Инна Бачинская

Ночь сурка

Мертвое поле, дорога степная!

Вьюга тебя заметает ночная,

Спят твои села под песни метели,

Дремлют в снегу одинокие ели…

Мнится мне ночью: не степи кругом —

Бродит Мороз на погосте глухом…

Иван Бунин. Метель

Действующие лица и события романа вымышленны, и сходство их с реальными лицами и событиями абсолютно случайно.

Автор

Пролог

…В комнате двое. Один — крупный, краснолицый, громогласный — в кресле, другой — молчаливый и какой-то сонный — на диване. На журнальном столике между ними бутылка виски, стаканы и нехитрая закуска: темно-красный балык, блюдце с маслинами и кружками лимона, бутылка минеральной воды.

— Поехали! — командует краснолицый, поднимая стакан. — За удачу и успех!

Он выпивает одним глотком, крякает, закусывает лимоном. Бросает в рот кусок мяса.

Второй лишь пригубливает; греет стакан в руках.

— Ну? — Краснолицый перестает жевать. — Ты чего?

— Не могу, у меня вечером работа, — скучно объясняет гость.

— Ну так, для куражу! И работа пойдет!

— Голова нужна свежая.

— Чудак-человек! — ржет краснолицый. — А у меня всегда свежая, сколько не прими! — Он снова тянется за бутылкой, разливает. — За свободу! Теперь дело пойдет, у меня чуйка. Я пока на нарах парился, всю свою жизнь передумал. Мужик все должен попробовать, все путем. Вздрогнули! — Он опрокидывает стакан, морщится, хватает руками мясо, рвет зубами.

Гость пригубливает, берет веточку кинзы…

— За дружбу и сотрудничество! — следует новый тост. — Ох, и дадим мы с тобой копоти, Кирюха! Держись за меня, пробьемся! Жалко только, моя задумка тогда сорвалась. Невезуха. Ну, ничего, переиграем. Жалко бабу, конечно, понимающая была, мы с ней вроде как дружбу завели. Она сразу повелась, пожалела… им любую лапшу можно навесить. Не судьба. Ты, братишка, ни хрена в этой жизни не понимаешь, тебя еще учить и учить. А красивый был финт, скажи?

Он смотрит вопросительно, ожидая похвалы, и гость кивает. Лицо у него скучающее и презрительное. Он наблюдает за расходившимся товарищем, греет в руках стакан и лишь пригубливает. Молчит, слушает. Краснолицый много говорит, делится планами, хвастает, сыплет дурацкими тостами: за сотрудничество, за прекрасных отсутствующих дам и зачетных телок — а как же? За светлое будущее. Он все обдумал, взвесил, планы у него наполеоновские. Знай наших! Везуха! Фарт! Считай, набитый лох попал на бабки! Попадосик на бабулесики! Он радостно ржет. Глаза блестят, тосты становятся какими-то уж вовсе запредельными: за телефон без кнопочек, за тех, кто в море, за здесь и сейчас — на том свете не дадут. Он опрокидывает стакан размашистым движением. Закусывает. Запихивает в рот куски мяса, жует, с усилием глотает. Снова наливает. Опрокидывает. Жует.

Гость наблюдает, на лице его выражение гадливости и скуки.

Стакан вдруг падает у краснолицего из рук, он откидывается на спинку кресла, бормочет: «Чего-то мне… это…» — закрывает глаза; прижимает руку к груди, хрипит, хватает воздух широко раскрытым ртом, на глазах бледнеет и словно усыхает…

Гость сидит неподвижно. Смотрит. Краснолицый сползает с кресла, ноги скребут пол, он пытается встать; запрокидывает голову; пальцы рвут горло. Отвратительный шаркающий звук подошв и хрип постепенно стихают. Полусползшее с кресла тело застывает в неудобной ломаной позе; рот открыт; глаза бессмысленно уставились в потолок. Финита.

Гость встает с дивана, огибает журнальный столик; прикасается к шее краснолицего; лицо его сосредоточено, даже мрачно. Краснолицый мертв. Гость подносит к глазам руку с часами. Настороженно смотрит на темное окно. Открывает портфель, достает тонкие резиновые перчатки…

Методично обшарив ящики письменного стола, книжный шкаф, он отбирает и складывает в портфель какие-то бумаги. Туда же отправляются стакан, из которого он пил, вилка, смятые салфетки. Он протирает носовым платком столешницу, дверные ручки, кран в туалете. Закончив, стоит на пороге, внимательно осматривая комнату. Задерживает взгляд на мужчине. В глазах его пустота…

В прихожей он застывает у двери, прислушиваясь к звукам на лестничной площадке. Осторожно выходит из квартиры, бесшумно захлопнув за собой дверь. Стаскивает резиновые перчатки, сует их в карман и не торопясь спускается по лестнице…

Глава 1

Снег. Богема

…Снег, снег, снег… весь день, и вчера, и позавчера, рыхлый, липнущий к башмакам, к лыжам, к полозьям саней. И туман, выматывающий душу, какой-то потусторонний, густой, застревающий в глотке. Ни неба, ни долины, ни заснеженных холмов… ничего! Один белесый туман, скрадывающий звуки шагов, голосов и машин. И вдруг к вечеру, словно по мановению волшебной палочки, стало проясняться, заметно похолодало и чья-то щедрая рука сыпанула колючими звездами. Сразу же проступили гигантские сосны, укутанные в снег, похожие на привидения, и стала видна дорога. Завтра обещали погоду, солнце, мороз! Уррря! Жизнь продолжается и, кажется, налаживается, господа хорошие.

Черный «Лендровер Дефендер» продвигался галсами по занесенной снегом дороге — в этих местах дороги чистить не принято, да и некому; натужно ревел двигатель; человек за рулем, пригнувшись, вглядывался в снежные заносы, пытаясь рассмотреть придорожные столбцы, бормоча себе под нос:

— Чертов снег, чертов туман… ненавижу! Какого черта! Повезло как утопленнику. Зимние каникулы! Угораздило же… Сейчас бы на океан, солнце, песочек, коктейли, массажик… Девки почти голые… эх!

Но работа есть работа. Обещаны приличные бабки. Правда, речь о вылазке на природу не шла, а когда зашла, поворачивать оглобли было поздно. Хоть этот чертов снег прекратился, и можно смотаться в поселок, и джип старик дал, не пожмотничал. Шикарная тачка! А место паршивое, поворот, что там дальше, ни фига не видать, скатиться вниз — пара пустяков. Горы-то, горы… какие горы! Бугры, а не горы, одно название, а навернуться с концами хватит. И ведь недаром никто не живет! Народу с гулькин нос. Плохое место. Как говорит старик… реликтовый анклав. Курганы, идолы, говорят, по пять тысяч лет стоят, в землю ушли… удивительно, что не сперли черные археологи. И людей почти нет, одно старичье доживает. Городские ездят к здешним бабкам с болячками и хворями. Травы тут, говорят, растут особенные. И вода. И климат дикий. Скачет каждые пять минут, то дождь, то снег… тоже реликтовый, блин! Да тут одно лекарство — бухло. Сейчас затоваримся, и вперед!

Двигатель натужно ревел, машину заносило. Водитель вдруг выругался и ударил по тормозам — впереди, словно с неба упал, появился человек.

— Охренел?! — завопил водитель, опуская окно. — Жить надоело?

— Это я, извини, — сказал мужчина, обойдя машину, — узнал тачку. Ты в поселок? Захватишь?

— Ну! Испугался до чертиков, никого — и вдруг человек! Как привидение, — сбавил тон водитель. — Говорят, тут полно всякой чертовщины. Прошу! — Перегнувшись через пассажирское сиденье, он открыл дверцу.

— Прекрасная погода для прогулки, но не рассчитал — снег липнет, идти невозможно… и скользко, — сказал мужчина. — Думал, хана, останусь до утра. Заблудился в трех соснах. А тут ты! Повезло.

Он неловко завозился, усаживаясь, и вдруг резким движением ударил водителя кулаком в лицо. Тот вскрикнул и отшатнулся. Нападающий ударил еще раз и еще. Человек на водительском сиденье затих, нога сползла с тормоза. Нападавший вывалился из машины и отпрыгнул в сторону. Джип, набирая скорость, покатился по дороге. Миновал поворот и, натужно взревев и сбив хлипкую ограду — поперечные жерди на невысоких столбцах, отделявшие дорогу от глубокой низины, — на секунду завис на краю, словно раздумывая, и тут же рухнул вниз. Перевернулся два раза и замер. Происшествие заняло три-четыре минуты от силы. Человек оглянулся — дорога была пуста, движение после снегопада не восстановилось. Это был плохой участок — спуск, поворот, узкое место; свои знали, а чужих, если случались, предупреждали, и они выбирали более длинную кружную дорогу. Чужие залетали сюда редко — как правило, случайно, сбившись с пути.

Мужчина, оглянувшись еще раз, подошел к снесенной хлипкой ограде, наклонился. Метрах в тридцати внизу он увидел черное пятно упавшей машины — фары и красные сигнальные огни все еще горели. Он подумал, что они погаснут к утру, не раньше. Человека уже нет, а они будут гореть.

Он вернулся на дорогу и не торопясь пошел в обратную сторону…

* * *

…За три дня безвылазного сидения в Гнезде они надоели друг другу до чертиков. Паршивый чертов снегопад! Тем более выпито все, что способно гореть — позорный недосмотр организаторов. От домашнего вина оскомина и першение в горле. Все подозревали, что в загашниках есть, но дядя Паша стоял насмерть: нету, и баста! Берег на Новый год.

Все в конце концов кончается, как хорошее, так и плохое, к счастью; в природе наметились положительные сдвиги — проясняется, температура упала, снег весь высыпал и снегопад прекратился. Жизнь, похоже, налаживается, и на радостях уехал в поселок доброволец — за спиртным.

Гнездо… громко сказано, с претензией и намеком как бы на родовой замок, а на самом деле — настоящая воронья слободка: приземистое неказистое деревянное строение о двух этажах с асимметричными крыльями. Но, к чести местной архитектуры, необходимо заметить, удобное и теплое. И комнат много — строилось для большой семьи, мнились шумные посиделки у камина и прогулки — зимой на лыжах, летом по грибы и ягоды, — но большой семьи не случилось, увы, и гости едут неохотно: уж очень места тут дикие, лучше развлекаться в городе; половина дома стоит пустая, туда уж век не ступала нога человека. Разор, запустение, пауки; кроме того, скрипы и шаги — не иначе, домовые и всякая другая нежить. Гнездо уже лет тридцать сонно доживает, но жрет исправно — то отопление вышло из строя, то крыша прохудилась, то трубы… набегает, одним словом, особенно принимая во внимание теперешние цены. Хотя цены не суть важны, хозяин — человек небедный. Не миллионер, конечно, но вполне небедный. А может, и миллионер, никто не считал. Одна коллекция картин чего стоит! И приличный дом в состоянии построить в приличном месте, а «эту позорную халупу», как называет Гнездо жена и хозяйка, прекрасная Марго, продать или пустить на дрова. Хотя какой дурак ее купит… только на дрова! Прекрасная Марго — не Маргарита, как мог бы подумать читатель, а Мария. Ей нравится быть Марго. Она ощущает себя Марго. Марго — четвертая жена Мэтра известного дома и за пределами скульптора Леонарда Рубана, классика при жизни, чьи работы в музеях по всему миру. В зависимости от продвинутости гостя, прозвище ему Старик, Глыба, Мафусаил — скульптор весьма не молод, ему через пару дней семьдесят пять. И самое уважительное и демократичное — Мэтр. День рождения хозяина совпадает с Новым годом — почти: двадцать девятое декабря. Дом полон гостей, юбилей нон-стоп перетекает в празднование Нового года; предполагаются бурное застолье, елка, фейерверк, гулянья, игры, флирт, а также горячие споры и разборки подшофе — случается, а как же! Публика собирается творческая, горячая, с огоньком и фантазией, часто пьющая; а днем — лыжи, пешие прогулки, солнечные ванны, самовар на открытой веранде с видом на холмы, курганы и единственную выпуклость, которую с натяжкой можно назвать горой; долгие беседы обо всем, включая политику, разумеется, и сплетни из мира прекрасного. Свобода полная плюс прекрасные пейзажи и кристальной чистоты воздух вместо городского смога, заторов на дорогах и толчеи. Хорошо бы, но увы. С самого начала что-то пошло вкривь и вкось, не катастрофически, а так, слегка, но по наклонной. Лыжи похерили сразу, равно как и пешие прогулки; валялись с утра до вечера по своим комнатам, а ближе к ночи стягивались на ужин в гостиной и пили. Одна радость — общение и треп, как уже упоминалось ранее. Горящий камин бросает красноватые блики на лица, потрескивают свечи, струится запах хвои от мерцающей шарами елки. Прекрасный пол в вечерних нарядах: голые спины, стразы, обильный макияж. Дамы даже в походе вполне способны надеть вечерний наряд, не замечали? Что же касаемо до погоды, то надобно заметить, что она особо не радовала: липкий тяжелый снег, нулевая температура и туман. Впрочем, об этом уже упоминалось ранее. Даже в таких странных местах, как это, чувствуются климатические сдвиги. В итоге Мэтр впал не то в запой, не то в депрессию, что для творческого человека, по сути, одно и то же, и уже три дня не кажется на глаза. Тем более ближайший друг и соратник не приехал, так как сломал ногу. Мэтр кричал и требовал, чтобы явился сей секунд, пусть с поломанной ногой, хрен с ней, будем на руках носить, но тот тоже расхандрился, раскричался и наотрез отказал. Сгоряча Мэтр обматерил его, что отразилось на общем настрое, и давление подскочило. Мэтр раскапризничался и заявил, что остается в Гнезде навсегда, а они все пусть идут на… в смысле, катятся на все четыре стороны, никто не держит! Уже не исправишь. Порчены цивилизацией — не хватает толпы, пробок и смога, воду пьют мертвую, из пластика, от чистого воздуха падают в обморок, а отлучение от Интернета и тусовки — вообще трагедия и смерти подобно!

Правда, никто особенно не переживал, к бзикам тут привыкли, сами такие — в Гнезде собрались старые добрые друзья, спетая компания, за исключением двух новичков-нужников вроде адвоката и летописца, задумавшего книгу о Великом мастере…

Всякая закрытая группа — общество в миниатюре. Есть лидер, есть оппозиция, городской сумасшедший, заговорщик, подлец, хороший парень, первая красавица, некрасивая подруга первой красавицы, коварная соблазнительница; соответственно имеют место подводные камни: зависть, ревность, приязнь, неприязнь, дружба, коварство, любовь и ненависть. Не забыть адюльтер. Как в любом другом человеческом коллективе. Если группа невелика, то одна особь сочетает в себе несколько ролей, причем прекрасно с ними справляется.

Лидер, он же Великий мастер, Мэтр, Мафусаил… и так далее, хозяин, сидит у себя в мастерской, по легенде — творит, просьба не лезть. Вранье, конечно, он давно уже не творит, обрыдло. Все обрыдло. Творческая пауза. Пьет он там, с утра наливается виски, сидит в тулупе в кресле — корявый, мощный, с большой головой, с длинными седыми нечесаными патлами, — а дверь на «малую» веранду открыта, по углам и перилам намело сугробы, — смотрит на туманные холмы… нет, не так! на угадываемые с трудом в тумане — так вернее; на сизое небо, на сизые реликтовые сосны и чувствует, как все обрыдло. Гос-с-с-поди! Ничего не радует, нет ни замыслов, ни желаний. Сидеть и смотреть. Сигара. Еще виски. Финита. Рядом сидит бородатый терьер — сука Нора, любимая игрушка и верный друг. Да иногда приходит допущенный к телу свежий человек, летописец, поговорить за жизнь. Под настроение. Радует щенячьим оптимизмом и уверенностью, что жизнь все-таки стоящая штука.

Два-три раза в день заглядывает Марго, другая любимая игрушка, марсианская женщина Аэлита, тонкий хилый альбинос, — длиннорукий, длинноногий, какой-то изломанный, стриженный почти наголо, с ядовитым макияжем; в коротком черном платье, в черных непрозрачных чулках чуть выше колена — светит голыми ляжками. Типичный декаданс. Четвертая жена, бывшая бездарная натурщица, затем никакая жена. Без роду, без племени. Тридцати одного года от роду.

— Пьешь? — говорит Марго неожиданно сильным и звучным голосом, поместившись между окном и мужем, заслоняя вид, упирая руки в тощие бедра. — Не надоело? Между прочим, в доме люди, между прочим, спрашивают, интересуются. Между прочим, ждут высочайшего выхода. Между прочим, у тебя юбилей! Помнишь про юбилей?

— Уйди, — говорит Рубан, не глядя на нее, делая отстраняющий жест рукой: чур меня, чур! — Пошла!

— Ты бы хоть поел, — говорит Марго. — Лиза сказала, ты вообще ничего не ешь! Даже не закусываешь. Принести?

— Не хочу.

— Хоть кофе!

— Не хочу.

— Помрешь, не доживешь до юбилея. Народ надеется, ждет, не порть людям праздник.

Рубан закрывает глаза — ушел.

— Иди к черту! — рявкает Марго и выходит, хлопнув дверью.

* * *

Гостиная, она же банкетный зал, днем пуста, гости, как уже было упомянуто, сидят по своим комнатам. Подтягиваются под вечер. Диваны под стенами, массивный стол, несколько низких журнальных столиков, пара кресел, картины по стенам и деревья в больших керамических кадках. В углу камин, сложенный из дикого камня, черный, закопченный, жарко пылающий, он распространяет запах горящих сосновых поленьев и шишек. Пестрит от картин, домотканых ковриков, керамики, икон — как же без икон! Напоминает провинциальный этнографический музей.

Справа от камина — кресло, в нем сидит женщина в черной шляпе с полями, в черном платье, с причудливо раскрашенным лицом: кроваво-красные губы, кроваво-красные сердечки на скулах, причудливо изогнутые брови и полуметровые ресницы; на плечах шаль — красные розы на черном; черные чулки на длинных тонких ногах, остроносые туфли с золотыми пряжками, тоже черные. В женщине чудится нечто жуткое, вызывающее оторопь у непосвященных — то ли удивительная статика, то ли неестественная поза: она сидит, не опираясь на спинку кресла, словно штык проглотила; кажется, даже слегка прогнулась назад. Мумия, называет ее новичок в компании, журналист Андрей Сотник, тот самый, что подрядился писать сагу о Великом мастере, — крупный и громогласный молодой человек запредельной коммуникабельности, с первой минуты знакомства переходящий с любым, будь то женщина или мужчина, на «ты». В их тусовку, как седло на корове, не вписывается. Женщина в кресле, как уже понял читатель, не живая, а гипсовая, и отлита Рубаном с Марго в бытность ее натурщицей, во время расцвета их любви; раскрашена и задрапирована ею же; она — домашний аттракцион и повод для шуточек. Новые гости поначалу не врубаются, что дама гипсовая, здороваются и даже пытаются заговорить.

Клички у нее Идол и Маска. Кто-то предпочитает просто: Марго-дубль. Идол — понятно, а почему Маска, спросит читатель? Так ее называет Мэтр, намекая на одноименный роман Станислава Лема, весьма жуткий, к слову. Маска — механическая кукла, в которую влюбился герой, и она в конце концов его сгубила. Намек на Марго, не иначе. Мэтр любит намеки, сарказмы и парадоксы. Один из гостей, Иван Денисенко, дипломированный фотограф, без продыху фотографирует Маску при разном освещении, в разных ракурсах. Кладет ей на колени вазон или книгу, а в руку пристраивает бокал с вином, сдвигает шляпу, приподнимает юбку, и клац-клац-клац! Иногда с позиции лежа на полу. И повторяет, что у него мороз по коже всякий раз при взгляде на… это. Что удивительно и вызывает вопрос: почему человек так боится неподвижных и неживых больших кукол? Почему подсознательно ждет от них какой-нибудь гадости? Почему у них аура опасности?

— Какую тяжелую и страшную генетическую память они будоражат, а, господа? — патетически вопрошает Иван Денисенко, которого после двух-трех рюмок тянет на разговоры о возвышенном и непознанном. — Почему мы их боимся?

Глядя на него, не скажешь, что Иван кого-нибудь или чего-нибудь боится — это мощный большеголовый мужчина с румяной физиономией — не то от съемок на пленэре, не то от пьянства, которому подвержен. Временами он впадает в запой, сопровождаемый депрессией и поисками смысла жизни, часто драками. Характер, помимо депрессий, жизнерадостный, хотя темы работ у него, прямо скажем, странные: заброшенные, богом забытые уголки, полуразрушенное жилье, несчастные, забитые бедностью какие-то потусторонние люди, чья беззащитность бьет в глаза; лопухи, заборы, свалки, бездомные собаки. Мэтр очень любит Ивана, но однажды сказал, что от его работ хочется повеситься. В прошлом году Иван получил первую премию на выставке в Торонто, чем очень гордится. Кукол он, разумеется, не боится, еще чего! Так, богемное интересничанье и кокетство мастера, треп в присутствии прекрасных дам. Тем более Марго ему нравится. Они обе ему нравятся. В смысле, Зоя тоже…

— Я их не боюсь, — говорит Марго. — И ее не боюсь. И ты не боишься, не надо трындеть. Между прочим, напрасно, потому что она ночью оживает. Так что не фиг шляться, понял?

Это намек на недавнюю эскападу Ивана, который ночью с фонариком пошел шарить в буфете — душа горела, а попал в комнату к Елене, и она подняла дикий визг. Ей бы промолчать, дурехе… так нет! В итоге все повылетали в коридор кто в чем, перепугали друг друга до полусмерти, тем более перегорели пробки и темень была хоть глаз выколи.

Иван Денисенко задумывается…

— Жуткая баба, — ежась, говорит о Маске Елена, приятельница Марго, — аж мороз по шкуре. Выбросила бы ты ее, Маргоша, смотри, накличешь!

Елена — актриса, смуглая некрасивая носатая экзальтированная женщина; прекрасно читает стихи «серебряных» поэтов и поет под гитару. Слегка переигрывает во всем: вибрируя голосом, выпуская сигаретный дым, пригубливая вино, хватая за руку собеседника и «читая» по ладони; щурясь, взглядывая в упор исподлобья… одним словом, осеняет себя этаким театральным душком демонизма.

— Эта парочка как двуликий Янус, — говорит о подругах Иван Денисенко. — Инь и янь. Свет и тень. А страшна-то, страшна — не приведи господь! Но! — Он поднимает указательный палец. — Что-то в ней есть! И личность. Ты видел ее на сцене? — обращается он к сыну Мэтра, Диму. — Кого она, так сказать, воплощает? Леди Макбет? Екатерину Медичи? Серийную убийцу?

— Не видел. А ты спроси, если не боишься, — предлагает тот.

— Спрошу. А эта, — он кивает на женщину в кресле и понижает голос до шепота, — внутри живая! Права Марго. Дышит и шевелится, когда никто не видит. И кашляет! Клянусь, сам слышал!

Иван еще и не такое увидит и услышит! А не увидит, так соврет запросто, как всякий творческий человек. Тем более у него интерес к оккультизму, мистике, парапсихологии и вообще всякому полтергейсту то ли истинный, то ли дань моде. А еще он склонен к депрессии и не дурак принять в хорошей компании, как читатель уже знает. Человек со всячинкой, одним словом.

Сын Мэтра — Дмитрий Рубан, Дима, Димчик или просто Дим; еще Наследник, — великовозрастный бездельник, на пару лет старше последней мачехи, с очередной подругой Наташей, которую сразу же окрестили Барби. Наташа-Барби. Коса до пояса, большие голубые глаза, нежный голос сирены и олимпийское спокойствие; занимается йогой — каждое утро сидит в позе лотоса на циновке на открытой веранде. Руки на коленях, большой и указательный пальчики колечком, глаза закрыты. На морозе в бикини, и не мерзнет. Уходит в себя. И даже не чихнет ни разу. Как ни странно, не модель, как другие девушки Дима, а наоборот, воспитательница в детском саду, причем в младшей группе. Улыбчива, комфортна, уютна, с мягким приятным голосом.

Дим тоже не дурак принять, терпеть не может «эту глушь» и явился к папе за «алиментами» — поиздержался. С отцом поговорить не удается — тот хандрит и никого не хочет видеть; Дим чертыхается и крутится около мастерской. Он красив, но слегка потерт и плешь на макушке; вид — скучающий и сонный; заметно, что в гробу он видал местную романтику, и если бы не чертовы тугрики, только бы его здесь и видели. Но приходится терпеть язву Елену, недоделанного гения Мишку, манерную дуру Марго, отца с его вечными причудами и капризами… дядю Пашу с охотничьими баснями про поход на медведя со столовым ножом и вилкой… тьфу! Дим уже полгода как безработный, якобы в поиске. Он пробовал себя в журналистике, рекламе, турбизнесе. С последнего места работы — гостиничного администратора — его выгнали за прогулы и пьянство.

А потом он встретил Наташу… Выпивал с Толиком, приятелем, в «Сове», и вдруг тот вспомнил, что жена поручила забрать ребенка, мальчика трех лет, из садика. Толик хоть и вспомнил, но скорее всего на автомате, так как на тот момент лыка уже не вязал. Дим на такси отвез его в садик и там познакомился с Наташей. Усадил друга с ребенком в другое такси и отправил домой, а сам без зонта торчал под осенним дождем, как бездомная собака, ждал девушку. Одно хорошо — пока ждал, протрезвел. Так они подружились…

Следующий персонаж — любимый ученик Мэтра Миша. Михаил Барский. Майкл для своих. Гений, скульптор от бога, надежда старого Мэтра — есть, кому передать печать и ключи. Красив, мужественен, крупные сильные руки; разворот плеч впечатляет. Елена в свое время пыталась познакомиться с ним поближе, но, увы, не срослось. С тех пор она не упускает момент куснуть Майкла… Тем более есть за что. Он мрачен, хронически недоволен, считает окружающих филистерами и презирает. Себя же считает недооцененным в тени мастера и учителя. Как говорят, плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. Длинные каштановые волосы Майкла заложены за уши, в левом ухе серебряная серьга; коллекция белых свитеров от известных домов моды впечатляет. Прибыл на юбилей с новой подругой Зоей, моделью и львицей: апломб, пустословие, рассуждения о мире моды, высоких знакомствах, тусовках, шопинге в Риме и Париже. Красива, очень неглупа и временами несколько ядовита, полугола; любит всякие словечки-паразиты вроде: чики-пуки, упс, фиг, споки-ноки вместо спокойной ночи. Тоже не дура выпить, «торчит» на сладких тошнотворных ликерах. Постоянно с глянцевым журналом с собственным портретом на обложке под мышкой. Но вполне добродушна и уверена, что любима и является предметом восхищения. Язва Елена расспрашивает ее о Париже, Зоя рассказывает, сильно жестикулируя… у нее очень красивые руки. Елена, ухмыляясь, слушает, прячет собственные руки — у нее обгрызенные ногти, что говорит о страстной натуре.

— Ну, дурища! — делится Елена с Марго. — Куриные мозги. Мишка совсем сбрендил! Но красотка — не отнять.

Насчет куриных мозгов скорее из зависти к ослепительной внешности и уверенности, что по закону компенсации раз красотка, значит, дура, и наоборот.

Марго пожимает плечами.

— У него таких знаешь сколько? Грелка!

— Не скажи! На таких охотно женятся… а Мишка сдавать стал, заметила? Разжирел, пузо торчит, плечики обвисли… пьет! Злится на весь мир. И работ новых чего-то не видать. Творческий тупик, никак? По пьяни возьмет и женится. Такая жена лучше всякой рекламы, видела ее на обложке «Елисейских Полей»? Открывала какой-то фонд… хороша! А чего — он знаменитый скульптор, она светская львица. Звездная пара. И при деньгах, бывший супружник при разводе не поскупился.

Марго мрачнеет, раздувает ноздри и не отвечает. Елена с удовольствием поглядывает на подругу. Продолжает:

— А этот Андрей… журналист, извините за выражение! Откуда он выскочил? Ты хоть что-то о нем знаешь? Красивый малый, между прочим.

Марго снова пожимает плечами.

— Пишет книгу про Рубана. — Она называет мужа по фамилии. — Ничего не знаю. Насколько мне известно, напросился сам.

— Этот? Книгу? Представляю себе! — фыркает Елена. — Не похож он на писателя, скорее на футболиста. И анекдоты идиотские.

— Ты же знаешь Рубана, — говорит Марго. — Любит игрушки, как увидит, так и вцепится. И этого сюда притащил, говорит, люблю молодежь вокруг себя, приятно видеть людей с хорошим пищеварением. Мы вообще в Италию к друзьям собирались, и вдруг на тебе — бзики! Похерил Италию, закомандовал на природу. Терпеть не могу эти места… какое-то идолище поганое! И бабы скифские… жуть! Будто насквозь тебя видят, а глаз нет.

— Может, капище?

— Один черт! — машет рукой Марго. — Ночью волки воют. Рубан торчит, говорит, энергия земли, вещая гора, прамир… все такое. Ударился в почвоведение.

— Да тут всех волков еще в позапрошлом веке перебили! — фыркает Елена. — Собаки!

— Откуда здесь столько собак?

— Местные ночью спускают… да мало ли.

— И я об этом! Против кого спускают? — Не дождавшись ответа, говорит: — То-то и оно. Вообще-то я Ивана Денисенко для тебя пригласила.

— Поняла, не дура. По-моему, он запал на Маску… Может, к тебе подбирается?

— Иван? Ко мне? — Марго расхохоталась. — Не смеши. Уж скорее на Зойку глаз положил, так и сверлит. А ты зеваешь, подруга.

— Да он мне по нулям, — фыркает Елена. — А эти двое, чужаки… они тут каким боком? Жутковатая парочка… какая-то потусторонняя, как вампиры.

— Нужники, — роняет Марго. — Адвокаты вроде… не знаю.

Чужаки-нужники — адвокат Артур с супругой Стеллой. Он молчит, взгляд ускользающий, выражение лица словно прислушивается и мотает на ус. Помогает Мэтру с бумагами… налоги, контракты… возможно, завещание, как подозревает Марго. Тощ, бесцветен, с тонкими губами и ранней лысиной; глаза не видны за стеклами очков в тонкой золотой оправе; застегнут на все пуговицы — похоже, даже спит в костюме и при галстуке. Познакомился с Мэтром на каком-то приеме, сказал, что видел в «Панораме» в Берлине его «Сивиллу», стоял, смотрел, невероятно сильное впечатление. Мэтр и потек — любит сладкое. И наоборот — замечание самого мелкотравчатого критика от искусства способно вогнать в депрессию или в ярость со швырянием подручных предметов. А ты пойди, набей ему морду, хладнокровно предлагает Марго, подбирая разбросанное.

Стелла, жена Артура, молчаливая, маленькая, с челочкой, закрывающей глаза. Постоянно с книжкой; когда к ней обращаются, пугается, краснеет и закладывает книжку пальчиком. Не то секретарь, не то помощник нотариуса. Серая мышка в темных свитерках и джинсах; на левой руке детский золотой браслетик с висюльками — амурчиками, шариками, звездочками, очень милый…

И так далее, и тому подобное — дамские разговоры под рюмочку чего-нибудь густого, липкого и сладкого. Воспоминания о былом, хихиканье, намеки, сплетни и старые фотки — ах, как молоды мы были! Марго обожает фотографировать, запечатлевать мгновение, так сказать, у нее целый альбом в мобильнике.

Еще одно лицо в компании, полуобслуга-полухозяин: егерь дядя Паша с охотничьими мифами и баснями, личный друг Рубана. Эх, сколько дичи добыто и сколько водяры выж… в смысле, выпито! Все в прошлом. Дядя Паша — вдовец, крепкий, кряжистый, надежный, живет в доме круглый год, на правах не то дальнего родственника, не то мажордома и хранителя ключей. То дров нарубит, то крышу починит, руки у него растут правильно. Есть еще Лиза, местная женщина, помогающая по хозяйству, когда приезжают хозяева, подруга дяди Паши. Небольшая, без возраста, улыбчивая и любопытная, прекрасная кухарка.

Одним словом, чертова дюжина… не к ночи будь помянут враг рода человеческого!

Глава 2 Беспокойная ночь

…Мы знаки видели, все те же, не однажды:

Но вечно сердцу нов их обманувший смысл.

Вячеслав Иванов. Знамения

— Где, интересно, этот придурок? — спросил Дим, появляясь на пороге гостиной. — Лиза говорит, ужин готов, а запить нечем. Почти два часа, можно было пешком!

— Дорогу завалило, застрял, — предположил Иван Денисенко.

— В руках не донесешь, — сказала Елена. — Пьете как лошади. Если бы застрял, позвонил бы. Хотя связь тут… извините меня. Загулял! Марго говорит, там есть бар.

— Бар! Громко сказано. Забегаловка, а не бар.

— Кто он вообще такой? — спросила Зоя. — Миша говорит, никогда его раньше не видел. Марго!

— Журналист. Нормальный, по-моему. Я его не знаю, знакомый Рубана.

— Не зна-а-аешь? — нараспев удивилась Зоя. — Красавчик! И накачанный. Миш, тебе тоже надо бы в фитнес… между нами, девочками.

— Закрой рот, а? — сказал Миша, не отрываясь от камина, который пытался разжечь.

— Грубиян!

Она бросила в него журнал — тот, что вечно таскала с собой. Журнал смачно шлепнулся на пол. Иван Денисенко сорвался с места, подобрал и с поклоном вернул Зое. Елена фыркнула. Зоя улыбнулась и кивнула. Иван расцвел. Зоя была в черном коротком платье с открытой спиной, вокруг шеи — добрый десяток длинных ниток розоватого жемчуга, в ушах крупные сферические жемчужины мабе — тоже розоватые.

Иван плюхнулся рядом и сказал вполголоса, настойчиво заглядывая ей в глаза:

— Завтра обещали солнце, хочешь, поработаем? Здесь классные пейзажи, сосны реликтовые, а Гнездо под снегом — вообще фантастика! Закутаю тебя в меха… — Он поцеловал кончики пальцев.

— Можно, — сказала Зоя. — Только я люблю поспать.

— Давай в десять, когда тени еще синие. Мишка отпустит?

— А мы не спросим, — хихикнула Зоя.

— Марго, а если поискать? — сказал Дим. — У нас же всегда пойла завались! Я свой энзэ уже спалил… Может, посмотришь?

— Втихаря спалил?

— Не, мы с Иваном. Правда, Иван?

Иван не услышал, вибрировал около Зои. Миша время от времени метал в них убийственные взгляды. В разговоре участия он не принимал, разжигал камин — в доме было прохладно. Елена примостилась рядом, смотрела. Слабый оранжевый огонек заплясал под сквознячком. Елена протянула к теплу руки, коснулась его плечом. Миша отодвинулся.

— У меня ничего нет, — сказала Марго. — Только пара бутылок пива и домашнее яблочное вино… кисляк на любителя. Есть еще ежевичное… — Она пожала плечами.

— Да, ситуевина. Надо бы дядю Пашу потрясти.

— Не даст, — сказала Марго. — Жлоб. А ключи у него. Рубану выдает, значит, есть.

— А если Мэтра попросить? — вмешалась Елена. — Пусть скажет дяде Паше.

— Мэтр в образе, — сказала Марго. — Творческие терзания и депресняк. Ничего он никому не скажет. Да и спит уже, наверное.

— Пойду, возьму за шкуру дядю Пашу, — сказал Дим. — Он мужик понимающий. Сейчас изобразим.

— Девчата, накрывайте на стол! — сказала появившаяся на пороге Лиза. — Марго, командуй!

На нее приятно было посмотреть: небольшая, ладная, в синем платье и пестром переднике.

— Лиза, у дяди Паши пойло есть? — спросил Дим. — Если потрясти?

Лиза засмеялась дробно, махнула рукой:

— Не знаю! А где журналист?

— Пропал. Тут у вас места плохие, кто не знает, лучше не соваться.

— Хорошие места. Хозяин любит. Охота опять хорошая…

— Может, попросишь?

— Ой, нет! Я к нему не мешаюсь, иди сам.

— Удачи! — желает Иван, и Дим уходит.

— Елена, Зоя, Стелла! — кричит Марго. — Девочки, подъем!

Стелла вскочила первой, отложив книжку. Казалось, она чувствует себя неуверенно в чужом доме, среди чужих. Она подошла к Марго и спросила, что делать. Марго снисходительно ответила, что нужно достать из буфета тарелки, квадратные, с драконом…

Елена стала доставать бокалы. Зоя по-прежнему сидела на диване — накрывать на стол ей было неинтересно. Рассматривала длинные акриловые ногти цвета ядовитой малины.

…Они засиделись за полночь. Дим разжился у дяди Паши двумя литрами водки — вырвал из глотки, фигурально выражаясь. Елена достала миндальный ликер из личных запасов. Горел, потрескивая, камин; ритмично вспыхивали фонарики на елке; пили за Новый год, творчество, любовь, мелодично звякали бокалами; ветер, подвывая, швырял в окно снежную крупу, и казалось, что там бьется жесткими крыльями саранча — в природе похолодало, прекратился надоевший мокрый липкий снег, а потом вдруг посыпали сверху жесткие дробинки льда. В гостиной было уютно и по-домашнему. Когда опустели тарелки, Марго скомандовала убирать со стола и нести чашки.

— А журналист так и не вернулся, — сказала вдруг Зоя. — И не позвонил. Интересно, почему?

Наступила тишина. Все переглянулись. Трещали поленья в камине; по стенам метались красные блики. Сверкала в углу елка в гирляндах крошечных разноцветных фонариков.

— Да что могло случиться, — сказала Елена после паузы. — Загулял. — Уверенности в ее голосе не было.

— Где? Тут негде загулять, — сказал Дим. — Дядя Паша сказал, он взял «Лендровер» отца, тачка надежная…

— Его нет уже шесть часов, — сказал Артур. — Что-то случилось.

Ему никто не ответил. Как-то сразу улетучилось радужное настроение и стало неуютно и тревожно…

— Пойду, спрошу у дяди Паши, — Дим поднялся. — Может, вернулся. Устал, пошел к себе.

— Мы бы услышали мотор, — уронила Наташа-Барби. — Он не вернулся…

…Журналист действительно не вернулся. Дядя Паша сказал, что пару часов назад походил вокруг дома, прошелся немного в сторону поселка, но никого не встретил. Снова пошел снег, следы занесло. Надо бы сходить еще раз.

В два ночи отряд добровольцев из всех наличных мужчин числом пять, вооруженный фонарями, охотничьими ружьями, топором и лыжными палками, оставил пределы Гнезда и взял курс на поселок. Женщины тоже было сунулись, но им приказали сидеть дома и ждать. Все были преисполнены серьезности момента, немногословны и суровы. Первым шел дядя Паша с охотничьим ружьем, за ним Дим и Миша, тоже с ружьями, потом Иван Денисенко с топором, замыкающим — Артур с лыжными палками.

Ночь была какая-то невнятная, нетемная; с небес по-прежнему сыпал мелкий сухой снег; он забивался в глаза и нос, мешал дышать. Дим все время чертыхался, он вообще не любил ходить пешком.

Через тридцать минут они достигли поворота, и дядя Паша поднял руку, призывая отряд остановиться. Картина, представившаяся их глазам, была весьма зловеща: снесенная деревянная ограда, и внизу — перевернутый автомобиль, полузасыпанный снегом. Фары его слабо светились, в их желтоватом свете мельтешил густой снежный рой. Ошеломленные, они сгрудились у разбитой ограды, смотрели, испытывая чувство нереальности и вместе с тем некой потусторонней обреченности. В глубине души каждый вдруг осознал с тоской, что ожидал и предчувствовал недоброе, то ли слова какие-то были сказаны, то ли затрещало как-то особенно громко полено в камине, то ли собака выла…

Автомобиль внизу напоминал умирающее чудовище с потухающими глазами. Чувство, что оно умирает, что среда вокруг враждебна, что тысячи глаз наблюдают за ними и ждут, было настолько сильно, что они стояли неподвижно, словно окаменев, не в силах сдвинуться с места. Вокруг, сколько хватало глаз, висела белесая пелена, в ней слабо угадывались холмы и исполинские тяжелые реликтовые сосны — оттуда наползал туман…

— Что за хрень… — пробормотал Дим, сглатывая. — Чертовщина!

— Пошли! — приказал дядя Паша и, скользя, боком, стал спускаться с откоса.

И все сразу же стало на свои места, и чары развеялись, и страх прошел. Они разом вдруг облегченно загомонили и заскользили вниз, цепляясь за кусты.

Спустя несколько минут компания достигла лежащего на боку «Лендровера». Свет фонарей высветил пещерное нутро машины, треснувшее лобовое стекло в мутно-красных пятнах и распахнутую помятую дверцу со стороны водителя. Сиденье покрывал тонкий слой снега, сквозь него просвечивали темные пятна… Кровь.

Они молчали, стояли вокруг, светили фонариками. Машина была пуста.

— Что за… — повторил Дим ошеломленно. — Там никого нет!

— Куда же он делся? — растерянно произнес Иван Денисенко.

— Выбросило, — сказал Артур. — Нужно искать вокруг!

…Около двух часов они бродили вокруг и звали. В пять, когда посерел воздух, предвещая недалекий рассвет, они снова собрались у перевернутого автомобиля.

— Может, ушел в поселок? — предположил Иван.

— Какой, к черту, поселок? До Гнезда ближе. И кровь везде.

— Если была травма, он ничего не соображал.

— Надо вызывать полицию, — сказал дядя Паша. — Пусть привезут собак. Ни хрена мы не найдем, снег валит и валит.

— Если он лежит в снегу, то… — Иван не закончил фразы.

— Если? А где он, по-твоему? — перебил Дим. — Конечно, лежит… где-нибудь.

— Но мы же все здесь осмотрели, — сказал Артур.

— Засыпало снегом. Надо было взять Нору.

— Надо, не надо… Хорош! Возвращаемся! — приказал дядя Паша, и они потянулись за ним цепочкой, скользя и оступаясь, с трудом поднимаясь наверх к дороге.

— Проклятые фары еще горят, — пробормотал Иван, оглядываясь уже наверху, остро сожалея, что не захватил камеру. Классный получился бы кадр!

…Поиски пропавшего журналиста продолжались весь день до сумерек. Полиция в лице лейтенанта-участкового и его помощника, растерянного паренька, добровольцы из поселка, собаки… Безрезультатно. Журналист исчез, словно сквозь землю провалился или растворился в воздухе. Это было непонятно и страшно.

— Ненавижу эти места! — страстно сказала Марго, сжимая кулаки. — Ненавижу! Эти каменные бабы, валуны, колодцы…

Все обитатели Гнезда собрались в гостиной. Было холодно, камин не разжигали — не до того было.

— Какие колодцы? — ухватился за непонятное Иван.

— Без воды! Сухие. Связь с потусторонним миром. Тут же все сдвинутые, одни старухи доживают. Ведьмы! И каменные бабы по пять тысяч лет. Можешь себе представить — пять тысяч лет! И ничего, и еще столько же простоят. Нас не будет, а они будут стоять…

— Нужно позвонить его родным, — сказал Елена.

— Мы понятия не имеем о его родных, мобильника-то нет, — сказал Дим. — Кто-нибудь хоть что-то о нем знает? Марго!

— Я же сказала, не знаю! — закричала Марго. — Его Рубан пригласил, сказал, будет писать книгу.

— Да не ори ты, и так тошно! Не знаешь, и не знаешь. А вообще странно… он что, с неба упал? Никто ничего…

— Спроси сам у отца!

— Спрошу.

— А где же его мобильник? — спросила Зоя. Брови ее взлетели, глаза стали круглыми, рот приоткрылся, сейчас она напоминала маленькую девочку. И платье на ней было детское — коротенькое, правда, с открытой спиной. Она любила платья с открытой спиной, прекрасно зная, что спина у нее очень красивая.

Ей никто не ответил.

«Дура или притворяется?» — подумала Елена, ухмыльнувшись.

— Наверное, в кармане куртки, — сказал Иван. — Мэтр уже знает?

— Еще нет, — сказал дядя Паша. — Думали, может, найдем.

— Надо сказать.

— Надо.

— А если обыскать его комнату? — сказал Артур. — Документы, записные книжки… Как его фамилия? Зовут Андрей, а фамилия?

— Сотник. Андрей Сотник, — сказал Иван. — Я спросил про Алешу Добродеева, тоже журналист. Он сказал, что знаком. Тогда я спросил фамилию, подумал, при случае спрошу у Лешки. Вообще-то можно позвонить ему, расспросить, что за человек…

— Из какой он газеты? — спросил Дим.

— Как я понял, свободный художник. Мысль правильная, надо обыскать.

— Пошли! — сказал Паша.

…Они вытряхнули на кровать барахло из спортивной сумки пропавшего журналиста: пара свитеров, три футболки, несколько маек, носков и трусов, спортивный костюм, носовые платки. В крохотной ванной — пена для бритья, лосьон, дезодорант, бритвенный станок…

Ни паспорта, ни журналистского удостоверения в комнате Андрея Сотника они не нашли.

— А где его планшет? — спросил Артур. — Должен быть… если он журналист. — В голосе адвоката прозвучал сарказм.

— Что ты хочешь сказать? — взвилась Марго. — Что он не журналист?

— Ничего я не хочу сказать. Тебе лучше знать, раз он у тебя в доме.

— Да здесь полно… — Марго с трудом удержалась от крепкого словечка. — Ты тоже у меня в доме, а я о тебе ничего не знаю! Может, поделишься?

— Марго, перестань! — резко сказал Дим. — Нашли время. Артур!

Артур поднял руки, сдаваясь, промолчал. На лице его застыла кривая ухмылка.

«Судейский, — подумал Иван и поежился, вспомнив, как делил имущество со своей бывшей при разводе. — Шакалы!»

Поиски продолжались еще некоторое время… искать, собственно, было негде: в письменном столе с одной тумбой, под подушкой, в пустом шкафу. Планшета им обнаружить не удалось. Ни планшета, ни мобильного телефона.

Они вернулись в гостиную, и разговор снова покатил по наезженной.

— Не понимаю, куда он делся! — в который раз сказал Дим. — Какого черта! Тут просто некуда деться.

— Ага, некуда! Да тут везде чертовщина! В воздухе чертовщина. Полно камней…

— Каких камней? — спросила Зоя.

— Валунов, — сказала Наташа-Барби своим мягким голосом сирены. — Ледник принес. Им миллионы лет. И мегалиты, я видела.

— Во-во! Рубан говорит, прамир, — фыркнула Марго.

— Прамир?

— Прамир. А еще экологический анклав. Тут все не как у людей. Древние алтари, тут жертвы приносили, могильники какие-то… а бабы? Жуть! Рубан показывал в лесу папоротники реликтовые, метра по два, а хвощи вообще жуткие, как деревья. И сосны! Говорят, таких больше нигде не осталось. Рубан воду из ручья сдавал в лабораторию, там чего только нет, всякие редкие минералы, он только ее и пьет, дядя Паша банки таскает. Мы летом в лесу были, он отошел, так я чуть головой не поехала! Такой ужас навалился, не передать, будто смотрят на меня! Ору, как полоумная, он выскакивает из кустов, а меня трясет…

— Где же это, интересно? — спросил Дим. — Не помню мегалитов. И папоротников не видел. Какие-то дамские заморочки. — Он фыркнул: — Алтари, надо же!

— Потому что тебе неинтересно, — сказала Наташа-Барби. — Прамир — женское начало. Здесь сохранились остатки культуры палеолита. Лиза рассказывала, они часто находят древние орудия, ручей вымывает. Кости, кремни. И каменные женщины оттуда же. Здесь даже воздух другой… неужели не чувствуете? Хвощи, папоротники, может, и животные сохранились.

— Чупакабра, — сказал Иван. — Тоже из палеолита. Могла запросто дожить. Или ящер…

— Не слышно вроде, — сказал дядя Паша. — Спокойно.

— Женское начало? — переспросил Дим. — Конечно, всегда одно и то же: шерше ля фам. А куда оно утащило нашего журналиста, твое женское начало? Ответь как женщина.

Наташа-Барби пожала плечами.

— Тут есть волки, — заметила Елена. — Могли утащить. Воют ночью.

— Дядя Паша! Могли утащить волки?

— Тут нету волков. Есть лисы и собаки, набегли из города и одичали. Черт их знает, зверюги злые, выродились на воле. Правда, промышляют больше зайцев, людей не трогают. До сих пор не трогали.

— Не трогают, потому что никакой дурак по ночам не шляется. А тут форс-мажор. Может, и утащили.

— Вряд ли. Разорвали бы на месте, зачем утаскивать…

— Замолчите! — кричит Марго, зажимая уши ладонями. — Я больше не могу!

— Надо сказать Леонарду Константиновичу, — говорит Наташа-Барби.

— Вот иди и скажи, — говорит Дим.

— Не надо! — кричит Марго. — Пока не надо, ему совсем плохо. Может, журналист вернется.

Наташа-Барби молча поднимается и выходит. Движения ее неторопливы, лицо безмятежно — кажется, она единственная из присутствующих, кто сохраняет спокойствие.

— Каменная баба… — бормочет Дим. — Мегалит. Как же, скажи ему. А он в тебя бутылкой. А потом давление подскочит и кирдык.

— Заткнись! — кричит Марго. — Останови ее!

— Сама останови! — огрызается Дим. — Ее остановишь, как же.

— Надо же кому-то, — говорит Артур. — Я, пожалуй, тоже поговорю с Леонардом Константиновичем.

Наташа и Артур в отличие от других называют Мэтра по имени и отчеству. Дядя Паша называет его Хозяином.

— Идиотизм, — цедит Миша. — Кто еще?

Артур выходит, Стелла смотрит ему вслед. Она без книги, не знает, куда девать руки. Сидит, потерянная, переводит глаза с одного на другого.

— Не-на-ви-жу! — говорит Марго страстно. — И просила же, не надо сюда… как назло! Могли в Италию, друзья звали… недаром здесь никто не живет! Вымерли, а новые не приживаются, и бабы эти… Жуть! Ненавижу! — Она с размаху бьет кулаком в диванную подушку…

Глава 3

Поздний гость

…Вдруг у двери словно стуки, — стук у входа моего.

«Это — гость, — пробормотал я, — там, у входа моего.

Гость и больше ничего!»

Эдгар По. Ворон

— Иван, звони своему другу, спроси про Сотника! — приказал Дим.

Иван достал мобильный телефон и побежал на крыльцо, где кряхтя взобрался на перила — иначе не ловит по причине гиблости места. Он вернулся через десять минут и доложил, что Леша Добродеев Андрея Сотника не знает.

— И что бы это значило? — спросил Дим. — Может, он не журналист вовсе?

— Необязательно. Лешка не может знать всех. Он обещал поспрошать у коллег. Перезвонит завтра.

— Час от часу не легче. То исчез, то никто не знает. Откуда он вообще взялся?

И тут вдруг раздался стук в дверь. Дверного звонка в Гнезде не было. Громкий, убедительный стук разнесся по дому, и дом, казалось, срезонировал, как пустая коробка; стучали массивным медным кольцом, привинченным посередине двери.

Марго вскрикнула.

— Что за черт, — пробормотал Дим. — Кого это принесло на ночь глядя…

— Тятя, тятя, наши сети притащили… — негромко сказал Артур.

— Вы не могли бы заткнуться? — Миша обернулся от камина и смерил адвоката взглядом.

— Это журналист! — пискнула Зоя. — Вернулся!

— И ты помолчи. Не пори ерунды, и так тошно.

— Тебе всегда тошно! Особенно по утрам.

Елена фыркнула.

— Пойду, гляну. — Дядя Паша встал.

— Осторожнее, — сказала ему вслед Елена. — Возьмите ружье! Ребята, пойдите с ним, мало ли…

Поднялся один Иван, остальные не шелохнулись. Елена иронически хмыкнула и тоже поднялась:

— Ладно. Пошли, Иван.

Никто не произнес ни слова. Прислушивались. Отворилась дверь, по гостиной пронесся холодный сквознячок, раздались громкие возбужденные голоса. Слов было не разобрать.

— Точно журналист, — повторила Зоя. — Нашли тело.

— Заткнись! — крикнула Марго.

— Фи, как грубо. Тебе не хватает манер, дорогая.

— Не смей называть меня «дорогой»!

Зоя ухмыльнулась:

— Миша, скажи своей подруге, что хамить гостям неприлично.

— Марго, ты бы попридержала язык, — сказал Миша.

— Пошел на фиг! — взорвалась Марго.

— Идут… — сказала тихо Стелла.

Они уставились на дверь. На пороге появилась Елена и объявила:

— Гость в дом! Прошу любить и жаловать.

— Алексеев. Федор Алексеев. Добрый вечер, господа! — произнес звучным голосом мужчина, стоявший рядом с Еленой. Был он высок, темноволос и темноглаз, у него было приятное лицо и хорошая улыбка. — Дороги засыпало, едва добрался.

— Мой друг! — сказал сияющий Иван из-за плеча гостя. — Философ! Открываем дверь, батюшки-светы, глазам своим не верю! Федя, друг сердечный! Откуда, спрашиваю, свалился?

— Кто? — не поверил Дим. — В каком смысле философ?

— Профессор философии! Мой старый дружбан. Прошу любить и жаловать. Проходи, Федя, садись. Молоток, что приехал. Кушать хочешь? Прибыл как раз к ужину.

— Вы заблудились? — спросила Зоя, с улыбкой рассматривая нового гостя. — Или упали с неба?

Федор улыбнулся:

— Меня пригласил Леонард Константинович, рассказал, как добраться. Дорогу засыпало, я два раза терялся. Так что с парашютом было бы проще. Погодка вполне новогодняя.

— Он ничего про вас не говорил, — сказала Марго.

— Не успел. Маргоша, принимай гостя, — сказала Елена. — Федор, добро пожаловать в наш спетый коллектив. Будьте как дома.

— Надеюсь, Леонард Константинович здоров? — спросил гость, обводя их внимательным взглядом карих глаз. — Хотелось бы засвидетельствовать… так сказать.

— Здоров, здоров. Засвидетельствуешь, а как же! — сказал Иван, подталкивая его. — Давай приходи в себя, и за стол.

— Может, хотите переодеться? — сказала Елена. — Я провожу… Паша, в какую комнату?

— Пошли, — бросил дядя Паша. — Сам провожу. Ты Любу позови, скажи, в пустую крайнюю. Пусть принесет чего надо.

— Не надо в крайнюю! — воскликнул Иван. — Там привидения. Он будет со мной. Мы в одной. Сам провожу. Пошли, Федя!

— Интересный мужик, — сказал Дим, когда они вышли.

— Красавчик! — перебила Зоя. — А Елена-то наша как завибрировала! Надеется, болезная.

— А где Наташка? — вдруг спросил Дим. — Пора бы им вернуться. Или случилось непоправимое?

Они переглянулись. Дим вскочил…

…В мастерской горели два неярких боковых светильника. Холод был как на псарне. Рубан сидел в кресле в расстегнутой дубленке, надетой на полосатый черно-зеленый махровый халат, нечесаный, заросший седой щетиной. Окна на веранду были раскрыты, под окном намело сугроб. С одной стороны от него сидела на табурете Наташа-Барби, держала его за руку; с другой, на полу — Нора. Поодаль стоял Артур. Нора поднялась Диме навстречу, завиляла хвостом, ткнулась головой в колени.

— Отец, ты как? — спросил он. — Не простудишься?

— О, сынок! Вспомнил про старого папу, пришел. Спасибо, сынок. Если даже и простужусь, кого это трогает.

— Дима, я тут спросила Леонарда Константиновича, сказала, что мы все выпили. Он сказал, дядя Паша даст, — сказала Наташа-Барби.

Дим вытаращил глаза.

— Леонард Константинович сказал, что распорядится, — с нажимом повторила Наташа-Барби, смотря на него в упор, словно намекая на что-то. — Леонарду Константиновичу уже лучше…

Дим недоуменно уставился на девушку.

— В глотках пересохло? — спросил Рубан.

— Знаешь, если ты рассчитывал, что народ будет пить чай, то… сам понимаешь.

— Не идиот, не рассчитывал. Надо было взять у Паши.

— Так он же не дает!

— Неужели выжрали весь погреб? — удивился Рубан. — Однако. Искали?

— Где? Марго не знает.

— Надо было съездить в поселок.

— Так пытались же! — вырвалось у Дима.

Наташа-Барби схватила его за руку и сказала:

— Пытались, но дорогу завалило.

Она покачала головой, и тут до Дима наконец дошло: они не решились сказать отцу про журналиста! Он взглянул на Артура — тот пожал плечами.

— Леонард Константинович, я принесу вам поужинать.

— Спасибо, девочка. — Рубан погладил Наташу-Барби по щеке.

— Отец, тут еще один гость заявился на ночь глядя, — сказал Дим. — Говорит, ты пригласил.

— Я пригласил? Никого я не приглашал. Кто таков?

— Какой-то философ. В смысле, профессор философии. Друг нашего Ивана.

— Профессор философии? — недоуменно переспросил Рубан. — Какой к черту… — Он запнулся, подумал и сказал: — Точно, пригласил. Профессора философии… да! А кому не нравится, не держу, скатертью дорога. Где он?

— Переодевается. Иван забрал его к себе в комнату.

— Выйти разве на люди… — Рубан задумался, пожевал губами.

— Я могу привести его сюда, — сказал Дим, поймав взгляд Наташи-Барби.

— Ладно, уговорили. Засиделся я чего-то… Выйду! — решил Рубан. — Позови Пашу!

Наташа-Барби поднялась.

— Вы что, не сказали ему про журналиста? — спросил Дим в коридоре.

— Мы собирались, но Леонард Константинович выглядит неважно, — сказал Артур. — Подумали, что надо подождать до завтра, может, что-то прояснится.

— До завтра? Он увидит, что его нет за столом… Надо сегодня! Придумали, что соврать?

— Никто не ожидал нового гостя, — сказала Наташа-Барби. — Нехорошо получилось.

— Идиотская ситуация! Что теперь делать?

— Придется сказать.

— Слушай, тут такое дело… ты нравишься отцу, — шепотом сказал Дим, оглянувшись на Артура. — Может, поговоришь? Ты же видела, как он со мной. А тебе не откажет, даст.

— Это ваши дела, Дим, не хочу вмешиваться.

— Наташка, ты чего? Мы ж на нуле!

— Нет.

— Ну и дура.

Наташа не ответила; лицо ее сохраняло спокойное и мягкое выражение — похоже, она нисколько не обиделась…

…Рубан принял нового гостя в мастерской. Он был чисто выбрит и причесан, вместо халата на нем были джинсы и синий свитер.

— Федор Андреевич? — Он поднялся навстречу Алексееву. Бородатый коричневый терьер осторожно подошел к гостю, обнюхал. — Нора, фу! — сказал хозяин.

— Можно Федор. Добрый вечер, Леонард Константинович. Привет, Нора! — Он потрепал собаку по голове.

— Рад, рад. Весьма. Как вы добрались?

— С трудом, два раза терял дорогу. Все завалено снегом, после Зареченска уже не чистят.

— Места здесь глухие. Почистят, конечно, но не сразу. Бывали у нас раньше?

— Бывал. В студенческие времена в Ладанке был молодежный лагерь.

— Уже нет. Запустение, сорная трава, павильоны растащены. Тишина первозданная.

— Помню, речка была…

— Была и есть. Зорянка. Спасибо, что приехали, Федор. Я, признаться, сомневался. — Он встал с кресла, на цыпочках подошел к двери и распахнул ее настежь. Выглянул, убедился, что в коридоре никого нет. Пробормотал: — Никогда не знаешь… Кузнецов сказал, пришлю толкового парня, бывшего оперативника. Можешь ему довериться. Сегодня поговорить не получится, давайте завтра с утреца. А сейчас поужинаем, обзнакомимся, посидим у камина.

— Хорошо, Леонард Константинович. Что вы скажете своим?

— Что ты посредник в сделке, хотят, мол, купить две мои работы… а у тебя связи, ты надежная фигура. Без имен. Напускай туману, у нас любят теории заговора. В смысле, сплетни… хлебом не корми. Как там Леня Кузнецов? Он рассказывал, как мы познакомились?

— Без деталей.

— Мою жену Лиду сбила на машине какая-то пьяная сволочь, два с половиной года назад, двадцатого августа… как сейчас помню. Позвонили мне, так и так. Нужно приехать в морг при городской больнице… а я ничего не соображаю! Вел дело Кузнецов, виновного так и не нашли. Лида… мы хорошо жили, а тут вдруг такое. Я не мог поверить, что вот так запросто можно лишить человека жизни… запил, как водится. Марго — четвертая. Вы уже познакомились?

— Меня представили. Это ваши друзья?

— Миша Барский — мой ученик, способный художник, парень хороший, но какой-то… все не в радость, все не так, мечется, а чего хочет — самому неведомо. Ему бы в пустынь, чтобы никого кругом, и жить в пещере. Рисовать мамонтов. Привез какую-то безмозглую диву, цапаются все время. Ну, да у него вечно проблемы с женщинами, мягкий очень, они ему на голову садятся. Дима — мой бездарный сын, с очередной девушкой Наташей. Шалопай! А она хороша… особенно по утрам. — Он ухмыльнулся. — Сам увидишь. Подруга Марго Елена — ядовитая особа, но забавная, стихи читает и поет под гитару. Иван Денисенко…

— Ивана я знаю.

— Прекрасный мастер, но депрессивный, хотя по виду не скажешь. Еще Лиза и Паша, служба, так сказать, почти члены семьи. Теперь ты… философа у нас еще не было. Добро пожаловать! Ничего, что я на «ты»?

Федор кивнул.

— Я тут немного расклеился, накатило… Хорошо, что приехал. Места здесь сказочные. Я люблю, а они носы воротят, им город подавай. Всякие россказни ходят…

— Россказни?

— Да болтают всякое, места тут необжитые, старики вымирают, новые не приживаются. Это прамир, Федор. Кусок древнего мира, который дожил до наших дней. Тут такие реликты сохранились… не поверишь! Гигантские папоротники, хвощи! А сосны! Каменные бабы стоят под холмами, говорят, сторожат от чужих. Скифские, пять тысяч лет. Марго, дуреха, их боится. Что с них взять, городские, от чистого воздуха в обморок падают. Я-то думал, на лыжах пойдем, в лес, костерок… как в добрые старые времена. Мясцо пожарим, да на морозе горяченькое, с пылу с жару под водочку… Куда там! Сидят по норам, пьют. Вылакали весь погреб. Я Паше приказал: не давать! Энзэ на праздник. Пусть в поселок едут. Ну, ради тебя распечатаем, так и быть. Скучно мне, понимаешь? Силы есть, замыслы, а люди вокруг не те! Единомышленников нет, я как мамонт, понимаешь? Тоже реликт. Вроде хвоща или каменной бабы, потому и прижился тут. Суетные людишки, поговорить не с кем. Надоели. Одна радость — журналист Андрей, книгу пишет про меня. И Нора, любимая девочка. — Собака, заслышав свое имя, испустила протяжный вздох и замолотила хвостом. — Хорошая девочка, умница! — Рубан погладил ее по голове. — Книга! Какая там книга! Ему в блогах только писать на их новоязе… «алень», «иксперд», «превед медвед»… Что это, Федя? Вывернутое чувство юмора или элементарная безграмотность, прикрытая фиговым листком оригинальности? — Федор улыбнулся, вспомнив своих учней. — Но парень хороший, без вывертов. А эти недоделанные гении уже вот где! — Он резанул себя ребром ладони по горлу. — Достали. — Он помолчал немного и сказал: — Ладно, ты меня, старика, не слушай. Разнюнился… самому противно. Хорошо, что приехал. Пойдем на лыжах завтра?

Не успел Федор ответить, как в дверь постучали, и вошла тонкая высокая, сильно накрашенная женщина в длинном черном открытом платье; короткие белые волосы ее стояли торчком, тяжелые серебряные серьги с кораллами мели голые плечи. Федор встал.

— Моя любимая жена и верная подруга Марго! — объявил Рубан. — Ручку, королева! — Он схватил руку жены, прижался губами. — Красотка, правда? Дорогая, это мой старинный приятель Федор Алексеев.

Федор улыбнулся:

— Наслышан. Очень приятно. Мой друг Леша Добродеев много рассказывал о вас.

— Лешка? Представляю себе! — фыркнула Марго. — Пошли, господа! Все ждут.

И они пошли…

Глава 4

В доме мертвеца…

Рубана встретили аплодисментами, стоя. Он махнул рукой — полно, но заметно было, что доволен. Поместился во главе стола; глянул царственно. Гости потянулись к столу, стали шумно рассаживаться. Марго уселась напротив супруга, через стол.

Рубан постучал ножом по бокалу.

— Тишина, друзья! Прекрасный вечер, Новый год, первозданная природа… жить да радоваться. Гости в доме, огонь в камине, стол накрыт… больше и желать нечего! Спасибо, что уважили старика. Вот, новый гость пожаловал, философ! Федор Алексеев, профессор философии. Расскажет про смысл жизни. Расскажешь, Федор?

Федор улыбнулся:

— Расскажу.

— А давайте лучше диспут, — сказал Миша. — Или семинар. И чтоб оценки обязательно.

— Согласна! — воскликнула Зоя. — Хочу про смысл жизни!

— Твоей? — уронил Миша.

— Ты думаешь, в твоей больше смысла, чем в моей? — парировала Зоя.

Рубан снова постучал ножом по бокалу.

— Вы не подеритесь, ребята, у вас же медовый месяц, как я понял. Смысла вообще нет ни в чем, кроме творчества и любви. Федор, согласен?

— Согласен, Леонард Константинович.

— Браво! — захлопала в ладоши Елена. — Я всегда догадывалась.

— Насчет творчества согласен, — сказал Иван. — А любовь — допинг для творчества, а не смысл жизни.

— Допинг? Любовь, по-твоему, допинг? — взвилась Марго. — Да ради любви идут на подвиг!

— Или на подлость, — добавила Елена.

— Значит, любовь — допинг для подвига, только и всего, — подытожил Иван. — Или для подлости. Допинг, а не смысл! Приправа.

— Виагра! — хихикнул Дим.

— Ладно, господа. Кому для подвига, кому для подлости, зависит от мировоззрения и нравственности персонажа, — сказал Рубан. — Насчет виагры — хорошо сказано, сынок. А о какой любви, собственно, речь? К человеку или к чему другому? К деньгам, к славе, а? Миша, как по-твоему?

— У меня творчество не связано ни с чем, кроме моей фантазии и моего эго. Любовь, страсть, восторг… не мое. Тем более виагра.

— Ну и зря, — заметила Зоя.

— Однако в жены мы выбираем красивых женщин, а не первых попавшихся, — вмешался Иван.

Миша пожал плечами:

— Эффектных, я бы сказал. С кем не стыдно показаться на люди.

— Неудивительно, что ты не женат! — фыркнула Зоя. — Что, Мишенька, не идет никто?

— Зато ты нарасхват! — съязвила Марго. — Сколько раз замужем? И каждый раз приличный куш при разводе.

— Ты вроде тоже не первая, — сказала Зоя. — Какая по счету? Пятая?

Рубан сиял, переводя взгляд с одной на другую — перепалка доставляла ему живейшее удовольствие.

— Девочки, брэк! — сказал он наконец, снова постучав по бокалу. — Федор, что вы о них скажете как философ?

— Люди с чувством юмора, я бы сказал.

— Слова не философа, а дипломата. Молодец. А теперь вернемся к нашим баранам. В смысле, хочу представить тебе моих гостей. Рядом с тобой мой наследник, сын Дмитрий, с подругой Наташей. Ивана ты знаешь, он у нас в миноре после развода. Артур и Стелла, мои дорогие гости… — Он вдруг замолчал, обвел взглядом присутствующих и спросил: — А где журналист?

Молчание было ему ответом.

— Где Андрей? — повторил Рубан. — Куда вы подевали журналиста?

— Отец, он уехал, — сказал Дим после паузы.

— Уехал? Куда?

— В поселок. Поехал затовариться…

— Леонард Константинович, мы не хотели вас беспокоить, — вступила своим нежным голоском Наташа-Барби. — Андрей уехал вчера вечером и не вернулся. Мы… в смысле, мужчины и дядя Паша искали его всю ночь, нашли перевернутый джип, а сегодня с полицией и собаками… Его нигде нет, он исчез.

— Исчез?! — загремел Рубан, поднимаясь. — Что значит исчез? Почему не сказали? Что за конспирация? Миша!

— Рубан, не кричи! — Марго тоже повысила голос. — Вчера он уехал за пойлом, слетел вниз на повороте… на твоей машине, между прочим. Ты не говорил, что дал ему джип.

— Почему молчали?! Почему ни одна… — он запнулся, — не пришла и не доложила?

— Мы думали, он появится, — пробормотал Иван. — Какой-то сюр, честное слово…

— Отец, мы искали с полицией и собаками, люди из поселка были… его нигде нет.

— Что значит нет?! Куда же он девался? Взят живым?

— В машине кровь, — сказал Артур. — Ударился он крепко.

— Тут полно диких собак, — сказала Марго. — Могли утащить…

— И вы так спокойно тут сидите?! — рявкнул Рубан, хватаясь за спинку кресла. — И рассуждаете, что его разорвали собаки? И жратва вам в глотку лезет? Стадо!

— А что мы можем? — закричала Марго. — Не ори!

— Пошли вон! Все! — Рубан вдруг пошатнулся, оперся руками в стол… Лицо его мгновенно посерело и усохло, он рванул на груди свитер, со всхлипом втянул в себя воздух и тяжело осел в кресло; голова запрокинулась, глаза закрылись. Он был без сознания.

— Надо положить на диван! — взвизгнула Зоя.

Дим вскочил, бросился к Рубану:

— Отец! Наташка, сделай что-нибудь!

Наташа-Барби взяла руку Рубана. Нора вдруг тонко завыла, подняв кверху морду.

— Не трогай! — закричала Марго. — Если инфаркт, нельзя трогать!

— Надо «Скорую»… — прошептала Стелла и перекрестилась.

— Позови Пашу! — приказал Миша, и Марго выскочила из гостиной.

Дядя Паша явился через пару минут и взял командование на себя:

— Открыть окно! Переносим на диван. Аккуратне́е, аккуратне́е, ложим все разом. На него находит… сейчас пройдет. Подушку убери, голову ровно! Мокрое полотенце на лоб! Лиза!

Лиза, прибежавшая следом за ним, засуетилась вокруг с мокрым полотенцем, укрыла скульптора пледом…

— Идите к себе, — сказал дядя Паша. — Потом позову, перенесем в мастерскую.

— Жрать охота… — пробормотал Иван. — Слава богу, живой, а то у меня душа в пятки ушла. Пошли, Федя, ко мне, пообщаемся. И принять за спасение надо.

— Может, привезти врача из поселка? — спросил Федор.

— Не надо, — сказал дядя Паша. — Завтра позовем ведьму, она знает, что делать.

Федор взглянул вопросительно.

— Местная бабка, — поспешил Иван, — травница. Здесь этого добра навалом. А врачей нет. Махровое язычество, Федя. Как говорит Мэтр — прамир. Городскому человеку категорически противопоказан. — Ивану от пережитого страха хотелось болтать. — Прямо гора с плеч! Я уже думал, кранты. Тут юбилей, а у меня перед глазами некролог: не дожил. Жирным шрифтом. Пошли, Федя.

— Что случилось с журналистом? — спросил Федор.

Они вернулись в комнату Ивана. Федор достал бутылку «Абсолюта» и коробку жесткого и наперченного копченого мяса.

— Класс! — обрадовался Иван. — Сейчас снимем стресс. Господи, как я рад, Федя, что ты приехал! Понятия не имел, что вы знакомы. Общество так себе, не мог отказать Мэтру. Но огляделся… даже рад, здесь фантастический мир! Такие виды, доложу я тебе! А потом пошел снег, все закрыл. Сидим по норам, вечером собираемся в гостиной. Мишку терпеть не могу за понты. Вечно недоволен, смотрит мимо тебя, цены себе не сложит. А Зоя хороша! На хрен он ей нужен, не пойму. Еще Елена… эта вообще! Актриса. Подруга Марго. А Марго… ты рассмотрел ее? Ядовитый цветок… этот, дурман! Мэтра на старости потянуло на малолеток, у них разница чуть не в полвека. Отлил из гипса, а она раскрасила — сидит у камина как живая, кто не в курсе, слабость в коленках. Мэтр называет ее Маской, а тусовка — Марго-дубль или Идолом. Еще сын Дим, постарше мачехи будет. Этот, как я понимаю, заявился разжиться баблом, невредный малый, свойский. А вот Наташа хороша! Мы ее Барби…

— Иван, что с журналистом? — перебил Федор.

— Да хрен его знает! Ты же слышал — исчез. Тут вообще какая-то чертовщина творится… я, правда, не верю, хотя… — Он ненадолго задумался, махнул рукой. — Мы облазили все, с концами. Никаких следов. Конечно, надо было сказать Мэтру, да никто не посмел. Не поверишь, у меня аж спина взмокла!

— Куда же он делся?

— Говорю же: никто не знает. — Иван мельком взглянул на окно. — Дядя Паша — старожил, и тот ни хрена не понимает. А Мэтр что-то знает… видел, как его повело? Неспроста! То-то и оно. — Иван прищелкнул языком. — А ведь чужой человек, без году неделя знакомы. У Мэтра слабость к этому парню, все заметили.

— Как его зовут?

— Андрей Сотник. Журналист, пишет книгу про Мэтра. Подошел к старику чуть не на улице, представился, восхищаюсь, говорит, хочу книгу про вас написать. Мэтр и поплыл. Любит прогибы старик. А кто не любит? Как философ, Федя, скажи, кто не любит? А по виду не скажешь, что был хоть раз в музее, но чувак вполне симпатичный, физия радостная, из себя качок. Елена называет его футболистом.

— Комнату обыскали? — спросил Федор.

— А как же! Толпой шарились. Ни документов, ни журналистского удостоверения… ничего. Ни мобилы, ни планшета. Может, у него с собой, а где он… — Иван развел руками и посмотрел на потолок. — Я позвонил Леше Добродееву, кто таков, мол. Он ни сном ни духом, но пообещал разузнать. Правда, пол и стены не простукивали. Может, тайник?

Федор пожал плечами.

— Что он собой представляет?

— Я же говорю, здоровый лось лет тридцати, на лыжах единственный бегал, хоть и не дурак вмазать. Анекдоты пацанские травит. Свойский, одним словом, без понтов. Нормальный чувак, мне нравился.

— А что ты сам думаешь?

— Я не верю в пришельцев, — Иван шлепнул ладонью по столу и снова покосился на окно. — Лично я думаю, он очнулся и пополз куда-нибудь… а может, встал и пошел. От удара голова перестала работать, вот и зашел не туда. Тут колодцы всякие древние, может, провалился. Если бы не снег, мы бы его нашли, а так… черт его знает! Все засыпано. Вообще идиотская история, не знаешь, что и думать. Ладно, Федя, давай за спасение журналиста. Живьем или души.

Федор кивнул. Они выпили

— Кто такой… Артур, кажется? — спросил Федор.

— Адвокат, ведет дела Мэтра. С супругой Стеллой… вот уж серая мышь! Перепуганная, не в своей тарелке. Не ее компания, даже жалко девочку. А Наташа-Барби, — Иван понизил голос до восторженного шепота, — каждое утро занимается йогой на снегу… без ничего, представляешь? Почти без ничего! — Иван хлопнул себя по груди. — Сложена… ммм… богиня! — Иван чмокнул кончики пальцев. — Сидит в лотосе, глаза закрыты, тело коричневое от загара, так и блестит на солнце. Или стоит на одной ноге! Тут пару дней солнце было. Я как увидел, охренел, поверишь? Схватил камеру и… А Димка тюфяк, ни рыба ни мясо. Бедная девка. Работает в младшей группе в детском садике, представляешь? Характер ангельский. Повезло детишкам! — Иван захихикал. — Мэтр слюни пускает… смотрит на нее, аж расплывается весь. Давай, Федя, за женщин!

— Как допинг? — спросил Федор.

— Один черт! Допинг, не допинг… Что мы без них! Нет ничего красивее женского тела, Федя, это я тебе как профи. Взять хотя бы Наташу-Барби… я тут задумал новую серию, кодовое название «Статика» или «Паноптикум»… потом додумаю. Женщины и Маска, и чтобы непонятно, кто живой, а кто гипсовый, представляешь? Неподвижные, в странных позах, раскрашенные… Наташа-Барби вообще сидит на снегу. Помнишь стеклянных кукол, Федя? Как мы щелкнули этого изувера, а?[1]

— Помню.

— Поехали! — Иван поднял стакан. — За женщин!

…Они пили за жизнь, за встречу, за Мэтра, снова за журналиста и снова за женщин. Одной бутылкой не обошлось, и Иван достал из загашника другую.

Угомонились около трех. Иван пошел провожать Федора, и они долго пытались вспомнить, где его комната. Потом Иван сообразил, что они квартируют вместе, что Лиза принесла постельное белье, сложила на стуле и наказала постелить гостю на диване.

…Вырвал Федора из еще хрупкого сна жуткий придушенный вопль. Он рывком сел, прислушиваясь. Вопль повторился, доносился он словно из подвала. Федор толкнул в плечо Ивана. Тот сонно забормотал:

— Что? Что, Федя? Утро?

— Кто-то кричит, — шепотом сказал Федор. — Слышишь?

Вопль повторился на какой-то особенно высокой ноте, резко оборвавшись.

— Это петух, сволочь, орет, — пробормотал Иван. — Я тоже как услышал, чуть не офигел! Вурдалак, а не петух… где-то в поселке, далеко… спи!

Федор вернулся на свой диван. Петух проорал еще раз, потом ему ответили другие. Они надсадно орали, хрипло, вразнобой — Федор представил себе петушиный хор — с десяток красно-зелено-синих петухов с открытыми клювами, с жесткими когтистыми лапами, хлопающих крыльями, вопящих на весь мир, приветствуя рассвет и солнце. И запевалу, того, кто заорал первым — самого красного, громадного, как… феникс! Он невольно взглянул на окно — за окном была ночь. Не приветствуя, подумал Федор, а предвещая. Предвещая день и солнце…

Глава 5

Доверительная беседа

На верху головы есть лотос,

светящийся

собственным светом. С него струится

прохладный нектар, исцеляющий

все болезни.

Тот, кто считал его лепестки,

говорит, что их тысяча.

Нектар этот — жизненная сила.

Р. Минаев. На верху головы есть лотос…

…Иван растолкал Федора около восьми.

— Иван… что случилось? — спросонья спросил Федор.

Вчера они хорошо пообщались. Иван многословно рассказывал о творческих задумках, поминутно убеждая Федора, что он единственный человек, который его понимает. Федор устал до чертиков, но послать Ивана после подобных откровений, смахивающих на шантаж, и пойти спать, постеснялся. Шантаж лестью — страшная штука! А потом проснулись петухи…

— Вставай! А то пропустишь шоу! Давай, Федя, одевайся!

В коридоре он сунул Федору первый попавшийся тулуп с вешалки и потащил во двор. Привел к веранде за домом, прилепленной к мастерской. Тут уже торчали Артур и дядя Паша. Дядя Паша делал вид, что чистит дорожку. Артур любовался восходящим солнцем.

— Смотри, Федя! Только ради этого стоило сюда ехать!

На лице его было написано упоение и восторг, руки сжимали фотокамеру. На деревянном полу заснеженной веранды на циновке сидела в позе лотоса Наташа-Барби в белом купальнике. Глаза ее были закрыты. Безмятежное лицо, узел волос на макушке. Загорелая, неподвижная, как статуэтка, в первых белых лучах ледяного солнца.

— Это же охренеть! Ну? Это же… совершенство!

— Да, сильно, — сказал Федор. — Удивительно, что она не мерзнет.

— Йогам все равно. Ты думаешь, Мэтр торчит в мастерской просто так? Нет, Федя, не просто так. Необыкновенная девушка! Красотка! Повезло Диму, а ведь дурак-дураком.

Они стояли перед верандой, во все глаза уставившись на девушку. Иван клацал камерой. Федор испытывал чувство некой сюрреальности — полуобнаженная девушка и снег казались порождением чьей-то изощренной и странной фантазии.

— Как, по-твоему, Федя, йога — это мировоззрение или физкультура? — спросил Иван шепотом.

Федор не ответил…

* * *

— Садись, Федор. Как устроился?

Рубан полулежал на диване, обложенный подушками; был он бледен, на щеках пробилась седая щетина, что вкупе со спутанными волосами придавало ему вид несколько диковатый. Курил сигару. Синий вонючий шлейф дыма тянулся к открытому окну. В мастерской стоял страшный холод.

— Прекрасно, Леонард Константинович. Спасибо. Вы как?

— Нормально. Давление дает о себе знать. Тебе спасибо. Если честно, не ожидал. Поделился с Кузнецовым, а он возьми да скажи: пришлю тебе, мол, толкового человека, он разберется. Из наших, бывший опер, ныне философ. Вот это финт! Из оперо́в да в философы. Я особь любопытная, навел справки, и оказалось, что ты, Федор, личность в городе известная, и у нас много общих знакомых. И все закатывают глаза и говорят с придыханием: «О, Федор Алексеев! Ах, Федор Алексеев!» Окончил юридический и философский, работал оперативником, потом следователем, потом ушел на преподавательскую работу. Такая занимательная биография. Можешь объяснить мне, что общего между оперативной работой и философией?

— Больше, чем кажется на первый взгляд. Попытка увидеть преступление через обобщения философского, исторического, даже литературного характера. Попытка понять и обосновать преступление, ответить на вопрос: зачем? Увидеть общую картинку, а не собирать разрозненные факты и улики. Мой друг, капитан полиции, называет это «мутной философией».

— В отличие от «прозрачной» философской науки, должно быть?

Гость усмехнулся…

…Федор Алексеев был интеллигентом в четвертом или пятом колене. Прадед его был из семьи священника. После окончания духовной семинарии не принял сана, примкнул к разночинцам и стал писателем. Пописывал в либеральные журналы о ветре свободы, грядущей революции и народовластии.

Дед окончил медицинский институт; имея от роду тридцать четыре года, погиб от оспы где-то в Средней Азии, куда отправился добровольно, оставив семью. Отец, горный инженер, всю жизнь мотался по экспедициям. Наверное, охота к перемене мест была заложена в мужчинах их рода на генном уровне. Иначе как объяснить более чем странный поступок Федора Алексеева?

Несколько лет назад Федор распрощался с оперативной карьерой и пошел преподавать философию в местный педагогический университет. И до сих пор не понял, правильно он сделал или нет. Он скучал по следственной работе. С другой стороны, преподавать ему тоже нравилось. «Вот если бы можно было работать и там и там, — думал иногда Федор. — Но там и там работать нельзя, как нельзя сидеть на двух стульях. Или все-таки можно?»

Старшекурсники называли его «Кьеркегор», а первокурсники, которые не могли произнести это имя с первой попытки — попросту «Егором» или «Философом». Необходимо заметить, что последнее было более популярным в университете в силу простоты и демократичности.

Между Федором и студентами царило полное взаимопонимание. Они любили его за справедливость, эрудицию и чувство юмора. Но и зубоскалили, и анекдоты про него сочиняли в силу возраста, для которого не существует авторитетов. И обезьянничали: то шляпу с широкими полями заведут, то длинный белый плащ, а то и трубку… был такой период в жизни Федора, «трубочный», когда он расхаживал по аудитории с незажженной трубкой, — короткий, правда. А студент Леня Лаптев даже вел виртуальные «Философские хроники», куда записывал всякие байки про него, реальные и выдуманные…

— …Сказать-то Кузнецов сказал, да не всякий сюда поедет. Ты приехал и сразу попал в гущу событий.

— Леонид Максимович сказал, у вас проблемы.

Рубан почесал седую щетину и сказал:

— Что-то творится вокруг меня в последнее время… возня какая-то. Уговаривал себя, что старческие фантазии, плюнуть и растереть, а потом спать перестал. Мы, художники, животные внушаемые. Лежу, думаю, прислушиваюсь, и такая тревога охватывает… и давление прыгает. Понимаешь, Федор, самый смелый, самоуверенный и успешный человек, которому море по колено, вдруг начинает чувствовать нечто вокруг себя… пугающие ночные телефонные звонки, исчезают вещи, какие-то люди все время попадаются на глаза, какой-то тип торчит около дома, и он уже не знает, то ли галлюцинации и крыша едет, то ли действительно. А потом начинают приходить письма, и этот, самый успешный, сильный, умный и так далее, сдувается, ему становится страшно, он забивается в норку и по нескольку раз проверяет, заперта ли дверь на ночь. Даже говорить неловко, ей-богу, и, главное, кому это нужно? Врагов нет, соперников тоже… кто?

— Письма?

— Письма. С угрозами.

— Можно взглянуть?

— Возьми в верхнем ящике секретера. Лежат сверху. Два письма.

Федор выдвинул верхний ящик, посмотрел и сказал:

— Здесь ничего нет, Леонард Константинович.

— Как нет? Посмотри еще, может, не наверху, а под альбомом.

— Альбом вижу, еще пара блокнотов, пачка, видимо, счетов… писем нет.

— Куда же я их дел? — Рубан сполз с дивана, подошел, уставился в ящик. Схватил альбом, блокноты…

— Когда вы видели их в последний раз?

— Ну… несколько дней назад, не помню. — Вид у Рубана был обескураженный. — Куда они могли… черт! Нелепость какая-то! Память ни к черту. Не в службу, а в дружбу, Федор, посмотри под подушкой!

Федор поднял подушку. Там было пусто.

— Сюда ведь может зайти каждый, как я понимаю. Кто, кроме вас, знал о письмах?

— Дверь не запирается, я иногда выхожу. Никто не знал, я не хотел никого пугать. Не думаю, что взяли, зачем? Сам, должно быть, засунул куда-то. Найдутся.

— Они пришли сюда или на городской адрес?

— На городской.

— Что там было?

— В первом: «Пора собираться. Готов? Не страшно?» Во втором: «Собрался? Уже скоро. На мягких лапах, скрипнув половицей…» Втемяшилось, будто в камне выбито. Лежу ночью и повторяю…

— Когда они пришли?

— Первое месяц назад, второе перед отъездом сюда, неделю назад. Потому и сбежал. Абсурд, честное слово. Стыдно сказать. Думал, что уже ничего не страшно, всякого видел-перевидел, а тут как гром среди ясного неба. Может, чья-то неудачная шутка?

— Если письма вас напугали, то не шутка.

— Ну не то чтобы напугали, но заставили оглянуться по сторонам и задуматься о жизни. Что это, Федор? Читал про такое в детективных романах, смешно было, что жертвы так пугаются, казалось, сюжеты из пальца высосаны. Зачем?

— Подавить морально. Напугать. Я не думаю, что речь идет о прямой угрозе. Как правило, преступник не объявляет о преступлении заранее.

— Что же делать?

— Подумаем. Что еще?

— Я думаю, автор писем находится здесь.

Федор в упор рассматривал Рубана, думал. Потом сказал:

— Пропавший журналист ваш телохранитель?

— Прав был Кузнецов, — сказал после паузы Рубан. — Хватка у тебя имеется. Как ты догадался?

— Здоровый, накачанный, жизнерадостный, с анекдотами. Такие, как он, не имеют понятия об искусстве и не пишут книг. В вашу компанию он не вписывается. Тем более познакомились вы недавно, никто ничего о нем не знает. И еще. Ваша реакция на то, что произошло. Как-то слишком бурно, особенно по сравнению с реакцией ваших гостей и домашних. Чувствовалась личная заинтересованность. Кто он такой?

— Из частной конторы, нашел листовку в почте. Хотел, чтобы он тут осмотрелся. А потом понял, что морду побить в случае чего он сможет, а мозгами ворочать… вряд ли. Позвонил Кузнецову на всякий случай. Описал в общих чертах ситуацию, думал, он скажет, успокойся, ерунда, а он сказал, что пришлет… философа. А теперь получается, что я прав, журналиста устранили.

— Вы думаете, устранили?

— А что еще я могу думать? Он, как ты сказал, накачанный, сильный, здоровый, прекрасно водит машину, говорил, был в десантных войсках. И вдруг авария. Шел снег, скорость минимальная… я вообще не понимаю, как он мог перевернуться и слететь с дороги. И куда тут вообще можно исчезнуть?

— Кто мог знать, что он не тот, за кого себя выдает?

— Простоват он для журналиста. Елена называла его паном спортсменом и футболистом. Может, поняли и устранили, чтобы не мешал. А это значит, что собираются и меня… — Он прищелкнул языком. — Кроме того, я сидел в мастерской, никого не хотел видеть, впускал только Пашу, Марго и этого парня. Еще Наталью, отраду для души. Может, и догадались, что он тут не просто так. И главное, все свои. Смотрю на них и думаю: кто? Ты хоть будь осторожнее, а то мало ли…

— Буду. Извините, Леонард Константинович, я хотел бы задать вам пару вопросов, скажем, деликатного свойства.

— Валяй, Федя, — хмыкнул Рубан.

— У вас есть враги?

— У кого их нет?! Но не настолько, чтобы слать письма с угрозами и умыкать журналиста. Кроме того, они все люди в возрасте, солидные вроде меня. Слушок распустить, сплетню, сказать гадость — я еще могу допустить, но чтобы подобные действия… — Он развел руками.

— Как я понимаю, вы человек состоятельный. На кого составлено завещание?

— Вона ты куда замахнулся! На Марго и Дмитрия, поровну. Ты думаешь?

— Бью наугад. Считается, что около девяноста процентов преступлений носят экономический характер.

— Ищешь, кому выгодно?

— Да. Если бы речь шла о титулах, признании, премиях, то можно было бы говорить о соперниках. Но вы мастер с мировым именем, лавры все завоеваны, врагов и соперников нет. Никто спихивать с пьедестала не собирается. Значит, остается экономика. Или месть. Ничего не приходит в голову? Брошенные, обиженные, оскорбленные…

— Да я уж думал. Если и было что-то, то быльем поросло. По молодости и бросал, и обижал… как все.

— Сколько лет вы женаты на Марго?

— Около двух. До меня она замужем не была. Жила скромно, ни с кем не встречалась. Она была моей натурщицей. Часто сидели в мастерской за полночь, никто никогда ей не звонил. Да и не чувствовалось, что кто-то есть. Она поражала какой-то беззащитностью… сирота, бедная, плохо одетая. Кроме того, она необычная, Аэлита! Ты же ее видел. Не из нашего мира. Привязалась ко мне, советов спрашивала.

— Как вы познакомились?

— Я искал девушку, скажем, определенных параметров, озадачил знакомых. Однажды пришла Марго… Вообще-то она Мария.

— То есть никто конкретный к вам ее не приводил?

— Нет. Можно, конечно, спросить, кто ее прислал… Мне это как-то не приходило в голову. Она мне подошла, я ее нанял. Если ты думаешь, что она замешана, то вряд ли. Я дал ей все. Была простенькой девчонкой, работала костюмершей в театре, а посмотри сейчас. Кроме того, останется ей много — и банковские счета, и коллекции. Хватит. Особой жадности я в ней не чувствую… не особенно образована, капризна, мотовка, но не злодейка. Нет, не вижу. Да и письма для нее сложноваты по замыслу.

Федор молчал.

— Я знаю, о чем ты думаешь, Федя. Сын-бездельник, самое большое разочарование в моей жизни. Письма не он. Ленив слишком, неспособен замышлять… то есть, я так думаю… вернее, мне хочется так думать. Успокаиваю себя, что не пьет, не наркоманит, не играет — спасибо и на том. Просто ни хрена не делает. Его новая девушка, Наталья… повезло охламону. Хороша. И характер под стать — мягка, услужлива… Йогой занимается. Если она его не бросит, я за него спокоен. Она не даст пустить по ветру папино наследство, на жизнь им хватит.

— Наслышан, — сказал Федор. — На веранде занимается.

— Уже сказали? Кто?

— Иван Денисенко. А Миша?

— Мишка? Молодое дарование! Характер сложный, мизантроп, но талантлив. Этому незачем. Наоборот, без меня он многое теряет.

— А ваш адвокат?

— Артур вообще человек со стороны. Занимается бумагами. Нудный, но толковый. Случайный человек.

— Вы давно знакомы?

— С полгода. Познакомились на выставке современной скульптуры, там выставлялись две мои работы. Он подошел и выразил восхищение. Разговорились, то, се. Я хочу купить недвижимость, приличный дом, давно присматриваю… Марго совсем замучила, ну и спросил. Он дал пару дельных советов, оставил карточку, сказал, почтет за честь. Я перезвонил ему через пару месяцев уже по другому вопросу, он обрадовался. Так завязались отношения. У меня был свой юрист, толковый парень, к сожалению, эмигрировал. Это все.

— Как по-вашему, что могло случиться с Андреем Сотником?

— Если это не случайность, то сам понимаешь. Что угодно. Оттащили подальше и зарыли в снегу. А если случайность, то где он? Что ты собираешься делать? Хочешь поговорить с ними?

— Да. Кроме того… Леонард Константинович, как на духу: вы мне все сказали?

— Почему ты спрашиваешь?

— Нутром чую, как говорит один мой знакомый сантехник. Откуда текет, говорит, не знаю, но нутром чую, что оттудова. Я тоже нутром чую, что есть что-то еще… недоговоренное. И адвокат на месте. Он здесь неуместен так же, как и телохранитель. Чувствуется умысел. Все остальные свои, а эти чужаки. Собираетесь переписать завещание?

Рубан, усмехаясь, смотрит на гостя.

— Ты прав, Федя. Есть еще кое-что. Скажу.

Внезапно внимание их было привлечено Норой, которая захрипела и забилась, повалившись на бок.

— Нора! — Рубан бросился к собаке. Нора кашляла и задыхалась, в раскрытой пасти пузырилась белая пена.

— Федя, Пашу, быстрее! Нора, девочка!

Федор выскочил из кабинета…

Глава 6

Гостья. Прогулка к месту аварии

…Оледенел ключ влаги животворной,

Застыл родник текучего огня.

О, не ищи под саваном меня!

Вячеслав Иванов. Зима души

Она поставила лыжи стоймя, оперла на перила крыльца. Ступеньки затрещали под ее тяжелыми шагами. Не постучавшись, рванула ручку двери и вошла. Протопала через прихожую и коридор в гостиную, встала на пороге. Обвела их пронзительным взглядом черных глаз, остановилась на каждом, словно вбирала в себя, и произнесла низким сильным голосом:

— Где собака?

Она не поздоровалась.

— О господи! — прошептала Зоя, вытаращив глаза.

Остальные также оторопело уставились на странную женщину, стоявшую на пороге. И неудивительно! Исполинского роста, смуглая, с непокрытой головой — черные с сединой космы разметались по плечам, — в черном тулупе и грубых мужских ботинках, она была инородным телом в их теплом и уютном мирке, она была стихией…

— Добрый день, Саломея Филипповна, — сказала Марго. — Наша соседка, господа. Прошу любить и жаловать. Идемте, я вас провожу.

Она поднялась, и они вышли.

— Ну и типаж! — восторженно выдохнул Иван. — Местная достопримечательность, наслышан!

— Местная ведьма, — сказала Елена. — По профессии ветеринар, лечит травами и грибами, варит зелья. И людей и скотину.

— Ведьма? Настоящая? — спросила Стелла, вздернув бровки.

— Ты же ее видела! По-твоему, ненастоящая? Говорят, летает на метле. Мэтр называет ее Таимба.

— Потрясающая женщина! — не мог успокоиться Иван. — Личность! Реликт!

— Что такое Таимба? — спросил Артур.

— Кто. Женщина, которая прилетела с тунгусским метеоритом, — сказал Федор. — Громадная, черная, разговаривала на неизвестном языке и лечила местных. Еще молилась красной звезде — Марсу. Звали Таимба… легенда такая.

— Значит, это был не метеорит, а корабль?

— Как версия. Рассказ о ней написал, если мне не изменяет память, писатель-фантаст Казанцев.

— Пойду посмотрю, — сказала Наташа-Барби, поднимаясь.

— Я тоже! — вскочил Иван.

— Может, заявимся всем кагалом? — съязвила Елена. — Сядь! Лучше устрой засаду за сараем. Она выйдет, а ты ей — фотосессию.

— А ведь идея! — обрадовался Иван, вскочил и побежал из гостиной.

— А что с собакой? — спросила Стелла.

— Отравилась чем-то, — сказал Федор.

— Чем тут можно отравиться?

— Отравили! — сказала Зоя. — Сначала журналист, теперь собака.

— Что ты мелешь! — с раздражением сказал Миша. — Сожрала что-нибудь… дохлую ворону. Может, разгрызла сигару.

— Или выкурила! — фыркнула Зоя. — Как же, как же! А журналист тоже накурился, перевернулся и… ага. И вообще надоело, хочу домой.

— Никто не держит, — уронила Елена.

— Миша! Я хочу домой, слышишь?

— Дороги завалило, черта с два выберешься. — Судя по тону, он тоже был непрочь убраться отсюда подальше.

…Они сгрудились у окна гостиной, смотрели, как Таимба надевает лыжи, отбрасывает назад черную гриву и, помогая себе мощными взмахами лыжных палок, стремительно скользит со двора. Тут же суетился Иван с камерой. В одном свитере, с шарфом вокруг шеи, не чувствуя холода, с выражением полнейшего восторга на красной физиономии.

— Иван… ну вообще… поехал! — сказала Зоя. — Жуткая личность… Как в этом музее… в Лондоне, как его? Я была, жуть! Аж мороз по коже.

— Мадам Тюссо, — подсказала Елена.

— Ага! Вот где жуть! Не передать! Отрубленные головы… как настоящие! Ее бы туда.

— А что с собачкой? — спросила Стелла.

Ее вопрос остался без ответа. Все были заняты необычной гостьей и Иваном.

Иван распахнул дверь и с порога завопил:

— Бомба! Это же… черт знает что такое! Она так на меня посмотрела… пещерная женщина! Душа в пятки! Ведьма!

Он пребывал в совершеннейшем восторге, захлебывался словами, размахивал руками.

— Точно сглазила! — сказала Зоя. — Расслабься. Про журналиста не спросил? Если она ведьма, может, знает.

— Блин! — Иван хлопнул себя ладонью по лбу. — Не сообразил! Ну, ничего, она тут недалеко живет, можно навестить. Марго, ты хорошо ее знаешь?

— Не очень. Она живет в городе, вдвоем с внуком Никитой. Он какой-то недоделанный или вообще с приветом, смотрит мимо и никогда не здоровается. Президент какой-то недоделанной секты, «Руна» вроде. Как ненормальный носится на лыжах с собаками. Приехали на Новый год, привезли живность — трех собак и кошку. После Рождества уедут, если дороги почистят. Летом приедут опять.

— «Руна»? — обрадовался Иван. — Знаю! Все знают. Эзотерический клуб, я там был однажды. Хорошие ребята, правда, без царя в голове.

— А она правда ведьма? — спросила Стелла.

Марго пожала плечами.

— Может, и ведьма.

— А внук такой же?

— Говорю же, с приветом. Они каждый вечер гуляют с собаками. Навещают Рубана, он их любит.

— А ты?

Марго пожала плечами.

— О чем с ними говорить?

— А Мэтр о чем?

— Да все о том же! Каменные бабы, древние алтари, реликты, пещеры, вход в древний мир… всякая чушь. Рубан верит, и она… они оба верят. Она ему травы приносит. Я не выдерживаю с ней рядом. Да и она меня не жалует, одного Рубана. Ее все здесь боятся. Но в случае чего, бегут к ней.

— А гадать она умеет? — спросила Зоя.

— Она не гадалка, а ведьма.

— Может, скажешь, какая разница?

— Гадалки все шарлатанки, а ведьма — это серьезно, — сказал Иван. — Любой может стать гадалкой, вон в Интернете полно курсов. Даже я. Хочешь, погадаю по ручке?

— Хочу! — Зоя протянула ему руку. — А ты у нас ведьма или шарлатан?

Иван прижал ее ладонь к губам. Зоя хихикнула.

— Я у вас ведьмак. Слушай, моя красавица! — начал Иван, буравя ее взглядом. — Будешь ты жить долго и счастливо, и рядом с тобой будет достойный мужчина…

Миша поднялся и сказал резко:

— Зоя, мы собирались в поселок. Идешь?

— Подожди! — отмахнулась подруга. — Видишь, тут судьба решается.

— Как хочешь! — Миша стремительно вышел из гостиной.

— Смотри, бросит, — сказала Елена. — Миша у нас парень серьезный.

— Бросит? Меня? — рассмеялась Зоя. — Да он у меня в ногах валяется… поняла? Я не хотела сюда ехать, так он заплакал. Говорит, дань уважения Мэтру, не очень хочется, но сама понимаешь… все такое.

— Мишка заплакал? — не поверила Елена. — А ты, подруга, не свистишь, часом?

— Не он первый, не он последний. Стоит мне захотеть… Иван, возьмешь меня замуж?

— Возьму! Когда?

Зоя расхохоталась.

— Я подумаю! А там написано, что мы поженимся?

— А как же! Вот видишь, линия вокруг большого пальца? Это я!

Бесшумно появилась Наташа-Барби, сказала, ни к кому не обращаясь:

— Собачке уже лучше. Саломея Филипповна сказала: отравление, скорее всего крысиным ядом. Леонард Константинович в порядке.

— А кто траванул, не сказала случайно? — спросил Дим. — Кому она помешала?

— Что ты несешь! — воскликнула Марго. — Кому нужно ее травить! Ты же прекрасно знаешь, сколько ей лет. Пятнадцать! Она давно уже полудохлая. Я говорю Рубану: давай возьмем щенка, я присмотрела, а он ни в какую.

— Я иду гулять, — заявила Елена. — Кто со мной? Пока солнце.

— Может, поискать журналиста? — предложила Стелла. — А вдруг…

— Федор, вы с нами?

— С удовольствием. Только схожу, проведаю Леонарда Константиновича и Нору. На лыжах?

— Пешком. Дядя Паша выдаст валенки. Подъем! Наташа! Дим!

— Я пас! — Дим поднял руки. — Холодно, ну ее на фиг, эту романтику!

— А мы, Зоенька? — умильно спросил Иван. — День просто шикарный!

— Пошли! Хочу посмотреть на перевернутую тачку.

— Марго, ты с нами? — позвала Елена. — Ты чего кислая?

— Простыла, наверное, пойду прилягу…

* * *

— Здесь! — сказал Иван, останавливаясь. — Фары уже погасли. Представляете, девчонки, фары горели всю позапрошлую ночь! Смотрим сверху, а они светят. Прямо мистический ужас какой-то! Уже погасли.

— Куда же он все-таки делся?

— Скорее всего засыпало снегом.

— А почему собаки не взяли след? Мы на другой день искали с собаками. Не взяли след собачки-то. Мистика!

— Иван, ты такой впечатлительный! — хихикнула Зоя.

— Летим вниз? — Наташа-Барби стремительно шагнула с дороги в снег, упала на спину и заскользила вниз.

— Во дает! — сказала Зоя.

За Наташей-Барби, цепляясь за кусты, стали спускаться остальные. Зоя вскрикивала, оступаясь, мела сугробы своей шикарной норковой шубой. Иван удерживал ее за руку. Елена вырвалась вперед, заскользила, балансируя и размахивая руками. Федор последовал за ней, стараясь держать равновесие. Стелла и Артур, взявшись за руки, осторожно и медленно съезжали, сопротивляясь ускорению, тащившему их вниз…

— Уф! Приехали! — расхохоталась Зоя, отряхивая полы шубы. — Фары, между прочим, еще горят!

Они стояли кучкой, рассматривая завалившуюся набок машину. Передние фары действительно горели — едва заметно, выморочным желтоватым светом, находясь при последнем издыхании.

— Страшно! — выдохнула Стелла. — Машина еще живая, а человека нет…

Открытая дверца со стороны водителя, сугроб внутри, занесенное снегом лобовое стекло, паутина трещин и грязно-бурые пятна. Горящие фары… все еще горящие.

Они стояли молча. Даже Зоя прониклась пронзительным трагизмом картины и замолчала наконец.

— Куда он мог уйти? — сказал Артур, ни к кому не обращаясь.

— Уйти? Уползти. Мы пошли искать через шесть часов, значит, он мог прийти в себя, выбраться и уползти. Тем более тачка не перевернута, а только накренилась. Вопрос: куда?

— Она могла перевернуться несколько раз, а потом снова стать на колеса и завалиться набок. Надеюсь, он был пристегнут, — сказал Федор.

— Он мог уползти только сюда, — сказал Иван, показывая рукой. — В сторону от машины, как можно дальше… он мог опасаться взрыва. То есть оставил ее позади себя, за спиной.

— Мы искали везде, — напомнил Артур. — Вряд ли его успело засыпать снегом.

— Что ты хочешь сказать?

— За шесть часов? Снегопад был будь здоров, конечно, засыпало! Он где-то здесь.

— А колодцы? — сказала Наташа-Барби. — Марго говорила, здесь полно заброшенных колодцев.

— Колодцы в роще, около большого холма. Здесь их нет, я спрашивал, — сказал Артур. — И не полно, а всего два.

— Так куда же он все-таки делся? — повторил Иван. — Федя! Можешь ответить как философ?

— Пока нет.

— Фары погасли! — взвизгнула Зоя. — Только что!

— Господи! — ахнула Стелла.

Они снова замолчали. Стояли молча, смотрели на мертвые слепые фары, чувствуя, как медленно вползает в них гадкое липкое нечто, чему и названия-то не было… страх, не страх… оторопь, осознание собственной малости и беспомощности перед неизвестной силой… испытывая тоскливое желание оказаться как можно дальше отсюда… Солнечный день, казалось, померк.

— Я хочу уйти! — резко сказала Зоя. — Иван!

Они вздрогнули, и чары рассеялись. Все встало на свои места. Опрокинутая машина, погасшие фары, человек, который выбрался и уполз… куда-то.

— Возвращаемся! — скомандовал Иван. — Мальчики вперед, берем на абордаж девочек. Федор!

— Я похожу тут немного, — сказал Федор. — Дорогу я помню.

— Не вздумайте исчезнуть! — сказала Зоя. — А то останемся без сильного пола.

Никто не засмеялся, шутка была неудачной…

Глава 7

Что дальше?

Рубан полулежал на своем раздолбанном диване, подсунув под себя подушки, дымил сигарой; смотрел в потолок, думал. Через открытое окно залетали редкие снежинки. Нора лежала в его ногах, прикрытая пледом. Время от времени он, кряхтя, дотягивался до собаки рукой, проверял, жива ли.

Федор постучался. Не получив ответа, нажал на ручку двери, сказал с порога:

— Леонард Константинович, можно к вам?

— Заходи, Федя. Бери стул, садись. Саломея ушла?

— Давно. Мы ходили на место аварии…

— Нашел что-нибудь?

— Если вы имеете в виду следы журналиста, то нет. Все засыпано снегом. Надо бы вытащить джип, но, как я понимаю, сейчас это невозможно. Жалко будет, если растащат.

— Не думаю, народ здесь смирный. Пусть лежит, весной вытащим. Все равно. Где же он? Ты хоть что-то понимаешь? Мысли есть?

— Есть, Леонард Константинович.

— То есть ты можешь объяснить, что с ним случилось?

— Мне кажется, могу. Если отставить эмоции и ведьмовство, то на ум приходят только две версии, объясняющие, что с ним случилось. Несчастный случай или злой умысел.

Рубан помолчал. Потом спросил:

— Он жив?

— Не знаю. Могу предположить, что он выжил в аварии.

— А дальше что? Где он?

— Пока не знаю. Но думаю, узнаю.

— Отравление Норы как-то связано с аварией? Зачем ее отравили?

— Мы не знаем, отравили ее или нет. Она могла сама проглотить что-нибудь, в ее возрасте… сами понимаете. Случайно.

— Нора умная собака, она никогда ничего не возьмет случайно. Понимаешь, Федя, сначала журналист, теперь Нора… двое из тех, кто был ближе ко мне. Добавь сюда письма с угрозами… по-твоему, случайность? Сказать, кто следующий? — Он ткнул себя рукой в грудь. — Между прочим, Паша думает так же, сказал, будет здесь ночевать. Абсурд! В моем собственном доме, среди домашних и друзей… Я чувствую себя старым параноиком. Жизнь прожита, Федя, и ставки сделаны. Пора подводить итоги. Впереди одиночество и ожидание конца. Естественного или… — Он махнул рукой.

— Леонард Константинович, что за пораженческие настроения? Случайности имеют место быть, и никуда от них не денешься. Не нужно искать злой умысел там, где его нет. Или он не доказан. Письма — да, согласен, неприятно, но известные люди иногда получают письма с угрозами. Маленькие люди таким образом самоутверждаются. Куда они делись — вопрос, возможно, куда-то завалились или вы спрятали в надежное место. Найдем. Нора… не согласен, что злой умысел. Она ведь не умерла, Саломея Филипповна сказала, что будет жить. А ведь отравить ее до смерти нетрудно, принимая во внимание возраст. Журналист… Я остался около машины, когда все ушли, проверил тормозной шланг, ползал в снегу, разгребал снег. Первое, что приходит в голову, — перерезанный тормозной шланг. Все чисто. Бензина полный бак. Никто не планировал аварии, это был несчастный случай. Мы не знаем, в каком он был состоянии, возможно, выпил. Просто неудачно совпало.

— Так звезды встали? — сказал Рубан.

— Так звезды встали. Так что на этом поставим точку, Леонард Константинович. Вы помните, что у вас день рождения? И что гости явились на юбилей и вам нужно присутствовать на церемонии? Иван открыл мне по секрету, планируется ужин при свечах, а также сообщил, что привез петарды. Так что у нас будет полная возможность стать свидетелями большого фейерверка, переходящего в пожар. Заодно и проверим вашу теорию заговора и неслучайной цепи случайностей.

— Устал я, Федя. Не хочу никого видеть. Смотреть на их лица, пить с ними за собственное здоровье, зная, что каждую минуту могут отправить на тот свет…

— В таком случае нужно сыграть в рулетку, — ухмыльнулся Федор.

— В рулетку? — Рубан удивился и задумался; вдруг рассмеялся: — А ведь это мысль! Ты прав, Федя. Разнюнился, старый дурак. Ты прав. Поставим на кон жизнь. Нора, старушка, хочешь посмотреть на фейерверк? Надеюсь, до завтра ты оклемаешься. Нора! — позвал он, и собака подняла голову. — Жива? Завтра у нас праздник, девочка, готовься.

— Утром вы собирались мне что-то сказать, — напомнил Федор.

— Правда? — ненатурально удивился Рубан. — Не припоминаю…

* * *

— Иван, журналист пил? — спросил Федор, когда они остались вдвоем в гостиной. Остальные после ужина разбрелись по своим комнатам. Федор рассматривал иконы и коврики на стенах, Иван расставлял шандалы с каминной полки на полу вокруг кресла с Марго-дубль. Готовился к фотосессии.

— Пил? Как все. Просто ему больше надо было, парень здоровый. Пьяным его не видел.

— А когда поехал в поселок?

— Ты чего, Федя? У нас же ни хрена не осталось, потому и поехал. Был трезв как стеклышко.

— Почему один?

— Не помню. Наверное, никто больше не захотел. Дорога одна, мимо поселка не промажешь. А что?

— Какие у него отношения с коллективом? Были…

— Нормальные, ты чего, Федя! Елена издевалась, фыркала, что напишет он книгу, как же! Мишка воротил морду, ну да он себя раз в год любит. Зое он нравился, цепляла его, мускулы на руках щупала, а он таял. Простой парень, без подходов. Марго его не замечала, тоже вечно надутая… хотя… — Иван задумался. — Я видел их как-то в гостиной, сидели, разговаривали, голова к голове… я еще удивился. Рубан вообще не выходит, сидит у себя в мастерской — как я понимаю, они не очень, чего-то там у них не складывается. Рубан, конечно, гений, но характерец термоядерный. Я его люблю, Федя, и глубоко уважаю, он наша история. Смотрю на его «Оплакивание», самому впору заплакать, такая экспрессия бьет… через край! Гений-то гений, а с другой стороны, чему радоваться? Как художник, он кончился, поверь моему слову. Все в прошлом. Последние три года — ничего, полный ноль. Сын-неудачник. Столько баб было за всю жизнь, одних жен четыре, а в итоге пшик. Дим парень хороший, не злой, но ему все по фигу, абсолютно пустое место. Ты думаешь, Марго родит ему кого-нибудь? Даже не смешно. Слава, деньги, а потом что? Ученик Миша, гений, мастер… ты видел его? Что может создать художник с такой кислой рожей? Согласен, несколько работ заслуживают внимания, да, но это же декаданс! А где мажорная нота? Где, я тебя спрашиваю?

Иван вопросительно смотрел на Федора, и тот с трудом сдержал усмешку, вспомнив выставку, где они познакомились, — работы Ивана поразили его контрастом между радостным видом художника и его депрессивным творчеством. Иван понял и сказал:

— Когда это было! В молодости мы все душу рвем. Ладно, согласен, он мне не нравится… породы у нас разные, я простой человек, от сохи, а он весь из себя, выпендреж, понты… Что они в нем находят, убей, не понимаю! Елена косяки кидает, Зоя с ним спит, сюда вот заявилась, хотя это не ее. Подозреваю, замуж собирается. Вот возьму и отобью на хрен! У нас сегодня ночью рандеву, она придумала сниматься при свечах, представляешь? — Иван ухмыльнулся. — А ты думаешь, эта адвокатская парочка здесь просто так? Завещание он собирается переписать, не иначе. У всех свои проблемы, журналист им по барабану. Хотя, между нами, я думаю, никакой он не журналист.

— И кто же он по-твоему?

— Понятия не имею. Уж очень орбиты у них с Рубаном разные. У меня глаз алмаз, все замечаю… кстати, очень мешает в жизни. Так вот, однажды ставня в мастерской хлопнула, вроде как выстрел — так и жахнуло! Мы в гостиной сидели. Журналист за дверь выскочил, и я заметил, руку под мышку сунул, будто пушка у него там. То-то и оно. Андрей больше тянет на телохранителя, Федя, чем на журналиста. И Леша Добродеев его не знает. И все документы с собой таскал, ничего не оставлял в комнате. А зачем он тут… — Иван поднял брови «домиком» и развел руками. — Что-то в атмосфере, Федя, не того-с. Сложная атмосфера. Журналист исчез, собаку отравили. А с какой стороны прилетит, хрен его знает. Вроде все на виду, друг дружку тысячу лет знают, а тучки ходят. Я провожал Саломею, выскочил за ворота следом, а она вдруг остановилась, обернулась на Гнездо и перекрестилась! Не поверишь, у меня мороз продрал по шкуре! И припустила, как олимпиец, только ее и видели. Тоже почуяла недоброе, ведьма.

— Иван, какая ведьма? Да что ж вы все так повелись на мистику! Женщины ладно, им положено, но ты! Не ожидал.

Иван, криво усмехаясь, смотрел на Федора. Потом сказал:

— Вот только не надо меня дурить, Федя. Ходишь всюду, вопросы задаешь, около джипа остался, к Рубану запросто… За дурака держишь? Ты-то здесь каким боком? Объяснение дохлое. Я же помню стеклянных кукол, как ты маньяка ловил. Неспроста ты здесь. Ну? В чем дело?

Федор рассмеялся и поднял руки:

— Сдаюсь! Неспроста.

— Ну и?..

— Рубан получает письма с угрозами, растерялся, позвонил старому другу, тот посоветовал на всякий случай телохранителя. А потом предложил мне приехать и осмотреться. Что я и сделал. Места здешние прекрасно знаю, неоднократно бывал в студенческом лагере. Личность Рубана всегда была мне интересна. Только ты же понимаешь…

— Так я и думал! — обрадовался Иван. — Не боись, Федя, твоя тайна умрет вместе со мной. Высмотрел что-нибудь?

— Трудно сказать, Иван. Да ты и сам все видишь, ты здесь раньше меня.

— Значит, журналист, собака, письма… не случайно?

— Не знаю, Иван. Посмотрим. Раз ты меня раскусил, будешь товарищем по оружию. Слушай, смотри в оба… нам нужно уберечь Рубана.

— Ты хоть догадываешься, откуда рванет?

— Я даже не уверен, что рванет. Преступник не объявляет о намерении совершить преступление, он его совершает. А здесь скорее желание напугать… Деморализовать. Сюда вписывается отравление Норы… если это было отравление, и исчезновение журналиста.

— Зачем?

— Не знаю. Рубан немолод, давление, сердце…

— А что ты высмотрел на месте аварии?

— Ничего. Были кое-какие версии, но они не подтвердились. Ты помнишь тот вечер, когда журналист уехал в поселок? Кто находился в доме, помнишь?

— Да все тут были… сидели в гостиной, трепались. Марго выходила на кухню, потом к Рубану. Помню, мы спрашивали, как он. Елена принесла себе из кухни чай, шмыгала носом. Адвокаты сидели на диване, молчали. Наташа-Барби, Елена… Она хорошая баба, но злая. Потом Артур вышел за шалью — супруга мерзла. Не было долго. Вернулся без шали, сказал: не нашел. Она пошла сама. Потом пришла Зоя, и все завертелось вокруг нее… Я смотрел на нее и думал, что красивой женщине все сходит с рук — и глупость, и грубость, и дурной базар. Рассказывала про магазины в Париже, Елена ехидничала. Я спросил: а в Лувре была? Она наморщила лоб, говорит, не помню такого, мы ходим только в самые шикарные. Елену аж перекосило. Но хороша! Под конец пришел Мишка, заспанный, морда красная, кислый; стал разжигать камин… любит он разжигать камин — можно сидеть спиной к обществу и презрительно молчать. Все вроде.

— А Дим?

— Дим? — Иван задумался. — Не помню. Ты понимаешь, Дим не бросается в глаза… не знаю, как это у него получается. Что есть, что нету. Если бы он вообще исчез, никто бы не заметил. Был! — Иван хлопнул себя ладонью по лбу. — Был! Пришел и с порога закричал: а где Андрюха, не вернулся? А что?

— На всякий случай.

— Ага. — Иван уставился на Федора в упор, на физиономии отразилась напряженная работа мысли.

— Что? — спросил Федор.

— Слушай, Федя, будь другом, присядь около куклы! — вдруг сказал Иван. — На подлокотник. Классная задумка — кукла и человек. Глубокое философское содержание.

— Какое же?

— Она неживая, он живой. Единство и борьба… как и в жизни. Вот сюда! Слева!

Федор повиновался.

— Хорошо! Прислонись к ней, будто что-то говоришь. Возьми за руку. Или нет… приподними ей край шляпы, будто заглядываешь в лицо. Ага! Классно смотритесь, ребята.

…Федор сидел на подлокотнике кресла, испытывая странное чувство нереальности. Рядом с ним сидела, не опираясь на спинку, вытянув длинные тонкие ноги в черных чулках, неподвижная гипсовая кукла с ярко раскрашенным бессмысленным личиком.

Иван самозабвенно бегал вокруг Федора и Марго-дубль, щелкал камерой…

Глава 8

Взрыв

По-видимому, на свете нет ничего, что не могло бы случиться.

Гипотеза Марка Твена

Около трех ночи звякнул будильник. Иван захлопал рукой по тумбочке. Сел, зевнул, потянулся. Нашарил шлепанцы. Встал. Прислушался к дыханию Федора. Накинул халат и отправился в ванную в конце коридора. Вернулся, благоухая лосьоном, свежий и бодрый, бесшумно оделся, взял камеру и помчался в гостиную на ночное рандеву.

Федор слышал сквозь сон Иванову суету, слышал, как осторожно открылась и закрылась дверь комнаты и наступила тишина. Но ненадолго. Не успел он снова погрузиться в сон, как был вырван из него внезапно и резко.

— Федя! Федя! Вставай! — Иван тряс Федора за плечо. — Господи, да вставай же ты!

— Иван? Что случилось? — Федор вскочил с кровати.

— Пошли, Федя! На, возьми! — Иван ткнул в руки Федору какую-то одежду. — Накинь!

— В чем дело?

— Тише! Пошли!

Иван вытолкал Федора из комнаты и побежал по коридору. Федор невольно ускорил шаг. Они влетели в гостиную. Картина, представившаяся глазам Федора, была зловещей. Там царил полумрак, разбавленный светом трехсвечного шандала с каминной доски — он стоял на полу, справа от кресла с Марго-дубль; оранжевые огоньки фитилем метались от сквознячков. С чувством мгновенной оторопи Федор увидел, что женщин было две! Одна, в черном, сидела в кресле; другая, в красном, сидела на полу, прислонившись к креслу, концы длинного белого шарфа лежали на полу… обе пугающе неподвижны, с закрытыми лицами: у той, что в кресле, полями шляпы, у той, что на полу, длинными светлыми волосами. Сверкающая серебряная сумочка на цепочке лежала рядом.

— Она мертвая! — шепотом закричал Иван. — Я пришел, думал, буду первым, подготовлю все… смотрю, горит один подсвечник, стоит на полу. Что, думаю, за хрень, опоздал! Нескладуха получилась… и она сидит, прислонилась к креслу, светотень — фантастика! Кричу: «Привет! Извини, что опоздал, больше не повторится, с меня бутылек!» — пошутил вроде, подхожу к камину, достаю зажигалку, зажигаю второй подсвечник, несу к креслу, она ни слова, молчит… я еще подумал: удачная задумка. Спросил, как удалось проснуться и что сказал Мишка, и вообще, может, сбежим отсюда на фиг, а она опять молчит. Тут меня как по голове шарахнуло… и вроде как шерсть дыбом и холодом обдало… тронул за плечо, а она возьми и повались на бок. Я ее придерживаю, а она валится, валится…

Ивана несло, он говорил и не мог остановиться. Федор тронул его за плечо, и он умолк на полуслове.

— Включи свет, — сказал Федор. — И закрой дверь.

…Зоя была мертва. Федор осторожно отвел волосы с ее лица, рассмотрел белый шелковый шарф и под ним багровую полоску на шее. Рука ее была еще теплой; выпущенная Федором, она безвольно упала ей на колени; он задержал взгляд на длинных кроваво-красных ногтях — на указательном пальце ноготь был сломан.

— Что делать, Федя? — Иван стоял рядом, его трясло. — Может, «Скорую»?

— Поздно, Иван. Да и дороги завалены. Нужно вызвать местную полицию, составить протокол, поговорить со всеми.

— Да тут такой полицейский… мальчишка! Мы журналиста все вместе искали. И помощник такой же.

— Неважно, существует процедура. Телефон есть?

— Прямо сейчас? У дяди Паши есть, надо разбудить.

— Прямо сейчас. Может, фельдшера… есть у них больница или на худой конец какой-нибудь медпункт?

— Они лечатся у бабок вроде Саломеи… не знаю насчет медпункта.

— Как я понял, она пришла раньше? Или ты опоздал?

— Я пришел вовремя. Она… наверное, она перепутала время. Она сказала, что поставит будильник, у нее маленький дорожный будильник… она говорила…

— Ты выходил в ванную комнату, ты что-нибудь слышал? Шаги, шорох, треск пола… любой звук? Может, дверь открылась?

— Ничего, было тихо. Не помню… Понимаешь, я был… как тебе сказать… Она мне нравилась, и я думал… мы вдвоем, ночью, понимаешь? Я был на взводе, как после бутылька, я вообще ничего не слышал, одна мысль долбила: мы вдвоем ночью…

— Понимаю. В коридоре горел свет?

— Горел ночник.

— Ты знаешь, где комната дяди Паши?

— Знаю. В конце налево.

— Нужно разбудить. Займись снимками, а я схожу к нему, пусть вызовет полицию. Потом к Рубану, посмотрю, как он.

— Народ будить?

— Пока не нужно. — Федор посмотрел на часы. Было без двадцати четыре.

— Что это, Федя?

— Убийство.

— За что?

— Скорее почему. Не знаю. Мотив нам пока неизвестен.

— Федя, это Мишка! Он ревновал! Он так на меня смотрел… сожрал бы заживо! Дрянной тип!

— Не знаю, — повторил Федор. — Ты ее сфотографировал?

— Господи, нет! Конечно, нет!

— Нужно.

— Рубану скажешь?

— Если он спит, будить не стану. Попрошу дядю Пашу посидеть. Сказать придется, сам понимаешь.

— Я не понимаю, при чем здесь она?

Иван то ли намеренно, то ли случайно избегал называть Зою по имени.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну… все! Всю эту чертовщину! Ты же сам говорил… что-то варится вокруг! Журналист, собака, письма! Теперь… она. Каким боком она? Она вообще случайный человек, ее Мишка привез. Ей здесь не нравилось, она хотела уехать… Лучше бы она уехала! А теперь сидит около куклы… теперь их две… неживых! — Иван, вытаращив глаза, смотрел на Федора. — Почему около куклы? Никто не знал, во сколько мы договорились встретиться… вроде Мишка мог проснуться, проследить… больше некому! Или убийца ожидал ее, или она застала его врасплох… что-то он там делал…

— Не думаю, — сказал Федор. — Она бы окликнула того, кто там был, ты бы услышал голоса… хоть что-то.

— Не факт, Федя. Она вошла, увидела, сказала что-нибудь, принимая за игру, шепотом… ну вроде: «Ты тоже на фотосессию?» Могло так быть? Понимаешь, ее поза вполне естественна, поверь… ее туда не принесли, понимаешь? Я же вижу… Когда ее… она сидела, понимаешь? Она сама уселась у ног куклы… — Он вдруг ахнул: — Убийца стоял за креслом! Когда она вошла, она никого не заметила! За портьерой!

— А кто зажег свечи?

— Она! Пришла, зажгла, села рядом с креслом. А он сзади…

Федор с сомнением покачал головой:

— Не факт, что сама. Не мог он стоять за шторой. Она курила?

— Нет!

— Значит, зажигалки у нее не было, спичек я тоже не вижу.

— Почему он не мог стоять за портьерой?

— Потому что первым мог прийти ты, а не Зоя. И ему пришлось бы стоять за шторой все время, что вы там были. То, что ты опоздал, случайность.

— Тогда я вообще ничего не понимаю! Откуда он знал, что я опоздаю?

— Он не знал, или… стоп! Дай-ка твой мобильник! Ты поставил будильник на два тридцать, так?

— Так, я же говорил. — Иван достал из кармана брюк мобильный телефон, протянул Федору. Тот посмотрел, протянул обратно Ивану. Тот вытаращил глаза:

— Что за черт! Три часа! Этот чертов будильник стоит на три часа! Я не опоздал… то есть опоздал… не понимаю, как я мог так облажаться!

— Ты когда выставил будильник?

— После ужина.

— Мобильник был все время с тобой?

— Черт его знает! Помнишь, мы потом еще пошли прогуляться, светила луна, прояснилось…

— Или ты, по твоим словам, облажался, или убийца выставил другое время. Кто еще ходил гулять под луной?

— Да все вроде. Кроме тебя, ты сказал, что пойдешь к Рубану. Знаешь, Федя, если ты прав и убийца переставил время, то неважно, кто ходил. Все пошли одеться и выходили кто раньше, кто позже. Если я оставил мобильник в гостиной, кто угодно мог, а потом пошел гулять.

— Ты прав. Если предположить, что убийство было подготовлено, то часы переставили. Если нет… то убийца рисковал и очень спешил. Я думаю, он ожидал ее за дверью, и когда она вошла, он накинул ей на шею шарф… сразу. — Он помолчал, потом добавил: — Он мог сразу уйти, но он зажег свечи и перетащил ее к креслу… на платье сзади хвойные иголки, они налипли, когда ее тащили через гостиную. Зачем так рисковать? Похоже, он придавал какой-то смысл антуражу.

— Не заметил иголок, — пробормотал Иван. — А свечи она могла зажечь сама. А перетаскивать зачем? Ты уверен? Поза естественная…

— Я заметил. Поза естественная, потому что… — Федор взглянул на бледного Ивана и замолчал.

— Потому что не наступил ригор мортис[2]…

— Верно. Ей можно было придать любую позу. И если он это проделал, значит, не торопился. Он знал, что у него есть минут двадцать до твоего прихода.

— Я мог прийти раньше…

— Мог. Убийца рисковал, согласен. Это говорит о том, что у него крепкая нервная система или он был, как говорится в старых книжках, одержим чувством. Ты не помнишь, когда ты пришел, дверь в гостиную была открыта или закрыта?

Иван задумался.

— По-моему, закрыта. Не помню. Черт! — Он яростно потер затылок. — Прикрыта! Точно! Не закрыта, а прикрыта.

— Случайно не знаешь, чей шарф?

— По-моему, ее… она носила его с шубой.

Федор кивнул и сказал:

— Не будем терять времени. И начинай снимать.

…Рубан спал. Федор слышал его тяжелое дыхание. Он постоял на пороге мастерской и бесшумно закрыл дверь. Подождал в коридоре дядю Пашу. Тот прибежал с ружьем, взглянул вопросительно.

— Паша, звоните в полицию, у нас чэпэ, убита Зоя.

— Убита? — Дядя Паша вытаращил глаза. — Мишкина невеста? Как это — убита?

— Ее задушили. Нужно вызвать полицию.

— Задушили? — Дядя Паша потрясенно помолчал, раздумывая. — Полиция… да с них толку как с козла молока. Им только кур гонять. Где… ее?

— В гостиной. У них с Иваном на три ночи была назначена фотосессия, он пришел, а она… там. Надо закрыть дверь, чтобы никто туда не совался.

— Кто-то из своих. Сделаем, Федя. Я так и знал, что добром это не кончится.

— Что добром не кончится?

— Иван вокруг нее так и вился мелким бесом, а Мишка злился. Лиза сказала, что они сильно ссорились после ужина. Он ей выговаривал, а она его матом! Артистка эта носатая тоже ее не жаловала, сам слышал, как они с Марго ей кости мыли: и дура, и необразованная, только и радости, что денег немерено. А Мишка дурак, мол, если женится. Понимаешь, она тут чужая была… тут все свои, а она чужая. И адвокатишка этот так и шныряет вокруг, присматривается. Тоже чужой. Хозяину надо бы сказать, а как скажешь? Он из-за собаки убивается, а тут человек. Она ему нравилась, говорил, красивая женщина, похожа на его вторую жену. Горе-то какое… Он последнее время сдал, никого не хочет видеть, сидит один… раньше с ружьишком ходили… в прошлом году еще, а теперь не хочет. Я предлагал, говорю: пойдем к леску, погода хорошая… до снега еще, зайцев полно, а он говорит: отходился я, Паша, все. Может, врачи нашли чего, вот он и переживает… сам не свой. Лиза говорит, приехал сюда вроде как попрощаться…

Он продолжал говорить, вспоминая прошлое житье, про одиночество мастера — даже друг не приехал, сломал ногу, а что дальше… видать, ничего хорошего. Старость не радость. А теперь еще и это…

…Полицейский и его помощник прибыли в пять утра. Молодые необтертые парни, оба местные. Постояли над жертвой, явно не представляя, что делать. Иван снова повторил свой рассказ. Федор сказал, что нужно написать протокол; упаковать в полиэтиленовый пакет подсвечник — тот, что, возможно, зажег убийца. Хотя может и жертва. И шарф. А также проверить время на будильнике…

…Миша спал или делал вид, что спит. Федор тронул его за плечо. Он открыл глаза, уставился на них, в глазах его было изумление. Рывком сел на кровати, забормотал:

— В чем дело? Что вам нужно? Что случилось?

— Ваша подруга была убита сегодня ночью, — сказал Федор, глядя на него в упор.

— Убита… что вы несете? Как убита? Зоя? Где она?

— В гостиной. Вы знали, что у нее ночная фотосессия?

— Знал! Она сказала. Я был против, но она… Я могу ее увидеть? Что с ней?

— Она была задушена. Вы выходили из комнаты ночью?

— Нет… — Лицо у него было перевернутое. Не то хороший актер, не то действительно потрясен. — Я даже не слышал, как она ушла.

— Вы слышали будильник?

— Нет, я принял снотворное. — Он потер лицо руками. — Совсем не могу спать в этом проклятом доме. Лучше бы мы уехали… ушли пешком! Зоя просила…

— Я могу взглянуть на будильник?

Миша кивнул на тумбочку. Федор достал из кармана носовой платок, осторожно взял изящную вещицу — часы в виде шара на тонкой ножке, похоже, золотые. Будильник был поставлен на два тридцать…

…В семь Федор попросил Лизу собрать всех в кухне. Гостиная была закрыта. Они собрались — недоумевающие, сонные, ничего не понимающие. Недовольные. Федор рассматривал их лица и медлил; ему казалось, что он заметит! Должен заметить. Выражение лица, гримасу, отведенные глаза, уклончивый взгляд… что угодно! То, что укажет на убийцу. Убийца был единственным, кто знал, что случилось. Но он ничего не заметил. Они все таращили на него глаза и перешептывались. Елена криво ухмылялась…

— Я попросил вас собраться, чтобы сообщить, что ночью в доме произошло убийство.

Федор видел, как улыбка на лице Елены сменилась растерянностью. Как побледнела и облизала мгновенно пересохшие губы Марго. Как они переглянулись и тут же отвели взгляд. Как беззвучно охнула Стелла. Дим пристально всматривался в его лицо, словно боялся пропустить хоть слово. Наташа-Барби сидела с опущенными глазами, ее руки были сложены на коленях; на ее лице не отразилось ровным счетом ничего…

— Позвольте! Как — убийство? — поднялся Артур. — Что вы… как это понять? Кто убит?

— Зоя! — выпалила Елена. — Ее здесь нет. Это Зоя?

— Иван, это Зоя? — спросил Дим. — Она говорила, что у вас ночная сессия! Что случилось?

— Она была мертвая, когда я пришел, — сказал Иван.

— Какой ужас! — вскрикнула Стелла.

— Как ее убили? — спросил Артур.

— Она была задушена, — сказал Федор. — Постарайтесь припомнить, возможно, вы слышали что-то ночью, шаги, голоса…

Они переглянулись. И… промолчали.

— Кто знал о фотосессии?

— Я знала! — Елена подняла руку. — Мы с Марго знали, нам Зоя сказала. Все знали! Она рассказывала в гостиной, все там были.

— Все знали, — повторила Марго.

— Мы ничего не знаем, — прошелестела Стелла. — Наша комната на втором этаже.

— Я не выходил. Принял вечером и провалился… — сказал Дим. — И мы тоже на втором. Правда, Натка?

Наташа-Барби промолчала.

— А где Миша? — спросила Елена.

И наступила тишина. Они не смотрели друг на дружку. Пауза затягивалась. Федор рассматривал их лица. Похоже, они уже нашли убийцу…

— Они вчера ссорились, — сказала Елена. — Как я понимаю, из-за фотосессии. Миша был против.

— Это ни о чем не говорит, — сказал Артур. — Я тоже был бы против.

— Они ссорились вечером, — сказала Стелла. — Я тоже слышала, перед ужином.

— После ужина!

— Я ничего не слышала, — сказала молчавшая до сих пор Наташа-Барби. — Когда мы шли на ужин, было тихо.

— Какая разница! — резко сказала Елена. — Господи, да что же это творится! И не убраться отсюда из-за проклятого снега. И ведь не хотела ехать, как чувствовала… Марго уговорила!

— Ты сама напросилась! — выпалила Марго. — Сказала, пригласить для тебя стоящего мужика.

Елена вспыхнула:

— Я шутила! Шуток не понимаешь? Нужно позвонить ее родным, Миша должен знать…

— Отец знает? — спросил Дим.

И снова настала тишина. Они переглядывались и молчали…

Глава 9

Нащупывание истины

Не задавайте людям вопросы, на которые у них нет определенного мнения или на которые они не будут отвечать правдиво.

Из законов Энона

— Что случилось, Федя? Я же чувствую. Нашли журналиста? Живой? — Такими словами встретил Мэтр Федора Алексеева, переступившего порог мастерской. Он всматривался в его лицо, готовый к дурным новостям, и тем не менее надеясь на лучшее.

— Нет, Леонард Константинович. Пока не нашли. Тут такое дело…

— Паша пришел с ружьем, я думал, на охоту, сидел тут, как в засаде… ничего не понимаю! Нора спит, зову, не откликается…

Федор потрогал собаку, неподвижно лежащую в ногах Рубана. Нора была мертва.

— Что, Федя? Что с ней?

— Леонард Константинович, Нора… — Федор запнулся.

— Умерла? — Рубан откинулся на подушки, отвернулся к стене и закрыл глаза. — Бедная старушка Нора, моя верная подруга…

— Леонард Константинович… — сказал Федор и умолк.

Он стоял посреди комнаты, чувствуя себя беспомощным; Рубан не шевелился, отвернувшись к стене. Труп собаки лежал в его ногах.

— Федя, достань там виски, в шкафу. Помянем Нору. — Рубан уселся в кровати.

Полный сомнений, Федор повиновался. Рубан плеснул виски себе в чашку, Федору в стакан. Они выпили.

— Нечем закусить, — сказал Рубан. — Я не подумал.

— Я принесу вам поесть. — Федор поднялся.

— Спасибо. Принеси. Жизнь продолжается, Федя, и нужно благодарить за каждый день.

Дверь вдруг распахнулась, в комнату влетела Марго и закричала:

— Рубан, они убили Зою! Они ее задушили! Ночью! — Она зарыдала.

— Как — убили? Федя! Что происходит? — Рубан вдруг стал хватать воздух широко раскрытым ртом; захрипел, схватился за сердце и упал на подушки.

— Леонард Константинович! — Федор бросился к Рубану, приподнял, подсовывая подушки. Крикнул Марго: — Позовите Пашу!

Марго выскочила из комнаты. Через пару минут прибежал дядя Паша.

— Паша, Рубану плохо, нужно врача… тут есть врач?

— Сейчас сгоняю за Саломеей!

— И заберите Нору… пожалуйста.

— Подохла? Отмучалась, бедолага. Хорошая собака была, умная, как человек, все понимала. — Кряхтя, дядя Паша поднял Нору и пошел к двери: — Федя, открой! Ты посиди с ним, на столе лекарство от давления и от сердца, дашь, а я сейчас за Саломеей.

Дверь за ним захлопнулась, и Федор подумал, что вчера Саломею Филипповну вызывали к больной собаке, а теперь к человеку… Аналогия напрашивалась сама собой, и Федор с усилием отогнал от себя неприятную мысль.

Он сидел у изголовья Рубана, прислушиваясь к его тяжелому дыханию; время от времени подходил к двери, надеясь услышать голоса и шаги дяди Паши и Саломеи Филипповны.

Она шумно вошла, протопала к кровати, взяла руку Рубана. В комнате резко запахло влажной шерстью и сухими травами. Лицо ее было кирпично-красным с морозу, густые черные брови нахмурены. К удивлению Федора, она вытащила из своего саквояжа стетоскоп.

— Ну что? — спросил он, когда она повернулась к нему, выдергивая из ушей гибкие трубки.

— Плохо. Надо бы в районную больницу… Плохо.

— Что же делать?

— Надеяться. Я заварю траву. Поить через каждые два часа. Ну и то, что он обычно принимает. Посмотрим.

— Вы не могли бы остаться… хоть на пару часов?

— Останусь. Покажи, где кухня, пойду заварю. И закрой окно, не дай бог, воспаление легких схватит.

…Гнездо притихло. Все сидели по своим закуткам, не высовывая носа. Короткими перебежками добирались до кухни, получали от Лизы тарелки с едой и летели обратно. В комнате Рубана бессменно сидели Саломея Филипповна и Федор. Иногда заглядывал дядя Паша, спрашивал с надеждой: «Ну как?»

Саломея Филипповна качала головой, и дядя Паша, постояв минуту, бесшумно исчезал.

— Мне нужно с вами поговорить, — сказал вдруг Федор.

Саломея Филипповна остро взглянула и кивнула.

— Паша сказал, что вы каждый день гуляете с собаками, утром и вечером. У вас три собаки, и вы с ними гуляете. Он сказал, что вы обычно идете в сторону поселка, там ровная местность… так?

Она молча смотрела на Федора.

— Саломея Филипповна, если вы были там в день аварии, то могли что-нибудь видеть… — Фраза повисла в воздухе.

Женщина все так же молча и выжидающе смотрела на Федора.

— Я хочу спросить… что вы видели?

— Паша сказал, что тут у вас убили женщину. Задушили. Правда? Насмерть задушили?

— Правда.

— Когда?

— Ночью, примерно в три утра.

— Кто? Артистка? Я поняла, что не Мария, Паша сказал бы. Не Наталья, не приведи господь?

Не сразу Федор сообразил, что Мария это Марго.

— Не артистка и не Мария. И не Наташа. Убили невесту Миши, ученика Леонарда Константиновича.

— Помню ее, видела с фотографом позавчера. Он заставлял ее лезть в сугроб, она отбивалась и хохотала. Невеста Миши, говоришь?

В тоне ее прозвучали странные нотки.

— Считалось, что невеста. Говорят, он ее ревновал.

Она кивнула.

— Ревность — поганое чувство… много бед от него.

— Я спросил, кого вы видели…

— Ты спросил? — перебила Саломея Филипповна. — А кто ты такой, чтобы спрашивать? Ты приехал позже всех, никогда раньше тебя не видела… откуда ты взялся?

— Меня пригласил Леонард Константинович.

— Ты не из их компании. Должно, из сыщиков, так?

— Так, — усмехнулся Федор, отдавая должное ее проницательности.

— Что случилось, не скажешь?

Федор смотрел на нее, раздумывая. Потом сказал:

— Леонард Константинович получил несколько писем с угрозами. Пропал журналист… он был не журналистом, а телохранителем. Отравили Нору, она умерла ночью или утром. Сегодня ночью задушили женщину, около трех…

— Видела что-то… мало ли. — Она помолчала. Спросила после паузы: — Почему я должна тебе верить?

— Потому что я приехал после аварии.

— Резон. — Она перевела взгляд на Рубана. — Ты прав, видела кое-что.

— Что?

— Выгляни в коридор, — приказала Саломея Филипповна.

Федор повиновался. За дверью было пусто. Он вернулся, сел, выжидающе уставился на ведьму.

— Я видела аварию. Машина ехала от Гнезда в поселок. Уже темнело, по дороге шел человек, навстречу машине. Я его не распознала, далековато мы были. Он остановил машину, возился… не видно было, кажется, сел внутрь, а через минуту выскочил и побежал. А машина пошла своим ходом до поворота, не свернула, сбила ограду и покатилась вниз по скосу.

— Человек, которого вы видели, спускался к машине?

— Не видела, вряд ли. Говорю: уже темнело. Когда мы подошли, там никого не было. Внизу горели фары, машина перевернулась несколько раз и встала на колеса, только завалилась набок. Мы спустились…

— Вы нашли его?

— В машине никого не было.

— Что значит — не было? Куда же он делся? И собаки не взяли след?

— Собаки стали выть.

— Выть? Почему?

— Испугались, должно. Жались к ногам.

— Через сколько времени вы спустились к машине?

— С полчаса прошло. И еще час мы ходили вокруг.

— Как вы это объясните?

Она смотрела насмешливо.

— Бывает, что нету объяснения. Нету, и все. Не все можно объяснить.

— Послушайте, что за… — с досадой сказал Федор. — Сверхъестественные силы вмешались?

Она пожала плечами.

— Думай сам, если сыщик. Леонард Константинович сказал, что ты философ. Когда я пришла к собаке, сказал, что у него, мол, новый гость, философ. Ты правда философ?

— Правда.

— Вишь как, и сыщик, и философ. Вот и думай, тебе все карты в руки, понял? Соображай, какие тут силы вмешались или не вмешались. И один тут убийца действует или двое.

Она с ухмылкой смотрела на него в упор, и Федор понял, что ничего больше от нее не услышит.

— Пускай с ним ночью Паша посидит, — сказала Саломея Филипповна после паузы. — Не оставляйте одного.

— Как он?

— Плохо. Даст бог, переживет ночь, утром полегчает. Я буду утром, принесу траву.

Он проводил Саломею Филипповну до двери, стоял на пороге, смотрел ей вслед. Она обернулась и сказала:

— Все, что спрятано человеком, способен найти другой человек. Все равно вылезет, лишь бы поздно не было. Бывай, философ!

И была такова. Последние слова ее прозвучали как пророчество. Федор прислонился плечом к стене, перебирая в памяти рассказ ведьмы. Был мужчина, который остановил машину, сел внутрь и тут же выскочил, а машина покатилась до поворота и слетела с полотна. Когда она с собаками подошла ближе, мужчины не было, куда он ушел, она не видела. Внизу около перевернутой машины тоже никого не было. Куда же они делись? Мужчина мог пойти или в сторону поселка, то есть ей навстречу, или в сторону Гнезда, то есть от нее. Больше здесь идти некуда. И если она его не видела, то вывод напрашивается сам собой: он ушел по направлению к Гнезду. Таким образом, вырисовывается следующая картина: некто ожидал машину метрах в пятистах от Гнезда, перед поворотом на поселок; завидев, пошел навстречу, остановил, уселся внутрь, ударил журналиста… чем-то и выскочил из машины. Подождал, пока машина слетит с дороги, и пошел к Гнезду. А почему он не спустился вниз, чтобы убедиться, что жертва мертва? Возможно, заметил Саломею Филипповну с собаками и поспешил убраться прочь. А возможно, был уверен, что тот мертв… В машине следы крови, то ли от аварии, то ли от удара убийцы… Свой? Других здесь нет. Свой. Кто? Мужчина. Вряд ли женщина. Хотя всякие бывают женщины.

Федор мысленно перебрал гостей: Миша? Наследник Дим? Адвокат? Дядя Паша? Рубан? Иван? Кто-то догадался о его роли телохранителя? Встречал раньше? Подслушал его разговор с Рубаном?

Догадки как карточный домик, дунь — разлетится. Пока нет мотива. И ведьма Саломея… тоже! Собаки выли, исчез, вмешались потусторонние силы… что за кликушество! Мощная самоуверенная ироничная старуха, повидавшая в жизни всякого, и вдруг потусторонние силы… Не верю! Сказала, что объяснения нет, потому что не все можно объяснить. И тут же добавила, что все, что спрятано человеком, может… нет, способен! Способен найти другой человек. Не женщина, а Сфинкс с загадками, с досадой подумал Федор. И как это прикажете понимать? Два взаимоисключающих заявления. Не может, а способен. Может — это может, а способен… это скорее из области соображений и рассуждений, так? Аналитика, рефлексия, воображение, расстановка фигур… Черт! Не будем усложнять, одернул себя Федор.

* * *

— Иван, нужна твоя помощь, — сказал Федор Ивану Денисенко.

— Ты представляешь, Федя, а я-то нагадал ей долгую и счастливую жизнь! — простонал Иван, глядя на Федора несчастными глазами. — Сидели за столом, трепались, смеялись, пили… Зоя была обвешана мишурой… я так и не понял, золото или бижу… да и неважно, на ней все смотрелось. И нагадал счастье и хорошего мужика… еще подмигивал, вроде с понтами, вот он, мол, этот мужик, рядом, не надо далеко ходить. И Мишка был, кидал косяки, злился. Ты сидел у Мэтра, а мы с ним чуть не подрались. Он сказал, что некоторые как отметятся в третьесортной выставке, так думают, что схватили судьбу за хвост… Это он на мою канадскую выставку, сволочь, намекал. Ну, я ему и врезал, говорю, правильно, а еще есть такие, что схватили за хвост, блеснули авансом с подачи учителя, а потом этот самый хвост и выпустили, потому как король оказался голым, ни на что путное не годным. Он вскочил, а Марго заорала, чтобы прекратили. А Зоя хохотала… — Иван тяжко вздохнул. — Ослепительная женщина… Нагадал счастье, а получился пшик. Не ирония, скажешь? Ирония и есть. Человек предполагает, а Бог располагает… бабка моя любила повторять. Вечером нагадал, а ночью ее… Своими руками прибил бы гада! Я ставлю на Мишку! Он никогда мне не нравился, одни понты и кислая рожа — все дерьмо, а я гений! Они накануне поссорились, все слышали. Я все сделаю… — Иван сжал кулаки. — Что нужно, Федя?

— Задержать Мишу. Я хочу обыскать его вещи. Сможешь?

— Задержать? Как?

— Пригласи его в поселок, скажи, посидеть в баре… или что там у них. Есть ведь что-то? Кафе! Скажи, помянуть Зою, вырази соболезнования, дай понять, что вы друзья по несчастью. Покайся, что Зоя тебе очень нравилась… как-то так.

— Он не поверит.

— Поверит. Ему сейчас плохо, от него шарахаются как от зачумленного. Ему нужно выговориться.

— Не уверен, что у меня получится, — высокомерно сказал Иван. — Я не умею притворяться.

— А ты постарайся, больше некому. Всякий художник в душе актер. Сделаешь?

— Ну… не знаю. Если нужно, я попробую… но не обещаю, он меня терпеть не может. И я его.

— Теперь вы товарищи по несчастью, делить вам нечего.

— Знаешь, Федя, а ведь она мне нравилась! Между нами как будто искра проскочила. И то, что она согласилась прийти ночью… Я все время вспоминаю, кто предложил эту встречу…

— И кто же?

— Я! Но она только смеялась, говорила, что раньше десяти утра не встает. А потом вдруг говорит: подумаю.

— Вы были одни?

Иван задумался.

— Нет, это было в гостиной… не одни.

— Кто еще был с вами? Кто знал о ночной встрече?

— Понимаешь, Федя, это прозвучало как шутка, так это и восприняли. Елена, помню, сказала, что ночью здесь полно привидений, сама слышала в коридоре шаги и шорохи. Дим сказал, что рассчитывает на фотку «ню». Марго врезала ему, что «ню» это его морозоустойчивая Барби, а он ответил… причем так самодовольно, что да, согласен, что «ню» то «ню». Его невозможно обидеть, прыгает как мячик. Но знаешь, мне иногда кажется, что это напускное… иногда он так смотрит на Марго, с таким выражением… злорадства, что ли, с ухмылкой. Неудивительно, соперница, рано или поздно придется делить наследство.

— А она как на него смотрит?

— Никак не смотрит. По-моему, она его ненавидит. Несколько раз зацепила Наташу-Барби, но та не обратила внимания. Вот кто человек в себе — спокойная, как слон, с улыбочкой, голосок мягкий, как у сирены… помнишь, они заманивали моряков на мель? То-то и оно. Поверь, Федя, недаром она Рубана за ручку держит, все они нацелились на папины миллионы. И сеансы йоги в строчку, а старик слюни пускает. Вот Марго и кидается. Та еще штучка. Вообще Дим и Наташа интересная парочка, такие разные, и вместе с тем много общего: все по фиг, он спит, она в нирване.

— Я думал, Наташа тебе нравится, — заметил Федор.

— Очень нравится! Ты же видел ее на веранде… красотка! Я бы на ней женился, но, понимаешь, с такими как Зоя или Марго все ясно, даже с Еленой, а с Наташей… черт знает, что варится в ее черепушке. Еще возьмет и яду в чай насыплет, и с улыбочкой поднесет, и будет смотреть, как ты пьешь. А потом усадит на диван и подсунет подушку, возьмет за руку… Она йог, а для них что жизнь, что смерть — без разницы.

— Ты действительно думаешь, что Наташа способна насыпать яду?

— Да нет! — Иван махнул рукой. — Это я так, творческие мысли вслух. Ночные события навеяли. Зачем ей? Уж скорее Марго. Человек за деньги на любую подлость пойдет. Причем жадность! Все мало. А насчет способна или не способна, сам знаешь, ты же оперативником был. Только непонятно, при чем тут Зоя. — Иван вздохнул. — Ладно, Федя, пошел на боевое задание. Сколько его держать?

— Мне хватит часа. Спасибо, Иван.

— Да ладно, не жалко. Только ты поосторожней, вдруг он вырвется.

— Если вырвется, позвонишь.

— Если будет связь…

Иван, вздыхая, ушел, и Федор остался один…

Глава 10

Развитие событий

Федор видел в окно, как Иван и Миша шли через двор, как Иван открыл калитку и пропустил Мишу вперед, одновременно похлопывая его по плечу, словно приручая, как захлопнулась за ними калитка. Похоже, они подружились. Или заключили временное перемирие.

Он отворил дверь в коридор, постоял на пороге, прислушиваясь. Потом бесшумно закрыл дверь и быстро пошел по коридору. Миновал запертую гостиную, поравнялся с комнатой Миши. Снова постоял, прислушиваясь. Потом нажал на ручку двери…

…Шторы были задернуты, в комнате царил полумрак. Он окинул взглядом незастеленную кровать, скомканную простыню на диване и понял, что Миша провел ночь на диване, не желая прикоснуться к общей с Зоей постели. На спинке кресла висел синий в желтые цветы шелковый халатик, на ковре рядом стояли синие атласные домашние туфли.

Он потянул дверцу шкафа. На одной из полок, аккуратно сложенные, лежали четыре белых свитера; на двух других — вперемешку дамские вещи, в основном пастельных тонов. На плечиках висели несколько вечерних платьев — бирюзовое, голубое, белое… в блестках и стразах. Красного не было, красное было на ней в момент убийства…

Федор просмотрел содержимое прикроватных тумбочек. В Мишиной лежал аппарат для измерения давления и несколько пачек бумажных носовых платков, упаковки лекарств; в другой — коробка с украшениями, бижу в основном, и платиновый браслет с бриллиантами и сапфирами в сафьяновом футляре…

Он вздрогнул от стука в дверь и метнулся за шкаф. Стук повторился; дверь открылась, и вошла Лиза со стопкой постельного белья. Она положила белье на кресло и вышла. Федор выскользнул из комнаты…

Он заскочил в их с Иваном комнату и перевел дух. Уселся в кресло перед журнальным столиком, придвинул к себе блокнот и ручку — ему легче думалось, когда он рисовал квадраты и кружки, а также сортировал по номерам возникшие в ходе расследования вопросы. Он вывел на листке «вопрос номер 1» и успел написать:

Фотосессия: знали все.

Мотив: что-то видела? Из-за этого убивать? Ревность?

У ног куклы — унижение… зачем?

Будильник?

Или…

Он не успел закончить фразы, как в дверь вдруг постучали. На его «войдите!», сказанное с досадой, на пороге появилась Елена с сумкой через плечо. Встала на пороге и сказала:

— Не помешаю? До того тошно… все попрятались по норам, боятся, что подумают на них, ее терпеть не могли, а теперь все доказывают, что любили, в друзья набиваются…

Федор подумал, что «набиваются» не совсем верно по смыслу… некому набиваться, но мысль понял.

Он поднялся, придвинул к столику стул и сказал:

— Не помешаете, Елена. Прошу.

Она уселась, достала из сумки бутылку «Каберне», поставила на журнальный столик. Взглянула вопросительно. Федор кивнул и полез в Иванову тумбочку за стаканами и печеньем.

— Поговорить не с кем, — пожаловалась она, выпив залпом вино. — Напиться тоже не с кем. Так что не обессудьте, Федор, всяк спасается как может. Мы с Марго в комнате вдвоем, днем она с Мэтром, ночью приходит, и мы вмазываем, снимаем стресс. Люблю красное вино! Пока не приму стаканчик, не могу уснуть. Болтаем полночи… вернее, раньше болтали, сейчас больше молчим. Все сказано. Вы человек в нашей компании новый, Иван все уши прожужжал, какой вы из себя философ и мыслитель и как вы с ним вместе маньяка ловили. («Ну, Иван, погоди!» — отразилось на лице Федора.) Я думаю, вы здесь не случайно. Можете ничего не говорить. Кстати, Марго тоже так думает. И у меня к вам в связи с этим созрели два вопроса. Можно еще по капельке? — Она улыбнулась, глядя на него в упор; Федор разлил вино. — Вопрос первый: что вы думаете про наш паноптикум? И второй: почему ее убили? — Она подумала немного и добавила: — Даже… ммм… три! Каким боком здесь журналист… с позволения сказать. — Она опьянела и слегка спотыкалась в словах. — Ваше здоровье, Федор!

— Паноптикум, как любой другой, — сказал Федор. — Ивана я знаю давно, с Рубаном у нас общие знакомые. Работы Миши видел на выставке. Особой миссии у меня нет, просто стечение обстоятельств. Почему убили Зою, я не знаю, мотива представить себе не могу. Как убийство связано с журналистом… с позволения сказать, сказать тоже не могу. Я не уверен, что его убили, возможно, авария. А вы считаете, что убийство и исчезновение журналиста связаны?

— Ну не в том смысле, что это он убил, а просто странно… сначала исчезновение, потом убийство… как будто они оба мешали кому-то. Что у них общего? Журналиста никто не знал, никто раньше не видел… Журналист! — Она хмыкнула. — Он такой журналист, как я китайская принцесса.

— А кто же он?

— Самозванец… вот кто! Затесался к Мэтру под липовым предлогом, а тот и рад, любит молодых и здоровых. Он и от Наташки балдеет. Марго говорит, он все время лез к Мэтру, с утра пораньше бежал, сидел до полуночи. С какого такого дива? Что, по-вашему, он здесь делал?

— И что же? Если помните, я его вообще не видел.

— Его наняли убрать Зою! Да хоть бывший супружник, она здорово его обчистила при разводе. Вот он и слинял, чтобы отвести от себя подозрение, а потом незаметно появился, и… р-раз! Исчез он, как же! Куда тут исчезать? В колодец провалился? — Она помолчала. — Ну и как вам сюжетец?

— Дохлый, если честно. — Федор перешел на ее язык.

— Почему?

— Потому что ему было бы легче устранить жертву, находясь в доме, чем проникая извне.

Она задумалась. Взглянула остро и неожиданно трезво заключила:

— Значит, кто-то из нас?

— Значит, кто-то из нас.

— Спасибо, что не сказали «кто-то из вас». А мотив?

Федор пожал плечами.

— Ревность? Мишка ревновал по-страшному, у них скандал был накануне.

— Я не знаю, Елена. Поставьте себя на его место, подумайте и скажите, кого вы убили бы: любимого человека или соперницу?

— Я убила бы соперницу! Значит, не ревность? А вообще, как это могло случиться? Она пришла первой, а Иван опоздал? Значит, убийца уже был там и знал, что Иван опоздает? Он что, проспал? Или будильник подвел?

— Он выставил его не на два тридцать, а на три, ошибся.

— Ошибся? — с сомнением повторила она. — А может, это не он? Подождите, знаю! Он всюду бросает телефон, сама видела. Любой мог.

— Вот видите, кое-что проясняется.

— Значит, убийство было не спонтанным, ее планировали убить. Именно ее. Но зачем? Кому она мешала?

— Я человек у вас новый, Елена, и не знаю подводных камней вашей спетой компании. Готов выслушать вашу версию… или версии, даже самые нелепые и фантастичные.

— Про журналиста я уже сказала. Кстати, странно, что за три дня два таких случая… Послушайте, может, они все-таки связаны? Исчезновение журналиста и убийство Зои? Как? Может, она что-то знала? Что?

— Кто выходил из дома в тот вечер, когда журналист поехал в поселок, не помните? Кто выводил Нору, например?

— Дядя Паша. Марго ее терпеть не может, Мэтр в депрессии и вообще не выходит. Но Паша обычно выводит ее позже… подождите! Журналист уехал часов в шесть, перед ужином, было уже темно, но не поздно, а Паша выводит собаку в десять. А где были остальные… — она пожала плечами. — Помню, мы сидели в гостиной, болтали; горел камин. Димки, кажется, не было, он перебрал за обедом и спал… сказала Наташа-Барби. Адвокаты… между нами, странная парочка! Эти сидели молча. Я еще подумала, что они здесь чужие, разговора поддержать не в состоянии… вот и сидели бы у себя. Вообще непонятно зачем тащить их в Гнездо, дела можно решать в городе. Да и я, если бы не Марго, не поехала бы. А с другой стороны, а что в городе? Звали в одну компанию, наши, театральные, но, господи, все так предсказуемо. Кто с кем поцапается, наговорит гадостей, упьется, выпендреж, старые счеты… Надоело! Марго сказала, будут интересные люди… Иван! Никогда не знаешь, во что выльется твое телодвижение… чертова проблема выбора. Я как-то была здесь летом, а зимой никогда, вот и подумала: почему бы и нет? Снег, тишина, прогулки, долгие беседы у камина, интересные люди… А что в итоге? Полно случайных людей, Марго злится, Мэтр в депрессии. Мишка дуется и ненавидит весь мир. Зоя… она-то зачем здесь? Мишке деваться некуда, у Мэтра юбилей, а ей на фиг? Хотя, по-моему, у них серьезно было. А чего тогда вешалась на Ивана? Вызвать ревность? Чем дольше живу, тем меньше понимаю, честное слово!

— Вы упомянули, что Марго переселилась в вашу комнату…

— Ну да! Сначала переселилась… Мэтр капризничал, вот она и ушла, нервы, говорит, не выдерживают. Она ко мне, а он в мастерскую. — Она ухмыльнулась: — Оттуда лучше видна веранда. Вы уже в курсе насчет утренней йоги? — Федор кивнул. — Старики часто как дети, даже заслуженные. Да и Нору она не любила, говорила, воняет псиной. А вчера вернулась в супружескую спальню. Так что я в одиночестве. Да и Наташка… — Она осеклась.

— Наташка? — повторил Федор.

— Ой, да не слушайте меня! — Она махнула рукой. — Меня развозит от одной рюмки, несу что попало.

Федор молчал; Елена открыла коробку с печеньем, достала одно, откусила. Пауза затягивалась. Елена не выдержала первой.

— Ладно, только это между нами, понял? — Она перешла на «ты». Погрозила пальцем. — Марго думает, что Наташка устраивает голые перформансы, чтобы выдурить из него деньги. Димка бездельник и чмо, живет подачками, а Мэтр всегда любил женщин, четыре жены, любовниц немерено, да и сейчас — старый, а глаз горит. А Наташка, не будь дурой, так и лезет, то за ручку возьмет, то одеяло поправит, то сидит, альбомы с его работами рассматривает, вопросы задает, не говоря уже о йоге… это уже вообще что-то запредельное! Все самцы собираются и пялятся… даже этот недоделанный адвокатик, и тот слюни пускает. Вот Марго и бесится. Между нами: она боится, что Мэтр перепишет завещание, в старом было поровну, ей и Димке, а теперь неизвестно… у них не все гладко. Вот она и шпыняет Наташку, а та не берет в голову. Улыбочка потусторонняя, молчит, смотрит мимо, что здесь, — Елена постучала себя пальцем по лбу, — хрен его знает. Знаешь, мы инстинктивно боимся молчаливых людей, потому что неизвестно, что внутри. Так и тут. Но хороша, не отнимешь… — Она вздохнула. — Непонятно, зачем ей Димка… из-за папиных денег? То-то и оно. Все себе на уме… Давай еще по одной! Раз уж разговор… э-э-э… начистоту и вообще непонятно, что творится. Думаешь, собаку отравили?

И снова Федор пожал плечами. Разлил вино. Они выпили.

— И главное, не свалишь! Снег… как саван, а как поубивают нас всех? Или исчезнем? А? И дверь у меня не запирается. Журналист, собака… Теперь Зоя… Хоть вовсе не ложись! Мне и раньше чудились всякие шорохи… лежу, прислушиваюсь… лазит кто-то по коридору, шарится. А сейчас вообще хоть не туши свет. Я и не тушу. Гнездо само как привидение, эти пристройки, все перекособочилось, трещит, вот-вот развалится. Как представлю, что она лежит в какой-то кладовке, темно, холодно… волосы дыбом!

— Это не кладовка, а маленькая комната, — заметил Федор.

— Хрен редьки не слаще. Ее родным хоть сообщили?

— Лейтенант звонил в райцентр, они сообщат. Может, Миша кому-нибудь звонил. Ты знаешь ее семью?

— Не знаю, у нас разные орбиты. Видела по тэвэ, она открывала какой-то фонд. Знаешь, издали она казалась почти умной… — Елена зажала рот рукой. — Ладно, молчу. Все равно жалко, не заслужила она такой идиотской смерти. Она была девка не вредная. Никто не заслуживает. И уехать нельзя, вот и досидимся, что еще кого-нибудь… И журналиста убрали. Не верю, что он сам, не верю! Я себя успокаиваю, жив, думаю, бродит вокруг… зачем-то, а на самом деле, как подумаю, в какой дыре он лежит, дурно делается. А теперь еще Зоя… Похоронить бы по-человечески… или так и будет лежать?

— Полиция дала разрешение на погребение на местном кладбище. Дядя Паша был в поселке, поговорил с местными. Послезавтра, наверное.

— А как же следствие?

— Сейчас все равно ничего не сделать, дорогу завалило. Позже приедет следственная группа, возможно, примут решение эксгумировать. — Елена поежилась. — Кошмар какой-то. И знаешь, что самое паршивое? — Она заглянула ему в глаза. — Что понятия не имеешь, кто убил. Смотришь на них и думаешь: кто? Мишка? Дим? Иван? Или этот задохлик-адвокат? Может, Наташка? Или Мэтр… сошел с ума и убил? Вот ты новый человек, ты заметил хоть что-нибудь? У тебя же опыт!

Федор не ответил. И тогда она спросила:

— Это все? Или будет третий?

И снова Федор не ответил…

… — Соскучишься, приходи! У меня есть еще бутылек, посидим. — Она заглядывала Федору в лицо, и ему стало ее жалко. Они стояли на пороге их с Иваном комнаты, и она вдруг прижалась к нему. Он невольно обнял ее, и тут они услышали грохот открываемой входной двери, топот и прыжки в прихожей, чертыханье, и в коридор ввалился румяный Иван Денисенко. Елена отпрянула от Федора; Иван, завидев их, встал как вкопанный и вытаращил глаза; у него даже челюсть отвисла, и не сразу сумел он выговорить:

— Э-э-э… это самое… привет, ребята! Ну и колотун! Проя́снило, и морозчик… это самое… вдарил. Едва живой… а как вы тут?

Глава 11

Визит

— Да ладно, старик, не парься, она ничего, страшна, правда, как… Ладно, ладно, не буду. Никто не знает границы между красотой и уродством, и в некрасивых женщинах есть нечто… — Иван пошевелил пальцами и ухмыльнулся. — Нечто! — Он уставился на свои пальцы, задумался; сказал: — Тем более для философа… вечно вас, философов, тянет на остренькое.

— Мы просто посидели, — сказал Федор. — Она боится…

— Ей бояться нечего, таких не убивают. Не надо нас дурить, ах, я боюсь, ах, мне страшно! А на самом деле…

Иван был пьян; под левым глазом у него наливался синевой крупный фингал, а на щеке красовалась царапина с засохшей кровью.

— Ладно, считай, что ты нас раскусил, — сказал Федор. — Сдаюсь. Вы что, подрались?

Иван потрогал царапину, снова посмотрел на пальцы и сказал:

— Ну, сначала посидели, как водится, взяли по двести… у них, кроме паршивой водяры, ни хрена нет. За упокой… пусть земля пухом, типа, все такое. Закусили яичницей с салом… теперь изжога, лучше бы вообще… — Он похлопал себя в районе диафрагмы. — Если ты рассчитывал, что он признается, то хрен… в смысле, ты ошибся. Он не признался, сказал, что это не он, и даже заплакал. Ага! — Иван стащил с себя свитер, пригладил волосы. — Вот… говорю, не думал, что он такой хлипкий. Сказал, что никто его не понимает и ему противно смотреть на людей. Все против него, а теперь еще и Зоя… в смысле, со своей колокольни, типа, я и они. А я сказал, что настоящий мастер всегда одинок и… эта… его, типа, не по-сти-гают… в смысле, одного поля. Тут мы опять накатили… И что все обвиняют его… а это не он. Я сказал, лично я не обвиняю… для понта, чтобы усыпить б-бдт… бди-тель-ность! А потом… эта… спросил, а кто тогда? А он — понятия не имею… и вообще он был против, но Зоя настояла… и что это я виноват. Я прямо… это самое! Да, говорю, идея насчет фотосессии была моя, но высказана без надежды на взаимопонимание… а вдруг обломится! Да, типа, виноват, если б знать… Тут он заявляет, что не прочь набить мне морду, просто руки чешутся, так бы и заехал… с понтом, как мужчина мужчине. Я ему — але, гараж, так чего ж ты терпишь, амиго, заедь, давай, и подставил физию. Он и заехал… я не ожидал, думал, свистит, а он, сволочь, заехал. Рука тяжелая, привык стеку держать. Я ему адекватно… — Иван посмотрел на свой здоровенный кулак, лизнул ободранные косточки, зашипел от боли. — И главное, никакого смысла… вот если бы позавчера! Ну, крики, визг… приехала полиция, тот самый, прошлый, говорит, опять вы? Мало с вас горя, так еще и дебош? Интеллигентные люди называется… стыдно. И зачем только вы к нам повадились, сидели бы у себя в городе. Из района требуют пр-ро-из-водить эти… разыскные мероприятия, два чэпэ, а как их пр-ро-из-ведешь, если все завалило? Видать, до весны. Одна радость — убийца никуда не денется… с этой… субмарины. Вы мне статистику портите… эта… к такой-то матери! Потом я заплатил за разбитый стол и два стула… Мишка отморозился, типа, помирает, салфеткой нос зажал, глазки закатил, и нас… э-э-э… вып… в смысле, попросили освободить помещение.

— Где он сейчас?

— Откуда я знаю? Отпал по дороге.

— Он в порядке?

— Ну… — Иван задумался.

— Иван!

— Господи, да куда он… да тут он, тут, сидит на крыльце, сказал, не хочет в дом… дышать одним воздухом с убийцей. Хотел врезать ему, но сдержался, только, говорю, неизвестно еще, кто тут убийца. По-моему, он набрался… совсем пить чувак не умеет.

Иван запрыгал на одной ноге, стаскивая брюки, и повалился на кровать, пробормотав:

— Чего-то мне… сейчас… Федя, принеси водички или чайку, будь другом… эта чертова яичница… — Закончить фразу ему не удалось — глаза закрылись, и он замолчал, отвалившись на подушку.

Федор постоял над храпящим Иваном, потом накрыл его пледом и вышел из комнаты…

* * *

Косы растрепаны, страшная, белая,

Бегает, бегает, резвая, смелая.

Темная ночь молчаливо пугается,

Шалями тучек луна закрывается…

Роща грозится еловыми пиками,

Прячутся совы с пугливыми криками…

Сергей Есенин. Колдунья

День догорал; полыхал малиной ранний закат и орало воронье на тополях — то и другое предвещало холодный и ясный завтрашний день. Ощутимо подмораживало, и оглушительно скрипел под ногами снег. Сугробы, деревья, кусты — все отбрасывало длинные синие тени. Чуть вдалеке торчали, словно выдавленные из земли, не то холмы, не то курганы, покрытые негустым черным лесом. Весь мир вокруг был графически четок и холоден и состоял лишь из двух цветов: черного и белого.

Федор знал от дяди Паши, где живет ведьма Саломея Филипповна, и направился прямиком к ней. Дорога была занесена снегом, и он то и дело проваливался, пробираясь по лыжне, оставленной ведьмой. Она, правда, его не звала, но не выгонит же, сказал себе Федор. Может, и чаем угостит. И на внука Никитку интересно взглянуть.

Федор нырял в снег, бодро выбирался из сугробов, развлекая себя, перебирая в памяти разговор с Еленой; выхватывал отдельные фразы: Марго ненавидит Дима, Марго ненавидит Наташу, которая держит Мэтра за руку плюс утренние сеансы йоги; непонятки между Марго и Рубаном, переехала назад в спальню; плачущий Миша… говорит ли это о его вине? Ведет себя агрессивно для человека, совершившего убийства, если, конечно, убийца он… в его интересах сидеть тихо, но, с другой стороны, считает, что имел право на убийство, и не раскаивается. Нарцисс, причем депрессивный. Ладно, подумал Федор, все люди разные, толковать поступки, жесты и взгляды — дохлый номер, тем более обыск ничего не дал. А что, собственно, ты рассчитывал там найти, спросил он себя. Что-нибудь, никогда не знаешь, надежда на «вдруг»… Что еще? Ночные шорохи и шаги, смерть собаки, письма, исчезновение писем… как это все связано? И связано ли? Как вплести сюда исчезновение телохранителя? Какие подводные течения и камни спрятаны от глаз? О чем не сказал Рубан? Кто убийца и каков мотив? Миша и ревность? Как версия. Но… черт его знает. Если бы не журналист, письма, собака… связано или не связано? Как? Где затаился убийца и откуда ударит? Если он не достиг… чего-то, убив Зою, то ударит опять. Но если не достиг, зачем убил? Одна радость в море грусти — все действующие лица заперты в Гнезде… как в субмарине, сказал Иван, попрятались по закоулкам, прячут глаза, подозревают друг друга. И среди них убийца… или убийцы! Маскируются…

Федору было жарко, по спине текли горячие струйки; он расстегнул дубленку — нырять и выныривать из сугробов похлеще таскания штанги, кроме того, сбивает с мысли. Пожалел в который уже раз, что не пошел на лыжах. Дядя Паша расчистил снег около Гнезда, вот он и ломанулся пешком, ожидая, что дорога тоже расчищена, а потом уже не захотел возвращаться.

Дом Саломеи Филипповны открылся внезапно — мрачноватая, вросшая в сугроб избушка Бабы-яги с сизым вертикальным столбом дыма из трубы. Его закрывали гигантские заснеженные сосны, напоминающие фигуры в саванах. Место было неуютное, и Федор подумал, что таким и должно быть жилище ведьмы. Он представил себе громадную когтистую куриную ногу под домом, скрытую в снегу, и усмехнулся, вспомнив полузабытое название из культового романа — «Изнакурнож»…

…Во дворе, куда он проник беспрепятственно через незапертую калитку, к нему бросился пушистый пес с разными глазами — правый был голубым, левый коричневым, — обнюхал и завилял хвостом. Молча. Федору, с опаской отступившему было, показалось, что пес ухмыльнулся, словно говоря: не бойся, я не кусаюсь!

Он поднялся на кривоватое крыльцо, сопровождаемый дружелюбным псом, и оглянулся — у него появилось ощущение, что за ним наблюдают. Двор и улица были пусты. Он постучал кулаком в обитую войлоком дверь. Молчание было ему ответом. Пес уселся на крыльце и, вывалив язык, дружелюбно рассматривал Федора. Федор снова постучал, а потом нажал на почерневшую металлическую скобу. Дверь со скрипом подалась, и он вошел в сени. Оглянулся на пса, кивнул, приглашая с собой, но тот не двинулся с места.

В сенях было почти темно, и Федор осторожно пробрался между разнообразным хламом вроде корзин, тазов и ведер до двери внутрь дома.

Комната была вполне деревенской — от низкого потолка и громадной беленой печи до лавок вдоль стен и маленьких оконцев с цветущей геранью. Под образами в углу стояла аккуратная елочка, увешанная небольшими красными яблоками, орехами и конфетами в пестрых фантиках. Ни обычных стеклянных игрушек, ни мишуры на елке не было. Федор подумал, что сочетание строгих ликов и языческого дерева выглядит странновато. Посреди комнаты стоял стол под старой выцветшей скатертью, на нем керамический кувшин с букетом сухих цветов, вокруг — несколько старых венских стульев на гнутых ножках; с потолка низко свисала люстра с тремя простыми рожками; на диване с вышитыми крестиками подушками спал громадный черный кот, которого Федор вначале принял за подушку; на полу лежали длинные пестрые половики. Две закрытые давно некрашеные двери с потемневшими латунными ручками вели в другие комнаты. Пахло старой дачей и едой — не то вареной картошкой, не то кашей, — и чуть дымом. В углу за полузадернутой розовой занавеской виднелся маленький шкафчик с раковиной и капающим краном. Федор постоял, прислушиваясь; потом отвел занавеску, рассмотрел немытую посуду. Сказал громко: «Есть кто-нибудь? Саломея Филипповна, вы дома?» В ответ полнейшая тишина — ни шороха, ни скрипа.

Он шагнул к ближайшей двери, собираясь постучать. Потом передумал и нажал на ручку. Заглянул внутрь. Это была маленькая комнатка с высокой кроватью и горкой подушек в углу — на спинках тускло блестели облезшие медные шарики. Видимо, это была спальня хозяйки. В углу висели потемневшие белоглазые лики; по стенам несколько выцветших старинных фотографий в простых деревянных рамках. Федор подошел ближе, нагнулся, рассматривая одну из них. Это была семья: муж, закинув ногу на ногу, сидел в кресле, жена стояла слева, положив руку ему на плечо, двое детей, девочка и мальчик, по росту справа; борода, усы, солидность в облике мужа, жена с высокой прической, в длинном платье с рукавами-буф и кружевным воротничком; девочка лет шести в светлом платьице с распущенными волосами; мальчик совсем маленький в курточке и штанах-гольф. Застывшие, серьезные, с прямыми спинами. На других фотографиях были самые разные люди, мужчины в военной форме, женщины в белых передниках с красными крестами; дети. История семьи, причем до Гражданской войны, которая, видимо, всех разметала…

Рассматривая фотографии, Федор так увлекся, что едва не вскрикнул, почувствовал тяжелое прикосновение к плечу и шарахнулся в сторону. Тут же ощутил несильный удар по щеке и услышал резкий гортанный вскрик. Инстинктивно он заслонился локтем, испытывая ужас почти иррациональный. Откуда-то сзади раздался негромкий сиплый смех, и голос Саломеи Филипповны произнес:

— Испугался, философ?

Федор повернулся на голос. Ведьма, ухмыляясь, стояла в дверном проеме, в упор глядя на Федора черными пронзительными глазами.

— Испугался, — сказал Федор, отклонив голову и рассматривая большую черную сову, сидящую у него на плече. Птица не мигая смотрела прямо ему в глаза круглыми янтарными глазами.

— Это До-До, Никиткина сова. Молодой еще, скучает. Мы его здесь не выпускаем, чтобы не потерялся. Вот и радуется новому человеку. Думаешь, он не понимает, что ты испугался? Еще как понимает и смеется, паршивец. До-До, ты паршивец?

Она протянула руку, и сова, шумно взмахнув крыльями, перелетела к ней на плечо.

— Извините, Саломея Филипповна, я звал, но никто не отозвался, — покаянно сказал Федор. — Не удержался.

— Ожидала тебя завтра, а ты, вишь, заявился сегодня. Что скажешь, философ?

— Вы меня ожидали? — удивился Федор.

— А ты думал! — Она снова рассмеялась. — Я знала, что придешь. Скажу больше: я тебя позвала и держала пари, придешь или нет. Дала тебе времени до завтра, а ты заявился сегодня. Востер!

— Позвали? Не заметил.

— А зачем тогда пришел?

— Шел мимо… — неопределенно сказал Федор.

— Значит, тянуло что-то. Спроси у себя, что. Чаю хочешь?

— Хочу.

— Пошли в залу. Заварю тебе с душицей. Как Рубан?

— Все так же, мы его сторожим.

— Это хорошо. Его беречь надо.

— Вы что-то знаете?

— Ты же сам сказал: были письма, журналист пропал, собаку отравили, женщину убили. То и знаю.

— Эта женщина, Зоя, она была чужая, причины убивать ее я не вижу. Может, ошибка? Да и журналист чужой. Почему их?

— А ты сам как думаешь?

— Они в Гнезде впервые, не из их компании. Возможно, случайно встретили кого-то из прошлого. Или недостаток информации. Кроме того, мотивы скорее всего разные, жертвы не были знакомы. Женщину, возможно, по ошибке… как версия.

— По ошибке? — с сомнением повторила Саломея Филипповна. — А часы зачем перевели? То-то. А ты говоришь — чужие. Чужие, да не чужие получается, если убили. Чужих не убивают. Говорить с людьми надо. И слушать. Может, выплывет правда. И смотреть в оба. Садись, сейчас будет чай. Фанту не подпускай, она линяет.

Федор уселся на мягкий раздолбанный диван. Черная кошка открыла один глаз — словно зеленой фарой блеснула, — потом второй и неторопливо поднялась. Потянулась, изогнув дугой хребет, шагнула к Федору и ступила мягкими лапами ему на колени. Он поднял руки и сказал: «Кыш!» Фанта притворилась, что не слышит, и улеглась на его коленях, свернувшись калачиком. Была она горячая и тяжелая. Федор почесал у нее за ухом, и кошка замурлыкала.

— Вот же бессовестное животное, — заметила Саломея Филипповна. — Никого не пропустит.

— А где ваш внук? — спросил Федор.

— Никитка? Спит, должно, — она махнула рукой в сторону второй двери. — Всю ночь шебуршал, рисовал свои картинки. Знаешь, такие модные теперь, пшикалкой, всякие вещие волки, совы, старцы… До-До ему позирует. И ведь покупают! Он у меня как дитя малое, тешится всякой ерундой, а мужику уже сорок стукнуло.

— На фотографиях ваша семья?

— Да. На большой мама с братиком и родителями, ей семь лет было, снято еще до Первой мировой. На других дядья и тетки. Большая семья была, а теперь только мы с Никиткой. Хоть бы женился, недоросль, да детей нарожал, так нет, весь в своих фантазиях. А я ведь не вечная, останется один, дурень. У тебя нет хорошей девушки на примете? Ты же в институте вроде? Не студентки-малолетки, а кого постарше? Аспирантки там, лаборантки… они же учатся, у них времени на парней нет. Посерьезнее, чтобы взяла в руки. Никитка у меня безобидный.

Федор улыбнулся:

— Я подумаю.

Он пил горьковатый чай, вдыхая густой полынно-лимонный запах; ему пришло в голову, что он давно не был в лесу, ведет неправильный образ жизни, ночами сидит в Интернете, не может закончить статью, начатую пару месяцев назад, и вообще забурел. И больше не бегает по утрам в парке. Он вздохнул невольно и вдруг поймал на себе ухмыляющийся взгляд Саломеи Филипповны.

— Еще? — спросила она.

— Что это?

— Душица и еще всякая травка, если интересно, летом свожу в лес, покажу. Хотя навряд, ты сюда больше ни ногой, сильно городской.

— Не сильно. Я почти каждое лето пару недель живу у нас на Магистерском озере.

— Хорошее дело, там ключи целебные. А здесь, в Ладанке, свое. На каждом шагу древность так и бьет, человек надышаться не может. Ничего не поменялось за тысячи лет. И мысли всякие на ум приходят. Для философа самое то.

— Я приезжал сюда студентом, здесь наш лагерь был. Говорят, тут где-то есть бабы каменные, а мы ничего не видели.

— Был лагерь. Уже нету. Пришлые приходят и уходят, а Ладанка стоит. И еще вечность простоит. Люди здесь живут долго. Приезжай летом, покажу колодцы и баб каменных. Они не каждому открываются. Бывает, смотрит человек, а не видит.

— Приеду.

…Провожая его, Саломея Филипповна сказала:

— Возьми лыжи, а то до полуночи не доберешься. Правда, крепления не ахти, но как-то управишься. Ходишь на лыжах? Посмотри, какая ночь, а? Чудо, а не ночь! В городе разве ночь? Шум, машины, огни, соседи толкутся за стенкой… Не смогла бы жить в большом доме.

Было около восьми вечера, но ночь уже наступила. Сияла полная луна, сиял снег, было светло, тихо и торжественно, как в храме. Саломея Филипповна проводила его за калитку. Под ногами вертелся пес с разноцветными глазами, радовался, вскидывал лапы Федору на грудь и пытался облизать лицо.

— Херес, пошел вон! — приказала Саломея Филипповна. — Отстань!

— Херес? — удивился Федор. — Помню, так звали собаку одного священника из английского детектива.

— Правда? Надо же! Не знала. Херес потому, что, грешна, люблю херес. Когда он к нам прибился, я перепробовала все клички, Никитка специально посмотрел в Интернете. Он вроде отзывался на «Харон», «Харрис», «Хедер». — Она рассмеялась. — Чего только люди не придумают. Чем, подумала, «херес» хуже? И ему нравится. Так и получился Херес.

Федор рассмеялся.

…Он шел на лыжах, отдаваясь полузабытому сладкому чувству работы мускулов, движения и ритма. Мороз к ночи ударил нешуточный, снег скрежетал и скрипел — ему казалось, он летит по крахмальной простыне. Он равномерно с силой взмахивал палками, чувствуя, как горят щеки и врывается в грудь ледяной воздух.

Примерно в полукилометре от жилища Саломеи Филипповны Федор увидел стремительно приближающегося лыжника. Спустя секунды они поравнялись, и тот, не замедлив движения, не обратив ни малейшего внимания на Федора, бесшумно пролетел мимо, только снег скрежетнул. Федор почувствовал, как лицо его обдало снежной пылью. С лыжником были две собаки: большая черная, видимо, лабрадор, прыжками мчалась впереди, а небольшая рыжая, похожая на дворняжку, бежала сзади. Федор некоторое время смотрел им вслед. У него не оставалось ни малейших сомнений, что ночным лыжником был внук Саломеи Филипповны Никитка, президент клуба «Руна». Тот, который, по ее словам, спал в закрытой комнате и был безобидный фантазер и недоросль.

И что бы это значило, спросил себя мысленно озадаченный Федор. И себе же ответил: не знаю. Пока не знаю. А почему она меня ожидала? Сказала, что позвала, и ожидала. Чего-то я не догоняю и не всасываю, как говорят мои учни. Намеки, тени смысла, флер тайны и недоговоренности. Думай, философ, думай, на то тебе и голова дадена, чтоб думать. Как это она сказала… все, что задумано человеком, может разгадать другой человек… как-то так. Теперь осталось лишь понять, кто этот человек и что задумал. И еще сказала: говори с людьми, дай им высказаться — гляди, и всплывет правда.

Он равномерно взмахивал лыжными палками, раскладывая по полочкам свой визит к ведьме, пытаясь объяснить неясное усиливающееся чувство тревоги. Луна скрылась за налетевшей тучкой, и резко потемнело — будто выключили лампу; прекрасная светлая ночь мгновенно стала враждебной и угрожающей. До Федора долетел далекий не то волчий, не то собачий вой, и он невольно ускорил шаг…

Глава 12

Судная Вечеря

На крыльце Гнезда Федор снял лыжи и с облегчением перевел дух. И тут, словно по мановению чьей-то руки, из-за тучи выплыла ослепительная луна, и ночь снова стала светлой и нестрашной.

Он постучался в дверь мастерской. Открыл ему дядя Паша, вышел в коридор.

— Ну что? Как он? — спросил Федор.

— Спит. Пил чай, кушать отказался. Приходила Марго, не захотел разговаривать. А ты где был? У ведьмы?

— У нее. Она правда ведьма?

— Да кто ж ее знает. Мудрая она, а насчет ведьма или не ведьма… — Дядя Паша пожал плечами. — Чего только бабы не скажут. Хотя, может, и ведьма. В зельях понимает, бродит с собаками по лесу, собирает грибы и травы, а потом лечит человека и животное. Почище любого доктора. Да и нет у нас доктора, только фельдшерица на пенсии. Собаку с разными глазами видел? Умнейшая собака, Херес называется. Я говорю: негодная кличка, вроде как брань, а она смеется, говорит, не она выбирала. У ней еще две имеются, черная породистая Альма и дворянин недавно прибился, не помню, как его. Обещала щенка. Тут полно бездомных собак, вот Альма и понесла. Нечистых кровей будет, ну, да нам баре не нужны. Подсуну хозяину щеночка, порадую. Ты посиди с ним, а я пойду, перекушу. Ты как, оголодал или Саломея накормила?

— Угостила чаем. Где народ?

— По своим углам хоронятся. Если бы не заносы, только бы их тут и видели. Гостиная закрыта, как ты и велел. Марго требовала отпереть, хозяйку из себя представляет, команды раздает, но я окоротил, сказал нет — и баста. Лиза на кухне, готовкой занимается. Скоро потянутся за харчем. Горе-горем, а жрать хочется.

— Паша, я думаю собрать их в гостиной, поговорить надо.

— Ведьма подсказала? — Он покивал. — Может, и надо. Правда, что Иван с Мишкой подрались? Мишка с разбитой рожей вернулся. Да и другой не лучше. Чего не поделили?

— Подрались. Обвинили друг друга в убийстве.

— Да они скоро все тут передерутся. Все друг дружку подозревают, не разговаривают, молчком шмыгают по своим закуткам. Марго с носатой артисткой все шу-шу да шу-шу, бледная поганка адвокатишка лика не кажет, одна Натаха как ни в чем не бывало. Приходит, сидит с Леонардом Константиновичем, за руку держит, рассказывает чего-то… душевная девка. — Дядя Паша понизил голос до шепота: — Ты ее утром на веранде видел?

— Видел.

— Хороша! Ох, хороша! Повезло Димке… хоть и дурак. Ладно, Федя, пойду я. Так сказать, чтобы собрались?

— Скажите, через час.

— Сделаем.

Дядя Паша ушел, а Федор остался с Рубаном. Он присел на табурет около его постели. Тот лежал с закрытыми глазами — не то спал, не то не хотел никого видеть.

— Леонард Константинович, — позвал Федор. — Вы спите?

— Не сплю, — сказал Рубан, не открывая глаз. — От тебя морозом пахнет, выходил?

— Был у Саломеи Филипповны. Она придет завтра. Как вы себя чувствуете?

— Что я… я старик, мне пора уже собираться. Что происходит, Федя? Что за возня? Почему убийство? Почему эта женщина? Кому она мешала? Ты крутишься около них, неужели ничего? Так не бывает, у тебя же нюх!

— Я попросил Пашу открыть гостиную, хочу собрать всех, поговорить.

— А что Саломея? — Рубан открыл глаза, взглянул на Федора. — Она же ясновидящая, что она увидела? Паша говорит, она каждый вечер гуляет с собаками, может… — Он запнулся.

— Она ничего не сказала. — Федор надеялся, что его голос звучит естественно. Щадя старика, он не собирался рассказывать ему о сцене, свидетелем которой явилась Саломея Филипповна. — Хотите с нами?

— Я не хочу их видеть! Знать, что один из них убийца… да мне от одной мысли хочется бежать отсюда без оглядки. Но хоть что-то ты раскопал?

— Пока ничего. Вы хотели рассказать мне что-то, помните? Вы говорили об анонимных письмах, и я спросил, что еще. И вы ответили, что есть еще кое-что. Но нам помешали. Помните?

Рубан задумался. Федор видел, что он колеблется.

— Леонард Константинович, пожалуйста.

— Ага, ты еще скажи, что в расследовании важна каждая мелочь… как говорят сыщики из романа.

— В расследовании важна каждая мелочь. Сказал. Теперь ваш ход.

— Хорошо, будет тебе ход. Ты вот лучше скажи, что, черт подери, творится в моем доме? Кто эти люди? Я их не знаю! Я думал, семья, а что на самом деле? Кражи! Убийства! Да, да, убийства! Я же не дурак, прекрасно понимаю, что Андрея убили. И ты понимаешь. И спрятали труп. И они понимают. Кто-то его раскрыл… Убийцы! И Мишкину женщину убили. Оба были чужими. Что это, Федя? Кузнецов говорил, ты профи. Что происходит? Ты все мне говоришь? Или щадишь больного старика? — Последнюю фразу он произнес с отвращением. — Кто следующий?

— Не знаю, Леонард Константинович. Я хочу собрать их в гостиной, поговорить. Вы придете?

— Я слышал, как ты говорил Паше. Не приду! Не хочу их видеть. Мне ненавистны их рожи. Андрей был славный парень, простой, искренний… Душегубы!

— Кто был у вас в мастерской? Кто мог взять письма?

— Кто… Дверь не заперта, каждый мог войти, когда я спал. Паша, Димкина девочка, Марго… не знаю. Каждый.

— Леонард Константинович, что вы хотели рассказать?

Рубан опустился на кровать, закрыл глаза.

— Иди, Федя, я устал. Мне нужно подумать.

— Леонард Константинович!

— Я сказал: мне нужно подумать. Иди. Пришли ко мне Пашу. И еще… лучше бы говорить с ними отдельно, в куче они ничего не скажут. А по отдельности услышишь много интересного.

— В куче они не смогут соврать или перекрутить факты, так как были на виду друг у друга и есть свидетели, — возразил Федор. — Кто где был, во сколько, с кем и так далее. А потом можно и по отдельности.

— Тебе виднее. Иди же! — сказал Рубан нетерпеливо.

Федор вышел, чувствуя разочарование и досаду — Рубан снова ничего ему не рассказал… непонятно, почему. И он не сумел его убедить…

* * *

…Он пришел первым. Горела центральная люстра; потрескивали поленья в камине. В гостиной уже чувствовалась сырость нежилого помещения. Марго-дубль сидела в кресле в своей широкополой шляпе, сложив руки на коленях, скрестив длинные ноги в черных чулках и туфлях с золотыми пряжками. Ему показалось, что сидела кукла, подавшись вперед, словно пыталась рассмотреть что-то на полу. Или понурившись. Он вспомнил Зою, сидевшую у ее ног… и горящие свечи. У ног и при свечах. Похоже, ритуал? Невольно Федор вспомнил полуобнаженную Наташу-Барби в позе лотоса на заснеженной веранде… Тоже ритуал?

Они приходили, нерешительно стояли на пороге, не глядя друг на дружку, рассаживались на расстоянии. Дим и Наташа-Барби уселись в углу дивана; адвокатская чета — на другом его конце; красный со сна Иван шумно упал в кресло около Федора; под глазом его явственно выделялся сочный синяк. Миша с опухшей щекой сел за стол, закинул ногу на ногу; Елена уселась напротив, Марго — рядом с ней.

Дядя Паша возился с камином; Лиза стояла, прислонившись к двери, — румяная от плиты, в своем пестром фартуке.

Все выжидающе смотрели на Федора. Он скользил взглядом по их лицам, надеясь увидеть… что-то. Тень, ускользающий взгляд, попытку спрятаться за сидящего рядом. Ничего! Пауза затягивалась.

— Можно узнать, в чем дело? — вдруг резко спросил Миша. — Если вы вскрыли опечатанную комнату, значит, у вас есть на то основания. Вам есть что сказать?

— И я бы хотел узнать, на каком основании… — сказал Артур. — Полиция знает? И вообще, почему вы? Кто вы такой? Я звонил друзьям… вы бывший оперативный работник. В каком качестве вы здесь?

Похоже, пошли в наступление.

— Я действительно оперативник в прошлом, — сказал Федор. — Здесь я гость — меня пригласил Леонард Константинович, у нас общие знакомые. Во всяком случае, был гостем до того, как случилось… то, что случилось. Зная, что я обладаю оперативным опытом, он попросил меня разобраться… попытаться разобраться в том, что происходит. Я уверен, что вы хотите того же. Большинство из вас, — добавил с нажимом.

— Что вы хотите этим сказать? — взвилась Елена. — Мы все хотим!

— Кроме убийцы, — ухмыльнулся Дим.

— Заткнись! — крикнула Марго. — Ты сам убийца!

— Ошибаешься, дорогая. Я не убийца.

— Замолчите! — шлепнула рукой по столу Елена. — Еще не хватает подраться.

— Некоторые уже подрались, — заметила Стелла тихо.

— Не твое дело! — огрызнулся Миша.

— Фу, как грубо, — ухмыльнулся Иван. — Извините его, Стеллочка. Мы действительно подрались, если кому интересно. Он обвинил меня в убийстве Зои. А я его! Он ревновал, все видели, ходил с кислой рожей, закатывал скандалы, все слышали, и вообще…

— Ах ты сволочь! — Миша вскочил и бросился к Ивану.

— Перестаньте! — закричала Марго. — Совсем ошизели? И так тошно! Миша! Иван!

Но было поздно. Иван и Миша сцепились в драке. Иван, тяжелый и грузный, ударил Мишу кулаком в лицо, тот, совершив немыслимый кульбит, изо всех сил пнул Ивана ногой в живот. Иван попятился и рухнул на Марго-дубль; кукла с треском разломалась — ноги со стуком упали на пол, руки отлетели в стороны, голова скатилась Ивану на колени. Ошеломленный, он схватил ее и замер, бессмысленно разглядывая кукольную голову, не делая попытки подняться с кресла.

Марго отчаянно закричала, вскочила, бросилась к Ивану и вырвала голову у него из рук; прижала к груди и зарыдала. Миша утирался — лицо его было в крови, из носа сочилась красная струйка. Рассмотрев окровавленные руки, он снова бросился на Ивана. Вскочивший Федор перехватил его на полпути. Миша, рыча, пытался вырваться.

Вдруг раздался грохот разбитого стекла и тотчас дружный женский визг — Елена изо всех сил швырнула в стену графин с вином; по гостиной разлетелись брызги; на стене расплылось багровое пятно и побежали вниз багровые потеки. Артур вскочил, Стелла уткнула лицо в подушку; кто-то машинально утирался рукой, кто-то салфеткой…

— Хватит! — рявкнула Елена. Она была возбуждена и растрепана, на скулах горели красные пятна. Похоже, чувствовала себя на сцене.

Наступила тишина. Дим демонстративно захлопал. На лице его застыла неприятная ухмылка. Наташа-Барби улыбалась неопределенно… как обычно.

— А теперь, если возражений нет, давайте поговорим, — сказал Федор после паузы и выпустил из объятий Мишу. — Сядьте, господа. Попытаемся разобраться, что здесь происходит. Марго, мы ее починим.

— Идиоты! — бросила Марго, возвращаясь на место с головой в руках. Она положила ее на стол — зрелище получилось тошнотворное: красные сердечки на щеках, длинные ресницы и синие глаза, уставившиеся в потолок. Слетевший парик обнажил идеально круглый гипсовый череп с желтыми пятнами клея — там, где он крепился. Им вдруг показалось, что голова… живая, понимает и чувствует…

— Ужас, — прошептала Стелла, сглатывая комок в горле.

— Итак, господа, — сказал Федор, заставив себя отвести взгляд от кукольной головы. — Начнем?

Никто ему не ответил.

…Ничего нового Федор не узнал. На его вопрос, кто оставался в доме, когда журналист Андрей Сотник поехал в поселок за водкой, внятного ответа он не получил. Миша сказал, что спал и пришел только к ужину; Елена вспомнила, что сидела на диване, пила чай, простыла и все время мерзла; Марго ходила из гостиной в кухню, помогала Лизе с ужином. Иван и Зоя сидели у камина; Наташа-Барби была в мастерской у Мэтра, он показывал ей альбомы. Дим пришел к ужину, закричал, а где Андрюха? Журналиста еще не было, и все решили, что он загулял. Об аварии никто даже не подумал. Дядя Паша сказал, что был в поселке до восьми вечера, никого по дороге не встретил и ничего не знал, пока не вернулся. Когда узнал, что журналист не вернулся, оделся и походил вокруг дома. Нора еще была жива. С Норой походил. А потом, уже ночью, все пошли на поиски и обнаружили внизу перевернутую машину.

До встречи в Гнезде с журналистом Андреем Сотником никто знаком не был; он всем нравился, хотя был не их круга. Поехать за бухлом вызвался сам, никто его не просил, и никто не знал, что он поедет. Только дядя Паша, Иван и Дим. Он вызвался при них, вертел в руке ключи от «Лендровера», Мэтр разрешил взять… раньше еще. Все.

Про ночную фотосессию знали все. Миша был против… разумеется. Мобильный телефон Ивана постоянно валялся на диване, любой мог переставить будильник. Мнения разделились насчет времени скандала между Мишей и Зоей: Елена утверждала, что событие имело место после ужина, Стелла же была уверена, что до. Лиза сказала, вроде после, но не уверена.

Тему скандала Миша озвучить отказался, но все и так знали: ревновал к Ивану. Елена так и заявила, он не возразил, только взглянул высокомерно.

Кроме того, Елена сказала, что слышит по ночам шаги и всякие шорохи, и после убийства Зои стала придвигать к двери комод. Уверена, что в доме водятся привидения или, на худой конец, домовые.

Стелла вспомнила, что однажды ночью слышала, как тявкнула Нора… в смысле, до того, как умерла. То есть когда была еще жива… Она совсем растерялась и замолчала.

Собаку никто не кормил, кроме дяди Паши и Лизы. Где хранится крысиный яд, знают только они и никто больше. В ящиках секретера в мастерской никто не шарил. Марго сказала, что привычки шарить по чужим ящикам у нее нет, и что там было, она не имеет ни малейшего понятия, кроме того, неинтересно. Она, казалось, уже успокоилась, даже слегка впала в транс: сидела неподвижно, говорила медленно, ни на кого не смотрела и все разглаживала ладошками скатерть.

На том закончили, и все потянулись к выходу — спешили вернуться в свои норы. Уходили не прощаясь, разобщенные, чужие, сторонясь друг друга. Елена от двери кивнула Федору, что не преминул заметить Иван. Он ухмыльнулся и похлопал Федора по плечу. Через пару минут в гостиной остались лишь они вдвоем. Комната приобрела неряшливый вид: беспорядочно отодвинутые стулья, багровое пятно на стене, лужа и осколки стекла на полу — от них неприятно несло кислятиной. На столе по-прежнему лежала голова Марго-дубль, укоризненно смотрела в потолок громадными синими глазами. Руки и ноги куклы валялись на полу около кресла; там же лежал сиротливой кучкой платиновый парик; шикарная шляпа отлетела к камину, перо подрагивало от струи теплого воздуха. Дрова в камине прогорели и покрылись седой золой; из-под нее тускло полыхало красно-оранжевым жаром — словно всевидящее подглядывающее око…

— И что? — спросил Иван. — Каков вердикт? Что дальше, Федя?

— Не знаю, — ответил Федор. — Посмотрим.

— Нет, а Мишка-то каков! — негодующе фыркнул Иван. — Мало я ему, засранцу, вломил! Ей-богу, это он Зою! Нутром чую, он.

Он замолчал — в гостиную вернулся дядя Паша, спросил с порога:

— Вы еще тут? А я прибраться зашел, негоже, чтобы она лежала на полу. Не надо бы хозяину видеть, вдруг зайдет. Унесу.

Они смотрели, как он собирает в черный пластиковый мешок руки и ноги Марго-дубль; Иван подобрал с пола парик и шляпу, положил на каминную полку. Дядя Паша взял со стола голову, не решился сунуть в мешок, да так и вышел, неся ее под мышкой.

— Финита, — сказал Иван. — Как там говорили древние? Сик транзит какая-то там глория…

* * *

…Человек с фонариком осторожно приотворил дверь в гостиную. Прислушался. Все было тихо, обитатели Гнезда спали. Он проскользнул внутрь и закрыл за собой дверь. Подошел к камину, достал из кармана куртки подсвечник, поставил на каминную полку. Потрогал все еще лежавший там парик разбитой куклы. Потом похлопал себя по карманам, вытащил спичечный коробок, чиркнул спичкой…

…Он постучал в дверь спальни, приложил ухо к двери. Оттуда послышался легкий шелест шагов, потом скрежет ключа, и дверь открылась — женщина даже не спросила, кто пришел. Он стремительно шагнул внутрь…

Глава 13

Продолжение шабаша

…Иван храпел как бегемот. Федор вертелся, вспоминая события последних дней, испытывая острое недовольство собой оттого, что пропустил что-то, не распознал, не врубился… Храп Ивана мешал сосредоточиться, и Федор представил себе, как накрывает храпящего Ивана подушкой. Иван храпел в два захода — подвывая на вздохе и ревя турбиной на выходе. Видение Ивана, накрытого подушкой, становилось все настойчивее, и Федору ничего не оставалось, как встать с постели — во избежание беды. Он оделся, не представляя хорошенько, что собирается сделать — то ли прогуляться при луне, то ли расположиться на диване в гостиной. В коридоре было темно, ночник не горел. Федор вернулся за фонариком, который лежал на тумбочке около кровати Ивана.

Коридор в неровном свете фонарика напоминал грот, и стало как-то особенно заметно, что дом стар, ручки на перекошенных дверях ободраны, а щелястые половицы провалены. Он представил себе, как гости Рубана баррикадируются на ночь тумбочками и комодами и чутко прислушиваются к шорохам и скрипам извне. Проходя по коридору мимо комнаты Елены, он замедлил шаг. Вспомнил, как утром смотрел вслед уходящей Саломее Филипповне, находясь под впечатлением их разговора, полного обиняков и полунамеков. Ему казалось, он почти понял, что она хотела ему сказать, что-то носилось в воздухе — он вспоминал ее интонации, жесты, взгляд; как слепой нащупывал дорогу… что-то зрело в подсознании и готово было пустить росток. А потом пришла Елена с бутылкой красного, и хрупкая мысль разлетелась в прах. Ничего, утешил он себя, пройдем по этой дороге снова, только и всего. Елена сказала, что у нее есть «Каберне»… Елена! Знавал он таких Елен, раздираемых романтичностью старых дев и цинизмом зрелых, опытных, много повидавших в жизни женщин. Еще бравада в силу ложно понятого постулата, что им нравятся умные, насмешливые, без предрассудков. Умна, но недостаточно, чтобы иногда промолчать, смутиться и опустить глаза. Интересно, как будет женский род от «циник»? Федор усмехнулся, вспомнив восторг учней, когда он рассказал им байку о древнегреческой собаке по кличке Киник, которая имела привычку гадить на городской площади…

Он поднял руку, собираясь постучаться в дверь актрисы, но вдруг замер, осененный внезапной догадкой, и обозвал себя безмозглым идиотом. А ведь она выразилась вполне ясно… Саломея Филипповна! Черт!

Он стоял с поднятой рукой, забыв, что собирался постучать. Фонарик вдруг замигал и погас. Наступила кромешная тьма. Федор почувствовал, как встал дыбом загривок и мгновенно усилился слух — тут же проявились из небытия всякие звуки, скрипы и шорохи, а обоняние вдруг ощутило запахи старого дерева, сырости и пыли. Издалека фоном прорывался могучий храп Ивана. Федору показалось, он слышит шаги, не столько слышит, сколько угадывает по едва заметному колебанию воздуха и дрожанию стен. Шаги, скрипнувшая дверь, скрипнувшая под чьей-то ногой ступенька…

…Он стоял под дверью Елены затаив дыхание, наклонившись вперед, превратившись в слух. Забыв, что собирался постучаться; рука, собранная в кулак, так и зависла на весу. Прошла минута, другая. Ни скрипов, ни шорохов. Тишина и темень. Федор выдохнул и распрямился — вольно! — раздумывая, что делать: немедленно мчаться к Саломее Филипповне или подождать до утра, а сейчас добраться до кухни, никого не разбудив, сварить кофе и вернуться к храпящему Ивану. Растолкать и рассказать о своей догадке. Федор взглянул на светящиеся стрелки часов. Два. Для визитов рановато. Или поздно. Значит, кофе. Он даже сглотнул, почувствовав вкус и запах крепкого кофе, и, ведя рукой по стене, на ощупь, пошел в сторону кухни. О Елене он забыл начисто.

Вдруг он услышал легкий шорох позади себя и инстинктивно дернулся в сторону, чем смягчил последовавший удар по голове; тут же крутанулся назад и выбросил кулак на звук сиплого дыхания нападавшего. Последовавшее «х-хэк» и отборный мат свидетельствовали, что удар попал в цель. Знакомый запах табака и перегара, знакомое сиплое дыхание…

— Дядя Паша, это я, Федор, — прошипел он.

На его лице заплясал луч фонарика; он зажмурился и закрылся рукой.

— Федя?! — изумился дядя Паша. — Ты чего в темноте?

— Батарейка села, а ночник не горит, перегорел, наверное.

— Ну, елы-палы твою дивизию! Я ж тебя чуть не прибил! Сильно вдарил?

— Терпимо. — Федор потер затылок. — А я вас?

— Ничего, сдюжим. Ну-ка посвети, посмотрю ночник. — Он пощелкал выключателем; снял со стены плафон и подкрутил лампочку; вспыхнул неяркий желтоватый свет. — Федя, ее выкрутили, — прошептал, оглянувшись.

— Может, сама?

— Не, сама не могла. Выкрутили. Ну, гад!

— Кто? — по-дурацки спросил Федор.

— Знать бы… На хрен?

— Осторожнее, там отпечатки.

— Выкрутить?

— Пусть пока горит, утром.

— А чего ты тут делал?

— Шел в кухню сварить кофе. Иван храпит, не могу уснуть.

— Ага, пошли. Я себе тоже чайку.

— Рубан один?

— Не боись, я запер дверь! — Дядя Паша вытащил из кармана почерневший от времени железный ключ.

…Они сидели в кухне за большим деревянным столом. Федор пил кофе, дядя Паша — чай, беседовали на философские темы и чутко прислушивались… на всякий случай.

— Это что же такое творится? — вопрошал негромко дядя Паша, отхлебывая чай. — Никогда такого не было, приезжали гости, приличные люди, на охоту ходили… Жена Лидия Станиславовна, царствие ей небесное, хорошая была женщина, хоть и третья. Веселая и по летам больше ему подходила, а как пела! И подруги у ней хорошие были. А эта… тьфу! Ни рожи ни кожи, прости господи! Я ему, конечно, не судья, но убей, не понимаю. Приворот, не иначе. Я даже Саломее сказал, приворот, говорю, не иначе.

— А она что?

— Сказала, у вас, кобелей, не приворот, а течка. Так и врезала, ведьма. — Дядя Паша хмыкнул.

Федор рассмеялся:

— Интересная женщина.

— Интересная. Ты вот философ, говорят, так?

— Так.

— Вот и скажи мне как философ, какого хрена жизнь такая непонятная стала? Была понятная, а теперь непонятная, и что завтра — тоже непонятно.

— По молодости всегда все понятно.

— Думаешь, непонятки от старости? Поезд ушел?

— Тем и хороша молодость, — дипломатично сказал Федор.

— Твоя правда. Эх… — дядя Паша вздохнул. Потом добавил: — Лишь бы хозяин не помер. Не дай бог! На нем все держится.

— Будем надеяться.

Они помолчали. Федор поднялся, долил себе кофе. Спросил:

— Что с ней случилось?

— Сбили ее, Лидию Станиславовну. Два с половиной года уже будет. И не нашли. А может, и не искали. Был человек — нет человека. Как нитку обрезали. Хозяин переживал очень, черный ходил, запирался в мастерской, пил. Говорит, я думал, мы вместе с Лидой до конца, состареем вместе, а она ушла первая, меня не приняли, видать, грешник… Я боялся, он что-нибудь над собой учудит, ходил, как за дитем малым. Охотой соблазнял, и так и этак, рассказывал, сколько зверья в лесу, птицы… — Дядя Паша махнул рукой. — Ничего! Сидит в халате с утра до ночи, не ест, похудел, виски хлещет, альбом с фотографиями листает. Потом в город уехал, дела какие-то были. Я передохнул, думал, отвлечется, среди людей побудет. А тут нова напасть. Любовь! Перекинулся на эту… какая из нее жена! Соплячка. Где тонко, там и рвется, правду люди говорят. Помню, привез ее сюда через полгода, говорит, знакомьтесь, прошу любить да жаловать — жена. Мы с Лизой так и сели! Я оклемался кое-как, говорю: «Совет вам да любовь», — а сам думаю, да что же это делается, люди добрые! Какой совет, какая любовь… и главное — всего через полгода! А убивался-то, убивался… Ладно, — дядя Паша махнул рукой. — Не нашего ума дело. Негоже сплетничать про хозяев, ты меня, старика, не слушай. Разболтался не к добру. Может, кушать хочешь? Или водки? Давай за упокой душ журналиста и Мишкиной невесты. Он хороший был, Андрей, дрова рубил и по хозяйству не брезговал подмогнуть. А она красотка была, смеялась все, из себя не гордая. Каждый день спрашивала: «Дядь Паша, как погодка? Летная?» Эти две аж захлебывались, так ее ненавидели. У артистки виды на Мишку порушились, вроде как что-то у них намечалось с прошлого раза, а Марго, должно, за подружку обидно. Вообще бабы злее мужиков, заметил?

Федор пожал плечами. Дядя Паша достал из буфета бутылку водки, две стопки; из холодильника — пластмассовую коробочку с нарезанным мясом. Разлил водку.

— Давай! За упокой душ Зои и Андрея.

Они выпили.

— Ты поосторожнее, Федя, она на тебя глаз положила. Лиза говорит, они тебе кости мыли, понял? Предупреждаю. Неженат, мол, из себя ничего… Смотри!

— Спасибо, дядя Паша. Что за человек Миша? Говорят, гений?

— Мне он никогда не нравился, если честно, цены себе не сложит, губы кривит, тебя за ровню не считает. А перед хозяином на цырлах, в рот заглядывает, лебезит, а тот и рад: молодое поколение, смена растет, талант, уважает старика. А только я тебе так скажу: двум талантам в одной банке не ужиться, одному надо подвинуться. Мишка без хозяина пустое место, одни фанаберии, да и злой, того и гляди, покусает руку дающую. Сын Димка неплохой парень, только ленивый и деньгами порченный. А девку себе оторвал знатную, одобряю. Если поженятся, хозяин ему отпишет свои деньги… как я понимаю, для того и адвокатишку позвал, а змеюке Марго — шиш. То-то она лютует, сердешная, всех ненавидит. У них вроде как разладилось в последнее время… — Дядя Паша понизил голос до шепота: — И спят отдельно. Ну да пусть их сами разбираются. И без того тошно, непонятные и страшные дела творятся — Нору вот отравили, Андрей тоже, Зоя сердешная…

— Не понимаю, — вдруг сказал Федор. — Не понимаю, зачем вывернули лампочку?

Они посмотрели друг на друга и, одновременно вскочив, бросились вон из кухни…

…Они стояли на пороге гостиной, не веря глазам, оторопев от неправдоподобного кошмарного дежавю: горели шандалы на каминной доске, по стенам метались красноватые блики; в кресле, как и прежде, сидела Марго-дубль в черном платье и широкополой черной шляпе, с длинными белыми волосами, сложив на коленях руки, вытянув вперед тонкие ноги… только ноги были босыми и очень белыми, и это придавало жуткий потусторонний смысл картине, и бежал по спине холодок.

— Матерь божья… — пробормотал дядя Паша, крестясь.

Федор на негнущихся ногах пошел через гостиную, отказываясь верить, что произошло непоправимое, надеясь, что это чья-то глупая шутка, недоразумение, обман зрения. В кресле, где еще недавно сидела раскрашенная гипсовая кукла, теперь полусидела-полулежала Марго в черном платье, в парике куклы и ее же шляпе. Вокруг ее шеи обвивался белый шарф, концы его лежали на полу. И босые ноги… и черные туфли на полу рядом…

Он взял руку женщины, теплую еще, вспомнил, как взял и отпустил руку Зои, и рука безвольно упала ей на колени. Теперь он держал руку Марго. Марго была мертва. Виток времени словно крутанулся назад, и сцена повторилась. День сурка. Ночь сурка…

— Господи! — Дядя Паша подошел ближе. — Да что же это творится такое?

Они оторопело смотрели друг на друга. Федор спросил:

— Дядя Паша, ключ от той комнаты… — он запнулся, — у вас?

— А как же! У меня, в надежном месте.

— Шарф, похоже, тот самый. Помните, мы упаковали его в целлофановый пакет, он тоже в той комнате… был. И один из подсвечников, тот, что горел. А теперь их снова два. Можно проверить?

— А может шугануть по комнатам, проверить, кто где, и выловить эту нечисть! — Дядя Паша сжал кулаки. — Своими руками прибью! Пока можно распознать. Пошли!

— Нет, дядя Паша, тут нужно осторожно. Давайте посмотрим сначала, на месте ли шарф и подсвечник. А потом нужно вызвать полицию.

— Тебе виднее. — Дядя Паша был недоволен.

…Он отпер дверь, пропустил Федора вперед. Крохотная комната озарилась неприятным выморочным светом — из трех рожков люстры горел лишь один. Они старались не смотреть на кровать, где, накрытое простыней, лежало тело Зои. Один пустой целлофановый пакет валялся на полу, другой, побольше, в котором был подсвечник, лежал на стуле. Здесь было страшно холодно, в открытое окно залетали снежинки.

— Ах ты сука! Он через окно! Надо было закрыть. И не побоялся, нехристь!

Федор промолчал. Вчера они оставили окно открытым, чтобы понизить температуру в помещении… в силу известных причин, и убийца воспользовался этим, забрался внутрь и взял шарф и подсвечник, рискуя быть замеченным. Не побоялся, как сказал дядя Паша. Зачем? Какой смысл он придавал этим предметам? Шарф, горящие свечи… у него снова мелькнула мысль: «ритуал». Какой «ритуал»? Черная месса? Жертвоприношение? Месть?

Федор, опираясь о подоконник, выглянул наружу. Под окно намело высокий сугроб; следы, если и были там, скрывались под снегом.

Когда же он здесь был, подумал Федор. Вчера вечером? Он вспомнил, как возвращался вечером от Саломеи Филипповны, была полная луна, снегопад прекратился. Значит, раньше. Вчера днем? Снег вчера шел примерно до полудня, значит, убийца взял шарф и подсвечник в первой половине дня. Ночью убил Зою, а утром взял подсвечник и шарф, зная, что убьет снова, планируя и готовясь. В закрытом доме, полном народу, где все на виду. И ничего! Никто ничего не видел в первый раз, никто ничего не видел сейчас… скорее всего. Он сумасшедший, подумал Федор. Псих. Без инстинкта самосохранения, нахальный, бесстрашный, хладнокровный. Или… сильный мотив! Убийцу загнали в угол, ему пришлось пойти на риск. Он убил двух женщин… А журналиста кто? Сколько их, убийц? Один? Двое? Или… больше? И у каждого свой мотив? Что за странная компания собралась в Гнезде под Новый год, пришло ему в голову. Они все знакомы, дружат… почти все. Спрашивается, что случилось с ними? Возможно, дело в чужаках, оказавшихся в доме впервые? Псевдожурналист, Зоя… А Марго каким боком? Хозяйка… Что-то видела? Или… дядя Паша сказал, у них с Мэтром разладилось в последнее время. Мэтр? Федор представил себе Рубана, лезущего в окно… Фу, глупость! Хотя почему в окно? А если убийца знал, где лежит ключ? Хозяин всегда знает, где лежат ключи. Не факт. Федор готов голову отдать на отсечение, что Рубан не знает, где хранятся ключи, что распихано по кладовкам и чердакам, что лежит в холодильнике и чем топятся печи — ему неинтересно, он выше этого, у него есть верный оруженосец и эконом дядя Паша.

Вопросы без ответов. Интуиция Федора молчала. Он перебирал гостей Гнезда, пытаясь представить их на месте убийцы, и не смог. Он слишком мало их знал. Он вовсе их не знал. Он был чужак… как и жертвы. Берегись, Федя, чужаков здесь не жалуют. А Марго? Марго тоже чужак… в известном смысле. Марсианка.

Дядя Паша со стуком закрыл окно, и Федор вздрогнул…

…Он растолкал храпящего Ивана. Тот проснулся, рывком сел в кровати, сказал, щурясь на свет:

— Что, Федя? Что случилось? Который час?

— Три. Оденься и возьми камеру. Быстро! — приказал Федор.

— Что случилось? — повторил Иван, послушно собирая разбросанную одежду. — Ты меня не пугай! Что?

— Марго задушили и посадили в кресло куклы, мы с Пашей только что ее нашли.

— Что?! — Иван рухнул на кровать, глядя на Федора вытаращенными глазами. — Марго? Задушили? Но…

— Быстрее, Иван! Придется поработать. Пошли!

Глава 14

Ночной допрос

Освободите меня

От всех предрассудков.

Пусть моя душа

Будет незапятнана,

Пусть мой ум

Всегда и везде

Будет свободен

От ложных идей.

Р. Минаев. Освободите меня…

— А если не встанут? — спросил дядя Паша.

— Берите за шкуру и тащите в кухню, — резко сказал Федор. — Всех! Сию минуту!

— Есть! — отдал честь дядя Паша.

Дверь в гостиную снова заперли. Хмурый Иван с камерой на коленях сидел на табурете у мутного предрассветного окна. Ему было плохо, страшно и мучило похмелье. Федор поместился во главе стола, за которым они с дядей Пашей недавно поминали Зою. Лицо его было жестким. Никому не нравится чувствовать себя беспомощным и слепым щенком, а именно так в данный момент чувствовал себя Федор.

Они пришли. Все. Заспанные, кое-как одетые, недовольно галдящие. Часы показывали шесть.

Елена в синем атласном халате до пят, с недовольным помятым лицом; заспанный зевающий Дим и свежая, как цветок, Наташа-Барби; адвокатская чета — испуганная Стелла и бледный, как привидение, Артур; Лиза на сей раз без пестрого фартука, оставшаяся у двери, словно отделила себя от них; рядом с ней дядя Паша, слегка подшофе — после посещения «ледника», по его выражению, он налил себе стакан водки и опрокинул одним махом. Хмурый заспанный Миша пришел последним; уселся в кресло, закинул ногу за ногу. Не было лишь Марго и Рубана.

— В чем дело? — спросил Миша. — Мы же все вам сказали!

Своим «мы» и «вам», прозвучавшими вполне враждебно, он словно провел черту, отделяя Федора от остальных.

— Что случилось? — подала голос Елена. — А Марго позвали? Паша, пожалуйста, сходите за Марго!

— Никак опять семинар по философии? О смысле жизни? — фыркнул Дим. — А чего, самое время.

— Сегодня ночью была убита Марго! — отчеканил Федор, дождавшись тишины. — В гостиной. Убийца воспользовался шарфом, которым была задушена прошлой ночью Зоя. Убил и усадил в кресло, где сидела кукла. И зажег свечи на камине.

Потрясенные, они молчали. Оторопело смотрели на Федора.

— Как это… откуда вы… — пробормотала Елена. — Господи!

— Нашли ее дядя Паша и я. Так получилось. Убийца выкрутил лампочку в коридоре. — Он кивнул Елене. — Где она ночевала в эту ночь?

— Она вернулась к мужу! — закричала Елена. — Я же говорила! Еще в прошлую ночь!

Она закрыла лицо руками и зарыдала. Наташа-Барби взяла чашку, налила воды из-под крана, протянула Елене. Та, громко глотая и вздувая жилы на шее, выпила залпом. Черный грим на глазах, не снятый вечером, растекся, и она стала похожа на безумную панду.

— Хозяин спит в мастерской, — сказал дядя Паша. — Я был с ним две последние ночи, ведьма сказала, надо посторожить. Он был один.

— Она попросила постелить ей в спальне, — тихо сказала Лиза. — Леонард Константинович спит в мастерской на старом диване. Под вечер я закрываю окна и топлю печь.

— Она не объяснила, почему ушла от подруги?

— Объяснила… — Лиза замялась.

— Почему?

— Сказала, она много пьет и храпит.

— Неправда! — выкрикнула Елена. — Она не могла так сказать! Она сказала, что хочет быть около Рубана! Нечего врать!

— Ты, барышня, говори, да не заговаривайся! — рявкнул дядя Паша. — Ишь моду взяли в чужом доме свои порядки заводить! Хозяин спит в мастерской, и баста.

Елена зарыдала с новой силой.

— Возможно, кто-то слышал… хоть что-нибудь? — спросил Федор. — Кто-то выходил в коридор? Когда? Кому-то пришлось воспользоваться фонариком?

— Наша комната на втором этаже, — прошелестела Стелла. — Я ничего не слышала…

— Мы тоже на втором и тоже ничего не слышали, лестница не скрипела, — ухмыляясь, сказал Дим.

Похоже, убийство Марго не произвело на него ни малейшего впечатления, и Федор подумал, что их с Марго связывали странные отношения. Похоже, пасынок действительно ненавидел мачеху. И еще подумал, что теперь Дим единственный наследник, а кроме того, равнодушный пьяница и циник. Бедная Наташа-Барби… хотя теперь уже не бедная, а наоборот, богатая.

Миша, видимо, подумал о том же.

— Ищи, кому выгодно, — сказал он с неприятной ухмылкой.

Наступила тяжелая тишина. Они избегали смотреть друг на друга.

— Да он спал как бобик, — сказал дядя Паша после паузы. — Выпросил у меня вечером бутылку водки, принял и спал.

— Он спал, это правда. Всю ночь. И про водку правда, — мягко сказала Наташа-Барби.

— Спасательные работы в разгаре, — снова ухмыльнулся Миша. — И водку пил, и спал, и по лестнице не спускался. Крыльев нету?

— Ты хочешь сказать, что это я… ее? — Дим, раздувая ноздри, смотрел на Мишу, и Федор подумал, что его расслабленность и пофигизм — поза, роль, которую парень играет, чтобы не висли и отвязались.

— Ты же ее ненавидел! Ты сейчас даже имени ее не можешь произнести. Ну, признайся!

— Да, не любил. Но не убивал!

— Докажи!

— Да пошел ты! Сволочь! — Дим рванулся к обидчику. Наташа-Барби удержала его, положив руку на плечо.

— Елена! — позвал Федор. — Что вы слышали?

— Господи! Да оставьте наконец меня в покое! — закричала Елена. — Я ее не убивала, если вы это имеете в виду! Понятно? Не убивала! Мы дружили! Отстаньте! — Она вскочила и побежала из кухни.

— Женская дружба… — заметил издевательски Миша. — Конечно, конечно.

— А где были вы, Федор? — негромко спросил Артур. — Может, вы что-то слышали? Как случилось, что вы нашли… Марго? — Он не решился сказать «тело» или «труп». — Мы имеем право знать. Обнажитесь перед обществом, так сказать.

Дим захлопал. Наташа-Барби снова положила руку ему на плечо, словно усмиряла, и он хлопать перестал.

— Имеете, — сказал Федор. — Вечером я был у Саломеи Филипповны. Ночью не мог уснуть, пошел на кухню сварить кофе. Ночник в коридоре не горел, и я вернулся к себе, взял фонарик. Встретил дядю Пашу, который услышал шаги и вышел проверить, кто ходит. Решили выяснить, почему не горит ночник. Сняли плафон, оказалось, лампочка выкручена. Проверили кухню, прихожую, потом гостиную, где обнаружили тело Марго. Было три ночи. Смерть наступила около двух примерно. То есть мы разминулись с убийцей на час… как мне представляется. Или меньше.

Федор не собирался рассказывать, как они пили водку, поминая Зою и журналиста.

— Откуда известно, что убийца воспользовался тем же шарфом? — спросил Артур. — Вы его сразу узнали?

— Нам он показался знакомым, и мы пошли проверить в известную вам комнату. Оказалось, шарф оттуда исчез. Убийца взял также подсвечник, в гостиной горели оба. Таким образом, можно предположить, что это тот самый шарф и тот самый подсвечник, что и в первом убийстве.

— У кого был ключ?

— Ключ был спрятан в надежном месте.

— Вы знали где?

— Нет.

— Я спрятал ключ, — сказал дядя Паша. — Ключ на месте. Он влез через открытое окно.

— Окно было открыто? — преувеличенно удивился адвокат. — Почему, если не секрет?

— Не секрет. Чтобы понизить температуру. Объяснить, зачем нужно было понизить температуру? — Федор не удержался от издевки.

— Что ты всюду лезешь! — вдруг сказал Дим, глядя на адвоката с ненавистью. — Думаешь, я не видел, как ты подслушивал у нас под дверью? Я поднимался, а ты торчал под дверью!

— Я ожидал жену!

— Ври больше! Подслушивал. И какого черта ты вообще тут делаешь?

— Меня пригласил Леонард Константинович.

— Зачем?

— А вот это не вашего ума дело, молодой человек. Придет время, узнаете.

— А ты сейчас скажи! Обнажись перед обществом! — предложил Миша. — Мы имеем право знать.

— Стелла, мы уходим. — Адвокат поднялся и шагнул к двери.

— Э нет, постой, друг сердешный! — Дядя Паша заслонил собой дверь. — Ну-ка, сядь на место!

— Что вы себе позволяете! — повысил голос адвокат. — Как вы смеете?

— Артур, сядь… пожалуйста, — умоляюще произнесла Стелла.

— Ты хоть помолчи! Сию минуту дайте мне пройти!

— А ты меня вдарь, ну! — Дядя Паша нарывался на драку. — Давай! Попробуй!

— Врежь ему, дядя Паша! — крикнул Дим, вскакивая. — А я добавлю!

Миша с кривой ухмылкой наблюдал за перепалкой. Федор взглянул на Ивана. Тот отставил подальше камеру и набычился — не иначе вспомнил развод с последней супругой и судейских, которые ободрали его как липку. Сжал кулаки, поднялся с табуретки… и несдобровать адвокату, как вдруг в дверь забухали тяжелым кулаком. Прибыли стражи порядка…

* * *

…Вторая серия дурного криминального сериала. Деревенские парни-полицейские смотрели волком, считая каждого из них убийцей. Они были угрюмы и растеряны, они с удовольствием арестовали бы всех подряд. Гнездо было для них терра инкогнита, и как вести себя здесь, они себе не очень представляли. Это была чужая территория, и люди здесь тоже были чужими и непонятными. Они осмотрели место убийства, хмуро и многозначительно переглядываясь, переписали всех присутствующих; выслушали их, осмотрели комнату, где лежало тело первой жертвы, еще раз поговорили с Федором и дядей Пашей. Рвались к Рубану, но Федор и дядя Паша их отговорили. Они даже не стали напоминать, что никто не должен оставлять Гнездо — погода надежно заперла всех участников в снеговом плену. Все сидели по своим норам, тишина в доме стояла гробовая; в дальней комнате лежали рядом два тела, накрытые простынями. Две женщины, которые при жизни друг дружку ненавидели…

— Завтра у хозяина день рождения, — сказал дядя Паша Федору, когда они остались одни. — Удружили с подарочком. Что будем делать, Федя? Лиза понесла ему завтрак, сказал, что хочет мяса и водки. Сказал, имеет право, потому что дожил до юбилея. Несмотря ни на что. Знаешь, Федя, он выпил весь коньяк, ночью, пока мы тут с тобой бегали. Бутылка в столе была. Теперь веселый. Приказал позвать Марго…

…Они зашли в мастерскую вместе. Рубан сидел за придвинутым к дивану секретером и с аппетитом завтракал. Громадный, с нечесаными седыми патлами, в расхристанном полосатом черно-зеленом халате.

— Привет, мальчики! — сказал он бодро. — Что новенького? Кого еще… так сказать? Все в курсе, что завтра мне стукнет… энное количество прожитых лет? За которые не стыдно. Гулянка, надеюсь, намечается? И чтоб фейерверк. Хочу фейерверк! И гуся с черносливом, слышишь, Лиза? И твою вишневую наливочку. Я сказал позвать Марго! Лиза!

Какое-то нездоровое и лихорадочное ерничанье было в его быстрой речи, в странном веселье, показавшемся им наигранным, в непомерном аппетите, с которым он, почти не жуя, глотал куски мяса. В том, как он задыхался, запрокидывая голову и хватаясь за грудь. Федор вспомнил, как представил себе Рубана лезущим в окно…

— Леонард Константинович, — начал он, кашлянув. Дядя Паша нырнул ему за спину, и Федор слышал сзади его тяжелое дыхание. — Понимаете…

Он запнулся. Рубан взглянул на него неожиданно трезво и спросил:

— Что-то случилось, Федя?

Федор молчал, мучительно пытаясь сообразить, как сказать ему о Марго.

— Кто? — устало спросил Рубан. — Ну?

И видя, что Федор медлит, спросил:

— Это… Марго?

— Да, Леонард Константинович, это Марго.

— Как ее? — Он тяжело откинулся на спинку дивана.

— Шарфом.

— Шарфом… — повторил Рубан. — Ее тоже. Там же?

Федор кивнул.

Рубан встал с дивана, тяжело оперся руками на хрупкий секретер, закрыл глаза. Постоял так с минуту и вдруг стал заваливаться на бок, цепляясь пальцами за край секретера. Лицо его мгновенно посерело и заострилось. Федор бросился к скульптору, схватил за плечи, но не сумел удержать, и Рубан тяжело осел на пол. Лиза охнула и заплакала…

…Федор стоял на коленях перед Рубаном, пытаясь нащупать на его шее сонную артерию, все еще надеясь.

— Ну что, Федя? — повторял дядя Паша. — Как он?

— Плохо. Помогите положить его на диван и позовите Саломею Филипповну. Надо бы в спальню, там теплее…

…Саломея Филипповна прибыла через час. Топая, прошла в мастерскую, закрыла за собой дверь. Обитатели Гнезда сгрудились в коридоре. Женщины и Дим плакали. Осунувшийся Миша стоял поодаль, ни на кого не глядя, грыз ногти. Иван все еще с камерой через плечо — не догадался снять, так и таскал с собой. Неподвижный Артур, похожий на робота, сходство с роботом усиливали посверкивающие линзы очков в тонкой золотой оправе. Время от времени он, словно оживая, потирал руки, что выдавало волнение.

Саломея Филипповна вышла минут через тридцать. Не глядя на них, не произнеся ни слова, пошла к выходу. Они вздрогнули от звука захлопнувшейся входной двери и шороха ледяного сквознячка, пронесшегося по Гнезду. Это прозвучало приговором. Дим вдруг рванулся в мастерскую.

Переглянувшись, они разбрелись по своим норам. В мастерской с Рубаном оставались Федор, дядя Паша и взахлеб рыдающий Дим. Они сгрудились у дивана, на котором неподвижно лежал Мэтр. Он так и не пришел в себя…

…Мобильного телефона Марго не нашли, хотя обыскали спальню, где она ночевала две последние ночи…

Глава 15

Снег. Безнадежность. Тоска

— Бедный Рубан! С ним уйдет целая эпоха… Таких больше нет.

Голос Ивана дрогнул. Как натуру эмоциональную, его тянуло на разговоры, ему хотелось выкричаться. Он сидел в кресле, Федор дремал на кровати, чувствуя себя выжатым как лимон. Он взял тайм-аут перед визитом к Саломее Филипповне. После бурной ночи…

— Неужели ты ничего не заметил? Ты же профи! — сказал Иван, не дождавшись реакции Федора. — Неужели они все такие замечательные актеры? Хоть что-то? Федя! Я… я не могу поверить! Это же… сюр! Абсурд! Какого хрена! Неужели ничего?

— Заметил, конечно, — сказал Федор, не открывая глаз. — Гений всех провоцировал. Адвокат рвался в лидеры, он очень уверен в себе. Актриса растерялась и скрыла растерянность за бурными рыданиями, а потом и вовсе сбежала. Дима убийство Марго не задело, но вот когда его ткнули носом в возможный мотив — наследство, он взорвался. Это вывело его из спячки, и он бросился на Мишу. Наташа-Барби единственная, кто была спокойна. Как слон. Как-то так.

— Как йог, — поправил Иван. — У них не нервы, а канаты. А почему адвокат рвался в лидеры? Кто он вообще такой? Он здесь никто.

— Ты имеешь в виду, есть и повыше рангом?

— Вот именно. Мишка, конечно, мразь, но не убийца. То есть Марго вряд ли он. Зою… не знаю. А Марго… зачем? Чего не поделили? Слишком лезет на рожон, а убийцы сидят тихо.

— И кто же убийца, по-твоему?

— Убийца или убийцы? — с нажимом произнес Иван. — Сколько их?

— Не знаю. Не забывай про журналиста.

— Помню. А зачем он обставил опять все, как при убийстве Зои? Шарф, подсвечник, усадил в кресло вместо куклы… что за дурацкие игры? Босая, без туфель… — Иван передернул плечами. — Он что, маньяк? Псих? Зачем убийца номер два повторил убийцу номер один? Как это называется… имитатор? Он же рисковал! Его могли застукать. Какого хрена? А как он проник в… ту комнату?

— Убийца номер два… если их двое, — заметил Федор. — Дядя Паша называет ее «ледник». Пока неизвестно. Возможно, стащил ключ или через окно.

Иван потер затылок.

— Уму непостижимо! Стащил ключ или через окно… Оно и сейчас открыто?

— Сейчас закрыто. А тебе не кажется, что придумать такое мог только человек с творческим воображением? Художник?

— Мишка? — с сомнением произнес Иван. — Зачем? Дим пишет сай-фай[3], между прочим.

— Ты читал?

— Наташа-Барби говорила. Я такое не читаю. Перебираю всех и ничего в голову не лезет! У Мишки был мотив убить Зою, допускаю… а Марго? Не вижу. А больше некому. — Он помолчал. — Долго они будут там лежать? Не по-людски как-то…

— Послезавтра их похоронят. Дядя Паша привез гробовщика из поселка и двух женщин, они сделают все, что полагается. Лиза собирает одежду.

Иван сглотнул с натугой, отвел глаза. Сказал после паузы:

— А разрешение от полиции?

— Разрешение есть, от руки, но с печатью. Когда приедет следственная группа, потом можно отыграть…

Иван мучительно поморщился, помолчал. Сказал после паузы:

— Что ты собираешься делать, Федя?

— Поговорю с каждым. Что-то мы упускаем. Поищу мобильник Марго… хотя, если его взял убийца, мы его не найдем.

— Зачем убийце мобильник Марго? Может, завалился куда-нибудь?

— Может. А может, нет.

— Зоя… понимаешь, Федя, это была моя женщина! — В голосе Ивана звучала тоска. — Я чувствовал родство… взгляд, жест, улыбка… нам не нужны были слова, понимаешь? А Марго… если честно, мне она не нравилась. Манерна, корчила из себя львицу, глуповата… Но если бы ты только знал, Федя, как мне ее жалко! Она была молодая девчонка, господи! Сколько ей было? Тридцать? Или еще не было? Я даже не знаю, сколько лет Зое… Если ее из ревности… я понимаю, не факт, но хотя бы допустить можно? А вот мотив убийства Марго… даже представить себе не могу. И понимаешь, Федя, какая-то чертовщина! Мистика! Я все время об этом думаю… у меня уже крыша едет. Зое я нагадал счастье и долгую жизнь, а ее той же ночью убили. А когда мы подрались с Мишкой, я разломал эту проклятую куклу, этого идола, Марго-дубль, и в ту же ночь убили Марго… Понимаешь, это были знаки! А я был как слепая рука судьбы. Меня выбрали, понимаешь, Федя? Меня! Я чувствую себя виновным в их смертях. И все время перед глазами гипсовая голова идола на столе. И они… Зоя на полу около кресла, и Марго в кресле вместо куклы. Все вертится вокруг этой чертовой куклы! Я сразу почувствовал. Театр ужасов и режиссер псих. Такое в дурном сне не приснится. И меня выбрали… А как снова выберут? И новый труп? И убраться отсюда нельзя, сидишь взаперти. Все против нас, даже природа. Недаром Марго не любила этот угол, говорила, проклятое место, колодцы, бабы каменные… волки воют. Называла идолище поганое. Действительно, проклятое. Оно ей отомстило. И Зоя все время хотела уехать.

— Капище. Иван, убийства совершают убийцы, имея в руках весомый мотив. И если мотив неизвестен, то это не значит, что нужно бросаться в мистику. Убийца в Гнезде. Один из нас. А волки и каменные бабы ни при чем. Ты тоже ни при чем, так что успокойся.

— Ты не веришь в мистику? Ты же философ!

— Не верю. Ты не мог бы помолчать полчаса? Страшно хочется спать. Мне еще к ведьме в гости.

— Я с тобой!

— Ты останешься в Гнезде на всякий случай, будешь приглядывать за ними. Я ненадолго, потом расскажу. А теперь, будь другом, заткнись, пожалуйста… — пробормотал Федор, проваливаясь в глубокий сон.

Иван покачал головой и полез в тумбочку за бутылкой…

* * *

…Снова пошел снег. С утра задул западный ветер, принеся оттепель. Тяжелые мягкие снежинки тяжело шлепались на плечи и голову, превращая его в снежную бабу. Федор ощущал их тяжесть, останавливался, стряхивал. Мокрый снег налипал на лыжи, и они скользили с трудом. Небо было хмурым и низким. Он почувствовал облегчение при виде высоких елей у дома Саломеи Филипповны — верхушки их терялись в белесом снежном тумане. Дом, казалось, еще глубже ушел в сугроб, и Федор представил себе печальную куриную ногу, присевшую под его тяжестью.

Во дворе к нему как к старому знакомому бросился Херес с разноцветными глазами. Бесшумно раскрыл пасть, запрыгнул лапами на грудь, лизнул в щеку. Отстань, сказал Федор, я по делу. Но Херес продолжал прыгать, и Федора снова удивило, что прыгал он молча. Раскрывал пасть, вываливал язык, играя, хватал зубами край куртки — и все молча.

На крыльце он долго пристраивал лыжи, отряхивался от снега и топал. Он чувствовал себя игроком и медлил со ставкой, боясь проиграть. Он повторял себе, что правильно истолковал сигнал Саломеи Филипповны, что между ними установилась некая связь, как между существами одной породы и крови. Она сказала вчера: раз пришел, значит, тянуло, но не понял. Ничего, придешь еще раз — когда поймешь. Он почувствовал досаду тогда: что за выверты, неужели нельзя сказать прямо? Она смотрела на него насмешливо и с любопытством, словно заключила пари с собой: разгадает он ее загадку или нет. Наверное, так смотрел на путешественника Сфинкс — выжидающе и насмешливо.

Он постучался. Не дожидаясь ответа, толкнул дверь и вошел.

За столом в зале сидели двое: Саломея Филипповна и длинноволосый мужчина — видимо, внук Никита. Оба высокие, мосластые, только Никита в отличие от бабушки тощий; оба с пронзительными черными глазами. Пили чай. У стола сидели черная Альма, казавшаяся громадной в небольшой комнате, и рыжая Пепси. Федор поздоровался. Альма поднялась неторопливо, подошла, обнюхала; Пепси тявкнула тонко, но подойти не решилась. Сова, сидевшая изваянием на шкафу, издала гортанный вопль и взмахнула крыльями.

— И тебе добрый день, — сказала Саломея Филипповна. — Девочки, место! Садись, Федор. Это мой Никитка. — Мужчина привстал, во все глаза рассматривая гостя. В его лице было что-то по-детски наивное — то ли любопытство, то ли слабая доброжелательная улыбка. — А это Федор, гость Леонарда Константиновича. Философ. Чай будешь?

— Саломея Филипповна, он у вас? — выпалил Федор. — В той комнате? — Он ткнул рукой в сторону закрытой двери.

Саломея Филипповна ухмыльнулась и поднялась из-за стола. Бросила:

— Пошли!

Федор шагнул за ней в маленькую комнату, ту, где спал Никита… так она сказала в прошлый раз. Никита двинулся за ними — Федор чувствовал за спиной его дыхание. Шторы были задернуты, в комнатке царил полумрак. На кровати лежал мужчина с забинтованной головой; на щеках его пробивалась темная щетина. Под боком у него спала черная кошка Фанта. Это был журналист-телохранитель Андрей Сотник. Федор повернулся к Саломее Филипповне.

— А что я должна была сделать? — Она пожала плечами. Оба стояли у изголовья кровати. — Позвать спасателей из Гнезда? Отдать убийце, чтоб добил? Никитка сбегал за санками, и мы свезли его к нам. Он только вчера под вечер пришел в себя, правда, ничего не помнит. Как зовут, не помнит! Паша сказал, что пропавшего зовут Андрей Сотник, так и узнали. Он удачно упал, руки-ноги целы, внутренних повреждений вроде нет, крови нет. Нигде не болит. Что значит, здоровый парень. Голова только разбита — то ли от падения, то ли тот приложил. Жить будет, а вспомнит ли… Амнезия дело такое, то ли выдюжит, то ли нет. Выдюжит — вспомнит, а нет, так придется тебе раскапывать, философ. Его телефон и планшет у меня… вытащила из машины.

— Почему же вы сразу не сказали?

— Вот так сразу и выложи тебе, — хмыкнула ведьма. — А вдруг это ты его приговорил? Народу в Гнезде полно, не разберешь, кто грешник, кто праведник. Публика пестрая. Потом поспрошала про тебя у Паши, да и Леонард Константинович сказал, что друг, так я и дала тебе наводку. Помнишь? Сказала: есть случаи без объяснения, и тут же повернула наоборот — мол, если человек придумал, другой человек непременно разгадает. Думаю, раз философ, пусть думает, как понимать. А нам спешить некуда, отсюда все равно до весны не уехать. Имей в виду, никто в Гнезде не знает, ты один. Пусть так и останется.

Федор кивнул и сказал:

— Я увидел три чашки и три тарелки на столике за занавеской.

— Хитер! — рассмеялась Саломея Филипповна. — А я думала, философия.

— Философия и чашки… тоже.

Она тронула плечо спящего. Тот со всхлипом вздохнул и раскрыл глаза. Взгляд его остановился на лице Федора. Несколько секунд мужчина с тревогой всматривался в него, потом перевел взгляд на Саломею Филипповну.

— Не бойся, Андрей, это свой. Кушать хочешь? Или чаю?

Мужчина кивнул и снова посмотрел на Федора.

— Андрей, меня зовут Федор. Федор Алексеев. Я гость Леонарда Константиновича, помните его?

В лице мужчины не отразилось ровным счетом ничего. Он продолжал пристально всматриваться в Федора; пальцы перебирали край одеяла.

— Он может встать? — спросил Федор. — Может, посидим за столом?

— Не надо бы ему вставать пока. Лучше мы рядом. Никитка! — позвала она. — Тащи сюда журнальный столик! Федор, помоги.

Она приподняла Андрея, подсунула под спину подушку. Спросила:

— Нормально? Сидеть сможешь?

Мужчина кивнул.

…Они сидели за низким журнальным столиком, пили чай на травах.

— Никитка сеансы магии устраивает, — сказала Саломея Филипповна, усмехнувшись. — Он у меня добрый мальчик. Свечи жжет, всякие знаки на полу рисует, гудит тибетской миской. Знаешь, бронзовая, в магических узорах, и пестик — чуть стукнешь по краю, начинает гудеть. И гудит, и гудит… аж волосы дыбом. Да, Никитка?

— Бабушка, ты ничего не понимаешь, — сказал Никита укоризненно. — У нас с тобой принципиально разные школы.

— Во как! Принципиально разные. И какая же у меня, по-твоему?

— Ты почвенник, чувствуешь землю и растения. Ты волхв. А я маг.

— А какая разница? — заинтересовался Федор.

— Волхв — это жрец, который служит духам природы, как бабушка. Она умеет вызывать дождь и лечит животных и людей. Вот эта снежная зима… это ведь ее рук дело. Это древняя славянская культура, причем местная и… не обижайся, бабушка, примитивная. А я маг, мы — древняя зороастрийская школа, мы вызываем сильных духов и просим их о помощи.

— По логике, местные культуры должны быть эффективнее, чем магия, — осторожно заметил Федор. — Даже примитивные.

— В том-то и дело! — с жаром воскликнул Никита. — Вся разница в том, что местные духи еще здесь, они живые, понимаете? Здесь полно язычества. Каменные скульптуры, колодцы, мегалиты… даже растения! Двухметровые папоротники и хвощи! Причем на абсолютно круглой поляне, представляете? Как будто древний алтарь, сакральное место, где приносились жертвы. Таких растений больше нигде нет. Есть места, где ничего не меняется. А мои ду́хи… их можно вызвать, но они здесь… как бы это вам… — Он запнулся.

— Иностранцы? — подсказал Федор.

— Да! Да! Именно! Но все равно могут помочь, если правильно объяснить.

— Так и живем, — сказала Саломея Филипповна. — Разрываемся между язычеством и магией. Спасибо, внучек, хоть ведьмой не назвал.

Федор подавил усмешку и сказал, обращаясь к мужчине:

— Вы в надежных руках, Андрей. Я за вас спокоен.

— Если вы придете на семинар в наш клуб «Руна», вы многое поймете. Я дам программу. Приходите. Вам, как философу, будет интересно. Магия — та же философия.

— Спасибо, Никита. С удовольствием приду. У вас есть сайт? Хотелось бы взглянуть.

— Конечно! Я дам адрес.

Они сидели еще около часа, общались. Андрей молчал, слушал, рассматривал Федора. Наконец тот сказал, что пора и честь знать, засиделся, больному нужен покой. Он протянул руку Андрею:

— До свидания, Андрей. Поправляйтесь. Я буду приходить.

Мужчина слабо улыбнулся и протянул руку в ответ; они обменялись рукопожатием.

Бабушка и внук проводили гостя до калитки. Херес радостно прыгал вокруг, припадал на передние лапы и скалил зубы. По-прежнему молча.

— Почему он не лает? — спросил Федор. — Воспитание?

— У него удалены голосовые связки, — сказала Саломея Филипповна. — Прибился к нам в городе, голодный, ободранный. Что-то случилось, может, хозяин помер, вот его и выгнали. А на улице жить не научился. Пришлось взять, жалко.

— Удалены голосовые связки? Зачем?

— Зачем? Чтобы молчал. Не знаю, зачем. Может, сидел при больном, не хотели, чтоб беспокоил. Не знаю.

— Что Андрей помнит? — спросил Федор. — Я не хотел спрашивать…

— Ничего. Он не помнит даже, что ехал на машине. Как зовут, не помнит. Аварии не помнит, не мог понять, что с ним случилось… не помнит Гнезда, не помнит людей. Я спрашивала уж и так и этак. Нужно ждать. А ты что-нибудь нашел? Две души погубленные и ничего?

Федор пожал плечами…

…Никита сунул Федору листок с адресом сайта, сказал, милости просим, и Федор отбыл…

Глава 16

Актриса

Гнездо, казалось, погрузилось в глубокий сон. В доме было печально и сумрачно, в окнах лиловели ранние зимние сумерки. Дядя Паша впустил Федора — вид у него был мрачный, в руках — ружье; спросил:

— Ну как, узнал что? Что она говорит?

Федор покачал головой и, в свою очередь, спросил:

— Как обстановка, дядя Паша?

— Как на зоне. Караулю. Дай им волю, всех поубивают, душегубы! Петя Смешко приходил, обмерил их… это наш плотник, к завтрему изготовит. И на погосте все устроят. Он же и кресты сделает. Даст бог, схороним послезавтра, успеем до Нового года. — Он вздохнул и покачал головой. — Что делать будем, Федя?

— Хочу поговорить с ними.

— Свидетель нужен?

— Спасибо, дядя Паша, пока не нужен. Я сам.

— Ну, смотри. В случае чего, шумнешь.

…В их комнате было темно. Иван храпел на кровати, завернувшись в плед; на полу валялись пустая водочная бутылка и захватанный нечистый стакан. Федор постоял посреди комнаты, испытывая странное чувство нереальности, хождения по кругу, повторяющегося дня сурка — начиная с храпящего ночью Ивана и момента, когда они с дядей Пашей обнаружили задушенную Марго в кресле, где накануне сидел гипсовый идол. Ему пришла в голову мысль о том, что мертвая Марго заменила собой разбитую куклу, Марго-дубль, и что события в Гнезде стремительно развиваются, подчиняясь некоему алгоритму, с периодическими повторениями, с выпуклыми кругами или циклами, вполне цельными и завершенными. В круге первом имели место исчезновение журналиста и слишком бурная реакция Рубана; смерть собаки; пропавшие письма; гробовая тишина в ночном доме — никто ничего не слышал и не видел, и тем не менее шорохи и шаги; убийство Зои и то, что убийца зачем-то посадил ее у ног гипсовой куклы, белый шарф и горящий шандал на полу.

В круге втором: драка Ивана и Миши и разломанная гипсовая кукла; храпящий Иван; тишина и темнота в доме, отсутствие свидетелей — опять никто ничего не слышал и не видел; убийство Марго, и то, что убийца зачем-то посадил ее в кресло гипсовой куклы… освободившееся кресло; белый шарф… тот же, и два горящих шандала, один из комнаты-усыпальницы.

И тут возникает вопрос: как они соотносятся, эти циклы-круги? Как взаимосвязаны? Или не взаимосвязаны вовсе?

Два убийства и Рубан на пороге вечности, выживет ли… Возможно, так и было задумано? Если это финал, то кому выгоден? Что получит в результате убийца? Или убийцы?

Выбиваются из ряда письма… зачем их взяли? Или нужно спросить: зачем их написали? И где тот, кто написал? В Гнезде? А кто взял мобильник Марго? Чего не сказал Рубан? Собирался, но так и не решился.

Он стоял посреди комнаты; за окном догорал закат — в его свете толстая физиономия спящего Ивана напоминала лик херувима с полотен старых мастеров.

— Ладно, — сказал себе Федор, — Андрей Сотник жив и если придет в себя, то скажет, кто. Спасибо и на этом.

Он достал из тумбочки бутылку белого мускатного шампанского и вышел, негромко прикрыв за собой дверь. «Хеннесси» и шампанское — подарок хозяину дома к юбилею…

…Он негромко постучался. Вспомнил, как стоял здесь ночью… много воды утекло с тех пор.

За дверью раздался шорох, и неуверенный голос произнес:

— Кто?

— Елена, это Федор. Пришел в гости, примешь?

— Сейчас!

Федор услышал грохот — похоже, там что-то упало, — и дверь отворилась. Елена была не похожа на себя — осунувшаяся, с гладкой прической, без грима и украшений; зябко куталась в шаль.

— Заходи, Федор. Молодец, что пришел, а то я совсем…

Она посторонилась, и Федор вошел; поднял с пола упавшее кресло.

— Я, наверное, сошла с ума! — сказала Елена. — Боюсь даже свет зажечь, чтобы меня не увидели через окно — занавески здесь тонкие и прозрачные. Баррикады устраиваю. Сижу, прислушиваюсь к шорохам за дверью, и мурашки по спине. Смешно?

— Скорее грустно. Это для поднятия духа. — Он протянул ей шампанское. — Подарок.

— Спасибо! — Она слабо улыбнулась. — У меня есть цукаты, тоже подарок… был.

Голос ее дрогнул, и она замолчала. Федор понял, что цукаты предназначались Марго. Федор уселся в кресло, Елена примостилась напротив, на диване.

— О чем ты хочешь поговорить? Ты же по делу, правда? — Она смотрела на него заплаканными глазами. — И что самое ужасное… знаешь? То, что нельзя убраться отсюда. Уйти нельзя. «Титаник» тонет, и мы все тонем вместе с ним. Идем на дно. Журналист, Зоя, Марго, Рубан с его давлением и сердцем… Кто следующий? Я? Наташа-Барби? Какая-то страшная обреченность…

— Елена, ты давно знала Марго?

— Не очень, лет пять. Она работала у нас в театре сначала билетершей, потом костюмером. Я сразу обратила на нее внимание… она была необычной! Ты же видел ее… Внешность, одежда… у нее было прозвище Марсианка. Вообще-то она Мария, но называла себя Марго.

— У нее была семья?

— Ее воспитывала тетка, потом она ушла из дома, училась на закройщицу, жила в общежитии. Всю одежду шила своими руками. Наши театральные дамы нанимали ее привести в порядок гардероб. Она любила театр, сидела на всех репетициях…

— Что она была за человек? Характер, привычки?

Елена пожала плечами, задумалась.

— Характер? Она была невзрослая… как ребенок, не понимала, что можно, а чего нельзя… детства много.

— Например?

— Например… Прима как-то отчитала ее за платье, Марго была виновата… так она ей на лобовое стекло приклеила афишу, намертво, едва отодрали. Я ей говорю: ты что, с ума сошла, а она смеется. Наш электрик за ней бегал, надоедал, так она его в гримерке заперла, просидел до утра. Любила разыграть по телефону, сообщила как-то про перенос репетиции, никто не явился. Главный бесился, орал, топал ногами… такая была девушка. Она не боялась, понимаешь? С перекосом на всю голову, безбашенная, но забавная.

— Она с кем-то встречалась?

— Понятия не имею. Я ее ни с кем не видела. Однажды сказала, что нашла подработку натурщицей. Потом я узнала, что она сняла квартиру… понимаешь, она была скрытная, о себе почти ничего не говорила. Так, иногда пили кофе и сплетничали о театре, о нашем главном, кто с кем спутался, подрался, интриги… У нее был острый язычок, она очень быстро схватила и переняла манеру говорить, подать себя, много читала… а ведь была совсем простая. А потом вдруг приносит шампанское и торт, говорит: вышла замуж. Мы еще скинулись ей на подарок. Потом она уволилась, но по старой памяти забегала, приглашала в кафе, а однажды позвала домой и познакомила с Рубаном. Я чуть не упала! Мы не знали, кто ее муж, она его прятала. Думали, какой-нибудь паренек, а оказалось — знаменитость и чуть не на полвека старше. Рубан мне нравился, мощный старик… Нет, не старик, а человечище! Широкая натура, щедрый, шумный, оптимист. Марго — четвертая жена. Фарт. Третью сбила машина. Я спрашивала, Марго сказала, ничего не знает и знать не хочет. Я подумала: ну и правильно. Никого так и не нашли. А как найдешь? Свидетели толком не помнят, какая машина, не говоря уже про номер. Да и где они, эти свидетели. А через полгода Рубан женился на Марго. Некоторые его осуждали, а я думаю — правильно. В его возрасте нужно каждый день хватать. Карпе дием[4], как говорится.

— Как они жили?

— Нормально. Он на полвека старше… какие вопросы. Баловал, денег не жалел, куклу слепил… идола. Символ любви, говорил. Марго сама при нем как кукла была. И что самое интересное, она попала из бедного общежития в богему, в высшее общество, а казалось, что наследная принцесса. Она знала себе цену и знала, чего хочет. Я ничего не знаю о ее прежней жизни, она отсекла от себя прошлое… — Голос Елены дрогнул, она зябко поежилась. — Я до сих пор не могу поверить… Знаешь, мы часто пили кофе с коньячком в «Детинце», около центрального парка. Прелестный ресторанчик с витражами. Небольшой зал, полутемно, свет от витражей красно-синий и деревянные резные панели. Сидим, болтаем, смеемся… Марго фотки делала, у нее в мобильнике целый альбом. И на мой снимала, говорила, на память от любимой подруги. Считала, что я страшно фотогеничная. Сейчас покажу. — Она взяла с тумбочки мобильник, пощелкала кнопками. — Вот, смотри! Тут и новые, и старые.

Федор рассматривал фотографии, Елена объясняла: это мы в парке, в «Детинце», на площади, летом, зимой, весной…

— Я их сто лет не видела. Теперь будут стоять перед глазами… Я никогда больше не приду в «Детинец». Закончилась эпоха. У меня и подруг-то не осталось.

Федору показалось, она сейчас расплачется. Он сжал ее плечо. Оба молчали…

— Елена, я спрашиваю не из досужего интереса, — начал он после продолжительной паузы. — Ты не заметила перемену в поведении Марго? Возможно, что-то ее мучило?

— Ее мучило все! Рубан, Зоя, Дим… она терпеть его не могла! Эта кислая адвокатская парочка тоже… зомби какие-то, честное слово. Она жалела, что не уговорила Рубана поехать в Италию, там у них друзья. Она не любила Гнездо, мечтала купить дом в приличном месте, говорила, дожмет Рубана… — Елена вдруг ахнула: — Как чувствовала, бедная! Господи, как же я раньше не поняла! Она сказала как-то: никогда не знаешь, где вылезет. В смысле, ничего не скроешь и от судьбы не уйдешь. И засмеялась. Нехорошо так засмеялась! Точно, предчувствовала.

— А что она имела в виду? — осторожно спросил Федор. — Что значит — от судьбы не уйдешь?

— Понятия не имею! Предчувствовала смерть, должно быть. У меня прямо мороз по коже. Сразу после убийства Зои…

— Понятно, — с сомнением сказал Федор. — Я хочу спросить… Не спеши отвечать. У Марго был мужчина?

Елена увела взгляд, задумалась. Наконец сказала:

— Мне кажется, был. Понимаешь, она никогда ничего не говорила, но я чувствовала. Я больше скажу… — Елена замолчала. Было видно, что она колеблется. — Этот журналист, Андрей Сотник… я думаю, он недаром затесался в нашу компанию. Мне кажется, они были знакомы раньше, между ними чувствовалась какая-то связь.

— Почему тебе так кажется?

— Понимаешь, Марго все время подчеркивала, что он ей не нравится, что ему здесь нечего делать… как будто дымовая завеса, а сама… Я видела, как она на него смотрела! Глаз отвести не могла. А однажды я застукала их в гостиной, они сидели рядом, о чем-то говорили… Мне показалось, они не чужие, понимаешь? И Рубан к нему прекрасно относился… я думаю, с подачи Марго. Знаешь, как это бывает — там словечко, здесь словечко, и готово! Он врал, что журналист, а Леша Добродеев такого не знает. Лешка, между прочим, знает всех. И с предложением написать книгу он вылез неспроста, ему нужно было втереться в семью.

— Зачем?

— Зачем? — Елена задумалась на миг. — Ну, не знаю… может, любовь, хотели чаще бывать вместе. Не знаю. А потом, знаешь, старый муж хочет лежать на диване и смотреть телевизор, а молодой друг дома водит жену в ресторан и в театр, и все довольны.

— Ты ни о чем ее не спрашивала?

— Спрашивала. Не прямо, конечно. Сказала как-то: а он ничего, красивый малый, я бы познакомилась с ним поближе. А она ответила мне довольно резко, я даже удивилась, сказала что-то вроде: не мели ерунды! Тут же бросилась извиняться: он, мол, такой-сякой, примитив, неизвестно кто, а ты актриса, тебя знают, ты личность. А когда он исчез, она сама не своя была. Смотрит в одну точку, вздрагивает от любого звука, раздражительная стала, на Зою так и бросалась. Я ей говорю: да оставь ты ее в покое, радуйся за Мишку — нашлась дура, готовая выйти за него. А потом поняла, почему: Зоя флиртовала с Андреем! Он ее просто пожирал глазами, все видели, вот Марго и бесилась. А Зоя сказала, что ей мужик нужен, гормоны играют, потому и бросается на всех, того и гляди, покусает. И от меня она ушла, сказала: в спальню к Рубану, а он тогда был в мастерской. Утром я видела ее с заплаканными глазами. А ночью убили Зою.

— Елена, ты хорошо ее знала?

— Зою? Только по сплетням. Уже здесь познакомилась поближе… ненадолго, правда. А раньше видела только в новостях по тэвэ и в «Елисейских полях». То она открывает выставку, то магазин, то благотворительный фонд, то посещает Дом малютки. Для Мишки это шанс… был.

— Почему?

— Да он же полнейший ноль! Слабак! Раньше подавал надежды, засветился на выставке молодых дарований… Рубан заприметил, обласкал, приблизил, взял под свое крыло. Он вообще молодняк любит, чувствует себя с ними моложе. Встречается с молодыми мастерами, выступает в художественном колледже… он у них там почетный академик, даже кружок ведет. Демократичен, доступен, щедр душой. Обожает быть любимым. А Мишка страшный сноб и вообще неприятная личность. Высокомерие, гонор, все вокруг пигмеи, а я гений… перед Рубаном прогибается будь здоров, разве только за пивом не бегает. А Рубан таскал его по столицам да по заграницам, представлял сменой, талантом, будущим. Делал ему имя. Ну, тот и поверил, что не хуже. А то и лучше. И зависть! Было заметно, что завидует, считал, что засиделся в тени Мэтра, что тот его вроде как держит при себе на коротком поводке, в своей тени, а он перерос и хочет на вольные хлеба. Зоя рассказывала, что он не хотел ехать сюда, в эту дыру, но не посмел отказать Мэтру. Лучше бы остались дома, ей-богу. Вот так, живешь и не знаешь, где тебя настигнет… Бедная Зоя! Она была Мишкиным выигрышным билетом, с ее связями он бы взвился ракетой. Стал бы клепать скульптурные портреты местных нуворишей. Зоя, помню, на одном из ток-шоу рассказывала, что известный скульптор Михаил Барский, талантливый ученик великого Мэтра, создает в мраморе ее образ. Такая вот реклама, ни больше ни меньше. Портреты в костюмах исторических персонажей в перьях и коронах у них уже есть, а бюстов в мраморе пока нет. Дел непочатый край. Кроме того, художественные надгробия в стиле ампир, модерн и авангард. Они бы развернулись до небес, но не состоялось. Он аж почернел, заметил? Чистый облом. Если ты думаешь, что это он… вряд ли.

Они помолчали. Елена оживилась, на щеках появился румянец. Она отвлеклась от печальных мыслей и с удовольствием посвящала Федора в подводные течения житейской реки обитателей Гнезда. И он подумал, что женщины удивительно креативные создания: сочиняют, толкуют, объясняют любой взгляд, жест, поступок, а вот так ли это на самом деле… бог весть. Но интересно и дает информацию к размышлению.

— Какие отношения были у Миши и Марго? — спросил он.

— Да никаких. Она относилась к нему как к своей вещи, всегда под рукой, свободен, не женат. Она могла попросить отвезти ее в СПА-салон или на шопинг, он никогда не отказывал. Может, потому она и взъелась на Зою.

— Елена, ты упомянула про ссору Зои и Миши, помнишь?

— Конечно, помню. В последний мирный вечер, до пропажи журналиста. После ужина. Я проходила мимо их комнаты…

— Что послужило причиной, случайно, не знаешь?

— То есть тебя интересует, что мне удалось подслушивать? — Елена ухмыльнулась.

— Именно. Что тебе удалось подслушать? — Он улыбнулся, давая понять, что шутит.

— Да почти ничего… к сожалению. Не могла же я торчать под дверью… так, замедлила шаг и прошла мимо. Мишка злился, кричал, что не позволит! По-моему, даже топал ногами… так мне показалось.

— Не позволит… что?

— Не знаю. «Не позволит и хватит», и что он ей уже все сказал.

— А что ответила Зоя?

— Бубнила что-то… он не давал ей слова сказать. Я еще удивилась, она девка крикливая, могла так вмазать меж глаз — не обрадуешься! Как она его прикладывала на публике! Любо-дорого послушать. А тут мямлит… Я и подумала: а ведь она его любит! Понимаешь? Любит! У нее были интонации влюбленной женщины… какие-то не свои. И ее флирт с Андреем и с Иваном — чтобы позлить Мишку. Знаешь, в нас, женщинах, есть такая подлинка — помучить, заставить ревновать, позлить. А Зоя у нас светская львица, цену себе знала… и вдруг Мишка! Этот недоделанный гений! А оно оказывается — любовь. — Она помолчала. — До сих пор не верю, что ее убили. Их… Всю голову себе сломала: кто и зачем. Мишка? Не вижу его убийцей, кишка тонка… да и зачем? Дим? Из-за наследства? И его не вижу, лентяй и пофигист, хотя Марго терпеть не мог. Но не из-за наследства, а просто так, на ровном месте, считал манерной, притворякой и втирушей… тоже мне, наследный принц. Уж скорее Наташа-Барби. Вот уж где человек в себе! Что варится в черепушке… одному богу известно. Или черту. И непонятно, зачем ей пьянчужка Дим… Такая придушит и не почешется, кроме того, физические данные позволяют. Но опять-таки — зачем? — Елена развела руками. — Дядя Паша? Даже не смешно. Лиза? Адвокат? Этот мухи не убьет, крючкотвор, правда, чувствуется в нем подлость, но не убийца. Да и какой мотив? Первый раз в доме, чужой, у него-то какой интерес? Даже на Рубана думала — а что? Сначала разобрался с любовником жены, а потом с ней. Чем не мотив? — Она замолчала, с улыбкой глядя на Федора.

— То есть ссора была после ужина… примерно во сколько?

— Дай подумать. Ужин в семь, но собираются раньше. Мишка, помню, ушел сразу, причем не сказав ни слова. Просто поднялся и ушел. А мы еще долго сидели, Андрей травил анекдоты, Дим спел скабрезные частушки и закурил сигару… вонь стояла страшная. Мы хохотали… Зоя села на пуфик спиной к камину, говорит, приятно, когда огонь и голая спина… как первобытная женщина в пещере у костра. Иван упал на пол рядом, уже невменяемый, слюни пускал. Толстый, красный, потный… волосы колечками, рубашка расстегнулась до пупа… чисто тебе Бахус, только копыт не хватает, ему бы на диету и пить поменьше. И вдруг вскакивает и несется вон! Я еще подумала: никак живот схватило. У меня голова раскалывалась от этой вонючей сигары, да и приняли мы немало, пошла на кухню спросить у Лизы, нет ли чего от головы. Она говорит, нету, и сует торт — неси, мол, гостям. Я принесла, поставила на стол. Тут поднимается Зоя и говорит, что пойдет за Мишкой, он любит Лизины торты. Марго пошла к Рубану проверить, как он поужинал, и узнать, может, выйдет. А я к себе — вспомнила, что у меня есть какие-то таблетки. Вот тогда и услышала, как они выясняли отношения. Было, наверное, около десяти или чуть позже. Ну, приняла и еще полежала минут пятнадцать, пока не подействовало. И вернулась к ним. Понимаешь, Федор, этот последний мирный вечер… сейчас я вспоминаю, ведь хорошо было! Классно было. Я даже перестала жалеть, что приехала в эту дыру… тепло, все свои, смех, шутки, Новый год, праздничное настроение. И вот что получилось в итоге. Уму непостижимо… — Она прижала пальцы к вискам.

Они помолчали; потом Федор спросил:

— Ты не помнишь, кто был в гостиной, когда ты вернулась?

— Кто? — Она задумалась, вспоминая. — Андрей травил анекдоты, они с Димом сразу спелись, Наташа-Барби, адвокат… его жены не было. Зои и Мишки, разумеется, тоже не было. Ивана уже не было, я еще удивилась: куда он делся, обычно сидит чуть не до утра. Марго и Лиза расставляли чашки, адвокат резал торт. Все, кажется. Рубан к народу так и не вышел.

— У тебя хорошая память, Елена. А тот вечер, когда исчез журналист, помнишь? Следующий. Ты знала, что он собрался в поселок?

— Не знала. Мы сидели в гостиной, пришли еще до ужина, болтали, пили дрянное яблочное вино, домашнее, Лиза принесла кувшин. Потом появился Дим и закричал, а где Андрюха, вернулся уже? А Зоя фыркнула — поехал за пойлом, а то дядя Паша жмотничает и не дает, да и загулял. Все равно он здесь не прижился, вот и рад свалить.

— Кто был в гостиной?

— Иван был, адвокатская парочка, Зоя была. Мишка спал у себя, он выходит только к ужину и сразу уходит. А если сидит в гостиной, то спиной к обществу, смотрит на огонь в камине и подкладывает дрова. Марго ходила туда-сюда. Артур выходил за шалью для жены. Долго не было. Наташи-Барби, кажется, не было. Она часто сидит с Рубаном в мастерской. Дим пришел к ужину, я уже сказала. А что? Хоть какие-то версии у тебя есть?

— Как же без версий, — сказал Федор. — Хожу, принюхиваюсь, сую нос в каждую щель…

Елена рассмеялась.

— А может, это ты, Федор? А что! Ты темная лошадка, появился, как снежный человек, из метели, исчезаешь все время… Признавайся!

— Сдаюсь, Елена. Как ты меня ловко… раскусила. А если снежный человек даст честное слово, что никого не убивал, ты ему поверишь?

— Даже не знаю. Я подумаю. Между прочим, шампанское уже теплое… я сейчас достану чашки. Бокалов нет, идти за ними не хочется. Да и страшно выходить. Нормально?

— Нормально, люблю теплое шампанское из чашки. — Федор взял бутылку. — А если еще и сладкое, то вообще праздник души. — Он присмотрелся к этикетке. — Брют! Не повезло.

Елена расхохоталась.

…Они пили шампанское и ели цукаты из нарядной белой с золотом коробки. Их любила Марго, но Марго больше не было, и дарить цукаты было некому…

За окном было уже темно, когда Федор поднялся:

— Пора и честь знать. Иван, наверное, беспокоится. Елена, спасибо за гостеприимство.

Он приобнял ее и поцеловал в щеку. Она на миг прижалась к нему, и Федор почувствовал слабый и пряный запах ее духов.

— Кстати, тебе не попадался мобильник Марго? — вспомнил он. — Может, забыла где-нибудь здесь?

— Нет, по-моему. Она все забрала. Федор, ты помнишь, что у меня есть «Каберне»? Если Иван будет храпеть, приходи.

— Откуда ты знаешь, что он храпит? — удивился Федор.

Елена улыбнулась:

— Все знают! Тут акустика будь здоров.

Глава 17

Стелла

Елена стояла на пороге, смотрела ему вслед. Обернувшись, он помахал ей, она кивнула и исчезла. Было слышно, как она тянет под дверь какую-то мебель — строит баррикаду. Федору показалось, он услышал сзади легкий шорох; он остановился и пошел обратно к лестнице, ведущей на второй этаж. Там стояла Стелла. Федору показалось, что она сжалась в комок, стараясь быть незаметной.

— Извините, пожалуйста, я не подслушивала, честное слово! — В голосе ее чувствовались близкие слезы. — Я шла, и вдруг открылась дверь… я испугалась! Честное слово!

— Стелла, все в порядке, не волнуйтесь, я ни в чем вас не подозреваю. Спускайтесь!

— Я шла на кухню, хочу сделать себе чай… — Она стала спускаться, не сводя с него настороженного взгляда.

— Кстати! — воскликнул Федор. — Я тоже не прочь. Можно с вами?

Стелла кивнула…

…Она поставила на огонь чайник, насыпала в фаянсовые кружки принесенную заварку — принесла свою. Федор, украдкой рассматривая ее, думал, что она странная личность — перепуганная, неуверенная в себе, молчаливая; боится смотреть собеседнику в глаза. Она напоминала ему робкую мышь. Впервые он рассмотрел ее как следует. Довольно миловидна; широко расставленные карие глаза и блестящие темные волосы; короткий нос и острый подбородок, отчего лицо кажется треугольным. Она напомнила ему женщин с картин Серебряковой — настороженность, неуверенность и взгляд чуть сбоку…

— Как чай? Не слабый? — Стелла наконец взглянула Федору в глаза.

— Прекрасный чай, спасибо. — Он отпил из кружки. — Стелла, мы можем поговорить?

— О чем? — Похоже, она снова испугалась. — Я все сказала полицейским. Я ничего не знаю…

— Часто мы сами не знаем, что знаем, — сказал Федор и поморщился от собственного назидательного тона. — Вы сказали, что слышали, как Зоя и Миша ссорились, помните?

— Помню.

— Вы не могли бы рассказать еще раз, когда была эта ссора?

— За день до аварии с журналистом, по-моему, до ужина. Я шла на кухню… Понимаете, я простыла, даже температура была и озноб. Я спустилась сделать себе чай. Артур ушел к Леонарду Константиновичу… наверное, было около шести, и сказал, что оттуда пойдет на ужин. Мне было плохо, я почти весь день проспала, а потом пошла на кухню…

— В гостиной кто-то был?

— По-моему, гости уже собирались, слышались голоса, но я туда не заглядывала. Я вышла после того, как ушел Артур… значит, было примерно половина седьмого. После его ухода я задремала ненадолго, минут на пятнадцать или двадцать, потом накинула шаль и спустилась. Их дверь недалеко от лестницы, и я услышала… вы только не подумайте, что я подслушивала! Нет!

— Конечно, нет, Стелла. Возможно, вы услышали что-то… совершенно случайно?

Она вспыхнула:

— Мне неудобно повторять… Зоя выругалась! Насколько я поняла, она хотела домой, сказала: «чертов медвежий угол» и другие слова. Больше я ничего не слышала. А он ее утешал, успокаивал… так мне показалось.

— Понятно. Вы сказали: у вас была температура, и вы все время спали… Скажите, не могло ли случиться так, что вы уснули после ухода Артура не на пятнадцать минут, а на час или больше? Вы смотрели на часы?

— Не смотрела. Даже не знаю… мне было очень плохо. А потом я вдруг как будто очнулась, мне стало лучше, и я решила сходить за чаем. Наверное, могло. Не знаю, честное слово.

— Вы сделали чай… что было дальше?

— Ничего. Вернулась к себе, выпила и снова легла. Уснула и не слышала, когда пришел Артур. Даже без снотворного.

— Вы принимаете снотворное?

— Иногда… долго не могу заснуть. Почти всегда.

— Понятно. А тот вечер, когда журналист уехал в поселок, вы помните?

— Помню. Ужас какой-то! Он перевернулся недалеко от дома, если бы мы сразу пошли искать…

— То есть на ужине его не было? Когда же он уехал?

— Понятия не имею. На ужине его не было. Помню, пришел Дима и закричал: а где журналист, не вернулся еще, и только тогда я узнала, что он уехал. А потом кто-то сказал… поздно уже было, Зоя, кажется, что он так и не вернулся. И мужчины пошли искать, а мы сидели в гостиной, ждали. Такое тягостное чувство было… вернее, предчувствие… — Она замолчала.

— Стелла, вы помните, кто был в гостиной, когда вы пришли на ужин?

— Помню. Зоя была, Иван, потом пришли Дим и Наташа, Артур был уже там, мы пришли не вместе. Марго выходила на кухню… Миша пришел почти сразу после меня, он никогда не приходит раньше, всегда точно к семи. Елена сидела на диване, обложила себя подушками, по-моему, она тоже простыла. Леонарда Константиновича не было, последнее время он не выходит. Кажется, все.

— Спасибо, Стелла. Вы очень наблюдательны.

Она смутилась.

— Федор… я не знаю вашего отчества…

— Можно Федор.

— Хорошо. Я знаю, что вы бывший оперативник… вы уже что-нибудь знаете? Я просто не верю, что произошли эти убийства… это уму непостижимо! Все свои, все знают друг друга… страшно! Лежу ночью, не могу уснуть… даже снотворное не помогает, думаю, вспоминаю, кто что сказал, пытаюсь понять. Зоя… такая красавица! Я видела ее несколько раз по телевизору, всегда восхищалась. И Марго… и журналист этот… Так не бывает! Три человека за… сколько? Четыре дня? И собака умерла, Лиза говорит, отравили. И Леонард Константинович заболел… может, его тоже? Что происходит, Федор? — Она смотрела на него тревожно, прижав руки к горлу. — Мы теперь тоже все умрем? И уехать нельзя… Нас всех как будто заперли здесь, чтобы наказать. Чего нам ждать? Я когда-то читала роман, называется «Приглашение на казнь», там человек ожидает казни, страшное мучительное ожидание, и абсурд вокруг… и деться ему некуда от ожидания и абсурда. Так и мы здесь… ожидание и абсурд!

Стелла оживилась и раскраснелась, говорила быстро, глотая слова, поднимала глаза на Федора и тут же отводила взгляд.

— Не знаю, Стелла. Роман читал, интересное сравнение. Что происходит, не знаю. Пытаюсь понять. Вы новый здесь человек, как и я. Мы здесь чужие. Насколько я заметил, вы не чувствуете себя комфортно. Я прав?

— Правы. Я домоседка, к нам никогда никто не приходит. Я не привыкла бывать на людях. Знаете, мы ведем очень размеренный образ жизни, работа — дом… еще у нас дача, на выходных мы там. Артур разводит розы. У него есть собственный сорт, даже в «Садоводстве» о нем написали!

— И называется эта роза «Стелла», — подсказал Федор.

— Нет. — Она сникла. — Она называется «Принцесса». Кремовая с красной сердцевиной. У нас есть фотография, я вам покажу. Артур всегда носит ее с собой.

— С удовольствием посмотрю. Леонард Константинович сказал, что ваш муж прекрасный специалист…

— Да! Артур… да! — Она оживилась. — У нас своя юридическая консультация, его очень ценят.

— Вы тоже юрист, кажется?

— Я окончила юридический техникум. Артур был у нас преподавателем. Мы познакомились, стали встречаться… Я была отличницей, у меня красный диплом.

— А теперь вы вместе ведете бизнес, — подхватил Федор. — Общность интересов, совместные дела… вам можно позавидовать.

Стелла вспыхнула:

— Я веду бухгалтерию. Артур сказал, что нельзя доверять чужим.

— Бухгалтерия — это серьезно. Вы разносторонний человек, Стелла. — Федор запнулся — последняя фраза прозвучала как издевка, и он поспешно сменил тему: — Как давно вы замужем?

— Семь лет. А вы, Федор… можно спросить, вы женаты?

— Нет, увы. Друзья пытаются пристроить меня в хорошие руки, но… — Он пожал плечами, с улыбкой глядя ей в глаза; и, о чудо, Стелла не отвела взгляда, только чуть порозовела. — Не складывается. У вас есть дети, Стелла?

— Нет. Артур говорит, еще рано. Бабуля все время повторяет: нужно, пока она жива и сможет по- мочь…

— А ваши родители?

— Папа был строитель, разбился на стройке, когда мне было шесть, а мама умерла через пять лет. Мы с бабулей остались одни. Она у меня замечательная… — Стелла вздохнула. — Я теперь редко ее вижу, работы много…

— А родители Артура?

— У него была только мама, отца он не знал. Умерла два года назад, сердечный приступ. Я видела ее несколько раз… мне казалось, она хорошая.

— Печально. Стелла, а как давно вы знаете Леонарда Константиновича? У них какие-то дела?

— Артур познакомился с Леонардом Константиновичем примерно полгода назад, на выставке. Он и раньше интересовался его работами, купил альбом, сидел, рассматривал. А про их дела я ничего не знаю, Артур не говорил.

— Вы тоже были на выставке?

— Нет. Артур сказал, что забрел туда совершенно случайно.

— Я, к сожалению, тоже не был. Но! — Федор поднял указательный палец. — Но зато у меня есть его альбом, последний, издан в прошлом году. Леонард Константинович подарил и надписал.

— И у нас такой же! — обрадовалась Стелла. — Синий, с «Поклонением волхвов» на обложке!

— Точно. Знаете, Стелла, что мы с вами упустили? — Федор строго нахмурился.

— Что? — Она завороженно смотрела на него.

— Мы совершенно забыли про лимон!

Она рассмеялась.

— Я не люблю с лимоном. Положить вам? Вон, в корзинке…

— Поздно, я уже испил свою чашу до дна. В другой раз, лады? Только не забудьте, что я люблю с лимоном.

Она с улыбкой кивнула…

Стелла ушла, а Федор остался. Он подумал, что неплохо бы сделать кофе. Он стоял над медной кофеваркой, ожидая, когда зашипит и вспучится пузырчатая пена. С чашкой вернулся к себе. Постоял, слушая храп Ивана, раздумывая, не вернуться ли назад в кухню. Допил кофе и прилег, прекрасно сознавая, что уснуть ему не удастся.

Он ворочался и снова представлял, как накрывает голову Ивана подушкой, а сверху кладет что-нибудь тяжелое. Например, фотокамеру. У него даже мелькнула мысль переночевать в мастерской на диване, теперь, когда там свободно, но, вспомнив собачий холод, царящий там, он от своей мысли отказался. Можно разжечь камин в гостиной, усесться рядом, чувствуя жар боком или спиной, и думать, рисуя на клочке бумаги овалы и ромбы. Или на диване, подпихнув под себя ковровые подушки. Дверь закрыть, чтобы никакого храпа. Вид мирной гостиной с гротом-камином, где так уютно горят поленья и вспыхивают гирлянды на елке… впрочем, гирлянды можно выключить и включить торшер! Картинка эта под аккомпанемент Иванового храпа так захватила воображение Федора, что он в конце концов поднялся, оделся и вышел.

В коридоре горел ночник… все как всегда. День сурка, в который уже раз подумал Федор. Или ночь сурка. Или день и ночь сурка. Крутится барабан, сыплются внутри разноцветные шарики, шуршат, скачут, как живые… бесконечно. Ночник, ночные шорохи, храп Ивана… Как может творческий и талантливый человек так отвратительно храпеть? Обидно и несправедливо. В итоге хочется положить на него подушку, несмотря на талант. А сверху фотокамеру.

А где дядя Паша? Где человек с ружьем?

Человек с ружьем был на посту, правда, спал. Сидя на табурете, прислонившись к стене, между кухней и гостиной, положив ружье на колени, он мирно похрапывал. Когда Федор открыл дверь в гостиную, дядя Паша очнулся:

— Стой! Кто идет?

— Это я, дядя Паша. Не спится, посижу в гостиной. Все спокойно?

— Путем. Я тебе камин разожгу. — Дядя Паша встал с табурета…

…Все было именно так, как представлял себе Федор. Потрескивали дрова в камине, по стенам метались красноватые тени, и никто не храпел. Федор сидел на пуфике, грея спину, держал на колене листок, вырванный из блокнота. Правда, тут был еще дядя Паша, и ему хотелось поговорить.

— Вот ты скажи мне, Федя… — Дядя Паша был настроен на философский лад. — Ты человек городской, ученый. Что случилось с людьми? Ведь тут у нас все свои, всегда тишь да гладь, и в одночасье все посыпалось. Этот парнишка, журналист, Зоя, Марго… кому они мешали, а? Зоя нормальная женщина была… и вообще чужая, Мишка привез. Марго… я тебе как на духу, только это между нами. У них были отношения… Лиза видела, как они обжимались. Правда, еще в прошлом году. А теперь вот Зоя… Марго не любила сюда ездить, ей заграницы подавай, Италию, море. Не прижилась. Сюда многие приезжают, некоторым нормально, а другим плохо, не приживаются. Правда, до смертоубийства не доходило. А тут посыпались как из мешка… и журналист этот тоже. Не прижились. И главное, все свои! Сижу, думаю… Артур дрянной человечишко, нутром чую, а зачем? Зачем ему лишать кого жизни? Или он этот… вампир и серийный маньяк? И его Стелла… зашуганная, слова боится сказать, глаз не поднимет, все мимо норовит проскочить. Чужие, оно верно. Да вот ты тоже чужой, а прижился…

— Я не чужой, я бывал у вас раньше, студентом. Речку помню, песчаное дно, источники. Ежевика крупная, как виноград…

— Ага, Зорянка. Вода как слеза, каждую песчинку видать. Убей, не променяю ни на какую заграницу. Хозяин тоже понимает. — Дядя Паша протяжно вздохнул. — Дай-то бог… Марго чего-то крутила, не могу понять, то кричит, сердится, то хоть к ране прикладывай, то с подружкой этой, с актрисой, в одной комнате, то бежит к хозяину… говорит Лизе: постели в спальне, храпит артистка. И с Димом цапалась… ну, да ему трын-трава, ему лишь бы у отца деньжат выдурить и съехать. А Наталья хороша! Бросит она его, помяни мое слово, бросит. Я тебе больше скажу, только ты никому, понял? Лиза видела, как Марго отсыпала отраву для крыс в пакетик, думала, для мышей, их у нас полно. И сразу Нора заболела. Марго щенка хотела, всю голову хозяину проела, а он ни в какую, ему Нора вроде семьи. Я думал тебе сразу сказать, а как она еще кого извести задумает, хрен знает, что у нее на уме, чужая душа потемки, а потом убили Зою, а потом следом и ее… Только ты никому, пусть теперь спит спокойно. У нее в голове туман был, шальная девка, себя не помнила. Я еще сказал Лизе: никак пьет на пару с артисткой… тоже оторва, прости господи, на мужиков так и бросается, замуж хочет… вот и на тебя кинулась. А я тебе так скажу: держись ты от нее подальше, а то греха не оберешься, нутром чую. И Марго вот тоже была… неадекватная!

— Неадекватная? — Сознание Федора ухватилось за колоритное словцо, которое в устах дяди Паши как на корове седло. Он чувствовал, что еще мгновение, и он уснет под монотонный блеющий его тенорок, и прикидывал, не перебраться ли на диван.

— Неадекватная. Прыгала по сугробам с мобильником, где машины стоят. Смотрю через окно, а она там скачет по сугробам!

— Может, искала точку… — сонно предположил Федор.

— Думаешь, возле машины сигнал получше? Ты спрашивал про ее телефон, не нашелся, говорил, может, там и выронила.

Разговор принимал какой-то сюрреальный характер, и Федор не ответил, лишь пожал плечами. Огонь приятно грел спину, потрескивали поленья, громадный диван с дюжиной разнокалиберных подушек и подушечек манил, и Федор не выдержал.

— Дядя Паша, я на минуточку… я сейчас… — пробормотал, поднимаясь с пуфика. Добрался до дивана, упал и закрыл глаза. И сразу же стал ему сниться сон: автомобили с горящими фарами в сугробах; марсианка Марго в вечернем платье за руку с гипсовой куклой, у обеих в руке по мобильному телефону-фонарику; тонкие и длинные, они прыгают в сугробах и заглядывают в окна машин.

— Ну, что с тобой поделаешь, — разочарованно сказал дядя Паша. — Спи, конечно. Спокойной ночи!

Он накрыл Федора пледом и вернулся на пост.

…Федор благополучно проспал до полуночи и проснулся от треснувшего в камине полена. Он повел взглядом, пытаясь понять, где находится. Огонь почти догорел, и поленья подернулись сизым пеплом; в окна заглядывала мутноватая и нетемная зимняя ночь. Кресло, где когда-то сидела гипсовая кукла, было пусто и печально. Федор вспомнил свой сон про Марго и Марго-дубль, про мобильники-фонарики, про сугробы, потянулся, лениво соображая, что бы он значил.

Он вернулся в их с Иваном комнату, чувствуя себя свежим и бодрым. Иван всхрапнул и повернулся лицом к стене. Федор включил свет и подошел к лежбищу фотографа. Застыл, разглядывая спящего. Заметил пустую бутылку на полу. Нагнулся над спящим Иваном, рассматривая его… хотя рассматривать было особенно нечего. Голая поясница, край толстой щеки, торчащие дыбом волосы, торчащее малиновое ухо…

Кроме того, Иван некрасиво и громко храпел.

Федор распрямился, взял с тумбочки фонарик, оглянулся на спящего Ивана. Опустился на колени и, светя себе фонариком, внимательно осмотрел коврик у дивана; заглянул под диван, увидел ровный слой пыли и какую-то смятую бумажку — судя по жалкому виду, она валялась там очень давно. Он собирался уже подняться с колен, как вдруг в глаза ему сверкнул крошечный кусочек стекла. Федор протянул руку и осторожно подобрал находку. Положил на ладонь и внимательно рассмотрел. Поднялся с колен, уселся в кресло и задумался, глядя на спящего Ивана…

Глава 18

Шаги в темноте

Похоже, в мобильник вселились сущности, обитающие в этом древнем языческом анклаве, — он то работал, то притворялся мертвым. Дядя Паша объяснил Федору, что нужно спуститься по дороге в сторону поселка примерно до того места, где перевернулась машина, потом подняться, и там, может, «возьмет». Тем более ночью сигнал завсегда получше, сказал дядя Паша.

Там «взяло», и Федор услышал сонный голос капитана Астахова, друга и бывшего коллеги.

— Кто? Федька? Какого хрена? — завопил капитан Астахов. — Ты знаешь, сколько сейчас времени?

— Извини, что разбудил, очень нужно! Я в гостях у скульптора Рубана, в Ладанке. Нас завалило снегом, нельзя выбраться. Тут два убийства, я потихоньку копаю… нужно достать из архива старое дело об убийстве…

— Чего? Из архива? Утром нельзя?

— Тут сигнал только ночью. Сделаешь? Что? Не слышу! Что?

Связь ушла. Федор выждал пару минут и позвонил снова.

— Кого убили? — закричал капитан Астахов.

— Коля, сейчас уйдет связь. Возьми в архиве дело о гибели Лидии Рубан, ДТП, два с половиной года назад. Вел дело Кузнецов. Водителя не нашли. Понял? Лидия Рубан! Третья жена. Это важно! И еще, посмотри, что есть на Марию Рубан, девичью фамилию не знаю… все, что сможешь. Адрес, хозяйка квартиры… Что? Да! Это четвертая жена, Мария Рубан! Лет тридцать. Ее убили. Откуда я знаю, кто! Работала в драматическом театре костюмершей… Да! Не знаю! Две жены убиты, сам понимаешь… Черт… Коля! Коля! Ты все понял?

Тишина была ему ответом. Федор откашлялся, от крика саднило горло и звенело в ушах. Он постоял немного, приходя в себя, полюбовался на звезды и не торопясь пошел назад в Гнездо.

— Ну как? — спросил дядя Паша, впуская Федора. — Поговорил?

— В порядке. Поговорил.

— Приходи ужинать, посидим на ночь глядя, а то чего-то муторно на душе. Лиза мясо с картошкой вечером запекла.

— Приду, — пообещал Федор. — Спасибо.

…Он тронул плечо Ивана. Тот вздрогнул и что-то пробормотал невразумительно; тут же рывком уселся и бессмысленно уставился на Федора. Федор помахал рукой перед лицом Ивана:

— Узнаешь? Это я, Федор. Выспался?

— Федя… ты вернулся… ага… — Иван с силой помял лицо в ладонях. — А я тут уснул маленько… Уже утро?

Федор смотрел на Ивана в упор, и тот, почуяв неладное, спросил:

— Что?

Федор подтащил к себе стул, уселся, не сводя с Ивана внимательного взгляда. Спросил:

— Ты ничего не хочешь мне рассказать?

— Рассказать? — Иван окончательно проснулся. — О чем?

— О том, что произошло вечером за день до исчезновения журналиста. Чистосердечное признание облегчит твою участь.

— Давай еще светом в глаза, — буркнул Иван. — Это что, допрос третьей степени?

— Нет, если признаешься добровольно.

— Как ты догадался?

— Опросил свидетелей. Сопоставил некоторые факты и учуял дымовую завесу.

— Какую дымовую завесу?

— Избыток спиртного, суетливость, болтливость больше, чем обычно. Или наоборот — нежелание общаться, что говорит о чувстве вины. Не надоело притворяться?

— Кто-то знает?

— Никто из тех, с кем я говорил. Допускаю, что кто-то все-таки вас видел. А вот и улика. — Он протянул Ивану ладонь, на ней лежал сверкающий бирюзовый страз. — Нашел под диваном. Думаю, найдутся еще, если поискать.

— Она была здесь, — сказал Иван с тоской.

— Это я понял.

— Много ты понимаешь… ты ее не знал! Я совсем с катушек слетел, как малолетка, как пацан! Мишка ушел из-за стола, просто встал и ушел. Ненавижу! Сволочь! — Иван сжал кулаки. — А мы остались, пили вино, журналист травил анекдоты, она хохотала… На ней было бирюзовое платье, все в бирюзовых камешках… вот здесь! — Он прижал руку к груди. — Она села на пуфик спиной к камину, а спина голая, говорит, от огня просто кровь закипает, и смотрит на меня… так смотрит! Я упал на пол рядом, а она вдруг наклонилась ко мне и шепчет: «Иди к себе, я сейчас приду!» Я ушам своим не поверил! Поднимаюсь, лепечу, что мне нужно взять кое-что, иду, колени подгибаются, думаю: не может быть! Прикалывается, шуточки строит. От двери обернулся, а она мне подмигнула. Прихожу к себе, включил торшер. Стою посреди комнаты как болван, не знаю, что делать, и сердце выскакивает. Не помню, сколько так простоял… целую вечность. Потом слышу: в коридоре быстрые шаги, и кто-то царапается в дверь, и тут же она влетает, я ее сгребаю… а она отвечает… понимаешь? Отвечает, целуемся, как ненормальные, как подростки, в ней каждая жилочка дрожит… я еще подумал, застоялась, девочка моя, сволочь Мишка, на голодном пайке держит! И шепчет: «Тише, тише!» — и прижимается, и хохочет! Играет! А у меня аж в глазах темно! Тяну ее к дивану, она дергает у себя что-то, и платье падает на пол. Мама родная! — Иван закрыл лицо ладонями. — Ты не поверишь, такого у меня в жизни еще не было! Это же фейерверк, молния! Я ей говорю, бросай своего лузера, уходи ко мне! А она: «Я подумаю!» А потом… ну, потом уже, после… отталкивает меня, хватает с пола платье, как змейка извивается, натягивает, камешки сверкают; поправляет волосы, облизывает губы, смотрит на меня… это же черт знает что! На мне все опять дыбом, руки трясутся… Садится в кресло, вытягивает ножку — обуй, мол. Я завернулся кое-как в простыню, подобрал ее босоножки, тоже бирюзовые, в камешках, беру ее ножку и целую, а она голову запрокинула и смеется. И другой ножкой меня в грудь! Я целую ей коленки и чувствую, схожу с ума… говорю, не уходи! А она шепчет: «Завтра!» и «Пусти, чучело!», и палец к губам!

Иван заплакал. Лицо исказилось, уродливо сморщилось, он всхлипывал, шмыгал носом, утирался ладонью.

— Мишка узнал! А может, она сама ему призналась, понимаешь? Бросила в морду! Елена сказала, они ссорились, вот она ему и влепила. И он ее убил… Господи! — простонал Иван. — Как же я теперь жить-то буду? Такое раз в жизни… подушка еще пахнет ее духами…

— А почему он ждал два дня?

— Надеялся, хотел помириться. Не знаю… Какая разница? Это я виноват! Я! Если бы не я, она была бы жива. Я готов убить себя, понимаешь?

Федор открывает бутылку минералки, протягивает Ивану. Тот, захлебываясь, жадно пьет; обливается, утирается рукой.

Сверкающий бирюзовый камешек лежит на тумбочке…

— Иван, я хотел посмотреть фотографии, сделанные до моего приезда, — подождав, пока Иван напьется, сказал Федор.

Иван поднялся, достал из шкафа фотокамеру, протянул Федору:

— Смотри по датам, тут все.

— Спасибо. Иди, прими душ. Дядя Паша пригласил нас на ужин.

— Ночью? Не хочу.

— Не забудь почистить зубы.

— Пошел ты!

— У тебя двадцать минут. А я пока посмотрю.

Иван надел халат и, недовольно бурча, вышел.

Федор рассматривал картинки из камеры, черкал что-то на листке, вырванном из блокнота. Он словно видел их впервые, гостей Гнезда. Беззаботные, веселые, смеющиеся… Он вспомнил их озлобленные перекошенные лица, обвинения, которые они бросали друг другу, ненависть, бьющую через край. Иван… ужаленный любовью, раскатавший губы… Федор вдруг почувствовал что-то вроде ностальгии и сожаления оттого, что в его жизни давно не было такого… фейерверка! И еще… он удивился — зависть к Ивану! Немудрено — Иван натура творческая, страстная и увлекающаяся, а он, Федор… «Холодный аналитический ум» — вспомнилась фраза из какого-то романа, где речь шла о разведчике. Холоден, уравновешен, самоуверен, не способен воспламениться… одним словом, невзрывоопасен, потому как… отгорел и прогорел. Федор вздохнул невольно. Отгорел или отсырел. Или забурел. Или еще что-нибудь в том же духе. Он вспомнил Елену, пригласившую его на «Каберне», и подумал: а почему бы и нет… Она сказала что-то о Мише и Зое… она много чего говорила! Например, что Миша и Зоя не столько супружеский союз, сколько бизнес-проект, и у них все… чики-пуки. Было. А скандал — дело житейское. Прыжки на стороне — тоже дело житейское. Зоя — капризная, переменчивая, привыкшая делать что хочет, ни с кем не считаясь; Иван для нее был очередным капризом… скорее всего. «Чучело», вспомнил он. Хотя, чудеса еще случаются… может, любовь. И ревность как следствие. Ибо сказано: «Сильна, как смерть, любовь, жестока, как ад, ревность…»

И, возможно, не так уж не прав Иван, который уверен, что «этот недоделанный гений» — убийца…

…Они сидели на кухне за длинным и грубым деревянным столом, ужинали. За окном была глухая ночь. Дядя Паша прислонил ружье к буфету, на расстоянии вытянутой руки… на всякий случай. Молчаливая невеселая Лиза поставила на стол литровую бутыль сизой жидкости — домашней водки собственноручного производства. Самогонки, иначе.

Иван молчал, наливался водкой и жадно ел. Проголодался, кроме того, стресс. Дядя Паша подробно и со вкусом рассказывал об охоте в здешних местах, как они с хозяином с ружьями наматывали километры пешком, приносили дичь… даже кабана один раз завалили… а теперь… Дядя Паша вздыхал и тянулся за бутылкой. Лиза меняла тарелки, подкладывала новые куски, подрезала хлеб. Иван говорил, что никогда не был на охоте, дядя Паша громко удивлялся и не мог взять в толк, как можно здоровому мужику да без охоты, говорил, что взял бы Ивана с собой обстрелять и поучить, если бы не смертоубийство…

Дожились, говорил дядя Паша, качая головой. Дожились! Уже и убивать друг дружку зачали! От скуки, городом травленные, недаром хозяин хотел… хочет сюда насовсем переселиться, любит он Гнездо. А как оно теперь будет… хрен его знает.

Дядя Паша перекрестился и налил по новой, и они выпили не чокаясь за упокой душ и землю пухом. Тут дядя Паша вспомнил, что они, бедолаги, еще в доме, и замолк на полуслове, махнув рукой.

Федор поднялся и сказал, что сейчас вернется, вышел из кухни. Ему показалось, что они даже не заметили. Он поднялся на второй этаж и остановился нерешительно. Из-под двери комнаты, где проживали Дим и его девушка Наташа-Барби, пробивался свет. Там не спали, и Федор постучался негромко.

Дверь приоткрылась — на Федора вопросительно, чуть улыбаясь, смотрела Наташа-Барби. Он поздоровался и сказал, что хотел бы поговорить… если она не против. Если они не спят, конечно.

— Я читаю, — сказала Наташа-Барби. — Не могу уснуть. Дима спит, сейчас разбужу. Садитесь, Федор. — Она махнула рукой на кресло.

— Наташа, не будите его, не нужно. Давайте поговорим без него сначала. А потом разбудите.

— Хорошо. О чем вы хотите поговорить?

— О том, что происходит. Вы человек здесь новый, вы ни с кем из гостей Гнезда раньше знакомы не были, так?

— Так. В Гнезде я в первый раз. Никого из них раньше не видела. Дим, правда, рассказывал.

— Как по-вашему, что здесь происходит? Есть у вас хоть какое-то объяснение…

Наташа-Барби задумалась. Федор рассматривал ее приятное лицо с очень правильными чертами, немного кукольными. Но в отличие от куклы она не выглядела ни наивной, ни глупой.

— Все, что можно сказать, страшно субъективно… вы же понимаете. Мне такой-то не нравится, значит, преступник он. А этот — славный парень, значит, не он. Они все привыкли друг к дружке и не замечают деталей… принимают как данность, что Миша и Зоя — жених и невеста. И не замечают, что Зоя — избалована и капризна, изменяла Мише…

— Изменяла? — делано удивился Федор. — Откуда вы знаете?

— Это было заметно, особенно в последний мирный вечер. Она отослала Ивана, а потом ушла сама. Иван был сам не свой, совершенно потерял голову. Ни он, ни она больше не вернулись в гостиную. Но эта измена сама по себе ничего не значит, ничего не изменилось, понимаете? В кругу этих людей случайные и легкие отношения в порядке вещей. Не думаю, что Миша стал бы делать из этого трагедию. А для Зои это было… так, вроде снотворного, чтобы крепче спалось. Возможно, еще любопытство.

— И что же это за круг? — заинтересовался Федор.

— Богема. Все время на публике, игра, жажда внимания, аплодисментов, страшный… даже не эгоизм, а эгоцентризм. Поэтому, если вы думаете, что мотив убийства ревность, то… не знаю. Не думаю. Но это моя субъективная точка зрения.

— То есть вы отрицаете ревность?

— Не отрицаю. Ревность — нормальное человеческое чувство. Я допускаю, что ревность может быть мотивом для убийства, но не в их кругу. Вернее, не в кругу Миши и Зои. Кроме того, они оба вполне равнодушны и холодны. Сиюминутный секс, потому что возникло желание, вспышка… не более.

Федор все с большим удивлением слушал Наташу-Барби. Она говорила ровно и взвешенно, оставаясь спокойной, и, похоже, ее совершенно не смущала тема супружеской измены и секса.

— Бедный Иван, — сказал он.

Наташа-Барби улыбнулась.

— Нет. Он принимает правила игры, он один из них. Его истерика и отчаяние — это такое же творчество и игра, как его фотография. Вы видели его работы?

Федор кивнул.

— То, что произошло между ними, даст ему толчок к новым вершинам… извините за пошлость. Художник живет такими всплесками.

— Наташа, откуда вы все так хорошо знаете? — не выдержал Федор. — В вашем юном возрасте…

— Я много читаю и много думаю, — серьезно ответила девушка. — Многие даже не догадываются, какое потрясающе интересное занятие — думать! Вы, как философ, должны знать. Гибкость ума и тела… вот где совершенство. Вы никогда не занимались йогой?

— Я всегда считал, что йога белому человеку недоступна.

— Согласна. Но путь к совершенству доступен всем, нужно желание. Я не знаю, Федор, кто убил Зою. Вы упомянули, что ее усадили у кресла с куклой… это тоже творчество, театр. Та же богема. Символ. Чего? Зависит от чувства, которое испытывал убийца. Страх, месть, ненависть. Убийство-спектакль, работа на публику… Возможно, послание кому-то, и этот кто-то прекрасно все понял.

— Возможно, поэтому произошло следующее убийство?

Наташа-Барби взглянула на Федора с любопытством.

— Возможно. Эффект лавины. И снова спектакль, акт второй. И снова все крутится вокруг куклы. Какой-то фетиш эта кукла, даже сломанная. Хотя… — Она задумалась.

— Хотя?.. — подтолкнул Федор.

— Хотя это могла быть попытка бросить подозрение на кого-то, а кукла ни при чем. Не знаю. Можно говорить что угодно…

— То есть вы не заметили ничего, что подтолкнуло бы к возможному мотиву?

— Федор, я вся в своих мыслях. Я не смотрю по сторонам. То, что я сейчас сказала, не имеет ничего общего с фактами, понимаете? Возможно, не имеет. Просто мне нравится думать.

Она все больше напоминала Федору оракула, чьи слова можно толковать двояко, даже трояко. Она была необычной девушкой, и речи ее были необычны для столь юного создания…

— Какие отношения у Димы с отцом? — вдруг спросил он.

— Нормальные, — ответила она мягко. — Они друг друга понимают.

— Федор, не слушайте ее! — вдруг раздалось из-за ширмы; в следующий момент ширма с грохотом обрушилась, и Федор увидел растрепанного и полуголого Дима, сидящего на кровати. Наташа и бровью не повела, лицо ее оставалось спокойным и доброжелательным. — То, что она несет, на голову не налазит, не вздумайте искать какой-то смысл. У меня поначалу крыша ехала, пока не привык. От каждого по способностям. От нее — покой и красота. Остальное неважно, включая плоды раздумий. Если хотите знать мое мнение — Зою убил Мишка! Они все время собачились, она была умнее и прикладывала его от души, любо-дорого послушать, вот он и оттянулся. Оставил последнее слово за собой. Даже не сомневайтесь. Тем более она перепихнулась с вашим другом Иваном, что обидно, будь вы хоть тысячу раз выше этого и богема. По вашему лицу вижу, что вы хотите спросить, откуда я знаю? Это бросалось в глаза — взгляды, жесты, слюни… то, как он побежал, когда она шепнула ему, что сейчас придет. Наташка права. Нам всегда кажется, что никто ничего не замечает… что есть недальновидно и попросту глупо. А Марго… я ставлю на адвокатишку. Мотив? Хрен его знает. Может, старое знакомство, может, шантаж. Она была способна на все, подлючая и злая. И непонятно, откуда взялась. Он тоже парень не промах, и непонятно, откуда взялся. А может, Елена, та еще штучка. Тоже способна на все, неудачница, дико завидовала своей подружке Марго. Сцепились из-за Андрюхи, я видел, как они обе на него смотрели и шептались. Сейчас вы спросите, а кто Андрюху? А никто, не вписался в поворот и хана. Куда делся? Завалило снегом. И собаку никто не травил, она была старушка, наша Нора. Пришла пора. Отца жалко, это человек с большой буквы. И что самое паршивое, мы с ним в последнее время не контачили… человеку кажется, что у него много времени впереди, успеет помириться, попросить прощения, сказать, что любит. А вот шиш! Нету у него времени, все равно куча дел останется незаконченных. Но будем надеяться. — Он покивал скорбно. — А если вы думаете, что это я подсуетился из-за наследства, то шиш! Никакие деньги не стоят человеческой жизни… даже самого паршивого человека. Я работаю, Наташка зарплату получает, нам хватает. Сейчас, правда, временно безработный. Кстати, вы, кажется, в нашем педе? Вам лаборанты на кафедру не нужны? Я окончил литературный, мог бы сочинять расписание и планы занятий, а? Устроите — с меня бутылка.

— Я спрошу. Дим, вы помните тот вечер, когда журналист поехал в поселок?

— Помню. Отец разрешил Андрюхе взять «Лендровер»… даже мне не дает, а тут расщедрился. Тот сам не свой был от радости. Дядя Паша сказал: все вылакали, больше нету, в смысле, есть энзэ на юбилей и на Новый год, так что временно сухой закон. Все, приехали. Ну, Андрюха говорит: я смотаюсь в поселок. Часа за два до ужина… около пяти примерно. Или позже? Точно не помню.

— А почему он поехал один?

— Почему один? — Дим задумался. — А черт его знает! Я не думал, что он так резко рванет, пока оделся, то, се, выхожу, а его уже и след простыл. Не, я не в обиде, мы не уговаривались. Ну, я вернулся к себе, передремал малость, потом пошел в гостиную, там уже народ тусовался перед ужином.

— Кто там был, помните?

— Кто был… Наташки не было точно. Ты где была? — обратился он к Наташе-Барби. — Сидела в асане на веранде? — Девушка промолчала, но Диму и не требовался ответ. Он уже несся дальше. — Адвокаты были, он смотрел в окно, она читала книжку. Иван пускал слюни около Зои… — Он протяжно вздохнул. — Шикарная женщина. Марго ходила туда-сюда… хозяйка! Елена сидела на диване, обложилась подушками, с насморком, страдала. Отца не было, хандрил. Мишка приходит точно к ужину. Между обедом и ужином спит. Ребят, говорю, а где гонец, вернулся уже? Не вернулся. Ну, мы решили, что загулял. Я выпросил у дяди Паши пару бутылок водки, у кого-то из девочек оказалась в заначке какая-то сладкая муть, еще Лиза выдала домашнее винцо, из ежевики… ничего так посидели. А потом кто-то говорит: «А где журналист?» А времени уже за полночь. Мы переглядываемся, Елена, кажется, кричит: «Надо идти искать!» Ну, мы и потопали. Было уже два. Он слетел с дороги на повороте, это с полкилометра от Гнезда… получается, почти сразу, как уехал. Машина перевернулась, лежала внизу на боку. Хорош защитничек! «Лендровер Дефендер»… в переводе «защитник», — пояснил он. — Стекло разбито, никого нет. Фары еще горели. Непонятно, чего он слетел, спешил, видимо, и не заметил поворот. Погодка была мерзопакостная, повалил снег, но дорога еще была. Мы сидели, киряли, а он в это время… — Дим махнул рукой. — Он нормальный был, жаль, конечно… если бы сразу пошли искать…

Наступила пауза. Все молчали.

Федор поднялся.

— Спасибо, ребята, пойду. Если вспомните что-нибудь, я на месте.

Дим долго жал ему руку и просил заходить. Наташа-Барби смотрела доброжелательно и рассеянно; молчала. Парочка действительно была странноватая, но вполне безобидная, как ему показалось. И кажется, они нашли рецепт счастья: каждый дает что может, а потому не надо ничего требовать и ломать через колено.

— Хотите, приходите на кухню, мы там ужинаем, — вдруг сказал он. — Дядя Паша, Иван…

— А вмазать? — обрадовался Дим. — Люблю принять ночью! Весь день впереди. И утро.

— А как же!

— Бежим. Наташка, не отставай!

В коридоре Дим сказал, понизив голос:

— Не ищите смысла в Натахиных словесах, глупа как пробка. Нахваталась вершков из методичек и глаголит. Ее ценность в другом: нрав и красота. Ангелица.

— Я бы не сказал, что глупа, — заметил Федор. — По-моему, рассуждает вполне здраво.

— А смысл?

— Иногда важен намек, аллюзия.

— Ну, вам, философам, виднее. И какую же аллюзию вы извлекли из ее слов?

— Например, то, что убийство было спектаклем, а значит, двигало убийцей не рацио, а чувство. Любовь, ненависть, страх. Несмотря на богемность и эгоцентрику их круга.

— Ежу понятно. Он же не робот, убийца. Ревность еще — чем не мотив?

— Хороший мотив.

— Или кара. Как вам? Или страх!

Федор кивнул.

— Вы, говорят, были сыщиком? Что-нибудь уже нашли?

— Был. Пока ничего.

— А как это вам удалось сигануть из оперо́в в философы? Что общего?

— Думать люблю. — Федор усмехнулся, вспомнив Наташу-Барби. — Соображать.

— Ага… Мы тут как в закрытой коробке, одна радость, что убийца никуда не денется. Но, с другой стороны, это, как вы понимаете, чревато. Если это не Андрюха, конечно. Помню, в каком-то романе убийства совершал труп… в смысле, тот, кого считали трупом.

— «Десять негритят», — сказал Федор. — Как по-вашему, убийца один?

— Точно, «Десять негритят». Убийц двое, — не задумываясь, сказал Дим. — Не представляю себе общего мотива. Жертвы совершенно разные, никаких точек соприкосновения. Тут два разных мотива, значит, двое убийц.

— Детективами увлекаетесь?

— Увлекаюсь. Треп насчет мотива, если нет улик и предыстории подозреваемых, дурная трата времени. Я вам с ходу сочиню десяток.

— Например?

— Например, бурное прошлое. Жертвы работали девочками по вызову, а адвокатишко был сутенером. Иван сделал Зое предложение, она высмеяла, он оскорбился и… — Дим взмахнул рукой. — Марго видела, он и ее. Стелла… тихоня Стелла, верная подруга короля Артура, заметила шашни между супругом и одной из жертв, и амба! А что? В таких тихонях страсти-мордасти не приведи господь! Еще?

Федор поднял руки, сдаваясь. Подумал, действительно, странная парочка. Он представлял себе обоих совершенно иначе. Улыбчивая комфортная Наташа-Барби и пофигист Дим оказались ребятами с фантазией и творческим огоньком. И еще: было у него ощущение некой игры, где он с завязанными глазами, расставив руки, пытался поймать кого-то, а этот кто-то разворачивал его в разные стороны тычками-намеками, подставлял подножку, подталкивал к стене или шкафу, бегал вокруг на цыпочках и шептал неразборчиво. Было у него стойкое чувство, что ищет он не там и теряет время, а оттого нетерпение, жажда и тоска.

Их появление на кухне встретили радостными криками. Дядя Паша и Иван, подпитые, разгоряченные, спорили о будущем города и деревни. Иван был за город, дядя Паша, разумеется, за деревню, здоровый образ жизни и здоровую экологию.

— Хозяин понимает! — кричал разгоряченный дядя Паша. — Он бы тут навсегда оселился, только женки не хотят, им подавай магазины и рестораны. И ведьма Саломея понимает, недаром живет тут по полгода. У нас люди не болеют, живут до ста лет, опять же охота, грибы и ягоды, а у вас в городе какая такая радость?

Дим с ходу влетел в разговор, добавил пару грошей, и дискуссия понеслась с новыми силами. Наташа-Барби молчала, неопределенно улыбаясь.

Федор, незамеченный спорщиками, выскользнул из кухни…

Глава 19

Точка отсчета

Момент нуля.

Безмыслия.

Проблеск нирваны,

Брошенный из моего экстатического

будущего

В мое настоящее.

Р. Минаев. Момент нуля

Он вернулся в их с Иваном комнату, включил настольную лампу и достал блокнот, собираясь по свежим следам записать все, что услышал. Подумал и резво зачеркал ручкой. У него была привычка выстраивать плоды раздумий под номерами, на расстоянии, чтобы потом добавить нарытое и то, чем осенило в результате раздумий. События в заметках располагались в хронологическом порядке, то есть сначала «последний мирный вечер», как выразилась Елена, когда все были на месте, никто не пропал и не был убит. Далее — роковой вечер, когда исчез журналист… Федор невольно почувствовал удовлетворение оттого, что «раскусил» Саломею Филипповну с ее загадками и нашел Андрея Сотника.

Насчет взаимоотношения между гостями… тут нужно отдать должное женской наблюдательности: опытная Елена «вычислила» интерес Марго к журналисту, а неопытная на первый взгляд Наташа-Барби — свидание Ивана и Зои.

Федор нарисовал крупную цифру «один» и поставил жирную точку. Через час примерно у него получился довольно длинный «оперативный вопросник». Выглядел он следующим образом:

1. Где письма с угрозами. О чем не сказал Рубан?

2. Иван и Зоя. Кто знал, кроме Наташи-Барби? Девица молодец, с ходу вычислила, кто с кем. Мыслитель. Дим знал с ее слов… скорее всего, хотя заявил, что заметил их взгляды и взаимный интерес. Знал ли Миша?

3. Ссора Зои и Миши. О чем? Догадался про Ивана? Или ревновал «безличностно», на всякий случай, в силу дурного характера? Или на другую тему? Время ссоры. До ужина, как показала Стелла, или после, в чем уверена Елена. Лиза сначала сказала после, теперь не уверена. Объяснимо… Стелла была нездорова, на самом деле ссора была позднее.

Удивительно, подумал Федор, насколько разнятся свидетельские показания в зависимости от личности свидетеля. Циничная и резкая Елена обратила внимание на униженные интонации Зои, которая ей не нравилась, из чего заключила, что та была влюблена в Мишу. Неуверенная в себе Стелла сказала, что Зоя грубо выругалась, что ее страшно поразило. Похоже, Зоя не чувствовала себя униженной, наоборот, лидировала.

4. Журналист отправился в поселок один. По дороге встретил неизвестного, что увидела Саломея Филипповна. Человек сел в машину, а потом выскочил и исчез. А машина не вписалась в поворот и упала вниз. Человек мог пойти или в сторону Саломеи, или в сторону Гнезда; она его не видела, значит, он пошел в Гнездо. Это был свой.

Машина на первый взгляд в порядке; человек мог ударить журналиста, это стало причиной аварии…

Мужчина или женщина? Марго, Елена, Стелла… вряд ли по причине хрупкости, а вот Наташа-Барби, которая не то сидела с Рубаном, не то не сидела, — запросто.

Мужчина… Кто? Миша? Артур? Дядя Паша? Дим? Иван? Мотив?

5. В тот вечер перед ужином в гостиной не было Миши, который спал, по словам Зои, и Артура, который пошел за шалью для жены и долго не возвращался. Где был Дим — непонятно. Наташа-Барби сидела с Рубаном… по ее словам. Дядя Паша был в поселке. Миша, Артур, дядя Паша, Дим, Иван… Иван не мог, терся около Зои.

Остальные?

Все не так. Не собирать детали и считать минуты, а решать в целом, искать общий смысл. Иначе жизни не хватит понять. Нет времени.

Федор достал «старый» вопросник с одним-единственным вопросом, перенес его в новый вопросник под номером шесть.

6. Фотосессия: знали все.

Мотив убийства Зои: что-то видела? Что? Или банальная ревность?

У ног куклы — унижение… зачем?

Будильник?

Елена считает, что у Миши и Зои все было в порядке, их будущий брак был решенным бизнес-проектом, любовь ни при чем. Какая там ревность! И Наташа-Барби сказала, в их кругу не ревнуют. С этим Федор согласен не был, так как считал, что ревность тот же инстинкт и от желания или нежелания индивидуума не зависит. И будь ты хоть самым-рассамым умным, циничным и гордым, скрутит, хоть вой.

Миша хотел порвать с Мэтром, ему нужна была стартовая площадка, а Зоя была богатой и со связями. Не стал бы он…

7. Рубан и Марго спят в отдельных комнатах.

8. Марго ушла от Елены в «последний мирный вечер», сказала, в спальню к мужу, но он спал в мастерской. Солгала? Или Елена действительно храпит? (Тут Федор невольно ухмыльнулся.) Или… почему?

9. Елена сказала, что Марго интересовалась журналистом, она даже предположила, что между ними что-то есть. Не потому ли она ушла? Чтобы встретиться ночью с Андреем Сотником? А на следующий день его попытались убить… А почему Марго говорила о судьбе? Чувствовала что-то? Боялась? Не похоже. Что же она имела в виду? И о том, что ничего не скроешь… Ее все раздражало, сказала Елена.

Sic! Куда пропал мобильник Марго?

10. Отношения Дима и Марго… терпеть не могли друг дружку. Так ли это? Может, между ними что-то было раньше, дело житейское: молодая мачеха, взрослый пасынок… А потом появилась Наташа-Барби… и что?

11. Кукла. Почему все вертится вокруг куклы? Почему во втором убийстве воссоздана сцена первого? Зачем идти на риск и красть из запертой комнаты белый шарф и подсвечник? В запертой комнате — тело первой жертвы, у убийцы стальные нервы… Извращенная фантазия, намек, толчок в каком-то направлении… Работа гения? Почему важно повторить первое убийство?

Федор представил себе, как убийца, стараясь не смотреть на тело под простыней, шарит лучом по комнате, складывает в сумку подсвечник и шарф…

Кукла — символ Марго? Обряд? Дим предположил: кара. За что? Еще он сказал: страх. Страх!

12. Кто такой Артур? «Случайная» встреча на выставке, похоже, была не случайной. За полгода до того он купил альбом Мэтра, зачем? Ищет клиентов среди богатых и знаменитых?

Он здесь, чтобы составить новое завещание? В пользу кого? И что сейчас? Дим — наследник. Кстати, он сказал, что Артур подслушивал под его дверью. Может, и под другими дверями тоже.

13. Сколько убийц?

14. Мотив???

15. Показать фотографии!

Он закрыл глаза, откинулся на спинку кресла и стал мысленно пробегать по пунктам «вопросника». Вдруг резко поднялся и выскочил из комнаты. В прихожей возилась Лиза, взглянула вопросительно.

— Попытаюсь еще раз дозвониться, кажется, прояснилось, — сказал Федор, стаскивая с вешалки дубленку.

— Ага, поднимитесь на пригорок, оттуда получше берет. Только вы бы… — Лиза запнулась.

— Я осторожно, — сказал Федор. — Ружье не нужно.

Она улыбнулась и кивнула.

Он вышел на крыльцо. Была еще ночь, светлая, умиротворенная, наполненная первозданной тишиной; земля была накрыта светлым звездным куполом, и чувствовался недалекий уже рассвет. Машины гостей Гнезда мирно почивали под сугробами. Низко над горизонтом висел тонкий оловянный серпик месяца. Чуть пахло печным дымом; где-то вдали лаяла собака. Федор задрал голову… до звезд можно было дотянуться рукой. Ему показалось, что он в планетарии. Или рассматривает звездный атлас… Он узнал Большую Медведицу, повыше — Малую с Полярной звездой, ломаную линию Кассиопеи… вот и все, что он помнил из школьного курса астрономии.

Он не стал брать лыжи, до пригорка рукой подать. Похоже, ловить сигнал на пригорке становится его ночной привычкой. Снег под ногами скрипел отчаянно. Мороз щипал за нос и щеки.

Он оглянулся на Гнездо… действительно гнездо! Большое, несуразное, приземистое, со светящимися окнами — оно смотрелось добродушным монстром, в нем не было ничего зловещего, если не знать, что в маленькой комнатке лежали две мертвые женщины, ненавидевшие друг дружку при жизни, а убийца прятался среди живых. А если знать, то оно превращалось в затаившегося василиска с огненными глазами, в дикую и враждебную силу, в недобрый реликт из прамира, доживший до наших дней. Федор вдруг представил себя провалившимся в далекое прошлое, в то время, когда прамир был еще просто миром. Так же сияли звезды и росли двухметровые папоротники, а наши предки-язычники поклонялись духам леса и воды, вытесывали каменных женщин, заступниц и хранительниц, и копали колодцы, соединявшие их мир с миром тех, кто ушел. И прятались от василисков…

…Капитан Астахов все не отвечал, и Федор скрестил указательный и средний палец — верный способ привлечь удачу.

Капитан Астахов наконец проснулся и заревел, как раненый зверь.

— Опять? Совсем охренел? Горит? Новый труп? Да что ж тебе так неймется?!

— Коля, извини, очень нужно. Я сброшу тебе несколько фотографий, нужно показать хозяину квартиры и в театре, возможно, кто-то их видел.

— Иди к черту! Ты меня уже…

Что хотел сказать капитан Астахов, Федор так и не узнал. Связь между ними прервалась. Хотя нетрудно было догадаться. Он еще некоторое время слушал шорох и потрескивание эфира, снова набрал капитана раз-другой, но все было тщетно, ему не ответили.

Федор постоял еще немного, пытаясь рассмотреть холмы, потом подошел к краю дороги с торчащими жердями сломанной ограды, заглянул вниз. Полузасыпанный снегом «Лендровер» лежал там черным пятном…

Он возвращался, чувствуя царапающее недовольство оттого, что пропускает нечто важное, чье-то оброненное слово, взгляд, жест, интонацию, картинку, то мелкое и на первый взгляд незначительное, что зачастую значит больше слов. Чувство возникло недавно, и Федор снова и снова перебирал в памяти события последних дней. Начинал с утра и медленно спускался к вечеру. Ему казалось, что мельчайшие детали застряли в памяти навечно. И все-таки что-то ускользало.

Полузасыпанная снегом машина внизу… Он вспомнил, как дядя Паша рассказывал про Марго… Прыгала между машинами с мобильником, он сказал: думаешь, около машины лучше ловит сигнал… Лучше ловит? Или… что?

…Гнездо встретило его тишиной и полумраком. Из-за закрытой двери кухни невнятно доносились голоса. Посиделки продолжались. Федор разделся и пошел к себе. По дороге заглянул к Рубану. Лиза сидела под горящим торшером, вязала. Она подняла голову, посмотрела поверх очков. Федор спросил негромко:

— Как он?

— Как и был, — ответила Лиза. — Без памяти.

— Вы тут всю ночь?

— Позже придет Паша. Мы его не оставляем одного; если ненадолго, закрываем на ключ. Дозвонились?

— Дозвонился. Спокойной ночи, Лиза.

— И вам.

Федор осторожно прикрыл дверь и пошел к себе. Взял «оперативный вопросник и цитатник» и погрузился в чтение.

Вопрос первый. Кто взял письма с угрозами?

Он задумался. Если взял… Рубан немолодой человек, вполне мог перепрятать и забыть, а потом не вспомнил… события пошли лавиной. Да и он, Федор, больше к вопросу писем не возвращался. А что, если…

Федор схватил фонарик и выскочил из комнаты.

…Мастерская располагалась на отлете, в левом крыле Гнезда. Федор толкнул дверь, надеясь, что она не заперта. Она действительно была не заперта. Федор вошел. Тут было холодно и сыро — с тех пор как унесли Рубана, здесь не топили. Луч фонарика скользнул по гипсовым фигурам-привидениям: безглазые, с мучительно перекошенными лицами, они застыли в неестественных позах; из черного пластикового мешка около дивана вывалилась рука Марго-дубль с кроваво-красным маникюром; круглая безволосая голова лежала на диване, уставившись в потолок широко открытыми глазами; на щеках — легкомысленные красные сердечки. Федору показалось, что ресницы куклы дрогнули, и он поспешно отвел луч фонарика.

Он потянул на себя ящик секретера, стал перебирать бумаги. Знакомая уже коробка сигар, янтарные четки, рекламные проспекты, открытки…

Едва слышный звук — легкий шелест, треск половицы — привлек его внимание. Он повернул голову. Последнее, что он увидел, была черная ломаная тень на стене. В следующий миг он почувствовал сильный удар в основание шеи, потерял сознание и качнулся вперед, сминая хрупкий столик. Бумажки из упавшего ящика разлетелись по мастерской…

Глава 20

Возвращение

…Ему казалось, что его везут в тряской телеге по булыжной мостовой. Где-то тонко и отчаянно плакала женщина. Плакала и звала, перемежая его имя с именем бога. Он чувствовал тупую боль в затылке и острый молоток, отбивающий ритм в висках. С трудом поднял руку, потрогал лицо…

— Живой! — Женщина зарыдала. — Слава богу!

Она стояла перед ним на коленях; обнимала за плечи. Ее лицо было в тени, и Федор не сразу понял, что это была Стелла. Под потолком слабо светился матовый шар — она включила свет.

— Что случилось? — Слова дались ему с трудом; язык был деревянным, в горле саднило.

— Я не знаю! — сказала она с отчаянием. — Я шла на кухню, хотела сделать чай и увидела, что в мастерской кто-то есть, свет фонарика было видно из-под двери. Я испугалась, а потом услышала стон, и… я думала, вас… — Она не сумела закончить фразу. — Господи, как я испугалась!

— Я живой, Стелла. Вы никого не видели?

— Нет, здесь были только вы. И в коридоре никого… Вы можете встать?

— Попробую.

Федор попытался подняться. Боль в затылке и подкатившая тошнота стали нестерпимы, и он сцепил зубы, чтобы не застонать.

— Вам плохо? Позвать кого-нибудь? Ивана?

— Не нужно, я сейчас…

Ему удалось сесть. Стелла все еще обнимала его за плечи. Он почувствовал слабый запах ее волос. В глазах летали черные мушки, в затылке пульсировала боль. Ее волосы пахли лимонником. А может, ему просто это показалось.

Опираясь на край дивана, он поднялся с пола. Постоял, пережидая головокружение.

— Вам нужно лечь… пожалуйста! — Она перестала плакать, смотрела умоляюще. В лице ее читались страх и неуверенность.

— Все в порядке, Стелла… нормально. Не бойтесь… — Он растер ладонью затылок. — Я присяду… немного кружится голова…

— Может, воды?

— Нет… сейчас. Стелла… вы не могли бы собрать…

— Бумажки?

— Бумажки. Сюда на диван. Кажется, я сломал столик…

Он попытался улыбнуться, ему хотелось подбодрить ее, но она не приняла и не поняла его слов и улыбки. Лицо у нее было несчастным и заплаканным. Он наблюдал, как она собирает с пола разлетевшиеся листки. Нагибается, заглядывает под диван. Страх в лице, страх в интонациях, страх и скованность в жестах…

Он перебирал открытки, буклеты, рекламки, конверты. Она стояла рядом, не решаясь сесть. Он похлопал ладонью около себя:

— Сядьте, Стелла. Вы спасли мне жизнь.

Она не двинулась с места, лицо ее оставалось испуганным.

Два письма в одинаковых белых конвертах… Он держал их в руке, он знал, что это. Это было ожидаемо, чутье не подвело его. Они выпали из туристического буклета с Ривьерой-Майя. Он достал письмо из одного из конвертов, прочитал: «Пора собираться. Готов? Не страшно?»

— Что это? — спросила Стелла.

— Письма с угрозами. Леонарду Константиновичу.

— Письма с угрозами? — выговорила она потрясенно. — Зачем? Вы знаете, кто?

— Не знаю… пока.

— Этот… искал письма?

Федор понял, что она говорит о напавшем.

— Возможно. Не знаю. Возможно, он собирался украсть скульптуру.

Она слабо улыбнулась, что он отметил с удовлетворением. Достал второе письмо. «Собрался? Уже скоро. На мягких лапах, скрипнув половицей…»

— Можно? — Она взяла письмо, впилась взглядом. — Мерзость!

— Может, шутка?

— Нет! Человека очень легко испугать и запугать, — сказала она убежденно. — Ночные звонки, письма… Нашей соседке кто-то сыплет под дверь мел, она считает, это порча и сглаз… боится, похудела, а кому жаловаться? Идти к гадалке тоже боится, говорит, может получиться еще хуже. Вот еще одно письмо! — Она протянула ему третий конверт, голубой. — Тоже угрозы?

Но это были не угрозы. Это было письмо, отпечатанное на компьютере. Письмо от человека, подписавшегося одной буквой «А». Ни полного имени, ни фамилии, только дата: два месяца назад.

Федор читал письмо, Стелла заглядывала ему через плечо. Это, видимо, было письмо, о котором не решился сказать Рубан. От человека, назвавшегося его сыном. Он писал, что мать умерла два года назад, а перед смертью рассказала, кто его отец. Он долго сомневался и наконец решился написать. Ему ничего не нужно, он вполне обеспеченный человек, просто хотел познакомиться. У него никогда не было отца, мама так и не вышла замуж, растила его одна. Ему хочется поговорить с отцом… но он не уверен… напишет еще.

— Это от сына Леонарда Константиновича? — Стелла с изумлением смотрела на Федора. — У него еще один сын? А как же Дим? Он знает?

Федор невольно улыбнулся.

— Трудно сказать, кто знает.

— Господи, скорей бы это все кончилось! — страстно воскликнула она. — Я хочу домой. Я все время жду… понимаете? Боюсь! Что-то должно случиться… Этот журналист и… они! До сих пор не верю, что их нет! Такие самоуверенные, красивые, сильные… И Леонард Константинович… — Голос ее прервался. — Я стала ненавидеть снег! Лучше бы мы остались в городе!

— Стелла, а почему вы приняли приглашение? У Леонарда Константиновича и вашего мужа дела? Может, причина это письмо?

— Елена спрашивала меня про новое завещание, еще раньше… они решили, что Леонард Константинович позвал Артура из-за нового завещания. Я сказала, что ничего не знаю. А теперь я думаю: может, правда? Я не хочу сплетничать, но Дим… Елена говорила, он не очень близок с отцом, может, Леонард Константинович хотел увидеться с этим сыном… другим.

— Может.

Они помолчали.

— Как вы… уже лучше? Может, я принесу чаю? С лимоном, я помню! — Она улыбнулась.

— Спасибо, Стелла. Я пойду к себе. Вы спасли мне жизнь, никто не заглянул бы сюда до утра…

— Ну что вы! — Она вспыхнула. — Я провожу вас. Или все-таки позвать Ивана?

— Не нужно, не хочу никого пугать. Сейчас я встану, и… вперед! Самое главное, я жив.

Она застыла с приоткрытым ртом, в глазах ее промелькнул ужас.

— Я шучу! — Федор рассмеялся и едва не застонал от боли. — Он не собирался меня убивать, он просто не хотел, чтобы я его увидел.

…Опираясь на плечо Стеллы, цепляясь за стены, добрался Федор до своей комнаты. К его облегчению, там никого не было. Иван все еще «гулял» в кухне. Он прилег, Стелла села рядом на стул. Наступило неловкое молчание. Федор взял ее руку. Она вспыхнула и осторожно высвободилась.

— Вам нужно отдохнуть. — Она поднялась, не глядя на него.

— Спасибо, Стелла.

Она, все так же не глядя на него, вышла. Федор закрыл глаза, ему было о чем подумать. Три письма лежали на тумбочке — два в белых конвертах, одно в голубом. Он вспоминал, как копался в бумажках, как уловил… Что это было? Предчувствие, взгляд, движение сбоку, колебание воздуха… и сразу же последовал удар. Он пытался вспомнить, что ему удалось увидеть в ящике до удара… Ворох бумаг, глянцевые листовки, рекламки, брошюрки, янтарные четки… На память приходила голова Марго-дубль, лежавшая на диване, и вывалившаяся из мешка отломанная ее же рука. Он попытался вспомнить, прикрыл ли он дверь, когда вошел в мастерскую. Ему казалось, что прикрыл. Точно, прикрыл! Когда он вошел, лязгнула ручка, а дверь скрипнула. Ничего подобного он не услышал перед ударом… получается, тот уже был в мастерской. Когда он, Федор, вошел, тот спрятался. Куда? Он стоял спиной к двери, удар нанесли сзади и сбоку… справа, значит, тот был за шкафом-пеналом справа от двери… больше там негде прятаться. Зачем он пришел? Пошарить в бумагах умирающего Мэтра? Он, Федор, помешал ему…

Он вспомнил, как ощутил нечто… слабый едва уловимый запах… Запах? Он взял с тумбочки письма в белом конверте, поднес к носу… Они пахли тонко, пряно… мята? Лаванда? Он понял, что запах ему знаком! Письмо в голубом конверте ничем не пахло… вернее, пахло бумагой.

«Интересный поворот, — подумал Федор, рассматривая письма. — И Стелла…»

У него перед глазами стояло заплаканное лицо Стеллы… Он вспомнил, как она поддерживала его за плечи, ее страх, то, как она избегала смотреть ему в глаза… Почему? Солгала?

Ему пришло в голову, что она была в мастерской, что она нанесла удар. Он усмехнулся и обозвал себя дураком, но мысль все царапала и не хотела уходить.

…Чего же она так боится? Он вспомнил бледное перепуганное лицо Стеллы…

Глава 21

Юбилей

Он уснул. Нырнул в глубокий омут сна и не слышал, когда вернулся Иван, как он ронял на пол какие-то вещи, чертыхался, трещал пружинами кровати, а потом оглушительно храпел. Разбудил его дядя Паша. Тронул за плечо, и Федор, которому снился сон про засаду, дернулся, почувствовав его руку. При виде дяди Паши он почувствовал укол страха и пробормотал:

— Что… Леонард Константинович? Что случилось?

— Не, Федя, я не потому, — успокоил его дядя Паша. — Ничего не случилось. Сегодня у хозяина юбилей, что будем делать?

Вопрос более чем странный, принимая во внимание события последних дней.

Федор с силой потер лицо ладонями, попытался покрутить головой и едва сдержал вскрик от резкой боли в затылке. Дядя Паша смотрел озабоченно и выжидающе. Мирно похрапывал Иван — под утро его храп из агрессивного переходил в легкую стадию — храп-лайт.

— Лиза спрашивает, пироги надо печь или как? — спросил дядя Паша. — И кого звать? Этих… глаза б мои не видели! Но надо же по-людски… Лиза говорит, напечет и мясо сделает. А завтра, даст бог, проводим в последний путь девчат. Гробы привезут завтра в двенадцать, кладбище тут недалеко… все честь честью. — Он протяжно вздохнул: — Грехи наши тяжкие… Что делать будем, Федя?

Федор подумал, что, похоже, дядя Паша признал его за старшего.

— Пусть Лиза печет пироги, — сказал он. — Накроем в гостиной, звать никого не будем. Кто придет, тот придет.

— Так-то оно правильнее будет, — согласился дядя Паша. — Но я думаю, Федя, придут все скопом, никто не захочет отстать, а то еще подумают чего. На семь, как всегда?

— Я думаю, на семь. Как Леонард Константинович?

— Плохо. Лиза пытается его накормить… он вроде как ребенок, не понимает, не узнает… меня не узнает! Несколько ложек съест и засыпает. Если не трогать, не просыпается. Не хочу думать про плохое, но, сам понимаешь… не сдюжит он, сильно ослаб. И ведьма сказала: не жилец. Говорил: скоро юбилей, ох и напьюсь! А оно вона как вышло… — Дядя Паша пригорюнился. Федор почувствовал от него запашок алкоголя — похоже, дядя Паша не просыхал. Снимал стресс…

Дядя Паша ушел, и Федор стал собираться к Саломее Филипповне. Он надеялся, что к Андрею Сотнику вернулась память. Голова кружилась, и ему пришлось постоять с минуту, закрыв глаза, держась за стенку, пережидая тошноту…

…День был серый и мягкий. Федор услышал ритмичный стук падающих капель — таял снег на крыше.

Навстречу ему бросился скучающий разноглазый Херес, прыгнул, уперся в грудь лапами.

— Привет! — сказал Федор, уклоняясь от собачьего языка. — Я тоже рад!

Он постучался и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь. Саломея Филипповна возилась за занавеской, там звякало стекло и текла вода.

Федор окликнул ее; Саломея Филипповна вышла, вытирая руки полотенцем.

— Федя! Молодец, что пришел. Я собиралась к вам. Как Рубан?

— Без перемен. Сегодня у него день рождения…

— Вот ведь как… — неопределенно заметила хозяйка. — Обидно. Но будем надеяться. Все в руках провидения. Про юбилей я помню.

— А журналист? Ничего не вспомнил?

— Пока нет. Чаю хочешь?

— Хочу. Я хотел бы поговорить с Андреем, можно?

— Можно, чего ж нельзя. И ему польза, а то он скучает с нами, я старая для компании, Никитка ему все про магию, а он не понимает… Иди к нему, я приготовлю чай.

Андрей дремал, обложенный подушками, с Фантой под боком. Заслышав, как скрипнула дверь, он открыл глаза; в лице его были настороженность и, как показалось Федору, страх. Ему вдруг пришло в голову, что Андрей инстинктивно боится всех, так как не помнит, кто его ударил. Боится он и его, Федора. Он остановился на пороге и сказал:

— Доброе утро, Андрей! Как вы? Голова не болит?

Парень попытался улыбнуться, но получилось не очень. Он не сводил с Федора настороженного взгляда и молчал.

— Саломея Филипповна готовит чай, посидим, поговорим… на улице холод собачий, хотя капает, но пронизывает… сырость. — Федор потер руки, придумывая, что сказать, чтобы успокоить Андрея. — Фанта, я вижу, прописалась у вас, говорят, кошки лечат… всякие расстройства. — Федор чуть не сказал «психические», но в последний миг удержался.

Андрей положил руку на спинку Фанты; кошка громко замурлыкала. Федор рассмеялся и сказал:

— Она у вас еще и поет!

Получилось натужно. Лицо парня оставалось напряженным. Федор чертыхнулся мысленно, не зная, что сказать, его обычное красноречие буксовало, не привык он вызывать подобные негативные эмоции. Черт!

— Федя, помоги Андрею встать, чай в зале! — крикнула Саломея Филипповна.

— Давайте, Андрей! — Федор протянул парню руку, тот не сразу протянул в ответ свою.

— Молодцы! — приветствовала их Саломея Филипповна. — Садитесь, ребятки. Федя, ты Никитку не видел? Ушел еще восьми не было.

— Не видел. Он так рано встает?

— Он вообще не ложится, читает свои книжки и рисует. Потом идет к холмам, вызывает духов и смотрит на восход солнца. А днем спит вместе с До-До.

— Можно посмотреть его рисунки?

— Чего ж нельзя, можно.

Они перебрасывались незначащими фразами, не глядя на Андрея, давая тому время прийти в себя.

— До-До летает ночью, — вдруг сказал парень. — Он меня разбудил…

— Мышей ловит, — объяснила Саломея Филипповна.

— У вас есть мыши?

— В любом сельском доме есть мыши-полевки, забегают перезимовать. До-До у нас знатный охотник.

— А Фанта? — подхватил Федор.

— Фанта — лентяйка, мышей не ловит. Она их боится.

Они рассмеялись. Андрей улыбнулся.

— Андрей, я хочу показать вам фотографии людей из Гнезда… возможно, вы кого-нибудь вспомните. Можно? — Федор достал мобильный телефон.

Андрей посмотрел на Саломею Филипповну, та кивнула.

— Смотрите, Андрей. Если узнаете кого-нибудь…

Парень осторожно взял телефон, впился взглядом в первую фотографию. Федор внимательно наблюдал за его лицом. Андрей «листал» картинки, иногда замирал, рассматривая.

— Вы их знаете? — не выдержал Федор.

Андрей пожал плечами и промолчал. Саломея Филипповна положила руку на плечо Федора.

— Вот! Этот! — вдруг хрипло произнес Андрей. — Он был на дороге! Я вспомнил! — Он смотрел на них и тыкал пальцем в экран.

— Это он остановил вас?

— Он остановил… точно! Я помню! Он сел в машину… я еще сказал: чего ты лезешь под колеса, я ж тебя чуть не сбил, а он говорит: извини, друг… — Андрей запнулся, вид у него был растерянный. — Он! Точно, он… дальше не помню.

— Вы не ошибаетесь? — осторожно спросил Федор.

— Нет, я помню его лицо… как он повернулся ко мне, он улыбался… Саломея Филипповна сказала: я был в аварии, я не помню, и они меня нашли с Никитой, а я не помню. Получается, он меня остановил? А что потом? Мы оба… слетели вниз? Не понимаю… А где он? Живой?

— Ну-ка, — Саломея Филипповна привстала, взяла телефон. — Этот? Ты уверен, что этот?

— Он! Я не помню, как его зовут… это он! Он живой? Что с ним случилось? — повторил он.

Саломея Филипповна посмотрела на Федора и покачала головой.

— Живой, — сказал Федор. — Жив-здоров. Может, ты еще что-нибудь вспомнил? Как тебя зовут, не помнишь?

Андрей покачал головой. Он все еще держал в руке мобильный телефон, впившись взглядом в фотографию; он побледнел, хотя, казалось бы, куда больше, и тяжело дышал; было видно, как на виске бьется синяя жилка.

Федор потянул у него из руки мобильник, нашел фотографию с Андреем и Марго на диване.

— Это ты, узнаешь себя? А ее узнаешь?

Андрей молча рассматривал собственную фотографию, потом кивнул неуверенно, сказал:

— Кажется, узнаю. Я ее видел… Кто это?

— Это жена хозяина Гнезда Рубана, ее зовут Марго. Знаешь, зачем он пригласил тебя? Ты помнишь, кто ты по жизни? Чем занимаешься?

Парень покачал головой.

— Рубан нанял тебя телохранителем. Вот он, смотри!

— Я телохранитель? — Парень не сводил напряженного взгляда с Федора, мучительно пытаясь вспомнить; перевел взгляд на фото Рубана, покачал головой… — Зачем? Ему что-то угрожает?

— Он так думал.

— Думал? Что с ним?

Федор и Саломея Филипповна снова переглянулись.

— Он болен, в коме.

— Выходит, я его не уберег?

— Ты ни при чем. А человек, который остановил машину… как давно ты его знаешь?

— Не помню. Я вообще его не знаю, просто чувствую, что видел… И женщину… Марго, вы сказали. Больше никого. Некоторых других, кажется, помню, но не уверен. И этого старика… не помню. Эту женщину помню! — вдруг воскликнул он. — Эту!

На фотографии была Зоя. Федор подумал, что время для Андрея остановилось несколько дней назад и ничего из того, что было после, он не помнит. Для него и Марго, и Зоя живы. Человек из прошлого…

— Спасибо, Андрей, ты нам здорово помог.

— Что со мной случилось? Что случилось после того, как он сел в машину?

— Машина не вписалась в поворот и упала вниз… к счастью, там было неглубоко, и…

— А что с ним? Он жив? — снова повторил Андрей.

— Жив.

— Где он? Почему я здесь?

Федор и Саломея Филипповна снова переглянулись.

— Что с нами случилось?

Он переводил тревожный взгляд с Федора на Саломею Филипповну. И Федор решился:

— Андрей, мы думаем, что этот человек ударил тебя и ты потерял сознание. А он выскочил из машины…

— Зачем? — Парень недоверчиво смотрел на Федора. — Что я ему сделал? Мы подрались? Господи, я ничего не помню! — Он яростно потер ладонями виски.

— Я думаю, он сделал это намеренно…

— Не понимаю! Он хотел убить меня? Но почему?

Федор пожал плечами.

— Подождите… это из-за того, что я телохранитель? Меня хотели убрать? А этот… Рубан, он в порядке? Или его тоже пытались убить? Вы сказали, он в коме…

— Нет, Андрей, он болен… сердце. Его очень расстроило твое исчезновение.

— Исчезновение? Что значит — исчезновение?

— Для обитателей Гнезда ты исчез, Андрей. Нашли перевернутую машину, а тебя не было. Искали с собаками, но впустую. Решили, что засыпало снегом. Снегопад не переставал два дня. Саломея Филипповна и Никита перевезли тебя сюда и никому ничего не сказали… на всякий случай.

— Я видела аварию, — сказала Саломея Филипповна. — И как он сел к тебе в машину… только далеко было, не узнала, кто. И забрала от греха подальше. Никто, кроме нас троих, не знает, где ты. Думают, что тебя уже нет. Считай, родился заново. А память вернется, не сомневайся. А не вернется, тоже не беда… я тоже хотела бы многое забыть… Шучу! — закричала она. — Не слушай старуху, все ты вспомнишь, поверь, я знаю.

— Вы мне верите? — спросил Андрей.

— Верим.

— Что вы собираетесь делать?

— Нужно подумать. Теперь многое проясняется…

— Я не хочу туда!

— Ты пока останешься здесь. Скоро откроют дороги, и мы уедем. Из-за снегопада никто не может уехать, мы тут заперты.

— Думай, старайся вспомнить, о чем тебе говорил Рубан… и вообще.

— У Рубана сегодня день рождения, — вдруг сказала Саломея Филипповна. — Предлагаю принять за здравие моей фирменной наливочки… дай ему бог многая лета.

… — Ничего нового не узнал? — спросила она, прощаясь с Федором у калитки.

— Кое-что. Миша ревновал Зою, она встречалась с Иваном…

— С фотографом? — удивилась она. — Патлатый такой? Зоя — с ним?

— С ним. Об этом знали… кое-кто. Миша, возможно, тоже знал. Они ссорились накануне. Пока все.

— Ревность, говоришь? А чего ж он Ивана оставил? Я бы сперва убила соперника. — Она ухмыльнулась.

— С Иваном он подрался.

— Убийство и драка… никакого сравнения. Мишка… надо же! — Она покрутила головой. — Паша говорил, с ним истерика была, когда Лиза курицу резала. Ну, бывай, философ. Я к вам загляну под вечер, день рождения тебе не фунт изюму, а как же!

* * *

…Открыл ему дядя Паша, в нос Федору ударил густой запах жареного мяса и пирогов. Спросил:

— Как Саломея?

— В порядке, обещалась быть попозже. А здесь как, нормально?

— Хоронятся у себя, носа не кажут, ироды. Все вроде живы. Иван все время бегает в кухню, воду пьет, а так никого больше не видно. Актриса сделала себе чай, говорит, простыла. Димкина Наташа сидела голая на веранде, поверишь, никто даже не вышел…

Дядя Паша горько вздохнул.

…В гостиной сияла парадная люстра. Лиза накрывала на стол. Наташа-Барби помогала. Дим полулежал на диване, отпускал дурацкие замечания насчет смысла жизни и роли человека разумного в мире хаоса. Иван пытался разжечь камин, чертыхался сквозь зубы. Обычно камин разжигал Миша, но Иван в пику ему хотел проделать это сам. Дядя Паша ходил с ружьем из кухни в гостиную, патрулировал; в кухне опрокидывал рюмку самогона и занюхивал хлебом. Время от времени подходил к спальне Рубана, снимал с груди ключ и отпирал дверь. Заходил на цыпочках, стоял несколько минут, прислушиваясь к хриплому дыханию хозяина, горько вздыхал и выходил.

Федор сидел в кресле около камина, рядом с опустевшим креслом разбитой куклы, рассматривал альбом Рубана. Все, кроме Дима, молчали, настроение было на точке замерзания. А тот нес уже и вовсе запредельное. Лиза поглядывала в сторону Федора, словно спрашивая, что теперь. Наташа-Барби деловито расставляла тарелки и бокалы; в сторону Дима она нарочито не смотрела. Федору показалось, что Дим пьян.

На пороге, кутаясь в шаль, появилась Елена — тощая, страшная, сильно накрашенная, она напоминала гротескную куклу ярмарочного райка. Не поздоровавшись, ни на кого не глядя, она села отдельно от них. Федор присоединился к ней, и она взглянула с благодарностью. Ее крошечный мобильный телефон лежал на столе рядом со столовым прибором, и Федор подумал, что мобильник стал такой же частью человека, как рука или нога. Мобильник, машина, компьютер… Он вдруг словно увидел лежащий внизу «Лендровер», черное пятно на белом снегу… машина в сугробе… Он вдруг протянул руку и взял мобильник…

Иван недолго думая плеснул на дрова из водочной бутылки. Огонь взвился и опалил ему брови. Иван охнул и отпрянул. Пробормотал сквозь зубы ругательство.

Артур вошел бесшумно, обвел всех взглядом, поздоровался. Ему вразнобой ответили. Стелла тенью проскользнула за стол, на Федора она не взглянула.

Последним пришел Миша. Был он небрит и нечесан, с хмурой, опухшей от сна физиономией. Молча занял свое обычное место.

Федор, ничего не замечая вокруг, «листал» фотографии в мобильнике Елены…

— Чего ждем? — спросил Дим, поднимаясь с дивана. — Прошу к столу, господа, пора начинать праздник. Федор, вам, как философу и знатоку человеческих душ, первое слово!

Федор кивнул и отложил телефон. Поднялся. Дим захлопал. Федор переводил взгляд с одного лица на другое. Стелла смотрела в стол. Артур с неприятной кривой ухмылкой не сводил с него взгляда в упор. Федор ответил ему таким же взглядом. Наташа-Барби сидела очень прямо, с отсутствующим видом, рассеянно смотрела на огонь. Дядя Паша кивнул, подбадривая: давай, мол, врежь этим… уродам.

— Как вам известно, — начал Федор, — сегодня Леонарду Константиновичу исполняется семьдесят пять лет.

Дим снова захлопал. Остальные молчали. Иван сосредоточенно тер обгоревшие брови и рассматривал черные от сажи пальцы, беззвучно чертыхался.

— Он сейчас болен, но будем надеяться на лучшее… Жизнь продолжается.

Получилось не очень — не хватало энтузиазма в голосе. Жизнь продолжается… не самое удачное замечание, принимая во внимание сопутствующие обстоятельства, так сказать. Федор мучительно соображал, что еще сказать. На него смотрели настороженно, нужно сказать… хоть что-то.

— Мы собрались здесь не в самое лучшее время… я бы сказал, в трагичное время, но от наших желаний ничего не зависит, — произнес, запинаясь, изо всех сил стараясь не смотреть… на убийцу. — Мы находимся в водовороте, нас несет, и мы можем только ждать и надеяться выбраться отсюда… в конце концов.

— Живыми! — хихикнул Дим. — Не факт, что выберемся. А чего, я реалист, правда, Натали? А ведь среди нас убийца, господа! Сколько нас было? Тринадцать? Без философа. Сколько осталось? Одиннадцать с философом. Минус именинник. Десять. То-то и оно. «Титаник» идет ко дну, и водоворот затягивает. Ну да ладно, не будем о грустном… пока мы живы. — Он снова хихикнул. — А посему предлагаю выпить за здоровье отца! Как справедливо заметил философ, жизнь продолжается. Возможно, сегодня наша последняя вечеря в данном составе, а что будет завтра, одному богу известно… — Он по-клоунски развел руками.

Они выпили в гробовом молчании. Дядя Паша крякнул неодобрительно — спич Дима ему не понравился.

— Вы кушайте, кушайте! Леонард Константинович был бы рад… — Лиза, украдкой вытирая слезы, бегала из гостиной в кухню, носила блюда и тарелки.

— За Рубана! — крикнул, вскакивая, Иван. — За выдающийся талант!

Они выпили. Поспешно, как показалось Федору, желая напиться и избавиться наконец от страха, понимая, что если они все здесь, на виду друг у дружки, то можно перевести дух. Ничего не случится.

Нехотя потянулись за салатами, заработали челюстями, сначала неохотно, потом охотнее. Разливать стали чаще, торопливо опрокидывали, тянулись за закусками. Глаза заблестели, жесты стали размашисты, они нашли себе занятие…

Федор старался не смотреть на убийцу Андрея Сотника… неудавшегося убийцу, пытаясь вспомнить, подозревал ли он… Он не знал. Ему казалось, что подозревал. Хотя нет, не подозревал, что именно… этот. Он подозревал всех. Теперь, когда наступила относительная ясность и кусочек пазла лег на свое место, вопросов по-прежнему оставалось больше, чем ответов. Но уже забрезжил просвет в глухом порочном круге, и проступила жесткая определенность факта.

Мысли его перебил громкий стук в дверь. Елена вскрикнула, Стелла схватилась рукой за горло; дядя Паша вскочил, обвел всех подозрительным взглядом и вышел. Они недоуменно переглядывались, они перестали жевать, они застыли с перекошенными лицами, на которых снова проступил страх.

Громкий голос, громкие шаги… На пороге появилась ведьма Саломея Филипповна и сказала басом:

— С праздничком!

Громадная, с черными патлами, она смотрела на них черными пронзительными глазами, неприятно усмехаясь. Никто не шелохнулся и не произнес ни слова. Взгляды были прикованы к странной и страшноватой фигуре на пороге.

— Садитесь, Саломея Филипповна! — засуетилась Лиза. — Сюда!

— Штрафную дорогой гостье! — рявкнул Дим, вскакивая и наливая водку в бокал.

— Картошечки с мясом, — Лиза подсовывала гостье тарелку со снедью. — Огурчики! Закусить…

— За Леонарда Константиновича! — Саломея Филипповна приняла бокал и выпила залпом.

Федор встретился с ней взглядом, и она ухмыльнулась ему с видом заговорщицы.

Они снова пили и ели, торопясь, неопрятно, некрасиво, словно переступили какой-то порог, за которым правила приличий уже не действуют. Никто не спешил уходить, никто не хотел оставаться один. Они пили и ели, расслабившись впервые за последние дни, словно наверстывали упущенное.

Федор, незамеченный, выскользнул из гостиной — ему хотелось подумать. В коридоре, однако, ему пришла в голову некая мысль, и он, оглянувшись, стал подниматься на второй этаж. Наверху он, снова оглянувшись, толкнул дверь в комнату Дима и Наташи-Барби. Горел ночник, слабо пахло… Федор узнал запах! Не то мятой, не то лавандой…

Он нашел флакон лосьона после бритья «Herbs of Bulgaria» с запахом лаванды в тумбочке Дима. Судя по беспорядку — там вперемешку валялись станок для бритья, пачка лезвий, несвежие носки, — это была его тумбочка.

Федору показалось, что он услышал скрип ступеньки, и вздрогнул. Он оставил дверь приоткрытой, на всякий случай — не хотел, чтобы застали врасплох. Хотя понимал, что выскочить незамеченным из комнаты ему не удастся: на втором этаже всего две двери и прятаться негде.

Он прижался к стене, превратившись в слух. Скрип повторился; потом дверь стала медленно открываться; на полу комнаты выросла длинная тень. Человек замер на пороге. Федор узнал Стеллу… по каким-то неуловимым признакам — легким шагам, осторожным неуверенным движениям, слабому запаху духов и звуку дыхания…

Они смотрели друг на дружку; она испуганно уставилась на него громадными темными глазами; он, внутренне чертыхаясь, полный досады, испытывая неловкость и в то же время сознавая комическую нелепость ситуации… великий сыщик, черт бы тебя подрал! Ему вдруг показалось, что она сейчас закричит, и он приложил палец к губам. Она судорожно вздохнула и кивнула.

— Не бойтесь, — прошептал он. — Мне нужно было кое-что проверить.

Она снова кивнула.

— Почему вы ушли?

— Они обвиняют друг друга… я подумала, они сейчас подерутся. Я устала и ушла… И эта женщина, Саломея Филипповна, тоже ушла. Вы не подумайте… я увидела, что дверь открыта, думала, случайно, хотела закрыть…

Они стояли рядом, и он чувствовал запах волос Стеллы… Не отдавая себе отчета, он вдруг притянул ее к себе, прижался лицом к лицу, нашел губы…

Она попыталась вырваться, потом затихла…

Они целовались, кожей чувствуя опасность быть застуканными в чужой спальне, почти чужие, ничего друг о дружке не знающие, еще стесняясь и не понимая себя; это все подстегивало желание, от которого темнело в глазах и мутилось в голове…

— Пошли! — Он шагнул из комнаты и потянул Стеллу за собой. Она снова попыталась вырваться, но он держал крепко. Они спустились по лестнице, замирая от скрипа ступенек, прислушиваясь к воплям из гостиной. Гуськом; он держал ее за руку, она уже не пыталась вырваться. Ему пришло в голову, что она идет покорно, как на заклание…

— Кажется, дерутся, — прошептал Федор. Ему показалось, что Стелла засмеялась…

Он привел ее в их с Иваном комнату, от души надеясь, что тот не вернется — их дверь не запиралась на ключ. Ему казалось, в руках у него покорная кукла… опять кукла! Покорная, бессловесная и такая желанная…

Он чувствовал ее страх, страх неопытной любовницы, стеснение, скованность… Она закрывалась руками, уворачивалась, прятала губы, что-то шептала… но не уходила.

Их близость была как ожог, как удар; она была наполнена страхами, неуверенностью, чувством вины и осознанием тонкой грани между жизнью и смертью. Те, в гостиной, жрали, пили и дрались, словно завтра в их жизни не наступит уже никогда и им непременно нужно свести счеты сегодня; и эти двое цеплялись друг за дружку и любили друг дружку так, словно понимали, что завтра в их жизни тоже никогда не будет…

Вдруг снизу грохнул выстрел, и они вздрогнули. А чего, раз есть ружье, значит, должно выстрелить. По закону жанра.

— Что это? — прошептала Стелла.

— Дядя Паша их успокаивает, — сказал Федор. — Не бойся.

— А если они поубивают друг…

Она не закончила фразы, потому что Федор прижался губами к ее рту. Ему было все равно…

Глава 22

Долгая ночь

Все тайное становится явным.

Закон разоблачения.

…Они все-таки подрались. Началось с взаимных обвинений и оскорблений, Елена вдруг швырнула бокал в стену… опять! и закричала, что не собирается сидеть за одним столом с убийцами, а потому уходит.

— Ты, барышня, говори, да не заговаривайся! — возмутился дядя Паша. — И нечего посуду кидать… моду взяли! Может, ты и есть главный убийца!

Елена в ответ зарыдала.

— Бурные аплодисменты! — объявил Дим и захлопал. — Выход примы! Спектакль продолжается.

— Ты хоть помолчи! — бросил Миша. — И так тошно.

— Тебе всегда тошно! — парировал Дим. — Права была Зоя.

— Заткнись! — вскочил Миша. — Ничтожество!

— Ты сам ничтожество! Холуй! Вся твоя слава — заслуга отца! Если бы не он…

Миша вскочил и бросился к Диму.

Иван закричал:

— Не любишь правды, подонок? — и тоже вскочил.

За ним вскочил нетрезвый дядя Паша, зацепившись за ружье. Оно упало, и грохнул выстрел, посыпалась штукатурка, зашаталась люстра. Женщины завизжали. Дядя Паша выразился витиевато, помогая себе жестами, и поднял с пола ружье.

— Идиот! — рявкнул Миша, оборачиваясь к дяде Паше. — Мало тебе?

— А тебе? — рванулся к нему Иван. — Думаешь, никто не знает? Убийца!

— Ах ты сука!

Миша бросился на Ивана. Они сцепились. Дим вскочил и побежал к ним; прыгал вокруг, возбужденный, радостный, подзуживая разными словечками вроде: «а ну вдарь его!», «давай еще!», «бей в торец!» Он так увлекся, что потерял бдительность и получил удар ногой от Миши. Взревев, он бросился на дерущихся и замахал руками, выкрикивая ругательства.

Артур наблюдал за ними с брезгливой ухмылкой. Елена тоже кричала что-то, вскакивая и снова падая на стул. Лиза стояла на пороге, смотрела на дерущихся — в ее лице была усталость и сожаление взрослого человека при виде детских шалостей. Одна Наташа-Барби оставалась спокойной, она словно не видела драки, по-прежнему смотрела на огонь в камине. На лице ее блуждала отсутствующая улыбка…

Драчуны скоро выдохлись и, злобно поглядывая друг на друга, вернулись за стол. С разбитыми носами, растрепанные, сопящие, в разорванной одежде. Самцы после драки…

Дим утерся салфеткой, рассмотрел кровь, потрогал передний зуб и потянулся за бутылкой. Разлил всем и сказал:

— За батю! Пьем стоя.

— Животные! — страстно выкрикнула Елена. — Господи, скорей бы убраться из этого гадюшника!

— Пить будешь? — спросил Иван, и она кивнула.

Застолье продолжилось. Они были как единое целое, как монстр со множеством голов, разбитых носов и сжатых кулаков. После драки всех мучила жажда и голод. Страх отступил. Застолье продолжалось…

* * *

…Стелла бесшумно одевалась, не глядя на Федора. Оба молчали. Все так же не глядя на него, она скользнула к двери. Обернулась на пороге, прошептала «извини» и исчезла. А он остался. Он не хотел вставать, он хотел лежать и вспоминать. Он зарылся лицом в подушку, вдохнул… вспомнил, как Иван говорил, что его подушка пахнет волосами Зои… Черт! Их близость как пир во время чумы…

Он понимал, что никогда не спросит о ее страхе там, в мастерской… Теперь просто не посмеет спросить. Никогда. Почему она сказала «извини»? Это ему впору извиниться… Почему?

…Он достал «вопросник». Ему нужно было занять себя хоть чем-то. После вчерашнего визита к Саломее Филипповне ситуация прояснилась… не до конца, правда. Но и на том спасибо. Он углубился в чтение.

Кто взял письма? О чем собирался сказать Рубан?

Он достал карандаш и написал: «Никто не брал… возможно. Они оставались в секретере, в буклете. Запах лаванды… лосьон Дима… а ему зачем? И при чем тут письмо «тайного» сына? Если при чем… Икс пришел за письмами и наткнулся на него, Федора. Не факт, что за письмами, может, просто пошарить в бумагах. Не факт, что это был Дим, подумал он вдруг… В мастерской не чувствовался запах лаванды, так пахли только письма с угрозами. Они побывали в руках Дима… Значит ли это, что он автор?»

Ссора Зои и Миши. Время ссоры. До ужина, как показала Стелла, или после, в чем уверена Елена. Объяснимо. Стелла была нездорова, на самом деле ссора была позднее, чем ей кажется.

А если так… Он снова взял карандаш и написал: «Две ссоры? Одна с Зоей, другая с… кем? Елена уловила униженные интонации… Зои? Или другой женщины? А Стелла сказала, что Зоя грубо выругалась, что похоже на правду. Две женщины? Одна с униженными интонациями, отставленная подруга, другая резкая и самоуверенная, счастливая любовница… Любовный треугольник? Соперницы?»

Он словно увидел Зою, сидящую у ног Марго-дубль… униженную, не опасную больше… Марго? Или Миша… все-таки? Сделал выбор… Зоя могла узнать об их отношениях, им грозил скандал, возможно, ей предназначалась роль дымовой завесы, для того он привез ее в Гнездо… Возможно, Рубан заподозрил измену… Марго — наследница… Елена упоминала, что Марго опасалась нового завещания… и адвокат под рукой… что же задумали эти двое?

Марго была безбашенной и невзрослой…

…Елена считает, что у Марго был любовник, она подумала на Андрея Сотника… а если правда? Он ничего не помнит… пока. Ревность Миши? Попытка убить соперника…

Федор вспомнил о елочных иголках на платье Зои… ее протащили через гостиную, чтобы усадить у ног куклы… Спектакль, сказала Елена. Ритуал.

Что двигало убийцей? Ненависть? Страх? Ревность?

Если бы не последующее убийство Марго…

Федор вдруг вскочил и выбежал из комнаты…

Лизу он нашел в кухне. Она сначала не могла взять в толк, что ему нужно, смотрела испуганно, бормотала что-то о том, что была там только что, там все в порядке, хозяин спит, но потом сдалась, и они пошли в спальню хозяина.

Она отперла дверь. Они вошли. Федор услышал хриплое дыхание Рубана.

— Лиза, где ее одежда? — спросил он шепотом.

— Все тут! — Лиза, покосившись на неподвижную фигуру на кровати, открыла шкаф. Незаметно перекрестилась.

— Лиза, не помните, в каком платье она была вечером перед убийством Зои?

— В этом, — Лиза ткнула рукой в черное платье. — Она любила черное, всегда носила… — Она вздохнула.

Федор снял с вешалки платье Марго, разложил на банкетке. Включил торшер.

Он ощупывал платье сантиметр за сантиметром, от ворота вниз, с обеих сторон, не надеясь на успех. Он и сам не знал толком, что собирается найти. Елочную иголку? Или…

Он почувствовал укол в палец и отдернул руку. Подобрал жесткий и острый сколок, положил на ладонь, поднес к свету. Лиза, заглянувшая ему через плечо, охнула и прикрыла рот рукой. Оглянулась на Рубана.

«Вот и все, — подумал Федор. — Что и требовалось доказать. Поворот сюжета, как говорит Елена».

В кармане трепыхнулся и зажужжал мобильный телефон, Федор выхватил аппаратик, приложил к уху, не успев удивиться, что пробился сигнал.

Это был капитан Коля Астахов.

— Федя, есть новости, — сказал он. — Ее видели с мужиком на фотке.

— Номер два, — сказал Федор, понизив голос.

— Откуда ты… Что, сам просек? — удивился капитан. — Он самый.

— Просек. Ты узнал про наезд?

— Пока нет, замотался. Ты особенно не лезь… — озабоченно сказал капитан. — Перед праздниками народ вообще как с цепи… — Голос капитана прервался, в трубке прерывисто гуднуло басом.

— Алло, алло, Коля! — взывал шепотом Федор, но тщетно, сигнал уже улетел, и в трубке была полная шорохов тишина…

Глава 23

Кладбище под снегом

— Иван, сегодня похороны, — сказал Федор Ивану утром на другой день.

— Знаю, дядя Паша говорил, — ответил Иван, не открывая глаз. — До чего же мне хреново… Мы вчера слегка перебрали и… точно не помню, но вроде подрались. — Иван потрогал нос. — Еще кто-то стрелял… дядя Паша! Психопатка Елена верещала, что все убийцы, и бросала на пол бокалы… Кстати, тебя не было… Куда ты делся? — Иван открыл глаза и уставился на Федора.

— Я был здесь… устал, ушел пораньше.

Он надеялся, что голос его звучит естественно. Он все время думал о Стелле, он подыхал от желания увидеть и дотронуться…

Воздух здесь такой, что ли? Смерть и жажда…

— Ты пропустил самое интересное, — захохотал Иван. — Дим набрался… ему выбили зуб… кто-то. Мишка, сволочь, ко всем цеплялся… к Диму, ко мне, ну, мы ему… начистили рыло. Елена верещала, до сих пор в ушах звенит… — Иван сунул мизинец в ухо, потряс.

— Принести кофе? — спросил Федор. — Ты бы встал, скоро ехать.

— А сколько уже?

— Десять.

— Десять? Ну, время бежит! Я не могу, Федя… Понимаешь, не могу! Потому и пью… Кажется, прошла целая вечность, а ведь всего несколько дней. Вот здесь, в этой самой комнате… — Он всхлипнул.

— Вставай! — приказал Федор. — Возможно, ты единственный близкий ей человек… нужно ехать.

— Да разве я не понимаю… — вздохнул Иван. — Знаешь, Федя, это была любовь с первого взгляда! Как в романе, такая выпадает раз в жизни… Да что там говорить! И голова раскалывается, блин! Это далеко?

— Дядя Паша говорит, пару кэмэ. Можно на лыжах или на санях. Или пешком.

— Это же сюр какой-то, — простонал Иван. — Ты сказал, следственная группа может их… эксгумировать?

— Может. Если сочтет нужным.

— Если?

— Если. Мы можем сами вычислить убийцу. Кроме того, родственники могут решить перезахоронить Зою. Марго вряд ли… она останется здесь скорее всего. Посмотрим. Ты встал?

— Да встал уже, встал! — Иван кряхтя слез с кровати. — Кофе буду… погорячей и сахару… туда.

…Печальная церемония. Грубые сосновые гробы, запах смолы и сена. Серый промозглый день. Небольшие рыжие, фыркающие паром лошадки с седыми от инея волосками на мордах. Тоска, страх, уныние…

— Рубан по-прежнему без сознания. — Даже не попрощался, — прошептала заплаканная Лиза.

Впереди двое поскрипывающих полозьями саней с гробами, вслед растянувшаяся траурная процессия, все в черном. Елена об руку с Иваном впереди; затем Стелла с Артуром; чуть отстали от них Дим с Наташей-Барби; дальше дядя Паша и Федор. Миша в одиночестве, замыкающим. Лиза осталась с Рубаном.

Нетронутая снежная целина; каркающие хрипло вороны в пустых деревьях; неширокая тропа на грустный сельский погост, ветхая распахнутая калитка. Два гроба на снегу, две черные ямы, кажущиеся еще глубже из-за высоких сугробов…

Два грубых бедных венка из лозы, как из терна, утыканные красными и белыми бумажными розами, бедность и убогость гробов, горящие восковые свечки в застывших пальцах усопших… убиенных! Серое низкое небо… Пронзительный трагизм мизансцены, оторопь и страшное осознание того, что убийца среди них…

Сельский священник, тощий морщинистый старик с жидкой бородой, в потертом одеянии с торчащими тусклыми золотыми нитями, старинное кадило, невнятная скороговорка, неразличимые слова старого языка. Ухо выхватило имя «Мария», и Федор не сразу опознал, что Марго на самом деле Мария.

Сюр, как выразился Иван. У него в руках была камера… как всегда. Они не смотрели друг на дружку. Елена плакала. Стелла, бледная, с опущенными глазами, испуганная, на шаг позади Артура… как обычно. Федору удалось поймать ее взгляд — она мучительно вспыхнула, и ему показалось, она сейчас расплачется. Да что же с ней такое, подумал он. Она могла поговорить с ним вчера… хотя им было не до разговоров. Ему пришло в голову, что всякий человек полон тайн и секретов… вот и у них теперь есть своя тайна. Дим был пьян, похоже, не просыхает; стоял, покачиваясь, с бессмысленным лицом. Наташа-Барби смотрела вдаль, на бескрайнее заснеженное поле с холмами-курганами по периметру… где-то там каменные бабы и колодцы.

Миша не сводил взгляда с голубоватого, с глубокими провалами глаз лица Зои. Знает ли, спросил себя Федор. Знает, что рядом в гробах убийца и жертва?

Лицо Миши было угрюмо и исцарапано… Драка, вспомнил Федор. Они снова устроили свалку… их захватывает истеричное чувство ненависти и страха… место такое, опять подумал он. Прамир, располагающий к жестокости и убийству? Высвобождающий самые низменные инстинкты… Мистика, сказал Иван. А он, Федор, ответил, что мистики нет, а есть чувство и мотив. Все. Мотив и чувство. Страх, ненависть, ревность…

Марго задушила Зою. После ссоры с Мишей. В ее голосе были униженные интонации, а он выговаривал ей громко… Что он сказал? Кажется, он сказал: «Хватит!» И после этого она убила Зою? Не спонтанно, нечаянно, не в силах сдержаться, а устроила страшный ритуал — протащила через гостиную и усадила у ног Марго-дубль. Унизила и отомстила. Он вспомнил твердый кусочек сломанного ногтя, уколовшего ему палец. Зоиного ногтя с малиновым лаком, застрявшего в платье Марго. Тонкая хлипкая Марго явила недюжинную силу и сообразительность, устраняя соперницу. Федор поежился, представляя, как она ожидает Зою в гостиной… стоит справа от двери и, когда та входит, накидывает ей на шею белый шелковый шарф и тащит… Зажигает свечи, устроив мрачный ритуал…

Миша и Марго были любовниками… банально до оскомины. Капитан Коля Астахов послал расспросить коллег и квартирную хозяйку Марго, кто-то из них узнал Мишу на фотографии. Был, посещал, оставался на ночь. На фотографии номер два старый Мэтр, молодая жена и любимый ученик Мэтра. Классика. Хотя нет, подождите! Миша и Марго были знакомы до того, как она стала женой Мэтра. Он сказал, что не помнит, кто ее прислал. Ему нужна была натурщица, она ему пришлась… а вот откуда она взялась, Рубан не знал, да и не интересовался. Зато преданный ученик Миша знал. Отношения их продолжались, пока Миша не встретил Зою.

Елена сказала, что отношения Миши и Зои — бизнес-проект, с ее деньгами и связями она сделает ему имя не в узких академических кругах, куда его проталкивал Рубан, а в самых широких, денежных. Она сказала, что ему пора выходить из тени, а то годы летят… Вот он и «рыпнулся» на свободу, как говорит Иван, да не тут-то было. Он прекрасно знал, кто убийца. На что, интересно, рассчитывала Марго? На то, что он вернется? Может, она потом предложила ему все забыть и начать сначала. Она коверкала ему жизнь, она становилась опасной. И тогда он… Это объясняет «ритуал-2», с шарфом и подсвечником. Он усадил бывшую любовницу в кресло, которое освободила разбитая Марго-дубль, он превратил ее в неживую модель…

Обе ушли почти одновременно, что есть символично. Полный чувства мести и вины Миша остался художником. Иван угадал, Миша был убийцей, вот только жертвой была не Зоя…

Рывок на свободу закончился трагически.

Миша разобрался с Марго, ладно, принимается, мотив налицо, раздумывал Федор. А вот нападение на Андрея Сотника… не лезет ни в какие ворота. Потерявший память парень узнал на фотографии человека, который остановил «Лендровер», что было дальше, он не помнит. Это была все та же фотография номер два из коллекции Федора. Чего они не поделили? При чем здесь лжежурналист? По словам Елены, Марго заигрывала с ним… в пику любовнику? Причина — ревность? Нет! Однозначно. Марго была ему безразлична, у него была Зоя. Тогда зачем? Какого черта он набрасывается на практически незнакомого человека и пытается его убить? Сошел с ума? Был под кайфом? Прамир подействовал? Спросим, подумал Федор. Уже совсем скоро.

Он пропустил момент, когда дядя Паша вдруг обернулся и помахал кому-то. Пришли Саломея Филипповна и Никита, с неизменными собаками — черной Альмой и рыжей Пепси. Разноглазый Херес остался на хозяйстве. Оступаясь на узкой тропинке, они пробирались мимо покосившихся деревянных крестов — высокие, в черном, с непокрытыми головами. Подошли, молча встали. Федор спросил взглядом: «Ну как?», и она покачала головой: по-прежнему. И спросила, в свою очередь: «Что?», и он кивнул в ответ, что есть новости…

…Скрежет лопат, снег вперемешку с землей. Елена зарыдала громко и отчаянно. Иван смахнул слезу и высморкался в громадный клетчатый платок. Миша, Артур, Наташа-Барби, Дим, Стелла, дядя Паша, Саломея Филипповна и Никита, Федор, поминутно взглядывающий на Стеллу и ни разу не удостоенный ответного взгляда…

…Озябшие, скукоженные, они, торопясь и оступаясь на узкой неровной дорожке, покидали кладбище, оставляя позади засыпанные снегом могильные холмики с покосившимися деревянными крестами.

Они растянулись цепочкой, каждый был сам по себе. Издали их шествие казалось частью сумрачного ритуала с жертвоприношением. Равно как шелестящая сухая трава, торчащая из сугробов, и нахохлившиеся неподвижные черные птицы.

Теперь, в завершение ритуала, им полагалось вкусить мяса и вина на поминальной тризне…

* * *

…Сначала кутья с медом и маком, потом блины. Ритуал. Потом все остальное. И «пойло», как сказал Дим. Главное, чтобы хватило пойла, сказал он. Универсальное лекарство от стресса и страха.

Повторение вчерашнего юбилея. Радость от вкушения еды и питья усугублялась общим оледенением организма и каким-то торопливым облегчением — проводили, поплакали, все честь честью. Отряхнули прах с подошв, умыли руки и пошли дальше. Мертвое мертвым, живое живым.

И тосты. За упокой, за землю пухом, за царствие небесное. Потом воспоминания друзей. Вернее, подруги, так как других желающих не оказалось. Марго была необыкновенная, мы называли ее марсианка, сказала Елена, уже пьяненькая, уже подправившая грим, уже снова на сцене, взвалившая на свои хрупкие плечи ношу приличий; а может, просто хотелось поговорить. Это громадная утрата для всех, мы помним, скорбим, в печали. Зою я не знала, видела лишь издалека…

Тишина; потупленные глаза присутствующих. Саломея Филипповна украдкой взглядывала на Мишу; Никита с любопытством рассматривал гостей; на его тарелке лежал винегрет и кусок хлеба — он не ел мяса. Альма сидела у его стула, робкая Пепси забилась под стул. Дядя Паша сначала не хотел впускать собак, но Саломея Филипповна сказала, что могут сбежать, и он махнул рукой…

Поднялся Иван с рюмкой в руке:

— Я мало ее знал… Зою, всего несколько дней… Она была лучом света в нашей паршивой жизни! Яркая, веселая, полная жизни, смелая! Да, да, смелая! Она не боялась… она плевала на приличия, она отдавалась радостям жизни… И та сволочь, которая ее убила… заплатит! Я клянусь, он заплатит!

Набыченный Иван посмотрел на Мишу; тот, злобно оскалившись, стал подниматься. Федор наконец поймал взгляд Стеллы и улыбнулся. Она снова вспыхнула. Он представил, как берет ее за руку и уводит… и пусть Артур, это бледное ничтожество, только дернется…

— А ну всем сидеть! — Дядя Паша поднял ружье. — Место, байстрюки! Ишь, моду взяли!

— А ты стрельни, дядя Паша! — закричал пьяный Дим. — Стрельни по сукам!

Наташа-Барби положила ему на плечо руку, и он замолчал; повернул голову и прижался губами к ее пальцам.

— Идиоты! — закричала Елена. — Вам мало трупов?

Артур неопределенно улыбался; глаза его скрывались за стеклами очков, отчего казалось, что глаз у него нет вовсе. Бледное слепое безглазое лицо. Федор чувствовал, что начинает ненавидеть его…

Лиза принесла бутыль с самопальной водкой. Дим встретил ее радостным ревом. И пошло-поехало. Они снова жрали и пили — жадно, самозабвенно; булькала, утекая, жидкость, с чавканьем поглощалась еда. Лиза все носила тарелки и блюда, бессловесная, с отсутствующим видом, Наташа-Барби по- могала…

Федор снова поймал взгляд Стеллы. На бесконечные две или три секунды они сцепились взглядами, и было в ее взгляде что-то… Он поднялся, надеясь, что понял правильно. Саломея Филипповна покачала головой и вздохнула, заметив их взгляды…

Он стоял у двери, прислушиваясь к звукам снаружи, с колотящимся сердцем, испытывая сумасшедшее до темноты в глазах, до пересохших губ, до физической боли желание.

Здесь же несколько дней назад Иван ждал Зою…

Он не ошибся, он понял правильно. Он услышал торопливые шаги в коридоре, втащил ее в комнату и захлопнул дверь.

Глава 24

Разбор полетов

…Если Миша подсунул Рубану Марго… рассуждал Федор, по привычке рисуя ромбы и квадраты на листе из блокнота — так ему легче думалось. А также номера и скобки. Что значит «если»? Миша был знаком с ней раньше, о чем Рубан не имел ни малейшего понятия, его узнали на фотографии. Миша подсунул Марго Рубану. Точка. Зачем? Рубан немолод, болен, слаб… на всякий непредвиденный случай, а вдруг! Третья жена Мэтра ушла удивительно вовремя, и открылось окно возможностей. А может, хотел порадовать старого учителя, а может, просто спихнул опостылевшую любовницу…

Сын Дим — разочарование Рубана, и тут можно от души подкинуть дровишек в очаг отцовского недовольства… Бездельник, пьяница, мот, до сих пор тянет у отца на жизнь. Не заслуживает. А Марго, верная жена, наоборот, заслуживает.

Но! Елена сказала, что-то у них пошло не так, и даже предположила, что есть мужчина, третий, и предположила, что лжежурналист — любовник Марго. Потому что Марго к нему «приглядывалась», в смысле, не могла отвести взгляда. Женщинам всюду мерещится любовь…

А вот что там было на самом деле… «Письмо!» — сообразил Федор. А если дело в письме внебрачного сына? Рубан не рассказал о письме домашним, но Марго его читала, в чем нет сомнения — в семейной жизни как на войне, жена должна быть в курсе рокировок супруга. И когда вдруг появился парень подходящего возраста, никому не известный, с именем на «А» — Андрей, то… что она могла подумать? Журналист, пишущий о нем книгу, как объявил Рубан… Даже не смешно. Елена называла его футболистом. Простой, как гвоздь в доске, парень, с которым Рубан проводил столько времени. Что могла подумать Марго? Что это «новый» сын Мэтра прямая угроза ее благосостоянию, соперник. И Миша берет на себя его устранение. Какие аргументы нашла Марго, чтобы убедить Мишу убрать журналиста? Тем более с появлением Зои отношения их сошли на нет.

Какие? Вряд ли ностальгия по ушедшей любви, тут нужен аргумент посильнее. Нетрудно догадаться. Шантаж. Прием старый как мир. В руках безбашенной Марго было сильное оружие: шантаж. Она шантажировала Мишу их отношениями… скорее всего. Он многое терял… они оба многое теряли, если бы Рубан узнал. Миша уступил, Марго оказалась сильнее… Пошел на поводу, заплатил. Поставил точку. Она его больше не интересовала, для него открылись новые горизонты с Зоей. Но Марго так не думала, у нее была своя игра. Рубан, который начал что-то подозревать о шашнях за своей спиной, при смерти; Дим практически отодвинут, второй наследник — тоже; старое завещание в силе, так как Артур не успел состряпать новое, она за ними следила. Победительница. А Миша никуда не денется…

Кажется, все встало на свои места. Пазл сложился, и проступила картинка. Сюда вписывается и сомнительное присутствие адвоката Артура, и непонятный журналист Андрей Сотник, и убийства Зои и Марго. Остались мелочи, не стоящие внимания, скорее всего которые можно объяснить его, Федора, занудством или не объяснять вовсе. Какая разница теперь, кто писал письма с угрозами и чем они пахли? Какая разница, знал ли Рубан о романе любимой жены и любимого ученика или не знал? Даже то, где в данный момент обитает настоящий внебрачный сын Рубана, не суть важно. И не узнать ему, Федору, состоялась ли их встреча, да и не его это проблема — разбираться с возникшим из ниоткуда сводным братишкой придется наследнику Диму. Если придется.

А как быть с эпизодом в мастерской? Кто приходил и зачем? Кого он спугнул и вызвал огонь на себя? Он вспомнил, как Стелла подбирала с пола бумажки, ее испуг и страстный возглас… Что она закричала? Кажется: «Слава богу, вы живы!» Она солгала, что не видела того… Солгала. Чего уж тут… Он никогда ни о чем ее не спросит. В сложившихся обстоятельствах. Да и неважно это. Мелочи, не стоящие внимания. Суета сует и всяческая суета…

А с другой стороны, что он может один? Вот только не надо, сказал себе Федор. Не надо соплей. Голова есть — думай. Саломея Филипповна со своими загадками Сфинкса в тебя верит. В чем дело? Ну, скажи, скажи! Не загоняй внутрь! Признайся, что чувствуешь разочарование: банальная бытовуха! Так? Где красивая схема, где заговор, где многоплановый сюжет? Где вызов для… мутного философа и его серых клеточек?

Капитан Коля Астахов топает ногами и кричит, что он надоел ему со своими завиральными идеями и мутной философией. Прамир, каменные бабы, старинные колодцы, дух язычества — и банальная бытовуха. Не возвышенная трагедия, а бытовуха. Муж, жена, молодой любовник. Обидно, да? И ты, философ, тоже хорош! Погряз, так сказать, в банальном романе с замужней женщиной, бросился как в омут головой… Определенно, язычество.

Хватит, сказал себе Федор. Что же делать, сказал себе Федор. Ни хрена не понимаю, сказал он себе…

А что дальше? Завтра тридцать первое, Новый год… Рубан умирает, доживет ли до полуночи… Федор с тоской подумал, что устал… смертельно устал — слишком быстро все завертелось. Он подумал, что не хочет их видеть, что они ему неприятны и каждый новый день для него пытка — теперь, когда картинка сложилась и акценты расставились. Гипотетически. Так как всегда есть место для информации-икс, в прошлом или в будущем. Посмотрим.

Капитан Астахов со товарищи прилетит, как только откроются дороги… скорей бы. Федор представил себе, что дороги открылись и он может уехать немедленно. Убраться из Гнезда… вылететь и забыть как страшный сон!

Он представил, как идет в комнату Артура и Стеллы и говорит ей: собирайся, мы уезжаем! И пусть только рыпнется эта бледная немочь… Федор сжал кулаки. Озверение заразительно, подумал. Народ в Гнезде дерется уже третий день подряд, а он чем лучше? Каждый день повторяет предыдущий. День сурка. Федор почувствовал, как его охватывает страстное желание сцепиться с Артуром, набить ему морду… так и вмазать по бледной физиономии, пустив кровь из разбитого носа, а потом, всхлипывая в сладком остервенении, раздавить каблуком очки…

Или философ не мужик? Тем более мутный?

Он сидел у кровати Рубана, размышлял, расставляя по полочкам известные ему факты, пытаясь найти связь между ними, убеждая себя, что понял правильно… решая, что делать дальше. Рубан по-прежнему без сознания, Федор слышал его хриплое тяжелое дыхание. Его руки, крупные сильные мосластые руки скульптора, лежали поверх одеяла; большая голова, мощный рельефный лоб, седые нечесаные патлы разбросаны по подушке… даже в столь беспомощном состоянии это была глыба.

За окном сияло светлое утро, обещавшее яркий солнечный день, на полу лежали длинные солнечные полосы. Федор вздрогнул, когда скрипнула дверь. В комнату проскользнула Наташа-Барби. Кивнула ему и уселась рядом на табурет. Взяла руку Рубана.

Федор с трудом удерживался, чтобы не спросить: как там ваши соседи? Не шумят по ночам? Ему хотелось говорить о Стелле…

— Наташа, у меня вопрос по йоге, — зашел он издалека. — Что делать, чтобы уснуть? Совсем перестал спать.

— Я тоже не сплю, — Наташа-Барби взглянула на него с благожелательной улыбкой. — Я никогда не жила в таком доме, всегда только в больших домах. Этот дом, Гнездо, живой. Он дышит, вздыхает, скрипит… Тут живут маленькие сущности, ночью они топают… наверное, иногда их можно заметить. Не верите?

— Верю, — сказал Федор. — Я видел одного… одну сущность, в красном колпачке, она ловила мышь.

Наташа-Барби рассмеялась.

— Вам повезло, я их только слышу. У меня есть снотворное, хотите?

— Вы принимаете снотворное? А как же йога?

Она пожала плечами.

— Нужно выспаться. Дать?

— И вы все время принимаете снотворное?

Она кивнула.

— Дайте. Хотя… — он хмыкнул, — не уверен, что поможет — мой сосед Иван шумная сущность.

Наташа-Барби рассмеялась:

— Да уж! А наши соседи даже не разговаривают. Там всегда тихо.

Усилием воли удержался Федор от расспросов о соседях.

— Стелла… она славная, — сказала Наташа-Барби, посмотрев ему в глаза. — Только неспокойная.

— Неспокойная?

Девушка кивнула.

— Неспокойная и слабая… как вьюнок.

Вьюнок? Федор представил себе вьюнок, тонкий, с мелкими листьями и белыми, сладко пахнущими цветками…

Они замолчали. Наташа-Барби закрыла глаза и стала легонько раскачиваться, держа в руках руку Рубана. Как кобра при звуках дудочки, подумал Федор…

…Он сделал себе кофе. Лиза, молчаливая и быстрая, подсунула какую-то снедь. Он кивнул машинально. Он пил кофе и прислушивался к шагам в коридоре, он ждал Стеллу. Не дождавшись, выскочил из дома и отправился в гости к Саломее Филипповне — он не мог оставаться в Гнезде, зная, что она где-то рядом.

Херес встретил Федора как родного. Саломея Филипповна возилась «на кухне» за занавеской. Пахло жареным мясом.

— Кушать будешь? Я мясо запекла с травками, Новый год все-таки. Даст бог, Никита явится, время уже к обеду, буду вас кормить. Подремать после обеда тоже не помешает… до третьих петухов сидеть. Хочешь с нами?

— А вы не у нас?

— Новый год — домашний праздник, мы семьей. Да и Андрея не оставишь, и живность жалко. Зверье, а чувствует. Что у вас нового? Все живы?

— Все живы, все спокойно.

— Ты, Федя, послушай… — Она замялась. — Это не мое дело, конечно, но ты поосторожнее, а то мало ли, там и так все накалено. Я видела вчера, как ты смотрел на нее. Ты вышел, и она за тобой… Артур знает, можешь не сомневаться, он ушел вслед за вами. Как бы до беды не дошло… крысиный яд под рукой. Не вовремя вы, ребята…

Федор молчал, не глядя на нее.

— Что, так припекло? Или серьезно?

— Не знаю. Спасибо, что сказали. — Он помолчал. — Я знаю, кто убил Зою.

— Знаешь? Кто? — спросила она с любопытством.

— Я думаю, это Марго.

— Марго? — удивилась Саломея Филипповна. — Откуда?

— Я обыскал ее вещи и нашел сломанный ноготь Зои…

— Этого достаточно?

Федор пожал плечами.

— Нужны криминалисты… я ведь даже допросить их толком не могу. Так, поговорить только. Как версия годится. Миша и Марго были любовниками, он порвал с ней, она убила Зою. Ревность. Помните, вы сказали, что ревность — страшное чувство?

— А Марго кто?

— Я думаю, Миша. То, как он обставил убийство… по сути, он повторил первое. Это похоже на месть. Они были знакомы задолго до знакомства Марго и Рубана. Я думаю, Миша подсунул ему Марго.

— Вот оно что… — Она покивала. — Вот и верь после этого людям. На цырлах прыгал, в рот заглядывал… Они что, извести его задумали?

Федор пожал плечами:

— Вряд ли. Может, он хотел по-хорошему с ней расстаться. Знаете, как оно бывает… разорвать характера не хватило, так он отдал ее в хорошие руки. Тем более Леонард Константинович овдовел.

— В хорошие руки! — фыркнула Саломея Филипповна. — Да уж… Лиду я помню, добрая была женщина, всякую живность жалела, но… как бы тебе это… Простая была, одним словом, верила всем — и торговкам на базаре, и цыганкам, к гадалкам ходила… Лиза рассказывала. И у меня все про судьбу выспрашивала, что будет, да как. Складно у тебя получается, Федя. А журналист при чем? Зачем Мишка пытался его убить? Вообще-то не похоже на него, кишка тонка, ни за что не сказала бы.

— Видимо, прижали его, вот он и пошел на убийство.

— Шантаж, что ли? Кто?

— Я думаю, Марго. Она угрожала рассказать Рубану про их отношения, соблазнил, мол… не знаю. Может, было еще что-то, может, он действовал за спиной Рубана, пытался вырваться из-под опеки, и если бы Рубан узнал… Старые люди ревнивы и мстительны.

Саломея Филипповна покивала, потом спросила:

— Говоришь, Марго заставила Мишку убить журналиста… Зачем ей?

— Я нашел письмо… Помните, я говорил, что были анонимки с угрозами? Их никто не брал, они были в секретере, завалились за всякие бумаги. Там было еще одно письмо…

Саломея Филипповна взглянула на Федора в упор:

— Я смотрю, ты времени даром не терял. Что за письмо?

— Письмо от внебрачного сына Рубана.

— От внебрачного сына? — Саломея Филипповна всплеснула руками. — Ну, кобель! Что там?

— Письмо короткое. Пишет, что узнал от матери об отце, замуж она не вышла, перед смертью призналась, кто его отец. Он долго думал, а потом написал. Ему ничего не нужно, просто хотелось бы увидеться. Вместо подписи одна буква «А».

— Она прочитала письмо и решила, что Андрей его сын?

— Похоже на то. Это объясняло, что он делает в Гнезде… на писателя он не похож. Рубан никому не сказал, что нанял телохранителя. И она решила, что появился еще один наследник. Тем более Рубан его привечал, это бросалось в глаза. Марго и Дим ненавидели друг дружку, что тоже бросалось в глаза — Марго не упускала случая сцепиться с ним и наговорить на него отцу. Тем более тут же присутствовал адвокат. Она решила, что Рубан собирается переписать завещание, и надавила на Мишу. Он поддался, но сказал, что на этом все, их пути расходятся, у него другая женщина.

— Гадюшник! Ты заметил, что они все на грани? Марго никогда мне не нравилась — несамостоятельная. Такие не знают, что можно, а что нельзя, на все способны. Да и ты тоже… — Она махнула рукой. — От тебя не ожидала, Федя, честное слово! Серьезный, самоуверенный… взрослый по сравнению с ними, и вдруг… Ладно, зови Андрея, проводим старый год. Да, что хочу сказать! Будь осторожнее, понял?

…Они хорошо посидели. Андрей выглядел бодрым, даже пытался шутить. Никита рассказал, что был около каменной бабы, во время солнцестояния там сумасшедшая энергетика, постоял, солнце пригревает, снег подтаял, и вылезла трава. Там сакральное место, оно притягивает солнечную энергию. Собаки очень чувствуют… Альма легла около бабы и не хотела уходить. Это богиня плодородия, а у Альмы скоро щенки. И вообще скоро весна. День уже стал длиннее.

— Дороги когда почистят, она не сказала? — спросила Саломея Филипповна.

— Дороги уже почистили, я видел машину из города. Если не будет снегопада, можно ехать в город.

— Разбегутся-то гости из Гнезда, — Саломея Филипповна посмотрела на Федора. — Не боишься?

— Если открыли дороги, приедет бригада из города… Когда открыли?

— Вроде вчера еще, мы встретили деда Мищенко, он сказал. Попросил щенка от Альмы.

— Никто у нас еще не знает, — заметил Федор. — Даже дядя Паша.

— Вот и молчи до времени, пусть посидят в Гнезде. Паша тоже просил щеночка для Рубана… — Она вздохнула и задумалась, потом сказала: — Может, останешься с нами?

— Мне лучше быть там, вы же понимаете…

Она кивнула.

…Она вышла его проводить. Сказала:

— А ты не думаешь, что Андрей правда его сын? Письма с угрозами пришлись очень кстати. Где Рубан нашел это агентство?

— Сказал, в почте была листовка. Сын? Вряд ли, не думаю. Но всякое бывает…

— Может, Андрей сам рассказал Марго, что он сын Рубана. Беда, что он ничего не помнит.

Они помолчали. Федор видел, что она колеблется. Взглянул вопросительно.

— Федя, я вот что хочу сказать…

Глава 25

Новый год

Часовая стрелка близится к полночи.

Светлою волною всколыхнулись свечи.

Темною волною всколыхнулись думы…

Я люблю вас тайно, темная подруга…

Александр Блок

На дворе дядя Паша рубил дрова — на расчищенном пятачке у сарая, взмокший расхристанный Иван помогал — таскал и складывал в поленницу. Елена в тулупе и валенках, с кружкой кофе сидела на крыльце, наблюдала за мужчинами. Дом был тих и недвижим, над крышей стоял вертикальный столб дыма из трубы. Он поднимался невысоко в серо-белесое небо и растворялся где-то там, наверху. Неохотно светило заспанное оловянное солнце. Снег во дворе осел и отяжелел. Звук топора и хэканье дяди Паши вязли в густом сыром воздухе. Холмы и лес на глазах затягивались сизым туманом.

— Федя, помогай! — обрадовался Иван. — Не могу сидеть в доме, тошно. Леночка, сделай нам кофе!

— Как там Саломея? — спросил дядя Паша. — Собирается к нам?

— Жива-здорова, всем привет. Не собирается, говорит, Новый год семейный праздник.

— Новый год, — горько сказал дядя Паша. — Какой на хрен Новый год? Так и смотри, кого еще… — Он взмахнул топором.

Елена поднялась и ушла в дом. Федор сбросил дубленку и взял топор. Поставил бревно на попа, размахнулся и ударил, вложив в удар обуревавшие его злобу, тоску и безысходность. Бревно с оглушительным треском разлетелось на две половины. Дядя Паша одобрительно кивнул.

— Силен! — похвалил Иван, подобрал куски дерева и понес укладывать.

Федор с остервенением лупил топором по смачно хрякающему дереву, снова и снова, чувствуя, как стекает по спине горячая струйка и бешено колотится сердце. Не замечая, что они стоят и смотрят на него: пьяненький дядя Паша в криво надетом треухе, расхристанный Иван с приоткрытым ртом и укутанная, как кокон, Елена с двумя дымящимися кружками в руках.

Они переглянулись, и дядя Паша закричал:

— Хорош, Федя! Перекур!

— Ну, ты это… философ, даешь! — опомнился Иван. — Сейчас бы пожрать, пошли, Федя? И принять, да, дядя Паша? Расслабиться… и вообще. Эх, Новый год! Природа всякая, снег… — Иван напряг воображение, но ничего больше не лезло в голову, и он замолчал.

Они сидели на крыльце, пили кофе. Светило тусклое солнце. Двор утопал в сугробах. Машины гостей прятались под снегом… Федор вдруг вспомнил, что Марго искала сигнал, прыгая тут с телефоном… вспомнил свой сон. Вот прицепилось!

…Лиза возилась на кухне. Завидев их, она проворно выставила тарелки, сунула дяде Паше хлеб и нож — нарежь, мол, и загремела кастрюлями.

— Не женщина, а сокровище, — вполголоса сказал Иван, падая на табурет. — Нет, господа, что ни говорите, физический труд — это… стимул! Это творчество, если хотите. Мы в городе забурели, забыли о радостях физического труда, и только в деревне в нас просыпается древнее чувство единения с природой, только здесь становишься ее частью и вообще…

— Пей, Федя, — дядя Паша пододвинул Федору стакан с сизой жидкостью. — До дна!

И Федор выпил. До дна. Закашлялся, чувствуя, как запершило в горле и обожгло внутри. И сразу же накатила сонливость, стало тепло, уютно и все сделалось трын-трава. Новый год… и неважно, что кто-то не дожил, неважны страхи и подозрения, всякая нелепая и жалкая человеческая суета сует. Ничего не зависит… ни-че-го. Точка. Ровно в полночь… э-э-э… перевернется страница и наступит Новый год, а если вы не рассчитались и не решили свои проблемы в старом, то это ваша… ваше… ваши неудачи… которые по большому счету и с точки зрения вечности и космоса тоже суета сует. Те, кто вытесал каменных баб, тоже думали, что вечность у них в руках, здесь ли, в другом ли мире, ан нет! Платить долги надо здесь… не отвертитесь! За все спросится. Взвесится, спросится… и воздастся… как-то так. И ничего нет впереди… и острое недовольство собой.

Мысли текли вяло, не додумывались до конца; хотелось спать. Иван бережно приподнял Федора с табурета и повел из кухни. На пороге обернулся и скорбно покачал головой. Что это значило, каждый догадался в силу собственного воображения. Дядя Паша почувствовал разочарование: эх, хороший парень, но слаб на это самое… и всего-то ведь неполный стакан! А еще гордость: хороший продукт! Ишь, как философа сковырнуло. Елена смотрела с сожалением, сидела не похожая на себя, тихая, почти робкая, похоже, ненамазанная. Лиза хотела вмешаться и напомнить, что надо бы закушать, да упустила момент…

Иван вернулся через десять минут, доложил:

— Уснул!

— Переживает, — заметил дядя Паша. — Обидно, что не может поймать эту суку. А с другой стороны, ни хрена непонятно. Нечистая сила, не иначе.

— Вы его не знаете! — бросился на защиту друга Иван. — Все он уже понял, просто ждет случая, чтобы схватить. Вот увидите! Это будет… фейерверк! Философ это… одним словом, вы еще увидите!

При чем тут фейерверк, никто не понял, но настроение уловили; дядя Паша крякнул и снова разлил. Елена вздохнула и подумала: «Дай нам бог пережить…»

* * *

…У всех было чувство, что они присутствуют на финальном акте сюрреалистической пьесы-пазла: на сцене страшно и непонятно, зрители сидят, вцепившись в подлокотники кресел, не понимая, не видя в темноте, кто друг, кто враг, испытывая страх до спазмов в желудке и холодных колючек вдоль хребта, и никто не верит, что кошмар закончится и распахнутся запертые двери: все, свободны! И сразу гомон улицы, фонари, толпа… Их переполняло истеричное нетерпение — досмотреть и узнать! А еще… покорность, тоска и неверие, сладкое чувство, что все напрасно, от тебя ничего не зависит и можно расслабиться. Даже если они уедут, даже если постараются забыть, даже, даже… Не получится. И вообще, кто сказал, что они когда-нибудь уедут отсюда? Прамир держит крепко, они все связаны и повязаны кровными узами… или узами крови? Скованы одной цепью, и брести им теперь в связке до окончания срока. Все они соучастники, пусть даже невольные. Все они будут проживать день сурка снова и снова.

…Неторопливо и обреченно потянулись гости Гнезда в гостиную праздновать Новый год. Самый странный Новый год в их жизни, и никто не мог поручиться, что все, что должно было случиться в старом, уже случилось. А потому пристально вглядывались они в лица друг дружки, резко и вдруг оборачивались, чтобы увидеть, кто за спиной, рассматривали на свет вино в бокалах — на всякий роковой случай, — и шарили взглядом по лицам, пытаясь определить: ты кто? Друг? Враг? Свой? Чужой?

Молча рассаживались, чувствуя самым малым нервом нелепость союза убийц и жертв, запертых в Гнезде, обреченных терпеть и надеяться на скорый исход. Их жизни до Гнезда стали призрачны и размыты, они словно провалились в щель между мирами, застряли в лимбо, и от них уже ничего не зависело. Они ничего не обсуждали между собой, подозревая и не доверяя, и у каждого была своя версия событий. За несколько дней они пережили цунами смертей, потрясения, скорбь, похороны, драки и застолья, а в запертой спальне умирал хозяин Гнезда, собравший их вместе. И мнился в этом некий тайный замысел великого Мэтра, некий нехороший знак, и восставал невольный вопрос: кто нашептал ему идею созвать их сюда и зачем?

Вспыхивала ритмично елка, выхватывая на доли секунды накрытый стол, застывших людей, человека у камина, подкладывающего поленья, и пустой царский трон, где когда-то сидела Марго-дубль, а потом Марго-оригинал, а во временной щели между ними, на полу, — дива Зоя, случайная гостья Гнезда. Трон пустовал, так как никто с тех пор не посмел его занять. Три женщины, три жертвы, две из плоти и крови, третья — гипсовый идол…

Елена в длинном синем платье с открытыми плечами и сверкающим каскадом бижу, в угрожающем гриме; Наташа-Барби в чем-то серебряном эфемерном на бретельках, без украшений вовсе, с тяжелым узлом волос на затылке и несколькими вьющимися прядками вдоль шеи; даже Стелла, серая мышка Стелла, рассталась с привычными джинсами и свитером — сейчас на ней было зеленое атласное платье, на шее нитка жемчуга, а темные волосы вились мелким бесом, отчего напоминала она куклу. Девушки рядком сидели на диване, как на смотринах.

Приятное общество, старые добрые друзья, спетая компания, которую так много связывает. Пережито, погребено под снегом, с глаз долой; можно взяться за руки и дружно переступить порог следующего года.

Дим был пьян, что уже никого не удивляло; ухмылялся, перебегая взглядом с одного лица на другое, и было видно, что ему хочется сказать гадость, а то и сцепиться с кем-нибудь врукопашную. Миша возился у камина, полный презрения, спиной к обществу, что тоже было привычным. Артур был безлик и безглаз из-за бликующих стекол очков, что также устоялось, и никто уже не пытался заглянуть ему в глаза. Иван, старательно причесанный, с красной купеческой физиономией, проспавший полдня, с неизменной фотокамерой; хмурый Федор, который чувствовал себя примерно так, как чувствует себя исполнитель заглавной роли, забывший текст в вечер премьеры. Было у него чувство, что пора. Пора открыть шкаф и вытащить скелет.

Он старался не смотреть на Стеллу, ощущая на себе упорный взгляд Артура, он представил, что во лбу у него красное пятнышко прицела и каждую секунду может грянуть выстрел. Как никогда раньше, он ощущал грань между ними и собой, некую враждебную черту, и чувство было, что здесь у него союзников нет и они лишь ждут момента, чтобы вцепиться ему в глотку. Он был чист, а они были подозреваемыми, все до одного, он был праведником, а они — грешниками. Он понимал, что чувство это было вполне иррациональным, но ничего не мог с собой поделать: оно царапало и не желало уходить. Он и они. Даже Иван был на их стороне, он был с ними, даже Стелла. Стелла…

Высокие старинные часы за креслом Марго-дубль захрипели, и женщины, как по команде, вскрикнули. Медленные, неравномерные, глухие, какие-то потусторонние удары. Первый, второй, третий… одиннадцатый. До полуночи оставался час.

— Господа, прошу за стол! — громко сказала Елена.

— Все равно деваться некуда, — выскочил, ухмыляясь, Дим. — Спасибо, Елена. На правах хозяина прошу всех за стол! Я во главе… никто не против? — Он обвел их взглядом, заключил: — Вот и прекрасно! Наталья, иди сюда, сядешь здесь! — Он положил руку на спинку кресла справа от себя.

— Король умер, да здравствует король, — процедил Миша.

— Что ты несешь? Хозяин жив! — возмутился дядя Паша.

Вспышка угасла, не разгоревшись. Дядя Паша хмуро взглянул на Дима, но от замечания удержался, не посмел. Елена тоже промолчала. Артур неопределенно улыбался, и Федор подумал, что он похож на гиену. Иван крякнул неодобрительно, но дальше этого не пошел. Похоже, признали первородство наследника.

Молча рассаживались. Шарканье ног, движение стульев, бьющие по нервам ритмичные вспышки елочных гирлянд.

— Так, внимание! Сначала за старый год! — Дим поднялся. — Пусть катится к черту! А жизнь, дрянь этакая, все равно продолжается! Поднимаем бокалы! Пьем!

Они выпили. Дима несло, движения стали размашистыми, он покачнулся и тяжело оперся на стол.

Мелодичный звон бокалов. Звяканье ножей и вилок. Чавканье. Мелодичный звон бокалов. Звяканье ножей и вилок. Чавканье…

Дядя Паша кивнул Федору, тот поднялся и вышел.

— Пьем стоя! — закричал Дим, вскакивая. — С Новым годом, дорогие обезьяны и петухи! С новым счастьем, дорогие убийцы! — Он выпил залпом и с размаху поставил бокал.

Никто не шелохнулся, гости Гнезда словно впали в ступор — дурацкий издевательский тост Дима произвел на всех гнетущее впечатление. Раздался хриплый астматический удар, стали бить часы, отсчитывая последние секунды старого года. Последний удар, и густая вязкая тишина, пахнущая каминным дымом. Громкие шаги Федора… шаги судьбы. Он стал на пороге. Все смотрели на Федора, на лицах — страх…

— Господи, что случилось? — вдруг выкрикнула Елена. — Федор!

— Леонард Константинович умер! — отчеканил Федор. — Я навещал его в десять, он был еще жив…

Елена ахнула и закрыла рот рукой. Иван бессмысленно поднялся и снова сел. Дим застыл, уставившись на Федора, мигом протрезвев. Миша сидел, опустив голову. Наташа-Барби смотрела в стол, на лице ее блуждала неопределенная улыбка.

Первым опомнился Артур:

— Вы уверены? Вы же не врач! Нужно пойти… позвольте мне, я работал на «Скорой».

— Никуда ты не пойдешь! — крикнул Дим. — Сиди! Отец… он был личностью! Это вы все… Вы! Вы его убили!

— А может, ты? — сказал Миша. — Не ори! Что ты здесь театр устраиваешь? Тошно смотреть. Ты, ничтожество, ты недостоин своего отца! Корчишь из себя хозяина… Ты убивал его каждый день.

— Заткнись, сволочь! — вскочил Дим. — Паразит! Если бы не отец… гений недоделанный! Полнейший ноль!

— Ты сам ноль! Нахлебник! Ошивался вокруг…

— Замолчите! — закричала Елена, затыкая уши пальцами. — Совсем с катушек слетели? Имейте хоть чуточку уважения! Леонард Константинович умер, а вы… как с цепи сорвались! Федор, скажите им!

— А при чем здесь философ? Он вообще здесь крайний, — буркнул Дим. — Нам еще его философии тут не хватало. И нечего орать, не у себя дома.

— Что ты имеешь к философу? — тяжело спросил Иван. — Ты, недоучка! Я давно за тобой наблюдаю, ты же, кроме кирять-жрать, ни хрена не умеешь! Мне жалко Леонарда Константиновича… царствие ему небесное, он был великий человек. А ты… — Он махнул рукой.

— Тоже мне, моралист гребаный! — возмутился Дим. — Как трахать чужих телок, так первый… Слышь, Мишка, он же твою Зойку тянул!

— Что ты несешь? — Миша вскочил. — Скотина!

— Ты же знал! Все знали! Вся свора!

— Что ты несешь, подонок? Что я знал?

— Про Ивана и Зою!

— Заткнись, дурак! — вскочил Иван. — Миша, не слушай его, он же псих!

— Ага, не знал он! А чего ж ты ее… — Дим резанул себя ребром ладони по горлу.

Елена снова ахнула. Наташа-Барби положила руку на плечо Дима. Артур улыбался, пряча взгляд за стеклами очков.

— Ты что, совсем двинулся? — Миша рванулся к Диму. — Что ты несешь? Я любил ее!

Дим вскочил и побежал вокруг стола. Миша, сшибая стулья, рванулся за ним. Елена завизжала. Дядя Паша взял ружье, прицелился и сказал: «Убью на хрен! Ах вы суки!» Елена снова завизжала. Стелла закрыла лицо руками. Федор поймал Дима, толкнул в кресло. Иван оттащил Мишу — тот успел достать Дима кулаком. Дим выругался. Лиза плакала у двери, вытирая слезы кухонным полотенцем…

— Дядя Паша, не стреляйте, — сказал Федор. — Нужно поговорить, господа. Раз уж так случилось…

— Зверье! — всхлипнула Елена. — Совесть у вас есть? Леонард Константинович не остыл еще… бедный! А вы тут устроили… ненавижу! Господи! — воззвала она страстно. — Дай сил выдержать! Я больше не могу…

— Минуточку! Здесь прозвучало серьезное обвинение, — сказал негромко Артур. — Хотелось бы, так сказать, узнать нюансы. Вы, Дмитрий, заявили, что Зою убил Миша. Мы правильно вас поняли? Вы также заявили, что мотивом убийства послужила измена жертвы с присутствующим здесь Иваном, так?

— Да пошел ты! — огрызнулся Дим. — Все знали, что Иван ее трахнул!

— Вам это известно наверняка, или это всего лишь домыслы?

— А кто, если не он? Приревновал, и… того. Больше некому. Ее никто здесь не знал, кому нужно было ее убивать, кроме Мишки? Они все время ссорились, все слышали. У Мишки паскудный характер, не знаю, как отец выдерживал, носился с ним как с писаной торбой, ах, Миша, ах, талант, ах то, ах се! С этим… гребаным предателем!

— Что ты несешь, сволочь!

— Ты думаешь, я ничего не знал? Ты думаешь, я не знал, что ты путался с Марго?

— Заткнись, дурак!

— И отец знал, у него были фотки, я сам видел. Он нанял сыскаря, тот выследил. Еще летом. Да я и раньше догадывался.

— Позвольте, Дмитрий, вы утверждаете, что Миша был любовником вашей мачехи, и вы догадывались об этом раньше?

— Какая, к черту, мачеха! Ты, выбирай выражения!

— Возможно, вы сообщили о ваших догадках отцу, после чего он нанял сыщика?

— Да кто ты такой! — закричал Дим. — Пшел вон отсюда, гнида! Не твое дело! Нечего тут оскорблять память!

— Леонард Константинович был великим человеком, личностью, — сказал Артур. — Его кончина утрата для всех нас, и я никоим образом не пытаюсь оскорбить его память. — Он замолчал. Тишина стояла такая, что потрескивание горящих поленьев казалось оглушительным. — Миша, вы ничего не хотите нам сказать? Разрушить этот заговор молчания, так сказать?

— Что вы хотите услышать? — угрюмо сказал Миша. — Да, мы встречались с Марго. Да, я догадывался, что Леонард Константинович знает. Но это было до их знакомства…

— Ну и мразь же ты, Мишка! — сказал Дим. — Ты же путался с ней и после, я вас видел в городе!

— Я себя не оправдываю, так получилось. Ты не лучше, ты украл у отца два эскиза Репина, спустил налево, за пойло. Он очень переживал.

— Заткнись, сволочь! Это брехня!

— Это правда. Он выгнал тебя из дома. Сколько вы не виделись? Два года? Три? А потом ты покаялся, приполз на коленях, забыл?

— Отец простил меня. Я знаю, что я подонок! Знаю! Ну, такой я есть! — Дим ударил себя кулаком в грудь.

— Мы несколько отвлеклись от темы нашей беседы, с позволения сказать, — напомнил о себе Артур. — Я задал вопрос Мише. Отвечайте…

— …подсудимый, — подсказал Иван. — Говори, Мишаня, не стесняйся. Расскажи про гвоздики в гроб твоего покровителя.

— Я не понимаю, о чем вы! Чего вы от меня хотите? Да, признаю, был любовником Марго. Какое это сейчас имеет значение?

— Имеет, для истории и общего плана. Ах ты сволочь!

— С Марго?! Миша и Марго? Господи, какая низость! — простонала Елена, прикладывая пальцы к вискам. — Не может быть! Не верю! Я вам не верю! Марго была… она… вы ничего не знаете, я была ее подругой, я бы знала! Она презирала Мишку, называла неудачником! Жалела Зою… Она любила Леонарда Константиновича!

— Увы, моя дорогая, — Артур поклонился актрисе, издевательски блеснули стекла очков. — Любовь? Презрение? Тайные любовники прекрасно маскируются. Ситуация чревата — шашни с чужими женами часто плохо заканчиваются.

Он взглянул на Федора. Это был вызов на дуэль. Артур и Федор, обманутый муж и счастливый любовник. Атмосфера в гостиной накалялась.

— Ты хочешь сказать, что Мишка подсунул отцу Марго? — спросил Дим. — Ах ты… — Он сжал кулаки. — Бедный отец!

— Бедная Зоя, — сказала Елена, — она была ширмой. А я-то думала… Мишка ревновал Марго к журналисту… я чувствовала, что между ними что-то есть…

— И потому убил Зою? — фыркнул Иван.

— Да! Он ревновал, злился, Зоя закатывала скандалы, и он в состоянии аффекта…

— Какой, к черту, аффект! — заорал Иван. — Что ты несешь? Он протащил ее через всю комнату и посадил около гипсовой куклы! Это аффект по-твоему? Лично я убил бы любовника. Или обоих!

— Он принес ее в жертву своей любви!

— Дура! Совсем уже свихнулась на любви? Какая на хрен жертва!

— Миша, вам слово! — вмешался Артур.

— Что за бред! Я не убивал Зою! Я любил ее! Марго… да, мы были близки, но это было давно!

— Ага, любил Марго, любил Зою… всех любил, и все мертвы! — сказал Дим. — Чистосердечное признание… как там дальше, Артур? — Он кивнул адвокату, похоже, они почувствовали себя союзниками.

— Облегчит участь обвиняемого. Миша, мы ждем.

Это был звездный час Артура, он отыгрывался на этих бессмысленных лохах, чье презрение и неприятие он чувствовал все это время; лохах, не видевших дальше своего носа; он был фокусником, захватившим в кулак их скудные мозги, и в рукаве у него было еще много сюрпризов. Даже блеск очков выдавал его торжество. Вы еще не сталкивались с правосудием, господа хорошие! Он чувствовал себя великим инквизитором, вершащим суд, ему не хватало мантии и парика.

— А журналиста кто? — спросила Елена. — Тоже Мишка? Ревновал?

— Журналист сам, — сказал Артур. — Возможно, его обнаружат весной, вернее, то, что от него останется. Допускаю, что он был пьян. Насколько я помню, он закладывал за воротник.

— Ошибаетесь, Артур. — Тон у Федора был невыразительный, что составляло заметный контраст с пафосным тоном адвоката. — Журналиста пытались убить. К счастью, попытка не удалась.

— Пытались убить? — изумился Иван. — Журналиста? Кому он на хрен нужен? Он что, тоже с Марго? Мишка, ты что, совсем идиот?

— Что значит — пытались? — спросил Артур. — Откуда вы знаете? Вас тут не было.

— Не было. Должен обрадовать вас, господа, журналист жив-здоров и готов дать показания.

— Жив?! И ты молчал? Где он?

— У Саломеи, должно, — подал голос дядя Паша. — Больше негде. Она и вы́ходила. Подобрала и выходила. Я сразу подумал… больше ему негде обитаться.

— Верно, дядя Паша. Андрей Сотник у Саломеи Филипповны, она увезла его с места аварии. Кроме того, он не журналист…

— Я так и знала! — ахнула Елена. — Ну, Марго!

— Андрей — сотрудник охранного агентства, телохранитель, его нанял Леонард Константинович. Он получил несколько писем с угрозами и опасался за свою жизнь.

— Я знала! Я сразу поняла, что он не журналист! А от кого письма?

— Тебе же сказали — анонимные, — сказал Иван. — Подожди, Федя, ты сказал, Мишка хотел убить телохранителя? Какого хрена? В ревность не верю!

— Миша, зачем вы пытались убить Андрея? — спросил Федор.

Миша молчал.

— Артур, возможно, вам известно? — спросил Федор, усилием воли удерживаясь от саркастического тона. Туше!

Артур высокомерно пожал плечами и промолчал.

— Марго и Миша приняли его за внебрачного сына Леонарда Константиновича.

— Чего?! — рявкнул Дим. — Что ты несешь? Какой еще внебрачный сын? Вы что здесь, все с катушек слетели?

— Два месяца назад Леонард Константинович получил письмо от человека, назвавшегося его сыном. Я видел это письмо. Оно без подписи… вернее, подписано одной буквой «А». Я думаю, Марго опасалась появления еще одного наследника. Миша, я прав?

— Я не хотел! — На Мишу жалко было смотреть, он был на грани. — Мы встречались, раньше, но потом я встретил Зою и сказал Марго, что все… Она стала закатывать скандалы, угрожала, что расскажет про нас Леонарду Константиновичу. Я был уверен, что он ничего не знает. Я не мог, понимаете? Не мог… Леонард Константинович для меня так много сделал, он мне как отец, а я…

— Еще один сынок! — сказал Иван. — Ну, ты и сволочь, Мишка! Тряпка! Предал учителя, подсунул ему свою бабу… пошел у нее на поводу, чуть не убил ни в чем не повинного человека! А броситься в ноги да покаяться… слабо? И Зою… — голос Ивана дрогнул.

— Мразь! — сказал Дим.

— Я не убивал Зою! — закричал Миша. — Честное слово, я ни при чем! Это не я! Федор, скажите! Я чуть с ума не сошел из-за Андрея, сам не понимаю, как я решился… Я любил Зою! Мы хотели пожениться. Я хотел уйти по-хорошему, понимаете, и когда Марго стала угрожать и требовать, я испугался… — Он вдруг сполз с кресла, упал на колени и закрыл лицо руками. Заплакал.

— Это не он, — сказал Федор. — Зою убил не он.

— А кто?

Федор молчал, держал паузу. Они смотрели на него недоверчиво, ошарашенные услышанным, не зная, верить ли, не зная, чего ждать и какие еще покровы будут сорваны…

Глава 26

Новый год (заключение)

Они смотрели на него…

— А кто? — повторил Иван.

— Зою убила Марго… я думаю.

— Марго?! — Иван был потрясен, он даже привстал. — Господи! Ты чего, Федя… С какого перепугу?

— Ревновала Мишку, — сказал Дим. — Мишка ее бросил, вот она и отомстила. Посадила ее на пол под ноги своей гипсовой кукле. А чего? Элементарно.

Наступила тишина. Они переваривали информацию. Переглядывались недоверчиво.

— Федор? — воззвал Иван. — Это правда?

— Правда. Хотя допускаю, что существуют нюансы, нам неизвестные…

— Ну, парочка! — сказал Дим. — Она устранила соперницу, он замочил незнакомого парня, а потом и ее. Театр абсурда!

— Значит, не Мишка Зою? — недоверчиво спросил Иван.

— Думаю, нет.

— А Марго кто? Мишка?

— Ничего не понимаю… — пробормотала Елена, прижимая пальцы к вискам. — Уму непостижимо! Марго убила Зою? Не верю! Федор, по-моему, вы заигрались в сыщика!

Федор пожал плечами.

— Значит, все-таки он, — заключил Иван. — Отомстил за Зою.

— Да не убивал я никого! — взорвался Миша, он все еще сидел на полу. — Отстаньте! Не убивал!

— Ага, только журналиста!

— Не похоже вроде, — подал голос дядя Паша. — Хлипкий. Лиза вон курицу резала, так он полдня рыгал за сараем. Дать по голове мужику еще может, а женщину, да еще подсвечник вытащить через окно… навряд, кишка тонка. У тебя, Федя, никого больше нету на подозрении?

— Видите ли, тут есть некий нюанс, — вдруг вмешался Артур. — Речь идет о наследовании и наследниках. Андрей Сотник… кстати, я рад, что он жив. Его чуть не устранили, так как приняли за наследника. Теперь мы знаем, кто. В его убийстве была заинтересована Марго, она была, так сказать, заказчиком. А исполнителем был Миша. Деньги — страшная сила, господа. За свою долгую карьеру адвоката я всякого насмотрелся, можете мне поверить. Ради денег идут на все. Подметные письма могли быть написаны для дискредитации соперника. Тем более появились слухи, что Леонард Константинович собирается переписать завещание, и с этой целью пригласил меня. Я имел удовольствие читать эти письма, Леонард Константинович показывал. Очень художественный текст.

— Первый раз слышу, — сказал Дим. — Отец ничего не говорил.

Артур помолчал значительно, потом сказал:

— Заранее прошу прощения, но, если начнется следствие, информация все равно вылезет. Я лично видел вас, когда вы шарили в бумагах отца в секретере. Проходил мимо мастерской и видел. Что вы там искали?

— Что ты лепишь? — возмутился Дим. — Какое, к черту, следствие? Просто хотел посмотреть бумаги… а что, имею право! Писем не видел, завещания тоже не видел. И вообще пошел ты! Я у себя дома.

Артур пожал плечами и усмехнулся.

— Я человек прямой и называю вещи своими именами. В силу профессии. «Переат мундус ет фиат юстиция»[5], так сказать. Да сгинет мир, да процветет справедливость, как говорили древние. Справедливость… Может, философ объяснит нам, что такое справедливость? Каждый понимает ее по-своему.

— Равенство перед законом, — сказал Федор, испытывая странное чувство дискомфорта, которое не мог объяснить.

— Именно, — согласился Артур. — Равенство перед законом. Марго шантажировала Мишу, она же настраивала Леонарда Константиновича против сына. Против вас, Дмитрий. Эрго, мотивы для ее устранения были у вас обоих. Возможно, мотив был также у Елены. — Он поклонился в сторону актрисы.

— У меня?! Бред какой-то! Что вы себе позволяете? Я убила Марго? — Елена растерялась, встала с кресла, стояла перед ними, красная, жалкая. — Вы… вы… псих! Вы опасный человек… я любила Марго, мы были близкими подругами!

— Иногда больше оснований предъявить счет близкому человеку, поверьте, — ухмыльнулся Артур. — Я так не думаю, успокойтесь, Елена. Это было сказано «ад воцем»[6], уж извините. У вас есть алиби.

— Вы… негодяй! Садист! — Она упала назад в кресло и зарыдала.

— Мишу я также могу исключить, у него алиби, — продолжал Артур.

— Алиби? В смысле? — удивился Иван.

— Он в ночь убийства был не один, правда, Миша?

— Заткнись, сука! — Миша вскочил с пола.

Артур поднял руки, сдаваясь.

— Как угодно, господа.

— С кем это он был, интересно? — спросил Иван. — Начал, так говори, нечего вилять. Ну!

Артур ухмыльнулся:

— Тут может быть задета честь дамы…

— Чего?!

— Заткнись!

Миша бросился к Артуру, и пролилась бы кровь, и присоединились бы другие желающие вроде Ивана, давно точившего зуб на судейскую крысу, но дядя Паша поднял ружье, прицелился и скомандовал:

— А ну сидеть! Мишка, сядь! Все знают, что ты был с артисткой.

— С Еленой? — Иван был потрясен. — Ну, Мишка! А как же Федор?

— Вы все не так понимаете! Я пришла поддержать Мишу… а у вас грязное воображение! — Елена зарыдала с новыми силами.

— В секретере также шарил и наш философ, — невозмутимо продолжал Артур. Он упорно называл Федора «наш философ», избегая имени, с этакой издевкой. — Он зачем-то явился в мастерскую и устроил там обыск. Говорят, в прошлом он был оперативником… старые дрожжи бродят, не иначе — обыски, допросы, шпионские ухватки. — Артур усмехнулся. — Несмотря на карьеру философа. Хотя не уверен, что он правомочен проводить разыскные действия. Его там чуть не убили, тому есть свидетель — он-то и привел философа в чувство.

— Ты хочешь сказать, что я напал на философа? — возмутился Дим. — Какого черта ты несешь? Федор, это неправда! Честное слово!

— Это мог быть кто угодно, — сказал Федор, желая прекратить тягостную сцену. — Я никого не видел.

— Не понял, — сказал Иван. — Федя, тебя тоже пытались убить? Кто?

— Ищи, кому выгодно, — Артур пожал плечами.

— Меня не пытались убить. Тот, кто там был, рылся в документах и не хотел, чтобы я его увидел. Только и всего.

— И кто же там был?

Федор пожал плечами. Взглянул на Стеллу и тут же отвел взгляд.

— А кто привел тебя в чувство?

— Моя жена, — сказал Артур. — К сожалению, она тоже никого не видела.

— Тайны мадридского двора! А кто же тогда убил Марго? — Иван ничего не понимал. — Если у Мишки алиби? — Он взглянул на Дима…

Артур молчал, обводя их взглядом, наслаждаясь их растерянностью и страхом, упиваясь ролью хозяина положения. Богема, ни в грош его прежде не ставившая, сейчас заглядывала ему в рот. И философ, севший в лужу, добавлял к ощущению триумфа. Крючкотвор Артур был мастером полемики, и заявления его были выстроены безупречно. Он плел свою паутину со вкусом, не торопясь, словно танцуя, получая удовольствие от процесса судилища. Федор снова взглянул на Стеллу. Она сидела с опущенными глазами, обхватив себя руками, словно мерзла и пыталась согреться; время от времени она судорожно вздыхала, напоминая ему умирающую птицу. Он все время посматривал на нее, пытаясь поймать ее взгляд, но Стелла упорно смотрела в стол. Бледная, осунувшаяся, поникшая.

Неужели до такой степени можно подчинить себе человека, подумал Федор. Ему пришло в голову, что она была с ним в силу той же обреченности и подчиненности, что их близость лишь плод его воображения и они не одной крови, как ему вдруг показалось, они чужие. Он вспомнил, как она стеснялась, как закрывалась руками, как уворачивалась от его рук и губ… а потом словно рухнула преграда между ними, и она рванулась ему навстречу, стала отвечать жадно, неумело и… «Обреченно», — пришло ему в голову. Именно! Обреченно, понимая, что кара не минует. Ему было жалко Стеллу, он колебался, взвешивая «за» и «против», не желая усугублять ее незавидное положение и в то же время понимая, что выхода у него нет. Черт! Он вспомнил, как она вскрикнула: «Вы живы! Слава богу!», как едва не плакала, уговаривая его лечь, поправляла подушку; она пришла еще раз… а потом, уже уходя, от двери прошептала: «Извините…»

Все такие разные… Ослепительная Зоя, робкая перепуганная Стелла, циничная неудачница Елена, безбашенная Марго, прыгающая с телефоном в снегу…

Он отвлекся от спектакля, который между тем разыгрывался в гостиной. Он чувствовал, что раздваивается, пытаясь не спугнуть внезапно осенившую его догадку, осознать, слепить воедино, в снежный ком… Черт! Марго с телефоном между машинами — дядя Паша увидел и объяснил по-своему: ловила сигнал. Рисковая Марго… сказавшая что-то про судьбу… Про судьбу? При чем здесь судьба? Он вспомнил фотографии из мобильника Елены… А что, если не сигнал? Что, если она сравнивала картинку с машиной одного из гостей? Он вспомнил фотографию Елены около «Белой совы», припаркованный рядом черный «Мерседес», отчетливо виден номер… Черный «Мерседес» во дворе… Неужели нащупал? Неужели все так просто?

Он потер лоб, пытаясь выстроить ускользающий логический ряд. Покалывало в висках и колотилось сердце. Вернул его в действительность вскрик Елены: «Это не Миша!» Он обвел их взглядом, словно увидел впервые. Слетела пелена, и бесформенное нагромождение событий вдруг приобрело четкость и прямолинейность…

— Ищи, кому выгодно, — повторил Артур. — Насколько я понимаю, письма у вас? — Он смотрел на Федора, в стеклах очков трепетали красные точки — пламя камина. Великий инквизитор.

— У меня.

— Хорошо, что они в надежном месте. Я уверен, экспертиза легко установит автора анонимок. Они сыграли свою роль, Леонард Константинович был дезориентирован и напуган. Мы часто беседовали доверительно, он остался совершенно один, испуганный, преданный близкими людьми старик с больным сердцем. Я рад, что смог хоть немного облегчить ему последние дни. Леонард Константинович действительно хотел переписать завещание. Лучше бы он этого не делал, так как это столкнуло лавину. Это ведь всего-навсего деньги, и они не стоят… Они ничего не стоят. — Он скорбно покачал головой. — Не думал, что мое знакомство с семьей произойдет при таких печальных обстоятельствах. Но я обещаю вам, если понадобится моя помощь, я сделаю все, что в моих силах. В память Леонарда Константиновича. Дима, слышите? Я сделаю все.

— Что ты несешь? Какая на хрен помощь! — опомнился Дим. — Что происходит? Кто ты вообще такой?

— Я сын Леонарда Константиновича. — Сказано скупо, негромко, с достоинством.

Слова его произвели эффект разорвавшейся бомбы. Последовала немая сцена. Они смотрели на Артура как громом пораженные. Вдруг Иван опрокинул бокал — тонко звякнуло стекло, — и выругался; дядя Паша пробормотал что-то сквозь зубы; Елена шумно выдохнула. Дим бессмысленно таращился на адвоката.

— Мама перед смертью рассказала, кто мой отец. Я написал Леонарду Константиновичу, потом позвонил, и мы встретились. Это было два месяца назад. Он пригласил меня в Гнездо, собирался представить семье, но события приняли неожиданный оборот… как вам известно. У меня есть письмо Леонарда Константиновича. — Артур достал из кармана пиджака длинный голубой конверт. — Это приглашение в Гнездо. Я благодарен судьбе за встречу с отцом, за то, что провел с ним несколько дней до того… — Он запнулся снял очки, протер стекла.

Федору наконец удалось поймать взгляд Стеллы. Бесконечный миг они смотрели друг на дружку, потом Стелла опустила глаза.

— Докажи! — вдруг закричал Иван. — Анализ ДНК есть?

— Есть. Все есть, все доказательства.

Дим ошарашенно молчал. Он как-то сразу сломался и теперь напоминал шарик, из которого выпустили воздух…

— А почему Леонард Константинович ничего про тебя не знал? — наступал Иван.

— Мама не сказала ему, что ждет ребенка. Леонард Константинович был женат, и мама не захотела разрушать его семью. Тем более он ничего ей не обещал. Она просто ушла из его жизни. Я ее не осуждаю, но думаю, что она не имела права молчать. Мы жили трудно, и я с горечью думаю, что если бы отец знал обо мне… — Он махнул рукой. — Замуж мама так и не вышла. После смерти мамы я стал искать встреч с отцом. Ходил на выставки, присматривался к нему издалека, читал, что о нем пишут. Я колебался, нужно ли… — Артур запнулся. — Мне ничего не нужно, я твердо стою на ногах. Разве что немного тепла, немного участия, родной человек рядом. И я рад, что решился наконец. Мы нашли общий язык, отец рассказывал о себе… много чего рассказывал. Это была радость узнавания. У нас было много общего, те же вкусы, те же книги, та же музыка. Он повторял, что жалеет, что мы не встретились раньше, он вспоминал маму. Однажды он сказал, что если бы знал про меня, то неизвестно, как бы сложились наши жизни…

Он замолчал, не в силах справиться с волнением. Иван налил себе водки и выпил залпом — в знак протеста; с шумом поставил стакан на стол. Федор не сводил взгляда со Стеллы, с горечью сознавая, что проиграл. Циник Иван сказал бы: поставил не на ту лошадь. Елена плакала и вытирала слезы салфеткой. Дядя Паша покинул гостиную, собираясь принять — душа горела. Лиза растерянно топталась у двери.

Ну что ж…

— Ударил меня в мастерской не Дим, — жестко сказал Федор, на Стеллу он больше не смотрел.

Слова его прозвучали неуместно — какая теперь разница? Тут закручиваются дела посерьезнее.

— Простите? — удивился Артур. — Вы что-то сказали? Я не ослышался?

— Не ослышались. В мастерской был другой человек.

— Вы уверены? Вы же его не видели, я полагаю…

— Ненавижу! — пронзительный женский вопль резанул по нервам. Стелла шла на эшафот. — Ненавижу!

— Дура! Замолчи! — Артур был страшен, голос сорвался на фальцет. Оскаленный рот, брызги слюны. — Думаешь, никто не знает, что ты спишь с этим проходимцем? Дрянь! Я вытащил тебя из грязи… шлюха!

Стелла замолчала; стояла, окаменев. Бледное лицо, громадные безумные глаза…

— Куод эрат демонстрандум![7] — торжествующе рявкнул Федор, вскакивая. Прозвучало это несколько театрально, как того и требовала обстановка. Он давно ждал этого момента, он был счастлив, он испытывал восторг и нетерпение.

— Вломи ему, Федя! — завопил Иван, почуяв момент, тоже вскакивая. — Ах ты сука судейская!

Они сцепились. Федор не помнил себя, он лупил, не соображая, куда бьет; получал ответные удары, не чувствуя боли. Он не слышал отборных словечек Ивана, бегавшего вокруг, не видел растерянного Мишу, не видел, как Дим лакает водку прямо из горлышка…

Опомнился он от истеричного женского вопля. На сей раз кричала Елена. Она вскочила с кресла и душераздирающе визжала на одной высокой ноте: а-а-а!

Федор стоял, тяжело дыша, машинально утирая кровь с лица. Артур, размазывая кровь из разбитого носа, сидел на полу…

Глава 27

Бурный финал

Опираясь на костыль, расхристанный, с нечесаными седыми патлами, в неизменном махровом халате в черную и зеленую полоску, в громадных шлепанцах на босу ногу, в дверях гостиной неподвижно стоял Рубан. Смотрел на них…

Насмотревшись, Рубан ухмыльнулся:

— Добрый вечер, господа! Я, кажется, не вовремя? Не помешал?

Они уставились на него оторопело. Федор и Артур с окровавленными лицами, Иван с красной изумленной физиономией и торчащими дыбом волосами, Миша, упавший в кресло, Елена с безумными глазами, Наташа-Барби с неизменной мягкой улыбкой…

— Отец… — пробормотал едва держащийся на ногах Дим. — Ты… э-э-э… откуда?

— Леонард Константинович, — пролепетал Миша, — честное слово… вы же знаете, как я к вам отношусь!

— Продолжайте, мальчики, — Рубан величественно взмахнул костылем, — никоим образом не хочу вам мешать. — А что мы празднуем? Как я понимаю, это не обычный ужин, а ужин с шампанским. Я хочу сесть. Паша!

— Отец, сегодня Новый год… уже… — Дим поднес руку с часами к глазам, — пятьдесят две минуты… нового года.

Дядя Паша проводил Рубана к его месту во главе стола. Лиза проворно убрала тарелку Дима. Рубан уселся, обвел их взглядом.

— Тридцать первое декабря?

— Первое января!

— Ничего не понимаю! А мой день рождения? Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит?

— Ура! — вдруг заорал Иван. — С воскрешением! Штрафную Мэтру! Пьем стоя!

Переглядываясь, они стали подниматься.

— За здоровье нашего дорогого Леонарда Константиновича! — не унимался Иван.

Они выпили. Рубан, помедлив, осушил свой бокал. Утерся рукавом халата и сказал:

— Что случилось? Можете объяснить внятно?

— Леонард Константинович, у вас случился сердечный приступ, вы были без сознания несколько дней, — сказал Федор.

— И вы решили, что я сплел лапти. Понятно. Ведьма знает?

— Знает. Она приходила каждый день.

— А как же мой день рождения? Надеюсь, отметили? Или зажали? О, тут оливье! Люблю оливье. И запеченное мясо! Наташенька, поухаживай за стариком, что-то я проголодался. А вы, други любезные, значит, попрощались со мной и сели праздновать. А чего, жизнь продолжается, нельзя терять ни минуты. А я взял и… как ты сказал, Иван? Взял и воскрес! Под Новый год. Ох, и люблю я твой салат, Лиза!

Они оторопело смотрели на Мэтра, который с аппетитом ел и не переставал говорить. Испытывая оторопь и дискомфорт, не зная, как держать себя и что отвечать. Не растерялся, похоже, один Иван. С физиономии его не сходила радостная ухмылка.

— Это чудо! — воскликнула Елена. — Если бы вы только знали, Леонард Константинович… — Она всхлипнула.

— Ладно, ладно, милочка, не плачь, я пока жив. Ты права, чудо. Бедная моя голова, полный туман, то ли было, то ли приснилось… на той стороне. Представляете, я был там! Огненный коридор, огненный вход, призраки у входа, манят, подзывают, а я иду, иду… И вдруг отпустили! Согласен, чудо! Меня, грешника, отпустили! Только погрозили пальцем. Не иначе, из-за тебя, Артур. Ты мой сын, я правильно подслушал? Когда стоишь под дверью, слышишь много интересного.

— Да, Леонард Константинович, я ваш сын.

— Еще одно чудо. Почему же ты раньше не признался? Не ответил на приглашение официально, так сказать, приехал инкогнито.

— Я хотел узнать вас поближе, Леонард Константинович. Я не знал, что делать, я не принял решения.

— Разумно. Не всякого типа возьмешь в родители. Кто твоя мама?

— Она работала медсестрой в поликлинике в вашем районе.

— Да? — Рубан пожевал губами. — Не припоминаю. Но тем не менее рад. А то Димке одиноко, он всегда хотел братика или сестричку. И его желание наконец исполнилось. Ты рад, сынок?

Дим промолчал.

— Рад, конечно. А почему вы с Федором подрались? — с любопытством спросил Рубан.

— Он спит с моей женой, — сказал Артур.

— Во как! С моей невесткой? Сочувствую. Федор, что скажешь? Не стесняйся, здесь все свои.

— Фигня! — вдруг вылез Иван. — Ни за что не поверю! Чтобы Федор и… она? Не верю!

Стелла вскочила и бросилась вон из гостиной.

— Похоже, правда, — сказал Рубан. — А кто убил Марго? Если у Миши алиби… неужели Дим? Ты не любил ее, сынок, признай. И наследство, как правильно заметил мой новый сын Артур…

— Отец!

— Не хотелось бы вас разочаровывать, Леонард Константинович, но он не ваш сын, — сказал Федор.

— А был ли мальчик? — хихикнул Иван.

— Мальчик был, но это не тот мальчик. Ненастоящий.

— Ненастоящий? Что значит — ненастоящий? — спросил Рубан.

— Я могу только предполагать, как вы понимаете. Мы были заперты в Гнезде, а сыщика ноги кормят. Он ходит и задает вопросы. А потом садится и думает. Когда количество информации достигнет планки, проступает картинка. Так что все мои умозаключения носят всего лишь гипотетический характер.

— Федя, не томи! — взмолился Иван. — Ближе к телу!

— Посудой бросаться не будете? Тогда слушайте. Несколько лет назад умерла некая пожилая женщина. Перед смертью она рассказала сыну, что его отец знаменит и богат. Тот обратился к адвокату, чтобы узнать, на что он может рассчитывать. Этим адвокатом был Артур. Он пообещал клиенту помощь, убедил, что действовать нужно осторожно, не торопясь, что он берет все на себя. Это часть первая нашей истории. — Он сделал паузу, обвел их взглядом. — Переходим к части второй. Сын Леонарда Константиновича написал ему письмо, где сообщил о своем существовании. Допускаю, что письмо сочинил Артур.

— Подожди, Федя, ты сказал, что эта женщина умерла несколько лет назад. Я же получил письмо всего-навсего пару месяцев назад. Почему этот парень ждал так долго?

— Не знаю, — признался Федор.

— Может, хватит рассказывать сказки? — резко сказал Артур. — Я прибыл сюда, чтобы познакомиться с отцом поближе, я не был уверен, что откроюсь. Я прожил всю мою жизнь с матерью, я никогда не знал отца… я просто хотел посмотреть на него! Повторяю: мне ничего не нужно. Я познакомился с Леонардом Константиновичем на выставке, мне хотелось поговорить с ним инкогнито, так сказать. Постепенно между нами завязались дружеские отношения, искра проскочила, как говорят. У вас грязное воображение, Федор Алексеев. Кроме того, вы мне мстите. Вы негодяй!

Он сделал движение в сторону Федора, и тут же грохнул выстрел — дядя Паша не выдержал, протест требовал выхода. Женщины дружно завизжали. Пуля ударила в картину над камином, прямо в центр натюрморта с персиками и виноградом. Дим рванулся к Артуру с воплем:

— Ну, братан, держись!

Иван взревел и тоже вскочил…

— Федя, ты уверен? — спросил Рубан, наливая себе водки. — Иди ко мне, присядь. Эй, вы там, потише!

— Гипотетически, скажем так. Всегда может вылезти… что-нибудь непредвиденное.

— Согласен. Давай по порядку. Кто убил Марго, знаешь? Мишка слабак, не верю.

— Думаю, знаю.

— Дим? Он ее недолюбливал. Не дай бог…

— Марго убил Артур.

— Артур?! — изумился Рубан. — Он-то каким боком к семейным разборкам?

— Семейные разборки ни при чем.

— А мотив? Подставить Дима? Если он собирался выступить в роли моего сына, то соперник ему ни к чему. Ты детективы случайно не пишешь?

— Это слабый мотив, Леонард Константинович. У него был мотив повесомее. Я думаю, Марго оказалась невольным свидетелем убийства вашей жены.

— Лиды?! Марго знала, кто убил Лиду? Ты уверен?

— Марго ничего не знала. Ее мобильник исчез, потому что там были фотографии, изобличающие убийцу. Они были сделаны за несколько минут до трагедии. Просматривая фотографии, она случайно заметила на одной из них машину, черный «Мерседес», припаркованный около ресторана «Белая сова», и вспомнила, что видела похожую машину — на ней приехал Артур. Обратила внимание также на дату. Дядя Паша рассказал, что Марго с мобильником… как он выразился, «прыгала» по сугробам между машинами. Он решил, что она ловит сигнал.

— Она хотела проверить номер, — сказал Рубан.

— Да. Артур тоже ее видел. Стянул мобильник и наткнулся на фотографию. Запаниковал, думая, что она видела также и наезд. Убил Марго, воспроизводя художественные детали первого убийства, тем самым бросая подозрение на Мишу или Дима…

— Маленькая дурочка, — пробормотал Рубан. — Я знал, что она путалась с Мишкой, я знал, что они были давно знакомы. Я же не вчера родился. Бич моего возраста — многая знания и как следствие многая печали, как сказал мудрец. Потому старикам труднее оставаться оптимистами. А сыщик… так, любопытство, глупость. Знаешь, если бы она захотела на свободу, я отпустил бы, честное слово, и на жизнь подкидывал бы. Я видел все ее мелкие хитрости, меня забавляла ее наивность, жаргонные словечки, детская жадность, даже вранье! Она любила шоколад и мороженое, всюду были распиханы шоколадки, любила сорить деньгами, покупала немыслимые платья и шляпки, долго крутилась перед зеркалом, примеряя одежки… туфли на сумасшедших каблуках. Смотреть на нее было удовольствием, отрадой… Она была необычной, ты же видел ее…

Он замолчал. Молчал и Федор.

— Как ты узнал о фотографиях? — вдруг спросил Рубан. — Нашел ее мобильник?

— Нет, Елена рассказала. В ее мобильнике оказались фотографии, сделанные одновременно с теми, Марго снимала на оба. Я их видел, но не придал значения. Инертность мыслительного процесса… — Федор постучал себя пальцем по лбу. — Двадцатое августа, четыре часа дня, два с половиной года назад… дата и время вам, думаю, знакомы. Через одиннадцать минут неизвестная машина сбила насмерть вашу жену. Дело было около ресторана «Белая сова». В кадр случайно попал черный «Мерседес», припаркованный неподалеку от ресторана. Отчетливо виден номер…

— Постой, Федя, чего-то я плохо соображаю… Зачем он убил Лиду? По-твоему, они были знакомы?

— Не думаю. Допускаю, что ваш сын… настоящий сын познакомился с Лидой, рассказал о себе. То есть стал действовать по своему разумению, через голову адвоката, и Артур принял меры, так как собирался выдать за вашего сына себя. Почему они молчали два года, не знаю. Не уверен также, что ваш сын жив. Письмо вам скорее всего написал Артур…

Они снова помолчали.

— Ты себе не представляешь, Федя, как приятно воскреснуть! — вдруг сказал Рубан. — Правда, я проспал фейерверк. Хотя его не было. Но зато не пропустил оливье. Лизино запеченное мясо и салат оливье просто фантастика. Давай за Лизу! Иногда я думаю, что неплохо бы на ней жениться, но Паша мужик крутой и у него ружье. Насчет того, что ты сказал, Федя… не знаю. Я не понимаю этих выкрутасов, интриг, заговоров, жадности и подлости… для меня они из области фантастики. — Он покачал головой. — А этот паренек, Андрей, ты сказал, он жив?

— Жив, Леонард Константинович. После аварии он потерял память, но теперь все в порядке.

— Я тоже хотел бы потерять память… старый, многое хочется забыть и начать с чистого листа. Где они? — спросил после паузы, и Федор понял, что Рубан спрашивает о жене и Зое.

— На местном кладбище. Я провожу вас.

— Как осмыслить все это… с философской точки зрения? Посмотри на них! Близкие мне люди…

Драка меж тем закончилась. Разгоряченные, нетрезвые, с окровавленными лицами, выкрикивающие ругательства Иван и Дим удерживали рвущегося из рук Артура, тоже разгоряченного, с окровавленным лицом, беспомощно моргающего. В них целился из ружья пьяненький дядя Паша, тоже выкрикивающий разные заковыристые слова.

Заплаканная Елена с потекшим гримом была снова похожа на панду. Миша, ни на кого не глядя, жадно ел. Наташа-Барби со своей обычной отрешенной улыбкой смотрела в огонь. Дежавю. День сурка. Нелепый, бесконечный, мучительный, человеческий спектакль, и они, двое зрителей, старик и философ…

И вдруг как гром с грозового неба, как долгожданный финал, как голос рока — тяжелые удары дверного бронзового кольца…

Хлопанье двери, громкие незнакомые голоса, топот… прибыли люди из города.

Немая сцена. Занавес.

Глава 28

Все проходит…

— Ты, Федор, молодец, — сказал Рубан Федору на другой день за завтраком. — Голова у тебя что надо, настоящий мыслитель. Как раскусил моего мнимого сына, любо-дорого посмотреть! Если бы не ты… Подумать только, скромный семейный праздник и эпическая по размаху трагедия! Потерявшийся сын, неверная жена, ревность, страсти, зависть, смерть… В этом мире ничего не меняется со времен Адама и Евы. Но на один вопрос ты все-таки не ответил. Знаешь, какой?

— Знаю. Кто написал письма с угрозами.

— Да. Я понимаю, что не на все вопросы есть ответы… да и неважно это после всего, что случилось. Бог с ними, с этими вопросами.

— Ну почему же… я знаю, кто их написал.

— Знаешь?

— Знаю, Леонард Константинович.

— Кто? — Рубан недоверчиво всматривался в лицо Федора.

— На мягких лапах, скрипнув половицей, приходит сон к измученной душе, и боль смолкает до рассвета… — продекламировал Федор.

— Как ты узнал? — спросил Рубан после продолжительной паузы.

— Нашел в мастерской книгу ваших стихов «Проходит жизнь…».

— Так уж и книгу! — хмыкнул Рубан. — Пустяк, мелочовка. Баловался по молодости, издал за свой кошт сотню экземпляров, раздарил знакомым. Да… проворен ты, брат. Убил старика. Теперь спроси, зачем. Или как нынче говорят на форумах: хули? Хули старый дурак сам себе зарядил письма с угрозами? Может, объяснишь как философ?

Федор усмехнулся:

— Попытаюсь.

— Ну-ка, ну-ка! Интересно послушать.

— Извольте. Летом вы наняли частного сыщика, так как подозревали, что жена и ученик вас обманывают. Убедились, что были правы. Как бы вы к этому ни относились, ситуация неприятная и стрессовая. Пару месяцев назад вам показалось, что за вами следят. Марго хвасталась Елене, что Новый год вы встречаете в Италии, и вдруг в одночасье все переменилось — вы собрали друзей в Гнезде, но не хотели ни с кем общаться, сидели в мастерской. Письмо незнакомого сына также выбило вас из колеи. Зачастую нужна лишь малость, чтобы лишить человека уверенности и внушить опасения за свою жизнь. Гибель вашей жены не прошла бесследно, вы часто вспоминали Лиду. Кроме того, творческий застой, кризис жанра… как вы сами сказали. Человек раним. Допускаю, что вы опасались за свою жизнь, потому наняли телохранителя и пригласили гостей, на людях вам спокойнее. Телохранитель оказался простоватым и недалеким парнем, и вы позвали меня. Чтобы не выглядеть параноиком, сами себе написали письма с угрозами. — Федор помолчал, потом спросил: — Я ничего не упустил?

— Ты сказал достаточно. Прав Кузнецов, ты мыслитель, Федя. А я-то думал, что финт с письмами страшно остроумный и никто никогда не догадается…

— Сложно придумать что-то новое, все уже было. Мы живем в мире, который вполне можно назвать вторичным… в области чувств и поступков. Тем более Леонард Константинович, если честно, финт с письмами — не бином Ньютона, как говорит мой друг капитан Астахов, — ухмыльнулся Федор.

Рубан рассмеялся и махнул рукой.

— Кстати, каким лосьоном для бритья вы пользуетесь? — вдруг спросил Федор.

— Димка подарил, не то мята, не то лаванда. А что, нравится?

Федор усмехнулся и кивнул…

…Оба уютно расположились в мастерской. Гости упорхнули из Гнезда, как только получили разрешение капитана Астахова. Разъезжались неприлично поспешно, с чувством облегчения, прощались наспех. Обещали звонить, не забывать, забегать на огонек, понимая в душе, что впредь постараются обойти друг дружку десятой дорогой. Иван страшно извинялся, но сказал, что остаться не может, дела, дела. Долго тряс руки Рубана и Федора.

Уехали Миша с Еленой. Миша прятал глаза и тоже извинялся. Елена бросилась Рубану на шею и расплакалась.

Уехала бригада из города и увезла с собой Артура.

Уехали Дим и Наташа-Барби, получив от Рубана «алименты». Он вышел проводить — удостоив лишь их подобной честью. Прижал к себе Наташу-Барби… Интересная получилась пара! Мощный кряжистый с седыми патлами старик в небрежно наброшенном крестьянском тулупе и крупная высокая девушка с длинными светлыми волосами. Волхв и жрица, подумал Федор. И еще подумал, что эти двое удивительно уместны здесь…

Рубан попросил Федора задержаться на пару дней. Остыть, обсудить детали, тем более все равно каникулы. Тот вначале отказался, собираясь уехать со Стеллой. Им так и не удалось поговорить, Стелла избегала его.

Иван поднялся с рассветом, стремясь выпорхнуть из Гнезда пораньше, шуршал, собирал и ронял какие-то предметы, бормотал что-то сквозь зубы. Федор принес ему кофе, они присели на дорожку.

— Господи! — простонал Иван. — Расскажи кому, не поверят! Хоть выпустили… Я уже не верил, что уберусь отсюда. Еще в городе будут тягать, записали адрес, телефоны, явки… твой дружбан, между прочим. Деловой. А ты когда сваливаешь?

— Я обещал Леонарду Константиновичу сводить его на кладбище, — сказал Федор. — Хотелось бы сегодня, конечно…

— Не пропадай, Федя. Нам еще отмечать старый Новый год. Ох, и нарежусь на радостях! Мама дорогая! Ну, празднички получились! Врагу не пожелаю. Ты гигант, Федя. Всего за несколько дней вывернул всех наизнанку. Снимаю шляпу, если бы не ты… Расскажи кому, не поверят! И все-таки я был прав. Эта проклятая кукла, этот идол, этот монстр принес несчастье! А ведь я говорил, я предупреждал, у меня чуйка, как у собаки. Эх, бедная Зоя… Я вернусь сюда весной, честное слово!

Иван был возбужден и болтал без продыху; он был уже далеко, он был в дороге, он бил копытом от нетерпения, он летел в город, спеша донести до общественности фантасмагорию о рождественских каникулах в Гнезде.

Они обнялись на крыльце, постояли, похлопывая друг друга по спине…

Иван шваброй спихнул снег с крыши и капота своей красной «Тойоты», уселся за руль, включил двигатель. Федор стоял на крыльце и представлял, что сейчас увидит Стеллу. Возьмет за руку и скажет… неважно, что! Что-нибудь. Уедут они вместе. Он представлял, что они вдвоем в его белом, уютно урчащем «Форде», за окном заснеженные поля и лес, наплывают ранние зимние сумерки, вспыхивают фары редких встречных машин. Они молчат, не время пока…

Но его ожиданиям не суждено было сбыться. Дядя Паша, появившийся на крыльце, поинтересовался, как это он отпустил барышню с «фотографом, лютым до баб». Удивленный Федор ответил, что Иван уехал один. Дядя Паша посмотрел с сожалением и сказал, что женка «этого выродка» собралась ни свет ни заря и поджидала Ивана на повороте в город. Сбежала, видать, от тебя, сказал дядя Паша. И людям обратно в глаза смотреть совестно, хоронилась у себя в комнате, носа не казала. Подбодрил: «Ты парень видный, Федя, ей до тебя как до неба! Она хорошая, спору нету, но… сам понимаешь. Не судьба, оставил бы ты ее…»

…Стелла видела, кто ударил его в мастерской. Она солгала, не желая выдавать мужа. Оттого ее испуг, чувство вины, страх, извинения. Это будет стоять между ними… Глупая, подумал Федор, неужели она не понимает, что это неважно, что ничего не закончилось…

Пришли Саломея Филипповна и Андрей Сотник, поздравили Рубана с воскрешением. Принесли подарок — Андрей протянул ему черного лохматого щенка.

— Ты извини, сосед, — сказала Саломея Филипповна. — Покаяться хочу. Это я подсказала Федору объявить твою кончину, чтобы стало ясно, кто есть кто. Вроде сработало. Зла не держи. Это тебе от нас, Альма разродилась. Четыре кобелька и девка. Между прочим, ее в солнцестояние благословила каменная баба. Имя придумай сам.

— Спасибо! — обрадовался Рубан, прижимая к себе щенка. — Нора! Конечно, Нора. Как ты, Андрей? Память вернулась?

— Вернулась, Леонард Константинович, уже нормально. Простите меня, недоработка вышла…

— Это ты меня прости, парень. Слава богу, жив остался…

Андрей Сотник уехал в тот же день; перед отъездом он сходил посмотреть на перевернутый джип, спустился вниз и долго стоял там…

* * *

…Они стояли у двух занесенных снегом холмиков. Бедные венки из лозы с красными и белыми бумажными цветками слабо угадывались под снегом; сияли свежим деревом кресты, на которых были коряво выписаны их имена.

— Глупая девочка, — сказал Рубан. Он устал, стоял, тяжело опираясь на палку. — Моя маленькая любимая кукла. Боялась вернуться…

— Вернуться? — переспросил Федор.

— Боялась вернуться в нищету, отталкивала локтями соперников, боролась, как могла… по своему недалекому разумению. Ей бы поговорить со мной… да и я, старый дурак, депрессия, сопли… упустил девочку, виноват. Ее нет, а я воскрес… никому не нужный, неприкаянный… и в чем тут промысел Божий? Нет уже ни желаний, ни смысла… Несправедливо. Почему жизнь такая несправедливая, а? И непонятная. И непредсказуемая. Скажи, как философ, что-нибудь жизнеутверждающее!

— Гаудеамус игитур, ювенес дум сумус[8]! — брякнул Федор, не зная хорошенько, что сказать. Да и что тут скажешь? Некоторые вопросы не требуют ответов, так как их просто нет.

Рубан рассмеялся:

— Ты прав, Федя.

Нагнувшись, он положил срезанные Лизой из вазона на кухне ярко-зеленые веточки герани на один холмик, потом на другой…

…Капитану Астахову удалось выяснить, что Лидию Рубан действительно видели несколько раз в «Белой сове» — ее узнал на фотографии бармен; он также показал, что она была с завсегдатаем Лешкой Гавриловым по кличке Гаврик — мелким жуликом и аферистом. На красочной витрине под стеклом среди десятков фотографий посетителей удалось обнаружить фотографию Лидии и Алексея Гаврилова с датой того рокового дня. По словам Артура, Лидия, добрая душа, проникшись трудной судьбой пасынка, готовила мужу сюрприз, чего он допустить не мог. Сидя в машине, он поджидал Лидию…

А Гаврилов спустя неделю был арестован за угон автомобиля и залетел на два года. Освободился пару месяцев назад, а спустя две недели умер, отравившись некачественным алкоголем. В свете последних событий было открыто производство по умышленному его убийству…

В ходе следствия было также доказано, что Зою убила Марго: на колье жертвы и мобильном телефоне Ивана Денисенко были найдены отпечатки ее пальцев, а на платье, том самом, черном, в котором застрял сломанный ноготь Зои, нашли следы ее же губной помады и слюны…

* * *

…Спустя примерно полгода после описанных здесь событий Федору позвонил Иван и с ходу закричал:

— Федя, это же охренеть! Ты не поверишь, Рубан снова женился! Знаешь, кто пятая?

— Наташа-Барби, — сказал Федор первое, что пришло на ум.

— Уже знаешь? — разочарованно сказал Иван. — Дим ушел в запой. Еще бы! Родной папашка вставил фитиля! Ребята обвенчались в храме Спасителя в прошлое воскресенье, почти никого не было. Надо бы поздравить молодых! — Иван хихикнул. — Мишка суетится, готовит выставку Мэтра, поднял и оттащил в ремонт тачку. До смерти рад, что простили и на свободе — журналист не стал раздувать, спустил на тормозах. Взялся резать памятники девчонкам, белый мрамор, ангелы, розы… все путем. Я тоже поучаствовал финансово, а как же. А ты чего смурной? Может, сбежимся, обсудим, чего подарить?

— Давай, — согласился Федор.

…Они сбежались в маленьком ресторанчике близ центрального парка — «Детинце». Здесь было полутемно и прохладно. Иван был громогласен, слегка нетрезв и растрепан, румяная его физиономия лоснилась от пота.

— Во старикан дает! Снимаю шляпу! Гигант! — вопил Иван в совершеннейшем восторге. — А Димка лузер! Давай, Федя, за Мэтра! — Он выпил, с размаху поставил стакан и утер лицо салфеткой. — Чертова жара! А как ты?

— Нормально. Через неделю улетаю на Кипр.

— Ага, класс! А вообще как? — Ивана распирало от желания спросить про Стеллу, но он постеснялся — прущий напролом обычно, он испытывал сейчас странную робость.

— Стелла уехала, — сказал Федор.

— Насовсем? А ты?

Федор усмехнулся:

— А я остался, как видишь.

… — Почему? — спросил он в их последнюю встречу. — Я же все понимаю, ты не могла иначе.

— Могла! Я испугалась, понимаешь? Если бы не ты, я бы промолчала. Я не понимаю себя. Я ненавижу себя. Ты никогда не забудешь… Мы оба не забудем.

— Останься, — попросил он. — Все зависит только от нас…

Она помотала головой:

— Я молчала, я боялась, что он меня ударит или бросит. Я собиралась жить с ним, как будто ничего не случилось, лишь бы все оставалось как есть. Я не понимаю, как я могла быть такой… таким ничтожеством, понимаешь? Слабым запуганным ничтожеством. Я не стою тебя, Федя, пожалуйста, не мучай меня… — Она заплакала.

… — Слушай, а давай и я с тобой! — загорелся Иван, не замечая молчания Федора. — Можно захватить Дима, а то он подраскис… конечно, опять новая мачеха! — Иван заржал. — Возьмем тачку, покатаемся по острову, опять же кабаки, музеи, местное винцо на пляжике, прекрасный пол в бикини. Отдохнем пучком, три свободных чувака… как тебе, а?

Воодушевленный Иван принялся развивать тему отдыха, которая нравилась ему все больше и больше; он кричал и размахивал руками…

Примечания

1

Подробнее читайте об этом в романе Инны Бачинской «Стеклянные куклы».

2

Rigor mortis (лат.) — трупное окоченение.

3

Сай-фай — научная фантастика, от англ. «science fiction», сокращенно «sci-fi».

4

Carpe diet (лат.) — живи настоящим, лови момент.

5

Pereat mundus et fiat justicia (лат.) — Пусть погибнет мир, но свершится правосудие.

6

Ad vocem (лат.) — К слову.

7

Quod erat demonstrandum (лат.) — Что и требовалось доказать.

8

Guadeamus igitur Juvenes dum sumus (лат.) — Итак, будем веселиться, пока мы молоды.

Content

Инна Бачинская
Ночь сурка

Пролог

Глава 1 Снег. Богема

Глава 2 Беспокойная ночь

Глава 3 Поздний гость

Глава 4 В доме мертвеца…

Глава 5 Доверительная беседа

Глава 6 Гостья. Прогулка к месту аварии

Глава 7 Что дальше?

Глава 8 Взрыв

Глава 9 Нащупывание истины

Глава 10 Развитие событий

Глава 11 Визит

Глава 12 Судная Вечеря

Глава 13 Продолжение шабаша

Глава 14 Ночной допрос

Глава 15 Снег. Безнадежность. Тоска

Глава 16 Актриса

Глава 17 Стелла

Глава 18 Шаги в темноте

Глава 19 Точка отсчета

Глава 20 Возвращение

Глава 21 Юбилей

Глава 22 Долгая ночь

Глава 23 Кладбище под снегом

Глава 24 Разбор полетов

Глава 25 Новый год

Глава 26 Новый год (заключение)

Глава 27 Бурный финал

Глава 28 Все проходит…

Примечания