причитаются налоги.

— Но с каких же доходов? — повторил, улыбаясь, Ноймонд. — Мое дело не приносит решительно ничего.

— На какие же средства вы живете?

— На какие? Очень просто — на благотворительность друзей. Свет, слава богу, не без добрых людей.

Он выпустил дым прямой струей и посмотрел ему вслед.

— Минуту, — перебил его Юбершрейтер. — У вас есть деньги. Существуют свидетели, которые видели, что недавно вы разменяли две крупные купюры.

Тут в свою очередь засмеялся, и очень искренне, господин Ноймонд.

— Нет, это великолепно, господа! Просто великолепно! Две крупные купюры?

Он смеялся, нисколько не утрачивая своей любезности. Он смеялся, как истый эстет.

— Две крупные купюры? Нет, господа, это просто прелестно! Может быть, вам угодно взглянуть на еще более крупные? — И он вынул из внутреннего кармана пиджака толстую пачку денег. — Или на еще более? Пожалуйста!

Он вытащил вторую пачку, третью… Разумеется, никому из трех официальных лиц не удалось состроить официального выражения лица. По правде говоря, они не столько смотрели, сколько попросту таращили глаза. Челюсти у них отвисли, да так и остались. Три чиновника готовы были поклясться всеми святыми, что они в жизни еще не видывали столько денег.

— Ох! — вырвалось у Юбершрейтера, и он в полной беспомощности поглядел на своих коллег.

— Ну и ну! — воскликнул Зандиг, ощупывая пачки, которые Ноймонд положил на стол для всеобщего обозрения.

— Невероятно! — заявил Кнебель и покачал головой.

Они стояли перед загадкой. Им вспомнились высокие и высочайшие связи, которыми якобы обладал этот человек. Каждый ждал, чтобы другой заговорил первым.

— И это вы называете не иметь денег? — решился наконец спросить Юбершрейтер.

Ноймонд закурил вторую сигарету.

— Простите, господа! Вы курите, конечно?

И не успели они опомниться, как у каждого в руках очутилась сигарета.

— Ну, разумеется, господа…

Ноймонд снисходительно улыбнулся и захлопнул свой золотой портсигар.

— Разумеется, у меня нет денег, — сказал он любезно. — Хотя я вполне понимаю, что вам бы очень хотелось получить их с меня.

Кнебель совершенно растерялся.

— Но, может быть, вы сообщите нам, каким образом эти деньги попали к вам в карман? — спросил он, почувствовав вдруг прилив храбрости, тем более, что ему очень хотелось заслужить похвалу от начальства. — Вот именно, объясните пожалуйста, откуда у вас деньги?

— Что ж, раз вы непременно хотите знать! Здесь нет секрета. Я выиграл их в рулетку.

Три чиновника окаменели.

Господин Фердинанд Ноймонд выпустил дым прямой струей и посмотрел ему вслед.

— Но, как вы, разумеется, знаете, выигрыш налогом не облагается.

Все трое хранили молчание.

Ноймонд взял со стола пачки денег и небрежно сунул их во внутренний карман пиджака.

— А кроме того, — сказал он, — нынче пан, завтра пропал. Завтра я, может быть, все проиграю.

Деньги исчезли, и чиновникам показалось, что они им просто померещились.

— В рулетку? — переспросили чиновники, желая убедиться, что все это не сон.

— Разумеется. Что поделаешь! Я закоренелый игрок. И вообще, нужно же на что-то существовать. Разумеется, я ставлю только на «маленькие шансы». Вы знакомы с рулеткой, господа?

Они посмотрели друг на друга. Нет, конечно, они далеко не достаточно изучили эту игру.

— О, чрезвычайно интересно, уверяю вас. Эта игра таит бесконечные возможности! Но, повторяю, я совершенно не верю в риск, в большие ставки. Правда, чтобы играть по маленькой, необходимы терпение и выдержка, как и в любой профессии. Я, например, верю только в «транверсаль» или «карре», иногда также и в «шеваль».

Он достал из бокового кармана разграфленную карточку и швырнул ее на стол.

— Вот посмотрите, сколько у меня выигрышей. Они отмечены особо.

Три чиновника разом склонились над маленькой карточкой, испещренной черными цифрами и красными значками. Да, это было действительно удивительно. Кто-то прочитал цифры вслух.

Ноймонд засмеялся.

— Больше всего мне везет на «транверсале» 19/21. Иногда и на «первых четырех». А вот мой друг играет, наоборот, всегда очень крупно и сразу на трех столах. Но я такой игры не признаю. Не следует терять самообладания.

Он помолчал и потушил сигарету о пепельницу.

— Если мне кажется, если я полагаю, что шарик попадет на «манке», я, разумеется, ставлю на «пассе». И обычно угадываю. Понимаете, в этом-то и кроется тайна успеха: нужно всегда уметь ставить на то, что обязательно сбудется, а не на то, что только может сбыться.

Он извлек из кармана вторую карточку.

— Видите, у меня нет системы. Я вообще не верю в системы. Они одинаково ненадежны. Счастье не вырвешь ни силой, ни расчетом. Конечно, существуют циклы, которые мы ощущаем как бы шестым чувством. Вот, например, посмотрите: 19/зеро/21. Или вот, пожалуйста, вот опять: зеро/19/21. И вот здесь, убедитесь, пожалуйста: 21/19/1. Ну, что вы на это скажете? Ясно, что я всегда использую именно эти группы. Предположим, я ставлю на 19/21 и на «первые четыре», на каждую по 50 марок. Выигрыш выпал на 20. Вот, пожалуйста: 500 марок в кармане. Если я повторю десять раз подряд, получится 5000 марок. Иногда выпадет зеро. Пожалуйста — 400 марок в выигрыше. Я повторяю это десять раз, и у меня — 4000. Подводим итог: 9000. Следовательно, в десять дней 90000 марок.

Чиновники не могли опомниться от изумления.

— Действительно, необычайно интересно, господин Ноймонд, — сказал Кнебель, не в силах отвести взор от цифр. — Ведь так можно выиграть целое состояние!

— Разумеется, мой друг, но и проиграть тоже. Я вам сказал: нынче пан, завтра пропал. Завтра я, может быть, буду нищим.

— Понятно, — согласился Юбершрейтер, все еще во власти шарика, который так удивительно катался по зеленому полю рулетки.

Игрок спрятал карточки с пометками и потушил сигарету о пепельницу.

— А шулерство — вот бы вы подивились, господа! Но, простите, который час? О боги! Нам придется прервать беседу. Я очень спешу, как-нибудь в следующий раз.

— Прощайте!

Господин Ноймонд схватил шляпу и перчатки и бросился к дверям.

— Но… но ведь у вас три автомобиля, — крикнул ему вдогонку, вне всякой связи с их разговором, Юбершрейтер, который вдруг смутно вспомнил, зачем приходил этот человек, и почтительно открыл дверь перед своим посетителем.

— Три автомобиля? У меня? Нет, просто очаровательно! Я беру все три драндулета напрокат. Вы знаете, без автомобиля мы для женщин ничто! — Он снова изящнейше засмеялся, помахал рукой и, любезно кивнув на прощанье, исчез.

Три чиновника вежливо склонились перед дверью. Но безумно спешивший Ноймонд уже не видел этого.

Год кончился. Начался новый. Мартин Брунер получил уведомление из банка: его просьба о ссуде удовлетворена. Одновременно ему сообщали и размер ежемесячного погашения ссуды. Мартин сидел и в полной тишине подсчитывал, высчитывал, подравнивал. Голову вытащил — хвост увяз. Хвост вытащил — голова увязла. Как он устал от этого!

Прошло еще некоторое время. Однажды, идя по улице, он наткнулся на какого-то карапуза. Малыш, который еле умел ходить, изо всех сил вцепился в его брюки, но все-таки не смог удержаться и хлопнулся на заднюшку. Малыш даже не подумал заплакать. Поэтому никто не бросился его подымать. Только отец поспешил к нему на помощь и поставил его снова на ножки.

— Ничего, Францль, пустяки, посмотри вот сюда!

Отец наклонился и похлопал своей большой рукой по крошечным штанишкам, стараясь счистить с них пыль.

— Батюшки! Господин начальник! — обрадованно вскрикнул он и, выпрямившись, протянул Брунеру руку. — Вот, подивитесь! Это Францль.

Он старался поставить малыша по стойке «смирно», но эта попытка ни к чему не привела. Наоборот, малыш чуть было не шлепнулся. Брунер успел подхватить его.

— Ах, вот как, Францль! Вылитый отец!

— Еще бы, — рассмеялся родитель. — Когда человек находится в расцвете сил… — он зажмурился. — Паренек просто ртуть. Но дома нас ждет Марианна, моя законная супруга. Мы, знаете, ли, поженились. Пойдемте! Пожалуйста!..

Он поднял на руки своего непоседливого сынишку и повел Брунера вверх по лестнице.

В маленькой, очень хорошо обставленной комнате сидела Марианна. Она подняла голову от шитья и поздоровалась с гостем.

— Ах, — вырвалось у Брунера, который, порывшись в своей памяти, извлек оттуда свидетельство о жизни госпожи Марианны Блок, прибежавшей к нему в полном отчаянии.

Разумеется, она тоже тотчас узнала его.

— Вот видишь, — заметил муж, — я же сразу сказал тебе, что это господин начальник, только он… Знаете, — сказал он, оборачиваясь к своему гостю, — моя жена заявила мне, что она попала к единственно разумному человеку во всем учреждении. Я спросил, как он выглядит. Она говорит: так, мол, и так. Ага, подумал я. Это он. И я рассказал про вас Марианне.

Брунер засмеялся и в смущении принялся разглядывать комнату.

— Вот этот диван я сам сделал, — пояснил ему хозяин. — И вот эти два кресла — тоже.

На одном из кресел сидела маленькая Маргита и кормила куклу кашей.

Брунер похвалил прекрасную кустарную работу и вдруг увидел маленькую полочку, которая висела на стене. На ней было нарисовано сердце, а в горшке на полочке росла зеленая ветка, на которой висела пустая пузатая бутылка.

— Последняя, упокой господи, ее душу! — засмеялся хозяин. — С этим покончено. Просто покончено. Правда, Марианна? Разумеется, при случае можно выпить, но только чуть-чуть, так, для отвычки. Об этом и говорить не стоит. У меня просто апатия.

Марианна одобрительно кивнула и улыбнулась.

— Он почти совсем бросил пить. Зато больше работает.

Отставной пьянчуга налил стаканчик дорогому гостю.

— Нет, вы должны отведать!

Брунер не стал чиниться и выпил.

— Надеюсь, мы останемся добрыми друзьями?

— Еще бы! — засмеялся хозяин и похлопал его по плечу. — Вы спасли мне жизнь. Без вас я бы просто спился…

Спускаясь по лестнице, Брунер столкнулся у выхода с какой-то женщиной.

— О господи Иисусе, господин начальник! Знаете, я живу — извиняюсь, конечно, — я живу все еще здесь. Он меня не выбросил. А с тех пор как женился, стал совсем другим человеком. Вы — извиняюсь, конечно, — вы, видно, изгнали из него беса!

— Нет, уж этого я не умею, — возразил Брунер. — Но я очень рад, что вы живете мирно.

— О, он даже починил мне диван. Знаете, когда много детей… А жена его — извиняюсь, конечно, — она сущий ангел…

Брунер пожелал ей, черту и ангелу и дальше жить в мире и благополучии и оставил городской район, в котором серая булыжная мостовая могла бы рассказать еще много удивительных историй.

— Плевать мне на мою реабилитацию, — сказал он, обращаясь к самому себе. — Пусть делают, что хотят. Пусть я привязан к земле, я все же над ней парю. Это и есть моя тайна. Каждодневно и ежечасно я погружаюсь в будничную действительность, и в то же время всегда и непрестанно поднимаюсь над ней. Я раздвоен, и я един. Что значит тело без души? Каким бы оно ни было тренированным и сильным, тело неуклюже и неповоротливо. Оно не может следовать за полетом и подвижностью духа. В минуту, которую чувствует тело, дух пролетает много лет. Тело относится к духу, как время к вечности.

Брунер продолжал идти, насвистывая в честь перемены в своем настроении. Он заранее радовался Люциане, нежданному воскресенью, которое не значилось по календарю, равнодушию к груде дел на своем письменном столе и снова Люциане. Интересно, что она сейчас делает? Может быть, тоже насвистывает? А может быть, стоит у окна и поджидает его? Глупости, у нее и без того довольно работы. Она вечно занята.

Люциана, действительно, была в кухне, но она стояла неподвижно, не шевелясь. Время от времени Люциана трясла головой, словно стараясь что-то вытряхнуть из себя, и бормотала. Куда девались все ее принципы, гласящие, что человек должен быть сильным, что нужно уметь преодолевать житейские неприятности? Куда они подевались? Исчезли. Исчезло все. Остался только вопль, которого никто не слышал, да сжатый кулак, ударявший в пустоту.

— Ты все обдумала, Люциана? — прошептал кто-то ей на ухо.

— Мне нечего думать. Не хочу больше, и все!

— Ты играешь, Люциана. Ты играешь со своей злобой, со своим мужеством, со своей любовью.

— У меня нет уже ни злобы, ни мужества, ни…

— Погоди, не торопись, милая! Возьми себя в руки. Перестань дурить.

— Ты так считаешь?

— Да!

— Но как же мне справиться с собой? Я стала невыносима. Я уже нисколько не похожа на других. У них радостные лица, они умеют веселиться и брать себя в руки, распускаться и опять приходить в себя. Одна я отверженная. Я стала в тягость всем своим близким. Как же мне справиться с собой?

— Тс, тиш-ше, дитя мое!..

Кто это нашептывает ей в уши? Она закрыла лицо руками и заплакала.

— Нет, я буду спокойна, очень спокойна и холодна. Если бы только сердце не колотилось так отчаянно! Неужели это пробуждается любовь к незнакомцу? Он завораживает меня своими ласками, он манит меня на черный ковер — нет, нет, не хочу, не сейчас, никогда…

— Вот и я! Нас отпустили сегодня раньше!

Сын швырнул ранец на стол и потянул носом.

— Ты ничего не чувствуешь, мама? — сказал он, вопросительно глядя на нее. — Господи боже, все краны открыты!

Он бросился к газовой плите и проворно завернул краны, один за другим.

Перестало шуметь, но запах остался. Так сильно пахло газом, что мальчик немедленно распахнул окна и двери. Сквозняк шевелил его волосы.

— Мне просто дурно делается, — сказал он, видя, что она молчит.

Ветер трепал ее платье.

— Должно быть… вероятно… когда я чистила плиту… ее нужно было наконец вымыть…

Она пыталась ухватиться за стену.

— Я, верно, нечаянно отвернула краны…

— Ну-ка уходи отсюда! — сказал мальчик решительно и повел ее в комнату. — Какое счастье, что хоть я сразу все заметил.

— Конечно счастье, сынок!

Для детей эти годы тоже не прошли бесследно. На старшего уже легли тяжелые впечатления удивительной действительности, но он не сумел еще их переварить. Мальчик все больше замыкался в себе и все реже смеялся.

Прошел еще год. Мартин нашел в ящике извещение. Его вызывали на почтамт для получения заказного пакета. Когда он вскрывал этот пакет, руки его дрожали. Впрочем, это ничего не означало. У него теперь всегда дрожали руки, когда ему приходилось брать пакет или письмо. Но он почти не волновался.

— Люциана! — вскрикнул он, пробежав глазами письмо. — Ответ из высшей инстанции! Мое дело назначено к слушанию через две недели.

Люциана подошла и вместе с ним молча стала читать повестку.

— Через две недели! — повторила она. — Я даже не убеждена, радуюсь ли я. Все это тянется так долго! Все так утомительно!

Мартин провел рукой по ее волосам.

— Как высшая инстанция решит, так и будет. Каким бы ни был приговор, мы с тобой не изменимся.

Нет, в их глазах уже не вспыхнул живой огонек. Но не было в них и выражения тупого, замкнутого равнодушия. Вероятно, они даже не слишком, не до бесчувствия устали, вероятно, они нуждались только в том, чтобы поразмыслить немного, вот как путник, который, остановившись на короткий отдых, рассматривает стакан на столе или смотрит на кошку, крадущуюся в траве. Теперь им казалось, что путь, который они прошли, не так уж долог и не очень тяжел. И если они еще не видели конца, они все-таки знали, что расстояние, которое им осталось пройти, короче и легче оставшегося позади.

Люциана подошла к окну и выглянула на улицу.

— Самое важное — справиться с мелочами, из которых складывается жизнь. Явления значительные всегда развиваются сами по себе. Нам помогают жить множество маленьких рук, которые время от времени протягиваются к нам. Иная помощь вызвала бы в нас только удивление.

Люциана протерла запотевшее стекло и обернулась к мужу.

— А ты как думаешь? Мне кажется, что самые тяжелые бои идут не на арене общественной жизни, а в сокровеннейших глубинах собственного Я.

Он все еще стоял не шевелясь.

— Теперь нам легко рассуждать, теперь, когда мы распахнули последнюю дверь и знаем, что как бы там ни было, за этой дверью решится все.

Он подошел к окну и подал ей руку.

— По крайней мере у нас снова есть цель, и, кажется, мы достигнем ее.

В магистрате царило великое беспокойство. Где только не искал и куда только не звонил Георг Шварц: дело исчезло, и все тут!

— Вы не знаете, где может быть ваше дело? — спросил он у Мартина Брунера.

— Откуда же мне знать? — спросил в свою очередь Брунер.

— Н-да. Ничего не понимаю!

Георг Вайс из Управления надзора тоже ничего не знал. Он вообще как-то совершенно выпустил это дело из поля зрения.

Не находится ли оно в Главном управлении надзора?

Нет, и там его не было.

— Я давным-давно возвратил вам весь этот хлам, — заявил старший инспектор Мориц. — Право, не понимаю, где он может быть, если не у вас.

Таким образом, розыски пропавшего дела снова привели в магистрат, вызвали всеобщее волнение и наконец мало-помалу забылись.

Но однажды у начальника отдела кадров всплыло смутное воспоминание. Кажется, уже довольно давно из какой-то инстанции, да, из весьма высокой инстанции, по какой-то совершенно непонятной причине, было затребовано дело Брунера. Но что это была за инстанция? Он начал снова обзванивать всех подряд. Никто ничего не знал. Его очень тревожило то, что так старательно собранные им бумаги попали бог весть куда. И ни пометки, ни следа! Куда они могли деться? Оставалось только ждать. Разумеется, дело затребовали не без причины. Вероятно, какое-нибудь ответственное лицо решило самым суровым образом покарать Брунера и положить конец его непокорству. Давно пора! В конце концов есть много других дел, а не только эта бесконечная возня с делом Брунера. Вот уж истинно верующий человек никогда бы не превратился в такого сутягу, как Брунер. Уж он-то, Шварц, может сказать это с полной ответственностью. Недаром он заместитель председателя церковного совета.

— Войдите!

Шварц поднял глаза от работы и посмотрел на дверь. Никто не вошел.

— Войдите! — крикнул он снова.

В коридоре царила мертвая тишина.

Шварц встал и вышел из комнаты посмотреть, в чем дело.

Но за дверью никого не было. Только вдали, там, где коридор делал крутой поворот, он увидел крошечный силуэт долговязого уполномоченного по вопросам культуры, исчезающего за каменным выступом.

Шварц покачал головой. Вот к чему ведут эти вечные волнения! Ему чудится, что стучат, хотя никто и не думает стучаться. Только бы нашлось это дело! Только бы начальству не вздумалось сейчас его затребовать!

Шварц снова сел к столу и склонился над бумагами.

Прошло две недели. Наступил день, назначенный для слушания дела в высшей инстанции. Люциана поднялась рано. Она сварила особенно крепкий кофе, нарезала особенно тонко хлеб и несколько ломтиков завернула для Брунера.

— Как знать, сколько это продлится!

Но Мартину не хотелось брать с собой завтрак.

— Самое трудное позади. Я иду в последнюю инстанцию. Как там решат, так и будет.

— Но это еще не последняя…

Он кивнул.

— А как тебе удалось улизнуть из магистрата? — спросила она.

— Сказал, что еду разыскивать свое дело, — пояснил он и засмеялся. — Ну, будь здорова. — Они обнялись. — И думай обо мне.

Он быстро вышел из дома.

Она, странно спокойная, закрыла за ним дверь. Почему-то ей совершенно не было страшно. Люциане нельзя было присутствовать на суде. Дело слушалось при закрытых дверях. Но она была уверена, что, сидя здесь, у себя дома, все равно будет знать обо всем, что там происходит.

Глубоко задумавшись, она принялась за работу. Посуда все еще стояла не перемытая. Она увидела председателя высокого судилища. Он сидит, выпрямившись, в своем судейском кресле. Глаза его смотрят ясно, спокойно и невозмутимо. От него исходит какой-то особый свет, разгоняющий тьму. Люциана отодвинула кастрюлю и помешала в плите уголь. Она видела и Мартина, спутника своей жизни. Он стоял перед судьей, спокойный и сдержанный, — человек, который распахнул последние двери.

Вода в кастрюле закипела и с шипением полилась на плиту. Люциана вздрогнула.

Что если суд примет другое решение? Вдруг он признает, что взыскание наложено справедливо? И присудит к еще большому денежному штрафу? А вдруг он постановит немедленно уволить Мартина? Или, может быть, удовлетворится тем, чтобы ежемесячно удерживать часть его жалованья? И они никогда не избавятся от гнетущих долгов.

Работа валилась у Люцианы из рук. Она опустила глаза. Кот Мориц, мурлыча, начал ластиться к ней. Она погладила кота по черной шкурке, по белой жилетке.

И тут она ясно услышала, как Мориц, советник Главного управления надзора, читает обвинительный акт: медленно, не пропуская ни одной буквы и поднимая глаза после каждой фразы, чтобы проверить впечатление от своих слов.

Что будет, если председатель суда поддержит обвинение? Но он сидел все так же прямо, и от него исходил странный свет, свет человечности.

Раздался звонок. Люциана невольно стиснула руки, но тут же разжала их и бросилась к дверям.

— Извините, пожалуйста, сударыня. Я пришел сегодня немного раньше.

Агент, торгующий предметами гигиены, улыбаясь, протянул ей кусок мыла.

— Не угодно ли вам еще что-нибудь? Наждак, туалетная вода, лезвия для бритья, бумажные рулоны — они подешевели, — новое средство для рук — «Тонка 54»? Не желаете ли вы что-нибудь заказать?

Люциане было неловко отпустить этого человека ни с чем. Она купила рулон бумаги и закрыла за ним дверь.

И тут Люциана поняла, что ее муж ушел уже два часа назад. Нет, пора наконец по-серьезному приняться за дело.

Она спустилась за покупками и вдруг совершенно неожиданно повстречала Генриха Драйдопельта. Он как раз выходил из трактира «Черный ворон».

— Гоп-ля, сударыня! — сказал он, ухмыляясь. — Что за темперамент! Вот хорошо, что я вас встретил. Ну как подвигается дело вашего мужа? Я слышал, что сегодня его не было на службе? Надеюсь, ничего дурного?

Он посмотрел на Люциану пронзительным взглядом.

— Нет, нет, у него все в порядке. Он отлучился по служебным делам и завтра выйдет на работу.

— Ага! Так, так! — Драйдопельт все еще не спускал с нее глаз. — Надеюсь, он выйдет на работу. Мне жаль вас обоих, если его уволят.

Люциана оглянулась в испуге. Ей казалось, что опасность стережет ее на каждом шагу. Но мимо спешили только равнодушные прохожие.

— Вот у меня снова дело, похожее на ваше, — продолжал Драйдопельт. — Вы знаете Германов? Всю семью вышвырнули из квартиры. А семья — сам-восемь. Он ничего не мог поделать. Прелестной пышечке, которая живет на третьем этаже, непременно понадобилась его площадь. И при этом еще ему срезали жалованье на шестнадцать марок. Сплошное мошенничество, даю голову на отсечение.

Драйдопельту легко было клясться. Головы ему, совершенно очевидно, никто отсекать не собирался.

— Дерьмо этакое! — прибавил он и смачно сплюнул.

— Неужели никто не мог ему помочь? — спросила возмущенная Люциана.

Драйдопельт состроил гримасу.

— Помочь? Вы, видно, с луны свалились? Разумеется, они сделали все, что могли. Доктор Райн, председатель женского ферейна, обещала даже помочь немедленно. Но как только невинный ангел доктор Райн пронюхала, что здесь замешан советник магистрата, она умыла руки и забаррикадировалась диванными подушками. Вы сами знаете, всюду дерьмо!

Перед взором Люцианы неожиданно заплясал пестро-шерстый инспектор Главного управления надзора Мориц.

— Ну, желаю вам поскорей дождаться мужа, — бодро сказал Драйдопельт, посмотрев на Люциану, мысли которой, видимо, были далеко, переложил из одной руки в другую фанерный чемоданчик, свою «походную аптечку», и исчез в уличной сутолоке.

Люциана машинально пошла вперед. Она опомнилась уже в переулке.

Поздно вечером в комнате незаметно появился Мартин Брунер. Не произнося ни слова, он молча уселся рядом с женой, взял ее за руку и уставился на серые обои.

Она не решалась заговорить.

Что светилось в его глазах?

Она не решалась заговорить.

Он молча держал ее за руку.

Она слышала, как громко колотится у нее сердце. Он смотрел на обои и молчал.

Она не решалась задать вопрос.

Боже мой, ну как все сошло? Разве он не сказал: чем бы это ни кончилось, мы с тобой не изменимся?

По улице проехал грузовик с прицепом. Пол в комнате затрясся.

Наконец она не вытерпела:

— Скажи, скажи мне!..

В глазах у него что-то дрогнуло. Из них хлынул долго сдерживаемый свет. Он глубоко вздохнул, так глубоко, что вздох пронесся по комнате.

— Оправдан!

Люциана смотрела на него.

В его лице появилось что-то новое, что-то, чего раньше не было. Во всяком случае, никогда раньше она не видела этого так ясно. Люциана даже не могла сказать, приятно ли ей это изменение. Но вот его резкие новые черты начали бледнеть и смешались со старыми. И она поняла, что присутствует при рождении нового старого лица.

— Свободен от обвинений! — повторил он и, оторвав глаза от стены, посмотрел на нее.

Склонившись к его руке, Люциана прижалась к ней пылающей щекой. Целый день она была совершенно спокойна и в то же время страшно возбуждена. Сейчас она испытывала ощущение человека, которого только что спасли от смерти. Она все еще не шевелилась. Но Мартин чувствовал, что она сгорает от желания все знать. Он поднял ее, прижал к себе и принялся рассказывать.

— Ты не поверишь! Представь себе, главный судья невысокого роста, хотя и не очень низенький. Он ничем не отличается от обыкновенных людей. Возраст у него самый неопределенный. И все же он не похож на обычных людей. Понимаешь? Он сразу сумел согреть меня, заставил отбросить подозрительность, враждебность, которые успели прирасти ко мне за эти долгие годы. Его нисколько не занимал вопрос о том, кто мои покровители, кто враги. Как относятся к моему делу те или иные заинтересованные лица. Он только совершенно объективно выполнял свой долг. Даже советнику Главного управления надзора Морицу, который в качестве представителя обвинения все время выпускал когти, пришлось в конце концов смириться, и он, ворча, уполз в свой угол. Нет, мир еще не погиб окончательно, раз есть такие люди. Люди, которые действуют безошибочно даже в темноте.

Люциана посмотрела на него с изумлением.

— Представь, именно так мне все и привиделось.

Он знал, что так кажется иногда, и, ничего не сказав, молча пожал ей руку.

Они вместе встретили новый день.

Через три недели, совершенно против правил, царящих в канцеляриях и во всяких промежуточных и высших инстанциях, Брунеру вручили копию решения, вынесенного Высшим дисциплинарным судом[11]. Приговор был окончательный и обжалованию не подлежал.

«Именем закона! — прочел Брунер. — Обвиняемый оправдан». — Он читал внимательно, следя за всеми формулировками. — «…Принимая во внимание безупречное поведение и незапятнанную служебную деятельность обвиняемого, суд пришел к убеждению, что он не совершил вменяемого ему проступка».

— Именем закона! — повторил Брунер про себя.

Три недели Брунер никому не говорил ни о процессе, ни о его исходе. Теперь он явился в магистрат и предъявил выписку из судебного решения.

Как же это могло случиться? Начальник отдела кадров схватился за голову. Он решительно ничего не мог понять. Он не имел ни малейшего представления ни об этой истории, ни — прямо сказать — о том, что Брунер затеял. Он понял наконец, куда девалось дело Брунера, которое уже довольно давно было затребовано какой-то чрезвычайно высокой инстанцией. Теперь он знал, что этой инстанцией был Высший дисциплинарный суд. Георг Шварц позвонил Георгу Вайсу в Управление надзора и сообщил ему новость. Тот так растерялся, что с перепугу уронил трубку, и разговор прервался раньше, чем он успел узнать все подробности.

Через несколько дней Брунер получил официальное уведомление. Его извещали, что советники магистрата приняли решение полностью выплатить ему удержанное жалованье, разумеется за вычетом ссуды.

Брунер пришел в банк — деньги были уже перечислены.

А в магистрате мало что изменилось. Гроскопф по-прежнему был начальником отдела. Посетители по-прежнему приходили и уходили. Рогатый по-прежнему метался по ревизиям, и часто с большим успехом. Брунер по-прежнему пребывал в должности заместителя начальника отдела, и двери в его комнату не закрывались ни на минуту. Уж очень много людей шло сюда со своим горем и со своими заботами.

Только изредка просовывая голову, Гроскопф говорил: «Вы слишком возитесь с этим народом!» — и сразу исчезал. Уполномоченный по вопросам культуры все еще строил презрительную гримасу, встречая Брунера в коридоре. Советники магистрата расхаживали все с тем же важным видом. Оба чиновника, представленные Брунером к повышению, все еще не получили повышения. Зато Максимилиана Цвибейна вместе со всеми его судами, штрафами и выговорами повысили сверхмаксимально. Он был назначен на весьма ответственный пост с чрезвычайно высоким окладом. Эмиль Шнор занял прежнюю должность и получил возможность продолжать свое образование бесплатно. А чиновники все еще продолжали маршировать под команду: ать — два, ать — два, левой — правой, левой — правой, отделение стой! Грабингер по-прежнему проживал на другом конце города в очень скверной квартире, и над ним все еще висел непонятно за что полученный выговор.

Тем временем Баумгартен, скромный и не очень значительный советник магистрата с приятными манерами и почтенным образом жизни, расхаживал, укутав шею толстым шерстяным шарфом. Он схватил болезнь, которая в просторечии называется свинкой. Но по городу ходили сплетни, что ему пришлось расстаться с мундиром советника, потому что, будучи доверенным лицом, он растратил деньги своих клиентов. Действительно, на всех последующих заседаниях Баумгартен отсутствовал. Возможно, и в самом деле из-за свинки! Никто не знал ничего определенного. Только когда начался его процесс, он явился перед судом, уже без шерстяного шарфа на шее, и заявил, что отказывается от защитника и будет защищаться сам.

Служба так подорвала здоровье Гроскопфа, что ему пришлось подумать об уходе на пенсию.

— Как же я буду жить без работы? — сказал он беспомощно, обращаясь к Брунеру.

Но, по правде говоря, ему хотелось спросить: «Как же я буду существовать без привычного уровня жизни? Кто же станет набивать мне портфель шницелями, раз я уже не буду чиновником? И какая бабеночка станет пленяться мною, раз слова мои будут лишены служебного веса?»

Его приводило в отчаяние, что он стареет, что его выбрасывают, как ненужную вещь.

— Нет, этого я не заслужил! — бормотал он. И снова принимался стонать, жалуясь на гипертонию, которая просто сведет его с ума.

Он навестил кое-кого из членов магистрата и пожаловался им на свое тяжелое положение.

— Неужели нужно всю жизнь надрываться на работе, чтобы под старость жить подачками? — спрашивал он, возмущенный.

— Закон есть закон! — отвечали советники магистрата.

— Разумеется, но бывают и исключения, — возражал Гроскопф.

И тогда, против всяких правил, ему дали целый год, чтобы он мог достойным образом подготовиться к своей отставке.

Но и этот срок кончился. Со слезами на глазах и с фотографией своего отдела в кармане он навсегда покинул магистрат.

— Придется снова занять его место, — сказал Брунер. — Как мне не хочется!

Люциана понимала его.

Разумеется, за эти тяжелые годы многое изменилось. В них самих произошли большие перемены. Не заметить этого было невозможно.

— Если ты откажешься вернуться на свое старое место, Мартин, у всех невольно возникнет предположение, что эта история тянулась столько лет неспроста. И это набросит тень не только на тебя, но и на твою семью.

— Неужели эти годы прошли для нас даром, Люциана? Надеюсь, они послужили нам уроком. Разве все, что мы пережили, напрасно? Разумеется, я испытал бы удовлетворение, даже, может быть, тайное удовольствие, очутись я снова на своей должности. Но какое это мелкое, никчемное торжество по сравнению с большими событиями в нашей внутренней жизни. И неужели у нас нет интересов неизмеримо крупней?

Однако никто и оглянуться не успел, как место ушедшего начальника уже оказалось занятым. Король, который тихо взошел на этот престол, оказался человеком ловким и чрезвычайно гибким. Его звали Роберт Хохваген. Его появление доставило всем живейшую радость. Некоторые уверяли, что, когда он идет по улицам, колокола начинают звонить сами собой. Разумеется, это была чепуха. Колокола висели, как и полагается висеть колоколам.

Вступив на свой трудный пост, Хохваген сразу дал краткие указания относительно того, кто что и как должен делать.

— Вы поняли меня?

— Так точно!

— Выполняйте!

И чиновники стали преклоняться перед ним и перед той группой лиц, на которую он опирался, как на костыль.

Как ни странно, но по временам он испытывал совсем особую радость — торжество счастливчика, которому удалось выбраться из толпы и, взобравшись на чужие плечи, подняться над ней.

Начальник отдела кадров Георг Шварц очень гордился тем, что новичок так быстро пошел в гору. Это он дал ему ход. Он прекрасно помнил тот день, когда Роберт Хохваген чрезвычайно тактично, но совершенно недвусмысленно спросил, чьи именно интересы защищает Георг Шварц, и тут же примкнул к его группе. Поступок этот характеризовал его как человека чрезвычайно приличного и свидетельствовал о его трезвом отношении к жизни. А кроме того, Роберт Хохваген взял на себя обязанности скончавшегося секретаря церковного совета… К сожалению, Георг Шварц опять простудился, стоя на сквозняке в магистрате. Кашель и троекратное чиханье прервали на время его размышления. Однако он тотчас же снова надел на нос очки, опустил в карман носовой платок и додумал свою мысль до конца. Нет и не было более подходящего человека на этот пост, чем Хохваген. И действительно, вскоре оказалось, что Хохваген — истинный клад для магистрата. Вместе с ним здесь снова воцарились тишина и порядок — самое ценное в жизни.

Конечно, нашлись люди, которые все еще критиковали и даже возмущались новым начальником, но это ровно ничего не доказывало и не имело ровно никакого значения. Ведь критиканам тоже было гораздо важней иметь хлеб насущный, чем бунтовать. В конце концов и они смирились. И Хохваген оказался самым подходящим человеком на самой подходящей должности, который помыкал нижестоящими и пресмыкался перед стоящими выше.

Разумеется, господа советники и прочие особы вовсе не собирались утверждать, что Мартин Брунер не дорос до этой должности. Нет, разумеется, нет! Напротив! Но, — поясняли они, — на общественность может произвести дурное впечатление, если на этом посту окажется человек, у которого было какое-то судебное дело. Поэтому со всех точек зрения гораздо лучше, если на место начальника отдела назначают лицо ни в чем не замешанное.

В это же время начальника отдела кадров Георга Шварца, в награду за его безупречную службу и исключительную преданность делу, возвели в ранг советника магистрата.

Будучи человеком скромным, он, разумеется, старался держаться на первых порах в тени. Прошло некоторое время, прежде чем он, проникшись сознанием собственного значения, начал здороваться, почти не склоняя головы. Впрочем, по привычке, глаза его были потуплены, как и прежде.

Брунер по-прежнему честно выполнял свой долг, только стал раздражительней. Иногда он сам бранил себя за это. Зато, если ему случалось встретить просителя, который находился в полной растерянности и решительно не знал, куда броситься, Брунер сразу становился удивительно спокойным. Ему приходилось также очень беречь Люциану: она стала слишком нервна и чувствительна. Да и дети, к счастью, подросли и требовали неусыпного внимания и участия к своим делам.

Однажды он повстречал Грабингера.

— Разрешите осведомиться, как поживает ваш выговор? — спросил он.

Грабингер засмеялся.

— Понятия не имею. Прошло столько лет! Вероятно, он скончался, царство ему небесное. Пойдемте ко мне, я получил новый каталог.

Они исчезли в библиотеке.

Здесь теснились книги, корешок к корешку. У каждой была своя судьба, но вместе они составляли непостижимую, сложную тайну. Брунеру ясно вспомнилось детство, когда каждый час полон надежд и приключений, когда в жизнь вгрызаешься, словно в только что сорванное яблоко. Сейчас он увидел длинный ряд лет, повернувшихся к нему спиной. Беспомощный и удивленный, он стоял и следил за бесшумным движением времени.

Было уже поздно, когда, погруженный в свои мысли, Брунер возвращался домой. Он никак не мог освободиться от них и оставить их у порога. Так и вошли они вместе с ним в его комнату. В углу тикал будильник: время-ушло, время-пришло, время-ушло, время-пришло.

— Мы живем в мире за высокими стенами, — мелькнуло у него. — А свобода там, за стеной. И достигнут ее лишь те, кто видит во мраке, кто умеет видеть человека, кто излучает свет для окружающих. И стены не могут явиться препятствием на их пути.

— Ты что-то сказал? — спросила Люциана.

Он очнулся.

— Разве я что-то сказал?

Да, ей так показалось.

— Я решила, что ты читаешь вслух. Давно я уже его не видела…

Только теперь он заметил, что держит свой дневник.

«…Передо мной и позади меня поле боя. От земли подымаются крики раненых — полумертвых, полуживых. На земле грохочет гром пушек и танков. Танк надвигается на меня. Он уже приблизился ко мне. Багровочерный плевок из его круглой и темной пасти попадет прямо в меня. А вдруг этот бряцающий великан навалится всем своим телом, вдавит в землю, превратит меня в горсть праха? Господи, спаси!

Должно быть, я потерял сознание. Может быть, я умер. Умер, конечно! Но скоро я почувствовал, что смерть моя совсем особая, неописуемая. Я жил тысячекратно легко… Я хотел бы остаться в этом состоянии навсегда.

И тут ко мне воззвал ОН.

— Мартин Брунер! Твой час еще не пробил. Ступай и выполняй свой долг на земле!

Пылающий свет потух, и я снова остался один. Я услышал грохот. Один из танков покатился прочь. Казалось, он собирается протаранить горизонт. Он превратился в темную точку. Над землей все еще несся грохот орудий и стоны раненых. А я был жив…

Через четыре часа меня разыскали. Врач сказал, что в течение нескольких лет он, пожалуй, починит меня. Увидим!»

Мартин опустил свой дневник.

— Так что же, что мы увидели? Что произошло с тех пор, как я вышвырнул костыли и стал ходить на собственных ногах? Я не сделал ничего значительного, ничего особенного, ничего, чего бы не мог сделать любой человек. И все же у меня часто бывало чувство, точно земля ускользает из-под ног, точно я совсем не имею веса. Тогда я швырнул на чашу все огорчения, брань и злобу, мечту о возмездии и жажду мщения, бессилие и оцепенение, все мелкие уколы и удары дубиной. Но эта чаша не перетянула той, на которую я положил новые дерзновения и новые надежды. Это не легко, но я убедился на собственном опыте: человек может сохранить свое человеческое достоинство.

Люциана кивнула.

И Мартин увидел, что он не одинок.

Он поднялся и только теперь заметил письмо.

— Его принесли вечером!

Почерк был ему не знаком. Он вскрыл письмо с некоторой тревогой.

«Дорогой друг,

мы все живы и здоровы; оказывается, умереть не так просто. Сегодня у меня наконец передышка, и я решил вкратце изложить тебе веселую историю моей жизни. Первая ее часть тебе уже известна, поэтому я начну сразу же со второй, с того дня, когда мы расстались с тобой и я уехал с твоей справкой в кармане».

— От кого письмо?

— От нашего машиниста.

Люциана подошла к мужу и, глядя через его плечо, стала читать с ним вместе:

«…ты сам знаешь, что стоит человеку обрушиться на закостенелый порядок вещей, как его предают анафеме. Зато если человек обрушивается на человека…»

Раздался звонок. Они вздрогнули. Курьер из суда? Посыльный из магистрата? Агент, торгующий предметами гигиены?

Это был Герман с женой. Бледные, усталые стояли они у дверей.

— Мы обошли уже все инстанции, и никак не найдем концов. Не поможете ли вы нам?

Мартин Брунер провел посетителей к себе в комнату и поднял глаза на обои. В их серый, монотонный рисунок были вкраплены редкие золотисто-красные точки.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Черным Жоржем в романе называют Георга Шварца. Schwarz (нем.) — черный. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Терпеньем всего добьешься (франц.).

3

Как я счастлив, что встретил вас, дорогой друг! (франц.).

4

Взаимно, мой дорогой! (франц.).

5

Вы красивый мальчик, нам необходимо встретиться! (франц.).

6

О, разумеется, охотно, мой дорогой. Вы дадите знать (франц.).

7

Не пообедаете ли вы у меня. В четверг? Я совершенно один. Жена уехала на несколько дней за город. У меня есть бутылка бордо. Вы согласны? (франц.).

8

Мерси. Рассчитывайте на меня (франц.).

9

Строка из баллады Шиллера «Ивиковы журавли», ставшая поговоркой.

10

Белым Жоржем в романе называют Георга Вайса. Weiss (нем.) — белый.

11

Специальный суд, созданный в Западной Германии для рассмотрения дел о служебных проступках чиновников и судей.

Content

Урсула Рютт
Слушается дело о человеке

ПРЕДИСЛОВИЕ

Примечания