Страстотерпцы

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

По левую руку степь — белого света стена, и по правую руку — даль земная, высота поднебесная. А покоя нет. Ломят днище волны, будто по камням скаканье — ретивая река под дощаником[1].

— Ермак до Иртыша, а протопоп с протопопицей, с малыми ребятами — аж до Нерчи{1}!

— Притихни, батька! — всполошилась Анастасия Марковна. — Не страшно ли так говорить?

Аввакум поскрёб голову.

— О вёрстах, что позади, не страшно. Про те, что впереди, — сердце у меня под замком.

— Греховодники мы с тобою, батька! — вздохнула протопопица. — Как дымком потянет, так и встрепенусь: не русской ли избою пахнет?

— До русских дымов — на солнце нажаримся, на морозе нахолодуемся. Но хоть ты меня поделом оговорила — половина дороги давно позади. Не хвастаюсь я, Марковна, — удивляюсь! Сколько открыл нам Господь! Воистину не мерена земля православного царя, не считаны его угодья, его кладези. Вот достигли мы с тобой Иртыш-реки. А что он такое, Иртыш? Порог в русские сени. Царёв двор — до самих Даур[2], поместье уж за двором, а где этому поместью околица, одному Господу ведомо. Не хмурься, Марковна! Сам чувствую, не к добру разговорился. Довёл бы Господь до Тобольска. Ничего, кажется, нет желаннее прежней нашей тюрьмы.

— Батька! Батька! Тебя как прорвало. Господи, да не будь бешеного Струны, плохо ли в Тобольске жили? Не про всякого архиерея такой достаток, такая слава, какие Бог тебе давал.

Аввакум перекрестился и снова поскрёб голову.

— Верно, матушка. Пустобрёшество от сатаны. Покличь деток, славу Господу попоём...

— Уж скоро вечерню служить. Давай в голове погляжу.

— Поищи, — согласился протопоп. Положил голову на тёплые лядвы милой жены.

— Сколько волосков-то седых! — сказала Анастасия Марковна, а на Аввакума от слов этих горючих теплом повеяло.

— То морозы даурские прочь выходят.

— Протопопище ты мой ненаглядный! Всё тебе нипочём!

— За-ради себя на что годимся, Марковна? Ради Бога терпим. Я вот глаза прикрыл, ложась на колени твои, и знаешь, что пригрезилось? Дуб Мамрекийский[3]!

— Эко!

— Да вот. Сидят рядком: Отец, Сын, Дух Святой и овечка перед ними в чаше, Авраамом поднесённая. Помнишь сказанное под тем дубом: «Есть ли что трудное для Господа?» Марковна, оглянись на пережитое — ведь уж ничего не страшно, а многое так и смешно. Каким Перуном Пашков-то громыхал перед нами[4], грешными. Каким теперь ягнёнком травку будет щипать.

— Не смешно мне пережитое, протопоп. Двух сыночков мы там оставили... Страшное страшно. На песочке сына оставили...

— Нелюди мы были от голода, Марковна, подобно царю Навуходоносору[5], который семь лет жил, яко зверь. Навуходоносору Господь царство вернул, нам же возвращает родину милую, Русь. Ой, река Иртыш, шевели волною! Домой скачем.

Пальцы Анастасии Марковны, перебирая волосок за волоском, баюкали, солнце грело щёку. Протопоп вдруг заснул коротким, не ведающим времени сном. Увидел орла с двумя головами. Взял орёл одной лапой его, другой — матушку-протопопицу, понёс в белую страну. Являлись на небе письмена, но прочитать их не умел, грехи свет застили.

Пробудился в томленье.

— Ты уснул, — сказала Анастасия Марковна.

Аввакум, напуганный сном, хлопал ресницами: рассказать бы, да Марковна этакое возьмёт в голову, беды станет ждать.

— Зови детей, помолимся.

Пришли Иван, Прокопий, Агриппина принесла крошечку Аксиньицу, Марковна за ручку привела Акулину. Собрались казаки и бабы, ехавшие с протопопом из Нерчи, из Енисейска, из Омска.

Иван — статью отец, голосом — отец, а лицом в Анастасию Марковну. Девятнадцатый год парню. Прокопия увозили из Москвы пяти лет от роду, и вот уж пятнадцать. Дорожное дитятя. Двух мальчиков Бог взял, двух девочек дал.

Агриппине восемнадцать, замуж пора, да нет конца дороге. Уплывает земля за спину, утекают дни золотые.

Служил Аввакум сугубо{2}. Голоса поющих отражала река, и небо было их церковью, и птицы, как ангелы, вторили молитвам.

Возгласил протопоп:

— «Всех нас заступи, о Госпоже, Царице и Владычице, иже в напастех и скорбех, и болезнех, обременённых грехи многими».

Тут и повернул дощаник за утёс — Боже Ты мой! На берегу мужики с луками, с саблями. На конях скачут, к лодкам бегут.

— К берегу! — крикнул Аввакум кормщику. — Скорей к берегу заворачивай!

Сам на носу стал. В левой руке крест, правой — знамение творит, благословляя бегущих на него с оружием.

Ступил на землю, улыбаясь, распахнув объятия.

— Христос со мною! Да благословит вас, как благословил меня!

Обнял первого встречного, троекратно расцеловался с мрачным воином, державшим наготове лук и стрелу. Коснулся крестом головы начальствующего над воинами.

— Есть ли товары пригожие? Куплю, коль не больно дорого.

Татары переглядывались, но на дощанике появилась Анастасия Марковна с ребёнком на руках; недоверие таяло, как снег на апрельском солнце.

Татары, пошумев меж собою, принесли на продажу снедь, шкуры, рукомесла. Пришли женщины, поднялись к Анастасии Марковне на дощаник. Потчевала гостей едой, вином, ласковыми словами. «Лицемерилась», сказал в своём житии Аввакум, но не поскупился на похвалу: «Как бабы бывают добры, так и всё о Христе бывает добро».

Товары иртышских татар оказались залежалые. На Руси о таких товарах говорят: медведь. Но Аввакум виду не подал, купил много, платил, торгуясь, и тем тоже порадовал татар. Восток чтит умение сбивать запрашиваемую цену до разумной.

Расстались довольные друг другом, отведав хлеба и соли, радуясь, что не пролилась напрасная кровь.

В Тобольске приплывшему сверху дощанику сильно удивлялись. Только теперь узнал Аввакум, что по всей Сибири идёт большая война с башкирцами и татарами. На Оби на таком же дощанике человек с двадцать побито русских мирных людей. Какой торг, когда можно ограбить?!

— Счастливый ты человек, протопоп! — сказал Аввакуму воевода Иван Андреевич Хилков, сын Андрея Ивановича, спасавшего Аввакума от Струны.

Иван Андреевич радовался за протопопа. Строптивец великий, но ведь и претерпел гору! Да и как было не радоваться воеводе, когда страдальца в Москве ждали. Царь ждал, царица! Никоново собинное наваждение кончилось{3}!

Архиепископ Симеон, благоволивший Аввакуму и во времена гонения, поселил протопопа в большом тёплом доме, дал хлеба, мёда, дров.

Тобольск покидать опасно из-за немирных татар, да ведь и осенние хляби уж на пороге.

От Москвы до Тобольска десять лет тому назад проехали, проплыли две тысячи шестьсот десять вёрст, так ведь от Тобольска до Москвы столько же. Серьёзная дорога, не терпящая поспешания.

2

Первый гость на первый пирог — романовский поп Лазарь. С Лазарем Господь свёл не в Божьем храме — в царёвой тюрьме{4}. На другой год, как обольстил Никон царя[6], оба взвалили крест на плечо за правое-то слово, за веру непоколебимую...

— Угодные мы Богу люди, коль Сибирь про нас, — сказал Лазарь, благословляясь у протопопа.

Расцеловались, поплакали.

Лазарь лбом, как солнышко, поросль на лице рыжая. Нос — луковичкой, а нижняя челюсть от бабы-яги досталась, губа губу прихватывает. Сердитый с виду человек, но уж такая младенческая бирюза в глазах — сто раз поглядишь, сто раз изумишься.

— Давно ли ты в Сибири, батюшка? — спросил Аввакум.

— На апостола Акилу — третий год почну.

— Совсем новый. Как Москва живёт-здравствует?

Все волосёнки на Лазаре взъерошились, стал жила жилой.

— Все сорок сороков на месте. Звонят, как к празднику.

— По самим себе.

— Истину, протопоп, проглаголил. По самим себе. Из-за сладкого куса госпожа Москва душой всегда готова поступиться. Было в Смуту, было при Грозном царе... И раньше то же самое! Жидовскую ересь холила, татар ублажала. — Поп кивнул на свой мешок у порога: — Позволь тебя попотчевать чем Бог послал.

Вытащил из мешка полуведёрный горшок, замазанный сверху печёным тестом, и другой горшок, с крышкой. Снял крышку — груздями пахнуло, взломал корку — затопил горницу зело сильный дух.

— Грибищи и винище, батька!

Пироги в печи не поспели, и Анастасия Марковна, благословясь у Лазаря, поставила сковороду с каурмой — иртышские татарки в дорогу дали. Каурма — вяленая баранина в бараньем жиру.

— С половиной дороги, батька! Со здоровьицем! — молвил поп Лазарь, опрокидывая первый ковш. — Нахолодался небось в Даурах стоеросовых!

— Нахолодался. Ты про Москву сказывай. Нам всё в новость.

— Семена Башмака помнишь? Ведал пушной казной в Сибирском приказе. Постригся в Чудовом монастыре, да не утерпел, подал царю грамотку: русскому-де языку, государь, теснота от греческого, защити, надёжа ты наша! А надёжа только и ждёт, кто ему правдой глаза поколет. Спровадил Башмака в Кириллово-Белозерский монастырь.

— Никона-то уж нет?! Чего же ради?! — удивился Аввакум.

— Вот и смекай!

— Сколько помню, царь — добрая душа, да больно доверчив. Я тебе, Лазарь, так скажу. Быть православным государем — великое испытание. Православный государь для сатаны всё равно что праотец Адам. Сатана со дня творения завидует Богу за человека, ибо человек подобен Богу!

— Да не Бог!

— То-то и оно. Соблазнить Адама — украсть у Бога весь род человеческий, соблазнить православного царя — погубить разом всё Христово стадо. Кровью Христа выкупленное!.. Беречь нужно русского царя, а мы его — надо, не надо — поносим. Отдаём сатане за чох!

— Видно, не больно тебя мытарили в Даурах! — взъярился Лазарь. — У царя без тебя защитников много. Ругнёшь в сердцах — рука-нога долой, да половину языка в придачу. Знаешь, как в народе про царя-то сказывают? Не знаешь? Вот-де когда Алексей Михайлович из утробы вышел, отец его, царство ему небесное, так сказал: «Не наследник родился престолу: родилась душам пагуба».

— Что за дикое измышление?!

— Ты дослушай, батька!

— Что за дикое измышление?! Царь у них — сатана, стольный град — Сатаниил. А мы-то кто же, народ православный? Сатанинские пособники? Господи, урежь им всем языки! Урежь, Господи!

— Аввакум, милый! Батюшка, ну, что ты на меня напасть зовёшь? — заплакал вдруг Лазарь. — Урежут мне язык, много тебе радости прибудет?

— Батька! — не сдержалась Анастасия Марковна. — Лазарь верно говорит... Дослушай, потом и казни.

Аввакум бухнул на стол локти, подпёр голову кулаками.

— Слушаю.

Кротко помаргивая глазами, поп упрямо продолжил историйку:

— Говорят, оставил по себе добрый царь Михаил Фёдорович[7] рукописаньице... Назвал день и час, когда явит себя в Москве, в тереме царском, — трёхглавый змий. Заповедал сыну накрепко: в тот день и час, в минуту страшную, горькую, снарядись, царь-сын, как на битву, защити голову шлемом, тело броней, достань саблю из ножен, стой у двери царских своих палат и, как явится змий, так тотчас секи все три поганые головы... И то было! Был день, и час, и та горькая минута. Встал Алексей Михайлович у дверей с саблей и уж замахнулся было, а вошёл-то патриарх Никон. Царь-то и обрадовался, забыл отцово завещание.

— Н-ну! — хмыкнул Аввакум. — Рассказчики!.. По заслугам воздано... А мне всё равно жалко царя... Коли змий теперь на цепи, верно, опамятуется голубь. Не попустит Господь увлечь сына в бездну, коли и отец и дед праведники.

— Не прошибись, батюшка, со своей жалостью, — повздыхал Лазарь. — Тут у нас ещё один защитник сыскался. Его в Сибирь, а он великому государю славу поёт, как тетерев, глаза зажмуря. Не слыхал о Крижаниче{5}?

— Не слыхал.

— Премудрый муж. Приехал от многих стольных городов учить Москву уму-разуму, а его цап — и в Тобольск.

— Латинянин?

— Латинянин.

— Ну и чего о нём говорить?

— Нет, протопоп! Крижанич — душа живая! Он, как пономарь, со свечой на Русь явился.

— На себя бы и посветил.

— Не ворчи, батька! Послушай! Крижанич дурного России не желает. Вознамерился, широкая душа, все роды славянские собрать в единую семью, под руку белого царя. Я с ним о многом кричал.

— Докричался ли?

— Я, Аввакум, радуюсь, когда о нас, русских, о судьбе нашей думают. Что судить человека, если он родился в басурманской земле? Не лучше ли благословить? Стремясь душой к России, Крижанич, дабы ей полезным быть, учился грамоте где только мог... В Вене, в Риме...

— Вот-вот!

— Он хорват, а познал языки: немецкий, итальянский, испанский, латынь, греческий, турецкий, венгерский, русский... Хотел учить московских людей красноречию, стихосложению, грамматике, казуистике, философии, математике, истории. Хотел склонить нашего государя пойти на османского султана.

— Чужими руками жар загрести. Латинянин твой Крижанич. Не о душе помышляет. Отдай ему в заклад русскую душу, а он её сатане поднесёт.

Лазарь от обиды за Крижанича потемнел лицом, осунулся, и только в глазах бирюза.

— У наших-то, у православных, заботы, верно, не чета заморским... Знавал я одного архиерея. По утрам в колокола любил звонить, а как ночь — он в баню, на баб глядеть. И чтоб всякая показала ему срамное своё. Бог с ним, с греховодником, но бабы-то рады были... показать. За малую, за тесную — давал по три алтына... В другом месте, в Порухове, отец дьякон петухом служил. Мужики там нищенством промышляют. Как полая вода сойдёт, мужики — из дому, а бабы — к дьякону. Поверишь ли, его бесовскую мощь из теста пекут, друг дружку угощают.

— Пакостен у тебя язык, Лазарь!

— Русь бесится, а Лазарь виноват... Я, что ли, с дочерьми живу, со всею полудюжиной? А таков мужичишка здесь, в Тобольске, обретается. Протопоп ты, протопоп! Забыл небось про житьё-бытьё русское. Для помещика первая дань — взять девство. Подавай господину сокровенное, сам стыд. Кобель на кобеле, а виноват поганый язык Лазаря!

Заплакал Аввакум. На колени встал перед попом.

— Прости ради Бога! Через десять лет встретились — и ругаемся. Господи, что мы за люди такие?! Неистовое племя!

Лазарь припал головою к плечу протопопа и тоже обливался слезами, как дитя.

— Устал я, батюшка! Не вижу исхода. Веришь ли, пропасть хочу.

— Пропасть — дурное дело... Мы с тобой, поп, за Христа постоим. За Слово! За Любовь!

Анастасия Марковна принесла пироги.

— Боже ты мой, плачут!

— То хорошие слёзы, матушка! — улыбнулся Лазарь.

— Как детушки, как жена поживает? — спросила Марковна.

Помрачнел Лазарь.

— Матушка по романовскому луку слёзы льёт. В Романове лук хороший. Головки с голову младенца. Растил и я с матушкой лучок, радовались, сколь велик, сколь горек, теперь вот плачем...

3

Жизнь — река, взгоды и невзгоды за поворотом. Кого на стрежень вынесет, кого на мель посадит. На всякую душу у Господа своя река.

Десять лет Аввакум под ёлкой Богу служил. Вымолил милость, отворил ему Господь двери дома Своего. Пришёл от архиепископа Симеона келейник.

— Приготовь себя, батюшка! Будешь литургию служить.

Коли прост поп, душу прибирает просто. Наложит пост на супружеское ложе, запретит себе есть хлеб-соль, всё житейское из головы долой — вот и чист.

Тяжело тому, кто книжностью обременён, для кого сладок вкус вчерашнего пирога, а не того, что во рту.

Аввакум помолился, Евангелие от Луки почитал. Любимое место: «И пришли к Нему Матерь и братья Его, и не могли подойти к Нему по причине народа. И дали знать Ему: Матерь и братья Твои стоят вне, желая видеть Тебя. Он сказал им в ответ: матерь Моя и братья Мои суть слушающие слово Божие и исполняющие его».

На себя прочитанное перекладывал, горевал о себе. Со своими страданиями готов к Христу в горницу, распихав святых отцов, влезть, с учениками Его избранными возлечь, как равный; а Господь-то и говорит: со всеми встань, ибо даже Богородица со всеми стаивала. Слушай, дурень, слушай, гордец проклятущий, да исполняй.

Призадумался о Пашкове вдруг. Много войны претерпел Аввакум, сам бит, детей до смерти довёл, а ведь пропустил бы мимо ушей воеводское надругательство над Христом, детишки бы живы остались. Коли Христос молчит, что же на рожон-то лезть?! Мыслимо ли дьявола спасать от его мерзкого житья...

Смирял себя Аввакум, смирял да и брякнул:

— Господи, пошли мне, грешному, Афоньку в монахи постричь!

Громко сказал. У Агриппины и сорвись с языка — под окном сидя, пшено для каши перебирала:

— Батюшка, ужас какой говоришь!

— Это про отца?! Это отец ужас говорит?! — длань протопопа обрушилась на голову девицы.

Удар получился сильный. Агриппина стукнулась затылком о стену, охнула и стала валиться с лавки. Будто лебедь к лебедю, кинулась через всю горницу Анастасия Марковна, подхватила дочь. Тут наконец и Аввакум опамятовался:

— Господи, злодей окаянный! — Подбежал к Агриппине, лежащей на руках матери. — Смилуйся, голубица! Не кляни отца!

Агриппина открыла глаза.

— Прости меня, батюшка!

— Я-то прощу! Простит ли меня Господь? — Плюнул на руку. — До чего же ты быстрая! И кресты творить, и тумаки отпускать! Нет тебе от Исуса Христа благословения быть у жертвенника.

Принёс Агриппине черпак воды. Дочь поднялась, попила. Заплакала, опускаясь перед отцом на колени.

— Батюшка, испугалась я! Лицо-то у тебя было...

— Зверь! — согласился Аввакум. — Зверь и есть... Пашкова помянул — вот она и беда на порог. Сатана!.. Господи, смилуйся! Пойду к Симеону, покаюсь. Сам себя от литургии отставил. Простите меня, если можете.

Вставал на колени перед домашними, кланялся до земли. Архиепископ же наложил на протопопа трёхдневный строжайший пост, одну воду разрешил пить. Аввакум пост удвоил, жил в бане. Об отце молился, пьянице горьком, плакал о неистовстве своём. Попади рука по темечку али в висок, ведь убил бы Агриппину. Навзрыд плакал, о душе горюя, и всё повторял: «Мне ли не возненавидеть ненавидящих Тебя, Господи, и не возгнушаться восстающими на Тебя? Полною ненавистью ненавижу их: враги они мне». И прибавлял: «Господи! Я сам первый враг себе, погубитель вечной души. Сам отвернулся от солнца, сам погружаюсь во тьму и утонул бы во тьме, если бы не милость Твоя, не всепрощение Твоё, Господи!»

Приготовил себя Аввакум быть у жертвенника ко дню усекновения главы Пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоанна. Любил протопоп Иоанна ласковой любовью. Ходил Иоанн в одежде из верблюжьего волоса, питался акридами и диким мёдом. Распознал Исуса Христа среди народа и видел Духа Святого.

Печаль обвивала протопопа во дни скорбного праздника Усекновения главы. Не Ирода Господь взял, но Иоанна{6}. Первая искупительная жертва, предтеча Всевышней жертвы — Сына Божия.

Не горлом, не дрожанием языка в гортани произносил Аввакум слова молитв и не сердцем. Нет, не видел он Духа Святого, но на дыхании своём чувствовал присутствие Господа Животворящего. Так явно чувствовал, что страшно стало. Шептались прихожане:

— Робок батька Аввакум. Против Никона стоял — не боялся, а Богу служит — ужасается.

Ложась спать в ту ночь, сказал Аввакум Анастасии Марковне:

— Признаюсь тебе, голубушка, истосковался без церкви. Стою нынче в алтаре и чувствую себя как в утробе материнской — отовсюду защищён! Всякая жилочка во мне, вся кровь моя, вся плоть ограждены любовью.

— Петрович, и я тебе скажу, — призналась Анастасия Марковна, — иконы на меня глядели сегодня глазами батюшки моего, матушки, сыночков наших. Стою на виду у них и чувствую, грешница, рады они за меня. А пошла прикладываться — к живому прикасаюсь.

4

Кто ищет лучшего, тот счастья не изведает. Тайна тайн благополучия — в благодарности за дарованную жизнь, за детей, за домочадцев, за труды, за крышу над головой, за хлеб-соль.

Садилось обедать семейство Аввакума. Под иконы — протопоп, по правую руку отца — Иван, по левую — протопопица, за Иваном — Прокопий, за Анастасией Марковной Агриппина, Акулина, крошечка Аксиньица. Дальше, за Прокопием да за Аксиньицей, — домочадцы, и первая среди них хлопотунья Фетиния — вдовица. Всего двенадцать душ.

Помолились. Протопоп благословил пищу.

— Вкусно! — приговаривал Аввакум.

— Вкусно! — вторила Акулина и, стараясь во всём походить на батюшку, жмурила глаза.

Все смеялись.

Когда делили мясо, пришёл поп Лазарь.

— Вовремя! — обрадовался гостю Аввакум. — Дай-ка ему, Марковна, ногу.

— А крылышка не осталось?

— Много ли в крыле мяса?

— А я косточки люблю пососать... За тобой, батька, пришёл. Не желаешь ли порыбарить? Есть протока на примете, хариусы стаями ходят.

— Хариус — сладкая рыбка, — сказал Аввакум, а Акулина тотчас глазки сощурила.

— Поспишь после обеда и будь готов. Заеду. Корзину бери. Груздей наберём.

— А вечерня?

— Ох, батюшка! Неужто не накушался никониянской яствы? С души не воротит?

— По храму я, Лазарь, истосковался. Ругаюсь с Симеоном за новины. Вместо семи просфор — пять[8]! «Чего ради?» — кричу. Молчит. Все молчат.

— По-новому для воеводы служат. Отойди от воеводина двора подальше, так всюду моление прежнее, истинное. По-новому молят Бога те, кто от царя кормится. Кому о душе печаль, окраинные церковки краше архиерейских соборов.

На второе подали кисель из смородины. Чтоб каждому вволю досталось, Анастасия Марковна целую лохань наварила. Акулине ближе всех тянуться, да черпать трудно. На коленки взгромоздилась. Аввакум любимице ни полслова. Посматривает. Ложка у него, как половник, черпнёт и похлёбывает помаленьку. Акулинка на отцовский половник быстрыми глазками глянет-глянет и ложечкой своей туда-сюда, туда-сюда, как стрекоза крыльями — не углядишь. Наконец все насытились, отвалились блаженно. Аввакум сказал:

— Аксиньица хоть мала, хоть и спешила, да не ради того, чтоб больше съесть, а чтоб быть на всех похожей. Радовалась, глядя, как другие кисель уписывают. Быть тебе, Акулина, ходатаем за людские немочи и радости перед Господом. Тебе, Прокопий, трудно будет в жизни. За своим столом — не смел. Лохань вон какая, а ты досыта себя не накормил. Сатана, что за левым плечом стоит, наплачется из-за тебя, Прокопушка. Ну, ладно. Бог напитал, никто не видал.

— Батюшка, о нас-то с Иваном скажи! — обиделась Агриппина.

— Ты — матушкина дочка. Дай тебе в семейство всё царство русское необъятное — не испугаешься, примешься хлопотать, как ласточка. Об Иване сказ совсем короток: стена.

— Батька! — поднялся из-за стола Лазарь. — Собираться пойду. Лошадь надо накормить перед дорогой. — И вдруг спросил: — Крижанича-то позовёшь? Он о тебе спрашивает. Великий охотник споры спорить.

— Было бы о чём.

— Не гордись, батька! Крижанич многое повидал на своём веку, а уж сколько им книжек читано! Есть ли столько в Москве, может, и нет.

— Пускай приходит на рыбку. Похрустим жареными плавничками да хвостиками.

Лазарь так и просиял.

5

Ловили на весёлой, коряжистой, каменистой речонке. Сели рядком, чтоб поговорить, но какой разговор? У Лазаря поплавок как заговорённый. Только удочку закинет — тяни, вот он, хариус! От Аввакумова поплавка до Лазарева сажень, и хоть бы дурак какой шевельнул наживку. Будь ты колодой дубовой — треснешь от досады. Аввакум удочку носом в дно ткнул и отвернулся от реки.

— Давай местами поменяемся, — предложил Лазарь.

Поменялись. И опять у Аввакума поплавок — покойник, а у Лазаря — живец.

— Если уж меняться, так удочками! — не вытерпел наказанья Аввакум.

И диво дивное: Аввакумова удочка в руках Лазаря как проснулась — хватает хариусов почём зря, а поповская уда в Протопоповой длани уж так раздремалась, что волны и те, кажется, стороной пошли.

— Лазарь, что же это за наваждение? — изумился Аввакум, вернул свою удочку, смотал, перешёл на другое место. Не клюёт. Позвал Лазаря.

— А ну-ка здесь закинь!

Лазарь закинул и поймал золотого линя.

— Ладно, — сдался Аввакум. — Ты рыбачь, а я на зарю погляжу. Такая Божья красота, нам же всё недосуг. Я, Лазарь, когда по рекам плыли, — лягу, бывало, пластом на дно дощаника и смотрю на небо и не могу насмотреться. Во всякое мгновение у Господа на Небесах Его — новое чудо. Сходятся облака, расходятся. Одно — темно, другое пышет светом. И на воде перемена на перемене. Волна плеснёт, блеснёт и укатилась, а уж новая, как невеста. Думаю, и на земле такие же перемены, на деревах, на травах, всё же ведь растёт, цветёт и отцветает. Рассмотреть хорошенько не умеем...

Взял удочку, пошевелил, а леска упирается.

— Ну вот, крючок зацепился.

Потянул в сторону, а вода как каменная.

— Поймал! — закричал Лазарь. — Не упусти, Бога ради!

Еле-еле вытянули саженного тайменя.

Лазарь ликовал:

— Вот она какая, твоя удача, Аввакум. Сотня моей мелкой — твоей рыбе уж никак не чета.

— Чета! — улыбался Аввакум, ужасно довольный. — Хариусы тайменю чета.

Утра дожидались у костра.

— Скажи мне, Аввакум! — пустился в разговоры Лазарь. — Вот восстали мы на Никонову прелесть, на его новины, но ведь многое не только в службе, но и в таинствах знало перемены. В древности новокрещёные надевали белые одежды, не снимали до восьмого дня, а на восьмой день священник своими руками омывал крестившихся.

— Так ведь в те поры Крещение входило в состав Пасхального богослужения. В канун Светлого дня крестили, раз в году. Потому и святы Вселенские соборы, что устроили церковную жизнь, как Господу угодно. Никон же вломился медведем в дом Господний, когтями убранство в клочья разодрал, на стены кидался как бешеный. Дом Господа несокрушимый, но след когтей не смоешь, не забелишь, то когти дьявола.

— Сказано у Матфея: «Восстанут лжехристы и лжепророки и дадут великие знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и избранных». Неужто к нашим временам сие приложимо? Я, Аввакум, не дьявола боюсь, самого себя. Станешь этак прикладывать, Никону уподобишься.

— Не уподобишься, если чтишь Слово Божие. Господь повелел: «Не называйтесь учителями, ибо один у вас Учитель... И отцом себе не называйте никого на земле... И не называйтесь наставниками...»

— Аввакум! Я бы рад жить, как все, да ведь пастырем наречён!

— Вот и паси. Человек — не ангел, человек есть плоть. Богом сотворённая. Ради плотского о чём только Бога не молим, а Он одного просит: не затворяйте Царство Небесное человекам.

Костёр угасал, смаривало сном, но спал Аввакум по-куриному. Вздремнул — и выспался. Глядел на звёзды. Ни единой прорехи в небе. Будто цвели яблони и унесло цветы в омут, до краёв засыпало. Кружит ночь небесные воды, кружит белый цвет, а сверкают лишь капли, сорвавшиеся с тех вод. Страшная картина! Ты — свидетель верчения небесного, но тайну сию мыслью не объять и душою к ней не прилепиться. Одно дано — смотреть, ужасаясь и тоскуя тоской любви.

Лазарь спал сладко, положив под щёку ладонь.

Аввакум поднялся, берегом реки прошёл через заросли кипрея и, укрытый кипреем даже от глаз зверя, молился.

— Господи! — просил протопоп. — Вразуми! Претерпел за Слово Твоё, за Истину Твою. Пережил лютый поход, смерть детей и всякое. Господи, а люди живут, как жили. Молятся, не боясь Тебя, а боясь властей. Никто за отступничество не наказан. Наказаны, кто остался с Тобою, Господи. Господи! Чья правда — правда?

Кланялся без счёту, пока не рассвело.

И увидел на горке, а она вот, горка-то, — медведь, глядя на него, кланяется. Махнёт лапой у морды и башкой в землю.

Вздрогнуло сердце, не ради страха перед зверем — от предчувствия. Как сквозняком прохватило. Ушёл через кипрей к потухшему костру, лёг на своё место и заснул.

Лазарь его разбудил: ушица сварилась. Похлебали. Пошли грибов нарезать.

Груздей было множество, Аввакум подряд брал, лишь бы гриб не попорчен. Всё под ноги глядел, а когда корзина наполнилась, поднял глаза — боровики! Полком стоят. Полковник впереди, шапка с заслонку и набекрень. За полковником ребята все серьёзные, крепыш на крепыше.

Пришлось Лазаря на подмогу звать.

— Ну, батька, счастье у тебя основательное! — говорил весело Лазарь. — Коли рыба идёт, так большая, коли грибы — так нашествием.

— Мне и по шее дают не рукою — оглоблей, — согласился Аввакум.

6

Нажарила Анастасия Марковна хариусов, грибной икры наделала, не стыдно гостя принять. Послал Аввакум за Крижаничем. Встречать вышел на крыльцо.

Крижанич уже издали разулыбался. Уже приготовленное приветствие щекотало ему язык, как вдруг на первой же ступеньке Аввакум осадил пришедшего жестом и словом:

— Стой, где стоишь! Не подходи, говорю. Прежде признайся, какой ты веры...

Окатила обида ушатом кипятка: у хорватов кровь горячая. Но сдержался учёный муж, ответил смиренно:

— Отче честной! Верую во всё, во что верует святая апостольская соборная церковь. Иерейское благословение почту за честь. Окажи мне сию честь, прошу тебя.

— Веры, веры, спрашиваю, какой?! — крикнул Аввакум сверху.

— О своей вере архиерею скажу, коли спросит. Уж никак не первому встречному, к тому же ещё и сомнительной веры...

— Сомнительной? — усмехнулся Аввакум. — Прислали ещё одного чёрта людей смущать!

Ушёл, хлопнув за собой дверью.

Крижанич стоял у крыльца, онемев от позора. Превозмог и ярость свою, и смятение своё. Поворотился, пошёл прочь, сокрушённо качая головой.

Каковы эти русские! Голосят, что никто их не любит. Себя бы научились любить. Этот протопоп самого Христа осудит за то, что позволил Марии Магдалине ноги поцеловать. Им кнут и тюрьма в радость. Есть чем кичиться. Тяжёлый народ, невежливый.

7

На хариусов иной человек поспел. Крижанич с глаз долой, а на порог гостья. Монашенка... с двумя малыми детьми. Один ребёнок в пелёнках, другой тоже на руках.

Вошла в дом и — к батюшке. Положила младенцев на пол, к его ногам.

— Вот казнь моя! Грех, какого не токмо чёрными ризами, но и власяницей не отмолить.

— Анна! — узнал Аввакум свою духовную дщерь, молитвенницу прилежную.

— Агафья в иноцех! — поправила монашенка. — С месяц как Агафья... Не одолела я, батюшка, сатану. За хозяина моего замуж пошла, за Елизара. Вот он, грех, — убиение девства моего.

— Что же, помер Елизар, коли постриглась?

— Слава Богу, жив-здоров!.. Отпустил, сжалился, глядя, как мечусь между Богом и печкой... Негожая из меня жена... Совсем-совсем плохая.

— Помню, как на правиле с тобой стояли. Неистова была в поклонах. Я — тыщу, ты — две, я — две, ты — три.

— Любила Бога, да променяла на Елизара.

— Молчи, дурища!

— Молчу, батюшка! — упала в ноги, плача, охая.

Детишки с перепугу заорали. Прибежали домочадцы.

Монашенка кланялась каждому в ноги, прощения просила. Анастасия Марковна подняла детишек, унесла на другую половину дома.

— Блядь я, батюшка! — распалила себя Агафья. — С младых лет похоть свою нянчила, на Елизара глядя. Он меня девочкой из полона выкупил, у кумыков... Елизар с женою жил, а я, сучка, завидовала... Богу с тобой молилась, а сама ждала, когда Елизар овдовеет. Тебе говорила — постричься хочу, а хотела беса в себя! Прости, батюшка, коли есть мне прощение.

— Тебя бы палкой, да помню, как спала ты три дня кряду, да сон твой о палатах Аввакумовых... Может, тоже брехала?

Монашенка рухнула на колени.

— Упаси Боже! Водили меня ангелы по твоим палатам, батюшка. Стол белый, со многими брашнами!

— Ой, дура ты, дура! Господь ей ангелов шлёт, а она от ангелов к мужику под бок!

— Грех! Грех! Деток единокровных — не люблю... Убей меня, батюшка!

— Сама в геенне и меня тянешь? Руки у меня чешутся отколотить тебя за язык твой поганый, за брехню твою. Помню, как лбом пол ломила: клялась сохранить девство непорочно Христа ради... Да что говорить. Бог знает, как наказать, как миловать. Я же прощаю тебя совершенно. Ступай к образам, молись. На вечерню вместе пойдём.

Так вот вдруг прибыло Аввакумово семейство на три рта. А в храм пошли — навалился на Агафью бес. Время избрал сокровеннейшее, когда Аввакум, служивший литургию, переносил святые дары с жертвенника на престол. Закуковала, бедная, кукушкой; ку-ку да ку-ку. Бабы к ней кинулись, она на них — собакой, лает, зубами щёлкает, а кого и башкой боднёт, с козьим, с сатанинским блеяньем. В храме плач поднялся, знают люди судьбину монашенки Агафьи, жалеют.

Взял Аввакум крест с престола, вышел на клирос, закричал:

— Запрещаю ти именем Господним! Полно, бес, мучить Агафью! Бог простит ея в сий век и в будущий!

Батюшка Аввакум умел на бесов громыхнуть. Агафья как из пучины вынырнула: лицо тихое, ласковое. Будто ветром пронесло к клиросу, упала перед протопопом, он же благословил её крестом и молитву сказал. И стояла Агафья на службе, как все, пошла из храма, как все, а все-то на неё оглядывались, дивились протопопу:

— Силён Аввакум!

— Страдалец. Бог ему за терпение воздаёт.

— Как беса-то скрутил! Все косточки бесьи треснули.

— Неужто слышно было?

— Кто близко стоял, тот слышал.

— Эй-ё-ё! Это ведь и московские бесы перед нашим батькой не устоят.

— Московские из Рима присланы, на хитрости замешены, на сатанинском огне пеклись.

— Неужто русская простота римскую хитрость не одолеет?

— Молиться надо... Да кто теперь за нас, русаков, перед Богом заступится? Патриарх, как баба-привередница, бросил дом патриарший и на царя лает. Царёвы иерархи — на него, на Никона. Брёх и лай, а не молитва.

— Пропадёт Россия, как в Смуту пропала.

— Бог милостив.

8

На Преображение в соборной церкви литургию служили ключарь поп Иван с протодьяконом Мефодием, Аввакум же был в алтаре и видел в тот светлый день чудо, от которого душу объяло ужасом. Когда протодьякон возгласил: «Двери, двери мудростью вонмем», — внимаем, стало быть, — неведомым ветром подняло воздух, покрывавший дары, и повергло на пол. Когда же всем храмом пели Символ Веры, подправленный волей Никона, звезда на дискосе над агнцом вздрагивала[9] и переступала всеми четырьмя опорами.

— Видишь ли? — спросил Аввакум попа Ивана.

— Вижу.

— Не истинные твои глаголы, поп! То Божий знак. Я на всё ругаюсь, а вы не слушаете. Меня и не надо слушать, но неужто Бог вам не страшен?

Рассказал Аввакум Анастасии Марковне о чуде — пригорюнилась.

— «Его же царствию несть конца!» Хорошо было по-старому. Честно.

— Много честнее и мудрее, голубушка, чем «Его же царствию не будет конца». «Несть! Несть конца!» Как гвоздь, вбитый по самую шляпку. В Никоновом «не будет» коли не сомнение, так не твёрдость. Ничего ему не надо, сатане. Убрал слово «истинный», и все смирились. Довольно, дескать, «Бога истинна от Бога истинна», будто язык опухнет лишний раз сказать «истинный».

Грустна была Анастасия Марковна. Молчалива.

Покойная жизнь катит день за днём, как волны по реке. Да ведь всякий — диво, творенье невозвратное. Ох, дни, дни! Дыханье Божее.

Всего было в меру в домовитой жизни протопопа: ночных молитв, сытного брашна и поста, трудов пастырских... Одно тяготило — слава. Бабы совсем одолели. Прошёл слух: батька Аввакум грыжу у младенцев лечит. Потекли со всего края, кто на лодках, кто на лошадях, а кто и в коробу принесёт младенчика из диких, дальних лесов. Лечение Аввакум знал нехитрое. Сам о том в «Житии» своём рассказал: «...маслом священным, с молитвою презвитерскою, помажу все чювства и, на руку масла положа, младенцу спину вытру и шулнятка, и Божиего благодатию грыжная болезнь и минуется во младенце».

17 сентября, на именины царевны Софии Алексеевны{7}, вернулся Аввакум от заутрени, завалился не раздеваясь вздремнуть, и был его сон тонок. Спросил некто: «Аль и ты после стольких-то бед и напастей вздумал соединиться с прелестью? Блюдись, протопоп! Не то растешу тебя надвое!»

Аввакум вскочил с постели — да к иконам. Молитву творил сокровенно, чтоб домочадцы не шептались потом по углам.

— Господи! — дал зарок. — Не стану ходить, где по-новому поют.

И не пошёл к обедне в соборную церковь, явился к столу воеводы.

— Отправляй меня, Иван Андреевич, обратно в Дауры. Да хоть колесуй, в Никоновы церкви отныне не ходок.

Рассказал сон, заплакал.

— Прости, государь Иван Андреевич! Знаю, добрый ты человек! Худа мне не желаешь. Сам на кнут напрашиваюсь. Казни, не попрекну.

Заплакал и воевода.

— Ох, протопоп! Донесут на тебя без мешканья. На доносы люди у нас быстрые. Но всякое писаньице сначала ко мне придёт, от меня — в Москву. Дело долгое. Живи, протопоп, как совесть тебе велит. Мне перемена обещана, но пока я здесь — никого не бойся.

С того дня Аввакум не ходил в церкви, где служили по новым книгам.

Заковало реку льдом, землю снег укрыл. Обновился мир, стал бел, чист, непорочен... Вздыхал протопоп, о людях печалуясь:

— Всё меняется у Господа, дерево и зверь, один человек и зимой и летом всё тот же.

Томился протопоп, ворочался ночами. На малых своих детишек глядел, вздохи сдерживая. Выбрала минутку Анастасия Марковна, подсела к батюшке под бочок, спросила:

— Нездоровится тебе, Петрович?

— Дома сижу. Отчего заболеть?

— Печален, голоса твоего совсем не слыхать.

Не рассердился. Согласно покачал головой:

— Твоя правда, матушка... Морозы ныне трескучие, да не мороз страшен. Сама видишь, Марковна: одолела Русь зима еретическая. Восстать бы, криком кричать! Не смею. Связали вы меня. Как говорить против сатаны? Ведь Акулинку с Аксиньицей затопчет, как сыночков наших затоптал. Уж больно далеко посылает царь за слово святой правды.

— Господи, помилуй! — перекрестилась Анастасия Марковна. — Что ты, Петрович, говоришь? Вчера, слыхала, читал ты послание апостола Павла: «Привязался еси жене, не ищи разрешения. Егда отрешишися, — не ищи жены». Благословляю тебя, батюшка, и дети твои тебя благословляют: дерзай говорить слово Божие по-прежнему. О нас не тужи. Пока Бог изволит — живём вместе, а разлучит — в молитвах своих нас не забывай. Поди, поди, Петрович, в церкву — обличай блудню еретическую!

Встал Аввакум, сложил ладони на груди, поклонился жене, слёз не сдерживая. Ничего сказать в ответ не сумел, но была в его глазах тишина, море любви неизречённой.

9

Переждал протопоп рождественские морозы, переждал крещенские. Сретенские тоже переждал. Как помягчало на дворе, затрусило наст снежком, собрался и пошёл обозом через Тюмень, через Туринский острог на Верхотурье.

Иди и дойдёшь.

В Верхотурье встретил Ивана Богдановича Камынина, старого знакомого. Нижегородский человек, в Москве знались. Иван Богданович полтора года тому назад служил в Верхотурье воеводой. Пока дела сдавал, в дорогу собирался, восстали татары.

— Как же ты проехал, протопоп?! — удивился Камынин.

— Христос пронёс. Пречистая Богородица провела, — легко отвечал Аввакум. — Мне, Иван Богданович, никто уж не страшен после Даур. Одного Христа боюсь.

И верно, зело осмелел протопоп.

Местный иерей, почитая великого страдальца, позвал Аввакума в соборе служить. Аввакум же не только отслужил обедню по-старому, крестясь двумя перстами, но и громыхнул проповедью. Власти, насаждающие Никоновы новшества, назвал волками. Напоследок же так молвил:

— Волчат подавить нигде не худо — ибо волками вырастут. Я же обещаю вам сыскать в Москве матерого вожака, череп ему раскроить за пожранное стадо овец словесных.

От таких речей у священника медвежья болезнь случилась.

Власти тоже проводили протопопа из Верхотурья с великим удовольствием.

По зимней дороге успел Аввакум доехать до Устюга Великого. Здесь и пережидал полые воды.

Мог бы и до Тотьмы добраться, но ростепель обманула. По лужам в Устюг приплыли-прикатили в день Сорока Мучеников. Сняли дом на два месяца. Тут и грянули морозы, да такие, что на улице вздохнуть страшно, грудь обжигает.

Великий Устюг потому и великий, что был в старые годы северной столицей. Все поморы, открыватели ледовитых морей и великих рек, или родом устюжане, или снаряжались в путь в Устюге. Что ни дом — купец, мореход, казак-землепроходец.

В Великом Устюге власти к протопопу благоволили, но друга себе нашёл не среди именитых людей. Шёл к заутрене, неся на себе облако морозное, — в одной рубахе, бос, без шапки — юноша. Не калека, не дурачок.

— Юродствуешь? — спросил Аввакум.

— Уродствую.

— Холодно?

— Холодно, батюшка.

— Приходи ко мне домой, помолимся.

— Сам приходи! Спроси Фёдора, всяк укажет, где моя келейка.

Во время службы юродивый забежал в церковь к иконам приложиться. Ноги об пол стучат как деревянные. Молящихся от того стука мороз по спине продирает.

А Фёдор встал под куполом, на орла Иоаннова, названого сына Богородицы, засмотрелся{8}. Руки сами собой поднялись, но до локтей. Не орлиный взмах — шевеленье замерзающей вороны. Тут певчие запели, Фёдор и замер. Руки топорщатся, ноги боль нестерпимая корчит. Палец с пару сойдёт — взвоешь, а тут по колено мёрзлое мясо на окаменелых костях, — он же, милый, как ангел, глядит на Царские врата, на престол и Духа Святого видит.

Служба кончилась. Подошёл юродивый к протопопу благословиться, сказал, в глаза глядя:

— Д сам тебе келию мою покажу. Пойдёшь?

— Пойду.

А с ним, бедным, не то что выходить из храма, подумать о выходе — студёно. Фёдор углядел смятенье, к руке Протопоповой лицом припал.

— Ничего, батька, я привык. Ради дружбы нашей Господь мороз послал.

Жил Фёдор у людей хороших. Изба стояла на заднем дворе, утонув в снегу. Но пол вымыт, на столе хлеб, печь топится, в печи горшок каши.

— Из каких же ты людей будешь? — спросил Аввакум.

— Из богатых, — просто ответил Фёдор. — У моего батюшки в Новгороде амбары и лавки, но родом мы из Мезени.

— Книги у тебя.

— Батюшка денег не жалел на учителей. Я большие торга вёл, да спохватился. Деньгами вечную жизнь не купишь. Наплакался по себе и пообещал Господу уродствовать. Язык смел, да тело не больно храброе. Солгал я Исусу Христу. Батюшка уговорил не ввергать дом в убытки. Какое купцу доверие, если сын блаженный дурак. Но Господь меня быстро приструнил. Плыл я на ладье с Мезени, волны расходились. Не помню как — то ли смыло, то ли ветром сдуло — упал с ладьи. Ноги в снастях запутались, а голова в море. Тут и обещал Господу: коли спасёшь от потопления, буду бос по снегу ходить. Уж какой силой, а видно — Божией — выперхнуло меня обратно на палубу. И уж больше Господнего терпения не испытывал, пошёл странствовать.

Аввакум ткнул пальцем в Следованную Псалтирь — в Никонову заразу:

— От богатства уберёгся, поберегись же, Фёдор, и от книжных прелестей.

— Не ведаю, батюшка! — испугался юродивый. — Чем книга нехороша?

— Тем, что Никоном порчена. В сей Псалтири — ложь великая. Всего два пропуска, а православие погублено. Велел патриарх выпустить статью о двенадцати земных поклонах при чтении великопостной молитвы святого Ефрема Сирина[10] да статью о двуперстном крестном знамении. Не крестись, как святой равноапостольный князь Владимир{9} крестился, не крестись, как творил знамение отец Сергий[11], святейший Гермоген-мученик. Крестись, как Никон крестится — враг Христов.

Фёдор так и подскочил с лавки, будто зад ему обожгло.

— Бог тебя, батюшка, наградит за спасение души моей.

Схватил книгу и, нимало не размышляя, кинул в печь.

— Зело! — изумился Аввакум.

Благословил Фёдора. Фёдор же поклонился протопопу в ноги и сказал со страхом:

— Тебя в Москве в золотых палатах ждут.

10

Великий государь Алексей Михайлович{10} в ту минуту, прозрённую сердцем юродствующего Фёдора, помянул Аввакума добрым словом.

Умер главный иконописец Оружейной палаты Яков Тихонов Рудаков. Государю то печаль, но ещё большая печаль государю — кого поставить над иконописцами? Хороших людей много. Поставь этого — будет это, поставь иного — будет иное. Кого ни поставь, перемены не избежать.

Послушался бы батьку Аввакума, батьку Неронова{11} — был бы в патриархах Стефан Вонифатьевич, кроткая душа{12}. Так нет, возжелалось Никона, и вместо покоя с миром — поклёп с дрязгой, вместо благословений — проклятья...

— Батька Аввакум сказал бы, кого поставить в Оружейную! — вздохнул Алексей Михайлович.

Царица Мария Ильинична[12] даже напёрсток уронила.

— Зачем вспомянул протопопа? Да и зачем бы ты спрашивал у человека недворцового?

— Затем, что правдив. Богдашка Хитрово ведь хитрово и есть: не лучшего поставит, а для себя удобного. Большой таскун. Дай волю — всё из дворца украдёт.

— Уж очень ты сердит, свет мой!

— Как не сердиться? Дементий Башмак донёс поутру: у Хитрово в доме медные деньги серебрят.

— Доказано ли?

— А хоть и доказано! Он — оружейничий! Узнает народ, что воры в Оружейной палате сидят, — жди беды. По кирпичику Кремль разнесут. По морде Хитрово шмякну — вот и всё наказание злодею.

— Беда с медными деньгами.

— Ещё какая беда. Уж год, как приказано сливать монеты в бруски да в казну сдавать. Не поспешают.

— Жалко! Рубль отдай, а получи пять копеек.

— Государыня ты моя! Семь тыщ казнили из-за медных денег, а страха в народе нет. Ведь к тем семи тысячам ещё пятнадцать прибавь. Кому руку секли, кому пальцы, у кого всё имущество в казну взято... Не боятся. Натирают полтины ртутью, полудой кроют. А на каждом крест! О чём Христа просят? Помоги, Боже, у царя своровать?! Мне, Мария свет Ильинична, правдивые люди нынче дороже золота. Потому, знать, Аввакум и вспомнился. Едет из Сибири батька. Никон его так и сяк гнул, а протопоп прямёхенек.

Мария Ильинична с удивлением поглядела на супруга, но промолчала.

— А знаешь, кого я решил поставить над иконописцами?

— Не ведаю, государюшко. Теперь в Оружейной кого только нет у тебя: греки, немцы, шведы, поляки с иудеями.

— Иудей один — Иван Башманов. Есть и татаре, тот же Ванька Салтан. Поставлю я русака, Симеона Ушакова. Пятнадцать лет в знамёнщиках. Серебряник первой степени. Святые образа пишет с великим прилежанием. Владимирскую Божью Матерь одиннадцать лет писал!

— Батюшка, зачем же тебе советы, когда сам людей добрых знаешь?

Мария Ильинична подняла бровки, такое милое, юное проглянуло в её лице, что у Алексея Михайловича дух захватило. Опуская руки, сложил их на животе, и тотчас досада разобрала. Живот пёрло, будто кто надувал.

— Мать, что делается-то со мною! Ведь поясами с тобой мерились!

— Эко вспомнил! Было дело, да минуло! На меня взгляни. Тот ли стан?

— Матушка! Ты десятерым родила, а я как на сносях. Ладно бы до еды был жаден. Сама знаешь, как пощусь. Корка хлеба да кувшин пива на день.

— Отпусти, государь, на Благовещенье из тюрьмы половину женщин, Бог тебя и пожалует милостью.

— Половину отпустить не могу!

— Не торговался бы ты с Господом, Алексей Михайлович!

— Ильинична, голубушка! Вот ты уж и рассердилась! А как половину отпустить, когда в тюрьме сидят двадцать семь злонамеренных баб?

— Эко?! — снова подняла бровки Мария Ильинична. — Отпустить тринадцать — число нехорошее. Отпустить четырнадцать — тринадцать останется... А колодников сколько?

— Семьсот тридцать семь.

— Батюшка, зачем ты обо всём помнишь?

— Позавчера тюремных целовальников слушал, потому и помню. Много сидельцев! Ведь по сорока девяти статьям Уложения в тюрьму сажают. А я бы, пожалуй, ещё одну статейку добавил. В воскресный день работаешь — Бога гневишь, на царство да на царя с царицею насылаешь Господний гнев — садись и сиди, пока царь не подобреет.

— Батюшка, коли половину баб нельзя отпустить, отпусти десять.

— Двадцать отпущу. Оставлю самых бешеных. Колодников человек пятьдесят помилую, из тех, кто о грехе своём плачет.

Алексей Михайлович пришёл в терем меньших детишек приласкать. Федосью, которой ещё двух лет не было, трёхлетнего Фёдора, Софью — ей уж седьмой годок, читать умеет! Пятилеточку Екатерину, четырёхлетнюю Марию. На каждого мальчика царица рожала двух девиц.

Детки, радуя батюшку, дюжину псалмов на память спели.

— Хорошие у ребятишек головы! — похвалил Алексей Михайлович царицу.

— Да все в тебя! — спроста сказала Мария Ильинична.

В груди и потеплело. Собирался уж уходить, но царица вспомнила вдруг о доносе.

— Чуть не забыла, государь! Мой стольник Степан Караваев слышал от многих людей: привезли-де из Воскресенского монастыря «Житие» Никона. Продают в Москве, хоронясь, по четыре гривны за книгу.

Поскучнел Алексей Михайлович.

— Ах, Никон, Никон! Неймётся ему. Донос велю расследовать. Может, врут? Никон в патриархах саккосов штук сто нажил[13] да тьму врагов. Мне показывали три новые книги, одна об Иверском монастыре, другая Псалтирь, и Рай...

— А ведь ты всё жалеешь его! — покачала головой Мария Ильинична.

— Коли бы не был он столь неистов! — сказал государь. — Скоро патриархи приедут, рассудят нас, грешных.

Алексей Михайлович перекрестился, поклонился, но тут царица ещё об одном деле вспомнила.

— Сестрица моя приезжала, Анна Ильинична! Плакала... Отписал ей воевода из Большого Мурашкина: человек сорок бобылей да крестьян убежали в Сергач. Управы на них нет. Воевода ни денег, ни припасов не шлёт, дескать, имение Борису Ивановичу было дадено не навечно, село теперь государево... За что гнев, батюшка, на царицыну сестру, на вдову любимого дядьки? За какие прегрешения ты Анну, голубушку, по миру пустил?

— Так уж и по миру?

— Не бери, государь, грех на душу! Что люди-то скажут? И так уж шепчутся: царь свояченицу не любит. За вдовьи слёзы, что ли, опала? Не обижай близких моих, государь.

На ресницах Марии Ильиничны набухли слёзы. Этого Алексей Михайлович не терпел.

— Никто имения не брал у Анны Ильиничны!.. Вот иду и тотчас отпишу грамоту в Мурашкино. А ей бы, сестрице твоей, давно бы челобитье подать надо.

— Да вот оно, челобитье! — Мария Ильинична достала из ларца бумагу.

Алексей Михайлович зыркнул на жену, но смолчал, пошёл, колыхая телесами. На пороге оглянулся, улыбнулся:

— Хитрецы!

Как только дверь за ним затворилась, крайчая Анна Петровна Ртищева так и расцвела.

— Дороден стал великий государь! Дородство — царям украшение.

11

Новые, нежданные дела Алексей Михайлович любил решать сразу, без приказов Думы, как самому угодно. Для быстроты, для исполнения его личной воли и был создан Приказ тайных дел, где сидели люди расторопные, умные. В этом приказе не было ни единого дурака.

В Большое Мурашкино воеводе Давыду Племянникову через полчаса уже было отписано: всем беглым из Мурашкина, из Лыскова, которые живут в Сергаче, в государевом имении, жить в Сергаче по-прежнему. Селом же владеть вдове боярина Морозова Анне Ильиничне[14], слушать её крепко, ни в чём не перечить.

Большое Мурашкино — село богатейшее. Алексей Михайлович любил, когда престарелые бояре били ему челом, даруя свои владения. По смерти знатных людей отходили к царю многие угодья, земли, даже города. Он этими угодьями, землями, городами награждал за службу, новых слуг тоже ведь надо привечать.

Не удалось забрать назад Лысково и Большое Мурашкино. Алексей Михайлович не больно и жалел. Анна Ильинична, чай, бездетная...

Занявшись хозяйственными делами, государь ушёл в них с головою. Любил устраивать жизнь благоразумную и обильную. Борис Иванович Морозов привил страсть к хозяйству, сам был зело разумен и бережлив.

Вон с Мурашкина на жалованье ратникам собрано тысяча шестьсот пятьдесят один рубль четыре алтына три деньги. Не всякий город столько даст! С Лыскова получено тысяча восемьдесят один рубль двадцать пять алтын!

Всё ещё не в силах расстаться с богатым имением, царь ответил на челобитье крестьян, указал Племянникову в Мурашкине и Симанскому в Лыскове забрать в Тюрешевской волости яровой хлеб и раздать бедным крестьянам, «чтоб тот хлеб вперёд было на ком взять». Пусть Мария Ильинична не говорит, что он-де не заботится о её родственниках.

Просматривая дела своих имений, вспомнил: хотел завести в Скопине и в Романове гусей и уток. Отписал: дать по пять алтын на двор для завода гусиных и утиных стад. На две тысячи дворов — триста рублей, чтобы с каждого двора присылали потом в Москву по одному гусю да по две утки в год.

Отправил грамоту в дворцовую Гуслицкую волость: пусть наберут в Рязанском уезде человек сто и больше валить строительный лес.

Сочинил письмо Ордин-Нащокину во Псков. Хотелось завести полотняное дело. Просил Афанасия Лаврентьевича приискать мастеров, которые умеют сеять лён, умеют мочить его, стелить «и строят на торговую руку и которые коленские полотна делают». Указал Фёдору Ромодановскому доставить урожайные семена льна, да не мешкая, чтоб к севу поспеть.

Распорядился доправить с Лаврентия Капустина пени в пятьдесят рублей. Он из Романова прислал мясо полтями, а не тушами, грудинок и потрохов не прислал.

А вот Автомон Еропкин молодец, собрал-таки с алатарской мордвы за прошлый год восемьсот двадцать шесть пудов мёда. Мордовский мёд от ста хворей.

Хозяйственные дела — утешение и радость, с души воротило разбирать человеческую неприязнь. Хованский снова вздорил с Ордин-Нащокиным. Афанасий Лаврентьевич учредил во Пскове выборное начальство. Горожане избрали совет из пятнадцати человек. Пятеро управляют городскими делами по году, остальные в советчиках. Потом другие пятеро у власти, третьи. Питейная продажа во Пскове свободная, оброк идёт в казну. Три недели в год иноземцы торгуют беспошлинно. Кому-то это выгодно, кому-то нет, но Хованскому все новшества Ордин-Нащокина как острый нож, донос следует за доносом. И допёк. Ударил Афанасий Лаврентьевич челом: освободи, государь, от городовых дел, невмочь! Хитрый человек, просит оставить за собой одни дела посольские да вестовые, а надеется, что спор с Хованским Алексей Михайлович решит в пользу новшеств. Но попусти их, новшества, — вся жизнь в государстве сломается. Коли есть в городе правители, зачем воевода нужен? Не нужны воеводы — нужен ли царь?

Вздыхает Алексей Михайлович, откладывает челобитье Ордин-Нащокина на потом. Берёт следующее дело, приготовленное Дементием Башмаковым, а это дело Лигарида{13}.

— Уж скоро вечерня! — нашёл выход Алексей Михайлович. — Я собирался в Даниловой монастыре молиться.

Дементий не смотрит на государя.

— Жулик он, митрополит газский. Архимандрита Христофора разбойничьи ограбил. Вещи Христофоровы, ворованные, у него в келье найдены.

— Нехорошо, — согласился Алексей Михайлович. — Я и сам знаю. Мздоимец, с купцов иноземных берёт за покровительство. На руку нечист. — Поглядел на Дементия просительно. — Без него с Никоном не управиться. Мелетия подождём[15].

— Приедет ли? — усмехнулся дьяк.

У Алексея Михайловича уши покраснели, будто своровал.

Нечистое дело.

Лигарид с Мелетием одного рода — иудеи, совесть что у того, что у другого кривая. Лигарид лжёт, обирает, попрошайничает, Мелетий — лжёт, крадёт и мошенничает. По обоим кнут плачет. В келье Лигарида нашли вещи ограбленного архимандрита Христофора. Мелетий попался на подделке подписи патриарха Никона. Мало того, печать патриаршью изготовил.

Безобразно корыстны. Лигарид бил челом: газская епархия три года из-за его отлучки не платила дани турецкому султану и податей — патриарху иерусалимскому. Насчитал долга тысячу семьсот ефимков, а когда его пожаловали, снова бил челом, просил серебро поменять на золото.

Дали восемьсот пятьдесят червонцев. Тут он и разохотился. Выклянчил карету, лошадей, упряжь. Умолил освободить греческих купцов от таможенной пошлины, эти купцы-де его «племянники». С «племянников» пошлины не взяли, разница пошла в карман просителя. Доискался разрешения соболями торговать. Дело поставил на широкую ногу, московских купцов теснил. Ничего, терпели: нужный государю человек.

По совету Лигарида иеродьякон Мелетий повёз письма великого государя к восточным патриархам. Имел и устный наказ: что бы ни попросили, обещай, лишь бы согласились в Москву ехать, совершить суд над патриархом Никоном. На подъём константинопольскому патриарху повёз Мелетий четыреста червонцев, остальным патриархам — иерусалимскому, антиохийскому, александрийскому — по триста, столько же Паисию, бывшему главе Константинопольской церкви, да тридцать пар соболей для раздачи разным чинам, на дорогу шестьсот ефимков. С такими деньгами Мелетий и впрямь мог исчезнуть.

— Может, и не надует, — сказал Башмакову Алексей Михайлович не особенно твёрдо, и оба засопели, что царь, что тайный дьяк.

В эту тяжкую минуту в дверь стукнули, на пороге объявился Афанасий Иванович Матюшкин, двоюродный братец государя, великий ловчий, друг детства.

— Я с известием, — сказал Матюшкин, видя расстроенные лица, и, предвкушая перемену в настроении, расцвёл улыбкой. — Патриарх Нектарий едет.

— Иерусалимский! — вскричал, как родился, Алексей Михайлович.

— Иерусалимский... Вроде бы через Грузию.

— Он у молдавского господаря был, — возразил Дементий.

— Говорили, едет через Грузию.

— А кто говорил?

— За птицами я посылал сокольника Ярыжкина в Терскую землю. Монахи ему говорили.

— Проверить бы надо, — сказал Дементий.

— Проверяльщик! — вспыхнул государь. — Встречать нужно патриарха, вот что. Сей же миг сыскать умного скорого человека, пусть едут в Севск к боярину Петру Васильевичу Шереметеву, а от Шереметева к гетману Брюховецкому... Из Грузии ли, из Ясс — мимо земли Войска Запорожского не проедет.

Большая суматоха поднялась в Тайном приказе. Большая, да не бестолковая. В тот же день отбыл в Севск подьячий Порфирий Оловянников, человек совсем ещё молодой, но грамотный, памятливый и на глаз цепкий.

12

Всякий злак и плод, коли не менять семян и деревьев, в конце концов вырождается. Так и в делах государственных.

За Богданом Хмельницким — Юрко Хмельницкий, за Юрко — Выговский, за Выговским — Тетеря. Родственники. В считаные годы докатилось колесо судьбы до слуг Богдановых, до Ивана Мартыновича Брюховецкого{14}.

Власть слуги — власть обезьяны. Копия, но мерзкая. Слуга знает столько же, сколько господин, умеет столько же. Но господин слова и дела свои почитает непрегрешимыми, у слуги даже одежда его новёхонькая исполнена сомнения. А Иван-то Мартынович был лысый! Гетман без оселедца!

Москву Брюховецкий приручил детской хитростью. Советовал царю отменить гетманство, поставить наместника, учредив титул князя Малороссии, даже называл имя наместника: окольничий Фёдор Михайлович Ртищев[16] — мудрый человек, любящий Малороссию, жалующий малороссов.

На Черной раде под Нежином Иван Мартынович, будучи кошевым атаманом запорожцев, дал волю вольнице, и сторонники полковника Самко получили не только под боки, но и по шеям. Самко и многие полковники выборов не признали, и на другой день рада собралась заново. Снова выкрикнули Брюховецкого, да так громко, что противная сторона смолчала.

Брюховецкий же, ухватя булаву, тотчас припустил мстить своим недоброжелателям. Хмельницкий начал Жёлтыми Водами, а Брюховецкий — неправым судом[17]. Москва за судимых не заступилась, и слетели с плеч две надёжные головы — Золотаренко и Самко. Других полковников, голосовавших против, новый гетман заковал в цепи и отправил в Москву, а Москва — в Сибирь.

Слух о прибытии патриарха Нектария оказался ложным, но Оловянников не зря проездил. Скоро от него пришла весть: государева посланца протодьякона Мелетия ограбили в Черкассах. Брюховецкий ограбил!

Для расследования дела тотчас был отправлен майор Иван Сипягин. Видимо, «своих» людей у царя в Войске Запорожском было предостаточно. Сипягин, появившись в Черкассах, на первой же встрече с Брюховецким назвал виновников разбоя: войсковой есаул Нужный, лубенский полковник Гамалей, переяславский Данько. Не прося, а покрикивая, майор потребовал у гетмана сыскать письма восточных патриархов к великому государю.

— Беда на мою лысую голову! — прикинулся простаком Брюховецкий. — Войско велико, у кого искать?

И получил не в бровь, а в глаз:

— Многое досталось тебе, гетман. У тебя золотые подушки, у тебя ножики, у тебя чернильница.

— Я не знал, что это вещи Мелетия! — Иван Мартынович изумился со всею возможною правдивостью. — Ну и подарочки я получил! Всё будет возвращено.

— Как не воротить?! Грабить государевых людей накладно, — согласился майор. — Я три листа уже сыскал у писаря Савицкого. Можно и другие найти...

— Пожитки ладно, а листы кому понадобились? — снова заохал Брюховецкий, но майор с гетманом не церемонился.

— Начни, Иван Мартынович, со своего есаула, с Нужного.

— Он в Мошны отъехал.

— Мошны не за тридевять земель. Лошадей Мелетивых тоже возврати. В конюшне у войскового писаря, у Захарки, стоят.

— Всё-то тебе известно! — изумился без особой досады Брюховецкий. — Мне бы таких слуг!

— Служи великому государю с радением, будут и у тебя знающие люди.

Покряхтывал Иван Мартынович. Лысые гетманы большие кряхтуны.

13

30 апреля иеродьякон Мелетий предстал пред очи великого государя Алексея Михайловича.

Монах был рослый, чёрный. Глазами так и ныряет в человека; да всё норовит как бы сказать и сделать впопад.

Привезённые Мелетием грамоты были представлены государю заранее: два свитка от патриарха иерусалимского Нектария, свиток от Дионисия, патриарха константинопольского, два листа патриарха александрийского Паисия к царьградскому, письмо хартофилакса[18] царьградской церкви к Мелетию, в котором сообщалось о послании Никона к гетману Тетере с просьбою поймать Мелетия.

На слушанье дела царь пригласил Фёдора Михайловича Ртищева, Дементия Минича Башмакова, митрополита газского Паисия Лигарида, амасийского Косьму, иконийского Афанасия, из русских архимандрита чудовского Павла да архиепископа рязанского Илариона.

— Отчего не поехал к нам кир Нектарий? — задал Алексей Михайлович первый вопрос.

Мелетий, глянув на Лигарида, ответил чуть не с радостью:

— А он и поехал бы! Да в ту пору был в Яссах купец Афанасий, грек. Наговорил Нектарию, что патриарх Никон — великий друг грекам. Нектарий и раздумался.

— Уговаривать надо было! — подосадовал Алексей Михайлович.

— Я уговаривал, на языке мозоль набил! — обиделся Мелетий — Ради моих уговоров кир Нектарий на грамоте своей приписку сделал. Прогляди своими глазами, государь! Если Никон трижды не явится на собор, его можно судить заочно.

Снова метнул взгляд на Лигарида. Тот одобрительно прикрыл глаза веками.

Царь и Ртищев тоже переглянулись. Фёдор Михайлович чуть кашлянул и сказал:

— Письма побывали в руках малороссийских казённых людей. Не заметил ли ты подмены?

— Листы истинные, — твёрдо сказал Мелетий.

Архиепископ Иларион поднёс протодьякону икону Спаса.

— Целуй, коли не солгал.

Мелетий благостно приложился к образу.

Алексей Михайлович просиял и победоносно воззрился на митрополита иконийского Афанасия. Афанасий человек был громадный, головою — лев косматый. Как лев и ринулся со своего стула, выхватил икону из рук Илариона, поцеловал троекратно.

— Глаголю во все концы мира: подпись патриарха Дионисия — подлинная! А вот Нектарий с Паисием по-иному руку прикладывают.

— Навет! — Лигарид сказал, как муху прихлопнул.

— Я Богом поклялся! — вскричал Афанасий. — Мой дядя, патриарх Константинополя кир Дионисий, не желает суда над патриархом кир Никоном! Распря между христианскими пастырями роняет величие Православной Церкви. Христиане дерутся — мусульмане ликуют... Когда я ехал в Москву, к великому государю, мой дядя кир Дионисий наказывал помирить великого государя со святейшим Никоном. И мне ведомо, я о том говорил тебе, великий государь, патриархи Мелетия не приняли, милостыни государевой не взяли. Восточные патриархи против суда, потому и не поехали в Москву, экзархов не прислали, ответов дать не захотели. Мелетию поневоле пришлось грамоты самому сочинять. Он на такие дела большой искусник.

Лигарид медленно поднялся, поклонился государю.

— Ваше величество, отвечать на ложь — значило бы пятнать непорочную правду. Выслушивать брань, на которую ответить можно только бранью, — дело для моего сана недостойное. Дозволь, великий государь, удалиться. Пойду помолюсь за бедного Афанасия. Господь милостив, не убьёт его за лжесвидетельство.

— Да уж ступай! — сказал в/сердцах государь. — Все ступайте, немирные вы люди!

Великая досада разбирала Алексея Михайловича, столько ждал Мелетия, и попусту. Не хочет дело делаться.

Упрямый Никон, мордва проклятая, добром от патриаршества не откажется. Вот уж истинный творец смуты. Без патриарха церковь сирота, а с патриархом, беспечно бросившим паству, — сирота, Богом оставленная.

Пока Дементий Башмаков провожал духовенство, Алексей Михайлович, сидя с Ртищевым, совсем разгоревался:

— Опять Никон нас за пояс заткнул... Не даёт мне Господь слуг умных и преданных. Влезь в него, в Мелетия! Он ведь и впрямь может грамоты подделать!

— К патриархам надобно отправить русского человека.

— Русского?! Никон к грекам греков шлёт. Свои скорей договорятся. Никонов посланец Емануил отвёз патриархам по пятнадцати тысяч золотыми монетами, лишь бы не давали ответов, осуждающих собинного моего друга.

— Не верю я этим слухам. Откуда у Никона такие деньги?

— Я тоже не верю, — признался царь. — В сердцах сболтнул. Ты же сам видел: оба икону целовали!

— Так, может, оба и правы.

— Добрая ты душа, Фёдор! Мелетий не раз на подделках за руку схвачен, Афанасий тоже гусь. Называет патриарха Дионисия дядей, а Лигарид кричит: ложь, он-де и митрополит ложный. Кому верить-то? Придётся собор созывать для свидетельствования подписей.

— Не огорчайся, великий государь! Дозволь порадовать тебя.

— Да чем же?

— Симеон Ситанович приехал[19].

— Ситанович? — не вспомнил государь.

— Из Полоцка, виршеслагатель.

— Симеон Полоцкий! Да когда же?! Почему не сказали?! Чай, учитель Алексею Алексеевичу. — Государь привскочил. — Хорошо ли поставили? Великой учёности человек.

— У себя принял до твоего царского указа.

— Ну, слава Богу! — Алексей Михайлович успокоился, сел. — Коли Алексей воспримет от Симеона науку, всему царству русскому будет свет и благодеяние. Спасибо, Фёдор Михайлович! Порадовал.

— Ещё могу! — засмеялся Ртищев. — Не сегодня-завтра протопоп Аввакум приезжает.

— Вот кто страстотерпец! — с жаром сказал государь. — Никон крепких духом людей боялся. Ты, Фёдор, протопопа приласкай, приготовь быть к царской руке вместе с Симеоном.

— Хорошо придумал — лицом аж посветлел!

— Добрые дела, как солнышко... Утешь, Фёдор, скажи мне об Алексее Алексеевиче словечко.

В день крестин, 19 февраля, — родился царевич двенадцатого, на святого митрополита Алексия Московского и всея России чудотворца — Фёдор Михайлович Ртищев, ради великой доброты своей, кротости, книжности, ради светлого ума, был определён десятилетнему отроку в дядьки.

— Ах, государь! Шёл я вчера к Алексею Алексеевичу книгу почитать, слышу, поют. — Фёдор Михайлович примолк, и было видно, переживает вчерашнее. — Ангел поёт. «Хвалите Господа с небес, хвалите Его в вышних!» Веришь ли, Алексей Михайлович, замерла душа моя, сердце остановилось — так сладко пели, что не только поступью, но стуком сердца, дыханием было страшно оскорбить звуки неизречённой красоты. А голосок всё светлей да светлей. А уж как запел: «Хвалите Его, солнце и луна, хвалите Его, все звёзды света. Хвалите Его, небеса небес...» — покатились слёзы градом, я и всхлипнул. Сойти с места не смею, а пение ближе, ближе, и отворяется вдруг дверь. Стоит царевич, сынок твой пресветлый, смотрит на меня, а сам песни не оставляет: «Хвалите Господа от земли, великие рыбы и все бездны, огонь и град, снег и туман, бурный ветер, исполняющий слово Его...» Будто исповедали и причастили — вот каков у тебя сынок.

— Не нарадуюсь, — государь смахнул с ресницы слезинку. — Певун. Я уж так люблю, когда Алёша поёт. Наградила его Богородица дарами щедрыми. С шести лет читает, с семи пишет.

— Мы ведь «Монархию» Аристотеля осиливаем.

— Не рано ли?

— Я у Симеона спросил. Говорит: для царей не рано.

— Боже мой. Боже мой, раздумаюсь об Алёше, сердце и скажет: счастливая ты, госпожа Россия.

— У доброго злака добрые семена, — поддакнул Ртищев и нежданно подумал: а вот крестный отец у царевича — Никон.

— А крестный отец царевича — Никон! — сказал Алексей Михайлович с горечью. — На день рождения Алексея Никон своею волей, без собора, установил праздник Иверской иконы Божией Матери... Я бы два Воскресенских монастыря дал ему, лишь бы смирил бурю свою… Не гнали с престола, сам ушёл. Господним промыслом совершено! Так бойся же Господа! Молись — не борись. Не равняй себя с богоборцем Иаковом{15}, ибо та борьба — пророчество.

Придвинулся к Фёдору, зашептал как о сокровенном: — Хочу окружить себя людьми светлыми, в вере сильными. Оттого и рад, что Аввакум приезжает жив-здоров. Бог его ко мне ведёт.

14

Въезжая в Москву, протопоп Аввакум благодарности к воротившим его из сибирского небытия не испытывал. На московские хоромы, на шустрый люд, на Божие храмы смотрел как на мерзость запустения.

— Батька, неужто не рад? — охнула Анастасия Марковна. — Москва, батька! Два года ехали и приехали. Слава Тебе, Царица Небесная!

— Где же два, все одиннадцать!

— Глянь на Прокопку, на Агриппину — головами-то как вертят! Вспоминают...

Не сговариваясь посмотрели на Ивана. Сидел задумавшись, уставя глаза в спину вознице.

— Может, Корнилку вспомнил! — шепнула Анастасия Марковна. — Ваня любил Корнилку. Батька, купола-то сияют!

— Блеску много, аж глаза режет. В Вавилон, матушка, мы прибыли{16}. В царство погибели. Гляжу на людей, и ужас меня берёт — все отступники! Жиды предали Христа в царствие Ирода[20], а русаки — в царствие Алексея Михайловича. Помяни моё слово, расплата впереди. Соломон строил храм сорок шесть лет, а римляне разрушили в три дня{17}. И наши соборы будут в прахе лежать, ибо нет в них места Духу Святому.

— Не грозись, Петрович! — припала к мужнину плечу протопопица. — Страшно! Милостив Бог! Заступница защитит нас, грешных...

— Куда везти-то? — повернулся к протопопу возница.

— К Казанскому собору. Кто-нибудь из прежних духовных детей приветит. Жив ли, Господи, братец Кузьма?

Ехали уже по Никольской улице, мимо боярских хором. Аввакум, напустив на лицо суровости, выгнул бровь дугой, насмешил Фёдора-юродивого.

— Ну и дурак же ты, батька!

Протопоп вздрогнул, будто воды ему холодной за ворот плеснули. Сказал Фёдору со смирением:

— Спасибо, голубь! От греха спас.

Все шесть подвод, с детьми, с челядью, со скарбом, остановились у ограды Казанского собора.

Аввакум перекрестился, вылез из телеги, попробовал, озоруя, ногой землю.

— Ничего! Московская твердь держит.

Пошёл всем семейством в храм приложиться к Казанской иконе Божией Матери. Когда же, отступив, творил молитву, его окликнули:

— Батюшка, ты ли это?!

— Афанасьюшко! — узнал Аввакум. — Экая борода у тебя выросла.

— Ты бы дольше ездил, батюшка. У меня хоть борода, а у иных копыта да хвосты повырастали. Благослови меня, страдалище ты наше!

Благословил Аввакум духовного дитятю.

Обнялись. Умыли друг друга благостными слезами. К Афанасию и поехали.

Избёнка у Афанасия была невелика, но христианам вместе и в тесноте хорошо.

— Сей кров даден мне от щедрой боярыни благой, Федосьи Прокопьевны{18}. Зимой тепло, печка уж очень хороша, летом прохладно, — похвалил своё жильё Афанасий.

— Знаю, молитвенница. Крепка ли в исповедании? Не юлит ли в Никонову сторону?

— Шаткое нынче время, батюшка, — уклончиво сказал Афанасий.

Женщины принялись обед стряпать, Аввакум же сел с хозяином расспросить о московском благочестии, сколь много пожрала Никонова свинья.

— В кремлёвских соборах новые служебники, но за старые ныне не ругают, — обнадёжил Афанасий протопопа. — Среди бояр тоже есть люди совестливые. Крепок в вере дом Федосьи Прокопьевны Морозовой. У царицы, в домашней её церкви, по-старому служат! Милославские и Стрешневы Никоновы новины невзлюбили. Соковнины, Хованские — тоже добрые все люди, боятся Бога.

— Я-то думал: в пропащее место еду, а не всех, не всех ложь в патоку окунула! — возрадовался Аввакум.

— Не всех, батюшка! Многие рады от новин отстать!

— Что же не отстают?

Афанасий вздохнул, развёл руками.

— Павел, архимандрит Чудова монастыря, говорил дьякону Фёдору, что в Успенском соборе служит: «Старое благочестие право и свято, старые книги непорочны».

— Так что же они, бляди[21]?! — взъярился Аввакум. — Всё Никона боятся?!

— Никон, батюшка, — медведь с кольцом в носу. Павел-то так сказал: «Не смеем царя прогневить. Царю угождаем».

Аввакум привскочил, но тотчас сел, уставясь глазами в пол.

— Ничего понять не могу!

— Батюшка, а никто не понимает, — кротко признался Афанасий.

Влетела, хряпнув за собой дверью, девка-работница. Глаза как у совы.

— Карета скачет!

— Так и пусть скачет! — удивился испугу работницы Афанасий.

— Да к нам!

— К нам?!

А уж лошади у крыльца фыркают, сапоги в сенях топают. Дверь отворилась, и, скинув шапку, вошёл осанистый, богато одетый человек. Перекрестился на икону по-старому, поклонился хозяину дома, потом уж и его гостю, но обратился к Аввакуму:

— Окольничий Фёдор Михайлович Ртищев кланяется и зовёт тебя, протопопа, быть гостем. Карету свою за тобой прислал.

Аввакум вышел из-за стола.

— Марковна!

Анастасия Марковна показалась, поклонилась человеку Ртищева.

— Шубу подать, батюшка?

— Незачем украшать себя перед великими людьми, коли перед Богом честной жизнью не красуемся, — сказал как по писаному. — Ты, Марковна, благослови меня.

— Что ты, батюшка!

— Благослови, прошу, ибо в смятение пришла моя душа. В цепях на телеге возили, на дощаниках топили, на собаках тоже скакал, а вот в каретах ездить не доводилось.

— Давай-ка я тебя благословлю! — закричал Фёдор-юродивый, кинулся к печи, схватил веник, огрел протопопа по спине — Вот тебе, великий господин! Вот тебе, знатная персона!

— Довольно! — сказал Аввакум, ничуть не рассердившись. — Довольно, говорю!

Но Фёдор уже разошёлся, и пришлось протопопу бежать.

15

Будто солнце в карете привезли. Фёдор Михайлович на крыльце поджидал гостя. С крыльца опрометью кинулся, к руке Протопоповой так и прильнул:

— Благослови, батюшка! — Глаза ласковые, голос вежливый, шёлковая борода расчёсана. — Заждались тебя, крепость ты наша. Столько неистовых людей развелось. Бросаются друг на друга, как хищные звери. И хоть язык у них человеческий, слова русские, а не понимают, что им говорят. На тебя, батюшка, большая надежда.

— Да у кого же?

— У меня первого! А более моего — у великого государя! — И опять поклонился. — В дом прошу! В дом!

В лице лукавинка, друга сердечного в подарок приготовил, Илариона, сына Анания, земляка, сподвижника юности{19}. В Желтоводском Макарьевом монастыре Аввакум с Иларионом молились до рыданий, поклоны клали до изнеможения. Бога славили, соединив сердца и души. Но то было давно. Иларион, возмечтав об архиерействе, к Никону прилепился, а ныне уж и отлепился, возле царя надёжнее.

Аввакум, встретившись лицом к лицу с Иларионом, сразу и не сообразил, что сказать, а тот, не давая опомниться, сграбастал в объятия, слезами замочил протопопу обе щеки и бороду.

— Петрович! Петрович! Соединил нас Бог! Через столько лет, через столько вёрст!

Аввакум, хоть и смягчился сердцем, но всё же отстранил от себя архиепископа. Легко слетевшее с губ Илариона словечко «соединил» продрало от затылка до пят, однако ж смолчал, вежливость одолела.

А стол накрыт, за руки берут, ведут, сажают. Молитву о хлебе не перебьёшь, и вот уж чашу подносят с фряжским винцом, душистым, сладким, такое небось и царь по большим праздникам отведывает. Кушанья под шафраном, а ушица простенькая, из ершей, со смыслом.

— Помнишь, Петрович, на Сундовике ершей ловили? — потянул ниточку воспоминаний Иларион.

— Тебе Бог всегда давал больше, на двадцать рыбёшек, на сорок, — сказал Аввакум.

Иларион, смеясь, воздел руки к небесам.

— Веришь ли, Фёдор Михайлович! Местами с Аввакумом менялись, и раз поменяемся, и другой, но улов мой был всегда больше.

— Мелочь на его крючок шла! — сказал протопоп без улыбки. — Я в Тобольске с попом Лазарем рыбу ездил удить. И ведь что за чудо! Поп наловил много, но с ладонь, а мне попалась одна, да с лодку.

— Знаменьице! — охотно согласился Ртищев.

— Про что?

Иларион поспешил перевести разговор:

— Батюшка мой ёршиков любил.

— Святой был человек! Царствие ему небесное, — перекрестился Аввакум и показал своё сложение перстов Илариону. — Твой батюшка преосвященством не был, зато и не оскорблял Господа Бога щепотью. Иуда щепотью брал из блюда.

— Строг ты, батюшка! Чрезмерно строг к нам, грешным! — воскликнул Ртищев. Голос его оставался ласковым, любящим.

— О сложении перстов не я правило ввёл, не Фёдор Михайлович, не великий государь, — сказал примирительно Иларион. — По благословению вселенских патриархов совершено. Три перста — три ипостаси Господни. Сам небось знаешь, как боится Бога великий государь. Никон столько беды наслал на царство, Алексей же Михайлович терпит, без патриархов судить Никона не смеет.

— Помощники у него, у великого государя, совсем негодные, смотрю. Уж я бы присоветовал батюшке не цацкаться с душеедом. Так бы и сказал: четвертовать! Выпороть за все напасти, за все слёзы, за всех, кто по его, Никоновой, милости уже в геенне огненной скулит, — выпороть и четвертовать!

— Гроза ты, батюшка! Ах, гроза! — сложа ладони у бороды, поужасался Ртищев. — Поведал бы ты нам о странствиях своих. Что видел, как жил-терпел?

— Муку видел, муку терпел, но не смирился, окаянный, воевал. В Лопатищах воевал, в Юрьевце воевал, в Москве воевал, а уж в Даурии — вспомнить страшно.

— Да с кем же война у тебя была? — искренне изумился Фёдор Михайлович.

— С искушениями! А более всего с Пашковым, со зверем моим цепным. Повязал нас Господь единой цепью. Всю Даурию грыз меня Афанасий Филиппович, да я, милостью Заступницы, жив.

Рассказал Аввакум о великих злодействах воеводы и спохватился:

— Вы государю о том молчок! Не хочу зла мучителю. Хочу спасения. Дал зарок постричь дурака, поберечь от Господнего гнева.

— Видел я на днях Афанасия Филипповича! То-то он бледен стал, когда сказал ему, что ты едешь! — Ртищев сокрушённо покачал головой. — О чём только люди думают, творя бесчинства?

— Убил бы меня, да жена его Фёкла Симеоновна со снохою Евдокией Кирилловной за руки безумца хватали... Я великому государю грамотку напишу. Ведь от иного воеводы столько зла — от немирных инородцев такого не изведаешь.

— А всё же, батюшка, расскажи о странствиях своих, — попросил Ртищев.

Аввакум встал, поднял голову, будто дали дальние взором пронзил, да и развёл руками:

— Нет, не объять, — сказал. — Даже мыслью не объять царства великого государя. Какие горы стоят! Какие реки текут! И ничему-то нет предела: ни лесам, ни долам... Слава тебе, Господи, что столь велика и прекрасна православная сторона. Слава тебе, Господи, доброго государя дал нам, русакам, и многим иным, поспешившим под царскую руку ради покоя.

Понравилось Фёдору Михайловичу, как Аввакум о царстве сказал, о царе.

16

На приёме у великого государя много не говорят, но сие целование руки было и для самой Грановитой палаты необычайным. Самодержавная Россия жаловала царской милостью не земных владык, не послов, не иерархов, не бояр сановитых, но учёного, ради его нездешней учёности, да ещё мученика, неправедно осуждённого, и, что совсем уж преудивительно, своего мученика, русского. Где учёность, там и речистость. Чернец Симеон Полоцкий складными словесами вволю потешил царя. Как начал, как повёл! Красное слово на красное, громогласие на громогласие, с небеси на землю, с земли на гору, а там и на облако. С облака под звёзды, поскакал по луне, понянчил солнышко и допрыгнул-таки до Престола Господнего, по ступеням золотым, по огненным крыльям серафимов. Другой бы трижды задохнулся, воздуху не перехватив, а этому и дышать не надо, хвалебная песнь, как медоточивая река, льётся, благоухая и слепя сверканием.

Когда пришла очередь Аввакуму к руке подходить, всколыхнулась в нём любовь к Руси великой, к шапке Мономаха, к святым князьям, от блаженного Аскольда до святейшего патриарха Филарета, святого и царственного дедушки Алексея Михайловича{20}. Великий трепет объял душу, задрожало протопопово сердце. Господи! Иной раз такое о царе скажется, чего не всякий враг придумает. Вот он, царь-матка, самодержец Московского царства, обложен землями, царями и князьями, как сотами. В золоте, на золоте, а под золотом, в груди, опять же ясное золото.

Лицо покойное, фигура дородная, а глаза уж такие серьёзные, такие верящие тебе и Богу, что за все прежние злые и нечестные слова о нём, свете, — до слёз стыдно.

Поцеловал Аввакум руку государю, пожал.

— Здорово ли живёшь, протопоп? — спросил Алексей Михайлович. — Вот как Бог устраивает. Ещё послал свидеться.

— Господь жив, и моя душа жива, великий государь, — ответил Аввакум, — и впредь как Бог изволит.

— Мы с царицей не раз поминали тебя. Далеко святейший Никон услал правдолюбца. Да мы тебя и в полуночной стране сыскали и для нашего царского дела, для Божеского, назад воротили. Был далеко, будь близко. Велел я в Кремле тебя поселить, на подворье Новодевичья монастыря. Помолись Господу обо мне, грешном, о царевиче Алексее Алексеевиче, о царице Марии Ильиничне, о всём семействе моём.

— О тебе, великий государь, всем народом православным Исусу сладчайшему, Заступнице Небесной молимся, всякий день тебя, государь, в молитвах поминаю.

— О Марии Ильиничне сугубо помолись. Она, сердешная, за тебя большой ходатай.

— Помолюсь, великий государь.

— Ну и слава Богу.

Сразу после церемонии Симеон Полоцкий чуть не рысью подскакал к Аввакуму.

— Наслышан, протопоп, о твоём великом путешествии! Два года пути в одну сторону — подумать страшно. Но не дивно ли. Бог привёл нас в Москву в одно время, тебя с Востока, меня с Запада. Будем же делать одно дело — пасти народ православный словом Божьим. Дозволь быть у тебя, батюшка.

— Что ж не дозволить? Приходи, хотя сам-то я дома своего пока не видывал.

— Как государь тебя любит! Счастливы подданные России! Ваш самодержец для всех сословий — отец родной, — пропел Симеон.

— Грех так говорить, батюшка. Неужто не помнишь сказанное Исусом Христом: «И отцем себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец».

Симеон улыбнулся, поклонился Аввакуму.

— Строгие русские люди. Строгие. Только, батюшка, не согрешил я, называя великого государя великим словом. Люди, живущие у тёплых морей, не ведают своего блага, ибо никогда не почувствуют кожею холода зимы.

— Не смею много возражать тебе, учёному человеку, — не скрывая досады, ответствовал Аввакум. — А всё же не медведи мы, своей пользы не знающие. Верно! Не во всякий век и не всякому народу посылает Господь таких царей, как наш Алексей Михалыч. Природный русак, оттого и любит людей. Грешим, грешим, а Бог всё награждает нас. Ох, батюшка! До времени! Время придёт, Он и спросит.

Протопоп прорекал наставительно, чтоб не больно-то римский выученик, знаменитость заезжая морду драл перед русскими людьми. Сразу ведь видно — второй Крижанич.

Однако в семью прилетел Аввакум на ангельских, на белых крыльях. Про Симеона думать забыл. Всё нутро, всякая жилка и кишочка тряслись в нём от великой радости. Такое ведь и не приснится! Царь к себе зовёт жить! Да ведь впрямь к себе! В Кремль, за высокую, за белую стену, где терема лучших людей царства.

— Батька, что-то ты сам на себя не похож, — всполошилась Анастасия Марковна, глядя, как молчит Петрович, как на стол-то локтем опёрся да голову на руку положил... — Батька, чего?

— Да чего? В Кремле просят жить.

— В Кремле?! — Марковна поглядела на печь, где сгрудились бабы-домочадицы.

— В Кремли-и?! — ужаснулась Фетинья.

Страх стоял и в глазах Анастасии Марковны.

— Дуры! — осерчал Аввакум — Природные дуры! Им говорят: в Кремль пожалуйте, — а они юбки замочили.

— Замочили, батюшка! — повинилась Фетинья, сделавшая лужу. — В Кремли-то, чай, царь живёт.

— А ну, живо собирайтесь, пока не прибил! — топнул ногою Аввакум.

— Не гневайся, батюшка, — выскочила проворная Агафья-черница, сдёргивая с окон свои занавески. — В единочасье уложим скарб-то!

А Марковна всё не могла в себя прийти:

— Из-под сибирской сосны да в кремлёвские палаты? Искушение, Господи...

17

— Братск и Нерчинск выдюжили, перетерпим и Кремль, — посмеивался Аввакум, вводя Анастасию Марковну в светлицу нового жилья.

— За что, батька, честь?

— Видать, за муки наши. Али не заслужили?

— Петрович! — тихонько, но строго осадила Анастасия Марковна.

— Да я что?! Дом, говорю, хороший. Государю спасибо.

— И государыне, — подсказал Фёдор-юродивый. — Великий государь рад тебе, протопопу, соломки настелить.

— Какой ещё соломки? — не понял Аввакум.

— Соломка горит хорошо, — засмеялся Фёдор.

— Чего болтаешь, спрашиваю?

— А чего не болтать? Язык без костей.

— Устраивайтесь, — махнул рукой Аввакум, достал из ларца Псалтирь, открыл, где открылось, прочитал: — «Господь сказал Мне: Ты Сын Мой. Я ныне родил Тебя, проси у Меня, и дам народы в наследие Тебе и пределы земли во владение Тебе. Ты поразишь их жезлом железным; сокрушишь их, как сосуд горшечника».

Окинул взглядом высокий потолок, оконца рядком, лавки дубовые, дубовый стол.

— Палаты новые, а живы старыми молитвами. Намоленого наперёд не бывает. Украшение дому надобно.

Сказал сии загадочные слова и ушёл.

Воротился, когда уж все пообедали, не дождавшись хозяина. С великим шумом пожаловал.

Визг, будто собаку кнутом порют, рёв звериный, лязг железа. Люди кричат, протопоп кричит.

Фетинья от страха двери на засов, да умная Агафья-черница тут как тут. Оттолкнула глупую бабу, отворила двери, и вовремя. Батюшка протопоп уж на крыльце, с цепью в руках, а на цепи чудище косматое.

— Детей убери! — закричал Агафье да и повалился на неё, шарахнувшись: чудище изловчилось, схватило протопопа пастью за сапог. Иночица бесстрашно рванула цепь в сторону, Аввакум опамятовался, пособил. Так вот и втянули сидящего на гузне в дом, жующего сапог... человека, Господи.

— Крюк! — закричал протопоп выскочившим к нему навстречу Ивану и Прокопию. — Ищите, несите крюк, в стену вбейте... Да в углу, безмозглые! В углу!

Анастасия Марковна глядела на пришествие, опустивши руки. Агафья же, сообразив, помогла батюшке скинуть сапоги.

— Вот оно — спасение наше! — сказал Аввакум, отирая пот с лица. — Филипп-бешенный — украшение палат наших.

Иван с Прокопием продели кольцо цепи в крюк, крюк вколотили в стену.

— Меня тебе мало? — спросил Фёдор-юродивый главу семейства.

— Будь рад товарищу, — сказал Аввакум. — Принеси соломки, да гляди не кривляйся. Подумает, что дразнишься, да и съест тебя.

— Батька, коли бедный Филипп без разума, зачем же ты его привёл? — огорчилась Марковна.

— Чтоб мы с тобою не забывали о страждущих... Бог даст силы, выгоню из Филиппа беса.

— Ты бы поел, батька. Мы тебя не дождались. Уж вечерня скоро.

— Налей нам щец с Филиппом.

— В одну чашку?

— В одну... — сел на пол перед вздремнувшим несчастным.

Во цвете лет человек. Волосы — лён, но уж грязные не приведи Господи. Сплелись с бородою. Вши ходят, как муравьи в муравейнике, из-под ворота, по волосам, по бровям. Брови у переносицы как сломаны, вверх растут косицами. И на каждой волосиночке по вше. Губы в корках, треснувшие, кровоточащие.

— Батька, ты хоть отстранись! — попросила Марковна. — На тебя ведь переползут.

— Вот и почешемся в согласии, — сказал Аввакум, довольно улыбаясь пробудившемуся Филиппу. — Сейчас поесть нам принесут, а покуда прочитай Исусову молитву.

Филипп беззлобно рыкнул, но глаза отвёл, голову опустил.

— Не знаешь, что ли?

Филипп мотнул головой.

— Не знаешь? Тогда, брат, потрудись, поучи. Дело не трудное. Повторяй за мной. Молитва и осядет в голове. Ну, с Богом, милый! «Отче наш, иже еси на небесех...»

Филипп, глядя Аввакуму в лицо, приблизил львиную свою голову и клацнул белыми сильными зубами перед самым носом протопопа.

— Батюшка! — вскричала Фетинья.

Аввакум отшатнулся, встал, взглядом подозвал Ивана.

— Дай ремень.

Жиганул Филиппа по спине.

— А ну, повторяй за мною... «Отче наш, иже еси на небесех...»

Филипп запрокинул голову, завыл, как волк. Ремень обрушился на его плечи с такой силой, что бешеного пригнуло к полу.

— Повторяй! «Отче наш!» — гремел Аввакум и бил, хлестал, слушая в ответ собачий лай, козье блеянье, кошачьи вопли.

Анастасия Марковна встала между протопопом и Филиппом.

— Ты привёл его, чтобы до смерти забить?

Аввакум отбросил ремень, треснул жену рукою в плечо, благо успела лицо заслонить.

— Ножницы подай! — С ножницами кинулся к Филиппу, обстриг в мгновение голову и бороду. — Фёдор, тащи котёл с водой! Обмой, сними с него платье. Пусть бабы в печи прокалят. В моё обряди.

Так и не поел, отправился слушать вечерню. С крыльца сошёл — царская карета едет. Алексей Михайлович Аввакума усмотрел, остановил лошадей. Не Поленился на землю сойти из кареты.

— Благослови, батюшка протопоп.

Как же не благословить склонённую царскую голову? Благословил.

— К вечерне идёшь?

— К вечерне, великий государь.

— Надо тебе место подыскать. Помолись обо мне, грешном. Помолись о царице, о царятах моих, а пуще об Алексее Алексеиче. Похварывает. Девицы мои уж такие резвые, щёки как яблоки, а царевичи — что старший, что младший — болезные.

— Помолюсь, великий государь. Бог милостив.

Царь сел в карету, поехал, а к Аввакуму Богдан Матвеевич Хитрово прыг из возка.

— Благослови, протопоп. Помолись обо мне, грешном.

За Хитрово следом князь Иван Петрович Пронский, главный воспитатель царевича Алексея.

— Благослови, батюшка!

За Пронским князь Иван Алексеевич Воротынский.

— Благослови, Аввакум Петрович! Домой тебя к себе жду. Завтра же и приходи, хоть к заутрене. Помолимся.

Диво дивное! Вчера ты никто, в избушке доброго человека теснишься, а ныне к тебе толпой идут именитейшие люди. Куда денешься — царская любовь!

Ответил Аввакум князю Воротынскому с достоинством:

— На заутреню не поспею, в иное место зван. На обедню к тебе приду.

— Тогда уж приходи на обед.

— Благодарствую.

Никто никуда протопопа не звал, да пусть невольно возносятся. Перед Богом все равны.

18

В Успенском соборе хотел вечерню стоять, да передумал. Отправился в дом к Федосье Прокопьевне, к боярыне Морозовой.

Двери вдовьего дома отворились перед протопопом без мешканья. Встретила его на крыльце казначея Ксения Ивановна.

— Боярыня слушает вечерню, не смеет с места сойти, чтоб тебя, протопоп, встретить.

— Проводи и меня в церковь, вместе с боярыней помолимся, — сказал Аввакум и посокрушался: — Грешен, припоздал. Сам согрешил и других в грех ввожу.

— Боярыня тебе рада, — объявила Ксения Ивановна и пошла впереди, показывая дорогу.

В просторных сенях было светло, пахло мятой, полынью. Первая комната зело удивила протопопа. Полы крашены белой блестящей краской, стены обиты белой узорчатой тканью, будто изморозь выступила. Другая комната была красная, тёмная, тесная. Громоздились шкафы, сундуки, столы. Тяжёлые, витиеватые от резьбы. Всё морёный дуб да красное заморское дерево. Пол выложен яшмой. Иконы на стенах тоже тяжёлые, огромные. Все в ризах, серебро, позолота. На венцах драгоценные каменья, жемчуг.

Книга на столе чуть не со стол. Обложена золотом, а по золоту — изумруды. Аввакум остановился, озирая сокровищницу, но Ксения Ивановна отворила уже следующую дверь, ждала на пороге. Вошли в светлицу. Комната оказалась совсем нехитрая. Дюжина окон по шесть в ряду. Изразцовая золотистая печь, голые лавки. На полу домотканые крестьянские дорожки, на стенах покровы: кружева, всякое плетение. Иконы тоже крестьянские. Прялки возле окон, пяльца.

— Сюда, батюшка, сюда! — шёпотом звала Ксения Ивановна, пропуская Аввакума в комнату-молельню.

Обдало запахом ладана, свечей. Свечей было много, но после светёлки глаза не видели.

Поскрипывало кадило, женский голос читал псалом, и в этом голосе трепетала лихорадка.

— «Господи! силою Твоею веселится царь и о спасении Твоём безмерно радуется».

Чтение оборвалось на мгновение, а когда возобновилось, голос прозвучал, как из колодца:

— «Ты дал ему, чего желало сердце его, и прошение уст его не отринул, ибо Ты встретил его благословениями благости, возложил на голову его венец из чистого золота...»

Колодец был огнедышащей бездной, певчая птица, биясь о стены, выпорхнула почти, но крылья не вынесли жара, вспыхнули, птица вспыхнула, а голос почти умер от переполнившей его страсти:

— «Он просил у Тебя жизни; Ты дал ему долгоденствие на век и век».

Теперь шелестел шёпот, как шелестит пепел:

— «Велика слава его в спасении Твоём; Ты возложил на него честь и величие. Ты положил на него благословения на веки, возвеселил его радостью лица Твоего...»

Аввакум не удержался и подхватил полным голосом это моление о царе и царстве.

— «Рука Твоя найдёт всех врагов Твоих, десница Твоя найдёт ненавидящих Тебя. Во время гнева Твоего Ты сделаешь их, как печь огненную; во гневе Своём Господь погубит их, и пожрёт их огонь».

Глаза привыкли ко мраку и к свечам. Аввакум разглядел попа Афанасия, заканчивающего каждение икон, и чтицу — Феодосию Прокопьевну.

Боярыня и прежде слышала присутствие протопопа, но даже бровью не повела в его сторону. Он видел: виски её светятся белизною. Федосья Прокопьевна глаз не отрывала от Писания, но нежные губы её сами собой складывались в улыбку.

Помогая Афанасию служить, Аввакум и Федосья пели согласно и с особой радостью песнь пророка Аввакума — прозрение о пришествии Божьего Сына:

— «Хотя бы не расцвела смоковница и не было плода на виноградных лозах, и маслина изменила, и нива не дала пищи, хотя бы не стало овец в загоне и рогатого скота в стойлах, — но и тогда я буду радоваться о Господе и веселиться о Боге спасения моего».

Лишь по окончании службы Федосья Прокопьевна подошла к Аввакуму и пала ему в ноги.

— Благослови, батюшка! Пропали мы здесь, в никонианской мерзости.

— Встань, боярыня! Встань! — приказал протопоп.

Благословил, но выговаривал сердито:

— Не люблю служений на дому. Чай, не в пустыне живете. Это в Сибири что ни ель, то храм. Не всюду в Москве по новым книгам служат. Нынче, слышал, вольному воля.

— Когда бы так! — вздохнула боярыня. — Но ты, батюшка, прав. У меня в Зюзине в храме истинное благочестие. Поехали, батюшка, в Зюзино! Отслужи литургию, причаститься у тебя хочу, тебе исповедаться.

— Не мне, Федосья, Господу! Где сынок твой?

— Да в Зюзине. На охоту уехал.

— Вырос.

— Не ахти, батюшка. Двенадцать лет. Был бы больше, женила бы, а сама постриглась...

— Хитрое ли дело — жениться, — усмехнулся Аввакум.

— Для Морозовых, батюшка, простое не просто. За такими родами, как наш, зорко глядят. И царь и бояре.

Дворяночку милую не сосватаешь. Не позволят древнюю кровь молодой разбавлять... Поехали, батюшка, в Зюзино. Смилуйся.

— Афанасий, — попросил Аввакум, — сходи к Анастасии Марковне. Скажи, в имение поехал, к боярыне Федосье Прокопьевне.

— Отнеси, друг мой Афанасьюшко, протопопице десять рублей, — спохватилась боярыня. — На обзаведение. Хлеб пусть не покупает — пришлю. Всё пришлю.

Дала Афанасию деньги, слугам приказала приготовиться ехать в Зюзино, Аввакума же повела в комнату, где лежала книга в золотом окладе. Села говорить о премудростях духовных, но Аввакум сказал:

— Я хочу пить.

Слуга и наперсница Федосьи Анна Амосова — дворянка, уж так похожая на горлицу, будто только что скинула крылья и перья, — принесла кваса, настоянного на изюме, шипучего.

— Все жилочки-кровиночки перебрало! — изумился протопоп зело колючему квасу.

— Голову прочищает, — согласилась Федосья Прокопьевна и открыла книгу на нужном ей месте. — Объясни, батюшка, много раз читывала, а понять не могу. Вот послушай: «И остался Иаков один, и боролся Некто с ним[22], до появления зари; и, увидев, что не одолевает его, коснулся состава бедра его и повредил состав бедра у Иакова, когда он боролся с Ним. И сказал ему: отпусти Меня, ибо взошла заря. Иаков сказал: не отпущу Тебя, пока не благословишь меня. И сказал: как имя твоё? Он сказал: Иаков. И сказал ему: отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль, ибо ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь. Спросил и Иаков, говоря: скажи мне имя Твоё. И Он сказал: на что ты спрашиваешь о имени Моём? (оно чудно) И благословил его Там».

— Что же ты хочешь узнать у меня? — спросил Аввакум.

— Батюшка, смилуйся! Как можно с Богом бороться? Да чтоб у Господа сил не хватило мужика одолеть? Господь Бог ещё и просит: заря уж скоро, отпусти! Почему Господь Бог зари-то боится?

— Читай Осию-пророка: «Ещё во чреве матери запинал он брата своего, а возмужав, боролся с Богом». Об Иакове сказано.

— Как Бог терпел такого? Ведь вон когда ещё не смирялся перед судьбою, во чреве!

— Всякое, что Господом делается, есть притча и тайна, — урезонил Аввакум Федосью. — Кто они, жиды-израилетяне, как не богоборцы? Исуса Христа ни во что ведь ставят. Висят на Господе, на любви Его, как висел Иаков, выходя из чрева, ухватя пяту Исава. А почему Бог зари убоялся? Что тебе сказать? Да стыдно было показать людям и тварям, как Он милует жидов, зная, что они Сына Его по щекам будут хлестать, что им разбойник праведного милей... Потому и обволокла ложь сердца их на веки вечные.

— Не люблю об Иакове читать, — призналась боярыня. — Он ведь за чечевичную кашу да за кусок хлеба у голодного Исава, после трудов его на поле, первородство купил. Исав хлеб вырастил, убрал, смолол, а потом ещё и выкупал у обманщика.

— Трудное место, — согласился Аввакум. — Дети Иакова тоже ведь лукавые. Убили честного Сихема. Он согрешил, да ведь покаялся. За Дину родство своё предлагал, готов был заплатить любое вено... Жиды, они есть жиды. И первый жид — Никон, второй — царь-батюшка.

Брякнул с разгона и смутился. Федосья Прокопьевна аж ахнула:

— Господи, пронеси! Не говори так, батюшка.

— Согрешил, — согласился протопоп. — Я у Господа, у Заступницы — вот тебе крест, Прокопьевна — вымолю. Будет Алексей Михайлович чист и бел, как новорождённая ярочка. Михалыч Бога крепко боится, не посмеет посягнуть на веру отцов. Опамятуется, голубь.

19

И снова катил протопоп в карете.

Изумлялся бегущим впереди и по бокам скороходам, всадникам на белых лошадях, рысящим за каретой шестью рядами, зевакам, ради погляда облепившим заборы, деревья, крыши. Сметливый пострел в новых лапоточках на трубу забрался.

— Сколько же слуг-то у тебя? — спросил Аввакум боярыню.

— Триста.

— За царём меньше ходят, сам видел.

— Федосье Прокопьевне одного возницы хватило бы. Боярыню Морозову, батюшка, везут. Замуж вышла — удивлялась нашим выездам, а муж помер — от страха этак шествую, чтоб никому в голову не пришло обидеть меня, вдову, а того пуще Ивана Глебовича.

В Зюзине поезд боярыни встретили колокольным звоном.

— А это кому слава? Федосье Прокопьевне или тоже боярыне? — не утерпел Аввакум.

— Боярыне, батюшка, боярыне. Я у царицы четвёртая персона. Привыкла, батюшка... По молодости мало что понимала... А нынче... Не скажи ты мне, я бы и не призадумалась.

По широкому двору с кустами цветущей черёмухи хаживали павы и павлины. Сверкая жгуче-чёрным с золотым оперением, бегали между величавыми птицами суетливые крошечные курочки и петушки.

Крыльцо с резными столбами, пол в комнатах, как доска шахматная, мрамором выложен.

Сын Федосьи Прокопьевны, Иван Глебович, выскочил к матушке всклоченный, заспанный.

— На глухарей ходили, на зорю!..

Глаза виноватые, но весёлые. Простите, мол. Незадача! К Аввакуму вежливо под благословение подошёл, глянув вопросительно на мать: кого привезла?

— Сын мой драгоценный, возрадуйся! — сказала Федосья Прокопьевна. — Пожаловал к нам протопоп Аввакум. Полюби батюшку. Его, света, за правую веру в Сибирь гоняли.

— Как ты крестишься? — спросил протопоп отрока.

Иван Глебович вдруг вспыхнул, будто щепочка сосновая, поднял руку, сложив указательный палец со средним.

— Наш человек! — одобрил Аввакум.

А у Ивана Глебовича щёки опять пыхнули.

— Ох, батюшка! — перекрестилась Федосья Прокопьевна.

— Сам скажу! — опередил мать отрок и пал на колени перед протопопом. — Смилуйся! Отмоли мой грех! Я на людях иначе персты слагаю.

— Мы лицемеримся, — призналась боярыня.

— Типун тебе на язык! — вспылил Аввакум. — Любите сладкими словами потчевать. «Ты, батюшка, молодец, что за веру терпишь! Вона, аж до Нерчи допёр! А нам, батюшка, бока наши жалко, спинку нашу белую, боярскую, кнутом не стёганную! На тебя, свет, охотно поудивляемся, поахаем, хваля твою отвагу, а сами — ни-ни! Мы — полицемеримся, нас и не тронут».

— Ты побей меня, протопоп! — заплакала Федосья Прокопьевна. — Возьми кнут потолще, стегай немилосердно, до беспамятства стегай!

Аввакум плюнул, растёр плевок и сел на бархатное креслице, отвернувшись от боярыни, от её сына. Да сообразил: уж очень удобно сидится. Поёрзал, вскочил, на кресло тоже плюнул.

— Как же вам, господам, не лицемериться? Тут мягко, там вкусно. Здесь глазам радость, ушам приятствие... Но будет вам ужо! Плач, скрежет зубов, страдание вечное.

— Поучи нас, батюшка! Поучи! — Федосья Прокопьевна до земли поклонилась протопопу, Иван Глебович лбом об пол ударил.

— Поучиться хотите? Поучу, — согласился Аввакум, — Где у тебя Писание, Федосья?

Анна Амосова, приехавшая с боярыней, тотчас подала книгу.

— Вам, мудроватым боярам, и ученье небось нравится мудреное?.. Отведайте-ка, коли так, «Премудростей Соломоновых». Вот отсюда возьмём: «...не в долговечности честная старость и не числом лет измеряется, седина же есть мудрость для людей, и нескверное житие есть возраст старости». Толкуй читанное, отрок! Толкуй, милый, мы с матушкой тебя послушаем и своё скажем.

— Не смею, — пролепетал Иван Глебович и сделался бледен, как очищенная луковка.

— А ты — смей! Душа твоя, кто о ней больше твоего должен заботиться? Душа, как сундук с золотом. Золото можно растратить попусту, и душу тоже погубить легче лёгкого. Соблазн не только вокруг, но и внутри нас гнездится. В сердце. Дерзай, Иван Глебович.

Обычно девушек с берёзками сравнивают. Ваня тоже был, как берёзка, едва забелевшая. Молодые берёзки на глаза не любят попадаться. То в ольшаник спрячутся, то за ёлками.

От Аввакума, от пронзительных взоров его негде было укрыться, но смутился сам же Аввакум. Запал ему в сердце отрочий испуг. О чём, про что? Но уж такой страх, такая вина плеснула из глаз Ивана Глебовича, что детской этой виной пронзило протопопа до самых пяток.

Иван Глебович, однако, робость пересилил и сказал внятно, в словах не путаясь:

— Не своей дерзостью, приказанием твоим толкую, батюшка, псалом. Мудрость не от седины старости, безгрешная жизнь наполняет человека мудростью.

— Добре! — воскликнул Аввакум. — Теперь слушай, что я прибавлю к твоему толку. Блажен и треблажен тот, кто не языком награду духовную зарабатывает, а несотворением зла ближнему, родне своей, христианам драгоценным. Окаянные и бездумные оттекают от веры Христовой, от истинной старой премудрости. Ловит их бес, прилепляет говном своим к молодой вере. У иного сединой голова изукрашена, как гора поднебесная, но коли возлюбил сей патриарх никонианские книги, седина не спасёт, шлёпнется с высоты разума старопечатных московских книг в бездну. Такой, Господи, хуже младенца, пихает в рот, яко щепу и кал, ложь и неправду блядивых никонианских книг. Сед, многодетен, но младенец!

Аввакум перелистнул страницу, ткнул пальцем в текст.

— «...вознегодует на них вода морская, и реки свирепо потопят их, восстанет против них дух силы и, как вихрь, развеет их. Так беззаконие опустошит всю землю, и злодеяние ниспровергнет престолы сильных». Теперь ты толкуй, Федосья Прокопьевна.

— Ах, батюшка! — боярыня раскраснелась, как давеча сынок её, через строгую личину проступила милая девичья стыдливость.

— Ответствуй, коль спрашивают!

— Беззаконие и впрямь разбойник из худших, — скороговоркой пролепетала боярыня. — Кто бы ни попрал истину, тот и сам грешен, и на других грехов напустил. Поступился совестью патриарх Никон и сам же себя совлёк с престола своего.

— Верно! Сам себя спихнул с Божьего места, — подхватил Аввакум, — «Вознегодует вода морская» — тут толк ясный: грешные праведных будут гнать. «Реки свирепо потопят их» — грешники на праведников ногами встанут, а праведники, хоть задавленные, — не смолчат, праведными словесами стрелять будут метко. Не обмишурится праведник-то, уж как пустит слово-то своё о Христе на собаку никонианина, тотчас неправду в еретике-то и заколет.

Чуть не целую неделю жил Аввакум у боярыни Морозовой, на ум наставлял.

Икалось в те дни святейшему Никону с утра до вечера. Водой того икания было не запить, корочкой хлеба не заесть.

20

Никон и впрямь икал. Собирался на Иордан с утра, помолиться среди расцветших ив{21}. Цветение ивы всякую весну пробуждало в сердце патриарха сладко-горькую тоску.

Но утром попотчевали новостью: царские слуги поймали монаха, который нёс его письмо новому иерусалимскому патриарху Досифею. Никон просил в том письме не поддаваться уговорам московского царя, не ехать в Москву судить святейшего, возведённого на престол Божьей волей. Неистовый самодержец Алексей дерзостно возмечтал, чтобы патриарх был у него комнатным слугой.

За своё письмо Никону не было стыдно, но если монах развяжет язык, то царские слуги узнают, какой слух приказано было пускать в туретчине: патриарх Никон страдает-де за увещевания царя не идти войной на крымских татар, на османские пределы.

— Приготовьтесь гостей принимать, — сказал Никон келейникам. — Коли будут кричать — молчите, станут кости ломать — кричите. Вежливые допросы страшней. На вежливых допросах ловят не на слове, на взгляде. Ну, да Бог милостив. Слуги у батюшки-царя дурак на дураке.

И однако ж, прежде чем идти на реку, Никон просмотрел бумаги, иные отдал келейнику, чтоб унёс в подвал, в амфору с ячменём.

Тут келейник подкатился с виноватыми глазами:

— Смилуйся, святейший! К тебе боярыня. Не всё ещё дорогу к нам забыли.

— Просительница небось! Скажи ей, патриаршье слово нынче дешевле крика петушиного. Царь слышит, да не побеспокоит себя, чтоб даже на бок повернуться.

— Говорил ей, святейший. Не отступает.

— Кто такая?

— Шереметева. Жена Василия Борисовича, что у татар в плену.

— Шереметева... Выслушать выслушаю бедную, да чем помогу? Как её зовут, запамятовал?

— Прасковья Васильевна.

— Она из чьих?

— Дочь Василия Александровича Третьякова.

Никон усмехнулся:

— А Третьяковы-то не чета Романовым, потомки императоров Византии, от василевса Комнина ведут род, от князя Стефана Ховры.

— У боярыни ноги болят! — предупредил, спохватись, келейник.

Боярыню внесли в кресле. Никону пришлось подойти к ней для благословения.

— Святейший! — прошептала Прасковья Васильевна, омыв слезами руку патриарху.

Лицо холодное как лёд, белое как снег. Глаза же будто не перелинявшие к зиме зайцы. И такие же сироты.

— Я о Василии Борисовиче молюсь, — сказал Никон. — Забыл царь большого своего воеводу. Быстро забыл.

— За Василия Борисовича татаре просят тридцать тысяч червонцев... Четвёртый год в плену!

— А я шестой! — сказал вдруг Никон. — Нет у меня, госпожа, ни золотых, ни серебряных. Милостыней перебиваюсь. Милостыню наперегонки несут царским любимцам, и мне несли... Гонимых, госпожа, боятся. Ты смелая, коли к Никону приехала.

Прасковья Васильевна опустила голову.

— Отчего родственники денег не соберут? — спросил Никон с раздражением. — Ведь Шереметевы!.. Мачеха Василия Борисовича — княгиня Пронская. Её брат Иван Петрович, чай, дядька у царевича! Из обласканных...

— Я потеряла надежду, — прошептала Прасковья Васильевна: скажи в голос, и заголосишь на весь монастырь. — К родне лучше не ездить — боятся меня. Как чумы боятся.

— Не поминай красную! Чума, Прасковья Васильевна, страшней всего на свете. Пережили. Я от чумы семейство царя спас... Всё забыл Алексей Михайлович. Меня — первого, твоего мужа — второго. — Посмотрел боярыне в глаза. — Когда соберёшь большую часть выкупа, дам двести червонцев. На чёрный день берегу.

— Кто десять золотых пообещает, кто аж тысячу, но ни один не позолотил моей протянутой руки. — Серые глаза Прасковьи Васильевны стали тёмными. — Не верю тебе, святейший! Не верю в бедность твою! Унесите меня отсюда!

Слуги подхватили кресло, и Никон опамятоваться не успел, как уже по двору прогрохотала карета. С размаха вонзил в пол посох:

— Кому дерзят?! За что?!

Вздымая вихрь, влетел в спальню, упал в одеждах, с посохом, на постель. Лежал, ни о чём не думая, не гневаясь, словно сто лет кряду орал на безумцев во всё горло. Горло и впрямь ломило, будто надсадил.

Разом поднялся, мимо всех, ни на кого не взглянув, ни на единый поклон не ответив, прошёл по дому, по двору, за монастырскую стену и остановился лишь над водами Иордана — Истры.

Вода была кучерявенькая, катила завиток за завитком.

Бережно касаясь рукою пушистых ивовых цыпляток, Никон пробрался через заросли на заветное своё, на потаённое место.

Под ногами сплошь одуванчики — золотая парча земли. Кругом, стена из прутьев. Даже с реки поляна закрыта древней, растущей из-под берега ветлой. Здесь ему было покойнее, чем за каменными стенами. Чувствовал себя, как наседка в корзине.

— Господи, вот он я, грешный! — прошептал Никон, опускаясь на кривой ствол, удобный, как седло.

Смотрел на завитки воды, на пушистые комочки цветущей ивы, тянущиеся к лицу, на гору, на храм Воскресения.

Храм был огромный. Вздымался как облако. Но до завершения далеко[23]. Строить и строить.

— Что я наделал, Господи?! — прошептал Никон, роняя посох. — Что я наделал?!

Бил поклон за поклоном, не произнося даже «Господи, помилуй». Царь стоял перед глазами. Ласковый, умноглазый. Ручкой повёл окрест: «Господи, какое дивное место! Господи, как Иерусалим!»

До сих пор наполнены уши сим царским восторгом:

«О ненавистники! Не грешный Никон придумал Второй Иерусалим. То прозрение вашего царя, помазанника Божия. Это царь увидел и узнал. Потому и названа гора откровения — Елеоном».

Никон медленно поднялся с колен. Осенило вдруг: «Есть Фавор, Голгофа, Вифлеем, а Назарета всё ещё не обрели... Скудельниково! Чем не Назарет? Родина Иисусова...»

Подошёл к реке, зачерпнул ладонью воды, умылся.

— Предтеча, милый! Иоанн, пророк больший! Столько ночей пережито в думах о тебе! Столько молитв и взываний тебе возглашено! Неужто с колеса судьбы невозможно отлепиться? Грязь-то слетает! Что же мне-то не отпасть?

Никон закрыл руками мокрое лицо.

— Господи, что я наделал?! Почему царь, мягонький Алексеюшка, почему он-то хуже каменного жернова?

Встал перед глазами чернявый Паисий Лигарид. Хорь вонючий. На всю Россию навонял, набрехал. За таких вот иудеи страдают. За таких гонят их и жгут.

Три часа без передыху бил поклоны опальный патриарх, но знал сердцем: ничего не воротишь. Воды судьбы перекрутят жернов, и быть зерну мукой...

— Мукой! — вырвалось у Никона. — А всё ж ты, царь, был щенок и подохнешь в щенках. Ещё не завтра одолеешь друга собинного! Не наградил тебя Бог мужеством. Ты и перед жидом Лигаридом будешь на брюхе ползать, как передо мною ползал, ибо по природе ты — червь.

Досада и ярость — пустоцветы. Слово, сказанное всуе, пронзает тратящего Божью благодать.

Расплакался. В детстве так не плакал, от мачехи. И будто суховеем пахнуло: просохли глаза в единое мгновение.

— Погубит Алексей православие.

Сказал и ужаснулся: боли не испытал.

Возвращался в монастырь, чуть не ложась на посох.

Бренность тела обрушилась на душу, как камнепад. И опять не было в нём боли, но желал, чтоб видели, как ему, святейшему, тяжко.

О Лигариде думал. На иудея нужен иудей. Такой же вьюн. Такой же хорь! Иудеи были в монастыре, но мелковатые — окуньки. Лигарид — щука.

— А кто же тогда самодержец-то? — спросил себя Никон и остановился. — Сом сонливый? Брюхо с глазами?

21

От чужой напраслины в человеке души не убывает.

— Ну, Алёша! — говорил Алексей Михайлович, и у него даже голос улыбался. — Смотри!

Пустил с рукавицы белого как снег кречета. Полыхнуло крыльями — замри, не дыши. И замерли батюшка с сыном, и не дышали, глядя на дивный могучий взлёт птицы — величавое, царственное восхождение с выси на высь.

Сокольники отворили клетку, и два селезня кинулись очертя голову на волю.

Царевич Алексей прозевал бросок хищного охотника. Вдруг посыпались перья, закувыркалась убитая в небе птица, а через мгновение как вытрясло над пресветлою землёй ещё одну махонькую подушку.

— Как он! Как он! — У отца слов не было от восторга.

Царевич опустил взгляд.

— Не углядел, батюшка.

— Да я не о том, как заразил! Алёша, милый, ведь он, пламень бел, двадцать ставок сделал! С двадцатой высоты пал на селезней. Куда молнии до нашего Султана! Много кречетов видел, но этот — султан над султанами.

Алексей смотрел на отца и уж так его любил, и белого его кречета, его сокольников, его коней, его земли. Куда ни поворотись, всё ведь царское.

— А знаешь, кто нас теперь потешит? — хитро прищурил глаза Алексей Михайлович.

Показал на гору, на золотые сосны, сверкавшие издали, как струны.

— Будто гусли Давидовы{22}! — пришло на ум царевичу.

— Красно сказал! — восхитился Алексей Михайлович, — Ай, красно! У Симеона научился?

— Да нет, батюшка. Симеон меня латыни учит. Мы читали об Августе Октавиане. Он ещё Божественным нарекался{23}.

— Ишь, богохульник! — изумился государь. — И что же ты вызнал?

— Император Август владел половиной мира, но не войну любил, а мир. Варварских вождей заставлял в своём языческом храме присягать на верность миру.

— Знатно! — похвалил сына Алексей Михайлович.

— Уж и строгий был сей Август! Когорта перед неприятелем отступит, так беда! Каждого десятого предавал казни. Остальных кормил не пшеничным, а одним ячменным хлебом.

— Вот бы и нам так же! — сказал Алексей Михайлович. — Побежал дуролом Хованский от поляков{24}, так его не за столы дубовые, не к лебедям да осётрам — на сухари, без пива, без кваса. Поумнел бы небось!

— Август, батюшка, говорил своим полководцам: «Лучше сделать поудачней, чем затеять побыстрей!» Никогда не начинал войну, если не был уверен, что, победив, получит больше, чем потеряет при поражении. Того, кто ищет малую выгоду большой ценой, сравнивал с рыбаком, который удит на золотой крючок. Оторвись — никакая рыба потери не возместит.

— Я твоему Симеону на пять рублей жалованье прибавлю, — сказал Алексей Михайлович, ужасно довольный. — Ну, сынок, а теперь смотри иную охоту. Бой так бой.

На горе, у сосен, их поджидали ловчие и удивительный всадник в остроконечном колпаке и с орлом на рукавице. Голова без шеи, на плечах лежит. Щёки, как два блина, а подбородок старушечий, пузырёк с волосками, усы растут в уголках рта, рот тоже старушечий, морщинистый. Но удивительнее всего глаза: два длинных сверкающих лезвия.

— Кто это? — прошептал царевич.

— Калмык! — сказал Алексей Михайлович. — Под нашу руку всей своей ордой пошли. Гроза крымских татар. Да и как их не бояться, в плен никого не берут, ни воина, ни мурзу. Режут.

Калмык поклонился царю, поклонился царственному отроку, показал орла. Жуткая тоже птица. Клюв — черепа раскалывать, когти заточены, в глазах — смерть.

Калмык улыбнулся, шевельнул всеми своими несчётными морщинами и жестом свободной руки приказал ловчим начинать.

Под горою, Святогоровой бородой, версты на три, на четыре простирался узкий, поросший травой овраг.

Ловчие пустили по оврагу волка. Калмык, разогнавшись на лошади, кинул с руки орла, и тот поплыл над оврагом, роняя на волка тень крыльев.

Нырнул нежданно. Был и пропал. Но тотчас на дне оврага завизжал волк. Никогда не ведавший опасности с неба, волк кружился на месте, не понимая, кто рвёт его и режет. Упал на спину, отбиваясь лапами от напасти.

Орёл, лениво взмахивая крыльями, взлетел, повис над оврагом, чуть покачиваясь на восходящих потоках воздуха. Волк кинулся из оврага, но был опрокинут и скатился на самое дно. Побежал, прижимая голову к лапам. Орёл гнал его без особого усердия. Когти-ножи висели над зверем и то и дело врезались в спину, в бока. Волк бросался в стороны, замирал, подскакивал. Тогда орёл сел ему на спину и принялся бить клювом по голове, и бил, бил, покуда волк не смирился. Остановился, лёг, умер.

Орёл сидел на жертве, крутил башкой, и на клюве его была кровь.

— Дай ему ещё одного — забьёт! — ахали ловчие. — Башкой-то как поводит! Ищет! Ему и впрямь одного мало.

— Вот тебе и птичка! — изумился Алексей Михайлович.

Посмотрел на Алёшу, а тот белый-белый, и глаза, как у птицы, закрываются-открываются.

— Алёша! А ведь нам с тобой в Измайлово надо поспешать! Новые кусты сегодня привезут.

Тотчас и поехали. С горы верхами, под горой в карету пересели.

...Чудо благоуханное взрастало в царском саду, царскими руками взлелеянное.

Государь всю дорогу говорил о розах, и царевич порозовел, отошёл от кровавой орлиной охоты, сам пустился в рассуждения.

— Батюшка, — говорил он, заглядывая отцу в глаза, — а ведь если по всей Русской земле посадить розы, будет ли перемена?

— Перемена? — не понял Алексей Михайлович. — Ну как же не быть перемене?.. Коли ёлки растут — темно, коли берёзы — светло...

— Нет, — мотнул головой царевич. — Будет ли в поселянах перемена?

— В людях-то? — вопрос показался преудивительным, царь не знал ответа. — От Бога перемены...

— Ну а коли Господь пошлёт, чтоб розы возле изб развелись?

— Возле изб? Где же их набраться, сынок, розовых кустов? Мне ведь из-за моря их привозят. И задорого!

— Ну а если разведутся? По Божьей воле? Как рожь, как репа!

— Пожалуй, переменятся! — сказал Алексей Михайлович.

— Да ведь тогда, я думаю, избы тоже переменятся.

У Алексея Михайловича от такого рассуждения дух перехватило: какого царя посылает Бог будущей России! «Я думаю». Десять лет всего, а уж — «я думаю».

В Измайлове царя и царевича встречал не садовник, а Родион Стрешнев. Не больно любезную привёз новость. Напрасно посылал великий государь быстрого гонца в Астрахань. Наказ вёз, как встречать «иерусалимского и антиохийского патриархов, сколько им корму давать. На какие вопросы ответствовать, а какие ни за что не слышать, в ум не брать и не сметь, не сметь пускаться в рассуждения».

Патриархи не приехали и не собирались приезжать. Алексей Михайлович про то знал, но у него была-таки надежда. Всё ведь в руках Божьих. Промыслит, и поедут как миленькие... Да только, видно, никакой молитвою Господа на свои хотения не перетащишь. Не тот век! Не та вера!

Ревновал Алексей Михайлович Господа к иным векам да к евреям, коим Иегова являлся, слушал их, прощал им грехи каменные. Сколько раз к сатане липли, как мухи к мёду... Поди ж ты, иудеям — любовь, а русским — терпение.

Одно терпение от века и до скончания времён.

Поговорив со Стрешневым, подосадовав на свою досаду, решил государь окропить розы святою водой, молебен отслужить. Не погубил бы Господь цветы за умничанье. Тотчас отписал своею рукою два приказа. Первый — «ко властям Живоначальные Троицы в Сергиев монастырь к архимандриту Иосафу, к келарю старцу Аверкию, к казначею старцу Леонтию Дернову», второй — «в Саввин монастырь к архимандриту Тихону, к келарю Вельямину Горсткину, к казначею Макарью Каширскому — прислать в Измайлово масло освящённое, святую воду да воду ж умовенную». К письмам государь приложил по пяти рублей милостыни.

22

На молебен поспел Фёдор Михайлович Ртищев. Служили в саду. Благостно было у царя на душе.

Ртищев привёз воспитаннику подарочек. Литой стеклянный шар, расцвеченный изнутри фиолетово-голубой, от густого до нежного, спиралью. Сколько ни смотри, всё равно удивительно.

Государю же поднёс известьице, и опять-таки не из приятных: в Замоскворечье, в Садовниках, где церковь Софии Премудрости Божией, прихожане сожгли новый служебник. А служит в той церкви в иные дни протопоп Аввакум. К нему многие ходят, ибо из семи просфир частицы берёт, не из пяти, как указано Никоном и духовными властями.

Алексей Михайлович никак на тот сказ не откликнулся. Иное поразило его, иное утихомирило душу и жгучее движение крови по жилам.

Царевич, поспавши после обеда, собирал землянику в дальнем углу сада. Там дикая земля, берёзки островком. Весёлое место! Лисички до того щедро родятся — ступить некуда, как по золоту ходишь. Земляника там аж чёрная, слаще изюма, съешь горсточку, а благоухаешь целую неделю.

Садовники показали государю, где его сынок. Алексей Михайлович и поспешил к берёзкам. Смотрит, стоит Алёша, к дереву спиной прислонясь, а на ладони у него — шмель. Огромный лохматый шмель! Такой если ужалит — света белого не взвидишь. Алёше ни на мал золотник не страшно, дивится на шмеля, а на лице сияние, будто от крыльев белых, ангельских. Шмель взгуднул, прошёлся по ладони и полетел себе по делам своим, по шмелиным.

Испугалось у Алексея Михайловича сердце, не посмел сыну признаться о том, что видел. Алёша же, словно ничего и не случилось, подбежал к батюшке, повёл лисичек показывать, собрал горсточку ягод, поднёс.

Тут как раз и пожаловал Фёдор Михайлович.

Молебен о цветах — радость редкая.

Всем было хорошо, каждый чувствовал ангела за правым плечом.

И в такой-то вот богоданный час Алексей Михайлович кинулся вдруг к сокольнику, к тому, что кречета Султана пускал на селезней, к Кинтилиану Тоболкину.

— Бляжий сын! Покажи руку! Как крестишься, говорю, покажи!

Сокольник, перепугавшись, протянул к царю длань с сомкнутыми вытянутыми двумя перстами. Опамятовался, присоединил к двум третий, большой.

— То-то же! Архиепископ крестится тремя, царь — тремя, а он, раб, как ему угодно. Али беду хочешь навести на своего государя? — Размахнулся сплеча, покалечил бы, да увидел страдающие глаза сына. Гнев так и фыкнул, дырочку в пузыре сыскал. Толкнул от себя государь сокольника: — Крестись как следует, дурак.

Молебен продолжался, служил архимандрит Павел, хорошо служил, пронимал словом и вздохом. Тоболкин позабылся, внимая молитвам. Персты снова сложились по привычке, как с детства складывались, как всю жизнь. Не так уж и много лет новшествам.

— Ах ты, враг! Ах, сукин сын! — государь кинулся на сокольника с кулаками.

Оглоушенный ударом, Тоболкин отмахнулся невольно да и въехал великому государю по губе.

— Драться?! Взять его!

Напали на сокольника со всех сторон, повалили, поволокли... Взмолиться не успел, а уж ноги-руки закованы в железо. Кинули на телегу, и полуголова Василий Баранчев с десятью стрельцами повёз государева преступника в Москву, в Разбойный приказ.

У царя губа кровоточила.

— Ты уйми своего протопопа! Уйми, говорю! — кричал государь на Ртищева.

Всю ночь царевич не сомкнул глаз, молился об отце. Алексей Михайлович услышал через стену шевеление, встал поглядеть, а сын перед иконами, на полу.

— Мои грехи замаливаешь, голубь ты мой!

Заплакал государь, велел лошадей закладывать. Погнал в Москву. Под полыхание зари по тюрьмам ходил, раздавал милостыню.

Сыскали в Разбойном приказе Тоболкина, а он уж бит и при смерти.

Поспешил государь в Большой дворец, лекарей к сокольнику послать. По дороге Аввакума встретил. Высунулся государь из оконца кареты.

— Батька! Помолись обо мне, грешном! О царевиче, свете, помолись!

Аввакум в ответ закричал, кланяясь:

— Помолюсь, великий государь! Помолюсь, Михалыч!

23

Евдокия Прокопьевна, сестрица Федосьи, сидела с протопопом Аввакумом на крыльце, душу изливала, а он глянул разок на неё, княгиню Урусову, и сказал:

— Помолчи, дура! Бог ради тебя старается, а ты языком треплешь.

В тот закатный час и вправду творилось чудо на небесах, над Москвою-городом, над Русью-матушкой, над царём и мужиком, над птицами, над муравьишками...

Три солнца шло на закат. Два ярых, злато кипенных, третье — тёмное, пустое. Те, что светом полыхали, разделяла туча. Третье, тёмное, стояло в особицу и было, как бельмо.

— Батюшка, не к концу ли света? — спросила Евдокия Прокопьевна, увидевшая наконец, что на небе-то творится.

— Молчи! — приказал Аввакум.

— Федосью, может, позвать?

— Да умри же ты, сорока! Умри от страха! — замахнулся на бабу протопоп. — Твори молитву тихую, без слов, душой молись, пропащая ты щебетунья!

Недолгим было видение. Облако распласталось вдруг да и закрыло все три солнца.

— Господи! Если про нас Твоё видение, смилуйся! — прошептала Евдокия Прокопьевна.

Из сеней вышел Иван Глебович, негромко спросил:

— Батюшка Аввакум, что это было? Сказанье Господнее или предсказанье?

— Клади еженощно поклонов по тыще да живи, как Христос указал. — Страшного Суда не испугаешься.

— Наш нищий Никанор тоже так говорит. Уж целую неделю в дупле сидит да ещё просит кирпичом заложить дупло-то.

— Монах?

— Монах.

— Гони ты его, Иван Глебыч, искусителя, со двора, — посоветовал Аввакум.

— Да за что же?

— Помнишь, что с Исаакием, затворником печерским, стряслось? Роду он был купеческого, торопецкий лавочник. Небось немало скопил грехов, пока в лавке ловчил. Фамилия тоже была для купца подходящая — Чернь. Вот, видно, и решил всё чёрное единым махом с души соскресть. Едва постригся, натянул на себя сырую козлиную шкуру и, войдя в пещеру, велел засыпать дверь землёй. Семь лет сидел безвыходно. Думаешь, пророком стал? Целителем? Самого пришлось от болезней выхаживать, отмаливать, ибо высидел бесов. Явился ему злой дух в образе Лжехриста, а он раскорячился душонкой: мол, ахти, ахти, до святости домолился, да бух сатане в ноги, копыта лобызать. От радости все молитвы из башки вылетели. Крестом, худоба духовная, забыл себя осенить. А такие забывчивые сатане первые друзья. Вволю бесы натешились над гордецом... Два года колодой лежал, до червей в боках... Господь милостив, сподобил Исаакия познать святую силу. На горящую пещь босыми ногами становился, щели закрывал огню... Для затвора, Иван Глебыч, боярский двор не подходящее место. Гони Никанора в монастырь, где есть крепкие наставники.

— Спасибо за науку, — поклонился Иван Глебович. — Матушка на трапезу зовёт, она нашим нищим ноги омывает.

— Всё-то у вас своё! — заворчал Аввакум. — Нищие и те «наши». Чего им у вас, у богатеев, нищими-то быть? Дайте деньжат, землицы, пусть сеют, пашут... Не всякий небось дворянин так живёт, как нищие боярыни Морозовой.

Иван Глебович опустил глаза. Не ожидал такой суровости от духовного отца.

Федосья Прокопьевна и впрямь с лоханкой нянчилась, своими ручками ноги нищим мыла, отирала полотенцем. По ней-то самой уж вши ходили. Как умер Глеб Иванович, ни разу не была в бане. Только женское естество своё после месячных водой тёплой баловала.

Нищих у боярыни в доме жило пятеро.

Принесли щи в большом горшке, ложки. Федосья, Евдокия, Иван Глебович, Аввакум сели с нищими за один стол.

Похлебали, поели каши, пирогов с грибами. После обеда Федосья Прокопьевна сказала сыну:

— Показал бы ты батюшке наших птиц.

— Пошли, батюшка! — охотно согласился Иван Глебович.

Повёл протопопа на птичий двор.

— Нам от боярина Бориса Ивановича достались и соколы, и голуби, да ещё скворцы.

— Скворцы? — удивился Аввакум. — Зачем боярину скворцы понадобились?

— Они все певучие, да ещё и говорящие. Борис Иванович приказал скворцов-то наловить в Большом Мурашкине. Приказ исполнили, а Борис-то Иванович взял да и помер. Так всех птиц на наш двор привезли, моему батюшке, Глебу Ивановичу...

Не думал Аввакум, что птицы могут гневаться не хуже людей.

Две большие липы, и между ними длинная крыша на столбах, и всё это под сетью. Скворцы, завидев людей, взмыли в воздух, орали человеческими голосами: «Здравствуй, Борис Иваныч! Дай зёрен, Борис Иваныч! Пой, скворушка! Пой, скворушка!» Гроздьями повисали на сетке, теребили клювами витой конский волос. Летел пух, пахло птичьим помётом.

— Сколько же здесь скворцов? — изумился Аввакум.

— Тысячи три, а может, и пять.

— Но для чего они?

— Для потехи...

Аввакум посмотрел на отрока жалеючи.

— Что же ты не отпустишь птиц?

— Не знаю... Мы их кормим. Не хуже голубей.

— Отпусти! Лето на исходе, отпусти. Птицам за море лететь. Ожирели небось под сеткой.

— У матушки нужно спросить.

— Ты, чтоб комара на лбу своём шмякнуть, у матушки соизволения спрашиваешь? Добрые дела по спросу уж только вполовину добрые.

— Да почему же, батюшка?

— А потому, что за доброе человек такой же ответчик, как и за злое. Кто делает доброе, тот много терпит.

Глаза у Ивана Глебовича были перепуганные, а нос всё же кверху держал, губы сложил для слова решительного.

— Ну-кася! — схватил косу, стоявшую у сарая, полосонул по сетке, да ещё, ещё!

Тотчас в прореху хлынул живой, кричащий, свистящий поток. Прибежали слуги.

— Снять сети! — приказал Иван Глебович.

Скворцы рыскали по небу. Одни мчались прочь, может, в Большое Мурашкино летели. Другие садились на соседние деревья, на крыши конюшен, теремов, на кресты церквей. И на всю-то округу стоял всполошный крик: «Здравствуй, Борис Иваныч! Дай зёрен, Борис Иваныч! Пой, скворушка! Пой, скворушка!»

Прибежала Федосья Прокопьевна, за нею Евдокия, домочадицы.

— Божье дело совершил твой сын, — сказал Аввакум боярыне.

— Слава Богу, — перекрестилась Федосья Прокопьевна. — Борис Иваныч не обидится... Я всё не знала, что делать со скворушками. А вон как всё просто... Петрович, к тебе сын пришёл, Иван. Фёдор Михайлович Ртищев зовёт тебя о святом правиле говорить.

— Ну так молитесь за меня, Прокопьевны! Фёдор Михайлович ласковый, а сердце ёкает, будто в осиное гнездо позвали.

24

Не многие из окольничих побегут на крыльцо встречать протопопа, а Ртищев опять-таки не погнушался. В комнатах Аввакума ждали архиепископ рязанский Иларион, царёв духовник протопоп Лукьян Кириллович.

Поклонились друг другу, помолились на иконы. Лукьян Кириллович начал первым прю:

— Досаждаешь ты, батька, великому государю. Он тебя, свет наш незакатный, любит, жалеет, а ему на тебя донос за доносом, один другого поганее. Мятеж Аввакум поднимает, учит восставать на церковные власти, просфиры выкинул, теперь вот служебники в Садовниках пожёг.

— Я не жёг.

— Ты не жёг, да слово твоё — огонь.

Лукьян Кириллович человек был красивый. Русая пушистая борода, большой лоб. Такой лоб хитрых мыслей про запас не держит. Глаза карие, строгие, но с лаской.

— Ты, Лукьян, русак, и я русак. Чего нам врать да пустомелить? Никон шесть лет пробыл в пастырях — и шесть разных книг по церквам разослал. В какой из шести благочестие и правда?

— Святейший Никон приказал править книги по писаниям Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоуста, Иоанна Дамаскина, по заветам московских митрополитов Петра, Алексия, Ионы, Филиппа{25}, — вставил твёрдое словечко Иларион.

— Никон — сатана! — Аввакум плюнул на три стороны. — Все старопечатные книги ваш святейший объявил порчеными, всех святых угодников русских в еретики произвёл. Где он, Никонище, книги-то покупал нас, дураков, на ум наставлять? В Венеции! Вот уж место! Мерзопакостнее не скоро сыщешь. Папежеский блуд в тех ваших книгах, и больше ничего.

— Ты не ругайся, — приструнил протопопа Ртищев. — Давай рядком говорить.

— Давай, господин! Давай рядком. Живописцев, русским не доверяя, Никон выписал из Греции. Посохи у него — греческие, в глаза чтоб лезли. Клобук — греческий. Большой любитель бабам нравиться. Вся Никонова мудрость заёмная, святость чужая... У него если и есть что русского, так руки, коими он душил и гнал православное священство от края до края. Вон как кидал! Я в Дауры отлетел, Неронов — в Кандалакшу, а епископ Павел Коломенский — аж на небо. В срубе спалил честного мужа.

— Никон государю ныне не указ, — сказал Лукьян. — Но доброго и учёного от святейшего немало перенято. Доброе хаять грех.

— Кого, чему Никон научил? Чему?! — Слова так и заклокотали в устах батьки Аввакума. — За всю свою жизнь — в архимандритах, митрополитах, в святейших патриархах — Никон ни единой школы не устроил. Ни единого гроша не истратил на учение юных. Ему саккосы было любо покупать, на жемчуга денежек не жалел, на цветное каменье.

— А монастыри его за так, что ли, построены? — закричал в сердцах Иларион, — Я Никону не друг. Но Крестный монастырь в Кеми — его рук дело, Иверский на Валдае — его, а Воскресенский на Истре? Что ни год, то краше.

— На Истре?! Это у тебя на Истре, у него на Иордане... Подождите, Никон вам ещё и рай построит, и Царствие Небесное. Погляжу потом на вас...

Не договорил, но так сказал, что Лукьяну почудились огненные отсветы на лице протопопа.

— Строить — не рушить, — сказал примиряюще Фёдор Михайлович.

— Да вот и он строит! — Аввакум ткнул пальцем в Илариона. — Видел я вчера одну икону. Симеон Ушаков писал...

— Макария Унжинского, что ли{26}?

— Макария... Желтоводского.

— Унжинского и Желтоводского. Придирчив ты к словам, Аввакумушка. Иначе мы с тобой в прежние годы беседовали, в келье моей, в обители Макария.

— Ты другое скажи! Для чего икону заказывал изографу Ушакову, ради святости Макария или ради твоей похвальбы перед великим государем? Макарий на иконе не велик, зато велика каменная ограда, велик собор Троицы, не законченный, без куполов, да ведь кто строил? Преподобный Макарий, предстоятель на небесах царствующего рода?.. Ты строил, себя перед царём выхвалил.

— Ты, Аввакум, не старайся, не рассердишь, — сказал Иларион, улыбаясь одними зубами. — Тебя батюшка мой любил, и я тебя люблю. Худое ли дело соборы строить? Отнекиваться не стану, желал, чтоб государь увидел, какова ныне обитель. Заслужить похвальное царское слово — дело, угодное Богу. А тебе самому не радостно разве, что храм Троицы в камне выведен? Не о том ли лбы ушибали, молясь ночи напролёт?

— О спасении молились, — сказал Аввакум. — Храм поставить — лепо, да не лепо возглашать ко Господу «Верую» без «истинного». Покажи, Иларион, язык. Не усыхает ли язык у тебя?

Протопоп Лукьян тревожно заёрзал в удобном кресле.

— О догматах, Аввакум, давай говорить... К чему поминать то да сё? Я на явление Казанской Богоматери в Туле служил. Так государь велел прислать серебряный оклад для местной иконы, а мне ради благолепия — золотую ризу, золотой крест, Евангелие в серебряном окладе — то, что в Белоруссии обретено. Мне, что ли, великолепие нужно? Оно людям дорого. Дорога забота государя о красоте, о величии внешнего и внутреннего благочестия. Оттого служим по новым правилам, что так служат во всех царьградских, во всех греческих и всего святого Востока церквах.

— Господь Бог ещё отрежет вам уши. Сложит в сундук да и выставит народу напоказ.

Фёдор Михайлович, сокрушённо качая головою, открыл книжицу собственного рукописания и прочитал:

— «Когда православные просили Мелетия преподать краткое учение о Пресвятой Троице, то он сперва показал три перста, а потом, два из них сложив и оставив один, произнёс следующие достохвальные слова: три ипостаси разумеем, о едином же существе беседуем. При сих словах Мелетия осенило великим пресветлым огнём, будто молния слетела с ясного неба!» — Ртищев отложил книжицу и посмотрел на Аввакума кротко и приятно. — Как нам не слушать завет святителя? Ладно, что был он архиепископом славного града Антиохии, но он крестил и растил Иоанна Златоуста, а Василия Великого рукоположил во дьяконы. А уж как стоял за Христа против ариан — тому свидетелем три его изгнания.

— Святитель Мелетий был председателем Второго вселенского собора, — сказал Иларион, — и во дни собора был взят Господом на небеса{27}. Доподлинно известно: благословляя народ перед первым заседанием, учил, как нужно творить крестное знамение, а именно тремя сложенными воедино перстами.

— Что говорено и заповедано Мелетием Антиохийцем, я знаю, — сказал Аввакум. — «Бог по Божеству и человек по вочеловечению, а бо обоем совершён». О двух естествах. Вот что заповедано Мелетием. Значит, и знаменоваться надобно двумя перстами. Пётр Дамаскин[24] тоже не по-вашему глаголет: «Два перста убо, и едина рука являют распятого Господа нашего Исуса Христа, в двою естеству и едином составе познаваема».

Царский духовник Лукьян, поглядывая на протопопа, быстро листал книгу.

— Аввакумушка! Слушай! «Три персты равно имети вкупе большой да два последних. Тако святые отцы указано и узаконено». Сей сборник митрополита Даниила{28}. Ты скажешь — о двоеперстии речено. А ведь это сказ о сложении перстов архиерейского благословения.

— Почитаем Ефрема Сирина, — предложил Ртищев, открывая книгу. — «Блажен, кто приобрёл истинное и нелицемерное послушание, потому что такой человек подражатель благому нашему Учителю, Который послушлив был даже до смерти. Итак, подлинно блажен, в ком есть послушание, потому что, будучи подражателем Господу, делается Его сонаследником. В ком есть послушание, тот со всеми соединён любовью».

— Господу послушен, да не сатане! — закричал Аввакум. — Смотри, Ртищев, в «Стоглав». Там написано: «Кто не знаменается двемя персты, якоже и Христос, да есть проклят».

— Двоеперстие — обычай Западный, — сказал Иларион. — Папа Лев IV[25] усердно насаждал двоеперстие, но и среди латинян были отцы твёрдые. Лука Туденский говаривал: «Мы знаменуем себя и других с призыванием божественной Троицы тремя перстами простёртыми, то есть большим, указательным и средним, другие два пальца пригнувши».

— Зело учёный человек Максим Грек[26] иначе учил, — возразил Аввакум. — «Жезл твой и палица твоя: о дву во палице составляется». Все ваши ухищрения — корм змею. Станет толст и могуч погубитель, вскормленный неразумными. И будет по речению святых отцов: «Внидет в люди безверие и ненависть, ссора, клятвы, пиянство и хищение. Изменят времена и закон и беззаконующий завет наведут с прелестию и осквернят священные применения всех оных святых древних действ, и устыдятся Креста Христова на себе носити».

Пря книжников — испытание веры, разума, тела. Петухи уже четвертую зорю кричат, а засадные полки несокрушимых истин ещё только являются на поле брани.

Осоловеют спорщики, повянет мысль, ярость обернётся корчами зевоты, но ударится слово о слово, как туча о тучу, полыхнут молнии, и опять никнут языки огня на свечах, распахиваются, колебля воздух, огромные фолианты, трещат страницы, так в бурелом сосна стучит о сосну. Пророчества и толки древних — раскалёнными каменьями падают на головы. Пещь гнева чернее пушечного жерла.

Три дня в одиночку против троих стоял Аввакум, сокрушая слово словом.

Ни единой буквицей не поступился батюшка. На четвёртый день бойцы изнемогли, да так, что на заутреню не поднялись. Аввакум первым воспрял от куриного короткого сна. Ушёл в церковь, оставил на поле распри поверженных.

Рек Ртищев Илариону да Лукьяну со слезами на глазах:

— Быть бы протопопу вторым Златоустом, да не наш!

Послал Аввакуму пуд мёда.

Семейство и домочадцы обедали, когда пришли к их трапезе двое: пожилой, в рясе, и юный, в цветном весёлом платье.

У порога темновато, стол от двери далеко. Сказал Аввакум пришедшим:

— Садитесь возле меня, ешьте.

И когда, помолясь, подошли и сели, увидел батька: Кузьма, брат, а молодой — сын брата.

Соблюдая правило насыщаться дарами Господними в благоговейном молчании, протопоп лишнего слова не проронил, но потекли из глаз его неудержимые слёзы, приправляя пишу.

Отобедали, сотворили благодарную молитву, и обнял Аввакум Кузьму, и ревели оба, не стыдясь глядевших на них.

— Радуйтесь! — сказал наконец Аввакум детям и спросил сына Кузьмы: — Прости, племянник, запамятовал имя твоё. Тебе было года два-три, когда угнали нас в Сибирь.

— Макар! — назвался с поклоном отрок.

— Смотрю на тебя, а вижу матушку свою, Марию. Та же кротость в облике, тот же свет в глазах.

Кузьма согласно кивал головою.

— Радуйтесь! — снова сказал Аввакум детям. — Есть у вас в Божьем мире родная кровь. Хоть один он, Макар, из всего потомства остался, а всё не сироты.

— Были робята у Герасима, у Евфимушки, забрал Господь в моровое поветрие, — перекрестился Кузьма, — Есть родня в Поповском, в Григорове.

— Те люди по крови родные, по делам хуже чужих, — помрачнел Аввакум. — Как батюшка помер, выставили меня из Григорова старшие братцы, не пожелали делить доходы, а ведь прихожан в Григорове было много. Микифора да Якушку помнишь, Кузьма?

— Плохо. Микифор в Поповском священствовал, когда я, грешный, родился, а Якушка у батюшки в Григорове дьячком был.

— Кто старое помянет, — перекрестился Аввакум. — Ты меня, Кузьма, не ругай, живём в Москве, а не виделись. Я и дома редкий гость... Три дня и три ночи о догматах глотку драл с Ртищевым, с царёвым духовником Лукьяном да с Иларионом. Водишь с ним дружбу?

— Больно высок для простого батьки! Да и живёт от нас, грешных, далековато. Я, братец, в Нижнем Новгороде хлебушек жую, на посаде Архангела Гавриила. В мор убежали. Спас Господь. С Иларионом-то вы не разлей вода были.

— Были! В каретах полюбил ездить. За карету Христа продал. Эх, люди, люди! Отец — святой человек, братья — люди смиренные, что Пётр, что Иван. Он ведь тоже Иван. Иван-меньшой. Ты помнишь?

— Вакушка! Как не помнить?! Я в Лыскове был, когда московский пристав заковал попа Петра да дьякона Ивана в железа. Неронов отбил Иларионовых братьев. Привёл всё Кириково, всё Лысково. Приставу добре бока намяли. Он за пистоль, а ему по морде. Досталось потом одному батьке Неронову, в Николо-Карельский монастырь сослали.

— Жалко мне Илариона, — досадливо потряс головою Аввакум. — Как же мы с ним молились! Какие разговоры говорили об устроении церкви, благомыслия! Никон его смутил...

— Богатой жизни отведал... Он ведь женился на сестрице Павла Коломенского.

— Достаток у них с Ксенией был, а богатства — нет. Недолгое послал им Господь счастье. Как Ксения померла, Иван тотчас и постригся. Я в том году в Москву бегал... Двадцать лет минуло.

— Шестнадцать, — вставила словечко Анастасия Марковна.

— Пусть шестнадцать, — согласился Аввакум. — Постригли Илариона в день собора Архистратига Михаила. А на другой уже год в игумены избрали. Батюшку-то его, Ананию, в патриархи прочили...

— Иларион, ничего не скажешь, распорядительный, расторопный.

— Косточки у него мягкие! Не косточки, а хрящики. Змей змеем. Колокола не отзвонили по восшествию Никона — Иларион уж на пороге, поклоны смиренные отвешивает.

— Не сразу он в силу вошёл, — не согласился Кузьма. — Иконой Макария Желтоводского царю угодил да каменными храмами. При нём ведь монастырь из деревянного стал каменным. Колокольню с часами поставил.

— Часы и на деревянной были.

— А колокола? При Иларионе «Полиелейный» отлили. Во сто восемь пудов! «Славословный». В «Славословном» семьдесят три пуда.

— Не слышал о колоколах.

— Да тебя в те поры как раз в Сибирь повезли...

— Говорят, Иларион из игумнов в архиепископы за год скакнул?

— За год. Никон перевёл его в Нижний, в Печерский монастырь. Посвятил в архимандриты. Полгода не минуло — вернул в Макарьев, а через три недели кликнул в Москву и сам рукоположил в архиепископа рязанского и муромского.

— Господи! Да что мы об Иларионе-то? Кузьма, родной! Помнишь, как твоими штанами налима на Кудьме поймали?

— Как не помнить? — засмеялся Кузьма. — И твой гриб помню. Стоим с Евфимкою на крыльце, царство ему небесное, а тут ты идёшь: вместо головы гриб. Евфимка-то заголосил от страха.

Аввакум рассмеялся, да так, что на стол грудью лёг.

— Грехи! Грехи! — кричал сквозь смех, утирая слёзы. — Гриб-то был — во! Дождевик! Табак волчий. Невиданной величины! Тащить тяжело, бросить жалко: показать чудо хочется. Сделал я в нём дыру да и надел на голову.

Хохотали всем семейством.

— Вакушка! А ведь ты смешлив был! Ты засмеешься — весь дом в хохот, — вспомнил Кузьма.

Аввакум вдруг взгрустнул.

— Был смешлив, стал гневлив. Меру бы знать. Нет во мне меры. В батюшку. Помолимся, Кузьма, о родителях наших. Пошли, брат, в боковушку.

— Меня возьми, батька! — зазвенел цепями Филипп-бешеный.

Кузьма, потевший от близости сего домочадца, побледнел, Аввакум улыбнулся, перекрестил Филиппа, снял цепь с крюка, повёл бешеного с собой.

— Филипп молодец! Исусову молитву выучил. По три тыщи в день читывает, с поклонами.

Помолились, да недолго. Пришли за Аввакумом, позвали на Печатный двор, к сказке. Расцеловался с братом, с племянником, поспешил на долгожданный зов.

Сказкой в те времена называлось царское государственное слово, назначение на службу.

Сказку Аввакуму говорил Симеон Полоцкий, новоиспечённый начальник царской Верхней типографии. С ним были Епифаний Славиницкий да Арсен Грек. Епифаний, бывший киевлянин, жил в Чудовом монастыре, нёс послушание справщика монастырской типографии. Арсен Грек, высоко залетавший при Никоне, извернулся и был теперь правой рукой Паисия Лигарида.

Все трое перед Аввакумом выказали приятствие и приветливость. На столе лежала новоизданная, правленная Псалтирь.

Поглядел протопоп на государевых умников. Высоколобы, узколицы, тонкогубы. У Арсена Грека глаза чёрные, у Епифания и у Симеона — серые, и блестят, и живут, но холодно, что от чёрных, что от серых.

«Чужие люди!» — погоревал о России Аввакум.

В жар его кинуло: снова один перед тремя.

Симеон Полоцкий положил белую руку свою на Псалтирь. И, ничего не говоря, поглядел на протопопа умнёхонько.

— Экие вы люди! — тряхнул головой Аввакум. Придвинул к себе книгу, открыл наугад, повёл перстом сверху вниз, прочитал: — «Помощник во благовремениих в скорбех». — Поднял глаза на учёных мужей. — Читывал, господа, ваши усердные труды. Сие, господа, — порча Господнего слова. В старых добрых книгах сей псалом переведён просто да ясно: «помощник во благо время в печалях». «Во благовременнии!» Языку ломанье, вихлянье мысли.

Повернул несколько страниц.

— «Да будет, яко трава на здех»... Откуда взялось «здех»? Кто умник? «Здех» — по-русски «здесь*. О другом Давид говорил: «Да будет, яко трава на зданиях». На кровлях, значит!

Ещё перевернул несколько страниц.

— «Держава Господь боящихся Его». Было лучше — «боящимся Его». Покалечен смысл.

Прочитал глазами. Ткнул пальцем в строку:

— Смотрите сами, что натворили. «Явится Бог богов! Кощунство, господа! До того вы расстарались, что позабыли: Бог един. В старой, в православной Псалтири писано: «Явится Бог богом в Сионе».

Брезгливо оттолкнул от себя книгу.

Симеон, Арсен и Епифаний молчали.

Аввакум встал, пошёл из палаты прочь. Ни слова вдогонку.

Обернулся:

— Кто вас прислал по наши души? Серой от вас пахнет.

Брякнул за собой дверью и тотчас покаялся перед невинным деревом:

— Прости меня, Господи!

Смолчали мудрецы. Не донесли, но и к делу не позвали.

Остался Аввакум без места.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Енафа ещё при звёздах уехала в Лысково отправлять корабль в Астрахань. Товар — мурашкинские шубы и овчины. А втайне ещё и пушнину. Потому втайне, чтоб разбойников, сидящих на горах Жигулёвских, не всполошить. Десять молодцов под видом корабельщиков вооружила Енафа пистолетами и пищалями.

Анна Ильиуична, вдова Бориса Ивановича Морозова, подарила мортирку[27]. Тоже в торговлю пустилась, дала Енафе на продажу свои старые, но великолепные шубы: две куньи, две песцовые да соболью.

Савва в дела жены не пожелал вникать. Ему на мельнице было хорошо.

Проводил Енафу и пошёл на плотину, поглядеть, нет ли где какой прорухи.

Низко над землёй висел Орион. Название созвездия Савва ещё под Смоленском узнал, от немецкого майора. Зимние звёзды. Летом их видят разве что сторожа да пастухи. Перед зарей являются на небе.

На плотине послушал, как переговариваются струйки воды, бьющие через щели в досках. Говор был привычный, Савва сел на любимый пенёк и смотрел под мельничье колесо, на колыхание воды у плотины. Звёзды на той большой воде качались, как в люльке, и среди чистого, пронзающего душу запаха реки пахло звёздами, кремнёвой искоркой. С запахом звёздных вод для Саввы сравнимой была только околица, коровья пыль.

«Господи! — думал Савва. — Какую быструю жизнь послал ты мне, грешному!»

Вдруг вспомнил детский свой сон. Уже в поводырях ходил. Бог приснился. Некто невидимый поднёс ему на ладонях два огромных глаза, каждый с небосвод, и строго сказал: «Смотри, радуйся, страшись!»

Слепец Харитон, от которого тогда простодушный малец не утаил чудесного сна, три раза с вывертом ущипнул за кожицу на рёбрышке — по сей день чешется — и так истолковал видение:

— Смотри, лень ты наша, смотри так, чтоб и мы видели. Смотри, неслух, радуйся Божьей красоте, чтоб и мы радовались. Страшись, дурень, когда углядишь, что всем нам пора шкуру спасать.

Плеснуло! Да не плеснуло, а взгорбило воду, пояс Ориона вскрутнулся, ушёл в воронку под колесо.

— Сомище! — решил Савва и почувствовал: в прошлое утягивает. Внутренним зрением увидел соблазнительницу свою. Как вбирала она, мучимая любовью, всю плоть его: руками ласковыми, теплом тела, сокровенной влагой своей, светом и слезами глаз. А уж плакала — дождь так не вымочит, а уж смеялась — будто солнце в ливень.

Думал о той, о первой, но перед взором стояла Енафа.

Уловил на воде неясный, трепещущий свет. Зарницы, что ли? Ни единого облака, грома не слышно, а всполохи мечутся, небо дрожит, словно будет ему наказание.

«Может, с Никоном беда? — подумал вдруг Савва. — Жив ли святейший? Здоров ли?»

Увидел птиц. Огромные птицы, размахнув чёрные крылья, скачками передвигались со стороны Мурашкина к лесу. Савва замер. Потряс головой. Тихонько соскочил с пенька, наклонился над водою, умылся. Наваждение не исчезло.

2

— Воробьиная ночь! — говорили Иове и несли куда-то, а он уже привык к чудесам и дремал, не страшась и даже не думая о затеях лесных людей.

Плыли на лодке, но совсем недолго. Может быть, только переправились через Сундовик. Небо подмигивало, но уж так хотелось спать, что он снова засыпал. И в лодке, и в телеге. Везли на пахучих, на медовых травах. Сладок утренний сон под скучные скрипы колёс, под ленивый бег лошадки, под шёпоты и шелесты сена.

Пробудился Иова... на крыше. На соломенной крыше, в соломенном гнезде. Поглядел — лужайка, лес. Все деревья — дубы. Трава высокая, в траве, в росе девка купается.

— Проснулся! — закричал снизу визгливый старческой голос.

Голая девка тоже взвизгнула, кинулась в избу.

Заслоня глаза ладонью, смотрела на Иову от колодца... баба-яга. Иова пополз-пополз и спрятался в гнёздышке.

Старуха засмеялась, как залаяла, клюкой о журавель стукнула, крикнула, как каркнула:

— Заждались тебя травушки! Живей!

Иова лежал, помалкивая, прислушиваясь. Заскрипело сухое дерево, ближе, ближе... Над гнездом наклонилось синеглазое, пригожее девичье личико.

— Здравствуй, солнышко!

Иова подумал немножко и ответил:

— Ну, здравствуй!

— Слезай молоко пить! Да поспешай. Травки безымянные заждались. Слезай, не бойся.

— Чего мне бояться, — сказал Иова, — я, чай, царь.

— У нас ты ученик, — возразила девица. — Ты нам в ученье отдан. Быстро, говорю, слазь. Неслухов бабушка берёзовым прутом дерёт.

Иова хмыкнул, подождал, пока девица отправится вниз, и сам спустился.

Изба без крыльца, вместо ступенек врытый в землю кряж. Сеней тоже не оказалось. В избе — печка, полати, стол, лавка. На столе две кринки молока, два куска хлеба, солонка.

— Это тебе, это мне, — сказала девица и осушила кринку единым духом.

Иова откушал по-учёному: хлеб солил, запивал молоком. Молоко заедал хлебом.

Старухи не было видно.

«И слава Богу!» — решил Иова.

— Пошли! — торопила девица. — Травки уж так аукают, что вся роса на них высохла.

Роса не больно-то и высохла, босые ноги обожгло холодом. Иова догадался идти по следам девицы.

С дерева снялась, полетела, увязавшись за ними, синяя сойка.

— Это моя подружка, — сказала девица. — Меня Василисой зовут... Прекрасной.

Синие глаза зазеленели, как ящерки. Иова набычился.

— Тебе холодно, что ли? — спросила Василиса участливо. — А я так по утрам купаюсь в росе.

Иова багровел и молчал.

— Скоро потеплеет, — пообещала Василиса. Она размахнула руки, закружилась, складно выкрикивая слова: — На всякой на гари — Иваны да Марьи! У всякой дорожки — Акульки да Терешки! На лужайке — Параньки, Зинки — в низинке, на горке — Егорки, а там, где то́пище, — Агашка с Афонищей. Стелися, травушка, у норы лисьей — имечко тебе Василисье. Слушайте, слушайте моё слово: мужики-травы — будьте Иовы! Девки да бабы, сударушки-травушки, будьте ради свиданьица — Дарьины.

Василиса закружилась ещё быстрее, засвистела по-змеиному, подпрыгнула — Иове показалось, что пролетела, — и стала перед ним, тяжело, радостно дыша.

— Имечки раздали. Теперь травы к нам будут добры. Сорвём — не обидятся, не станут мстить.

Отёрла кончиками платка вспотевшие глазницы, улыбнулась, наклонилась и дала ему в руку пахучий, невзрачный, мохнатенький цветок.

— Шалфей. Запомнил? Понюхай — никогда не забудешь. Листья язвы залечивают. Цветок прост, да силу имеет большую. Если его зарыть в навоз да прочитать над ним заклинаньице, знаешь чего из гнили-то выйдет? Червь мохнатый. Того червя бросай в огонь, и уж такой гром хряпнет — упадёшь со страху. А если того червя положить в лампаду, весь пол в избе покроется змеями. Ступнуть будет некуда.

Василиса заглянула Иове в глаза.

— Запомнил? Ты запоминай! Бабушка спрашивать будет. За всякую позабудку — три розги.

Они пошли между дубами, не срывая могучих, грудастых боровиков с тугими тёмными шляпками.

— Грибы нам нынче не нужны, — сказала Василиса, будто знала, о чём подумал Иова. — Вот чего нам нужно.

Сорвала чернобыльник.

— От молний защищает, от падучей болезни. Дьявола прочь гонит! Если в лапти положишь, тридцать вёрст отшагай — не устанешь.

Побежала глазами по поляне. Улыбнулась. Сорвала растеньице, принесла Иове.

— Чемерица. Лунатикам её дают, чтоб по крышам не ходили. Паршу у собак лечит. От водянки — первое средство. Моя бабушка натолчёт её и в еду себе подсыпает, старость гонит.

Они снова пошли между дубами.

— Мой тёзка! — радостно крикнула Василиса, срывая василёк. — Тоже не простой цветочек. Желтуху лечит, глисты гонит. Живот схватит — попей отварчику, и будешь здрав. На груди его носи — ни один колдун к тебе не привяжется. А коли знаешь заклинания — заклинаниям тебя бабушка научит, — так брось с заветным словом в костёр; звёзды по небу, как мыши, забегают. Дым василька страх на человека нагоняет. Лошади от того дыма бегут как бешеные.

Посмотрела на Иову, засмеялась.

— Довольно с тебя? Пойдём к соснам, по малину.

Сосны стояли среди дубравы, как остров.

Василиса поклонилась бору:

— Здравствуй! — И сказала Иове: — Ты с деревьями здоровайся. Они любят уважение. А теперь запоминай. Когда тебе понадобится узнать заветное число, приходи до восхода солнца к сосне. Как краешек солнышка покажется, так сразу ступай вокруг сосны, да широко захватывай. Круг надо сомкнуть, когда солнце полностью выйдет. В том кругу считай упавшие шишки. Сколько шишек, таково и есть заветное число.

Василиса сняла кусок коры, отделила верхнюю кожицу, показала Иове:

— Этим ранки лечат... А коли грудь заложит, пьют отвар из шишек. От болезни груди шишки сушат. Только запомни: не на солнышке, в тени. Потом несколько раз кипятят и пьют.

— Почему несколько?

— Целебней.

Подошла к Иове совсем близко, спросила, глядя в глаза:

— Целоваться тебя ещё не учили?

Иова замотал головой.

— Так я тебя научу.

Подхватила, приподняла и звонко поцеловала в губы. Иова отбивался, руками, ногами. Василиса, смеясь, отпустила его, и он тёр руками свои губы, хоть и чувствовал, что на них совсем уж не противный запах малины, молока и ещё чего-то неведомого, запретного.

3

Мрачнее тучи встретил Савва ненаглядную Енафу.

— Тебя три дня черти носят неведомо где, а в доме пропажа.

— Какая пропажа?

— Сына увели. Работники в один голос твердят — улетел! Я собрался к воеводе челом бить, а мне горшок серебра принесли.

Горшок стоял на столе. Енафа приподняла: тяжелёхенек, фунта три-четыре.

— Кто принёс?

— Не видел. Работники сказывают, человек этот велел передать: сын жив-здоров, срок придёт — вернётся, а станете искать — будет вам красный петух.

Енафа села на лавку.

— Наш сын, Савва, — царь лесных людей.

— Царь?! Сбесилась ты, что ли?

— Нет, Савва, не сбесилась... Ничего нельзя теперь поделать... Помнишь Лесовуху?..

Тейерь и Савва сел.

— Одного сына нажили, и тот... царь.

— Я тебе другого рожу.

— До сей поры что-то не больно расстаралась.

— Ты тоже не подолгу с нами жил. Затяжелела я, Саввушка... Будет у нас сынок.

— Я и девке буду рад, — сказал Савва, опустился на колени перед иконами. — Господи, чудно украшена земля Твоя морями, реками, горами, городами. Смилуйся, дай мне дом, в коем молю Тебя, и землю, в которую ты привёл меня, до скончания века моего. Обещаю, Господи, потружусь ради Тебя, сколько сил есть, только не посылай мне больше странствий, не гони меня по земле от жены, от семьи.

Поцеловал икону Спаса и, подойдя к Енафе, поклонился ей до земли. Сели они рядком, и сказала Енафа:

— Батюшку моего во сне видела. Поверишь ли, Савва, на облаках рожь сеял. Шагает машисто, зерно кидает от плеча, а я не удивляюсь, другое в ум никак не возьму, кто же батюшке облака в надел дал?

— Твой батюшка и на облаках хлебушек вырастит. Люблю Малаха, да и Рыженькую никогда не забываю.

— В конюхах теперь батюшка, совсем уж старенький, но верно ты говоришь, его хоть в цари поставь, не расстанется с полем. По зимней дороге пошлю-ка я ему волжской пшеницы на семена.

— Ты лучше снаряди воз мороженых осётров да воз стерлядок — на уху всей Рыженькой.

— Ах, Саввушка! Коли вернётся корабль, не воз, а целый обоз послать не накладно будет.

Савва погладил ладонью горшочек.

— Не страшно тебе, Енафа? За что нам, грешникам, такое богатство? От кого?

— Дают — бери. В учение они забрали сыночка. В учение.

— Неужто Иова и впрямь... сказать и то страшно.

— А ты, Савва, не говори. Лучше послушай, как во чреве моём сердечко стучит.

Савва опасливо, не повредить бы, приложил ухо, куда Енафа показала, и услышал.

— Енафа, и впрямь стучит! Как у воробушка!

4

Малах пришёл поле поглядеть. Рожь, как царская риза, и всё ещё добирает ярости. Теплынь! Дожди идут по ночам, моросящие, тихие. Земля парным молоком пахнет.

Малаха потянуло лечь, обернуться частицею поля. Он уже обхаживал Емелю и чаял уговорить, чтоб в оный день тайком откопал его гроб и перенёс с кладбища на родное поле. На кладбище сырость, тень, скука...

Блаженно повалился на могучую лебеду, росшую за канавой.

Осенью горчило.

А рожь и впрямь хоть в церковь на стену. В их церкви его собственный зять написал снопы и поле золотом, одежды жнецов тоже золотом. Нынешняя рожь краше нарисованной. Вот и разбирала Малаха ревность. Не сам пахал своё поле по весне. Ведь главный конюх в барских конюшнях. Сорок человек работников. Попутал лукавый, дабы властью покрасоваться, гонял на своё поле конюхов. Сам сидел сложа руки.

— Ты уж прости меня, — Малах положил ладонь наземь. — За всю жизнь мою единый раз побарствовал. Ты стоишь себе, красно, а мне лихо: без моих рук обошлось. Не наказывай, вели оброк с меня взять!

Заснул вдруг. Приснилось: идёт по облаку, борода расчёсана, рубаха новая, лапоточки и те скрипят. Идёт он по облакам и сеет. Золотом. Ярым золотом.

Проснулся, сел. Положил ладони перед собой... Диво! Сон уж соскочил, а ладонь всё ещё тяжесть золотых зёрен чует.

— С колоса — горстка, со снопа — мера, у нашего Тита богатое жито.

Послышался конский топ. Лупцуя коня пятками, мчался конюх Тришка.

— Дедка Малах, за тобой боярыня человека прислала. Велят шестёрку коней в Москву отогнать.

— Что же ты за мной на телеге не приехал?

— А ты садись, скачи, я за тобой вприпрыжку.

— Всё у тебя скоро, да не впрок! — сказал Малах, собираясь осерчать, а вместо того улыбнулся: уж больно хлеб хорош.

От такого золота русское царство в позолоте.

5

В Москве, сдавши лошадей конюхам Анны Ильиничны, Малах поехал к дочери, к Маняше. С гостинцем явился, привёз десятивёдерный бочонок солёных рыжиков.

Маняшин муж, иконописец Оружейной палаты, имел собственный дом на Варварке. Ребятишек у Маняши было уже четверо. Сыновья Малаха, Егор и Федот, поставили на дворе избушку, в ней и жили, но ели из общего котла.

Маняша батюшке уж так была рада, что и сама стала, как девочка. От батюшки Рыженькой пахло, привольем, соломою медовой, лошадьми, дёгтем... Хотелось, как в детстве, прижукнуться к тёплому батюшкиному боку и, выпросив, слушать сказку.

— Расскажи дитятям сказочку, — попросила Маняша, — побалуй внучат.

— Да они у тебя малы.

— Двое и впрямь малы, а двое смышлёны.

— Про что рассказать-то?

— Про молитву купца.

— Что за молитва?

— Как купец у одного мужика по дороге на ярмарку останавливался да деньги считал.

— И что же?

— Соблазнился мужик, хотел купца зарезать, а купец выпросил минутку: Богу помолиться.

— А мужик?

— Да ничего. Позволил. А тут, помнишь, в окно застучали: «Собирайся, мол, товарищ».

— Кто стучал-то? — удивился Малах.

— Да как же кто? Убийца струхнул, купец, не будь дурак, деньжонки подхватил и на двор. А там никого! Господь спас.

— Эко! — изумился Малах.

— Батюшка, ты же сам рассказывал...

— Эх, Маняша! Моя сказка вся, дальше сказывать нельзя. Сама не ленись красным словом детишек радовать.

Егор и Федот водили отца в мастерскую, показывали, чему научились. Федот трудился в ту пору над братиной. Вырезал на чаше дивных птиц, женоликих, венчанных царскими коронами. У чернёных крылья были сложены, а у позлащённых раскрыты, изумляли узорчатыми перьями.

Малах принял в руки чашу, как цыплёнка, только что вылупившегося из яйца.

— Федотушка! Да они же райские песни поют, птицы-то! — поглядел на сына, широко раскрывая глаза. — На матушку ты у меня похож! Это она тебе птиц послала. Дивный ты мастер, Федотушка.

— Боярин шибко хвалит! — сказал о брате Егор.

— Какой боярин-то?

— Начальник наш, Богдан Матвеевич Хитрово.

— Он не боярин, — осадил брата Федот, — окольничий.

— Всё равно великий человек, — примиряюще сказал Малах и глянул на другого сына. — Теперь ты являй.

— Великомученика Фёдора Стратилата пишу[28], — потупился приличия ради Егор.

Икона была большая. Святой держал тоненькое копьё, в огромных ножнах меч. На плечах красный плащ. Золотые доспехи перепоясаны золотым поясом. За спиной щит, как радуга.

— Как же ты научился-то?! — радостно пожимал плечами Малах. — До того пригоже, до того молитвенно — крестись и плачь.

— Заказ великого государя, — гордясь братом, сказал Федот. — Икона для Фёдора Алексеевича.

— Большие вы у меня люди! — сказал Малах. — Слушать вас и то страшно. Речь-то ваша о боярах, о царе с царевичами. Смотрите, старайтесь... С высокой горы падать тоже высоко.

— А хочешь, батюшка, с самим царём помолиться? — спросил Егор.

— Как так?

— Просто.

И повели братья отца своего в Успенский собор. Стоять пришлось чуть ли не у самого входа, но великого государя Малах видел. Со спины. Ухо видел, бороду, щёку... На том счастье и кончилось. Трое дюжих молодцов выперли старика из храма, а на паперти надавали по шее.

— Караул! — тихохонько, без голоса, прокричал Малах.

— Не ори, дурак, — сказали ему. — В царскую церковь припёрся, а невежа невежей. Государь крестится по-учёному, а ты, дурак, персты складываешь, как мятежник.

Выскочили из церкви Егор с Федотом, подхватили отца под руки, увели за кремлёвскую белую стену, подальше от глазастых царских людей.

Так-то с царями молиться.

6

Дьякон Успенского собора Фёдор пришёл к Аввакуму домой, рассказал, как за двоеперстие человека поколотили не токмо у всей Москвы на виду, но перед самой Богородицей.

Бешеный Филипп взвился на цепи, хватил Аввакума за ляжку зубами.

— Не постоишь за веру нынче, завтра простись с Царствием Небесным. Одного я бы нынче сам загрыз, да завтра на всех зубов моих не хватит.

— Нужно собор собирать, — решил Аввакум. — Только где?

— Чтоб ни одна собака не унюхала, — предложил Фёдор, — сойтись надобно в Чудовом. Архимандрита Павла не сегодня-завтра в крутицкие митрополиты возведут, ему не до монастыря.

— Так поторопимся! — сказал Аввакум, крестясь.

Коли Аввакум торопится, так все спешат.

Малаху боярыня Анна Ильинична приказала скакать к дому Федосьи Прокопьевны, делать то, что велено будет.

Малах был за кучера, пригнал к дому боярыни Морозовой крытый возок.

— Госпожа молится, — доложил Малаху дворовый человек боярыни. — Ступай и ты в церковь.

Глядя на храмовую икону, Малах размахнулся, чтоб крестом себя осенить, да вспомнил урок. Поглядел на руку. Приложил к двум перстам третий и только вознёс длань для печати Христовой — шмякнули по руке.

— Кому молишься? Богу или Никону? — Перед Малахом стоял сердитый поп. — Давно ли научился щепотью в лоб себе тыкать?

— Третьего дня.

— Третьего дня? — изумился поп.

— Меня третьего дня за старое моление побили... В Успенском соборе. Ты же бьёшь за новое моление...

Поп призадумался.

— Прости меня, грешного. Я человек в Москве нынче новый, из Сибири приехал... Ишь, время-то какое! Бьют за то, что Богу молимся... Как зовут тебя, старче?

— Малахом.

— А меня Иов. Помолимся друг о друге.

Когда утреня закончилась, оказалось, что Малаху надлежало отвезти к Чудову монастырю этого самого попа Иова.

Путь недалёкий. Прощаясь, Малах спросил-таки попа:

— Как же персты-то складывать?

— А как они у тебя складываются?

— Один к другому, по-старому. Матушка в детстве этак научила.

— Вот и не валяй дурака! — сказал Иов, благословляя.

7

В просторной келье, где монахи хранили мёд, собрались люди не больно знатные, но сильно озабоченные: архимандрит Покровского монастыря, что за рекой Яузой, старец Симеон Потёмкин, протопоп Даниил, игумен тихвинского Беседного монастыря Досифей, дьякон Благовещенского собора Фёдор, бывший священник Афанасий, а ныне инок Авраамий, Исайя — человек боярина Петра Михайловича Салтыкова, священники Феодосий да Исидор от церкви Косьмы и Дамиана, странник инок Корнилий и вернувшийся из сибирской ссылки поп Иов.

Симеон Потёмкин воздал хвалу Господу и открыл собор вопросом:

— Ответьте, братия! Перекрещивать ли отшатнувшихся от никонианства и переходящих в старую, в истинную веру? Свято ли крещение, полученное от никониан?

— Католиков и тех не перекрещивают, — сказал Фёдор.

— Вот и плодим бесов! — подал голос инок Корнилий. — Всякая неправда — сатана. Избавление же от сатаны — истина. Окуни человека в ложь, в чёрную воду, будет ли он белым?

— Чего попусту прю разводить?! — сказал Аввакум, кладя руку на плечо Фёдора, подпирая слово согласием знатного книжника. — Нужно всем народом идти к царю. Поклониться и спросить: «Царь-государь, неужто складная брехня греков да жидов тебе дороже Божией правды? Русские, может, и впрямь дурак на дураке, да они твои, а грек, — он как блоха, вопьётся в кровь да скок-скок под султана. И не сыщешь!»

Поднялся Досифей. Лицом серый — постник, в глазах огонь, голос же ровный, тихий:

— Нужно, сложась мыслью, определить, кто есть Никон. Антихрист или только предтеча антихриста?

Примолкли. Одно дело — лаять в сердцах, и совсем другое — возложить печать на человека.

Симеон Потёмкин, совсем уже белый, глазами медленный, на слово скупой, сказал просторно:

— Сатана был скован тысячу лет по Воскресению Христа. Тысяча лет минула — отпал Запад. Явилась латинская ересь. Через шестьсот лет Западная Русь приняла унию. Через шестьдесят — отпала Москва. Ещё шесть лет минет, и быть последнему отступлению.

— Оно на дворе — последнее отступление! — воскликнул дьякон Фёдор. — Человека в Успенском, в великом соборе, побили за то, что осенил себя крестом, как осеняли святые митрополиты московские Пётр, Алексий, Иона, Филипп, Гермоген! Как крестился отец наш преподобный Сергий Радонежский. Уж скоро, скоро явится отступник отступников. Сей царь водворится в Иерусалиме, и будет он из жидовского колена Данова[29]. Нечего Никона антихристом ругать.

— Никон есть сосуд антихриста! — высказался инок Авраамий — Сей смутитель назвал речку Истру Иорданом, а чтоб Россия вконец пропала, строит, кощунствуя, свой Иерусалим.

— Царским попустительством, — добавил Досифей.

— Антихрист давно уже явился в мир! — вскрикнул инок Корнилий, да так резко, что все вздрогнули, — Было пророчество иерусалимского патриарха Феофана: когда на Руси сядет царь с первыя литеры, сиречь аза, притом переменяет все чины и все уставы церковные — быть великому гонению на Православную Церковь. Царь Алексей — антихрист.

— Батюшки светы! — перепугался Исайя, дворовый человек Салтыкова.

— Алексей — восьмой царь, считая от великого князя Василия{29}. А от Василия потому надо считать, что в те поры была ересь жидовствующих, все книги были исправлены! — сказал со значением протопоп Даниил.

— Что же, что восьмой? — не понял Фёдор.

— А то, что восьмой!

— Конец света не по царям надо считать, — возразил Авраамий. — Не со дня рождения Христа, а со дня сошествия Его в ад.

Аввакум замахал яростно руками.

— Да плюньте вы на сии вопросы! Башку сломишь, а какой прок? Братия моя возлюбленная! Народ нужно спасать! Родимых русаков наших. От Никона — так от Никона, от царя — так и от царя.

— От царя! — крикнул инок Корнилий. — Здешнему чудовскому старцу видение было. А видел он, как пёстрый змей, дышащий лютым ядом, обвивал Грановитую палату.

— Сие видение о Никоне, — возразил Фёдор, — Было оно старцу Симеону, когда Никон воротился с Соловков. Про Никона и раньше было ведомо. Старец Елеазар в Анзерском скиту не раз видел на шее своего келейника чёрного змея.

— Мне тоже было видение, — сказал Корнилий. — Спорили тёмнообразный и благообразный. Тёмнообразный поднял над головою четвероконечный крест и вбил крестом благообразного в землю, И установил свой крест на той земле. По какому признаку, не ведаю, но я узнал землю — то была Русская земля. Тёмнообразный одолел.

— Когда Никон баловал над нами в патриархах — помалкивали о видении Елеазара Анзерского, — вздыхая, перекрестился дьякон Фёдор, — А ведь государь получил от Елеазара великое духовное благословение. Благословение принял, а слово о Никоне мимо его царских ушей пролетело, как ветер. Страшное слово: «О, какова смутителя и мятежника Россия в себе питает! Сей убо смутит тоя пределы и многих трясений и бед наполнит».

— Так кто же есть Никон? — вопросил Симеон, озирая глазами братию — Сосуд антихриста, предтеча или сам антихрист? Ежели любое из сих определений истинно, то не перекрещивать приходящих в старую веру нельзя.

— Но до того, как впасть в никонианство, все были крещены истинно? — возразил инок Авраамий. — Младенцы крещены по-новому.

— Отпав от Христа, как можно вернуться к Христу? Трудный вопрос, да нам его решать, — сказал Досифей.

— Плюньте! — плюнул Аввакум. — Плюньте на все трудные вопросы. Чего гадать, когда миру конец? И змей будет, и конец света будет... Будет, как в книге у Бога написано. А нам жить надо, нам Бога молить надо. Вот и дайте наставление православному народу, как души невинные от погибели спасти. Мы уцепились друг за дружку, бредём, не ведая пути... А яма-то уж выкопана про нас, смердит, и уж коли сверзимся, так всем народом. Вы поглядите, как изографы пишут Спасов образ? Лицо одутловатое, уста червонные, власы кудрявые, руки и мышцы жиром обляпаны. У ног бёдры тоже толсты непомерно, персты надутые. Не Спас, а немец брюхатый. Саблю на боку написать — чистый немец! А какова Богородица в Благовещенье у новых сих мастеров? Брюхо на коленях висит, чревата! Во мгновение ока Христос во чреве явился? Брехня и есть брехня! Христос в зачатии совершенный есть, но плоть его пресвятая по обычаю девятимесячно исполнялась. Не иконы, срам. А ведь этак любимейший царёв изограф пишет, Симеон Ушаков. Я поначалу тоже хвалил его, да поглядел Спаса Еммануила — ужаснулся. По плотскому умыслу писано.

Аввакум махнул рукой и замолчал.

И все молчали. Белым днём у всего Московского царства, у всего народа веру украли. Приехали проворные людишки, покрутились возле царя, напялили Никону белый клобук с херувимами, молились, все красивые, все строгие, а веры-то и не стало...

И Никона нет, спросить не с кого.

— Скоро за имя Христово будут жечь, на плахе головы рубить, — сказал Корнилий. — Миленькие вы мои, не совладать нам с царём. Царь веру губит. Одно опасение: уйти всем народом из царёвых городов, из дворянских деревень — в леса, в горы, за Камень, хоть в Дауры...

Симеон Потёмкин взял в руки крест, поцеловал.

— Кто осмелится оставить дом и землю? А если придёт такой час — побегут. Нам, пастырям, надо быть при стаде... Грешен. Сижу с вами, а за дверьми сей келейки — чую — чёрный стоит. Чёрный, как ночь. Слушает, что говорим, и на каждое наше слово приготовляет свою ложь.

Много и долго спорили озабоченные люди, да не было в их словах уверенности, ведущей к победе, — а были плач, горькое недомогание.

И тогда сказал Аввакум:

— Если языками человеческими глаголю и ангельскими, любви же не имею, то я есмь медь звенящая, кимвал звучащий — ничто я есмь! Так Павел заповедал. Не родить нам в словопрении правды, правда наша — в деланье. Пойдёмте к чадам любезным, будем возглашать о Господе, покуда нас не услышат даже глухорождённые. Будем глаголить истину воплем — коли отрежут нам языки; телом — коли заткнут рот кляпом; светом пламени — коли бросят в огонь.

Разошлись по одному. И встретил Аввакум у дома своего царя, ехавшего верхом. Государь уже издали приветственно закивал протопопу, потянулся к шапке, да, снимая, уронил её наземь. Царёвы слуги кинулись поднимать, Алексей же Михайлович, смеясь, подъехал к Аввакуму и сказал:

— Перед тобою, батюшка, шапка сама с головы спрыгивает. Благослови, помолись обо мне крепко, ибо грешен! О царевиче, свете, помолись, об Алексее.

Аввакум трижды поклонился.

— Всякий день молюсь о тебе, великий государь. Будет на тебе благодать Божья, и на всех нас прольётся дождь щедрот твоих царских.

— Спасибо тебе, батька. Ты мне люб, да, говорят, уж больно ты горяч в словесных схватках. Не позволяй обойти тебя злохитрым. Правду сказать, я и сам горяч. Словечко в сердцах сорвётся, а попробуй верни его... Не догонишь, стрелой не сразишь.

Слуга подбежал с мурмолкой. Государь надел шапку, улыбнулся, поехал.

От царского добрословия сердце бьётся скорее. Прилетел Аввакум домой, чтоб с Марковной радостью поделиться, а в горнице гостья, монахиня кремлёвского Вознесенского девичьего монастыря матушка Елена Хрущова.

Поклонилась низёхонько, благословилась.

— Батюшка Аввакум, я монастырская уставщица. Надоумь, что делать. Новые служебники я в чулан кинула, да теперь опять принесли, священник служит по-новому.

— Просто делай, матушка, — Аввакум подошёл к иконам, поцеловал Спаса в краешек ризы, — Гони взашей всякого, кто Бога не боится. Христос гнал из храма торгующих, а эти — новообрядцы — душой торгуют. Гони, не сомневайся.

Вечером того же дня домочадицы Фетинья и монахиня Агафья рассказывали Аввакуму:

— Великий шум был нынче в девичьем монастыре. Инокиня Елена собрала старых монахинь, пришли они в церкву, услышали, что по новым книгам служат, кинулись на монашек, потянули да и выкинули вон. И книги новые тоже выбросили... От царя стража прибежала, утихомиривали матушек.

— Ох, Аввакум! Ох! Ох! — вырвались у Марковны нечаянные вздохи.

8

Анна Петровна Милославская, урождённая княгиня Пожарская, позвала Аввакума к себе домой, исповедалась, а потом слушала наставления. И были там сторож Благовещенской кремлёвской церкви Андрей Самойлов, жена попа Дмитрия матушка Мартемьяна Фёдоровна, Ксения Ивановна — казначея боярыни Федосьи Прокопьевны Морозовой и другие духовные дети протопопа.

Аввакум говорил в тот день устало и кротко.

— Бог за отступничество послал Потоп. Всё померло в водах, один праведный Ной с полнёхоньким своим ковчегом остался... Россия-матушка сама себя топит в грехе. Первым в ту чёрную реку сиганул Никон, схватя за руку миленького Алексея Михалыча. А вот есть ли Ной среди нас, грешных, один Христос ведает.

— Ты поругай нас, батюшка, поругай! Покляни ты нас, зверей, страшными клятвами! — У Андрея-сторожа слёзы с бороды капали.

— Воистину, батюшка, покори нас, — поклонилась Аввакуму Анна Петровна. — Постыди! Чай, пробудится совесть наша, сном прелестным объятая! Мы, бабы, хоть княгини, хоть крестьянки, — все от плоти Евы-грешницы.

— О Ева! Хороший зверь была, красный, покамест не своровала. И ноги у неё были, и крылье было. Летала, как ангел. Увы! От её горестного небрежения к заповедям Господним всем вам, голубушкам, передалась проклятая болезнь. Упиваетесь лестью, сладкими брашнами друг друга потчуете, зелием пьяным, а дьявол глядит на вас да смеётся. Лукавый хозяин напоил, накормил, да так, что в раю не стало никому места, и на земле уж тоже нет житья. В ад норовим.

— В ад, батюшка! — согласился сторож Андрей.

— Увы, увы! Превосходнее Адама грешим. А согрешив, упираемся крикнуть: прости меня, Господи. Помолиться бы, да куда там! Стыдно молить Бога, не велит совесть лукавая.

Поплакали, прося у Господа покоя Православной Церкви, благостными покинули дом царицыной приезжей боярыни, богобоязненной Анны Петровны. Уносили в душе слово Аввакума. Для одних слово — звук, для других — наставление. Сторожа Благовещенского собора Андрея Самойлова прямодушные Протопоповы сказания нажгли, настегали, будто крапивой.

Пришёл он в церковь свою, в нарядную, как Божий рай, в благодатную Благовещенскую! В ту пору служил казанский митрополит Лаврентий, сослужили ему архиепископ рязанский Иларион да чудовский архимандрит Павел. Царь снова скликал в Москву архиереев для разрешения вопроса о патриархе. Молили Бога судьи Никоновы по лжезаповедям Никоновым. Плакала простая душа сторожа Андрея, окунаясь в неправду.

В царской церкви и народ к царю близкий. Все щепотью персты складывают, как приказано. Вон боярыня Морозова — кому в Москве неведомо: Аввакум в её доме служит по-старому, а вот поди ж ты! На людях — как люди, пальчики в щепоточку...

Дурачат народ! Царь сбесился, и бояре — упаси Боже объявить православным о своём бесовстве — друг перед дружкой скачут, сатане угождают.

Что спросить с позлащённой сей братии? Из царёва корыта кушают. Ну а длинногривые-то?! Митрополиты, архиепископы?! Или золотые да жемчужные ризы дороже сермяги Господней? Знать, дороже!

— Высоко ты, Господи! — простонал сторож Андрей. — Все тут против Тебя в сговоре!

Да и кинулся к алтарю, закричал на митрополита:

— Ох, Лаврентий, будет тебе от Исуса Христа правый суд! За твоё отступничество твои грехи задавят тебя, лжеустого, как медведь. Так и хрястнут твои косточки, раздробятся, проткнут тебя и язык твой поганый проткнут!

Дьякон, защищая владыку, правой рукой осенил Андрея крестом, а левой — кулачищем ткнул, метя в лицо, да промахнулся. Схватил его за рясу Андрей, мотал из стороны в сторону.

— Нет силы в твоём кресте, щепотник! Сила в моём! Крещу я вас, бесы!

И осенил двуперстным, славным от века знамением митрополита, архиепископа, архимандрита.

— И ты, дурак заблудший, своё получи! — перекрестил дьякона и пошёл из церкви, кинувши от себя церковные ключи.

Отшатнулись от того звяка сановные прихожане, глядели на ключи со страхом, уж таким укором веяло от тех ключей — не то что слову прошелестеть, дыханья не было слышно.

Великое смущение случилось в Благовещенской церкви. Царица Мария Ильинична, стоявшая на службе тайно, на хорах, за занавесью, обмерла от боли во чреве, где созревало очередное царское дитя.

В тереме Мария Ильинична так горько плакала, что за царём послали.

Алексей Михайлович прошёл к царице, головку её милую на плечо к себе клал. Косы гладил, бровки её трогал.

Сторожа Андрея Самойлова арестовать не посмели. Словесно увещевали.

9

Нежданно-негаданно пришёл к Аввакуму домой окольничий Родион Матвеевич Стрешнев. Дрогнуло у протопопа сердце: Стрешнев — судья Сибирского приказа — сама царёва правда, за опальным Никоном Стрешнев присматривает.

Филипп рванулся на цепи, клацнул зубами, и Аввакум, заслоняя бешеного спиной, торопливо поклонился гостю и сказал, что в голову пришло:

— «Держу тебя за правую руку твою».

— Вон как ты живёшь! — уважительно сказал Стрешнев, косясь на Филиппа. — Чего это ты помянул о моей деснице? Я ведь тоже могу загадками говорить. «И шло за Ним великое множество народа и женщин, которые плакали и рыдали о Нём».

— Я тебе из Исайи, ты мне из Луки. Исус так ответил: «Плачьте о себе и о детях ваших».

— Не глупо, батюшка, о своих детях помнить. Но уж коли говорить словами Писания, помяну апостола Петра: «Будьте покорны всякому человеческому начальству для Господа».

Стрешнев сел в красном углу. Слова он говорил, будто камни ворочал, но улыбнулся и поглядел на протопопа не сурово.

— Я начальству кланяюсь, — Аввакум поклонился Стрешневу до земли. — Но, Господи, научи, как соблюсти чистоту? Исполняя одно Твоё повеление, попираешь другое. В «Книге премудрости» заповедано: «Из лицеприятия не греши, не стыдись точного исполнения закона Всевышнего и завета».

Филипп бешено захрипел из своего угла:

— «Во имя Отца и Сына и Святого Духа ныне и присно и во веки веков. Аминь».

— Ишь, какие у тебя домочадцы, — поёжился плечами Стрешнев. — Ладно, давай говорить попросту. Царь тебя, протопоп, любит, все мы любим тебя, но умерь же ты свой пыл, не бунтуй людей! Два перста тебе дороги, ну и молись, как совесть велит, только не ругай великого государя в церквах, на торжищах, не трепи высокого имени, не полоскай попусту.

— Не то в Сибирь?

— У великого государя много дальних мест.

— На костёр, что ли?

Умные серые глаза окольничего укорили печалью и болью.

— Я, батюшка, пришёл к тебе с гостинцем. Великий государь посылает тебе десять рублёв, и царица жалует десять рублёв... И от меня тоже прими десять рублёв... Государь ведает: церковная власть к тебе не больно справедлива, никак не разбежится дать место в храме... Обещаю тебе, батюшка: с Семенова дня будешь приставлен к исправлению книг на Печатном дворе.

Окольничий положил на стол три мешочка с деньгами, встал, перекрестился на иконы.

— Пообедай с нами, будь милостив! — пригласил Аввакум.

— Благодарствую, но... — Стрешнев развёл руками.

— Родион Матвеевич, миленький!

— Ждут меня, батюшка, — поднял глаза кверху. — Что сказать-то в тереме о тебе?

Аввакум склонил голову.

— Скажи: протопоп Богу не враг. Ведаю, Родион Матвеевич, ведаю — царь от Всевышнего учинён. Как мне не радоваться, ежели он, свет наш, ко мне, ничтожному, добренек... А что стоит между нами, про то Исуса Христа молю, Богородицу Заступницу, авось помаленьку исправится.

Стрешнев даже головою тряхнул.

— Крепок ты, батька! А говорить-то нужно не Исус, то невежество, — Иисус.

— Говорим, как язык привык, как святые отцы говаривали. Да и где нам до вашего московского вежества? Мы люди лесные, нижегородские.

Стрешнев вышел, но дверь за собой не затворил, сказал в дверях:

— Мне ли просить тебя быть умным? Не дури, батюшка. Не сказал бы сего, да сердцем за тебя болею.

— «Отче наш, иже еси на небесех!» — завопил Филипп и ни в едином слове не сплоховал, сказал, как Христос учил.

Дня не минуло, прислал десять рублей Лукьян Кириллович — царский духовник.

Ещё через день казначей Фёдора Михайловича Ртищева уловил протопопа в Казанской церкви, сунул в шапку шестьдесят рублей. То были не деньги — деньжищи громадные.

Многие поспешили к протопопу с подношениями; кто мешки с хлебом везёт, кто побалует красной рыбой, кто шубу подарит, кто икону... Всем стал дорог батюшка Аввакум, всем вдруг угодил.

Не отстал от других и Симеон Полоцкий. Явился душистый, новая ряса аж хрустит, улыбки все зубастые, в глазах любовь пылает.

— Слышал, батюшка, берут тебя на Печатный двор. Грешен, завидую. Говорят, Арсений Суханов привёз с Афона древнейшие свитки. Почитал бы с великой охотой сочинения, приобретённые в Иверском Афонском монастыре, в Хиландарском, Ватопедском, Ксиропотамском... Какая древность! Какая святость!

— Ох, милый! Коли мне те свитки дадут, так я тебе их покажу. Приходи, будь милостив, вместе почитаем.

У Симеона тоже был подарок протопопу, принёс кипарисовую доску.

— В Оружейной палате презнатные изографы. Закажи себе икону на сей доске по своему желанию.

— Спасибо, — поклонился Аввакум монаху. — Велю написать Симеона Столпника. Молитва Симеонова длиною в сорок семь лет, сорок семь лет стоял на столпе.

Анастасия Марковна подала гостю пирог с вишней да яблоки в мёду.

Симеон отведал с опаскою, но понравилось, за обе щеки ел.

— Бывал я на богатых пирах, но так вкусно нигде ещё не было, как в доме твоём, — польстил гость хозяйке. И про хозяина не забыл: — Ты мудрый человек, Аввакум. Умный — богатство народа, умный должен себя беречь, ибо от Господа дар. Я с моими учениками написал вирши в честь государя, государыни, в честь царевичей и царевен. Если ты можешь слагать стихи и если ты тоже восславишь великого государя, я прикажу читать твои вирши наравне с моими.

— Помилуй, батюшка! — изумился Аввакум — Я на слово прост. Уволь! Уволь меня, грешного. Да ведь и Бога боюсь! Баловать словами уж не скоморошья ли затея? Скоморохов я, бывало, лупил за их вихлянье, за болтовню.

— Писать вирши — занятие благородное, — возразил Симеон. — В речах твоих, батюшка, я нашёл столько огня, что убеждён: отменные получились бы вирши! И почему ты поминаешь скоморохов? Подумай лучше о Романе Сладкопевце. Он складывал вирши для восславления Господа{30}.

— Пустое глаголешь, Симеон! — сказал сурово Аввакум. — Роман Сладкопевец не последний среди отцов вселенской церкви. Кто — он, и кто — мы с тобою? Не тщись равнять себя со столпами, Симеон. Полоцк — не Сирия, а твоё служение царю и царевичу — не столпничество. Да и времена нам достались — не вирши слагать, а плачи по погибшей душе.

Расставаясь, Симеон покручинился:

— Горестно мне, недоверчивы русские люди. Отворить бы твоё сердце, протопоп, золотым ключом, сослужил бы ты государю великие службы. Восславь славное, и сам будешь в славе. О превосходный дарованиями, соединясь с тобою помышлениями, мы могли бы творить благо и любовь для всей России. Говорю тебе, восславь славное, ибо земля твоя создана для любви и твой царь любви сберегатель и делатель. Славь славное и будь во славе!

— Солнце на небе уж едва держится от фимиамов и славословий. Кадить земному владыке — угождать сам знаешь кому.

— Грустно мне, — сказал Симеон.

— А мне, думаешь, не грустно?

Поглядели они друг на друга, поклонились друг другу.

10

В тереме для царского семейства Симеон Полоцкий с учениками, привезёнными из Белоруссии, устраивал «зрелище красногласное».

Алексей Михайлович, Мария Ильинична, Алексей Алексеевич сидели на деревянных, высоких тронных креслах, остальные дети с мамками разместились по лавкам. Лавки были золочёные, крытые изумрудным бархатом. Да и палата была, как изумруд, травами расписана.

Старшей царевне Евдокии шёл пятнадцатый год, была она высока ростом, лицом в батюшку, не обидел Господь красотой. Марфе только что исполнилось двенадцать, а у неё уже грудка, как у серой лебёдушки, — красоте быть, да вся впереди. Алексею шёл одиннадцатый. Серьёзный, строгий отрок ждал зрелища с нетерпением, ноготок на мизинце покусывал. У царевны Софьи день рождения впереди, 27 сентября ей исполнялось семь лет, она чувствовала себя взрослой. Екатерина моложе сестрицы на год и на месяц, но сидела, как старушечка, кулачки у груди, глаза добрые, радостные. Одна Мария шалила, ей было четыре года, а трёхлетний Фёдор хоть и сидел на руках у мамки, у княгини Прасковьи Куракиной, но понимал: будет нечто чудесное, сверкал умными глазёнками. И только Феодосия спала. Ей в мае исполнилось два года.

Были на зрелище царевны-сёстры, приезжие боярыни, мамки, дядьки, комнатные люди.

Двери отворились, вошёл высокий, смуглый, чернобородый Симеон, а с ним двенадцать отроков. Все одеты в вишнёвые кафтаны, в белых чулках, в блестящих ботинках с золотыми пряжками. Царевны задвигались, зашушукались.

Отроки и Симеон разом поклонились, а Симеон ещё успел улыбнуться своему царственному ученику. Алексей, польщённый, просиял в ответ.

— Благослови, о пресветлейший, самодержавнейший великий государь, царь и великий князь Алексей Михайлович всея Великая и Малыя и Белыя России самодержец! — Голос прозвучал бархатно, со всем великолепием русской певучести, с чудесным, ласковым для уха «л», с просторною величавостью, с ударениями на главных словах и особливо, тут уж Симеон как в литавры ударял, на слове «самодержец».

— Благословляю! — сказал Алексей Михайлович с удовольствием.

Выступил на шаг первый отрок, светлокудрый, черноглазый, с личиком тонким, и взлетающим выше и выше серебряным фальцетом произнёс начальную, заглавную хвалу:

Радости сердце моё исполняся,

Яко предстати тебе приключися,

Богом нам данный православный царю,

России всея верный господарю!

Яко бо солнце весь мир просвещает,

Сице во сердцах радость проникает

От лица царска. Тем же припадаем

К стопам ти, яже лобзати желаем.

Отрок смолк, поклонился в пояс, отступил. И тотчас вышел второй, чернокудрый, синеглазый. Прочитал стихи, славя великого государя за избавление Руси от еретиков, от врагов, хваля за распространение православной веры среди язычников.

Третий отрок сравнил царя с солнцем и прорёк со строгостью: все народы должны жить под русским царём. Четвёртый замахнулся на большее:

Подай ти Господь миром обладати,

А в век будущий в небе царствовати!

Шестой опять поминал светило:

Без тебя тьма есть, як в мире без солнца,

Свети ж нам всегда и будь оборонца

От всех противник...

Седьмой отрок сравнил Алексея Михайловича с Моисеем, принёсшим евреям свет с Божьей горы.

Восьмой прославил царицу, сравнив Марию Ильиничну с луной: «Её лучами Россия премного светла».

Девятый отрок славил царевича Алексея, но начинал-таки с родителей:

Ты — Солнце, Луна — Мария-царица,

Алексей светла царевич — денница.

Его же зори пресветло блистают,

Его бо щастем врази упадают.

Десятый славил царевен:

Зело Россия в светила богата,

Як звёздами небо, сице в ней палата

Царска сияй, царевен лепотами

Звёздам подобных всими добротами.

Спросить бы солнца аще виде ровну

Яко Ирину в Руси Михайловну,

Ей подражает благородна Анна,

В единых стопах с нею Татиана.

Царя Михаила тщи Фёдоровича

Царств многих и князств истинна дедича,

Что Евдокия с Марфою сестрою

Есть в русском свете: аще не звездою

Равне София имать воссияти,

Екатерина також в благодати...

Одиннадцатый отрок воздал хвалу боярам, двенадцатый Россию сравнил с телом, а царя — с головой и пророчествовал: «Россия прославится в мире умом и храбством».

Последние две строки гимна Симеон и его отроки прочли хором:

Бог есть с тобою, с ним буди царь света,

Царствуй над людьми, им же многа лета!

Алексей Михайлович резво поднялся, поклонился, отирал платочком слёзы на лице.

Отрокам поднесли по печатному прянику, повели и показали царские покои, угостили на прощание квасом с имбирём, дали орехов, сушёной дыни, изюму, сушёных груш.

Симеон же удостоился кубка с романеей.

11

Снилось Аввакуму; идёт он белым полем, воздух от мороза в иглах. Далёк ли путь, близок ли — неведомо. Тьма катит навстречу. Не туман, не дым — тьма клубами ворочается... Назад бы побежать, пока не поглотило чёрным, да ноги вперёд несут.

Волк завыл.

Задрожал Аввакум и проснулся. Воет! Филипп взбесился.

Встал протопоп, окунул палец в святое масло, подошёл к Филиппу. Бешеный выл, запрокинув голову, закатив глаза. Аввакум нарисовал крест на его лбу, запечатал крестом рот.

Филипп икнул, повалился боком на рогожку, заснул как агнец.

Домочадцы заворочались, укладываясь досыпать. Палец был в масле. Аввакум нагнулся к Фёдору, этот у порога ложился, помазал. Фёдор чмокал губами, как малое дитя.

Протопоп отметал триста поклонов перед иконами и очень удивился, подкатываясь Марковне под бочок, — не проснулась.

Вспомнил сон, и опять прознобило, прижался осторожно к тёплой Марковне, вздохнул, но вместо того, чтобы погрузиться в дрёму, ясно увидел Пашкова. Вчера встретил. Уж четвёртый месяц в Москве, но впервой увидел Афанасия Филипповича. На коне проскакал, обдал грязью. Напоролся глазами, но не выдал себя, сделал вид, что не узнал. Ещё и бабу какую-то столкнул с дороги. Бедная уж так шлёпнулась задом в лужу — зазвенело.

Пригрезился Пашков, и встало перед глазами сразу всё. Башня в Братске, страна Даурия...

Утром, помолясь, Аввакум в церковь не пошёл.

— Ты что это, батька? — удивилась Анастасия Марковна.

— Не хочу сатану тешить. Ох, эти денежки! За денежки мы стали покладисты, Марковна. Думаем, по доброте дают, а давали зла ради, покупая чистое, белое, чтоб и мы с тобой были, как они, чернёхоньки, с хвостами поросячьими.

— Батька! Батька! — закричал, гремя цепью, Филипп. — Белый за твоим правым плечом. С крыльями.

— Вот и слава Богу, что белый.

— По морозцу я соскучился, — сказал Фёдор-юродивый, сидя на порожке. — Давно ноги не ломило, давно не корчило.

— Как же ты, батька, на Печатный двор-то пойдёшь? — засомневалась Анастасия Марковна. — Книги по-ихнему надо будет править.

— Я по-ихнему не стану править, — сказал Аввакум. — Очини-ка мне перо, голубушка, у тебя тонко очиняется... Афанасия Филипповича вчера встретил, чуть конём меня не переехал, а узнать не узнал. Отшибло память у бедного.

— Про чего ты написать хочешь?

— А про всё. Как гнали нас в могилу, да Бог не попустил. Как насилуют, будто девку, святую веру. Молчал, сколь мог, да иссякло терпение. Скажу всё, как есть.

Начертал Аввакум, разгоняясь мыслью, положенное начало: «От высочайшая устроенному десницы благочестивому государю, царю-свету Алексею Михайловичу, всея Великая и Малыя и Белыя России самодержцу, радоватися. Грешник протопоп Аввакум Петров, припадая, глаголю тебе, свету, надёже нашей».

Бежала рука быстрей да быстрей, вскипело пережитое, пузырились чернила на кончике пера: «...яко от гроба восстав, от дальняго заключения, от радости великия обливался многими слезами, — своё ли смертоносное житие возвещу тебе, свету, или о церковном раздоре реку тебе, свету!»

И, опершись на Иоанна Златоуста, на Послание к горожанам Ефеса о раздоре церковном, сказал о русском православии: «Воистинно, государь, смущена Церковь ныне». Рассказал о чуде, какое видел в алтаре в Тобольске. О Никоновых затейках помянул, о том, что патриарх «поощрял на убиение». О мытарствах своих поведал, о безобразиях воеводы Пашкова. Рассказал, как шесть недель шёл по льду даурскому. Много писал, не поместилось на одном свитке писание, пришлось подклеить ещё один.

«Не прогневайся, государь-свет, на меня, что много глаголю: не тогда мне говорить, как издохну!»

И сказанул о Никоне всё, что на сердце было: «Мерзок он перед Богом, Никон. Аще и льстит тебе, государю-свету, яко Арий древнему Константину, но погубил твои в Руси все государевы люди душою и телом... Христа он, Никон, не исповедует». Перечислив все новшества, введённые патриархом, возопил, призывая: «Потщися, государь, исторгнута злое его и пагубное учение, дондеже конечная пагуба на нас не приидет». А за Афанасия Пашкова, кончая челобитие, просил: «Не скорби бедную мою душу: не вели, государь, ему, Афанасью, мстити своим праведным гневом царским».

— Соорудил себе казнь! — сказал Аввакум, глядя, как просыхают, теряя блеск, чернила.

Край листа остался чистым, и Аввакум приписал: «Свет-государь!.. Желаю наедине светлоносное лицо твоё зрети и священнолепных уст твоих глагол некий слышати мне на пользу, как мне жити».

Перечитал написанное вслух.

— Что, Марковна? Вдруг да и позовёт к себе. Уж я тогда скажу ему! Вышибу слезу-то из сухих глаз.

Свернул челобитие трубочкой, положил на божницу. Три дня не дотрагивался, все три дня молился, а домочадицы с Анастасией Марковной шубы чинили, пристраивали в складках тайнички, деньги зашивали на чёрный день.

12

Отпустила боярыня Анна Ильинична Малаха в Рыженькую. Лошадку ему дали двадцатигодовалую, но сам телом лёгок, подарки Маняшины да сыновьи тоже не тяжелы. Поехал себе, не понукая старую. Идёт, везёт, и слава Богу.

Лошадка оказалась мудрая. Испытала терпение возницы — не шумит, не стегает — рысцой пошла. Как в гору, Малах спрыгивал с телеги, ободрял работницу ласковым словом. Лошадка прядала ушами, благодарно вздыхала.

Нужно было к жатве поспешать, но Малах правил в иную сторону.

Носил он в ладанке горсть земли со своего поля. Запало ему в сердце получить через ту горсточку благословение всему полю. В Москве не набрался смелости открыть желание дочери и детям, а как поехал восвояси, так рука и потянулась к ладанке. Решился — была не была. Дорога дугой, да лишь бы жизнь была прямая. К святейшему, в Новый Иерусалим отправился.

Никон ныне, как прыщ на языке, многие смелы поносить гонимого. Сказать о патриархе непристойность — заслужить милость сильных мира. Это ли не сатана?

В первый день пути пришлось Малаху под ясными звёздами заночевать. Остановился возле рощицы у малой речки. Рыбаки ему щучку подарили, голавликов с плотвичками.

Запалил Малах костерок, стал ушицу варить.

Вдруг голоса, шаги и — молчок. Малах, заслоняя глаза, глядел-глядел во тьму да и позвал:

— Эй, человек! Поспела ушица!

К костру подошли три монахини.

— Дозволь, дедушка, погреться? Идём, идём, а жилья всё нет.

— Похлебайте ушицы, говорю! Ваша еда, постная.

Монашенки были молоды, а под глазами чёрные круги.

Помолились, достали свои ложки, свой хлеб.

Похлебали.

— Ложитесь на телеге спать, — предложил Малах.

— А мы и ляжем, — согласились монашенки.

Двое пошли укладываться, третья осталась у огня.

— Далеко ли путь держите? — спросил Малах.

— В Никольский монастырь, в Арзамас. Собирали в Москве деньги на строительство, да больно много собиральщиков, дающих мало.

Малах поглядел на монахиню позорче: лицо пригожее, а глаза уж такие медленные, глянут и замрут.

— Тебя, бедную, чай, обидели?

— Инокиню нельзя обидеть, мы не от мира сего... Да из меня, знать, плохая монашенка... Повстречалась нам нынче великая мерзость. Зашли мы утром в село у дороги, в имение княжича Якова Никитича Одоевского, а княжич над своими крестьянками казнь творит. Была у него псовая охота. Приказал он крестьянкам лечь с его гостями. Семь исполнили волю, а три — нет. Этим трём завязали платья над головой, поставили к столбам, и велел княжич всей деревней бить их по стыдному месту, за прекословие. Глядя на то позорище, не сдержалась я, грешница, пригрозила Якову Никитичу проклятьем. Он засмеялся, крестьянок отпустил, а нас привязал. До вечерней зари стояли... Такие ныне православные бояре у православного царя. Антихрист шастает по Русской земле.

— Так ведь шастает! Меня за крест по шее да по щекам били, — сказал Малах. — Один раз за то, что двумя перстами крестился, другой раз за то, что тремя...

— Живём сатане на смех. В монастыре нашем Великим постом драка случилась между старицами. Одни кладут поклоны на молитве Ефрема Сирина, а другие не кладут. До крови бились.

— Прибывает злобы в людях.

— Прибывает. Как саранча плодится.

Улыбнулась вдруг жалобно.

— Посплю возле огонька. Люблю на искры смотреть. Я бы и на звёзды поглядела, глаз не сомкнувши, на хвостатую особливо, да уж больно вымучил нас Яков Никитич. Глупенький, на его потомках слёзы инокинь отольются.

Легла на землю, положила голову на ладонь.

— Как зовут тебя, старица?

— Алёной.

Утром проснулся, а стариц след простыл. Попил Малах из реки водицы, напоил лошадь и дорогой всё раздумывал о бесовстве именитого княжича.

— Господи, чего впереди-то ждать?

Новый Иерусалим утешил, показался иконой наяву.

Малах молился в приделе, называемом «Гефсимания». Здесь и увидел патриарха. Изумился, на колени стал. Никон подошёл к старику.

— О чём спросить желаешь, добрый человек?

— Благослови, святейший, поле. В этой ладанке частица земли моей. Рождает поле, не стареет, да я стар, силы убывают. Страшно мне, святейший, не досталось бы поле худому работнику после меня. И другое страшно. А вдруг поле тоже состарится, родить перестанет.

Задумался Никон.

— Многие ко мне приходят, но не было более разумного, чем ты. — Трижды поцеловал Малаха, повёл с собою в алтарь, миром помазал и его и ладанку и дал ещё одну: — Здесь земля из Гефсиманского сада. Поступай с нею по твоему сердцу, на груди носи, передавая из рода в род, или рассыпь по своему полю. Всяко будет хорошо. Блажен твой труд, сеятель. Помолись обо мне, о грешном Никоне, а я о тебе помолюсь.

Спросил имя и отпустил.

Поехал Малах в великой радости, грудью чувствуя обе землицы, свою и святую.

13

22 августа, на преподобную Анфису, по приказу царя Алексея Михайловича настоятеля Чудова монастыря архимандрита Павла рукополагали в епископы с наречением митрополитом крутицким.

Аввакум собирался воспользоваться этой хиротонией[30], чтоб вручить своё писаньице великому государю из рук в руки, но разболелся. Не мог головы от подушки поднять.

— Давай-ка я отнесу челобитие, — сказал Аввакуму Фёдор.

— Государь не любит, когда к нему с письмами устремляются. Стража у него на руку быстрая: поколотят.

— Царь побьёт — Бог наградит.

— Дерзай, коли так, — согласился протопоп — В церкви не подходи, а вот будет в карету садиться, тут уж не зевай. Да смотри, чтоб никто из его слуг грамотку не выхватил, в самые царские ручки положи.

Устремился Фёдор исполнять повеление батюшки Аввакума, как ласточка. Пролетел через стражу, да Алексей Михайлович кинул от себя письмо, будто руки ему обожгло. Стража спохватилась, поволокла Фёдора прочь от царя, да юродство силу даёт человеку неимоверную. Из ласточки медведем обернулся. Двух царских служек зубами хватил. Его пихают, топчут, а он дерзновенно поднял в деснице челобитие, кричит на всю Ивановскую:

— Царю правда руки жжёт!

Отволокли Фёдора под Красное крыльцо, там и спросили наконец: от кого челобитие?

Узнав, что от Аввакума, царь прислал за письмом Петра Михайловича Салтыкова. Фёдора отпустили.

Спрашивал Аввакум смельчака:

— Салтыков грубо письмо забирал али вежливо?

— Вежливо, — ответил Фёдор, потирая шишки, поставленные рукастыми царёвыми слугами.

— Скажи, Фёдор, по душе будет царю писание моё или же осерчает?

— Коли не читавши людей бьёт, то прочитавши захочет сжечь, — и тебя, и меня, и письмо твоё.

— Болтай! — не согласился Аввакум.

А Фёдор не болтал.

Челобитная Аввакума привела Алексея Михайловича в ярость. Кричал Салтыкову, бывшему в тот день возле царя:

— Сукин он сын! Погляди, что пишет, злодей! «Я чаял, живучи на Востоке в смертях многих, тишине здесь в Москве быти, а я ныне увидал церковь паче и прежнего смущённу». Кто смутитель-то? Пётр Михалыч, чуешь, на кого кивает этот дурак?! «Не сладко и нам, егда рёбра наша ломают и, розвязав, нас кнутьем мучат и томят на морозе гладом. А все церкви ради Божия страждем». Они страждут, а царь только и знает, что ереси плодит. Выхватил из нового служебника словцо и тычет своему царю в самую харю: «духу лукавому молимся». Вели, Пётр Михайлович, прислать ко мне подьячего из Тайного приказа. Всех научу, как письма царю писать! Прикажу сжечь Аввакума.

В царских дворцах стены с ушами. За прибежавшим на зов царя подьячим дверь не успела затвориться, как явилась Мария Ильинична.

— Уж и за дровишками небось послал?! — закричала на мужа, не стыдясь чужих глаз и чужих ушей. — Правды ему не скажи! Одного лису Лигарида слушаешь. Он тебе в глаза брешет, а ты и рад. Хочешь, чтоб Москва мясом жареным человеческим пропахла?

Царь струсил, а Пётр Михайлович в ужасе выскочил вон из комнаты.

— Матушка, про что шумишь? Кто тебя прогневил? — спросил Алексей Михайлович невинно, но Мария Ильинична так на него глянула, что головой клюнул.

— Совсем уж с греками своими с ума спятил! Не обижай русаков, батюшка. Коли отвадишь от себя русаков, чей же ты царь-то будешь?

Постояла перед ним, величавая, прекрасная, и ушла.

Алексей Михайлович глянул на подьячего.

— Ты вот чего... Садись-ка да пиши быстро. Совсем дела запустили. Пиши к Демиду Хомякову в Богородицк. Жаловался, что плуги многие да косули заржавели. Пиши: пусть не бросается ржавыми-то! Пусть всё ржавое переделывает во что сгодится.

Пока подьячий писал грамотку, Алексей Михайлович достал хозяйственную книгу.

— Шестого августа просили мы прислать из Домодедова на Аптекарский двор двадцать кур индийских.

— Так их прислали, великий государь.

— Прислать-то прислали! Я просил, чтоб сообщили остаток.

— Сообщили, великий государь. Принести запись?

— Принеси.

Подьячий умчался.

Алексей Михайлович вытер платочком взмокшее лицо. Понюхал платок. Розами пахло. Царица-голубушка розовым маслом на его платки капает, для здоровья. Запах был чудесный.

— Фу! — сказал Алексей Михайлович и тотчас вспомнил про Аввакума, позвонил в колокольчик. На зов явился комнатный слуга.

— За Петром Михайловичем сбегай, за Салтыковым.

— Он здесь.

Явился Пётр Михайлович.

— Ты вот что, — сказал государь, с ужасным вниманием пялясь в хозяйственную книгу. — Ты сходи к Аввакуму, скажи ему, пусть о Пашкове толком напишет. Да ещё скажи: довольно ему людей простодушных распугивать. Не куры. Мне говорили, где Аввакум побывал, там церкви пусты... Узнай всё и доложи о запустении, верно ли?

В комнату вбежал подьячий, быстрёхонько поклонился, раскрыл книгу.

— Вот, великий государь! В Домодедове осталось тринадцать петухов, двадцать девять куриц, сто сорок одна молодка.

— Это в остатке? — Лицо Алексея Михайловича стало серьёзно и даже озабоченно.

— В остатке, великий государь!

— Приплод не велик, но теперь, думаю, расплодятся, коль сто сорок молодок у них.

— Да уж расплодятся, великий государь.

14

Аввакум писал о Пашкове:

«В 169 Афонасей Пашков увёз из Даур Никанские земли два иноземца, Данилка да Ваську, а те люди вышли на государево имя в даурской земле в полк к казакам... Да он же, Афонасей, увёз из Острошков от Лариона Толбозина троих аманатов...

Да он же увёз 19 человек ясырю у казаков. А та землица без аманатов и досталь запустела...

Да он же, Афонасей, живучи в даурской земли, служивых государевых людей не отпущаючи на промысел, чем им, бедным, питатися, переморил больше пяти сот человек голодною смертию...

Да он же, Афонасей Пашков, двух человек, Галахтиона и Михаила, бил кнутом за то, что один у него попросил есть, а другой молвил: «Краше бы сего житья смерть!» И он, бив за то кнутом, послал нагих за реку мухам на съеденье и, держав сутки, взял назад. И потом Михайло умер, а Галахтиона Матюшке Зыряну велел Пашков в пустой бане прибить палкою...»

И о других многих злодействах, нелепых, страшных, поведал Аввакум.

Закончив писаньице, сказал Анастасии Марковне:

— Знать, пронесло грозу над нами. Пашкову-горемыке достанется. Поделом, а ведь жалко дурака.

— Что его-то жалеть, зверя? — сказала Анастасия Марковна. — Жалко благодетельниц Фёклу Симеоновну да Евдокию Кирилловну.

Вот уж ко времени помянула!

Дверь отворилась вдруг, и вошёл... Афанасий Филиппович Пашков.

Взошло бы солнце среди ночи, меньше было бы дива.

Анастасия Марковна шею вытянула, руки подняла, но забыла опустить. Аввакум щурил глаза и головой от света отстранялся, чтоб разглядеть: не поблазнилось?

— Я, батюшка! Собственной персоной, ахти окаянный Афанасий.

— Афанасий по-русски «бессмертный», — сказал Аввакум.

— А ты кто у нас по-русски?

— Я — «любовь Божия», Афанасий Филиппович.

— А Филипп тогда кто?

— «Любящий коней».

— Ты — Бога, а я, бессмертный, — коней, — Пашков улыбнулся.

Аввакум пришёл в себя, встал, поклонился бывшему воеводе.

— Заходи, Афанасий Филиппович, коли дело есть до нас, ничтожных. Уж очень лёгок ты на помине: челобитную царю пишу о деяниях твоих. Не Пётр ли Михайлович шепнул тебе об этой челобитной?

Пашков, седенький, лицом белый, улыбнулся протопопу своими синими глазами, ужасными, когда тиранство творилось.

— Просить тебя пришёл, батюшка Аввакум. В Даурах все трепетали предо мной, один ты перечил, к Богу о правде взывая. Сильнее ты меня, батюшка.

— Бог сильнее, Афанасий! Бог!

— Бог-то Бог... По-твоему получается. Постриги меня, как грозил.

— Опалы боишься?

— Боюсь, батюшка. Коли царь возьмётся разорять, так разорит всё моё гнездо. На сыне моём, сам знаешь, вины большой нет, на внучатах... Ты уж смилуйся, постриги меня.

Встал на колени.

— Не передо мною! — крикнул Аввакум. — Перед Господом!

Указал дланью на икону Спаса.

— Ему кланяйся!

Пашков на коленях прошёл через горницу, у божницы поднялся, приложился к образу.

— То-то, — сказал Аввакум. — Постричь — постригу, с великою радостью в сердце. Но Фёкла-то Симеоновна готова от мира отречься?

— У нас уговор. В один день пострижёмся.

— Накладываю на тебя трёхдневный пост, через три дня приходи.

— Нет, батюшка, — покачал головой Пашков. — Теперь же идём в Чудов...

— Не на конях, чай, скачешь, Афанасий Филиппович!

— На конях, Аввакум. На скорых... Поторопись исполнить пред Богом сказанное... За тобой скоро придут, дорога тебе дальняя. В Пустозерск. Слыхал о таком?

— Не помню.

Стал Аввакум бледен, поглядел на Анастасию Марковну:

— Собирайся, Марковна. — Посмотрел в глаза Пашкову: — Уж не радуешься ли ты, Афанасий Филиппович?

— Радуюсь, Аввакум, но душа моя плачет, Фёкла Симеоновна слезами вся залилась.

...Когда Аввакум воротился из Чудова монастыря, его ждал всё тот же Пётр Михайлович Салтыков.

— Ведено сказать тебе от великого государя. — Салтыков был строг, но говорил без норова. — Власти на тебя жалуются, запустошил ты церкви Божии, а посему отправляйся в ссылку. Велено тебе жить в Пустозерске, где полгода ночь.

— Стало быть, и день на полгода, — сказал Аввакум.

— «Отче наш, иже еси на небесех! — поднимаясь на ноги, захлёбываясь слезами, зарыдал, как малое дитя, Филипп. — Да святится имя Твоё!» Аввакум, батюшка, о тебе Христос сказал: «Да святится имя твоё». Эй! Царёв язык, скажи своему царьку — про Аввакума Христос сказал: «Да святится имя твоё!»

Филиппа перекорчило, рванулся, цепь лопнула, и бедный Салтыков побежал к двери, уроня шапку. Филипп настиг его одним скачком, поднял шапку, подал, кланяясь, тыча левой рукой в сторону Аввакума и жарко шепча:

— Да святится имя... его! Да святится имя... его, перед Господом.

15

Вечеряли. Слышно было, как ложки черпают сочиво, как рты всхлипывают, как перемалывают горох зубы.

Поели. Поблагодарили Бога за пищу. И все остались за столом, ожидая от главы семейства, что кому скажет делать. Аввакум молчал.

— Батюшка! — упала на колени Агафья. — Сходил бы ты в церковь, к Успению. Царю побегут и скажут, что ты у правила, он и смилостивится. Он отходчивый.

Аввакум устремил на монашенку спокойные, ласковые глаза. Поднял руку, сложив два перста вместе.

— А молиться как прикажешь? По-нашему? По-ихнему?

— Столько давали, а теперь вконец разорят! — тихонько заплакала Фетинья.

Аввакум украдкой поглядел на Анастасию Марковну. Сидела, облокотись спиной о стену, отрешённая.

— Что скажешь, матушка? — спросил Аввакум.

— За нас с тобой, отец, Исус Христос решил.

— Сочиво ныне вкусно было, — сказал Аввакум.

— Вку-у-у-сно! — взревел радостно Филипп.

— Я пойду помолюсь! — соскочил с лавки Фёдор-юродивый.

Опомниться не успели, а он за дверь, да и был таков.

— Пригляди за ним, побереги милого, — сказал Аввакум Агафье, поднялся из-за стола, обнял и поцеловал сыновей, дочерей, домочадиц. — Помолимся, родные. Помолимся, голуби мои.

Часа не минуло, прибежала Агафья, держась за сердце. До того запыхалась, сказать ничего не может. Дали ей водицы, посадили на лавку. Отдышалась, слава Богу.

— Увели Фёдора под белы рученьки в Чудов монастырь. Уж больно шаловал перед царём.

— Толком расскажи! — прикрикнул на Агафью Аввакум. — Юродство — не шалость.

— Шалил Фёдор! Шалил!

— Да как же?

— По-козлиному блеял, норовил боднуть царя.

— Игумна в Чудове избрали вместо Павла?

— Не успели. Павел в Чудове пока живёт, не переехал на Крутицкое подворье.

— Пойду к нему, — сказал Аввакум.

— Павел в Успенском. Где царь, там и Павел.

— В Успенский пойду.

Агриппина уже спешила посох батюшке подать, Иван — скуфью, Анастасия Марковна — большой нагрудный крест.

Затаился опальный дом, ожидая, что будет.

В тот вечер последний раз встретились лицом к лицу царь и Аввакум. Стоял протопоп у левой стены, возле иконы Спаса Златые Власы. Царь пошёл прикладываться к образам, увидел Аввакума, замер. Аввакум же, поклонясь, смотрел на царя, и ни единого слова не дал ему Господь, молчал. Алексей Михайлович Спохватился, поклонился, а пройти мимо не может. Смотрит и молчит. Отвернулся тогда Аввакум, на Спаса устремил глаза, царь тотчас отступил да ещё и стороной прошёл, торопясь.

Наутро в доме Аввакума ждали пристава, но никто не заявился. И на другой день не тронули. На третий — радость: бывший сторож Благовещенской церкви Андрей Самойлов привёл Фёдора. Фёдор смеялся, целовал руки протопопу. Пришлось Андрею рассказать, что да как.

В первую ночь заковали Фёдора, на цепь посадили. Пришли утром, а цепи свёрнуты под головой у блаженного. Спит на цепях, неведомо кем освобождённый.

Послали в хлебню дрова к печи носить. А хлебы только что испекли. Фёдор порты скинул, полез на пышущую жаром печь, сел гузном и давай хлебные крошки подбирать. Монахи ужаснулись, побежали к Павлу. Павел — к царю. Царь тоже чуть не бегом прибежал в монастырь. Монахи, боясь, как бы не оскорбился великий государь видом голого в хлебне, вытащили Фёдора из печи, одели, хлеба дали. Государь благословился у Фёдора и велел отпустить.

Только-только возрадовались домочадцы избавлению блаженного от заточения, пожаловали-таки приставы.

— Поехали, протопоп!

— Одного берёте?

— Отчего одного?! Вытряхайся из Москвы со всем семейством, со всеми своими приживалами.

Был дом полная чаша, да не позволили много взять. Каждому по узлу, по шубе... Три телеги всего дали на ораву Протопопову. Четвёртая для стрельцов.

— Хороший день выбрал царь для нашего изгнания, — сказал Аввакум, усаживаясь перед дальней дорогой. — Усекновение главы пророка, предтечи и крестителя Господня Иоанна. Благослови же нас, великий Отче.

Когда встали, пошли, Анастасия Марковна обернулась на пороге, и сорвалось с губ её горькое слово:

— Господи! Батька Аввакум, так и не было у нас с тобой дома своего. Всякое гнездо наше — перелётное.

— Матушка, о чём горевать? — улыбнулся Аввакум. — Мы все на земле гости. Не здесь наша обитель, не здесь палаты наши узорчатые. Жили в Москве, поживём теперь в Пустозерске. Живут же там люди, своею волей живут.

Провожать батюшку поехал сердобольный сторож Андрей Самойлов. Аж до Холмогор проводил.

16

Аввакум всего лишь протопоп, с ним проще... Не охладила Сибирь — Ледовитый океан приморозит. А вот как быть с Никоном?

На другой уже день после Симеона Столпника, после празднования Нового года, Алексей Михайлович решал, кому ехать к вселенским патриархам.

Паисий Лигарид присоветовал государю отправить к патриарху константинопольскому Дионисию Стефана Юрьева. Это был грек из свиты Лигарида. Алексей Михайлович согласился, но вместе со Стефаном поехал подьячий Тайного приказа Порфирий Оловянников. К другим патриархам Востока опять послали иеродиакона Мелетия.

Наказ, данный Мелетию, гласил: «Непременно так сделать, чтобы александрийский, антиохийский, иерусалимский и бывший Паисий, а по нужде два, антиохийский и иерусалимский, приехали бы. А которые захотят прислать за себя, то говорить накрепко, чтоб прислали архиереев добрых, учёных, благоразумных, однословных, крепких, правдивых, могущих рассудить дело Божие вправду, не желая мзды и ласкания, не бояся никакого страха, кроме страха Суда Божия. И ты, Мелетий, будучи у вселенских патриархов, памятуя страх Божий, про патриарха Никона никаких лишних слов не говори, кроме правды».

К турецкому султану царь направил дворянина Дмитриева. В Молдавию поспешил Василий Иванов, проведать, там ли патриарх Нектарий.

Дорога посланникам предстояла долгая и опасная, через войну.

Никон, узнавши об этой ораве посланников, плакал. Знал Алексея Михайловича: любовь его горяча и щедра, но коли сердце у него к человеку остыло, хоть сгори — привязанность не воротишь.

Ум знает, да сердце надеется. Написал Никон письмо Алексею Михайловичу.

«Мы не отметаем собора и хвалим твоё изволение, как Божественное, если сами патриархи захотят быть и рассудить всё по Божественным заповедям евангельским... Но прежде молим твоё благородие послушать малое это наше увещание с кротостию и долготерпением... Если собор хочет меня осудить за один уход наш, то подобает и самого Христа извергнуть, потому что много раз уходил зависти ради иудейской. Когда твоё благородие с нами в добром совете и любви был, и однажды, ненависти ради людской, мы писали к тебе, что нельзя нам предстательствовать во святой великой церкви, то каков был тогда твой ответ и написание? Это письмо спрятано в тайном месте одной церкви, которого никто, кроме нас, не знает. Ты же смотри, благочестивый царь, чтоб не было тебе чего-нибудь от этих твоих грамот, не было бы тебе это в суд перед Богом и созываемым тобою вселенским собором. Я это пишу не из желания патриаршего стола, желаю, чтоб святая церковь без смущения была и тебе пред Господом Богом не вменился бы грех. Пишу, не бояся великого собора, но не давая святому царствию зазора... Епископы наши обвиняют нас одним правилом первого и второго собора, которое не о нас написано. Но как о них предложится множество правил, от которых никому нельзя будет избыть, тогда, думаю, ни один архиерей, ни один пресвитер не останется достойный! Константинопольского патриарха русские епископы при поставлении клянут все... Ты послал Мелетия, а он злой человек, на все руки подписывается и печати подделывает... Есть у тебя, великого государя, и своих много, кроме такого воришки».

Прочитав письмо, Алексей Михайлович только буркнул:

— Послать бы тебя за Аввакумом следом, в Пустозерск, язык приморозить.

В великом смущении пребывал великий государь. Иерусалимский патриарх Нектарий, не ведая, что к нему едут звать в Москву, на собор, на суд, прислал своего человека, именем Савелий, с двумя грамотами, царю и патриарху. Царю Нектарий писал: «Когда наша церковь находится под игом рабства, мы уподобляемся кораблям, потопляемым беспрестанными бурями, и в одной вашей Русской Церкви видим ковчег Ноев».

О словесном отречении Никона от патриаршества Нектарий просил забыть. Таких обидчивых отречений история знает немало, никто из патриархов не был извержен со святого престола за обидчивое слово. Никона до́лжно возвратить в Москву, ибо он не подавал письменного отречения, а царь и народ такого отречения не принимали.

Савелий, позванный к великому государю, передал словесный наказ иерусалимского патриарха.

— Кир Нектарию стало известно: Лигарид называет себя в Москве патриаршим экзархом, это есть самозванство. Кир Нектарий молит тебя, великий государь, не принимать греков за патриарших послов, если на их грамотах нет печати патриарха. И не давай, Бога ради, переводить патриарших грамот грекам: утаят правду.

— Почему святейший Нектарий так печётся о патриархе Никоне? — спросил Алексей Михайлович напрямик.

Савелий ответил, нимало не задумавшись:

— Я слышал от моего патриарха своими ушами: кроме Никона, на престоле другому никому быть нельзя, ибо вины его никакой нет.

Подумалось Алексею Михайловичу: «А что, если и впрямь вернуть Никона?»

И содрогнулся. Такая дрожь хватила, крикнул постельничему, старику Ртищеву, отцу Фёдора Михайловича:

— Принеси шубу! Бегом!

А одевшись, романеи велел принести, еле-еле отогрелся.

17

Патриарху Никону снилось детство. Он в печи. Его бьёт лихорадка, он залез в печь согреться. Мачеха налетает коршуном, набивает печь дровами. Он таится в уголке, у самого устья печи. Краешек исподней рубахи высовывается, мачеха видит подол и торопится. Выгребает из подтопка тлеющий уголёк, вздувает лучину... Они оба слышат, как стучат их сердца. Береста вспыхивает светло, мотыльки огня насаживаются на стреляющие чешуйчатые веточки сухой ёлки. Мачеха затворяет зев печи железной заслонкой. Он терпит жар, ждёт, чтоб мачеха ушла, и она уходит досыпать. О спасительное терпение! Он отодвигает заслонку, выбирается из огненной могилы. Рубашка пахнет дымом, но лихорадки нет. Лихорадка сгорела.

«Господь избавил от смерти горестного отрока, — сказал себе Никон, пробудясь, — неужто горестного патриарха не избавит от неправедного царского гнева?»

Задумчив был святейший в то осеннее плакучее утро. Несло мокрую листву с деревьев. Листья насаждались на стены храма, как птицы. В этом Никону чудилось малое знамение: даже ветер строит его храм... Даже ветер.

Постоял в холодной пустоте своего детища. В холода, в дожди какое строительство? Сегодня слепишь, завтра рухнет. Смотрел на зияющее, стеснённое стенами небо, слышал, как грызёт сердце тихая немочь.

— Не дадут построить, — сказал он одними губами, но всё-таки посмотрел влево и вправо и за спину.

Один. Ему не мешали, он это знал, но одиночество стало вдруг таким обидным — слёзы покатились.

Боковым зрением увидел вдруг монашка.

— Святейший! — кланялся монашек. — К тебе приехали.

— Кто такой смелый?

— Боярин Зюзин приехал, да от великого государя окольничий Сукин, а с ним дьяк... Брехов.

— Всех-то слуг у царя — Сукин с Бреховым... Пусть ждут. Я пошёл в скит, приведи туда боярина Никиту Алексеевича. Да узнай, с чем пожаловали московские голубчики.

— По сыску о деле Сытина.

— Ишь, дело нашли!.. Я пощусь в скиту. На три дня пост. Пусть ждут.

Зюзин заехал в Воскресенский монастырь, возвращаясь из Новгорода. Пришёл в скит с мешком, кинул мешок у порога, упал перед святейшим на колени, ожидая благословения.

Никон поднял боярина, благословил.

— Тысячу рублей собрали твои новгородцы, святейший, — сказал Зюзин, указывая на мешок.

— Тысячу...

— Тысячу тридцать три рубля девять алтын и четыре деньги.

— Зачем же ты деньги у порога кинул? Чай, жертвенные.

Зюзин поднял мешок, не зная, куда положить.

— Высыпай на стол.

Деньги, стукаясь, как градины, легли кучею.

— Серебро, — сказал Никон с удовольствием.

— Никакой меди... Новгородцы любят тебя, святейший.

— Помню их любовь. До сих пор косточка в груди болит.

— А мне опять неудача, — вздохнул боярин. — Хлопочу, хлопочу завести поташное дело[31], а всем денег дай.

Никон показал на стол:

— Вот тебе деньги. Бери.

— Эти на храм.

— Ничего, я благословляю.

— Да сколько же?

Никон провёл рукою посреди кучи.

— Столько не могу взять! — замотал головой Зюзин.

— Бери сколько можешь.

Зюзин повздыхал, подставил к краю стола мешок, отгрёб часть денег, не приближаясь к мете патриарха. Подумал, ещё отгрёб...

— Спасаешь меня, святейший.

— Нектарий, патриарх иерусалимский, прислал мне письмо. Не выходит по-царёву. Нектарий умоляет вернуть меня в Москву.

— Стало быть, самое время поддакнуть! Уж я расстараюсь! Алексей без под даканья ничего сам не сделает... Я знаю, кого послать к нему со словом задушевным. — Кинул на пол мешок. — Упаси меня Боже, не за деньги мои старания. Душа по тебе изболелась, святейший.

Никон сел в кресло.

— Когда-то я много хотел. Теперь одно на уме: Иерусалим достроить, мой Иерусалим... Не дострою, останется русское православье на века без куполов. А кресты-то, Никита Алексеевич, над куполами. Вот о чём моя печаль.

Зюзин стоял опустив голову, встрепенулся.

— Нет, не унываю! Благослови в Москву поспешать.

— Поспешай, друг мой. — Святейший осенил Зюзина крестным знамением. — Всё от Бога. Я тут на пустошь одну поглядывал. Вот бы, думал, где Мамврикийскому дубу расти. Всё глядел да глядел, а позавчера взял посох, пошёл. И что же? Растёт. Крошечный дубок, с двумя листами...

— Чудо!

— Да, может, и не чудо... Но растёт! И на том самом месте, где душа моя жаждала видеть огромного великана... Спеши, Никита Алексеевич! Спеши. Может, чего и успеем.

Зюзин подхватил мешок, поклонился, убежал.

Вслед за боярином покинул скит и сам святейший. Собирался пойти в монастырь, не гневить попусту царёвых слуг, но пошёл в другую сторону, в Гефсиманский сад, говоря:

— «И вышед, пошёл, по обыкновению, на гору Елеонскую... И находясь в борении, прилежнее молился; и был пот Его, как капли крови, падающие на землю».

В Иисусовом любимом месте, в Гефсимании, росли плодоносящие маслины. Камень, возле которого Господь молился, был сухим от вечного зноя Палестины.

Здесь тоже сыскался камень, углом выпирал из земли. Камень тускло блестел от влаги, во впадинках его гнездился изумрудный мох.

Вспомнилось, как в Анзерах предался однажды неистовому молению, желал кровавого пота. Старец Елеазар догадался о том, прервал его молитву, послал в море, с сетью. Двенадцать раз закидывал он тогда сеть и поймал всего одну рыбу.

Никон с тоской оглядывал свою Гефсиманию. Деревья — ветлы да черёмуха.

— Мир полон Иудами! — сказал себе Никон, думая о сонме бояр, некогда искавших его расположения.

В Иерусалиме в шестидесяти шагах от камня, от места предсмертной духовной борьбы Иисуса Христа, — скала с пещерой, где в ночь предательства спали апостолы. И есть в Гефсиманском саду вертеп с гробом Пресвятой Богородицы. Сего соорудить нельзя, но можно держать в сердце своём.

— Время отступничества, водворение власти тьмы! — яростно полыхнуло сердце, упал на мокрую землю, отвесил сорок поклонов и по мосткам через поток Кедрон поспешил к лестнице перед Елизаветинской башней.

Сукин и Брехов ещё не остыли от негодования — три дня ждать! — когда увидели вдруг перед собою румяного от холодного воздуха, от быстрой ходьбы святейшего.

— Какое дело у великого государя до меня, грешного и ничтожного?

— Ты сам писал государю, сам посылал своего патриаршего, боярского сына Лускина для разбора сытинского дела.

— Сколько времени минуло! — удивился Никон. — Я думал, тому делу конец.

— Был бы конец, да в твоих словах, святейший, много неправды.

— Святейшей неправды, — усмехнулся Никон. — Что ж, спрашивайте.

— Ты писал великому государю, будто ничего не ведаешь о деле и что крестьян его бил батогами иноземец Лускин. Поймал-де он крестьян на озере, побил за то, что рыбу покрали. Но твой малый на допросе показал: когда крестьян привели в монастырь, их били батогами по твоему приказу. Ты посылал Лускина, чтобы учинить суд и розыск, а каков тут суд, если крестьян Сытина били дважды без свидетельства, без разбирательства.

Никон, покряхтывая, ёрзал на кресле, не находя удобного положения телу.

— Я писал государю, что не знал про побои крестьян на озере. В монастыре я велел их бить слегка, за их невежество.

— У тебя отговорок много, — сказал Брехов. — Объяви нам, во что священное великий государь вступается, какие неправды чинит над тобою, каких клеветников, врагов Божиих, слушает? И ещё объяви, чем великий государь в грех вводит чиновных людей, сидящих в патриаршей Крестовой палате? Там ныне сидят рязанский архиепископ Иларион да Пётр Михайлович Салтыков. Разыскивают, что при твоём патриаршестве из соборной церкви взято и что из монастырей — утвари, книг... Не бойся, не келейной казны ищут, церковные вещи, данные церквам прежними великими князьями да царями, а тобою отнятые.

— Спрашиваете, во что священное царь вступается? Да ведь он всем духовным чином завладел. Прежде чем в попы, в дьяконы кого-либо поставить, архиереи царского указа спрашивают. Государево ли это дело? За своё самоуправство он примет суд от Бога.

— Не с великого государя Бог взыщет, а с тебя, потому что ты престол свой оставил самовольно.

— Я пошёл из Москвы от многих неправд и от изгнания. Все те неправды и изгнания были мне от великого государя. Ныне тоже неправды на меня возводят. Накупают многих людей, чтоб патриарха оговаривали. Ко псу святейшего приравнивают, а обороны от государя всё нет. Вчера Роман Бабарыкин на меня клеветал, сегодня Иван Сытин[32].

Сукин развёл руками.

— Не знаем, кто тебя ко псу приравнивает, ни от кого такого не слыхивали. Кто тебе про то сказывал?

— Всякая тайна откровенна бывает от Бога.

— Разве ты дух прозорливый имеешь?

— Так-таки и есть.

— Как же! — засмеялся Брехов. — Чай, приезжают да лгут ссорщики.

— Да разве это неправда, что келейную мою рухлядь князь Алексей Никитич Трубецкой перебирал да переписывал? Где тут поклёп, если из неё лучшее великий государь себе взял? Не по царскому ли указу Паисий Лигарид сочиняет на меня лжесвидетельства, выписывает и покупает говорунов, чтоб на соборе про мои деяния сказывали злые слова? Пятьсот человек уж накуплено. Иных из Палестины хотят привезти. На то дадено тридцать тысяч серебром. Собору я сам рад. Был бы только праведный, а не накупной.

— Если ты лжесвидетелями называешь власти Московского государства, — сказал Сукин, — то примешь за это месть от Бога.

— Какие власти?! — воскликнул Никон. — Да кто в Москве может книжным учением говорить, правилами святых отцов? Они и грамоте не умеют.

— Один ли ты в Московском государстве грамоте научен? — спросил Брехов. — Есть ли кто другой?

— Есть, да не много.

— Не гордись, святейший. У великого государя изо всяких чинов люди книжным учением и правилами с тобою говорить готовы. Им есть что говорить тебе на беду, — Брехов помолчал и убил: — На соборе будут вселенские патриархи.

Никон не нашёлся, что сказать. Сукин и Брехов растерянность святейшего приняли как победу, поскакали в Москву со спешным докладом: испугался!

18

Перед праздником Введения Алексей Михайлович любил почитать «Беседу святого Григория Паламы»{31}. Царица Мария Ильинична слушала мужа любовно, положа руки на живот, на новое беремя своё.

Читал Алексей Михайлович негромко, наслаждаясь словом, святостью слова:

— «Если древо от плода своего познаётся, и древо доброе плоды добры творит, то Матери Самой Благости и Родительнице Вечной Красоты как не быть несравненно превосходнее, чем всякое благо, находящееся в мире естественном и сверхъестественном?»

Речь лилась, баюкала. Мария Ильинична, ласково вздрёмывая, улыбалась виновато да и совсем заснула, а пробудясь, увидела Алексея Михайловича, стоящего над книгой, перстом указующего в поразившую его строку.

— Ты послушай, голубушка! Ты послушай!

— Слушаю, Алексей Михайлович.

— Здесь тайна бытия человеческого. Здесь она сокрыта, и не во тьме — в неизречённом свету. «Сиф рождён был Евой, как она сама говорила, вместо Авеля, которого по зависти убил Каин, а Сын Девы, Христос, родился для нас вместо Адама...» Чуешь, Мария Ильинична? Христос вместо Адама, «которого из зависти умертвил виновник и покровитель зла». Ты чуешь? «Но Сиф не воскресил Авеля, ибо он служил лишь прообразом воскресения, а Господь наш Иисус Христос воскресил Адама, поскольку Он для земнородных есть Жизнь и Воскресение».

Алексей Михайлович подошёл к иконостасу, целовал образа, плакал, чувствуя, что сердце в нём открылось, как дверь, и жаждет творить доброе.

Приснился ему в ту ночь Никон. Сидели они друг перед дружкою в блаженстве, любовь была между ними, как встарь. «Господи, друг мой собинный, — говорил Алексей Михайлович и не мог наглядеться на лицо Никона. — Как же мы столько прожили вдали друг от друга? Без сладкой беседы, надрывая сердца глупой обидой. Истосковался я по тебе*. Святейший Никон, согласно прикрывая глаза, взял серебряную чарочку, зачерпнул из братины и подал. И Алексей Михайлович пил из чарочки, а Никон осушил до дна всю братину. «Ты же пьян будешь!» — испугался за друга царь, а Никон, умалясь в росте, показывал ему за спину. Алексей Михайлович оглянулся, а за спиною, во тьме, мужик. «Кто ты?» — крикнул царь и узнал: Аввакум!

Аввакум молча тащил огромный крест, поставил, а крест выше потолка, толкнул его, чтобы раздавить их...

— Проснись, проснись! Кричишь! — разбудила Алексея Михайловича Мария Ильинична.

Праздник Введения Богородицы во храм — это праздник детской любви к Господу. Праздник чистоты, высоты, безупречного чувства. На утрене со слезами на глазах пел Алексей Михайлович славу Богородице: «Величаем Тя, Пресвятая Дево, Богоизбранная Отроковице, и чтим еже в храм Господень вхождение Твоё».

В благостное сие мгновение подскакал к государю юродивый Киприан, подал челобитную, щебеча птицей:

— Чвирик-чвирик! От батюшки Аввакума, от протопопа, тобою гонимого. Чвирик-чвирик!

Грамоту царь принял, но уже не молился, не пел. Смутилась, опечалилась душа, уста запечатала.

Челобитие оказалось коротким, без Аввакумова ожесточения, без поучений.

«Помилуй мя, равноапостольный государь-царь, робятишек ради моих умилосердися ко мне! — писал Аввакум. — С великою нуждею доволокся до Колмогор, а в Пустозерский острог до Христова Рождества невозможно стало ехать, потому что путь нужной (мучительный. — В.Б.), на оленях ездят. И смущаюся, грешник, чтоб робятишка на пути не примерли с нужи... Пожалуй меня, богомольца своего, хотя зде, на Колмогорах, изволь мне быть или как твоя государева воля, потому что безответен пред царским твоим величеством. Свет-государь, православный царь! Умилися к странству моему, помилуй изнемогшаго в напастех и всячески уже сокрушена: болезнь бо чад моих на всяк час слёз душу мою исполняет. А в даурской стране у меня два сына от нужи умерли. Царь-государь, смилуйся».

Алексей Михайлович перекрестился.

— Небось уж отвезли тебя, протопоп, до самого Пустозерска. Раньше надо было о детишках горевать.

Подошёл к иконе «Умиление», перекрестился страстно и горько.

— Богородица! Всех бы вернул и никого бы не отсылал прочь, но ведь не думают о царстве, не печалуются о своём царе! Попусти им, как волки, стаей кинутся. Прости меня в светлый день! Помилуй! Пошли всем гонимым благословение Своё. Пусть им будет тепло да сытно. Пусть славят Тебя, позабыв обиды свои. О Пречистая, да убудет в мире хитрой хитрости!

19

Хитрой хитрости не убывало.

Боярин Зюзин, ища дорогу к царскому сердцу, избрал себе в помощники Афанасия Лаврентьевича Ордин-Нащокина. Знаться с Зюзиным царь запретил Афанасию Лаврентьевичу ещё два года тому назад, но слуга, докладывая о просителе, обронил:

— Плачет боярин. На улице мороз, слёзы на щеках да на бороде горошинами замерзают.

— Принесло чёртову попрошайку, — рассердился Афанасий Лаврентьевич, да о сыне-беглеце вспомнил, о Воине, умерил гордыню. — Позови Никиту Алексеевича. Небось денег на поташное дело будет просить.

Зюзин вошёл, улыбаясь виновато, но голову держал крепко, не гнул шею.

— Не ради себя переступил я твой порог, Афанасий Лаврентьевич. Помнишь, что сказано Григорием Богословом: «О причине же моего прежнего противления и малодушия, по которому я удалихся, бегая... а равно и о причине настоящей моей покорности и перемены, по которой я сам возвратился к вам, пусть всякий говорит и думает по-своему, так как один ненавидит, а другой любит...»

Ордин-Нащокин понял, о ком речь.

— Передо мной ли ходатайствовать тебе, Никита Алексеевич? У меня не хватило сил за псковичей заступиться, я просил, но таратую Хованскому с головой отданы{32}. Не смею огорчить великого государя ещё одной просьбой.

— Ради Господа, не гони меня, выслушай.

— Я знаю, Никита Алексеевич, ты не из тех, кто, изостриша, яко меч, язык свой, стреляет словами тайно в непорочных.

— Истинно так, Афанасий Лаврентьевич! — Зюзин трижды поклонился, боярин — думному дворянину. — У великого государя на святейшего давно уж нет гнева, одна печаль осталась. Да и у святейшего не по себе скорбь. Великого государя обступили нарядившиеся в греков латиняне. Кто он есть, митрополит газский, зловредный Паисий Лигарид? Ладно что жид, он папе римскому тайный слуга. Кто ныне возле царевича Алексея? Симеон Полоцкий. Учёный! Чья наука-то в нём? В коллегии иезуитской ума набирался. А все эти послы мелетии, стефаны — сонмише лживое? Афанасий Лаврентьевич, миленький! Почитай письмо святейшего. Я его письма жгу, а последние два сохранил, чтоб тебе показать. Никакого дурна великому государю не будет, если святейший воротится и возьмёт в руки свои посох святого митрополита Петра.

Ордин-Нащокин письма принял, прочитал... Последнее его посольство к полякам кончилось ничем. Война довела народ до нищенства[33], но чтобы сотворить вечный мир, нужен хоть один сильный человек в царстве.

— Ах, кабы Господь Бог Церковь нашу умирил! — сказал Афанасий Лаврентьевич и признался: — Не ведаю, что мы доброго можем сделать.

— Я напишу святейшему письмо, позову воротиться в Москву. Великий государь только рад будет приходу господина нашего. У кого поднимется рука — гнать святейшего из своего же дома, яко пса?

Афанасий Лаврентьевич подумал и повторил:

— Ах, кабы Господь Бог Церковь нашу умирил!

Проводив боярина до крыльца, Афанасий Лаврентьевич, всполошённый мечтами Зюзина, достал из ларца, из потаённого ящика, письмо епископа Мстиславского и оршского Мефодия к Алексею Михайловичу. Царь дал письмо, чтобы получить верный совет, на кого же опереться в Малороссии? Несчастная, непостоянная страна! Снова и снова вчитывался Афанасий Лаврентьевич в строки Мефодиева послания, ища правды, но более неправды.

Епископ уличал в шаткости гетмана Брюховецкого, подсказывал, как держать его в узде: «Прежде всего надобно укреплять города государевыми ратными людьми, тогда гетман поневоле будет государя бояться и служить ему верно». К хорошему совету хороших бы денег на содержание войска. Ратники из полков разбегаются. Голодно. Голодно на Украине. Пропащая страна.

Ордин-Нащокин не любил казаков за «сметливость»: служат, кому ныне выгоднее, не думая ни о вчера, ни о завтра. Мелкодушный народ.

Письма Мефодия подтверждали эту лёгкую охоту к перемене господина. Гетман Правобережной Украины Павел Иванович Тетеря был при польском короле Яне Казимире, но присылал к Мефодию тайного человека, обещая переметнуться с казаками на сторону русских, если Алексей Михайлович простит ему вину, пожалует прежними, записанными в царских грамотах землями да городами. Клялся помирить великого государя с крымским ханом. Мефодий убеждал не держаться за Брюховецкого. Пусть великий государь простит Тетерю, пусть казаки выберут его гетманом обоих берегов Днепра, и левого, и правого, тогда и войне конец.

«Хохлы! Хохлы! — думал с неприязнью Афанасий Лаврентьевич. — Почитают себя хитрее сатаны. Кто бы мог подумать, чтоб Иван Выговский, вернувший себе, ластясь к полякам, имя Ян, протёр бесстыжие глаза, увидел, как слаб король, да и принялся поднимать народ против шляхты. Сложился силами с полковником Сулемой, призывал истреблять старост и каштелянов. И преуспел бы, да Себастьян Маховский напал на него врасплох, схватил, привязал к пушке, и бахнула та пушка, разметав хитрейшего из хитрых... Выговский погиб, Юрко Хмельницкий отрёкся от мира, прошлогодний поход короля на Украину кончился полной неудачей... Бедный Ян Казимир так и не смог собрать большого войска, денег не было. Явился на левую, на царскую сторону Днепра, надеясь, что умные казаки поостерегутся биться с самим королём, отпадут от московских воевод. Имея двадцать пять хоругвей конницы — полторы тысячи сабель да триста пехотинцев — много ли навоюешь? Коронный гетман Станислав Потоцкий пришёл к королю с тремя казачьими полками, четырьмя тысячами пехоты и только двумя ротами гусар, знаменитых «крылатых» конников. Менее двух тысяч воинов было у грозного Стефана Чарнецкого, а татары прислали всего пять тысяч...»

И всё же тринадцать казачьих городов отворили перед королём ворота, а вот Лохвицу пришлось брать кровопролитным приступом.

Тетеря осадил Гадяч, но, услышав, что идёт князь Григорий Григорьевич Ромодановский с калмыками, поспешил убраться подальше. Во-первых, ждал вестей из Москвы, а во-вторых, струсил перед именем калмыков. Всем было ведомо: калмыки ходили с русскими под Перекоп, побили татарских мурз, пленных же не брали и русским брать не позволили. Закалывали.

Если бы под Глуховом Яков Куденетович Черкасский действовал смелее, всё бы польское войско полегло вместе с королём.

Бои шли теперь по всей Малороссии. Поляки увезли киевского митрополита Иосифа Тукальского в Мариенбург, посадили в тюрьму. Туда же и инока Гедеона — Юрка Хмельницкого. Это было хорошо, меньше интриг, но Ордин-Нащокина беспокоила новая мысль, явившаяся у поляка Чарнецкого и страстно поддержанная казаком Тетерей. Королю предлагали создать на Украине несколько старостатов, отдав власть казачьим полковникам и казачьему гетману. Тетеря предупреждал короля: крымский хан стремится оторвать Правобережную Украину от Польши. Спасение от татар не в войне с Крымом, сил уже нет, русские этой войной непременно воспользуются, ударят с тыла — спасение в одном: нужно искать и найти мир в Москве.

Миролюбивость Тетери Ордин-Нащокину очень нравилась. Он склонялся поддержать Мефодия в борьбе с Брюховецким. Иван Мартынович вовсю старается угодить великому государю, но у него распря не только со священством, его ненавидят в малороссийских городах, ибо отдаёт горожан во власть казачьего своеволия. Киевский воевода Чаадаев казаков в город не пускает.

Ордин-Нащокин думал о Чаадаеве, а мысли уплывали.

И встал перед глазами Воин, сын. Столько беды наделал, сбежав к полякам, но не мог Афанасий Лаврентьевич о надежде своей, уже не сбывшейся, плохое в сердце держать. Видел Воина ясноглазым, с лицом, напряжённым мыслью.

Вздохнул: умному да честному — в России горькая доля.

Но ушедший из России — для России мертвец.

20

Старец Григорий, в валенках, в шубе, с посошком, пришёл в Хорошево, Царь в Хорошеве праздновал день памяти чудотворца Николая Угодника.

Церковь открыта для царя и для последнего нищего. Увидевши перед собою монаха, Алексей Михайлович узнал в нём Ивана Неронова.

— К тебе пришёл, грамотку принёс! — поклонился царю старец.

— Жду тебя после службы, — сказал Алексей Михайлович.

В царских покоях Неронова сначала угостили пирогом с калиной, стерляжьей ушицей и только потом привели к царю.

— Ругаться пришёл? — спросил Алексей Михайлович несердито.

— По глазам, что ли, угадал?

— Да ты всегда ругаешься. От тебя похвалы вовек не услышишь. Русский ты человек, Иван. Про доброе молчок, а про худое всю ярость напоказ.

— Я был Иваном, да стал иноком Григорием.

— Много ли умерился твой норов в иноках? Давай твою грамоту. Чай, всё обличаешь меня?

— Нет, великий государь, подаю тебе не обличение, а моление слёзное. Возврати, Бога ради, батьку Аввакума да бедных его горемык, жену, детишек, домочадцев... Гонением человека не умиротворишь. Дозволь ему, протопопу, быть со мной на Саре, в пустыни моей. Неразлучно там пребудем, плача о грехах своих.

Алексей Михайлович челобитную принял, но ничего Григорию не сказал об Аввакуме.

— Прочитаю после. Что на словах-то принёс? Казни! Нынче кто только не казнит своего царя, и помыслами и словесно.

— Так уж и казнят! За худое о тебе слово языки режут, руки рубят. Народ о царе молчит, великий государь.

Алексей Михайлович вздохнул, сглотнул комочек обиды.

— Коли народ молчит, говори ты, твой язык, знаю, не червив от лжи, со смирением тебя выслушаю.

Неронов глянул на царя из-под бровей, но улыбнулся вдруг.

— Сам ведь знаешь, о чём скажу. Долго ли ты будешь нянчиться с отступником Никоном? Он, хоть и не в Москве, а неустройство плодит, как жаба злодыханная, на всё твоё пречистое царство — смрад.

— Господи, старец Григорий! Как тебе не страшно такие слова говорить?

— Мне страшно, царь! Погибель православия страшна. Освободи Церковь от цепей Никоновых.

— Я о том плачу и молюсь... В патриархи Бог ставит...

— Да разве не можешь ты вернуть прежние правила, какие Никон самовольно попрал? Архиереи твоего слова ждут как манны небесной. Утром скажешь, а вечером уж придёт в храмы благодатное успокоение. Единой молитвой, единым дыханием обрадуем Исуса Христа.

— Ты говоришь Исус, а надо Иисус.

— Да почему же Иисус, когда отцы наши Исус говорили?

— В старых книгах и так и этак писано, но учёные богословы наставляют: Иисус — правильно. Языку легче сказать Иисус.

— Ишь, утруднение какое! Не мудрствуй попусту, великий государь. Никон сам от многих своих новин отшатнулся, понял, что латиняне его уловили. Да сделай же ты доброе добрым!.. Святитель Николай, чудотворец великий, тебя просит. Ведь в его день стою пред твоими очами, говорю тебе, свету нашему. — Упал в ноги вдруг. — Великий государь! Слух идёт: собираешься воротить Никона. Упаси тебя Боже поддаться уговорам! Много беды сделалось, а будет вдесятеро.

— Ступай себе, старец Григорий! — сказал Алексей Михайлович. — Молись обо мне, грешном. Мне говоришь: не мудрствуй, так то и для тебя добре. Что Бог даст, то и будет. Благослови.

Благословил государя старец Григорий, пошёл от царя, не зная, что и думать. Во дворе Григория в санки посадили, отвезли в Москву.

Над Москвою висла морозная сизая дымка, тоска разливалась над кровлями. Что-то должно было случиться.

21

Перед Никоном лежало письмо Никиты Алексеевича Зюзина.

Привезли письмо 11 декабря, на Никона Сухого — бери в ум — на Никона, — и вот уж занимается утро семнадцатого дня, когда празднуют память пророка Даниила, трёх святых отроков — Анании, Азарии, Мисаила, не сгоревших в пламени огромной печи, и ещё мученика Никиты... Бери в ум — Никита, мирское имя святейшего.

«Являлись ко мне Афанасий и Артемон и сказывали: 7 декабря у Евдокеи в заутреню наедине говорил с нами царь, — писал Зюзин. — Душою своею от патриарха, ей, я не отступен... Как пошёл, так и придёт — его воля, я, ей-ей, в том ему не противен. А мне к нему нельзя о том отписать, ведая его нрав: в сердцах на архиереев и на бояр не удержится, скажет, что я ему велел приехать или по письму моему откажет, и мне то будет, конечно, в стыд...»

Письмо пространное, но главное — указано число, когда надобен в Москве: «Только бы пожаловал, изволил патриарх прийти к 19 декабря к заутрене в соборную церковь, прежде памяти чудотворца Петра».

Не поедешь — опростоволосишься, и поедешь — себе на стыд.

— Чего дождусь, сидя? — спросил себя Никон и открыл Псалтирь.

Прочитал: «Боже! Ты знаешь безумие моё, и грехи мои не сокрыты от тебя».

Открыл книгу в другой раз: «В Твоей руке дни мои: избавь меня от руки врагов моих и от гонителей моих».

В третий раз указал перстом в строку, и было сказано: «И возгорелся огонь в скопище их, пламень попалил нечестивых».

Положил три поклона перед иконами, вышел к келейникам:

— Собирайтесь в дорогу. Помолимся да и поедем.

Куда — не сказал, но все поняли, преисполнились потаённой надежды и ужаса.

С отправлением святейший всё медлил, надевал и снимал шубу и наконец решился — позволил облечь себя в лёгкий песцовый тулуп.

Ехали неспешно, поездом из семи саней. Ночь застала в дороге. Старый тающий месяц не светил, на небе властвовала хвостатая звезда, пророчица великих бед. В селе Чернове остановились, давая отдых себе и лошадям. Никон приказал подать бумагу, перо, чернила. Взглядом выставил всех за дверь. Как написал, так и поехали. Перед заставой вдруг весёлым голосом стал рассказывать о родном Вальдеманове.

— Сегодня день Никиты, а я ведь Никита... В Вальдеманове у нас двенадцать святых ключей. Господи, чего нам не живётся на родине милой?

Никита, однако, миновал, шли первые часы нового дня. Никон сообразил это и сказал:

— Ведь уж, чай, восемнадцатое! — И обрадовался: — Есть и на восемнадцатое кому за нас заступиться. Сегодня Софья Чудотворица. Я, Божьей милостью, — крестный царевны Софьи.

У заставы поезд окликнули:

— Кто едет?

— Власти Саввина монастыря, — лукаво ответил с первых саней патриарший боярский сын.

Пропустили без досмотра, без лишних слов. Поезд направился в Кремль.

Остановились возле большого колокола.

Монахи сбрасывали тулупы, строились парами. Никон окинул взглядом белеющие на белом снегу колокольню Ивана Великого, Архангельский собор, радость души — Благовещенскую церковь, прикрыл глаза перед Грановитой палатой, резко и быстро вышел из саней, трижды поклонился Успенскому собору.

— С Богом!

Монахи подняли крест, пошли.

Заутреню служил ростовский митрополит Иона. Читали вторую кафизму[34]: «Господи, кто обитает в жилище Твоём?»

Распахнулись двери, в клубах морозного пара явился крест и чередою вошли в собор монахи. Стали у патриаршего места. Двери снова распахнулись, и явился народу Никон, в чёрной рясе, огромный, сосредоточенный в молитве. Прихожане не то чтобы шептаться, дышать не смели. Тяжко скрипнул под ногой святейшего порожек патриаршего места.

Поддьяк, хоть и видел краем глаза пришествие, продолжал читать псалом, лепеча и не вникая в смысл слов:

— «Иже не ульсти язы́ком своим и не сотвори искреннему своему зла...»

— Перестань читать! — раздался ясный, сильный голос Никона, и многие вздрогнули, вспомнив этот голос, трепет продрал спины под шубами.

Монахи, пришедшие с Никоном, запели «Исполал эти деспота» и, закончив, уже вместе с прихожанами сотворили молитву «Достойно есть».

— Говори ектенью[35], — приказал Никон соборному дьякону и пошёл прикладываться к иконам, к мощам. Священство и митрополит Иона, местоблюститель патриарший, стояли, поражённые, не зная, как быть.

Никон вернулся на патриаршее место, возгласил молитву «Владыко многомилостиве» и послал своего монаха к Ионе, звать под патриаршье благословение.

Лицо у Ионы дрогнуло. Водя бровками вверх-вниз, пошёл он, растерянный, покорный, к зовущему и благословился.

За митрополитом, без мешканья, потянулись соборный протопоп, священники, дьякон, поддьякон, причт.

— Ступай к великому государю, — сказал Никон Ионе, — возвести ему о моём приходе.

Иона взял с собою соборного ключаря Иова, и поспешили в терем, в домашнюю дворцовую церковь во имя святой Евдокии, где стаивал заутрени Алексей Михайлович.

Служба в соборе продолжалась, но была она, как эхо, ибо все — служащие, молящиеся, бывшие и пришедшие — думали об одном: что же теперь будет?

Один Никон был спокоен, и видели его спокойствие. Стоял перед иконами Феофана Грека, смотрел на белые сияющие одежды Господа Вседержителя, на золотую руку Его, благословляющую, стоял и ждал.

22

Алексей Михайлович убирал догорающие свечи, ставил новые. 18 декабря — день сильных и страстных: мученика Севастьяна, обличителя язычества, патриарха иерусалимского Модеста, восстановившего разрушенный персами и иудеями храм Гроба Господня, преподобного Севастьяна Пошехонского, молившегося в русском городе Романове, святой Софии Чудотворицы.

Тихо было на душе Алексея Михайловича. Близился праздник Рождества, душа, трудясь, приготовлялась к радости.

Служил заутреню Лукьян Кириллович, голос у него был басовитый, громовитый. Алексей Михайлович любил с ним петь.

Пламя только что зажжённой свечи от нежданного потока воздуха припало, погасло.

Царь недовольно повернулся и увидел Иону и Иова.

— Великий государь, Никон пришёл, — шепотком сказал митрополит.

— Никон? — не понял Алексей Михайлович.

— В соборную церковь пришёл, на патриаршем месте стоит.

— Никон?! — прошептал Алексей Михайлович.

— Послал нас к тебе, объявить о своём приходе.

— Боже ты мой! — Свеча выпала из рук. — Лукьян Кириллович, ты слышишь?

— Слышу, великий государь, — Никон пришёл.

— Бегите, собирайте... Сюда собирайте, в Евдокию, архиереев, бояр... Кто есть близко. — Алексей Михайлович нагнулся поднять свечу, но ничего не видел, пощупал рукою, не нашёл, забыл, чего искал. — Да бегите же вы!

Пошёл, сел на лавку у стены.

— Гляди-ко! Гляди-ко! — говорили возницы Никонова санного поезда, указывая на царский дворец.

По окнам, с крыльца вниз-вверх метались огни. Великий переполох приключился в царёвом гнезде.

С факелами мчались куда-то всадники. Через малое время катили ко дворцу кареты, санки. Все, кто подъезжал, не шествовали, но бежали.

В домашнюю церковь Святой Евдокии сошлись из духовенства: митрополит крутицкий Павел, митрополит газский Паисий Лигарид, сербский Фёдор, ростовский Иона, духовник государя Лукьян Кириллович, из бояр князь Никита Иванович Одоевский, Пётр Михайлович Салтыков, князья Юрий Алексеевич да Дмитрий Алексеевич Долгорукие, окольничий Родион Матвеевич Стрешнев, Фёдор Михайлович Ртищев, Богдан Матвеевич Хитрово, думные дьяки, комнатные люди разных чинов, и среда них Артамон Сергеевич Матвеев.

Все стояли, Алексей же Михайлович сидел.

— Никон пришёл, — сказал он спешному совету, — в Успенском, на патриаршем месте стоит. Народ к нему под благословение кинулся.

— Как?! — изумился митрополит Павел. — Как он проник?

— Не знаю, — сказал царь. — Да ведь патриарх! Кто его смеет не пускать? Делать-то теперь что?

— Ах ты Боже мой! — ахал Павел. — Ах ты Боже мой!

— Его до света нужно выпроводить из Москвы, — сказал Паисий Лигарид. — На том происшествие и закончится.

Все посмотрели на царя.

— Пойдите спросите, зачем святейший пришёл... к нам! — вдруг рассердясь, закричал Алексей Михайлович.

— Кому идти-то? — спросил Одоевский.

— Ты уж сам сходи, Никита Иванович.

— Дозволь и мне послужить тебе, — поклонился Юрий Алексеевич Долгорукий.

— Спасибо тебе, князь... Полным чином ступайте, Родион Матвеевич пусть идёт да дьяк Алмаз Иванов. Скажите ему: пусть возвращается к себе, пусть идёт в монастырь.

Когда Никон увидел перед собой присланных царём, понял: судьба решена. Улыбнулся, перекрестил пришедших, не благословляя, но как бы от них открещиваясь.

С вопросом к патриарху обратился Стрешнев:

— Ты оставил патриарший престол самовольством и присылал сказать царю, что в патриархах тебе не быть. Ты съехал жить в Воскресенский монастырь, и о том великий государь написал вселенским патриархам. Скажи, для чего ты приехал в Москву, пришёл в соборную церковь, стал на патриаршье место без ведома великого государя, без благословения всего святейшего собора? Ступай в свой монастырь.

Никон перекрестился на икону Вседержителя.

— Я сошёл с престола никем не гоним, ныне же пришёл на мой престол никем не званный. А для чего? Да чтобы великий государь кровь утолил и мир учинил. Не бегаю я, грешный, от суда вселенских патриархов. Воротило меня на престол явление чудное и страшное... Я не чаял видеть лицо великого государя, письмо вот написал о видении. Передайте письмо своему господину.

— Без ведома великого государя, — сказал Одоевский, — ты сам знаешь, письма твоего взять не можем.

— Так известите его царское величество о письме, о страхе моём!

— Известим, — согласился Одоевский.

Посланники царя удалились.

Разлилась тишина под высокими сводами великого храма. Тишина пуще грома громадная, пуще грома потрясает душу.

У Алексея Михайловича живец в коленке сидел, нога тряслась мелкой мерзкой трясуницей.

— Письмо, Никита Иванович, возьми. Только пусть тотчас садится в сани, едет не мешкая. До свету чтоб его в Москве не было.

Множество глаз единым взором встретили в соборе царских послов, проводили к Никону.

— Великий государь приказал объявить тебе прежнее, — сказал князь Одоевский, — шёл бы ты не мешкая, до света, в Воскресенский монастырь. Письмо же твоё велено принять.

— Коли приезд мой великому государю не надобен, то я покорно исполню волю властей, пойду в мой монастырь, но говорю вам, синклиту и царю: не выйду из церкви, покуда на моё письмо не будет отповеди.

— Отповедуем, коли царь укажет, — сказал Никита Иванович. И, приняв грамоту, понёс во дворец.

— Ох, как непросто с ним! — искренне пожаловался боярам и духовенству Алексей Михайлович. — Читайте скорее! Ртищев! Фёдор Михайлович! У тебя голос чистый, ясный, прочти, чтоб все слышали.

Ртищев развернул свиток:

— «Слыша смятение и молву великую о патриаршеском столе, одни так, другие иначе говорят: развращённая, — каждый, что хочет, то и говорит, — слыша это, удалился я 14 ноября в пустыню вне монастыря на молитву и пост, дабы известил Господь Бог, чему подобает быть. Молился я довольно Господу Богу со слезами, и не было мне извещения. С 13 декабря уязвился я любовию Божиею больше прежнего, приложил молитву к молитве, слёзы к слезам, бдение к бдению, пост к посту и постился даже до семнадцатого дня, не ел, не пил, не спал, лежал на рёбрах, утомившись, сидел с час в сутки. Однажды, севши, сведён я был в малый сон, и вижу: стою я в Успенском соборе, свет сияет большой, но из живых людей нет никого, стоят одни усопшие святители и священники по сторонам, где гробы митрополичьи и патриаршие. И вот один святолепный муж обходит всех других с хартиею[36] и киноварницею[37] в руках, и все подписываются. Я спросил у него, что они такое подписывают. Тот отвечал: о твоём пришествии на святой престол. Я спросил опять: а ты подписал ли? Он отвечал — подписал, и показал мне свою подпись: смиренный Иона, Божиею милостию митрополит. Я пошёл на своё место и вижу: на нём стоят святители! Я испугался, но Иона сказал мне: не ужасайся, брате, такова воля Божия — взыди на престол свой и паси словесные Христовы овцы. Ей-ей так, мне Господь свидетель о сём. Аминь. Обретаюсь днесь в соборной церкви...»

— Довольно, — сказал Алексей Михайлович. — Ишь, какое видение ему подоспело. Да не тот я, что прежде... Самому видения бывают, так молчу... Впрочем, дочитай, Фёдор Михайлович. Дочитай всё до конца, на том и кончим.

Ртищев читал, но голос плыл мимо ушей, злая кровь переполняла государю сердце: «Сколько он дурил меня своими снами».

— «...Мы не корчемствуем слово Божие, но от чистоты яко от Бога пред Богом о Христе глаголем, ни от прелести, ни от нечистоты, ниже лестию сице глаголем, не яко человеком угождающе, но Богу, искушающему сердца наша. Аминь», — закончил Ртищев чтение.

— Аминь, — сказал Алексей Михайлович, радуясь власти, зазвеневшей в его голосе. — Пусть тотчас поднимается и уезжает. Ступайте, объявите ему, а ты, князь Дмитрий Алексеевич, подойди ко мне.

В Успенский собор объявить царскую волю отправился митрополит Павел Крутицкий, с духовенством, с боярами.

Смятение в соборе иссякло, очередное пришествие послов народ встретил шёпотом, хождением.

Павел стал перед Никоном и, не поклонившись, сказал:

— Письмо твоё великому государю донесено. Власти и бояре чтение слушали, а ты, патриарх, ступай из соборной церкви в Воскресенский монастырь тотчас.

Никон перекрестился, пошёл прикладываться к образам, увидел посох Петра-митрополита и взял.

В дверях путь ему загородили бояре.

— Оставь посох!

— Отнимите силой! — грянул на весь собор Никон и прошёл через бояр, как через воздух.

Подойдя к саням, принялся отрясать ноги, возглашая:

— «Иде же аще не приемлют вас, исходя из града того, и прах, прилипший к ногам вашим, отрясите во свидетельство на ня».

Стрелецкий полковник глумливо засмеялся:

— Мы этот прах подметём!

— Да разметёт Господь Бог вас оною божественною метлою, иже является на дни многи! — гневно прорёк Никон, указывая властною рукою в небо, на хвостатую небесную звезду.

Повалился в сани, которые тотчас же и тронулись. Поскакали конные, впереди, позади. С одной стороны патриарших саней скакал князь Дмитрий Алексеевич Долгорукий, с другой — Артамон Сергеевич Матвеев. За Земляным городом поезд остановился. Долгорукий спешился, подошёл к саням.

— Великий государь велел у тебя, святейшего патриарха, благословения и прошения просить.

— Бог его простит, если не от него смута.

— Какая смута? — встревожился Дмитрий Алексеевич.

— Я по вести приезжал, — сказал Никон. — Трогайте, трогайте! Прочь от сего града. Прочь!

23

Похрапывали на сильном морозе лошади. Выцветала ночная тьма, растворялись скопища звёзд, но сияла, вздыбившись, Большая Медведица, а пуще семизвездья — бродячая хвостатая гостья.

Никон, утонув в пушистом тулупе, глядел на комету, и губы его сами собой шептали: «Господи, помилуй!»

В Чернове снова остановились — подремать, дать отдых лошадям, переждать лютость утреннего мороза.

Никону постелили постель. Он лёг, закрыл глаза и, когда уже все подумали, что спит, сказал:

— Сам Бог нас предупреждает: звезду прислал, а мы всё неистовствуем...

И заснул.

Вдруг — скрипы снега, топот, хлопанье дверей.

— Святейший, тебя зовут! — разбудил Никона келейник.

Приехали Павел Крутицкий, чудовский архимандрит Иоаким, Родион Стрешнев, Алмаз Иванов.

— Отдай посох святителя Петра! — потребовал Павел.

— Бедные, сколько вас на посылках у великого государя!

— Мы рады быть на посылках у его царского величества! — ответил Павел.

— Оттого и сидишь в Кремле. Ныне кто не на посылках — изгнанник.

— Нам велено спросить тебя, святейший, — сказал Стрешнев, — по каким это вестям ты в Москву приезжал? Кем зван?

— Приезжал не самовольно, письмо мне было. А посоха я вам не отдам. Отдал бы, да некому. Я оставил патриарший престол на время за многие внешние нападения и по досаде...

— Досаду свою при себе держи, а посох верни подобру! — погрозил Павел.

— А ты кто такой?! — воззрился на него Никон, упёршись кулаками в колени. — Попа Павла знал, а вот митрополита Павла не ведаю. Кто тебя в митрополиты ставил? Вор и еретик Паисий Лигарид? Нет, не ведаю крутицкого митрополита Павла. Посоха тебе, самозванцу, не отдам. И со своими не пришлю на поругание. А кто мне весть прислал, объявлю, когда время придёт. Вот оно письмо!

Достал с груди, показал.

Тут приезжие сели на лавки, начали говорить многие слова, укоряя, умоляя, убеждая. Просидели этак весь день, до полуночи. Изнемог святейший.

— Довольно слов! Вся изба словами набита, того и гляди крышу сорвёт. Посох и письмо сам отошлю великому государю. Смиряюсь, но и сам жду ответного смирения. Знаю, посланы к вселенским патриархам многие гонцы. Царь просит святейших решить дело об отшествии моём. Челом бью! Так и передайте великому государю: Никон челом бьёт! Пусть свет наш Алексей Михайлович отзовёт посланников. Я же обещал и теперь обещаюсь — на патриарший престол не возвращаться. Молю Бога, чтоб даровал избрание нового патриарха на моё место. Обещался и теперь обещаюсь ни в какие патриаршие дела не вступаться. Буду жить в монастыре, выстроенном по указу великого государя. Одного желаю: пусть новопоставленный патриарх надо мной никакой власти не имеет. Считал бы меня братом. Да не оставил бы меня великий государь милостями, чтоб было мне чем пропитаться до смерти. А век мой не долгий! Мне уже близко шестьдесят лет.

Тотчас был снаряжен монах, который повёз царю письмо Зюзина, посох и нижайшую просьбу государю о дозволении бедному Никону помолиться Богородице в её великом храме да видеть государевы очи.

Царские посланники наконец-то отправились в Москву.

Никон глаз в ту ночь не сомкнул, молился, ходил в местную церковь на заутреню, служил обедню.

В полдень вернулся от царя монах, и с ним всё тот же Родион Стрешнев.

Суровы были царские слова:

— «В Москву тебе, патриарх, ехать непристойно. В народе ныне молва многая о разностях в церковной службе, о печатных книгах и о твоём приезде в Успенский собор. Жди теперь всякий соблазн среди православных. И из-за того всё, что оставил ты престол своей волей, а не по изгнанию. Ради всенародной молвы и смятения изволь ехать назад в Воскресенский монастырь. Вот прибудут вселенские патриархи, тогда тебе дадут знать, чтоб и ты приезжал на собор».

Никон выслушал Стрешнева, глядя поверх голов, и было его лицо покойно. Ничего не сказал в ответ. Но когда Родион Матвеевич подошёл испросить благословения для великого государя и для себя, заблистали слёзы в глазах святейшего, заблистали, да не пролились.

24

Никон, водворясь в свой монастырь, совершал службы, жестоко постился перед Рождеством, а в Москве уже трещали косточки: шло следствие по делу боярина Зюзина. Пытали тех, кто возил письма Никону и от Никона. Пытали самого Зюзина. Строгим допросам подвергся Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин и вину свою признал:

«Каюсь, для слёз Никиты Алексеевича, двора своего перед ним не запирал, хотя был мне указ великого государя в шестьдесят втором году не знаться с Зюзиным. В том я перед великим государем виноват, достоин казни, и без повеления великого государя к исповеди и причастию сего декабря 24-го числа приступить не смею».

Ордин-Нащокин был царю надобен, его простили, а вот Зюзина боярский суд приговорил к смертной казни.

Долго ли голову отрубить! Да ради Рождества и, как написано в указе, по просьбе царевичей, Алексея да Фёдора, великий государь царь Алексей Михайлович помиловал смутителя, приказал сослать в Казань. Записать его там в службу, а поместья и вотчины взять в казну. Московский двор и всё имущество оставили, однако, горемыке на прокормление.

Хлипок был на расправу Алексей Михайлович. Боясь гнева царицы, приспособился не сразу наказывать своих обидчиков, никуда ведь не денутся.

Юродивого Киприана, подавшего челобитную Аввакума, схватили во дворе Федосьи Прокопьевны Морозовой уже после Рождества.

В ту пору жил у боярыни в отдельной келейке прокажённый Федот Стефанов, нищий, книгочей, знавший Писание на память.

Ходила за Федотом Анна Амосова, служанка боярыни из самых приближённых.

В страшную келью, уповая на святую силу, сходились тайно ревнители старого благочестия. Готовились к приезду вселенских патриархов. Выписывали из Евангелия, из книг святых отцов слова истины. Уповали истребить ересь никонианскую на грядущем соборе.

Может, не больно-то и нужен был царским людям простосердечный Киприан. Зимой и летом, весной и осенью ходит голым по пояс, себя мучает. Ну и ладно... Нагрянула воинская команда в келью Федота, будто бы по ошибке, ища Киприана. Забрали все книги, все рукописи. И уже на другой день явились к Федосье Прокопьевне чудовский архимандрит Иоаким с ключарём Петром. Подали ей просфору своей новой стряпни — не приняла. Принялись увещевать, бережно, ласково.

— Бедный ты, бедный, — сказала Федосья Прокопьевна Иоакиму, — знаю, чего так хлопочешь, тебе души надобны. Постригался ты в Киеве, где церковью правят иезуиты. Жил в Иверском монастыре, не Богу служа, но еретику Никону. Был у царского лизоблюда Павла ключарём, а ныне уж архимандрит. Глядишь, и до патриарха доскачешь. Но запомни: вся твоя служба будет прахом и дело твоё — прахом же!

Не рассердился Иоаким. Уходил, как пришёл, терпеливый, ласковый. Вот только хозяин его норовом был много круче. В тот же день небось объявил царь-государь вдове боярыне Федосье Прокопьевне свой указ: за неистовое упрямство и чтоб в ум пришла, взять у неё, записать на имя царское вотчины Глеба Ивановича Морозова — село Порецкое да село Семёновское Аргуновской волости.

Две тысячи душ убыло у боярыни, у сына её Ивана Глебовича.

Плакала.

А приехала служить Марии Ильиничне, ни единым словечком не обмолвилась о потере.

— Крепкая ты, — сказала ей Мария Ильинична, обнимая и целуя. — Сердит ныне Алексей Михайлович. Царь сердит, да Бог милостив. Терпи, развеются тучи.

— Терпеть — вдовье дело. Мне бы только сына вырастить. Женю — отрекусь от мира. Боязно мне, добрая моя государыня. Сны и те страшные снятся.

— Что же тебе снилось?

— Вши. Облепили мою бедную голову, под каждым волосом зудело.

— Да ведь это добрый сон! — обрадовалась царица. — Видеть вши к золоту, к серебру, к большим деньгам.

— Ну и слава Богу, — легко согласилась Федосья Прокопьевна.

Воротившись домой, она перед вечернею нарядилась в рубище и, взявши мешок с мелкими деньгами, с Анной Амосовой пошла по ближним церквам раздавать казну. Не подумала, что сия раздача — царю вызов и укор: он взял, а она по-прежнему сыплет нищим серебро...

Только не до царя было Федосье Прокопьевне: сын хворал. За сына просила молиться, подавая милостыню. И ещё просила за изгнанника, за батюшку Аввакума.

25

Светоносные трубы архангелов стояли на небе от края до края. Звуков не было, но лились из труб дивные радуги красоты неизречённой.

— Батька, я сейчас рожу! — прошептала Анастасия Марковна, притягивая к себе Аввакума за белую, в инее бороду.

— Подожди, матушка! Господи, подожди! — просил Аввакум. — Эй! Эй! Скоро ли Мезень-то?!

Полозья под нартой аж посвистывали, не езда — лёт, да только вёрсты белой пустыни немереные.

— Эй! — кричал Аввакум, задыхаясь от жгучего воздуха.

Самоед, который вёз Акулину с Ксенией, пошевелил своих оленей, догнал Аввакума.

— Скоро, батька, Мезень.

— Баба у меня родить собирается.

— Ничего, батька! Родит так родит. Положи дитя себе В малицу, не замёрзнет.

— Эх ты! — махнул рукой Аввакум, — Господи, смилуйся!

Смилостивился.

Почти успели. С нартами, бегом занесли Анастасию Марковну в съезжую избу. Ещё и дверь за собой не закрыли, закричало дитя новорождённое.

— Живёхонек! — радовалась младенцу повитуха, присланная воеводшей. — Малец-молодец!

Воевода Алексей Христофорович Цехановецкий, хоть и служил уж так далеко, что дальше некуда, на краю Ледовитого моря, душу и сердце своё не заморозил. Аввакума и двенадцать его горемык с новорождённым велел поставить в просторной, тёплой избе.

— Держать вас долго не смею, — сказал воевода, — но пока крестьяне пришлют подводы, хоть роженица в себя придёт...

— Как младенца-то везти? — тряс головою Аввакум.

Алексей Христофорович вздыхал, разводил руками.

— Медвежьи шкуры вам дам. Может, и довезёте. Не знаю... От Мезени до Пустозерска три раза, как от Мезени до Холмогор. И вся зима впереди.

— Ох, недаром, видно, родился бедный мой сын в день памяти мучеников-младенцев, от Ирода в Вифлееме избиенных.

— Бог милостив! — сочувствовал воевода.

Да как же не милостив! Взбунтовались крестьяне: ни прогонных денег не дали на подъём тринадцати опальных, ни лошадей. В крещенские морозы в Пустозерск ехать — всё равно что в прорубь кинуться.

Воевода бунту обрадовался, послал царю отписку о том, что протопоп Аввакум с семейством, с домочадцами прибыл в Мезень 29 декабря, а также об отказе крестьян дать деньги и подводы до Пустозерска, испрашивал позволения поставлять «корм» ссыльным.

Аввакум тоже написал челобитие, умоляя не гнать из Мезени, не погубить новорождённого Афанасия. Нарёк протопоп сына именем даурского воеводы, мучителя своего, ибо раскаялся Афанасий.

— А ведь Пашков-то помре! — узнав, в честь кого назван новорождённый, сообщил Алексей Христофорович.

— Как помре?! Я его перед высылкой постриг.

— Помре! Мне о том двинский воевода писал, князь Осип Иванович Щербатов.

— Чего ради жил человек?! — пришёл в сокрушение Аввакум. — Терзал людей, не боясь Бога, а как убоялся — помер.

Вышел от Цехановецкого протопоп, молился о душе Афанасия Филипповича под небесными всполохами, на заснеженной земле, объятой долгой зимней ночью. И вывел Господь на небесах письмена, букву «аз». Страшно стало Аввакуму: хвостатая звезда, письмена хвостатые. Велика и непроницаема тайна студёных земель на краю студёного моря... И не тщись разгадывать, о прощении моли.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Зима — сон, да мышка проснулась. Пробежала от куста до куста, цепочка следов протаяла до земли, загулькала младенцем вода под снегом. А как поднялся, как расцвёл в проталине подснежник, так и снега не стало.

Вчера грачу радовались, зарянкам душа подпевала, а уже соловьи гремят над убывающим половодьем.

В Иверском Валдайском монастыре — детище святейшего Никона — случилось весною чудо.

Когда иеродьякон на всенощной возгласил моление о святейшем патриархе, возликовала из алтаря, грянула соловьиная сладкоголосая трель. Изумились знамению иноки, а птаха на радость братии выпорхнула через Царские врата и села на патриаршее место, на кровлю. Тут и пришла несчастная мысль: поймать соловья, отвезти в Новый Иерусалим святейшему. Принесли лестницу, служка изловчился, накрыл птаху шапкой, а соловей в шапке и не встрепыхнулся. Умер.

Прочитал Никон письмо из Иверской обители о соловье, побледнел.

— Пел я Господу песнь, как птица... Скоро, знать, умолкну. Не о соловье сия весть — о конце моего служения.

Молиться ушёл в заалтарный придел Лонгина-сотника, недостроенный, никак не украшенный. Лонгин — свидетель величайших тайн Господа Бога. Это он стоял с воинами на Голгофе у подножия Креста. Он пронзил копьём рёбра Спасителю, пресёк страдание. Видел Лонгин Святое Воскресение, и он же отверг золото иудеев, желавших купить лжесвидетельство о похищении тела Господа учениками Иисуса Христа.

— И мне было дано копьё! — ужасался Никон. — И я стоял у Голгофы и у Гроба Господня на страже, но сам — сам! — положил копьё на землю. Ушёл самочинно с назначенного начальником места.

Обхватя руками голову, кинулся прочь, но в «Гефсимании» опамятовался. Вспомнил мужика, приходившего за благословением с землицей со своего поля.

— Господи! Всё ты взял у меня, у недостойного! Велик был дар. Подай же хоть кроху от былого моего счастья честному сеятелю! Да будет его нива, как у того работника, которому господин вручил пять талантов!

Принялся читать молитвы, но не растопил камень на сердце. Не было святого огня в словах. Об иноках Валдайского монастыря раздумался. Что за глупые люди! Кинулись соловья ловить. Мало им было чуда? Пожелали чудо в клетку посадить.

— Тебе, тебе угождая!

Биться бы головой о стены, пока не заплачут. Так ведь не заплачут. Самому зарыдать — глаза сухие, как песок в пустыне.

Осенило.

— Не послать ли царевичу просфору?

Встрепенулся, но тотчас понял — за соломинку хватается. Не дойдёт просфора до Алексея Алексеевича. Пришлют Матвеева допрос чинить. Распри, мол, затеваешь? Между отцом и сыном?

Гетман Брюховецкий на ум пришёл. Вот она, последняя надежда, — помириться с царём через приязнь малороссов. Брюховецкий просит на митрополию русского владыку, чтоб духовенство не кидалось к полякам за маетностями, платя двоедушием...

Гетман собирается в Москву руку царю целовать. Не грех ему помянуть о Никоне. Кто был первым ходатаем по казацким делам? Кто подвиг царя принять Малороссию под его великую руку? От истребления спас?

Духовная бесплодная немочь надсадила сердце Никону, вышел из храма простоватый, как никогда. Тут к нему, прося благословения, подскочил странник, вязниковский поп Василий Фёдоров. Неказистый, рыжий, озабоченный.

— Благослови, святейший! Выслушай! Беда у нас за Клязьмой. Соблазн и невежество!

— Говори! — сказал Никон.

— Здесь? — опасливо покосился поп на монахов.

— Коли ты с доносом, так не туда пришёл. С доносом к царю ступай.

Несчастный поп перекрестился.

— Тайна моя не больно велика. Уходят люди в лесные самочинные обители, ложатся в гроба, морят себя голодом до смерти. Конца света ждут.

— Кто же смущает православных? Не Капитон ли?

— Всё тебе ведомо, святейший! — изумился поп Василий. — Сам Капитон пропал, то ли помер, то ли в иные страны ушёл. Но се люди напали на моих прихожан! Иконы признают только старые, мощам святых поклоняться не велят. Дескать, вся их сила пропала! Просфоры твоего благословения отвергают, говорят, на них не крест честной, а крыж.

— Просфоры с четвероконечным крестом даны нам от святых праотцов наших. Восьмиконечный крест — невежественное новшество, — сказал Никон. — Много ли заблудших?

— Много, святейший! Наша слобода совсем запустела. Конца света люди ждут. Грядущий год от Рождества Христова — 1666-й. Три шестёрки кряду — число сатаны.

— Господи! Закрыть бы глаза да бежать от сей дурости! Ступай к царёвым архиереям, поп! Дураков надо кнутами сечь, а я за бедных только и могу, что молиться да плакать перед Господом.

Осенил попа Василия крестным знамением и пошёл в келью, приказав никого не пускать к себе, никакими делами не тревожить.

2

Поп Василий Фёдоров, не получив от Никона ни помощи, ни доброго благословения, отправился за правдой в Москву. Мирские власти круто взялись за батюшку-доносчика. Пришлось написать извет на беглых крестьян, ушедших от своих господ в дворцовые сёла. О раскольниках приказные слушали, но дела не заводили. Наконец привёл Бог к митрополиту крутицкому Павлу. Тут и записали со слов попа Василия извет не только на раскольников, но и на местное священство.

Обидно было батюшке! Служил послушно, как приказывали царь, патриарх, московские архиереи, а народ от него шарахается. В его неделю служб пусто в храме. Богу печаль, а служащим скудная жизнь.

Извет вязниковского попа гласил: «За рекою за Клязьмою в бору поселились незнамо какие люди, — старцы и бельцы, и келии поставили, и в земле норы поделали, и в церкви Божии не ходят. И которые у них помирают — без причастия и без покаяния. И тех у церкви Божии не погребают, а погребают в лесу без попа, сами. И про церкви Божии говорят, что-де от церкви святыня отошла, и называют церкви простыми храминами и не велят никому в церкви ходить и причастия принимать не велят... А про те пустыни ведает Вязниковской слободы покровский протопоп Меркурий Григорьев и Благовещенского монастыря игумен Моисей. И к тем людям они ходят, и служат они по старым служебникам, и церкви освящают и антиминсы пришивают к срачицам под индитию[38]. А кто по новым служебникам служит, и он игумен и протопоп на исповедь к тем священникам ходить не велят. А в Введенском девичьем монастыре стариц двести с лишком, и как-де он, поп Василий, служит по новым служебникам и на его-де неделях никто не причащается из стариц, а товарищ его поп Лев Матвеев служит по старым служебникам, и старицы на его неделях и причащаются».

Извет как извет. Мало ли подают изветов! Но вот беда — поп Василий в Вязники из Москвы не вернулся. Убили. Делом священника Покровского девичьего монастыря Василия Фёдорова, жителя Вязниковской слободы города Ярополча, занялись подьячие Тайного приказа. Впрочем, не поспешая. Великому государю Алексею Михайловичу было недосуг слушать доклады. В апреле, когда вязниковский поп принёс свой извет, родился царевич Симеон. Четвёртый сын, одиннадцатый ребёнок в семействе, девятый из живых. Первенца, Дмитрия, да пятую, Анну, — Бог взял.

Алексею Михайловичу в 1665 году исполнилось тридцать шесть лет — двадцать на царстве. Ожидая приезда вселенских патриархов, от мелких дел государь устранился, да и лето выдалось ровное, ласковое — грех пропустить такую благодать. Никакие государственные тайности не стоят пчёлки, пасущейся в цветах яблони.

Каждый извет — трата сердца. Хлопочи не хлопочи — неустройства, злобы человеческой не убывает.

Поселился Алексей Михайлович с семейством в Измайлове. С утра до ночи в садах.

Садовник Индрик достался ему в наследство от Бориса Ивановича Морозова. Родом немец, но русскую жизнь Индрик знал лучше иного русского. На всякий день у него присловье да примета.

В мае шли дожди. Короткие, но обильные. Тучи проливались, не закрывая солнца. Дороги развезло, а для Индрика майская непогодь — радость. Приговаривал:

— Коли март сух, да мокр май — будет каша, будет каравай.

Ещё в прошлом году Индрик удивил царя четырьмя разного вкуса, разного цвета яблоками с одной яблони. Разгорелось сердце у Алексея Михайловича. Думал-думал, терпел-терпел и наконец открылся:

— Пришло мне на ум, Индрик, совершить дело наитайнейшее. Давай привьём на яблоне все плоды, какие у Бога есть!

Призадумался садовник, правду сказал:

— Все плоды, государь, невозможно привить.

— Так мы испробуем! — взмолился Алексей Михайлович. — Получится, не получится — как Бог даст. Ведать про наше дело никому не следует.

— Вольному воля, ваше величество! Выберу доброе сильное дерево, приготовлю подвой.

— Ты, Индрик, собери черенки от всякого куста и дерева, какие у нас есть, — виновато улыбнулся: — Не сердись! Испробуем.

Добрых две недели трудился Алексей Михайлович над яблоней, прививая с помощью Индрика все сорта яблонь, груш, слив, вишни...

Но была у Алексея Михайловича и наитайнейшая яблоня. Дикарка, росшая за ригой, и на этой яблоне, никому о том не сказывая, сам прививал побеги не только всяческих деревьев — тополь, берёзу, вербу, дуб, осину, но засовывал в надрезы зёрна пшеницы, ячменя, проса, мака. Вдруг что-нибудь да выйдет!

Тепло стояло парное. Земля молоком пахла. Государь поднимался до зари. Шёл в церковь, молился, а потом спешил на пруды — глядеть, как в хрустальных водах ходят, шевеля плавниками, пудовые сазаны и карпы.

С царём шли его стольники. И он скоро приметил: ранних птах среди его слуг мало. Озаботился! Если царские люди ленивы, то в стрелецких полках лени вдвое больше, а в дворянских — вчетверо.

Приказал Алексей Михайлович: являться всем стольникам пред его царские очи поутру не позже, чем солнце встанет. Оторвётся солнце от земли, значит, опоздал, получай наказание.

— А какое будет наказание? — спросили стольники.

— На всю жизнь запомните! — сказал Алексей Михайлович, грозно сдвинув брови.

На первый смотр явился первым. Стольники, завидев царя, бежали строиться, оправляя на себе платье и оружие.

Когда ярая капелька зачатья набухла на краю земли, почти вся сотня была на месте. Но солнце поднимается быстро.

— Скорей! — кричали стольники бегущим со всех ног товарищам. Солнце уже поднялось наполовину.

— Все? — спросил государь и приказал начинать перекличку.

Тут все и увидели: бежит, спотыкаясь, князь Иван Петрович Борятинский, бежит, застёгивая на ходу пояс с саблей. Сабля тяжёлая, болтается, мешает попасть ремешком в рамку застёжки; и остановиться нельзя: солнце вот-вот оторвётся от земли и в небо прыснет. И уж как угораздило Ивана Петровича! Подбил коленкой саблю, закрутилась, сунулась между ногами — князь упал, а сам на солнце глядит. Оно уж в небе. Вскочил, застегнул ремень, подошёл к Алексею Михайловичу, поклонился.

— Виноват, государь!

— Что поделать, Иван Петрович! Видно, согрешил ты перед Богом.

— Да чем же?

— Э-э! — сказал Алексей Михайлович. — Может, комара во сне проглотил... Уж не прогневайся. Договор, сам знаешь, дороже денег.

Кивнул телохранителям. Подхватили стольника под руки. Раздели до исподнего, отнесли по мосткам к купальне, кинули в пруд.

Вода была ещё очень бодрая. Выскочил на берег Иван Петрович как ошпаренный. Алексей Михайлович первым к нему подскочил, с чашей в руках.

— Пей! Согревайся!

Борятинский хватил чашу до дна.

— Чего? — спросили стольники товарища.

— Романея!

— Ух ты!

— Переодевайся. Да ступай в столовую избу! — сказал озабоченно Алексей Михайлович. — Ишь, как посинел!.. Там тебя горячими блюдами попотчуют.

На следующий день опоздали сразу трое: разохотились отведать романеи да покушать с царского стола.

Каждый день кто-нибудь опаздывал, желая изведать «гнева». Алексей Михайлович правил игры не менял. Стольники были премного довольны, и хоть хотелось им опоздать сразу всею ротой — не смели, боясь огорчить государя всерьёз. Держали черёд, кому купаться.

Царице Марии Ильиничне в то доброе лето неможилось. Ей было сорок лет. С каждым ребёнком Бог прибавлял красоты, но забирал здоровье. Румянец с рождением Симеона едва-едва проступал сквозь белую кожу. Алексей Михайлович не смел глядеть на притихшую голубушку свою. Украдкой взглядывал. До того была хороша, нежна, но такая печаль в глазах, заплакать хотелось.

Рассказал о своём смотре стольникам, Мария Ильинична посмеялась, а потом вздохнула.

— Аввакума во сне видела. Стоит он на корабле, а корабль — как церковь Благовещенская. Весь иконостас там у него. Вместо паруса — «Спас в Силах». Увидел меня, велел сходни на берег спустить. «Иди, — говорит, — матушка-государыня, на корабль, помолись». Я пошла было, а ты за руку меня схватил, дёрнул, да больно! А батька Аввакум заплакал, толкнул в берег багром. И чудо чудное! Не корабль от земли, а земля от корабля отошла прочь. И мы с тобою на той земле по водам поплыли.

Царица рассказывала, опустив голову, виски белее снега, с голубыми жилочками.

— Ты бы хоть мучить его не велел.

Алексей Михайлович хлопнул себя по ляжкам.

— Да кто же его мучает?! Батьке было указано жить в Пустозерске, а он до Мезени доехал и остался. В церкви служит. Все его домашние с ним. Да у него ведь прибавление. Жена сына ему родила.

— Спасибо, дружочек мой! Досаждаю тебе! Ты уж прости. Бога боюсь! Страшный ведь сон-то.

— Ох, голубушка, ох! Приедут вселенские патриархи, совершат свой суд. Будет мир наконец. Мира хочу! Люблю ведь Аввакума-то! В духовники себе собирался взять, да он человек супротивный. Меня ни на толику не боится... Я своего царского венца, своей державы, Креста Животворящего боюсь, а он — раб — не боится!

Мария Ильинична вдруг засмеялась.

— Ты-то у меня — не супротивный? Истинный русак. Все русские — супротивные люди, гоже ли одного протопопа судить, что сердит, коли всё стадо сердитое?

— Опять ведь об Аввакуме говорим! — изумился Алексей Михайлович. — До того въедливый человек, в сны пробрался!

— Зачем батьку коришь? Совесть болит, потому и снится.

Вспылил Алексей Михайлович, вскочил.

— Совесть! Я, стало быть, без совести? — Тотчас сел, притих. — Прости, голубушка. Верно сказала: супротивные мы люди, племя русское.

3

В тот самый час, а может, и в ту же самую минуту, когда царь с царицей об Аввакуме говорили, сам батька, изнемогший от трудов, плюхнулся на скамью поперёк лодки.

— Иван, полежу! — сказал Аввакум сыну. — Спину ломит.

Пахло мокрой сетью, рыбой и великой белой водой, морем-океаном.

Высокие серебряные облака тоже как рыба. Чешуйки ровнёхонькие, белый сазан.

Прокопий с Иваном устало гребли к берегу. От незакатного ли солнца, от невидимых ли, ушедших за горизонт льдов весь мир Божий пропитался серебряным тихим светом. Вода, сколько ни гляди, без морщинки. По лицам ребят отсветы белого полыханья. Как во сне, беззвучные, не взмахивая крыльями, скользят серебряные птицы.

Столько было зимней жути, буранов, весь снег, кажется, взмывал с земли на небо, превращая воздух в воющую твердь. Столько было тьмы, бесконечной, убивающей душу. Но и такой зиме приходит конец. Справедлив Господь. Испытывал тьмою, наградил днём. Не уходит солнце с неба. Всякая тварь, всякое растение спешат отдарить Господа цветами, плодами, любовью.

На берегу лодку протопопа ждала подвода, присланная Алексеем Христофоровичем, — воеводша захворала.

Рыбу ребята повезли домой, в Окладникову слободу, Аввакум же со стрельцом поспешил к воеводе. Наказал ребятам:

— Печёнки тресковой нажарьте. Рыбу тотчас посолите.

Мезенский воевода Цехановецкий был православный поляк, супруга его, пани Евдокия, послушная подданная, молилась, как власти приказывали. Зимой, когда привезли Аввакума, пани Евдокия тяжко болела. Протопоп, уповая на милость Исуса Христа, взялся лечить страдалицу: мазал церковным маслом, поил святою водой. Помогло. Да на ветрах весенних, жданных грудь остудила. Налегла немочь на добрую молитвенницу, как медведь. Молилась пани Евдокия с великим прилежанием, за себя, за вздыхающего Алексея Христофоровича. Всякое дело начинал воевода вздохом, всякое известие, радостное и грустное, выслушивал со многими вздохами.

Воеводская изба стояла за тыном, построена по северному обычаю, высоко, широко. Отличалась от других изб пристройками: для караульных, для прислуги, для хранения припасов, пушной казны, рыбьего зуба.

Горница, где ждала протопопа пани Евдокия, была украшена её белыми ручками: выбелена, в лазоревых цветах. Между окнами, в простенках, тоже нарисованы цветы. Глухая восточная стена сплошь в иконах, а на западной, с одним окном, две вышивки: на левой — замок среди леса, на правой охотники да собаки — труды пани Евдокии. Она и теперь сидела за пяльцами. Увидела протопопа в дверях, всплеснула радостно ручками, оставила рукоделье, поспешила под благословение.

— Заждалась тебя, батюшка!

— Опять кашляешь?

— Слава Богу, отлегло. Просил ты бумаги да чернил поучение писать. Я о твоём учительстве думала и молилась, и был мне нынче сон. Прилетел голубь — держит в клюве свиток. Я взяла за край, а голубь взмыл, свиток развернулся от неба до земли. А ещё из того голубя перо упало мне в руки, я то пёрышко тебе подала. Рассказала сон Алексею Христофоровичу, а он и говорит: Аввакуму надо жизнь свою записать. Мало кто бывал столь далеко, мало кто видел так много. Ты, батюшка, Алексея Христофоровича послушайся. Его слово доброе.

Взял протопоп бумагу из рук пани Евдокии, поцеловал свиток.

— Дивен сон, государыня. Мне бы наяву то пёрышко голубиное, сатану посрамить.

— К чему сон-то, батюшка? — спросила пани Евдокия.

— Не ведаю. Мне ли, грешному, голубиную книгу писать. То дело святое, а я прост, убог... По мне никониан в блевотину мордами тыкать. Тут великой мудрости не надобно, правды довольно...

— А что скажешь о слове Алексея Христофоровича?

— Матушка ты моя! Да чем жизнь батьки Аввакума горше других? Иные за слово Божие вдесятеро против моего претерпели.

В горницу вошёл сам Алексей Христофорович. Спросил Аввакума:

— Рассказала тебе пани Евдокия сон?

— Рассказала, государь. Дивное видение.

— Угости нас, — попросил супругу воевода. Брови у него были рыжие, росли, нависая над веками. Усы колечками, борода на одном подбородке, щёки бритые.

Пани Евдокия принесла братину, полную вина, три чарочки да сёмужки.

— Какое число сегодня? — спросил воевода.

— Обретение честных мощей преподобного Сергия Радонежского. 5 июля.

— Люблю русских святых, — сказал Алексей Христофорович. — Тот же Сергий. Платьем, трудами, всем видом своим — крестьянин, заботами о государстве — царь, молитвами, совершенством духовным — ангел.

— Сладко говоришь! — воскликнул Аввакум. — Отче Сергий благословил нас храмом Троицы, ибо душу его и сердце его пронзили слова Исуса: «Я открыл имя Твоё человекам, которых Ты дал Мне от мира; они были Твои, и Ты дал их Мне, и они сохранили слово Твоё». Миленькие! По сто раз читаем Писание, а разумеем мало. Открывается нам по вере нашей. Преподобному чудотворцу сокровенное поведано через слово Господа: «И всё Моё Твоё и Твоё Моё, и Я прославился в них... Отче Святый! соблюди их во имя Твоё, тех, которых Ты Мне дал, чтобы они были едино, как и Мы». Возлюбил Сергий Животворящую Троицу, и через его любовь освободилась Русь из плена Батыева... Но скажи ты мне, Алексей Христофорович, как складывал персты, молясь, благословивший нас храмом Троицы, многими дивными иконами Троицы?

Воевода грустно покачал головою.

— Как вся Русь, видимо...

— Как вся Русь, благодетель ты мой! Как вся матушка Русь! Глазами к Троице, а персты сложены, утверждая истину о двух естествах Исуса Христа, ибо Он прославился в нас, исполнив волю Отца и Свою волю — спасти нас от первородного греха, посрамить, побить сатану. Как молился Сергий, всея Руси чудотворец, спрашиваю? Как вся Русь! — Воздел длань, показывая двоеперстие.

— Истинно, батюшка! Истинно! — пани Евдокия подняла белую ручку, выставляя два перста, перекрестилась. — Камень снял с души моей, батюшка. В сей глуши не от кого душевной крепости набраться.

— Вот и врёшь! — сказал Аввакум. — Не бедна русская сторона подвижниками Господними. У меня в Москве жил блаженный Фёдор, босым всю зиму ходил. Здешний! Из Мезени! Сын богатого купца. Считал-считал барыши да смекнул — нет прибыльнее вечной жизни.

— Уже 5 июля, — вздохнул Алексей Христофорович. — На моей родине черешня поспела.

— А у нас, за Волгой, — черника, земляника. Грибы уж небось пошли. Самое весёлое время. — Встал, поклонился: — За бумагу благодарствую.

— Батюшка! А винца испить?! — удивилась пани Евдокия.

— В море ныне ходил с сыновьями. Рыбу надо посолить.

— Испей чару, протопоп. Почти пани Евдокию, — поклонился воевода.

— Да благословит Господь сей дом! — Аввакум выпил поднесённую воеводшей чарочку, улыбнулся. — Вкусно.

— Побудь с нами, — попросил воевода. — Черешни об эту пору видимо-невидимо в садах... Не столько, кажется, любил ягоду, как само слово — черешня.

Зачерпнули ещё по чаре. Выпили. Алексей Христофорович тихонько запел польскую песенку. Пше да пше, одно слово понятно, три — нет, но сердце щемит.

Спохватился протопоп.

— Алексей Христофорович! Пойду! Об образе Креста Христова слово надо сказать чадам моим духовным. Ныне все стали слепы! Тыркаются хуже кутят, а сосков с молоком найти не могут. Наваждение.

— Мы о тебе, протопоп, с пани Евдокией много говорили... А тут ещё сон. Напиши о своей жизни. Человеческая жизнь — лучший учитель.

— Жития о святых пишут. Чему моя жизнь научит, что расскажу? Как с Пашковым собачился, кору грыз, аки заяц, Господи?!

— Обо всём напиши!

— Бумаги жалко! — Почесал в затылке. — Не знаю. Да воля ваша, чего-нибудь накалякаю.

— Алексей Христофорович плохого не пожелает, — сказала пани Евдокия, грустно улыбаясь. — Не забывай нас, батюшка! Приходи! Завтра приходи.

Воевода вышел проводить протопопа до крыльца. Шепнул в сенях:

— Ради тебя храбрится. Плохо ей было... Помолись о нас, протопоп. — Слёзы так и закапали с ресниц.

Солнце в поднебесье, а городок — сонное царство. На Руси было бы за полночь, а здесь, на краю земли, — день-деньской.

Собаки и те спят.

На всю Мезень ни единого цепного пса, двери тоже не заперты.

Пришёл Аввакум домой: дрыхнут домочадцы. Никто не пробудился.

Сел на пол, положил на лавку свиток, обмакнул перо в коломарь.

«Рождение же моё в нижегороцких пределах, за Кудмою-рекою, в селе Григорове».

Написал. Послушал, как завозился крошечка Афонюшка. Пелёнки замочил.

Аввакум встал, подошёл к зыбке. Сынок спал. Пелёнки сухие.

Снова, подложа ногу под себя, сел протопоп перед лавкой. Макнул перо в чернила.

«Отец ми бысть священник Пётр, мати — Мария, инока Марфа. — Вздохнул. — Отец мой прилежаш пития хмельнова; мати же моя постница и молитвенница бысть, всегда учаше мя страху Божию».

Подождал пока высохнут чернила. Свернул часть свитка. Начал писать иное, накипевшее.

«Пребывайте, чада, о Господе пребывайте, и крест Христов трисоставный почитайте, от кипариса, и певга, и кедра устроен, по речению Исайи пророка...»

Нажимая на перо, вдалбливал в головы тем, кто душою прост, для кого царь — истина, архиерей же как сам Господь Бог.

«А иже крест трисоставный Христов суемудренный отлагают и четвероконечный римский крыж почитают, кольми суть врежают душа своя, по речённому: аще кто любит Христа, той любит и крест святой и тричастный, от кипариса, и певга, и кедра сложенный... Держим же и четвероконечный крест во церкви, по преданию святых отец, но не вместо образная, токмо на ризах, и стихарях, и патрахилях, и пеленах. А иже кто его учинит на просвирах, или написав на нём образ распятого Христа и положив его на престол, вместо тричастного: таковой мерзок есть и непотребен во церкви, подобает его изринута...»

Пробудилась Анастасия Марковна, увидела Аввакума, сидящего на полу.

— Батька, что в таком неудобстве пишешь?

— На столе рука разбежится, перо заскрипит... Я тут тихохонько. Спи!

— Ах, батька! — Улыбнулась, повернулась, заснула, голубушка.

Писал Аввакум:

«Аз верую крепко пророком, апостолом и богословием всем. Они нас научают, яко тричастен крест Христов, сиречь от трёх древ сотворён. И над распятым Христом повеле Пилат титла положить... А без возглавия — тот не Христов крест, но Петров: колода на кресте, а не титло положено... Егда же соблудиша римстии людие и весь Запад над церковию, нарекоша имя ей костёл, понеже стоит на костях апостола Петра: оттоле же восприяша и крест с колоткою, Петров, Христов отринуша прочь... Мы же, правовернии, сие блядское мудрование римского костёла и выблядков его, поляков и киевских уният, ещё же и наших никониян, за вся их нововводныя коби еретическия анафеме трижды предаём и держим от святых отец преданное неизменно. И почитаем крест Христов с возглавием на престоле, и на просвирах, и на церкве на главе и прочая...»

Закончив наставление, Аввакум сладко потянулся, до хруста в позвонках, и, ложась в постель, подумал: «Письмецо надо Фёдору Благовещенскому, дьякону, переправить. Крепкий человек, бережёт душу».

Что-то зашумело, заскреблось на крыльце. Аввакум не поленился, встал, вышел.

Сова! Белая сова сидела у самого порога. В когтях мышь.

— Эко! Тебя, матушка, вместо кошки можно держать! — похвалил Аввакум сову и, чтобы не мешать ей, затворил дверь, не стукнув.

Расплакался Афонюшка. Анастасия Марковна, ласково приговаривая, распеленала младенца, дала ему грудь. И легли они в постель трое, и было сие, как в давние молодые годы, когда Иван родился, первенец.

4

В день обретения Казанской иконы Пресвятой Богородицы был черёд служить Аввакуму.

Воеводша стояла по левую сторону от Царских врат, первая, а супруг её, тоже первый, по правую сторону. Воеводу окружали все начальные люди Мезени: стрелецкий сотник, два пятидесятника, тюремный целовальник, приказчик, писарь, корабельщик. Бедный Алексей Христофорович крестил лоб, как царь велел, — щепотью. Чиновная братия следовала примеру воеводы. Обычное дело, но пошёл по храму некий шепоток. Устремились взоры на левую сторону, на воеводшу. Пани Евдокия, совершая крестное знамение, поднимала над головой белую ручку, складывала два перста и только уже потом осеняла себя широким внятным движением, по-учёному.

Кончив службу, сказал Аввакум проповедь:

— На пепелище обрела дева Матрона святыню, образ Богородицы. Не горит в огне святая правда. Ныне видел я многие взоры на молящихся честно и праведно, по обычаю и по завещанию святых отцов наших. Уж больно праздник большой, не смею обличать ни гордого, ни унывающего, хотя и тот и другой ходит в грехе. Ныне объяты мы все невидимым пожаром, горим, бедненькие! Боли не чуем, ну и ладно... Да вот когда останется пепелище от палат, в кои пустил нас жить Сам Господь, обретёт ли иная непорочная дева уж не образ, а хоть малый крестик? Всюду подмена, миленькие мои! Ныне вместо крестов — крыжи, а завтра вместо храмов своими руками воздвигнем римские хоромы, где Богу жить скорбно, ибо это дом идолов. Попомните меня, грешного, будет сия горесть на Святой Руси. Божием попущением, а дьяволовым злохитрием уже явились из бездны новые монахи, имеющие на себе образ любодейный. Камилавки — подклейки женские, клобуки рогатые. Сия пагуба от костёла римского. А что о Риме говорить? У них в папах баба-еретица на престоле сиживала. Ничего, терпели! Ещё и скрывали, пока не родила выблядка принародно, в крестный ход... Наши начальствующие от отеческого отвернулись, своё им в стыд. Не глядят, любо ли сие Христу? Иван Предтеча подпоясывался по чреслам, а не по титькам, поясом усменным, сиречь кожаным. Чресла под пупом, опояска крепкая, брюхо-то не толстеет. А нынешние архиереи? Кого ни возьми. Хоть самого Никона, хоть Илариона Рязанского или Павла Крутицкого. Такие телеса наели, что жёнки беременные. Вот и подпоясываются по титькам, как бы робёнка в брюхе не извредить... Грешен?

Грешен! Не хотел ругать, да как же молчать? В тех толстых брюхах наша беда накладена — ягоды миндальные, рейнское, романея, водки различные. Постом брюха не отрастишь. Не от кого, милые, правды ждать! Сами будьте правдой, как та дева Матрона, стрелецкая дочь. Не попу, не игумну далась в руки Казанская икона — отрочице, чистому сердцу. На себя надейтесь, на свою правду. Да поможет нам всем Господь наш Исус Христос, да благословит нас Пресвятая Богородица.

На другой день Аввакума позвали к пани Евдокии. Он взял церковного масла помазать больную, но воеводша приняла его в горнице, убранной как для встречи царя. Сама была в дорогом платье, в драгоценностях, всё богатство дома тоже выставила напоказ.

Аввакум встал у порога изумлённый, но пани Евдокия подошла к нему, повела к столу, на котором было тесно от серебряной посуды, ларцов, книг.

— Вот, батюшка, нажитое для земной жизни и прожитое для небесной.

— Хороши цацки!

— Любила я блеск и сияние, пока не разглядела — всё это слёзы. Отобранный у голодных хлеб, ограбленные дома, зарезанные, пусть в бою, но зарезанные люди!

Пани Евдокия опустилась перед иконами на колени, коснулась головой пола и сняла с себя ворох жемчужных бус.

— Взял бы всё это Господь! Не берёт. — Поднялась, посмотрела Аввакуму в глаза. — Ты, батюшка, скоро похоронишь меня. Знаю, согрешаю, но не много за мной стыдного и злого. Любила мужа в запретные дни, не все посты соблюдала, обижала слуг грубым словом... Есть много гордых и жестоких, но Господь меня хочет взять.

— Не хорони себя раньше времени, — сурово сказал Аввакум.

Пани Евдокия улыбнулась:

— Батюшка! Ты — сама правда. Но я больше твоего ныне знаю. Не за свои грехи наказана. Отец мой до двадцати пяти лет не дожил, кроток был, честен, ни единого раза совестью не поступился. Мне матушка о том говорила... За грехи прадеда уходим молодыми. Прадед ради богатства кровь пролил, клеветал. Знали бы любители сладкой жизни, как расплачиваются за их зло внуки и правнуки.

Повела руками по себе, трогая камешки, жемчужины, золото, показала на стол, на ковры:

— Батюшка! Отдала бы тебе любое из всего этого — не хочу злом делиться!.. — Ухватила протопопа за руку, покрыла поцелуями. — Не хочу ждать смерти с увядшей душою. Хочу трудиться! Может, и прадеда моего отбелю хоть немного... Больше помолиться о нём будет некому. Род злодеев быстро пресекается.

— Не пойму, милая, что ты желаешь от меня?

— Научи своей правде!

— Вся моя правда — Бога боюсь.

Вдруг из дальнего угла раздался голос. Аввакум даже вздрогнул — не увидел в креслах воеводу.

— Скажи, протопоп, а не греховна ли правда? Пани Евдокия правдой извела себя. Не родня ли правда гордыне?

Будто искра подожгла на ружейной полке порох.

— Гордыня, государь Алексей Христофорович, себялюбие! — яро сказал Аввакум. — Правда — от себя отречение. Ради правды архиерей Павел Коломенский Москву-реку променял на Онегу, кареты и царский стол — на тюрьму Палеостровского монастыря. Вот кто был истинно правый, правдой живущий человек. К Павлу приходили из наших, уговаривали: посвяти хоть одного из нас во епископы, иначе как сохранимся в вере отцов и дедов? Ни единого праведного архиерея, кроме тебя, нет. Все Никону угодники. А Павел отвечал: «Не могу. Осуждён я безвинно, но самому за себя отмстить неповелено. Праведный Судия Христос, Бог наш, будет нас с Никоном судить.

— Батюшка! — озарило пани Евдокию. — А ведь ты из неотступников — последний протопоп. Кто же правду, за которую принимаешь гонения, передаст иным поколениям?

— Не будет правды на Руси, пока не покаются отступники.

— Покаяния ждёшь? — усмехнулся Алексей Христофорович. — Лютер отринул немцев от Рима, и то — навеки{33}. Навеки, до Страшного Суда, разошёлся Рим с Царьградом{34}... У царя своя правда, у Никона своя, и у тебя своя же. Чья правдивей?

— Моя, — сказал Аввакум.

— Никон поменял древнее благочестие на белый клобук, красоваться перед бабами... Царь ему вторил, да теперь знает, что не прав. Он и вернулся бы к старому — духом немощен. Как признаться, что столько лет сатану тешил? Я же за мою правду сына на песке оставил без погребения, без молитвы, ибо ел я в ту пору траву, как скорбный Навуходоносор. Если удержу камень правды моей, может, всё царство Русское удержу. Верю, Господь не разорит городов, не развеет народ русский, ибо не все отступили от Него.

— Скажи, батюшка, — пани Евдокия поклонилась протопопу, — видишь ли ты во мне хоть зёрнышко правды? Хоть зёрнышко! Его бы и положила на другую чашу весов против сверкающих камешков, жемчуга, шубок мягоньких, собольих.

— Есть тебе что положить на другую чашу, — сказал Аввакум. — Того зёрнышка будет довольно, чтобы перетянуть не только твои цацки, но гору греха.

— Крепок ты, Аввакум. Сильна твоя правда, — согласился Алексей Христофорович, — но я знаю людей покрепче тебя.

— Кто же?! — изумилась пани Евдокия.

— Анастасия Марковна с чадами.

— Истинно так! — закричал Аввакум — Добре сказал, воеводушка, — А крепче всех нас, вдесятеро крепче, — Афонюшка, поспешивший на свет Божий на нарте, в пургу, в съезжей избе оплакавший явление своё... Ладно! Поговорили сладко, но ещё слаже Богу помолиться.

Молился с воеводшей и воеводой, пока не изнемогли, а на другой день протопоп с сыновьями ушёл в море. Когда воротился, рассказала ему Анастасия Марковна удивительное, о чём вся Мезень говорила. Воеводша отдала нищему шкатулку с дорогими камешками, с жемчугом. На всю Мезень и был-то всего один пропойца несчастный.

Нищий перепугался, принёс шкатулку воеводе, воевода наказал поить горемыку в царёвом кабаке целый год на дню по три раза.

Тут Анастасия Марковна умолкла, перекрестилась.

— Увидала пани Евдокия свои цацки, побледнела как снег, говорит: «Погубил ты меня, Алексей Христофорович. Хотела избавиться от греха — Бог не попустил».

Опять ушёл в море протопоп. В море от рыбаков узнал: слегла пани Евдокия. Одно у неё осталось желание: при солнышке помереть.

Со смирением, с тёплой надеждой молился Аввакум о доброй душе. Молебны служил, врачевал, как мог. Вымолил! Поднялась пани Евдокия. Воевода Алексей Христофорович каждому чаду и домочадцу Аввакумова семейства по шубе подарил. Протопопу да протопопице — по тулупчику.

Чадам ссыльного от казны положено было на день на еду шесть денег, домочадцам — три денежки. Протопопице — алтын, протопопу — алтын с денежкой. Но воевода и хлеба дал, и соли, и рыбы. А главное, не утеснял Аввакума молить Господа, как молили отцы.

5

Москва готовила столы. Ехал редкий гость — гетман Малороссии Иван Мартынович Брюховецкий.

11 сентября казачье посольство — триста тринадцать человек, шестьсот семьдесят лошадей — прибыло поутру к назначенной заранее первой встрече перед Земляным городом. Гетмана приветствовали и спрашивали о здоровье ясельничий Иван Афанасьевич Желябужский да дьяк Григорий Богданов. Гетману подвели немецкую лошадь из царских конюшен. Седло бархатное, вышитое золотой нитью, чепрак турецкий — по серебряной земле золотые цветы, сбруя тоже вызолоченная, в изумрудах, в бирюзе.

Въехал гетман в Серпуховские ворота. Поставили его со всею свитой на Посольском дворе. Содержание определили — рубль в день на кушанье, питьё не в счёт. Переяславскому протопопу Григорию Бутовичу, духовнику иноку Гедеону, генеральному обозному Ивану Цесарскому, генеральному судье Петру Забеле, двум генеральным писарям Степану Гречанину, Захару Шикееву да атаману гетманского куреня Кузьме Филиппову и прочим полковникам — по полтине, простым казакам — по пяти алтын.

На другой день гостям показывали Москву, а гости себя показывали.

Народ сбегался толпами, молодицы, глядя на бритобородых, с усищами, бритоголовых, с чупрунами, казаков, ахали. Люди, в военном деле смыслящие, изумлялись богатому оружию простых казаков, казацким ловким зипунам. Запорожцам нравилось красоваться, и Москва нравилась.

Деревянное кружево московских теремов, несчётные купола церквей с золотыми крестами были для казаков и для самого Ивана Мартыновича дивным дивом.

Желябужский проехал с гостями по замоскворецким лугам, где паслись казацкие кони. Город с реки вдвое краше. Но у казаков было иное на уме.

Попросился гетман на Пушечный двор.

— Пушки-то?! — прикинулся простаком ясельничий. — Пушки можно и в Кремле поглядеть.

Показал гостям длинный ряд стволов, поставленных на скате, над садом. Показал большой колокол и повёл на медвежью потеху.

Добрый молодец вошёл в просторную клетку, и к нему одного за другим пустили зверей: первый медведь был медведь, второй — большой медведь, третий — медведище. У бойца рогатина да нож. Управился.

Казаки, разглядывая медвежатника, только чубами трясли. Спрашивали, как зовут.

— Иван сын Меркурьев, — отвечал медвежатник. Ростом невелик, на вид простоват.

— Сколько лет тебе? — спросил гетман.

— Сорок с годом.

— Мне ровесник! Как же ты не боишься?

— Боюсь! Как его не бояться? Третий на башку меня был выше. Дело уж такое. Царя тешить, царёвых гостей.

— Неужто ни разу не попадался под лапу?

— Под лапу — нет. Попадись — изувечит. Ломаться — ломались. Сила на силу.

— И всякий раз твоя брала?

— Моя. Ныне уж не борюсь. А по молодости схватывался. Уж как обнимет — в глазах темно. Бог, однако, помогал.

Иван Мартынович снял с пальца перстень, взял медвежатника за руку и опять удивился:

— Рука-то маленькая! Где же сила твоя помещается?

Желябужский хмыкнул, дал медвежатнику медный старый ефимок.

— Окажи гостям уважение.

Меркулов виновато улыбнулся, повертел ефимок в пальцах, сдавил, потискал — получилась крошечная чарочка.

— Вот тебе мой перстень! — обнял гетман Ивана. — Подари мне своё рукодельице.

У казаков, стоявших вокруг медвежатника, осанки убыло: Москва, может, и дикая, но такой потехи вовек не позабудешь. Вон их сколько, москалей. Не больно собою видные, да ведь и медвежатник не ахти плечами-то казист.

Через день по прибытии царь позвал Брюховецкого и его полковников к руке.

Гетман Алексею Михайловичу пришёлся по душе: кареглазый, статный, лицо весёлое, усы и брови шёлковые, чёрные. Даже лысый череп не портил.

Подарки гетмана оказались просты: медная пушка, взятая в бою у наказного атамана, изменника Яненка, и его же серебряная булава, сорок волов, жеребец арабских кровей.

Великий государь спросил гетмана о здоровье, допустил казаков к руке, наградил соболями.

На том церемонии кончились, и уже 14 сентября пошли долгие упрямые споры о статьях договора. Судьёй в Малороссийском приказе был боярин Пётр Михайлович Салтыков. В обхождении ласковый, но в государевых делах — кремень.

Однажды во время вечерни гетманову духовнику Гедеону передали для Брюховецкого письмо патриарха Никона. Святейший благословлял гетмана, его полковников и всё Войско Запорожское. Просил пожаловать в Воскресенский монастырь, помолиться в Новом Иерусалиме. Посланец Никона шепнул Гедеону, что ему есть что сказать гетману и на словах.

Брюховецкий хоть и боялся царских соглядатаев, но рискнул. Монаху передали казацкое платье, провели в покои гетмана незамеченным.

Собрание многого стоило: епископ Мстиславский и оршанский Мефодий, бывший по весне в Москве, просил великого государя ради устроения прочного мира на Украине брать денежные сборы с городов в свою царскую казну. Гетман деньги городов тратит на одних казаков, города же хотят иметь крепкую надежду на царя. Собирать деньги должны царские воеводы под наблюдением выборных из местных жителей, а потому надо во все города послать воевод с ратными людьми.

Передал посланец и наитайнейшую просьбу: пусть гетман возьмёт с собой в Малороссию племянника святейшего Федота Марисова, из Малороссии Федоту ехать в Константинополь.

— Взять с собой никого нельзя, — ответил гетман. — Государевы люди знают, сколько прибыло. Поехать к его святейшеству тоже не могу, но казаки не забыли ласку святейшего, за благословением пошлю полковника Давыдовича.

Про себя же Иван Мартынович подумал: «Поганец Мефодий! Обойду я тебя, поганец!»

И на другой день ударил челом: пожалуй, царь-батюшка, прикажи брать с украинских городов все доходы и сборы в свою казну да пошли во все города своих царских воевод с ратными людьми.

Алексей Михайлович челобитье принял, послал к гетману Дементия Башмакова сказать похвалу за усердие и повелел о всех делах написать статьи.

Вцепились дьяки в гетмана, как собаки. В генеральных писарях люди служат ловкие, уклончивые, но ни обмануть, ни объехать царских думных людей не сумели.

Самая грустная для Брюховецкого оказалась первая статья: в государеву казну идут сборы денежные и неденежные, и не только с горожан, но и с поселян, с кабаков, с мельниц, таможенные взимания с иноземных купцов, медовая дань.

Вторая статья подтвердила казацкие права и вольности, но третья обязала будущих гетманов являться в Москву принимать булаву и войсковое знамя из государевых рук.

Четвёртая статья была о киевском митрополите. Владыка должен быть русским, его ставит на митрополию московский патриарх.

Следующие статьи называли города, где будут сидеть московские воеводы, определяли численность царского войска, отводили Лохвицы и Ромены под постой арматы — пушек и пушкарей. Московским ратникам запрещалось сбывать фальшивые и воровские деньги. Последняя статья обязывала царских воевод, стрельцов, солдат не называть казаков изменниками.

Царь не принял четвёртой статьи, о митрополите. Украинская митрополия входила в константинопольский патриархат, и вопрос о митрополите требовал ссылок и переговоров с Царьградом.

Угодил Иван Мартынович Алексею Михайловичу, но на его хохляцком утином носу уже лоснилась новая, вскочившая, как прыщ, хитрость. Подавая Петру Михайловичу Салтыкову подписанные статьи, ударил челом:

— Да пожалует меня, недостойного, великий государь своей милостью, велел бы жениться на московской девке, ибо я холост. Не отпускал бы меня, не женив.

У челобитной ход долгий, а Иван Мартынович, испугавшись, что, коли статьи подписаны, его скорёхонько выдворят из Москвы, повторил просьбу своему приставу ясельничему Желябужскому.

— Ты говори, Иван Мартынович, прямо, — потребовал пристав, — кто у тебя на примете. Царь с царицею любят свадьбы играть, дело может сделаться быстро.

— Иван Афанасьевич! — развёл руками гетман. — Недосуг мне было, казаку, о ласковой жене думать, о детках. Мне сорок лет с годом, а на одном месте жил я разве что в колыбели. Как посадил меня отец на коня, так и езжу. Семья моя — Войско Запорожское, заботы мои — о казаках да о народе... Поглядел я в Москве, как степенно, семейно живут государевы люди, — тоска меня взяла.

— Ладно! — весело сказал Желябужский. — Какую тебе невесту надобно? Богатую знатную вдову или девицу пригожую?

— На вдове жениться мысли у меня не было! Коли великий государь пожалует, указал бы на девке жениться. Чужих вотчин не хочу. Не ради вотчин возмечтал обзавестись семьёй. Без хитрости, положа руку на сердце, скажу: изволит великий государь оженить меня, ударю ему, самодержцу, челом — пожаловал бы меня вотчинами подле Новгорода-Северского, на границе с Россией. В тех бы вотчинах жить моей жене с детками, коли Бог даст, и чтоб остались те вотчины на вечные времена у семьи и после моей смерти.

— У тебя же Гадяч есть! И как тебе быть вдали от Войска, коли жена станет жить в ином месте?

— К Войску я буду являться, где ему сбор случится. Гадяч — вотчина не Брюховецкого, а гетмана. Сегодня город мой, а завтра станет домом Тетери, Дорошенко, Опары.., В сие шаткое время мне лучше бы подальше от Гадяча жить. Буду держать при себе человек триста, есть у меня сотня надёжных людей... На великого государя уповаю: пусть даст мне московских ратников для бережения. Сколько уж раз умышляли убить меня!

— Тебе же давал государь тысячу, а ты — ни в какую!

— Взять тысячу нельзя! Скажут, гетмана Москва в плену держит. А вот от сотни не откажусь. Богом прошу — дайте.

— Сотня так сотня! А скажи ты мне, Иван Мартынович, — спросил Желябужский, — крымские татары ходят ли теперь полякам на помощь? Чего ради у них такая дружба?

— Кто татарам платит, тот им и друг. Поляки, дорожа союзом с ханом, с большими мурзами, позволяют татарам брать поло́н не только по всей Малороссии, но и в своих польских землях.

— Только ядовитые змеи пожирают своих детей.

— Да ведь и Хмельницкий на такое соглашался.

— Господи, Господи! Вот и постарался бы ты, Иван Мартынович, отвести крымцев от поляков.

— У татар страх и ненависть и к Московскому царству, и к Войску Запорожскому. Крыму теперь большая теснота, живут грабежом, а идти грабить московского царя — проститься с жизнью. Я, Иван Афанасьевич, хочу бить государю челом: пусть он не велит пленным полякам жить в пределах Войска Запорожского, да и в Москве, и в других русских городах. От них носят вести в Польшу, в Крым. Жить бы им ради царской же пользы в дальних местах, в Сибири.

— Твоя правда, — согласился Желябужский, — но государь у нас добрый, жалеет пленных. Как прикажет, так и будет.

6

— Мария Ильинична! Дружочек! Новость-то какая! Гетман бил челом — дать ему московскую девицу в жёны. Помоги, голубушка. У кого девицы в возраст вошли? Кто Ивану Мартыновичу будет пара?

— Да он ведь казак. Отдадут ли за казака из хорошего дома?

— Иван Мартынович — гетман! — сказал Алексей Михайлович не без досады. — За добрую службу я жалую его боярством. Жених он желанный.

— У Дмитрия Алексеевича Долгорукого вторая дочка на выданье.

— Князь Дмитрий рода знаменитого, сам окольничий. Подходяще. Хороша ли девица?

— Лебедь! Лицом в батюшку.

— Долгорукие из себя видные. Лепо, Мария Ильинична! Помощница ты моя.

— Хлопочешь о гетмане, как отец родной, да они ведь все обманщики, атаманы да гетманы. Сколько беды было и от молодого Хмельницкого, и от Выговского, и от Тетери! Приезжали, ласкались, а как с глаз долой, так и шкурку овечью долой.

— Волков, матушка, тоже надо прикармливать. Он потому и волк, что есть хочет.

— Господи! Ты у меня за волка-то готов заступиться! Пусти волка в овчарню, он всех овечек зубами переберёт. Голодным останется, но дело своё сделает. Лиса курочку сцапает — ей и довольно. А волку лишь бы убить.

— Брюховецкий — не волк, матушка. Человек вежливый, служить горазд. Мне такой в Малороссии зело надобен.

— Не бабье дело о государевых делах судить-рядить. Только слышала я от моих приезжих боярынь: у Брюховецкого друзей в Войске Запорожском, как волос на голове.

— Зато статьи хорошие подписал.

— Смотри, батюшка! Не передаст ли он тебе со статьями всех своих врагов? У колдуна бесы в венике, у твоих гетманов — в статьях.

— Матушка, уж не напел ли кто тебе об Иване Мартыновиче недоброй песенки?

— Не нужны мне ни гетманы, ни атаманы. Ты мне нужен, свет мой. Я ведь помню, как приезжал Выговский! А Хмель-то молоденький каков изменник! Из-за него Шереметев у татар в колодках сидит[39]. Уж четвёртый год.

— Господи, помоги Василию Борисовичу! Виноват я перед ним, матушка, правду говоришь. Но ведь денег в казне таких нет, какие за него татары просят, — тридцать тысяч золотых червонцев: заплатить — всё войско распускай... Вот я и хочу через гетмана исхитриться да и отвадить крымских людей от поляков. Без короля хан сговорчивей станет.

Царские дела у Алексея Михайловича вершились без мешканья.

17 сентября, через шесть всего дней по прибытии в Москву, была у Брюховецкого невеста, и спрашивал он своего пристава Желябужского:

— Добрый Иван Афанасьевич, объясни, Бога ради, как мне быть! Самому ехать к Долгорукому говорить о сватовстве или моих людей посылать? Где мне с князем прилично ударить по рукам? На какой двор невесту привозить? Кого звать на свадьбу, в каких Чинах? Тысяцким обещал быть Пётр Михайлович Салтыков, а больше у меня в Москве знакомых людей нет!

Суетился Иван Мартынович, головы, впрочем, не теряя, о всех своих заботах помнил, своё требовал сполна.

— Иван Афанасьевич, — налегал он на Желябужского, — спроси у кого следует и объяви мне честно: в каком платье на венчании и на свадьбе пристойно мне будет появиться: в московском или в служебном, в казацком? Посылать ли невесте до свадьбы подарки? У нас принято дарить суженой серьги, платье, башмаки с чулками... Спросил бы ты, друг мой, о моих печалях у самого великого государя, пусть он указ даст.

Ясельничий Желябужский слушал и в затылке скрёб.

— Лучше всего напиши обо всём. Подашь челобитие на пиру у великого государя.

— Государь позовёт на пир на отпуске, а сватов уж теперь надо посылать! — не соглашался гетман.

— До отпуска будет пир! — брякнул Желябужский и прикусил язык: проговорился. У царя все его дела, даже добрые, нежные, — тайна.

Прежде чем звать казаков на пир, пригласил Алексей Михайлович гетмана в Боярскую Думу. Здесь, перед лицом знаменитейших родов Русского царства, Брюховецкому объявили царскую милость, возвели в боярское достоинство. Отныне Иван Мартынович должен был писать на своих грамотах и универсалах: «боярин и гетман»,

В честь нового боярина царь задал пир в Золотой палате. Здесь и указали Брюховецкому его место. Было оно завидное. Выше гетмана сидели двое: ближний боярин князь Никита Иванович Одоевский да ближний боярин Пётр Михайлович Салтыков. Всего же бояр у самодержца всея Руси было восемьдесят, одиннадцать из них — ближние. Окольничих — девяносто, думных дворян — сорок, думных дьяков — одиннадцать.

7

Во Псков к воеводе Ордин-Нащокину приехали посланные царём селитряные мастера Кашпирка Григорьев да Микитка Волчёнок. Селитряным делом великий государь указал ведать опальному. Добрый знак: опалы, знать, убыло.

За пособничество Зюзину, обманно призвавшему в Москву патриарха Никона, думный дворянин Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин был отправлен с глаз долой во Псков. Воеводой, да без права ведать военными и городскими делами. Всё это было отдано князю Хованскому. Опальному указали вести переговоры с иноземцами, решать межевые, таможенные дела.

Слава Богу, не судили, не казнили, ещё и службу дали. Сын Афанасия Лаврентьевича Воин, бежавший к польскому королю, боясь, что царские слуги достанут в Варшаве, уехал во Францию, к королю Генриху Анжуйскому.

Беседуя с немцами Кашпиркой да Микиткой, Афанасий Лаврентьевич думал о Воине, всё пытался поставить себя на место новоприбывших, поглядеть на Псков, на русскую жизнь глазами иноземца. Воин так же вот глядит на французов, на их города, на землю, на небо. Неужто ему не вспоминаются отец, мать, дом?.. К царским делам был приставлен, а кто он теперь? Приживала?

Вздыхая о Воине, Афанасий Лаврентьевич говорил с иноземными мастерами ласково, дал им хороший дом со слугами, снабдил всякими припасами. Дело разумейте да не ленитесь.

Всякое доброе слово великого государя Ордин-Нащокину князь Иван Андреевич Хованский принимал за обиду себе. А из Кремля, с самого верха, к думному дворянину то один гонец, то другой. Царю недоставало Афанасия Лаврентьевича. Прибыл от короля Яма Казимира посланец Иероним Комар. Привёз подтверждение перемирию на весь 1665 год, согласие уступить на сей год Смоленск с городами. Были у Комара полномочия: договориться о времени, о месте съезда великих послов, дабы заключили вечный мир. Царь спрашивал совета, как говорить с Комаром. Объявить ли о том, что в Москве знают о восстании надворного маршалка Юрия Любомирского против короля, а вернее сказать — королевы. Поторопиться ли с началом посольских съездов или выждать, чем кончится польская междоусобная смута?

Ордин-Нащокин умолял царя ради перемирия на уступки не идти. Уступать придётся на съездах, обсуждая статьи вечного мира. О Любомирском Комара надо спрашивать с пристрастием, чтоб подумал — не собирается ли великий государь помогать маршалку?

Царский гонец пробыл у Ордин-Нащокина всего с час, Хованскому даже не показался, ускакал — уж такие спешные дела у великого государя с опальным.

Не прошло недели — опять скорый гонец, опять мимо Хованского. Царь сообщал Афанасию Лаврентьевичу: приехал полковник от Любомирского. У маршалка две просьбы: первая — дать денег на войну с королём, вторая — принять на службу сына, чтобы имел он на Украине два города, оборонял бы их от прихода татар и бродячих польских отрядов. Если взять молодого Любомирского на службу, не вызовет ли это неудовольствие у австрийского кесаря?

Ответ требовался письменный, но такой же скорый.

Помолился Афанасий Лаврентьевич перед иконой Спаса, попросил Господа Иисуса Христа:

— Тебе служу, Всевышний! Да будет воля Твоя, верни мне сына Воина в здравии, защити его от царского гнева... Соверши, Господи, по молитве моей. Ежели нужна Тебе иная служба от меня, грешного, — отрекусь от мира. Только сына не оставь!

Ответы написал краткие, ясные: «Сыну Любомирского пристойно быть в Москве. Сие поможет миру, а всему свету станет явно: сын великого человека, славного сенатора короны польской служит тебе, государю Московскому. Твоей же дружбе с кесарем такая служба не повредит, ибо Любомирский в милости у кесаря. Иметь царскую благосклонность к сыну такого вельможи не зазорно от людей и не ново, а полякам будет страшно. Что до казны, то если послать её самому Любомирскому — большой прибыли великой России от этого не будет: злая ненависть не возросла бы. Свои ратные люди зашумят. В чужую землю казну посылают, а у себя и хлебом и деньгами скудно».

Гонец увёз ответы и вскоре был опять во Пскове. С великой милостью: государь всея Руси пожаловал Афанасия Лаврентьевича чином окольничего. У Хованского желчь разлилась. Помирать собрался и помер бы, да Ордин-Нащокин прислал ему надёжного доктора, немчуру проклятую. Вылечил!

А гонцы не унимаются, скачут туда-сюда. Новоиспечённого окольничего царь и Боярская Дума назначили великим, полномочным послом на переговоры в Смоленск с великим послом короны польской. Ордин-Нащокину надлежало сдать воеводские дела Хованскому, ехать в Москву спешно, готовить наказ своему же посольству.

Обиднее всего для Хованского было новое, преудивительное назначение выскочки, псковского поместного дворянчика: не в товарищах ехал у родовитых Одоевского, Долгорукого, сам поименован великим послом. А в товарищи ему дан, кого он, Афонька мерзкий, пожелал, — родственничек его Богдашка Нащокин.

Теснят выскочки древние роды, сам царь тому потатчик. К добру ли? Потакал Иван Грозный мелкой сошке, и вместо природных царей являлись сначала Бориски Годуновы, а потом и Гришки Расстриги{35}.

В последний день перед отъездом из Пскова пошёл Афанасий Лаврентьевич на берег Великой.

Двадцать три года тому назад отправлялся он отсюда на первую свою большую службу, на тайную службу при дворе молдавского господаря Василия Лупу. Донесения посылал через монахов Густынского монастыря самому Фёдору Ивановичу Шереметеву. В царствие Михаила Фёдоровича Фёдор Иванович Россией правил.

Всё минуло. Нет уже молдавского господаря Василия Лупу. Хитрейший был государь, но как миленький выслушивал от молодого псковича укоризны.

— Великий посол! — вслух сказал Афанасий Лаврентьевич.

Думал ли о такой доле батюшка, уча сына латыни? Окольничий, наместник шацкий... Воин пошёл бы выше. Боярства мог удостоиться. Господи, ведь умён! На пять лет вперёд видит, чему быть. И всех его чинов — беглец.

Река Великая катила холодные осенние воды под холодные небеса. За поворотом к Снетогорскому монастырю разливалась широко, серебряно. Там, за белым горизонтом, великая бескрайняя земля белого царя. И не кого-нибудь, Ордин-Нащокина позвал белый царь к великому делу.

Трепетала душа, как у молодого, дрожала потаённо, как в былые дни перед Василием Лупу, когда тот вставал и молился на Спасов образ за государя Михаила Фёдоровича, за царевича Алексея Михайловича, чтоб показать ему, Афанасию, сколь он, господарь, предан Москве. Угождал турецкому султану, крымскому хану, сердцем лепился к короне польской — и грозил пойти под руку русского царя, потому и допускал русского дворянина столь близко до себя. Жребий таков у царств, лежащих под ногами великих государей.

— Великий посол!

Если Бог даст, можно совершить дело, славное в веках, соединить вечным союзом великую Россию со свободной, с прекрасной Речью Посполитой[40]. Вот когда славяне стали бы перед Богом первыми, первее возлюбленных жидов.

...Когда Ордин-Нащокин приехал в начале ноября в Москву, наказ великому посольству был уже готов. Составил наказ Никита Иванович Одоевский. Иные статьи показались мелочными, иные — гордыней и упрямством, а одна, чуть ли не самая главная, была всему посольскому делу проруха. Боярин князь Одоевский требовал установить границу между Россией и короной польской по Бугу.

Забыл, что Правобережная Малороссия начиналась уже на другом берегу Днепра. Казачьи полки этой земли не были под булавой гетмана Брюховецкого. Правда, гетман Правобережья Павел Тетеря, измученный бесчисленными изменами полковников, не имея помощи от короля, который сам бегал от маршалка Любомирского, изнемог, потерял веру в казачество, а потому положил бунчук, булаву и уехал в Польшу пожить мирным человеком, без славы, но зато не казня себя за поражения, за голод, за погибель Украины. Булаву поднял полковник Степа Опара. Памятуя об уроках Хмельницкого, Опара тотчас призвал татар, но татар переманил на свою сторону изворотливый Петро Дорошенко. Степу схватили, заковали в железа, отправили в Польшу. Дорошенко же провозгласил себя гетманом «тогобачной» Украины. «Граница» Одоевского обещала Московскому царству не долгожданный мир, а бесконечную войну.

У Афанасия Лаврентьевича опустились руки, посостязался в бесполезном споре с дьяками Посольского приказа, ударил челом царю: допусти, великий государь, до твоего царского величества говорить о посольских делах истинную правду.

8

Не лучший час избрал великий посол для высокой беседы. Алексея Михайловича изумили. Изумили до такой небывалости, что, гневаясь, не рукоприкладствовал, не ругал ругательски всякого, кто попадался на глаза, а... хохотал. Захохочет, хохоча, побледнеет, и щёки станут серыми, как пепел. Сидит молчит — и опять в хохот.

Из тюрьмы под Красным крыльцом бежали трое колодников. Могли бы все десятеро, да совестливые посовестились. Утекли же старец Селиверст, еретик, сподвижник неистового Капитона, а с ним двое безымянных братьев — языки резаные. Братья — на вид люди степенные — зело созорничали, поколотили в церкви Дмитрия Солунского у Тверских ворот попа с дьяконом. По новым книгам служили.

Изумился Алексей Михайлович.

У царя из-под носа злодеи белым днём на волю бегут. Не потеха ли? Спиридон Потёмкин, в иноках Симеон, совсем уж умирал, а прослышал о староверах, из царской тюрьмы бежавших, — смеялся. Три дня ещё пожил, приговаривая: «Дуется наш пузырь, дуется, а всё у него некрепко, как пузо!» Кто пузырь — не говорил. Да у кого пузо-то, будто квашня, дуется?

Белел Алексей Михайлович от гнева, только с мёртвого взятки гладки — ни языка обрезать, ни руки оттяпать...

Начальники стражи в ногах валяются: не казни, грозный царь, решётку воры изнутри подпилили, в хлебе, в пирогах передали колодникам напильник. Пришлось указ написать: «Хлеб для колодников, сидящих под Красным крыльцом и под Грановитой палатой, принимая от подающих, смотреть, нет ли в нём чего. Да чтоб податели милостыни с колодниками никаких разговоров не говорили».

«Друзья» Ордин-Нащокина, мстя ему за чин окольничего, не предупредили, сколь гневен государь. Ждали, какое поношение претерпит выскочка, но Алексей Михайлович, увидав перед собой умные глаза, строгое лицо, хоть и прищурился зло, хоть и сказал срыву, да не казня, а жалуясь:

— Вот кто у меня вечно недовольный. Режь правду-матку! В моём царстве всё наперекосяк, всё дуром сляпано. Куда ни поворотись, таратуй на таратуе.

Афанасий Лаврентьевич и рад был бы убраться с глаз долой, но царь указал ему на стул:

— Садись!

Воцарилось молчание. Алексей Михайлович пыхнул:

— Пришёл, так говори!

— Великий государь! — поднялся Афанасий Лаврентьевич. — Смилуйся, не хочу тебе досаждать, но и царству твоему досадить не смею. По наказу, который составил князь Одоевский, съезжаться с поляками — только усугублять распрю, растравлять старые раны.

— Вы друг друга ненавидите, а в ответе — царь! Вам бы только неприязнь свою тешить!

— Много на мне грехов, государь, но этого — не принимаю. Зачем бы мне поносить Никиту Ивановича, зная, как ты его любишь?! Себе дороже огорчить царя, поперечить первому боярину. Грешен, но верю. Господь Бог укажет мне путь к миру.

— Ладно! Не серчай! — Алексей Михайлович ладонью вытер мокрые щёки. — Меня каждый день обижают. Терплю, терплю, да, бывает, кончится терпение... В чём ты не согласен с Никитой Ивановичем?

— Нельзя требовать от поляков установить границу по Бугу. Если посольские комиссары, изменив своему королю, согласятся на такое, так не согласны будут хан, Дорошенко и турецкий султан.

— Никита Иванович просил созвать Земский собор по польским делам.

— Собор согласится с Никитой Ивановичем, а ты, государь, готовь войско и казну. Быть войне до полного разорения что Польши, что Московского царства.

Алексей Михайлович долго смотрел в лицо великому послу.

— Царству нужен покой.

— За покой тоже надо платить.

— А казакам покой разве не надобен?

— Покой народу нужен, хлебопашцам. Казаки — не народ. Иные хуже татар. Для иных мирная жизнь — страшнее смерти. Их хлеб — грабёж, их питьё — война.

— Мне многие говорят: ты, Афанасий Лаврентьевич, не любишь Малороссии, казаков — ненавидишь.

— Я люблю всё, что полезно и выгодно моему государю. Честность в службе для меня превыше самой жизни. А можно ли верить запорожским казакам? Хмельницкий убежал от своего войска из-под Берестечка. Знал: казаки, спасая себя, не задумываясь выдадут его полякам. Как выдали Наливайко и многих, многих. Хмельницкий семь лет молил тебя, великого государя, принять погибающую Украину под великую твою руку и сам же затевал измену, сносясь тайно со шведами. Выговский продавал Москве секреты Хмельницкого, но пришёл час, и перекинулся на сторону поляков, а от поляков снова к Москве. Юрий Хмельницкий, испугавшись суровой схватки, предал несчастного Шереметева. Тетеря просил у тебя города и перебежал на сторону короля, как будто не поляки разорили до обнищания его родину. Прости меня, великий государь, я не верю Брюховецкому, не верю, что Дорошенко честно будет служить королю. Казаки — перекати-поле. Горазды слабого разорвать на части. Уважать мне их не за что. По мне, дешевле иметь их в неприятелях, нежели в друзьях. Не дрогнут ударить ножом в спину. Предают же не когда ты силён, а когда тебе нужна помощь.

У Алексея Михайловича глаза заблестели, в лице мелькнула хитринка.

— Афанасий Лаврентьевич, хочешь яблочка отведать?

— С благодарностью, государь! — Удивления скрыть не сумел-таки.

Алексей Михайлович обрадовался, хлопнул в ладоши.

— Яблок! Моих! — приказал вошедшему стольнику.

Стольник принёс татарское блюдо, на блюде горкой — яблоки. Разной величины, разного цвета.

— Отведывай от каждого понемногу, — попросил царь, подавая гостю нож.

Афанасий Лаврентьевич отведывал. Все яблоки были разного вкуса.

— Есть похожие? — спросил Алексей Михайлович.

— Нет, государь. Я не считал, сортов тридцать, должно быть...

— Тридцать три!.. — Алексей Михайлович поднял палец кверху. — Но здесь одна тайна. Угадай.

— Ума, государь, не приложу! — Афанасий Лаврентьевич принялся разглядывать яблоки. — Из твоего, государева, сада, ты сам сказал: «Моих!»

— Ты думай, думай!

Гость покраснел.

— Видно, сорта... заморские?

— Есть заморские... Ты ещё думай.

— Не знаю.

— Ну! Со скольких яблонь яблоки?

— С тридцати трёх.

Алексей Михайлович, смеясь, расцвёл, по-иному смеялся, наливаясь румянцем.

— С одного! С одного древа, друг Афанасий! Уж такой мастер у меня. Скоро ещё один приезжает... Ищи мне мастеров, Афанасий Лаврентьевич, на всякое дело ищи мастеров!

Развеселился, пробовал яблоки, жмурил глаза от удовольствия, о наказе же не помянул.

9

Побег колодников из-под Красного крыльца перепугал Алексея Михайловича. Кремлёвская стража ненадёжна, тайные враги дерзнули всей Москве напоказ помогать явным врагам. Сам сел просматривать дела неистовых в упрямстве староверов. Поразил извет вязниковского попа Василия Фёдорова, убитого неведомо где, неведомо кем, но за службу государю!

— Почему не посланы стрельцы в Вязники?! — закричал Алексей Михайлович на Дементия Башмакова. — Всех еретиков сыскать, воровские скиты разорить. Да глядите мне! Вы прыткие ноздри рвать, руки сечь! Заблудших православных людей, не делая им дурна, всячески увещевайте, уж коли будут прекословить, хулы пускать, тогда, смотря по неистовству, кого в Сибирь, кого в тюрьму, кого и сжечь...

Государев гнев подхлестнул медлительную колесницу следствия. Сыск по делу старца Капитона царь возложил на судью Разбойного приказа боярина Ивана Семёновича Прозоровского, дьяка Приказа тайных дел Фёдора Михайлова, полковника, стрелецкого голову Артамона Матвеева. В Вязники поехали двенадцать стрельцов его приказа, потом ещё двадцать...

Лист за листом прочитал Алексей Михайлович доносы на старца Григория Неронова.

Неронов подбивал умудрённых грамоте монахов, белое духовенство готовиться к собору вселенских патриархов, писать о погублении Никоном истинного православия, да не истощится Крест Христов.

О Неронове Алексей Михайлович советовался со Ртищевым.

— Много от него досады в Москве, — согласился Фёдор Михайлович. — Сам себе избрал для молитв Игнатьев монастырь на Лому. Там бы ему и жить!

— Отвезти старца Григория в пристойной для его седин карете в Вологду, до самого Спасского Игнатьева монастыря, — распорядился Алексей Михайлович. — Пусть знают: государь своих обидчиков не казнит — жалует. Фёдор Михайлович, ну скажи, разве я не терпелив?

— Таких терпеливых, как ты, великий государь, Господь раз в сто лет посылает.

— Батюшка Михаил Фёдорович был терпеливей меня. Кроткая, ласковая душа. Я ведь на руку, сам знаешь, скор! Иной раз в храме Божьем бездельника попа тресну.

— Так поделом!

— Поделом-то поделом... Пускай Неронов едет в пустынь свою, от греха. Всё бы им царю перечить! — Алексей Михайлович сделался красным, как варёный рак, — обиделся. С обидою брал в руки очередное дело — дьякона Фёдора[41].

В Благовещенском соборе служил, в Успенском, человек зело книжный, греческий язык выучил. Если бы для пользы церковной! Ради распри — ловить греков на слове. На весь белый свет срамил новые книги, посылая письма в Вятку, в Сибирь, в Переславль-Залесский... Навострился в Мезень грамотки закидывать, протопопу Аввакуму.

— Какого он роду-племени? Откуда взялся? — спросил царь Дементия Башмакова, хотя сам принял Фёдора в Благовещенскую церковь за громадный голос, за учёность. Было это на другой год после ухода Никона с патриаршего места. Привёл дьякона отец Михаил, поп домашней дворцовой церкви. Близкие люди восстают. Хорошо кормленные, знающие царскую ласку.

Дементий Башмаков принёс государю запись о Фёдоре. Отец и дед — попы, служили в селе Колычеве, в Дмитровском уезде. В моровое поветрие, когда народ вымер, Фёдора обманно записали крестьянином. Управляющий Якова Одоевского расстарался. Заступников поп Михаил нашёл, Фёдор его матушке племянник. В московских церквах потом служил... Дивное дело! Ростом Фёдор не больно велик, живота тоже не много, а запоёт — воздух дрожит.

— Смотрите за дьяконом в оба глаза! — приказал Башмакову Алексей Михайлович. — До приезда патриархов искоренить бы упрямство...

Не успел государь от побега колодников в себя прийти — новые тревоги.

Вернулся из Константинополя Стефан Грек, привёз три патриаршие грамоты: от константинопольского Дионисия, от иерусалимского Досифея, от александрийского Паисия, и все три о назначении газского митрополита Паисия Лигарида экзархом для суда над святейшим Никоном.

Стефан Грек прибыл в Москву на Иоанна Милостивого, 12 ноября, а уже через день Алексей Михайлович позвал к себе наверх архиереев, своих и иноземных. Стефан представил для освидетельствования патриаршие грамоты. Государь был печален: Паисий Лигарид, получив власть, Никона осудит, низвергнет из патриаршего достоинства, но его суд, пусть экзарший, — суд низшего над высшим. Никон такого суда не признает, смуты не убудет.

Все ждали, что скажет иконийский митрополит Афанасий. Тот осмотрел грамоту за грамотой, подошёл к иконам, поцеловал образ Спаса и объявил:

— Все три поддельные!

Лигарид в ярости ударил посохом, как палкой, об пол, закричал на Афанасия по-гречески:

— Скотина! Уймись, скотина! Обещаю тебе, будешь бит, как худший из ослов!

Греки подняли крик, не сразу вспомнили, где они и перед кем. Умолкли наконец, усовестились.

— Пока отложим наше дело, — мрачно сказал Алексей Михайлович. — До поры. Великий суд великим шумом негоже вершить.

Иконийского митрополита, однако, отправили в Симонов монастырь, на успокоение: обвинять во лжи доверенных людей царя — то же, что усомниться в честности самого царя...

Только трое знали, до какой поры отложил дело Алексей Михайлович: сам он, его духовник да дьяк Приказа тайных дел Дементий Башмаков.

Государь ждал возвращения с Востока Саввы — келаря Чудова монастыря, посланного проследить за Стефаном и Мелетием.

Церковные дрязги довели Алексея Михайловича до немочи. Слёг. Но царское тайное дело делалось, далеко достигала рука самодержца.

Ещё по старому доносу на попа Лазаря, на попа Дементьяна, на поддьяка Фёдора Трофимова, живших в ссылке, указал великий государь из Сибири их взять, отвезти в Пустозерский острог: «за неистовое прекословье».

В Вятку за игуменом Феоктистом отправилась сыскная команда. Феоктист был игуменом Никольского монастыря в Переславле-Залесском, новые служебники не принял. Изболевшись душой, покинул самовольно братию, уехал к епископу Александру, жил в Трифоно-Успенском монастыре, в одной келье с родным братом, иноком Авраамием. В Вятке Феоктиста не нашли, не нашли и в Игнатьевской пустыни у Неронова. Царские ловцы до ловли охочие, настигли Феоктиста в Великом Устюге, в Архангельском монастыре, у другого брата. В загонщиках и ловцах были архимандрит московского Новоспасского монастыря Иосиф, келарь Симонова монастыря Иосиф Чирков, стрелецкий полуголова Карандеев. У Феоктиста нашли сочинение Аввакума о поклонах, четыре собственные челобитные к царю и среди них «Роспись, хто в которые во владыки годятца». И ещё письмецо дьякона Благовещенской царёвой церкви Фёдора. Сообщал: грамота с прошением вернуть протопопа из Мезени «не пошла». «Подавал я духовнику Лукьяну Кирилловичу челобитную об Аввакуме, о свободе, и он в глаза бросил с яростью великою. Да послал я к тебе от Аввакума грамотку, его руку».

За сие совсем не крамольное послание Фёдора взяли под белые руки, отвели во двор Павла Крутицкого. Книги для досмотра отдали самому владыке Павлу, а письма и сочинения пошли в Приказ тайных дел.

В Суздале был схвачен и доставлен в Москву поп Никита Добрынин. Привезли вместе с челобитной. Писал свою челобитную Никита десять лет, правду хотел сказать о церковных новшествах Никона. Писал, писал и не дописал...

В Вязники искать Капитона, вести сыск об убийстве попа Василия Фёдорова на подмогу трём десяткам стрельцов из приказа Артамона Матвеева отправился полковник и голова московских стрельцов Аврам Лопухин с двумя сотнями.

В Керженские леса, за Волгу, разорить скиты старца Ефрема Потёмкина поспешила ещё одна стрелецкая команда.

На Соловки царское повеление подчиниться церковным новинам повёз архимандрит Спасо-Ярославского монастыря Сергий «с товарищи».

Послал и в Мезень гонца: Аввакума доставить в Москву для последнего, ради вселенских патриархов, увещевания.

Спешил государь прибраться в Доме Господа, ожидал-таки великих гостей.

Тут как раз воротился из тайного путешествия келарь Савва. Убил Савва Алексея Михайловича! Убил, убил! Стефан Грек, правая рука Паисия Лигарида, — блудня. Все его грамоты о назначении митрополита газского патриаршим экзархом в суде над Никоном — поддельные.

На вопрос Саввы: «Был ли у тебя Стефан Грек, посылал ли ты с ним грамоту?» — святейший Дионисий ответил: «Стефан Грек у меня не был. Докучал мне хартофилаксий, хотел, чтоб я написал грамоту: быть-де газскому митрополиту экзархом, но я этого не благословил. Если такая грамота объявилась у царя, пусть знает: сие — плевелы, посеянные хартофилаксием, Паисий Лигарид — лоза не константинопольского престола. Я его православным не называю, ибо от многих слышу, что он папёжник, лукавый человек. Стефана Грека пусть государь не отпускает, он сделал великое разорение Православной Церкви, как и Афанасий Иконийский».

Алексей Михайлович, слушавший Савву с упавшим сердцем, аж подпрыгнул на стуле.

— Как?! Афанасий? Правдолюбец? Такой же... вор?

— На нём случился большой долг туркам. Упросил дать недельный срок для уплаты, а сам бежал. Святейший Дионисий так сказал: «Я Афанасию ни одного слова наказа не давал. Пусть его держат крепко. Если царь его отпустит, то большую беду Церкви сделает».

— Почему Дионисий так немилостив к своему племяннику? — удивился Алексей Михайлович.

— О родстве я тоже спрашивал, — сказал Савва. — Святейший об Афанасии сказал: он мне не родня. По крови, верно, не родня, но брат Афанасия женат на тётке Дионисия.

Одно порадовало царя: грамоты, привезённые иеродиаконом Мелетием, — подлинные. Афанасий своровал, уличая в подлоге честного человека, но — горе! — не ошибся в подлоге Стефана. Лигарид же изобличён во лжи и в папёжестве самим константинопольским патриархом.

Ждали ареста газского митрополита. Не дождались. Не всякая правда надобна царям, не всякий вор — царям неугоден.

10

Иван Мартынович Брюховецкий пробудился поздно. Первое, что почувствовал, — простыни рекой пахнут. Лежал, улыбался, вспоминая, как тихонько, благодарно, счастливо шептала ночью жена имя его. Чуть скосил глаза на соседнюю подушку — пусто. Жена — птаха ранняя. Русские спозаранок славят Бога. Впрок! Дневные грехи на вечерне отмаливают.

Иван Мартынович потянулся, наслаждаясь здоровьем, постелью, видом опочивальни. Одеяло — на лебяжьем пуху, соболями подбито. Шатёр — голубого шёлку, стены — голубой бархат, на полу вместо ковра сшитые беличьи шкурки. Босым ногам — ласковое балованье.

На большом серебряном гвозде с массивной шляпкой в виде львиной головы — сабля: подарок тестя Дмитрия Алексеевича. Ножны в сапфирах, рукоятка из кости допотопного зверя мамонта, по эфесу алмазы.

При виде сабли мысли кинулись к войсковым делам, но Иван Мартынович сердито остановил себя. Встал, оделся. Подошёл к иконам, перекрестил лоб, хотел уж было уйти, но с порога вернулся, отбил три поясных поклона перед Страстной иконой Божией Матери с огненными ангелами по углам.

В горнице навстречу ему поднялась милая его супруга.

— Пробудился?

— Вон солнце какое ярое! Царство Небесное проспал.

— Нет, не проспал! — Глаза влюблённые, сама как цветочек средь зелёного луга: для всего мира радость. — Песцов привезли, не хочешь ли поглядеть?

— Шкурки?

— Живых! Уж такие пригожие! Весёлые!

Божий мир сиял. Три пары песцов, пушистых, как зима, играли в просторном загоне. Всё было в инее. Деревья, бороды дворовых людей. Причудливые маковки терема, остро поднятые крыши хозяйственных сараев, коньки, деревянное узорчатое кружево на окнах, крылечках, на барабанах церковки.

— А ведь и впрямь белее снега! — изумился Иван Мартынович красоте северных лисиц. — Зачем их привезли?

— В подарок, на наше счастье. От Ильи Даниловича.

— От Милославского? От тестя государева?

— Чай, Илья Данилович — родня. Матушка моя — Милославская. Илья Данилович в гости нас нынче звал.

— Никто мне о том не говорил, — нахмурился Иван Мартынович.

— Ихний дворецкий в передней тебя дожидается. Ты ведь опочивал.

На завтрак, по случаю Рождественского поста, подали коричневое пиво, солёные грузди, пироги с рыжиками, с калиной, с визигой, пшённую кашу с белужьей икрой, мёд, мочёную бруснику.

Еда для казака непривычная.

Иван Мартынович, соблазнясь груздями, выпил чарку водки. Грузди на зубах хрустят, водочка по жилам кровь гонит. Хорошо! И тихо ужаснулся: «Через неделю выпрут из Москвы. Четвёртый месяц в гостях... — Спросил себя: — Что ты не видывал в Переяславле да в Гадяче? Здесь жизнь, там — погибель. Не поеду!»

Будто чёрта за хвост дёрнул. Принесли письмо. И от кого же? От друга Мефодия. Епископ Мстиславский и оршанский писал из своего Нежина: «Теперь на Украине без вашей милости ничего доброго нет, всяк в свой нос дует. Если б боярин Пётр Васильевич Шереметев поспешил в Киев, то всё б посмирнее было». Сообщал, паникуя: брацлавский воевода Дрозд, лихо бивший полковника Дорошенко в сентябре, изнемог и сдал Брацлав. Овруцкий полковник Децик, разбивший Дорошенко под Мотовиловкой, ушёл в Киев. Вокруг Киева бродят польские залоги. Нападают на отряды киевского воеводы князя Никиты Львова. Князь — человек старый, ни к чему не пригодный, военного дела не знает. Если не поспешит ему на смену Пётр Шереметев, если гетман промедлит с возвращением — надо ждать скорой беды не только с Киевом, но и со всем Заднепровьем. Того и гляди отойдёт к недругам Канев.

Швырнул письмо Иван Мартынович на пол, ногой повозил, давя, как гадину.

— Шалят детки без отца.

Поднялась со дна души злоба на генерального писаря Захара Шикеева. В гостях не умел жить мирно. Кинулся с ножом на пиру у князя Юрия Алексеевича Долгорукого на протопопа Григория Бутовича. Нож отняли — вилку схватил, хотел ткнуть другого писаря, Петра Забелу. Повезли дурака из Москвы прочь, в Сибирь, охладиться...

Забыл Иван Мартынович, что за столом с милой женой сидит. От чёрных мыслей лицо почернело. Думал, как разделаться с Мефодием. «В письмах ластится, но первый ненавистник. Пролез в епископы, в митрополиты лезет. Погоди, дружок, ты у меня разлюбишь Москву. Пришлют в Киев московского владыку, обгоняя Дорошенко, к полякам кинешься... Дорошенко... Да что Дорошенко — все полковники ненадёжны. Мещане готовы казаков перевешать... Владетельные паны — мещан. Разлад, разоренье...»

Обрадовался, когда пришло время ехать к Илье Даниловичу.

Старейший из Милославских, отец великой государыни, к удивлению Брюховецкого, лицом и повадкою был молодец молодцом. Скоро семьдесят, а седых волос в голове не видно. Всё серебро в бороде да на бровях.

Илья Данилович в былое время управлял Малороссийским приказом, казаков привечал.

Угощение и здесь было постное. Лакомились нежной сёмгой, сельдью из Плещеева озера в Переславле-Залесском. Подали саженного осётра.

На пирующих с женской половины, из потайного чулана, в щёлочку смотрели дочери Ильи Даниловича: царица Мария и вдова боярина Морозова Анна.

— Чего государь не отдал меня за гетмана? — разобиделась младшая на старшую.

— Иван Мартынович был холост, просил дать в жёны девицу.

— Вся жизнь моя за старым прошла.

— Борис Иванович любил тебя.

— По ночам! Днём за дуру почитал. Всё бы ему с Федосьей Прокопьевной витийствовать. У Федосьи слова — как шелка. Книгочея.

— Читала бы и ты.

— Читала. Раскроешь толстенную, буквы в глаза так и прыснут, хуже тараканов! Соберёшь слово, соберёшь другое, третье, а какое было первое, уж забылось.

— Не наговаривай на себя, Анна! — обняла сестру Мария Ильинична.

— Умру скоро.

— Типун тебе на язык!

— Тебе чего, ты счастливая! Детей чуть не дюжина, а я и не знаю, как бабам бывает больно.

Мария Ильинична кинулась целовать сестрицу, проливая на прекрасное смуглое лицо её неудержимые слёзы.

— Прости меня, Аннушка! Прости за счастье моё, за судьбу дивную, несказанную. Наградит тебя Господь за печали твои.

— На небе, — сказала, как замок на дверь повесила. Замерла, поражённая вечной своей обидой.

За стеной пошло большое движение, голоса весёлые, громкие. Мария Ильинична виновато улыбнулась сестрице:

— Алексей Алексеевич пожаловал. Он собирался к дедушке.

Анна Ильинична прильнула к потаённому глазку. Царевич стоял посреди комнаты, разглядывая гетманскую булаву.

— Как же это надо жить, чтоб столько казаков тебя полюбили? — спросил царевич гетмана. — Сколько их?

— Кого? — не понял Брюховецкий.

— Казаков, любящих тебя.

— Любящих?

— Но ведь булаву на казачьем кругу дают? Большинством?

Брюховецкий гладил себя по лысому черепу, поклонился:

— Благодарю, ваше высочество, за доброе слово. Увы! Булаву дают не ради любви, ради выгоды. Я хотел дружбы с великим государем великой России, вот меня и выкликнули. На Левом берегу. Я, ваше высочество, половинный гетман. Другая половина Украины служит королю. Только надолго ли? Королева желает, чтоб корону ваше высочество наследовало. Тогда, должно быть, и соединится многострадальная Малая Россия.

Мария Ильинична дёргала сестрицу, оттаскивая от глазка:

— Дай разочек взглянуть!

— Во дворце на сыночка не нагляделась?

— Редко теперь вижу. Милая, не упрямься!

Анна наконец уступила место.

Алексей Алексеевич на этот раз держал в руках простую казацкую саблю. Румяный, весёлый, глаза сияют, чело белое, высокое.

— Да ведь она книзу тяжелей! — взмахнул саблей царевич.

— Рубить так рубить! — Гетман, перепугав Марию Ильиничну, показал, как казаки головы рубят.

Алексей Алексеевич тотчас повторил страшное движение.

— Надо и нам завести казачьи полки! — подбежал он к деду.

— Полки гетмана служат твоему батюшке, — возразил Илья Данилович.

— Нет! Пусть казаки в Москве стоят. Чтоб враги знали, трепетали.

— Мечта каждого государя — устрашать без войны. Сия мысль — мужа государственного, — польстил царевичу Брюховецкий. — У польского короля есть крылатая конница, гусары. Перед гусарами, когда земля гудит от тяжкого топота, когда визжит от ужаса ветер в крыльях, — всякое сердце трепещет, но гусар тоже бьют.

— Что ж! Неуязвимый Ахиллес имел-таки слабое место на пятке, — ответил Алексей Алексеевич. — Но ведь сколько им одержано побед! Дедушка, надоумь батюшку о казаках!

— Садись за стол, внук! — пригласил Илья Данилович. — Для тебя изготовлен пирог на медовой вишне, а другой — с твоей любимой черникой.

— Пирогов я отведаю, но что теперь в доме сидеть? Поедемте по Москве-реке кататься. Уж так санки летят, искры сыплются! Правда, правда! Я сам вчера видел вечером.

Уговорил. Гетман пожелал испытать московскую потеху. К его удивлению, Илья Данилович тоже согласился прокатиться по Москве-реке.

Сопровождающих набралось человек с тысячу, но скакали по заснеженному льду только три тройки. В санках сидели по двое: Илья Данилович со слугой, Алексей Алексеевич с дядькой, с Фёдором Михайловичем Ртищевым, Брюховецкий с супругой.

Первым укатил в малиновую закатную даль Илья Данилович, вторым — царевич.

Санки легче пера. Ивана Мартыновича разбирало сомнение — не перевернуться бы: зрителей множество. Возница повернулся к молодым, глаза озорные, предвкушающие радость. Натянул шапку на уши, поправил рукавицы, шевельнул вожжами, пробуя на вес... Лошади тронули, возница гикнул. И хлынул в лицо сверкающий малиновый поток морозного воздуха. Невидимые кристаллики льда тотчас превратились в метель. Иван Мартынович задохнулся, но супруга подняла песцовый полог, укрылась по глаза, укрыв заодно драгоценного супруга.

На том радости дня не кончились. Дома ждала баня. Московская лютая страсть. Избежать испытания никак невозможно: баня для гостя, для желанного зятюшки. Сумасшедший жар изготовлен великими мастерами. Такое благоухание, будто в нектар окунули. Плохо соображая, Иван Мартынович покорно отдал себя банщикам, и те отхлопали его вениками, превратив из белой рыбы в багряного рака. Нежили шёлковыми щёлоками, мыли, заворачивали в простыни, поили квасом, от которого внутри поселялось прохладное, бодрящее блаженство.

«А ведь они всю земную жизнь в раю живут», — подумал о боярах Иван Мартынович, стоя на вечерне, где дивный хор величаво славил Всевышнего.

Пели москали чересчур строго, но это был единый глас, единое дыхание. Сила в том пении чудилась необъятная. Вглубь — бездонно, вверх — безмерно.

Ясно и просто подумал о себе Иван Мартынович: погиб. Не быть ему здесь больше. Да разве простят казаки гетману боярство?!

На отпуске получил всё просимое. Государь пожаловал ему и всему роду Брюховецких на прокормление Шептоковскую сотню в пограничном с московскими землями Стародубском полку. На вечные времена. Жителям Гадяча царь, исполняя челобитие боярина-гетмана, даровал магдебургское право, каждого полковника свиты наградил селом, остальные получили грамоты на земельные наделы, а гетман выклянчил для себя сверх всего мельницу в Переяславле. Переяславль — столица Войска Запорожского, там двор гетмана; своя мельница — свои пироги.

11

Осталось Брюховецкому исполнить ещё одно сомнительное, но важное дело. К патриарху Никону в Воскресенский монастырь отправился, как обещано было, полковник Кирилл Давыдович.

Попал на похороны. В заточении умер иподьякон Никита. Всей вины его — носил патриарху письма боярина Зюзина. Боярин за писания, за умысел призвать святейшего в Москву поехал на службу в Казань, советчик его Ордин-Нащокин — во Псков, а письмоносец, ведать не ведавший, что в письмах, — в подземелье ухнул.

По завещанию бедного Никиту привезли хоронить в Воскресенский монастырь. Никон воздал усопшему архиерейские почести, сам положил во гроб, сам отпел, похоронить указал в храме Воскресения у лестницы, ведущей в предел Голгофы.

С полковником святейший говорил с глазу на глаз.

— Будь великодушен! — просил Никон. — Как воротишься на Украину, съезди в Киев, в Печерский монастырь. Пусть архимандрит Иннокентий вспомнит, как пёкся я о его обители, да поможет моему посланцу. Тебя же прошу провезти с собой моего близкого родственника.

— Мы о том думали, — ответил полковник, — в свои сани возьму. На заставах объявлю племянником. Дескать, в плену был, взят подо Львовом воеводой Бутурлиным. Бутурлина давно в живых нет. Не проверят.

Позвали Федота Марисова. Ростом, глазами — копия дядюшки. Родом курмышский, первенец сестры Никона.

Прощаясь, святейший благословил полковника и всё Войско Запорожское. Наказал:

— За четыре дня до отъезда приходи на Иверское подворье. Федот там тебя будет ждать. Возьмёшь грамоты и деньги. Золото, когда достигнете пределов Войска Запорожского, отдай Федоту. Это ему на дорогу. Три грамоты ему, четвёртую, для архимандрита Иннокентия, сам передашь.

Через четыре дня полковник Кирилл Давыдович получил на Иверском подворье пятьдесят рублей серебром для себя, пятьдесят золотом для Федота. Грамоты к патриарху константинопольскому, иерусалимскому, в Валахию, к греку Мануилу, в Киево-Печерский монастырь архимандриту Иннокентию.

Федот Марисов отправился из Москвы в санях полковника. Никто не приметил неправды, но шило из мешка высунулось. Узнали в Приказе тайных дел о Никоновом племяннике. Погоня началась бешеная. Подьячий Иван Дорофеев гетмана на дороге не успел перехватить, явился в Гадяч. Брюховецкий распорядился сыскать полковника Кирилла Давыдовича. Нашли его вместе с лжеплемянником в городе Седневе. Сковали — и в Москву.

Читал Алексей Михайлович послания Никона вселенским патриархам и чуял, как льётся из-под мышек ледяной пот. Неправды или злословия в письмах не было, ужасала правда.

«По уходе нашем царское величество всяких чинов людям ходить к нам и слушаться нас не велел, указал — кто к нам будет без его указа, тех людей да истяжут крепко и сошлют в заключение в дальние места, и потому весь народ устрашился».

— Как царского указа не устрашиться? Устрашились, и Слава Богу.

«Учреждён Монастырский приказ, повелено в нём давать суд на патриарха, митрополитов и на весь священный чин, сидят в том приказе мирские люди и судят».

— И сие правда.

«Написана книга «Уложение»[42] — святому Евангелию, правилам святых апостол, святых отец и законам греческих царей во всём противная... в ней-то, в тринадцатой главе, уложено о Монастырском приказе, других беззаконий, написанных в этой книге, не могу описать — так их много!»

— Врёшь, «Уложение» — книга честная.

«Я исправил книги — и они называют это новыми уставами и Никоновыми догматами. Главный враг мой у царя — это Паисий Лигарид, царь его слушает и как пророка Божия почитает. Говорят, что он от Рима и верует по-римски, хиротонисан дьяконом и пресвитером от папы, и когда был в Польше у короля, то служил латинскую обедню. В Москве живущие у него духовные греческие и русские рассказывают, что он ни в чём не поступает по достоинству святительского сана, мясо ест и пьёт бесчинно, ест и пьёт, а потом обедню служит, мужеложествует…

— Срам! Читать срам. Этакое по всему свету разносит!

«Теперь всё делается царским хотением: когда кто-нибудь захочет ставиться во дьяконы, пресвитеры, игумены или архимандриты, то пишет челобитную царскому величеству и царским повелением на той челобитной подпишут: по указу государя царя поставить его, и в ставленной грамоте пишут: хиротонисан повелением государя царя».

— От сего тоже не открестишься.

«Царь забрал себе патриаршие имения, так же берут, по его приказанию, имения и других архиереев и монастырские, берут людей на службу, хлеб, деньги берут немилостивно, весь род христианский отягчал данями».

— Отягчал. Заморила война народ.

«Много раз писали мы царскому величеству, представляя ему примеры царей благочестивых, благословенных Богом за добрые дела, и нечестивых, принявших от Бога мучения, но он ни во что вменил наши увещания, только гневался на нас и присылал сказать нам: «Если не перестанешь писать, унижая и позоря нас примерами прежних царей, то более не будем терпеть тебя».

— Всё, сатана, вывёртывает на погляд!

«Боярин Семён Лукьянович Стрешнев научил собаку сидеть и передними лапами благословлять, ругаясь благословению Божию, и назвал собаку Никоном-патриархом. Мы, услыхав о таком бесчинии, прокляли его, а царское величество... держит Стрешнева у себя по-прежнему в чести».

— И тебе была честь! Уж ты покрасовался, подурил, забавляясь царским доверием и любовью.

«Мы предали анафеме и крутицкого митрополита Питирима, потому что перестал поминать на литургии наше имя, и которые священники продолжали поминать, тех наказывал. Он же хиротонисал епископа Мефодия в Оршу и Мстиславль, и послали его в Киев местоблюстителем, тогда как Киевская митрополия под благословением вселенского патриарха. Когда мы были в Москве, то царское величество много раз говорил нам, чтоб хиротонисать в Киев митрополита, но мы без вашего благословения и без вашего совета не захотели этого сделать и никогда бы не сделали».

— Изменник и предатель! Держать бы тебя за крепкой стражей в яме. Да уж потерпим малое время, ибо долго терпели.

Когда Никон узнал: Федот Марисов в тюрьме, грамоты у царя, — сел на лавку и просидел, глядя перед собой, с утрени до вечерни. В голове — пустозвон. Вязниковского попа вспоминал. Надеть бы на себя пудовые плиты, подобно старцу Капитону, затеряться в лесах дремучих: ни царя не знать, ни его поганого царства.

12

Бедный Никон! Забыл: от русского царя на Русской земле не спрячешься. Только не всякому земная власть страшнее вечной.

Бежали от царя богобоязненные.

Старец Селиверст привёл братьев-немтырей в тайную обитель. На озере Кшара, за Клязьмой, за лесами за болотами, хлипкий жердяной тын ограждал от зверья избу и две избушки. Изба приземистая, широкая, со многими пристройками. Перед избой три огромных восьмиконечных креста из живых сосен с обрубленными вершинами. Никто не показался, не встретил беглецов. Когда проходили впотьмах через просторные тёплые сени, братьям почудилось — стены стонут.

Селиверст прочитал перед дверью молитву, и они вошли в светлое, с выскребанным полом жильё, сильно утеснённое печью. Духоты не чувствовалось, хорошо пахло смолой и хлебом.

В переднем углу за длинным столом сидел чернец, обвитый поверх рясы цепью. Цепь замкнута на великие замки: два на груди, два на боках, два на бёдрах.

Чернец всплеснул вдруг руками, выбежал из-за стола и упал Селиверсту в ноги. Плача, облобызал и старца и братьев, усадил всех троих на лавку, разул, обмыл ноги тёплой водой.

— Сей труженик Господний — старец Вавила, — сказал Селиверст. — Пять пудов на себе носит. Каждый год, смотря по грехам, творимым царём, удлиняет цепь.

Вавила улыбался братьям, но молчал.

— Нынче пятница! — вспомнил Селиверст. — Он в постные дни безмолвствует.

Пришли три женщины. Собрали на стол еду: чугун с постными щами, чугун с пшённой кашей, каравай хлеба, три луковицы, горшок солёных чернушек.

Пока беглецы молились, обедали, в избе стало тесно. Пришло восемь иноков, двадцать инокинь, четверо девок-белиц, парнишка лет пятнадцати. Все хотели послушать старца Селиверста.

— Бог послал мне в темницу в помочь сих двух братьев, — Селиверст поклонился молчунам, и все поклонились им. — Подали нам в хлебе сострадатели наши пилу, железо пилить. Братья сильными руками освободили меня и себя от колод на ногах, подпилили решётку, и ушли мы из-под Красного крыльца. Кто нас прятал, вывозил из Москвы — разговор долгий... Одно скажу: поп Введенского девичьего монастыря Василий Фёдоров подал митрополиту Павлу извет о наших скитах. Злое дело породило зло: попа убили. Теперь надо ждать большого гонения. Царь осатанел. По дороге к вам, братья и сёстры, встретили мы доброго человека, бегущего от расправы. Посылал царь стрельцов жечь скиты на Керженце. Старца Ефрема Потёмкина, оплакавшего рождённых и во чреве носимых, ибо явился на земле антихрист, — в цепях в Москву повезли... В Москве ждут приезда вселенских патриархов судить Никона.

— Слава Тебе, Господи! — возрадовались насельники кшарских скитов.

— Рано радуетесь! — возопил Селиверст. — Никон на цепи, как змей у Господа. Царь — антихристов предтеча. Сапожки носит мягонькие, а как по церкви-то пойдёт, всем и слышно: копытами раздвоенными постукивает. Козлиными.

— Что же делать, батюшка?! — закричал парнишка, падая перед Селиверстом на колени.

— Молиться. Исполнились сроки. От Рождества Исуса Христа идёт шестьсот шестьдесят шестой год с тысячей. Сие число есть начало царствия антихриста. По Писанию, два с половиной года дано ему мучить да искушать нас, бедных. А там уж и второе пришествие. Страшно, братия! Как Иов кричу: «Лягу в прахе, завтра поищешь меня, и нет меня».

Молились дотемна.

Спать братьев положили на печи, Селиверст с ними лёг. Вавила же, звеня цепями, бил и бил поклоны, покуда не упал от изнеможения и не заснул на полу перед божницей.

Долго ли спали братья, коротко ли — услышали стоны. Под печкой стонали, стонали половицы в полу, брёвна в стенах...

Старший, Авива, толкнул брата в бок. И брали они в руки головы друг друга, прижимались лбами... И соединяли ладонь с ладонью — сжимали до боли. Сама их плоть ужаснулась от воспоминания, как морил их голодом старец Капитон.

В полночь отворилась дверь, и вошли в избу старцы и старицы. Поставили под образа гроб, зажгли свечи и лампады, воскурили кадило. В белых одеждах непорочные девы-белицы привели под руки парнишку Степана. Сняли с него крестьянское платье, обрядили в саван. С пением заупокойных молитв подняли, обнесли вокруг стола и положили во гроб. Отпели, обернули тело пеленами, как младенца, открыли подполье и опустили гроб без крышки во тьму.

Братья всё это видели. Старец Селиверст, спавший с ними, не проснулся, изнемог в пути, крепкий сон был его хранителем.

Утром братья, мыча, подступили к Вавиле и, указывая Селиверсту быть свидетелем, тыкали руками в подполье.

— Там праведники, поспешающие к Господу, — сказал Вавила.

Зажёг свечу, поднял крышку.

Огонёк выхватил из тьмы гробы. В гробах — спелёнутые женщина, старик, ребёнок, парнишка Степан.

— Хлеба! — крикнула женщина. — Водицы! Смилуйтесь!

— Терпи! Господь ожидает тебя! Радуется твоим слезам! — Вавила захлопнул крышку.

Умирающие завыли.

Братья посмотрели друг на друга, на Селиверста.

— Вавила! Зачем умерщвляешь не свою, но чужую плоть? — спросил Селиверст.

— Не я казню. Сами спешат к Господу, до неистовства антихристова, до Страшного Суда.

— Ты — старец, всеизрядно познавший книжную премудрость в Парижской академии. Уж не там ли обучен мучить людей до смерти? Есть ли такое в твоей немецкой земле, в твоём немецком племени, что творишь с русскими? Скажи мне чистосердечно, возможно ли подобное в лютеранстве, которое дано тебе было во искушение?

— Селиверст, ты меня исповедуешь! Преклоняю перед тобою мою главу, ибо не я, а ты был первым у старца Капитона, ты претерпел заточение в царской темнице и вызволен из плена у никониан промыслом Исуса Христа. Мне пристойно исповедаться пред тобой, Селиверст. Внемли: мертва наука академии — жива простота старца Капитона. Не Лютер — великий пророк — духовник мой, безвестный Капитон. Старец праведный Корнилий, радея о чистоте веры, разбил зажжённое кадило о голову попа-отступника. Я же готов собственную голову разбить о кадило, лишь бы услужить Господу. Не я уложил отрока Степана во гроб — сам попросился. Мне же послано терпеть плач ослабевших духом.

Подступили братья к Селиверсту, смотрели ему в глаза, ожидая, что скажет. Но старец молчал. Тогда братья сняли с себя пояса, повалили лютого Вавилу на пол, повязали. Вынули бедных людей из тьмы на свет Божий, распеленали, напоили водой, покормили понемногу щами.

Взяли хлеб, лук, топор да кочергу и, поклонясь Селиверсту, пошли прочь из скита и увидели, что и Селиверст поспешает за ними.

13

27 декабря на озеро Кшару пожаловал стрелецкий голова Аврам Лопухин с двумя сотнями служилых людей. Путный ключник города Ярополча Андрей Пекин в тот же день проведал скиты на озере Юхре.

По дороге через лес стрельцы Лопухина поймали крестьянина с книгой. Допросили. Крестьянин не запирался: был в скиту на Кшаре, у отца своего Якушки Кузнеца. Книгу — «Толковое Евангелие» — дали ему отнести в деревню Пострекалово Ерёмке Змееву. Обмолвился: отец его, Якушка, в норе живёт.

Для двух сотен жидкий тын Вавилова скита — не большая преграда. Ради пущей острастки зажгли, сделали три пролома, хоть никто стрельцам не перечил. А вот когда подступили к большой избе — в стрельцов полетели стрелы.

— Секи двери! — приказал Лопухин.

Стрельцы взялись за топоры, а лютые чернецы давай стрельцов рогатинами пихать. Пятидесятник Федька Яковлев заматерился на отступивших. Пальнул из пищали, выхватил у стрельца топор, побежал дверь громить да и повалился. Глядят стрельцы, а в груди начальника стрела торчит. Глубоко вошла. Подбежали — не дышит.

Озлились стрельцы, решили из пушки палить, но тут из-под крыши малой избы дым повалил.

— Тащите их вон, погорят! — закричал стрельцам Лопухин.

Стрельцы дверь сорвали, а на них, как змей, пламя. Потом узнали: три крестьянских семьи сгорело, семнадцать человек.

— Ах, они жечь себя! — рассвирепел Лопухин. — Так и мы их сожжём!

Навели-таки на большую избу малую пушку, тюфячок. Бахнули — от двери только щепки остались.

Взяли Вавилу, чернецов, белиц. Из нор затворников повыкурили.

Андрей Пекин тоже со своим делом управился.

Привезли пойманных капитоновцев в Вязники. В тюрьме места нет, по крестьянским избам поставили. Думали, за чей счёт кормить столько людей, а они еды не принимают, лежмя лежат и безмолвствуют. Архимандрит свияжский Антоний пришёл для благословения и опознания, но никто у него не благословился. От икон крестьянских отворачивались, молились только на свои, скитские.

29 декабря 1665 года стрелецкий голова Аврамко Лопухин послал в Приказ тайных дел отписку о поимке раскольников.

«И те государь люди, — писал Лопухин, — из изб рогатинами и из луков стреляли и застрелили моево приказу пятидесятника Федьку Яковлева под левую титьку. А стрелы государь их и железца у стрел их дело воровское, а не мастерское. А у старца жил мальчик лет пятнадцати Стёпкою зовут из Суздаля, а сказал мне холопу твоему, которые-де живут на озере Кшеве, те-де к себе подговаривают на двор и в пустыню и морят-де до смерти... А я холоп твой по лесам и по болотам со стрельцами ездил и из деревень мужиков проводников беру, и мужики государь, ведая те кельи, не скажут про них. И я холоп твой бью, а что выбью, то и укажут. А жёг государь я пустынь, келей с тридцать в лесах злых за болоты... А хлеба государь старцы и старицы и девки и мирские люди нихто не ест».

Две недели шастали по лесам за Клязьмой, забираясь и в Нижегородские леса, команды Лопухина и Матвеева.

11 января боярин Прозоровский послал в Приказ тайных дел заключительную отписку:

«Полковник и голова стрелецкий Аврам Лопухин мне холопу твоему сказал, что сыскал он в лесах под Вязниками и в иных местах восемь человек чернецов, двадцать пять черниц, пятнадцать человек бельцов, четыре девки, всего пятьдесят два человека и в том государь числе два человека наставников Вавило да Леонид... А в распросе чернец Вавило мне холопу твоему говорил: кто-де переменяет Божественное Писание, тот предтеча и антихрист. Церковь-де ныне не в церковь, святители не в святители, а иные государь непристойные и страшные речи он говорил, чего и писать невозможно. И я холоп твой ему Вавиле говорил, что он говорит вне ума своего, прельщением дьявольским и велел ему крестное знамение положить на себя по достоинству. И он Вавила про крестное целование говорил непристойные речи и плевал».

Другой наставник Леонид оказался на расправу жидковат. Покаялся, крестное знамение клал, как приказывали, Вавилу уговаривал, но тот и дыбу стерпел, и пытку огнём.

Не добившись покаяния, Прозоровский обвинил железом повитого старца в злохульных и непристойных речах и велел сжечь. Поставили в Вязниках сруб, согнали людей, сожгли еретика. Огнекрылые серафимы отнесли к Господу душу Вавилы на Суд, куда ему идти. Жестоко с жестоким обошлись царские слуги, а по людским суждениям — поделом получил.

Чернец Леонид на допросах показал: Вавила сестру Леонидову, сына и тёщу и многих иных, которые в лес приходили, запирал в кельи и морил голодом до смерти.

Пытали капитоновцев, чернецов и черниц, бельцов и белиц с пристрастием. Двадцать семь человек со старцем Леонидом приняли еду и крестное знамение, двадцать пять пытки вытерпели, безмолвия не нарушили, к еде не притронулись. Как их ни уговаривали, сколько над ними ни насильничали — не покорились, померли.

Разговорчивее других оказался парнишка Стёпка, суздалец. Показал Лопухину в Нижегородском уезде в Скоробогатовской волости ещё один скит. Кто здесь спасался, с каких пор, откуда пришли — ничего не узнали. Запёрлись в келье шесть человек мужского полу, сожгли себя. То, что шестеро их было, по костякам сосчитали.

Искали по лесам дьякона Антония, старицу Евпраксию, старцев Селиверста и Капитона — не нашли. Но потянулись ниточки в Вологду, в Кострому, в Шую, в Суздаль, во Владимир.

В Вологодские леса послал царь московский стрелецкого голову Мишку Ознобишина. В вотчине боярина Ильи Даниловича Милославского в сельце Блещееве взял Ознобишин семейство крестьянина Фомы Артемьева. В Лежском волоке, в Комельской, в Обнорской волостях в вотчинах князя Шаховского, дворян Беклемишева, Бренчанинова, иноземца Довларова сыскал и уличил в капитонстве семьдесят крестьян, но были и несчитанные. В поместье Довларова в двух избах сожглись добрые сеятели за восьмиконечный правый крест, за правое крестное знамение, сколько их было — не разобрались, но дознались: среди них сгорели кровные родственники старца Капитона. Шесть женщин да два мужика из семидесяти пойманных из-под стражи утекли. Ангел двери им отворил.

Алексей Михайлович отписки Лопухина и боярина Прозоровского сам читал. Следствием остался доволен, повелел: «Тем людям, которые учнут указывать пустынников, давать нашего государева жалованья и впредь нашим государевым жалованьем обнадёживать. Малому Степану дать жалованье первому, чтоб он и достальные пустыни указывал. Пусть и другие стараются, дабы лживых пустынников и пустынниц вывести всех до единого».

О благочестии и порядке пёкся великий государь. От того царского попечения случилась небывалая отроду гарь, запахло в русских лесах человеческим жареным мясом. Не в едином каком бору, а во многих борах, во многих землях...

14

В оный день, когда на Мезени не бывает дня, взыграло небо всполохами, умом не постижимыми.

Из радуг и белого дивного света встали во всё небо стены города, а каков город, рассмотреть было нельзя. Стены поднимались чреда за чредой.

Анастасия Марковна, выходившая за берестой на растопку, позабыла, что ей надо, побежала звать Аввакума, детей и домочадцев чудо глядеть. Аввакум, кипевший гневом, кляня отступников в очередном писаньице любезным детям духовным, заругался:

— Печка у стольких-то баб студёна! А им бы всё поглядки! Не нагляделись на мороку.

Перо бросил в великой досаде. Не одеваясь, не обуваясь, метнулся из избы по сеням, глянул, помчался одеваться.

— Прости, Марковна! Впрямь Вавилон али град Небесный.

Высыпали на лютый мороз всем семейством.

— Опускается! — первым догадался Прокопий, — Батюшка! Гляди, опускается.

Город, стоявший в зените, торжественно одолевая твердь небес, плыл к земле и доплыл, опершись светеярыми стенами на горизонт. Неба не стало. Первая стена сплошь опоясала землю, зелено-синяя, с кровяными разводами, дышащая, как человек. За первой стеной вставала другая и, поднимаясь вверх, суживала небо; за второй — третья стена, четвёртая, десятая, там уж и не углядеть, сколько ещё, и все они — за, а на самом-то деле внутри. На вершине же всего, в зените, переливаясь розовыми пламенами, кудрявое древо, а в самой-то вершине — прореха, чёрный немигающий глаз.

— Господи! Что есть диво Твоё?! — закричал Аввакум. — Господи! О чём свидетельствуешь? Вразуми!

От крика видение разом поблекло, краски погасли, белое в небе слилось с белым на земле, и только по древу в зените перекатывались сполохи радуг и вдруг растаяли.

— Уж не воротит ли нас в стольный град батюшка-государь? — сказал дома Аввакум.

Анастасия Марковна перекрестилась.

— Господи! Явил бы милость — в Мезени дал век скоротать!

— Пуглива ты стала, Марковна! — зыркнул глазищами Аввакум. — Бог даст, поправится Михалыч от Навуходоносорова безумия.

— Аввакум, Аввакум! Тебе и царь — Михалыч.

— Отчего же не Михалыч? Он хоть помазанник, но человек смертный.

— Подальше бы от таких смертных.

— Увы, Марковна! Дальше некуда. Разве что в Пустозерск.

Ужинали по-праздничному, заканчивалась рождественская неделя.

— Как на Тайной вечере сидим. С Афонюшкой двенадцать человек, — сказал Аввакум, окидывая добрым взором семейство и домочадцев. — Жаль, не мой черёд служить. Поучил бы народ. Чай, завтра Васильев день, с идольских времён много осталось дурости. Здесь, на Мезени, — не знаю, а в Нижегородчине в Васильев вечерок хлеб на пол сеют. По пшённой каше гадают. Коли под пенкой красная — к счастью, белая да мелкая — жди беды. Лихоманку заговаривают. На звёзды глядят. Увидят девичьи зори на Млечном Пути — в слёзы: ещё год в девках сидеть.

— Ой, батька! — покачивая Афоню, помолодела от доброго воспоминания Анастасия Марковна. — Заговорил о родной земле, а у меня, глупой, корова наша первая в глазах. Чернавка. Ты её привёл во двор, а она меня увидела да и подбежала. У меня хлеб в руках для неё был.

— Ведь махонькая, — обрадовался воспоминанию Аввакум, — а молоком заливала. Во всех горшках — молоко.

— Как доить, бери два ведра, — сказала Анастасия Марковна. — В одном не умещалось.

— А помнишь, как лосёнка Чернавкиным молоком выхаживали? Матку грозой убило, лосёнок и пришёл в село. От голода ножки подгибаются.

— Выходили? — спросила с испугом Аксиньица.

— Выходили.

— А куда дели?

— В лес отпустили. — Аввакум погладил дочь по голове. — Потом такой лосище приходил из лесу. Придёт, лизнёт вторую матушку в руку, постоит на дворе, откушает угощения и опять в лес.

— Я его баловала, — призналась Анастасия Марковна.

— Так и я хлеб давал, но он руки мне не облизывал.

— Господи, и наревелась же я, когда Чернавку продать пришлось. Уж больно в далёкие края уезжали, в Москву, в чужие люди.

— А как Чернавка мычала! Тебя, Марковна, всякая тварь любит.

— Особенно мошка.

— Что верно, то верно! Далеко Мезень от Даур, а мошка здесь такая же злая... А вот чуда, какое нынче видели, ни в Москве, ни в Даурах не бывает.

— Господи, к добру бы! — взмолилась Агриппина.

— Глазам загляденье, а сердцу — ужас, — перекрестился Аввакум.

Заскрипел снег во дворе, хлопнула сенная дверь, стыло прогрохотала промороженная обувь. Дверь распахнулась, и в морозном облаке вошли трое заиндевелых стрельцов.

— Ты Аввакум? — спросил старший.

— Затворите дверь, младенца застудите!

Дверь затворили.

— Ты Аввакум Петров, протопоп? — снова спросил старший.

— Весь тут.

— Собирайся!

— Далеко ли?

— Царь судиться с тобой желает. В Москву.

— Вот он к чему, Вавилон небесный! — воскликнул Аввакум.

Семейство молчало, как умерло.

— Когда же ехать? — спросила Анастасия Марковна.

— Да хоть сегодня! — рявкнул старший. — Всё равно ночь.

Снова заскрипел снег, и в избу вошёл воевода Алексей Христофорович.

— Зовёт тебя, протопоп, супруга моя.

— В Москву в сей же час хотят везти! — горестно развёл руками Аввакум. — Как на пожар.

Воевода сурово и надменно посмотрел на стрельцов.

— В сей же час не получится. Подвод нет. Да и вам, господа служилые, после дальней дороги отогреться надо.

— У меня царский указ поспешать! — буркнул старший.

— По царскому указу протопопу надлежало жить в Пустозерске, а крестьяне подвод не дали — здесь живёт. Полтора года. Вам постой приготовлен, господа служилые.

...Пани Евдокия, вчера такая бодрая, лежала в постели бледная как снег.

— Не отпущу тебя, батюшка, пока не похоронишь.

— Смилуйся, госпожа! — У Аввакума слёзы на глаза навернулись. — Живи, Бога ради! Потерпи. Подожди солнышка. Солнышко тебя развеселит, жизни даст.

— Нет, батюшка... Ты соберись в дорогу хорошенько. Денёк-другой впрямь потерплю. — Подняла слабую белую ручку, осенила протопопа крестным знамением. — Батюшка! Господом Богом тебя молю, возьми с собой сыновей. Боюсь, не довезут тебя живым. Одного возьмёшь сына — тоже ненадёжно. Ивана и Прокопа бери — над тремя побоятся злое совершить.

Помолился Аввакум с пани Евдокией, вернулся домой, прожило семейство день, как ничего не случилось. Отправляясь наутро к воеводше, Аввакум сказал Анастасии Марковне, как в прорубь окунул:

— Ты собери Ивана с Прокопием. Вместе поедем. Если, Бог даст, всё обойдётся, вас в Москву покличем. Будет худо — ребята воротятся и тебе расскажут.

Взял Афонюшку с рук Марковны, осенил крестным знамением, поцеловал в тёмные бровки. Поставил на пол. Дал сынку протопать несколько шажков, подхватил, подкинул. Афонюшка задохнулся от восторга.

В доме воеводы слуги ходили на цыпочках, горели свечи. Аввакум пособоровал умирающую. Пани Евдокия глядела, как говорила, а на слова сил не было, сложила перст с перстом и позвала взглядом приблизиться. Прошептала:

— Буду молиться перед Престолом о тебе.

На другой уже день Аввакум отпел усопшую.

Похоронил.

Ночью Анастасия Марковна прижукнулась ледяным плечиком к тёплой мужниной груди. Аввакум, не дыша, легонько притиснул родную, ласковую, верную, а сказал не то — неистовое:

— Марковна, расшибу я их словом Божиим! Как пророк Иеремия гряну: «Слушайте слово Господне, цари иудейские и жители Иерусалима! Я наведу бедствие на место сие — о котором кто услышит, у того зазвонит в ушах». Одного боюсь, Марковна: царь малодушный, не придёт состязаться об истине. За Ртищева спрячется, за Илариона с Павлом. Марковна, голубушка! Разгорелось бы только моё сердце, одолело бы их! Как им в свою неправду верить? Им бы царю угодить — а вера угождению не сестра, не ровня. Вера, Марковна, — столп Господнего Престола.

И заснул.

Разбудили незваные гости.

Молились наскоро: стрельцы торопили, ругались. Поели наспех. Воевода дал Аввакуму и сыновьям его двое саней. Домочадцы укладывали припасы на дорогу. Наконец пришла пора тулупы надевать. Перецеловались, попросили друг у друга прощения. Сели.

— С Богом! — сказал Аввакум, благословляя семейство крестным знамением.

— Батюшка! — кинулась к отцу Агриппина.

— Батюшка! Батюшка! — кричали Акулина и Аксиньица.

— Батюшка! — лепетал поднятый на руки Афонюшка.

Подошла Анастасия Марковна, отогнула завернувшийся ворот тулупа.

— Впервой без нас едешь, — улыбнулась, но голос дрожал.

— Алексей Христофорович — не Афанасий Филиппович. Не оставит вас. Терпи, Марковна!

— Терплю.

Высыпали на улицу, отъезжающие сели в сани. Лошади тронулись.

Анастасия Марковна вдруг кинулась следом:

— Подожди! Подожди!

— Стой! — приказал вознице Аввакум. — Стой!

Путаясь в тулупе, стал выпрастываться из саней.

— Не возвращайся! — кричала Анастасия Марковна. — Пути не будет.

Бежала, летела: не дать Аввакуму единого шагу назад ступить.

Заспотыкалась на льдышках, упала бы, но он успел, подхватил. В огромном тулупе, огромный, как медведь. Спрятал на груди жизнь свою, крепость свою, счастье своё. Обвил широченными полами тулупа, утопил в себе, сыскал маленькое драгоценное личико, расцеловал.

— Настасьица, диво моё! Ради Бога, не плачь.

— Не плачу, батька!

— Слёзы-то застывают.

— Ты погрей дыханием.

— Грею, милая! Эх, времени нет!

— Всё, Аввакумушка! Всё! Езжай с Богом.

— Поехал, Марковна.

— Езжай! Встань за Господа, как Николай Угодник вставал!

— Постою, Марковна.

Уходил, отступал.

И снова кинулась птицей. И не дошла единого шага. Остановилась. Опустила руки.

— Прости, батька. Ослабела.

— Марковна! — Аввакум поднял десницу в зенит. — Бог-то с нами, Марковна!

Осенил голубушку крестным знамением. Повалился в сани. Помчались. Только снежный прах да облако лошадиных вздохов. Съела ночь умчавшихся.

15

31 января, на память бессребреников-мучеников Кира и Иоанна, подкрепив себя согласием митрополитов и других архиереев, твёрдым словом Лигарида, царь Алексей Михайлович покончил с сиротством Русской Церкви. В патриархи был наречён добрый пастырь — архимандрит Троицкого Сергиева монастыря Иоасаф{36}.

Патриарх повёл себя так тихо, что никто сначала и не приметил, сколь великая перемена произошла в церковных делах. Может, потому и не приметили, что царь не оставил забот и попечения о священстве. Да и как было взвалить сей груз на благородного Иоасафа? Никон наречения законным не признал, а приедут, не приедут в Москву вселенские патриархи — вилами на воде писано.

От Мелетия ни слуху ни духу. Впрочем, с неделю ни в какие церковные дела Алексей Михайлович не встревал, другим был занят.

Пришла пора с великою надеждой провожать посольство Ордин-Нащокина. Утешив государя, Афанасий Лаврентьевич попросил у нового патриарха благословения и напутствия.

Москва проводила великого посла, наместника щацкого, окольничего с почтением, а 12 февраля его встретил с почётом Смоленск.

День был праздничный, именины царевича Алексея Алексеевича, почитание иконы Иверской Божией Матери, святителя Алексея, митрополита московского и всея России чудотворца.

Отстояв службу, отобедав у воеводы, Афанасий Лаврентьевич, оставшись наконец один, предался наслаждению — думать не о деле, не о происках врагов, а праздно, вольно.

Прибытие в Смоленск — начало великого посольского дела. Первый сей шаг осенён благословением Богородицы, чудной Иверской иконой, а стало быть, и патриаршим благословением, ибо Никон потрудился о прославлении афонской святыни на Русской земле. Не дивно ли, осенён сей первый шаг и благословением святого митрополита Алексия, правителя, да ведь и создателя Московского княжества. Единая русская рать на Куликовом поле загородила Мамаю дорогу не только молитвами, но и государственным прозорливым разумом святителя, драгоценнее же всего: не одни русские, но и татары пришли защитить землю. С таким-то предстоятелем грех не ухватить жар-птицы. Та жар-птица — и вечный мир, и вечный союз. Перед великим братством самодержавной России и Речи Посполитой гордые царства Европы — карлы. Огромная Турция, охотница до чужих земель, будет травку щипать у себя дома.

В голове каруселью пошла вереница имён: Ян Казимир, Любомирский, Брюховецкий, Дорошенко, Одоевский, Ртищев, царь, Никон, бедный Зюзин, Радзивиллы, Гонсевские, Потоцкие, Пацы...

Как можно соединить этих людей, это множество устремлений? Как всю ненависть, накопленную веками, превратить в любовь? Чёрное в белое? Одному Богу такое по силам.

Но разве простит Господь раба, если раб не положит жизнь на служение истине?

Почувствовал: вскипающая кровь распирает жилы, не уберёгся от вечной своей обиды. Сколько можно было сделать для царства великого, доброго — родись он у боярина. И осадил себя. Господи! По тысяче поклонов надо бить еженощно, благодарить Всевышнего — не в курной избе явился на белый свет, у дворянина из Опочки. Мила Опочка, да кочка. Да вот лягушечка-то уж до окольничего доскакала.

Вспомнил отца. Вся горячка кончилась. Лаврентий Денисович — сердечный человек! Так ведь и звался между людьми — «сердешный». Не больно-то счастлив был, нёс убытки от пожара, бури, от нашествий, жестоко обманывали друзья, жестоко разоряли родственники, но остался-таки Лаврентий Денисович радостным и сердечным. Всё говаривал: «Солнце-то нынче взошло, светит, греет! Унывать — грех, хмуриться — стыдно».

Перед книгами благоговел, от жизни ждал до последнего часа великого чуда, но за ежедневные чудеса был благодарнейшим Господу молитвенником.

Службу чтил, служить приказывал делом, вкладывая во всё сердце, ум и науку.

Ради науки приставил к сыну грамотея поляка. Латынь отворила дверь в мир великих, польский язык — в жизнь устроителей жизни.

«Лаврентий Денисович, к твоим ногам положить бы все мои добытые чины! Начинал-то ведь службу с низшего звания{37}. Псковским дворянином стал уж после женитьбы. Василию Колобову приглянулся. В зятья принял. Тут саночки-то и покатились в гору!»

Дворянин Колобов был в родстве с Богданом Миничем Дубровским. Дубровский сидел а судьях Приказа большой казны, свой человек Фёдора Ивановича Шереметева, наитайнейшего, первостепенного боярина царя Михаила Фёдоровича. Увы! На закате величия этих людей был замечен и приставлен к тайнам посольского дела. В Молдавию, к господарю Василию Лупу, поехал в 1643 году, а в 1645-м на престол взошёл Алексей Михайлович. Новый царь — новые люди. Век бы куковать во Пскове, да беда за уши из болота вытянула. Восстание черни{38}. Никто не мог объяснить государю толком, что творится во Пскове. Только он, мелкопоместный дворянин Ордин-Нащокин, явившись пред государевы очи, рассказал о явных и сокровенных причинах псковского самовольства, указал на людей, которые смогут вернуть город без большого боя, без пролития крови. Сорок три года тогда ему было, да никогда не поздно государю служить... Теперь — пятьдесят девять. Есть за что укорить себя, есть что оплакивать.

Многие дела задумывались как великие, но всегда находились правщики. Уж так поправляли, что у прекрасного младенца вырастал горб. Не по глупости такое делалось, из одной только зависти.

Об иных замыслах до сих пор приходится молчать как рыба. Изуродуют.

Зависть — сатана России. Георгий Победоносец на белом коне змея копьём пронзил, а зависть на чёрном коне белую птицу копытами топчет.

Горько стало во рту. Желчь. Хотел отдых себе дать, а устроил судилище. Хованский, желтеющий от злобы, смещён, но сам тоже недалеко ушёл...

Прикрыл глаза. Поплыли по широкой воде корабли. Высокие, с трюмами для товаров, с оконцами для пушек, с мачтами. Паруса поставлены, ветром напряжены... По Волге, по великой реке, торгуя с Персией, с Кавказом, можно озолотить оба берега. Но ведь нынче Волга — не государева река, по которой мёд льётся, а бан разбойников. Бан в тысячу вёрст.

Запил желчь квасом, ложку мёда съел.

До петухов уснуть не мог.

Утром ушёл с головой в посольские дела. Нужно было разослать тайных людей за вестями. Найти польских комиссаров. Где он теперь, жмудский староста Юрий Глебович? Чем король жив, в какую сторону казачество качнётся, хан кого собирается ограбить?

На свой страх и риск отправил ловкого надёжного человека в Крым, к Василию Борисовичу Шереметеву. Боярин хоть и пленник, но может вернее послов послужить делу. Нужно купить дружбу хана. У Глебовича крымская карта — козырная. Отнять надо игрушку у плохих игроков.

Не проявляя суеты, но и не пуская дела на самотёк, Афанасий Лаврентьевич для скорейших ссылок с паном Глебовичем перебрался из Смоленска в Мигновичи. Ещё не договорившись о месте съездов, начал хлопотное, но доброе дело — обмен пленными. Освобождённые поляки испытывали к послам благодарность, отношения между Глебовичем и Ордин-Нащокиным сами собой теплели. Скоро нашлось и место для посольских съездов. Деревня Андрусово на реке Илародне, пограничье между Смоленским и Витебским уездами.

16

Орёл с орлицею парили над бездной, но он был выше, чем птицы.

— Знает ли высокочтимый Шеремет-бан, что рассказывают о нём в Бахчисарае? — спросил узника прибывший от визиря Сефирь-гази его сын Ислам-ага. — Хан Мухаммед отказался от выкупа за визиря московского царя Шеремет-бана.

— Мухаммед?! — воскликнул боярин. — Отказался от выкупа?

— Так говорят в народе. Отказался и повелел запереть пленника в тюрьму навечно. Страшного русского привели в пещеру-темницу над отвесными скалами в Чуфут-Кале, заковали в кандалы весом в семьдесят веклей. Тогда Шеремет-бан в ярости вырвал из рук у татарки пятимесячного младенца и бросил в окно, в пропасть. Ребёнок не мог не разбиться, но раскрывшиеся пелёнки понесли его птицей, со скал на добычу кинулись орлы, хватали друг у друга, однако ж пелёнки не позволяли добраться до нежного тела, а старый мудрый орёл, победив молодых, отнёс младенца в дивный сад Ашлам. — Ислам-ага, человек смышлёный, весь в отца, приметил сонливость тюремщика и взглядом призвал боярина к особому слушанию. — Орёл положил младенца на вершине дерева. Садовники услышали плач, сняли дитя, изумились его красоте и отнесли хану. Могучий хан, обладатель всех природных качеств, быстрый разумом, повелел дать младенцу имя Неджати, что означает Спасённый. Отдал ребёнка кормилицам, воспитал до совершеннолетия, и Неджати вырос храбрецом-гулямом, с отметинами солнца и луны на лице.

— Когда же успел сей гулям вырасти, если я в плену шестой год?

Ислам-ага засмеялся:

— В сказках жизнь идёт быстро. Тот Спасённый однажды решил бежать от великого хана. Как только стемнело, он приготовил коня за воротами, ведущими в сад Ашлам. На родниковой дороге, у великой могилы святого шейха Мансура — воина Пророка, которому было открыто, что Крым будет заселён правоверными мусульманами, беглеца ждали заговорщики, и с ними он ускакал гулять по степи.

Ислам-ага смотрел так пристально, поднимая брови, шевеля беззвучно губами, что боярин вздрогнул: сказка не про Спасённого... Уж не его ли будут ждать у ворот на родниковой дороге? Но кто снимет колоду с ног, кто отворит дверь?

Ислам-ага передал Шеремет-бану пятьдесят червонцев, присланных от московского царя, и удалился. Оставалось — ждать.

Орлы улетели. Далеко внизу белая меловая дорога, дивная стрела, летящая в белый свет. По горизонту сонными всадниками облака, а кони под ними — горы. Небо зимнее, серое.

Посмотрел на кандалы. Семьдесят веклей? По русскому счёту это пуда три. Прибавила сказка тяжести. Но ведь и полтора пуда день потаскаешь — к вечеру как все десять.

Зная коварство Сефирь-гази, не больно поверил ему. Всесильный визирь кого только не обошёл хитростью, но все его старания, вся его любовь по деньгам. Может, Алексей Михайлович расстарался?

В глазах почему-то Тобольск стоял. После падения Бориса Ивановича Морозова пришлось Сибири изведать. Ныне бы своей волей не токмо в Тобольск — в Дауры птицей бы полетел... Любил в Тобольске на стене постоять, над рекой. Город как корабль. Волна в берег бьёт, облака навстречу лебедями — плавание, да и только.

Ночью дверь темницы открылась. Вошёл молчаливый человек, повозился с кандалами, освободил. Дал боярину тёмный плащ, повёл за собой, с тюремного двора, улочкой, в сад, спустились в подвал, здесь человек отодвинул плиту, помог спуститься в подземелье. Тесниной, бочком, ползком выбрались вдруг к звёздам. Звёзды — как виноград поспевший, земля — чёрная громада. Провожатый тянул за собой. Василий Борисович шёл, не видя, что под ногами, оскользнулся, съехал вниз, пока не упёрся ногами в куст. Провожатый помог подняться, повёл за руку. Тропа стала надёжней. Торопились, но не бежали. Василий Борисович не чувствовал ни радости, ни страха, шёл, куда вели.

Показался купол мазара шейха Мансура. Запахло лошадьми. К боярину подошли молчаливые люди, помогли сесть в седло. Поехали. Впереди двое, позади ещё двое. Копыта у лошадей не стучали, тряпками обмотаны. Ехали прочь от Бахчисарая, по горам, лесом, через колючий можжевельник. Воздух бодрил, но мороза не было. Уж такая тут зима. Не каждый год дождёшься снега.

На рассвете увидели море.

Боярина посадили в ладью; ладья, подняв парус, побежала вдоль берега ночь догонять.

Кормщик — кудрявый грек — улыбался своему гостю, но ни о чём не спрашивал, не заговаривал. Накормить накормил, осмотрел побитые железом ноги, помазал пахучей мазью. Днём сияло солнце, сияли волны, вода бездонная, синяя. Поздним вечером причалили близ какого-то города.

— Где мы? — не выдержал, спросил Шереметев.

— Гезлёв! — проронил единственное за день слово терпеливый грек. К лодке подскакали четверо всадников. У них была свободная лошадь. Приехавшие с любопытством вглядывались в лицо русского большого визиря, но тоже помалкивали.

Ехали степью, ночь напролёт. На рассвете остановились в чабанской пустой сакле. Один из провожатых уехал, привёз барана. Мясо пожарили на костре, поели, легли спать. Проснулся Василий Борисович от выстрела.

Саклю окружила добрая сотня сейменов.

Началась обратная дорога. В арбе, руки заломлены, связаны, на ногах лошадиные путы.

17

В ноздрях стоял запах моря, а всей воли — узкая щель в каменном мешке. Другие две щели заложены камнем.

Колода на ногах такая, что и шагу не сделаешь. Обвит четырьмя цепями, цепи прикованы к четырём стенам.

Золото отняли. Дают в день по куску заплесневелой лепёшки. Где только нашли такую?

На третий день цепной жизни привели визиря Сефергази, которого все русские звали Сефирь-гази. «Сефер» — путь. Путь гази — бойца Пророка.

Быстрые слуги хана расстелили на полу ковёр, положили золотом шитые подушки. Поставили курительницу, зажгли фимиам.

В сопровождении сейменов явился Мухаммед-Гирей, сел на ковёр. Принесли огромный медный поднос. На подносе плов, сладости.

— Ешь, Сефер-гази! Это последнее твоё пиршество.

— Аллах мне даст больше твоего! — ответил визирь.

— Аллах всемогущ, но у него нет награды, какую я, каган двух морей и трёх материков, приготовил тебе в дар за твою измену. Ты исхитрился украсть у меня самого великого пленника, мою славу.

— Побойся Господа, повелитель! Шеремет-бан взят не твоей саблей, его продали тебе. И кто?!

— Должники моей сабли.

— Я отпустил Шеремет-бана ради дружбы и мира с московским царём.

— Король мне платит больше. Позволяет брать полон в своих землях. Ты посягнул на мою власть и на мою казну, несчастный Сефер-гази. А помнишь, как ты покрывал ногайцев от моего гнева?

— Избив племена Адиля, Шейдяка, Урмамета, Кёр Юсуф-мирзы, вырезав всех воинов и обесчестив всех ногайских жён, ты, называющий себя каганом, навеки поссорил, в угоду Порте, татар с братьями ногайцами. С ногайцами ты мог противостоять падишаху, теперь ты его раб.

— Зачем столько слов, белобородый мой Сефер-гази? Не мудрствуй. Ешь. Я пресыщен твоими лживыми советами. Знаю, ты любишь вино, но у меня нет вина. Я блюду волю Пророка. Если тебя мучит жажда, выпей бузы.

Принесли бузу. Сефер-гази напился.

— Мы забыли о Шеремет-бане, — сказал хан. — Я милую его. Снимите... одну цепь.

Цепь сняли.

— Пора, Сефер-гази! Аллах заждался твоих советов.

Ударил в ладоши. Вошли тюремщики, принесли зелёный шнурок. Сефер-гази прочитал молитву, и его удавили.

Тотчас хан покинул темницу. Всё унесли, но оставили тело. Только поздним вечером приехали родственники, забрали казнённого.

Потянулись дни за днями. Цепи были тяжелы, но угнетало разочарование. Запах моря надрывал сердце; краткий миг свободы!

Наступил Рамазан. Ради праздника хан явил милость. Каждый вечер к Шереметеву входили тюремщики, снимали одну цепь. К тому же приносили плов, мясо, свежие лепёшки...

Благодеяния закончились самым нежданным образом.

Великий турецкий писатель и путешественник Эвлия Челеби, бывший гостем Мухаммеда-Гирея, в третью ночь Рамазана увидел чудесный сон. Приснился благочестивый старец из Эски-Крыма Кёр Юсуф-деде и хозяин дома в селении Кара-Альп, у которого Эвлия Челеби останавливался. Они стояли на берегу моря и, указывая на противоположный берег, говорили: «Отправляйся с ханом к падишаху Дагестана».

Сон спутался, но потом опять появились оба старца, и Кёр Юсуф-деде сказал: «Выступайте против османов, но мятежа не поднимайте! Утром поспешите в Дагестан. Там вы будете в безопасности... Ты, Эвлия, возвращайся в Крым, а хан пусть останется в Дагестане... В Крым привезут его тело».

Эвлия Челеби тотчас пробудился, увидел, что время молитвы ещё не наступило, праздничная ночь продолжается, поспешил к хану рассказать сон.

Мухаммед воскликнул: «Да смилостивится Аллах!» — но позвал в свои покои имама и просил истолковать сон. Почтенный шейх-эфенди, сохраняя на лице весёлость, раздумывал недолго.

— Знает Аллах и печать пророков, — сказал он. — Я же предполагаю: ваше величество совершит путешествие в Дагестан либо в Горный Крым для охоты и ловли... Сон обещает дорогу, и ничего более.

Но случилось как раз более. Утром в Бахчисарай прискакал гонец, привёз указ Мухаммеда IV, падишаха Великой Порты, и письмо.

«О, Мухаммед-Гирей, некогда крымский хан, — писал повелитель Османской империи. — Счастливый падишах Мекки и Медины отстраняет тебя от Крымского ханства и жалует ханство сыну Чабан-Гирея, Адилю. Вместо покойного шехида Сефер-гази пусть визирем будет его сын Ислам-ага, нуреддином — Мубарек-Гирей, а калгой — Крым-Гирей. Когда моё дружелюбное письмо придёт, подчинитесь падишахскому приказу и прибывайте со всеми султанами к Порогу Счастья, и тогда тебе и султанам будут оказаны милости ббльшие, чем положено по закону. Да будет мир!»

Письмо зачитали в диване и на площади перед дворцом.

Войско взбунтовалось. Хану предложили выступить в поход и осадить принадлежащую османам Кафу. После размышления и советов хан Мухаммед-Гирей вышел к войску и объявил свою волю:

— Те, кто хочет ехать к Порогу Счастья, пусть едут по морю. Я отправлюсь со своими воинами по суше.

Народ ликовал. Если хан идёт по суше, значит, будет набег на османов. Пора их проучить. Давно пора!

В четвёртую ночь Рамазана, на пиру, хан Мухаммед вдруг вспомнил:

— Двадцать семь лет тому назад мне был сон, будто я приподнял подол падишаха Дагестана и спрятал под сим подолом мою голову. Я рассказал тот сон тебе, Эвлия Челеби, и ты решил, что я пойду войной на падишаха. Сон сбывается только теперь, когда я в третий раз теряю престол Крыма.

Хан пожелал осмотреть сокровищницу, но не тронул мешки с деньгами. Слишком тяжёлый был этот груз. Распорядиться казной приказал старшему сыну Ахмед-Гирею.

Утром к Шереметеву и темницу явились ханские слуги, сняли оковы с ног, но на голову надели железную шапку, приковали цепочками к этой шапке обе руки.

Ничего не объясняя, повезли на арбе в Бахчисарай.

Здесь Василий Борисович понял: в его несчастной судьбе новый поворот. Хан, убегая, забирает его с собой.

Войску Мухаммед назначил встречу у Ая-Каи, а сам отправился в сторону Керчи, где у мыса Килиседжик у него были приготовлены корабли для переправы.

До Керчи Шереметеву доехать не довелось. На одном из станов к хану явились ширинские беи, потребовали оставить Шеремет-бана в Крыму.

Пришлось бывшему хану смириться, отдать ширинам своего драгоценного пленника.

Вновь очутился боярин в своей пещере с одним окном. Руки от цепей освободили, повесили колоду на ноги.

Наконец прибыл новый хан с новым визирем. Ислам-ага приходил к Шереметеву, слушал его рассказ о гибели отца.

Приказал тюремщикам освободить сидельца от колоды, обещал прислать священника. Шёл Великий пост, боярину хотелось причаститься Святых Тайн.

Иеромонах Успенского пещерного монастыря явился к Василию Борисовичу с чернецом, жидовином.

Пока иеромонах ставил иконы, зажигал свечи, монашек успел передать боярину просьбы Ордина-Нащокина. Было что и Василию Борисовичу сообщить. От караимов, которые стерегли его, от нового визиря Ислам-аги он узнал, что в Бахчисарай приехали послы гетмана Дорошенко, уговаривают Адиль-хана воевать польского короля. Казаки зовут Дорошенко татарским гетманом. В притворной обиде гетман положил булаву, а когда его попросили быть в гетманах по-прежнему, отправил великое посольство в Константинополь. Посольству приказано просить султана принять Украину и всё Войско Запорожское в вечное подданство.

Возрождались старые игры Богдана Хмельницкого.

18

1 марта, на преподобную мученицу Евдокию, когда русские люди смотрят погоду: будет погоже — всё лето пригоже, — в Москву из Мезени привезли протопопа Аввакума.

На последнем стане пристав посылал стрельца в Приказ тайных дел сообщить о прибытии узника.

Для протопопа подали крытый возок без окон, об Иване да Прокопии указа не было, и пристав отпустил их с миром на все четыре стороны.

Господь не оставляет православный народ чудесами. Не диво ли? На последнем как раз стане, когда Иван с Прокопием крепко призадумались наконец, где им жить в Москве, чем кормиться, случайный человек, стрелец, приставленный охранять узника, сообщил:

— А я, батька, брата твоего знаю.

— Кузьму?

— Кузьму Петрова. Я тоже в Барашах живу, у Крестов.

— Да нешто Кузьма в Москве?

— Перед самим Великим постом у Ивана Юрьевича Бахметьева поселился.

— Кто сей Иван Юрьевич?

— Благородный человек. Дворянин. Поп Кузьма в домашней церкви у него служит, живёт там же, во дворе.

— Господь тебя послал! — прослезился Аввакум, обнимая стрельца, потом обнял и детей своих. — Ну, милые, ступайте к Кузьме, а там как Бог даст.

Увезли протопопа.

Ехали, ехали, наконец стали. Вышел Аввакум из возка — Крутицкое подворье.

Пристав передал узника монахам, а те, благословясь у протопопа, повели его не в подвалы, а наверх, в братский корпус. Поместили в тёплую, светлую келью с дивными иконами: Божьей Матери всех Скорбящих Радость, великомучеников Димитрия Солунского и благоверного царевича угличского и московского Димитрия да Алексия, человека Божьего.

— Помолись, брат, перед обедом, — сказали дружелюбно монахи и оставили протопопа одного.

Икона всех Скорбящих Радость была древняя, две другие новые. Алексий, человек Божий, написан в простом платье, фон зелено-золотой, нимб тоже из света, из золота. Икона двух Димитриев — строгановского модного письма. Доспехи на Солунском как жар горят, на царевиче алая в золоте шуба, под шубой долгополое чёрное платье тоже сплошь в золоте. Корона высокая, в каменьях, в жемчугах. Лицо золотистое, от рук сияние.

Аввакум поцеловал образ Богородицы, опустился на колени, отбил сотню поклонов.

— Помоги, заступница, устоять, не впасть во искушение.

В трапезной, куда привели Аввакума, стол был накрыт на двоих. Тотчас из другой двери появился митрополит Павел. Постоял, ожидая, что протопоп подойдёт под благословение, но Аввакум отдал поклон издали.

Павел прочитал обеденную молитву, сказал просто:

— Покушай, батюшка, с дороги! В пути приставы небось скудно кормили.

— Везли, как велено было, — ответил Аввакум, но ерепениться не стал, сел за стол, ел кушанья без печали.

Павел в митрополитах помолодел, борода шёлковая, ни единого волоса не топорщится, румянец на щеках благородный, ровный, розовый. На челе — дума, как печать.

— Великие времена грядут, протопоп! — сказал Павел ласковым голосом. — Государь зовёт в стольный свой град вселенских патриархов, то будет великое пришествие, великая благодать царству. Опасается государь, не ударить бы в грязь лицом перед всем-то светом! Посему будет созван свой домашний собор. Не умею хитрить, батюшка. Прямо тебе скажу: хорошо бы нам, русакам, не тешить греков да жидов. Решить бы неустройства между собой, мирно, радуя Господа Бога, царя-надёжу. Коли поднимем крик друг на друга, рассуживать возьмётся жидовнин Лигарид. У него на всякое слово заготовлено правило. А в помощь ему другой грек — жидовнин Арсен да и все пришлые. Митрополит на митрополите.

— Господь Бог не попустит, чтоб последнее слово осталось за жидами, — сказал Аввакум, раскусив вишнёвую косточку, попавшуюся во взваре.

Павел один глаз прищурил, другой совсем закрыл.

— Сладко, что ли, в Мезени?

— Сладко Исусу Христу служить.

Павел навалился телесами на стол, рыкнул аки лев:

— Не вводи во грех, протопоп! Отчего не величаешь меня владыкой?

— Какой же ты владыко? Тебя царь в митрополиты поставил.

— Царским указом, но хиротонован я архиереями, по правилу... Ты, батька, ступай в келью, помолись. Коли Господь не вразумит тебя — не прогневайся. Учить буду, как упрямого неслуха. Знаешь, как учат азбуке неприлежных? Ради их же пользы?

На вечерню Аввакум не пошёл. Ему принесли в келью просфору с изображением крыжа, сказали:

— Помяни, протопоп, усопших.

— Какой вор украл с вашей просфирки Христов Крест? — спросил Аввакум, не притрагиваясь к приношению.

— Смирись, батька! — поклонился упрямцу монах. — Коли отринешь сие, приказано доставить тебя на правёж.

— Чего тогда медлишь? Веди, горемыка!

Тотчас появились дюжие чернецы, подхватили под руки, волоком притащили в подземный каземат.

Митрополит Павел здесь его ждал.

— Мне сам государь велел тебя, недостойного царских милостей, на ум наставить. Как ты смел просфору не принять?

— Не от Христа, от тебя не принял.

— Примешь и от меня.

— Того, что Бог даёт мне, у тебя нет и тебе не даст. Слезами о вас, горемыках, сердце себе надрываю, почему последнего суда не боитесь?

— Не вали с больной головы на здоровую. Мы исповедуем Господа по истинным правилам святых отец. — Положил на ладонь просфору с вынутыми частицами. — Вкуси, протопоп.

— Не смею. Ты сие Тело Господне, как таракан, изгрыз. Девять дыр понаделал! Где ум-то?

— Так надобно по завету святителей, безумствующий протопоп. Частицы вынуты по числу чинов небесных сил.

— Господи, помилуй! Небесные-то чины бесплотны. Жертва приносится в воспоминание плотных, живших на земле. Первая просвирь — за самого Христа-агнца, вторая — за Богородицу, третья — за всех святых. Все лики заступников наших в мольбу о согрешениях купно предлагаем Богу. Лики частьми не разлучаем, се — нечестиво. Четвёртую просвирь и часть из неё — единую, господин мой, не тараканье кусание! — приносим со агнцем о чине святительства, о правящих Божее дело, о спасении их. Пятая и частица из неё — за царя благочестивого, за всё княжество, за пекущихся о правоверии. Шестую же просвиру и часть из неё приносим со агнцем к Богу о всех живущих на земле, подаёт-де нам долгоденство, здравие, спасение. Седьмая просвирь — об усопших в правой вере.

— Долго я тебя слушал, слушай меня теперь. Или ты покоряешься царю, желающему тебе добра, или изведаешь мучения и будешь гоним до самой смерти.

— Сколько мне ещё жить — один Бог знает, да уж много меньше, чем прожил. Мне, господин, вечная жизнь дорога. Не променяю на стерляди, на шубу мягонькую.

— Поглядим, как теперь заговоришь. Дюжину ему отмерьте.

Аввакума повалили, привязали к лавке. Били плетьми. Поуча, поставили перед Павлом.

— Что теперь скажешь?

— Поп из Номвы Авимелех дал Давиду хлеб и оружие Голиафа. Пастух донёс на попа царю Саулу, Саул же, взбесяся, убил левитов с их архиереями тысячи с две и больше. Так и вы ныне: секи, жги, вешай. Сами сблудили над Церковью с Никоном, с носатым, с брюхатым, с борзым кобелём, и бросаетесь на всякого, кто правду говорит.

— Молчи!

— Они ограбили матерь нашу святую Церковь, а мы молчи. Не умолчим! До самой смерти будем кричать о вашем воровстве!

Павел размахнулся, ударил кулаком, метя в лицо. Отшатнулся Аввакум, кулак в грудь попал.

— Спасибо, господин, за бесчестье! — поклонился протопоп. — От воров терпеть — на небе прибыль.

— Служить на пяти просфорах, мужик, подобает ради пяти человеческих чувств. Запомнил?

— Брехня! Никон переменил предание святых отец по научению папёжников, того же Лигарида-иуды. Служить на пяти просвирах — папская затея. У них в Риме еретик еретика на престоле меняет. Шапки-то рогатые. Один на пяти служил, другой говорит: будем — на трёх, во образ Святыя Троицы. Десятый мудрец тут как тут. Зачем три — одной довольно. Бог-то един. Дальше — больше: не подобает-де просвиры из кислого теста печь, жиды опреснок потребляют. И никто не подумал — жиды по закону Моисея молятся, по ветхому закону! Мы же исповедуем Христа!

— Уберите его с глаз долой! — приказал Павел.

Монахи-палачи замешкались.

— Куда его?

Митрополит сердито промокал рукавом вспотевший лоб. Оглядел Аввакума. Махнул рукой:

— Наверх!

19

Утром, как ничего и не было, — кормили, поили.

Пришёл брат Кузьма, с ним Иван да Прокопий.

— Слышал я, в Москве тебя хотят оставить, — радостно сообщил Кузьма.

— Кто такой знающий?

— Богоявленский дьякон говорил.

— Нет, милый брат. Мои дороги неблизкие, а ежели оставят — не возрадуешься. Сожгут.

Кузьма принёс пирогов с грибами.

— Матушка сама пекла. Покушай. — И заплакал. — Господи! Когда же мучения твои кончатся? Как мы на тебя, бывало, радовались, а теперь — слёзы не просыхают.

— Помнишь псалом: «Возлюбил еси правду и возненавидел беззаконие. Сего ради помазал Тя, Боже, Бог Твой, елеем радости паче причастников Твоих». Ты радуйся обо мне, Кузьма. Вон сынишки. Ваня в Братске чуть до смерти не замёрз. Меня бегал спасать. Прокопка в Нерчи от голода опух. Ничего, живы, косая сажень в плечах. Сколько ледовых дорог прошли робята вместе с батькой да с мамкой. Бог терпеливых любит. Не на земле, знать, наш покой, богатство наше.

Посадил на лавку стоящего смиренно Ивана.

— На тебя семейство остаётся. Ты, Иван, женись. Нехорошо в твоём возрасте холостяком ходить. Агриппину замуж отдай.

— Батюшка, не прощайся ты, Бога ради, с нами! — испугался старшой.

— Не прощаюсь. Но сё — мой завет. Доброго от Павла ждать мне не приходится. Докучает мне, вор, чтоб и я своровал вместе с ним. Ладно бы у человека, у Бога воруют.

Прощаясь, обнял Ивана и Прокопия с нежностью.

— Быть бы вам руками моими, робята! Дом бы поставить большой. Жить гнездом... — Улыбнулся. — С Богом! Федосью Прокопьевну проведайте. Благословляет, мол, протопоп. Небось всё лицемерится ради Ивана Глебыча, сына милого. Скажите ей: Аввакум сынишек своих, дочерей малых не щадил, любя Господа. Ибо заповедал Исус Христос, вопрошая учеников: «Кто Матерь Моя и братья Мои?»

Ушли. Аввакум же, поддавшись малодушию, изболелся душой. Господи, за снегами, за лесами Марковна с детишками по нему убивается. У Прокопия при расставанье губы дрожали. Закричал протопоп, кинувшись перед иконой Богородицы:

— Заступница! Взмолись ко Господу ради супруги моей Анастасии, ради слёз её! Да ослабит Господь верёвку, душат меня злыдни мои! Господи! Хочу жить, как все живут. Тебя предать не могу. Пощади! Помилуй!

Как из-под земли явились в келью вежливые люди. Повели во двор, посадили в каретку. Везли недолго.

Высадили. Дом, низ каменный, верх деревянный. Кругом дома сад. Корней сто. Снег сошёл, деревца влажные, тепла ждут...

Церковь на пригорке, колокольня высокая, шатром. Вид с горы — диво дивное. Даль, река. На другом берегу дубрава.

— Благодать! — сказали вежливые люди.

— Благодать, — согласился Аввакум.

— А ведь всё это — тебе. И дом, и сад, и церковь — Богу служить. Радуйся, батюшка.

— Радуюсь.

— Ну, коли посмотрел, поехали к владыке. Скажи ему о радости своей.

Вернулись на Крутицкое подворье. Привели в покои митрополита. Павел, встречая, поднял десницу, сложив три перста вместе, Аввакум же соединил указательный палец со средним, а большой сложил со средним и с мизинцем.

— Ты глупец, протопоп! — огорчился Павел. — Разве не одно и то же? Я, складывая большой перст с указательным и средним, знаменую Троицу, безымянный и мизинец сложены ради утверждения человеческого и божественного в Иисусе Христе.

— Вот они — естества Бога Сына, — показал Аввакум два перста. — Другие персты не в кулак собраны, а сложены, указуя на три ипостаси Единосущного.

— Коли царь этак вот знаменуется, значит, того хочет Бог.

— А ежели антихрист?!

Павел вскочил, затопал ногами, ругался непотребно, пока не расплакался.

— Скотинушка ты, батька Аввакум, жестокосердная скотинушка! — Положил перед собой письма, прочитал: — «Отче Феоктисте и вся братия! Я, протопоп Аввакум, перед Богом и пред вами согрешил и истину повредил: простите мя, безумнаго и нерассуднаго, имущаго ревность Божию не по разуму». Верно говоришь, протопоп. Жил бы по разуму, не сёк бы я тебя плетьми.

Аввакум наклонился, разглядывая письмо.

— Твоё! Твоё! Видишь, сколь далеко простирается самодержавная рука. — Ткнул листом в лицо Аввакуму. — Писатель! «Не забреди, брате, со слепых тех к Никону в горький Сион!.. Около Воскресенскова ров велик и глубок выкопан, прознаменует ад: блюдися да не ввалися». Воскресенский монастырь великому государю люб, а ты есть раскольник, отпавший от матери-Церкви. Тебе ли других учить, твоё учительство — разжигание злобы и ненависти. Господи! Что пишет! Не стыдно ли тебе за свои слова? «Расширила и народила выблядков Родиона и Ивана и иных душепагубных волков, и оне пожирают стадо Христово зле. И я, отче Феоктисте, видя их, хищников, ловящих овец Христовых, не умолчал ему, Родиону, и Ивану, и начальнику их Илариону... Отпиши ко мне, как живут отщепенцы, блядины дети, новые унияты, кои в рогах ходят, понеж отец их диявол, бляди и лжи начальник их тому ж научил лгать и прельщать народы...» Ну, протопоп, получай! Сколько в письме твоём непотребных слов, столько будет тебе плетей.

Убрал письмо в ларец, покрестился на иконы.

— Помер было игумен Феоктист. Вчера постегали маленько, а из него дух вон. Едва откачали. Ты гляди не помри.

И засмеялся.

20

— Таких, как батька Аввакум, у меня нет, — сказал Алексей Михайлович Павлу Крутицкому. — Не бей ты его, Бога ради, не прельщай. Ты ему докажи правду нашу. Докажи, сколь можешь...

— Пять дней уговаривал всячески. — Павел торопливо поклонился государю. — Нельзя уговорить. Упрям хуже осла.

— А ты ослов-то много видел? Где они в Москве, твои ослы? — Царь осерчал, и не на шутку. — Ленивы мои виноградари трудиться, неленивы милости получать.

— Да вынь я ради него душу — не отступится. Греков ворами зовёт. За мною, говорит, святоотеческое предание со всеми русскими святыми, со мною отцы и деды, царь Михаил Фёдорович, патриарх Филарет Никитич. Как его свернёшь?

— Довольно об Аввакуме! — щёки у царя запылали. — Отправь его на исправление в монастырь, где живут строго, крест кладут по-нашему.

— Разве в Пафнутьев?

— В Пафнутьев так в Пафнутьев! — согласился государь. — Пытать и бить — не сметь. Не палачам отдаю.

Павел имел благословение от патриарха Иоасафа спросить Алексея Михайловича, на какой месяц, в какое число великий государь прикажет созвать церковный собор. Алексей Михайлович знал об этом благословении, но упрямо помалкивал. Лицом сделался скучен, смотрел на владыку недовольно: чего, мол, не уходишь.

— Великий государь! — покряхтывая и опуская глаза, приступил к делу Павел.

— Да знаю, чего тебе надо! — махнул рукой Алексей Михайлович. — Ежели патриархи приедут, собирать нужно скорее, а не приедут, тогда что? Кто Никону судья? Иоасаф ему не начальник. Ты да Лигарид? Проклянёт он вас и меня с вами.

Ни с чем уехал Павел. Не успел, однако, ноги о половик отереть — примчался посыльный из Кремля: царь зовёт!

Алексей Михайлович светился, как луна и солнце.

— Ай да Мелетий! Что за молодец! Везёт и патриархов, и митрополита с архиепископом!

— Кого же?

— Зело великих! Уж эти укротят моего Перуна.

— Не томи, великий государь! Кто с Мелетием?

— Кир Паисий, патриарх Александрии, кир Макарий Антиохийский, с Синайской горы архиепископ Анания, трапезундский митрополит Филофей.

— Истинно великие пастыри! — согласился Павел, упал перед иконами, положил дюжину поклонов.

Государь был весь в нетерпении.

— На лето откладывать собор нельзя, а ну как быстро приедут! В мае начать — маяться. Раньше — из дальних епархий не успеют.

— На апостола Иакова можно бы открыть?

— Последний день месяца — тоже нехорошо. Откроем 29 апреля, на девять мучеников. Давай, Павел, поспешай. Теперь поспешать надо. Гони к патриарху за благословением.

— Птицей лечу, великий государь.

— Гора с плеч! — Алексей Михайлович благодушествовал, как после бани.

На радостях отложил все посольские, все наушные донесения, потешил себя хозяйственными тайными делами. Посылал он в Симбирск, воеводе Демидову, наказ — прислать десять тысяч черенков тутового дерева.

Демидов исполнил повеление с великим старанием: прислал черенки, какие указано было, аршин с четью, в связках, между снопами, чтоб не поломались, не поморозились. Из Киева воевода Пётр Васильевич Шереметев доставил обозом тридцать тысяч черенков. Новый садовник Фалентин обещал вырастить тутовые сады на прокорм шелковичным червям. Зачем покупать втридорога заморский шёлк, когда можно свой завести! Шёлковых червей Алексей Михайлович указал прислать Якову Никитичу Одоевскому, астраханскому воеводе. Подумал великий государь и о том, чем красить шёлк. Якову Никитичу надлежало прислать семян травы «марины», а для заведения ткацкого дела — семян «хлопчатной бумаги».

«А что же это я не наказал Якову прислать черенков виноградного дерева? — спохватился Алексей Михайлович. — Уж заводить, так сразу всё! Пусть и хлопок будет, и шёлк, и краска своя, и вино своё».

Письмо написал тотчас, торопил Одоевского: нарубить две тысячи виноградных черенков длиной в полтора и в два аршина и без мешканья отправить в Москву. Приписал, заранее сердясь: «Да смотри, не какие попадя черенки изготовь, — годовалые и до четырёх лет, а не старые».

Кликнул подьячего, передал письмо, грозя глазами:

— Чтоб нынче повезли! Не то смотрите у меня!

И устал сердиться. Улыбался, всем довольный.

— Будешь, Мария Ильинична, хаживать в моих шелках, в русских, в багряных, как царица византийская.

После тайных любимых — явные дела тоже спорились.

Фёдор Михайлович Ртищев, озабоченный, откуда, из каких доходов пополнить казну, предложил брать с иноземных купцов двойную пошлину: двадцать денег с рубля за проезд, двенадцать денег с товара. Торговать иноземцам между собой запрещалось, пусть с русскими купцами торгуют. Но была и привилегия: кто не менял товар на товар, а платил за купленное деньгами, с того пошлины не взимались.

Соляную пошлину Ртищев тоже удваивал; брали десять, будут брать двадцать денег с рубля.

— Господи, упаси от бунта! — вспомнилось давнее. Борис Иванович Морозов на соляной пошлине чуть было жизни не лишился.

Алексей Михайлович перекрестился, но с новыми пошлинами не мог не согласиться.

Найти бы своё серебро! Медь, слава Богу, сыскалась, но ведь дорогая. В Соликамске пуд идёт в казну по три рубля. В Олонце теперь нашли. Привилегии отданы нидерландскому купцу Иовису да Петру Марселису. Им наказано выписать мастеров из Дании. Выписать легко — доставить трудно. Европа мастеров не пускает в Россию. Сколько было хлопот с Акемой! У него теперь на Протве железный завод. Доброе железо делает. Да ведь тоже не дешёвое. Мастера у Акемы получают алтын с пуда, рабочие — по две копейки, кочегары — по одной деньге. На дрова много уходит: четырнадцать копеек за квадратную сажень. Надзирателям заплати, себя не забудь. Так вот и набегает цена.

Однако своё. Железо своё, медь своя.

Добрых бы мастеров набрать в Неметчине — найдут и серебро и золото.

Закрыл глаза, представил, как растут в садах хлопок, тутовые деревья, виноград. Были бы мастера, можно такое развести по всей России-матушке.

И похолодел. Господи! Патриархи из-за войны на Украине через Кавказ едут, через Астрахань. А если им в простоте брякнут: царь-де ждёт их Никона судить, ещё, пожалуй, назад поворотят.

Все садовые дела прочь! Кинулся письмо в Астрахань писать, архиепископу Иосифу: «Как патриархи в Астрахань приедут, то ты бы ехал из Астрахани в Москву с ними вместе и держал к ним честь и береженье. И буде они, патриархи, учнут тебя спрашивать, для каких дел к Москве им быть велено, и ты бы им говорил...» Алексей Михайлович призадумался, как бы ему написать, чтоб владыка не врал, а главное, чтоб не сказывал, чего не спрашивают, «...и ты б им говорил, — перечитал Алексей Михайлович, — что Астрахань от Москвы далеко, и для каких дел указано им быть, про то ты не ведаешь. А чаешь-де ты того, что велено им быть для того: как бывший патриарх Никон с патриаршества сошёл и для других великих церковных дел, а того не сказывай, как ты был у него вместе с князем Никитою Ивановичем Одоевским. Во всём будь осторожен и бережен, да и людям, которые с тобою будут, прикажи накрепко, чтоб они с патриаршими людьми о том ничего не говорили».

Написал, кликнул подьячего.

— Письмо в Астрахань воеводе Якову Одоевскому отправили?

— Отправили, государь.

— Экие торопыги. Сия грамотка архиепископу Иосифу. Пусть гонец тотчас и скачет, может, и нагонит первого. Чего двух гонять?

И вздохнул. Накладно, да ведь слушаются. Сказал — гоните, тотчас и погнали.

21

Крестьяне о хлебе насущном думали, вечную думу о хлебе. Сеятель Малах с внуком Малахом пахал своё поле. Сынок Енафы и Саввы сидел на устроенной дедом перекладинке, между рогатулькой сохи, и, покряхтывая, как дед, нажимал ручонками на ласковые, гладкие от долголетней работы рукояти.

— Посылай мне Бог помощь! — радовался на внука Малах.

Помощнику был год с четвертью. Енафа приехала наконец проведать батюшку. Малаха-малого одевала купчиком: в сапожки, в кафтанчик. Деду одежда внука не пришлась по сердцу, сплёл лапоточки. Уж такие махонькие, такие лёгонькие, в них не ходить — летать. Но Малах-малой не летал, ступал по земле твёрдо, а говорил-таки по-птичьи, своё щебетал, дитячье, но иным словцом дедушку жаловал.

— Конь! — указывал решительным пальчиком на коня.

— Конь! Конь! — радовался Малах.

— Де-да! Па-шет!

— С внучком пашу! Пусть матушка-земля к тебе, малому, привыкает.

Снег сошёл быстро, тепло грянуло нежданное. Малах решил сеять хлеб, пока в земле влаги много. Чуяло сердце — год будет засушливый. Засуху Малах второй год ждал, Бог пока миловал, но сеятель тоже не дремал. Рядом с полем, на взгорье, конюшенные работники выкопали по его хотению небольшой глубокий пруд. В пруду развелись лягушки. Хвалили Малаха, квакая на весь белый свет.

Поле — не целина, земля сохе покоряется охотно, полю зеленеть — как заново родиться.

Закончив пашню, Малах поставил внука на землю и, оглядывая из-под руки горизонт, сказал ему, как ровне:

— Сегодня же и посеем, ночью ноги ныли, дождя надо ждать. А дождь зёрнышку, как титька дитяте.

Услышав самое важное в своей жизни слово, Малах-малой тревожно закрутил головёнкой и уж пошёл губы дуть, норовя разреветься. Но не разревелся, расцвёл улыбкой и, раскинув ручонки, потопал к матушке. Енафа торопилась к пахарям. Старому несла корзину с едой, с питьём, малому — набухшие молоком груди.

— Вовремя пожаловала! — обрадовался дочери Малах.

— Вспахал? — удивилась Енафа. — Скорый ты у нас человек, батюшка.

— Весь в дочек. Одна Настёна — крестьянка, а вы-то вон какие у меня. У Маняши хоромы в Москве, у тебя на Волге корабь.

— Егор и Федот тоже не жалуются.

— Ох, Енафа! Какие у Федотки братины — во сне не приснится. А уж как Егор иконы расписывает — великая красота! У нас в монастыре таких икон отродясь не было, да появились две, обе Егором дарены.

— Да и ты у нас давно уж не лапотник. Конюх царицыной сестры!

— Нет, Енафа, я — истый лапотник. Я — сеятель. Твоей волжской пшеничкой нынче буду поле сеять. Всем семейством выйдем.

— Как встарь.

— Как при матушке твоей. Оставила бы ты мне внучонка.

— Батюшка, я его ещё от груди не отнимала. Подрастёт, привезу. В Рыженькой хорошо.

— Конца света не боишься? — спросил вдруг Малах. — Говорят, нынешний год — ого! — знай да помалкивай.

— У меня зимой оборот утроился. Ещё один корабль купила... Хороший год.

— Хороший! Темнозрачный-то, говорят, явился. — Малах ткнул пальцем в землю. — Через два года с половиною — второе пришествие жди.

— Пустое, батюшка.

— Я сам знаю, что пустое. А ты всё ж торгуй по совести.

— Зачем обманывать? Коли товар берёшь добрый, нужный, он сам собой прибыль даёт.

— Что ж Савва-то, все на мельнице?

— Не хочет торговать, а уехала — все дела на него.

— Хитрая ты, Енафа!

— Нет, батюшка, я по тебе исскучалась. Внучонка хотелось показать, пшеницей доброй порадовать. — Засмеялась. — О Савве тоже думала. Уж совсем было мы с ним потерялись, да Бог не попустил злому свершиться. Вот он какой, Малашек-то, пригожий!

— Ты, коль обещала, привези его мне. Пусть будет купцом, колодезником, мельником, но с дедом за сошкой походить ему не вредно. Сеятель, Енафа, царю ровня. Царь Богу ответчик на небеси, а сеятель сколько раз вышел в поле, столько с Богом говорил. А Малах-то — Малх! — ведаешь ли, что по-русски означает? Царь! Мы с Малым — цари, Енафа.

— Упаси Господи! У меня уже есть один царь.

Малах закручинился:

— Где он теперь, Иова-голубчик? Сколько ему?

— Двенадцатый годок. В лесах живёт. Савва собирался сходить к нему... Уж такая судьба, батюшка! Ты всю жизнь к полю цепями прикован, а меня, любимую твою дочку, мыкает по земле, будто я перекати-поле. — Поглядела вокруг, поднялась на ноги, поозиралась, сказала шепотком: — Батюшка, хочу тебе показать клады бабки Лесовухи. Они для Иова, но Иов далеко. Попусту не трожь закопанного, но холи придёт тяжкая година или Малах-малой останется ни с чем, тогда бери сколько надо будет.

— Сама ему укажешь свои тайны. Не ты старая, не я молоденький.

— На всякий случай, батюшка, говорю. Мы с Саввой, слава Богу, живём в хорошем, в надёжном месте. Да ведь нынче так, а завтра этак.

— Ладно. Ради малого погляжу. Мне поля моего хватит. Патриарх Никон благословил поле-то, дал иерусалимской святой земли. Полюшко у нас теперь не простое, освящённое.

Удивилась Енафа, подошла к пашне, ладонью тронула.

— Тёплое.

— После обеда посеем.

— Господи! — взмолилась Енафа. — Пошли, Господи, Савве удачу! Господи, вороти к нам сына нашего! Уж очень горькое серебро дадено за него. Ласковый был мальчик! Добрый. Насильно серебро нам дадено. Не тронутое лежит. Обуза наша.

22

Савва прятался за деревьями, и было от кого. В поисках Иова, набравшись храбрости, бродил он в Провальном бору, где хозяева — куляки. Апрель на середине, а снег сошёл. Даже в провалах, в два, в три дерева глубиной — травка и ни единого сугроба. Нет снега и в Холодном провале, а здесь, в пещерках, гладкий чёрный лёд. Летом не тает. Потянуло заглянуть в Запретный провал, да, слава Богу, поостерёгся.

Шестеро заросших, как лешаки, мужиков молча тащили здоровенный куль из рогожи. Остановились на краю Запретного провала, раскачали ношу, и полетел куль в тартарары. Мужики не оглядываясь бросились прочь. Савва знал, кто в куле — куляк. Здешний народ с покойниками не церемонится.

Окликнуть мужиков не посмел.

Был бы снег, были бы следы... Подался в чащобу, к Тёплому провалу. Раза два мимо проходил. Потемнело в бору. Тут Савва и спохватился: ночью хаживать по сей глухомани — волков дразнить... Поглядел кругом — за соснами тьма, шелести, шушуканье. Решил в провале ночь коротать. Оружия — посошок с железным наконечником да топор. Срубил пару деревьев, чтоб в провал удобно было по сучьям спуститься, а главное — выбраться. Насобирал валежника, тоже вниз кинул, на костёр.

На дне провала и впрямь было теплее. Из расселины несло печным духом. Привалился спиной — совсем хорошо. В провале не тесно, изба с двором поместится. Сосны к обрыву столпились, закрыли свет Божий.

Достал из котомки хлеб, сало, луковицу. Поел, запил из сулеи квасом. За день находился, задремал, да уж так вдруг вздрогнул — слетел сон. Над провалом по всему кругу — зелёные огни.

— Мать честная, волки!

Савва кинулся высекать огонь, а руки не слушаются. Кресалом по пальцу шмякнул, от боли опамятовался. Волки в яму не полезут, не дураки.

Вдруг над вершинами, перечеркнув непогасшее небо, пролетела большая, а может, и зело великая птица. Валежник, собранный Саввой, задымил сам собою, вспыхнул! Тьма опрометью вымахнула из провала, кольцо зелёных злых огней рассыпалось, погасло.

— Ты звал меня, отец? — раздался звонкий голос.

— Иова?! — Савва вскочил на ноги. — Там волки. Где ты, сыночек?

— Волки ушли, — ответил Иова. — Зачем ты ищешь меня?

— Соскучился. Мать в Рыженькую с братцем твоим поехала. У тебя теперь братец. Малах.

— Меня надо было назвать Малхом. Я — царь. А ты нарёк меня именем-судьбой, Иова — «вечно преследуемый».

— Прости, Христа ради! Не я тебе имя давал. Как поп крестил, так и стало. Скоро ли учёба твоя кончится?

— Чтобы иметь полную силу, семи лет мало, а двенадцать — как раз.

— Неужто мы тебя не увидим все двенадцать лет? Не убивай матушку, Иова. Ты хоть на зиму приходи жить.

— Три года кончатся, приду на малое время.

— Господи! Читать-писать мы тебя дома научим, Деньги водятся, не токмо дьячка, попа наймём.

— Моя наука, батюшка, иная.

— Покажись ты мне, Иовушка. Ты ведь первенец, наследник.

— Моё наследство Малаху отдай. Моё имение — лес.

— Покажись, Иовушка! Каков стал?

— Смотри.

И вдруг явились отроки. Одни стояли на соснах, кто на вершине, свечой, кто сидел в ветвях, кто плыл в воздухе над провалом. Все на одно лицо, все в серебристых, как рыбья чешуя, ризах. На голове вместо шапок по три живых соболя, каждый подпоясан двумя златоглавыми ужами.

— Угадаешь, который я, покажу мой дом. Не угадаешь — не прогневайся.

Савву будто кто дёрнул, ткнул пальцем на вершину сосны. Видение тотчас померкло.

— Иовушка! — закричал Савва, а в ответ жуткое ночное эхо, тьма, волчий вой.

Просидел Савва в провале до утра. Выбрался наверх, пошёл прочь из Провального бора, на сердце пусто, в душе горько.

Перелетая с дерева на дерево, увязалась за ним синяя сойка.

Когда выходил из лесу, прыгнул ему на плечо белый, с чёрным хвостиком горностай. Быстрый, как ветерок, тёплым тельцем коснулся щеки, как погладил. Соскочил на землю, поглядел чёрными блестящими глазами — и пропал.

«А ведь хорошо его учат!» — сказал себе Савва и, шагая через поле, всё оглядывался на дивный бор куляков.

23

Кругом Пафнутьева монастыря — река, над рекой сосны! Сосновый бор — молчун, а уж зашумит — океан-море. Воды Протвы — хрустальные, сладкие. Камни в монастыре намоленные, две сотни лет иноки Бога славят, в татарщину поставлен монастырь, в 1444 году.

Молиться, сидя на цепи, — никаких вериг не надо.

Игумен Парфений заковал Аввакума, едва с телеги сошёл, не позволил нужду справить после дороги. Каждое звено по пяти фунтов. Не то что стоять, сидеть, держа на себе груз, — изнеможение и великая тоска телу. Аввакум помучился-помучился да и лёг.

Видно, недаром привёл Господь протопопа под начало ретивого игумена в день сорока мучеников.

Однако уже утром поменяли страшную цепь на звонкую цепочку. Как собаку на поводке, провели по монастырскому двору, в храм Рождества Богородицы.

— Поклонись, протопоп, Иисусу Христу и самодержцу, — сказал игумен ласково.

— Иисуса не ведаю, — ответил Аввакум, — исповедую Исуса, Господа Бога моего.

Повернулся к Царским вратам боком, глаза закрыл.

Подступили монахи к упрямцу, голову пригнули, поворотили лицом куда следует, нажали — поставили на колени.

Рассмеялся Аввакум.

— Ни поклонов у вас, ни крестного знамения, ни Исуса истинного! Сами про то знаете, коли взялись прельщать своей новой верой, изменники благочестию святого Пафнутия, друзья латинян.

— Запечатай свои уста! — крикнул на Аввакума игумен.

Протопоп послушался, умолк. Стоял на коленях не молясь. Братия не трогала его.

Вместо обеда дали протопопу хлебных крошек, ковш воды из реки. Поменяли цепь. Удостоили собачьей, с цепного кобеля сняли.

Недели через три приехал к Аввакуму с увещеванием Дионисий, бывший архимандрит Иверского Афонского монастыря, коего Никон сманил в Москву больше десяти лет тому назад. Аввакум разгорелся сердцем посрамить учёного грека, но Дионисий не наставлял, не учил, не упрашивал. Войдя в каменную келью, где не было ни стола, ни скамьи, ни иконы, — Аввакум на полу сидел, — сказал:

— Неронова в Иосифо-Волоколамский монастырь привезли. Велено держать до указу, до собора.

— Долго ли собора ждать? — спросил Аввакум.

— Первое заседание назначено на 29 апреля. — Дионисий огляделся, сел в нишу низкого окошка. — Великий государь ныне призывает к себе архиереев, задаёт им три вопроса, и архиереи пишут ответы. Тут же, в царёвой комнате, своею рукой.

— Велика небось тайна сия.

— Тебе, Аввакум, государь позволил сказать те вопросы. Хочешь — напиши ответы.

— Бумаги не дают.

— Игумен Парфений — человек строгий, но добрый, даст и бумаги и чернил. Слышал я, кормят тебя, как воробья, крошками.

— Крошки тоже хлеб. Какие же вопросы предлагает государь архиереям?

— Первый вопрос о вселенских патриархах. Принимать ли греков за столпов православия? Записано так. — Дионисий достал, развернул грамотку. — «Как нам долженствует исповедати святейших греческих патриархов: константинопольского, александрийского, антиохийского и иерусалимского, аще они православии суть?*

Посмотрел на протопопа вопрошающе. Аввакум улыбнулся, но промолчал.

— Другой вопрос о греческих книгах, о церковных обрядах. Государь спрашивает: «Книги греческие печатные и другие рукописные, которые святейшие греческие патриархи употребляют и по ним совершают славословие Богу и чины церковные исполняют, должны ли и мы исповедовать сии книги и чины?»

Снова посмотрел на Аввакума, тот опять улыбнулся.

— Третий вопрос о церковном соборе 1654 года «в богоспасаемом преименитом царствующем граде Москве при благочестивейшем и богохранимом государе нашем царе и великом князе Алексее Михайловиче всея России самодержце и при святейшем Никоне-патриархе и царского пресветлого величества при всём синклите подписан священными руками, как исповедовати Иисуса Христа ныне нам долженствует?»

Положил грамотку Аввакуму на колени, пошёл из кельи.

— Отчего ты меня не уговариваешь?

— Не хочу укреплять в непослушании.

— А ежели я на иное бумагу истрачу?

— Значит, не за что будет на меня озлобиться. Меньше злобы — греха меньше.

И не оглянувшись ушёл. Скоро принесли коломарь, перья, бумагу.

— Ну, держись, Павел краснощёкий! — распалял себя Аввакум, вспоминая хозяина Крутицкого подворья, и призадумался: Павел — царёв хвост, а Дионисий — кто? Ни шума от него, ни боли... О греках царь хочет знать, о патриархах, об их книгах, о змеиных объятиях с Никоном. Ну, слушай, государюшко!

Сурово написал.

А тасканья на церковные службы продолжались. Игумен Парфений менял цепь на цепь, то обременяя тяжестью, то приковывая серебряной лёгонькой цепочкой.

Приезжал уговаривать архимандрит Чудова монастыря Иоаким. Крепко стыдил в присутствии братии, ласкал наедине обещаниями благ, льстил похвалами.

— Где твой разум, мудрый чуткий человек? Разве не почитать церковные уставы, принятые священным собором, — благочестие?

— А кто священил ваш собор? — просто спрашивал Аввакум. — Еретик Никон? Беглые греки, покинувшие Святую землю, боясь тюрьмы за лихоимство, за служение папе и самому сатане? По мне, святые — преподобный Сергий Радонежский, преподобный Пафнутий... Татарин родом, внук баскака, к вере пришёл, святости достиг, а вы, природные русаки, — от православия, как от чумы, шарахаетесь.

После этакой беседа для Аввакума наступил трёхдневный голодный пост, но у него была бумага, чернила. На голодный желудок в голове зело ясно.

Написал ещё одно письмецо великому государю, о лизоблюдах в рясах.

Примчали ещё два уговорщика. Подьячий патриаршего двора да дьякон из Ярославля, учёный муж Кузьма.

Кинулись в ноги протопопу.

— Соединись с царём, Бога ради! Государь гневается, что не умеем растолковать тебе истинное благочестие. Соединись ты с нами, не мучь! Тяжело нам смотреть на твои цепи. Царица за тебя горой стоит, царь по тебе плачет. И мы плачем. Ну, долго ещё будешь нас влачить к себе за девяносто вёрст? Аввакумушка, будь же милостив!

Передал Кузьме и подьячему оба своих послания царю.

— Говорите: соединись! Бога молю о соединении разрубленного единого живого тела матери-Церкви. В сих посланиях — правда о переменах и о том, кто переменил свет на тьму. Скоро увидите, сколь любят правду пославшие вас.

— Пославшие нас хотят матери-Церкви мира. До собора бы кончить распрю!

24

Собор русских архиереев при участии архимандритов, игуменов, протопопов и прочих церковных властей открылся в патриаршей Крестовой палате.

Патриарх Иоасаф всех благословил и, поклонившись, просил великого государя сказать пастырям, пекущимся о его стаде, пресветлое, Богом внушённое царское слово.

Алексей Михайлович перед собором говорил с глазу на глаз с каждым митрополитом, архиепископом, епископом, с каждым архимандритом, игуменом, со многими келарями и строителями монастырей, с протопопами и попами.

Все сидящие в Крестовой палате ответили на предложенные царём три вопроса, изощряясь в угождении самодержцу. Алексей Михайлович испытывал лёгкий стыд, ибо собор походил на притворное действо втайне договорившихся между собой людей. Но как можно допустить вольные, сумасбродные споры об обрядах, о Боге, когда в народе соблазн, тёмные слухи, умаление царского величества! Страшно читать доносы соглядатаев, не токмо имя Никона, но и его имя, великого государя, царя-самодержца, соседствует с кощунственным «антихрист», «предтеча антихриста».

— Не ведаю, была ли когда матерь наша Православная Церковь в таком небрежении у своих детей, русского народа и священства, как ныне, — начал Алексей Михайлович, задыхаясь от волнения и тучности. — Разве что в Смуту, когда пришла погибель на Русскую землю?! — У царя вдруг выступили слёзы. От гнева лицо налилось кровью, из-за ушей потекли струйки пота. — Богохульники и мятежники не щадят покоя и мира церковного. Имя сим богохульникам и мятежникам — старовер! Наелись дьявольских плевел, блюют на чистое и непорочное предание, хранимое церквами Святой земли. Пастыри стада русского, воздвигнете правый гнев на отступников. Молитвою, словом, делом вашим искореняйте пагубу. Иной старовер упрямствует, скрывшись в лесу, иной же в Успенском соборе перед царём, перед вами, иерархами, кричит о ереси, о расколе, хоть сам раскольник.

Алексей Михайлович замолк, зорко оглядел собор, словно искал на лицах архиереев и прочего церковного чина неприятие или хотя бы сомнение. Встречали пастыри взор царя-отца с овечьей покорностью, ни единого строгого взгляда в ответ.

— В сокровищнице моей, — подвёл Алексей Михайлович к придуманному Лигаридом испытанию собора, — я сыскал драгой и бесценный бисер, преизрядное и преугодное орудие на искоренение расколов, богодуховную книгу, «Хризовул» именуемую. В сей книге записано деяние царьградского собора 1593 года об учреждении в России патриаршества и приведён Символ Веры, который ныне исповедуем мы все и который оболган расколоучителями. Целованием сей книги соединим души воедино, подтвердим: греческие книги хранят истину об исповедании и о святых обрядах, о непорочной вере во Иисуса Христа.

Книгу «Хризовул» положили на налой, и царь первым поцеловал её, потом патриарх, митрополиты, весь собор.

С благодарением государя о его попечении церковного устроения, о ревнивом сохранении чистоты веры сказал задушевное слово митрополит Питирим, получивший перед самым началом собора Новгородскую епархию.

Его, попавшего в неугодные, хотели спровадить в Белгород, да Питирим из Москвы не поехал и называл себя по-прежнему Крутицким. Отчего Павел Крутицкий, взятый на его место, именовался сарским и подонским.

— Ни единого архиерея в расколе нет! — делился Алексей Михайлович радостью со Ртищевым да с Артамоном Матвеевым. — Сломлю упрямство протопопово — и конец мятежу.

— А епископ Александр? — напомнил Матвеев.

— На втором совещании будут слушать, — сказал царь с такой скукой на лице, что стало ясно: епископ артачиться не посмеет.

Владыка Александр Коломенский враждовал с Никоном. Избавляясь от непокорного, Никон закрыл коломенскую епархию и спровадил Александра в Вятку.

Не умея иначе досадить своему грозному гонителю, вятский владыка начал укрывать старообрядцев и запретил в своей епархии все служебники Никона.

Спорить с поверженным патриархом и спорить с царём — не одно и то же. В Москве Александр поник, униженно каялся, выслушав соборный строгий суд. От хулы на новые служебники отрёкся, но от него потребовали и письменного отречения. Отрёкся письменно.

Следующим предстал перед собором доставленный из керженских лесов старец Ефрем Потёмкин. Собор приговорил раскольника к сожжению, если не покается. Покаялся. Потребовали записать покаяние и самому прочесть сие в соборах, в больших храмах Нижегородского уезда. Смирился.

10 мая, сразу после Николы Вешнего, собор слушал Никиту Добрынина. Батюшка из Суздаля оказался крепок. Стоял за святоотеческий обряд, желая добра царю и народу русскому. Но царь после первого заседания на собор перестал ходить, а русский народ в который раз сам себя обхитрил: в церквах лицемерился, молясь правильно дома. Перед самодержцами русский народ, как трава на ветру, — гнётся, но сам ждёт, когда избавит Бог от напасти.

Отвели попа Никиту в Успенский собор, расстригли, прокляли, отвезли в Николо-Угрешский монастырь на исправление.

На другой день собор слушал дело благовещенского дьякона Фёдора. Фёдор спорить с архиереями не стал, подал «письмо». На письмо надо отвечать. Отложили дело. Митрополит Павел посоветовался с архиепископом Иларионом Рязанским, с архимандритом чудовским Иоакимом, решили: пора бы и Аввакуму ответить за грубое, глупое упрямство.

Приказано было доставить из Боровска, из Пафнутьева монастыря протопопа за день, чтоб утром 13 мая был перед лицом патриарха, архиереев и всего освящённого собора.

25

Пристав приехал в полночь, а поутру Аввакума, как всегда, поволокли на братскую молитву, даже цепь успели поменять.

Пристав взял его из храма, приказал снять цепи, и поехали они на худющей, понурой от старости лошадке навстречу заре. Нахлёстывал ярый служака лошадку, не щадя кнута. Дорога майская, на горах сухо, душу вон вытрясывает, в низинах — грязь.

На спуске плохо подкованная лошадь повалилась, телега набок, Аввакум через голову да в грязь.

Пристав крик поднял:

— Разлёгся! Помогай телегу поднять!

— Ты лошадь сначала распряги, — заупрямился протопоп.

— Учитель! — озверел было пристав, да смекнул: съехавший хомут задушит конягу. Смилостивился, сделал всё, как надо, по-человечески.

Времени потеряли много, пристав бедную животину «побивай да побивай».

— Не доедем, — сказал Аввакум. — Подохнет лошадка без роздыху и от побоев.

Пристав опять в ругань, а делать нечего, трусцой до яма ехали. Лошадь поменяли — и вскачь, вытрясая душу на царской дороге. Девяносто вёрст за день отмахали. Ночевал Аввакум на патриаршем дворе.

Утром 13 мая в день мученицы Гликерии-девы и с нею Лаодикия, стража темничного, Аввакума привели в патриаршую, Никоном поставленную Крестовую палату.

— Сколько вас по мою голову! — сказал Аввакум, вглядываясь в лица судий. — Сожрите, львы, крови жаждущие!

— Умерь злобу свою, протопоп, — со смирением обратился к прежнему другу своему Иларион Рязанский. — Мы призвали тебя, чтобы спросить: принимаешь ли исправленный от ошибок древних переписчиков Символ Веры?

— А сам-то принимаешь ли Бога истинного, несчастный? Когда в Желтоводском монастыре молились с тобою — принимал. Да ныне дают тебе полизать блюда с обильных столов, ты и рад поклоняться неистинному Исусу Христу. Поглядите на себя, архипастыри, какие пузени наели. Чего прячешь щёки свои, Павел? От постов они бывают бледны, а у тебя от сладких яств кровь так и взыгрывает. За истинного Христа вы меня десять недель в цепях держали, как пса.

— Признаешь ли, протопоп, троеперстие? — спросил архимандрит Иоаким.

— Не смею шишом знаменоваться! Упаси меня Боже! Это вы — смелые!

— Признаешь ли истинными новые служебники? — пылая щеками, выкрикнул по-петушиному Павел.

— Коли скажу — признаю, так ты меня за стол, что ли, за свой, с лебедями да осётрами, посадишь? Ты-то, думаю, не служебник, а лебедей с осётрами исповедуешь. Вон Питирим. Бога боится и вздыхает, как девица. Какому служебнику, скажи, верить, Никон их шесть издал, и все разные. Нет, господа: не признаю ваших книг. Правлены сии книги жидом Арсеном, испорчены с умыслом. Другой жид, Паисий Газский — Лигарид, — задурил царя и вас. А ему на помощь прискакал быстрый Симеон, тоже, видать, жидёнок, мирское имя его Самуил Ситнианович.

— Справщик Арсений, митрополит Паисий, наставник наследника Симеон Полоцкий — вероисповедания православного.

— Православного ли? Арсен за лютеранскую ересь сидел в соловецкой тюрьме, Паисий Лигарид в дьяконы папой ставлен, папёжник, краснобай Симеон — духовный им брат, а все вы, московские попы, — подбрёхи хитроумных еретиков и сами еретики.

— Не сметь поганить поганым языком доброе московское священство! — закричал Павел. — И пошёл ты к чёрту отсюда!

— Кому служишь, того и поминаешь! — нарочито громко засмеялся Аввакум. — Погляжу — не собор тут у вас, а Содом с Гоморрой! Бляди вы! В церквах не Богу поёте, себя тешите! Господь накажет вас! Разучились по-своему петь.

— Именем Господа Бога Иисуса Христа, всего архиерейского собора Русской Православной Церкви за ругань на Символ Веры, за ругань на троеперстное крещение, за ругань на священные книги, за хулу и матерщину на справщиков, архиереев, на всё московское священство подлежишь ты, протопоп Аввакум Петров, извержению из священного сана и анафеме!

Митрополит сарский и подонский Павел пропел приговор, как аллилуйю.

Дюжие патриаршие дети боярские подхватили под руки неистового упрямца, выволокли из Крестовой палаты. До Успенского собора — двором пройти да краем площади. Поглядел Аввакум на Ивана Великого:

— Господи, как высоко поднят крест. Всему миру, кажется, явлен. А поди ж ты, живущие под ним — не видят его.

Обратился к Благовещенской церкви, к сияющим куполам:

— Позеленеть бы золоту от бесстыдства священноугодников! Не Божьих — угодников маммоны!

Подходя к паперти Успенского собора, повернулся, поглядел на Архангельский собор, сжалось испугом сердце.

— Святители московские! Не оставьте!

Провожатые грубо втиснули протопопа в храм.

Шла обедня. Слева у стены в окружении четырёх монахов стоял дьякон Фёдор. Тоже привели расстригать.

Аввакум вслушался в службу. Священники совершали Большой выход, перенесение причастия с жертвенника на престол.

Едва сие действо закончилось, призвали дьякона Фёдора, зачитали соборное постановление, остригли, прокляли. Вторым поставили лицом к народу протопопа Аввакума. Отрезали бороду, голову стригли, как овцу стригут, начисто, оставили один хохол: не протопоп — поляк.

И кричал Аввакум со своего высокого места:

— Народ, миленький! Запрещаю именем Господа Исуса Христа принимать Божественные тайны от священников, творящих службу по книгам, испорченным еретиком Никоном! В тех книгах дьявол сидит!

Аввакуму провозгласили троекратную анафему, но и он трижды проклял священников собора.

— Да падёт на вас анафема, ибо покорились отступникам от веры святых отцов наших! Да запустеет сей храм! Быть ему пусту, покуда не сгинут прелестники народа русского!

Прихожане плакали, падали на колени, протягивая руки к протопопу:

— Благослови, отче!

Подбирали с полу упавшие пряди волос и бороды, кричали:

— Что же делается на святой Руси?! Что же делается?!

Испугавшись мятежа, власти прислали стрельцов, и Аввакума отвели на патриарший двор, посадили в подвал, за решётку.

Дьякона Фёдора отправили, где сидел до расстрижения, в Покровский монастырь.

Поздно вечером к Аввакуму пришёл архимандрит Иоаким.

— Натворил ты беды неистовством своим. Приговорили тебя сжечь! Покайся, Бога ради! Напиши царю слёзное челобитие, авось помилует.

— Не в царя верую — в Бога! — сказал Иоакиму расстрига протопоп, подозревая архимандрита в лукавстве.

Но чудовский наставник не лукавил. Проклятия Аввакума при расстрижении, мятежное настроение толпы привели царя в исступлённый, редкостный для него гнев. Огрел митрополита Павла его же посохом: зачем плохо уговаривали строптивца?

— Да он в мученики просится! — вскричал в отчаянье Павел. — Что ему слова? Не слышит он никого! Тебя, великого государя, не слышит!

— В мученики торопится? Так я ему помогу! — Царь топал ногами, швырял со своего стола, что только под руку попадало. — Завтра же вынести на соборе определение: за богохульство, за матерщину на священнослужителей — сжечь протопопа в срубе!

Не поверил Аввакум Иоакиму. Но, оставшись один, вспомнил первую свою службу. Голубя жаждал увидеть над престолом. Ликовала душа. Марковна потом говорила ему:

— Батька, у тебя лицо сияло! Как на иконах о чуде Фавора!

Острижен, опозорен, отлучён, а радость первой литургии жива, — в который раз трогал оскорблённую голову свою, но не горевал. Коли Господь познал позор, отвержение от мира, крестные мучения, смертному и малая толика Господнего крестного пути — великая награда.

Подумал о срубе — холодно стало.

Закрыл глаза: явилась Анастасия Марковна, голубушка. Наклонилась над ним, как над Афонюшкой, к голове тянет руку, а достать чуток не может. Чуток-то — длиною в две тысячи вёрст.

Трогал оставленный на посмешище хохол, колючий подбородок. Умеют царские мастера из человека сделать чучело на огород.

Молился всю ночь.

Бессонно было и в царёвой спальне. Мария Ильинична приступила к супругу чересчур смело, как всегда:

— Угомонись, друг мой драгоценный! Сто раз тебя просила: не погуби души своей! Неймётся Аввакума сжечь! Много ли прибыли от костра? А проклянут — тебя, и меня, и детей наших — многие тысячи!

— Я — самодержец! Я — ответчик Богу! — заорал на Марию Ильиничну царь, сбесясь. — Сказал сжечь — так сожгут.

— У меня под сердцем младенец. Он и теперь от крика твоего одурел, но коли сожжёшь Аввакума, будет моё чрево проклято.

— Замолчи! — затопал ногами Алексей Михайлович, выскакивая из постели. — Дался ей Аввакум!

Сошла с постели и Мария Ильинична, опустилась на колени перед иконами, поклялась:

— Господи, если сожгут протопопа, ни единого слова не скажу ни мужу моему, ни детям моим, и пошли мне, Господи, оглохнуть.

Алексей Михайлович подскочил к Марии Ильиничне, замахнулся, но задержал кулак в воздухе, а ткнуть — ткнул-таки в спину. Повалилась государыня, застонала, за живот схватилась.

Кинулся помочь, а она на него ощерилась страшнее кошки. Отскочил. Спать лёг тихохонько. Утром распорядился, отменил казнь и уехал в Преображенское, в сады. Целую неделю никому не показывался.

Спасла царица Аввакума, а с ним и Фёдора.

У собора же свои дела. Повезли указ в Пустозерск: доставить в Москву попа Лазаря. Лазарь доехать не успел, а его назад.

Весь тот день, 14 мая, Аввакума не трогали. Пришли в полночь. Житным двором, через Тайницкие ворота вывели на Трехсвятский мост.

Увидел стрельцов в четырёх телегах, да ещё три: на одной стриженый дьякон Фёдор, на другой тоже стриженый поп Никита-суздалец, третья телега была пустая. К Аввакуму подошёл дьяк Приказа тайных дел Дементий Башмаков:

— Молись Богу, протопоп, да на государя надейся.

— Молюсь, Дементий. За государя, за государыню, за царевичей, за царевен, за тебя тоже молюсь.

— Потому и не оставляет тебя Господь, — сказал Башмаков и окликнул начальника стражи: — Полупанова! Салов! Вези батек с бережением, чтоб ни единый волос не упал с их голов.

— Нечему падать, — усмехнулся Аввакум. — Общипали хуже куриц.

— Была бы голова цела, волосы отрастут. С Богом, протопоп!

Уже в дороге Аввакум спохватился: протопопом дьяк нарицал, тайный дьяк! Будто не ведал, что расстриженному говорит. Раскаялись, что ли? Непостоянные, пустые люди!

Везли узников и впрямь с бережением, мимо дороги, берегом Москвы-реки, кромкою болот, шарахались от сел и деревенек.

Боятся народа! Знают: нечестивое дело вершат.

В «Житии» Аввакум напишет о том государственном воровстве: «Сами видят, что дуруют, а отстать от дурна не хотят: омрачил дьявол, — что на них и пенять!.. Необходимая наша беда, невозможно миновать!.. Выпросил у Бога светлую Россию сатана, да же очервленит ю кровию мученическою. Добро ты, дьявол, вздумал, и нам то любо — Христа ради, нашего света, пострадать!»

Ехали всю ночь. Привезли узников к Николо-Угрешскому монастырю, да не по-людски, прямо, — к боковым воротам, что на рощу глядят.

Двое стрельцов подхватили Аввакума под руки. Садов накинул протопопу на голову епанчу — и от монахов, знать, хотели скрыть, кого им привезли.

Скоро Салов вернулся, взяли под руки Фёдора. Епанчи для расстриженного дьякона не нашлось, рогожу на голову напялили.

Думал, казнить ведут, но кинули в пустую тёмную башню, бойницы глиной замазаны.

Никиту ввели в монастырь последним, и ему отдельная палата.

Аввакуму досталась худшая, холодная, над монастырским ледником.

Были протопоп, поп, дьякон, стали ровней — страстотерпцами.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

1

Полуголова Григорий Осипович Салов остался караулить узников. К Аввакуму приходил на ночь глядя, проверял, не исчез ли расстрига. Спрашивал:

— Всё поёшь, батька?

— Пою.

— Неужто Евангелие наизусть знаешь?

— Двадцать два года, чай, в попах. Два года дьяконствовал, с малых лет при церкви, батюшке своему помогал служить, старшим братьям.

— Потомственный попович.

— Природный.

— А что же сыновья твои не служат?

— Сыновья по ссылкам со мною мыкаются. Негде было им служить, некому было поставить в священники. Да и церкви ныне нет. Отняли.

Григорий Осипович нахмурился.

— Тебя и слушать-то страшно. Опасный ты человек.

— Опасный. Правду говорю, не вру.

— Дети твои вокруг монастыря шастают. Поймаю — на цепь посажу.

— Выпусти меня, скажу им, чтоб не приходили.

— Если я тебя выпущу, на твоё место сяду. Смирился бы ты, протопоп.

— Зачем ты меня протопопом зовёшь?

— Смиришься, снова станешь протопопом.

— Да рассекут плоть мою, разбросают по холмам на потребность зверям земным, птицам небесным, да сокрушат кости мои, истребят моё сердце — не изменю Исусу Христу.

— Бог на небе! Другие-то послушны царю и живут не тужат. Не пошлёт Господь всех-то в ад. Бог милостив.

— Бог милостив, да не все Его, света дивного, любят.

— Ну, ладно, сиди! — вздохнул полуголова. — Щей-то хоть давали тебе нынче?

— Вчера давали.

— Завтра ради праздника, может, и каши тебе дадут. Большой грядёт праздник.

— Большой. Вознесение Господне.

— «Величай, душа моя, вознесшагося от земли на небо Христа Жизнодавца», — взрокотнул Григорий Осипович. — Я, батька, тоже люблю попеть... Не был бы поперечным, вместе, бы попели.

Притворно вздохнул, пошёл из тюремной палаты вон.

Темнёхонька была Аввакумова палата, окна заложены, на полу не токмо сидеть, стоять — ногам холодно. Спасибо полуголове, приказал соломы постелить.

Вознесение пришлось на 24 мая, на Симеона Столпника, на Дивной горе спасавшегося. Подремав перед всенощной, в полночь начал Аввакум служить Господу. Читал на память утреннее Евангелие, от Марка:

— «Воскреснув рано в первый день недели, Исус явился сперва Марии Магдалине, из которой изгнал семь бесов. Она пошла и возвестила бывшим с Ним, плачущим и рыдающим, но они, услышав, что Он жив и она видела Его, — не поверили...»

И от Луки читал:

— «Когда они говорили о сём, Сам Исус стал посреди них и сказал им: мир вам. Они, смутившись и испугавшись, подумали, что видят духа. Но Он сказал им: что смущаетесь и для чего такие мысли входят в сердца ваши? Посмотрите на руки Мои и на ноги Мои: это Я Сам; осяжите Меня и рассмотрите; ибо дух плоти и костей не имеет, как видите у Меня. И сказав это, показал им руки и ноги...»

Произнося слова, родные с малых лет, Аввакум увидел близ себя, по правую руку, ангела-хранителя.

Белые, напоенные светом крылья, одежды белые, как луна, светло светящийся лик, очи, проходящие через плоть к душе.

Не было укора в глазах хранителя. Ангел с улыбкою внимал слову Евангелия. Возрадовался Аввакум слушателю, приступил к чтению «Деяний» святых апостолов: «И, собрав их, Он повелел им: не отлучайтесь из Иерусалима, но ждите обещанного от отца, о чём вы слышали от Меня, ибо Иоанн крестил водою, а вы, через несколько дней после сего, будете крещены Духом Святым...»

И увидел Аввакум: стены темницы развеялись, как мрак от зари, и не стало чёрного потолка над головой, но всклубились сияющие облака, и на облаках предстала Богородица и тоже слушала чтение его. И он читал, вдохновенный о вдохновенном, и прозрел. Исус Христос со святою силою Своей явился на облаках, и не стало ночи, пределов, даже неба, а был свет от сил Господних и был Господь. И рек Исус Аввакуму:

— Не бойся, аз есмь с тобою.

— Слава Тебе, Господи! — закричал Аввакум.

Пал на землю и лежал ниц, покуда не вернулись стены и потолок на свои места.

Тогда поднялся Аввакум на ноги и, проливая слёзы любви, отслужил утреню. Заснул под утро, блаженный от ликования души.

Разбудила стража.

— Велено глаз с тебя не спускать! — объявил стрелец и остался с ним, запертый, как и он, снаружи, а стражу от дверей, от закладенных окон не убрали.

Днём другой стрелец принёс обед: уху, судака целиком, варёного, хлеба, луку, щепоть соли. Остался с узником, поменяв товарища.

— Еды стало больше, но и строгость удвоилась! Чего ради? — спросил Аввакум. — Удавить, что ли, собираются?

— Не ведаю, батька! — ответил стрелец. — Велико у тебя терпение.

— Да ведь и награда великая!

Рассказал о ночном видении. Затрепетал тюремный страж перед горемыкой-свдельцем.

— Стерегу тебя, батька, а сам наказания от Бога боюсь. Кладу крест по-новому, а по спине мурашки бегают: спасаюсь али гублю душу свою? Не нужно ли тебе чего, батька?

— Не бойся. Сотник Лонгин Христа стерёг, а сподобился быть угодным Небесному Царю. Копьём ведь пронзил!.. Прощу тебя, друг мой, купи бумаги столбец, отпишу о видении любезной моей супруге Анастасии Марковне на Мезень. Она с малыми детьми не знает — не ведает, что со мной, жив ли.

Стрелец не успел в затылке почесать, а узник подаёт ему серебряный ефимок, единственное своё богатство. Анастасия Марковна на крайнюю нужду в рубахе зашила.

Стерегли Аввакума стрельцы приказа головы Ивана Зубова; с деньгами у царя было туго, с год денежного жалованья приказ не получал. Цена же стрелецкой службе — четыре-пять рублей за все двенадцать месяцев.

Взял служилый деньги. На доброе ведь дело. Не сразу столбец добыл, а спрашивать чернил в монастыре поостерёгся, принёс Аввакуму лучин.

— Угольком, батька, напишешь.

— Угольком так угольком, но дозволь ещё просить тебя: отнеси письмо, ради Господа, в Бараши, брату моему, попу Кузьме, он живёт во дворе Ивана Бахметьева.

— Отнесу, батька! — согласился стрелец.

И написал Аввакум посланьице семейству своему, на Мезень.

«Детям моим благословение и дому моему мир! Настасья, большо мне с вами только видания, прижали плотно по узам.

В Пафнотьеве монастыре держали девять недель на переменных цепях. И после того мчали к Москве девяносто вёрст на переменных лошадях, не отдыхая; затрясли было. Потом остригли и прокляли.

У Николы на Угреше сежю в тёмной палате, весь обран и пояс снят со всяцем утверждением, и блюстители пред дверьми и внутрь палаты — полуголова со стрельцами. Иногда есть дают хлеб, а иногда и щи. Дети бедные к монастырю приезжают, да получить меня не могут: всяко крепко от страха, насилу и домой уедут.

Нет у меня строки книжные, пою Богу моему наизусть: глагол Божий во устах моих. Подстилаю плоть души моей и почиваю на ребрех, одеваюся слезами и воздыханием, видя людей, в конец прельстившихся.

А вас уже я и забыл, токмо прошу о спасении вашем. Аще жив, мизинцу моему целование, аще же умер, блажен есть. Паки всем благословение. Помолитеся о мне, да же совершу путь течения добре.

Дорого столбец сей куплен, неколи много писать. Писано же лучинкою.

Помышляю о себе, яко удавят мя еретики: попущено бо им гораздо. Не обленись, жена, детей тех понуждати к молитве, паче же сами молитеся. Молитва бо Петра из темницы избави, молитва Иону из чрева китова изведе, молитва триех отроков от огня освободи...»

Рассказал о своём видении, о бесах, от которых терпит пакости, и, заканчивая столбец, просил:

«Молитеся о мне, да избавлюся от них. Писано в темнице лучинкою, кое-как. Майя в день».

2

О видении Аввакуму игумен монастыря Викентий узнал через неделю. Угораздило прийти к узнику, когда добрый стрелец прятал письмо на груди.

Только-только запахнул кафтан, засовы засипели, заскрежетали, побелел стрелец, а деваться некуда. В палату с большими свечами вошла дюжина монахов, и последним Викентий.

— Слышал о видении твоём, — сказал он, взявши в руки свечу и разглядывая узника.

Ох, как вздохнул бедный стрелец! Аввакум тоже обрёл упавшее сердце. Откликнулся радостно:

— Было, господин! В полночь на Вознесенье.

Свечи освещали и самого настоятеля. Монастырская жизнь шла ему впрок. Гладкий, холёный, глядел строго, умнёхонько. Изобразил, однако, смирение.

— Смилостивись, поведай, что ты видел.

— Читал Евангелие наизусть, утреню, — просто сказал Аввакум. — Вижу, ангел-хранитель стоит по правую мою руку, чтение слушает. Стены-то вдруг раздвинулись, как не было. Богородица явилась в облаках, потом Господь, Исус Христос с небесным пресветлым воинством. Страх меня объял, господин! Упал на лицо моё, кричу: «Кто есмь аз, умерый пёс, чтоб сподобиться к пришествию Господа?» А Господь сказал мне: «Не бойся, аз есмь с тобою!»

— А кто с Господом был? — игумен так и впился взглядом в лицо Аввакума.

— Не узрел, господин! Да где же было рассматривать?! Свет от земли до неба, да и неба не стало. Одни пресветлые силы! Вижу — Господь, вот и грохнулся от великого страха на пол. Не смел глаз поднять.

— Дивно! — сказал Викентий и поёжился. — Холодно у тебя, протопоп. И уж очень темно.

— Ледник, говорят, внизу. Ради ледника мне, знать, и оставили одну рубашку, пояс отняли, кафтан, шубу... Прости, господин, что мучаю всех. Не даёт мне Господь погибели от вас... Как зверя держите. Ладно голодом морите, так и книг не даёте. Да ведь и самого света лишили.

— Твои соузники, поп Никита, дьякон Фёдор, плачут. Упрямством погибель себе нажили.

— Не сладко в цепях ходить, на леднике умирать. Не сладко, господин! — Аввакум перекрестился. — Только не смею роптать. Вспомню, как ангел улыбался, как Богородица глядела, вспомню свет Господний — без шубы тепло.

— Окошко тебе откроют, — сказал игумен. — Книгу тоже пришлю. А захочешь жить по-людски, только скажи стрельцам: не поленюсь, приду послушать раскаявшегося.

— Бог даст, не дождёшься такого моего срама.

— Бог даст, исповедаю тебя и прощу.

С тем и расстались. Камни из узкого окошка стрельцы тотчас выломали. Принесли и книгу: Никонов служебник.

Игумен с порога, а на порог сам великий государь.

Рано поутру вбежал к Аввакуму в палату полуголова Салов, глаза очумелые, кафтан принёс.

— Одевай, батька! Царь к тебе идёт! — Забрал стрельца, караулившего протопопа внутри палаты, на всех кричит: — Дорогу для царя готовь! Песку несите, сыпьте! Да камни-то уберите.

Время шло, но засовы были немы. Аввакум так и этак приноравливался к бойнице, чтоб углядеть, что на воле. Видел венчики купырей, лужок, часть каменной стены, угол церкви...

Бычьего пузыря на бойнице не было. Одна решётка, а пролезть в щель разве хорь сможет. Ни единого человека не видно. Вдруг кто-то застонал, да так близко — вздрогнул Аввакум. Скосил глаза сколь можно и то ли увидел, то ли почудилось — кафтан узорчатый, часть плеча.

Батька дышать перестал. Человек снова застонал и отошёл от бойницы. Слышно было: трава хрустит под тяжёлыми ногами.

Через добрых два часа отворилась дверь. Пришёл Салов, глядел на Аввакума, будто он и есть чудо.

— Ох, батька! Царь-то, Боже мой, как тужит по тебе. Я, глядючи на него, света нашего, аж заплакал. Ходил-ходил возле дверей темницы твоей, спиной к стене прислонился и уж так стонал, что у меня сердце перевернулось.

— Наделали беды, вот и стонут! — сказал Аввакум непримиримо.

— Дурак! Видел бы, сколь ты огорчил его. А ведь самодержец! Поведёт бровью — и нет тебя... Как же он, добрая душа, болеет о тебе!

— О детях своих болел бы, о царице-матушке — ходатае нашем неустанном.

— Жестокий ты человек, Аввакум! — в сердцах сказал Григорий Осипович — Твои соузники много тебя добрее. Узнали, что царь приезжал, — к отцу-настоятелю на исповедь просятся.

— Изнемогли, знать, бедные! — пожалел товарищей своих Аввакум. — Ну да апостол Пётр трижды отрекался от Христа, а с Христом остался.

3

До Троицы — считанные дни, затосковал дьякон Фёдор. Любил сей самый зелёный, самый сокровенный праздник. Восшествие Сына Божия — человека! — на Престол мира.

Даровал Господь служить недостойному в пресветлом храме Благовещенья, под золотом куполов. И отрешён ныне. От служения Богу ради верности Богу.

Может ли правда быть неугодней Исусу Христу? Награда ли — проклятие и темница?..

Аввакум расстрижен, сидит, игумен Феоктист сидит, сидит Никита, отправлен на край земли Лазарь, сидит Неронов, отрекается, плача, от себя самого, от веры отцов Ефрем Потёмкин... Кто понесёт людям истинное слово об истинном благочестии?

Быть похороненным заживо врагами, выказывать веру палачу, когда призван Богом пастушествовать в Его стаде словесном! Апостолы, крещённые Духом Святым, сперва исполнили завет Учителя, — благовествовали всему миру о Христе, а уж потом, совершив дело Божие, кончали жизнь как их Господь.

Изнемог Фёдор. Мудрено убеждал себя совершить отступничество ради Господа, будто не исплакалось его сердце по Максимушке, милому сыну, по супруге драгоценной. Но неужто слёзы жены малого золотника не стоят? Не Богу ли обещано любить, беречь и быть верным половине своей, данной самим небом?

Сердито останавливал бег мысли, ибо снова любовь свою человеческую исхитрялся подменить высшими обязанностями.

— Господи! Не хочу, чтобы жена при живом муже стала вдовой! Пощади грешника, Господи!

И ясно думал: обману обманщиков, а там как Бог пошлёт!

В канун Троицы,'2 июня, игумен Викентий смилостивился.

Первым на покаяние поставили Никиту Константиновича. Прочитал поп Символ Веры по-новому, перекрестился тремя перстами, назвал упрямством диким, гордыней безбожной свои споры с архиереями на соборе, и Викентий обещал отправить его после Троицы в Москву, а покуда позволил жить в келье, в братском корпусе, ходить в церковь и на общую трапезу.

Дьякона Фёдора игумен допрашивал в храме в присутствии всей братии. Сначала было то же, что с Никитой, а потом Викентий спросил:

— Своим ли умом дошёл ты, Фёдор сын Иванов, до дерзновения перечить великому государю, проклинать архиереев на соборе? Или исполнял чью-то злую волю?

— Ох, своим, господин! — повалился в ноги игумену царёв супротивник. — Грешен! Не мог поверить, что молитвы и обряды святых отцов наших были не истинны.

Лежа, повернул голову и увидел в куполе церкви парящего голубя. Голубя художник написал, но свет там от Господа, высокого света.

— Почему же теперь решил ты соединиться с Церковью? За жизнь страшишься? — Викентий желал унизить расстригу, а Фёдор жаждал унижения.

— Страшусь, господин! Страшно семью мучить ради дурного непокорства, страшно быть разлученну с матерью-Церковью. Не много сыскалось смелых перечить царю и священному собору.

— Испытал ли ты худо от анафемы? Не лживо ли твоё воссоединение? — спросил игумен беспощадно.

Холодно стало на сердце у Фёдора. Невелика премудрость провести умного, коли тот сам просит, чтоб его провели.

— Быть клятым в великом Успенском соборе перед святыми иконами, перед строителями благочестия — испытание, горше которого нет.

— Неистов ты был на соборе, кроток ныне. Как тебе верить? Верить ли ему, братия? — спросил Викентий монахов.

Затаился Фёдор, опустил глаза, ожидая приговора притворству. Иуду в себе поймал, как ловит за хвост обезьяна малое дитя своё. Ничего не слышал, что говорили монахи. Опомнился, когда понял: ведут под руки.

Очутился в своей же башне, но из бойницы камни вынуты, светло. На солому охапка сена душистого кинута. Стоит жбан с квасом. Появилась лавка, на лавке книга Иоанна Златоуста.

Жизнь не изменилась, но полегчала.

4

Боярыня Федосья Прокопьевна Морозова служила царице в свой черёд. Мария Ильинична была на восьмом месяце.

— Господи! — радовалась Федосья Прокопьевна. — Все бабы дурнеют на сносях, а тебе, защите нашей, Бог красоты прибавляет.

— Сама дивлюсь, — призналась царица. — Двенадцатым хожу. Иные бабы чахнут как заморённые. Ради вас, милая, Господь дитя мне послал. Рожу сына или дочку — смягчится сердце у самодержца нашего. Отдаст вину тюремным сидельцам, явит милость и к тебе, вдове.

Федосья Прокопьевна повалилась в ноги царице.

— Ничего для себя не хочу! Дозволь сына моего, Ивана Глебовича, женить. Свадьбу сыграю и постригусь, покину мир без сожаления.

— Меня тебе оставить не жалко?

— Ох, государыня! Ты единственная крепость моя.

— Хватит на полу валяться. Сядь ко мне, — сказала Мария Ильинична, нахмурясь. — Сколько же годков-то Ивану Глебычу?

— Четырнадцать.

— Чего ради такого раннего под венец силком толкать?

Федосья Прокопьевна поникла головой.

— Боюсь, ласковая ты наша. За Ивана боюсь. Государь на меня гневается, а наказывая меня, накажет Ивана, Отнял у меня лучшие имения, не я стала беднее — Морозовы.

Мария Ильинична подала руку Федосье Прокопьевне:

— Пошли в сад. Душно!.. — Погладила живот. — Вот оно, твоё прощение. Не лишай сына светлых лет. По его поре — с соколами охотиться, на конях скакать. Всему своё время у Бога.

В саду Федосья Прокопьевна набралась храбрости, повинилась:

— Устала я лицемериться. На иконы глаза страшусь поднять. А ждать доброго нечего, патриархи приедут, сделают, как Лигарид им скажет.

Мария Ильинична трогала ладошкой мягонькие иголочки весёлой молодой лиственницы. Вздохнула:

— Государь к людям без меры привязчивый. Не чаял души в Никоне. Теперь свет клином на Лигариде, враге, сошёлся. — Толкнула Федосью в плечо, сказала строго: — Ты батюшку-то царя смотри не суди! Не нам, бабам, в царские дела мешаться... Я, грешница, попрекаю Алексея Михайловича за Лигарида, но ведь и то сказать, кроме этого жида, никто не посоветует толком. Неустройства в царстве великие. Война, недород, казна пустая. Казаки какие-то на Москву идут.

— Идут, матушка-государыня! Ещё как идут!

— Расскажи толком. Спросила Алексея Михайловича, буркнул: служить просятся, да денег нет на них.

— Я слышала, — начала припоминать Федосья Прокопьевна, — возле Тулы те казаки стоят. Атаманом у них... Борода. Нет, Ус! С Дона пожаловал. И ещё говорят: крестьяне толпами уходят. По всему Тульскому уезду грабёж, гиль.

— Государь не даст разбойникам разгуляться!

— Матушка! Царицушка! Глянь-ка! — Над нежными сиренево-молочными лепестками цветущего мака порхала дивная бабочка. — Никогда такой не видывала! Крылышки с твою ручку будут.

Бабочка и впрямь была дивная. Цвета медового заката, с каймой по краю крыльев. В этой кайме голубело пронзительно, но ещё пронзительнее был чёрный узор, будто знамёнщик начертил. А уж крылышки! Сам Творец кроил и в стрелочку вытягивал на концах. Такая красота — в пору расплакаться.

— Баско! Баско!

— Ты смотри на неё, смотри! Красота ребёночку на лицо.

— Господи! — засмеялась государыня. — Слезлива я стала.

Потянуло ветерком. Бабочка взмыла на невидимых струях воздуха, растворилась в синем небе.

И тут вроде бы громыхнуло.

— Не гроза ли? — удивилась царица.

Облако, совсем нестрашное, набегало со стороны Земляного города.

Блеснула молния. Небесная твердь звонко треснула, но света не убыло.

— Государыня! Пошли, родная, в терем! — потянула Федосья Прокопьевна царицу.

— Я не боюсь грозы, — сказала Мария Ильинична, — Люблю, когда стрелы небесные бьют дьявола в макушку.

— Пошли, Бога ради, царицушка! Будь милостива!

— Ау! Ау! — мчалась, вытаращив кошачьи глазищи, Анна Михайловна, крайчая, а за нею свора мамок, карл, всякой комнатной прислуги. — Великая государыня! Вот ты где, радость наша!

Злобный рысий взгляд цапнул Федосью Прокопьевну бесцеремонно, со злорадством: попалась! В грозу повела царицу. На погибель, чать!

— Пошла-ка ты прочь, Анна Михайловна! — закричала, вспыхнув не хуже молнии, Мария Ильинична. — Все с глаз моих прочь!

— О жизни своей государыни пекусь! — твёрдо возразила крайчая.

— Твоё делю за столом служить. Все прочь! Сама приду.

Оперлась на руку Федосьи Прокопьевны, ждала, когда Анна Михайловна подчинится, уберётся.

Опять сверкнуло. Небо, как ледяное, разлетелось вдрызг невидимыми осколками. Воя, кинулись прочь карлы, попятилась прислуга. Анна Михайловна, поглядывая на тучу, тоже отступила. Поняла — своей ретивостью только держит государыню в опасности.

— Рожу смелого, трусам на острастку, — сказала царица Федосье Прокопьевне, гордая своей победой.

Из тучи сыпало серебром, а государыня шла, не прибавляя шагу, поднимая лицо к небесам, схватывая радостными очами просверки молний. Её веселила Федосья Прокопьевна — втягивает голову в плечи при каждом громовом ударе.

— Не грома бойся, стрелы! — поучала царица приезжую свою боярыню.

5

На реке Упе, в лагере атамана Василия Уса, казаки сошлись на круг думать невесёлую думу. Поспешали к государю за службой, за правдой, да пришлись не ко двору. Собакам хоть кость кинут, а тут цыкнули да перстом погрозили.

Добрый, старый казак Якимов, ездивший в Москву со станицей, сказал братству:

— До государя бояре не допустили нас, казаков, и не допустят. Но гоже ли шапки-то ломать перед боровами? Глаза у тех боровов жиром заплыли — не увидят, уши шерстью обросли — не услышат. Не пощипать ли нам, казакам, златопёрого петуха? Авось закукарекает, царь услышит, спросит своих боровков, отчего крик? Позовёт нас разговоры разговаривать со своим пресветлым величеством.

— Стрельцов с пушками — вот чего дождёмся от царя! — решили казаки и поклонились атаману. — Ты, Василий, ростом велик, дальше нашего видишь. Скажи, что впереди?

Встал атаман перед вольницей. Ростом впрямь велик — в полтора казака, лицом круглый, борода подстрижена, левый ус — в пять вершков, правый — в аршин.

Сказал Василий, потупя голову:

— Смиримся, казаки. Пришли не воевать чужого, у своего просить. Выберем ещё одну станицу. Авось государь вспомнит: донские казаки возвели на престол его батюшку. Вот только на худых конях показаться царю казакам стыдно. Добудем себе добрых коней, тогда и проведаем государыню-Москву.

В первой станице было шесть казаков, теперь избрали двенадцать, говорить государю наказали тринадцатому, атаману своему.

Казаков в отряде было полтысячи, да крестьян набралось с тысячу.

— Конь подо мною — жизнь со мною, — напомнил атаман казачью присказку.

Отправил три сотни за пропитанием да за лошадьми.

Имя русскому сатане — зависть. Крестьяне соседних деревень указали казакам на Рыженькую — больно справно живут.

На Малахову конюшню наехала полусотня. Конюхи казакам перечить не посмели, за боярское добро не вступились. Один Малах взял в руки косу, развеселил молодцов.

— Ну, храбрец! Ну, дедок! Поехали с нами — атаманом выберем.

Малах поворачивал к насмешникам своё крестьянское оружие, но помалкивал.

— Эй, дед! Да ты небось заморил коняг, вот и не даёшь поглядеть своих кляч.

— Не про вас мои кони! — не выдержал, огрызнулся Малах.

— Дед! А где другие конюха, помоложе? Тебя зашибить — грех на душу взять. Уж больно стар, крикнуть пошибче — ты и ноги протянешь! — Казак-насмешник нежданно пальнул из пистолета.

Малах пригнул голову, лошади в конюшне тревожно заржали, забились.

— Дурак! Лошадей попортишь! — закричал Малах, и казаки засмеялись не над конюхом — над товарищем.

— Довольно, дедок! Потешил и ступай к старухе! — осерчал казак, наезжая на Малаха конём.

Всё случилось так быстро, что никто и не углядел ловкого движения конюха: казак повалился набок, грохнулся вместе с седлом на землю. Малах же, не дожидаясь расправы, заскочил в конюшню и закрылся.

— Подпругу разрезал! — вопил сверзившийся с коня неудачный весельчак. — Что ротозеете? Ломай двери! Боярскую собаку на крепкий сук!

Сабелькой окованные железом дубовые двери не просечёшь, нужны топоры. Пришлось казакам по избам потукать.

Понимал Малах: подмоги ждать не от кого, но своими руками выдать хозяйских чудо-лощадей на верную погибель он никак не мог.

Кончилось скверно. Схватили Малаха — верёвку на шею, потащили к старому вязу, возле Саввиного колодца.

Господь не оставил своего сеятеля. Братья-молчуны, языки резаные, проезжали Рыженькой, вели крестьян из окрестных деревень в лагерь на Упу. Отняли Малаха у сворых судей.

Молчуны в отряде Уса были людьми не последними. Не только жизнь Малаху спасли, но взяли для него лучшую лошадь, поставили ему на двор. Мычали, указывая на колодцы, рисуя руками в воздухе Савву, Енафу, Иову.

Рассказал Малах, что знал. Призадумались братья — далеко до матушки-Волги, да и пора было в путь: отряд покидал Рыженькую. Обняли братья-молчуны Малаха, приняли от него каравай хлеба, Настёна испекла, поклонились иконам, дому, испили воды из колодца, своими руками вырытого, — и поминай как звали.

Малах, проводив спасителей, на поле пошёл.

— Вот он я! — упал на колени перед богом своим. — Быть бы с тобой в вечной разлуке — Господь не попустил. Потружусь ради тебя, сколь сил будет, а ты, кормилица, матушка-земля, уроди хлебушек ради трудов моих.

На том и кончилась конюшенная служба Малаха. Боярыня Анна Ильинична, узнав, как стоял один против полусотни казаков храбрый старик, оставила ему коня да в придачу прислала шубу мягонькую, енотовую, да пять ефимков.

Возобновить конюшню Анна Ильинична не пожелала.

6

Восточные патриархи Паисий и Макарий явились на Русскую землю, в город Астрахань, 21 июня 1666 года.

22 июня на Москву среди бела дня пала тьма.

Люди не сразу поняли, что в небесах-то делается. Облака текут себе, солнце то печёт, то ласкает тенью летучей, да в самый-то светлый обеденный час зелена трава стала темнеть, весёлые окна высоких теремов нахмурились.

Первым догадался о страсти Божьей Киприан-юродивый. Возопил с паперти храма Василия Блаженного на весь Пожар:

— Кайтесь, грешники! Кайтесь! Господь солнце хочет задуть, как свечу!

Кто в храм Божий бежит, кто к жене, к милым детушкам — семьёй предстать на Страшном Суде.

Царица Мария Ильинична не за себя испугалась — за мужа своего. Кинулась целовать образ Всех Святых с частицами мощей.

— Грешен раб Алексеюшка! Грешен ради царских своих дел. Помилуйте, святые чудотворцы, упросите Господа пощадить за дела его несусветные!

Челядники набились в царицину палату, жмутся к государыне, как цыплята к наседке.

Алексея же Михайловича затмение не смутило. Позвал к себе царевичей Алексея и Фёдора и с учителем их Симеоном Полоцким смотрел на убывающее солнце сквозь закопчённое стекло.

В город послал приставов с драгунами вразумлять плетьми не в меру перепуганных, ловить разбойников. Эти и в Страшный Суд успеют руки погреть на чужом добре.

Учёный муж Симеон Полоцкий поминал о великих и чудных явлениях природы. Но царь, слушая умности, про себя молился. Холодная пропасть поместилась в его груди: а что, если все церковные исправления повреждённых обрядов — поругание истины и веры отцов? Дедушка, святейший Филарет, двумя перстами крестился, на семи просфорах литургию служил... Никон стоял перед глазами — совести укор.

А Никон у себя в Воскресенском монастыре тоже смотрел, окружённый братией, как накатывает среди белого дня лютая ночь на Русскую землю.

— Вот тебе знаменьице, гордый царь, за все твои неправды! — не сдержал Никон злой радости. — Нет у тебя молитвенников молиться о грехах твоих! Есть у тебя одни лживые греки, и сам ты с ними — ложь.

Позвал братию в храм молиться о спасении Русской земли, сам же удалился в придел Голгофы, предстал пред Богом один на один.

Медленно пожирала тьма свет. На глазах белое оборачивалось чёрным. Солнце стало чёрным! И не солнце это уже было — зрак князя тьмы. Зиял сей зрак пропастью, заслонив собой свет, и умирала от ужаса бедная земля.

Пятидесятник Салов прибежал к Аввакуму в башню, в ноги упал:

— Батька, прости грехи!

— Бог простит.

— Пошли, батька, на волю. Дьявол в цари мира коронуется. Помолись о нас, батька!

Золотая корона трепетала вокруг чёрного солнца. Впрямь коронование...

— Креститесь, как отцы крестились, — приказал протопоп своим стражам, запел псалом: — «Господи, Боже наш! Как величественно имя Твоё по всей земле! Слава Твоя простирается превыше небес!»

Пел, бесстрашно крестя чёрное солнце, землю, монастырь.

И пошла тьма на убыль. Погасли звёзды, наливались белым светом облака.

Опамятовался Григорий Осипович:

— Отправляйся, батька, в башню! Не ровен час, игумен Викентий увидит.

— Бедные вы, бедные! — перекрестил Аввакум своих тюремщиков.

А как засовы на дверях задвинулись, молился о всех подневольных, о служивых...

Нет, не покинуло людей солнце. Такая жара наступила — огородники охали, таская воду вёдрами, возя бочками.

Примчались в Москву долгожданные посланцы Приказа тайных дел: восточные патриархи в устье Волги приплыли на корабле 16 июня, 21-го встречены архиепископом Иосифом, воеводой Яковом Одоевским и всеми православными людьми в граде Астрахани. За александрийским патриархом Паисием иподьякон Мелетий ездил в Египет, потом морем в Триполи, в Ливан. Антиохийского патриарха Макария в Дамаске тоже не нашёл. Макарий собирал милостыню в Грузии. Постарался Мелетий, догнал Макария в Имеретин, уговорил ехать в Москву. Отправились в Шемаху, потом в Кахетию, на Каспийском море ждали корабль тридцать два дня.

Донесли подьячие на воеводу: Яков Никитич приезду патриархов не рад. Свиты у них большие, а денег кормить-поить гостей нет, и кораблей нет — в Москву везти.

Архиепископ Иосиф за патриархами ухаживает, но просит для себя — на собор с патриархами ехать — три ладьи.

— Денег не жалеть! — приказал Алексей Михайлович и послал долгожданным светочам по двести рублей серебром да атласов, тафты, по три сорока соболей. Дневное пропитание Паисию и Макарию было определено в один рубль четырнадцать денег да по пять кружек мёду, по шесть кружек пива, по ведру кваса.

На дорогу государь пожаловал патриархам по десять вёдер вина церковного, по десять двойного, по тридцать простого. Двадцать вёдер мёда паточного, двадцать — варёного, семьдесят пять — расхожего, да сто вёдер квасу, да двести тридцать пять пива.

Митрополиту трапезундскому Филофею, архиепископу синайскому Ананию, всем прочим патриаршим людям корм, питьё, денежное жалованье, подарки были выданы по чинам.

Но были у государя и тайные наказы да указы. Боялся, как бы кто не донёс Макарию и Паисию об истинной причине их призвания в Москву, о суде над бывшим патриархом. Не велено было даже говорить, что Никон живёт в Воскресенском монастыре. Не повернули бы назад!

Архиепископу Иосифу царь строго напоминал: «Смотреть и беречь накрепко, чтоб к патриархам ни от кого, ни с какими письмами никто не подъезжал. Также бы и от них, патриархов, ни к кому никаких писем в посылке не было».

Иподьякон Мелетий получил наитайнейшее предписание подластиться к секретарям патриархов, к племяннику Паисия и особливо к сыну Макария архидьякону Павлу Алеппскому: пусть смотрят за письмами святейших, а ежели будут от Никона или о Никоне — без всякого сомнения те письма перехватывать.

За службу полагалось каждому по тридцать золотых рублей.

Опасаясь писем, а ещё больше ходоков от благодетелей воскресенского сидельца, Алексей Михайлович приказал везти патриархов до Казани. Не хотел скорого приезда — не успели упрямцев образумить. Заморским святым гостям о неустройстве в церковных делах России знать незачем.

Вот и плыли корабли с драгоценными гостями встречь току волжской великой воды с непоспешанием. От Астрахани до Чёрного Яра добрались за девятнадцать дней.

Дабы сподвижники прониклись величием совершившегося — приходом на Русскую землю восточных патриархов, — Алексей Михайлович собственноручно написал грамоту: «Ныне, с Божией помощью, рай отверзся, правила обрелись, и те два великих светила радостно и дерзостно являются, прославляются и проповедуются».

Крепко надеялся на восточную истину. Проклятье восьмилетнего противоборства с Никоном, с раскольниками должно было кончиться, как только Паисий и Макарий ступят на землю Московского Кремля, благословят алтари московских храмов. Вдохновенно писал государь о великом пришествии: «Здесь воистину спасение миру и союзу духовному укрепление, плевельникам и врагам супротивным рассеяние, а нам всем оживление».

С царского оригинала были переписаны четыре списка, их вручили Питириму Новгородскому, Павлу Крутицкому, Илариону Рязанскому да чудовскому архимандриту Иоакиму.

Борьба с плевельниками началась с новой страстью.

1 июля перед архиерейским собором предстал старец Григорий Неронов, страдалец правды. Сносил наказания от воевод, от царя Алексея, от дедушки его, от святейшего Филарета. Уговаривал не ходить войной на поляков, не проливать христианской крови. Сослали. А уж при царе Алексее мыкали по монастырям, по тюрьмам за каждое правое слово.

Неронов — нижегородский мужичок, одолевший ради Божьей истины букварь с великой натугою, с плачем, за веру битый и за веру же поставленный в попы, в протопопы, — и в семьдесят пять лет был на ногу лёгок, разумом светел, а вот взоры его смелые, гневные погасли. Не ради семидесяти пяти лет, изнемог жить среди иной веры.

Архиепископ Иларион, у отца которого, у благочестивого Анании, Иван Неронов учился церковной службе, сказал старику ласково:

— Наш собор не называет любезное тебе двоеперстие еретическим. Мы, ради Троицы, предлагаем троить, аллилуйю и при крестном знамении молиться: «Господи, Иисусе Христе, Боже наш», а не «Сыне Божий». Неужто ради такого исправления можно отринуть от себя Святые Дары и всю Святую Церковь?

— Каюсь! — Старец Григорий опустился на колени перед собором. — Каюсь! Говаривал я прежде: патриарх Никон сменил-де обряды, значит, сменил веру. Ныне сие не говорю.

— А что говоришь? — спросил Павел Крутицкий.

— Молчу.

— Молчишь, упорствуя?

— Вон вас сколько, в митрах! Я же, сирый монах, смиряюсь и приношу покаяние собору. Страшно отпасть от Церкви! — Отбил три поклона и сказал с досадою: — Но и вы, архипастыри, будьте смиренны, не гоните от себя честных овец словесных, таких же русских православных людей, как вы сами. Решить бы вам с Божьей помощью к общей радости и ради любви всего-то одно дело. Да будут равноправны старый и новый обряд. Старики перемрут, а новые люди будут молиться по-новому, как царь велит.

Смущённо и долго молчали архиереи. Отпустили старца, но не на волю, а опять в Иосифо-Волоколамский монастырь, до приезда вселенских патриархов.

Коли Неронов покаялся, негоже Аввакуму быть строптивее учителя.

7

5 июля, в день обретения мощей преподобного игумена Сергия Радонежского, приехали в Николо-Угрешский монастырь три московских архимандрита.

Разговоры повели те же, что удались с Нероновым. Собор-де не предаёт анафеме, не хулит старые отеческие обряды, позволяет служить по старым книгам, почитая их за добрые, не порицает православных людей, молящихся по-старому.

— Не проклинал бы и ты, протопоп, архиереев за новые обряды, ибо на них благословение вселенских патриархов. Не хулил бы новые служебники, литургию, совершаемую на пяти просфорах! Не кричал бы ты, протопоп, на весь белый свет: времена-де ныне антихристовы!

Ради праздника Аввакум не стал задирать архимандритов. Спросил добродушно:

— Чего ради четверите аллилуйю? Трижды сказываете по-еврейски «аллилуйя*, а потом ещё по-русски: слава Тебе, Боже! Разве сие не дурость? Я, господа, крепился, молчал... Могу и вас потешить, помолчу. Пусть ангел мой плачет по моей душе.

Архимандриты нестроптивости протопопа обрадовались, сказали наскоро наставление и поехали в Москву обнадёжить великого государя: ярый супротивник коли не вполне смирился, то призадумался, притих.

Хитрил Аввакум ради Ивана Глебовича, сына боярыни Федосьи Прокопьевны. Как только архимандриты отбыли, стрельцы пустили в холодную келью протопопа смелого юношу, за немалые деньги смилостивились. Иван Глебович привёз с собою антиминс, священные сосуды, просфоры и вино.

Совершил Аввакум таинство, и стал хлеб телом Христовым, а вино — кровью Христовой. Исповедал Ивана Глебыча, причастил по-святоотечески.

Сама радость сын у Федосьи Прокопьевны, крепкий, лицо румяное, пригожее. Уж ему ли не привыкнуть к почитанию, к лести! Одних слуг полтысячи, а во взгляде и детская робость, и великая детская смелость: за весь Божий мир ответчик.

Стрельцы поторапливать начали, не ровен час — игумен Викентий нагрянет. Не пришлось Аввакуму расспросить Ивана Глебовича о матери его как следует.

Стрельцы вовремя спохватились. Прискакал гонец с приказом: расстригу-протопопа, дождавшись сумерек, доставить в Москву тайным обычаем.

Берегом реки везли, лугами, от людей подальше. Месяц, совсем ребёночек, проступил в небесах, приветствуя горемыку и его сторожей. Коростели кричали, твердили: спать пора, да какой сон служилому человеку, какой сон страстотерпцу, освобождённому на краткое время от тесноты стен.

Глядел Аввакум на диво дивное, диво Божее — благоухала земля травами, тёплыми болотцами, звёзды на небе громадою, ворох над ворохом, светильники ж небесные, как свечи. Болота — клиросами. Один лягушачий хор поёт, другой подхватывает, словно лягушки-то и вздувают, урча, свет в звёздах.

Привезли Аввакума на Патриарший двор. Посадили в келью с соловецким старцем Герасимом Фирсовым. Старец рассказал:

— Привёз письмо братии о неистовстве и пьянстве архимандрита нашего Варфоломея, а меня, как тебя, в подвал, за решётку.

— Что в монастыре-то у вас деется? — спросил Аввакум.

— Смута! — Герасим перекрестился. — Игумен Илья хорошо держал обитель. Семь лет без него мучаемся. После Ильи строителя Никанора избрали в игумены, да его царь взял себе, в Саввино-Сторожевский монастырь. Тогда и поставили Варфоломея. Думали — хозяин, в Вологде был приказным на подворье. Хозяин-то он хозяин, а в вере шаток. По новым книгам начал было служить; келарь Савватий, казначей Варсонофий с ним заодно. Совсем братия изнемогла. Варфоломей хмельное пьёт без меры, несогласных увечит, до смерти бьёт. Одна у него присказка: Бог высоко, царь далеко, а я вам учиню указ!

— Так и терпите?! — рассердился Аввакум.

— Увы, батька! В ком теперь смирение-то осталось? Бельцы мятеж подняли, потом и мы осмелели... Как Варфоломей уехал на собор, так и кончилась власть переменщиков. В келари Азария выбрали, в казначеи — Геронтия. Иноки добрые, крепкие. Князь Михайло Львов — у нас сидит со времён Никона — челобитную составил. Братия просит в игумены архимандрита Никанора. Он от царя в шестидесятом году ещё ушёл, к нам воротился.

— А Сергия как встретили, ярославского спасского архимандрита?

— Как его встретили? Он с указом, а мы с собором: новые служебники в море утопили. Сергий грозить, а стрельцов с ним всего десятеро. Чуть было до греха дело не дошло: убили бы.

— Кто же теперь правит-то монастырём?

— Никанор со старцем Александром Стуколовым. Писали Питириму Новгородскому, просили благословить Никанора...

— Царь ныне благословение даёт.

— Знамо, что царь, а сие — ложь! Вот и я солгать навострился. Благослови, батька, хочу покаяться. Лишь бы отпустили. Не ведает ведь братия, сколь силён дьявол в Москве.

— Бог не дал человеку хвоста, чтоб по сторонам вилял, — сказал Аввакум. — Но и то правда, кто-то должен известить острова о содоме.

Раздались гулкие шаги, замелькал свет фонаря, к узникам пожаловал судья Патриаршего приказа Илья Кузьмич Безобразов.

— Из-за тебя, протопоп, не сплю. Велено спросить тебя, готов ли ты принести покаяние собору. Старец Герасим приехал супротивником честному греческому правилу, а увидел, что все архиереи служат по новым книгам, — смирился. Так ли говорю, старец?

— Так, — вздохнул соловецкий ходок.

— Неронов смирился!.. Упрямец из упрямцев. Он ведь учитель твой, Аввакум? Уснул ты, что ли?

Аввакум пошевелился, отёр лицо руками.

— Пророк Исайя сказывал: «Почто отвешиваете серебро не ради хлеба; почто труд ваш не в сытость». Развратилось царство хуже Израиля. Плоть украшают по-жидовски, дома изукрашены, кони в жемчуг убраны, а душа, как нищенка... Не дорога мне плоть, дорога душа.

— Что же сказать государю, протопоп?

— Что слышал, то и скажи.

— Не хочешь ты себе добра! — Безобразов даже головой покачал. — Езжай в башню свою! Не замёрзнешь летом, замёрзнешь зимой.

— Отмучиться мне в радость, — сказал Аввакум.

— Прочь отсюда! Прочь! — закричал, гневаясь, Безобразов.

Аввакум поклонился соловецкому старцу, поклонился Безобразову, пошёл, куда повели. Снова ехали лугами, но тихо было на земле перед пробуждением. Даже небо вздрёмывало, не чёрное, не синее, без облаков, без птиц.

Аввакум, сидя, забылся коротким счастливым сном: Марковна через луг спешила к нему. Босые ноги мелькали над травою, сама румяная, юная, как в четырнадцать лет, когда стала ему, семнадцатилетнему, супругой.

8

На другой день, не ведая, что отец ночью был в Москве и остался бы там, будь сговорчивей, пришли в монастырь Иван с Прокопом да брат их двоюродный Макар, сын Кузьмы. В какой башне батюшка сидит, знали от Ивана Глебовича, но подойти не посмели: стрельцы дозор несут.

Отстояли всенощную, спать легли в трапезной, с богомольцами.

На заре поднялись, пробрались к башне — не видно стрельцов. Окошко от земли низко.

— Батюшка! — позвал Прокоп, а батюшка заутреню поёт, не слышит.

— Батюшка! — крикнул в самую бойницу Иван.

Аввакум прильнул к узкой каменной щели.

— Ванюша, сынок! Прокопушка! И ты, Макар, с братцами.

— Батюшка! — Иван принялся протискивать в щель суму с едой. — Тут яички, батюшка. Пирог с грибами. Маслице... Прокоп, рыбу давай скорей! Батюшка, помилуй, о здоровье скажи.

— Бог воли не даёт, а здоровьем не обидел. Ледник подо мной, да ничего, не чихаю. Письмо моё для матери передали?

— Передали, батюшка. С обозом в Холмогоры отправили.

— Слава Богу!

— Вот, батюшка, серебро. Федосья Прокопьевна прислала. Помолись за неё.

— Себе оставьте. Мне Иван Глебыч пять ефимков сунул. Вчера ночью в Москву меня возили. Много не уговаривали. Соловецкий старец там сидел. Передай Федосье и нашим верным людям: на Соловках новые служебники утопили. По-старому служат. Архимандрит Никанор у них за настоятеля. Бумаги бы мне да коломарь с пером. Я Ивану Глебовичу говорил.

— Макар! Давай котомку твою скорей. Сей миг, батюшка! Всё принесли. Ты письма будешь писать?

— Житие, ребятушки. Как покойница Евдокия наказывала. Приходите и в другой раз на зорьке, передам писаньице.

— Батюшка! Говорят, восточные патриархи едут, суд будут чинить.

— Они на земле кир, а на небе станут меньше нищих. Не боюсь, ребятушки, земных судий. Филиппа-бешеного не видели?

— Филиппа, батюшка, не сыскали, а с Фёдором, какой у нас жил, Богу вместе молились. Благословил тебя.

— Держи воров! Как смели с государевым узником разговаривать? — загремел голос игумена Викентия.

Прибежавшие стрельцы схватили всех троих.

Аввакум едва успел под сгнившую половицу спрятать еду и писчую казну бесценную — вороном налетел Викентий.

— Кто у тебя был, ослушник?! Как смел с ворами беседовать?

— Добрые люди приходили, — кротко ответил Аввакум. — Просили благословить. Чего ради такой шум поднимать, хватать невинных. Чем я страшен, узник, великому государю и тебе, начальнику над многими?

— Страшен! Страшнее чумы! — заорал во всё горло Викентий.

— Знать, не видел ты, господин, красную смерть, коль чумишь меня.

— Ищите, что ему передали воры! — приказал игумен стрельцам. — Может, нож, может, тайную пилку.

Засмеялся Аввакум.

— Больно велика пила нужна, чтоб башню распилить.

— Письма ищите! Письма! — снова взъярился Викентий.

Стрельцы перевернули солому, ощупали одежду на Аввакуме.

— Ничего нет!

Игумен заматерщинничал, убежал чинить допрос арестованным. Ребята с испугу — не навредить бы сидельцу! — сказались племянниками Аввакума, детьми попа Кузьмы. Икону целовали, что писем не передавали, слов не передавали. И от дядюшки ничего у них нет и никогда не было: первый раз в монастыре.

Аввакум, видно, и впрямь страшен был властям. Целый день провёл Викентий в допросах. Ночевать задержанных отправил на конюшенный двор, а утром под сильной стражей приказал отвезти в Москву, в Патриарший приказ на дознание к Илье Кузьмичу Безобразову.

Повинились Иван с Прокопом перед большим начальником: со страху игумену наврали, от батюшки отреклись; Макар — племянник, они же — сыновья.

Ах, сыновья! Подступились к ребятам с пристрастием: от кого передавали письма, что сказывали на словах? Чьи те слова?

Потрещали молодые косточки. Да ведь одна кровь. Твердили, что Иван, что Прокопий, порознь и вместе:

— О здоровье батюшку спрашивали!

И ведь спрашивали.

Макара домой отпустили, но пришлось ему дать поручную запись: из Москвы без указа не отлучаться. Такую же запись взяли с его отца, с Кузьмы. Обоим велено было каждый день являться в Патриарший приказ, к дьяку Ивану Калитину: вот они мы, не ослушались, не убежали. А как убежишь, когда в поручателях — двенадцать человек! Попы Михаил, Афанасий, Иван, Тимофей, Яким, Исаак, подьячий, жильцы... Хорошие все люди.

Ивана с Прокопием целый месяц маяли допросами. Перед Успением смилостивились, отправили в Покровскую обитель, под начало монастырского строителя старца Брилла. Кириллу строго наказали: молодцов «держать в монастырских трудах, в каких годятца*.

9

Несколько раз царь слушал доклады о сыновьях Аввакума. А впереди было дело ещё одного чада: вернулся из бегов сын Ордина-Нащокина. Алексей Михайлович, желая порадовать великого посла, решил простить молодое безумство, отослать Воина к батюшке. Но уж больно честен и строг был Афанасий Лаврентьевич. Сообщая из Андрусова, как тяжко идут переговоры, жаловался на украинских казаков: пришли под Гомель, разбрелись по Литве, уводят людей в плен — лишь бы Россия не замирилась с Польшей. Жить мирно, пашню пахать, свой хлеб есть казаки никак не хотят. Ради вечного своеволия им нужна нескончаемая война. В этом длинном, как всегда, послании Афанасий Лаврентьевич с горечью предупреждал великого государя: «Узнал я, что сынишка мой, Войка, изо Пскова поехал к Москве, и тебе, великому государю, бью челом, надеясь на твою государскую по Боге бесчисленную ко всем виноватым милость, особенно же ко мне, беззаступному холопу твоему. Если бы вина его, Войкина, была отпущена и дошло бы до того, чтоб его послать ко мне, то твоему государеву делу будет помешка... За твоё государево дело никто так не возненавижен, как я... Воззри, государь, на Божие и на своё государское всенародное дело, чтоб оно мною и сынишком моим от ненавистей людских разрушено не было».

— Любо! — воскликнул Алексей Михайлович, прочитав послание великого посла. — Не ради корысти Афанасий служит, не ради крови своей. О судьбе царства печалуется.

Фёдор Михайлович Ртищев то ли охнул, то ли вздохнул.

— Что так тяжко, друг мой?

— Ордин-Нащокин — слуга безупречный. Мало у тебя таких.

— Трое. Знаешь кто? Знаешь. Ты, да он, да Артамон Матвеев.

— А Матюшкин?

— Матюшкину с соколами бы всё скакать. До государственных дел не охотник. Мне ведомо, какие тебе ковы за любовь к Нащокину строят. Не бойся быть ему другом... Старик Одоевский, Никита свет Иванович, узнав, что поляки не хотят говорить о вечном мире, потешные огни в небеса метал. Не о царстве думал — неудаче Афанасия Лаврентьевича радовался. А я и на перемирие согласен. Иное перемирие надёжнее мира.

— Может быть, польские комиссары денег хотят?

— О деньгах Афанасий Лаврентьевич говорил с Глебовичем. Деньги принять готовы, но твердят — Киев отдайте. Отдать Киев католикам в вечное пленение — обречь себя на огненную геенну. Киев для России — посох Господний. На сей посошок опираясь, прошли по миру калики перехожие, собрали воедино православные и многие иные земли, стала Русь — Россией! — Спохватился: — Господи, пора в Думу. Казаки опять приехали, ответ им нужно дать. Сынишку Ордин-Нащокина к руке нынче допущу.

Подмигнул, засмеялся и стал вдруг молодым, счастливым, как в былые годы.

Поглядеть на Воина Алексею Михайловичу было презанятно. Многие страны повидал совсем ещё молодой человек. Языкам обучился. У французов французом жил, у немцев — немцем, у поляков — поляком. Хотелось порасспросить о чужеземной неведомой жизни, да бояре все принахмурились, принасупились: не Дума — медвежья берлога. Позвать к себе наверх Воина тоже нельзя — шушуканья пойдут. Перед судом над Никоном сие опасно. Поглядеть, однако, поглядел. Уж так подошёл к престолу, уж так стан преломил! Любо-дорого! В лице вежливость и никакой тебе дурацкой, лживой, льстивой улыбки. Посмотрел скорбно, преданно. Глазами сказал: всё видел, всё знаю, к тебе пришёл, за тебя умереть. Впрочем, лицо нездоровое, лоб перерезало — вся чужбина в той морщине на молодом лице. Неметчина в лице. Что оно такое — словами не скажешь, да никуда от неё не денешься: печать. Одежда поношенная, а сидит ладно.

Целование царской руки — великая награда. Была награда и Воину — государь повелел записать его в московское, в первостепенное дворянство. Службы не дал, разрешил жить в отцовских имениях.

Казачью станицу, атамана Василия Уса Алексей Михайлович тоже видел, но тайно. Приходил в Разрядный приказ, через печную отдушину глядел. Казаки тихо сидели на лавке, слушали приговор Боярской Думы. Казакам приказано было без мешканья вернуться на Дон, выдать беглых — и тех, что ныне пристали, и всех прочих, утёкших от помещиков и вотчинников за последние шесть лет. А коли не выдадут, великий государь велит сослать войско на Дон, накажет ослушников без пощады.

— С Дону выдачи нет, — сказал Василий Ус. — Не мной придумано, таков казачий закон.

— На землях великого государя один закон — царский, — возразил атаману приказной дьяк.

Лицо у Василия Уса было серьёзное, умное. Перекрестился, а уста поберёг. Дьяк зачитал несколько челобитных тульских помещиков с жалобами на казаков. Один писал: «Приезжал ко мне на двор беглый крестьянин донской казак Игнашка Жариков, а на Дону прозвище Заворуй. И подговорил крестьян моих Митьку Ермашова, Титка Фролова, Мишку Потапова, Стеньку Тарасова, Кузьку Жарикова. И взяли они десять лошадей, платье, холсты, побили скотины моей десять свиней, двадцать баранов да ещё похвалялись ночным приездом разорить вотчину без остатку».

— Что за самовольство?! — закричал на казаков дьяк, на что Ус ответил спокойно:

— Мы, семьсот конных казаков, шли служить государю, в службе нам отказано, а кормиться надо. Я не велю чужого трогать, да казаки не слушают, сами себе начальники и хозяева... К нам на Упу ещё пятьсот человек идёт, тоже голодные, раздетые...

— Поспешите прочь, — посоветовал дьяк. — Государь на казаков прогневался, войско на вас посылает.

— Что ж! — сказал атаман. — Служили бы великому государю, не щадя живота. Насильно мил не будешь. Пойдём на Дон, а какие дальше пути-дороги — не ведаем. Взял бы нас государь — были бы стеной. Теперь кто мы — перекати-поле. Не поминайте нас лихом, господа. Коли что — не обижайтесь на обиженных. Пошли, ребята!

Поднялись казаки со скамьи — тесно в палате сделалось. Громадные все, плечи как печи. Ёкнуло сердце у Алексея Михайловича, так нехорошо ёкнуло, аж с места своего сошло. Ладони вспотели.

Отпустили казачью станицу с миром, но в Тулу отправили князя Юрия Борятинского с тысячей стрельцов.

Василий Ус не упрямился, перешёл на реку Уперту в Дедиловский уезд, а потом быстро, тайно увёл и казаков, и приставших к казакам крестьян.

10

27 августа 1666 года царица Мария Ильинична разрешилась от бремени мальчиком. Алексей Михайлович назвал сына в честь прадеда Ивана Васильевича Грозного. Уязвил Никона. Некогда прельстившись зломудрыми словесами собинного друга, осуждал великого царя, вымаливал прошение у Филиппа Колычева пращуру[43].

Сразу после крещения царевича послал Алексей Михайлович в Воскресенский монастырь спальника Петра Матюшкина за благословением. Чтоб молитвы были усердными, монастырской братии пожаловал сто рублей, Никону — четыреста. Святейший хотел отдариться, но в скарбе не нашёл ничего достойного для новорождённого.

Взял кипарисовую доску, написал икону Иоанна Крестителя.

По вдохновению Святого Духа творил. Двух часов не прошло, как образ был готов, освещён, обложен серебряной ризой.

Повёз подарок и благословение царственному младенцу Иоанну архимандрит Акакий.

От Никона ему было наказано:

— Станут обо мне спрашивать, не будь уклончивым, говори, как есть: святейший ждёт суда правых; те, что едут, святейшему не судьи, сами перед Богом виновны и за многие грехи лишились патриарших кафедр.

Ужалил государя. Встрепенулся Приказ тайных дел, поскакали на Волгу самые скорые, самые ловкие подьячие. Одно им было велено узнать наверняка: «...держат ли едущие патриархи свои кафедры, и нет ли иных на их место, и от всех вселенских патриархов есть ли какой наказ с ними к великому государю?»

Заботы к заботам, радости к радостям. Рождение царственного младенца отворило двери тюрем. Архиерейский собор простил пока Никиту Добрынина. Привезли его из Угреши в Москву, допросили ещё раз и отпустили на все четыре стороны.

Дьяка Фёдора Иванова тоже перед собором поставили. Каялся с усердием, заподозрили в неискренности, отдали Павлу Крутицкому, а потом ради совершенного покаяния под начало старцев Покровского монастыря. Здесь Фёдор встретил Ивана с Прокопием, надоумил подать царю челобитную об освобождении «для всемирныя радости рождения царевича Ивана Алексеевича».

Разрешил царь участвовать в соборе вятскому владыке Александру, а вот старец Григорий Неронов не сдержался, нагрубил и под стражей был отправлен в ИосифоВоло-коламский монастырь под строгий присмотр «за церковный мятеж и освящённому собору за непокорение».

Для Аввакума перемены тоже не случилось. После поимки сыновей возле бойницы поставили охрану, в башню никого не допускали. Даже для князя Ивана Алексеевича Воротынского — двоюродного брата царя, боярина, дворецкого! — не посмели двери отворить. Иван Алексеевич денег давал сидельцу — ни-ни! Чего позволили — поклониться перед бойницей, постоять маленько. Аввакум князя видел, погоревал о нём, бедном.

В те дни иная была свобода у протопопа. Житие писал: «А егда в попах был, тогда имел у себя детей духовных много, — по се время сот с пять или шесть будет. Не почивая, аз, грешный, прилежа во церквах, и в домех, и на распутиях, по градам, и сёлам, ещё же и в царствующем граде и во стране сибирской проповедуя и уча слову Божию...»

Вспоминал жизнь свою, грешное и доброе, детей духовных, жестоких гонителей. Осторожен был, однако: не углядели бы тайника. Днём стерегут, как лютого зверя, по ночам прельщают дьявольски.

Сначала явился Дементий Башмаков. Говорил, как мёдом потчевал:

— Не томил бы ты, протопоп, государя! Не меньше твоего Бога боится. За терпение твоё, за великую верность Господу почитает тебя. Служить бы тебе в самой Благовещенской церкви, если бы унялся.

— Коли я верен Богу, как мне от него отступиться? — возразил Аввакум. — Никон, переменя обряд, переменил веру.

— Глупости говоришь! Пропадай ради упрямства! Упрямство тебе дороже Иисуса Христа и жизни, но ведь ты казнишь не одного себя — жену, детей.

— Господь, Дементий, побережёт гонимых. Я молюсь, чтоб Он, свет, истребил бы вдруг гонителей наших. Смерть не страшна ни мне, ни супруге моей, ни детям. Велика ли радость жить с отступниками?

— Ох, Аввакум! Золотое сердце у нашего царя, терпит он вас, неслухов, плачет о вас, но смотри, батька! На расправу он тоже горяч. Обидевшись — не прощает. Никон думал верёвки вить из доброго царя — прошибся. И ты не прошибись, батька.

— Страшен царь, да Бог страшней!

С тем и расстались.

Через день, опять-таки на ночь глядя, пожаловал в башню Артамон Матвеев с архимандритом.

Свечей принесли, как в церковь. Поставили три кресла. Сел Матвеев напротив Аввакума, в глаза поглядел. У самого лицо умное, взгляд понимающий.

— Не глупый же ты человек, батька! Отчего не хочешь никакой выгоды себе?

— Моя выгода на небеси!

— На небеси жизнь бесплотная. Иисус кровавыми слезами о жизни человеческой, о плоти своей плакал.

— Зачем вы ездите ко мне?

— Царь велит. Будь моя воля — давно бы тебя сжёг, чтоб другим соблазна не было.

— Гореть — великая мука, — сказал Аввакум, опустив голову. — Я ладонь себе жёг, гоня искушение. Больно.

— Вот и скажу царю, чтоб сжёг тебя.

— Скажи! — поднял голову Аввакум, на лице его была радость.

Артамон вздрогнул.

— Аввакум, ты смел, пока не в срубе.

— В срубе поздно ужасаться... Не ездите ко мне. Я от Бога не отступлю.

— Велю тебя за ребро на крюк повесить, тогда поглядим, какие песни запоёшь... Эй, молодцы!

Появились дети боярские. Повесили в башне верёвку. Привязали к верёвке железный, добела наточенный крюк.

— Покайся, несчастный! — подступил архимандрит к страстотерпцу, крестя троеперстным знамением.

Аввакум осенил себя крестом по-своему. Побледнел, нервно почёсывая в бороде.

— Боишься! — усмехнулся Артамон.

— Боюсь, ды ты не робей. Я потерплю.

Царский любимец хватил креслом о стену.

— Аввакум! Перекрестись, как вся Россия крестится. Карета у дверей, к царю тебя повезу. Вместе помолитесь, вместе за стол сядете.

— До крюка ближе. Казни, Артамон.

— Снять! — гаркнул на своих Матвеев.

Верёвку с крюком убрали. Принесли блюдо с куском осётра, кружку мёда, кружку вина.

— Помолись, протопоп, о царе и о царском семействе.

— Каждый день молюсь.

Ушли, оставив свечи. Аввакум отломил кусочек осётра — вкусно! Съел с хрящиком, запивая то мёдом, то вином. Погасил свечи. Несколько больших огарков спрятал. Хотел уж спать завалиться, Григорий Осипович Салов пришёл.

— Поехали, протопоп!

— Далеко ли?

— В Чудов монастырь велено доставить.

11

Являлся ли антихрист в 1666 году на Русскую землю? Народ угадывал сей мерзкий приход по многим признакам. Собаки бесились, колдуны и колдуньи устраивали на болотах сатанинские игрища. Зачервивела трава на лугах. Чёрное солнце заслонило белое. Страхи и слухи летали по городам и весям, как верховой огонь.

Мудрые, знающие люди высчитывали год конца света. Кто по книге «Откровения», кто по книге пророка Даниила. У Даниила об опустошительном нечестии сказано без намёков: будет длиться две тысячи триста вечеров и ночей.

У одних выходило: концу света быть в 1669 году, другие прибавляли тридцать три года — возраст Христа, — получался 1699 год, иные же к этому дальнему году прикладывали две тысячи триста дней. Выходило — конец света надо ждать в 1702 году.

Удивительно, никто из пророчествующих не попробовал отнять от года, когда Никон начал вводить новые обряды, год Крещения Руси, а ведь получается то самое страшное число: 1654 — 988 = 666.

Народ может быть суеверен. Редкий из государей не спрашивал о судьбе у гадалок и астрологов. Но царь — это царь, а власть — это власть. Власть — не суеверна, а уж от Бога ли она или от сатаны, знает небо да потомки. Потомки платят за грехи пращуров. Ивану Грозному Господь дал четырёх сыновей. Первого, Дмитрия, утопили младенцем; последнего, тоже Дмитрия, — зарезали. Умного Ивана Ивановича своей рукою убил. Власть досталась блаженному Фёдору. За великие грехи одного — Бог наказал всех Рюриковичей, подрубил корень древа{39}.

Сколько городов построил Борис Годунов{40}, сколько доброго сделал народу, растил сына Фёдора для России с бережением, окружал мудрыми учителями. Не отмылся от крови убиенного отрока. Заплатил за гибель гибелью. Юного Фёдора удавили, раздробив семенники.

Царь Алексей Михайлович{41} получил шапку Мономаха по наследству, был добрым в отца, кротким — в прабабушку царицу Анастасию. У благочестивого хозяина и слуги благочестивые. Проклятого, расстриженного Аввакума не казнили, но уговаривали.

В Чудовом монастыре митрополит Павел Крутицкий да Иларион, архиепископ рязанский, дали батьке почитать книгу «Хризовул», подарили скляницу малую с миром. Не слушая брани о новых обрядах, приказали слугам завязать ему глаза, а старый друг Иларион повёл его, упрямца, по каким-то лестницам, по тесным переходам, а когда повязку вдруг сняли, Аввакум увидел перед собой дивный белый свет Спаса в Силах. Господь золотою рукой благословлял, а с золотого лика смотрели золотые глаза Всеведущего.

И увидел Аввакум образ Богородицы. Был свет на лице её, Божественный свет Фаворский, и была надежда, преддверие дивной улыбки о Господе, Сыне Божием, за многую милость Его.

И увидел Аввакум Иоанна Крестителя, великого пророка, предтечу. Покойны били черты лица его, ангела пустыни, ибо уповал на милосердие последнего суда.

— Петрович! — шепнул Аввакуму Иларион. — Неужто твоё супротивничание стоит драгоценной благодати храма, где живёт Дух Святой?

Дрогнули плечи у железного, повернулся к Илариону — в слезах лицо. Обнял старого друга да и оттолкнул прочь.

— Господи! — повалился перед иконами. — Господи! Дай силы устоять! Пошли грешнику быть с тобою, Господи!

Опять отвезли батьку в Угрешу, да не забыли. На другой уже день приехал чудовский архимандрит Иоаким. Говорил с печалью, с болью:

— Аввакум, неужто тебе не страшно расстаться навсегда с Церковью? Старые обряды были священными и остаются священными, но Церковь к ним не вернётся. Зачем отлучаешь себя от общей молитвы, от благодати? Вспомни, батюшка, как у престола на литургии стоим. Вспомни, батюшка! Чего ради лишаешь себя общения с Духом Святым?

— Много я поплакал, сам себя отрешая от вашей Церкви, — признался Аввакум. — Не себя жалел, бедных попиков-недоучек и таких, как ты, зело ведающих. Будут тебе от царя чины и почести. Ослятю будешь водить вокруг Кремля... Бедный ты, бедный! Нет Господа в ваших храмах. Ладно бы вас, изменников, оставил, но ради греха пастырей оставил весь народ русский. Другому народу столько не претерпеть, как русакам, ибо любил нас Исус Христос. Скажи царю: плачет Аввакум по тебе, Михалыч, по народу русскому. Ныне страдает и через триста лет не выстрадает своего отступничества.

Уехал Иоаким. Что ещё можно было сказать неистовому? Собор принял окончательное постановление об Аввакуме: «Клеветник и мятежник, паче же злобу злобе прилагая, укори в лице весь освящённый собор, вся неправославным нарицая».

Приехал в Угрешу, в башню неистового Артамон Матвеев. Записал Аввакум о том приезде в «Житии»: «И Артамон, говоря много, учнёт грозить смертью. И я говорил: смерть мужю покой есть, и смерть грехом опона (завеса, — В. Б.), не грози мне смертию; не боюсь телесный смерти, но разве греховный... И пошед спросил: «что, стар, сказать государю?» И я ему: «скажи ему мир и спасение, и телесное здравие».

Ещё через день Артамон приехал с Симеоном Полоцким. Читаем в «Житии»: «...зело было стязание много: разошлись, яки пьяни, не могли и поесть после крику. Старец мне говорил: «острота, острота телесного ума! Да лихо упрямство, а сё не умеет наука!» И я в то время плюнул, глаголя: «сердит я есмь на диавола, воюющаго в вас, понеже со диаволом исповедуеши едину веру». И говорил я ему: «ты ищешь в словопрении высокия науки, а я прошу у Христа моего поклонами и слезами: и мне кое общение, яко свету со тьмою, или яко Христу с Велиаром (имя дьявола. — В. Б.). И ему стыдно стало, и против того сквозь зубов молвил: «нам-де с тобою не сообщно».

Диво дивное! Не у непокорного сил не стало, изнемогли тюремщики. Полуголова Салов ударил со своими товарищами челом государю: смени, Бога ради!

2 сентября, отпраздновав Новый год, Алексей Михайлович указал отослать Аввакума в Пафнутьев монастырь под начало игумена Парфения. Парфению же была отправлена «память»: «беречь лютого раскольника накрепко с великим опасением, чтоб он с тюрьмы не ушёл и дурна никакова б над собою не учинил, и чернил и бумаги ему не давать, и никого к нему пускати не велеть, а корму давать как и прочим колодникам».

5 сентября, на Захария и Елисавету — родителей Иоанна Предтечи, — Григорий Осипович Салов с десятником, тремя стрельцами, двумя денщиками привёз Аввакума в Боровск.

Обитель знакомая, а встретили хуже собаки бродячей.

12

Новый корабль Енафы был до того ладен и чист, что его наняли везти вселенских патриархов. Имя «Пестун» дали кораблю ради фигурок медвежат на носу. Вид у корабля был весёлый, потому и приглянулся Макарию Антиохийскому, чёрному патриарху. Тёмен был лик у святейшего. Из жаркой, из сухой страны пришёл. Обилие воды в матушке-Волге его изумляло. Любил с сыном своим архидьяконом Павлом посидеть на корме, любуясь далями.

Савва близко к патриарху не подходил, не велено. Со стороны к чужеземцам приглядывался. Сначала без меры был рад, приняв на борт святейшего со святителями. Забыл о своей досаде: пришлось-таки взвалить на себя корабельные дела. У Енафы — дитя.

На широкой воде прибывает в человеке души. Небо, вода, земля и ты, грешник, перед небом, перед водою, землёю. С патриархом к Богу ближе. Благословляет Господь Енафино дело. Небось одна баба на всю Волгу — корабельщица.

Вспоминалось Савве житьё у пустынника Епифания. Неудавшееся столпничество. Где теперь тот ласковый человек, любивший Бога больше, чем себя? Неужто так и живёт в одиночестве, беседуя с ангелами да с комарьём?

Поглядывая на темноликих монахов, с острыми взорами чёрных сверкающих глаз, величавых, рослых, Савва со своими корабельщиками не ради указа страшился быть близко от святых людей, себя самого было стыдно.

Кормщик Игнат шептал Савве:

— Как нам-то молиться? Весь день нельзя, а помалу — не осердился бы святейший. Господи, избавь от мели нежданной, от ветра противного, от бури.

Приметил любимое место Макария. Своими руками смастерил два славных креслица, к палубе прикрепил намертво. Патриарх на заботу улыбнулся, подарил Игнату крестик. Не русский — четырёхконечный, но не крыж, а иной, вписанный в круг, сирийский.

В первый день плавания корабельщики поднялись чуть свет, на заутреню, но святейший и его монахи-челядники почивали. Поднялись поздно, помолились быстро, зато долго кушали, а когда пристали к берегу в большом селении, монахи отправились не со святейшим в церковь, а на базар, продавать излишек питья и корма, отпускаемых Макарию и архиепископу Синайской горы Анании.

Встречали патриархов повсюду, как царей не встречают. Стар и млад приходили в церкви. Не вместившись, стояла на площади, ожидая благословения, стремясь хоть что-то пожертвовать светочам Востока.

Скоро кораблик превратился не в церковь под парусом, а в лавку. Монахи бойко торговали, ещё бойчее покупали, сбивая цену, уговаривая быть посговорчивее ради Божьего дела.

Почтение к гостям поиссякло и у Саввы, и у корабельщиков.

Однажды утром, пока святейший спал, Савва занял его кресло.

«Пестун» шёл первым в караване кораблей. Вдруг на берегу показались всадники: дали знак причаливать.

Прибыл от великого государя полуголова московских стрельцов, подьячий Приказа тайных дел Порфирий Оловянников. Алексей Михайлович сообщал о дозволении идти патриархам сухим путём не из Симбирска, а из Саратова. Иподьякону же Мелетию надлежало мчать к Москве без всякого мешканья для тайных государственных дел.

Корабли, приняв Оловянникова, через полчаса хода опять пристали к берегу в большом степном селе.

Приняли патриархи хлеб-соль, осётра, стерлядь, по три волчьи шкуры. Отслужили обедню в местной церкви, а после службы, как повелось, принимали челобития и тут же чинили скорый розыск и суд.

Подала извет на местного дьякона вдова. Во хмелю дьякон изнасиловал и саму вдову, и её старшую дочь. Приставал к двум отроковицам, еле отбили.

О дьяконе патриархи спросили.

— Гуляка! — сказали люди. — Дурной, но уж очень хорошо поёт!

Спросили святейшие священника: знал ли о постыдных деяниях дьякона?

— Как не знать, — посокрушался простоватый поп, — в селе, как в избе, обо всех всё ведомо.

Патриархи позвали дьякона, но тот успел переплыть на другой берег реки и убежал.

Тогда патриархи остригли попа. Знал о злодействах своего подчинённого и помалкивал, до службы допускал.

Батюшка был человек незлобивый, люди плакали, как его расстригали. Но что поделаешь — виновен, а судьи — вселенские патриархи!

Савва хоть и любил справедливость, однако поглядывал на своего великого гостя искоса. Сукина сына дьякона мало в цепи заковать, а попавший под горячую руку поп хоть и виновен, да велик ли спрос с него, с Божьего одуванчика? Без попа и без дьякона оставили церковь непрошеные судьи. Уж больно величаются перед русскими людьми. За дикарей почитают. Разохотились поучать, уличать, в дома заходят, как к себе. Несколько семейств приказали пороть за жирные щи в постный день.

Из-за усердия патриархов больше стояли, чем плыли.

Только 6 августа были в Царицыне и только 20-го — в Саратове.

Здесь обнаружилось: под патриархов, под их людей, под их рухлядь нужно не меньше четырёхсот подвод.

Решили плыть дальше, до Симбирска, где заранее власти -должны приготовить добрые телеги, пристойные кареты, справных лошадей.

Симбирская гора показалась 16 сентября. Увидев корабли, в городе ударили в колокола.

Встречали святейших и святителей великим крестным ходом. Этот поход в гору был для восточных людей немалым испытанием, но оба патриарха люди не старые, выдержали сие достойно.

В соборной церкви Макарий и Паисий обнаружили, что служат в Симбирске по старым служебникам, протопоп Никифор и его паства знаменуют себя, складывая перст к персту.

Расправа была скорее скорого. На литургии остригли, прокляли, приказали воеводе отправить ослушника в тюрьму. Воевода хоть и удивился хозяйничанью гостей, но перечить им поостерёгся.

Патриархи, как повелось у них в дороге, принимали подарки и челобития. По челобитию вызвали на суд дьякона девичьего монастыря Фому. С монашенкой шалил, забрюхатила. Фому остригли, о монашенке забыли.

Выгружать своё добро с кораблей святейшие не торопились. Савва сердился: за найм корабля заплачена ему была треть, остальное обещали отдать хлебом из государевых сел.

Монахи распродавали всё, что им пожертвовали, но торговля шла плохо. Тогда Савва махнул рукой, купил у монахов вино, хлеб, рыбу, шкуры и поплыл вверх, торопясь к Енафе и маленькому Малаху. За торговлю свою было ему стыдно: и мошне ущерб, и душе, будто в отхожую яму ухнул. Ложь патриаршей святости — бараньи повадки мужиков и баб. Попики-то ещё хуже, дрожат перед пришлыми, дуреют. Епифания вспоминал.

Савва — в одну сторону, патриархи на пятистах возах — в другую. Выступили из Симбирска 25 сентября, 30-го были в Алатыре, день отдохнули и отправились в Арзамас.

В Арзамасе расстригли попа Михаила.

Иподьякон Мелетий, успевший сгонять в стольный град, получил в Арзамасе сердитое письмо Алексея Михайловича: «Нам, великому государю, ведомо учинилось, что вселенские патриархи везут с собой из Астрахани к Москве Печатного двора наборщика Ивана Лаврентьева, которого по нашему... указу велено сослать из Астрахани на Терек за воровство, что он... на Печатном дворе завёл латинское воровское согласие и римские многие соблазны. Да они ж везут с собою к Москве человека Шорина Ивашку Туркина, который писал к воровским казакам воровские грамотки. И по тем его воровским Ивашковым грамоткам те казаки наш, великого государя, насад (большой торговый корабль. — В. Б.) и торговых многих людей суды пограбили и многих людей побили до смерти. И тебе б им, вселенским патриархам, говорить о том, чтоб они с нами, великим государем, не ссорились, тех воров, Ивашку Лаврентьева и Ивашку Туркина, с собою к Москве не возили».

У патриархов в обозе кроме двух неугодных царю людей ехало сверх свиты ещё двадцать человек. Осторожным речам Мелетия об Ивашках не вняли. Царь на то и не надеялся. Отправил к гостям Артамона Матвеева, наказав ему узнать доподлинно, каких людей везут с собой Макарий и Паисий, а главное, есть ли у них грамоты на патриаршества, патриархи ли они? Проведывать сие Артамон должен был осторожно, в разговорах, «неявным обычаем».

Из Арзамаса трёхвёрстный обоз святейших вышел 6 октября. 9-го был в Муроме, а 20-го Артамон Матвеев встретил патриархов в селе Судогде, в двадцати вёрстах от Владимира.

13

Готовясь к пришествию вселенских патриархов, царь не оставлял надежды всех отпавших от Церкви вернуть в её лоно. Не на кнут уповал — на пряники.

Федосье Прокопьевне Морозовой вернул ради праздника Покрова Богородицы отобранные подмосковные имения.

К Аввакуму в Пафнутьев монастырь приехал дьякон Кузьма, уже бывший однажды в уговорщиках. С Кузьмой прислали подьячего Патриаршего приказа Василия Васильева.

— С радостью тебя, батька! — весело объявил подьячий, втиснувшись в краснокирпичную келью-щель. — Твоих сыновей из Покровского монастыря отпустили.

— Покаялись, что ли? — спросил Аввакум.

— Поручную запись с них взяли: «ложных слов отца по Москве не пускать».

— Кто же поручился за них?

— Монастырский старец Федосий Детков, серебряник Барашевской слободы Влас, поп Герасим из церкви Дмитрия Солунского... Многие. Тебя, батька, любят.

Дьякон Кузьма, задохнувшись от жара, принялся скидывать с себя одежонку: кафтан, сапоги, а подумал-подумал — и рясу стащил.

— Тебя, батька, выжаривают, что ли?

— Греют. Это ведь не стена, печка. Иноки хлебушек испекли. Они меня духом кормят, а иной раз крошек хлебных дадут. Живу, как воробей.

— Хочешь, ещё обрадую? — спросил Кузьма.

— Обрадуй.

— Дьякон Фёдор убежал из Покровского монастыря. Хватились, пришли к нему домой — ни жены, ни детушек. Всем семейством утёк.

Аввакум зевнул, перекрестил рот.

— От сатаны не убежишь.

— Фёдор не от сатаны скрылся — от царя.

— Не бегать нужно — терпеть. Меня, аки льва, стерегут, — звякнул цепью. — Не собираюсь бежать, господа. Вам, гонителям, я, грешный, хуже бревна в глазу.

— Ты, батька, человек разумный. Отчего не покоришься, не пойму? Уважь, покорись притворно да и живи себе. Плетью обуха не перешибёшь!

Подьячий, отирая пот, сказал Кузьме:

— Ты поучи батьку, поучи. Пойду продышусь. Нестерпимо у тебя, протопоп.

— Нестерпимо, — согласился Аввакум. — Теперь от жара, а когда не топят — от холода.

Васильев, пошатываясь, поспешил на улицу.

— Ты, батюшка, не отступай от старого благочестия! — прошептал Кузьма. — Велик будешь у Христа человек, коли до конца претерпишь. На нас не гляди! Погибшие людишки!

— Коли старая вера тебе люба, зачем лицемеришься?! — удивился Аввакум. — Страшно в тесноте сидеть, в духоте? Голодно по-птичьи хлебные крошки клевать?

— Я ради Никона отрёкся от Христа! Опутал меня, волк! Своей охотой ему служил.

— Поглядеть на тебя — добрый человек. А ты — Янус[44].

— Янус, батюшка, Янус. Обо мне речь молчит. На тебя надежда. Не отступай, батька! Спаси святую Русь.

Заплакал Аввакум. Благословил хитрого Кузьму.

Игумен Парфений был в Москве. Царь позвал его готовить Большой собор. Монастырскими делами заправлял келарь Никодим.

Васильев и Кузьма, видно, круто поговорили с келарем. Перевели Аввакума из запечья в иную келью, в каменный мешок. Подтопок без трубы, дым в окошко вытягивает, а келарь, срывая зло на сидельце, келейную дверь приказал завалить землёй, окно замазать.

Ладно бы не подумавши! Так нет, пришёл, поглядел, покричал в продух:

— В своём же говне утонешь! — И тотчас продух заделали.

Опустился Аввакум на пол, ибо не было в келье ни лавки, ни соломы, закрыл глаза и увидел перед собою открытую книгу и стал читать как по писаному:

«...подошёл к Нему человек и, преклоняя перед Ним колени, сказал: Господи! помилуй сына моего; он в новолуния беснуется и тяжко страдает, ибо часто бросается в огонь и часто в воду, я приводил его к ученикам Твоим, и они не могли исцелить его. Исус же, отвечая, сказал: о, род неверный и развращённый! Доколе буду с вами? доколе буду терпеть вас?..»

Так вдруг захотелось, чтоб избавил Господь от тюрьмы, погасли строки и буквы.

— Господи! — воскликнул Аввакум. — Разорви сердце моё, ибо беду мою уподобляю Твоим страданиям. Грешен, Господи! Готов вопрошать мучителей моих: «Доколе буду с вами? Доколе буду терпеть вас?»

Заплакал от непереносимого отчаянья.

14

В воздухе летел снежок, когда на отдание праздника Воздвижения Животворящего Креста Господня 21 сентября вселенские патриархи вошли в славный город Владимир.

Вечерню служили в древнем Успенском соборе.

Дивились восточные люди красоте древнего русского города. В храмах, как в раю: Господь, Богородица, ангелы, святые подвижники. Написаны дивными живыми красками. Свет от икон и росписей, духовный свет, озаряющий души. Изумлялись гости благородству каменных узоров Дмитровского собора.

Молебствовали возле раки святого Александра Невского, много утешив горожан и деревенский народ, пришедший во Владимир получить благословение через святейших от земли, где остановилась звезда Вифлеема.

Возили патриархов в Боголюбово, в храм на Нерли. Гости томились — до Москвы рукой подать, а долгому хождению конца нет. Да что поделаешь, Артамон Матвеев имел от Алексея Михайловича наказ идти с патриархами тише. На последнем стане в селе Ивановском святейшим назначено быть 1 ноября, на бессребреников и чудотворцев Косьму и Дамиана.

Через Золотые ворота патриарший поезд прошёл 24 октября и 29-го был в Рогоже. Там патриархов встречали думный дворянин Иван Богданович Хитрово и архимандрит владимирского Рождественского монастыря Филарет.

Огорошили патриархи встречальщиков. На вопрос Ивана Богдановича, что нужно изготовить в стольном граде ради великого пришествия, кир Паисий Александрийский сказал:

— Мы в пути долгое время, наши мантии поистрепались, поистёрлись. Пусть великий государь прикажет, пришлёт для всех нас, патриархов, архиереев и священства, пятьдесят мантий.

Кир Макарий Антиохийский согласился с Паисием:

— Красота мантий нужна не для возвеличивания нашего достоинства, но для красоты службы Господу и Царице Небесной. И пусть великий государь прикажет своим слугам, чтобы приготовили судебную палату, где бы нам вершить суд.

Привёз Хитрово Алексею Михайловичу уж такое лицо, хоть квашню квась!

— Кого судить собираются?! — ахнул государь, растерянно оглядывая сподвижников. — Неужто про Никона узнали? А ну-ка скачите, везите Мелетия.

Митрополит газскйй Паисий сидел с отрешённым лицом.

— Владыка, посоветуй, что делать, — обратился царь к главному затейнику всего действа.

Паисий поднялся с лавки, трижды, в ноги, поклонился Алексею Михайловичу и нежданно подал ему челобитие.

Дьяк Алмаз Иванов прочитал:

— «Я пришёл в Москву не для того, чтобы спорить с Никоном или судить его, но для облегчения моей епархии от долга, на ней тяготеющего. Я принял щедрую милостыню твою, которой половину украл вор Агафангел: предаю его вечному проклятию как нового Иуду! Прошу отпустить меня, пока не съедется в Москву весь собор. Если столько натерпелся я прежде собора, то чего натерплюсь после собора? Довольно, всемилостивейший царь! Довольно! Не могу больше служить твоей святой палате. Отпусти раба своего, отпусти! Как вольный, незваный пришёл я сюда, так пусть вольно мне будет и отъехать отсюда в свою митрополию».

Знал хитроумный толкователь писаний и правил: Алексей Михайлович, соорудивший собор 1660 года его мыслью и его проворством, не отпустит такого советника в решительное для Русской Церкви и для всего царства время. Но коли оставит, так и заступится перед приезжими патриархами, которые прежде Никона могут осудить его. Делишки за Паисием Лигаридом числились самые тёмные, и на Востоке об этом знали.

Алексей Михайлович не понял тонкой игры газского владыки.

— Закончим суд над Никоном, награжу и отпущу! — отставил челобитную Алексей Михайлович.

— Боюсь, великий государь: моё пребывание только осложнит дело. Не меня ли хотят судить патриархи? Много ведь чего сыщут. Отпусти, Бога ради!

— Сиди! — рассердился царь. — Не ради тебя ехали... Подождём Мелетия, допросим как следует.

И сидели, не расходились, пока не явился иподьякон.

Спрашивал Мелетия боярин Никита Иванович Одоевский:

— Скажи не лукавствуя, знают ли вселенские патриархи, чего ради позвал их в Москву великий государь? О суде над Никоном знают?

— Ни единый человек о Никоне патриархам не говорил, — ответил Мелетий. — Но святейший до моего похода на Восток писал в Константинополь и в другие места о том, что его нельзя судить за уход. Об этом патриархи знают.

— Смотрел ли стрелецкий голова Матвеев за воеводами, за приказными людьми, когда они подходили под благословение к патриархам? — спросил царь.

— Смотрел, великий государь! Всюду, где были святейшие, был и твой слуга Матвеев.

— Господи, будь милостив к нам, грешным! — воскликнул Алексей Михайлович.

Мелетия отпустили. Спохватились, вернули, приказали узнать у патриархов, сколько встреч делать, дабы не умалить по неведенью их достоинства.

— Довольно пугаться! — сказал наконец царь — Пришла пора многой радости. Патриархи святого Востока у стен града нашего. Не платье — души приготовляйте для встречи.

А самому нет покоя. Побежал в Столовую палату смотреть патриаршие кресла. Живописцу Кондрату Ивлеву для золочения маковок было отпущено двести листов сусального золота. Да ещё сто для большого стола, за которым патриархам сидеть. На этот стол одного сурику кашинского было куплено четырнадцать фунтов. Кресла — как троны, стол — как престол.

Поглядел государь лавки, хорошо ли сукном обиты, поглядел столы, приготовленные для пира. Всё было лепо. И вдруг подумал: «А ведь опять-таки для собинного друга стараюсь».

15

Москва охорашивалась, как вдова перед новым замужеством. Суетился царь, перебирали свои грешки церковные иерархи. Страшились честного суда.

Ждали восточных патриархов раскольники, иные верили: за истину истинно благочестивые пастыри заступятся, благословят правых, ложь назовут ложью.

Беспокойство всколебало воздух над Россией. В дремучем лесу, в отгороженной от мира болотами, дикими зверями, чащобами, рекой, в Виданьской пустыни встрепенулся кроткий старец Епифаний. Мало кто знал об этом молитвеннике.

Разве что Савва вспомнил, досадуя на патриархов — не увидел в их жизни ни святости, ни благочестия. У Епифания в пустыньке Савва искал у Бога прощения за свою мирскую жизнь. Ненадолго хватило...

Годы с той поры минули, а Епифаний смиренно молился, не помышляя об иной для себя жизни, с бесами воевал, но иное было написано на скрижалях его судьбы.

Явился ему во сне соловецкий архимандрит Илья, у которого постригался в иноческий образ. При жизни был Илья суров и на небе не смягчился.

Подошёл к изголовью спящего и сказал строго:

«Лежишь! Богу молиться умаялся. По молитвам Бог даёт. А благочестие-то зело захудало на Русской земле. Захудал царь. Вставай, Епифаний! Не ленись. Пиши книги, обличай нечестивого царя! Да обожжёт гордого смиренное Слово, да опамятуется, обратится к истинной вере Христовой, к старой вере отцов. Спаси царя, инок! Не надейся на архипастырей, ни на кого святого дела не перекладывай. И ты — ответчик!»

Вложил в правую руку перо и пропал.

Проснулся Епифаний, пальцы сложены, будто перо держат.

Слава Богу, были и бумага и чернила. Пошёл на берег реки, насобирал перьев, оброненных птицами. Сел книги писать против отступничества, спасать мир от злого греха.

И сидя этак, под оконцем, складывая слово к слову, истину к истине, услышал он однажды — едет кто-то. Думал, почудилось. А под окном — крестьянин.

Постучать не посмел, от страха Божьего едва лепечет:

— Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас.

— Аминь, — сказал Епифаний. — Что тебе надобно?

— Отче святый! Господине! Прислан аз к тебе Богом. Привёз тебе хлеб да четверик ржи. Возьми денег, елико хочеши, но, Бога ради, сделай мне крест Христов. Брусье тоже привёз.

Изумился Епифаний таким речам. Спросил:

— Рабе Божий! Каким же образом прислан ты ко мне, грешному? Далече ли живёшь от моей пустыни?

— Зима ныне ранняя, дорога хоть и ломкая, а держит. Зимой до тебя вёрст сорок, летом вдвое. За болотами живу, за страшными порогами. Есть у меня жена, чада. Весной землю пашу, зимой зверя ловлю, осенью — птицу.

— Человек, знать, ты умелый. Отчего же сам не сделаешь крест?

— Э, нет, отче!.. Изволь выслушать.

— Заходи в избу.

— Нельзя мне к тебе! Хоть и дал Бог зверя и птицу человеку на пропитание, да ведь живая кровь. Много я её пролил... За жадность мою, за ненадобные убийства, было дело, пропала моя охота. Хожу по лесам — и ни оленя, ни лисицы, ни куницы, ни зайца, ни тетерева. Изнемог я, святой отец. Никогда такого со мною не было, даже в юношах, когда начинал полесовати... И послушай-ка! Есть в наших-то местах дивный остров. Зело велик и красен, на нём скот пасём. Многие люди говорят: на сем острове быти монастырю, пустыни, церкви. И ещё говорят: хотя бы какой боголюбец крест Христов здесь поставил! Те слова пали на моё сердце, возгорелась душа огнём Божественным. Взмолился: «Господи! Дай мне лов днесь, а я Тебе, свету, на поклонение православным христианам поставлю крест». И, когда свёл очи с неба на землю — о чудо несказанное! — увидел барана, да огромного! Подошёл к нему, взял за рога, в деревню привёл. Откуда явился, неведомо. И охота пошла, а вот ставить крест — ох, Господи! — не поторопился. С недели на неделю откладывал. Да в един из дней пришёл с поля, лёг отдохнуть и вижу — отворилась дверь и вошёл в избу муж святолепен, весь бел, в белых ризах, стал передо мной и сказал: «Человече, забыл обещание своё о кресте?» Рек я ему: «Отче святый, не умею креста сделать». И было мне сказано: «Иди на Суну-реку, на Виданьский остров, там, в пустыне, живёт старец именем Епифаний. Он сделает тебе крест». И невидим стал. Я же от сна поднялся, принёс тотчас бревно в избу, обрусил, просушил и вот, дождавшись пути, привёз, господине, тебе. Возьми хлеб, рожь, деньги, но исполни обещание моё!

— Неужто ближе моего нет грамотных людей?

— Есть у нас погост в шести вёрстах. Там и поп, и дьякон, да не к ним послан — к тебе, за сорок вёрст.

Взял Епифаний хлеб и рожь, а денег не принял.

Подпоясал рясу, наточил топор и принялся за дело. Два дня работал. Вырезал слова на кресте, устроил кровлю, расписал её. Помолился перед крестом с охотником. Потом крест разобрал, сложил на дровни, отпустил приезжего с миром.

Не ведал Епифаний: себе воздвиг он крест, ибо ещё за два дня до приезда охотника закончил своё писание сильными вдохновенными словами. И возрадовался: вдохновенное слово царских ушей не минует. Быстрёхонько собрался и пошёл по реке к людям, к дороге, а по дороге — в Москву. Правду нёс, спасение.

О ту пору попа Лазаря везли из Пустозерска под крепкой стражей, всё туда же, где дороги сходятся, в стольный град.

Не ведал поп Лазарь: везут его ради соединения с горемыками Аввакумом, дьяконом Фёдором, с пустынножителем Епифанием на жизнь вечную у Бога да в памяти русских людей, сколько им отпущено Господом земной славы.

16

2 ноября 1666 года Москва встречала долгожданных, желанных, великих гостей: святейшего Паисия, папу и патриарха великого Божия града Александрии и всея Вселенной судию; святейшего Макария, патриарха Божия града великой Антиохии и всего Востока; митрополитов Константинопольского патриархата Филофея Трапезундского и Даниила Варнского, архиепископа Даниила Погонианского; Иерусалимского патриархата архиепископа Синайской горы Ананию...

Перед Земляным валом у Покровских ворот восточных патриархов, митрополитов, священство приветствовал Павел Крутицкий, имевший титул митрополита сарского и подонского, а с ним ранее прибывшие в Москву митрополиты Константинопольского патриархата Григорий Никейский и Козьма Амасийский, три архиепископа, епископ, игумены, монахи, белые попы.

Величавый дородный Павел облобызал гостей под ликующий трезвон всех колоколов стольного града. Казалось, небо поёт, все птицы поднялись, все люди вышли из домов.

Филипп-бешеный, в цепях, с камнем на шее, рвался к святейшим, щёлкая зубами и крича одно и то же:

— Волки прискакали! Волки!

Стрельцы поймали бешеного, связали, заткнули рот тряпкой.

Колокола вдруг умолкли, Павел сказал велеречивое приветствие, выслушал ответ, хоругви и кресты поднялись, колокола зазвонили, и шествие двинулось в Москву между рядами стрельцов, за которыми стояла тесная толпа народу.

Люди падали на колени, протягивали патриархам младенцев для благословения, проливали слёзы радости.

Вторая встреча была на Лобном месте. Патриархов приветствовали митрополит казанский Лаврентий и митрополит сербский Феодосий, один архиепископ, один епископ.

Опять были речи, пение псалмов, клики толпы и вопль юродивого Киприана:

— Волки прискакали! Заткните, люди, уши — волки сожрут ваши мозги!

Киприана крепко стукнули, в беспамятство впал.

В толпе были дети Аввакума.

Прокопий сказал брату, показывая на сверкающее ризами шествие:

— Наш батюшка мог бы с ними идти.

— Дурак! — огорчился Иван. — Наш батюшка — не отступник, а это всё — призраки.

— Протри глаза, братец! Патриархи под крестами, со святыми иконами. Грех величать святейших призраками.

— Уж не побежишь ли ты к никонианам?

— Не побегу, Ваня. А за отца мне горько.

— Батюшка бы тебя до смерти зашиб, а я разок только шмякну.

И шмякнул. Прокопий с ног слетел.

Люди схватили братьев за руки, стыдили:

— В такой праздник драку затеяли.

Шествие между тем через Спасские ворота прошло в Кремль. У соборной церкви Успения Паисия и Макария и пришедших с ними приветствовали митрополиты новгородский Питирим, ростовский Иона, газский Паисий Лигарид, архиепископ рязанский Иларион, епископ черниговский Лазарь Баранович.

И здесь был крик.

— Волки прискакали! Плачь, Москва! Плачь, народ русский! Плачь, царь-государь! — юродивый Фёдор кричал сие с колокольни Ивана Великого, уняли его дюжие звонари, посчитали ему рёбра с усердием, еле отдышался...

Патриархи клики, может, и слышали, да не поняли... Видели общее ликование.

Святейших и всё великое посольство святого Востока проводили с молебственным пением на Кириллово подворье, разместили, оставили отдыхать с дороги.

Алексей Михайлович, утомлённый торжеством, придя к себе наверх, не забыл кликнуть Дементия Башмакова, приказал:

— Отправь к Никону кого-нибудь из подьячих. Пусть на словах передадут: «Ты хотел суда святейших, судьи пришли, и с ними судья всея Вселенной».

Царица Мария Ильинична радовалась приходу восточных патриархов:

— Слава Богу! Отставишь теперь от себя церковные дела. А то и не поймёшь: царь ли ты али папа?

— Я, голубушка, помазанник Божий! — строго сказал Алексей Михайлович. — Мне церковных дел нельзя совсем от себя отставить. Перед Господом за церковное благолепие ответчик.

— Неужто так понравились тебе поповские свары?

— А ведь ты дура дурой! — вскипел Алексей Михайлович.

— У святейших, что ли, научился жену хаять? — не сдержалась и Мария Ильинична.

— Дура! У святейших жён не бывает!

— И верно, дура, — согласилась царица.

Алексей Михайлович тотчас и простыл:

— Прости, Бога ради! Господи! Отгони от меня дьявола! В такой дивный день грешу.

Трижды плюнул: налево и перед собой. Мария Ильинична тоже поплевала. Помолились, поцеловались, поплакали.

17

4 ноября, выказывая величайшее почтение, через единый день по пришествии великий государь принял патриархов в Грановитой палате. Красное царское слово было истинно золотым, достойным багрянородного.

— «Вас благочестие, яко самих святых верховных апостол, приемлем! — восклицал в сильном волнении Алексей Михайлович, перехватив восторженные взоры Симеона Полоцкого. — Любезно, аки ангелов Божиих объемлем! Верующе, аки всесильного монарха всемощный промысл вашим зде архиераршеским пречестным пришествием всяко в верных сомнение искоренити, всяко желаемое благочестивым благое исправление насадити и благочестно, еже паче солнца в нашей державе сияет, известными свидетелями быти и святую российскую Церковь и всех верных возвеселити, утешити. О святая и пречестная двоице! Что вас наречём, толик душеспасительный труд подъемщих? Херувимы ли, яко на вас почил есть Христос? Серафимы ли, яко непрестанно прославляете его?»

И много ещё сказал, удивляя даже Макария, который был гостем царя одиннадцать лет тому назад{42}.

Макарий за годы разлуки усох, ещё больше потемнел, стал выше, взором — пророк. Алексей же Михайлович превратился в тучную сдобу, опушённую золотистой бородой. Румяное лицо расплылось, превратилось в солнышко, руки сделались пухлыми, а смотрел так же — с радостью, ища в людях ответной сердечности, разгадывая умными глазами сокровенное в сокровище души.

«Он всё ещё дитя», — подумал Макарий о царе.

«Антиохиец зело рад, что снова встретился со мною», — польстил себе Алексей Михайлович, благожелательно взглядывая на Макария и пристальней, привыкая, на Паисия.

Судья всея Вселенной ростом был пониже антиохийца, но всё в нём дышало совершенством: лицо золотистое безупречной красоты, глаза — чёрные алмазы, волосы, как ночь, а вместо Млечного Пути серебряная прядь. Такая же прядь, водопадом, в бороде, изумительно опрятной, льющейся, как шёлк. Прекрасный лоб, точёные брови, ресницы опахалами.

«С такого лица воду бы пить», — подумал Алексей Михайлович.

Выслушал ответные приветствия, пригласил гостей на пиршество.

Это был последний беззаботный день перед маетою суда.

5 ноября в шестом часу ночи патриархов позвали к великому государю.

Говорил с ними с глазу на глаз, отпустил в десятом часу. Никто к этому разговору, кроме толмача, допущен не был. Патриархи согласились судить Никона, согласились взять в помощники Паисия Лигарида, Павла Крутицкого, Илариона Рязанского и посоветовали царю отстранить от участия в соборе Епифания Славеницкого: человек он больших познаний, но написал «Деяние», восхваляя и защищая бывшего патриарха.

7 ноября свершилось. В Столовой палате дворца открылся Большой собор. Такого собора Россия не знала.

Присутствовали: царь, Боярская Дума, окольничие, думные люди.

На золочёных тронах восседали кир Паисий, папа и патриарх Александрии, судья всея Вселенной, кир Макарий, патриарх Антиохии и всего Востока.

Константинопольский патриархат представляли митрополиты Григорий Никейский, Козьма Амасийский, Филофей Трапезундский, Феофан Хиосский, Даниил Варнский, Афанасий Иконийский, находящийся под запретом, а потому без мантии, архиепископ Манассия Погонийский. Иерусалимский патриархат и святую Палестину свидетельствовали митрополит Паисий Газский, архиепископ Синайской горы Анания. Сербскую митрополию — митрополит Феодосий да епископ Иоаким. Грузинскую — Епифаний. Украинскую — местоблюститель киевского митрополита Мефодий, епископ Мстиславский, и Лазарь Баранович, епископ черниговский.

Были все русские архипастыри: наречённый, но пока что не поставленный, не помазанный патриарх Иоасаф, митрополиты Питирим Новгородский, Лаврентий Казанский, Иона Ростовский, Павел Крутицкий, Сарский, Феодосий Белгородский, архиепископы Симон Вологодский, Филарет Смоленский, Стефан Суздальский, Иларион Рязанский, Иоасаф Тверской, Иосиф Астраханский, Арсений Псковский, епископы Александр Вятский, Мисаил Коломенский. Тридцать архимандритов и игумнов русских монастырей, а также архимандрит Александрийского патриархата Матфей и протосингел Венедикт, игумен Леонтий, архимандрит со святого Афона Дионисий. Двенадцать московских протоиереев.

Первым говорил царь Алексей Михайлович. Он поведал собору об уходе святейшего Никона из Москвы, об оставлении им патриаршества, которое вдовствует вот уже девять лет.

Архиереи и бояре подали судьям «скаски» (так назывались официальные документы) о проступках Никона перед Русской Церковью, о его виновности перед монастырями, перед отдельными лицами, выписки из церковных правил, попранных Никоном, а Паисий Лигарид предъявил для рассмотрения пространный обвинительный акт.

— «Внемлите, племена народов, главы Церкви, равноангельные архиереи, небесные и земные чины и стихии, которых и Моисей призывает во свидетельство, — внемлите! — витийствовал Лигарид на языке вечности, на латыни. — Я открою вам, праведным судиям, козни бывшего патриарха Никона».

Эти козни заезжий искатель благ, добровольно взявший на себя роль следователя, видел в устремлениях Никона и в гордыне: собирался произвести себя в «папы», хотя на этот сан право имеет в Православной Церкви один александрийский патриарх, собирался отнять у Константинопольского патриархата Киевскую митрополию, носил красные скрижали вместо синих, по двадцать раз за литургию менял облачения, уподобляя себя Всевышнему; расчёсывался в алтаре перед зеркалом; запёршись, считал деньги и меха...

Множество дел, представленных судьям, требовало тщательного рассмотрения, а потому заседание было закрыто.

Москва жила собором, а на Смоленщине, в мало кому ведомом селении Андрусово безупречный Ордин-Нащокин бился за будущее России, за прочный мир, за величие царства, за жизнь, достойную памяти потомков.

18

Афанасий Лаврентьевич, выйдя поутру из дому, увидел под крыльцом деревянное треснувшее корыто.

Сердце жалобно дрогнуло: о посольстве своём подумал.

Стоило польскому королю Яну Казимиру замириться с маршалком Любомирским, как тихони-комиссары принялись грозить войной. А тут ещё на Левобережную Украину набежал нуреддин Давлет-Гирей. То были происки гетмана Дорошенко, врага поляков, но татары-то пограбили владения русского царя, увели пять тысяч хлебопашцев с детьми и с жёнами в полон.

Покладистый, дружелюбный Юрий Глебович надулся, распушил усы, не рассуждает — приказывает, не предлагает — требует. А требует он возвращения всей Украины, Белоруссии, Литвы. Москве в утешение отводит все Смоленское воеводство и всю Северскую землю с Черниговом.

— Макар! — кликнул хозяина дома Афанасий Лаврентьевич.

Чуткий мужичок, у которого великий посол был в постояльцах, услышал зов в катухе, прибежал, принялся отбивать поклоны.

— Скажи, Макар, — Ордин-Нащокин показал на корыто, — совсем уж негодное?

— Худое, господин! А уж годное ли, смотря для чего? — хитрил Макар, не понимая, как угодить великому человеку.

— Вот-вот, худое. А мог бы ты его поправить?

— Корыто-то?! — Макар вытянул корыто на свет. — Чего не поправить? Гнильцу убрать, поставить заплату... Ничего невозможного. Да я мигом.

— Чего же раньше не взялся?

— Лучше новое выдолбить.

— Труда меньше?

— Ну, где ж меньше?! — Макар почесал под мышкой, поскрёб в голове. — Уж так повелось. Коли есть новое, зачем старое?

— Зачем тогда держишь? Давно бы в печке истопил.

— Да вот! — развёл руками Макар. — На ум не пришло. Вещь всё ж таки. Хозяйка к корыту привычна была...

— Расстаться жалко?

Макар радостно улыбнулся:

— Во! Во!

— Почини корыто, да чтоб не текло! — распорядился себе на удивление Афанасий Лаврентьевич, а сердце в камешек сжалось: не потечёт — будет договор.

Из избы выскочил комнатный слуга, подал холщовую сумку с кусками хлеба.

— Извольте, Афанасий Лаврентьевич!

— Чтоб меня попусту не тревожили!

— Избави Бог! — слуга кланялся и крестился. — Избави Бог!

Глядя постояльцу вослед, Макар удивлённо повертел головой.

— Щук пошёл кормить... Ба-а-а-льшой любитель!

Щуки хлеб не берут. На хлебушек соблазнялись мещане-карасики, подходили бояре-карпы, мозглявки прибегали толпами.

Афанасий Лаврентьевич кормил рыбу с лодки. Лодка, как телок, за кол привязана. Дно возле берега чистое — песочек белый. Вода, будто хрусталь, всякую малость втрое увеличивает.

Прикормленные рыбки собирались к благодетелю со всего пруда. Уж такая ярмарка взыгрывала! Афанасий Лаврентьевич, глядя на пиршество, уплывал мыслями на грустные свои посольские пастбища.

Глупостей творилось так много в делах государственных, словно в Москве сидели враг на враге и государь тем врагам был потатчик. На Украине смута за смутой, война идёт восемнадцать лет, с бунта Богдана Хмельницкого. Казаков и народ натравляют небылицами на Москву, на царя, а власти ничего лучше не придумали, как отправить по всей Малороссии переписчиков для сбора доходов с мещан, с крестьян, без разбору. От короля всё ещё не отбились, от шляхты, от жидов-арендаторов, и на тебе: царь тоже с ложкой! Поляки москалям-переписчикам обрадовались как небесной манне. Но властям одной прорухи мало. Дразня литовское войско, из Смоленского воеводства изгнали литовских крестьян... Прирубежная война вспыхнула, как вспыхивает лес в засуху. Под Витебском и Полоцком стычки идут постоянно. По всей границе появляются залоги вольных шляхтичей...

Тень мелькнула под водой!

Ордин-Нащокин вздрогнул: этого-то он и ждал. Яростный всплеск — и над водою, настигая прыгнувшего в отчаянии карася, взлетела, сверкнувши белым боком, огромная щука. Бросок охотницы был столь силён и быстр — на добрую треть выскочила на берег. Тотчас ударила хвостом, изогнулась, ушла под воду, а в зубах карась.

— Не ушёл, бедняга, — порадовался за щуку Афанасий Лаврентьевич, но и карася пожалел: — Рыба, а жить хочется, на пол-аршина сиганул из воды.

Всё это великий посол сказал человеку, вдруг вышедшему из леса.

— Я не рыбак — тетеревятник, — возразил человек, садясь на бережку.

— Издалека?

— Далеко, когда ноги не ходят, а мои слава Богу, мне — близко.

Слова были опознавательные, Афанасий Лаврентьевич трижды кивнул головой, разрешая сделать сообщение.

— Поляки, человек с тысячу, идут на Слоним и на Горки, — доложил пришелец.

— Где нуреддин?

— Под Уманью. Лошадей кормит. Сунулся ещё раз на левый берег, воеводы побили.

— Сколько войска у нуреддина?

— Должно быть, тысяч сорок. Одни мурзы в Крым ушли, другие к нему идут... Вместе не держатся, россыпью коней кормят.

— Пойдут ли Дорошенко с нуреддином на царские земли?

— Не пойдут. Дорошенко зовёт нуреддина короля воевать. Казаки Бога молят, чтоб царь с королём не помирились.

Ордин-Нащокин снял пояс, отсчитал соглядатаю пять талеров.

— Твоему хозяину пришлют соболей без задержки.

Человек поднялся, сказал громко:

— Здесь сетью надо ловить.

— Я не ловец, а кормилец. Распугала щука моих рыбок. Большая разбойница.

Человек поклонился, отступил в лес...

Воротясь с пруда, Ордин-Нащокин сел писать государю, понуждая быть сговорчивей: «Чтобы удовлетворить Литву, надобно уступить Полоцку и Витебску Динабург с тамошними местами, тогда Литва и вперёд на сеймиках и на большом сейме будет противиться войне с нами, потому что Литве нечего будет больше желать. От польских же границ необходимо удержать Украину от Чернигова по Днепру и во время перемирья укрепить Чернигов и все северские города. Киев на пять лет и Динабург на всё перемирье, при том, что делается теперь на порубежье, отстоять невозможно. Да если и перемирье будет, а не прекратится насилие порубежным крестьянам, то смоленские уезды и вперёд пусты будут, крестьяне выбегут на льготы за рубеж. Для успеха в посольском деле надобно усилить порубежные места. В начале зимы в Смоленск и в другие порубежные города запасы и рати ввести».

Ответ на толковое это послание был твёрдым и сердитым: Киев вытребовать на пять лет, Динабург — на всё время перемирья, перемирье заключить на двенадцать и больше лет.

19

Москва жила Большим собором.

28 ноября состоялось третье заседание. Царь прочитал перед вселенскими патриархами, перед святителями и священством собранные воедино все вины патриарха Никона перед ним, великим государем, перед Русской Церковью, перед православием и Господом Богом. Со слезами на глазах просил судить по правилам святых отцов, по своему святейшему рассмотрению.

Патриарх Паисий посовещался с Макарием, с митрополитами и объявил: дела нельзя решить, не призвав на собор самого Никона. Пусть патриарх всея Руси даст ответы на обвинения.

Другой Паисий — Лигарид — поспешил с предложением послать в Воскресенский монастырь Арсения, архиепископа псковского, и двух архимандритов, Сергия из Спасского ярославского монастыря и Павла из суздальского Спасо-Евфимьевского.

Это тоже был ход! Никон — крайний архиерей — позван на суд одним архиереем да архимандритами. Крайнего архиерея должны звать крайние или хотя бы митрополиты.

Утром 29 ноября соборные отцы, посланные привезти Никона, были у врат нового Иерусалима. Их не сразу пустили в монастырь, Вратник отправил служку к самому Никону.

Святейший в это время читал книгу Неемии: «Когда стена была построена, и я поставил двери, и поставлены были на своё служение привратники и певцы и левиты...»

Выслушал прибежавшего послушника и удивился:

— Посмотри, какие слова в книге! «... И сказал я им: пусть не отворяют ворот Иерусалимских, доколе не обогреет солнце...* Как я могу приказать пустить, когда книга не велит?

— Архиепископ и два архимандрита приехали, — мялся на пороге служка, — от собора присланы.

— Что ж, что от собора. От Бога сказано: пусть ждут. Обогреет солнце, тогда отворите для приехавших двери.

— Святейший! — упал на колени служка. — Облака на небе. Снежок порхает. Не будет нынче солнца!

— Жалостливый ты человек, — улыбнулся Никон. — Не постригайся в монахи. Поживи, помолись и ступай в мир. Как меня увезут отсюда — совсем! — поднял перст Никон. — Навсегда! Тотчас и уходи. Таково тебе моё благословение... А ворота откройте, коли тепла ждать долго. Теперь тепло будет, чай, по весне...

Архиепископ Арсений пошёл под благословение патриарха, благословился и Павел, архимандрит из Суздаля. Сергий только засмеялся:

— Нашли у кого благословляться!

Архиепископ смутился, предложил Никону собираться в дорогу: восточные патриархи зовут.

— Я святительское постановление и престол патриарший имею не от александрийского и не от антиохийского патриархов, но от константинопольского, — сказал Никон и прибавил с язвительным смешком: — Александрийский-то да и антиохийский сами живут не в Александрии и не в Антиохии, как и я, грешный, не в Москве. Один живёт в Египте, другой — в Дамаске. Если же патриархи пришли по согласию с константинопольским и иерусалимским патриархами для духовных дел, то я в царствующий град Москву приду.

— Ты не крути! — закричал на Никона Сергий. — Отвечай без лукавства: идёшь или нет? Мы тебе говорим не по правилам святых отцов, а по государеву указу.

У Никона задрожали щёки: на него кричит архимандритишка! Сказал, сглотнув комок бессильной обиды:

— Идти я не отказываюсь, а слушать тебя не хочу!

— Ах, ты нас бесчестить!

— Много чести, Сергий, чтоб тебя бесчестить. С архиереем объяснюсь. С вами, чернецами, говорить не буду.

— Тебя на собор зовут, святейший! — поклонясь, сказал архиепископ Арсений.

— Если патриархи пришли в Москву для духовных дел, то я, известия ради, поеду. Как соберусь, так и поеду.

— Без тебя мы не можем воротиться в Москву! — крикнул Сергий.

Никон стал спиной к соборным старцам. Поворачиваясь, сказал:

— В добром месте поживёте. Вам, злобствующим, полезно.

Пришлось и впрямь остаться. В Москву отправили пристава. Тот хоть и поспешал, а приехал в двенадцатом часу ночи.

30 ноября — праздник: Андрей Первозванный. Настроение же иноземных судей было досадливое. Никон усомнился в их высоком положении, в праве судить, в праве позвать его.

Архиепископ Синайской горы Анания решился умягчить сердца разгневанных патриархов. Предположил: Никон не подчинился архимандритам, ибо он патриарх, за ним надо было послать архиереев.

Золотой стол сиял, сияли троны царя и святейших.

Алексей Михайлович в лазоревой, в жемчугах, ризе сидел посредине Столовой палаты. Справа от него на скамьях, крытых парчой, помещались архиереи, слева — патриархи, за тронами патриархов на скамьях же, на алом бархате, — бояре, окольничие думные люди. Ответчиком перед всем этим величием был несчастный пристав, передавший слова Никона и его беседу с архиепископом и архимандритами.

— Я так и знал, — говорил царь, всплёскивая руками. — Он не покорится.

Паисий Лигарид, нагнав ума на лицо, подсказал собору правило троекратных посылок. Если подсудимый не придёт после третьего зова, собор правомочен вести дело без присутствия Никона.

Слова Анании в расчёт не приняли. На вторичную посылку избрали Филарета, архимандрита владимирского Рождественского монастыря, и Новоспасского келаря Варлаама Палицына. Они должны были передать Никону суровую царскую грамоту: «Ты великого государя указа и святых патриархов повеления не послушал, в Москву не поехал, отказал нечестно: и великий государь за премногое своё беззлобие и долготерпение и святые патриархи и преосвященный собор, презревши твои досады и непослушание, прислали к тебе в другой раз, чтобы ты приезжал в Москву второго декабря во втором или в третьем часу ночи, не раньше второго и не позже третьего часа, и остановился бы на Архангельском подворье в Кремле у Никольских ворот. Ехать тебе смирным образом в десяти человеках или меньше».

На третью посылку назначили архимандрита Новоспасского монастыря Иосифа и старца Чудова монастыря. Эти везли указ: быть Никону в Москве 3 декабря.

Покончив с одним делом, собор приступил к главному. Читали правила об осуждении патриарха, присланные в Москву главами восточных церквей. Кир Паисий и кир Макарий подтвердили: это их грамоты, написанное в грамотах — истинно.

Спросили собор:

— По этому свитку Никон повинен ли перед великим государем, перед матерью-Церковью, перед Господом Иисусом Христом?

— Повинен, — единодушно ответили бояре и весь синклит.

— Повинен, — сказали русские архиереи и священство.

— Повинен, — подтвердили иноземные пастыри.

Заседание закончилось.

Лигарид и Симеон Полоцкий просили государя об отпуске до приезда Никона. Лигарид составлял пространный ответ на пространную челобитную попа Лазаря, доставленного в Москву из пустозерской ссылки. Лигарид не знал русского языка, писал сочинение на латыни, Симеон Полоцкий переводил.

20

— Пилат с невымытыми руками ждёт меня! — сказал Никон Памве и Флавиану, двум старцам, позванным к святейшему для тайного разговора.

— Бог милостив! — сказал иеромонах Памва.

— Чему быть — сбудется.

Распорядился приобрести всяческих запасов на строительство храма. Дал тысячу рублей.

— Совершите куплю, пока на суде буду.

Памву с Флавианом отпустил, кликнул иеромонаха Палладия и двух иеродьяконов, Иоасафа и Маркела. Поставил перед ними три ларца.

— Этот с драгоценными каменьями, этот с золотом, этот с грамотами. Спрячьте так, чтоб садовник нечаянно не выкопал, а строитель, перекладывая камни, — не выломал. Заберёте ночью, теперь место поищите.

Предстали перед патриархом двое бельцов: дьячок из села Завидова Гераська Матвеев да села Вятского Костромского уезда домоправитель Ипатко Михайлов.

— Приготовьте мой поезд в Москву. Возьмите полные сани снеди, чужой кусок горло дерёт. Лошадей запрягите самых справных.

Наконец был зван служка Иван Шушерин.

— На Голгофу собирайся!

— Уж давно готов, — ответил Иван.

Никон вздохнул.

— Ты, Шушера, с крестом поедешь. Тебя первого в Москве под белые руки возьмут.

— За тебя, святейший, пострадать не страшно.

— Не храбрись, милый человек... Кончилось наше житьё в Новом Иерусалиме... Много бы успеть надо... А время кончилось. Собери нужные для суда книги. Не забудь мои ответы Родиону Стрешневу. Вот тебе список людей, кто поедет со мною. Со всяким поговори... Коли страшно, пусть в монастыре остаётся...

Шушера расплылся в улыбке:

— Государь десятерых велел взять.

— А мы привезём втрое. Что пристойно архимандритишке, не пристойно патриарху.

Поцеловал Шушеру, отпустил. Велел келейникам зажечь все лампады и множество свечей перед иконами.

Долго смотрел на дивное «Успение Пресвятой Богородицы». В черно-золотой ризе почила Матерь Господа. Кругом стояли ученики, а посредине иконы Иисус Христос, принявший душу Матери. Выше, на золотом небе, в тёмно-синих кругах вечности, на своём Престоле восседала Благодатная, и сей круг вечности несли серафимы, а всё пространство иконы было заполнено «Ангелами и великими подвижниками, встречающими Царицу Небесную.

Короткой была молитва святейшего:

— Богородица, пошли сил достойно донести мой крест до моей Голгофы.

Поцеловал икону, заплакал. Возвёл очи к образу святителя Филиппа, митрополита московского и всея Руси.

Невысокая митра, саккос святительский в чёрно-белых крестах. Правая рука сложена для двоеперстного знамения, в левой Евангелие.

Встало перед глазами прошлое, как явь: поход за мощами, пришествие в Москву, поставление в патриархи{43}... Глядел на персты святителя.

— Неужто отвернулся от меня... за троеперстие?

Непроницаемо смотрел на Никона Филипп. Не по себе стало. Святитель пострадал, защищая народ от кровожадного царя. А ради чего распря с Алексеем Михайловичем? Ущемили гордыню?

Не позволяя согласиться с ничтожеством происшедшего, встрепенулся, как конь. Будто пришпорили!

— Не малая распря! Во всём были едины, в одном не сошлись: чья власть выше, мирская или духовная?

У царя ружья, царь одолел. Не понимает, бедная голова, самого себя одолел! Лить кровь, колесовать, а потом без передыху церковные дела теми же руками-то устраивать?! Один приказ палачу, другой архиерею? Царь-горемыка!

Упал перед иконами, гоня прочь помыслы, не достойные молитвы.

Молился, как встарь. Как в Анзерском скиту, ничего не испрашивая у Господа для себя. Троицу славил, Творца, Искупителя, Духа Святого, Матерь Божию...

Спать не ложился.

Сам пошёл к звонарям, приказал благовествовать.

И взрокотал большой колокол, воспели песнь средние гласами херувимов, малые как счастливые дети — трезвонили серебряно. Ласточек захотелось.

Архиепископ Арсений прислал к святейшему стрелецкого полковника: пора ехать.

Никон не велел отвечать ни полковнику, ни архиепископу.

Литургию служил патриаршию. Знал: это его последняя патриаршая служба.

На заутрене исповедался, совершил над собою таинство елееосвящения, помазал елеем братию.

Архиепископ Арсении и оба архимандрита, Сергий и Павел, явились в церковь.

Хор пел по-гречески киевским распевом. Архиепископ послал спросить Никона:

— Чего ради благовестили?

— Готовлюсь к Царю Небесному, — ответил патриарх.

— Не скоморошествуй! — закричал Сергий. — Тебя великий государь ждёт!

Никон подозвал Памву, шепнул:

— Выкинь крикуна, святой отче!

К Сергию подошли пятеро иноков, попросили выйти из церкви. Оробел. Ушёл. За Сергием последовали Арсений и Павел.

Закончив литургию, Никон вышел на амвон, сказал поучение.

Говорил долго, с надеждой и впадая в отчаяние. Все понимали: это последнее слово патриарха. Благословил, кинулся в алтарь, но вернулся.

— Милосердный Господь не открывает нам, грешным, будущего. Не ведаем, что будет завтра, через час, через единое мгновение. Но сердце-то бьётся... Ибо с нами Господь в наш жестокий час. Потому и предчувствуем, что с нами станется. Но что бы ни сталось, мы имеем от Господа бесценный дар — хранить в памяти минувшее.

Чья-то воля, добрая или злая, разлучает человека с дорогими его сердцу людьми, но нет такой власти — ни на земле, ни на небесах, — которая могла бы лишить нас воспоминаний. Разве что Господь разум отнимет. Я уношу в моём сердце все лучшие дни, прожитые с вами, братия. Все наши деяния были на благо православия. Немало сделано руками нашими, а принял ли Господь наши молитвы, мы узнаем на небе.

Слеза покатилась по щеке святейшего.

— Братия! Не хочу пророчествовать! Но коли будет вам тяжело, голодно и холодно, — не покидайте монастырь. Терпите. В испытании открывается любовь Господа, а наша, ответная, — в терпении. Не тяжело терпеть, когда любишь. Не страшно пострадать, братия, за истину, ради любви.

Поклонился в пояс, другой раз — до земли, в третий — хотел, видно, на колени опуститься, но только наклонил голову.

Иноки, отирая лица, запели грозное и величавое: «Не ревнуй злодеям, не завидуй делающим беззаконие, ибо они, как трава, скоро будут подкошены и, как зеленеющий злак, увянут».

21

Никон прилёг отдохнуть после долгого служения, но снова явились царские посланники. Говорил Сергий:

— Что ты нас здесь держишь? Ни отказу, ни приказу!

— Я тебя не слушаю, — сказал Никон, не взглянув на архимандрита, повернулся к Арсению: — По какому делу звал меня великий государь?

— Ты же знаешь, святейший, по какому. По соборному. Если не пойдёшь, мы пошлём известить великого государя.

— Слава Богу, я приготовился. Иду.

— Прикажешь выступать?

— Где же мне приказывать? Приказывать вы горазды.

Арсений и архимандриты ушли, погрузились в сани, но патриарх не показывался. Послали спросить, долго ли ждать. Ответили: почивает.

Уже синева ложилась на снег, когда Никон сел в сани.

Шествие двинулось на Елеонскую гору, к большому кресту. Здесь братия поклонилась великому настоятелю, а он всех благословил, благословил монастырь, благословил землю и наконец отправился в путь, чтоб хоть единый раз за восемь с половиной лет посмотреть царю в глаза.

Подъезжая к селу Черневу, поезд патриарха встретил второе посольство: архимандрита Филарета и келаря Варлаама.

— Стойте! — приказал Филарет. — Тебе, Никон, велено быть в Москве 2 декабря, в другом или в третьем часу ночи.

— Кого мне слушать, архиепископа, понуждающего ехать тотчас, или архимандрита, который приказывает ждать два дня посреди поля? Дуростям не могу быть послушен.

— Ах, ты бесчестить?! Посланцев великого государя?! — взвился Филарет. — Когда тебе велено было ехать, ты не ехал!

— Лжёшь! — закричал Никон. — Лжёшь! Я не обесчестил посланных. Зри — вот он я, патриарх Никон. Я еду в Москву, как было мне указано великим государем. И про бесчестье мне не толкуйте! Это вы меня бесчестите, присылаете за крайним архиереем архимандритов.

— Зачем спрашиваешь с нас? — возразил Филарет потише. — Мы исполняем повеление царя, святых патриархов, всего собора, а ты всё противишься!

— Некому жаловаться на вас! — Никон перекрестился. — Разве одному Богу. И свидетели тому небо и земля. Слыши, небо, и внуши земле!

— Не юродствуй! — пробурчал Филарет и, не зная, как быть, разрешил двигаться дальше.

Перед Тушином дорогу поезду загородила третья посылка: Новоспасский архимандрит Иосиф со старцем Чудова монастыря.

Ночь, темень, но Иосиф потребовал огня и при факелах прочитал Никону соборную грамоту.

— Быть к Москве 3 декабря. И чтоб пришествие было скромное, не с большим числом людей, в три или четыре часа до света или вечером часа в три или в четыре.

— Горе мне, горе! — воскликнул Никон, — Ложь неправду погоняет. Давно ли отошёл от меня владимирский архимандрит с приказанием быть второго, во втором часу ночи?! Он и теперь с нами. Что за бесчестие? Ладно бы я не шёл, но я иду, а посланцы скачут за посланцами, и у каждого своя грамота. Для чего велите быть с малым числом людей, глубокой ночью? Что скрываете? Патриарха от паствы?

— Я подневольный человек, — сказал Иосиф, — мне что приказано, то и говорю.

Постояли. Поехали.

Так ли езживал патриарх Никон! В Тушине полковник стрелецкого конвоя остановил-таки поезд.

— Нельзя дальше! Царь указал — быть в Москве 3 декабря. Пошлём гонца, а пока здесь заночуем.

— Делайте что хотите! — махнул рукою Никон. — Мне в санях ночевать?

— Найдём избу.

Нашли чистую, просторную.

Никон начал служить вечерню. Закончить не дали. Вернулись гонцы: ехать не мешкая.

Никон подозвал Шушерина. Обнял.

— Пришла твоя пора! Если тебя будут брать, крест передашь мне.

Шушерин поехал первым.

Ночь выдалась пасмурная, белёсая. К Смоленским воротам на Старокаменном мосту подъехали за четыре часа до света.

Перед поездом ворота затворились.

— Для чего затворили ворота? — спросил полковника Шушерин.

— Государево дело!

Появились стрельцы с факелами, осматривали приезжих. Подьячий Тайного приказа ткнул рукою в грудь Шушерина:

— Он и есть! Взять его, ребята!

Шушерин рванулся, подбежал к саням Никона, передал крест. Стрельцы потащили арестованного в караульную Старокаменного моста.

Никон запел утреню. Ему не мешали.

Проводили к Никольским воротам Кремля. Поместили на Лыковом дворе. Не приняли только саней со съестными припасами, отправили назад, в Воскресенский монастырь.

Келья для Никона была выбрана тёплая, богато убранная.

Измученный ночным переездом, спором с посыльными, Никон позвал Ипатку Михайлова, чтоб приготовил постель, а у Ипатки новость.

— Стрельцов нагнали — кольцом стоят. Ворота закрыты наглухо, а им всё мало — разбирают мост.

— Мост?! — удивился Никон. — Хорошо хоть зима, а то и мухам бы указали не летать через канаву. Ах, Алексеюшко, сладко ли тебе почивается?

Святейший не ошибся. Для Алексея Михайловича ночь выдалась бессонная. Сначала ждал донесений о патриаршем поезде, потом допрашивал Ивана Шушерина. Сколько писем посылал святейший к патриархам, к иноземным государям? Какие ответы приготовил собору? Будет ли требовать от Паисия и Макария грамот, патриархи ли они? О казне спрашивал, сколько денег спрятано, где? Пуще же всего о благожелателях патриарших, кто они, много ли их, не затевают ли бунта?

Шушерин отвечал уклончиво, запирался, нёс глупости, валял дурака.

— Никона ты не спас, а себя погубил! — сказал ему в сердцах Алексей Михайлович.

Дементий Башмаков тотчас прочитал заготовленный указ: три года тюрьмы, десять лет ссылки в Новгород.

— Коли поумнеешь, указ в печь пойдёт, — сказал начальник Приказа тайных дел.

— Не жги. Уж больно написано красиво, — юродствовал Шушерин. — Святейший терпеть велел, так я потерплю.

— Потерпишь, куда денешься! — Башмаков глянул на ката.

— Перепороть! Всех ослушников перепороть! — сжал кулаки Алексей Михайлович.

Шушерина кинули на лавку.

— Не трогайте вы его! Слышь, Дементий!.. Хороший слуга. Жалко, не мне служит.

22

Проснулся великий государь, как в люльке. Солнце ласковое, в теле радость, в душе веселие.

Позвал постельничих одеваться.

Была суббота 1 декабря. Помолился, выпил взварцу ради поста, скушал сухарь.

Когда пришёл в Столовую палату, митрополиты Питирим Новгородский и Павел Сарский принесли и поставили перед царём ящик, украшенный раковинами, а в ящике лежали два свитка под серебряным атласом. Ответы четырёх патриархов. Переведены, переплетены в малиновый бархат.

— Не мне — святейшим! — сказал царь. — Пусть ещё принесут письма Никона.

Палата наполнялась: приезжали бояре, окольничие, думные люди, священство. Наконец явились вселенские патриархи.

Царь объявил:

— Бывший патриарх Москвы и всея России святейший Никон приехал и по нашему указу стоит на Архангельском подворье. Время ли позвать патриарха?

— Время, — сказал вселенский судья Паисий.

Смиряя гордеца, избрали вестником не архиепископа, а епископа. Выбор пал на Мефодия Мстиславского, младшего по хиротонии, с ним дружкой поставили архимандрита Саввино-Сторожевского монастыря Варлаама.

Государь спросил судей:

— Патриарх Никон привёз из Воскресенского монастыря крест, явится на собор с крестом и Евангелием. Так ли ему следует прийти или смиренным образом? Сидеть ли ему на соборе или стоять и где? Если он не сядет или не пойдёт на собор, то что с ним делать?

Святые судьи коротко посовещались и дали такой ответ:

— Патриарху прийти на собор с чем он хочет. Когда придёт, ему следует мало посидеть, а потом стоять.

— А место? Где его место? — спросил Алексей Михайлович.

Ответил Макарий:

— Сидеть ему по правую сторону от тебя, великий государь, на лавке. Если не сядет, то как хочет. Если же по зову на собор не пойдёт, то его следует судить заочно, ибо правило трёх вызовов соблюдено.

Русские архиереи не вполне согласились с кир Паисием и кир Макарием. Митрополит Павел предложил:

— Пусть Никон идёт на собор скромно, без креста. Если он будет с крестом, перед ним придётся встать. Мы же промеж собой договорились встретить Никона сидя, ибо не достоин почтения.

— Я согласен! Его надо встретить сидя! — разволновался царь. — Довольно с нас дерзостей и пререканий. Пусть идёт без креста!

Дерзостей и пререканий в Никоне, однако ж, не убыло. Честил царя за своего келейника Шушеру:

— Царь Божьей милостью! Иисуса Христа через слово поминает, а сам по ночам в пыточной башне сидит. О, бедный Шушерин! Из честного человека клевету клещами тянут.

Стрелецкие полковники отмалчивались, но Никон требовал освободить ни в чём не повинного патриаршего поддьяка.

— Царь меня хочет съесть! Так вот он я.

— Не кощунствуй! — предупреждали стрелецкие начальники. — За такие слова простым людям языки режут.

— Так отрежьте! — высунул язык патриарх. — О, мучитель мой! Когда оставишь меня в покое? Режьте!

— Сначала ответ царю дай, а там как великий государь прикажет, — ответили полковники.

Бестолковый спор продолжался, но наконец явились Мефодий и Варлаам.

— Аз готов есмь! — сказал соборным вестникам Никон и обратился к одному из своих монахов: — Марк, возьми крест!

— Тебе велено идти смиренно! — возразил Мефодий. — Крест оставь.

— Не могу. Я не простой инок, я — архипастырь. Крест есть христиан похвала.

Вестники отправили гонца к царю, сообщили и полковники о дерзких словах патриарха. Алексей Михайлович тотчас пожаловался собору:

— Никон бесчестит меня, великого государя, называет мучителем. Я приказал взять под стражу его патриаршего поддьяка Ивана Шушерина. За ним водится много недобрых дел. Это он рассылал тайные письма, в которых Никон всячески меня порочил перед вселенскими патриархами и государями. Отправляясь к нам, на собор, Никон исповедался, причастился, освящался елеем. Ему собор, как смерть.

Патриархи удивились, но, чтобы не раздражать Никона, не затягивать его прихода, разрешили идти с крестом.

Разобранный мост собрали, Никон сел в сани, поехал во дворец.

Вся Москва сбежалась в Кремль. Никона судят! Святейшую грозу, великана Никона! Толпа стояла от моста Архангельского подворья до Красного крыльца.

Никон благословлял, отдаривал добрые клики ласковыми взорами и смиренными поклонами. Ради униженного всё забыли москвичи! Выколотые глаза икон, чуму. Непосильные поборы ради великолепных риз, митр, убранства патриарших палат. Забыли жестокости, забитых до смерти, гонимых мстительно.,. Каков бы ни был гонитель, ныне он — гонимый, судимый, и все его неправды окуплены унижением. Был царю ровня, а нынче псаломщик чином выше.

Женщины плакали, падали на колени, на чистый снежок. Где-то далеко заупокойно, корявенько бил колокол. Видать, треснутый.

На Ивановской площади Никон вышел из саней, направился в Успенский собор, где служили литургию. Едва ступил на паперть, двери поспешно захлопнулись.

Никон постоял, перекрестился. Под рыдания пошёл в Благовещенскую церковь. Но и здесь двери перед ним затворились. Он всё же поднялся по ступеням, поцеловал двери.

Стрельцы, раздвинув толпу, стали улицей, указывая дорогу в Столовую палату.

«Посмеет ли он поглядеть мне в глаза?» — думал Никон о царе, но тотчас забыл обо всём.

— Ни-каа-анн! — кричали люди, как птицы. — Ни-кааа-аннн!

И это «анн» было хуже стона.

«Со мною Бог! Моя правда — правда», — сказал он себе, вступая вслед за крестом в Столовую палату.

Во весь голос прочитал входную молитву, прошёл на середину, остановился перед царём, глядя на него с улыбкою. Светясь лицом, совершил молитву о здравии великого государя, государыни, всего царского семейства. Помолился о патриархах, о всех христианах.

Когда Никон вступил в палату, первое мгновение соборные старцы, бояре и думные люди, помня уговор, сидели. Но встал Алексей Михайлович. Нельзя было не встать перед крестом.

Никон трижды поклонился царю, дважды патриархам.

Кир Паисий пригласил Никона сесть.

— Не вижу места для себя, где бы мне сидеть, — сказал патриарх Москвы и всея России. — С собой не принёс. Да и пришёл я, чтобы узнать, для чего меня звали?

Алексей Михайлович опустил было глаза, но в вопросе Никона прозвучала уж такая неприкрытая издёвка.

Порывисто сошёл с тронного возвышения, стал перед вселенскими патриархами, положил обе руки на грудь.

— Святейшие, судите меня с этим человеком! От начала Московского государства, соборной и апостольской церкви ни от кого не было такого бесчестия, какое учинил бывший патриарх Никон. Самовольно, беспричинно, без нашего повеления, без соборного совета, для одних своих прихотей покинул патриарший престол. Разумом не охватить всей беды, какая приключилась с нашей Церковью! Девятый год вдовствует! В немочи от смуты и мятежей! — Слёзы потекли по лицу государя. — Прошу тебя, кир Паисий, папа и патриарх великого Божьего града Александрии, всей Вселенной судия! Прощу и тебя, кир Макарий, патриарх Божия града великой Антиохии и всего Востока! Допросите бывшего патриарха Никона, зачем он оставил свой престол, отъехал в Воскресенский монастырь?

Толмач перевёл святейшим судьям речь и вопрос государя, и патриархи через толмача тотчас предложили Никону дать ответ.

— Есть ли у вас благословение патриархов Константинополя и Иерусалима? — спросил опальный. — Есть ли согласие святейших судить меня? Без их согласия отвечать вам не буду, ибо хиротонисан я от константинопольского патриарха.

— Совет с патриархами был, согласие на суд есть, — ответил кир Паисий. — Вот на столе грамоты четырёх патриархов. Читай!

Никон, глядя царю в глаза, сказал:

— Иисус Христос есть любовь. Творить суд нельзя без Бога и без любви, а среди вас я вижу лютых моих врагов. Хотите судить честно, удалите прочь Питирима Новгородского и Павла, уж и не знаю, как и назвать его, — он и крутицкий, он и сарский, и подонский, а может, и ещё какой.

— Ради чего ополчился на владык, верных помощников государя? — спросил кир Макарий.

— Ай да помощники! Они же хотели отравить меня. Своего человека с ядом ко мне подсылали.

Оба митрополита возмутились, рассказали о деле чернеца Феодосия, которое у государя. Бояре стали урезонивать Никона, а дьяк Алмаз Иванов доставил дело для судебного разбирательства.

Все теперь сидели, стояли Никон да царь.

Кир Паисий снова задал вопрос, для чего Никон покинул патриаршую кафедру.

Никого не видя, кроме царя, никого не удостаивая взглядом, собинный друг уже и с озорством ловил ускользающие глаза Алексея Михайловича, а сам со вздохами рассказывал о царском необъяснимом охлаждении, об избиении на глазах всей Москвы царским слугой Богданом Хитрово патриаршего слуги.

— Что повторять! — воскликнул Никон. — Обо всём этом есть в моих письмах. Они на столе, читаны государем, читаны вами, судьями. Злые люди попирали честь архипастыря, а царь этим злым людям потакал, не оборонил меня.

Алексей Михайлович вспыхнул:

— У тебя на одно слово правды два слова лжи! Святейшие, Никон просил обороны от Хитрово, но в то время у меня обедал грузинский царь. Производить розыск и оборону давать было недосуг.

Никон засмеялся:

— А после обеда куда девалось время?

Смутившись, царь стал говорить витиевато, но пришёл в себя и закончил отповедь крепко:

— Хитрово зашиб патриаршего человека на Красном крыльце за невежество. Пришёл не вовремя, учинил смуту. Сие бесчестье к Никону, к сану его, не относится. После я посылал к святейшему боярина князя Трубецкого, окольничего Родиона Стрешнева, просил вернуться на патриарший стол. Никон же от патриаршества отрекался, он-де дал клятву быть в патриархах только три года.

Теперь пыхнул Никон:

— Хе! Ты ко мне присылал ещё и князя Юрья Ромодановского, и не с просьбами, с угрозой, с гневом!

— Князь Ромодановский говорил тебе не о патриаршестве, он передал мой указ: не именовать себя великим государем. Прежние патриархи так не писывались.

Князь Ромодановский подтвердил слова царя.

— Какие обиды тебе, бывшему патриарху, были от великого государя? — спросил кир Макарий.

— Господи, да никаких! — вскричал Никон. — Когда великий государь начал гневаться ни с того ни с сего, перестал в церковь ходить, то я патриаршество и оставил.

— Он писал мне из Воскресенского монастыря, — вспомнил Алексей Михайлович, — будешь ты, великий государь, один, а я, Никон, как один из простых.

— Я так не писал!

Судьи поспешили с очередным вопросом:

— Какие патриарху Никону были обиды от великого государя? — спросил кир Паисий русских архиереев.

Ответили единодушно:

— Никаких.

— Я не говорю об обидах, — возразил Никон, — я говорю о государевом гневе. Прежние патриархи от царского гнева тоже бегали: Афанасий Александрийский[45], Григорий Богослов.

— Вселенские патриархи оставляли престол, да не так, как ты, — возразил кир Паисий. — Ты отрёкся. Ведь это твои слова: «Впредь мне патриархом не быть. Если буду патриархом, то стану анафема».

Никон устало отёр лицо руками.

— Я так не говорил. Я говорил: за недостоинство своё иду. Если бы я отрёкся от патриаршества с клятвою, то не взял бы с собой святительской одежды.

Резануло что-то по сердцу, жалко стало Алексею Михайловичу собинного друга. Борода совсем пегая, в голове серебряная россыпь. Под глазами синё, кожа на висках будто в инее. Лучшие годы ушли на дурную распрю. Медведь! Ему палец, а он всю руку тащит.

Но ведь столько напраслины нагородил в своих письмах, не посовестился.

Обида заворочалась в груди, но сказал вяло:

— Допросите, в грамотах к патриархам всё ли у него истинно? За церковные ли догматы стоял? Константинопольского патриарха Иосифа святейшим и братом себе почитает ли? Да вот ещё о чём допросите. Продавал ли церковные вещи, движимые и недвижимые?

Никон ответил быстро и резко:

— Что в грамотах писано, то и писано. За церковные догматы стоял. Патриарха почитаю, а свят ли он — того не ведаю. Церковные вещи я продавал по царскому указу.

Алексей Михайлович рассердился:

— Говоришь, я гневался на тебя, а ты послушай, что сам понаписал обо мне патриарху Дионисию.

Начали читать послание. Алексей Михайлович слушал напряжённо.

— Стой! — приказал Алмазу Иванову. — Повтори последнее.

Дьяк повторил:

— «Посылай я в Соловецкий монастырь за мощами Филиппа-митрополита, которого мучил царь Иван неправедно».

— Пусть ответит! — Лицо государя пылало гневом. — Пусть ответит вам, вселенским патриархам, и всему освящённому собору! Для чего такое бесчестие и укоризну царю Ивану Васильевичу, прадеду моему, написал? О себе ведь утаил! Утаил, как низверг без собора Павла, епископа коломенского! Ободрал с бедного святительские одежды, как с липы кору дерут. Сослал вроде в Хутынский монастырь, а где человека не стало — безвестно! Допросите, допросите его! — царь тыкал рукою в сторону Никона. — По каким правилам он это сделал?

Никон слушал царя, разглядывая узоры на потолке, и в то же время сокрушённо покачивал головой: уж не рассказать ли о всех злодействах прадедушкиных? Да зачем о всех, довольно помянуть бесовскую свадьбу, когда архиепископа новгородского на кобыле женил.

Ответил, вздыхая:

— По каким правилам я Павла низверг и сослал, того не помню. Где он пропал — не ведаю. Есть о нём дело на Патриаршем дворе.

— На Патриаршем дворе дела нет и никогда не было! — заявил Павел Сарский. — Епископа Павла ты отлучил своей волей, без собора.

Никон молчал. Положил было голову на руки, опиравшиеся на посох, но дьяк продолжил читать письмо, а Алексей Михайлович тотчас прервал чтение:

— Допросите, в какие архиерейские дела я вступаюсь?

— Не помню, что писал, — ответил судимый.

Чтение продолжилось.

Сообщая Дионисию Константинопольскому о своём уходе, Никон повторил рассказ о Хитрово, причиной своего ухода назвал царский гнев.

— Допросите! — потребовал Алексей Михайлович. — Какой гнев, какая обида?

— Не дал обороны на Хитрово, — повторил показания Никон, — в церковь ходить перестал. Ушёл я сам собою, но от патриаршества не отрекался. Государев гнев объявлен небу и земле. Кроме саккоса и митры, я с собою не взял ничего.

Кир Паисий сказал с укоризною:

— Пусть Богдан Матвеевич и зашиб твоего человека, тебе можно бы и потерпеть, последовать Иоанну Милостивому{44}. От раба своего терпел! Если же государь прогневался на тебя, то ты должен был иметь совет с архиереями, бить челом государю о прощении. Уж никак не сердиться!

— Я зашиб мятежного человека, не зная, что он послан святейшим, — показал Хитрово. — Я просил прощения у патриарха Никона, и он меня простил.

Бояре принялись вспоминать, как Никон отрекался от патриаршества, как, отъезжая в Воскресенский монастырь, вёз полные сундуки добра. Из патриаршей казны две тысячи рублей вытребовал.

Патриархи терпеливо всех выслушали и определили:

— Снимая митру и омофор и сказавши «недостоин», ты, Никон, отрёкся от архиерейства.

— Всякий говорящий о моём отречении — лжесвидетель! — отвёл обвинение Никон. — Если б я вовсе отрёкся, архиерейской одежды с собою бы не взял.

Письму и спорам конца не было. Боярин князь Никита Иванович Одоевский оскорбился поношением Уложения, сей закон он сам писал, по сему своду законов царство в добром здравии жило вот уже семнадцать лет. Заступился за Уложение и Алексей Михайлович.

— К этой книге приложил руки патриарх Иосиф, весь освящённый собор, и твоя рука приложена! — уличил царь Никона в двоедушии.

— Я руку приложил поневоле, — ответил Никон бесстрастно.

Все изнемогали: царь стоит на ногах вот уже который час! Стоит ради Никона. Обличает как недруга, но не садится, дабы не умалить достоинства недостойнейшего.

Письмо поднимало вопрос о самозванстве митрополита газского Паисия Лигарида, доставалось и Никите Ивановичу Одоевскому.

— Митрополит и князь, — объяснил судьям Алексей Михайлович, — посланы были в Воскресенский монастырь выговаривать Никону его неправды. Он мои грамоты клал под Евангелие, а газского митрополита всячески позорил, называл лжевладыкой. Митрополит же свидетельствован отцом духовным, и ставленная грамота у него есть.

— Я за обидящего молился, а не клял, — оправдался Никон. — Газскому митрополиту по правилам святой Православной Церкви служить не следует. Он оставил свою епархию, в Москве живёт долгое время. Я слышал от дьякона Агафангела, что Паисий Лигарид иерусалимским патриархом отлучён и проклят. Он и в дьяконы ставлен не патриархом, как говорит, а папой римским.

Кир Макарий возразил:

— Митрополит Паисий ставлен в дьяконы и в попы в Иерусалиме, а не в Риме. Я об этом знаю подлинно.

Спорили о сытинском деле и о деле Зюзина. Алмаз Иванов читал:

— «Которые люди за меня доброе слово молвят или какие письма объявят, те в заточение посланы и мукам преданы. Поддьякон Никита умер в оковах, поп Сысой погублен, строитель Аарон сослан в Соловецкий монастырь...»

— Никита ездил от Никона к Зюзину с ссорными письмами, — оборвал чтеца Алексей Михайлович. — Сидел Никита за караулом и умер своей смертью от болезни. Сысой — ведомый вор и ссорщик — сослан за многие плутовства. Аарон говорил про меня непристойные слова. Допросите, кто был мучен?

— Мне об этом сказывали, — ответил Никон.

— Не надобно верить ссорным речам! — прикрикнул царь на бывшего друга. — Ко вселенским патриархам не надобно ложно писать.

Алмаз Иванов прочитал место об архиереях, поставленных по приказу царя или переведённых с кафедры на кафедру.

— Когда Никон был на патриаршестве, — припомнил мстительно Алексей Михайлович, — он перевёл архиепископа Лаврентия в Казань из Твери. И других с места на место гонял.

— Я нарушал правила по неведенью, — покаялся Никон.

— Ты и сам на Новгородскую митрополию возведён на место живого митрополита Авфония! — ужалил митрополит Питирим.

— Авфоний был без ума! — Никон сверкнул глазами на врага своего. — Господи, чтоб и тебе тоже обезуметь!

Царь принялся ходить от своего места до патриарших, устав от долгого стояния, а чтение продолжалось.

«От сего беззаконного собора, — поминал Никон решения русских архиереев в 1660 году, — перестало на Руси соединение с восточными церквами и от благословения вашего отлучилось. От римских костёлов начаток приняли волями своими».

— Святейшие! Вслушайтесь в сию ложь. Никон нас от благочестивой веры и от благословения святых патриархов отчёл и к католической вере причёл. Назвал всех еретиками! Если бы его письмо до святых вселенских патриархов дошло, то всем православным христианам быть бы под клятвою!

— Чем Русь от соборной церкви отлучилась? — спросил кир Макарий.

— Тем, что Паисий Газский перевёл Питирима из одной митрополии в другую, а на его место поставил другого митрополита. Многих архиереев переводил из епархии в епархию, а ведь он отлучён и проклят патриархом Иерусалима. Да хотя б и не еретик был, на Москве долго быть ему не для чего. Я его митрополитом не почитаю. Ставленной грамоты у него нет. Всякий мужик наденет на себя мантию — так он и митрополит! Я о Лигариде писал Дионисию, а не о православных христианах.

Священство и синклит шумели:

— Он всех нас называл еретиками! Боярина Семена Лукьяновича Стрешнева проклял, боярина князя Никиту Ивановича Одоевского проклял!

— Царицыну родню клял, Милославских!

— Темно уж, господа! — объявили судьи. — Отложим суд на завтра.

— Куда мне прикажете деваться? — спросил Никон.

— Отправляйся на подворье, куда же ещё, — сказал в сердцах Алексей Михайлович. — Всё бы тебе задирать, побоялся бы хоть Господа Бога.

Никон шагнул к царю, поймал-таки глазами глаза.

— Если бы ты Бога боялся, такого бы со мною не делал.

Алексей Михайлович отступил, обошёл Никона. Никон же стоял опустя голову: нескладно сказалось, некрепко.

23

2 декабря было воскресенье. Приехавших с Никоном тридцать человек нужно накормить. О затруднении доложили царю.

Алексей Михайлович отправил Никону и его людям кушанья со своего стола. Начальник стражи, изумлённый царским почтением к подсудимому, пригласил бывшего патриарха в трапезную.

На серебряных подносах стояли серебряные блюда и чаши. Кушанья под шафраном, с заморскими кореньями. Пахло корицей, перцем. Нежно-розовая, как северная заря, серебристая, даже видом богатая сёмга просилась растаять во рту. Лососи, белужья, с черёмуху, икра, огромные пироги; белоснежные, с румянцем, расстегаи, золотая роса на прозрачной дымящейся ухе из стерлядок.

Казалось, Никон что-то высматривает среди кушаний. Он и впрямь озирал блюдо за блюдом, вспоминал, когда какое пришлось отведать. Одно — в патриархах, другое — в митрополитах. Сёмгу отведал тоже позднёхонько, уже в другой жизни, когда перемерли дети, когда расстался с женой, уговорив принять постриг... На Соловках побаловали. А уж всласть-то кушал сёмужку в Кожозерском монастыре, в игуменах.

— Изволь, патриарх, отобедать, — пригласил Никона царский стольник.

Никон сильно вздрогнул. Повёл рукою, отстраняя искушение, трижды перекрестился:

— Возвратитесь с присланным к пославшим вас. Скажите, Никон этого не требовал. Просил дать свободу, чтобы можно было выходить с Лыкова двора и сюда приходить, приносить нужное в пищу.

Изумляясь упрямству бывшего патриарха, стольники собрали и унесли сладкие царские блюда. Разрешение выпускать и впускать людей Никона со двора было дано немедленно.

Всё воскресенье Москва судила и рядила о царе да о бывшем патриархе. Что сказал царь, что ответил Никон.

У царицы Марии Ильиничны побывал её батюшка, боярин Илья Данилович. Суд над врагом его ободрил. А Мария Ильинична беде Никона не радовалась.

— Хрен редьки не слаще, — сказала она батюшке. — Был Никон, стал Паисий. Один был как баран, рога себе золотил, а другой доит царя, как корову, но зубы-то змеиные, на зубах яд кипит.

— Лигарид слова вчера не сказал! — удивился Илья Данилович. — О нём вчера дурное говорили — молчит.

— Рта боится открыть, жало выскочит. Алексей Михайлович одного его теперь слушает.

— Доченька-государыня! Мария свет Ильинична! — воскликнул Илья Данилович, хлопая ладонями по усохшим ляжкам. — Меня зять за дурака почитает, а всё же мы, дураки-то, свалили великого умника... Я нынче всех Милославских к себе собираю на пир честной.

— Я, батюшка, не приеду... Никон много недоброго сделал. За это с него Бог спросит. А меня с детьми он от чумы спас. Я сие не забываю.

Во многих домах было весело в то воскресенье: у Стрешневых, Долгоруких, Трубецких. На дворе Федосьи Прокопьевны Морозовой кормили сто человек нищих. Боярыня в двенадцати церквах молебны заказала ради пострадавших от еретика Никона.

На другой день, 3 декабря, бывшего патриарха на собор не позвали. Началось заседание с жалобы царя.

— Святейшие! Обратимся к вчерашнему. Никон в письме к Дионисию, патриарху Константинополя, назвал меня, великого государя, весь освящённый собор и всего моего царства людей — еретиками. Будто мы от святой восточной кафолической церкви отложились и обратились к римскому костёлу. Такого бесчестья оставить нельзя без ответа, ибо святая соборная восточная церковь наша имеет многоцелебную ризу Спасителя и мощи многих московских чудотворцев. Никакого отлучения Русской Православной Церкви не бывало. Мы держим и веруем по преданию святых апостолов и святых отец истинно! Бьём челом вам, святейшие, очистите всех православных христиан от такого названия.

Алексей Михайлович поклонился патриархам до земли, а с ним и весь собор.

— Это дело великое! — растроганно сказал кир Паисий. — За него надо стоять крепко. Никон, назвав всех православных христиан еретиками, причислил к еретикам и нас, патриархов. Мы же в Московском государстве видим православных христиан и станем судить Никона за его неистовые слова. Обороним от него православных русских людей святыми правилами.

— Никон вчера не принял яства и питьё, — прибавил царь к великой своей жалобе малую. — Послано ему было от чистого сердца.

— Никон писал и делает всё, исступя ума своего, — сурово и печально сказал кир Макарий.

Приступили к чтению челобитных, писем. Поднялся вопрос, почему Никон назвал Воскресенский монастырь Новым Иерусалимом. Опять помянули страдальца Павла Коломенского, а царь сыскал ещё одну вину собинного друга.

— Никон, переменяя святые обряды, установил хождение на Иордань в навечерии праздника Богоявления.

— Сие — упрямство и самовольство! — твёрдо сказал Макарий, споривший с Никоном об этом обряде ещё в прошлый свой приезд. — На праздник Богоявления в навечерии следует святить воду в церкви, а в сам праздник нужно ходить на Иордань днём.

Вспомнили патриархи и о Хитрово.

— В законах написано, — сказал кир Макарий, — кто между царём учинит смуту, тот достоин смерти, а кто Никонова человека ударил, того Бог простит, ибо так подобает быть.

Патриарх Макарий встал, осенил Хитрово крестным знамением.

Царь поднёс патриархам три письма, в которых Никон называл себя бывшим патриархом.

Кир Паисий и кир Макарий посовещались и вынесли приговор: «В законах написано: кто уличится во лжи трижды, тому верить ни в чём не должно. Патриарх Никон уличён во многих лжах, ему ни в чём верить не подобает. Кто кого оклеветал, подвергается той же казни, какая была присуждена ложно обвинённому. Кто на кого возведёт еретичество и не докажет извета, тот достоин: священник — низвержения, мирской человек — проклятия».

Царь, добивая Никона, поднёс судьям его письмо с предложением поставить патриарха на освободившееся место и закончил заседание. Патриархов попросили продолжить с властями рассмотрение бумаг и свидетельств в Крестовой палате.

24

5 декабря в день преподобного Саввы Освящённого на Лыков двор были посланы епископ вятский Александр, епископ Мстиславский Мефодий, а с ними два архимандрита.

Это были последние почести, воздаваемые от священства Никону.

Пока ожидали подсудимого, царь обратился к патриархам с очередной жалобой:

— Никон налагает на меня суд Божий за то, что я умалял его достоинство, приказывая быть к Москве с малыми людьми, и за то, что у него взят Шушера, чинивший многую ссору. Никон меня бесчестит, говорит, что взяли его малого из-под креста.

Патриархи слушали, качали бородами.

Пришёл Никон. Государь тотчас встал. Пришлось, приветствуя, подняться всему собору.

Вопрос к бывшему патриарху у вселенского судьи кир Паисия был тот же, что на первом заседании:

— Для чего ушёл из Москвы, чего ради самочинно отрёкся от престола?

Никон повздыхал, ответил терпеливо:

— От патриаршего престола не отрекался. Клятвы не произносил! Засвидетельствовался небом и землёю и ушёл от государева гнева. Я и ныне не отрекаюсь исполнить волю государя. Куда великий государь изволит, туда и пойду, благое по нужде не бывает.

Опять пошла перепалка: отрекался — не отрекался.

— Кто тебе велел писаться патриархом Нового Иерусалима? — спросил кир Макарий.

— Такого не бывало! — удивился Никон.

Архиепископ рязанский Иларион тотчас подал письмо, где чёрным по белому было написано: «Патриарх Нового Иерусалима».

— Рука разве описалась, — простодушно схитрил Никон.

— Самочинство и фантазии — великий грех! — сурово сказал кир Паисий.

— Сей грех на ваших головах! — грянул вдруг Никон. — Слышал я от добрых греков: на антиохийском и александрийском престолах иные патриархи сидят. Кто же вы тогда? Пусть государь укажет допросить тех греков, да и вас, вселенских патриархов, допросил бы на святом Евангелии.

Алексей Михайлович обеими руками закрыл лицо. Тишина придавила освящённый собор.

— Мы патриархи истинные, не изверженные! — встал кир Паисий. — Не отрекались от своих престолов... Разве турки без нас что сделали. Но если кто и дерзнул занять наши престолы против правил или принуждением султана, то это не патриархи — прелюбодеи.

— Так поклянитесь на Евангелии, что вы патриархи, — предложил Никон.

Поднялся кир Макарий.

— Архиерею не подобает Евангелием клясться. А ты, Никон, — отреченец! От тебя вся Москва смутилась!

— От сего часа свидетельствуюсь Богом: не буду отвечать перед вами, пока вы не предъявите грамоты от константинопольского и иерусалимского патриархов.

— Опомнись, Никон! — закричал Иларион. — Не боишься ты суда Божия, клевеща не вселенских патриархов! Разве тебе неведомо: кир Паисий — Вселенский судья! Он пришёл в Москву ради правды из святого града Александрии!

— Там и суди! — ответил Никон. — В Александрии да и в Антиохии ныне патриархов нет. Один живёт уж не знаю где, а другой в Дамаске.

— Намекаешь, что и епархий нет, — тихо сказал царь, сходя с тронного возвышения.

Кир Паисий, пылая гневом, обратился к собору:

— Скажите правду про отрицание Никона от архиерейства с клятвою.

Поднялся Питирим Новгородский:

— Своими ушами слышал, как он говорил в Успенском соборе с амвона: если буду патриарх, то анафема буду.

Патриархи вполне пришли в себя, приказали читать правила. По-гречески читал митрополит Козьма Амасийский, по-русски громогласно Иларион Рязанский:

— «Кто покинет престол волею без навета, тому впредь не быть на престоле».

— Эти правила не апостольские! — заявил Никон. — Ни вселенские соборы, ни поместные таких правил не знают. Я этих правил не принимаю и не внемлю им.

— Сии правила приняты святой Церковью! — возразил Павел Сарский.

— В русской Кормчей подобных правил нет{45}, а греческие правила непрямые, — сказал Никон твёрдо и властно. — Патриархи от себя эти правила учинили. Но чего о правилах говорить? После вселенских соборов всё враки, а печатали те враки еретики... Я не отрекался от престола.

Грозой поднялся кир Паисий:

— Наши греческие правила прямые.

Никону поднесли греческую Кормчую, он отшатнулся от неё.

— Ересь всё это, ересь! Книга печатана в Риме, а папёжников я не принимаю.

Царь задохнулся от возмущения:

— Опамятуйся! Постыдись слов своих! За эти правила стоять нужно. Да судите же вы его, свидетельствуйте!

Поднялся архиепископ тверской Иоасаф.

— Когда Никон отрекался с клятвою от патриаршества, мы его молили, чтоб не покидал престола, да он одно твердил: раз отрёкся, значит, нет возврата, а коли возвращусь — буду анафема.

Встал Родион Стрешнев:

— Никон обещал быть на патриаршестве только три года. Это он сам говорил мне. Свидетельствую.

— Я не возвращаюсь на престол! — сказал Никон. — Волен великий государь!

Поднялся Алмаз Иванов.

— Свидетельствую: Никон писал великому государю, что ему не подобает возвратиться на престол, яко псу на своя блевотины.

Никон вскинул голову, обвёл собор медленным горестным взором.

— Что бы я ни говорил, вы найдёте отповедь. Не одного меня, и Златоуста изгоняли неправедно. — Повернулся к царю: — Когда на Москве учинился бунт, то и ты, государь, сам неправду свидетельствовал, а я, испугавшись, пошёл от твоего гнева.

— Что за непристойные речи! — изумился царь. — На меня никто бунтом не прилаживал. Приходили земские люди, и не на меня, а челом бить о своих обидах.

Задал вопрос, долго молчавший кир Макарий:

— Для чего ты носишь две панагии и чёрный клобук с херувимами?

— Чёрный клобук ношу по примеру греческих патриархов!

— У греков белые клобуки.

— А у меня чёрный, монашеский. А херувимы — патриаршие! — воскликнул Никон. — Про две панагии спрашиваешь? С одной с патриаршества сошёл, другая — крест, в помощь себе ношу.

— Ты говорил, наш греческий номоканон[46] еретический, назови эти ереси и приложи руку.

— Сам говорил: архиерею клясться нельзя, — вяло огрызнулся Никон.

— Значит, ересей в книге нет, коли молчишь! — Кир Макарий подался телом вперёд. — Скажи, сколько епископов судят епископа и сколько патриарха?

— Епископа судят двенадцать епископов, а патриарха — вся вселенная.

— Что же ты один низверг Павла Коломенского?

Царь взял свитки вселенских патриархов, открыл перед Никоном.

— Веришь ли ты вселенским патриархам? Смотри, эти грамоты константинопольский и иерусалимский патриархи подписали своими руками. Кир Паисий и кир Макарий пришли в Москву с их согласия.

— Я не знаю рук вселенских патриархов. Эти грамоты, может, честные, а может — басня.

— Это истинные подписи! — закричал во гневе Макарий.

— Ты здесь широк! — сказал ему Никон. — А вот как-то дашь ответ перед константинопольским патриархом?

— Тебе вся истина ложь! — шумели участники собора. — Царя судишь! Вселенских патриархов бесчестишь!

Никон повернулся к царю:

— Не я, Бог тебя судит. Ни в чём тебя не виню. Я узнал на избрании своём, что ты, государь, будешь ко мне добр только шесть лет, а потом я буду возненавиден и мучен. Так всё и сталось.

Алексей Михайлович побледнел.

— Святые патриархи! — обратился он к судьям. — Допросите его, от кого это пророчество?

Патриархи повторили вопрос, но Никон стоял, опустив глаза, молчал.

Тут нашёлся Иларион Рязанский:

— Он горазд стращать. Сказывал, что видел звезду метлою, и от того будет Московскому государству погибель. От какого духа то предсказание?

— И в прежние времена такие знамения бывали, — ответил Никон, понимая, что молчать больше нельзя, в ведовстве обвинят. — Авось на Москве-то и сбудется. Господь пророчествовал на горе Елеонской о разорении Иерусалима за четыреста лет.

— Уж не с Господом ли себя равняешь?! — воскликнул царь.

— Слова не скажи! За всякое моё слово цепляются!

— Знать, слова у тебя такие.

— Господи! — воскликнул Никон. — О любви Твоей радел, а пью из чаши зла!

Никон подошёл к большому кресту, с которым у стены стоял монах Марк, поцеловал раны Христовы.

Царь быстро подошёл к Никону, взял из его руки чётки и, перебирая, тихо говорил, глядя собинному другу в бороду:

— Ты скажи патриархам, зачем перед отъездом к нам на собор исповедался, соборовался, причащался, аки к смерти готовился? Скажи, ради какой любви учинил сие? От тебя, Никон, мне давно уже одни бесчестья да зазор.

Никон взял чётки за край, слегка потянул, и царь невольно поднял глаза. Взоры встретились.

— Я жду бед и смерти.

— Клянусь! — воскликнул Алексей Михайлович, повернувшись к иконам. — Даже в самых худых мыслях не было у меня причинить Никону худое. Прежде ты был нам истинный пастырь, а я и малое добро не забываю.

— Малое ты не забываешь, а вот большое быстро забыл.

— Клянусь! — царь поднял руку, чтобы сотворить крест.

Никон удержал царскую руку.

— Благочестивый самодержец, не возлагай на себя клятв, не клянись, что не имеешь в помыслах навести на меня злые беды и скорби. Быть им, быть зело лютым!

— Зачем ты писал Дионисию о наших неурядицах? На весь белый свет трубил! — закричал вдруг яростно Алексей Михайлович.

— А зачем ты приказал огласить моё письмо? Что духовно, то тайно. Клянёшься: не готовил мне казни и смерти, но я девятый год пью из горькой чаши, из чаши зла, тобою мне подносимой.

Кир Макарий тотчас приказал забрать крест:

— Этот обычай ты, Никон, взял у латинян. Уж коли обличаешь Рим, так не соблазняйся римскими заведениями.

Чтобы направить суд в нужное русло, кир Паисий снова поднял вопрос об отречении, давал секретарям время написать судебное постановление, а потом прекратил бесполезный спор:

— Написано: по нужде и дьявол исповедует истину, Никон же истины не исповедует.

Приговор вселенских патриархов был короткий, но убийственный. Первая вина: патриаршие свитки, подтверждающие их истинность и право вершить суд, назвал баснями. Вторая вина: Кормчую греческую книгу, по которой правят суд, назвал еретической. Третья вина: собор и всех православных христиан причислил к еретикам. Четвёртая вина: Павла, епископа коломенского, изверг без собора. Пятая вина: архиерейский сан снял с себя своей волей и говорил: «Недостоин».

По винам и расправа.

Радость клокотала в горле Илариона Рязанского, когда зачитал он последнюю строку приговора: «Отселе не будеше патриарх и священная да не действуеши, но будеши яко простой монах».

Никон молча, смиренно поклонился царю, патриархам, собору. Постоял, ожидая приказаний, но власти молчали. Тогда он повернулся и пошёл из царских палат, чтобы никогда не подниматься по ступеням Красного высокого крыльца.

На Лыковом дворе Никона нетерпеливо ожидал иеромонах Павма.

— Святейший! Чего я узнал-то! Когда вселенские патриархи пришли в Москву, царь дал им по серебряному золочёному кубку — четыре фунта в каждом, по триста рублей, по два сорока соболями, бархата чёрного, вишнёвого рытого, зелёного, атласа, камки!.. Они же задаренные, твои судьи.

— Поздно! — сказал Никон. — Поздно, Павма. Я ныне ниже тебя. Простой монах.

25

Царевич Алексей молился семейной иконе преподобного Макария Желтоводского и Унжинского. Молился об отце и о Никоне. Душа сжалась и упала на сердце тяжёлой светоносной каплей. Алексей видел в себе эту каплю-слезу, наверное, она ему приснилась.

Царевичу было страшно за отца, за матушку, за всё семейство, за всё царство. Пусть святейший Никон виноват — сто раз виноват! — но низвержение угодного Господу — ведь иначе не был бы вознесён столь высоко! — падёт камнем на головы низвергающих.

— Преподобный Макарий, моли Бога о нас! — шептал отрок, глазами и душою лепясь к иконе. — Преподобный Макарий, моли Бога о нас!

В молельную вошёл Алексей Михайлович, опустился на колени рядом с сыном. Отбили по сотне поклонов.

— Батюшка! Не грех ли низвергать из сана святейшего?

Такая загнанная тоска металась в глазах царевича, что Алексей Михайлович напугался.

— Не казни меня, Алексеюшка! Нет моей вины в деле Никона. Само дело виновато. Я девять лет терпел! На мне грех за все церковные смуты, я был ответчиком за распри между архиереями. Матушка твоя, гневаясь, выговаривает мне: ты царь али архиерей? А мне и впрямь приходилось ставить на епархии архиепископов, назначать в храмы протопопов, в монастыри архимандритов да игуменов. Вон в Вязниках-то что делалось! Люди конца света ждали, голодом сами себя морили до смерти...

— Батюшка, что сделалось, то сделалось! Но ради Иисуса Христа не казни Никона.

— Бог с тобой, Алексей Алексеевич! Не я казню, это он меня казнит. Дурного ему ничего не будет! — погладил сына по голове. — Золотое у тебя сердце. Но уж такая царская доля — посылать людей на войну, казнить разбойников, убийц, супостатов... Господь смилостивился надо мною, привёл в Москву вселенских патриархов. Не я сужу Никона. Я тоже судимый.

Алексей Алексеевич был бледен, под глазами бессонная синева.

— Ты, сынок, на охоту съезди, за зайцами, за лисами!.. Все книги не прочитаешь.

— Не люблю, батюшка, на убитых зверей смотреть. Лиса уж тем виновата, что шуба на ней хороша. Пусть носит, у меня есть.

Слёзы так и закапали из глаз Алексеевича. Отвернулся.

— Я тебе бахаря[47] своего пришлю! Ты его послушай, дивные сказывает сказки. Да и не сказки это! Старины, — обнял сына, улыбнулся виновато. — Иду с патриархами говорить... Помолись за меня. Не оставит нас Господь. Я, Алёшенька, изнемогаю от страха. Боюсь прогневить Иисуса Христа, да уж такая судьба у меня: блудят слуги, а хозяин ответчик.

Три часа говорил Алексей Михайлович с кир Паисием и с кир Макарием. Написали набело пространное обвинение Никону, договорились, как и где низвергать из архиерейства. Назначили низверженному место для житья.

Утром 12 декабря на кремлёвской площади перед Успенским собором собралась такая толпа, что яблоку и впрямь некуда было бы упасть. Всякий желал получить последнее благословение святейшего Никона.

— Велик был пастырь, уж так велик, аж страшно! — говорили между собою богобоязненные люди.

— Столько добрых дел, как от святейшего Никона, от других патриархов не видывали.

— Иверскую икону с Афона принёс.

— Иверский монастырь на Валдае поставил.

— А на острове Кие!

— А Новый Иерусалим!

— Анафема, анафема вашему Никону! — ярились старообрядцы, пришедшие торжествовать. — Это ваш Никон всю Россию отдал врагу на откуп. Сто лет молить — не отмолить богомерзкого отступничества. В иную веру обратил православный народ.

В сопровождении епископа Мстиславского Мефодия, архимандрита нижегородского Печерского монастыря Иосифа Никона в санях повезли на Патриаршее подворье. За санями следовали два его келейника Феодосий и Марк.

В Крестовой палате, в самой большой бесстолпной палате Московского царства, сооружённой Никоном, священство слушало окончательный приговор низвергаемому из архиерейства.

Царя не было, не было и бояр.

Патриархи послали к государю просить кого-либо из синклита.

Царь отправил боярина Никиту Ивановича Одоевского, боярина Петра Михайловича Салтыкова, думного дворянина Елизарова, думного дьяка Алмаза Иванова.

Никона в палату не пригласили. Ждал решения своей судьбы в сенях.

Было время, потешился над боярами, над архиереями: часами томились в этих вот сенях, позовёт святейший Никон — не позовёт. Аукнулось.

Для последнего действа, венчающего суд вселенских патриархов, была избрана крошечная церковка Благовещенья над задними вратами Чудова монастыря.

Сначала через толпу прошли патриархи со всеми архиереями и священнослужителями — участниками собора, потом под клики и плач везли Никона.

У Алексея Михайловича духа не хватило явиться на низвержение.

Следившие за соборным благолепием обнаружили, что в храме нет епископа вологодского Симона. Послали за ним в келью, а он в постель лёг: болен. Патриархи приказали привести архиерея силой.

Прибыл и Никон. Кир Паисий и кир Макарий и все прочие архиереи и священники, кроме Афанасия Иконийского, бывшего под запретом, облачились в мантии, надели омофоры и митры.

Никон целовал иконы. Закончив, с амвона поклонился в пояс дважды патриархам, до земли всему освящённому собору, стал посреди церкви по левую сторону от западных дверей.

Кир Паисий и кир Макарий совершили краткое молитвословие и разрешили огласить соборное определение. По-гречески читал эконом антиохийской церкви пресвитер Иоанн, по-русски, не жалея голоса, архиепископ рязанский Иларион. С первыми строками епископ Симон заплакал и плакал во всё долгое чтение. К великому негодованию Никона, приговор, вынесенный ему на суде, совершенно переменился. Уже не пять вин нашли, а множество.

— «Проклинал российских архиереев в неделю православия мимо всякого стязания и суда, — читали Иоанн и Иларион. — Покинутием престола заставил церковь вдовствовать восемь лет и шесть месяцев.

Сам сложил с себя архиерейское облачение посреди великой церкви, вопя: «Я более не патриарх московский и не пастырь, а пасомый и недостойный грешник». С великим гневом и поспешностью отошёл и оставил свою кафедру и паству самовольно, без понуждения и нужды, увлекаясь только человеческой страстью и чувством мщения к некоему члену синклита, ударившему патриаршего слугу и прогнавшему от царской трапезы».

Такова была первая статья, и патриархи со всем собором обратились к святым иконам и алтарю и сказали:

— Виновен и грешен.

Вторая статья гласила: «Никон, хотя и притворным смирением, удалился в монастырь будто бы на безмолвие, на покаяние, на оплакивание грехов, но там, вопреки второму правилу Собора, бывшему во храме Святой Софии, совершал всё архиерейское и рукополагал невозбранно...»

— Кто же меня мог возбранить, если я воистину не отрекался от сана! — крикнул Никон, но ему не ответили.

«...и назвал свой монастырь Новым Иерусалимом и разные места в нём Голгофою, Вифлеемом, Иорданом, как бы глумясь над священными названиями, а себя хищнически величал патриархом Нового Иерусалима».

Третья и четвёртая статьи были короткие:

«Хотя оставил кафедру, но коварно не допускал быть на ней иному патриарху. Царь, понимая лукавство, не осмеливался возвести нового, чтоб не было два патриарха да не явится разногласие. Потому и приглашены восточные патриархи».

«Анафемствовал местных архиереев без расследования и соборного решения и двух архиереев, от царя, назвал — одного Анною, другого — Каифою, а двух царских бояр — Иродом и Пилатом».

— Что сие?! — воскликнул Никон. — Откуда взялось такое чтиво?

— Молчи! — потребовал кир Паисий.

— Но это подлог! На соборе мне зачитывали другие статьи.

Иоанн и Иларион продолжали чтение:

— «Когда был призван нами, патриархами, на собор по обычаю церковному, дать ответ против обвинений, то пришёл не смиренным обычаем, и не переставал нас, патриархов, порицать, говоря...»

— Я и теперь вас порицаю, ибо вы не патриархи, а самозванцы. В Антиохии и в Александрии другие архиереи, истинные... Пусть истинные меня и судят, а не купленные за золото.

— Читайте постановление дальше! — приказал кир Паисий.

— «Не переставал порицать нас, патриархов, — повторили чтецы, — говоря, что мы не владеем своими древними престолами...»

— Не владеете! — крикнул Никон.

— «... но скитаемся вне своих епархий, один в Египте, другой в Дамаске».

— Так ведь скитаетесь!

— «Наши суждения, изложенные в свитке четырёх патриархов, назвал баснями и враками. Отвергал вопреки архиерейской присяге правила всех поместных соборов, бывших в Православной Церкви после седьмого вселенского собора...»

— Как языки у вас не поотсыхают! — снова осерчал Никон. — Навет на навете! Я не признаю одного тринадцатого правила в изложении греческого номоканона.

— Читайте! — потребовал кир Паисий.

— «...а наши греческие правила с великим бесстыдством именовал еретическими потому только, что они напечатаны в западных странах. В грамотах к четырём восточным патриархам, попавших в руки царя, писал, будто христианнейший самодержец Алексей Михайлович есть латиномудреннейший...»

— Врёте!

— «...латиномудреннейший мучитель, обидчик, Иеровоам и Осия»{46}.

— Иеровоам начинал царствовать, как ангел, а кончил, как бес. В гроб сошёл, поражённый рукой Бога!

— Что ты кричишь непристойности, Никон? — обратился к низвергаемому кир Макарий. — Не старайся! Ты не в силах ухудшить своего положения. Слишком добрый у тебя государь.

— «Уподоблял его Иеровоаму и Осии, — продолжали чтецы. — Говорил, что синклит и вся Русская Церковь приклонилась к латинским догматам. Но порицающий стадо, ему вручённое, не пастырь, а наёмник. Архиерея один сам собою низверг. По низложению с Павла, епископа коломенского, мантию снял и предал на лютое биение. Архиерей этот сошёл с ума и погиб безвестно, зверями ли заеден, или в воде утонул, или другим каким-нибудь образом погиб».

— Сожжён! — крикнул Никон — Всё собрали! Все мои вины запечатлели перед вечностью. Как же ты сладко пел, друг мой Иларион! Недаром я тебя, земляка, ценил и поднимал. Сколько серебреников заработал на мне? Уж не тридцать ли? Помнил бы, что с Иудой сталось.

— Это ты помни! Не великому государю, тебе надо страшиться судьбы Иеровоама!

— Довольно распрей! — приказал вселенский судья кир Паисий. — Огласите заключительную статью.

Иоанн и Иларион с ещё большим воодушевлением возгласили:

— «Мы, патриархи святых градов Александрии и Антиохии, весь освящённый собор на основании канонов святых апостолов и святых соборов вселенских и поместных совершенно извергли его от архиерейского сана и лишили священства, да вменяется и именуется отныне простым монахом Никоном, а не патриархом московским, и определили назначить ему местопребывание до конца его жизни в какой-нибудь древней обители, чтобы он там мог в совершенном безмолвии оплакивать свои грехи».

— Вон как судьбами распоряжаются! — Никон потряс головой и засмеялся.

На это его хватило.

— Приступим к обряду низвержения из патриаршего сана, из благодати архиерейства! — сказал кир Паисий. — Никон, сними клобук.

— Я клобук принял не по своей воле, по настоянию государя в присутствии бояр и народа... Если я повинен в чём-то и осуждения достоин, то почему вы творите надо мной расправу тайно, как тати? Пойдёмте в соборную церковь, если вам нечего скрывать и страшиться, там и делайте со мною что хотите.

— Там или здесь, всё едино! — возразил кир Макарий. — Мы исполняем волю собора и государя. А что царского величества здесь нет, в этом его вина.

Кир Паисий подошёл к Никону и сбросил с него чёрный клобук с серафимами. Глянул кругом, поманил к себе греческого монаха, снял с него простой клобук, водрузил на голову низвергнутого. Отошёл было, но спохватился, вернулся, снимая богатую панагию, приговаривал:

— Впредь, Никон, патриархом не называй себя! Не поминай и в письмах, что был святейшим. Отныне ты монах Никон. Вот твоё имя. В монастыре живи тихо, безмятежно, моли всемилостивого Бога о своих согрешениях.

— Знаю без твоего поучения, как жить, — огрызнулся Никон и, тыча рукою в панагию, которую кир Паисий передал кир Макарию, прибавил: — Жемчуг с клобука да с панагии разделите по себе, авось достанется каждому золотников по пяти — по шести жемчугом да золотом рублей по десяти. Султанские вы невольники! Бродяги! Ходите за милостыней, чтоб было чем заплатить дань султану. Откуда вы взяли законы, по которым судили меня? Зачем вы действуете здесь тайно, как воры, в монастырской церкви, в отсутствии царя, Думы, народа?

— Довольно, Никон, мы это уже слышали от тебя, — сказал кир Макарий.

— А ты, чёрненький, сдери с меня мантию, на ней тоже достаточно жемчуга!

Патриархи молча передали клобук и панагию Никонову монаху Марку.

— Мантию тоже с тебя следует снять, — сказал кир Макарий, — но по просьбе государя дозволяем тебе носить её, на время, пока не приедешь в назначенную тебе обитель.

— Народа вы боитесь! — засмеялся Никон. — Увидал бы народ меня обобранного, задал бы вам на орехи.

Священство молча разоблачилось. Началось обратное шествие.

Садясь в сани, Никон громко воскликнул:

— Никон! Отчего с тобою сие приключилось? Правды не говори, не теряй дружбы! Если бы ты угощал вельмож богатой трапезой да вечерял с ними, не случилось бы с тобою этого...

Сани плотно окружили стрельцы.

Впереди несли клобук, потом панагию. За санями шёл приставленный к Никону архимандрит Спасо-Ярославского монастыря Сергий.

Люди плакали, видя святейшего в простом клобуке.

— Поплачьте, милые! — выкрикивал Никон. — У меня-то уж нет больше слёз!

— Молчи, молчи! — грозно приказал Сергий.

Низверженный патриарх обратился к Феодосию, эконому своему:

— Скажи Сергию, если он имеет власть, то пусть зажмёт мне рот.

— Изволь, святейший! Тотчас исполню волю твою, святейший!

— Как ты смеешь, чернец, чернеца называть патриаршим титулом?! — взвился Сергий.

— Эй, крикун! — раздалось из толпы. — Святейшему Никону патриаршеское имя дано свыше, не от тебя, гордого!

— Взять говоруна! — распорядился Сергий. — Немедленно взять!

— Да уж взяли, — сообщили архимандриту. — Многих взяли. Многие кричат супротивное.

Привезли Никона на Земский двор. Не показывая соборному соглядатаю, как дался ему нынешний день, низверженный патриарх отобедал. Ел с охотою, так вкусно, что и Сергий потянулся за ложкой.

Насытившись, Никон сел под окном и принялся читать вслух для себя и для келейников толкования Иоанна Златоуста на послания апостола Павла.

— Чего ты пыжишься, монашек! — лез к Никону Сергий. — Чего хватаешься за писания святых отцов! Не воротишь былого! Кончился ты, Никон! Кончился навеки!

— Сергий, кто тебе велел с такой дерзостью прийти сюда и досаждать мне? — спросил Никон спокойно.

— Мне указали быть здесь царское величество, вселенские патриархи и весь освящённый собор.

— Хотя это и так, перестань лаять на меня, как неучёный пёс.

Никон принялся читать, а Сергий — петь псалмы, выкрикивать молитвы.

Никон не покорился, прочитал толкование.

Ночью ярославский архимандрит бродил из кельи в келью со свечой, то и дело возвращаясь к постели низверженного архиерея.

— Что, ещё не ушёл Никон? — спросил Никон Сергия без досады и порицания.

Утром 13 декабря на подворье явился окольничий Родион Матвеевич Стрешнев. Объявил государеву волю:

— Жить тебе, инок Никон, в белозерском Ферапонтовом монастыре.

— Беднее, знать, не нашли! — сокрушённо покачал головою низверженный.

— Сани поданы. Поезжай! Ради зимы и дальней дороги великий государь дарит тебе две лисьи шубы, два сорока соболей, триста рублёв деньгами.

— Возврати всё это пославшему тебя. Никон ничего этого не требует.

— Великий государь велел мне испросить у тебя благословение, — сказал Стрешнев и поклонился. — Для его царского величества, государыни царицы, всего царского семейства.

— Если бы великий государь желал от меня благословения, — ответил Никон, — он бы так со мною немилостиво не поступил.

— Не благословляешь, стало быть? Так мне и передать? Не пожелал монах благословить своего царя? — пугнул Стрешнев опального.

Никон сказал твёрдо:

— Что захочешь, то и скажешь.

— Пожалей великого государя! — помягчал Стрешнев, — Алексей Михайлович зело печалуется.

— Государь печалуется, а я, знать, веселюсь. Не томи меня, Родион Матвеевич, сажай в сани, и Бог вам всем судья. Благословения царю не дам!

Стрешнев отступил... Появились послы от патриархов и собора. Прочитали ещё одну статью приговора. Десятую. Её поутру вписал своею рукою сам Алексей Михайлович:

«Даже отца своего духовного, Леонида, велел безжалостно бить и мучить целых два года, вследствие чего он сделался совершенно расслабленным. Мы, патриархи, язвы его видели своими глазами. Живя в монастыре Воскресенском, многих людей, иноков и бельцов, наказывал градскими казнями, приказывал одних бить без милости кнутами, других — палками, третьих — жечь на пытке, и многие от этого умерли*.

Никон выслушал дополнительное обвинение молча. Соборные отцы потребовали — уже окончательно — вернуть клобук и панагию. Никон отдал не ропща.

— Что же мы не едем? — спрашивал он, но ему не отвечали. Кремлёвские площади запрудили толпы народа. Власти ожидали бунта.

Выезд откладывался с часу на час. Обедали в верхней одежде, а приказа садиться в сани всё не было.

Наконец свечерело. Появился стрелецкий полковник Аггей Шепелев. Ему было приказано провожать Никона до Ферапонтова монастыря.

Чтобы обмануть народ, догадались пустить слух: бывшего патриарха повезут через Спасские ворота по Сретенке. Люди поверили. Побежали места вдоль дороги занимать.

Никона тотчас посадили в возок, запряжённый царскими лошадьми, окружили двумя сотнями стрельцов, помчали в противоположную сторону, на Каменный мост, в Арбатские ворота...

В Земляном городе дорогу бывшему патриарху осветили тысячью факелов построенные заранее стрельцы.

Никон вышел из возка, простился со своими старцами.

Благословил стрельцов и мирян.

Полковник Аггей Шепелев с полусотней стрельцов, приставленный к Никону от собора Новоспасский архимандрит Иосиф повезли Никона по Дмитровской дороге.

Глубокой ночью добрались до деревушки на берегу Клязьмы и стали. У Шепелева не было указа, каким путём везти ссыльного, как его содержать.

Только через два дня из Москвы прислали на смену Новоспасскому архимандриту Иосифу Иосифа Нижегородского, настоятеля Печерского монастыря. Указ гласил: везти монаха Никона через Дмитров и Углич.

Морозы стояли жестокие. У Никона не было шубы — погордился, не принял с царского плеча. Новоспасский архимандрит отдал ему свою, отдал и треух.

С Никоном в добровольное заточение поехали иеромонахи Памва и Палладий, иеродьяконы Иоасаф и Маркел, старец Флавиан, бельцы Гераська Матвеев да Ипатко Михайлов.

Никон хотел купить для всех шубы в Угличе, но ссыльного вышли встречать крестным ходом.

Шепелев разогнал толпу и проехал мимо города: такую скачку устроил, словно от погони уходили. На одном крутом спуске возок перевернулся. Никона выбросило на обледенелую дорогу. Голову зашиб.

Остановились только через пятнадцать вёрст, в большом торговом селе, а там ярмарка. Шепелев и ярмарку разогнал. Из избы, где ночевал Никон, выставили старых и малых.

Умелы и глазасты царские слуги, да народ умней.

Под Мологой в деревеньке Березовой старуха спряталась в подполье. Ночью вышла, передала Никону двадцать рублей и тёплую одежду. Утром в избу постучались бывшие патриаршие люди Ольшевский да Васильев, ехали из Крестного монастыря, где заготавливали рыбу.

Пристав схватил обоих, допросил, выгнал прочь из деревни. Но, поговорив с Никоном, послал к рыбарям гонца с наказом: прислать в Ферапонтов монастырь десять бочек сёмги и сигов, остальную рыбу продать в Ярославле, а деньги отвезти Никону.

Подъезжая к Ферапонтову монастырю, Шепелев послал к игумену Афанасию своего человека со строгим наказом, чтоб никто Никона не встречал.

И не встречали. Подневольный ездок был еле жив: семьсот вёрст проскакали за шесть суток.

— Какое число нынче? — спросил Никон, выбираясь из помятого возка.

— Преставление святителя Петра, митрополита московского и всея России чудотворца, — ответил Никону игумен Афанасий. — Двадцать первое декабря.

Кругом была снежная пустыня, даже монастырь утонул в снегу.

Шепелев приказал Никону идти в церковь для выслушивания очередного соборного постановления.

— Я изнемог от дороги, — сказал Никон. — Что от меня ещё хотят?

— Отдай мантию и посох! — потребовал Шепелев.

— Палладий! Флавиан! Отдайте приставу, что ему надобно.

Повернулся, пошёл по плохо протоптанной тропке в приготовленную для него келейку. Указанный для жилья дом был чёрный, обгорелый.

— На пожарище привезли! Неужто и впрямь не стало патриарха Никона? — спросил он себя, отвернувшись от чёрного и глядя на белое, во все концы — белое.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

У пафнутьевского келаря Никодима с Лигаридом дела водились тёмные. Тайный потребитель табака, келарь пудами покупал у газского митрополита проклятое зелье, вёл тайную, а потому особо прибыльную торговлю. За явный грех, за страх люди платят щедро.

Брякнул про табак Аввакум мучителям своим — совсем житья не стало.

Продух, когда топили печь, пробивали ради дыма. А вот испражнения убирать не позволяли.

— Что вы делаете?! — увещевал Аввакум монахов, приходивших топить печь. — Я священник, пусть расстриженный, но царь меня до сих пор протопопом называет. Нет у вас ни стыда, ни совести. Хуже скота меня держите. За скотиной говно, чай, убирают.

Монахи кланялись Аввакуму, но молчали. Боялись келаря.

Один из монахов принёс и положил в уголке невеликий свиток. Это было «Житие и хождение игумена Даниила из Русской земли»[48].

Напрягая зрение, читал Аввакум в смрадной своей полутьме древнюю повесть: «Вот я, недостойный, игумен Даниил из Русской земли, худший из всех монахов, отягчённый грехами многими, неспособный ни к какому делу доброму, будучи понуждаем мыслью своею и нетерпением моим, захотел видеть святой город Иерусалим и землю обетованную».

Далеко унёсся мыслями Аввакум.

Не в Святую землю водил его Господь, в землю языческой тьмы, в землю, где полгода ночь. Вот и теперь страдалица Анастасия Марковна с малым чадом Афонюшкой, с дочерьми ждут солнца, а его уж и не ждут. На казнь, на мучения взят в Москву.

Само собой сказалось, да громко:

— Уж тогда покой придёт на землю Русскую, когда каждая пядь её будет полита слезами праведников, кровавым потом мучеников.

Видно, тотчас и вздремнул. Сердитые голоса разбудили. Кто-то сильно, яростно размётывал завал возле двери. Вдрызг рассыпалась глина, закрывающая продых.

Дверь отворилась.

— Господи, что с человеком творят! — через порог переступил Иван Богданович Камынин. — Выходи, батька, наружу! Пусть уберут твою темницу.

Вид дворянина был столь решителен и грозен, что и келарь Никодим не воспротивился. Знал: Камынин — воевода.

— Смотрите у меня! — погрозил Иван Богданович мучителям Аввакума. — Тебе, Никодим, велено беречь батьку! Беречь, а не морить! Ты вроде бы келарь — не палач. А если палач, то разговор с тобой у меня будет короткий. Высеку!

Иван Богданович привёз пирогов, осётра, селёдок. Было у него и чем жажду утолить: жбан мёда, корчага с пивом.

Накормил, напоил. Прощаясь, благословился. Просил молиться.

— Иного дела у меня теперь нет, — сказал Аввакум, крестя доброго человека. — Молюсь и жду казни.

Обнял Камынин батьку, уронил слезу, лобызая.

Насильное затворничество ненадолго, но кончилось.

Приволокся из Москвы Фёдор-юродивый. Обутый, одетый. К продыху подошёл за благословением, а за Фёдором, видя, что стража не бежит, не хватает, — заглянули Иван и Прокопий.

Всем троим дозволили войти в келью.

Боярыня Федосья Прокопьевна Морозова приютила всех троих у себя. Аввакуму прислала пять рублей, рубаху, штаны, исподнее — всё ведь истлело от пота и грязи. Церковного вина сулею, просфор с восьмиконечным крестом, пирог с визигой. Яблок, репки, морковок.

Аввакум ребятам нарадоваться не мог, гладил по головам, то Ивана, то Прокопия.

— Как матушка-то наша в ледовитой пустыне. Господи?!

— Во сне Марковну видел, — сказал Фёдор. — Хлеб тебе испекла! Такой пышный — с Ивана Великого, а на верху каравая, на румяной корке, православный крест водрузила.

Монашек, пустивший в келью гостей, тревожно постучал в дверь.

— Скорее выходите! Келарь.

Выскочили.

Аввакум молился, ждал крика, но всё обошлось.

Когда стемнело, дети и Фёдор снова подошли к продыху. Фёдор спросил:

— Батька, скажи, как мне ходить эту зиму, в рубашке али по-старому? Я в платье облёкся по нужде. Ищут меня. Я ведь у Илариона в Рязани под началом, на дворе его сидел. Редкий день, когда плетьми меня не потчевали. В железах держал, к таинствам Никоновым приобщая. Веришь ли, батька, до того умучил, что я изнемог. В одну из ночей, без сил, без души, заплакал, не ведая спасения, взмолился: «Господи! — говорю. — Не избавишь меня от Илариона, осквернят, погибну...» Поплакал, поголосил, а железа-то все и грянули с меня, и дверь отперлась. Я Богу поклонился да и пошёл. Ворота тоже отворены. Я на дорогу, к Москве-матушке напрямик. Тут уж и рассвело. Смотрю, трое на конях. Проскакали мимо, будто и нет меня. А я бреду себе, на Христа надеюся. Они уж навстречу скачут. Лают: ушёл, блядин сын, где его возьмёшь!.. Говори, батька, опять ли мне мучиться пойти в Рязань, босым и голым, али в платье в Москве потихоньку жить?

— В платье живи, таись, — решил Аввакум. — Они на расправу быстрые, а твоими молитвами мир стоит.

Подошёл Иван к продушине.

— Благослови, батюшка... Житие, какое ты писал в Угреше, Лука Лаврентьевич нашёл. У него, у Луки Лаврентьевича, столбцы хранятся.

— Слава Богу! Благословляю тебя, Иван. Возьми-ка деньги. Вам в миру жить. Брата не оставляй.

— Благослови, батюшка! — подошёл Прокопий.

— Благословляю. Как со мной царь обойдётся, не ведаю. Никона в Ферапонтов монастырь услал, а меня, должно быть, в Пустозерске уморят. Они ведь на глазах убивать стыдятся — праведники! — тайком душат... Вы потом к матери ступайте. Храните старость её. Сестёр замуж выдайте, Афоню научите грамоте. Ну, с Богом! Как бы глазастые вас не углядели, а рукастые не сцапали. Служите Господу с веселием, идите пред лице Его с восклицанием!

И было видно сыновьям, как ласковы, как строги, как горестны очи непокорного земным владыкам их родимого, их любимого батюшки.

2

Вот уже третий час ждал великий посол Московского царства, щацкий наместник, окольничий Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин великого комиссара Речи Посполитой жмудского старосту Юрия Глебовича.

Писари, всяческая прислуга были на месте, прибыла охрана польских комиссаров, вестовые.

Русские послы терпеливо сидели за своими столами, даже не беседуя друг с другом. Наконец комиссары изволили прибыть.

Глебович, войдя в палату для переговоров, поздоровался как ни в чём не бывало. Ордин-Нащокин ответил дружелюбно, ласково, не приметив оскорбительной небрежности поляков. Предложил:

— Рассмотрим сегодня статьи восемнадцатую и девятнадцатую об отношении наших государств с Турцией и Крымом.

Глебович не ответил, подозвал к себе начальника охраны:

— Полковник! Ваши жолнеры и гусары в полном составе должны сегодня покинуть Андрусово.

Сказано было громко, вызывающе.

— Да, господа послы! — обратился Глебович к русским. — Нет никакого смысла обсуждать статьи о Турции, о Крыме, ибо татары — наши самые верные союзники.

— Я думаю, — возразил Ордин-Нащокин, — дружба московского царя и короля Речи Посполитой предполагает союз от нашествий турок и крымцев. Наш камень преткновения — Киев, но мы просим его не на веки вечные, на пять лет.

— А Динабург?

— На всё время перемирия.

— Я получил указ сейма, — объявил Глебович, — нам, комиссарам, разрешено уступить Смоленское и Северское воеводства. Земли за Днепром, на переяславской стороне, которые теперь заняты польскими хоругвями, отходят на имя короля. Запорожья нам уступить тоже никак нельзя. Мы собираемся пресечь казачью вольницу в Сечи. Киев вы должны вернуть безотлагательно, а также и Динабург со всеми землями. Они собственность польской короны.

— Я что-то не помню, чтобы мой государь проиграл войну вашему государю, — возразил Ордин-Нащокин. — Почему вы, господа комиссары, решили разговаривать с нами, повелевая?

— Мы уже восемь месяцев тратим попусту слова! — вспыхнул Глебович. — Настало время действовать. Выбирайте: или перемирие на двенадцать лет на наших условиях, или война. Предупреждаю, война будет кровопролитная, на помощь его величеству королю Яну Казимиру пришёл хан Адиль-Гирей.

— Ваша милость, позвольте нам обсудить сие заявление. — Ордин-Нащокин отвесил поклон польской стороне.

— Довольно ли вам будет полчаса? — спросил не без сарказма Глебович.

— Довольно.

Богдан Иванович Нащокин, дьяк Григорий Богданов поднялись вслед за Афанасием Лаврентьевичем. Прошли через сени в холодную избу.

— Они хотят сорвать переговоры! — запаниковал Нащокин.

— Хан на Украине. Глебович пользуется выгодным для поляков положением дел, — спокойно сказал Афанасий Лаврентьевич.

— Ещё неизвестно, кого хан ограбит, нас или, может быть, своего друга короля, — усмехнулся дьяк Богданов.

— Нам необходимо выиграть время, — сказал Афанасий Лаврентьевич. — Уводя охрану, они явно показали, что немедленно прекращают переговоры. Как задержать их?

— Напомним ясновельможным панам об их присяжной записи! — предложил дьяк.

— Договор от 29 мая! — поднял вверх палец Ордин-Нащокин. — Верно, на соглашении о безопасности послов стоит подпись самого Глебовича.

— Там есть статья: обе стороны обязуются вести переговоры до заключения мира.

Нашли среди документов присяжную грамоту и сели, убивая время; вернулись ровно через полчаса.

У комиссаров и особенно у Глебовича были скучающие лица.

— Мы без указа великого государя покинуть Андрусово не можем, — объявил Ордин-Нащокин. — Если же моё присутствие на сих переговорах польской стороне совершенно неугодно или по крайней мере в тягость, выдайте мне, господа комиссары, проезжую грамоту во Псков. Поеду на переговоры со шведами. Вы же, как подписавшие соглашение от 29 мая, дайте мне запись, что дождётесь приезда боярина князя Никиты Ивановича Одоевского, который заменит меня здесь, в Андрусове.

Получить вместо покладистого, доброжелательного, любящего Польшу Ордин-Нащокина резкого, непреклонного Одоевского означало одно: убить возможность договориться о чём бы то ни было.

— Мы отнюдь не за прекращение переговоров, — дал отступного Глебович, — но, видимо, пришла пора разъехаться...

— Предлагаю отложить разъезд до 25 декабря, — твёрдо сказал Ордин-Нащокин. — За это время мы и вы получим из наших столиц новые предложения, а покуда посольства могли бы обсудить второстепенные вопросы. Для решения этих вопросов тоже потребуется время.

— Мы не видим смысла оставаться в Андрусове, — стояли на своём комиссары.

— Смысл огромный! — возразил Ордин-Нащокин. — Если мы преодолеем эту трудную минуту, Бог наградит нас за терпение, а наши государи и наши народы возблагодарят нас за мир, который мы, я в это верю, добудем.

Комиссары поупрямились, но отложили разъезд до 25 декабря.

Оставшись с Глебовичем с глазу на глаз, Афанасий Лаврентьевич предложил ему провести тайную встречу одних только комиссаров для обсуждения дел, не подлежащих разглашению. Глебович согласился.

Вернувшись в свою посольскую резиденцию, Ордин-Нащокин тотчас сел писать царю отчёт об очередном, столь неприятном съезде с поляками.

«В Московском государстве, — упрямо проводил он свою линию поборника вечного мира с Польшей, — и в мысли того не бывало, чтоб Смоленском владеть, не только Черниговом и всею Северскою землёю, что теперь отдают. У полоцких и витебских служивых людей слышится сильный ропот, что живут без перемены, и если война продлится, то едва ли удержатся. Какая нужда в Киеве — тебе, великому государю, известно из грамот боярина Петра Васильевича Шереметева, а в Польше и Литве хорошо знают, что порубежные города не крепки и большое войско на оборону их скоро не придёт. Слава пущена во все государства, что денежной казны у вас в сборе нет. Сибирская рухлядь и всякие поставы в жалованье служивым людям розданы, прежних доходов убыло, и на денежных дворах в Москве и по городам денег не делают... Началась война за то, чтоб турка и хана не допустить владеть Украиною, в посольствах и по всему свету об этом расславлено, а кроме мира с Польшею, возмущения в тамошних людях укоротить нечем».

Письмо было отправлено в тот же час, как написано, и повёз его дьяк Григорий Богданов.

Приготовление тайного съезда Афанасий Лаврентьевич поручил Нащокину.

Устроили охоту на лису, но гоняли зверя егеря, а трое комиссаров и двое послов вели беседу в охотничьей избе.

Вместо свитков и писчих принадлежностей — осётр, блюда с сёмгой и лососем, белужья икра, щучьи молоки, братины с романеей, обожаемая поляками гороховая подлива, вишни в меду, яблоки в меду, мочёная брусника, морошка, солёные грузди, солёные рыжики...

— По-простому, Панове! — пригласил к столу Ордин-Нащокин. — Мы наслышаны о тонкостях польской кухни, но Андрусово не Краков и даже не Москва... Рождественский пост...

Пили чаши за здоровье короля и великого государя, деловые разговоры затевали к слову.

Глебович, забравшись в древность, помянул распрю между Грецией и Персией.

— Две процветающие державы убили друг друга, и вселенная досталась грубым римлянам и ещё более грубым скифам, гуннам...

Афанасий Лаврентьевич, притуманившись, согласно кивал головой:

— Ваши ясновельможные милости, я, грешный, мечтаю о вечной, о несокрушимой дружбе России и Польши. У этой дружбы много завистников, ибо если мы соединим наши устремления и полюбим друг друга, как брат брата, в мире не сыщется такой силы, которая могла бы помешать мирной жизни наших государств. Мы обуздали бы разбои крымского хана и алчность Порты. Не война — торговля правила бы миром, а торговля — это процветание народов.

— С вашей ясновельможной милостью невозможно не согласиться, — сказал Глебович. — Но увы! Нам приходится говорить не о дружбе, а удерживать войну. Несговорчивость вашей стороны приближает чёрные дни.

— Наш великий государь каждому из комиссаров, подписавшему мирные статьи, обещает дать по десяти тысяч золотом... Это, упаси Боже, не подкуп, это законное царское жалованье, ибо служащий миру служит сначала Богу, а уж потом государям.

— Войны и распри расстроили и опустошили казну королевского величества, — сказал Глебович. — У короля нет денег платить за мир.

— Королевскому величеству мы не можем назначать какую-либо плату, — нашёлся Ордин-Нащокин. — Но когда у него будут послы с мирным подтверждением, то они привезут с собою достойные дары. Канцлеру ясновельможному пану Христофору Пацу тоже будет прислано необидно.

— Мы хоть сегодня готовы подписать мирные статьи, — откликнулся Глебович, — были бы эти статьи приемлемы.

— Запорожье можно поделить, — сказал Афанасий Лаврентьевич. — По Днепру! За Киев государь готов уступить Динабург, всю Южную Ливонию...

— Это невозможно! — покачал головой жмудский староста.

— За запорожские земли и особенно за Киев будет особое жалованье...

— Не станем отравлять себе жизнь в такой чудесный день!.. — предложил Глебович. — А как вам наша охота?

— Удачная! — сообщил Богдан Иванович Нащокин, вышел к егерям и принёс по две черно-бурые лисицы каждому из комиссаров.

— Неужто в Андрусове чёрные лисы водятся? — изумился Глебович.

Разошлись, довольные друг другом.

Ночью прискакал гонец из Москвы, привёз великому послу новые царские наставления.

«Тебе, Афанасию Лаврентьевичу, — ободрял самодержец, — к терпению ещё терпение приложить, потому что гумна пшеницы и меры масла ещё не исполнились, ибо мир в лукавстве лежит».

Шёл девятый месяц переговоров.

— Пора бы и нам дитя родить, как рожает женщина, — повздыхал Ордин-Нащокин.

3

Нежданно-негаданно приехал один из комиссаров, Иероним Комар, предложил как можно скорее провести очередной съезд.

— Мы ожидаем прибытия дьяка Богданова из Москвы с наказом от великого государя, — ответил Ордин-Нащокин. — Пристойно назначить съезд сразу по трёхдневному празднеству Рождества в день двадцати тысяч мучеников, в Никомидии в церкви сожжённых.

Числа не назвал, пусть поглядят ясновельможные паны православные святцы.

Дьяк Григорий Богданов поспел к 28 декабря. Наказ Алексея Михайловича был твёрдый: «Киеву и здешней стороне Запорожья никак в уступке не быть. Уступить можно Динабург. Если комиссары не согласятся, съезды отсрочить, но войну задержать».

Паны комиссары стали вдруг как шёлковые, сама любезность и понимание.

Ордин-Нащокин никак не показал, что заметил перемену, был, как всегда, непроницаемо серьёзен. Отгадка простая.

Под Межибожьем нуреддин Давлет-Гирей побил полки польских полковников Красовского и Маховского. Вырезал тысячу крылатых гусар да тысячи полторы драгунов и шляхты. Полковника Маховского, казнившего сподвижника Хмельницкого Ивана-Яна Выговского, отвезли на телеге в Бахчисарай.

Самые «верные» союзники польского короля вместе с казачьими полками Дорошенко гуляли теперь на Львовщине, разорили Каменецкое воеводство, Люблинское. Казаки Дорошенко полона не брали. Зверствовали. Отрезали женщинам груди, бросали в колодцы детей. Татары же уводили в полон кого ни попадя, шляхту, крестьян, жидов. Сто тысяч человек для Речи Посполитой, для большой страны — убыль.

Сейм, собравшийся 20 декабря, предписал комиссарам немедленно заключить перемирие с Россией, соглашаться на временную уступку Киева и Динабурга... Но у послов своя гордость, своя игра.

28 декабря на двадцать девятом съезде поляки уступили Левобережье, но Киев требовали вернуть без всяких условий. Ордин-Нащокин именем царя уступил Динабург. Возвратить Киев отказался. Отходившее к России Левобережье — победа русского посла. Глебович, чтоб испортить Ордин-Нащокину торжество, сообщил: в Смоленский уезд отправлены многие хоругви — собирать с населения налоги.

Воротившись со съезда, Афанасий Лаврентьевич, не снимая шубы, повалился перед иконами, благодаря Господа за дивную Его помощь: «Я взыскал Господа, и Он услышал меня, и от всех опасностей моих избавил меня... Вступись, Господи, в тяжбу с тяжущимися со мною, побори борющихся со мною, возьми щит и латы и восстань на помощь мне».

Весь следующий день Афанасий Лаврентьевич не ел, не пил, молился. Стало ясно и тихо на душе. И тогда сказал он, глядя на икону Спаса Нерукотворного:

— Господи! Помоги устроить мир для царя моего. Умучила народ война, ожесточила сердца добрых. Погибают невинные. Господи! Обещаю Тебе: буду служить государю моему, покуда Ты благословляешь меня. Увижу, что Тебя нет со мною, уйду от царя в самую сирую обитель простым иноком, буду служить одному Тебе, Господи! Но пошли мне устроить мир. Замени ангелом меня на съездах, если я недостоин Твоего благословения, а коли гожусь, помоги!

Вдруг дверь приотворилась, и в избу втиснулось хозяйское дитя. Шлёпая босыми ножками по белому выскребанному полу, дитя, раскинув руки, кинулось к Афанасию Лаврентьевичу, споткнулось, и великому послу пришлось изловчиться, чтобы подхватить радостно лепечущего гостя.

— Уж не ты ли мой мир? — спросил посол ребёнка, поднимая над головой.

Дитя выгибалось спинкой, взмахивало ручками, дрыгало ножками да и припало щёчкою к бородатой щеке понравившегося няньки.

В комнату, робея, вошла женщина, увидела дитятю на руках ужасно великого начальника, помертвела.

— До смерти задеру! — шептала женщина, — Шмыгнула с нашей половины, как мышка.

— Так это она? Зачем драть такую милую девочку? — улыбнулся Афанасий Лаврентьевич. — Как её зовут?

— Ирина, — поклонилась женщина.

— Ирина? Редкое для крестьян имя.

— Наш батюшка так назвал.

Афанасий Лаврентьевич, не отпуская с рук девочки, подошёл к столу, открыл святцы.

— Ирина, — и побледнел. — Ирина по-русски-то означает «мир*... Ради Бога, не бейте дочку.

Достал из кошелька ефимок. Женщина, изумлённая, приняла деньги, потянулась за дочерью.

— Подожди! — Афанасий Лаврентьевич зашёл за полог, вернулся с дивным куском серебристо-розового атласа. — На свадьбу Ирине. Запомнила?

Женщина совсем перепугалась, упала в ноги. Афанасий Лаврентьевич поцеловал девочку в чумазые щёки и сказал матери:

— Забирай своё дивное диво!

Женщина, подхватив штуку драгоценного атласа и девочку, метнулась к порогу, но Ирина воспротивилась, закричала, протягивая ручки к хорошо пахнущему дедушке.

— Подожди, — остановил Афанасий Лаврентьевич хозяйку. — Ну, что ты хочешь мне сказать, Иринушка?

Девочка, лепеча, изогнулась на материнских руках, оттопырила губки и чмокнула шацкого наместника в нос.

4

3 января на тридцатом съезде свершилось: польские комиссары нашли для себя удобный предлог уступить московскому царю Киев на два года. Из-за Дорошенко! Казачий гетман назвался подданным турецкого султана. К русским также отходили воеводства Смоленское и Черниговское, повет Стародубский, вся Восточная Украина по Днепр. Запорожье признавалось совместной территорией, казакам покровительствовали оба государя. Шляхте, выехавшей с Украины, царь должен был выплатить миллион злотых. В одной из статей записали: Московское царство и Речь Посполитая берут на себя обязательства обеспечить свободу православных христиан и христиан-католиков, поощрять процветание торговли.

Оставалось составить договорные грамоты, сверить их и скрепить подписями и печатями.

Тридцать первый съезд, на котором предполагалось завершить долгое дело, назначили на 13 января.

Теперь денно и нощно трудился дьяк Богданов, составляя и исправляя документы.

В день Святого Богоявления, 6 января 1667 года, пришло в Андрусово очередное спешное послание царя Алексея Михайловича.

Великий государь сообщал, что в Смоленский уезд послал два полка рейтар да четыре приказа стрельцов с тридцатью тремя пушками. Не ради крови, а чтобы вытеснить шляхетские хоругви.

«Если польские войска выйдут из Смоленского уезда, а комиссары помягчают, — наказывал Алексей Михайлович своему великому послу, — то тебе, от Бога избранному и верному доброхоту нашему, уступать Динабург с Запорожьем, кроме берега здешней стороны против Запорожья... Если же никакими способами Киева удержать будет нельзя, комиссары снисходительны не будут, рати из Смоленского уезда не выведут, а захотят крови, то Киев уступить, но прежде настойте о выводе и задержании войск, чтоб отдавать было волею, а не по нужде. Смотреть накрепко, не своею ли службою хотят комиссары удержать 1бгев, не нарочно ли вам говорят, что указ им прислан с сейма. А нам подлинно известно, что сейм разорвался без всякого дела. Стойте всеми силами, чтоб нам в титлах по-прежнему Киевским писаться».

Ликовал, читая послание царя, Афанасий Лаврентьевич: Киев поляки, пусть на два года, но уступили. Город у царя будет, а вот титлом, пожалуй, придётся поступиться...

В тот же день, 6 января, великого посла посетил комиссар Иероним Комар. Дело у него было деликатное. Ударил великому государю челом, прося сверх обещанных десяти тысяч тайного жалованья ещё и явного соболями, чтоб комиссарам можно было показаться людям, погордиться московскими дорогими мехами. Для себя Комар просил дать деньги не ефимками, а золотом. Червонцы легче спрятать от посторонних глаз. О тайных деньгах даже домашние не должны знать. И обронил, прощаясь:

— Как только мы получим государево жалованье, тотчас и напишем статьи.

У посольских гонцов одна нога здесь, другая там. Ночью 12 января комиссары получили тайное жалованье. 13 января обе стороны явились на тридцать первый посольский съезд.

Афанасий Лаврентьевич ради великого события приехал в царской, в позлащённой карете.

В палате вновь постелили золотой ковёр, поставили перед столами пять медных шандалов, а шестой шандал, серебряный, сиял перед божницей.

Сверили грамоты. Королю отходили города Полоцк, Витебск, Динабург, Лютин, Резица, Мариенбург, вся Ливония, вся Правобережная Украина. Вывод царских войск из Киева назначили на 5 апреля 1669 года. Пока же Киев с мильною полосой .кругом города оставался за Россией.

В статье о запорожских казаках записали: должны быть послушными обоим государям. Выходить в Чёрное море, нападать на турок запорожцам строго воспрещалось.

На восточной стороне Днепра, отошедшей к Москве, и в Смоленском воеводстве шляхта, мещане, татары и жиды получили право продать свои имения и уйти к королю.

Россия обязывалась не выводить людей из Правобережной Украины в глубь России, новых крепостей не строить. Оба государя соглашались писаться короткими титулами. Король Речи Посполитой — польским, шведским, литовским, русским, белорусским и иных. Самодержец российский — великим государем-царём и великим князем и прочих. Выходило, что Алексей Михайлович лишался титулов литовского, киевского, Волынского, подольского.

Подписали послы и комиссары статьи о передаче прежним владельцам захваченных бумаг, пушек, церковных вещей, стало быть, возврату подлежали части Животворящего Древа, захваченные русскими войсками в Люблине, и мощи святого Калистрата — в Смоленске.

Перемирие заключалось на тринадцать с половиной лет, до июня 1680 года.

Афанасий Лаврентьевич смотрел на подписи, на печати, на грамоту, и не было в его сердце радости, душа не волновалась. Одеревенел. Окаменел.

Столько сил ушло на этот столбец с письменами и росчерками.

Тихонечко ныли виски.

Уезжая из Андрусова, Афанасий Лаврентьевич подарил девочке Ирине перстень. На счастье.

5

Послы и комиссары, строя гнездо мирной жизни, выстлали всего-то донце, а разорители гнезд уже шарили по земле в поисках палок и камней.

В Бахчисарай от гетмана Петра Дорошенко приехали полковник брацлавский Михайло Зеленский да родовитый казак Данила Лесницкий. Задача у посланников была удивительная: убедить хана Адиль-Гирея искать дружбы с московским царём. Не ради крепкой работящей жизни, но ради войны.

Дорошенко возмечтал изничтожить Речь Посполитую русской, казацкой да татарской силой.

Хан Адиль-Гирей был в ту зиму знаменит и славен в Крыму. Огромная добыча, огромный полон обогатили татарские семейства. Полегчала жизнь и у грустного пленника Чуфут-Кале, у боярина Василия Борисовича Шереметева. Избавили, наконец, от колоды на ногах, от цепей. Еду давали не тюремную, как собаке, — человеческую. Смачные караимские чебуреки стали обычной ежедневной пищей, кормили пловом, хлеба давали вволю, бузы вволю, катык приносили, сыр, масло.

Однажды тюремный смотритель вместе с чебуреками подал письмо от полковника Зеленского.

«Рады бы были... вашу милость навестить и поклон нижайший отдать, — писал хитроумный посол хитроумного Дорошенко, — но нам запрещено, для чего письменно вашу милость посещаем. Потом желаем, чтобы... на Руси могли вашу милость видеть, даст Бог вскоре. Когда уж с ляхами вновь в неприязни пребываем, тогда Господь в соединение христиан сведёт...»

Василий Борисович недолго размышлял, сказал ожидающему ответа тюремщику:

— У меня ни чернил, ни бумаги. Передай: я хотел бы говорить о войне и о мире с его величеством ханом, да Бог не даёт рога бодучей козе. Не в палатах ныне живу, в каменной теснине.

Шереметев понимал: казаки не прочь сыграть картой, на которой нарисован не король, а он, несчастный пленник. Возможно, в козырях сию карту держат. Но Юрко Хмельницкий с Цецорой научили воеводу уму-разуму: «запорожский казак» и «предатель» были для него одним и тем же словом.

Тюремный служка принёс кувшин воды и небольшую корзину с красными ягодами.

— Кизил? — спросил Шереметев.

— Кизил, кизил! — закивал головой тюремщик. — Ешь — болеть не будешь.

Шереметев взял горсть. Ягоды были тёмные от спелости, слегка подсушенные. Года два назад, когда воевода расхворался, его отпаивали отварами из кизила.

— Я раньше в степи жил, в Гезлёве, — сказал тюремщик, — там и кизила не нужно. Там ветер все болезни из человека выдувает. Мой дед рассказывал: в старые времена в Гезлёве люди хворей не ведали. Да в один из дней, когда копали ров для крепости, нашли в земле бронзовый кувшин. Из того кувшина пролилось три воды: жёлтая, красная и зелёная с чернотой. От жёлтой воды люди начали болеть лихорадкой, от красной — чумой, а из зелёной народились чёрные с зелёными головами мухи. Их теперь на базарах видимо-невидимо.

— Я слышал, ваш брат мусульманин Кораном лечится, — сказал Шереметев.

Тюремщик по-русски хорошо умел говорить: три года жил в Белгороде, в плену. Русские люди его не обижали.

— Верно, — ответил тюремщик. — Коран защищает правоверного от всех болезней, от всех напастей, кроме смерти. Если благородную Фатиху написать мускусом на тарелке, смыть дождевой водой, а в эту воду добавить сурьмы, желчи чёрной курицы и желчи белого петуха, подвести смесью глаза, то увидишь одухотворённых людей.

— Кого? — не понял Шереметев.

— Ангелов. А если смыть надпись розовой водой, получишь лекарство для исцеления ушных болезней... Прочитай суру «Сад» тридцать восемь раз, и ни одно вредоносное животное не посмеет напасть на тебя. Много, много чудесного проистекает от Корана. Произнёсший суру «Подаяние» сорок один раз может увидеть во сне пророка Мухаммеда. Суру «Пески» надо читать сорок шесть раз — спасёшься от джиннов... — Тюремщик призадумался, вспоминая. — Чтобы прекратить раздоры в семье, нужно четыре раза прочитать суру «Женщины», а чтобы сбылось любое из твоих желаний, «Бисмиллу» читают семь дней по семьсот восемьдесят шесть раз.

— Ого! — улыбнулся Шереметев. — А как избавиться от тюрьмы?

— Нужно суру «Добыча* читать семь раз в день.

— Господи! Почему я не мусульманин?! А есть ли сура, помогающая получить скорую милость царя?

— Не знаю. Если хочешь открыть двери добра, читают семьдесят раз на дню суру «Милостивый».

— Выучил бы я Коран, да Евангелие никак в голове не помещается... Читаю, читаю, а оно всё как новое.

Не пришлось Шереметеву проверить силу Корана. Хан Адиль-Гирей пришёл в тюрьму без заступничества пророка Мухаммеда.

Однажды рано поутру боярина отвели в баню. За шесть лет это была первая баня. Иногда ему приносили горячей воды, но то было не мытье, а отмачивание грязи.

После купания банщики натёрли грозного уруса розовым маслом, вернули в темницу благоуханным. Темница, однако, тоже преобразилась. На полу лежал ковёр, дымились две курильницы.

Адиль-Гирей приехал с сыном Сефирь-гази — с визирем Исламом-агой, знавшим русский язык. Хан был высок ростом, крут плечами. Высокомерность лица скрадывали ямочки на щеках. Вошёл, улыбнулся, и Шереметев — опытный в дворцовых делах человек — почувствовал к хакану двух морей и двух материков доверчивое расположение.

— Я готов отпустить тебя с миром хоть сегодня, — сказал хан, садясь на ковёр по-татарски. — Но теперь ты мне нужен, боярин. Хочу мира и дружбы с твоим великим государем. Порадей, и я дарую тебе свободу.

Спрашивал о Москве, о жизни московского царя, полюбопытствовал, кто среди бояр самый сильный человек.

— Сильнее Никиты Ивановича Одоевского никого нет, — ответил Шереметев. — Доходят, правда, слухи, будто ныне взошла звезда человека неродовитого, посольского. Ордин-Нащокин его зовут.

— Я слышал, будто визирь Ордин-Нащокин сторонится казаков. Так ли это? — осторожно спросил Адиль-Гирей.

— Костьми ляжет, а войны с польским королём не допустит, — сказал Василий Борисович прямо.

— Вот я и говорю моему визирю, — хан укоризненно глянул на Ислам-агу, — нам надо на самых скорых лошадях ехать в Москву за миром и дружбой.

— Воистину мудрое и воистину царское решение, — похвалил хана Шереметев. — Поляки будут подбивать царя воевать с Портой{47}.

— Как жалко, что мы с московским царём люди разных верований, — Адиль-Гирей поцокал языком. — Самая крепкая дружба, когда берёшь в жёны дочь великого царя.

— Наш государь в родстве с князьями Черкасскими. Его прадед Иван Грозный был женат на кабардинской царевне[49]. Царевна крестилась и стала русской царицей.

— Я очень хочу, чтобы годы моего правления были мирными, — сказал хан.

«А ещё говорят, что Адиль-Гирей не царского рода, из мужиковатых Гиреев», — подумал про себя Шереметев. Хан ему очень нравился.

Вслух сказал:

— С великой охотой отпишу в Москву о добрых намерениях вашего величества.

— Благородная кровь являет себя благородными поступками, — сказал хан.

— Беглец Мухаммед оставил по себе недобрую славу, — возразил визирь.

— Поверит ли московский царь добрым устремлениям вашего величества?

— Одни ханы совершали злое, другие доброе, — улыбнулся Адиль-Гирей. — Я согласен с поэтом, который сказал: «Клянусь, мы дети нынешнего дня! Зачем же гнать мне в прошлое коня? Гордиться надо делом рук своих — не тем, что кто-то сделал до меня».

Ислам-ага перевёл стихи, и Шереметев поклонился хану.

— Я молил Бога, чтобы послал встречу с тобой, великий хан. Отныне моё сердце наполнилось надеждами, я снова желаю жить.

После ханского посещения Василия Борисовича освободили из тюрьмы. Теперь он жил в доме, стоявшем на краю пропасти, обнесённом высоким каменным дувалом, но дверь в дувале была не заперта. Пленник получил возможность выходить в город.

6

Алексей Михайлович ждал ближайших людей для сонета о деле уж такой сокровенной тайности, что и самому бы о том не знать. Первым пожаловал боярин князь Юрий Алексеевич Долгорукий. Алексей Михайлович обрадовался. Давно уж собирался поговорить с князем не при людях. Самый грозный, а с недавних пор первый воевода вот уже полгода был безутешен, похоронил супругу Елену Васильевну, дочь знаменитого в былые времена боярина Василия Петровича Морозова.

— Ты что же это у меня! — сказал Алексей Михайлович суровым голосом, но глазами жалел, ласкал, страдал. — Совсем монахом живёшь. Я Марии Ильиничне наказал жену тебе найти.

— Какая мне жена, старику! Великий ты свет наш, отец родной. Твоему слуге шестьдесят шесть стукнуло.

— Твоих лет не видно. Ни в голове, ни в бороде ни единой серебринки!

— Седин Бог не даёт... О новой жене, великий государь, грех думать: полгода всего вдовствую.

— Мы люди мирские. Лучше согрешить один раз, чем блудить втайне от всех, да не от Бога.

— О женщинах, великий государь, не думаю. Возвысил, ты меня, недостойного. Моя жена — войско.

Разговор прервался, пришли званные на совет Дементий Башмаков, Фёдор Ртищев, Родион Стрешнев, Богдан Хитрово, из духовенства митрополит Павел, архиепископ Иларион и протопоп Благовещенского собора отец Андрей

Постников. На него, нежданного, чуть косились, догадываясь, что это будущий духовник царя.

— Святейшие патриархи кир Паисий и кир Макарий совершили ради нас благое дело, — начал Алексей Михайлович, морщась и покряхтывая: о неприятном приходилось говорить. — Патриархи исследовали дело много мучившего нас Никона и сняли с моих плеч великую гору. Но увы! Происками недругов оба святейших патриарха лишены своих кафедр. Никон и его тайные доброхоты вопрошают, злорадствуя: много ли правды в судиях, если низвергавшие сами низвергнуты за ту же самую вину — оставили свою паству без духовного попечения. Выходит, Никон был прав, уличая Паисия и Макария в самозванстве. Как это ни тяжко признать, но патриарха судили не патриархи.

— Кир Паисий и кир Макарий не ведали, что они смещены со своих кафедр, — сказал Иларион.

— Бог ведал, — возразил государь. — Скажите, как я должен поступить? Признать собор ложным и вернуть Никона?

— Ну уж нет! — возмутился князь Долгорукий.

— Вот и я, грешный, так же себе кричу: ну уж нет! — Алексей Михайлович встал со своего места, перекрестился на икону Спаса. — Господи, вразуми!

Богдан Матвеевич Хитрово ёрзал на скамье всё громче и громче, однако не высовывался.

— Фёдор Михайлович, что присоветуешь?

Ртищев поднялся, поклонился:

— Надо спросить о правомочности собора константинопольского патриарха и самых почитаемых учёных богословов.

— Письмо туда, письмо сюда. Это ведь опять годы уйдут!

— Великий государь! — не вытерпел Хитрово.

Все повернулись к Богдану Матвеевичу. Подняв брови, он совсем прикрыл глаза, и не хитрость была в его лице, а вялое, скучное равнодушие.

— Тут делать нечего, великий государь. Надо мошной тряхнуть. Послать расторопных людей к турецкому султану, к визирю, к другим великим людям: пусть вернут кафедры Паисию да Макарию.

Алексей Михайлович положил щёку на ладонь, смотрел на Богдана Матвеевича, вздыхал:

— Другого и впрямь не придумаешь.

— Константинопольского патриарха тоже нельзя обойти, — сказал митрополит Павел. — Парфений — человек новый, о Никоне мало что знает.

— Не поднять бы шума! — сказал Хитрово. — Грамоты надо написать о каких-нибудь других делах, а про патриархов сказать между прочим. Лучше всего удивиться: мол, неведомо кто поставил новых патриархов, а старые живы-здоровы, пришли в Москву за милостыней, обратно хотят. Пусть великий султан водрузил бы их святейшества на прежние престолы.

Мысль Хитрово Алексею Михайловичу понравилась.

— Что скажешь? — спросил он Дементия Башмакова, когда остались одни.

— Не торопился бы ты, великий государь, гонцов посылать. Обожди Ордин-Нащокина. Он ловчее дело устроит.

7

Никон уже три недели жил в погорелой келейке, а соборное осуждение всё ещё не было утверждено подписями членов собора.

Заседание состоялось в день отдания праздника Богоявления 14 января 1667 года.

Настроение у архиереев, кончивших победой долгое борение с российским церковным голиафом, было блаженно расслабленное. Митрополит Павел потихоньку рассказывал архиепископу Илариону о дивных козах, из пуха которых ему вяжут на зиму чулки.

— Уж такая ногам ласка! Никакого меха не надо. Тепло — живое!

Откуда привезли коз, Павел не знал, а может, сказать не хотел, но пуху обещал дать хоть целый мешок.

Документ о низвержении Никона был составлен митрополитом газским Паисием Лигаридом. Сам Лигарид и зачитывал его на соборе.

Слова не проронив на суде, он опять был среди первых, советник патриархов и великого государя.

Что читал Лигарид, на соборе мало кто понимал. Латынью писал свои мудреные сочинения митрополит газский, липовый митрополит. Давно оставив епархию, давно замещённый другим пастырем, он был повинен в том же грехе, за который пострадал Никон.

Наконец толмач начал переводить витиеватые изыски заезжего богослова. Пошли многие ссылки на Евангелие, на сочинения великих святителей, на письма восточных патриархов. И вдруг как стрела просвистела: «Царь есть глава и верх всем членам... Царь есть господь всех подданных своих, ожидающих от него дарований и добротворений... Един государь владычествует всеми вещами богоугодными, патриарх же послушлив ему как пребывающему в бо́льшем достоинстве и наместнику Божию».

— Православный царь наместник Бога?! Уж не с папой ли римским ты его спутал? — прервал толмача Павел Крутицкий.

— Да так ли переведено? — усомнился Иларион Рязанский.

— Ваши высокопреосвященства! — обиделся толмач. — Переводчик, искажающий слово вселенского документа, достоин казни. Если угодно, я изложу сказанное митрополитом газским иначе, но не допуская порчи смысла: «Всеми богоугодными делами владычествовать подобает одному государю, патриарх же должен быть ему послушен...»

Иларион встал:

— Мы избавились от Никона, от беды и великого греха! И вот над нами новая чёрная туча! Почему нет великого государя на заседании? За какие грехи вы, греки, собираетесь обратить в рабство нашу Церковь?

— Сами рабы, и на других неймётся надеть ошейник! — гневно закричал на патриархов Павел Крутицкий. — Избави меня Бог от такого собора!

Пошёл прочь из Крестовой палаты, Иларион последовал за ним. Поднялись и стали уходить архиепископы, архимандриты.

Кир Паисий, быстро переговорив с Макарием, с Лигаридом, объявил:

— Собор прерывает заседания на два дня. Пусть каждый из участников представит своё мнение о приоритете власти, какая есть первая и высшая, духовная или мирская?

Алексей Михайлович, узнавши о скандале, тотчас позвал Дементия Башмакова, накричал:

— Почему бунтовщики на свободе гуляют? Тати в доме моём, а вы и ухом не ведёте. За что милую вас, за что осыпаю благодеяниями? — И утих, устыдился гнева, сказал просительно: — Дементий, уговори строптивцев не перечить.

— Великий государь, они же архиереи! — почесал в затылке начальник Приказа тайных дел.

— Моли Бога, что не протопопы! — снова сверкнул глазами Алексей Михайлович.

Следующее заседание собора состоялось в день поклонения честным веригам апостола Петра — 16 января.

Митрополита Павла и архиепископа Илариона на заседание не пустили, но русское священство не дрогнуло. На защиту двух мечей — один меч царский, другой духовный — встали архиепископы и архимандриты.

Читал письменные мнения соборных старцев Лигарид, не знавший русского языка. Наспех переведённые, произвольно выдранные фразы из сочинений он изрекал по-латыни. Эти же места для патриархов переводили на греческий язык, а для собора, не обращаясь к подлинникам, с латыни и с греческого. Действо превратилось в бесконечную, в бессмысленную тарабарщину, прерываемую время от времени пламенными речами Лигарида.

Русские архиереи терпели, дожидались позволения говорить. Оказалось, в знании текстов Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоуста, Иоанна Дамаскина и русские пастыри грекам не уступают. Пух и прах летел от витиеватого пустословия газского митрополита, но он снова и снова растекался словесами, и стало понятно — сие многоречие умышленное: греки собираются заговорить русских, взять измором.

— Ах ты услужливый жидовин! Ах ты, змей девятиязыкий! — брякнул в сердцах архиепископ вологодский Симеон и, поднявшись, потребовал ответить только на один вопрос: — Для чего ты, владыко Паисий, сделал обрезание Иоанну Златоусту? Уж коли приводишь святое слово, так приводи полно. Изречение Златоуста о власти начинается не как у тебя. Начинается оно иначе: «Священство, которое столько превосходнее всех других достоинств, сколько дух превосходнее тела». Этими словами положено начинать изречение святого отца, ибо из этого слова Златоустого яснее солнца явствует: степень священства выше царской степени. Не стыдно ли тебе, архиерею, унижать сан священства? Ради какой корысти превозносишь ты права самодержавных?

— Я понимаю страхи, вас обуревающие! — ответил Лигарид, умными глазами окидывая собор. — Вы страшитесь будущего. Некий новый государь, сделавшись самовластным и соединяя самоуправство с самозаконием, может поработить Русскую Церковь. «Нет! Нет! Нет!» — восклицаю я трижды. У доброго царя сын будет ещё добрее... Он будет иереем и царём! Ах, какие взгляды вы на меня бросаете! Так бы и съели! Оглянитесь! Пронзите глубины прошлого духовными очами. Был великий Рим, был великий Египет. Их величие покоится на одном: кесарь и фараон соединяли в себе власть священства и царства.

— Дал бы языку своему отдохнуть! — грубо оборвал Лигарида суздальский архиепископ Стефан. — Требую объяснить, для чего ты привёл слово Иоанна Златоуста, выбросив суть изречения?

Архимандрит Новоспасского монастыря Иосиф обратился к патриархам от имени всего собора:

— Святейшие! Пусть газский епископ ответит всем нам, не яснее ли солнца высказывается здесь искомое: престол святительский выше всякого другого престола, а следовательно, и самого царского достоинства.

Лигарид согласился ответить коротко, но принялся громоздить изречение на изречение. Его прерывали, повторяли вопрос, и наконец антиохийский патриарх Макарий закрыл заседание ввиду позднего времени.

— Да они все Никоны! — рассвирепел Алексей Михайлович, выслушав отчёт Дементия Башмакова о речах русских священников. — А чем заняты Павел с Иларионом?

— Оба в церквах служили, молились.

— Допроси-ка ты их, нет ли сговора у них с соборными старцами? Но хотят ли они умаления царского венца?

Ох, ох! Русские поговорки не для красного словца. От сумы да от тюрьмы не зарекайся.

Большой любитель поучить горемык в застенке, Павел Крутицкий, доставленный в Приказ тайных дел, разрыдался, повалился на пол, умоляя Башмакова донести государю, что он, неблагодарный слуга, много виноват перед царским величеством и вину свою приносит.

— В чём же твоя вина? — спросил Дементий.

— В глупости да в гордости. Каюсь и молю о прощении. Но я не великому государю выказывал непослушание — греческим архиереям! Судят, не ведая русской жизни...

Архиепископ Иларион перед Башмаковым не дрогнул.

— За мной нет вины, — сказал он грозному начальнику всех тайных государевых дел. — Я с самодержцем не спорю, я спорю с равными мне архиереями.

Башмаков приказал привести Павла.

— Был ли у вас сговор против его величества?

— Мы, сговариваясь, обличали Никона! — ответили архиереи. — Мы послушны великому государю.

— Алексей Михайлович велел мне допросить вас с пристрастием, но вы и впрямь всегда были верными молитвенниками и слугами царя, вот вам мой совет: ступайте к святейшим патриархам, повалитесь им в ноги: да вымолят вас от государева гнева, от великой грозы.

Совет лучше пытки. Угодившие в беду архиереи поспешили в Чудов монастырь с тайным письменным челобитием и не забыв запастись подарками.

8

Патриархи Паисий и Макарий приняли русских архиереев добролюбиво. Да и было за что. Павел поднёс святейшим шубы из бобров, Иларион — по иконе в окладах из серебра и жемчуга.

После низвержения Никона патриархи пребывали в недоумении. Ждали от царя за великую службу великого вознаграждения, но получили 1 января всего по двести рублей серебром... То ли царь был не вполне доволен судом, то ли совестился дарить за услугу.

Челобитие, поданное Иларионом и Павлом, патриархи попросили перевести. Иларион знал греческий язык. Послание гласило: «Вы, великие восточные архипастыри, находитесь под владычеством христоненавистных агарян. И если страдаете, то за терпение и скорбь получите от Спасителя венец. А мы, которых вы считаете счастливыми, как живущих в православном царстве, мы трикратно злополучны. Мы терпим в своих епархиях всякого рода притеснения и несправедливости от бояр, и хотя большей частью стараемся скрывать и терпеливо переносим эти неправды, то ужасаемся при мысли, что это зло с течением времени может увеличиваться и возрастать, особенно если будет утверждено за постоянное правило, что государство выше Церкви. Мы вполне доверяем нашему доброму и благочестивейшему царю Алексею Михайловичу, но мы опасаемся за будущее. Последующие государи, не зная смысла патриаршего постановления, не погрешили бы, следуя букве, которая часто убивает».

Письмо сочинял Иларион, уповал на сочувствие. Но Паисий и Макарий, лишившись своих кафедр, были в полной зависимости от русского царя. От царя пропитание, на царя надежда вернуть утерянные престолы.

Паисий, делая вид, что обдумывает челобитную, отправил куда-то своего секретаря-племянника, и тот вскоре вернулся с Лигаридом. Тайная просьба русских архиереев стала трижды явной.

Газский митрополит впился в перевод челобитной сатанинскими своими глазами и уже через мгновение возвёл руки к иконам и криком закричал:

— Погибла ты, истина!

Павел струсил, согнулся. Иларион же подтащил к себе толмача, собираясь осадить ретивого заступника царской власти, но Лигарид взвился пуще.

— В нынешнем мире госпожа — ложь! Недостойны русские такого царя! Если небо не рухнуло ещё на головы потерявших веру и стыд, так ради Алексея Михайловича. Он, как столп Господний, как праведник, из-за которого Бог милует Содом и Гоморру. Мы восхваляем светочей древности, но, безумные, не видим, что и нам дано жить с величайшим богоугодным государем. Наш державнейший царь светоносец Алексей Михайлович столь сведущ в делах церковных, что поистине думаешь, будто он целую жизнь был архиереем. Есть ли в целом свете другой государь, кто посвящён во все таинства иерархического служения? С молодых ногтей воспитываясь в храме, самодержец российский подобен Самуилу. Самуил прислуживал пророку Илье, Алексей же Михайлович, находясь в храме, сослужит со всем сонмом русских святых пастырей, которыми наполняются великие соборы и малые часовенки, когда их порог переступает православный царь — истина наших дней. Не стыдясь, возвещаю вам, русские архиереи: лобызаю щедро даровитую десницу такого царя.

— Господи! Да разве мы не молимся ежеденно и ежечасно о нашем тишайшем царе-голубе?! — Иларион попробовал перекричать Лигарида — куда там.

— Да! Да! — вопил газский обожатель русского царя. — Целую и лобызаю руку, обогащающую странных, пекущуюся о сиротах, руководствующую слепых!.. Да! Да! Лобызаю бранноносную руку — защитнику света и правды всего мира...

Посмотрели друг на друга Иларион и Павел, хлопнулись в ноги патриархам, стеная и моля выпросить милосердного прощения у милостивейшего Алексея Михайловича.

Патриархи обещали ходатайствовать и, отпуская просителей, выказывали сострадание.

А наутро перед Павлом, перед Иларионом двери собора опять закрылись.

На заседании витийствовал Паисий Лигарид.

— Не к бесчестью, — вдалбливал он нужную мысль в упрямые русские головы, не забывая прочитать с царского лица одобрение своим словам, — к благой похвале кладётся на хиротонии орёл под ноги архиерея. По праву будущий владыка становится именно на орла, показывая этим, что будет твёрд в вере самодержца, что будет во всём покорен и послушен царю.

Газского митрополита сменил кир Паисий, зачитал собору законы александрийского патриаршества и особо выделил статью об анафеме всем заговорщикам, мятежникам, всем недовольным царской властью.

Архиепископ суздальский Стефан возмутился:

— По сим статьям получается, что любое, даже гнусное и богопротивное, действие царя — священно!

— Подобными писаниями уничтожается право священника отпускать грехи кающемуся! — поддержал Стефана архиепископ вологодский Симеон.

Сторонников александрийских законов среди русского священства не обнаружилось. И снова явился перед собором Лигарид.

— Кто не любит царя, тот не любит Господа Иисуса Христа! — заявил он без смущения. — По сим и подобным причинам царь именуется Богом! Ты, богоподобный Алексей Михайлович, имеешь право на такое богоименование.

Царь изумился, собор онемел, но вселенский судья кир Паисий поддержал Лигарида.

— Царь не подлежит законам, — объявил он. — Слово царя всевластно.

— Что скажете на это? — обратился к собору антиохийский патриарх Макарий. — Убедились ли в справедливости сказанного или желаете других свидетельств?

— Предовольно с нас! — сокрушённо качая головой, сдался Симеон.

Торопясь воспользоваться всеобщим унылым смирением, кир Паисий заявил:

— Пусть будет заключением и результатом всего нашего спора благая мысль: царь имеет преимущество в царских делах, патриарх — в церковных. Нами приготовлено постановление, по которому церковных людей мирской суд да не судит.

— Многие лета государю! — закричали умнейшие из соборян.

— Многие лета патриархам! — единодушно пропели соборные старцы.

Патриарший вердикт о разделении мирского и церковного судов уничтожал ненавистный священству Монастырский приказ.

Один за другим архиереи и священство прикладывали руку под соборным постановлением о низвержении Никона. Тут бы и конец долгому делу. Но нет! Недоставало двух подписей — митрополита Павла и архиепископа Илариона. Не по своей воле супротивничали. Их не пускали на заседания и их же обвиняли за уклонение подтвердить волю собора личным росчерком.

Ярые противники и судьи Никона, они сами превратились в подсудимых.

9

Царевич Алексей слушал бахаря Ярдана, присланного отцом. Голова у Ярдана в белом пуху, а лицом — младенец. Всё ему в радость. Много ходил по земле Ярдан. В разных странах давали ему разные имена, и своё природное он забыл. Ярданом же прозван за троекратное хождение на реку, где пророк и Предтеча Иоанн крестил Иисуса из Назарета Галилейского.

— Сам не ведаю, солнышко ты наше, где я был, в какие годы жил, — признался царевичу Ярдан. — Иное мне рассказали, да чудится, что сам всё видел, на своей дублёной шкуре испытал.

— Расскажи о странах, которые тебе чудятся, — попросил Алексей.

— Хочешь верь, хочешь не верь! Стоит перед глазами, чего видеть не мог. Вот будто бы хазарская царевна Хатун приехала в некое царство замуж выходить.

— Хазар князь Святослав побил и развеял.

— И побили их, злых иудеев, и развеяли. Тыщу лет тому назад, а мне блазнится: видел я приход царевны Хатун.

— Дивно! — согласился Алексей, по привычке ища глазами учителя, всеведущего Симеона Полоцкого.

Учителя не было, писал богословское сочинение по указу Алексея Михайловича.

— А почему ты решил, что царевна была хазарская?

— Хазарская, родненький ты мой! — сиял золотистыми глазами бахарь. — Хоть язык мне оттяпай, хазарская. На десяти повозках пожаловала. Все повозки на подбор! Крытые, с дверьми, в золотых пластинах, серебряными гвоздиками обиты, внутри — в ногах — чёрные лисы, кровля и стены — розовая парча.

— Ты что же, входил в повозку?!

— Заглядывал. Заглянуть позволялось.

— А где это было? — спросил царевич.

Бахарь виновато улыбался, качал головой:

— Не ведаю, свет очей моих... Правду тебе скажу, иной раз по башке трахну себя палкой! Не жалеючи! Искры аж выскочат! — всё равно не вспомню. Где, когда?.. Но стоит перед глазами как живое, как явь. С царевной десять тысяч хазар пришло да тысяча слуг, а я вроде бы среди этих слуг обретался. Скотины много пригнали. В приданое: четыре тысячи кобылиц с жеребятами. Все златогривые, все со звёздами во лбу. Тысячу мулов, жеребцов и кобыл, десять тысяч хазарских верблюдов. Хазарский верблюд мелкий, но работящий, спокойный. Овцами всю степь затопили. Царевна мудреная была. Просила царя, жениха своего, чтоб прислал ей басурманок — учиться исламу и Коран читать.

— Господи помилуй! — перекрестился царевич. — А тебе не страшно было среди иноверцев-то жить?

— Хоть и страшно, да куда денешься? Своей волей пришёл волку в пасть... Люди — слава ты наша! — и говорят на иных языках, и живут, кто с седла не сходя, кто в пещере, будто ласточка... Есть такие, что одежды в глаза не видывали, как Адам с Евой до грехопадения, иные же из шкур весь век не вылазят, но таких нет, не отличающих горького от сладкого... Не все, государь, хлеб едят, но все материнскую грудь сосут. Не все плачут над покойниками, но не встречал желающих себе смерти... С человеком — надежда ты наша! — договориться без языка можно.

— Да как же?

— Глазами, государь. Доброжеланием.

— Расскажи об удивительном, Ярдан!

— О! Милай ты мой! — засмеялся ласково бахарь. — Удивительного у Бога — только успевай глаза таращить... Видел я рыбу, называемую игла. Говорят, прорехи в море штопает. А уж какие те прорехи — не ведаю. Есть дерево, дотронешься до листочков, они и закроются, как ладошки. Видел, как птички крокодилу зубы чистят.

— А зверей? Огромных, ужасных?

— Слонов видел. Больше слона у Творца животного нет... Видел чёрных и белых змей, видел мурену, живущую в пучине морской, скорпионов давил, лохматых пауков... Но я так тебе скажу, истинному свету нашему, — страшнее человека, хоть весь белый свет обойди, не сыщешь. Вот этими глазами — не ослеп, окаянный, — видел я, как православные люди, запорожские казаки, бросали в кипящие котлы детей поляков. Этими ушами, не оглохнув, слышал вой и вопль посаженного на кол. Этим носом чуял запах сгоревшего человеческого мяса. Одни люди загоняли других людей в Божии церкви и сжигали.

Царевич Алексей побледнел, погас глазами, но тотчас встрепенулся.

— В царстве моего батюшки такого не бывало!

— Слава Богу! Слава Богу! — согласился бахарь.

— За моего батюшку всякий человек на Руси молится.

— Твой батюшка — Божий дар православному люду.

— А видел ли ты царя добрее моего батюшки? — спросил царевич. — Смотри, правду говори.

— Ах, ясный ты мой месяц! Был я на Востоке и на Западе, на море-океане, на горах и в пустыне: ласковее царя, чем твой батюшка, не встречал.

— Когда меня объявят царевичем, буду себе хозяин, оденусь в рубище, как тот турецкий султан, о котором ты мне вчера сказывал, и сам узнаю, что люди говорят!..

— У людей семь пятниц на неделе! — вздохнул бахарь. — Хочешь, расскажу тебе об Иване — Коровьем сыне.

— Расскажи, — согласился царевич.

Но тут пожаловал воспитатель Фёдор Михайлович Ртищев, бахаря пришлось отослать.

Фёдор Михайлович сообщил Алексею Алексеевичу о последних деяниях собора.

Вселенские патриархи задали соборным старцам три вопроса. Первый: какое положено наказание обесчестившим собор? Второй: как следует наказать дерзновенных, не оказавших уважения Вселенскому судье и патриарху всего Востока, подписавшему приговор Никону? Третий: какая казнь не будет злой для ослушников христианнейшего из царей?

— Все эти вопросы направлены против митрополита Крутицкого и архиепископа рязанского! — встревожился царевич.

— Кир Паисий не называл ни одного имени, — сказал Ртищев. — Но говорил он сильно: «Свят самодержавный наш! Те никонствуют и папствуют, а те покушаются уничтожить царство ради возвеличивания священства».

— Неужели владык Илариона и Павла расстригут?

— Пока что им запретили служить и велено не покидать московских дворов. Павел лишён сана патриаршего местоблюстителя. На его место избрали сербского владыку Феодосия.

— Нехорошо! — царевич сглотнул комок в горле.

— За мятеж наказаны, — возразил Ртищев.

— Всё равно нехорошо! Владыки Павел да Иларион Никона низвергли, теперь их низвергнут...

Ртищев улыбнулся:

— Великий государь милостив... Не печалуйся. Опала у твоего батюшки — не казнь, а назидание. У меня есть и добрая, дивная новость: начались выборы патриарха.

— Но Иоасаф уже наречён! — удивился царевич.

— Патриарха положено выбирать. Нынче собор назвал двенадцать достойнейших. Между прочим, в этом списке только три архиерея.

— Иоасаф очень старый, — сказал царевич.

— Великий государь любит пастырей смиренных, добролюбивых.

— Лучше Никона не будет, — сказал вдруг царственный отрок.

10

Одним — унижение и позор, другим — торжество и слава.

1 февраля 1667 года великого посла, шацкого наместника, окольничего Афанасия Лаврентьевича Ордин-Нащокина вся сановная Москва встречала на Дорогомиловской заставе.

Афанасий Лаврентьевич, выслушивая похвальные слова, зорко вглядывался в лица приехавших почтить его многотрудную службу. Нашёл Богдана Матвеевича Хитрово, великого взяточника и завистника, нашёл Ивана Богдановича Милославского, дьяка Дохтурова — враги были здесь. Торжество полное.

В Кремле, в Успенском соборе, Ордин-Нащокина приветствовал антиохийский патриарх Макарий. Думный дьяк Дементий Башмаков объявил народу с паперти о посольской победе, о землях, отошедших к России, о замирении с польским королём на тринадцать с половиной лет.

Поздно вечером Афанасий Лаврентьевич, уморившись за день от многолюдья и многословья, вышел в сад. Яблони, росшие без призора хозяина, стояли нарядные, в пушистом инее. Сама тишина дарила его, добытчика тишины, минутою покоя.

Падали редкие снежинки. В прорехе между облаками мелькнула звезда, высекла быструю мысль: царь — великий любитель удивительных растений. Быть хорошим садоводом — большая польза для государственных дел. Весною надо бы насадить диковинных цветов и деревьев.

— Надежда моя! — сказал Афанасий Лаврентьевич саду, озирая небесную полынью с бездной кричащих и молчащих светил. — О чём твои речи? — спросил полыхающую то красным, то синим звезду, а голова уже была занята земными страстишками.

Завтра приём у царя. Пожалует поместье, шубу, кубок... Вот только в какую цену будут шуба и кубок? Афанасий Лаврентьевич морщился, страшась завтрашних даров. Не богатства хотелось, не было бы умаления великой службы.

До того раздумался — до утра не заснул. Напрасно себя мучил. Пожалованья посыпались как из рога изобилия. Царь пожаловал неродовитого псковского дворянина за службу, за ум, за многотерпение и за удачу высшим государственным чином.

Боярин! А боярину полагается боярский оклад — вот тебе, Афанасий Лаврентьевич, пятьсот рублей да шубу в двести рублей (Одоевскому жаловал в триста), да кубок в триста, да крестьянских дворов в Костромском уезде пятьсот! Да Порецкую волость на Смоленской земле — в вотчину! (Такого жалованья Одоевский не получал).

Праздник Сретенья стал для Ордин-Нащокина встречей с властью. Князь Никита Иванович Одоевский пытался помешать возвышению псковского чужака, но Алексей Михайлович души не чаял в новом боярине.

Сделал вид, что слушает Никиту Ивановича, подождал три недели, а 25 февраля удостоил Афанасия Лаврентьевича титулом «боярин царственных и государственных посольских дел», поручив Посольский приказ. Позже, когда была вырезана новая печать, титул Ордин-Нащокина стал ещё более пространным и весомым: царственной большой печати и государственных великих посольских дел оберегатель. В управление оберегателя сверх Посольского были переданы Малороссийский приказ, Смоленский разряд, Новгородская, Галицкая, Владимирская чети, а также Полоняничный приказ, занимавшийся выкупом пленных и сбором денег на сию нужду.

От великого пирога Ордин-Нащокина малый кус достался «злодеям» Илариону Рязанскому и Павлу Крутицкому. Их простили сразу после Сретенья, 3 февраля. Прощение сказывал им кир Макарий, александрийский патриарх приболел. Макарий и на праздник служил без Паисия, получив в награду две сотни рублей.

Радость к радости.

9 февраля, в день отдания праздника Сретения Господня, в Успенском соборе обоими восточными патриархами при участии иноземных и русских архиереев состоялось поставление архимандрита Иоасафа на патриарший престол стольного града Москвы и всея России.

Великий государь задал пир в честь архипастыря, и во время пира святейший Иоасаф II объезжал Кремль, но не на осляти, как полагалось по обычаю, а в санях. Древен был новый патриарх, чтоб верхом ездить.

Народ дивился подобному освящению Кремля, вспоминал Никона. Уж этот был молодец праздники праздновать! На осляти сиживал, может, и не как Христос, но царю до Никоновой величавости было далеко.

11

Царевичу Алексею приснился корабль. Не струг, не ладья, какие по Москве-реке ходят, большой корабль со скрипучими мачтами, со многими парусами. В книгах да на картинах, привезённых из Голландии, видел такие парусники. Стал корабль против Кремля. Корабельщик кинул ему, сидящему возле окна, верёвку, а сам рукой машет:

«Иди к нам! До моря домчу, по волнам прокачу!»

«Пока я до реки дойду кругом Кремля, ты уплывёшь!»

«А верёвка на что!»

Тут прибежали дворцовые мотальники[50], скакнули на верёвку, и по верёвке — над домами, над кремлёвскими стенами пошли-пошли на корабль. Тогда он тоже руки раскинул, ногой верёвку попробовал — как струна! Раз наступил, два наступил, а дальше — ни зги. Туман кучерявый. Откуда только взялся.

Проснулся, а руки по сторонам лежат, словно и впрямь по верёвке ходил.

Поспешил к отцу рассказать о корабле.

Батюшка слушал, а в глазах уж такое удивление, будто речь о чуде.

— Да ведь и я нынче во сне корабль видел! — признался наконец. — Был на корабле и в парус дул. Дуну — корабль так и взлетит.

Алексей Михайлович хотел духовника позвать о снах спросить, но тут приехал Ордин-Нащокин, дело у него оказалось... корабельное. В Голландию отъезжал московский гость Иван фон Сведён. Среди многих наказов гостю было поручено поискать корабельных мастеров.

— Уж не великое ли у нас затеялось дельце! — воскликнул Алексей Михайлович, рассказав боярину о своём сне, о сне Алексея Алексеевича.

— Большим без кораблей царство может быть, а великим — никогда! — помудрствовал Ордин-Нащокин. — Ты ведь знаешь, солнце ты наше, корабли — моя старая печаль. Ещё в Ливонии надоедал тебе челобитными о постройке судёнышек.

— Сгорели твои корабли, — вздохнул Алексей Михайлович. — Что жалеть теперь! Коли найдёт Сведён мастеров, построим большой корабль. Поищи только место, куда ему плыть.

— Великий государь, если купцы богатеют, богатеет весь народ. Я вчера писал статьи, ограничивающие торговлю иноземных гостей... А думал о наших. Но как они попадут в дальние, в дивные страны без кораблей? На чужих? Сам знаешь, иноземцы сговариваются меж собою, лишь бы не пустить русских купцов в свои земли, а кто и доберётся до немецких городов, у того никто ничего не покупает. Будут корабли — всё переменится. Не купят в Стокгольме, две цены дадут в Лондоне. По морю отчего ж до Индии не доплыть, коли голландцы хаживают.

Алексей Михайлович посмотрел на тихо сидящего и внимающего беседе сына.

— Что скажешь, Алексей Алексеевич?

— Бахарь мне говорил о купце из Багдада. Разбило корабль об остров, а на том острове ручей, в ручье вместо каменьев — яхонты да золото. И бьёт на том острове ключ, но вместо воды плещет амбра. Ту амбру морские звери едят, а потом она извергается из них и устилает берег. Эту самую съеденную амбру ловят в море и продают... Бахарь говорил: корабельщикам-де ведомы многие чудеса Господнего творения. Будь у нас корабли, мы бы тоже о тех чудесах ведали.

Ордин-Нащокин, с глазами, полными слёз, стал на колени перед царевичем, поцеловал край его платья.

— Великий государь! Вот твой сподвижник во всех величайших деяниях.

— Ах, Господи! Ах ты, Царица Небесная! — Алексей Михайлович тоже прослезился. — Истину ты нам проглаголил, Алексей Алексеевич... Я так скажу. Не родись я царём, ушёл бы с бахарями по белу свету. Плыл бы и плыл по морям-океанам, тешил взоры да сердце.

Вдруг загорелся. Сел за стол, все бумаги отгрёб прочь, положил перед собой чистый столбец.

— Вот что, Афанасий Лаврентьевич, пусть Сведён возьмёт себе в ум, что первейшее дело для него в Голландии — набрать корабельщиков. Мастеров, которые корабли строят, пусть пришлёт тотчас, без мешканья, а корабельщика, который корабли водит...

— Капитана, — подсказал Ордин-Нащокин.

— Капитана оставит для найма корабельной прислуги.

Афанасий Лаврентьевич тоже загорелся:

— Сведён — человек надёжный, на всякое дело скорый... Нужно -место для верфи искать... Пусть будет хоть тот же Нижний...

— Нет! — покачал головой Алексей Михайлович. — Строить корабли, Афанасий свет Лаврентьевич, никому другому, кроме тебя, доверить не могу. Нижний далеко, воеводы будут тебе назло указы переиначивать, деньги разворуют... Иное надо место сыскать. Ты думай, и я подумаю.

В ту же ночь великого государя осенило. Поворачиваясь с бока на бок, пробудился вдруг и сказал:

— Дединово!

Полежал, полежал. Тихонько поднялся, опасаясь разбудить Марию Ильиничну, прошёл в свою комнату. Сонный постельничий зажёг свечи. Алексей Михайлович сел в исподниках за стол и написал указ, где быть корабельной верфи.

Дединово — село дворовое, никого не надо уговаривать, чтоб разрешили верфь строить. На Оке стоит, рядом — устье Москвы-реки. До Калуги вёрст двадцать — двадцать пять, место лесное, а главное, ловецкое село, рыбаки в нём живут. У каждого своя лодка. Пусть глядят, как строят большие корабли, перенимают иноземные секреты.

Ордин-Нащокин царский выбор одобрил. Ожидая вестей от Ивана фон Сведена, сам времени тоже даром не терял. Нашёл в Москве человека, которому корабельный бой в обычай, по многим морям хаживал, русский язык и русские порядки знает, уважает. Двадцать лет прожил в Москве. Имя ему фон Буковен, звание — полковник.

Наведался Афанасий Лаврентьевич и к патриарху Иоасафу, просил благословить новое дело. Патриарх благословил, не спросив даже, что такое верфь...

Вздохнул о Никоне боярин, тяжело вздохнул.

12

Сорок дивных храмов стояли перед ним, патриархом. Мастера без шапок ждали его слова, и он сказал: «Позолотите купола, вот вам золото!» — и окунул руки в золотые россыпи, и сыпал, не меря, подходившим к нему.

Сердце забилось и замерло: услышал, как охает старец Флавиан. Не желая пробудиться, кинулся золотить купола, но во сне у него было две головы. Одна, тяжёлая, как чугун, лежала на подушке.

— Не хочу! — простонал Никон, противясь слиянию светлой лёгкой головы с болезной, с угорелой.

— Вставай, святейший! — трясли его за плечи. — На волю надо поспешить, не то вовсе не пробудишься.

Никон отмахнулся от келейника, но поднялся. Ныло в висках.

— На ночь не топили, а всё равно угарно, — сказал Флавиан. — От стен угар, от потолка.

Келья была черна от копоти. Потолок и восточная стена обуглены.

Ферапонтов монастырь горел за неделю до приезда ссыльного. Одни печи остались от братского корпуса, сгорела ограда.

Флавиан принёс поганое ведро. Никон облегчился, умылся над тем же ведром. Расчесал гребнем волосы, глядя в зеркало, которое держал перед ним Палладий.

— Что доброго? — спросил Никон.

— Не ведаю, святейший. Монахи злы. Кто косится, кто вовсе отворачивается.

— Боятся, объедим?

— Стеснили мы их.

Никон негодующе всплеснул руками:

— На две угарные каморки расщедрились. Сами в таких небось не стали бы жить.

Пристанище Никона и впрямь было невелико. Его поместили в братской больничной келье. Монахи и бельцы, приехавшие с ним, жили по соседству. Ходили по доскам, в их келье пол сгорел.

— Помолимся, — сказал Никон, приглашая келейников и бельков в надвратную Богоявленскую церковь.

Иеромонах Палладий служил, остальные ему помогали: за дьякона — Маркел, за псаломщика — белец Ипатка.

Никон слушал и молился.

В церковке было холодно. Никто из монахов Ферапонтовой обители не пришёл на службу, не было и стрельцов, зато пристав Шепелев три раза заглядывал: не служит ли низверженный архиерей.

Помолившись, Никон пошёл на озеро. Его бельцы заранее прорыли, протоптали в снегу дорожку. С Никоном отправился Флавиан, но он оставил келейника в селении.

Белая ровная пустыня не радовала глаз.

— Остров воздвигну! — решил Никон. — А на острове — крест! Да ведают, где томили святейшего изгнанника.

Остановился перед чёрным оконцем льда. На этом месте ветры плясали.

Вдруг хлынула, как вода из-под спуда, бессильная ярость. Топал ногами, давя чёрный глаз пропасти. И увидел наконец, что к нему бегут стрельцы, а впереди стрельцов пристав Аггей Шепелев, прижившийся в Москве немец. Служака.

— Ногой проруби не продолбишь! — сказал, подбегая, Шепелев, — А ну-ка ступай в монастырь.

— Я хочу Богу помолиться.

— Иконам молись. Ступай! Не то прикажу волочить силком.

Никон покорился, шёл тяжело, медленно, оступаясь в сугробы.

Придя в монастырь, тотчас сел писать письмо царю, жалуясь на грубость и коварство пристава: угаром хочет уморить. Челобитие подписал не колеблясь: патриарх Никон.

Алексей Михайлович получил сразу два послания из Ферапонтова. Второе — от монахов. Жаловались на скудное житьё. За монастырём триста двадцать один двор, крестьяне живут небогато, северная земля скупа на отдачу. С прибытием ссыльного, а он сам восьмой, двадцати человек стрельцов монастырские запасы поистощились.

Нелепо! Но Алексей Михайлович, столько лет мечтавший повалить неистового Никона, теперь горевал о нём.

Никон — молодые годы! Великие надежды, великие деяния. Жить с Никоном рядом — терпение и крест, а без Никона — пустота.

Послал в Ферапонтово запасы, послал на смену Шепелеву пристава Степана Наумова.

Наумов первым делом передал Никону царские тайные слова: великий государь просил у собинного друга прощения за обиды, молил о благословении.

— Передай царю, — ответил Никон, — нет ему моего благословения. И прощения нет!

— Как ты смеешь так говорить?! — закричал Наумов.

— Я-то смею. А тебе совет: не кричал бы ты на меня, поберёгся бы...

— Пиши письмо великому государю! — потребовал Наумов. — Я твоих слов и передать не смею.

— У меня ни чернил, ни бумаги.

Принесли столбец, коломарь, дюжину перьев. Никон поиграл пёрышком и принялся писать, громко произнося слова.

— «Ты боишься греха, просишь у меня благословения, примирения, — разговаривал он с царём, — но я даром тебя не благословляю, не помирюсь. Возврати из заточения, тогда прощу».

Наумов, сидевший в келье на скамье, подскочил к столу.

— Не пиши, монах Никон, злых слов! Не похваляйся гордыней — тебе же и аукнется.

— У царя войско, у царя слуги, у меня тюрьма да тюремщики, а царь мне кланяется.

Глянул на пристава, усмехнулся и снова писал, произнося слова всё громче, яростнее.

— «Когда перед моим выездом из Москвы ты присылал Родиона Стрешнева с милостынею и просьбою о прощении и благословении, я сказал ему — ждать суда Божия. Опять Наумов говорил мне те же слова...»

Не поднимая глаз, спросил:

— Говорил? Наумов?

— Говорил, — согласился пристав.

— «И я ему тоже отвечал, что мне нельзя дать просто благословения и прощения. Ты меня осудил и заточил, и я трикраты...» Слышь, Наумов? Трикраты! «...тебя проклял по Божественным заповедям паче Содома и Гоморры в первый раз, как уходил с патриаршества, ради гнева твого, выходя из церкви, отряс прах от ног своих. Во второй раз, как приходил пред Рождеством и был изгнан, во всех воротах городских отрясал прах. В третий раз, как был у тебя в столовой в другой раз, выходя, стал посреди столовой и, обратясь к тебе, отрясая прах ног, говорил: кровь моя и грех всех буди на твоей главе».

Расписался, оттолкнул от себя столбец.

— Получи, Наумов, что желал.

Пристав рассвирепел:

— Ты не пастырь!.. Нам-то все рассказывают: архиереи имеют дух Божий в себе. Господнюю любовь... В твоём письме каждое слово жалит, как змея.

— Давид убил Голиафа ради любви к народу своему{48}, — сказал Никон, глядя в пространство. — Бог дал юноше силы для подвига. Но у Давида была праща, а у меня одни слова... Эх, Наумов, тюремщик ты мой! У меня остались от всех сокровищ, от всей моей силы одни слова, а в словах — правда.

Никон вышел из-за стола, открыл сундук с книгами.

— Вот моё утешение! Вот мои судьи, мои собеседники.

Никону из Воскресенского монастыря успели доставить в Ферапонтово самую ценную часть его библиотеки: сочинения Дионисия Ареопагита, Иустина Философа, Кирилла Иерусалимского, Афанасия Великого, Григория Чудотворца, Киприана Карфагенского, Климента Александрийского, Иоанна Златоуста, Василия Великого, Григория Нисского. Историю Евсевия Кесарийского, Никифора Калиста, Плутарха, Страбона, Геродота. Извлечения из Демосфена, из Аристотеля.

Книг Никон не тронул, взял со стола Псалтирь, открыл наугад.

— О тебе, Наумов, читаю. Бог ты мой! «Нечестивый злоумышляет против праведника и скрежещет на него зубами своими...» Слушай, Наумов, слушай! «Нечестивые обнажают меч и натягивают лук свой, чтобы низложить бедного и нищего, чтобы пронзить идущих прямым путём: меч их войдёт в их же сердце, и луки их сокрушатся». Ты сам видел, я открыл святую книгу, где открылось.

— Нашёл злодея! Моё дело исполнять службу! — Наумов с низверженным был смел. — Ты себя с праведниками не равняй, такой же грешник, как все мы.

Выругался, взял письмо и ушёл.

Никон положил Псалтирь на стол, сел, открыл книгу, гадая о себе: «Боже! восстанови нас; да воссияет лицо Твоё, и спасёмся!»

13

— «Боже! восстанови нас; да воссияет лицо Твоё, и спасёмся!» — так говорил народу с паперти храма Василия Блаженного никому не ведомый в Москве инок Епифаний. — Я спасал душу мою на реке Суне, на Виданьском острове близ великого озера Онеги. Бился я с бесами, досаждавшими мне. Побеждал именем Богородицы. Да в оный день явился мне во сне архимандрит соловецкий Илия, святой отец наш, сказал мне: «Пиши книги на обличение царя, на обращение заблудшего самодержца к истинной вере Христовой, святой, старой!» И я написал те книги. И пришёл к вам, в стольный град, сообщить внушённое мне Духом Святым, по молитве великих старателей Господних архимандрита Илии и святых соловецких старцев.

Епифаний читал свою книгу неумеючи. Сначала во весь голос, да на морозе долго не накричишь. Осип, а от своего не отступает. Шёпотом вещал, и люди не уходили, придвигались. Нашёлся грамотей, да читал, запинаючись. Грамотея сменила некая дьяконица, зычногласая.

Епифания приютили добрые люди, ноги ему напарили, сырыми яйцами употчевали.

Стал Епифаний ходить по Москве, читать народу свои книги. Власти искали новоявленного пророка, а он и не думал прятаться, на кремлёвских площадях толокся, надеялся царя увидеть, передать ему свои книги, чтоб наверняка: из рук в руки.

Дождался своего часа.

Алексей Михайлович ехал в Измайлово поглядеть, какие семена привёз из Астрахани подьячий Приказа тайных дел Ларион Льгов, ехал с царевичем Алексеем.

Перед Спасскими воротами к царским санкам, увернувшись от стрельцов, метнулся Епифаний, держа в руках свои книги.

Алексей Михайлович увидел, что человек не со столбцом челобитной, с целым свитком, велел остановиться.

— Что тебе, старец?

— Великий государь! — Епифаний положил в царские руки свои книги. — Прочитай, Бога ради!

— О чём твои писания?

— О плаче России. Веру свою христианскую из-за проклятого Никона потерял ты еси, царь-государь, а ныне по чужим землям потерю, аки лев, рыщешь. Не вороти лица от своего, от русского...

— Поехали! — приказал Алексей Михайлович.

Царевич видел, как на плечи монаха, подавшего книги, легло сразу несколько стрелецких рук.

— Его в тюрьму посадят? — спросил царевич.

— Коли не виноват, отпустят.

Стыдно было посмотреть Алексею в глаза. Сказал, гневаясь:

— Уж очень богата Русь неистовыми людьми!

— Мне твой бахарь говорил: на Руси каждый второй человек — искатель правды.

— Правда в тишине!

Алексей Михайлович косился на свиток, лежащий на меховом пологе. Царевич молчал, лицо несчастное, между бровями морщинка, будто у старичка.

— Я в Измайлово, сынок, за тишиной езжу, да царю нигде проходу нет.

— Он знал, что ты велишь схватить его, — сказал царевич.

Алексей Михайлович не нашёлся что ответить. В Измайлове доброе расположение духа всё же вернулось. Зело утешил Ларион Льгов. Привёз заморской царьградской пшеницы на семена, и не мешочек — мешок. Четыре пуда три золотника. Алексей Михайлович сам всё перемерил. Виноградное семя потянуло пуд десять гривенок, семя запоставного дерева — полфунта шесть золотников, глотошного — полфунта. Миндальные ядра — пятнадцать золотников. Семена трухменской дыни — фунт без чети, бухарской — фунт, фунт — финикового дерева, двадцать четыре золотника ягод инде, полфунта перечного дерева, астраханского, шемаханского арбуза — шестнадцать гривенок, двенадцать золотников бумажного дерева, восемь золотников кизиловых ядер.

— Ну, сын! Чего-чего только у нас теперь нет!

Садовник Фалентин Фалентинов семенами остался доволен.

— Финиковые пальмы придётся в горшки посадить, — сказал он. — Не знаю, хватит ли солнца для хлопка. Остальное, великий государь, выращу.

Царевич радовался радости отца, но когда возвращались в Кремль, попросил:

— Батюшка, ты сам почитай поданные тебе книги.

— Недосуг теперь.

У царевича навернулись слёзы на глаза, и Алексей Михайлович поспешил согласиться:

— Прочитаю сии книги! Прочитаю.

Но рукописи Епифания потихоньку вручил Дементию Башмакову, наказав отнести к Симеону Полоцкому, пусть Симеон читает быстро, а потом подробно расскажет, о чём писано в этих книгах.

Епифаний того прочтения ожидал в тюрьме.

14

О расстриженном протопопе Аввакуме власти не забывали. На очередные уговоры приехал в Пафнутьев монастырь ярославский дьякон Кузьма. Говорил с Аввакумом посмеиваясь.

— Ну, батька, держись! Царь, добрая душа, поваживал вас, отступников. Христолюбив! Ныне духовная власть у вселенских патриархов...

— У жида Лигарида!

— Верно, батька! И у жида Лигарида. Жиды зело услужливый народец. Лигарид из кожи вылезет, а царю угодит, переведёт супротивников. Упрямством, батька, не жизнь вечную — лютую казнь себе добудешь.

— Лучше смерть, чем жизнь сатане на радость.

Кузьма чином был невелик, а умом силён.

— Не дано, батька, знать, ни тебе, страдальцу, ни тому, кто тебя утруждает, чья воля миром правит. Бог сотворил землю, небо и человека. Ему, грозному, люб смиренный, послушный раб. И выходит — непокорство от сатаны...

— Не старайся, не уведёшь меня от Христа.

— Эх, батька, батька! — грустно засмеялся Кузьма, махнул рукой и, уходя, громко приказал: — Накормите сидящего на цепи блюдами, какие келарь кушает.

Явился за полночь, с фонарём.

До того был пьян — от стены к стене бросало, а говорил трезво.

— Отведал, батька, сладких блюд?

— Отведал.

— Теперь запей, запей сладкое сладким, — налил вина в кружку, с краями налил. — Пей!

— Я в пост вина не пью.

— Мы с отцом Никодимом пили, и ты пей. Монахов много — отмолят грешок.

— Отойди от меня, Кузьма.

— Пей! — дьякон, зверея, навалился на Аввакума, раздирая ему рот рукою, пытался влить вино насильно.

Аввакум отмахнулся. Кружка покатилась по полу, вино пролилось.

— Счастлив ты, батька! Малую каплю выпил бы и — стал бы ты, ослушник, мёртвым телом. Уж таким покойным, покорнее не бывает.

Кузьма спихнул Аввакума с охапки соломы, сам уселся.

— Чего делать-то с тобой? Может, фонарь уронить? Солома горит весело... Задушу тебя, батька!

Полез медведем, рыча, клацая зубами. Аввакум едва-едва выбрался из-под дьякона, по голове кулаком угостил. Кузьма почему-то не осерчал, вздремнул. Пробудившись, сказал:

— Пойду посплю. Напрасно, батька, винца не отведал. Ни судов бы не было, ни ледяных стран. Сам виноват, терпи. А я тебе, за терпение, — ноги целую.

Распростёрся, за валенки хватал, а когда Аввакум отскочил, сколько цепь позволяла, целовал половицы, где только что стоял тюремный страдалец.

Ушёл, позабыв фонарь. Аввакум погасил свет. Молился о Кузьме. А потом об Афоне-младенце, о дочерях, об Анастасии Марковне, далёкой звёздочке, свече Господу и ангелам Его.

В тот самый час и миг Анастасия Марковна тоже воспряла ото сна, от голоса своего:

— Аввакум, бочок мне погрей!

Было стыдно за нечаянные глупые слова. Слёзы сыпались из глаз, мелкие, как просо. За слёзы тоже было стыдно.

Затая дыхание, слушала, как спят дочери, как почмокивает во сне Афонюшка.

— Батька, я тебя больше не увижу! — сказала вдруг Анастасия Марковна. Слёзы тотчас высохли, что-то выпало из груди, открылась сквозящая, как погреб, яма. — Батюшка, коли на виселицу тебя взгромоздят, меня с собой возьми, не оставляй!

Поднялась с постели, затеплила лампаду перед образом Богородицы, стала на молитву, как протопоп стаивал. Молилась, не ведая времени, а времени в ледовитой стране и не было. Какое время, когда ночь звёзды ворочает по кругу, а хозяйкой мира — кол-звезда.

15

Кузьма ли приказал или злобствующий Никодим, но дверь в келью Аввакума снова засыпали. Дрова и еду подавали в продух, нечистоты не убирали.

Пришла весна, а жизнь для заточенного продолжалась зимняя.

В Великую субботу перед светлым днём Аввакум попросил келаря Никодима дать отдых.

— Вели, господин, землю от двери отгрести! На пороге посижу, подышу.

— Бляжий сын! — хуже быка взревел келарь. — Не мы тебя, ты нас всех замучил. Сиди, пока не сдохнешь. Божии праздники не про тебя, ты от храмов Господних отвернулся, какая тебе благодать? Да ведь отвори твою дверь — весь монастырь говном своим завоняешь.

Подбрехи келаря смеялись, но недолго.

Придя в келью свою, Никодим вдруг разболелся, да так, что весь великий день Воскресения Христова лежал без памяти. В понедельник болящего соборовали, причащали.

Аввакум позже так напишет в своём «Житии» о Никодиме:

«...В нощи против вторника прииде к нему муж во образе моём, с кадилом, в ризах светлых, и покадил его и, за руку взяв, воздвигнул, и бысть здрав. И притече ко мне с келейником ночью в темницу, — идучи говорит: «блаженна обитель — таковыя имеет темницы! блаженна темница — таковых имеет в себе страдальцев! блаженны и юзы» (оковы. — В. Б.). И пал предо мною, ухватился за чепь, говорит: «прости, Господа ради, прости, согрешил перед Богом и пред тобой; оскорбил тебя, — и за сие наказал мя Бог». И я говорю: «Как наказал? повеждь ми». И он паки: «а ты-де сам, приходя и покадя, меня пожаловал и поднял, — что-де запираесься!» А келейник, тут же стоя, говорит: «Я, батюшко государь, тебя под руку вывел из кельи, да и поклонился тебе, ты и пошёл сюды». И я ему заказал, чтоб людям не сказывал о тайне сей. Он же со мною спрашивался, как ему жить впредь по Христе, «или-де мне велишь покинуть всё и в пустыню пойти?» Аз же его понаказав, и не велел ему келарства покидать, токмо бы, хотя втай, держал старое предание отеческое».

Наутро келарь Никодим покаялся в грехах перед всей братией, рассказал о чудесном своём исцелении.

И начали приходить к скорбной келье Аввакума иеромонахи, иноки, послушники. Просили благословения и молитв.

— Вчера я вам говорил, — кланялся в ответ на просьбы тюремный страдалец, — ох, говорил я вам, окаянный: «Горе вам, смеющиеся ныне! ибо восплачете и возрыдаете». А ныне говорю о себе из той же книги Луки: «Горе мне, когда все люди говорят о тебе хорошо! ибо так поступали с лжепророками...»

— Казни, но не гони! — просили монахи смиренно.

Как им было не прийти в изумление, не повергнуться к ногам Аввакума, когда злой его гонитель, всемогущий в монастыре келарь, после жестокой нежданной болезни получил чудесное исцеление, то ли от самого расстриги-протопопа, с которого сами собой спали цепи, то ли от ангела, явившегося в образе Аввакума.

Ещё вчера, угождая Никодиму, иноки негодовали на упрямство тюремного сидельца, а теперь готовы были умывать ему ноги.

Тайно, с великой охотой принесли Аввакуму бывшие его враги бумагу, чернила, перья. Протопоп снова взялся за писание «Жития». Начал с приступа:

«Всесвятая Троице, Боже и содетелю всего мира! Поспеши и направи сердце моё начати с разумом и кончати делы благими, яже ныне хощу глаголати аз недостойный; разумея же своё невежество, припадая, молю ти ся и еже от тебя помощи прося: управи ум мой и утверди сердце моё приготовитися на творение добрых дел».

Верил Аввакум: награда ему за терпение у Бога на небесах.

Не много успел. Прискакали из Москвы сполошные царские слуги. Вывели из кельи, посадили в кибитку, гикнули на лошадей, умчали.

Вся монастырская братия высыпала на дорогу, поглядеть вослед дивному страдальцу. Восемь месяцев недосуг было слова сказать, а когда спала пелена с глаз, было уж поздно. Как всегда, впрочем.

В Москве Аввакума поместили не в тюрьме, не за крепкими воротами со стражей, а на подворье Пафнутьева монастыря.

Свободы не дали, но посещения не воспретили.

16

Боярыня Федосья Прокопьевна Морозова, сидя на крыльце, творила суд над своими крестьянами.

Почтенный богатый Силиван привёл на спрос младшего брата Шестака. Давал на сев ржи да гороха. Уговаривались: за мешок три мешка отдачи, а Шестак хоть бы горсть вернул. Зимой выпросил лошадь — дров привезти из лесу. И такие, знать, возы накладывал, живот кормилице, работнице надорвал. Негодная стала лошадь.

— Правду ли брат говорит? — спросила боярыня.

— Правду, — согласно кивая головой, моргал глазами Шестак.

— Отчего не возвращаешь обещанного, зачем лошадь испортил?

— Да я бы по пяти мешков отдал. Не уродило полюшко, — сказал Шестак. — Силивану потеря не в ущерб. Он сам-треть, а у меня одних детей шестнадцать душ. У него четыре поля, у меня — одно, да и то возле болота.

— А лошадь зачем загнал?

— Старший братец одну ездку дал бесплатную, за остальные изволь дровами делиться. От второго воза четверть, от третьего половину, от четвёртого мне четверть... У самого дров на три года заготовлено!

Федосья Прокопьевна задумалась. Приказала домоправительнице Анне Амосовне:

— Вели отсчитать Третьяку, или как его, Шестаку, дюжину плетей. Берёшь — отдавай.

Мужика тотчас повалили на лавку, отстегали.

— Ты уж прости меня, — сказал брату богатый Силиван. — Не битья твоего хотел, а достояния моего.

Боярыня намёк поняла, улыбнулась:

— Умный ты мужик, Силиван. Добрый. Пожалел брата, но чего же так долго медлил с жалостью? У Третьяка — фу-ты, Господи! — у Шестака шестнадцать робят.

— Да уж семнадцатого ждёт.

— У тебя сын? Дочь?

— Дочка. На выданье.

— Сколько у тебя лошадей, Силиван?

— Три, государыня! Одна теперь порченая.

— Вот вам, братья, мой суд, — объявила Федосья Прокопьевна, поднимаясь и целуя икону, которую ей тотчас поднесли. — У тебя, Шестак, шестнадцать чад, и ты ждёшь семнадцатое чадо. Одно поле столько ртов не прокормит. Но от тебя мне, барыне, прибыль в душах, а от тебя, Силиван, убыль. Возьми же ты, старший брат, лучшее поле себе, а три других отдай младшему. Возьми себе лучшую лошадь, а две оставь Шестаку. А ты, Шестак, по осени верни брату обещанное зерно, а через три года отдашь ему лошадь с жеребёнком... Тебе, Силиван, даю пятнадцать рублей. Десять дочери на свадьбу, на приданое, пять тебе. А теперь ступайте, с Богом!

Силиван окаменел, но Шестак взял его за руку, повёл, а потом вернулся, поклонился:

— Боярыня! Благодетельница! Дозволь мне отдать Силивану моё поле, что у болота. Я и с трёх прокормлю деток.

— Через три года отдашь ему своё поле, — нахмурилась Федосья Прокопьевна и приступила к следующему делу. Изумительному!

Сосед у соседа крышу украл. Ладно бы одну — три! Украл первый раз, украл другой раз, а на третий попался на последнем снопе.

Вор был молод, сватал дочь у соседа, а тот не отдавал.

Федосье Прокопьевне виноватый понравился. Лицо простое, а видно, что умён, сноровист.

— Много ли за невесту с тебя запрашивают? — спросила боярыня.

— Немыслимое! — трижды поклонился ответчик. — Сто рублей.

— Счёт знаешь?

— Знаю. Писать, читать тоже могу.

— Поедешь управляющим на мои солеварницы. А с тебя, старик, у меня спрос! — обратилась Федосья Прокопьевна к истцу. — Как же это ты крышу свою трижды проспал? Велю я тебе отсыпать плетей по твоему запросу с соседа. Ну а коли на меньшее за дочку свою согласишься, то и получишь меньше.

В глазах у старика мелькнули упрямые огоньки: решился терпеть, да дворовые палачи расстарались — на седьмом ударе завопил:

— Довольно!

— Семь рублей с тебя! — объявила жениху боярыня. — Играй свадьбу да езжай, куда велено...

Подарила невесте кумача на сарафан.

Несколько дел было совсем не стоящих. Кто плетень передвинул, кто лошадьми посевы потравил. У одной бабки куры повадились у соседа нестись.

Не успела рассудить куриное дело — приехала сестрица княгиня Евдокия.

Федосья Прокопьевна позвала сына Ивана Глебовича, просила продолжить суд, а сама удалилась с гостьей в моленную комнату.

— А я от батюшки Аввакума! — радостно объявила Евдокия. — Благословение тебе прислал.

— Как его, страдальца, держат? В цепях, в колоде?

— Слава Богу, не утруждают. Келья просторная, светлая. Книг дали, бумаги, чернил. Караула стрелецкого тоже нет.

— Может, Алексей-то Михайлович простить батюшку собирается? Царица просила за него.

— Князь Пётр Семёнович был у стола вчера. Государь обедал со святейшим да с Ордин-Нащокиным. У них у всех о другом голова болит. Афанасий-то Лаврентьевич по царскому велению посылал тайных людей к молдавскому да к валашскому князьям, чтоб уговорили султана вернуть престолы Макарию да Паисию. И к святейшему Парфению посылали, к константинопольскому. А вчера весть пришла: антиохийского да александрийского с мест погнал не султан — сам Парфений. За то, что патриаршества свои бросили!

— Вот уж стыд царю! — возликовала Федосья Прокопьевна. — Выходит, Никона низвергали из сана низвергнутые. Неправые неправого неправо изгнали. И се им знак от Бога.

— Царь хотел денег Парфению послать, да Афанасий Лаврентьевич отговорил. Вернуть престолы один султан может, деньги пригодятся для евнухов, для их приказных людей. — И сделалась вдруг счастливая: — Я батюшку Аввакума осетровым холодцом потчевала да ещё глухарём. Пётр Семёнович с охоты привёз. Батюшка аж удивился. Глухарей, говорит, в Григорове всего один раз ел. Охотники отцу продали.

— Завтра и я поеду, — Федосья Прокопьевна взяла сестру за руку, шепнула: — Пошли посмотрим, как Иван Глебович крестьян судит.

Юный хозяин множества сел, земель, угодий, тысяч и тысяч душ в материнское кресло не посмел усесться, стоял, облокотясь на спинку вотчинного «трона».

Как на грех после мелочных склок дело попалось тяжёлое, стыдное. Старик, глава семейства, отнял жён у троих сыновей, ходил с ними в баню, а они все три — забрюхатили. Сыновья, сговорясь, напали на отца в поле, но он изувечил молодцов. Один окривел, другой остался без зубов, старшему, самому сильному, руку вывернул.

— Сама такое дело разреши! — посоветовала сестре Евдокия.

— Пусть уж он. Теперь как вмешаешься...

— Ведь срам.

— Срам, да жизнь.

Иван Глебович, наслушавшись непотребств, был красен как рак. Высоким голоском крикнул дворовому мужику:

— Пров! Петуха принеси!

— Господи! Чего это он? — изумилась Евдокия.

Принесли петуха. Пустили.

— Видишь? — спросил Иван Глебович старика. — Петух! Дурному петуху топором по шее да в котёл.

Старик упал на колени.

— Смилуйся, боярин! Сыновья с жёнками жили, а детей всё нет... Я и рассерчал... Мне внуки нужны, землю пахать.

— Не боишься ты Бога! — сказал Иван Глебович сокрушённо. — Сколько греха из-за твоего неистовства. Блуд. Дети подняли руку на отца. Отец изуродовал детей... Тебя бы на цепь да к Павлу Крутицкому. — Вдруг затрясся, топнул ногою. — Сам ступай на Соловки! Сам объяви святым отцам о своих прегрешениях! Сбежишь — сыщу, а сыскав, велю засечь до смерти...

Повернулся к сыновьям:

— И вы ступайте прочь с глаз! И знайте! Путь на мой двор вам заказан.

— В меня! — прошептала Федосья Прокопьевна. — Ишь как с делом-то управился! Пусть год погуляет, а на другую осень женю.

17

Евдокия, похваставшись встречей с Аввакумом, — опередила сестрицу! — уехала домой ужасно довольная. Федосья Прокопьевна только головой качала да посмеивалась: была меньшая и осталась меньшая.

Пора было отобедать. Ела Федосья Прокопьевна в своей боярской трапезной, сотрапезники у неё были люди в Москве знаменитые. Двенадцать человек юродивых и блаженненьких кушали боярский хлеб.

Грозный, как пророк, Киприан прочитал застольную молитву, и боярыня, черпая ложкой из тарелей, стала кормить одного за другим.

Обойдя стол трижды, наконец и сама села на уголок, с дурачками-отроками, с Алёшкою да с Михалкою. Оба были сопливы, уродливы, но Федосья Прокопьевна кушала из одной с ними тарели, утирая концом скатерти дурачкам носы, рты, подбородки.

Друг Аввакума юродивый Фёдор, одетый в чистую белую рубаху, был как херувим: златокудр, лицом светел, но глазищи, как колодцы. Печаль со дна души неодолимая, не-у-молимая! Федосья Прокопьевна боялась Фёдора. Никогда с ним первая не заговаривала. Юродство его тоже стало особенным. Приходил в церковь и замирал, скрестив покаянно руки на груди, не видя ничего, кроме креста на престоле, не слыша песнопений, возгласов, оглушённый ударами своего сердца. Новая беда затопляла, как половодье, православных, чуял беду, а что она такое — не ведал.

После трапезы Федосья Прокопьевна занялась с сенными девушками шитьём рубах. Шили из суровья, на мужиков, на баб, подросткам, детям. Иголка у Федосьи Прокопьевны, будто шильце у ласточки, туда-сюда, туда-сюда! Уж так быстро дело спорилось — паук спустился, дивясь проворной работе.

— Боярыня, известие тебе будет! — показали на паука девушки.

— Вроде не от кого писем ждать.

А письмо пришло. Принёс Лука Лаврентьевич, добрый богобоязненный христианин. Письмо было издалека, от Анастасии Марковны к Аввакуму Петровичу. И уж такое коротенькое, хоть плачь. Поклоны от детей, от домочадцев, а дальше всего-то и сказано: живы, здоровы, молимся о тебе, батюшка, об Иване да о Прокопии, благослови!

Затаилось сердце у боярыни. Письмо хоть и простое, да как знамение.

Боговдохновенной собиралась явиться перед духовным отцом. Для того и нашила четыре дюжины рубах.

Одевшись в рубище, вместе с наперсницею, с Анной Амосовною, отправилась спозаранок в людное место, к Казанской церкви, — рубахи нищим раздавать.

Тут лицом к лицу и сошлась с Алексеем Михайловичем. Царь, в простом платье, в сопровождении Афанасия Лаврентьевича да Артамона Матвеева жаловал нищих денежками да хитрыми пирогами. В иных пирогах было по копейке, в иных по алтыну. Пирогов напекли царевны-сёстры, а денежки клали в начинку царевны-дочки. Уж очень любила такие пироги умница Софья, могла тайком целую горсть денежек в тесто сунуть. То-то ведь радость нечаянному счастливцу!

Федосья Прокопьевна от царя шарахнулась, да ведь узнал! Воротилась, поклонилась. Замерла в поклоне.

— Давно тебя не видел, государыня Федосья Прокопьевна! — сказал царь. — Сама рубахи-то, говорят, шьёшь?

— Сама.

— Из суровья?

— Из суровья. Из суровья толще, теплей.

— Ноские рубахи, — согласился государь. — Я в пост такие же ношу.

Прошёл мимо. Афанасий Лаврентьевич поклонился боярыне до земли. Артамон Матвеев сначала только голову склонил, но, увидев поклон боярина, тоже сломал спину.

«Господи! Вот встреча. Тоже ведь знамение», — думала Федосья Прокопьевна, уже по-боярски, с тремя сотнями сопровождающих шествуя на подворье Пафнутьева монастыря. Не ради гордыни и славы, а чтоб монастырская служка не вздумала чинить препоны.

Богато одетые слуги понесли в келейку страдальца на серебряных блюдах лебедей, белого да чёрного, саженного налима, дюжину пирогов, вина, мёда, кваса, каравай хлеба в обхват.

Сама же, увидав батюшку, — лоб белый-белый, на щеках желтизна, — заплакала, опустилась на колени и пошла на коленях к нему.

— Эко тебя! — подосадовал Аввакум, подходя к боярыне.

Ухватилась за руку как за спасение. Целовала и плакала, плакала навзрыд.

— Ну будет тебе, будет! — смутясь, просил Аввакум. — Облегчила душу, и довольно. Садись, побеседуем.

— Покушай, батюшка! Несли в шубах, чтоб тёплое на стол подать.

— Господи! Пир!

— Порадуй меня, покушай!

Помолились, сели за стол.

— Дозволь, батюшка, говорить за трапезой, — попросила боярыня.

— На пиру чего не говорить? Говори! Песен петь не будем, пусть душа поёт от радости — послал Бог свидеться.

— Хочу поучений твоих, батюшка.

Аввакум цапнул боярыню зорким строгим глазом, но тотчас и смягчился.

— Эх, голубка! До нас всё сказано и пересказано. Вспомни святого Ефрема Сирина, униженного новинами Никона. Великий праведник и учитель много чего заповедал душеспасительного. Но ты хоть одно помни: «Блажен, кто имеет попечение о следующих трёх вещах: упражнении в молитве, рукоделии и размышлении...» Молишься ты, слава Богу, без устали. Рукодельничать охоча. На прялке-то прядёшь?

— Пряду. Рубашки нищим шью... Плащаницу с Анной Амосовной взялись вышить.

— Остаётся размышление... Размышления твои знаю: как свою душу спасти и как других от антихриста уберечь. — Аввакум пригладил ладонями волосы, оправил пальцами усы. — Многое из Ефрема Сирина так и врезается в память, будто не книгу читаешь, а скрижаль проглотил: «Прекрасна молитва с воздыханиями и слезами, особенно если слёзы проливаются безмолвно»; «Припади к Царю славы, исповедуя грехи свои, у Него множество щедрот». Что ни сказ — истина. А про молитву каково поучение? «Кто хочет дойти до земного царя, тех останавливают стражи у врат». Чтобы преуспеть — земному царю неси дары. А Небесному дары не надобны. Некому тебя остановить по дороге к Господу, ежели только сам себе не враг, не свернёшь с дороги на прельстительную тропу. Благословен ты, Ефрем, за поучение твоё: «Не колеблись, не скрывай своего недуга. Врач не жесток». Врач сейчас «неиссякающий Источник, источающий людям исцеление».

Аввакум показал на книгу, лежащую на подоконнике:

— Перед твоим приходом читал. Сколько истин, сколько золота неубывающего! Черпай, уноси!.. «Пусть воздыхает сердце моё, и глаза мои вожделевают слёз, ибо грех мой содержит в плену мой ум*. — Отломил крыло у лебедя, подал боярыне: — Ешь, а Ефрема Сирина читай каждый Божий день. Много им сказано, как жить, как быть, чтоб стать совершенным христианином. А за налима спасибо. Сладок! Знаешь, милая, — после такого стола жду себе суда Пилатова. Иудой нам всем — Никон. Всех предал, а от тюрьмы не избавился... Пилат у нас тоже свой.

— Батюшка, не говори так! — голос у Федосьи Прокопьевны задрожал. Руками замахала, — Батюшка! Вот дура, чуть не забыла порадовать тебя, света нашего! Письмо от Анастасии Марковны!

Дрожали у Аввакума руки, когда брал узенький короткий столбец. Прочитал, перекрестился. Утёр рукавом полившиеся из глаз слёзы.

— Боже мой! Сколько же помучилась со мною, грешным, голубица моя. Ох, исповедаюсь я тебе, боярынька! Нет тяжелее — разлучения. Уж как нас ни ломали, ни истребляли, а станем вместе перед Богом — и живы. Один — как в колодце. Вода ледяная, небо далеко. — Улыбнулся: — Видишь, как слаб твой отец духовный. Не из камня, не из железа я, Федосья Прокопьевна, такой же, как все, плакальщик по самому себе. Поучил меня Ефрем: не стыдно Господа просить о царстве и о чирии на седалище. Сказано у Ефрема: «Моли Бога о малом и о великом. Открывая нужды свои, говори: «Если есть, Владыко, воля Твоя, чтоб состоялось это, то соверши и сделай успешным, а если нет на это воли Твоей, не попусти совершиться этому... Подкрепи только и сохрани душу мою, чтоб я был в состоянии перенести это». Добрый был старец. Нам бы так жить, столь просто да истинно рассуждать о Господе, о тайнах Его.

— Батюшка! — глаза у Федосьи Прокопьевны блистали. — Прости грешницу! Не было ли тебе откровения, сколько нам терпеть?

Аввакум горой вздыбился.

— Ненамного тебя хватило, государынька! Радуйся, что терпишь. Господь в скотских яслях родился, умер на кресте — казнь позорнейшая. Верь, твои малые муки для кого-то тоже будут воскресением. Может, я и зломудрствую, но Господу нужны наши слёзы. Слезами праведников победит Исус Христос врага рода человеческого.

— Истинно так, батюшка!

Аввакум потянулся к вину, выпил чашу досуха.

— Чует сердце, приготовляет меня Господь к испытанию.

18

Сердце не обмануло Аввакума. На Тимофея и Мавру, 3 мая, явились за батькой стрельцы, отвели в Чудов монастырь. Поставили перед архимандритами — чудовским Иоакимом, спасским, ярославским Сергием.

— Радуйся, батька! — весело сказал Сергий. — Твой враг Никон низвергнут из сана, заключён в дальний монастырь.

— Был велик, стал мал — да перед Богом возрос, — ответил Аввакум.

— Неужто Никона пожалел?

— Тебя да себя жалею, да царя-батюшку.

Умное личико Иоакима опечалилось.

— Брат во Христе, будь милостив, не сокрушай наши сердца противоборством. Мы терпели твои неистовства, но вселенские патриархи суровы и непреклонны.

— Нашли непреклонных. Была бы у Никона казна царской вровень...

— Замолчи, Аввакум! — вскипел Сергий. — Подумал бы о себе. Если с Никоном обошлись хуже некуда, так с тобой церемониться не будут. Невелика шишка.

— Невелика! — согласился Аввакум. — Да вот не обойдёшь.

Иоаким пустился было в споры о троеперстии, но Сергий, послушав ссылки Аввакума на Стоглавый собор, на Максима Грека, на всех святоотеческих подвижников, достал из ларца новёхонькую, переплетённую в бархат книгу.

— Сё — «Жезл правления». Читай! — открыл заложенное место.

Аввакум посмотрел на первую страницу.

— Симеон Полоцкий. Не хочу такого чтения.

— Тогда слушай. — Поставил палец в строку, повёл медленно-медленно, выговаривая слова раздельно, а то и по слогам: — «Ныне же ново-явившимися отступники Никитою, Аввакумом, Лазарем, Феодором, Феоктистом, Спиридоном...»

— Спиридон Потёмкин да игумен Феоктист уж преставились.

— Не перебивай. Слушай, что написано: «... со-суе-мудре-ными пустынниками и прочими оттор-гнув-ши-ми-ся от единства Церкви и своя бого-нена-видимая бля-ди-ли-ща состав-ля-ющими и стро-ящими...»

— Архимандрит! Что ты по складам-то бредёшь! — изумился Аввакум.

— Я не бреду — вразумляю.

— Тёмен смысл.

— Ты слушай думая, а не хлопая. «Велия буря и нестерпимое волнение ударяет ныне на храмину Божественный Церкви через злохульныя уста Никитины...»

— Никита давно покаялся. Слабый, бедный человек.

— Молчи, Аввакум! Слушай! «Через злохульныя уста Никитины и его единомысленников: Лазаря-попа, Аввакума, Фёдора-диакона и прочих, кле-ве-щу-щих, яко несть предание святых отец, еже треми персты первыми крест святый на себе воображати православным людем».

— Знаю Симеона! Может, он и желает царю верой да правдой служить, но вера у него папёжская, а сам он пустой краснобай. Ишь ты! «Жезл правления»! Огреть бы этим жезлом сочинителя да колотить, покуда все бесы прочь не выскочат.

— Прекрати хаять добрых государственных людей! — сказал неодобрительно Иоаким. — Книгу возьми и прочитай. Порочить, не ведая, что написано, — скудоумно.

Аввакума отвезли на Пафнутьевское подворье, по-прежнему позволяя встречаться с духовными детьми, с родственниками.

Через десять дней снова повезли в Чудов монастырь. Во дворе батька встретил идущего из церкви Ордин-Нащокина. Боярин попросил благословения.

— Бог благословит, — сказал Аввакум, — Я протопоп, да расстриженный.

— Царь молится, чтоб ты снова был протопопом, — сказал боярин.

Аввакум вдруг быстро широко перекрестил всесильного ныне оберегателя большой царской печати.

— Да будут помыслы твои угодны Господу. Знаю, об устроении царства печёшься.

— Хочу много, да мало успеваю, — признался Ордин-Нащокин. — Ты ведь с Волги? Собираюсь завести на Волге большие корабли, большую торговлю. Коли дело сделается твоими молитвами — разбогатеет Русское государство.

Аввакум засмеялся:

— Ты, боярин, умён, а того не знаешь: богатство русских — нищие... На овец — волк, на лебедей — соколы, а на корабли твои — кто?

Ордин-Нащокина покоробило, поскучнел лицом, глаза стали чужие.

— Довольно России юродивых и оборванных. У нас — я в это верю — крестьянам по карману в соболях ходить, в жемчуге... Иисуса Христа тоже не в рубище на иконах пишут — в золотых ризах.

— Сначала наряди, боярин, душу в ризы да в соболя! Уж потом телеса прикрывай. Да смотри не забудь сообразить, кто до кораблей-то твоих охотник.

Разошлись. Один — за обряды дедовские стоять, другой — в приказ, о царской казне радеть.

19

Великий государь Алексей Михайлович приехал к Афанасию Лаврентьевичу поглядеть сад, уж больно много говорили в Москве о новом чуде.

Боярин успел надеть ради царя бледно-розовый шёлковый кафтан с лалами вместо пуговиц, шитый по вороту и рукавам розовым жемчугом. Спина у боярина прямая, поступь лёгкая. А ведь шестьдесят лет! Борис Иванович Морозов в шестьдесят лет выглядел древним старцем.

— Сад приехали смотреть, — сказал государь, чуть подвигая вперёд Алексея Алексеевича.

— Убог мой сад. Мало я успел. А занялся садом, на тебя, государь, глядя, на твоё дивное добролюбие к цветущим, плодоносящим деревам и травам.

— Показывай! Показывай!

Афанасий Лаврентьевич поклонился, повёл гостей. Сначала в просторную комнату, с трёх сторон сплошь из огромных окон в мелкую клетку. Не из слюды, из стекла! По углам комнаты стояли кадки с пальмами, вдоль стен — корчаги с кипарисами, с сирийскими розами, с лимонами.

— Как пахнет хорошо! — удивился царевич.

— Это со двора, — сказал Афанасий Лаврентьевич.

Отворил белые двери на белое крыльцо с белыми ступенями. Сладостный пряный аромат жасмина до того удивил царевича, что он раз и другой взглянул на отца, ожидая и от него радости. Стена зелени встречала гостей.

— А говоришь, сад молодой! — воскликнул Алексей Михайлович, указывая на кусты можжевельника, опоясавшие дом. — Тут целый лес.

— Так я в лесу всё это и выкопал. Можжевельник — страж здоровья.

Белая дорожка стрелой прошибала стену подстриженных зелёных кустов, пахнущих какой-то особой хвоей.

— Туя, — объяснил Афанасий Лаврентьевич.

Стрелой-дорожкой вышли на ровную, как стол, на нежно-зелёную лужайку. Глаз примечал на зелёном четыре клумбы, но отвести взора нельзя было от центрального цветущего пламенеющего холма. Алые пионы взбегали вверх к белоснежному, высокогорлому, с тонкими, чуть изогнутыми ручками лутрофору, а по лутрофору тонко вился зелёной змейкой росток плюща.

Четыре другие клумбы были золотые от цветов, а лужайку окаймляла белая кипенная сирень.

— Ну, Афанасий! Ну, Афанасий! — воскликнул государь.

Афанасий Лаврентьевич, улыбаясь, вёл гостей белоснежной дорожкою всё дальше, в цветущий юный яблоневый да вишнёвый сад, потом в огород со множеством иноземных, незнакомых Москве растений и к розам, посаженным вокруг четырёхугольного пруда с островом, сплошь голубым от неведомых цветов.

— Барвинки! — сказал Афанасий Лаврентьевич и предложил царевичу: — Ваше высочество, не желаешь ли испытать счастье?

— А как? — простодушно спросил Алексей Алексеевич.

Тотчас подали удочку о тремя крючками, с наживкой.

Алексей Алексеевич метнул леску не больно удачно, близко от берега.

Поплавок лёг на воду и заснул. Царевич перевёл глаза на синий островок и тотчас услышал жаркий шёпот отца:

— Тяни же ты, Господи! Тяни!

Алексей Алексеевич дёрнул уду на себя — тяжело. Повёл к берегу, снова дёрнул, выплюхнул на траву серебряного карпа.

— А ну-ка я теперь! — загорелся Алексей Михайлович.

На крючках где оправили, где поменяли наживку. Царь забросил снаряд далеко, ловко. Сказал, ожидая клёва:

— Твой сад, Афанасий Лаврентьевич, — диво! Я твой должник. Удивлю и я тебя, Бог даст.

— Государь, обе руки кладу на сердце, не льстил, говоря, что от тебя перенял влечение к садовому искусству.

— А кто у тебя садовник? Немец?

— Русский. Из Опочки. Воин, сын, тоже помог советами.

— Поплавок-то где? Не вижу! — забеспокоился Алексей Михайлович.

— Тяни! Тяни! — кричал теперь царевич, хватаясь за удочку.

Царь подсек, вывез на траву... сразу трёх карасей. Тяжелёхоньких!

— Но не карпа! — утешил сына.

— Зато трёх! — радовался за отца Алексей Алексеевич.

Провожая гостей, Афанасий Лаврентьевич сделал подарки. Царь получил счастливую удочку и лутрофор, расписанный музами, играющими на кифарах. Алексей Алексеевич — луковицы пионов, красивую палочку из тяжёлого, тонущего в воде самшита, зелёный, но выросший в Москве лимон. Царице были подарены сушёные смоквы, царёвым сёстрам — финики, царевичам Фёдору, Симеону, Иоанну — изюм, царевнам — разное. Семнадцатилетней Евдокии — букет из алых роз и пузырёк с розовым маслом. Марфе — ей скоро исполнялось пятнадцать — розовые розы и масло лавандовое. Десятилетней Софии — белые розы да крохотную скляницу амбры, девятилетней Екатерине — жёлтые розы и мускус. Семилетней Марии — букет барвинков да коробку фисташек, пятилетней Феодосии — охапку пионов, мешок чернослива.

Отдавая последний поклон, Афанасий Лаврентьевич сказал:

— Отныне рыба в пруду будет жить вольно, ловить её воспрещено, кроме тебя, государь, да твоих царственных чад.

Царь улыбнулся: понравилось! Укатил раздавать подарки, а заодно придумывая, чем бы отдариться позабористей.

И придумал: 15 июля 1667 года Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин получил наивысший государственный чин ближнего боярина да сверх того придворную должность дворецкого.

20

В тёмно-зелёном кафтане, шитом серебряной, алмазно сверкающей нитью, — зипун под кафтаном шёлковый тёмно-синий, частые пуговицы из тёмно-синих сапфиров, по краю ворота бирюзовой рубашки ласковые камешки бирюзы, тафья на голове с изумрудами, — словно царь морской явился Ордин-Нащокин в Приказ Новгородской чети.

Дьяки Герасим Дохтуров, Лукьян Голосов встретили начальника льстивыми улыбками, радостными, многоречивыми пожеланиями здоровья, но Афанасий Лаврентьевич чуть поклонился в ответ, представил ещё одного дьяка — Ефима Юрьева, из немцев, и приказал зачитать государев указ. Великий государь царь Алексей Михайлович повелел: «...для посылок из Астрахани в Хвалынское море[51] делать корабли в Коломенском уезде, в селе Дединове, и то корабельное дело ведать в Приказе Новгородской чети боярину Афанасию Лаврентьевичу Ордин-Нащокину да думным дьякам». Были перечислены все трое.

— Приготовьте место для мореходных инструментов и машин, — приказал начальник. — Нынче в приказ пожалуют иноземные корабельщики, нанятые в Голландии гостем Иваном фон Сведеном. Корабельщиков нужно определить на жительство да выдать им жалованье. Сполна!

Не сказав более ни слова, Ордин-Нащокин занялся текущими делами приказа.

— Вот и нам аукнулась затейка затейника, — шепнул дьяк Голосов дьяку Дохтурову. — «Армянская компания»! Торговля! Торговля! Никому нет покоя. В Посольском приказе от него уже плачут. Все дела спешные. На пожаре так не бегают, как у него в приказах.

— Обломают сивку крутые горки! — усмехнулся Дохтуров.

— Поскорее бы.

Дьяки правду говорили: жизнь в Посольском и в других приказах, отданных в управление Ордин-Нащокину, кипела. Всего за два месяца боярин успел ввести столько новшеств — у старых дьяков и подьячих голова шла кругом. Впрочем, на эти головы Афанасий Лаврентьевич не больно и надеялся. Принимал на службу новых людей, в грамоте зело борзых, умом быстрых и на ногу скорых!

Дела Посольского приказа показались Афанасию Лаврентьевичу испокон веку нечищенными конюшнями. Не отчаялся. Каждый служащий теперь знал, что ему делать нынче, и упаси Боже отложить сегодняшнее на завтра. Даже для Боярской Думы был установлен строгий порядок рассмотрения очередных текущих и залежавшихся дел.

Алексей Михайлович, мечтавший о таких слугах, не мог-таки не изумиться, когда Ордин-Нащокин представил в Думу девяносто четыре статьи Новоторгового устава! Посольский приказ получил в управление 25 февраля, а 22 апреля — пожалуйста: готово! Да сверх того ещё семь статей, ограничивающих вольности иноземных компаний.

Через месяц статьи уже работали: был заключён договор о вывозе из Персии шёлка-сырца. Река, несущая золотые монеты, меняла русло. Отворачивалась от Турции, поворачивалась к России. Выгода персам, выгода армянам, выгода русским. Оставалось дело за малым — корабли построить. Новый торговый путь был водный: Каспийское море, Волга, Ока...

Дохтуров с Голосовым только руками разводили да брови вздымали, когда двое подьячих бегом кинулись в Посольский приказ доставить тайные предписания послу Желябужскому. Пять лет тому назад был стольник у герцога курляндского, спрашивал, сколько стоят и как лучше завести корабли на Балтийском море. Пять лет никому не нужно было, а теперь — бегом. Как же! Затейник перед царём ум свой выставляет.

У Дохтурова мелькнула мыслишка: посадить в лужу ретивого просто. Каждый день катать на него по одному извету. Хотел Голосова порадовать, да того позвали с отчётом.

— Какого числа отправлен указ в Архангельск о смене надзорного за пошлинами? — спросил Ордин-Нащокин доброжелательно. — В книге записей не нахожу.

— Пока не отправили, — сказал дьяк.

— Не отправили?! — изумился Афанасий Лаврентьевич. — Указ подписан царём неделю тому назад.

— Так ведь не год, а неделю.

— Треть жалованья будет у вас удержана за ущерб казне великого государя, — сказал Афанасий Лаврентьевич, сочувствуя, и подвинул Голосову Новоторговый устав. — Читай преамбулу. Вслух!

— Я знаю, что тут написано.

Дьяк упирался брюхом в стол. Подбородки висят, грудь бабья. Ярость ударила в голову Афанасию Лаврентьевичу, но улыбнулся, сгорая от ненависти:

— Ты с Дохтуровым брюхом мерился?

— Брюхом? — опешил Голосов. — Не мерился.

— Объясни мне, для чего затеяна смена надзорного? Почему не годится прежний порядок — давать сию службу самому богатому? Кому хотим поручать её? Кому, спрашиваю? — Ордин-Нащокин вдруг побледнел, губы дрожали.

— Умному и честному... и чтоб дело знал... Чтоб царю служил, а не своей мошне.

— Читай преамбулу! Вслух, говорю!

Голосов прочитал:

— «Во всех окрестных государствах свободные и прибыльные торги считаются между первыми государственными делами. Оберегают их с великой осторожностью и держат в вольности относительно пошлин в интересах народного богатства».

— Дела торговли — первостепенные государственные царские дела, — тыкал Ордин-Нащокин пальцем в стол. — Если через час указ не будет отправлен, ударю челом государю, чтоб посадил тебя в тюрьму.

Выскочил от начальства дьяк как ошпаренный.

— Ну что? — спросил Дохтуров. — Всё суетится?

— Отойди от меня, Бога ради! — вскипел Голосов. — Недосуг лясы точить.

Дохтуров и сам вдруг приметил: по-прежнему жить в приказе — недосуг. У всех подьячих строгие, напряжённые лица. Писавшие так и впивались глазами в бумагу, принимавшие посетителей слушали в оба уха. Опытному дьяку было очень хорошо видно: не прибавку к взятке вымогают — вникают в суть дела.

— Воевода не прав! — говорил новый дьяк Ефим Юрьев игумену и келарю какого-то вязниковского монастыря. — Не сомневайтесь, святые отцы, великий государь будет на вашей стороне. Все мелкие пошлины отменены. Все до единой: подушные, сотое, тридцатое, десятое, свальное, складки, повороты, мостовые, гостиные... мыто... Отныне плата взимается с рубля. И только с рубля!

— А как с лесом-то быть? — спрашивал келарь.

— Лес продадут, деньги — в казну.

— Но лес-то монастырский.

— Монастырям по новому уставу торговать запрещено. Вы это знали. Торгуйте разрешённым. Рукоделием своим.

— Может, уж как-нибудь поладим? — вздыхая и подмаргивая, заикнулся келарь.

Дьяк сделал вид, что ничего не понял, пожелал просителям доброго пути и ушёл. Подьячий сказал монахам:

— Один из наших поладил — описали всё имущество, из собственного дома выставили.

Дохтурова даже замутило, но тут и его позвали к боярину. Не во все пограничные уезды доставлен указ о свободном проезде по России докторов, лекарей, мастеров всяческих наук и ремёсел, служилых людей.

— Всё бы нам чужим умом жить! — пробурчал Дохтуров. — Слава Богу, обходились...

— Зачем же ты поменял в доме бычьи пузыри на слюду, на стекло? Жил бы, как живали пращуры.

— Я вот что тебе скажу, Афанасий Лаврентьевич! — Дохтуров смотрел на боярина с усмешкой. — Сколько ты ни бейся, по-твоему не будет.

— Не хочу, чтоб было по-моему, — Ордин-Нащокин перекрестился. — Хочу, чтоб доброе да умное не обходило нашего царства стороной... Голландия потому и богата, что корабли на море держит. С Индией торг ведёт.

— Корабли?! Где они у нас, корабли?! Не было и не будет. Ты правду, как породистых коров, разводишь. Не приживётся. Возьми хоть ту же красную печать.

— Красную печать?

— Красную! Без которой иноземцам путь в Москву заказан да и во внутренние города тоже.

— Да, для въезда нужна жалованная грамота с красной печатью.

Дохтуров засмеялся:

— Господа евреи люди маленькие, а ведь раньше патриархов и митрополитов обзавелись теми грамотами с той самой червлёной печатью.

— Не понимаю. Почему евреи? Кто им выправил всепроезжую?

— Попросил за свою единокровную братию царский лекарь и получил просимое.

— Видимо, для тех, кто поставляет нужные товары. Чем торгуют евреи?

— Мадьярские вина для двора возят, жемчуг... Сукно из Англии... А Богдану Матвеевичу Хитрово для услады полячек поставляют.

— Ничего такого знать не хочу!

— Государственному человеку от государственной вони нос не годится воротить.

— Не вижу смысла в нашем споре! — заледенел Ордин-Нащокин. — Изволь разослать указы без мешканья. Я ведь могу от всех дел избавить тебя, коли нет охоты честно служить великому государю.

— Ишь! Один он служит!

За Дохтуровым стоял Никита Иванович Одоевский, Милославские, стало быть, царица... Смолчал Афанасий Лаврентьевич. Тут, слава Богу, вернулся подьячий с посольским наказом Желябужскому.

Глядя в ненавистное брюхо, колыхавшееся перед глазами, боярин сделал знак рукою, чтоб все вышли.

Дрожа от омерзения, вчитывался в статьи наказа. Желябужский ездил в Англию в 1662 году. Дело о кораблях было попутное.

Афанасий Лаврентьевич поёжился, 1662-й — трудное время. Совсем было от дел отставили. И всё ради кораблей! По Кардисскому миру корабли надлежало сжечь{49}. Не пожелал он участвовать в заключении такого мира. И тогда его забыли. На целых два года. В шестьдесят втором понадобился, однако, к королю Яну Казимиру послали.

— Мне бы в Ригу ехать! — посокрушался Афанасий Лаврентьевич.

Желябужский в Риге говорил с курляндским герцогом и с канцлером Фелькерзамом о стоимости кораблей, спрашивал, куда ходят за пряностями, за диковинными плодами...

Фелькерзам покупать корабли отсоветовал. Держать в чужих портах на Балтийском море большие суда накладно, не больно углядишь, по каким морям шастают, какие товары возят, убеждал заложить верфь в Архангельске.

Посол больше ни у кого не спрашивал о стоимости кораблей. У него было ещё одно тайное поручение, и оно ему казалось куда более важным. Искал в Риге мастеров, умеющих добывать серебряные руды. У герцога такие рудники были.

Ордин-Нащокин отложил наказ, пригорюнился. Вспомнил свою верфь на Двине. Судов шестьдесят построили, пусть небольших, гребных, но во время войны и солдат на них возили, и грузы... Осаждали города с воды...

Первый большой корабль, плоскодонную громадину, построили для России голштинцы, в Нижнем Новгороде. Из ели строили. «Фредерик» назывался.

Ордин-Нащокин знал нехитрую, недолгую жизнь корабля. В плавание отправилось сто двадцать пять человек во главе с капитаном Кордесом, уроженцем Любека.

Буря побила «Фредерик» о камни близ города Низабата у берегов Дагестана. Никто не потонул, но первое же большое плавание первого корабля, сработанного русскими плотниками, оказалось последним. Блин вышел комом.

— Первый блин комом, — сказал вслух Ордин-Нащокин и улыбнулся, ему пришло на ум, что он, не имея возможности испечь второй блин, настряпал на Двине оладушек. Сгорели, бедные.

— Господи! Приспела ли для русских кораблей широкая масленица? — спросил Афанасий Лаврентьевич Спаса Нерукотворного, кланяясь и крестясь на икону.

Мысль в голове гнездилась упрямая: на Балтике нужно корабли иметь. Европа нагуливает свой жирок на Балтике.

— Ну да ладно. Каспий тоже море, — сказал Ордин-Нащокин, думая о торговле с Персией.

Тридцать лет назад о торговле шёлком возмечтал герцог Шлезвиг-Голштинский. Фридрих. Царь Михаил Фёдорович разрешил построить на Волге десять кораблей, построили один...

Теперь ради шёлковой торговли думали построить большой военный корабль, яхту, два шлюпа, бот. На почин.

Гость Григорий Лусиков явился Ордину-Нащокину как путеводная звезда, как само счастье. Чуть ли не в тот день, когда была закончена работа над статьями Новоторгового устава.

Подданный персидского шаха Лусиков представлял «Армянскую компанию», в которой главой был его отец. Шах пожаловал компанию правом вывозить шёлк-сырец. Вывоз шёл через враждебную Персии Турцию, обогащал султана.

Условия, предложенные Лусиковым, были ахти как заманчивы. Компания просила разрешения торговать шёлком-сырцом в пределах Русского царства и в немецких землях. Гость так говорил:

— Если мы продадим шёлк в Астрахани, то заплатим пошлины по пять копеек с рубля. Если не продадим, цена шёлка определяется в двадцать рублей пуд. Мы получаем пропуск к Москве и отдаём пошлину пять копеек с рубля. Не продан шёлк в Москве, стоимость пуда поднимается до тридцати рублей, а товар идёт в Архангельск. Здесь, если продажа не совершится, пуд шёлка возрастёт до сорока рублей, но компания получает право вывоза в немецкие земли, морем. На обратном пути за немецкие товары будет заплачена установленная обыкновенная пошлина.

— Но ведь это очень долгий путь, — сказал тогда Афанасий Лаврентьевич умному обходительному армянину.

— Нынче мы возим свои товары верблюдами, — ответил Лусиков правдиво. — Караваны идут через пустыни и горы в Ормус. Там шёлк у нас покупает Ост-Индская компания. Караваны движутся медленно, дороги в горах изнурительные, приходится сражаться с разбойниками. В Турцию, в Смирну, дорога тоже горная, опасная. А потом мы грузим товары на корабли, плывём в Александрию, в Триполи, через всё Средиземное море в Италию, во Францию. Но главная печаль — мы обогащаем наших врагов, турок.

— Есть, наверное, у компании ещё какие-то причины искать новых путей? — спросил Афанасий Лаврентьевич и получил такой же прямой ответ.

— Для купцов все причины — торговая выгода. В России мы получим возможность выменивать шёлк на собольи меха, на золото, на полотна. А эти товары в Персии составляют исключительно казённую торговлю.

— А торгуете ли вы безоаром? — спросил Афанасий Лаврентьевич. — И где вы его добываете?

Безоару древние врачи приписывали чудесные свойства исцеления чуть ли не от всех болезней. «Господствующий над ядами» — так называли это редкостное в Европе вещество.

Лусиков тотчас подарил боярину круглый кусочек безоара величиной с райское яблоко.

— Искусные люди находят это драгоценное снадобье во внутренностях животных. Вот всё, что я знаю о нём, а вернее, что слышал. Безоар мы можем доставлять. Мы торгуем также сафьяном, бархатом, персидскими коврами, платками, крашеными тканями, которые вы называете киндяком. Вывозим индиго, ладан, бирюзу, сосуды с нефтью. Но первый и главный наш товар — шёлк-сырец...

Ни тогда, при первом разговоре с Григорием Лусиковым, ни позже, подписывая договор с компанией, Афанасий Лаврентьевич ни словом не обмолвился о затаённой своей надежде... Индия! Персия соседствуете Индией. Если «Армянская компания» получит в России большие выгоды, со временем можно будет использовать её для торговли с Индией. А вот когда плавание кораблей по Каспию превратится в обычное дело, русские гости смогут снаряжать в Персии караваны и достигать индийских сказочных городов... Залетать в поднебесье государственному человеку грех, но не всякая мечта — соблазн и морока.

Европа для торговли потому и заманчива, что здесь жизнь устоялась. Не ограбят, город от города недалеко. Регулярную торговлю с Азией приходится начинать со строительства военного корабля. Водный путь куда дешевле караванного, много скорее, но — разбойники! Прежде чем думать о прибылях, думай, сколько можешь потерять.

На прошлой неделе пришлось отправить государев указ воеводам Астрахани и Чёрного Яра: «Живите с великим бережением. На Дону собираются многие казаки и хотят идти воровать на Волгу, взять Царицын и засесть там».

Молодой атаман донской казак Степан Разин с тысячью вольных людей оседлал высокие берега реки Тишини, переждал половодье, перебрался на Волгу и ограбил первый же речной караван. То ещё полбеды. На службу к разбойному атаману перешёл патриарший струг во главе с патриаршим сыном боярским Лазункой Жидовином. Жидовин небось шкуру спасал, но каков соблазн для других!

Теперь вся Волга трепещет, а был бы корабль — от казачьих стругов щепки бы летели.

Выходило, что затея с верфью дважды ко времени.

Афанасий Лаврентьевич, готовясь к встрече с голландскими моряками, просмотрел все бумаги о Дединове.

Хорошее место выбрал государь, но без стоящего распорядителя работ воеводы угробят дело... Кого поставить? Кого?

Только теперь, будучи одним из первых лиц в государстве, с высоты своего положения, Ордин-Нащокин ясно увидел коренную немочь России. Служилых людишек — множество, но совершенно нет государственных мужей, пекущихся о пользе Отечества. Царю норовят угодить ради милостей. Для себя стараются.

«Немца придётся в Дединово начальником посылать», — подумал Афанасий Лаврентьевич и затосковал, понимая, что старые дьяки, Дохтуров и Голосов, ему не помощники.

Вдруг душа встрепенулась: ухо уловило весёлый шум многих шагов.

Вскочил, схватил боярскую шапку, кинул, опустился в кресло, поспешая нагнать на лицо величавости, и не усидел, вышел навстречу иноземцам стремительно, простосердечно.

Голландские корабельщики были огромные, все четверо. Кафтаны узкие, ладные. Ноги в ботинках, в чулках. Штаны короткие. С корабельщиками были два толмача, Шкермс и Кастер, и посланный Ордин-Нащокиным для встречи и сопровождения гостей подьячий Новгородской чети Яков Полуехтов.

— Приветствую вас, господа, в стольном граде Москве. Да благословит вас Бог, ибо приехали вы ради великого государева дела! — сказал Ордин-Нащокин торжественно, весьма приосанившись.

Гости один за другим назвали себя: корабельщик Гельт, кормщик и плотник Вилим фан ден Стрек, кормщик Тимофей фан ден Стрек, корабельный работник Минстер.

Афанасий Лаврентьевич чуть выждал, не будет ли ответных речей. Речей не было. Пригласил в свою палату, где иноземные корабельщики получили первое месячное жалованье. Гельт — восемьдесят рублей, Вилим Стрек — шестьдесят пять, его брат Тимофей — тридцать шесть, Минстер — тридцать.

— Что нужно приготовить заранее для большого корабля? — спросил Ордин-Нащокин Гельта.

— Первое, что нужно боевому кораблю, — оружие, — ответил главный корабельщик. — Фон Сведен заключал с нами договор на строительство судна длиною одиннадцать саженей с полусаженью да поперёк в три сажени... Для такого корабля нужно восемнадцать шестифунтовых пушек, четыре четырёхфунтовые, сорок мушкетов, четырнадцать мешков для переносок пороха и пуль. Шестнадцать деревянных, а лучше жестяных ящиков для пушечных зарядов. Порох, свинец, фитили, ядра, сколько понадобится...

— А много ли нужно плотников для строительства корабля, яхты, бота, шлюпов?

— Не меньше тридцати, да таких, чтоб имели навык в деланье судов. Кузнецы нужны — ковать якоря, всякую железную снасть.

— Сколько кузнецов?

— Четверо.

— Что ж, господа! Отдыхайте с дальней дороги и собирайтесь в близкую, на Оку, а за почин большого дела осушим по чарочке.

Повёл гостей в соседнюю малую палату, где подьячие уже накрыли стол. Угощение было русское: сладкая водочка, хмельной мёд, солёные грузди, рыба, птица и квасок — серебряные гвоздики.

Боярин голландцам понравился.

— Мы готовы ехать, куда нам будет указано, хоть завтра, — сказал Гельт после первой чарочки, а после третьей пообещал: — Я сделаю для великого государя самый превосходный в моей жизни корабль!

Его товарищи согласно кивали головами.

— Мы сделаем добрый, превосходный корабль!

Ордин-Нащокин подумал: «Какой удачный год послал мне Господь. Перемирие, боярство, Посольский приказ и, слава Богу — корабли!»

Зорко глянул на пьющего с иноземцами по-свойски Полуехтова: «Да вот он, распорядитель корабельных работ!»

21

Стрелец Первуша Болявин стоял на страже повыше Красного крыльца, стоял спиной к площади, лицом к дверям в царский терем. Ему надлежало посматривать на крыши, нет ли где какого злодея, а пуще всего — огня или дыма.

Вечерело. Июньский день растратил весь свой жар, дотлевал усталой зарей.

Стрельца тянуло на зевоту. И он зевал. Аж всхрюкивая! И зевнувши этак, возвёл глаза горе да и заскулил по-щенячьи. Над трубами царского терема, в совсем ещё светлом, малиновом небе висело... невиданное.

Первуша схватился обеими руками за бердыш, а кричать — голос пропал, скулить и то невмоготу, перехватило горло. Не зверь, не птица, не человек висел на чешуйчатых перепончатых крыльях. Лап у него было, как у сороконожки. И были две вороньи головы, мёртвая и живая, огромная, с красной пастью, с провалами глаз, глядящих из бездны...

По лестнице вверх торопился стряпчий Иван Петрович Обасцов. Первуша успел ухватить стряпчего за полу кафтана.

— Зови Матвеева! Артамона зови! — просипел, тыча бердышем на крышу.

Обасцов глянул, взвизгнул, кинулся опрометью во дворец.

Матвеев примчался с кулаком наготове. Заорал было:

— За пьянство плетьми запо... — И смолк. — Кто это?

— Должно быть, сатана, — сказал стрелец.

Из дворца выбегали бояре, попы...

Видение не исчезало, но стало колеблемо. Биясь как по волнам, проплыло над кремлёвскими храмами и остановилось над Спасской башней.

— На троне сидит! — завопил поп Иван, служивший в царской домашней церкви Святой Евдокии.

Чудо-юдо и впрямь вроде бы восседало на некоем рогатом разлапистом троне. Не больно разглядели. Видение растворилось в гасящем, в сумеречном воздухе.

О происшествии помалкивали. Вселенским патриархам про зверя — ни-ни!.. Наутро как раз вселенский судия кир Паисий приказал привести на собор расстриженного протопопа Аввакума Петрова.

Соборное заседание происходило в Крестовой патриаршей палате. В трёх горящих золотом креслах восседали кир Паисий, кир Макарий, кир Иоасаф. Царя не было.

Аввакум встал возле своего русского патриарха. Иоасаф сиротиной сидел. Белёхонький, тихохонький.

— Прости, батюшка! — услышал вдруг Аввакум.

Сжалось сердце. Поклонился Иоасафу первому, потом Паисию и Макарию. Окинул долгим взором остальных, иноземную и русскую братию.

— Будьте вы все здравы и угодны Господу.

Повернулся к иконам. Прочитал оградительную молитву. Спросил:

— Семнадцатое нынче? Мучеников Мануила, Савёла, Исмаила?.. Да будут мне заступниками.

— Отчего упорствуешь в заблуждении своём? — задал вопрос кир Паисий. — Чего ради пятерней крестишься?

— Как научен матушкой в младенческие годы мои, так и ныне крещусь, — ответил Аваакум. — Пора бы и тебе перенять от русских людей правое. Твоя щепоть вдвое слабей нашей пятерни. Вы обозначаете Троицу, а два перста, мизинец с безымянным, — без всякого толку пригибаете. Мы же и Троицу обозначаем, и оба естества Христова.

— Всё это досужее, варварское измышление, — сказал Макарий высокомерно, учительно.

Аввакум не хотел спорить. Знал: говори — не говори, хоть криком изойдись — всё равно в Пустозерск упекут. Коли царь не пришёл на судилище, значит, справа для вида, а вот расправа уготована жестокая.

Архимандрит Дионисий, переводивший речи патриархов, смотрел в сторону судимого как на пустое место.

Почудилось Аввакуму: в родник с чистой ледяной водой погружается. Начал говорить, а слова — хрустальные, голос звенит, как отроческий.

— О Боже! — Аввакум будто со стороны себя слышал. — О Боже! Рыкают враги Твои среди собраний Твоих; поставили знаки свои вместо знамений наших.

— Ты Псалтирь-то не пересказывай, батька! — встрял Иларион, но Аввакум открестился от него, как от бесёнка, и продолжал:

— «О Боже! Они совсем осквернили жилище имени Твоего... Знамений наших мы не видим, нет уже пророка, и нет с нами, кто знал бы, доколе это будет... Доколе, Боже! Вечно ли будет хулить противник имя Твоё?»

Русские участники собора возроптали на Аввакума. Тогда он поднял руку и показал на них:

— «Шум восстающих против Тебя непрестанно поднимается».

Кир Паисий, изумившись, как хорошо знает расстрига-протопоп Псалтирь, решил блеснуть знанием текстов святых отцов. Говорил долго, голосом ровным, ни разу не позволив себе хоть что-то из сказанного выделить. Закончил сурово, глядя на Аввакума немигающими глазами:

— Не Богу служишь, раб, но своему невежеству. Всякий гордец стоит над пропастью, дышащей серой!

— Эх, святейший! — Аввакум встряхнул нечёсаной головой. — Мы ведь тоже читывали святые книги. Помним, что в них сказано. «Да хвалится брат униженный высотою своею». Радуюсь я вашему рьяному поношению, ибо, уничижая, возносите меня... Помню я, грешный, и другое слово апостола Иакова: «Если в собрание ваше войдёт человек с золотым перстнем, в богатой одежде, войдёт же и бедный в скудной одежде, и вы, смотря на одетого в богатую одежду, скажете ему: тебе хорошо сесть здесь, а бедному скажете: ты стань там, или садись здесь, у ног моих, — то не пересуживаете ли вы в себе и не становитесь ли судьями с худыми мыслями?»

— Бог покарает тебя за ухищрения языка твоего! — воскликнул толмач Дионисий, переводя гневные слова антиохийского патриарха Макария.

— Что так стараешься, Денис? — засмеялся Аввакум. — Небось когда был игумном на Афонской горе, Богу служил, а прискакал за милостыней к нам на Русь, так вместо Бога обрёл Никона. Сего дракона Господь сбросил с патриаршего престола, как низверг ангела-отступника с небес.

— Ты упрямствуешь ради упрямства! — снова не сдержал гнева кир Макарий. — Вся святая Палестина складывает три перста для крестного знамения. Тремя перстами крестятся сербы, албанцы, во́лохи. Даже римляне и ляхи! Один ты, протопопишка, окаменел в своём безумном упорстве, машешь на себя пятерней!

— Машу! Машу пятерней! — вскричал Аввакум, выныривая из ледяного родника и окуная душу в ясный пламень Божественного восторга. Все члены его, согнутые темницами, распрямились; как белый журавль, поднимающий крылья перед взлётом, поднял он слова, хранимые в сердце, и стали они, будто пламенеющие облака, и обожгли премудрых иноземцев и лисемордую братию русских иерархов. — Хе, кого помянул! Рим! Рим давно упал. Встал бы, да тяжкий горб грехов согнул и не даёт подняться. Ляхи же с Римом, как раки, сцепились. Лежат, миленькие, в пыли, в навозе своём. Чего их поминать, врагов истинного христианского благочестия! Да и ваше, восточное православие зело пестрёхонько! Магомет турецкий подмял вас и ногу на грудь вашу поставил. Вы, господа, — святейшие, преосвященства и прочая братия — и впредь приезжайте к нам — учиться. Не поучать, ибо вы нишие духом, — учиться, говорю!

— Не надо бы так! — пролепетал патриарх Иоасаф.

Аввакум поклонился ему.

— Пусть слушают!

— Замолчи, Аввакум! — закричал Иларион. — Говори по делу!

— Пусть будет по-твоему. Дело у нас одно. До Никона-отступника в нашей России у благочестивых князей и царей православие было чисто и непорочно, церковь немятежна. Никон-волк со дьяволом предали всех нас, в троеперстие ввергли. Первые наши пастыри пятью перстами крестились. Пятью благословляли! Уж сколько раз поминал ваших палестинских святителей, верных пятиперстию, и ныне помяну: святого отца Мелетия Антиохийского, Феодорита Блаженного, епископа киринейского, Петра Дамаскина...

— Про Стоглавый собор не забудь{50}! — съехидничал Иларион.

— Не забуду! Нельзя мне не помянуть святых деяний Стоглавого! Тогда, при царе Иване, соборные законы писали знаменосцы Гурий да Варсонофий. Схима была их знаменем! С ними, с казанскими чудотворцами, был и Филипп, соловецкий игумен. Вот она, духовная красота, крепость русская! Святость русская!

Патриархи выслушивали перевод Дионисия озабоченно.

Вскочил как ужаленный ярославский архимандрит Сергий.

— Глупы были русские святые! Грамоты не ведали!

Дьяк Иван Уарович, человек Никона, заулюлюкал, как на псарне:

— Улюлю на твоих святых! Сами были тьма и тьму плодили. Медведь им был друг, не человек.

— Все эти святоотеческие старцы, — взрокотал Иларион, изнемогая от своей просвещённости, — все эти доморощенные пустынники и столпники Псалтирь наизусть выдалбливали, так и не научившись за всю жизнь складывать буквы в слова. Как у них заучилось, так и твердили, иной раз дикое и несуразное. Не защищай тьму, протопоп!

Вскипела кровь в сердце Аввакума, загородил лицо от света, глядел на русских иерархов и стонал:

— Ах вы, лисы! По-лисьи лаете. Шкурки-то на вас лоснятся! Господи, да отрежь ты им языки! Ведь черным-черно от их блевотины. Святых подвижников земли Русской, родной матери своей, не дрогнув, оклеветали. От самих себя отреклись ради объедков с волчьего стола.

Возопил Сергий, взъярился Иларион, но и Аввакум гремел, будто гром небесный:

— Чист есмь аз! Прах прилипший от ног своих отрясаю пред вами, по писаному: «Лучше един творяй волю Божию, нежели тьмы беззаконных».

— Он бесчестит нас! — потрясал кулаками дьяк Иван Уарович. — Что же мы терпим это?

— Вы есть мерзость! Растереть бы вас, как плевок! — крикнул ему Аввакум. — Господи, избавь Россию от волков-пастырей!

На него кинулись толпой. Аввакум видел: патриархи тоже повскакали с мест. Дьяк Иван схватил протопопа за ворот рубахи, поволок. Били кулаками, пинали.

Аввакум отшвырнул от себя насевших:

— Постой! Не бей!

Рванулся к Дионисию.

— Переведи патриархам: апостол Павел пишет: «Таков должен быть у нас архиерей — преподобен, незлобив, отделённый от грешников и превознесённый выше небес», а вы, убивши человека, как литоргисать станете?

Святые соборные старцы, оправляя рясы и бороды, расселись по своим местам. Аввакум отошёл к двери и... повалился на бок.

— Вы посидите, а я полежу.

— Дурак ты, протопоп! — крикнул Сергий.

— Злодей! — поддакнул дьяк Иван Уарович. — Патриархов не почитает.

— «Мы уроды, Христа ради! — ответил словами апостола Павла Аввакум. — Вы славны! Мы же бесчестны. Вы сильны! Мы — немощны».

К нему подошли Иларион и Павел Крутицкий, спросили, почему не согласен с троением, во славу Троицы, аллилуйи?

Аввакума осенило, ответил складно, сильно, словами Дионисия Ареопагита, а кончил по-свойски:

— Сколько же вы, неразумные, будете нянчить римскую блядь?

— Этот человек не знает покаяния, — объявил кир Паисий в великой досаде, что все слова биты, собор мудрых превращён в ристалище кулачных бойцов.

Аввакума вытолкали из Крестовой палаты и прямо в сенях, в Божьем доме, заковали в цепь. Повели в подвал, из подвала же навстречу ему тащили на цепи попа Лазаря.

22

Благолепием великолепных риз и мантий, молчаливой величавостью встретил собор попа Лазаря, измученного трёхмесячным сидением в цепях — шея прикована к ногам. Глаза подслеповатые, бирюзовые, как у младенца, в пороше рыжая борода, а лоб, как большой купол на храме Успения, сиял, светил.

Вселенский судья кир Паисий задал Лазарю вопрос не из самых строгих:

— Почему не приемлешь новых книг, имеющих благословение вселенских патриархов?

Лазарь поклонился Паисию до земли, ответил не ахти как внятно, ибо вздыхал на каждом слове.

— Сего — Господи! — не приемлю — ох, Господи! — яко всем древним — Господи, Господи! — всем древним, говорю, книгам противны. Потому — Господи! — и не хочу принимать их.

Снова поклонился, на колени встал, ударил лбом в пол — аж ухнуло, а поднявшись, сказал:

— Молю вас, крайних пастырей, повелите идти мне на судьбу Божию — в огонь. Аще сгорю, то правы новые книги, аще не сгорю, то убо правы старые наши, отеческие книги. Они ведь тоже с греческих переведены, с древлих, неперепорченных.

Патриарх Паисий вертел головой, ища поддержки у русских, но архиереи и архимандриты отводили глаза.

Выручил Лигарид. Задал вопрос Лазарю:

— Ты читал ответ на твою челобитную, данный учёным богословом Симеоном Полоцким? «Жезл правления» читал?

— Читал, — ответил Лазарь. — Все мои слова перевраны. Пустое сочинение. За такие книги кнутом надо бить.

— Тебе и не должно было понравиться достойное похвалы сочинение, — наставительно сказал Лигарид. — Но что за странный способ спора избрал ты? Перекладывать ответственность с себя на Бога — кощунство... Только дикие язычники решают свои споры огнём.

— Наши русские люди, — ответил кротко Лазарь, — когда принимали крещение — от греков, слава Богу, не от вас, крещёных жидов, — просили у епископов знамения. В те поры, а было сие при Аскольде-блаженном, — греки согласились на испытание. Клали Евангелие в огонь, ибо верили в святость книги, в Бога веровали. Я ведь не «Жезл правления», не служебники ваши прошу положить в огонь — самого себя.

Артамон Матвеев тотчас отправился к царю, но на соборное заседание не вернулся. От царя прибыл Пётр Прозоровский.

— Огненной купели не быть, — объявил он волю государя. — Смутьян пусть в тюрьме сидит, покуда в разум не войдёт.

Лазаря отвели в подземелье, но соборные старцы, краса русского архиерейства, да и сами патриархи чувствовали себя битыми.

А дело надо делать.

Перед собором поставили симбирского попа Никифора, его в прошлом году привезли сами патриархи, уличили в старообрядчестве.

Признать правду за «щепотью» Никифор не согласился. Сказал коротко:

— Не оскверню своих седин отступничеством от русских святых отцов.

Упрямого попа посадили на телегу, в дружки ему — Аввакума, и под охраною тридцати стрельцов отвезли на Воробьёвы горы. Поселили в избах, поодиночке.

Странная это была жизнь, уж такая крестьянская. Из сарая пахло сеном и коровой. Куры, переговариваясь, бродили по двору, дремали в ямках возле крыльца. Далеко внизу, подернутая синевою, Москва блистала куполами, как дивное видение. Серебряные реки разделяли город...

В избе жужжала прялка... На лужку, у колодца, белоголовая ребятня нежилась на мураве. А то принималась бегать. Голоса детей сливались со щебетом ласточек.

Аввакум день-деньской сидел на ступеньках крыльца, заворожённый житьём-бытьём деревеньки. Щемило сердце, вешало: сего не увидишь больше, протопоп! Жизни людской не увидишь...

Минул день, другой...

На Архангела Гавриила дремал батька на крьшечке.

Взметнулась пыль на дороге. Аввакум следил, как серебристое прозрачное полотнище укутало старую липу на околице... Увидел: стёжкой, протоптанной у самых завалинок, идёт по деревне старик монах. Аввакум, вглядываясь, склонил голову на плечо, не узнавал, но душа аж заскрипела, как скрипит само по себе, без ветра, сломанное дерево.

Монах, вскидывая лохматые старческие брови, шёл, выставляя перед собою еловый посошок. Остановился у крыльца. Поднял руку ко лбу, сложив три перста... Не перекрестился...

— Неронов! — прошептал Аввакум, поднимаясь.

— Здравствуй, протопоп! — сказал Неронов. Протянул руку, складывая три первых перста. — Убоялся, батька, аз грешный вселенских патриархов. Как мне, деревенщине, спорить с высотой Востока?! Отреби[52], батька, и ты душу свою! Да восплещут ангелы ради твоего смирения.

— Окстись! Окстись, Иван! — закричал на старца Аввакум.

— Нет Ивана, протопоп! Есть старец Григорий.

— Да хоть и Григорий! Эх! Гос-по-ди! Зрю тебя, а было бы небесной милостью никогда бы не свидеться... Что посошок-то такой простёхонький? Тебе впору со змеем носить, Никонов.

— Посох со змеем был у пророка Моисея.

— Никону только с пророками и равняться. Змея Эдема водрузил он на свой посох. Змей его икона. Обошли тебя, Неронов. Сам ты был крепким посохом. Многие брали сей посошок себя подпереть. И я брал...

— Нет, батька! Что выставишь, скажи, против высоты Востока? Что? Упрямство? Ни одного архиерея не сыскалось, чтоб за отеческое стоять. Разве сие не знак Божий? Перемрут попы да протопопы, а с ними и благочестие похоронят.

— Знак! Не про то говоришь! Иван, Господи! Отче Григорий! — по лицу Аввакума покатились слёзы, шагнул к старику, обнял, расплакались, как дети.

— Славная! Знаменательная картина! — воскликнул радостный весёлый голос.

В голубом опашне, в красных сапогах, стоял, глядел с умилением на плачущих дородный, ласковый глазами, пожилой, степенный человек.

— Сие дьяк Конюшенного приказа Тимофей сын Марков, — сказал, отирая нос, Неронов.

Аввакум отстранился, в упор поглядел на дьяка.

— Так вы с уговорами? Да что же Михалыч прелестников-то ко мне всё подсылает? Что ему не живётся-то покойно? Али совесть душу скребёт? Как муха в меду, ни лапкой, ни ножкой, так и он влип в Никонов грех и других за собой тянет.

— Ты бы уж лучше помолчал, протопоп! — Дьяк переменился в лице, злоба ласку выплеснула вон из глаз.

— Помолчу! — согласился Аввакум, отворачиваясь от незваных гостей.

Постояли этак, помолчали.

— Благослови меня, протопоп! — тихо попросил Неронов.

— Бог благословит.

— Суров ты, батюшка... Я ли не был тебе другом? Забыл, что ли, свой приход в Москву?

Аввакум быстро повернулся к Неронову, быстро поклонился:

— Велика была правда твоя, старче! Подвиги твои были, яко щит православия, да ты бросил и меч и щит. Знать, изнемог... Григорий, Григорий! Плачу по тебе. Помолись и ты Господу, да минует нас, не прельстившихся, твоя болезнь.

Неронов поднял руку благословить Аввакума, сложил персты в щепоть и сначала голову опустил, а потом и руку. Побрёл прочь, и за ним, злобно оглядываясь, конюшенный дьяк.

Вечером на Воробьёвы горы, в соседние избы, привезли ещё двоих: инока Епифания да Лазаря. Лазарь крикнул Аввакуму:

— Я нынче подал челобитную царю! Пусть велит жить в молчании, только бы старых отеческих книг не отнимал!

Стрельцы, подталкивая, впихнули Лазаря в избу, но он, видно, вырвался, выглянул из двери:

— Никона пристав Наумов замучил совсем.

Аввакум повернулся к своим стражам:

— Что в землю глядите? Стыдно за товарищей? Бьют по горбине старика попа. А за что? Да креститься, как святые патриархи наши крестились: Иов, Гермоген, Филарет — царёв дедушка...

— Ладно, Аввакум! Не казни ты нас! Мы бы рады тебя под руки водить, а приказано в бока тыркать. Вот и тыркаем.

Говорил это сотник Иван Лобков, Аввакум видел, как темнеют глаза доброго человека, когда ему приходится чинить насилие над батьками.

— Что вас казнить! Жалею и плачу! — Аввакум низёхонько поклонился молчаливым стрельцам. — Знаю, как сладко вам провожать меня с огнём ночью то посрать, то поссать... Господи! Вы ведь меня, невольника, вдвое подневольней. Дал бы ты мне, сотник, столбец, напишу государю писаньице. Благословлю его, горемыку. Опоил его речами жидовин Лигарид, зовомый митрополитом газским. Папежник, вор, блядь! Назвал со всего Востока таких же, как сам, а государь Востоку-то святому, высокому кланяется и не видит, бедненький, — ироды вокруг него стоят, иуды, жрены Бааловы!

Лобков бумаги дал. Аввакум тотчас и составил писаньице, благословил Алексея Михайловича, жалея и любя. Помянул, как государь шапку уронил перед ним, смиренным.

Сотник взялся доставить письмо великому государю, а на двор Аввакума опять-таки провожали пятеро, с факелами.

23

Зелёная трава была густа, как лошадиная грива. Роса не сверкала, не светила. Зато след пламенел изумрудно.

«А ведь всё спит!» — осенило Никона.

Деревья стояли как нарисованные, даже протока, перегороженная частоколом, не взбулькивала.

Засучил рукава, подоткнул за пояс рясу, в высоченных, по ягодицы, броднях прошёл к первой верше, вытащил, подволок к берегу. Памва и Флавиан подхватили, подняли. Верша заплясала как живая.

— Щука! — ахнул Никон.

Огромная, двухаршинная щука билась в тисках западни. Гнала язей. Язи шмыгали в вершу, и щука застряла в ивовом кольце.

— А язей-то сколько! — ахнул Памва. — Дюжины полторы.

— Поглядим в «Кормилице», — Никон отправился на середину протоки.

Вторая верша была удачливая, но щуки на неё не нашлось. Поймалась пара голавлей да красавец линь.

— Из линя уху мне свари! — сказал Памве Никон.

— Из одного?

— Из одного. И ухи чтоб на одну тарель. Тогда будет скусно.

Деревенские словечки Никон вворачивал в добром расположении духа.

Оставив Памве проверять садки, Никон с Флавианом пошли на озеро. Здесь по сторонам новой дороги тремя громадами лежали камни.

— А много навозили! — изумился Флавиан.

— Мало, — сказал Никон. — Глубина — две сажени. Я хочу не кочку поставить — остров. Чтоб двенадцать саженей в длину да в ширину саженей пять, шесть... До зимы надо камней навозить. Зимой на льду сложим.

Флавиан подтянул к берегу лодку с особо устроенной кормой. Положили на корму две каменные плиты, пуда на три, на четыре. Принесли ещё по камню. Памва сел за весло, а Никон прихватил ещё один «барашек», круглый, почти ядро, пробрался на нос. Поплыли к вешкам с красными лентами.

Столкнули камни в воду. Никон свой «барашек» кинул особо, прочитав молитву.

— Строил монастырь, а теперь, Бог даст, хоть крест воздвигну.

— Ночью приехала испросить твоего благословения, святейший, игуменья Марфа из Воскресенской девичьей обители.

— Все будут у нас! Все! Кто опоздает — на коленках приползёт.

— Стало быть, Марфа прозорливая.

Никон показал чётками на берег. Поплыли.

— Позови матушку в келью, — сказал Никон Флавиану, отправляясь на стройку.

— Пустит ли Наумов?

— А ты его не спрашивай. Пусть по всякому делу, хоть из-за гвоздя, ко мне приходит.

Никон строил новые кельи, а Наумов не знал, как ему быть. Строился патриарх широко: смиренный монастырь превращался в терем. Строить Никону не воспретили, но ведь он — инок! — игумена Афанасия на посылках держит. Иосиф, архимандрит, на запреты не горазд. К Никону является, склоня голову.

Игуменья Марфа слушала святейшего, подняв шёлковые свои бровки. Чёрные ресницы стрелами, глаза — милее незабудок, губы сложены ласково, будто что-то сказать хотят, а не скажут.

Никон, помолодев лет на тридцать, вспоминал, как строил на Валдае Иверский монастырь.

— Если бы не твоё святейшество, мы бы и не ведали об Иверской иконе! — простодушно сказала Марфа.

— Не человека хвали — Бога. Хочу я, матушка, — сказал Никон прямо, — чтоб твои певуньи приезжали ко мне в Богоявленскую церковь на воскресные да на все праздничные службы.

— Поют, как везде! — быстро ответила Марфа, опустив глаза, но от похвалы зарумянилась.

— Обо мне, чай, никто не скажет — соловей, а вот твоих певуний райскими птахами именуют.

— Инокиня Манефа расстаралась. Уж так регентует, что её у меня чуть было не украли.

Глянул Никон на Памву, и на стол подали блюдо с невиданными в здешних краях огромными яблоками. Выпил с матушкой чару вина душистого, сладкого, из жарких земель. Дал денег на кружева — украсить церковь и будущую свою келью.

Уехала игуменья, увозя яблоки и неясные, но громоздящиеся друг на друга многие надежды.

Едва игуменья за порог, пожаловали крестьяне из патриарших сел Короткова и Богословского. Привезли деньги святейшему, но просили написать грамоту от посягательств местных властей.

Монах Пров, присланный недавно из Нового Иерусалима, пошёл к игумену Афанасию за чернилами, за печатью.

Прибежал с одной только печатью, красный, разобиженный.

— Пристав Наумов чернила отнял!

Явился и сам Наумов. Гроза грозой!

Никон стоял перед распахнутым окошком и благословлял купца-молодца.

Купец с огромной прибылью продал товары и, помня, что благословил его святейший, подал опальному кошелёк с деньгами да кунью шкурку.

Купца теснил настойчивый дедок, тянул Никону денежку, приказывая:

— Ты сам помолись о Матрёне! Всякий сирота был ей как родная кровь. Всем была мать и слуга. Помолись о душе её! Да денежку-то возьми. Без подаяния молитва крепка ли? Ты возьми денежку-то мою! Святейший!

Никон благословил купца, дал поцеловать руку и наконец обратил взор на старика:

— Что попусту мелешь языком?! Денежку твою давай. Помолюсь о Матрёне, царство ей небесное. А ты бы шёл к моим строителям. Топор из рук не валится?

— Да я один в починке-то нашем церкву ставил!

— Вот и потрудись... За труды тебя и накормят и заплатят.

По дороге, заворачивая, пылила лихая тройка, и Наумов, отстранив Никона от окна, закрыл его, задёрнул занавеской.

— Благослови, святейший, выйти к людям! — поклонился Никону Памва.

— Какой он тебе святейший?! Он всего лишь инок! Пусть он перед тобой спину гнёт. Ты иеромонах!

Подошёл к окну, растворил, закричал на толпящихся людей:

— Все прочь! Здесь нет святейшего, здесь — государев опальник, низверженец вселенских патриархов!

Захлопнул окошко. Приказал стрельцу, с которым пришёл:

— Ступай к игумену, пусть даёт железную решётку. Нынче же поставь на окошко! — Повернулся к Никону: — А дорогу я перенесу за версту... Нашли у кого благодати искать! Дурьи башки!

— Вот помолюсь Господу, и будешь ты служить мне, сживающий меня со свету, как раб! — воскликнул Никон, зловеще краснея.

— Святейший, полежал бы ты! — испугался Флавиан.

— Не смей называть его святейшим! — топнул ногой Наумов. — Есть в России патриарх! Двух не надобно.

Флавиан заткнул уши руками.

— Вот как я тебя слушаю! Буду называть святейшего святейшим, буду ходить под его благословением! Иоасаф, что сел на место господина нашего, непрямой патриарх! Вселенские патриархи — непрямые. Нанятые, низверженные! Просили у нашего господина три тысячи рублей, обещались, коли дашь посулу, будешь по-прежнему патриарх!

— Мели Емеля! — рявкнул пристав.

Ушёл, саданув дверью.

А на окошко, со стороны дороги, уже прибивали железную решётку.

Дорогу Наумов тоже отвёл от монастыря. Поставил стрельцов, хочешь не хочешь — объезжай. Старую дорогу перекрыли в двух местах. Торжествовал Наумов, но недолго.

Вдруг явился в монастырь стряпчий Иван Образцов: дошла одна из жалоб Никона до великого государя.

Увидевши решётку на окнах, перерытую дорогу, послушав архимандрита Иосифа, игумена Афанасия, допросив людей Никона, стряпчий именем царя за унижение достоинства опального посадил Наумова в сторожку и приставил двух стрельцов. Три часа держал под арестом, до слёз разобидел Никона:

— Степан мучил меня тридцать недель, а ты посадил его на три часа! То ли наказал, то ли показал, чтоб и впредь без опаски мучил и морил меня.

Однако Наумов явился к Никону осунувшийся, со страхом в глазах: сбылось ведь предсказанное святейшим, как раб пришёл.

Кланялся, бормотал:

— Прости меня, грешного! Я человек подневольный. Как мне приказано, так и делал.

— Врёшь! — сказал ему Никон беспощадно. — Ты сердце вкладывал, унижая меня.

— Вкладывал! — покаялся Наумов. — Прости, святейший!

Это «святейший» обрадовало Никона. Помягчал:

— Делай дело своё, аки Лонгин, Иудой не будь.

Степан от таких слов на колени пал.

— Боюсь Бога, святейший! Помолись обо мне... Я ведь мучил тебя царя ради, хотел добыть для великого государя твоё благословение. А ты не даёшь!..

— И не дам! — сказал Никон. — О тебе помолюсь!.. О ненавистниках моих помолюсь, но с царём у меня будет суд перед Богом.

— Смирился бы ты, господин! — замотал головою пристав. — Государь за твоё благословение готов наградить тебя многим жалованьем.

— Вернёт мои монастыри, тогда благословлю! — отрубил Никон, замыкая сердце и душу на замок.

Уж такое величие явилось в его лице — содрогнулся бедный пристав, взмолился про себя: «Господи! Зачем здесь моя служба? Многие живут себе в иных местах, свету Твоему радуются...»

24

В Рыженькую приехала царицына сестра-боярыня Анна Ильинична. В её поезде пожаловали сыновья Малаха, подмастерья Оружейной палаты Егор и Федот, и сестра их Маняша.

В подарок отцу привезли братья трёхаршинную икону Спаса в Силах. Серебряник Федот обрамил икону тонким кружевом. Не сразу углядишь: кружево сие — шестикрылые серафимы. На саму-то икону, как на живого Господа, душою смотреть — неизречённая радость, а глазами — страшно. Суета из сердца червём наружу лезет.

Егор списал икону с кремлёвской благовещенской...

Золотая рука Господня благословляла, но смотреть на сложенные по-архиерейски персты было всё равно что на солнце. Слепила Фаворская белизна ризы Господней. Лик Христа тоже чистое золото, и глаза золотые, да в чёрных зрачках уж такая бездонная тайна творения, уж такое пронзительное: «Ведаю!» — невозможно покривить душою и не раскаяться в самом стыдном грехе, не сказать о себе словами апостола Иакова: «Прости меня, Господи, ибо я «человек с двоящимися мыслями не твёрд во всех путях своих».

Риза Господня и Престол Господень сливались в единое белое сияние. Престол несли на пламени крыл серафимы, кругом же клубилась бездна Вселенной, сотворённой Словом. И чудились в той бездне лики дивных ангелов, но они-то и закрывали Тайну Тайн.

Братья поставили икону в святой угол, и Малах опустился перед Господом на колени и прошептал:

— Исусе! Неужто дети мои, кровь моя, сотворили сие? — Стукнул, да пребольно, лбом о половицу. — Не сомневаюсь, Господи, но дивлюсь и не могу нарадоваться.

Встал, перекрестил сыновей.

— Как солнце!

Маняша и Настёна с Емелей, с детишками стояли у порога, оробев перед Спасом. Маняша тоже видела икону впервые, братья о подарке отцу не рассказывали в дороге.

Богатая дочь привезла батюшке вишнёвый зипун, розовую рубаху. Тотчас и обрядила в обновы. Малах похорошел, повеселел. Емеля получил от свояченицы холодные сапоги да набор плотницких топориков. Настёна — скатерть, платье, шаль. Детишки — сладости. Братья одарили сестру-деревенщину лисьей шубкой, красными чёботами. Емелю — шапкой из рыси, детишек — красными кушаками.

Привезено было много всяческой снеди, но ради праздника Малах велел зарезать борова.

Пировали, поминали матушку, жалели, что нет Енафы с Саввой...

Тут-то и пожаловала боярыня Анна Ильинична.

Вошла владычицей, а увидела икону — величье да барство растаяли, как тени в полдень.

Строго смотрел Господь на рабу.

Семейство с лавок повскакало, кто на колени кинулся, кто в земном поклоне спину согнул. Малах не растерялся всё-таки:

— Садись с нами, боярыня!

Может, в былое время приглашение раба показалось бы Анне Ильиничне дерзновением, но пришла она в дом сеятеля просительницей. Не погнушалась, села, куда указали, а указали под иконы, выпила чару за здоровье хозяина, отведала печёнки. Скушала хвостик укропа, похвалила солёные рыжики. А потом сказала:

— Слышала я, есть в здешних краях сильные лекари. Не помогут ли мне, грешной?

— Да кто ж у нас лекари?! — развёл руками Малах. — Лесовуха была великой травницей. Так давно уж её нет. Девка ещё была прозорливая, Евсевия. Тоже Господь прибрал... В святом ключе вода-спасительница. Иные, испив глоток с ладони, забывают свои болезни, иным не помогает. Всё от Бога! Как Бог даст!

— Батюшка, а старец Иоиль? — подсказала Настёна.

— Да разве что Иоиль, — согласился Малах. — Молитвы старца сильнёхоньки!

— Иоиль-то и послал меня к тебе! — сказала Анна Ильинична.

— Ко мне?! — изумился Малах. — Я, госпожа, не шептун, трав на Ивана Купалу не собираю... Ну, бывает. Заварю липовый цвет али ромашку, подорожник к нарыву приложу...

— Иоиль сказал, чтоб сводил ты меня на какое-то поле, — сказала Анна Ильинична, и вдруг слезинки сорвались с её тёмных прекрасных ресниц.

— На поле? — Малах строго глянул на своих. — У меня одно поле, хлебное. Завтра-послезавтра косить будем. Сыны, слава Богу, подоспели...

— Вот на это поле и своди меня, — быстро сказала Анна Ильинична.

— Да когда же?

— Как прикажешь.

— Так лучше бы на восходе солнца.

— Будь по-твоему. — Боярыня, отворачивая личико от света, поднялась из-за стола.

— А можно и на закате. Тоже хорошо. Я и на закате хаживаю.

— Пусть будет на закате и на восходе. На лошадях приезжать или пешком пойдём?

— Как вашей милости угодно. Я пешком хожу.

— Пешком так пешком, — согласилась Анна Ильинична. Показала глазами на икону: — Такая большая! Такая дивная!

— Сыновья привезли, — порозовел Малах. — Федотка, меньшой, ризу делал, а Егор у нас — знамёнщик. И богомаз тоже.

Анна Ильинична поглядела на молодцов:

— С Феофана Грека список?

— С благовещенской, — согласился Егор.

— Списал бы ты для меня икону Донской Божьей Матери.

— С превеликим старанием исполним! — поклонился боярыне Егор. — Дашь серебро, Федот знаменитую устроит ризу.

— Будет вам и серебро.

— Зимой, к Рождеству сделаем, — сказал Егор.

— Да что ж так не скоро?!

— Великий государь посылает нас с братом в Дединово. Будем для корабля фигуры резать, иконы писать... Как воротимся в Москву, так и примемся за твой заказ, — Егор поклонился боярыне по-иноземному, глаза опуская в последнюю очередь.

Боярыня ушла. Малах сел на лавку и как аршин проглотил.

— Что с тобой, батюшка? — встревожилась Маняша.

— Да как же... На поле веди! А что на поле-то?.. Да и ребята вот... корабли едут строгать. Ладьи, что ли?

— Нет, — сказал Егор, — Государь велел строить большой корабль. Двенадцатисаженный, высокий, чтоб морской волны не боялся.

— Господи! Вы уж не прогневайте государя... А я-то ведь ничем боярыне не услужу. Чего ради старец Иоиль ко мне послал Анну-то Ильиничну?

И вдруг забрезжило в голове. Поглядел на руки: нет в них старческой немочи. За зиму повянут, а как пахота, так сила и воротится, из земли придёт.

Покрестился Малах на Спаса в Силах и пошёл в баньку. На людях молиться, хоть они и дети твои, — суета. На погляд заветного не намолишь.

Безмолвие любил Малах. Взывал к Богу душой. И ведь разверзались небеса. Он чувствовал, как полог за пологом отлетает прочь от ветра тихих воздыханий. Сердце всплывало кувшинкой ко Господу, и Господь наполнял её своим мёдом, а мёд у Него, света, — любовь.

После молений в баньке Малах всему вокруг не мог нарадоваться. Всякая таракашечка, травинка были ему, как в детские годы его, диво дивное.

Анна Ильинична пришла к Малаху одна.

Маняша с Настёной подглядывали за ними.

Пренесказанная была эта пара, шагающая за околицу: впереди белый дед в крестьянском зипуне, позади в сиром, сером одеянии великая боярыня, царицына сестра!

— Вот оно, поле моё! — сказал Малах и поклонился густой, медвяно-золотой пшенице.

Анна Ильинична постояла, поглядела и тоже поклонилась.

— Не знаю, что это вздумалось старцу послать тебя, боярыня, на моё поле... — Малах ласково провёл ладонью по усатым колосьям. — Помолимся, коли святой человек велит.

— На коленях? — спросила Анна Ильинична.

— Дождь вчера шёл... Не застудилась бы ты, госпожа, — и, перекрестясь, коснулся рукою земли.

Боярыня повторила поклон.

— Господи! — взмолился Малах. — Дай ты здоровья владетельнице нашей, моей госпоже, а Твоей рабе Анне! Господи! Как родит земля хлеб и Ты питаешь меня, грешного, так дай же соков жизни от земли Твоей Божьей рабе Анне!

Повернулся к боярыне, поклонился:

— Ты помолись здесь, а я за бугорок зайду помолюсь.

Вернулся Малах не больно скоро.

— Помолилась, ваша милость?

— Помолилась, — сказала Анна Ильинична, в глазах её стояла тихая радость.

— Сорви колосок! — попросил Малах.

Анна Ильинична сорвала.

Малах глядел и не верил глазам. Колосок был о пяти головах.

— Дай-ка мне его! — И, не дожидаясь, сам взял колос дрожащими руками. — Дивное знамение! Такого колоса за всю мою жизнь не видывал. Я сии зёрна, ваша милость, сохраню, посажу на твоё счастье.

Анна Ильинична взволновалась, шла за стариком легко.

— Ты не беги впереди, — попросила Малаха, — побеседуй со мною... Таких колосьев, говоришь, не видывал?

— Не видывал, ваша милость! Знамение! Пошлёт тебе Господь столько лет жизни, сколько зёрен в колосках.

— А если... дней?

— Да какое же тогда это чудо?! — осерчал Малах.

Боярыня остановилась.

— Видишь, едут... Не утерпели. — Достала из-за пояса мешочек. — Здесь пять золотых монет... Боже мой! Пять колосков, пять монет... Ты засей поле самыми лучшими семенами... Я тебе своей пшеницы пришлю, царьградской... Мне царь подарил семена... И, молю тебя, половину урожая раздавай нищим. Пять лет раздавай. Золотые же не трать, пусть будут достоянием рода твоего. Денег на жизнь я пришлю вместе с семенами... Да нет! Нынче же и пришлю.

И верно, прислала. Сто рублей серебром.

25

С Аввакумом, с попом Никифором, с Лазарем, с Епифанием носились царские слуги, как с писаной торбой. Из деревеньки на Воробьёвых горах перевели в стоявший на тех же горах Андреевский монастырь. Из монастыря — в Саввину слободку, ближе к городу. Вдруг ни с того ни с сего примчались ночью, упрятали в Никольский монастырь, на Угреше. Слава Богу, не на ледник посадили, по кельям.

5 августа 1667 года Аввакума, Лазаря, Епифания вернули в Москву, поселили на Никольском подворье. Здесь учинили им допрос три архимандрита: Филарет Владимирский, Иосиф Хутынский, Сергий Ярославский. Ответы записали, покричали, погрозились, вернули в монастырь.

22 августа приехал к Аввакуму стрелецкий голова, управляющий царским имением в селе Измайлове Юрий Петрович Лутохин.

— Великий государь велел передать тебе, протопоп: «Спаси Бог!» — и поклониться, — Лутохин поклонился. — И просил великий государь благословения твоего себе, царице, Алексею Алексеевичу, царевичам и царевнам. И просил, протопоп, твоих молитв о здравии.

— Дивлюсь! — Аввакум смиренно улыбался. — По указу государя меня извергли из сана, а он, свет, протопопом меня величает.

— Покорись патриархам — в Кремле будешь жить. Как прежде.

— Покорился бы, да некому. Паисий с Макарием — бродяги безместные. И Лигарид такой же, да ещё папежник... Скажи ему, христолюбцу, помолюсь о нём, горемыке, авось Господь вернёт ему разум.

— Эй, не заговаривайся! — закричал Лутохин.

— Тебя, сотник, прислали за благословением, так посмирнее будь! — грозно рыкнул Аввакум, — Благословляю царя, раба Божьего Алексея, царицу, рабу Божью Марию, и всё царское семейство. О Михалыче, о горемыке, помолюсь, заступницу же мою Марию Ильиничну я всякий день в молитвах поминаю, прошу здравия у Господа и многих лет жизни.

Лутохин глядел на Аввакума жалеючи. Сказал, прощаясь:

— Эх, батька! Смирись, пока не поздно. Богом тебя молю! Смирись хоть на вершок!

— Дьявол и за ноготок в пекло утянет, — сказал Аввакум, посмеиваясь.

Лутохин заплакал вдруг. Видно, знал, что ожидало несокрушимых ревнителей святоотеческого благочестия.

24 августа приехал в монастырь Дементий Башмаков. Сидельцев, симбирского попа Никифора, романовского попа Лазаря, соловецкого инока Епифания, безместного протопопа Аввакума привели в храм, зачитали указ великого государя о ссылке всех четверых в Пустозерский острог. В сторожа раскольникам назначен сотник Фёдор Акишев из Приказа стрелецкого головы Василия Бухвостова да десять стрельцов.

Ссыльных тотчас увели из монастыря, поселили в Братошине, в крестьянских избах, крестьян из тех изб на время вывели.

— Хорошее жильё тебе досталось, батька Аввакум! — сказал Дементий Башмаков, шлёпая ладонью по беленой, по тёплой печи. — А теперь слушай. Великий государь велел сказать тебе: «Ведаю твоё чистое, непорочное, богоподражательное житие. Кланяюсь и прошу твоего благословения, и благослови государыню-царицу и чады мои. Помолись о нас, Аввакум!»

Дементий трижды поклонился, а потом сказал:

— Так велено было. Государь трижды поклонился тебе. А провожая меня, напутствовал: «Пусть протопоп пожалует меня, послушает слово, сказанное от сердца: «Соединись, батька, со вселенскими патриархами, хотя небольшим чем! Не хочешь складывать персты по-ихнему — «аллилуйю» признай. Признай в Символе Веры такую малость, вместо твоего «рожденна, а не сотворенна» — «рожденна, не сотворенна*. Признай пять просфор...»

— Горемыки вы мои! — прервал Башмакова Аввакум. — Да казнит меня великий государь лютой смертью — не соединюсь с отступниками! Ты, Дементий, так и скажи Михалычу: «Я, грешный Аввакум, не сведу рук с высоты небесной, покамест Бог не отдаст тебя, православного царя, в мои руки*. Ты слушай, Дементий! Слово в слово скажи Михалычу: «Ты — реку ему —мой царь, а им, бродягам вселенским, какое до тебя дело? Своего царя они потеряли, да и тебя проглотить сюды приволоклися». Господи! Всего-то и прошу: пусть русский православный царь будет с православными, с русскими людьми — единая семья. Нынче-то он, горемыка, сам по себе, с пришлыми соблазнителями. Ох, да будет ему за отступничество горькая доля. Горше не бывает...

— О себе бы, Аввакум, подумал, — тихо сказал Дементий Башмаков.

— Со мною Бог! Царя жалею. Так и передай Михалычу. Аввакум о нём да о его семействе помолится, поплачет. Да ведь маловата сила у низверженного протопопа, не вымолю... Не вымолю его, глупенького, не вытащу из когтей сатаны!..

— Не хочу, не хочу слушать тебя! — замахал руками Дементий Башмаков. — Но запомни: сам себе ты уготовил то, что ожидает всех вас, упрямцев.

Быстро поклонился и ушёл.

А наутро примчался в Братошино со стрельцами стрелецкий голова Василий Бухвостов. «Яко злой и лютый разбойник — да воздаст ему Господь по делам его!» — напишет в своём «Житии» о страшном дне 27 августа смиренный инок Епифаний. Читаем у него: «И ухватили нас, священника Лазаря и меня, под руки и помчали скороскоро и зело немилостиво и безбожно. И примчали на Болото. И посадя нас на плаху, и отрезаша нам языки, и паки ухватиша нас, яко зверие лютии, лютии, суровии, и помчаша нас також скоро-скоро. Мы же от болезней и от ран горьких изнемогохом, не можем бежати с ними. И они ухватили извощика, и посадиша нас на телегу, и паки помчаша нас скоро; и потом на ямские телеги посадиша нас, и свезоша нас в Братошино».

Попа Никифора спасли от казни преклонные годы. Челобитных он не писал, с соборными судьями не спорил. Плакал, а от пятиперстия не отступал. Бил поклоны смиренные, да только о новые служебники рук не осквернил.

Аввакума уберёг от казни сам царь, а вот у Лазаря да Епифания заступников не нашлось.

Первым на плаху посадили кряжистого Лазаря. Не даваясь палачу, успел закричать людям, пришедшим посмотреть, кого царь не милует:

— Оклеветали меня папёжники, бродяги вселенские! Аз — богомолец великого царя! На мне благословение святейшего патриарха Филарета Никитича... Люди! Рукоположен-то аз во священнический сан митрополитом ростовским... Варлаа... Варлаамом! Люди!..

Лазарю наконец защемили голову бревном, палач ухватил щипцами за язык да и отрезал.

Епифаний принял казнь безропотно, бессловесно...

Мучеников тотчас подхватили под руки, повлекли в разные стороны, повезли разными дорогами. Епифания зачем-то на Каменный мост и кружным путём. Лазаря в Калужские ворота, через Москву-реку, по Даниловскому мосту, мимо Симонова монастыря, околицею Андрониковой слободы, а там на Переславку и по Троицкой дороге.

Лазарь храбрился. Кровь лилась изо рта на бороду, на грудь. Он плевался, чтоб не захлебнуться. Вздымал красную от перстов до плеча десницу, благословляя встречных, обмирающих от ужаса, древнеотеческим пятиперстием: два перста слитно к небу, ради Божеского и человеческого в Христе, и соединяя три перста во имя Пресвятой Троицы.

Увидел Аввакум — везут, кинулся встречать: один Лазарь в телеге. Хотел на руках отнести болезного — Лазарь не дался. Чего-то лепечет, снимая розовую пену с губ.

Поцеловал его Аввакум в кровавые уста и воскликнул на всё Братошино:

— Господи! Благодарю тебя, ибо сподобился видеть в наши лета мучеников, пострадавших Христа ради и Церкви ради!

Отвёл Лазаря в избу, поднёс водки — стрельцы дали. Выпил Лазарь ковш, всё рассказать хотел, что с ними сделали, да не столько говорил, сколько кровавою слюной брызгал. Заснул наконец, а кровь на губах и во сне пузырится.

Стрельцы позвали Аввакума: Епифания привезли. Побежал к иноку в избу. Сидит на лавке, припав головой к стене. Уста сомкнуты, кровь между губ проступает, капает. В глазах — слёзы. Такими слезами сосульки в марте тают. Поцеловал Аввакум ноги Епифания. Инок же, мучась, забрался на печку, затих.

Вернулся Аввакум к себе, а его Артамон Сергеевич Матвеев ждёт с царским тайным словом.

— Видел, что приключилось с соузниками твоими? — спросил Матвеев с угрозою.

— Перецеловал их в кровавые уста. Были Глаголом Господним, ныне же лишены палачом сладкой речи, сло́ва Исусова... Не стращай меня, Артамон! Души топором не убавишь.

— За царя молись, за христолюбицу Марию Ильиничну.

— В иное время Михалыч и впрямь был добр ко мне, при Стефане Вонифатьевиче, царство ему небесное, — ударился Аввакум в воспоминания, а сам вздрагивал, глядел на руки, испачканные кровью мучеников. — На Пасху, помню, пришёл государь в Казанскую церковь, руку давал целовать, яйцами крашеными весь причт одарил. Неронову дал, мне, братьям моим и ведь не забыл, что у меня сынок есть, Иван, — ныне, бедный, по Москве мыкается с братом, нигде и жить-то не дают больше дня! — а в те поры, до Никона-злодея, сам подошёл к брату моему Герасиму: «Поди, — говорит, — поищи мальчонку». Герасим на улицу выскочил, сыскал Ваню, да не сразу. А царь-то, самодержец, стоял смирехонько, ждал. Пожаловал Ваню целованием руки, а робёнок глуп, не смыслит, отстраняется... Не поп, чтоб руку целовать. Так он, свет, сам к губам его длань принёс. Два яйца дал, погладил по голове.

Матвееву понравилось воспоминание, будет что царю рассказать.

— Алексей Михайлович и ныне добр к людям, да не все к нему добры.

— О Господи! — только и сказалось Аввакуму.

— Ты всё о других плачешься, о себе бы подумал, батька.

Аввакум поглядел Артамону в глаза.

— Если за мной приехал, на Болото везти, так вези.

Артамон покраснел.

— С иным, слава Богу, к тебе! Великий государь велел сказать: «Где ты ни будешь, не забывай нас в молитвах своих».

Аввакум просиял глазами:

— Господи! Отведи от доброго царя нашего пришлых хищных людей! Верни нам, Господи, государя, каким был до Никоновой прелести! — Поманил к себе Матвеева: — Давай-ка помолимся вместе.

— Приказано назад вскоре возвратиться.

— А нам когда... в дорогу?

— Денька через три.

— Сказал бы ты Бухвостову: пусть не утруждает болезных. Епифаний, боюсь, зело расхворается.

— Скажу! — пообещал Матвеев.

Как уехал большой гость, кинулся Аввакум молиться о страстотерпцах. И о себе плакал: не сподобился дара принять муки от гонителей истинного, не осквернённого новшествами благочестия.

На другой день сел писать о казнях, благо бумага нашлась: «И паки, егда мы приведени быша пред властьми, противу сатанина полка, аз, протопоп Аввакум, и священники Лазарь и старец Епифаний, и вопрошени быша от их сонмища по единому: «отрицаете ли ся старых книг и прежняго твоего благочестия и хощете ли служить по новому и креститися тремя персты по новому исправлению?» Мы же пред ними по единому отвещаваху им единым гласом: «мы вашему отступлению, а не исправлению не покоряемся и прежнего благочестия отступити не хощем, и старых святых книг и догматов не оставляем, но за них и умрети хотим...»

Славно рука по бумаге размахалась, да пришёл стрелец от Епифания, объявил:

— Старец велел передать тебе, батька, не кручинься-де о нём! Пресвятая Богородица дала ему, страдальцу, новый язык. Благодатию Божию — говорит!

Вскочил Аввакум, побежал к Епифанию, а тот и возопил, встречая батьку с великой радостью:

— Слава Отцу и Сыну и Святому Духу!

В «Житии» Епифаний так пишет о чуде:

«Ох, ох! Горе, горе дней тех! И поставили нас в Братошине на дворы. Тогда аз, грешный, внидох на печь от болезни и от тоски горкия и печали великия, и возлёг на печи, и начах помышляти в себе сице (так, — В. Б.): «Горе мне, бедному. Как жить? Говорить стало нечем, языка нету. Кабы я жил в монастыре или в пустыне, так бы у меня язык был. Прости мя, Господи Исусе Христе, Сыне Божий, согрешил пред Тобою, светом, и пред Богородицею, и пред всеми святыми! Пошёл к Москве ис пустыни, хотел царя спасти, и царя не спас, а себе вредил: языка не стало, и нужного молвить нечем. Горе! Как до конца доживать?» И воздохнул ко Господу из глубины сердца моего. И восстав, сошёл с печи и сел на лавке, и печалуюся о языке моём... Поползе бо ми тогда язык ис корения и доиде до зубов моих. Аз же возрадовахся о сём зело и начал глаголати языком моим ясно, славя Бога. Тогда Аввакум-протопоп, то чюдо услышав, скоро ко мне прибежа, плача и радуяся. И воспели мы с ним вкупе «Достойно есть» и «Слава: И ныне» и всё по ряду до конца, по обычаю».

Увозили страстотерпцев в далёкую немилосердную ссылку ночью, но мир не без добрых людей. Стрельцы, собираясь в путь, ездили в Москву проститься с домашними, а шила в мешке не утаишь! Вот и прибрели в Братошино родные и духовные дети Аввакума: Иван да Прокопий, племянник Макар, Семён Иванович Крашенинников — верный человек, Алёша Копытовский, безупречный в боголюбии; вернувшийся на истинный путь священник Дмитрий — взялся было служить по новым служебникам, властям и сатане угождать, так матушка Маремьяна Феодоровна ушла от него. Прибыла благословения ради строгая Маремьяна Феодоровна, хотя и хворая была. Приехала на лошадках, спрятав их за околицей, казначейша боярыни Федосьи Прокопьевны Морозовой Ксения Ивановна, привезла страстотерпцам еды на дорогу, шубы, шапки, меховые сапоги, рукавицы. Деньжат.

Помолились, поплакали. Сказал Аввакум духовным родичам ласково:

— Потерпите, светы мои! Господа ради, потерпите! Время суетного мира за грехи человеческие, за сбесившихся никониан сокращено. Яко дым исчезнет! Молю вас: не сердите Исуса Христа унынием, не надрывайте сердца Пресвятой Богородицы воплями о немочи. Терпите и перетерпите!

Поцеловал всех и стоял потом, когда телеги запрягали, с сыновьями, с Иваном да с Прокопом, прильнувшими к груди его. Нет у Господа более драгоценного дара, чем родное тепло. Всего-то и погрелись малую минуточку, а памяти да радости сокровенной — на всю оставшуюся жизнь.

— Эх, Москва! — тряхнул головою Аввакум, заваливаясь в телегу, осенил крестом христолюбцев. — Потерпите, светы мои! Господа ради, потерпите!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

1 сентября в новолетие 7176-е от сотворения мира, в 1668-е от Рождества Христова, государыня Москва была одарена замечательным торжеством. Великий государь всея Руси царь-самодержец Алексей Михайлович объявил своим наследником старшего сына своего царевича Алексея.

После молебна в Успенском соборе царственного отрока оставили на малое время в опочивальне, чтоб отдохнул перед застольем в Грановитой палате, где предстояло ему сказать сразу две речи.

Алексей усталости не чувствовал, и как только князь Иван Петрович Пронский, почётный его дядька, удалился, покинул постель и, понимая, что на серьёзные занятия времени нет, потешился, поймал лупою солнечный луч и выжег на деревянном яйце, которое ему надлежало расписать узорами, витиеватую букву «А».

Ради праздника солнце играло, от хрустального зеркала комната светилась.

Он подошёл к зеркалу, опустив глаза. Посмотрел вдруг, чтобы застать отражение в нечаянности.

Румяный белолицый мальчик тринадцати лет смотрел на него с таким напряжением, с такой потаённой жалостью и рассудительной серьёзностью, что не верилось: сам и есть. Оглянулся. И засмеялся.

Очень, очень нравилось быть наследником. Отныне он участник во всех царских делах и деяниях. А если будет война, он поедет на войну! Увидит иные земли, иных людей.

Серебряно затрезвонил звонок, и в опочивальню вошёл Фёдор Михайлович Ртищев. Воспитатель.

— Ваше высочество, Алексей Алексеевич, надо бы повторить обе речи.

— Речи я помню... А где отец Симеон?

— Где же ему быть? Вирши небось плетёт.

— Отец Симеон и меня научает сложению виршей, — обидчиво сказал Алексей; ему не нравилось, что Фёдор Михайлович, такой добрый и ласковый, не очень-то жалует любовью Симеона. Вдруг похвастал: — А завтра семейный обед. Буду есть с батюшкой, с матушкой, с братцами...

Ртищев улыбнулся. И Алексей улыбнулся.

— Завтра день радостный, а ныне великий. И Грановитая палата тоже великая, для дел царственных, вселенских. — Фёдор Михайлович говорил озабоченно, пристрастно осмотрел приготовленную для облачения одежду. — Но ты помни, Алёша-свет! В Грановитой палате тебе придётся слушать бояр, послов, говорить речи — Бог даст, долгие, счастливые годы, когда сам будешь самодержцем. Пусть же сегодня не трепещет твоё сердечко.

— А я и не боюсь! — сказал Алексей, но голос у него вдруг сорвался.

— Ты полежи! — посоветовал Фёдор Михайлович, подвёл к постели и удалился на цыпочках.

Алексей засмеялся, и ещё кто-то засмеялся.

— Господи! — перекрестился царевич.

Невидимка засмеялся пуще.

Алексей отбежал под образа, опустился на корточки и увидел: под кроватью сидел братец Фёдор.

— Я убежал! — сообщил Фёдор и позвал к себе: — Подойди, я тебя потрогаю.

— Зачем меня трогать.

— Ты — царь.

— Не царь, а наследник.

— Я сказал Хитрой: и я — наследник! А Хитрая не велит наследником зваться.

Фёдору в мае исполнилось шесть лет, его забрали с женской половины дворца. К мужской жизни он ещё не привык. Алексей пожалел братца:

— Вот если я помру, тогда ты тоже будешь наследником.

— Буду! Буду! — захлопал в ладоши Фёдор.

Алексей обиделся, проглотил комок слёз: Господи, что же братец радуется? Глупенький-то какой!

Спросил:

— Хочешь мою цепь поносить? Только на единый миг, а то кто войдёт ещё.

— Хочу! — сказал Фёдор, но остался под кроватью.

— Вылазь! — Алексей взял со стола тяжёлую золотую цепь, разглядывал крест с Богородицей и Младенцем.

Фёдор выскочил из-под кровати, как медведь из берлоги, приткнулся к брату, затеребил, приплясывая:

— А я вот он! А я вот он!

— Стой по-царски, покойно!

Фёдор закрыл глаза.

— Не жмурься. Смотри ласково. Чтоб все тебя любили.

Фёдор хихикнул, рот у него расползся до ушей.

— Рот закрой! Глазами улыбайся! — Алексей поднял цепь над головою брата. — На меня возлагали её вселенские патриархи!

Опустил цепь на цыплячьи плечи братца.

— Тяжело?

— Я потерплю! — прошептал Фёдор, становясь неподвижным и будто прирастая к цепи.

— Братья царя — его руки, его ноги, его ум, — сказал Алексей назидательно. — Ты, великий князь, будешь в походы ходить, города строить... Корабли! Батюшка уж такой большой корабль строит! А мы с тобой построим тыщу больших кораблей. По всем морям под парусами побегут.

Покрутил глобус на столе для занятий, подал царевичу рисунок с изображением большого, с поднятыми парусами, корабля.

Фёдор снял цепь, взял картинку и проворно шмыгнул под кровать. И вовремя.

Прибежала запыхавшаяся мамка Алексея княгиня Анна Григорьевна Катырева-Ростовская.

— Царевича Фёдора украли!

— Ах-ха-ха! Ах-ха-ха! — развеселился под кроватью «украденный».

Мамка кинулась на четвереньки.

— Он, батюшка! Он, светлый свет! А ведь Анна Петровна голову потеряла! Живёхонький ты наш, светлёхонький!

Кинулась с радостными кликами за бедной Анной Петровной Хитрово, навела целый курятник нянек.

Принялись выманивать Фёдора из-под кровати, а он не шёл.

— А ну, тихо! — строго и звонко приказал наследник и позвал брата: — Фёдор Алексеевич! Иди-ка погляди, как меня будут облачать в царское платье.

Фёдор немножко подумал, показался из укрытия, опасливо озираясь на мамок. Алексей подошёл к нему, взял за руку.

— Государь, Алексей Алексеевич! — поклонилась наследнику Анна Петровна. — Дозволь забрать его высочество.

— Вот обрядят меня, Фёдор Алексеевич и пойдёт с вами. Я обещал ему.

И хитрая Хитрово не посмела перечить в светлый праздник пресветлому виновнику праздника.

А праздник был на всю Россию. Столы царь повелел накрывать в Грановитой палате.

После молитвы, благословения вселенских патриархов, патриарха московского к великому государю Алексею Михайловичу обратился с благодарственной речью объявленный всему свету наследник престола государь-царевич и великий князь Алексей Алексеевич. Сначала говорил на вечной латыни, потом по-русски.

Алексей Михайлович сиял, видя, что многие бояре и окольничие от изумления ухватили себя за бороды, другую речь царевич сказал, обращаясь к вселенским патриархам, причём первую часть её произнёс на греческом языке.

На пиру Алексей Михайлович дарил вселенских и московского патриархов серебряными, с кровлею, кубками, пожаловал по отрезу зелёного бархата, двумя отрезами атласа, отрезом камки, двумя сороками соболей.

Митрополиты и епископы получили по кубку без крышки, по отрезу атласа, по сорока соболей. Архимандриты, игумены и протопопы — денежное жалованье.

Наследник тоже дарил. Патриархам поднёс кубки с кровлею, по отрезу золотого турецкого бархата, по два отреза атласа, по два отреза камки, по два сорока соболей.

После здравиц и застолья Алексей Алексеевич провожал патриархов до передней великого государя и там, на посошок, поднёс Паисию и Макарию по отрезу рудо-жёлтого бархата, а Иоасафу — зелёного.

Великий государь провожал патриархов до деревянного крыльца, а царевич, воротясь в Грановитую палату, жаловал бояр, окольничих, думных и ближних людей водкою и романеей.

Распрощавшись с гостями, разоблачившись, Алексей Алексеевич повалился в опочивальне без сил на лавку. Ведь каждого гостя нужно было дарить здравицей и чашей, а чаша, как хорошая гиря, пока-то подойдут, поклонятся, примут.

Алексей Михайлович пришёл пожелать сыну покойной ночи.

— Лежи, лежи! — предупредил с порога. Сел в изголовье. — Уморился... Большие пиры — большое испытание... Говорил ты внятно, складно. Да языками-то! Языками! Хвалю. Обе речи мудрые.

— Отче Симеон писал.

— А ты не забыл, не смешался. А матушка-то наша, государыня-свет, всё ещё потчует гостей.

У Марии Ильиничны был свой, царицын стол. У неё кушала грузинская царица Елена Леонтьевна, приезжие боярыни, родня и вся сановная женская половина государыни Москвы. Была на пиру Федосья Прокопьевна Морозова. Сей пир стал для неё последним.

На следующий день, 2 сентября, в верхних покоях царского терема за семейным праздничным столом великий государь Алексей Михайлович ел с царицею Марией Ильиничной, с наследником царевичем Алексеем Алексеевичем, с царевичами Фёдором Алексеевичем, Симеоном Алексеевичем, Иваном Алексеевичем. Ивану в августе исполнился годок, и он был за столом с мамкою, другая мамка смотрела за двухлетним Симеоном.

У царевен Евдокии, Марфы, Софии, Екатерины, Марии, Феодосии был свой отдельный стол на женской половине дворца.

Повара ради праздника, ради царевичей-малюток расстарались.

Среди яств больше всего приглянулась и Фёдору, и наследнику избушка из печёных лакомств. То-то быстро разобрали, то-то погрызли орешков — по самую крышу была набита. Сахарного лебедя облизывал Симеон, а за сахарную жар-птицу ухватился Иван.

Мужик и медведь настоящей крохотной пилой пилили морковку, на радость и малым, и царю с царицей.

— Ах, свет, государь Алексей Михайлович! — поглаживая по пушистой головёнке Симеона, молвила Мария Ильинична. — До наследника, слава Богу, дожили. Да только как единый день мелькнула долгая жизнь.

— Сколько Бог даст нам лет, столько и проживём, — сказал бодро государь и перекрестился. — Да смилостивится Господь — минует Алексея участь деда и отца: в нежные юные лета садились мы на царские троны. О Иисусе Христе, благослови дом рода нашего. Жажду, жажду, Алексеюшка, поцарствовать с тобою, молодым орлом.

— Ах, батюшка! — вспыхнул Алексей.

— А у Алексея Алексеича цепь тяжеленная! — сказал вдруг Фёдор.

— Голубчик ты мой! А уж как тяжела шапка царская! Ведь два пуда! — И подумал про себя: «Тебе, Федя, сей тяжести не дано испытать».

Ошибался Алексей Михайлович. И Фёдору тяжесть царской шапки пришлось изведать, и покойно уснувшему за столом Ивану{51}...

— Скажи-ка нам, Алексей Алексеич, чего-нибудь мудреное на латыни, — попросил государь, любуясь старшим сыном.

— Из Аристотеля могу, из книги «Монархия»! — Тотчас и отзвенел литыми из бронзы словами.

— Дивная речь! — Алексей Михайлович отёр слёзы с глаз.

— Ты бы наградил учителя-то, — подсказала царица.

— Как не наградить?!

И наградил. Симеон Полоцкий получил приглашение на царский обед 7 сентября, говорил речь, удостоился атласной шубы.

2

В огромной риге было пусто. Ригу забрали для своих нужд государевы корабельщики, но строить корабль оказалось не из чего, не привезли строительного леса.

Вот и хозяйничали в риге подмастерья Оружейной палаты Егор с Федотом.

От одних ворот риги до других разложил Егор сорокадвухаршинное узкое полотнище из киндяка для флага и писал по нему красками. В широкой части был изображён Спас Нерукотворный, а дальше по всему полотнищу Силы Небесные: серафим, престол, херувимы — крылатый пресветлый сонм.

Федот трудился над передним бревном, что ставят на носу корабля. Дерево оплетал чешуйчатыми кольцами трёхглавый змей. Орёл попирал страшными когтями две головы, а на третью целился грозным оком да кривым клювом.

Начальствующий над корабельным делом полковник Буковен со своим помощником полуполковником Старком были в отлучке: ездили по лесам Вяземского, Калужского, Рязанского уездов.

Полуполковник Старк нашёл у помещика Войкова шестьсот трёхсаженных леснин, годных для строения корпуса корабля. Теснины заготовлены были в Кикинской волости Вяземского уезда. В том же уезде, в Дмитровской дворцовой волости, полуполковник пометил десять трёхсаженных дубовых досок.

Буковен присмотрел в Калуге у посадских людей сто двадцать девяти- и десятисаженных сосновых брусьев, да в Коломне у посадских людей двадцать пять семисаженных брёвен, двадцать трёхсаженных, два двенадцатисаженных и сто пятьдесят две восьми- и девятисаженные сосновые доски.

Весь этот лес нужно было ещё купить, привезти в Дединово... Без канатов и верёвок тоже не много наплаваешь. Буковен составил ведомость на пеньку, дёготь, смолу, серу, на котлы. На шведское, то есть лучшего качества, железо...

Воротившись в Дединово, Буковен и Старк обнаружили, что у них нет постоянного жилья. Староста селения гонял их с одного двора на другой, блюдя очередь, от корабельной же верфи всё дальше и дальше.

Буковену по душе пришлась работа Егора и Федота, но, поскольку ребята были сметливые и вхожие во дворец, послал их с ведомостями к Ордин-Нащокину и к царю, ибо дело со строительством могло, не начавшись, застопориться.

Ордин-Нащокин занят был наитайнейшим государевым делом. Получил из Стамбула от посла Нестерова и дьяка Вахрамеева сообщение: патриарх Парфений поставил в Александрию на место патриарха Паисия родосского митрополита Иоакима, антиохийский престол пока вдовствует. Молдавский воевода Иона Ильящ по старой дружбе и за хорошие деньги похлопотал в Серале, нашёл ходатая за Макария и Паисия — придворного толмача Панагиота. Патриарх же Парфений на Паисия и на Макария, бросивших свои кафедры, в сильном гневе, смещать вновь поставленного Иоакима ему невмочно. Чтобы вернуть кафедры, нужно хлопотать о смещении самого Парфения...

Дело выходило щекотливое. Ордин-Нащокин раздумывал, как оповестить Алексея Михайловича о стамбульских делах, не огорчая.

Корабельные неурядицы Афанасия Лаврентьевича даже обрадовали, отправился с Егором и Федотом к царю не мешкая.

Но, взявши с собой Егора и Федота, хранитель большой царской печати прихватил и донесение стамбульских послов. Сначала доложил патриаршее дело, а потом без перехода корабельное и позвал гонцов Буковена. Царь ухватился за корабельное дело как за спасение: подьячим Дементия Башмакова пришлось засучить рукава. Потому и придумал Алексей Михайлович Приказ тайных дел, чтоб его царская воля исполнялась тотчас, без промедления. За час всего был составлен указ коломенскому воеводе Кутузову: тысячу рублей на оплату леса и прочих расходов воеводе надлежало взять с таможенных и кабацких доходов. Чтобы не отвлекать Буковена от корабельного строительства, в Дединово срочно отъезжал уже назначенный ранее на должность управляющего Яков Полуехтов, а с ним подьячий Мытной избы Степан Петров.

Наперёд зная, что всякий приказной человек есть вор и взяточник, государь приказал внести в указ об их службе памятку: «Якову и подьячему у того дела быть безотступно и великого государя делом радеть неоплошно. И посулов и поминков ни у кого ничего не имати. А будет они Яков и подьячий Степан радеть не учнут, от того дела примутся корыстоваться, а после про то сыщется, а им от великого государя быти в опале».

С Полуехтовым и Петровым в Дединово отправлялись нанятые в Москве корабельщики капитан фон Гельмант, лекарь, поручик Шак, корабельный дозорщик поручик Вергин, толмач Кастер — Шкермс уже был в Дединове.

По запросам Буковена царь указал заводчику Марселису прислать в Дединово медных векш (сложных блоков), железные подъёмные машины, самого доброго железа на разные потребности, котлы и горшки для варки смолы, канаты.

— А ты, Афанасий Лаврентьевич, — вошёл в раж государь, — сам, ни на кого дела не перекладывая, сам, говорю, найди и найми для Дединова плотников и кузнецов. Лучше бы сыскать их среди рыбных ловцов Дединова, чтоб не думать о постое. Постоем тоже сам займись! Буковена и Старка и прочих корабельщиков гоняют по дворам, как пастухов.

Выслушав Егора и Федота о всех дединовских делах и особо о знамени, Алексей Михайлович занялся составлением надписей на другие знамёна. Буковен объяснял в записке: «Под какое государство бывает корабль пристан, в то время те знамёна распускают, а на тех знамёнах писать, что великий государь укажет...»

Все эти многие дела кончились наконец, и осталось у Алексея Михайловича нерешённым лишь одно дело, что приказать в Стамбул послу о патриархе Парфении.

3

Жизнь шла себе чередом.

10 сентября великий государь с царицею, со всем семейством ездил в Коломенское.

17 сентября, на именины великой княгини Софии Алексеевны, в десятилетие царевны, Алексей Михайлович присылал патриархам из похода в село Всевидново именинные пироги.

18-го воротился в Москву.

20- го принимал посланника короля английского и шкотцкого Карлуса сэра Ивана Гебдона.

21- го ходил в поля тешиться.

22- го — в село Преображенское.

25-го — в день Сергия Радонежского отстоял обедню в храме Троицкого подворья, в Москве.

26 сентября был в Чудовом монастыре на отпевании супруги учителя своего и дядьки, боярина Бориса Ивановича Морозова — драгоценной Анны Ильиничны.

Не много дней вымолил сеятель Малах для своей госпожи.

Горько плакала по сестре царица Мария Ильинична. Анна была младшая в семье.

Стоя на отпевании, Алексей Михайлович недобро косился на женину родню. Милославские церковной реформе противились неявно, да упрямо. Илья Данилович, доносят, клянёт и Никона, и вселенских патриархов. Петухом на семейство своё глядит, а петух-то щипаный. Старость ощипала пёрышки.

Спохватился Алексей Михайлович: у гроба покойницы не о вечной жизни думает, о суетном. Да ещё и сердит. Вдруг понял: Никон на грех навёл! Из Ферапонтова монастыря приспел донос: Никон-де величает себя не только патриархом, но и папой. На поклон к нему ездят из Каргополя, из Белоозера, под руки водят.

«Господи! — взмолился Алексей Михайлович. — Освободи меня от гнева. Господи! Пусть живёт себе отче Никон в довольстве, пусть утешает себя как может, а меня, грешного, простит».

Гоня прочь мысли о Никоне, вспомнил, как хороша была Анна Ильинична на свадьбе с Борисом Ивановичем.

Поглядел на Марию Ильиничну — теплом обдало сердце. Не отцвела, милая, за двадцать лет супружества. Красота переменилась, но ни на толику не убыла.

А ведь собинный друг спас голубушку от чумы. Никону долгим счастьем обязан.

Перекрестился.

...и в то же самое мгновение и Никон осенил себя крестом: закончил выбивать на каменном кресте надпись. Крест вырубили каменотёсы, но надпись он сотворил своими руками: «Никон, Божией милостью Патриарх, поставил сей крест Господень, будучи в заточении за слово Божие и за Святую Церковь, на Белоозере, в Ферапонтове монастыре в тюрьме».

Точно такую же надпись он вырезал на кресле, а келейники его награвировали на всех келейных сосудах. Гнев искал себе выхода, и Никон страдал от несмирения своего.

Господь был щедр на тишину. Тишина стояла в серебряном, ожидающем зимы небе, возлежала на водах — ни единой морщинки на весь простор. Молчали обмершие леса. Земля, ещё не холодная, не уснувшая, пригорюнилась — уж такими редкими, такими летучими стали ласки отдаляющегося солнца.

Сердце у Никона дрогнуло. Догадался, что похож на окружающую его землю. Всё великое, что было написано ему на скрижалях судьбы, свершилось. Остались вот эти каменные укоры да поклонение падких на слухи глупцов.

Из Москвы привезли басню! Дескать, царь собирается позвать Никона в стольный град на новый собор. Место бывшему патриарху уготовано ещё большее — папа православных вселенских церквей.

Кого в Москве озарило?! Да чем невероятнее слух, тем больше ему веры. Первым прибежал на поклон пристав Степан Наумов. Потный, губы белые.

— Святейший! Дозволь проводить тебя на обедню.

Провожая, под руку поддерживал. Открыл на покаянии наитайнейшее:

— Царь Алексей Михайлович, посылая меня в Ферапонтов монастырь, со слезами просил умолить твоё святейшество о благословении и о прощении. Я же по глупости хотел получить от государя письменный указ, зело рассердил света нашего. «Зачем тебе, — говорит, — запись, чтоб ты с женой дома её читал? Не веришь, что ли, словам моим?» Ох! Ох! Святейший! Уж так царю тошно без твоего благословения, без прощённого слова! Смирись первым, и будет тебе по желанию твоему: монастыри, слава, великие вклады.

Пригорюнился Никон. У него всего-то и осталось от былой необозримой, необоримой мощи: не щадить царя, не прощать его за отступничество от былых мечтаний, от похода на гору ко Господу. Строили храм нерукотворный, складывали не камни, а любовь к любви, сеяли поле не рожью, но молитвами, ожидая дивного урожая.

Ночью Никон плакал.

Проснулся бодрым, а первая наплывшая думка была невесёлой: не всякое утро мудренее вечера.

И верно, привычный ход жизни нарушил архимандрит Иосиф, принёс Никону новый, присланный из Москвы «Служебник» с приложением соборного свитка, показал самое интересное место. Никон прочитал: «А та клятва и проклятие, еже писано есть в книзе Жезл, возводится ныне точию[53] на Аввакума, бывшего протопопа, и на Лазаря-попа, и Никифора, и Епифания, чернца соловецкаго, и Феодора-диакона и на прочих их единомысленников и единомудренников и советников их, дондеже[54] пребудут во упрямстве и непокорении».

— Враги твои наказаны и закляты, — сказал Иосиф.

— Велика радость! — горестно воскликнул Никон. — Прошлогодний собор, где свои судили да рядили, был строг, но милостив... У нанятой царём иноземщины ни совести нет, ни боли за русских людей. Все старые книги прокляли за невежество и глупость, все прежние соборы названы мятежом, суемудрием, расколом. Ишь, светочи! Царю и то стыдно: бродяг нанял святоотеческое охаять.

— Святейший, да ведь ты сам исправлял неверные обряды.

— А вокруг меня не вились, что ли, греки да жиды? Как мухи, вились! Тот же Лигарид. — Отмахнулся, прочитал вслух приговор старому обряду: — «Аще же кто не послушает повелеваемых от нас и не покорится святой Восточной церкви и сему священному собору или начнёт прекословить и противиться нам, и мы такого противника данной нам властью...» — Засмеялся: — Какой властью-то? Бродяги безродные! «...проклятию и анафеме предаём как еретика и непокорника, и от православного всесочленения и стада и от церкви Божия отсекаем». Куда как строго, а им мало, крови русской хотят испить! Всех непокорившихся священников скопом сдали мирским властям. «И казнить их разным томлением и различными муками, и так кому языки отрезать, кому руки отсекать, кому уши и носы, и позорить их на торгу и потом ссылать в заточение до кончины их». Личины христолюбивые, а под личиною — гиены африканские!

— Крепок ты на слово, святейший! — вздохнул Иосиф.

— Архимандрит, архимандрит! — Никон даже за бороду себя потягал из стороны в сторону. — Не о моих словесах речь, о соборных. Для матушки-Руси соборные угрозы — всё равно что пару в бане поддать. Коли станет царь языки резать, руки сечь, уши да носы отчекрыживать — не миновать раскола. Не миновать, архимандрит!

Положил «Служебник» в руки Иосифу и прочь пошёл от книжных дел. Приказал везти крест на остров.

На телегу крест взваливали монахи, а пособляли им приехавший из Каргополя Земской избы староста да голова кружечного двора из Белозерска. Игумен Афанасий тоже прибежал, тоже ручкою крест на телегу подталкивал.

Каменное основание острова поднималось над водою глыбисто, вечно. Теперь возили лодками землю.

Крест Никон указал поставить лицом к дороге, которая зимою идёт по озеру. Пусть всякий путник остановится, прочитает, воздаст молитву за страстотерпца-патриарха.

Крест водрузили. Никон отслужил молебен и отослал всех прочь, оставив себе лёгкую лодчонку.

Стоял перед крестом, воздев руки к небу, и сам издали казался чёрным крестом.

Вернулся с озера озябший, но приветливый, ласковый. Послал Памву за Наумовым, спросил:

— Какой с тобою ко мне наитайнейший указ от великого государя?

— О благословении и прощении, — сказал Наумов.

— Вот тебе письмо к Алексею Михайловичу. Прочитай-ка вслух, то ли я написал?

Наумов прочитал:

— «Великому царю-государю и великому князю богомолец ваш смиренный Никон, милостию Божиею патриарх, Бога моля челом бью... Приходил ко мне Степан Наумов и говорил мне вашим государским словом, что велено ему с великим прошением молить и просить о умирении, чтоб я, богомолец ваш, тебе, великому государю, подал благословение и прощение, а ты меня, по своему государскому рассмотрению, милостию своею пожалуешь. И я тебя, царицу, царевичей и царевен благословляю и прощаю, а когда ваши государские очи увижу, тогда вам, государям, со святым молитвословием наипаче прощу и разрешу, яко же святое Евангелие наказует и деяния святых апостол всюду с возложением рук прощение и цельбу творить».

— Каково? — спросил Никон, улыбаясь.

— Слава Богу! — воскликнул Наумов, ища для поцелуя руку святейшего.

— Поплачь, поплачь! — дрожащим от слёз голосом говорил Никон, чувствуя, какое мокрое лицо у пристава.

4

Когда православные казнят и гонят православных, за лесами-болотами поднимается дурман язычества.

За длинным дубовым столом в дубовой тёмной избе сидели двенадцать филинов. Уж как исхитрились столько перьев набрать, но исхитрились: от головы до пят — в перьях. Рябые крылья за спиной огромные, на ногах когти. Головы спрятаны под птичьими личинами.

Иова, сын Саввы и Енафы, стоял у стены. Ноги зажаты дубовой колодой, на шее ярмо, руки скованы цепью.

Сказали Иове:

— Спой песню леса.

Он запел на языке лесных людей. Голос был слаб, не хватало дыхания, но в избе запахло хвоей.

— Он освободил десницу, — согласились филины.

Правую руку тотчас расковали.

— Кто ждёт в могиле зова? — спросили его.

— Чоткар-Патыр, — ответил Иова. — В завете сказано: не выкликай Патыра, когда народ благоденствует, но кричи криком, если народ истекает кровью.

— Кто вытряхнул из лаптей землю — и стало два кургана?

— Имя ему Онар-Патыр.

— Кто летает, кто плачет с дикими гусями?

— Сыльи, дочь Пакалде.

— Скажи, могут ли слёзы сжечь нечестивое?

— Слёзы Сылви сожгли.

Филины склонили головы друг к другу и, переговорив, объявили:

— Он знает предков. Пусть будет его щуйца лёгкой.

Левую руку тоже освободили от железного браслета, от цепи.

Дверь отворилась, и баба-яга, главная учительница Иовы, втащила в избу внучку Василису. Василиса совсем уж стала невестой, воистину Прекрасной.

Баба-яга заголила девке руку по локоть, вытащила из сапога нож, взвизгнула и полоснула ножом чуть выше запястья. Хлынула кровь.

Иова впился в порез глазами, дунул, ещё раз дунул — кровь остановилась. Он послюнявил персты на деснице, смазал рану. Порез исчез, будто его не было, да только и на руке кровь, и на полу.

С Иовы сняли ярмо.

Баба-яга принесла горшок, насыпала пшена, залила водой из ведра.

— Свари птицам каши!

Иова закрыл глаза, стоял обмерев, не дыша, как неживой. Когда дыхание к нему вернулось, он медленно-медленно открыл глаза, и вода в горшке запузырилась, вскипая. Пшено забулькало.

— Ахти! Ахти! — сказала баба-яга, подцепила горшок ухватом, отнесла на загнетку.

— Он свободен, — сказали филины.

Иову усадили на высокое деревянное кресло, надели на голову птичью маску, но не простую, с золотым обручем.

— Теперь ты можешь вернуться к родителям, — сказали Иове.

— Енафе досаждает голова кружечной избы, — сказал один из филинов. — Грозит донести в монастырь об Иове. Дескать, у нас живёт.

— Голова, а без головы. Надо его образумить, — решили птицы-филины.

Енафа и впрямь не знала, куда деваться от прыткого мурашкинского новосела. Из Москвы приехал голова. В Приказе тайных дел служил на побегушках, доносом выслужил место в богатейшем селе. Захотелось и самому разбогатеть, да поскорее. Звали голову кружечной избы Фрументий (хлебный).

— Енафу мне сам Бог послал, — говорил голова своим домочадцам.

Мельничиха казалась ему беззащитной. Да ведь и то. Савва прилепился душою к корабельному делу. Глубокая осень на дворе, а его нет. Рискнул ещё одну ходку сделать, да не куда-нибудь — в Астрахань. Вот и решил Фрументий, пока баба одинёшенька, взять её денежки испугом. Прознал, что сынок у неё в лесу живёт, у язычников, запросил ни много ни мало — корабль. Пригрозил:

— Долго будешь думать, возьму корабль с грузом. Заупрямишься — доведу дело до костра.

Енафа помнила ухватки Втора Каверзы, угроза была не пустая, но хвост от страха не замочила. Придумала слушать голову покорно, а корабль пусть у мужа возьмёт, хоть и с грузом. Кораблей всё равно пока нет, в плаванье.

А на двор заглянул уж Михайлов день.

Енафа дома сидела, дитятю песенки учила петь. Уж очень хорошо пел Малашек. Руку на руку положит и тихохонько тянет словечко. Голосок тоньше комариного. Умилительно слушать.

Монашенки в окно стукнули, на храм милостыню собирают, арзамасские.

На дворе погода по времени. Земля хлюпает под ногами, в небе мокро. Позвала Енафа инокинь посушиться. Было их трое, а за старшую самая молодая, высокая, пригожая, но глазами — тверда и неласкова.

Поглядела Енафа на её чёботы, руками всплеснула:

— Боже ты мой!

— Совсем развалились, — согласилась монашенка, простуженно покашливая.

— Примерь мои сапожишки, — предложила Енафа. — Чулки тоже мои надевай, твои выжимать надо.

Сапоги пришлись впору.

Енафа обрадовалась, пригласила монахинь за стол.

Отобедала вместе с ними, а потом положила на печь.

Тут-то и пожаловал Фрументий со своими угрозами. Покуда корабль в пути, требовал дать ему десять ефимков на обзаведение.

— Я доброму человеку для доброго дела не десять — сто рублей не пожалею! — сказала Енафа, ни голоса не поднимая, ни глаз. — Но тебе деньги нужны не для трудов, для наживы. Смекнул, что заступиться за меня нынче некому, вот и ходишь, грозишь несусветным.

— Ты мне сына своего покажи! — закричал Фрументий. — Где он? Вот наведу на тебя монахов — запоёшь иные песенки. Смотри, поздно будет.

С печи сошла старшая из монахинь.

— А мы уже вот они, — сказала она Фрументию. — Зовут меня матушка Алёна... Говори, какие грехи на хозяйке?

— Мы с нею знаем какие! — засмеялся Фрументий, почёсывая в бороде. — Сынок у неё в лесу неведомо у каких людей.

— У нас её сын, — сказала монахиня Алёна. — Возле монастыря живёт, в избах. Матушка игуменья грамоте его учит.

Фрументий опешил. Выскочил из дома, грозя и ругаясь.

— Спасибо тебе, матушка! — поклонилась Енафа Алёне.

— Ты и вправду привези сына в наш монастырь.

— Ох! — только и сказала Енафа.

Вышла проводить монахинь, а на пороге — Иова. В лапоточках, в армяке, в зимней заячьей шапке.

— Сыно-чек! — хлынули слёзы из глаз Енафы неудержимые.

Что-то говорила монахиня Алёна, сбежались домочадцы. Ничего Енафа не понимала, только улыбалась да гладила по щеке Иовушку.

Фрументий, узнав, что заявился лесной житель, собрался было схватить его, посадить в съезжую избу, выбить плетьми признание о тайных язычниках.

И только вышел на крыльцо кликнуть сторожей, как огромная птица упала с неба на его пса, схватила, подняла над землёй, утащила бы, да на цепи сидел.

Побежал Фрументий за ружьём, а тут запылал вдруг разом со всех сторон забор. Оказался кружечный голова со всеми домочадцами и сторожами в кольце огня. Кинулись гасить огонь, а пламя от воды только пуще пыхает. Рассвирепел Фрументий, заскочил в избу сапоги переобуть, подмётку прожёг, а дома плач, и не оттого, что пожар. У сына-подростка половина волос с головы вдруг осыпалась.

Прожжённые сапоги Фрументий снял, но другие не надел.

Забыл дорогу к дому Енафы. Хотел прощенья просить, храбрости не набрался.

Енафа же о Фрументий думать забыла. По Волге шуга пошла, а Саввы нет как нет.

Явился на апостола Филиппа, взломал хрустальные забереги. Пока сносили груз на берег, вмёрзли корабли в лёд накрепко.

Целуя Енафу, Савва шепнул:

— Прости, родная. У Васильсурска разбойники сидят. Пришлось пережидать. Много нынче развелось охочих до чужого добра. Три раза пушками уговаривали татей. Казак Разин гуляет. Стёпка.

5

В те дни царственный отрок Алексей Алексеевич готовился к великому государственному делу. В Москву приехали послы Речи Посполитой волынский каштелян Станислав Беневский и литовский референдарь Киприан Брестовский.

Андрусовское перемирие на тринадцать с половиной лет предполагало не только прекращение войны, но и дружбу. Дружбу творят торговля, приятельство людей да общие государственные устремления. Переговоры вёл царственной большой печати и государственных великих посольских дел оберегатель Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин.

Послы объявили ему о двух тяжких болезнях короля Яна Казимира. Первая болезнь — опасность нашествия бусурманской орды турок и крымских татар с предателями-запорожцами. Послы надеялись на союз. Другая болезнь — недовольство и нищета шляхты, изгнанной войной из Украины и Северских воеводств.

— Чем же можно успокоить шляхту? — Ордин-Нащокин своим вопросом оставлял пока в стороне разговоры о военном союзе.

— Пусть царское величество пожалует потерявших земли, дома и всё своё имущество — деньгами. Или же позволит жить в прежних имениях.

— Если позволить шляхте жить в имениях, чьими подданными они будут называться, какая великому государю будет от них услуга? — спросил Ордин-Нащокин напрямик.

— Шляхта останется в подданстве у короля, — ответили послы. — Московскому царю они будут платить подати.

— Но это — вечная ссора! Нет, вы уж лучше сообщите, сколько их, этих изгнанников, и сколько нужно денег.

Послы запросили три миллиона злотых ежегодно. Ордин-Нащокин сказал, что о такой сумме он даже докладывать не станет великому государю. Миллион скостили.

Но Алексей Михайлович, дабы сразить послов щедростью, полмиллиона прибавил.

Настроение у послов было самым доброжелательным. Ордин-Нащокина они превозносили за глаза, что особенно приятно. Подарили книгу, где можно было прочитать слудующее: «Гремевшая в Европе после тринадцатилетней войны слава перемирия, которого желали все христианские державы, но едва надеялись, воздвигает Нащокину благороднейший памятник в сердце потомков».

Перед отпуском Беневский и Брестовский были приняты наследником.

Алексей Алексеевич приветствовал послов пространной речью. Половину её произнёс на латыни, половину — на прекрасном польском языке.

— Слушая речь принца, — с восторгом отвечал Беневский, — мы, великие послы, воображали себя перенесёнными в Италию! Мы словно бы слушали сына этрусского великого герцога.

Брестовский добавил, обращаясь к Ордин-Нащокину:

— Поздравляем вас, ибо вы сумели столь достойно ввести свет учёной словесности в ледяной ваш Север. От подобного направления должны родиться под московским небом великие мужи, умеющие давать доблестные примеры.

Пришёл черёд Ордин-Нащокину явить ораторские таланты. Не посрамил России.

— Сколь важная слава, о послы, предстояла бы славянским народам, — говорил он о сокровенном, не повышая голоса, но стремясь, чтобы каждое слово врезалось в мозг мудрых, ничему не верящих слушателей, — и какие великие предприятия увенчались бы успехом через соединение сих племён и чрез употребление единого наречия, распространённого в лучшей части вселенной. Достаточно будет назвать Далмацию, Иллирию, Либурнию, Истрию, Боснию, Мизию, Рецию, Богемию, Лузацию, Шлезию, Скандинавию, Булгарию, Ванд алию и иные кочующие племена и наши с вами государства с их народами, которые почти все говорят на славянском наречии от Ацриатского до Германского моря и до Северного океана...

Афанасий Лаврентьевич трепетал, произнося всё это, рождённое душою, выпестованное многими размышлениями, удачами и поражениями в посольских делах. Он понимал: Андрусовское перемирие — камень в основание, а нынешняя речь — скрепляющий камни раствор. Какое диво явилось бы миру, если бы удалось соединить под одной крышей всё славянское семейство! Жар польского сердца, сострадательность русской души, дух творчества богемских племён, отвагу, ярость, магию сербов и черногорцев, незлобивость, Божье терпение Белой Руси, трудолюбие и песенность Украины, — все дары, всех говорящих на боговдохновенном славянском языке.

— И так очевидно всем, — продолжал Афанасий Лаврентьевич, вкладывая в души голосом и глазами слово за словом, — очевиднее быть не может, каким пространством земель владеют наши светлейшие и могущественнейшие государи, и потому достаточно сказать, что, в сущности, только наши две державы можно правильно назвать империями.

То была речь любви ко всем народам, поспевшим для великой жизни в необозримом ни взорам, ни даже мыслью котле Великой Скуфи. Речь Посполитая и Московия единственно законные наследницы сей Скуфи, уже сильно урезанной, без выходов к Индийскому океану, без владения устьем Дуная и Чёрным морем. Но кто в Европе посмеет сравниться просторами с Речью, с Русью? Европа — разодранный в клочья кафтан. Так думал Ордин-Нащокин, убеждая слушателей в своей правоте.

— Каковая в будущности предстояла бы слава нашим обоим народам, — продолжал он, доверительно понижая голос, — нашим народам, если бы они соединились в одно и под одною монаршею державою? Но поймите, однако, что мы отнюдь не желаем завладеть достоянием вашим и не были бы мы озабочены насчёт наследства вашего государства, если бы имели в виду кого-либо, хотя с каплею Ягеллоновой крови в его жилах, кроме светлейшего короля вашего, обременённого уже летами и перенесёнными им трудностями, и если бы такая одинокость его величества без ближних родственников не внушала бы нам справедливого страха...

Из этого нарочито усложнённого пассажа мысль следовала самая простая и ясная: посмотрите на царственного отрока, на светоча, сидящего перед вами! Это ли не достойный наследник Великой Скуфи?.. Впрочем, Ордин-Нащокин знал, что пугает европейцев, и поспешил предупредить:

— Вы сами могли убедиться: мы пользуемся здесь всякою возможною свободой, какая только доступна в самодержавном правлении всемилостивейших государей наших и в особенности под державою благочестивого и всеми признанного набожнейшего ныне царствующего государя. А что касается до вашей свободы, имеющей быть ненарушимо и навеки сохранённой обще с нашими древними обычаями для блага не одних соседей ваших, но и для всего христианского мира, мы сами того желаем, как для вашей, так и для нашей собственной пользы.

Ордин-Нащокин замолчал, давая возможность великим послам переварить сказанное, выслушать главное со свежей головой.

— Вот почему его царское величество, — Афанасий Лаврентьевич сделал ещё одну паузу, — разумно и безобидно предлагает через меня размышлению вашему, какая могла бы последовать слава всем славянским племенам, если бы отрок сей, предстоящий ныне перед вами, отличающийся уже похвальными наклонностями не по летам, предлагаем бы был вашим королём к избранию его королевским наследником через свободную подачу голосов.

Предложение не было новостью для поляков. Ещё в 1656 году, когда Алексею Алексеевичу двух лет не исполнилось, королева Мария, жена Яна Казимира, сватала за него свою племянницу.

Послы выказывали восхищение даровитостью царевича, но полномочий говорить о наследнике Яну Казимиру у них не было. Ордин-Нащокин понимал это и всё же на последнем отпускном приёме у царя снова обратился к великим послам с зажигательной речью. Назвал Алексея Алексеевича бесценным сокровищем, дражайшей светлостью и просил возвестить королевскому величеству следующее:

— Если, по смерти королевской, государство ваше будет просить себе в короли которого-нибудь из царевичей, то великий государь Божией воле противен не будет.

Послы, получившие очень хорошее «жалованье» от царя, обещали «выхвалять и прославлять Алексея Алексеевича сколько в них духа хватит».

Послам выдали сто пятьдесят тысяч рублей для выплаты шляхте — миллион без четверти злотых, — обещали выставить против татар и Дорошенко пять тысяч конницы, двадцать тысяч пехоты да сверх того нанести отвлекающий удар калмыцкой ордой и донскими казаками по Крыму. О возвращении Киева речь не заводили. Киев нужен царскому войску для борьбы с врагами короля, к тому же и срок договора не кончился.

Отпустив послов, Алексей Михайлович обнял сына.

— Не стану Бога гневить: счастлив я на царстве. Но Иисусе Христе Сыне Божий, да будет слава царствия Алексея Алексеевича вдвое! Да поклонятся ему все славянские племена и многие-многие иные.

Ордин-Нащокину сказал коротко:

— Утешил! Ты для меня, Афанасий Лаврентьевич, Божий дар.

6

На пророка Аввакума, 2 декабря, домчал Фёдор Акишев страстотерпцев Аввакума, Никифора, Лазаря да Епифания до Усть-Цильмы, большого села на Печоре.

Дивное дело! Ехали в просторы безымянные, в малолюдство, в страну снега и ночи — Господи, птиц, вороны какой давно уже не встречали, — но неведомо как, а люди наперёд знали: везут! Целыми сёлами выходили на поглядки, большинство же — получить благословение.

Акишев остановился передохнуть на околице, в доме стражи, но народ не поленился, вся Усть-Цильма пришла поклониться хранящим в себе истинную веру.

Сказал Аввакум пришедшим:

— Ныне день ангела моего, пророка Аввакума. Запечатлено от его слов в Святом Писании: «Доколе, Господи, я буду взывать, а Ты не слышишь, буду вопить к Тебе о насилии, и Ты не спасёшь? Для чего даёшь мне видеть злодейство и смотреть на бедствия?» Не о наших ли временах сие пророчество?

— Господи, Господи! — дружно соглашались устьцилемцы.

— Не к нам ли, грешным, прикладываются слова пророка: «Горе тебе, подающий ближнее твоему питьё с примесью злобы твоей и делаешь его пьяным, чтобы видеть срамоту его! Ты пресытился стыдом вместо славы; пей же и ты и показывай срамоту...»

И пошёл Аввакум в тесноту толпы, христосуясь с одними, возлагая руки на других и говоря со слезами:

— Сохраните святые книги свои! Не принимайте испорченного Символа Веры! Отрицайтесь от новых обрядов. — Слёзы замерзали на лице его, но он этого не чувствовал и выкрикивал, теряя голос: — Господом вас заклинаю! — будут вам обещать златые горы или грозить казнью — не променяйте истину на ложь. Храните себя от сатаны.

Пал на колени, и все опустились, творя вместе с ним Исусову молитву, одни стрельцы остались стоять.

Агишев, однако, позволил узникам принять подаяние, хлеб и рыбу, и поспешил продолжить путь по льду реки, торопясь в Пустозерск до грозных рождественских морозов.

Стоячими дымами, звёздами, дрожащими, как слёзы, встретил Пустозерск стрельцов и страстотерпцев.

Во тьме полярной ночи городка не разглядели. Избы, как стога, одна больше другой. В небе виноградной гроздью — сияние.

Страстотерпцев привезли к съезжей избе, втолкнули в ямщицкую. В углу тулупы, на лавке ведро воды.

Батька Никифор до того намаялся в пути, что и сидеть на лавке не мог, валился. Положили бедного на тулупы.

В комнату вошёл воевода — московский дворянин Иван Саввинович Неелов. Человек совсем ещё молодой, а потому смотрящий строго, непримиримо.

— Тюрьмы у нас нет! Будете в избах сидеть. По одному! За крепким тыном! — Выкрикнув сие, воевода ушёл, хлопнув дверью, но тотчас опять заглянул. — Я сам здесь года не живу. С 28 марта. — И опять дверью хлопнул.

Сидели час, другой... Стрельцы принесли четыре мешка.

— По пуду на брата. Ваша пища на месяц.

Наконец повели селить по избам.

Северные избы — как дворцы. Просторные, из огромных брёвен. Матушка-печь царицей сидит.

Пустозерцы приходили к избам страстотерпцев, но увидеть не смогли. Вокруг изб строили тыны.

Так 12 декабря 1667 года началось для низвергнутых собором четырёх христолюбцев пустозерское житьё.

Поп Никифор лежал, да не отлежался, погасал день ото дня.

Епифаний, видя кругом себя дерево, затосковал по работе, упросил стрельца дать топор и нож, принялся из поленьев делать кресты.

Лазарь же, мучимый тайными озарениями, переступив порог избы да лоб перекрестя, не на печь полез холод из костей выпаривать, а запросил у Фёдора Акишева бумагу и чернила. Сел писать царю челобитную. Челобитная с каждым днём подрастала, превращаясь в книгу. Писал Лазарь страстно, мешая чернила со слезами: «Великий апостол Павел глаголет: да не испразднится крест Христов. Святый Григорий Богослов глаголет: да не истощится крест Христов... Царю благородну, почто новии учители истощили крест Христов?»

Задавши много горестных вопросов, жаловался о себе скупо: «Книг, государь, нам не дают лет больши десяти; а в печали у нас память губится... И Бог мира да будет с тобою и защитит тя крестом своим от всякого прилога супротивного...»

И написавши коротко о Троице, приступил к тайне, открывшейся ему: «О восстании великаго князя Михаила. Пророк Даниил».

У пророка Даниила Михаил, князь великий, является в мир во время тяжкое, какого не бывало с тех пор, как существуют люди. Для мудрецов старого благочестия сей Михаил — последний справедливый царь, который при кончине мира вручит царство своё Господу Исусу Христу. Лазарь увидел сего великого князя Михаила в батюшке Алексея Михайловича. Отец же Михаила, святейший патриарх Филарет, — столп правоверия, истинный пастырь, — подтвердил поместный Стоглавый собор, бывший в 7055 году от сотворения мира при царе Иване Васильевиче.

Вот Лазарь и призывал Алексея Михайловича: «Суд и правду в нас ты сотвори: яко правда и судьба уготование престола твоего. — И наставлял: — Подобно есть Царство Небесное неводу, вержену в море и от всякого руду собравшу... и седши избраша добрыя в сосуды, а злыя извергоша вон. Подобает и тебе, царю благочестивому, избрати догматы отеческие, а лесные отринута».

Писанина затягивалась, Лазарь требовал всё новых и новых листов, и когда Акишев воспротивился, объявил за собою «государево слово и дело». И тотчас стал неприкосновенным. Получил бумагу для изложения своей великой тайны.

Челобитных Лазарь составлял сразу две, царю и патриарху, но он почитал своё писание столь секретным, что отказался дать на просмотр Акишеву и Неелову, требуя вручить челобитные только Алексею Михайловичу, только святейшему Иоасафу.

Аввакум тоже написал челобитную, но тайны из послания не делал. Сообщал, что молится, как обещал, о здравии царя, царицы и царского семейства, благословлял, испрашивал прощения за свои грехи.

«Брат наш, синбирской протопоп Никифор, сего суетнаго света отьиде, — сообщал он далее, — посемта же чаша и меня ждёт».

Просил в конце челобитной прибавить муки, за своё семейство тоже словечко замолвил: «Изволь, самодержавие, с Москвы отпустить двух сынов моих к матери их на Мезень, да тут, живучи вместе, за ваше спасение Бога молят; и не умори их с голоду, Господа ради. А обо мне, якож Богу и тебе годе[55]: достоин я, окаянный, грехов ради своих, темницы пустозерской. Умилися, святая душа, о жене моей и о детех».

7

На морозе, на яром солнце золото дышит как живое. Царское Богоявленское шествие крестным ходом на Москву-реку, на иордань[56], несло над собою дивное сияние. Кристаллики инея в густом воздухе, перенимая пламень драгоценных каменьев, зажигались пронзительными искрами. Сверкающие столбы поднимались до солнца. И то была уж такая чудесная красота, какой восточные патриархи не видывали, даже кир Макарий, уже бывавший на московской иордани. Уж так сошлось — солнце, мороз, иней, дышащая земля, ничем не замутненный алмаз воздуха — и великолепное шествие: три патриарха, сонм архиереев, царь с наследником, синклит, белое и чёрное духовенство, купечество, народ.

Купечеству и простолюдинам не позволялось носить чрезмерно богатые одежды, дабы не разорялись, щеголяя друг перед другом. Но в такой день купцы не пожалели мошны на штрафы, сверкали золотом, каменьями, великолепием мехов, драгоценностью тканей на крытых шубах. Не только не уступали, но превосходили безумием богатства и чиновную рать, и самих бояр, смирясь лишь пред ризами патриархов, царя и наследника.

Над заранее приготовленной прорубью патриархи служили молебен, святили воду. Смельчаки, раздевшись до исподнего, погружались в освящённую иордань. Их скорёхонько доставали из студёной купели, отирали, одевали, поили водкой, горячим взваром.

Народ веселился, глядя на власти, на патриарха, на царя нынешнего и на будущего.

Царевич Алексей чувствовал нескромные взоры и смотрел в небо. Его душа была настроена увидеть голубя. Того, что узрел Иоанн Креститель над Иисусом Христом. Но в небе даже птиц не было, уж такой морозище — воробьи попрятались.

С иордани крестный ход направился в Успенский собор. Началась долгая крещенская служба и опять водосвятие. Царевич вслед за отцом пил драгоценную агиасму[57], имеющую в себе силу и тайну Иисуса Христа, целовал иконы.

Уже в палатах, прощаясь, Алексей Михайлович назначил назавтра поход в Коломенское. Это была большая радость для царевичей и царевен.

Одно смутило Алексея. Он хотел видеть, как всколыхнётся в полночь вода в чаше, освящённая Господом. Значит, надо не ложиться до полуночи, а после тоже грех заснуть. В богоявленскую ночь перед утреней разверзаются небеса. Если помолиться Господу, открытому для всех молитв, то просимое тотчас исполнится.

Попросить Господа было о чём. О Никоне, о протопопе Аввакуме, о всех изгнанных и казнимых.

Дабы побороть сон, Алексей Алексеевич позвал бахаря, ходившего в Палестину. Спросил:

— Ты ведь погружался в Иордан-реку?

— Погружался, государь мой! Ещё как погружался.

— В самом Вифаваре, где крестил Иоанн Предтеча?

— В самом Вифаваре. Там и до горы рукой подать, я и на гору ходил, на Фаворскую.

— Скажи, — царевич потупил глаза, — а голубя... Голубя над водами ты... видел?

— Там больше горлицы живут. Складная птица. Статная.

— Нет, я... о голубе...

— Нет, государь мой! Где же нам, грешникам, такого удостоиться? Нет, государь!.. Может, Он и был там, да невидимо... Для нас, для сирых, для жадных... Чтоб голубя Того видеть, надо Бога любить, а мы себя любим.

Алексей Алексеевич поднял глаза к иконам.

— Неужели среди нынешних людей... Неужели никого нет, ни одного, кто любит Иисуса Христа больше себя?

— Этого мы не ведаем. Мы люди тёмные. Чего, например, с меня взять? Я из мордовских сел. У нас по сю пору на Крещенье день и ночь на лошадях катаются.

— Да почему же?

— А чтоб, говорят, шайтан на них в сей святой день не ездил. Тьма!

— Какая же ты тьма, если сподобился Иордани в самом Иордане?

— Эх, голубь! Вода текуча. Если бы Господь послал кунуться в ту же самую воду-то, в какую Иисус Христос трикратно погружался! Та вода была живая, а нам, греховодникам, досталась мёртвая. Минуло пресветлое время, государь, когда Господь ходил среди людей, даря Фаворским светом счастливцев. Я тебе, голубь, признаюсь. На Иордане, в воды входя, закручинился по глупости моей. Эх, думаю, чего меня Бог русским родил, в русской земле? Родись я в Палестине во время оно, пришёл бы на Иордан и крестился от Крестителя Господня, и был бы чист всю мою жизнь до кончины.

— Крещение Иоанна Предтечи водою было ниже крещения наших священников! — сказал царевич.

— Как так ниже?! Он — Креститель! Бога крестил! — Старик перепугался. — Государюшка, ты бы не говорил таких слов. Тебе-то ничего не будет, а мне, за то, что слушаю, и от царя, и от Бога — ой-е-ей!

Алексей стал строг лицом.

— Это не мои выдумки. Так говорил святитель Иоанн Златоуст. — Подбежал к сундуку с книгами, открыл, достал тяжеленный фолиант. — Вот! Читай отсюда.

— Глазами, государь, слаб! — совсем струсил бахарь.

— Тогда слушай: «Иудейское омовение освобождало не от грехов, а только от телесных нечистот. Не таково наше: оно гораздо выше и исполнено великой благодати, ибо оно освобождает от грехов, очищает душу и подаёт дар Духа. И крещение Иоанново было гораздо выше иудейского, но ниже нашего!» — Царевич просиял глазами: — Слышишь? Вот, читай сам: «...но ниже нашего!»

— Да как же так?! — заморгал глазами старик.

— Читай: «Оно заповедовало каяться, но не было властно отпускать грехи. Поэтому Иоанн и говорил: «аз крещаю вы водою... Той же вы крестит Духом Святым и огнём».

Бахарь повалился на колени.

— Государь! Господи! Умён ты не по летам, прости меня грешного. Я жизнь прожил, а прозреваю о смысле крещения от тебя, от отрока!

— Это не я умён, а книга, Иоанн Златоуст! — сказал Алексей, хмурясь.

Пришёл Фёдор Михайлович Ртищев.

— Ложился бы, государь! Завтра в Коломенское спозаранок.

Царевич был послушен. Вода в чаше стояла на подоконнике, приготовленная заранее.

Помолился перед сном, пожелал Ртищеву, бахарю, постельникам спокойной ночи, лёг, притворно смежив глаза, и заснул. Слаще сладкого. Некто ласково дул ему в лицо, гоня жар сильно натопленной опочивальни. И чувствовал царевич себя младенцем. Улыбался счастливый, потому что догадался, кто бережёт его младенческий сон.

О чаше с водою вспомнил уже в санях, когда переезжали мостом через Москву-реку.

Над обновлёнными прорубями клубился пар от воды. Солнце было косматое, как дедушка.

Алексей любил ездить в сильный мороз. Глядеть на сияющий мир через продых в тулупе, радоваться теплу, свету, дивной красоте земли.

Деревянное кружево старого коломенского дворца было в инее. Заиндевелые дубы пламенели белизною на позлащённом серебре небес.

Прошли, всего-то ничего, от саней до крыльца да по крыльцу, а внесли с собою большое морозное облако. Фёдор подбежал к старшему брату, счастливый впрок.

— С гор будем кататься?

— Если мороз отпустит. В такой куда? Поморозишься.

Фёдор повёл рукою по тающему морозному облаку.

— Как хочется покататься!

— Помолись, — сказал Алексей, — Господь добрый.

— Я помолюсь! — обрадовался подсказке Фёдор. — Я жарко помолюсь.

К наследнику подошёл Симеон Полоцкий.

— Батюшка-государь зовёт вас, государей, к большому окну.

— Да что там?! — затрепетал от ожидания чуда Фёдор, ухватил учителя за рукав. — Да что же там?

— Сами всё увидите. Надо только снять шубы, валенки.

Из шубы Фёдор выскочил, как стрелка из луковицы. Одной ногой тряхнул — валенок в угол, другой — в другой угол.

— Извольте чёботы надеть, — предложил царевичу учитель.

— Чего валенки-то раскидал? — укорил старший брат.

Фёдор вспыхнул, но побежал, вырвал валенки из рук слуг, принёс, поставил.

— Благодарю тебя! — поклонился царевичу Симеон.

Наконец и чёботы надеты.

Батюшка стоял в большой комнате перед большим окнам, возле него старшие царевны, Евдокия, Марфа, София.

— Идите сюда! — позвал сыновей Алексей Михайлович, давая им место возле себя.

Стеклянное окно было расчищено от изморози, а за окном, внизу, на Москве-реке ало пламенел дворец. Ледяная копия нового, начатого в прошлом году.

— Ай! — закричал Фёдор в восторге.

— Чего же «ай»? — засмеялся батюшка. — Лёд красный!

— Мастера исхитрились, — сказал Алексей, не чувствуя, что повторяет любимые слова отца.

— А мы пойдём туда? — прижался к батюшкиным ногам Фёдор.

— Отпустит мороз, пойдём.

Фёдор быстро глянул на брата и зашептал молитву.

— Вот бы такой камень найти! — сказала царевна Софья. — Прозрачный, но чтоб не таял.

— Да, — согласился Алексей Михайлович, пристально глянув на царевну. — Мастеров надо искать. Мастера всё смогут.

Поразила печаль в глазах дочери.

— Царевна ты моя! Господи, плачешь, что ли?

Слёзки так и закапали, покатились по круглому личику.

— Что с тобою?

— Растает...

— Не скоро, — утешил дочь Алексей Михайлович, отирая слёзы со своих щёк; растрогала.

К государю подошёл Фёдор Михайлович Ртищев.

— Ордин-Нащокин приехал. Известие из Царьграда.

Алексей Михайлович наклонился, поцеловал Софью в ясный лобик.

— Ты радуйся!.. Радуйтесь, детушки! Радуйтесь красоте... Мороз спадёт, вместе погуляем, полюбуемся.

Ордин-Нащокин ждал царя, не снимая шубы.

— Прости, великий государь, что тревожу в праздник... Гонец ко мне на порог, а я к тебе. Патриарха константинопольского Парфения ещё 11 ноября низвергли из сана и отправили в ссылку. Волю падишаха объявлял мультянский князь Радул.

— Слава Богу! — перекрестился Алексей Михайлович. — Отчего не раздеваешься, Афанасий Лаврентьевич? В моём доме ты всем в радость.

— Дозволь, государь, ещё сказать, — поклонился оберегатель посольских тайн. — 13 ноября в патриархи царствующего града Константинополя возведён гераклийский митрополит Мефодий.

Сказал, прикрыл глаза веками, поклонился царю до земли.

— Дозволь, великий государь, отбыть. Нынче будут мои люди из Малороссии.

— В праздник грех трудиться.

— Ох, государь! Не для праздника сии речи, но боюсь, боюсь... Великое неспокойство охватило многие украинские города... Не дремлют враги, не дают и нам дремать.

Трижды истово поклонился на иконы.

— Прости, великий государь! Нет большей казни, чем огорчать тебя, света. Застить лучи твои... Не могу, однако, и скрыть правду. Парфения, бывшего патриарха, турки умертвили...

— Господи! — побледнел Алексей Михайлович.

— Никаких подробностей не ведаю. Мои люди узнали о несчастье уже в дороге.

— Господи! — снова сказал Алексей Михайлович.

8

Тайный человек, приехавший к Ордин-Нащокину из резиденции гетмана Брюховецкого Гадяча, был добрым горожанином, а стало быть, противником казачьей грабительской власти.

— Пока есть казаки, — сказал он Ордин-Нащокину, начиная долгий доклад, — не быть миру на Украине. Казаки врага себе всегда найдут.

— А существует ли такая возможность — избавиться от казачества? — спросил оберегатель посольских дел и тайн. — И разве украинцы и казаки не одно и то же?

— Не одно и то же, — твёрдо ответил горожанин. — Крестьяне — овцы, мы, мещане, — дойные коровы, казаки — волки. Повадкой — волки, злобой — волки. За неделю, как я сюда приехал, две сотни Переяславского полка напали на Батуринский уезд, ограбили крестьян и мещан, ни единой хаты не пропустили. В городах да в сёлах молятся: послал бы белый русский царь воевод с войском, оградил бы нас, сирот, от разбоя. Казаки-то, правду сказать, разные бывают. В Миргороде все мещане в казачество записались, лишь бы не платить подати. Это одни казаки, а другие — волки — в Прилуках мещанам бороды поотрезали. Грозились: «Если не станете с нами заодно, жить вам, воеводе и русским людям до масленицы...» В Соснице, в том же Миргороде джуры Брюховецкого запретили мельникам хлеб в казну отдавать.

— Измену, что ли, затевает боярин-гетман? — устало спросил Ордин-Нащокин.

— Измена, господин, уже совершилась. В Чигирине была тайная рада. Сошлись к гетману Петру Дорошенко митрополит Иосиф Тукальский, монах Гедеон — Юрко Хмельницкий, человек от епископа Мефодия, человек Брюховецкого, старшины да послы крымского хана...

— На чём же Мефодий и Брюховецкий, уж такие лютые враги, стакнулись?! — нарочито изумился Ордин-Нащокин, пытая, сколь велика осведомлённость гадячского мещанина.

— Дочь Мефодия сосватана за племянника Ивана Мартыновича, — сказал мещанин. — Владыко Мефодий ныне в большой обиде на Москву. Отпустили его с собора без соболей. Кричал у себя в Нежине: ноги моей не будет в Москве! Лгал, будто ты, боярин, собираешь войско идти в Киев, во все украинские города, чтобы разорить их и пожечь.

— Бедный народ, у которого такие пастыри! В Малороссию я, верно, собираюсь. Приготовить пришествие великого государя Алексея Михайловича. Самодержец наш, тишайший молитвенник, хочет поклониться святым церквам древнего Киева, попросить благодати у киево-печерских чудотворцев... Было бы мирно, царь пошёл бы в Киев с одними духовными людьми, без воевод, без солдат. Но сколь мне известно, татары стоят под Чёрным лесом...

— На тайной раде в Чигирине решено: половина татарской орды с братом Дорошенко Григорием пойдёт на Польшу. А гетман Пётр с Брюховецким, с перекопскими мурзами грянут на русские украйны.

— Что же ещё говорилось на тайной раде?

— Дорошенко обещал крымским послам давать дань турецкому султану да крымскому хану. Юрко Хмельницкий, Гедеон этот, крест целовал: я-де все отцовские скарбы откопаю, дам плату татарам, лишь бы только не быть под рукой московского царя и под королём не быть. Собирается снять чёрное платье.

— Удалось ли тебе добыть какую-либо грамоту, уличающую Брюховецкого в двоедушии?

— Такой список есть, — сказал мещанин, — но нужно заплатить тому, кто рисковал головой.

— Деньги будут дадены и тебе, и твоему человеку. Хорошие деньги.

— Сколько?

— Пятьдесят рублей на двоих.

На стол Афанасия Лаврентьевича тотчас легло письмо Мефодия к Брюховецкому:

«Ради Бога, не оплошай. Как вижу, дело идёт не о ремешке, а о целой коже нашей. Чаять того, что честной Нащокин к тому привёл и приводит, чтобы вас с нами, взяв за шею, выдать ляхам. Почему знать, не на том ли и присягнули друг другу: много знаков, что о нас торгуются. Лучше бы нас не манили, чем так с нами коварно поступать! В великом остерегательстве живи, а запорожцев ласкай... Ими укрепляйся, да и города порубежные людьми своими досмотри, чтобы Москва больше не засела. Мой такой совет, потому что утопающий и за бритву хватается: не послать ли тебе пана Дворецкого для какого-нибудь воинского дела к царскому величеству? Чтобы он сошёлся с Нащокиным, выведал что-нибудь от него и дал тебе знать. У него и своя беда: оболган Шереметом и сильно жалуется на своё бесчестье. Недобрый знак, что Шеремет (Пётр Васильевич Шереметев, киевский воевода. — В. Б.) самых бездельных ляхов любовно принимает и их потчивает, а казаков, хотя бы какие честные люди, за лядских собак не почитает, да и с Дорошенком ссылается! Бог весть, то всё не нам ли назло? Надобно тебе очень осторожну быть и к Нащокину не выезжать, хотя бы и манил тебя. Мне своя отчизна мила: сохрани Бог, как возьмут нас за шею и отдадут ляхам или в Москву поведут. Лучше смерть, нежели зол живот. Будь осторожен, чтобы и тебя, как покойного Барабаша, в казённую телегу замкнув, вместо подарка ляхам не отослали!»

Ордин-Нащокин прочитал письмо, посмотрел на мещанина внимательно:

— За такое письмо получишь двести рублей... Украину надо спасать от нового кровопролития. — Снова посмотрел на мещанина внимательно. — От тебя не должно исходить слухов. Но сделай так, чтобы в городах узнали правду: царь идёт в Киев для молитв.

— Скажи мне, ясновельможный боярин, — поклонился мещанин. — Ты идёшь на Украину разве не для отдачи Киева королю?

— Моя подпись на Андрусовском договоре, а я слову — слуга... Великий государь не отдаст Киев.

Просиял малоросс.

А уже на другой день Афанасий Лаврентьевич принимал в Посольском приказе послов Войска Запорожского каневского полковника Якова Лизогуба да управляющего гетманской канцелярией Карпа Мокриевича.

Боярин и гетман Иван Мартынович Брюховецкий бил челом великому государю, просил помочь из казны на церковь Сорока Мучеников, строительство которой начато в Конотопе, на месте побоища. Выпрашивал две пушки на колокола. На духовенство жаловался: дай им денег — с четвёртой женой повенчают. Требовал прислать митрополита из Москвы, из местных никого не ставить, ибо это будет потачка двоедушию духовенства. Песни Иван Мартынович пел старые.

Боярин слушал казаков с лицом каменным, смотрел глазами пустыми. Лизогуб даже засомневался, слышит ли их Афанасий Лаврентьевич? Замолчал, но и тут не последовало никакого движения, ни глазами, ни губами.

— Жена покойного Богдана Хмельницкого приехала в Киево-Печерскую лавру с изменнической стороны, — упавшим голосом продолжал сплетничать посол Войска Запорожского. — Живёт в кельях, а с нею дочь полковника Гуляницкого, того самого, что служил изменнику Выговскому.

Афанасий Лаврентьевич выслушал и это молча, каменно.

— Гетман Иван Мартынович бьёт челом на государевых воевод. Они позволяют мужикам курить вино и продавать, кто сколько может. Вина теперь стало много, да хлеба мало. Пусть великий государь учинит: прикажет воеводам, чтоб запретили мужикам курить вино, а казакам сию привилегию пусть оставит.

Афанасий Лаврентьевич опять ничего не сказал. Лизогуб главную просьбу гетмана отложил напоследок, но теперь не знал, что и делать. Боярину всякая просьба казаков, как пустое место. Досадуя, гаркнул во всё горло:

— Гетман Войска Запорожского ясновельможный пан Брюховецкий бьёт челом великому государю! Пусть он, великий государь, послов крымского хана не слушает. Хан у царя мира просит, но то обман. Татары собираются напасть на города малоросские. Греческие купцы говорили Ивану Мартыновичу: турецкий султан повелел господарям молдавскому да валашскому идти войной на Украину. А в Торговице по ханскому указу, по просьбе изменника Дорошенко, деньги серебряные чеканят. С мусульманскими клеймами. Хотят всех казаков преклонить к басурманской мысли: со Стамбулом поведёшься — получишь серебро, с Москвой — медь.

Лизогуб умолк. Ордин-Нащокин подождал, не скажут ли ещё чего, поднялся, поклонился:

— Все ваши слова и челобития будут доложены великому государю.

С тем и отпустил казачье посольство.

В тот же день украинские дела были доложены Алексею Михайловичу с пылом, с жаром.

— Неужто запретишь мне совершить странствие к святыням киево-печерским, к мироточивым мощам дивных подвижников?! — воскликнул царь, огорчённый известиями.

— Государь, смилуйся! — Ордин-Нащокин прижал руки к груди. — Я молюсь, чтобы твой приход самодержца, пресветлого православного царя соединил бы Украину с Россией столь же крепко, как соединены в граните разные минералы. Увы, государь! Мне ведомо больше, чем мещанину из Гадяча. Стольник Телепнёв, отправленный сообщить гетману о твоём замирении с королём Яном Казимиром, отвёз боярину и гетману щедрое твоё царское жалованье и говорил ему великую похвалу, а у Ивана Мартыновича в ответ новые попрошайства, просит твоего царского указа о перемене города. Гадяч — место пустое, кормиться нечем.

— Господи! — вздохнул Алексей Михайлович. — Когда же кто-нибудь царя пожалует? Царь всем дай!

— Драгоценный свет наш! — у Афанасия Лаврентьевича даже голос дрожал от негодования. — Грешен, ненавижу я само племя казачье. Все эти просьбы для отвода глаз... У Брюховецкого была наитайнейшая рада с полковниками. Были на той раде нежинский Мартынов, черниговский Самойлович, полтавский Кублицкий, прилуцкий Горленко, миргородский Апостоленко, переяславский Райча, был и киевский — Василий Дворецкий. Спрашивал боярин-гетман у полковников, как выживать Москву из малороссийских городов. Полковники ему не поверили, так он крест целовал стоять едино. И полковники целовали.

— От кого же известно о сей тайне? — царь смотрел на своего оберегателя с изумлением.

— От Ивана Самойловича...

От огорчения и заботы расплывшееся лицо государя стало маленьким, голос звучал разобиженно:

— Неужто не быть мне в Киеве? Я теперь «Жития» читаю о преподобных киевских старцах. Дивные подвиги творили. Господь молитвы их слышал... В не больно далёкие годы, при царе Иване Васильевиче, ходил за пещерами инок Дионисий. На Пасху пришёл покадить святым гробам да и воскликнул: «Христос воскресе!» И был глас от всех святых тел: «Воистину воскресе!»

Алексей Михайлович поднялся из-за стола, подошёл к иконам, поцеловал образ Спаса Нерукотворного.

— Тоска, Афанасий Лаврентьевич. Если бы Господь позволил мне, грешнику, приложиться к мощам святого братства Антония и Феодосия — многие беды грядущие миновали бы Россию... и меня. Да вот копошится что-то в душе: не бывать тебе в Киеве!

Улыбнулся бодро, отстраняя рукою минутную слабость.

— Будет так, как Бог велит... Нынче указ подписал. Воеводой в Новгород едет Дмитрий Алексеевич Долгорукий. Долгорукий в Новгород, а мы с тобой, Афанасий Лаврентьевич, собрав дорожную суму, — в Киев.

— Господь милостив.

— Аминь! — согласился царь.

9

16 февраля 1668 года пришло в Москву известие об измене Ивашки Брюховецкого... Русской кровью умылся боярин-гетман. Совершилось злодейство 8 февраля, в день золовкиных посиделок на масленицу.

Гадячский воевода думный дворянин Юрий Григорьевич Огарёв пришел к гетману с полковниками на двор пожелать здоровья, узнать, нет ли каких срочных важных дел.

В дом воеводу не пустили, никто из челядников, из джур гетмана тоже не показался.

—  Что это у них за сонное царство? — удивился Огарёв.

Полковник-немец Яган Гульц показал, улыбаясь, на голову:

—  После блинов крепок сон.

—  Видно, тещин вечерок Иван Мартынович на славу отпраздновал, — предположил сотник Андрей Чуприянов.

—  Что это за масленица! — повел руками по сторонам Юрий Григорьевич. — Ночью и то мороза нет. У нас нынче снежные города ломают, а здесь снежка слепить не из чего.

Оттепель грянула на Богоявление, вместо крещенских морозов шли дожди.

— В Москву бы! — вздохнул Огарёв и кликнул денщика: — Никита! Постучи им ещё.

Никита поднялся на крыльцо, забарабанил в дверь кулаком. За дверью словно ждали этого стука. Дверь приоткрылась, выпустила карлу по имени Лучка.

— Гетмана нема, — сказал Лучка, хитро улыбаясь. — В церковь пошёл, пид гору.

— Никита! — приказал Огарёв. — Сбегай пошукай гетмана.

Немец Гульц озабоченно посмотрел на воеводу:

— Не понимаю. Нехорошо.

— Чего же хорошего? — согласился Огарёв. — Капризничает Иван Мартынович. Себя показывает. Что ни день — новая обида.

Андрей Чуприянов, прикрывая ладонью рот, шепнул:

— В курене люди. За нами глядят... Изготовиться бы.

— Нас в городе две сотни, а казаков три тысячи. Мы и ружья зарядить не успеем, — ответил Огарёв одними губами. — Вида не показывайте!

Беспечно переговариваясь, подождали Никиту.

— Гетмана в церкви нет! — доложил денщик.

— Что поделаешь, пойдёмте к обедне. Будем нужны Ивану Мартыновичу, позовёт.

Уходили со двора неторопко, а по спине мурашки бегали.

У себя в доме Юрий Григорьевич сказал полковникам и стрелецким начальникам:

— Была бы в городе хоть какая крепостёнка! Негде нам запереться. Ружья зарядите, но из хат не показывайтесь. Может, обойдётся.

Юрий Григорьевич был молод. На Васильев день разменял третий десяток. Жена его Авдотья Ивановна, дивная русская красавица, на Пасху собиралась отпраздновать шестнадцатую весну.

— Пошли к обедне, Авдотьюшка, — сказал воевода, оглядывая супругу тоскующими глазами.

— Что приключилось-то? — спросила Авдотья Ивановна.

— Слава Богу, пока всё спокойно. Золото сними с себя, а вот шубу надень самую богатую... В церкви не оглядывайся по сторонам. Будь, милая ты моя, истинной воеводшей.

Авдотья Ивановна перекрестилась на икону Иоанна Предтечи, сняла дорогие серьги, сняла ожерелья. Из колец оставила обручальное, шубу надела кунью.

Обедня шла своим чередом, когда прибежал к воеводе денщик Никита, шепнул:

— Гетман полковника Ягана к себе позвал, велел всем русским выходить из города.

— Где полковник?

— В воеводской, тебя ждёт.

Под смешки и ядовитые окрики казачек уходила воеводша из церкви.

— Слёз смотри не показывай! — шепнул Юрий Григорьевич.

Авдотья Ивановна удержала в себе бабью росу, а дома было уже не до слёз. Слуги собирали пожитки.

Полковник Яган Гульц заряжал пистолеты.

— Через час мы должны покинуть Гадяч, гетман приказал передать тебе: «Если вы, русские, из города не пойдёте, казаки побьют вас всех».

— А если пойдём, так не побьют, что ли?! — закричал Юрий Григорьевич.

— Гетман на иконы крестился. Говорил: от казаков задоров не будет, только выходите вон из Гадяча скоро и смирно.

— Что ж, собирайтесь, пойду погляжу гетману в честные его глаза.

На дворе Брюховецкого Огарёв застал толпу казаков. Сказал джурам, чтоб позвали гетмана. Казаки, бывавшие с Огарёвым не в одном ратном деле, отводили глаза. Скоро Огарёв остался на широком гетманском дворе с одним Никитой.

Наконец Брюховецкий показался. Постоял на крыльце. Спустился на одну ступеньку, на другую...

— Вон пошёл из Гадяча! — закричал, наливаясь досадой.

— Такова твоя служба великому государю? — спросил Огарёв тоже криком.

— Ко мне пришли из Сечи кошевой атаман да полковник Соха. Нелюбо, говорят, нам, что москали в украинских городах засели. Только и слышим: налоги плати. Много обид у казаков на русских.

— Хлеб-то чей едите? — спросил Огарёв.

— Довольно гутарить! Уходи, воевода, пока цел. Вот тебе мой сказ и указ.

Огарёв понимал — ничего уже не переменить, но не утерпел:

— Променял ты, Иван Мартынович, славу и жизнь — на позор и смерть.

Выступили обозом, держа оружие в санях.

Городские ворота были открыты. Полусотня немецких солдат полковника Ягана Гульца прошла беспрепятственно, а перед стрельцами ворота захлопнулись.

— Гетман икону целовал, клялся выпустить нас без крови! — закричал Огарёв.

— То его думка! У нас другая! — засмеялся громадный казак Иван Бугай и ткнул в Огарёва копьём.

Воевода от тычка увернулся, копьё вырвал, но казаки уже бежали со всех сторон. Из саней пальнули по казакам.

Схватка была жаркой, но короткой. Волки перед овцами широки, а брехнёт собака — хвост поджали.

Отхлынули.

Стрельцы отворили ворота, пошли, погоняя лошадей, Московской дорогой. Соединились с отрядом Гульца.

Недалеко ушли, дорогу преградила казачья засада, из города прискакали запорожцы полковника Сохи, а с ним вся гетманская дворня. Иван Мартынович решил как можно дольше таить измену. Да и поживиться казакам было невтерпёж.

Сотня стрельцов, полсотни солдат не устояли против тысячи казаков, пьяных от горилки и крови.

Человек тридцать всё же пробились, ушли в степь. Да только немногие из них добрались до России. Сотнику Андрюшке Чуприянову повезло.

Все начальные люди, вся приказная братия, бывшие при гетманской канцелярии, жёны, девки попали в плен. Огарёв получил по голове саблей. Добивать не стали, отнесли к протопопу. А вот над супругой его, над красавицей Авдотьей Ивановной, надругались всем городом. Сорвали шаль, убрус, водили простоволосую по городу, за косы драли... Какая-то Хивря позарилась на ферязь, содрала, как кору с липы. Старичок-казачок, безобразничая, ножом платье с исподней рубахой от ворота до пят расшил. Погнали страстотерпицу растелешённой на площадь, старым и малым на поглядки. Тут Иван Бугай, ради посмеху, подбежал к воеводше и давай ей груди лапами снизу подшлёпывать.

— Ух! — орал. — Ух! Горячи! С собой хочу взять.

Достал нож и отрезал грудь. С ладони на ладонь перекинул, собак свистнул да и кинул им. И ведь многим смешно было.

Унесли Авдотью Ивановну в богадельню.

Кто оплакал бедную? Кто отомстил за поругание, за кровь?

То была плата за мир, добытый Ордин-Нащокиным для России, Польши, Украины. Плата за мечту соединить славян в славянстве, в Христе, в разуме, в любви.

Взбесился дьявол. Перед Прощёным днём взбесился. Какое может быть прощение Содома и Гоморры, где женскими грудями собак кормят... Мало кто ужаснулся в Гадяче содеянным на масленицу. Загоревали в апреле, когда царские воеводы побили казаков под Почепом да под Новгородом-Северским, разорили сёла вдоль дороги на Трубчевск вёрст на двадцать, на тридцать... После чумового пира похмелье чумовое.

«Жалуясь на бояр перед вами, братьями моими, — закидывал на Дон свою изменническую сеть боярин Брюховецкий, — перед всем главным рыцарским войском, подаю вам к рассуждению сию вещь: праведно ли Москва сотворила, что с древними главными врагами православного христианства, ляхами, побратався, постановили православных христиан, на Украине живущих, всякого возраста и малых отрочат мечом выгубить, слобожан, захватив, как скот, в Сибирь загнать, славное Запорожье и Дон разорить и вконец истребить, чтобы на тех местах, где православные христиане от кровавых трудов питаются, стали дикие поля, зверям обиталища, да чтобы здесь можно было селить иноземцев из оскуделой Польши... Мы великому государю добровольно и без всякого насилия поддались потому только, что он царь православный, а московские царики, бояре безбожные, усоветовали присвоить себе нас в вечную кабалу и неволю, но всемогущая Божия десница, уповаю, освободит нас... Москва уже не русским, но латинским письмом писать начала. Города, которые казаки, саблею взявши, Москве отдали, ляхам возвращены, и в них началось уже гонение на православных... Прошу вторично и остерегаю: не прельщайтесь их несчастною казною, но будьте в братском единомыслии с господином Стенькою, как мы находимся в неразрывном союзе с заднепровскою братиею нашею».

Ту грамоту господин Стенька не получил. Сидел хозяином в Яицком городке, грабил татар, торговал награбленным с калмыками. Собирался весною погулять за морем, в Персидской земле.

Донские казаки без господина Стеньки Брюховецкому не поверили. И слава Богу. Изменник уж так пёкся о православии, что одновременно с письмом на Дон отправил в Стамбул к падишаху Магомету большое посольство: лубенского полковника Григория Гамалея, писаря Лавринко, обозного Безпалого — бить челом о вечном подданстве Османскому царству.

Бойня русских ширилась. В Новгороде-Северском пал вместе со стрельцами храбрый воевода Исай Квашнин. Смертельно раненный пулей, зная о судьбе Авдотьи Ивановны Огарёвой, хотел зарубить свою жену, спасти от зверства казаков, да слабеющая рука изменила, скользнула сабля по уху, по плечу да и выпала...

В Стародубе казачьи полковники Соха да Борона сняли голову с воеводы князя Игнатия Волконского, попали в плен прилуцкий воевода князь Загряжский, батуринский воевода Клокачев, глуховской — Кологривов, сосницкий — Лихачёв.

В Чернигове полковник Иван Самойлович осадил в замке Андрея Толстого. Киевский полковник Василий Дворецкий не смог взять Остера. Не удалось казакам побить русских в Переяславле, в Нежине. Отсиживались, нанося казакам чувствительные удары.

В измене нет правды, а потому плодит она множество измен и тонет всякий раз в крови. В своей крови.

Поляки безумию Брюховецкого возрадовались. Король Ян Казимир отправил в Москву гонца, обещая послать на казаков коронного гетмана.

Литовский гетман Михаил Пац предлагал союз, не стесняясь сильных слов:

— Надобно московскому царю и нашему королю, совокупя войска, высечь и выжечь всех изменников-черкас, чтоб земля их была пуста. Присяги своей они государям не держат, доброго от них не дождёшься. Поспешили за турецкого султана спрятаться, так до султана далеко. Царскому и королевскому величествам собак черкас нужно передушить как можно скорее.

От таких речей у Алексея Михайловича слёзы на глазах наворачивались. Жалел убиенных воевод, ужасался казачьим зверствам, но истреблять православных, пусть и виноватых, почитал за грех, какого не отмолить.

Шёл Великий пост.

10

Пасха выпадала ранняя. Вербное воскресенье праздновали в день Семи Мучеников 15 марта.

Вселенские патриархи принять участие в мистерии по русскому обычаю, может, и решились бы, но не всех же трёх сажать на ослю? Паисий и Макарий уступили честь, которая им представлялась сомнительной, Иоасафу и осеняли шествие из палат.

Впервые в праздновании участвовал царевич Алексей.

Верба в том году ради радости наследника была выбрана на диво, украшена на диво дивное. От изобилия больших, с райское яблочко, серёжек казалось — начинается снегопад, но летят с неба не снежинки — жемчуг.

Народ, глядя на вербу, ахал, балагурил:

— Вот из какой вербы нынче кашу-то варить! Невиданные серёжки!

— Верба-то бела, да бьёт за дела!

— Радуйтесь, мужики! Морозно! Яровые хлеба будут хороши. Верная примета.

— Господи! Птицы-то какие прилетели!

На вербу, на большие сучья, сажали ряженных птицами мальчиков. На головах гребешки, на руках крылья жемчужные, но стоило мальчикам развести руки, под крыльями пламенел оранжево-ярый огонь.

— Серафимы! Право слово, серафимы!

— Серафимы и есть. Уж как запоют, душа к Богу улетает.

Привели белю. На этот раз лошадка была выбрана невысокая, ради немощи святейшего Иоасафа, жемчужно-серая, в жемчужных яблоках — вербе под стать.

На налой, поставленный на Лобном месте, принесли огромную книгу в серебряном окладе. То было Евангелие.

Из храма Василия Блаженного, ведомые под руки, в драгоценных ризах Большого наряда, вышли царь Алексей Михайлович и его царственный сын, надежда, пресветлый наследник Алексей Алексеевич.

Дьякон Успенского собора начал чтение: «И когда приблизились к Иерусалиму и пришли в Виофагию к горе Елеонской, тогда Иисус послал двух учеников, сказав им: «Пойдите в селение, которое прямо перед вами; и тотчас вы найдёте ослицу привязанную и молодого осла с нею; отвязав, приведите ко Мне...»

Умолкла заворожённая Москва, слушая слова Евангелия от Матфея. С последними словами о въезде Христа в Иерусалим: «Сей есть Иисус, Пророк из Назарета Галилейского» — возликовали «птицы», сидящие на вербе. Их голоса были хрустальные, пронзающие душу:

— «Величаем Тя, Живодавче Христе, осанна в вышних, и мы Тебе вопием: благословен Грядый во Имя Господне».

Под чтение пятидесятого псалма: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие моё» архиереи кадили вербу, окропляли святою водою, а серафимы на ветвях повторяли священные слова:

— «Благословляется и освящается вайя сия окроплением воды сея священныя, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа».

Принесли стремянку, патриарх Иоасаф, поддерживаемый под руки, взошёл и сел на белю. Узду под губою взял патриарший боярин Никифор Беклемишев с одной стороны, а с другой — патриарший казначей. За повод взялись седой, как праотец, боярин князь Никита Иванович Одоевский, наследник престола Алексей Алексеевич и сам государь.

Запели хоры, шествие двинулось. Стрелецкие дети пошли метать под ноги государю, осле и вербе, которую везли следом, алые сукна, бархаты, кафтаны, веточки вербы.

Иисусу Христу устилали путь в Иерусалим ветками вайи, пальмы. В России одна верба успевает расцвести к Вербному воскресению. Всё лучшее — Господу. Верба ещё и помягче пальмовых жёстких листьев, а серёжки — как слёзы. Вход в Иерусалим — праздник, да впереди Страстная неделя. Голгофа.

Повод узды был длинный, и царевич, подавшись чуть в сторону, видел отца в профиль.

Мало кто знал: шапка Мономаха впрямь тяжела, чуть не в два пуда. Золотые бармы, унизанные драгоценными каменьями, солнце-риза, золотая цепь власти — не всякие вериги столько тянут. Но отец шёл, исполненный величия, всякий его шаг — шаг самой государыни-России, царственный, самодержавный. В осанке и намёка нет, какое это терпение — Большой царский наряд. Багрянородно нёс золотую ношу свою, видел детей, устилавших путь, дарил каждого светом царских глаз. Встречался взглядами с людьми, стоявшими по пути. Со стрельцами, с простолюдьем. И у всякого от царского привета поднималась в груди волною любовь.

Каждый бывший на площади имел право на эту любовь к своему царю, к своему царству.

«Господи! — трепетал Алексей Алексеевич. — Смогу ли я хаживать по сукнам да бархатам, как отец ступает, аки по облакам?»

Были и недобрые быстрые взоры. О них душа спотыкалась, будто о камни.

Отец знал об этих взглядах. В Успенском соборе, всходя на своё царское место и ставя возле себя сына, посмотрел ему в глаза участливо:

— Не очень тяжела твоя риза?

Алексей улыбнулся, и Алексей Михайлович благодарно тронул рукою сыновье отрочье плечико.

11

Пошли чредой праздники. 22 марта Пасха. Великий день пришёлся на святых мучеников Василия Анкирского, замученного Юлианом Отступником, Дросиду, дочь императора Траяна, саму себя крестившую перед казнью, русского праведника Василия Мангазейского{52}, девятый год причисленного к лику святых.

Христосуясь с отцом, царевич Алексей сказал, проливая радостные слёзы любви:

— Батюшка! В нынешний светлый день хвалит тебя перед Господом преподобный Василий Мангазейский, убиенный яростью сребролюбца. Благословенно время царства твоего, ведь столько явлено святых мощей.

— Да хранит юный юного! — Алексей Михайлович обнял ненаглядного сына. — Закажу в Оружейной палате написать для тебя икону Василия.

У праздничного стола были в тот день все три патриарха. По их просьбе Симеон Полоцкий повторил речь, сказанную от имени кир Паисия и кир Макария на Рождество, речь во славу книжности и школ:

— «Аще взыщите, даст предвечная мудрость до сердца благочестивого самодержца таково хотение, еже училища построити и учителя стяжати в сём царствующем богоспасаемом граде Москве».

Уважен был и русский патриарх. На его восшествие Симеон Полоцкий сочинил двенадцать виршей. Половина из них была прочитана за пасхальным столом.

Красное слово дорого стоит. Получил Симеон десять аршин зелёного атласа да сорок соболей ценою в шестьдесят ефимков.

Пасха — радость. Великий государь пожаловал стрельцов и стрелецких начальников боевого полка Юрия Алексеевича Долгорукова. Головам стрелецких приказов было дадено по пятьдесят вёдер вина да по десяти полтей ветчины. Полуголовам награда в полы. Сотникам — по семь вёдер вина да по полтю ветчины.

Храбрые крещёные жидовины — сотники Пётр Рагозин, Моисей Мордвинов, Степан Фрязинов, Абросим Лежнев — получили сверх того по ефимку.

Великая милость была оказана в Светлый день Павлу Потоцкому. Тринадцатый год жил в плену. Царь женил его на Елене Петровне Салтыковой, дочери бывшего начальника Приказа Малой России. Был крестным его сыну Фёдору, будущему примасу Речи Посполитой. Ради праздника даровал великий государь ясновельможному пану Потоцкому полную волю: христосуйся и поезжай с миром на родину.

Хорошая Пасха получилась.

Через день, 24 марта, Алексей Михайлович справил свои именины. Алексей, Божий человек, пришёлся в тот год на страстной вторник, вот государь и перенёс праздник на неделю, на вторник же.

Апреля в первый день — другие именины, государыни-царицы Марии Ильиничны. Ангелом-хранителем её была блаженная Мария Египетская. Сорок девять лет пребывала святая в одиночестве в пустыне, ходила нагая, ибо одежда её истлела, а питалась чем Бог пошлёт — кореньями да воздухом.

Федосья Прокопьевна Морозова явилась поздравить государыню, а за стол просила не сажать, покаялась потихоньку:

— Свет мой Мария Ильинична! Приняла я на себя, грешница, обет постничества. Позволь держать слово перед Господом, да благословит тебя, заступницу нашу, святая Мария, ангел пустыни.

Обняла царица приезжую свою боярыню, призналась:

— Много я думала о земной жизни ангела моего, Марии Египетской... Уж такой была злой любодеяцей! Даже в Святую землю отправилась не ради молений Животворящему Кресту, но ради плотских утех с корабельщиками да с паломниками... А Богородица иную стезю ей у Господа вымолила... Как рожаю нового ребятёночка — Марии молюсь. Не дано ей было познать радость материнства, меня же благословила счастьем в полную меру.

Сказала и прикусила язык: у Федосьи-то Прокопьевны, у красавицы, от старого мужа — одно дитя.,. Несчастная сестрица, покойница Анна, с пустым чревом жизнь прокоротала.

Попраздновал — помолись.

4 апреля царь с царицей ходили в Новодевичий монастырь, а 17-го опять праздновали: день ангела Симеона Алексеевича.

В наступившие наконец будни Алексей Михайлович занялся хозяйством. Указал, чтоб из житницы, в которой завёлся затхлый дух, продали сто четей ржи по двадцать шесть алтын четыре деньги за четь, а не станут покупать, так за те же деньги отдавать по две чети. Велел управляющему, если затхлый дух не истребится, известить о том без мешканья.

Отправил гонца в Ростов ярославский: пусть полковник Иван Сторм наберёт в целовальники на соляные заводы Ростова и Переславля охочих добрых мужиков из бобылей, но может брать и семьянитых, обнадёживать государевым жалованьем. Целовальник на соляном промысле — хранитель весов.

На том указе о целовальниках рукою Алексея Михайловича приписано: «Посадским людям в целовальниках быть не велеть».

Радуясь весне, занимался Алексей Михайлович садами, отдавая многие приказы Фалентину Фалентинову, доброму своему садовнику. Но больше всего пришлось заниматься корабельными делами. Скорые кремлёвские приказания исполнялись дурно.

Коломенский кабацкий голова Шуров, с которого надлежало получить пятьсот рублей, объявил с большим запозданием: «Денег нет! К корабельному делу дать нечего!» Марселис не сыскал у себя на тульских заводах ни векш, ни подъёмов; мастеров для производства этого заказа у него тоже не обнаружилось.

Алексей Михайлович затребовал векши и подъёмы в Пушкарском приказе, пушкарям приказал сковать якоря. Нытье подняли — того у них нет, сего нет, кузницы и горны малые, якорей сковать невозможно...

Даже пеньки не могли найти на канаты: ни в Смоленске, ни в Дорогобуже, ни в самой Москве.

Пришлось государю входить во все дела. Писал каширскому воеводе, в Ямской приказ — чтоб подводы под всякие грузы были непременно; к коломенскому епископу — отпустить в Дединово канатных и бечевных мастеров. В Коломну Кутузову о безостановочном содействии корабельному делу, о присылке в Дединово кузнецов, якорных мастеров, парусных швецов, всего, что нужно.

К рязанскому воеводе, в Пушкарский приказ — о кузнецах же, в Оружейную палату — о посылке в Дединово токаря. К Марселису — с выговором, с приказом тотчас дать железо, в Большой Приход — о покупке в Москве тысячи пудов отборной пеньки, к иноземцам — Бахру и Быхлину — о подъёмах. Кто-то исполнял повеления на четверть — коломенский епископ, имея тридцать двух канатников и бечевников, выделил восьмерых. Кто-то приказа совсем не исполнил — в Оружейной палате токаря вдруг не нашлось... Но мельница молола и намолола наконец.

26 мая распорядитель корабельного строения дворянин Полуехтов донёс великому государю из Дединова: «Корабль на воду спущен, доделывается на плаву, а яхта, бот и шлюпки поспеют в скором времени».

12

Ордин-Нащокин, не доверяя дьякам Новгородской чети Дохтурову и Голосову, корабельное дело перевёл в Посольский приказ, да только недосуг ему стало искать сверх заготовленного леса ещё сто двадцать сухих брёвен в десять саженей длиной, в девять вершков толщиной, менять на корме орла на льва, искать машину для подъёма щеглов — так по-русски называются мачты.

Афанасий Лаврентьевич готовил великое посольское деяние.

Он пригласил в Курляндию, в Митаву, для заключения торгового союза северных стран полномочные посольства Речи Посполитой, Швеции и в качестве посредника — курфюрста бранденбургского.

Таких съездов ранее в Европе не бывало. Русский канцлер возводил проблемы торговли в достоинство первостепенных государственных забот, может, более значительных, нежели проклятые вопросы войны. Чтобы торговать, нужно иметь товары, нужно эти товары производить, а значит, работать. Не убийство, но работа — вот достойное, естественное божеское дело людей.

Торговля, соединяя царства и народы общими заботами, обещала покой городам и весям. Тайный умысел съезда впервые был добрым: война становилась невыгодной.

Алексей Михайлович благословлял своего оберегателя посольских дел: торговый договор между бывшими многолетними неприятелями подвигнет все три царства к заключению вечного мира. А у вечного мира — и вера, и надежда с любовью. Надежды у Алексея Михайловича были немалые: польская корона почти уже сирота. Отречение короля Яна Казимира ожидалось на первом же сейме.

Корона Ягеллонов была для русских государей вечной морокой[58].

На дворе стоял май. Ночью в кремлёвских садах соловьи уж так славили ненаглядных соловьих — возревновал государь к дивным тем посвистам, любил царицушку свою до зари.

Пробудился, посмотрел, а Мария Ильинична заря и есть. Румяная, юная, губы улыбаются, словечко какое-то ласковое складывают.

Ожидая поутру для спешных тайных дел Афанасия Лаврентьевича, все усы поглаживал, дивуясь соловьиной ночи. Хмурился, суровел, настраивая себя на царственное, брался «Куранты» читать[59]. Афанасий Лаврентьевич возобновил сии позабытые было рукописные саженные свитки для немногих глаз о заграничных вестях.

Скользил по строкам, пока не наткнулся на известие о пребывании посольства Потёмкина в Париже. За гостиницу в Байоне с русского посла запросили пятьдесят ефимков да ещё пятьдесят ефимков за стол из девяти рыбных блюд. Благоразумный Пётр Иванович от такого гостеприимства отказался, разбил палатки. Наконец пришло время аудиенции в Сен-Жермене, посол поднёс королю булатную саблю, соболей и горностаев. Отношение к посольству сразу переменилось. Потёмкина приняли Вильрия, Лион, Кольбер. Договорились о торговле. Французы просили разрешения на проезд купцов в Персию, но у Потёмкина полномочий заключать такие договоры не было, предложил отправить посольство к великому государю.

Сообщалось также: русские послы были в театре, смотрели «Амфитриона» Мольера.

— А у нас-то послам театра нельзя показать, — подосадовал Алексей Михайлович. — Никто и не надоумит театр завести!

На появившегося оберегателя посольских дел глянул сердито, Афанасий Лаврентьевич шею вытянул, глаза скосил в «Куранты»:

— Потёмкин и Румянцев посольство достойно держат! — взял под защиту своих людей. — В грамоте на твоё государево имя французы титул написали неполно. Тогда Потёмкин отказался от обеда с маршалом де Больфоном. И маршал тотчас грамоту велел переписать. Потёмкин ради такой дружбы подарил маршалу свою соболью шапку.

— Впрямь молодец Пётр Иванович! — согласился государь, думая, как бы сказать оберегателю о театре.

Ордин-Нащокин начал докладывать наитайнейшие посольские известия от посланника Акинфова.

— По совету литовского референдаря пана Брестовского Акинфов был у радетелей твоего величества, у коронного подканцлера бискупа хелмского Андрея Ольшанского, у канцлера литовского Христофора Паца, у воеводы люблинского Яна Рея. Ольшевскому и Пацу соболей подарил, Рея обнадёжил. Все эти ясновельможные паны склонны избрать в короли государя Алексея Алексеевича. Коронный канцлер тоже не противник. Твёрдо не говорит, но за соболей выкажет примерное дружество.

Алексей Михайлович тихонько вздохнул, глянул на оберегателя обидчиво: ещё до восшествия на престол Яна Казимира желал изведать тяжесть польской короны на своей голове. Спросил:

— Сколько их, охотников до польской шапки?

— Охотников тайных — множество, — сказал Ордин-Нащокин, нечаянно уязвив государя. — Но рассчитывать на корону всерьёз могут четверо. Придворные их величества Яна Казимира желают видеть на престоле Речи Посполитой герцога Конде. Однако, полагаю, что французская партия после отречения короля сильно убудет. Есть сторонники лотарингского герцога Карла. Шведская партия и курфюрст бранденбургский станут выкликать пфальцграфа нейбургского. Убеждён: у Алексея Алексеевича сторонников больше. Нынче они сильнее других — гетман литовский Михаил Пац, канцлер Христофор Пац, коронные канцлер и подканцлер, бискуп хелмский, многие воеводы. Надеюсь, Павел Потоцкий, помня твои милости, тоже за царевича горой встанет... Курфюрста бранденбургского, придя в Митаву, я перекуплю.

Алексей Михайлович нахмурился:

— Шведская партия, французская, литовская, но ведь и польская должна быть! У шляхты большинство голосов.

— Об этом хорошо написал твоему величеству гетман Михаил Пац: «Нынче твои царские войска посланы на казаков. Так пусть эти войска далеко не отходят от границ Речи Посполитой. Во время избирательного сейма люди, радетельные твоему величеству, будут надёжнее и смелее, зная, что русские войска близко».

Алексей Михайлович, покряхтывая, поёрзал на своём удобном лёгоньком креслице.

— Афанасий Лаврентьевич!

— Слушаю, великий государь.

— Ты вот что! — глянул быстро, зарделся. — Ты не подумай чего... Уж очень близка корона-то... Грех на сторону отдать. Вся война, вся беда наша со стороны Польши... Не молод ли Алексей-то Алексеич?.. Не прельстятся ли паны ради зрелых лет каким-нибудь герцогом?.. Раскинь и ты умом своим мудрым. Многое ведь провидишь. Может, мне самому... за корону-то... ухватиться?

Афанасий Лаврентьевич похолодел. Молчание затягивалось.

— Ты правду скажи, — в голосе царя дрожало нетерпение.

— О таком государе, как твоё царское величество, только Бога славить, — истово сказал Ордин-Нащокин. — Да ведь ты — столп православия. Папёжникам-полякам сие хуже смерти.

— Эх, Господи! — вырвалось у Алексея Михайловича. — Когда в поход-то свой изготовишься?

— 26 мая можно бы и ехать, коли будет на то твоя государева воля.

— На Карпа и Алфея? На апостолов от семидесяти?.. С Богом. Сам тебя буду провожать. Великое дело затеяно.

Дверь вдруг растворилась, вошёл Фёдор Михайлович Ртищев.

— Прости, великий государь! Несчастье — Илья Данилович помер.

Все трое перекрестились.

— К царице пойду, — сказал Алексей Михайлович. — Что за напасти? От похорон сестрицы не опамятовалась, а теперь — родной батюшка.

Государыня Мария Ильинична прильнула к супругу, как голубка к голубю.

— Покинул нас Илья Данилович.

— Царство ему небесное. Святитель Алексий, чудотворец и заступник наш, встретит ныне батюшку, к Господу отведёт...

Мария Ильинична плакала без голоса, заливая слезами плечо родного своего, Богом данного, любимого...

Обедню Алексей Михайлович с Алексеем Алексеевичем стояли у раки святителя Алексия в Алексеевеком храме Чудова монастыря. Именины старшего сына, но из головы не шёл Илья Данилович, да ведь и как было не думать о покойном. Только, грехи тяжкие, самое несусветное вспоминалось. Было дело — палкой колотил тестя за алчность... Дураком называл...

Невольно взглядывал на сына, неприязненно ища в нём родственные черты деда. Шея у Алексея была тоненькая. Лебедёнок! Как на такой шее удержится золотая королевская шапка?

Служил обедню антиохийский патриарх Макарий. Паисий был у гроба Ильи Даниловича в церкви Преподобного Сергия на подворье Троицкого монастыря.

На отпевание царь и наследник прибыли с патриархом Макарием. Приехал Иоасаф. Удостоился Илья Данилович великой благодати: три патриарха отпевали.

— Грешен перед тобою, Илья Данилович! — покаялся царь над гробом тестя. — Лёгок я был на грубое слово, обижал тебя, забывая, что ты отец мне, дед наследнику, царевичам и царевнам. Прости, заступись за нас, грешных, перед Господом.

Помянул о суетном, а суета тут как тут, свинья свиньёй.

На границу в Севск на смену Юрию Алексеевичу Долгорукому послал князя Григория Семёновича Куракина, а товарищем, вторым воеводой, — стольника князя Петра Ивановича Хованского. Летами Пётр Иванович был молод, да норовом под стать батюшке своему. Начал местничаться, не поехал в полк. Давно ли, кажется, князь Жирово-Засека был бит батогами за сию дурость? Не унимаются.

Приказал везти князя Петра в крестьянской телеге до самого Севска, а там выдать головой князю Григорию Семёновичу Куракину.

На проводах Ордин-Нащокина та же дурость. Отказался быть почётным приставом у оберегателя большой царской печати и посольских дел стольник Матвей Степанович Пушкин.

Алексей Михайлович указал отвести Пушкина в тюрьму, но тотчас отпустить, велеть явиться на Красное крыльцо для проводов великого посольства.

Пушкин указа не исполнил, сказал Башмакову:

— Нащокин передо мной человек неродословный, молодой. Не могу я иначе службу государю служить. Зело болен.

Ложка дёгтя не испортила бочки мёда. Проводы получились величавыми.

Великий государь со всем синклитом, с духовенством, с патриархом Макарием по правую руку, со святейшим Иоасафом по левую провожал Афанасия Лаврентьевича, великого посла, от Успенского собора за Тверские ворота до Страстного монастыря Пресвятой Богородицы.

Патриархи совершили молебствие. Государь облобызал на прощание Афанасия Лаврентьевича, подвёл к патриархам и, кланяясь, просил ежедневных молитв, чтоб дело, за которым отправляется оберегатель посольских дел, совершилось во славу Троицы, ради радости православных христиан и на посрамление варварских племён.

— Святейшие предстоятели наши! — воскликнул Алексей Михайлович, подводя к патриархам и другого посла, Ивана Афанасьевича Желябужского, а за ним дьяка Горохова, — Благословите сподвижников боярина Афанасия Лаврентьевича, ибо едут совершить деяние, какого в России испокон веку не бывало.

Патриархи вручили послу чудотворный образ Спаса Нерукотворного, а государь, приняв от Иоасафа икону Пречистой Богородицы Путеводительницы, благословил ею Афанасия Лаврентьевича и послов и сказал им последнее напутствие:

— Давно ли мы встречали сию икону здесь, на этом месте? Потеряна была Путеводительница наша в бою князем Иваном Андреевичем Хованским, обретена же мирно, посольским деянием. Пусть же не меч, но слово да любовь станут отныне оружием нашего царского величества. Ступайте и совершите.

А потом придвинулся к Афанасию Лаврентьевичу и шепнул:

— Семян добрых не забудь приглядеть. Дивные растения увидишь — денег не жалей. Привези.

Под колокольный звон двинулось посольство по Смоленской дороге. Посол ехал верхом, не оборачиваясь, дабы не спугнуть счастья. Улыбался, вспоминая последнюю напутственную просьбу самодержца.

13

Ордин-Нащокин с благословения патриархов отправился на запад искать для царя Алексея Михайловича мир и жизнь, а на юге царства, на православной Украине, торжествовали война и смерть.

Митрополит киевский Иосиф Тукальский много раз в тайных письмах предлагал Ивану Мартыновичу Брюховецкому булаву всей Украины. Дорошенко-де ради единения казацких сил готов сложить клейноды власти, уступить истинному гетману столицу Богдана Хмельницкого казачий город Чигирин.

Но стоило Ивану Мартыновичу сделать дело — побить московских воевод, растоптать доверие русского царя, как от Дорошенко приехал сотник не с бунчуком и булавой и даже не с грамотой — с наскоро нацарапанной цидулкой: привези булаву, поклонись, получишь по смерть Гадяч с пригородами, а не то...

Брюховецкий чуть не помер от ярости: надули! Митрополит надул. Шпионы доносили: левобережные полковники, свои, ненавидя гетмана за его боярство, а теперь за поклоны султану, готовы перейти к Дорошенко. Не раз перекрестился Иван Мартынович, что успел приобрести дружбу запорожцев. Во все города были посланы отряды сечевиков с правом быть в этих городах хозяевами.

Ободрили татары. В Гадяч для принятия присяги падишаху Магомету IV явился с сильным отрядом крымских татары мурза Челибей.

Челибей поднёс гетману халат и саблю. Брюховецкий одарил мурзу рыдваном с упряжкой лошадей, двумя персидскими коврами, двумя русскими девками.

Челибею подарки понравились, но затребовал заплатить за будущую службу своему отряду. На семь тысяч золотых червонцев раскошелился Иван Мартынович. Купил у татар защиту от Дорошенко и от русских.

А русские наседали, возвращали город за городом. Жители приходу московских воевод радовались, запорожцы вели себя со своими кровными единоверцами хуже татар.

Держал Брюховецкий совет с Челибеем, с полковниками запорожцев Чугуем, Сохой, Бороной. Решили собрать войско, чтобы изгнать русских воевод.

К жене своей, к княгине Долгорукой, Иван Мартынович выказывал во дни своей измены всяческое презрение: угождал запорожцам.

Перед походом затосковал, пришёл к супруге попрощаться, повиниться.

— Прости меня, Богом данная! Быть гетманом — не быть хозяином своей жизни. В Москве царю угождал, нынче перед турками спину гну, перед казацкой чернью. Благослови меня, жена, на ратное дело.

— Против русских?

— Да хоть и против русских! Что тебе до них? Ты — моя половина.

— Бог тебе судья, Иван Мартынович, — сказала княгиня. — Не о победе твоей, твои победы все позади, о тебе молиться буду. Господь даст, не сделаешь меня вдовою.

Сняла с себя золотой крестик, надела на Ивана Мартыновича.

— Да убережёт тебя твоя вера!

Войско гетмана и Челибея, не пройдя ста вёрст, расположилось лагерем близ Диканьки на Сербином поле. Здесь Иван Мартынович решил подождать своих полковников.

Вдруг вместо полковников явились посланцы Дорошенко — десять сотников. Сказ их был короток:

— Положи, гетман, булаву, знамя, бунчук. Отдай пушки да и ступай себе в Гадяч или на все четыре стороны.

Брюховецкий приказал заковать сотников в цепи, гнать в Гадяч пешком.

— Не показывал бы ты, Иван Мартынович, своего норова, — советовали сотники. — Завтра на Сербином поле будет Пётр Дорофеевич.

И Пётр Дорофеевич не заставил себя ждать. Полки Дорошенко появились рано утром.

Брюховецкий приказал войску построиться, послал гонца к Челибею. Но казаки россыпью двинулись встречать братьев с правого берега.

— Мы за Брюховецкого стоять не будем! От него доброго не дождались. Дождались войны да кровопролития.

Татары кашеварили, показывая казакам Дорошенко, что их дело сторона.

Пётр Дорофеевич стал в полуверсте от шатра Брюховецкого. Послал за гетманом сотника Дрозденко.

Иван Мартынович сидел в кресле, ухватясь рукою за крестик жены: Бог карает изменников изменой. Страха не было. Иван Мартынович знал — вот он, его последний час. Сидел удобно, вздрёмывая.

Дрозденко вошёл в шатёр с пятью казаками.

— Пошли к Петру Дорофеевичу!

Брюховецкий не пошевелился.

Дрозденко ухмыльнулся, схватил Ивана Мартыновича за руку, чтоб сбросить с кресла.

Запорожский полковник Иван Чугуй со всего маху пырнул сотника дулом мушкета в бок. Дрозденко рухнул на пол, казаки, бывшие с ним, выскочили из шатра и тотчас вернулись со свирепой толпою казаков.

Брюховецкого поволокли к Дорошенко. Пётр Дорофеевич сошёл с коня, спросил:

— Ты зачем в своих письмах поносил меня непристойно?

Иван Мартынович молчал.

— Ты зачем булавы не положил, когда тебе добром говорили?

И на это сказать было нечего.

— Ты гетман не только без оселедца, но и без головы.

Дорошенко взял коня за повод, пошёл прочь.

Кинулись на Ивана Мартыновича казаки, ободрали одежды и уже голого били, кололи, топтали...

Чугуй с запорожцами прибежали на выручку, но казаки встали стеной и не пустили.

К Чугую подошёл Дорошенко.

— Не вини меня, сечевик! Я Ивану Мартыновичу не желал смерти.

Начался всеобщий грабёж гетманского обоза и шатра. Вскоре все были пьяны. Явилась мысль, подсказанная запорожцами, кончить и другого гетмана. Толпа двинулась к шатру Дорошенко, но Пётр Дорофеевич, узнав о пьяном сговоре, загородился бочками с горилкой.

Пока казаки управлялись с зелёным змием, Дорошенко, не испытывая судьбу, отъехал со всею старшиной, с верными казаками на край обоза.

Утром было похмелье и раскаяние.

Дорошенко приказал подобрать тело Брюховецкого, отвезти в Гадяч.

Похоронили Ивана Мартыновича в церкви, которую он сам же и построил. Тоже ведь страстотерпец.

14

День проводов антиохийского патриарха Макария, назначенный на 5 июня, приближался. Алексей Михайлович приказал Дементию Башмакову, чтоб подьячие Приказа тайных дел объездили все богатые московские дома: пусть патриарх изведает русское гостеприимство полной мерой.

Подношения потекли как из рога изобилия, изумляя Макария и его свиту.

А жизнь шла своим чередом.

29 мая Москва отпраздновала именины царевны Феодосьи Алексеевны. От её имени Макарию поднесли иконку в золотом окладе да две дюжины простых русских икон, высоко ценимых за благодать и за красоту на всём святом Востоке.

31 мая прощальный обед для святейшего гостя дал патриарх Иоасаф в Крестовой палате.

Макарию дарили саккосы, митру, священные сосуды из серебра, иконы и кресты.

4 июня великий государь ходил развеяться в Коломенское и здесь узнал новость от царицы: затяжелела.

Проводы Макария совершались, как и назначено было, 5-го, с великими почестями, с наградами и дарами.

От своего подворья до Грановитой палаты Макария везли в открытой царской карете — людям на радость, под дивное пение царских певчих.

Первую встречу патриарху устроили на паперти Благовещенской церкви. Встречал и говорил ему благодарственное слово боярин, князь, наместник астраханский Иван Семёнович Прозоровский.

От паперти до Красного крыльца и вверх по крыльцу стояли в цветном платье жильцы. Хоры пели не умолкая, покуда Макарий шествовал к Грановитой палате. Здесь патриарха ждала вторая встреча. Приветствие говорил боярин, князь, наместник костромской Яков Никитич Одоевский.

Третья встреча была в дверях царского дворца. К Макарию вышли ближний боярин князь Никита Иванович Одоевский да дьяк Приказа тайных дел Дементий Башмаков.

В Грановитой палате патриарху сделали четвёртую встречу. Величал святейшего грузинский царевич Николай Давыдович, внук царя Теймураза, а в товарищах у него был Богдан Матвеевич Хитрово.

Певчие дивно пропели прокимен: «Кто Бог велий яко Бог наш? Ты еси Бог творяй чудеса».

О пришествии антиохийского патриарха святейшего кир Макария объявил самодержцу всея России боярин, князь, первый воевода царства Юрий Алексеевич Долгорукий.

Великий государь сошёл с трона, благословился и предложил патриарху сесть.

Посидели.

Царь надел шапку Мономаха и ради исключительного почтения к святому Востоку и к святейшему Макарию говорил ему слово благодарности в шапке. Когда на царе венец, он молчит.

Макарий произнёс ответную речь, облачился в епитрахиль, в митру. Алексей Михайлович подошёл к патриарху, снял шапку, преклонил голову. Святейший Макарий покрыл государя омофором и произнёс молитву.

Потом был пир, и великий государь, отпуская Макария в дивный город Дамаск, наградил святейшего за его труды на соборе ста двадцатью пятью сороками соболей ценою в шесть тысяч рублёв.

6 июня, помолясь в храме Михаила Архангела, патриарх Макарий взошёл на струги, поплыл под колокола по Москве-реке. Остановился в Новоспасском монастыре, благословил братию, получил от архимандрита Иосифа икону в серебре, двадцать ефимков, хлеб, рыбу, вино, квас. Здесь простился с патриархом Павел Крутицкий. Подарил на прощание святейшему икону в серебряной ризе да отрез зелёного атласа.

Следующую остановку Макарий сделал в Симоновом монастыре. Получил икону, обложенную серебром, десять ефимков, богатый корм. Ночевал и молился в Данилове монастыре — получил икону, хлеб и наконец-то поплыл из Москвы под парусом и на вёслах.

9 июня струги патриарха пристали в селе Коломенском. Здесь была служба и новые дары от государя — восемь сороков соболей ценой в четыреста ефимков.

Полнилась казна Макария и дальше. В Никольском монастыре на Угреше со святейшим простились патриархи Иоасаф и Паисий. От игумена Макарий получил икону в серебре, хлеб, свежего осётра. В Коломне епископ пожертвовал антиохийцам серебряный золочёный кубок, икону в серебряной ризе, вишнёвую камку, зелёный атлас, пять золотых, а жители города подарили иконы, хлеб, вино, яства. Голутвинский игумен дал Макарию икону в серебряном окладе да пять ефимков. В Рязани от архиепископа Илариона казна Макария пополнилась образом в серебре, чётками, золочёным кубком, лазоревым атласом, зелёной камкой, пятьюдесятью золотыми, связкой соболей да обитыми золочёной кожей креслами. Рязанцы дали патриарху водки, пива, мёду да земляники.

Господи, хорошо получать!

Да не благословило небо деяний Макария в Москве. Уже в Астрахани просил святейший Алексея Михайловича возместить убытки, понесённые в дороге. В те поры лукавил, но русский царь от просьбы не отмахнулся, не отмолчался. Сообщил Макарию: в казне пустота, деньги розданы войску, пошли на выкуп пленных. «Однако ж мы, великий государь наше царское величество, с христианского нашего государского милосердия, — писал царь своей рукою, — послали к вашего блаженству нашей царского величества милостыни триста золотых червонных да соболей на семьсот рублёв».

Щедро заплатил Алексей Михайлович за низвержение патриарха Никона, за проклятие староверов.

Надеялся обрести мир в Церкви и в царстве, но суд восточных патриархов будто копьём пронзил православное царство, разболелась русская душа — раскололась. Кто за правду стоял, за нерушимую святость отеческих преданий — тот остался в дураках. Умных да сметливых в сто раз больше. Но «умные» свою награду получили полной мерою.

Был Макарий, патриарх антиохийский, зело умён, а потому и вельми угоден царю земному, ибо, думая о мзде, потакал всем неправдам. Увы! Увы! Небесный царь к потатчикам кривды немилостив.

Богатство, вывезенное Макарием из России, пошло прахом.

15

А Никон всё тешил себя водружением каменных да деревянных резных крестов. Сообщал земле, небу и всякому прохожему человеку: здесь оно, место заточения Никона, Божиею милостью патриарха. Здесь он, неправедно низверженный. Бога молит.

В первый год жизни в Ферапонтове опальный властелин не желал знать, что это за земля, что это за вода кругом, ожидал перемены. Уповал на отходчивое сердце Алексея Михайловича. Но царь, получив из Ферапонтова желанное прощение и благословение, оставил всё, как есть. Тогда Никон посмотрел вокруг себя, и земля, которую он называл с тоскою Белоозерщиной и которую вознелюбил ещё по дороге сюда, показалась ему дивным творением Господа.

Теперь Никон знал: озеро перед монастырём, на котором вырос его рукотворный крестообразный остров, вовсе не Белоозеро, а Бородавское. Позади монастыря ещё одно — Павское.

Трудно смиряясь с судьбою, признал-таки, что монастырь, поставленный отшельником Ферапонтом двести семьдесят лет тому назад, одетый в камень стараниями преподобного игумена Мартиниана и его преемников, благолепен красотою храмов, а росписями, пожалуй, не знает себе равных. Хороша была Благовещенская церковь, высокая, с тремя ярусами кокошников, с удивительно соразмерным, хотя тоже очень высоким, барабаном, ребристым куполом, над которым была ещё и маковка, державшая крест. Как ни сопротивлялся ум, душа поборола неприязнь к темнице и признала сию темницу истинным светом. Старейший собор во имя Рождества Богородицы, поставленный в 1490 году по благословению ростовского архиепископа Иоасафа Оболенского, был первой каменной постройкой на Ферапонтовой горе. Храм поднимался к небу ярусами. Вид его был испорчен пристроенными галереями, ризничной палатой, церковью Мартиниана, но смотрелся стройно — корабль, плывущий по небесам.

Расписал Рождественский собор дивный Дионисий с сыновьями Феодосием, Владимиром, с иконниками старцами Паисием, Митрофаном, Мисаилом Коником, Иваном Дермой да племянниками Иосифа Волоцкого Досифеем и Вассианом, будущими архиепископами.

Монастырский народ рано поднимается, братская молитва возносится ко Господу ещё затемно, до солнца.

Никон полюбил приходить в храм Рождества, когда было в нём пусто.

Дивное духовное созерцание жизни Пресвятой Богородицы начиналось с паперти. По обе стороны портала на драгоценной сине-голубой лазури стояли два золотых ангела. По левую руку грозный воин с мечом, с хартией, по правую — молитвенно склонённый, пишущий в столбец имена входящих в Дом Господа и Матери Его.

Над дверьми роспись делилась надвое стрелою портальной арки. Слева — ложе матери Девы Марии праведной Анны. Рядом с нею праведный Иоаким. Служанка, подносящая воду, четверо других служанок, купающих новорождённую Марию. Справа умилительная сцена ласкания родителями сладко спящей дочери.

Чаша сердца переполнялась любовью к младенчеству Марии, ко всем младенцам мира, в душе поднимались, трепетали дивные всполохи воспоминаний, уже таких неясных, таких счастливых, о своём младенчестве.

Половину грехов прощает Бог человеку, когда просыпается в человеке дитя.

В храме с первых шагов взор устремлялся к свету, к горе купола, к Пантократору[60].

Бог в этом храме не царил недоступно в вечности, в высших мирах, но спешил из сияющей лазури неба к любимейшему, к самому неспокойному творению Своему, к человеку. От стремительного движения воздуха иссиня-голубой гиматий поверх пурпурного хитона вздымался волной, лицо, нимб, Евангелие — сияли, как золото. Свет этого золота падал на коричневые волосы, и такая Божественная мощь исходила от образа — трепетала душа: се есть Дом Господа.

В барабане невидимый Престол Творца мира поддерживали шесть небесно-синих архангелов. Трое были в синих же одеждах, ещё один — в сине-зелёных, и только двое — в золотисто-жёлтых и оранжево-рябиновых.

Под барабаном в круглых медальонах благословляли прихожан праотцы и дивная праматерь Ева.

На парусах были написаны евангелисты. И здесь лазурь.

Чудилось: не в храм ты пришёл, а в мир, где видимы светлые силы и где небо живое.

В конхе, в полукруглой раковине алтарной абсиды, Никона изумляла красота Богоматери с младенцем на троне. Светлое золото ликов, тёмное золото нимбов, густой пурпур царственных одежд и опять-таки небесная лазурь. По сторонам от Богородицы стояли коленопреклонённые ангелы, и самому не терпелось пасть ниц, повторяя за Дионисием его лазурную молитву.

Приближался день преставления преподобного Ферапонта, и Никон, храня в душе затеплившийся огонёк воскресшей детской любви, отстранил от себя всякую суету.

Ходил на службы в отведённую для него церковь Богоявления над Святыми воротами со смирением. Ворота, узкие стрельчатые шатры над воротами, державшие небольшие золотые купола двух церквей, были построены всего девятнадцать лет тому назад. Обе эти церкви, Богоявления и Ферапонта, никак не разделялись.

Между стенами, одна из которых занята иконостасом, пространства всего-то сажень. Молились, стоя цепочкою.

Никон иного храма для себя не требовал. Построив братский корпус на двадцать пять келий, он соединил его крыльцом с храмом Богоявления, и храм этот стал его домашней церковью.

В канун праздника Никон пошёл перед обедней в храм Рождества, в лазурь Дионисиевых молений.

Душа откликнулась на бесхитростную благодать «Рек благочестия». На сводах, держащих купол, Дионисий написал сказ об учении святых отцов. Святителя Василия Великого — на южной стене, Григория Богослова — на северной, Иоанна Златоуста — на западной. Под лазурным небом струились лазурные реки. Над каждою рекою трон, на троне с развёрнутой хартией — святитель. Люди черпали из рек воду кубками, чарками, опустившись на колени, припадали губами к живительному, неисчерпаемому потоку.

— Дивуешься? — услышал Никон голос.

У стены на низенькой скамеечке сидел старец.

— Дивуюсь.

— Я пятьдесят лет здесь, а не напился досыта. Вот какая наша Одигитрия! Господи! Изумруды так не светят, как рубашонка на младенце. Строго Заступница глядит, строгие глаза, да рука благословляет! Благословляет наш путь. «О тебе радуется» люблю. Была бы лестница, ушёл бы в эту лазурь, не обернувшись ни разу.

— Мы все туда идём.

— Все ли?.. Горько мне: мало людей видели храм Дионисия. Сподобившийся уходит отсюда просветлённым.

— Не расскажешь ли мне, брат, о жизни преподобного Ферапонта? Полгода здесь, а спросить было не у кого.

Старец улыбнулся.

— Коли спросил — смирился... Отче Ферапонт молится о тебе... Из волоколамских он, из рода Поскочиных. Постригся в Симоновом московском монастыре сорока лет от роду. Постригал его преподобный Фёдор, племянник преподобного Сергия Радонежского. В сии края ушёл отче Ферапонт с преподобным Кириллом{53}.

— Это я знаю. А здесь когда преподобный Ферапонт обосновался?

— Тому назад уж триста семьдесят лет будет... Десять лет здесь прожил. Белозерский край был во владении можайского князя Андрея Дмитриевича, сына Дмитрия Донского. Забрал князь Андрей нашего игумена. Слышал о монастыре на Лужку? На Москве-реке? Отче Ферапонт ставил. У нас храм Рождества Пресвятой Богородицы, и на Лужку храм Рождества. Там и похоронен отец наш.

— Спасибо, старче.

— Ты бы поберёгся, — сказал вдруг монах.

— От кого?

— У тебя один супостат.

— Да кто же?

— Твоё святейшество.

Никон вдарил посохом об пол и пошёл из храма: помешали побыть с Дионисием наедине.

На паперти поклонились ему до земли трое крепких молодцов, глаза смелые, лица властные.

— Тебя ждём, святейший!

Истово было сказано. Никон опёрся на посох, соблаговоляя выслушать странников.

— Мы к тебе, святейший, от казачества. Слово у нас наитайнейшее.

— Моя тайна — Бога молить, — сказал Никон, взглядывая на казаков из-под бровей.

— Смилуйся, господин великий!

Казаки принялись отвешивать поклоны. Никон же краем глаза увидел, что за ним приглядывают не как всегда, а втройне. Мимо пробежал монашек, стрельнув глазами. Объявились двое с мётлами, да не мели, чтобы слышать.

— Приходите в мою келью, — Никон перекрестил казаков и пошёл прочь с бьющимся сердцем: не забыл народ своего патриарха. Казакам вот понадобился.

Казаки явились в келью перед всенощной вдвоём.

— Где же третий ваш товарищ? — спросил Никон.

— Пошёл за казаками.

— Да сколько же вас?

— Не много, святейший. А сколько, мы не считали. Поболе двух сотен — помене четырёх.

Никон испугался. Спросил, сдерживая сердцебиение:

— Как зовут вас, скажите?

— Он — Федька, — показал казак на товарища. — Меня Евтюшкой кличут. А пришли мы к тебе от донского атамана Степана Тимофеевича Разина.

Степан Тимофеевич гулял за морем, но его тайные атаманы растеклись по России, подбивая народ восстать на бояр, на дворян, на всех дармоедов. Искал своих донской атаман среди гонимых: в Соловецком монастыре, в Заволжье у староверов, среди инородцев — мордвы, чувашей, татар, башкир... Особо надеялся умный атаман на Никона. Казачья вольница без благословения Церкви — для народа пугало. Если святейший патриарх Никон, страстотерпец, униженный царём, оскорблённый боярами, будет с казаками, то и весь народ будет с казаками.

Дела земные совершаются врозь, да небо их соединяет в одно, и тогда открывается человеку высшая воля.

За день-два перед появлением казаков Никон получил письмо от митрополита иконийского Афанасия. Сострадавший Никону архиерей, претерпевший за преданности святейшему, за правду — опалу и заключение, сообщал: в Москву привезена грамота константинопольского патриарха, благословляет собрать новый собор, решить дело Никона по правде, вернуть ему монастыри, которые он сам построил и для которых остаётся истинным наставником.

Новый собор сулил возвращение к великим делам, к строительству царства благодати на земле. А казаки... Если удастся уберечь их от войны, станут они доброй силой. Его силой. Глядишь, и самодержец присмиреет.

— Что же хочет ваш атаман от меня грешного, низвергнутого из сана, заключённого в дальнем монастыре? — Никон переводил глаза с Евтюшки на Федьку и на своего человека, на Флавиана.

— Дозволь говорить тебе как на духу, с глазу на глаз, — сказал Евтюшка.

— Флавиан! — Никон поднял руку и указал на казака Федьку: — Возьми его и выйди.

Когда казак и монах вышли, Евтюшка поклонился Никону трижды, стал перед святейшим на колени.

— Этак вот велено мне звать тебя в оный час на Волгу. Да будешь патриарх по-прежнему, благословишь казачье вольное войско, а войско, служа твоему святейшеству, отведёт тебя в Москву на твоё государево, на патриаршее место.

Будто фимиамом дохнуло на Никона, но ответ его был строгим:

— Двое вселенских бродяг пришли и прогнали меня из стольного града, а теперь пришли свои бродяги и обещают вернуть то, что дал и взял Господь Бог... У пристава моего, у Наумова, спрашивали, согласен ли отпустить меня, святейшего патриарха, казаковать?

— Казаковать, господин, тебе не придётся. Будешь служить Господу в Астрахани. Пристава твоего теперь опрашивать нам недосуг. Вот когда грянет оный час, придём в монастырь за тобою, тогда и спросим.

Никон понял: дело затевается нешуточное. Сказал казаку тихо, гневно:

— Неужто твой атаман готов поднять руку на царя, на помазанника Божия?!

— О царе промеж нас разговора не было, — признался казак. — Разговор о боярах был. От бояр, изменников православия, нет ныне воли на Руси.

— Ну что ж! Выслушай, казак, твёрдое моё слово: Господь вёл меня и привёл на Анзерский остров, и был я в великом послушании у старца Елеазара. Господь указал — и прибрёл я на речку Виленку, жил полтора года один, как зверь, да по воле Небесного Отца был призван в игумены на Кож-озеро, а через три года — в архимандриты московского Новоспасского монастыря, а ещё через три года — в митрополиты новгородские. Я не сколько-нибудь — три года спустя поставлен был милостию Божией в патриархи. Знай: быть мне там, куда Иисус Христос перстом ткнул. Казаки — народ вольный, но перед Богом вольных нет. Хотите быть живы и здравы — не перечьте Господнему провидению, но исполняйте его.

Евтюшка перекрестился, понял: в ответе Никона отказа нет. Поднялся.

— Благослови в дорогу, святейший.

— Далека ли дорога твоя?

— Пойдём на Соловки по обету. Но коли будет тебе какое утеснение, только подай нам весть, опростаем тебя отсюда. Пристава твоего тоже с собой заберём.

Благословись, попросил:

— Не лиши молитвы твоей товарища моего, Федьку. На саблях, на пиках не ведает себе равных. Добрый казак.

Никон позвонил в колокольчик. Флавиан вернулся вместе с Федькой. Благословляя рубаку, Никон надел на него крест с частицами мощей, Евтюшке дал серебряный и пригоршню медных монет для других казаков.

Растревожили пришельцы святейшего. Понеслись в голове картины одна другой свирепее.

Встала перед глазами белая стена над Красной площадью, зубчатая, а промеж зубцов — пики, на пиках головы бояр-ненавистников: Стрешневы, Милославские — от мала до велика, весь Приказ тайных дел... На Фроловской башне, на самом верху, на колу — сам! А под ним — наушник его, Лигарид, жидовин, предатель-иуда...

Ярость пыхнула, но тотчас и сошла. До слёз стало горько: ни Анзеры, ни пустынничество на Виленке, ни посвящение в архиерейство, в патриархи не избавили от покушений сатаны на бессмертную душу.

Никон трижды плюнул перед собою, а горечи не убыло.

Алексей-то Михайлыч — самодержец-то! — самим появлением на свет Божий обязан молитвам отца Елеазара. Царь Михаил, страдая от бездетства, на Анзерах нашёл молитвенника, угодного Господу. Елеазар вымолил наследника.

Вспомнилась Никону гора Голгофа. Его это была гора, между двух океанов, Небесным и Ледовитым. Всякий раз, потрясённый величием творения, под незаходящим солнцем летом, среди тьмы зимой всходил он на гору с благословения преподобного Елеазара. По тысяче поклонов на каждом молении клал, ежедневно прочитывал всю Псалтирь, каноны Иисусу Христу, Богородице...

По сей день горевал святейший о расставании с Елеазаром. Недружно расстались. Не по-христиански. Слава Господу, что послал при жизни преподобного почтить Анзерскую пустынь. Больше чем за полгода до преставления дивного наставника своего удалось увеличить жалованье братии: по пуду ладана в год, по три пуда воска, по пять вёдер церковного вина, по четыре четверти пшеничной муки на просфоры, строителю и каждому иноку по рублю. Сие жалованье выхлопотал от царя. От себя посылал Елеазару по два рубля да по рублю братии.

«Господи! — вспомнилось. — Да ведь я на Новый год на серебряные оклады к иконам семь фунтов серебра им отвалил, да сверх того двести пятьдесят рублей на храм, каждому брату по осётру, преподобному два рубля и белугу...»

Никон открыл сундук с книгами, с хартиями. Нашёл список с рукописи Елеазара, прочитал, где открылось: «Однажды по своему обыкновению я совершил в келии краткую молитву Исусову и полагал поклоны, а потом стал читать молитву ко Святой Богородице, говоря: «Пресвятая Госпожа Владычице, Богородице, спаси меня грешного!» — и вот внезапно является предо мною Пресветлая Богородица, в сиянии славы, имея три светлые звезды — одну во главе и две на раменах[61]. Царица Небесная произнесла: «Елеазар, не переставай призывать Меня в своих молитвах, и Я буду помогать тебе до исхода души твоей».

— Помоги же мне ныне, святый наставник мой! — воскликнул Никон и велел позвать Палладия, привёзшего письмо иконийского митрополита. Просил рассказать, какими слухами тешат себя сплетники в Москве.

Палладий призадумался.

— Жил я на Кирилловом подворье, святейший, среди монахов... С мирскими мало виделся... Говорили, будто боярыня Морозова и сестра её княгиня Урусова прилежны к старой вере. Царь на них сердит, да царица не даёт в обиду.

Никон подул в нос: не понравилось известие.

— О конце света говорят! Дескать, коли антихрист явился в мир в шестьдесят шестом году, Страшного Суда надо ждать со дня на день.

— Совсем сбесились!

— Сбесились, святейший. Ныне в Москве жизнь бешеная. О Стеньке Разине говорят. Скоро, говорят, явится на Москву, всех праздных побьёт до смерти.

— Стенька Разин? — переспросил, изумившись, Никон.

— Стенька Разин... Ещё сказывают: царь зело сокрушался по тебе, осуждённом, хотел воротить, да нашептал ему на тебя Фёдор Ртищев... И ещё сказывают, перед отъездом патриарха антиохийского Макария собирались архиереи и говорили о тебе. Смута-де не кончается потому, что ты близко ныне живёшь. Надобно тебя, света нашего, сослать в дальний монастырь, в Карелы, в Анзеры, на Кож-озеро или ещё в какую-нибудь дебрь.

— Что же медлят?! — Никон сглотнул ободравший горло комок.

— Царь не дал согласия. Собор тот был на Евпсихию, 9 апреля... — Палладий вдруг хлопнул себя по лбу. — Про Иоиля чуть не забыл. Сам он мне сказывал, своими устами: Богдан Матвеевич Хитрово просил заговорить звёзды, чтоб быть у великого государя первым боярином.

— Кого просил, толком говори!

— Иоиля, кого же ещё. Старец-то ему в ответ: такие дела твоя супруга мастерица обстряпывать. А жена-то у Хитрово литовка-чернокнижница.

— Иоиль твой сам чернокнижник! — буркнул Никон.

Палладий всплеснул руками:

— Говорил он мне, святейший, говорил о тебе со слезами. Святейший Никон-де меня не любит, колдуном зовёт, а я перед Богом чист. Умею немножко звёзды считать да пути их складывать, так то дело твёрдое — учёное. И ещё сказывал: ради науки великий государь звал его к себе наверх, царицыну сестру Анну лечить, да нельзя было помочь. Алексей-то Михайлович велел жить старцу в Чудовом монастыре, от себя поблизости, и, помня царскую милость, Иоиль отказал Хитрово, не посмел очаровать великого государя.

Палладий увлёкся, говорил хоть и понизив голос, но со страстью и вдруг увидел: святейший спит.

Переглянулся с Флавианом. Тот кивнул головою, показал на дверь. Палладий поклонился спящему, поклонился Флавиану и ушёл, ступая бесшумно, не поколебав даже воздуха.

Никон тотчас открыл глаза.

— Собирайся, Флавиан, в дорогу. Завтра, под шумок, ухода твоего Наумов сразу не приметит... Пойдёшь в Москву, скажешь от моего имени: «слово и дело» о зломыслии... Ртищева.

— Святейший! — удивился Флавиан. — Палладий о Хитрово вроде говорил?

— О Хитрово? — Никон призадумался, медленно поднял глаза на Флавиана: — Ты ослышался. О Ртищеве. Иди-ка теперь почивать, а ко мне позови Памву. Письмо государю напишу. Да благословит нас преподобный Ферапонт.

И Ферапонт благословил: за полночь вернулся из Иверского Валдайского монастыря служка Яковлев. Привёз саккос, унизанный жемчугом, митру с алмазами, патриаршью зелёную мантию.

— Поспел-таки к празднику! — возрадовался Никон.

Молитвами преподобного Ферапонта пришествия начались с утра. Архимандрит Иосиф, игумен Афанасий, келарь Макарий, всё монастырское начальство, пристав Наумов, сотник Саврасов явились за благословением.

В храм Рождества Иосиф и Афанасий вели Никона под руки, величали святейшим: то был отзвук на письмо иконийского митрополита о грядущем соборе.

Никон не сплоховал. Шепнул своим — принесли саккос, митру, облачение. Облачили в патриаршие одежды под умильные слёзы иноков и прихожан.

В храме оказались ещё и гости: половина Евтюшкиной ватаги. Были тут и братья-немтыри. Немилосердная судьба привела их в храм Дионисия с казаками, но шли они на Соловки с чистой совестью. Намучились в миру, дали обет очиститься в монастыре послушничеством, а потом, коли Бог благословит, постричься. Отмаливать было чего.

Никон казаков благословил, благословил братьев, но сказал Евтюшке и Федьке строго:

— Странничество ваше в Соловецкий монастырь достойно похвалы. Помолитесь обо мне, грешном, в Анзерской пустыни, ступайте не мешкая, тотчас. Преподобный Ферапонт присмотрит за вами в дороге.

Сказано было громко, и казаки смирились, ушли.

Пристав Наумов служил Никону, как пёс.

После литургии святейший пригласил монастырское начальство и власти отобедать в своих кельях. Это был уже второй после Пасхи торжественный стол.

Никон угощал вином из царских погребов и первую чашу пил за здоровье великого государя. Наумов удивился серебряным приборам:

— Откуда что взялось!

— Прислал старец Ефрем по моему запросу, — с усмешкою ответил Никон.

— Ефрем? Какой Ефрем? Неужто Потёмкин, строитель Кириллова монастыря?

— Строитель.

Наумов руки к небу воздел: Никон для Ефрема Потёмкина — антихрист.

Уже в самом конце обеда, когда осталось помолиться, пристава вызвали из трапезной. Вернулся с пунцовыми щеками.

— Сердись не сердись, святейший, но твоего служку Яковлева велено мне заковать в цепи и тотчас везти на Кубенское озеро.

— Чьё повеление?! Откуда? — взъярился Никон.

— Из Приказа тайных дел.

— Башмаков! Башмаков! Неймётся терзать меня злодею. В сердце клевать. Ах, коршуны, коршуны!

Праздник померк. Наумов ушёл исполнять строгий спешный приказ.

Иосиф, Афанасий, Макарий простились с Никоном почтительно, но покинули келью торопливо. Да только часа не минуло, как пришлось им явиться к патриаршим кельям с великой озабоченностью.

Опальный патриарх сказал «слово и дело». За отсутствием Наумова власть представляли сотник Саврасов и его стрельцы.

Никон объявил: великого государя собираются очаровать злые чернокнижники, а может, уже и очаровали.

— Да кто же такие?! — спросил сотник.

— Люди, к царю вхожие! Имена их в письме написаны. Отрядите без мешканья подводу, добрых провожатых, и пусть скачут в Москву скорым обычаем.

Тут вдруг выступил келарь Макарий:

— Тебе, опальному, подвод нельзя давать. Дали бы, да указ великого государя не велит.

Сотник Саврасов, опасаясь за государево здоровье, взял сторону патриарха. Тогда келарь приказал конюшни запереть, а вдогонку за Наумовым послал гонца на самом быстром скакуне.

Никон вскипел, проклял келаря и запёрся с Памвою в келье, сочинял царю письмо о ведовстве... Богдана Матвеевича Хитрово. Ртищева в покое оставил. Когда письмо было готово, кликнул к себе сотника со стрельцами и приказал взять лошадей силой. На конюшне получилась большая ссора, дело дошло до замятии, но тут прискакал человек Наумова:

— Лошадей не давать! Никого из монастыря не выпускать!

Ещё через полчаса явился сам Наумов, кинулся на Саврасова да на стрельцов с ослопом:

— Увижу, кто поедет, — убью!

— Так ведь у патриарха «слово и дело»! — возразил Саврасов.

— А у меня есть великое дело на самого патриарха! — ярился Наумов. — Вот с этим делом и поедут в Москву, к великому государю.

На конюшню пришёл Никон, сказал сотнику и стрельцам:

— Наумов заодно с государевыми злодеями. Идите пешком в Кириллов и сообщите моё «слово и дело» воеводе.

— Никому за ворота не сметь и шагу ступить! — Наумов пищаль на Саврасова направил. — Сей же миг заковать опального Никона в железо! Поставить у его кельи семикратный караул!

Заковали. Поставили у дверей кельи семерых стрельцов. Со «словом и делом» на бывшего патриарха, о приходе к нему людей вора Стеньки Разина отправились в Москву двое гонцов.

О Господи! Не излечила Никона от суеты святая лазурь Дионисия.

Продержал его на цепи Степан Наумов с неделю. А когда цепь снял, Никон, укоряя монастырь и всех его насельников, ежедневно сам носил себе воду из колодца, сам колол дрова, изнемогая над свилеватыми пнями. Прихожане видели эти труды, крестились, вздыхали.

Но никто не ведал, не чувствовал, не догадывался, что пришли на Русскую землю времена не мирные, красные.

16

В какую сторону ни погляди, одно и то же: белые пески под зелёными ползучими травами. Деревья, как местный народец, встречаются редко, корявенькие, низёхонькие, а силища в этих коряжках неимоверная, уж так держатся за берега, никакому ветру не вывернуть, разве что с самой твердью. Река без весел несёт, небесной масти — серебро серебряное.

Дьякон Фёдор лежал на корме лёгонького струга, дивуясь незаходящему солнцу. Углядел было лес вдали, а стрельцы смеются:

— Ходячий твой лес.

И верно, ходячий. Ближе подплыли: олени.

Ни единой избы за две последние недели не встретили. Воистину — пустыня.

Башенки Пустозерска, вставшие на краю земли, обрадовали стрельцов. Налегли на вёсла, в протоку вошли, волны от стругов в берега заплескали.

— Думал, уж не туда куда-то гребём! — признался сотник Чубаров. — Оно хоть и знаешь дорогу, а всякий раз берёт жуть, когда ни дыма тебе, ни трубы.

Фёдор тоже заволновался. Не оттого, что конец воле, — тюрьма впереди.

Вёз он Аввакуму и товарищам его новость: в Холмогорах встретил царских людей, шли ружьями обращать праведных соловецких иноков в окаянную московскую неправду.

Городок манил, а ближе не становился. Пришлось пристать к бережку, спать у костра под стоны гнуса.

Пустозерск встретил дождём, но сотник Перфилий Чубаров не поторопился искать убежища под крышей. Подождал, пока власти выйдут к нему навстречу.

Здоровья прибывшим желал сотник Гаврила Артемьев. Для Фёдора указал пустой дом. О присылке ещё одного узника в Пустозерске знали.

— А тюрьмы-то нет, что ли? — удивился Чубаров.

— Нету. Строить некому. Я ещё зимой посылал к ижемцам да к устьцилемцам, чтоб прислали строителей, чтоб лес пригнали, из чего тюрьму строить, да ижемский целовальник отделался от нас челобитной: лето-де короткое, все люди на промыслах, некому тюрьму строить.

Фёдор не успел хорошенько поглядеть на Пустозерск. Дом, отведённый ему, был неподалёку от ворот.

Изба огромная, пустая. В углу печь, по стенам лавки. Божница с иконой преподобного Германа Соловецкого. Стол.

— «Те, которых весь мир не был достоин, скитались по пустыням и горам, по пещерам и ущельям земли», — сказал Чубаров словами апостола Павла, оглядев жилище, и поклонился Фёдору: — Благослови меня, страстотерпец, в обратную дорогу.

Фёдор перекрестил сотника:

— Благодарю тебя и благословляю со всеми воинами твоими! Служили вы службу прямо. Ни зла, ни лиха не было мне от вас.

Простился Фёдор со своими дорожными стражами, а новые, пустозерские, тоже люди православные, службу царю служащие, но и о душе своей, о вечной жизни, пекущиеся. Накормили с дороги, напоили, дали ветхий тулуп — на одну полу ложись, другой укрывайся.

Лёг Фёдор поспать с дороги, да только задремал, дверь тихохонько отворилась, и в избу вошли Аввакум, Лазарь, Епифаний.

— Вот опять мы вчетвером, аки крест Господний! — сказал Лазарь, целуя Фёдора. — Да благословит Господь тюрьму нашу!

Помолились, сели слушать московские новости, но Фёдор рассказал не о Москве — о встрече в Холмогорах стряпчего Игнатия Волохова со стрельцами, идущего на Соловки. Пустозерские страстотерпцы известию не устрашились, но обрадовались.

— Плохи дела у никониан, коли на веру отцов ополчились с ружьями, — просиял Епифаний.

Аввакум же обнял всех троих, придвинул головы соузников к своей голове и сказал:

— Соединил нас Господь не ради совместной смерти, но ради жизни вечной. Покуда дышим, покуда славим Исуса Христа и Богородицу, будем же пастырями, ибо получили посохи наши высшим промыслом. Нет у нас ныне храма, где могли бы петь славу Творцу миров, но слово с нами, а слово родит любовь, не оставим пасомых на поругание злоумному антихристу...

Аввакум встал, перекрестился на икону соловецкого старца Германа:

— Ныне мы, Божьей благодатью, видим и слышим друг друга. Не станем терять попусту не только часа, но даже единого мгновения. Обсудим, как нам жить, чему учить духовных детей наших в горестные лета пришествия антихриста в мир.

Епифаний, кротко улыбаясь, достал из-под рясы крест, ладно вырезанный из дерева, длиною в пядь.

— Деланьем срамлю поганца! Прими, Фёдор. — Повернул крест обратной стороной, отодвинул заднюю стенку. — Сие — для писем: домой ли, нам ли о себе чего сообщить, коли строгости пойдут...

— Я ныне письмо патриарху Иоасафу наново переписал, — сообщил Лазарь. — О соблазне раздумался. Уж лучше пастырям надеть на шею ослиную упряжь и вращать жёрнов мельничный, нежели, служа дьяволу, соблазнить хоть единого человека, верующего во имя Исуса Христа.

Аввакум поцеловал руку старцу:

— Сам Господь тебя ведёт. Сам Господь! Помните, как спрашивали нас, искушая, архимандриты Филарет Владимирский, Иосиф Хутынский, Сергий Ярославский, истинная ли Церковь восточная, православная? Я отвечал: Церковь-то истинная, а догматы церковные никонианские, записанные в новопечатных книгах, — во всём противны книгам пяти первых патриархов: в вечерне, в заутрене и в литургии...

— Я тоже говорил подобное, — сказал Лазарь. — Церковь наша истинная, а в ней совершаемые тайны смутны есть.

Епифаний вздохнул:

— И меня искушали. Сказывал я архимандритам: Церковь была истинна, ныне же смутилась Никоном, врагом Божиим, и еретиком и жидовином старцем Арсеном Греком{54}.

Аввакум поднял руки, желая говорить важное:

— Все мы на том стоим: Церковь истинная, да во чреве-то церковном ложь завелась. Беда! И тем беда злее, что антихрист не муха, а рой мушиный.

— Верно, — сказал Фёдор. — Обольщение многообразно, пестро, колеблет землю и потрясает основание Церкви, погубляя в душах православных христиан всякое богоподобие. Верно, отче Аввакум: познать суть обольщения едино, что сберечь истину. Вы о том мучаетесь, и я тоже покоя не знаю и обо всём этом написал ещё до казни... Мне язык резали на Болоте, 25 февраля, на другой день после первого и второго обретения главы Иоанна Предтечи.

— Господи! Слава Тебе! — воскликнул Аввакум. — Забрал царь ваши языки, боясь глаголов честных и праведных, а Бог новые вам даровал... Это ли не чудо? Это ли не знамение правды нашей?

— Почитай нам своё писание, — попросил Лазарь.

— Почитай, — радостно закивал головою Епифаний.

Фёдор достал из шубы своей, из потайного кармана плотно свёрнутый столбец. Сказал Аввакуму:

— Когда писал, о тебе думал, авва, с тобою разговаривал душой. Ну, слушайте. Вот чего намыслил я, страдая о церковной немочи. «Антихрист же — это спадшая с неба утренняя звезда, зовомый дьяволом тёмный и помрачённый языческий бог, творец и создатель всякой злобы, всякому благу противник».

— Звезда-то, говоришь, утренняя? Папёжники её Венерой зовут, а иные Люцифером, — сказал Аввакум, но рукою сделал знак Фёдору, чтоб продолжал чтение.

— «Попущением святого Бога то ангельское сияние, — Фёдор произносил слова внятно, ясно, косноязычия ухо не улавливало. Поднял перст, повторяя: — ...то ангельское сияние, которым обладал он на небесах, вернётся к нему вновь, и вновь заразится он гордостью — первоначальным своим недугом, и богом себя назовёт, и надменно обратится к Вышнему, и святых Вышнего оскорбит, и принизит смиренных, и возвысит гордых, и изрыгнёт злую горечь мучительства, чтобы ею пречистый Владыка искусил весь мир, чтобы объявились избранные и показались бесчестные, иначе говоря, чтобы одни достигли смерти, другие жизни, если сподобит нас Господь Бог преодолеть смерть и обрести жизнь через Его неизречённую милость и молитвы Пречистой Его Матери, Преблагословенной Владычицы нашей Богородицы и Вечнодевственной Марии и всех святых. Аминь».

— Ангел водил твоей рукою, Фёдор! — воскликнул Аввакум.

Как вода в роднике светла, так и слово твоё, — согласился Епифаний.

— Читай! Читай! — сказал нетерпеливо Лазарь.

— «Теперешнее же это вражье обольщение, — продолжал Фёдор, — более того, можно сразу сказать — и злоба, опасней былого помрачения веры в Риме, ибо владыка мрака был тогда ещё в смертном плену, и римское безумие было побеждено духовным оружием, то есть правоверными духовными отцами... Ныне же, по исполнении имени его шестисот шестидесяти шести лет, рана смерти его исцелилась, то есть под единую власть нечестия слились все три Рима, как во время Августа-кесаря. Прежде всего, освободившись от пут и выйдя из бездны, дьявол поразил нечестием Рим со всеми западными странами и пошёл к нашему царству, на пути пленив Литву, — принудив её к отступничеству. Потом, по исполнении имени его, и наше Российское царство нечестием похитил, и наконец воцарился всяким нечестием над всею вселенною, подобно Августу».

— Верно, верно! — закричал Аввакум. — Шпарь, Фёдор! Рази его копьём! Открывай его чёрные вены, пусть хлещет чёрная кровь...

— Читай! Читай! — приказал Лазарь.

— «И снова языческая ненависть к Богу проросла как терновник...» — продолжил Фёдор и потянулся рукой к кружке испить квасу.

Епифаний подал ему, принял назад, глядя на соузника любяще.

— «...как терновник, — повторил Фёдор, — снова по всей земле распространилось мучительство не менее прежнего, бывшего до Рождества Христова, но гораздо сильнее... И сел окаянный не в языческом храме, но в Божьей церкви, на месте святом и возвестил о себе не через идолов, а через богомерзкое еретичество, через многообразные отступнические иконы, через трупы, мёртвые человеческие тела, иначе говоря, через нечестивых людей...»

Фёдор замолчал. И все молчали, согласные, соединённые стремлением стоять за истину, хоть вчетвером против всех отступников мира, противу всей вселенной, если вселенная поклонилась нечистоте.

Пальцем поискал строку.

— Отсюда, что ли?.. «И на Севере угнездился, на любимом своём месте, как с неба упавшая утренняя звезда, на другое утро восходящая вновь. Ибо велел, треклятый, сам себе и взошёл на святое церковное небо и поставил престол свой выше звёзд небесных, святых церковных учителей, и сел на высокой горе, благочестием светящейся, в христианском царстве на Севере, в Российском государстве, на горах высоких, в Божиих церквах, на облаках небесных, на святой апостольской проповеди, внешне уподобляясь Всевышнему...»

Аввакум поднялся, переполненный, как чаша, все посмотрели на него, а он, отирая слёзы с лица, сказал со многими вздохами:

— Истинно, Фёдор!.. Истинно!.. Сатана, ещё когда на небесах пребывал, замыслил трон свой поставить на Севере... Здесь они, идолы, здесь болваны деревянные и каменные, сокрытые во льдах. Здесь оно, дремучее колдовство и знамения на небесах... письмена жуткие...

— Я о том и говорю, о слове Господнем, возвестившем через пророков, что в конце времён соблазн придёт с Севера.

— Читай! Читай! — Лазарь даже по столу рукой ударил.

— «И так невидимый змей, проклятый дьявол, входит в найденные сосуды, в окаянную пару, царя и патриарха, и образуется нечистая троица, та, что видел Богослов в трёх нечистых духах — в змии, звере и лживом пророке...»

— Фёдор! — опять не усидел на месте Аввакум. — Сие твоё сочинение надо переписать не меньше чем в десяти списках, разослать в Соловки, в Москву, в Сибирь... на Волгу, к белорусам, к малороссам... У многих глаза откроются.

Фёдор продолжал чтение, Аввакум же пылал, плохо слушая и сам наполняясь разящими, сверкающими, как лучи солнца, словами правды.

— «Нечестие же его, с удивлением скажу, поражает пестротой своей и лживыми ухищрениями, — услышал он и поразился точности Фёдора, — ибо он сплёл воедино нечестие с благочестием, проклятье с благословением, мучительство с милостью, милосердие с жестокостью, кротость со зверством, бесчинство с благочинием, полезное с вредным, смертное с нетленным, волка с агнцем, благословенное древо с проклятьем, крест трисоставной с двухчастным, церкви с костёлом, папёжников со священниками, западных с восточными... мощи святых с еретическими трупами, иконы святые с богомерзкими образами, короче говоря, всякой святыне соположено нечто нечестивое и скверное, как пятна у пёстрого зверя — рыси. Отделить же лицемерие от лукавства нельзя, ибо пестрота звериная на составные части неразложима, и неразрывно сплетено нечестие с благочестием».

— Так кто же он, антихрист?! — воздел руки Аввакум. — Кто он, открой же нам, Фёдор!

Фёдор опять попил квасу, отёр усы, улыбнулся:

— Нетерпелив ты, батюшка. Я как раз до сего места и дошёл.

— Читай! — высохшими губами прошептал Лазарь.

— «Антихрист же есть диавол и бес, свет и тьма, утренняя звезда и ложная звезда, лев и агнец, царь и мучитель, лжепророк и святитель, благой и гонитель, очиститель и осквернитель, пристанище и потопление, безбожным бог, христианам же враг, жизнелюбцам святитель, боголюбцам же мучитель, нечестивым прибежище, благочестивым же пужалище, велик злобою и высок гордостию, страшен мучительством, пёстр видом, для осязания же — тьма, сатана и человек, дух и плоть...»

— Царь! — сказал Епифаний.

— Никон, — возразил Аввакум.

— Не Лигарид ли с Арсеном Греком? — предположил Лазарь. — Иначе говоря, россыпь жидовья, ибо от их корня — Иуда Искариот, от их корня — кровосмесник Авессалом, вся ложь, всё бесовство, ибо надругались над Христом, над всею правдою, всею чистотой, пребывающими в мире.

В дверь вдруг стукнули, в горницу заглянул стрелец-стражник:

— Воевода Неелов сюда идёт.

— Уходим! — Аввакум выскочил первым, Лазарь заругался, а Епифаний успел и поликоваться с Фёдором, и благословиться, и шепнуть благодарно:

— Фаворским светом освятил ты нас, отче. Да будет милостив к тебе Господь. — В дверях ещё и позадержался. — О соловецких старцах молись, устояли бы против ружей.

К изумлению Фёдора, воевода пришёл не с грозою, а расспрашивал, как Москва поживает, велика ли приключилась неурядица в Малороссии.

Фёдор рассказал, что знал: воевод побили, одной воеводше грудь отрезали, во многих городах казаки всячески ругались над русскими.

— Это всё из-за Ордин-Нащокина, — сказал Неелов. — По его договору мы теперь друзья полякам; казаки, стало быть, недруги.

Стрелец, пришедший с воеводой, принёс пуд муки.

— Это тебе на месяц, — сказал Неелов. — Больше давать не велено. Пиши, страдалец, письмо жене, пусть денег шлёт на прокорм. На наших-то харчах ноги протянешь.

— А как же батька Лазарь живёт? — вырвалось у Фёдора. — У него и жена здесь, и семейство.

— Впроголодь, — сказал воевода. — Сидельцам промышлять не велено, а жена Лазаря, Домника, хоть и рыбачит, да какой рыбак из бабы...

Воевода взял лежащий на столе крест Епифания, поглядел на Фёдора, усмехнулся.

— Из-за неслухов ижемцев да устьцилемцев тюрьму в этом году не построили. По-человечески перезимуете.

17

Господь чело наморщил — море, невозмутимое, гладкое, как лёд, покрылось вдруг бороздами волн.

Братья-немтыри изумились мгновенной перемене, но старец Пахомий, стоявший с ними в дозоре, сказал:

— Матёрый подул. От царя-батюшки, от Москвы-матушки ласка. Потеплеет.

— Гы! Гы! — Авива схватил Пахомия за плечо, тыча пальцем на море.

— Парус!

— Гы! Гы!

— Господи! Четыре, пять! — Голос у Пахомия дрогнул. — Тепло! Как бы горячо не стало. Надо в колокол стукнуть. Пожаловали.

Всполошный звон взбудоражил каменное гнездовье. Заметались чёрные птицы по двору, понасаждались на стены, на башни.

Старец Пахомий объяснил братьям-немтырям:

— Мы самодержцу московскому письмо писали: вели-де, государь, на нас свой меч прислать и от сего мятежного жития переселити нас на оное безмятежное, на вечное житие. Вот и прислал.

Громогласые дьяконы позвали иноков, бельцов, всех насельников монастырских в Спасо-Преображенский собор для общей молитвы и совета.

Перед братией на амвон поднялись бывший архимандрит Саввина монастыря Никанор — любимец великого государя, келарь Азарий, казначей Геронтий. Игумена в Соловецком монастыре не было. Год тому назад вселенские патриархи со святейшим Иоасафом, с освящённым собором, рассмотрев челобития соловецких монахов, не пожелавших принять новопечатные книги, прислали на игуменское послушание архимандрита Иосифа. С ним приехал для сдачи дел прежний настоятель монастыря архимандрит Варфоломей.

Соловецкая братия соборному постановлению не подчинилась, Иосифа в монастырь не пустили, а прежнего настоятеля Варфоломея за отступничество отдубасили. Разорвали в клочья клобук, драли за волосы, ополовиня голову и бороду.

— Собака в церковь вскочит, — кричали, — церковь святить надобно! А ты, иуда, хуже собаки-то! Собаку ушибить жалко, а тебя — и греха не будет.

Варфоломей, пережив позор, отправился в Москву за новым назначением. Иосиф переплыл море и сел управлять монастырскими вотчинами: Сумским острогом, Кемским городком да двадцатью двумя усольями.

Нового игумена соловецкая братия выбирать пока не стала, признав, однако, за начальника крепкого в вере Никанора.

Архимандрит Никанор не охочий был до ярых взоров, до словес, от которых зарницы полыхают, стоял перед Царскими вратами покойно, ждал, пока братия соберётся до последнего человека.

Словолюб Геронтий не вытерпел, начал первым:

— Давно ли вопрошали мы стоявшего на этом вот месте архимандрита Сергия, соборного старца, зачем в молитве «Господи Исусе!» собор отъял имя Сына Божия? Зачем в книгах Никоновой печати вместо Исус написано Иисус? Спрашивали смиренно, а в ответ слышали собачий лай да львиный рык... Явились ныне паруса на море, идёт на нас, верных преданию прародителей, святым заветам соловецких чудотворцев, войско с ружьями... Некого нам ныне спросить, самих себя спросим: кому поклонимся — царю или Богу?

— У них ружьишки, а у нас наряд, — ответил Геронтию старец Никита, начальник над пушками, а их было в монастыре девяносто.

— Братия! — раздался несильный, высокий голосок Никанора. — Помолимся иконе Богоматери Боголюбской, на коей писаны жития отцов наших Зосимы и Савватия... Дело-то вы своё знаете. Как помолимся, идите все на свои места, по росписи. Пушки да пищали-то затинные скорёхонько зарядите, ворота затворите... На пяти-то ладьях сколько поместится? Сотни полторы, не больше. А нас, иноков, с бельцами, с работниками, со странниками — больше тысячи. Как-нибудь устоим молитвами преподобных отцов.

Соловецкие монахи во время войны со шведами, одиннадцать лет тому назад{55}, были повёрстаны в ратные звания: кто стал сотником, кто десятником, кто рядовым стрельцом. Одни воинское послушание несли при пушках, другие научены были стрелять из мушкетов и ручниц.

— Дозвольте, братия! — на амвон взошёл больничный келарь, бывший келейник Никона, старец Кирик. — Приготовим себя к вечному пути, посхимимся, братия.

Молчание повисло под сводами храма, поставленного святым мучеником Филиппом. Пали ниц иноки в молитвенном смирении, и многие из них пошли под пострижение в великий ангельский образ, в схиму, возложа на себя вместе с высшим монашеским чином обеты строжайшего служения Господу Исусу Христу.

Келарь Азарий, разумный старец, попытался образумить мятежные сердца.

— Братия! — воззвал он со слезами на глазах. — Не предаёмся ли мы наваждению? Коли война-то пойдёт, обитель привоза лишится. Всех соляных, всех рыбных промыслов. Свежей рыбки тогда уж не покушаешь.

— У нас припасов на пятнадцать лет, — возразил Азарию Никанор. — По рыбке заскучал...

Монахам речь Азария не понравилась, тотчас избрали другого келаря — Нафанаила Тучина, человека в ратном деле сведущего.

Сотниками над бельцами поставили Исая Воронина, казака Бородина, старца Протасия. Пожалели братья-немтыри, что нет с ними донских казаков Евтюшки да Федьки с товарищами. Вместо Соловков казаки пошли в Невель, было у них там какое-то тайное дело.

Ладьи уже близко подошли. Архимандрит Никанор поднялся на стену в облачении, кропил святою водою пушки, приговаривая:

— Обороните нас, матушки! Надежда вы наша! Галаночки разговорчивые! Скажите словечко царскому воеводе, пусть будет вежливым в гостях.

Стряпчий Игнатий Волохов не помышлял встретить от монахов большой противности, вёл свои ладьи к монастырской пристани. И пушкари вдруг поняли: не сумеют помешать царскому воинству пристать — лес надёжно закрывал кромку берега.

— Так Господу угодно! — сказал пушкарям Никанор. — Может, дело до нас у воеводы мирное? А фитили, старец Никита, вели запалить.

Недолго ждали. Показалось войско. Впереди на лошади ехал стряпчий Волохов, за ним несли икону и знамя, стрельцы шли двумя рядами, было их немногим больше сотни.

Перед Святыми воротами остановились. Огромная икона Спаса сияла под кокошником над воротами грозно, лик Спасителя был суров, глаза всеведущи. Козырёк опирался на два узорчатых кирпичных столпа, сами же ворота были похожи на зев русской печи, плотно закрытый железной заслонкой.

— Не мешкая отворяйте! — крикнул Волохов, размахивая царским указом. — Сие есть повеление великого государя-самодержца ко всем властям, ко всем инокам и насельникам Соловецкой обители, не гневите царское величество, покоритесь его самодержавной воле, вселенским патриархам и освящённому собору, а не то...

Стряпчий приказал, и стрельцы встали в боевой порядок.

Насупились башни монастырской твердыни: Прядильная, Успенская, Сторожевая... Стены сложены мощно, камни огромные, внизу так глыбищи...

Молчание было ответом царскому слуге.

— Пушки! — петушком крикнул Волохов.

Стрельцы засуетились вокруг двух мортирок, стрелявших фунтовыми ядрами.

На стену к пушкарям поднялся казначей Геронтий.

— По государевым людям упаси Бог палить! — приказывал он, переходя от одного орудия к другому.

— Последний раз миром говорю! — надсаждал горло Волохов. — Отворяйте ворота!

Ворота не отворились.

Мортирки бухнули, и оба ядра разлетелись в крошево, ударившись об огромную каменную плиту над воротами.

В ответ через мгновение сверкнуло по глазам царского воинства ярым огнём. Качнулась земля под их ногами. Монастырь же скрылся в облаке. Сорок пушек сказали царю: нет!

Ядра, покрыв небо каменным громадьём, обрушились на лес, сшибая верхушки деревьев. Воздух жизни сгорел, небо запахло войной и смертью.

Стрельцы попадали наземь, но монастырь молчал. Волохов, уронивший шапку, спешился и на коня уже не сел, повёл в поводу, боясь, что голову отшибут.

Войско трусцою отхлынуло от монастыря прочь, и вскоре ладьи отплыли и пристали к берегу подальше от монастырских пушек.

Никто из иноков, из насельников каменной обители не возрадовался победе. Молились под присмиревшими, пригасшими небесами истекшего дня. Молились на башнях, на стенах, стоя на страже.

Утром первой новостью было появление стрельцов на противоположном берегу Святого озера. Стены, обращённые к озеру, невысоки, ворот здесь много: Архангельские, Успенские, Поваренные, Квасоваренные, Никольские. Стена между небольшими башенками Квасоваренной да Поваренной не ахти какая надёжная, низёхонькая.

Архимандрит Никанор, выйдя из монастыря, оглядел въедливо стены и башни, ища изъяны, и особенно ненадёжную кладку между башнями-замухрышками. Стены приказал надстраивать вширь и ввысь.

Не так стрельцы, явившиеся на Святом озере, озаботили братию и Никанора, как сон старца Илариона, пушкаря у медной дробовой пушки с Никольской надвратной башни, моряка. Явился Илариону игумен Филипп, дал девять золотых ключей к девяти замкам и повелел: «Затворяй!» Иларион восемь замков замкнул, а девятый ключ в девятом замке у него преломился надвое, и владыка Филипп заплакал{56}. А заплакав, подставил ладони к глазам. И слёзы его были кровь. Ту кровь святитель вылил в трудами созданное Святое озеро, ибо оно рукотворное. Вода собрана каналами из пятидесяти двух островных лесных озёр.

Дивный, страшный сон истолковать никто не решился; Никанор же, благословляя трапезу, сказал:

— При отце нашем преподобном Савватии, первоначальнике соловецком, ангелы розгами посекли жену рыбаря, изгнав семейство прочь, ибо Соловецкие острова даны Господом иночеству. Благоустроитель обители нашей преподобный Зосима видел в воздухе прекрасную великую церковь и свет над сей окрестностью... Что же нам пугать друг друга снами? Да утешимся пророческими видениями предстоятелей наших пред Господом и Богородицею.

— Аминь! — сказали иноки.

Несколько дней было тихо. Царское воинство вытоптало монастырский огород, но к стенам не приближалось. Моря тоже не заслонили.

Из Кемского городка прибежали четыре ладьи. Привезли рыбу, соль, лук. Двадцать человек мирян с кемлянином Самко остались в монастыре, подсобить монастырской рати. Архимандрит Никанор дал ему чин сотника.

Новости тоже были не худые. Архимандрит Иосиф новопечатные книги по церквам раздал, но служить по-новому не требует. С Волоховым у него раздор, своих людей для войны ему не дал, припасов тоже не хочет посылать. И не посылает. Но вот что удивило. В Сумский острог от царя прибыл стольник Александр Севастьянович Хитрово. Повелел ему великий государь исследовать, были, нет ли чудеса над вышедшим из земли гробом преподобного Елисея-схимника. Об этом чуде на Соловках знали, знали и о предсмертном подвиге преподобного.

Старец, желая постричься в схиму, поплыл с братьями с реки Выги в Суму, к соловецкому иеромонаху. В море разразилась буря, но странников хранил преподобный Зосима; когда же корабль пристал к берегу, Елисей, изнемогши, скончался. Плакали братья, горюя о напрасных трудах, и почивший вдруг ожил. Говорил с братьями ясно и здраво. Сам дошёл до монастырского подворья, принял пострижение в великий ангельский образ, причастился Божественных Тайн тела и крови Христовых, прославил Творца, простился с братьями и уж тогда только, исполнив весь свой земной путь до конца, почил.

— Хитрово уж часовенку над гробом преподобного поставил, — рассказывали кемляне.

— А долго ли исследования-то вёл? — спросил келарь Геронтий.

— Может, день, может, два, — отвечали кемляне.

— Уж очень торопко что-то, — изумились иноки.

— Как же не торопиться? — сказал Никанор. — Прославлением Елисея царь хочет заглушить гром пушек соловецких. Знать, стыдно Алексею Михайловичу святые монастыри воевать...

— Стыдно ли? — вопросил Геронтий.

Всей братией о том думали, да ничего не придумали. Плакали о царе, о царице, о семействе царском.

А война шла себе потихоньку... Приказывал Волохов стрельцам трижды в день палить из ружей по монастырю. Подходил всей своей ратью к Никольской башне.

Однажды братья-немтыри выпросились сходить на вылазку. По-звериному, бесшумно пробрались в стрелецкий стан. Вернулись перепачканные кровью. Принесли три разных сапога да ручницу.

Сапоги, потешаясь над стрельцами, иноки повесили над Никольскими воротами. Волохова не зарезанный стрелец напугал, но эти... сапоги.

Не дожидаясь большой вылазки, погрузил войско на ладьи, отплыл на Заяцкий остров — отгородился от иноков верстою воды. Мыслимо ли с двумя мортирками стоять против девяноста пушек, сотней нападать на тысячу?

Но и на Заяцком острове недолго усидел царский стряпчий. Опасаясь осенних бурь, переплыл море и сел в Сумском остроге переждать зиму. Сотня Волохова состояла из двинских стрельцов. Пришлось служилых по домам распустить, им ведь семьи кормить нужно.

Пальба кончилась, а войны не убыло. На Соловках готовились к встрече царских войск будущей весной.

Архимандрит Никанор приказал перебрать припасы, посчитать, надолго ли хватит? Оказалось, что и впрямь хлеба и круп в монастыре заготовлено на пятнадцать лет. Пороха — девятьсот пудов.

Вырубили лес возле пристани и по берегу моря перед монастырём, чтоб ни один корабль не пристал незамеченным.

Низкую стену, смотрящую на Святое озеро, подняли деревянными террасами от Никольских ворот до Квасоваренной башни. Надстроили саму башню.

Иноки из казаков указали архимандриту Никанору на Сушильную палату. Здесь устроили деревянный раскат для больших, далеко стреляющих пушек.

Таков был ответ православному царю от православных монахов, не пожелавших ни на единую букву отступить от святых преданий и догматов. Во имя Исуса! Во имя Истинного! Изменяющий слова в Символе Веры иную веру исповедует. Али не отступник тот, кто назвал святые книги пращуров безумной темнотой, а самих Исусовых подвижников, устроителей православных твердынь, — дураками... Али не отступник потакающий иноземным новшествам, доставленным из басурманских земель на святую-то Русь?!

Ободрился народ, слыша громы соловецких пушек. Живы святоотеческие крепости! Стоят за правду!

У народа во веки веков одна надежда — на правду. Живи — лги, а на правду всё-таки надейся, ибо долго ли до последних времён?

18

По русским городам самые скорые гонцы развозили тайные грамоты о сыске иноземца Матвея Ворыпаева, сбежавшего из тюрьмы Приказа тайных дел, родом литвина, упорствующего в догматах старой веры. Лет Ворыпаеву «в полтретьяцать, ростом середнеи, волос рус, глаза серы, нос продолговат, лицом и собою скуден и хвор, пытан и зжён, платья на нём — кажан уфинских козлин жёлтых».

Грамоты отвезли в Калугу, в Серпухов, в Тулу, в Каширу, в Коломну, в Зарайск, в Алексин, в Тарусу, в Боровск, в Малый Ярославец, в Верею, в Борисов, в Можайск, во Владимир, в Суздаль, в Юрьев-Польский, в Муром, в Нижний Новгород, в Переславль-Залесский, в Вязники...

Зело осерчал Алексей Михайлович на иноземцев. За непокорность собору указал всех несогласных сажать в тюрьму, пытать, жечь, а потом отсылать по городам на вечное житьё. И к Москве чтоб не ездили!

Кто он был, сей Ворыпаев, — Бог весть. Суета же от него приключилась немалая.

Лето 1668-го грибами пропахло. На диво уродились. По берегам Клязьмы дождевики вымахивали с избу!

В те поры, когда беглеца искали, за Мстерами, до Вязников не доплывши, приткнулась к правому лесному берегу, к опушке, где пыжмя пыжились дивные дождевики, — лодка. В ней нашли изнемогшего человека. Побрызгали на него водою — очнулся, дали хлеба кусок — съел. Привели в Починок, молоком напоили.

— Далеко ли путь держишь? — думая, как человеку помочь, спросил хозяин избы Мравий Паутов.

Найдёныш перекрестился, сложа персты истинно, сказал, глаза смежая:

— Мне бы ко Господу! Устал быть гонимым, устал ждать последнего пришествия. Сделайте мне гроб, где обрести бы покой. Да крест поставьте, чтоб дьявол не смел приходить душу терзать.

Сказавши это, найдёныш лёг на лавку и заснул. Спал день, другой, третий...

В избу к Мравию приходили сердобольные бабы, озабоченные мужики, глядели на болезного, думу думали.

Фатий Тяпуня так сказал:

— Был я надысь в Вязниках, слушал блаженного Неупокоя. Год-то, говорит, ныне от рождения Исуса Христа 1668-й! В шестьсот-то шестьдесят-то шестом-то было пришествие антихриста, а в нынешнем-то Страшному Суду быть. В Писании-то что сказано? Господь со всеми Небесными Силами явится через два с половиною года по пришествии антихриста. Шестьдесят-то шестой минул, уж не на годы счёт временам, на дни.

— Попа бы спросить? — сказали мужики, тоскуя.

Церкви в Починке не было, в Вязники идти али в Мстёры — там поставлены попы новые, от царя. По новым книгам служат, а Богу ли — о том вслух сказать — язык вырвут, думать — страшно.

— Подождать надо, пока человек проснётся, — предложил Тяпуня. — Он — знает.

Почему знает, от кого? Но все обрадовались, решили подождать, пока найдёныш пробудится.

Прослышали о спящем в Вязниках. Пригорюнились. Страшный Суд — он ведь страшный. Вечная жизнь — разлучница. Родной человек в милосердии не меньше Бога. Есть ли такое, чего мать не простит сыну? Он убьёт её — она же за него помолится.

Во многих домах пригорюнились. Ждали, что скажет спящий, пробудясь. Иные ездили на дождевики глядеть. Пухли да пухли, будто собирались вырасти выше леса.

В ночь на Ивана Купалу Мравий Паутов на крышу лазил, звёзды глядел. Великое неспокойствие случилось в ту ночь на небе. Звёзды наливались жаром, а потом вдруг меркли да и совсем пропадали. Ярые, меняя пламена, тряслись, как слёзы — вот-вот покатятся.

Гроза пришла.

Такой грозы не помнил столетний дедушка Тороп, живший у Мравия в нахлебниках. Грома не было, небеса гудели неумолкаемо. Свет порхал с облака на облако.

Трясение света хватало за душу. Сердце билось во всех жилочках.

Тут-то и пробудился спящий. Встал, отворил дверь из избы, поглядел на рокочущее, пляшущее огнями небо, спросил Мравия:

— Гроб-то мне сделал?

— Живому?

— О себе бы тоже подумал, о дедушке. Коли доски есть, поспешим.

Затеплили лампаду — и за дело.

В Починке мало кто спал. Услышали, как топоры у Мравия тюкают, пришли, поглядели. И скорей к себе, за соседом поспеть.

Пастуший утренний рожок приняли за трубу архангела. Обмерли от ужаса, но кнут щёлк да щёлк. Опамятовались, поднялись, подоили коров, выгнали...

День после воробьиной ночи удался тёплый, парной. Земля была податлива. Легко могилки копать. Неглубоко копали. Опустили гробы, гробики. Простились. Уложили детей, стариков, потом и сами легли.

В Вязниках воробьиную ночь тоже приняли за предвестие. А тут, когда на утреню шли, рухнуло само собой, на церковь навалясь, огромное дерево со многими гнёздами. Ой, как плакали птицы-то, как по небу-то метались...

Воевода ещё подлил масла в огонь. Высекли на площади бабу. Помянула царя озорным хульным словом. Пороли бесстыдно, растелеша, привязав к столбу. У бабы детишек шестеро, вокруг столба ползают, палачам ноги целуют, о матушке молят, не убили бы...

Слухи на Руси, как пожары. Пронеслось по городу: в Починке уж все в гробах лежат. Страшного Суда ждут.

Добрые люди спохватились, застучали топоры по всем слободам. Семействами ложились в гробы, в могилы.

Воевода струхнул, поскакал в Москву помощи просить у царя... на полёгших-то.

И был тот день днём нечистых на руку. Ходили тати по домам, ели, что слаще. Надевали на себя, что богаче, брали, сколько унести могли.

Вечером в Починок прибежало стадо. Коровы, не выдоенные в полдень, роняли молоко, мычали, ища хозяек. И находили. Стояли над могилами. Звали.

Первыми выбрались из гробов, захолодав, детишки. За детишками вышли матери. Лежать остались старые да упрямые.

На третий день могилы опустели, кроме одной. Человек, приплывший на лодке неведомо откуда, так себя и не назвавший, нашёл-таки покой.

Быть может, это был Ворыпаев, беглец из царской тайной тюрьмы, может, иной кто...

Дождевики по берегам Клязьмы вызрели быстро, лопались, пыхали зелёным дымом — табаком волчьим. Такая же зелёная муть осталась в душах жителей Починка. А табачок-то волчий по всей России ветрами разнесло. Была у людей жизнь крепкая, вечная, с пращурами в ладу, стала зыбкой как морок, как воск податливой. Корешки отсекли. Вечный русский человек на своей на Руси превратился в человека временного...

19

Зыбкость государственных, будто бы на века творимых дел, переменчивость славы, бренность дней полной мерою испытал на себе оберегатель царственной большой печати, великий посол Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин.

Целое лето жил он в Митаве, терпеливо, упрямо ожидая приезда посольств Швеции и Речи Посполитой.

Знал: ожидание бессмысленно, но был твёрд договору и своей неколебимой твёрдостью показывал, как надо блюсти посольское слово.

Не терпя заспинных насмешек, не желая показываться на глаза местным властям, купил в нескольких вёрстах от города древний крепкий дом, похожий на жилище бабы-яги. Все в этом доме было дубово-могучим: брёвна стен, чудовищно огромные половицы, тёсанные топором. Стол на пнях, пни вместо лавок, кровать единая на всё семейство. Поражала печь. В этой печи можно было стоять и глядеть на небо. Топилась печь брёвнами, над очагом на цепях висел сорокавёдерный котёл, в котором можно было сварить быка.

Ветхий хозяин хутора, продав дом, умер, и Афанасию Лаврентьевичу досталась в наследство живность: корова, волк и лиса. Волк и лиса выросли в одном лукошке, рядом с телёнком. Тройня жила душа в душу. Афанасию Лаврентьевичу нравилось задавать поутру корм: корове — мочёный хлеб, волку — баранину, лисе — курчонка. С рыжей оберегатель даже вёл разговоры.

— В чём твоя хитрость? — спрашивал он лукаво поглядывающего зверька.

Поставя лапу на еду, лисица другую держала в воздухе, слушала, что говорят, и если говорили долго, то чуть опускала лапу. Стоило хозяину умолкнуть, она брала курчонка в пасть и уходила в укромное место, покушать без свидетелей, без болтовни.

— Да в чём же твоя хитрость? — вопрошал упрямый посол. — Уж не в том ли, что дослушиваешь до конца, помалкивая?!

Однажды сказано это было в сердцах, лиса вдруг тявкнула, да так, что волк поднял голову и посмотрел на Афанасия Лаврентьевича белыми глазами. От того погляда душа в пятки ушла.

Огорчился великий посол.

Уж такое время пришло, куда ни поворотись — не возрадуешься. Приехал подьячий из Посольского приказа, привёз корабельные новости. Глупейшие. Трёхмачтовый «Орёл», яхта, два шлюпа, бот готовы были уже в августе, а вот больших канатов, на чём стоять кораблям, так и не сделали. Канатных мастеров коломенский епископ не прислал. Малые и большие якоря, числом одиннадцать, выкованы, но привязать их тоже нечем. Смотритель за строительством Яков Полуехтов царю жаловался: зимовать кораблям в Дединове немочно — стоять негде, сторожей нет. Царь указал перегнать флотилию в Нижний Новгород. В кормщиков, в гребцов поверстали коломенских ямщиков, но воевода прислал только тринадцать человек, и ни один из них водяного хода не знал. Полковник Буковен с Полуехтовым пособачились. Полуехтов сказался больным, а потом отбыл неведомо куда. Буковен же отправил царю письмо с объяснениями: идти Окой невозможно по причине мелководья, отсутствия гребцов, лоцманов. Вновь появившийся Полуехтов сказывал противное: в Оке вода велика, корабли гнать мочно...

«Немочно! — возражал Буковен. — Хоть и присланы теперь сорок пять ямщиков в корабельщики и гребцы, но карт нет, кормщиков среди присланных тоже нет. Вода мелка».

«Глубока! Ещё как глубока! Воды прибыло! — надрывался Полуехтов. — Полковник Буковен со своими иноземцами бражничает, не радеет о государевом деле».

— Чем же всё это кончилось?! — оборвал Ордин-Нащокин подьячего.

— А ничем. Зима ныне ранняя. Снег выпал, на реках забереги.

Оставалось только вздыхать. В России уж зима. А здесь до холодов далеко. Леса только-только в жар бросило.

Бросало в жар и самого Афанасия Лаврентьевича: великое дело изничтожил король Ян Казимир. Потерпеть бы ему с отречением хотя бы месяц, пока съехались бы послы... Больно нужен ему теперь вечный мир! Выторговал у сейма триста тысяч флоринов годовой пенсии и снял корону, как обузу. Впрочем, на словах сострадал Речи Посполитой, народу польскому. Предлагал сейму разумное, якобы думая о будущем несчастливого государства, а на самом деле — неисполнимое. Выступая в последний раз перед польским рыцарством, со слезами на глазах умолял отдать корону Алексею Михайловичу, белому русскому царю. Пророчествовал: «Иначе Речь Посполитая доведёт себя до разделения своих областей между соседственными державами. Москва опановит себе Великое княжество Литовское, Бранденбургскому двору отворено будет Великое польское порубежье, Австрия не выпустит из рук своих Кракова, и каждый из соседей захочет овладеть ближайшею частью Польши, по праву завоевания».

Нечаянно ли, по злому ли умыслу, но королевская прощальная речь была великим соблазном. Всколыхнула она в Алексее Михайловиче угасшие надежды. Для Ордин-Нащокина одна из причин безнадёжного сидения в Митаве была великая неохота явиться теперь в Москву, принимать участие в пустом деле: добывать царю королевскую корону.

Изнемогая от сомнений, Афанасий Лаврентьевич ходил в дубраву душой отдыхать, с волком, с лисицей. Радовался боровикам, стаивал под кроной великого дуба, пращура дубравы. Да куда от себя денешься?

Безрадостно думал о невозможности соединения славянства под сенью русского древа. Бог послал притчу наяву: корова, волк и лиса, выросшие вместе, живут себе в одном сарае, но разве соединимы под единой кровлей православие и католицизм? Приобретя золотой обруч Ягеллонов, не потеряет ли Алексей-то Михайлович шапку Мономаха? Соловки, хоть и страшно то вымолвить, — от царя пушками открестились... из-за малых перемен в церковном обряде, а что станется с Россией, если государь поменяет святоотеческую шапку с крестом на многорогую, чуждую? Очнулся однажды Афанасий Лаврентьевич от мечтаний и дум и чувствует — тепло. К правой ноге жмётся волк, к левой — лисица, а сам он дуб спиной подпирает. Умилиться бы, да не пустил в сердце нежности, усмехнулся; хочешь привязанности — корми.

Загремели вдруг колеса экипажа, из кареты выскочил дьяк Иван Савинович Горохов.

— Смилуйся, Афанасий Лаврентьевич, за тобой! Вчера на ночь глядя приехал человек литовского канцлера, а нынче утром — гонец из Стокгольма, от королевы Гедвиги.

Ордин-Нащокин молча сел в карету, лошади помчали, и он даже не оглянулся, забыв сразу о волке, о лисице...

Шведская королева писала великому государю от имени малолетнего сына Карла XI: «Ваше величество уговорились о съезде с его величеством Яном Казимиром, не объявивши нам, не оказавши нам этой чести. Нашему королевскому величеству этот съезд не надобен, потому что с вашим царским величеством о вольной торговле мы условились в Кардисском и ещё в Плюсском договоре, а с королём польским — в Оливском{57}. Что в этих договорах постановлено, то все будем содержать крепко, без всякого умаленья, и потому послов наших на тот съезд отправлять мы не соблаговолили».

Шведского гонца Ордин-Нащокин к столу не пригласил, отпустил без награды.

Иной приём был вестнику канцлера Паца. Афанасий Лаврентьевич, ещё не читая послания, наградил шляхтича сороком соболей.

Канцлер сообщал: царевич Алексей представлен сейму кандидатом на корону, и сомневаться в избрании именно его, сына великого государя великой России, не приходится, сторонников множество, народ мечтает о таком светлом государе, но есть, однако, условия, исполнить которые необходимо. Условия эти помещались в десяти статьях. Христофор Пац и его сторонники просили Алексея Михайловича даровать Польскому царству старшего из сыновей, уже способного управлять государством. Жёстко оговаривалось: царевич не может быть королём иначе, как приняв при короновании римско-католическое вероисповедание. Он также принимает на себя обязательство терпеть унию. Отречение от наследования русской короны обязательно.

Афанасий Лаврентьевич вспомнил корову, волка и лисицу и вздохнул. Требования законные, но каждое из них для Алексея Михайловича — мука мученическая. Любимый сын, надежда должен стать папёжником, врагом православия.

Отречение от шапки Мономаха есть отречение от мечты соединить два великих царства — в величайшее. Сможет ли Алексей-то Михайлович переступить ради чужой короны через родное сердце?

Все следующие статьи были торгашеские.

Требовали возвратить Киев и все утерянные области. Даровать войскам, польскому и литовскому, три миллиона.

Заплатить долги Яна Казимира.

Всем, кто избирает, воздать значительную денежную благодарность.

Иметь два войска для отражения войны от шведов и Франции.

Государям, московскому и польскому, иметь между собою вечный союз.

За обедом, говоря лестное о польском и литовском рыцарстве, Ордин-Нащокин поднимал здравицу за здравицей, заодно выспрашивая гонца о настроениях в сейме, в народе, среди шляхты. Выходило, что Алексей Алексеевич опережает по симпатиям и герцога лотарингского Конде, и князя нейбургского Филиппа-Вильгельма, и курфюрста бранденбургского... Уступал, может быть, одному императору Леопольду, ибо Леопольд — зрелый муж, а царевич ещё только в отроческих летах.

— Но! — восклицал пылко шляхтич. — У нас о царевиче так говорят: птенец северного орла, утвердившись в доме Ягеллонов, укрепит юность Белого Орла! Орла Речи Посполитой!

Крепок был шляхтич, но вино крепче. Воспылав к Афанасию Лаврентьевичу любовью, открыл ему всю истину, ничего не тая.

— Кто больше заплатит, тот и король, — сказал, поднимаясь из-за стола, чтобы на своих ногах покинуть дом великого посла.

Проводив гостя, Афанасий Лаврентьевич немедля сел писать ответ литовскому канцлеру.

«Прежде всего надобно исполнить то, о чём договорено, съехаться в Курляндии, — настаивал он на своём. — Даст Бог, на этом съезде все тайные дела к вечному миру совершены будут. Шведы в съезде отказали: явно, что не рады они видеть союз Москвы с Польшею. О государе же царевиче — быть ли ему королём польским — воле праведной Божией кто противится? Как восхощет, так по прошенью верных своих и сотворит. А прежде всего между обоими многочисленными народами надобно вечное утверждение учинить, и тогда, будут ли государи родные или чужие, во всяком случае будут жить в единстве богоугодным советом».

Статьи Паца, грамоту шведской королевы Афанасий Лаврентьевич отослал в Москву, присовокупив своё мнение: поляки торгуют короной бесстыдно, однако от веры папёжской они не отступят, отдадут корону католику или тому, кто готов целовать туфлю папы римского.

Ответ пришёл скоро. Алексей Михайлович гневался: оберегатель посольских тайных дел о приобретении польской короны не радеет, живёт в Курляндии попусту.

Дела в Посольском и в других приказах без надзора, кабацкие кружечные сборы стали совсем малы, ленивые изленились, вольные извольничались, мелкая приказная сошка в государственных делах на свой умишко полагается...

Предписание послу было строгое: не мешкая ехать в Варшаву, добывать корону, пока никому не отдана.

Взвился Афанасий Лаврентьевич. Усмотрел в обвинениях происки дьяков. Ответ написал гневный: «На Москве, государь, — ей! — слабо и нерадетельно в государственных делах поступают. Посольский приказ есть око всей великой России... Дело расширения государства должно быть в руках людей беспорочных, избранных. Кто свято хранит пользу Отечества, тому честь; унижение тем, кто не радеет о важности и величии царя и царства. Дать бы тебе твой царский указ, чтоб думные дьяки великих государственных дел с кружечными не мешали бы, непригожих речей на Москве с иностранцами не плодили бы... Ты меня вывел, так стыдно тебе меня не поддерживать, делать не по-моему, давать радость врагам моим, которые, действуя против меня, действуют и против тебя...»

Написав одно письмо, тотчас начал другое, честное, где всякое слово против шерсти: «Нет никакой нужды ехать на сейм. Через ту поездку вечного мира нам не приобрести а до избрания царевича в короли дело к совершению не дойдёт. Только всему прежнему утверждению конечное нарушение последует. Вдаваться, государь, в избрание — страшно и мыслить. Сколько ещё России должно будет пожертвовать королевству Польскому! В Польшу ехать мне послом не на утверждение, а на разрушение мира. Польскую корону, государь, перекупят другие, как товар».

Утром не передумал, отправил оба письма.

Ждал отставки, но на сердце было легко. Ходил по базарам. Купил луковиц чудесных цветов, купил черенки вьющейся розы. Огромную мохнатую пальму в бочке.

Сметливые торговцы потянулись с диковинками в дом русского посла. Афанасий Лаврентьевич приобрёл коллекцию окаменелостей: отпечатки папоротников, хвощей, рыб, птиц, янтари с допотопными насекомыми. Купил несколько коробок с жуками, с бабочками.

Однажды к нему явился монах, назвавшийся палестинцем. Предложил камень с двумя каплями крови Христа, найденный на Голгофе, частицы мощей: правые длани Иоанна Крестителя, евангелистов Матфея и Марка, перст Иоанна Златоуста, перст Симеона Столпника.

Побелел Афанасий Лаврентьевич, даже губы стали белыми, вымолвил одно только слово:

— Взять!

Продавца «мощей» тотчас схватили. Афанасий Лаврентьевич перевёл понемногу дух, сказал слугам:

— Посадите в сеть, кунайте в реку, покуда чёрная его совесть не побелеет.

Уже через час Афанасию Лаврентьевичу доложили:

— Сей монах — монах истинный, при нём грамота древнего Дохиарского Афонского монастыря. В подлоге мощей признался. Кости купил у кладбищенского сторожа, а камень с каплями крови привёз из Валахии, там такие камни изготовляют во множестве и в русские города везут.

Афанасий Лаврентьевич приказал привести монаха. Изобразил раскаяние расторопный вор, бухнулся на колени, распростёрся.

— Встань, — сказал Афанасий Лаврентьевич. — Я человек мирской, вымерять глубину твоего падения не моё дело. Да будет тебе, однако, известно: в Благовещенском соборе, в Кремле Московском, есть частицы мощей Иоанна Крестителя, есть правая длань евангелиста Марка и пять перстов, коими начертано его «Откровение». Есть длани апостола Андрея Первозванного, Иоанна Златоуста, царя Константина, Феодосия Великого. Есть глава Фёдора Стратилата, глава Григория Богослова, глава мученика Евгения, глава мученика Христофора... Есть нога Пимена Великого... Продавая мне кости грешников, ты служил сатане, смеялся над моей простотой, над моей верой. Придётся тебе помолиться по-русски. Увы! Увы! Не ты первый, кто придумал обогащаться на подлоге святынь, на сей омерзительной лжи.

Отправил монаха вместе с пальмой в Москву, в Посольский приказ. Отписал Алексею Михайловичу большое письмо, предлагал рассмотреть дело валахов и греков, торговавших лжемощами. Задержанный был шестым, пятеро уже сидели в подвалах Посольского приказа.

Государевы сеунчи[62] не скорые, а скорейшие.

Алексей Михайлович указал оберегателю немедленно ехать в Москву: прибыл от сейма Ян Гойшевский, привёз грамоту с известием об отречении короля Яна Казимира да грамоту шведского короля о ненужности съезда в Курляндии. Поляки предлагают съехаться для заключения вечного мира в Андрусове, требуют вернуть короне Киев, как постановлено в договоре, — 5 апреля будущего, 1669 года, а Киева отдать немочно!!!

Ожил Афанасий Лаврентьевич. День на сборы, на посещение властей — и в путь. Всю дорогу о Киеве думал. Просмотрел доклады военных действий.

Ещё 24 июня под Котельней Дорошенко и татары были крепко биты Григорием Григорьевичем Ромодановским.

11 июля воеводы Севска отразили нападение татар. Восемьдесят четыре человека простого звания и двое мурз попали в плен.

25 июля Ромодановский взял город Грун, а Куракин малое время спустя Воронежец и Опашню.

— Что будем отвечать Гойшевскому? — спрашивал Афанасий Лаврентьевич дьяка Горохова.

— Что отвечать? Киев есть праматерь русских городов.

— А договор? А обещание клятвенное? Не следует ли нам срок отдачи Киева поставить в зависимость от срока возвращения под руку великого государя городов, взятых гетманом Дорошенко?

— Ещё как следует, Афанасий Лаврентьевич! — обрадовался мысли Иван Савинович. — На сие полякам сказать будет нечего.

— Так и объявим: нужно-де положиться на Божью волю. А чтоб не упрямились, отдадим решение вопроса государям. Вернут города — получат Киев. О том тогда великие государи между собою сошлются.

— Сказать ни Гойшевскому, ни кому другому будет нечего! — сиял дьяк.

— Ну и слава Богу! — Ордин-Нащокин тоже улыбнулся и удивился, указывая в окно кареты: — Снег! Господи, как бело!

— Россия! — согласился Иван Савинович.

20

Царица Мария Ильинична пробудилась среди ночи, захлёбываясь слезами.

— Милая! Голубушка! — Алексей Михайлович выскочил из постели, не зная, что делать.

Мария Ильинична хваталась за горло, не в силах слова молвить.

— Дохторов кликнуть? Повивалку?

Мария Ильинична замахала руками, припала к мужней груди, шепнула:

— Сон! Сон дурной!

Алексей Михайлович расцеловал Марию Ильиничну в мокрые щёчки, квасу принёс. Она попила. И успокоилась.

— Что за страсть приснилась-то?

— Да будто царство у тебя украли! — сказала, всхлипывая, царица.

— Как же это можно царство украсть?

— Сын украл. Урод! — Мария Ильинична снова закрыла лицо ладонями, подхватывая покатившиеся градом слёзы. — Не мною рождённый! Не мною, государюшко. Я и вижу напасть, а помочь тебе не могу...

Алексей Михайлович немножко развеселился:

— Лежала навзничь — оттого и страхи... Какое оно, царство-то, было? Мешок, ларь, шуба?

— Не ведаю, — сказала Мария Ильинична и вдруг тихонько засмеялась. — Господи! А вроде бы котёнок.

— Царство?

— Царство!

Оба засмеялись. Попили кваску. Прочитали «Свете тихий». Легли.

Утром Мария Ильинична сказала:

— Боюсь я родить-то. Двенадцать раз рожала, ничего в голову не беря, а теперь боюсь...

— Помнишь, когда Софьей ходила? Икону из Анзер присылали — Зосиму и Савватия... Не послать ли куда за Настасьей Узоразрешительницей?

— На Соловках-то мятежно...

— На Кож-озеро пошлю, на Кубенское... На Белоозеро... У батюшки Неронова благословения испросим. На бессребреников Косьму и Дамиана старца-упрямца в архимандрита посвятили.

— Слава Богу! — перекрестилась Мария Ильинична. — Ты пошли, государюшко, пошли гонцов за иконой-то! За Настасьей-помощницей. Люблю великомученицу. Читаю «Житие» — плачу. Крестообразно распяли страдалицу между четырьмя столбами, над ярым огнём. За всех нас отмучилась. Государюшко, вели гонцам, чтоб искали Настасью в красных чёботах. В красных, в царских.

Сказано — сделано.

За иконой поехали младшие в Оружейной палате, сыновья Малаха Федот-серебряник да Егор-знамёнщик. Завернули дорогою в Рыженькую, у батюшки благословение взять. Застали Енафу с сыновьями, со старшим Новой, с белобрысеньким, ласковым на взоры Малашеком.

— Савва в Астрахань с кораблями пошёл, вот я и навестила батюшку, и вы — тут как тут! — радовалась братьям старшая сестра.

— Моя надежда! — гладил Малах по головке Малашека. — Мы с ним да с Настениным сыночком и поле пахали под озимую пшеницу, и сеяли. Давал голубчику борозду пройти. Прямёхонько вёл. Быть ему сеятелем! Быть!

Мальчик улыбался, тянулся языком слизнуть со стола хлебную крошку. И слизнул.

Ходили смотреть всходы. Ровнёхонькие, густые. По лесам уж сквозняки гуляют, трава рыжая, бурьяны тёмные, а поле — счастье глазам! Зелено, шёлково, как перья селезня.

Благословил Малах Федота да Егора в дорогу, уехали братья за иконой в дальние, в северные монастыри.

Ноябрь, а погода тихая, нехолодно. Затаилась земля, ожидая снегов, задремала, покорная.

Сказал Иова матери:

— Сводила бы ты меня на озеро, где Лесовуха жила.

Встрепенулась Енафа, как вспугнутая птица, но согласилась:

— Что ж, хоть и погорели те места, хоть и многие соблазны изведала я там, пошли...

Ночью вдруг мороз ударил. Да сильный. Всполошился Малах, не побил бы озимь. Только что поделаешь? Работает мужик, а даёт Бог. На всё Его Господня воля.

— Нехолодно ли в лес идти? — спросила Енафа Иову.

— Нехолодно.

Дорогой рассказала сыну, как напугала её Лесовуха. Велела с трёх болот клюквы принести, а вернулась — в избе две птицы. Одна огромная — Лесовуха, а другая — белоснежная, он, Иовушка, соколеночек.

Открылась, поведала, как ушла лесная ворожея из жизни. Сожгла себя на острове, до небес огонь стоял.

Слушал Иова матушку, и глаза его сверкали потаёнными думами.

Пришли на озеро. Островок — огненная могила Лесовухи — белёхонек от берёз.

На озере лёд. Ступила Енафа — прогнулся. Иова глянул на матушку и прошёл по первому-то льду, будто по тверди. Принёс с острова земли в рукавице.

— В Мурашкино отвезём. — И спросил: — А где сундук зарыт, с Лесовухиным кладом?

— В Кокше, под дубом. Отсюда двенадцать вёрст. Взять хочешь?

— Нет, — сказал Иова. — Времена не исполнились... А коли что приключится, Малашеку о том сундуке скажи... Когда в возраст войдёт.

— Оставь его мне, Иова! — вскрикнула Енафа нечаянно.

Посмотрел сын на мать, ничего не ответил, но глаза были как омуты, птичьи глаза.

21

На Рождество царевич Алексей поднёс матушке стихи своего сочинения.

Мария Ильинична грелась у печи, и не потому, что холодно ей было, а ради ласки. Русские печи, даже в царском терему, чужеземными изразцами выложенные, не скупы побаловать человека.

Алексей Алексеевич пришёл с учителем своим со старцем Симеоном, который стоял поодаль, наслаждаясь волнением, охватившим пиита.

Стихи были написаны на пергаменте, разрисованы знатными изографами.

— Ты сам вслух вирши прочитай великой государыне, царице-матушке! — посоветовал Симеон, тоже трепеща от предвкушения новой славы своей.

— Скажи вирши! Скажи! — попросила Мария Ильинична, любуясь трогательным смущением сына.

Царевич поднял голову, выставил вперёд правую ногу, убрал, выставил левую, кинул вверх правую руку и ликующим голосом нараспев объявил:

— Стихи на Рождество Христово к государыне-царице от государя царевича.

Бог Господь ныне в мире проявися,

Во Вифлеемстем вертепе родися,

От Пречистыя Марии-девицы...

Стихи были длинные, царица, прослезясь, многое пропустила мимо ушей, но конец ей очень понравился:

Приветствую ти, пресветлая мати,

Сыновним сердцем, моля Христа Бога,

Да подаст тебе жити лета многи

Здраво, весело и венец сготует:

Идеже в славе вечной Сам царствует!

Сочинителю матушкин поцелуй, а наставнику — награда: серебряная тарелка, серебряная ложка, пять сияющих червонцев.

Минул пресветлый праздник, минули святки. Стало тихо в тереме. Мария Ильинична хворала. Приезжих боярынь не звала к себе, ждала икону.

Икону Настасьи Узоразрешительницы привезли на Сретенье.

Икона была с окошко. Лик у Настасьи строгий, риза строгая, серая, а чёботы весёлые, красные.

Ободрилась Мария Ильинична.

Алексей Михайлович опять церковными делами был занят. Разбирал донос Никона то ли на Ртищева, то ли на Хитрово. Монах Флавиан Ртищева уличил, а в письме был назван Хитрово.

Не успели покончить с одним доносом, приспел другой, теперь уже на самого Никона. Архимандрит Иосиф, приставленный к опальному, явился в Москву, сказал «слово и дело» о сговоре Никона с донскими казаками. Не забыл помянуть и о письме митрополита Афанасия Иконийского. Письмо сильно обнадёжило Никона, ждёт нового собора, пересмотра приговора неистинных восточных патриархов.

Афанасия допросили, и поехал правдолюб куда подальше, в Макарьевский монастырь на Унжу. Год погоревал в заточении да помер...

К Никону поскакали государевы люди. Опальный не запирался. Отвечал: «Приходили казаки, чтобы взять меня с собою. Пристава Наумова хотели убить, монастырь сжечь, запасы, казну да пушки на Волгу забрать...» Выставлял себя заступником монастыря: «Я на воровскую прелесть не поддался, во всём казакам отказал и от воровства унял. С клятвою приказывал им принести вины свои великому государю. Не послушались, ушли, пропали неведомо куда».

— Почему же ты не задержал воров? — спрашивали Никона, не веря словам его.

— За монастырь боялся, — отвечал опальный. — Каза ков пришло то ли две сотни, то ли все четыре. Оборониться от них было нечем.

С бывшим патриархом обошлись крутовато: посадили на цепь, заперли в келье.

Тут-то вдруг и пришло царю письмо от константинопольского патриарха Парфения, уже давно смещённого, сведённого в гроб интригами.

Алексей Михайлович читал письмо с ужасом.

«Будь царём совершеннейшим, справедливым! — призывал святейший Парфений. — Тебя зовут милостивым — окажи эту милость требующим. Из них есть один много пренебрегаемый — Никон. Довольно, довольно для него такого изгнания! Молим тебя, возврати его в монастырь, им построенный. Для наказания достаточно одной ссылки, не обременяй его большим, оставляя такого достойного человека в таком великом пренебрежении. Возврати из ссылки крестившего твою благословенную отрасль. Не медли, царь, молю тебя, но как можно скорее дай освобождение Никону, чтоб возвратился в монастырь свой, да радуется вся вселенная, скорбящая о нём».

Письмо пришло 20 февраля, через год, как написано было.

Испугался Алексей Михайлович. Парфений погублен, Никон на цепи, и хоть что один, что другой низвергнуты из святейшества, да царица-то, голубушка Мария Ильинична, последние дни бремя носит. Тишины надобно, светлых молитв, непорочных молитвенников. А тут старое опять наружу.

21-го был последний день масленицы. Прощальный.

Царица была весела, дети здоровы.

«Бог милостив!» — решил государь да и забыл о письме.

Схватки у государыни начались утром на преподобного Прокопия, 27 февраля. Шёл 1669 год. Две шестёрки, третья перевёрнутая.

Алексей Михайлович от того жданного донесения с царицыной половины вспотел, как мышь. Поставил свечи каждому святому, помянутому в сей день в святцах. Преподобному Прокопию Декаполиту, претерпевшему от иконоборца Льва Исаврянина. Преподобному Титу, пресвитеру печерскому. Преподобному Фалалею, который шестьдесят лет был иноком и никогда не прекращал слёз. Преподобным Иакову и Асклипию, сирийским подвижникам. Преподобному Стефану, отдавшему себя подвигу странноприимства. Святым мученикам Иулиану, Евну, Безе, Мекару, пострадавшим в Александрии от императора Декия.

Схватки кончились быстро. Мария Ильинична отдохнула, позвала Алексея Михайловича.

Встретила улыбкой. Личико у голубушки побледнело, а в нём беспомощная, затаённая просьба, но сказала весело:

— Вот ещё ребёночек на Божий свет просится.

Царь поцеловал родную руку, белую, холодную. Мария Ильинична застеснялась холода.

— Всё моё тепло возле ребёночка.

— Милая, ради Господа, ради Богородицы, ангелов Божиих, ради нас, любящих тебя — осиль дело своё и будь здрава!

— Да уж постараюсь, — засмеялась Мария Ильинична и — вдруг сказала: — Ты Федосью Прокопьевну не обижай.

— Господи, о чём, голубушка, думаешь! — всплеснул руками государь. — Никого я не обижаю, коли меня не обижают. О добром думай, лебедь ты моя! Не растрачивай, Бога ради, силы на пустое.

— Ступай! — сказала Мария Ильинична. — К деткам ступай. Ты уж побудь нынче с ними. Приголубь.

— Трудись, голубушка. Мы помолимся о тебе, — отступил государь, мучась, что при всей-то силе не может помочь половине своей. Половине, Господи!

— Икону подай! — прошептала Мария Ильинична.

Алексей Михайлович испуганно глянул на повивалок, на иконы... Поднёс образ Настасьи Узоразрешительницы.

Приложилась, откинулась на подушки. Алексей Михайлович отдал икону подскочившим повивалкам, ушёл, слыша тяжкий, как из-под земли, стон.

Забрав все силы у матери, дитя родилось ночью. Девочка.

— Их высочество слабеет с каждым часом, — доложили царю доктора.

— Высочество? — не понял Алексей Михайлович.

— Государыня-царевна. Новорождённая.

— Что же вы, как лисы, хвостами крутите? — краснея и белея, закричал царь. — За патриархами бегите! За Паисием, за Иоасафом! А коли далеко, скорей священника подавайте.

Успели. Крестили младенца, государыню-царевну, во имя преподобномученицы Евдокии. Появилась вторая Евдокия в семье ненадолго. Невинного жития младенца было два дня.

Похоронили царевну 1 марта, а наутро Мария Ильинична позвала детей благословить последним благословением.

Царица-матушка лежала на высоких подушках, лицом белее белоснежных наволочек, но не было ни в белизне, ни в широко раскрытых, дарующих детям сердце и душу глазах — ни страдания, ни горя.

— С вами Заступница. Ангел Евдокиюшка помолится о вас и обо мне перед Престолом Всевышнего... Наказ мой простёхонек, детушки: любите друг друга, батюшку не огорчайте.

Брови у Марии Ильиничны были черны, как соболи, губы, всегда яркие, побледнев, стали розовыми, ласковыми, складывали, не сказывая, материнское тайное слово.

Прощаясь с Евдокией, с Марфой — красавицами девицами, дрогнула сердцем. Царевны, что монахини, жить им в высоком тереме затворницами, старыми девами, коли не сыщется заморский принц.

Софье, смотревшей на мать совёнком, сказала:

— Ты книжки-то читай, чтица моя премудрая, да на солнышко тоже смотри! На цветы весенние.

Одну за другой мамки подвели к умирающей Екатерину, Марию, Феодосию.

Обмер, целуя матушкину руку, Алексей. Не удержал слёз Фёдор. Симеон отвернулся, ни разу не поглядел на матушку, Иван же засмеялся...

Все заплакали. Ливнем покатились слёзы из глаз Марии Ильиничны. Доктора кинулись выпроваживать мамок и детишек.

Алексей Михайлович простился с царицею своей молча. Подержал за руку, поцеловал в лоб. Постоял, поглядел в глаза... И она глядела, всё глядела. И когда он пошёл было, головой затрясла: не уходи!

Остановился, испуганный, принялся шептать:

— Ты поспи! Ты, голубушка, поспи! Да и проснись не болезной.

Померла государыня-царица Мария Ильинична, осенённая светом чудотворной Волоколамской иконы Божией Матери, 3 марта 1669 года. Отошла тихо. Пыхнула лампадка в божнице и погасла. Вздохнула болезная и отмучилась.

Хоронили царицу на другой день. Над гробом несли шёлковый чёрный балдахин. Двигались в молчании по двое. За гробом несли огромный мешок денег, деньги горстями кидали нищим.

Алексей Михайлович шёл с Алексеем Алексеевичем. В шубах из чёрных лисиц, без единого украшения. Бояре вели царя и царевича под руки.

Похоронили царицу Марию Ильиничну в Вознесенском монастыре у Спасских ворот.

Едва могила закрылась, пошёл снег. Сыпал и сыпал. Всё побелело, крыши, купола церквей, деревья... Явились вдруг, понасаждались на рябинах, на липах... снегири. Дивное множество снегирей. А наутро грянула ростепель.

Во дни скорби и тоски вспомнил Алексей Михайлович собинного друга.

Послал в Ферапонтов монастырь Родиона Матвеевича Стрешнева сообщить Никону о смерти Марии Ильиничны, о горе своём, о вдовстве. Родион Матвеевич приказал приставу Наумову освободить опального патриарха от цепей, караул снять. Никону вручил от царя на поминовение великой государыни пятьсот рублей.

Никон деньги не принял. Сказал:

— Довольно с меня наветов!

Навет, верно, был. Стряпчий Образцов, приезжавший разбирать дело о поклёпе то ли на Ртищева, то ли на Хитрово, выдал Никону пятьсот рублей да двести рублей старцам. А потом был донос: старцам деньги не попали, осели в карманах Никона. Снова дознания, злые слухи.

Сказ опального о навете показался Родиону Матвеевичу отговоркой. Не приняв денег на поминовение царицы, Никон уязвил Алексея Михайловича, уязвил и Милославских — царица не любила святейшего.

Что поделаешь!

Неистов был Никон. Даже смерть не примирила его с усопшей. Не укротили обид покаянные слёзы царя.

22

Великий пост в 1669 году начался на Маврикия, 22 февраля. Всяк православный человек постится по совести. Один говорит: пост не мост, можно и объехать. Другой живёт по правилу: никто с поста не умирает. Одни кушают хлеб да квас с редькой, другие поменяют мясо на рыбку — и тоже у них пост.

Царь Алексей Михайлович баловал себя рыбой дважды: на Вербное да в Благовещенье.

Великопостный обед патриарха Иоасафа состоял из куска хлеба, сладкого взвара с пшеном, с ягодами, приправленного перцем, драгоценным шафраном. Кушал хрен. Греночки. Холодную топанную капусту. Кисель клюквенный с мёдом. Кашку тёртую с маковым сочком.

В понедельник первой седмицы Алексей Михайлович прислал святейшему со своего стола кубок романеи, кубок рейнского, круглый хлебец, полосу арбуза, горшочек патоки с имбирём, горшочек мазюни с шафраном, три кедровые шишки.

В Пустозерске четверо страстотерпцев держали пост по-своему. Не ели хлеба ни в понедельник, ни во вторник, ни в среду с четвергом. Водицу кушали тоже не каждый день.

Подкреплял себя батька Аввакум пением Давидовых псалмов. Книг не было, да слава Богу, памяти Господь не лишил, наизусть батька глаголил священные славословия:

— «Не ревнуй лукавнующим, ниже завйди творящим беззаконие. Занё яко трава скоро йзещут, яко зёлие злака скоро отпадут. Уповай на Господа и твори благостыню и насели землю, и упасешися в богатстве ея...»

Ознобило вдруг. Затрясло. Полез на печь, под шубу. Пригрелся, заснул. И увидел царя. Входит Алексей Михайлович в избу, не зная, чьё это жильё, а на лавке под образами — Аввакум. Смутился самодержец. Аввакум же, страха перед государем не ведая, а токмо радуясь встрече, подошёл к нему, обнял, поцеловал, как лучшего друга.

Алексей Михайлович сел на лавку, голову правой рукой подпёр, задумался. Когда входил, был он в царской одежде, в кафтане, в ферязи, а тут вдруг сидит по пояс растелешённый.

Глянул батька и ахнул. На царском брюхе огромная гноящаяся язва.

«Таи не таи, а грехи наружу сами выпрут», — подумал Аввакум, но беде гонителя своего не возликовал.

Кинул на пол войлок, на котором молился, уложил Алексея Михайловича на спину, принялся язву слезами кропить да руками поглаживать... Сжалась язва в болячку, болячка в чирушек да и вовсе пропала без следа.

Обрадовался Аввакум — легко болезнь поддалась, поднял царя, а язва на спину перешла. Вся спина — гниль да гной. Заплакал батька о пропащем царе, принялся спину врачевать... Поддалась язва. Подсохла, пропала.

Тут и сон долой. Призадумался Аввакум.

«Телесные твои язвы, царь, — малая беда. Как излечить тебя, горемыку, от наваждения Никонова, от ведовства жида Лигарида, волка в мантии владыки, чародея, служащего в московских святых храмах, ругаясь и смеясь над православными Христовыми таинствами, над всем народом русским?»

Сказавшись стрельцам-караульщикам, побежал средь ночи к Епифанию. Рассказал о сновидении. Помолились о царе, поплакали.

— Написать надо государю! — предложил добрый Епифаний. — Сон вещий, великое уязвление ждёт самодержца.

— Вот тогда и опамятуется! Пока Господь на ум не наставит, разве подумает отступить от лжи своей, осенённой тьмой патриархов да змием Никоном.

— Батюшка, не говори так! — взмолился Епифаний. — Наше дело терпеть да взывать о правде.

— За клики да за плачи праведные языки вам резали. Не угодна нынешнему белому царю белая правда, а чёрной не бывает.

— У меня и бумага есть, и чернила с пером, — сказал Епифаний своё.

Поглядел на инока Аввакум, головой покачал, улыбаясь.

— Сам зачинай писаньице, коли так.

Епифаний быстрёхонько зажёг свечу, достал припрятанные писчие орудия.

«Царь-государь и великий князь Алексей Михайлович! Многажды писахом тебе прежде и молихом тя, — писал Епифаний, — да примиришися Богу и умилишися в разделении твоём от церковного тела».

— Вот и зачин! Теперь ты руку приложи. У тебя слова-то как каменья огненные. Ты от себя напиши, батюшка. Он, царь-то, чую, одного тебя ещё и боится.

— Вон куда пуганул от испуга своего! — заворчал Аввакум, беря, однако, перо и целя глазом в лист. Начертал:

«И ныне последнее тебе плачевное моление приношу, из темницы, яко из гроба, тебе глаголю: помилуй единородную душу свою и вниди паки в первое своё благочестие, в нём же ты порождён еси с преже бывшими тебе благочестивыми цари, родители твоими и прародители; и с нами, богомольцами своими, во единой святой купели ты освящён еси; единыя же Сионския церкви святых сосец ея нелесным млеком воспитан еси с нами, сиречь единой православной вере и здравым догматом с нами от юности научен еси».

Епифаний взял столбец, прочёл.

— Право твоё слово, Аввакум. От юности все мы были едины, царь и последний нищий, господин и раб. Любовь торжествовала на Русской земле.

— Вот и возревновал сатана. Послал Никона.

— Верно! Верно! — согласился Епифаний. — Как Никон сел на престол, так и не стало покоя в царстве. То мор с войной, то война в обнимку с мором. А ныне на монастыри с ружьями ополчились.

Подождал, пока чернила просохнут, свернул столбец.

— Разойдёмся. Как бы Неелов караулы не взялся проверить... Грозил вчера Акишеву. — Целуя Аввакума, спросил: — Сколько дней хлебушка вкушать потерпим?

— Симеон Столпник до самой Пасхи крепился. А ты, батюшка, изнемог, что ли?

— Терплю, терплю покуда! — улыбнулся Епифаний.

Сносясь друг с другом, знали: Фёдор и Лазарь такой же пост держат.

В ночь на пятницу второй недели был Аввакуму ещё один дивный сон. Божьим благословением распространился во рту его язык, и когда не стало ему места, принялась расти голова, росли руки и ноги, и ноги покрыли землю, и стала земля мала. Руками же мог он охватить горизонт, а тело всё раздавалось, раздавалось и наконец, по Божьему велению, вместило небо, и землю, и всю тварь. Сам же он, страстотерпец, ни на мгновение не прерывал молитвы, перебирая лествицу, славя Господа и чудо Господнее. То дивное диво продолжалось добрых полчаса. Наконец преобразился он, вернувшись в прежнее тело своё, и ощутил радость во всех членах. Поднялся с лавки, поклонился иконам и, севши за стол, отведал хлеба, вкусив такой сладости, такого благоухания, каких за царскими столами нет, не водится!

Была ночь, и снова поспешил Аввакум к Епифанию. Достали они своё челобитие и продолжили.

«Аще мы раскольники и еретики, — говорили они царю, метя в глаз, — то и вси святии отцы наши и прежний цари благочестивии, и святейший патриархи такови суть. О, небо и земле, слыши глаголы сия потопныя и языки велеречивый! Воистину, царь-государь, глаголим ти: смело дерзаете, но не на пользу себе. Кто бы смел реши таковыи хульныя глаголы на святых, аще бы не твоя держава попустила тому быти?»

И многие, многие укоризны высказали, не думая о себе, но о царе. Приговор же их был скорбный: «Всё в тебе, царю, дело затворися и о тебе едином стоит. Жаль нам твоея царския души и всего дому твоего, зело болезнуем о тебе, да пособить не можем ти, понеж сам ты пользы ко спасению своему не хощешь».

И опять отложили писание в тайное место, ибо много ещё чего надо было сказать, всю правду до ижицы, ибо другого писания может и не статься: за ложь — кубки и яства под шафраном, за правду — лютая казнь.

В Пустозерске пеклись о вечности, писали последнее увещевание царю, а в Москве шла прежняя суетная жизнь.

12 марта отправился на съезд в Мигновичи заключать вечный мир Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин. Поехал в великом раздражении на своих приказных дьяков. Уже из Вязьмы прислал царю письмо с жалобами, с неудовольствиями:

«Товарищи мне на съезд назначены прежние, и для своих нужных дел остались они на Москве. Ныне я свободен от посторонних печалей, только бы товарищи мои насильно из Москвы высланы не были и печалей бы их я не видел. Посольское дело основанием своим имеет совет Божий и прежде всего мир между своими, тогда и противные в мир придут. А тебе, великому государю, сиротство моё, как ненавидим от стороны, известно...»

Прочитал Алексей Михайлович длиннющую сию исповедь желчного, вечно недовольного вельможи и плюнул. Самому было тошно, места себе не находил.

В доме тишина. Сестрицы-царевны Ирина Михайловна да Анна Михайловна приходят жалеть вдовца. Глаза красные, лица скорбные, а ведь не больно любили Марию Ильиничну.

Бояре туда же, всяк, кто ни поглядит, так и скорчит на морде оскомину.

Дело уж к вечеру было. Кинул государь письмо Ордин-Нащокина в ларец с прочитанными бумагами, кликнул стражу, поехал к товарищу детства, к Артамону Сергеевичу Матвееву, к лёгкому, весёлому человеку.

Домишко у Артамона был деревянный. Окна большие, а сам невелик. У сотников да полуголое хоромы, у головы же, у государева друга, — курятник.

Царский возок повернул к воротам Артамонова гнезда, и только тут Алексей Михайлович вспомнил: Артамон-то на Украине, ставит в гетманы Демьяна Многогрешного.

Проехал мимо двора, а в голове мысли пошли: никто ведь лучше Артамона не знает казаков, с Богданом Хмельницким водил дружбу. В походы с ним ходил. От Ордин-Нащокина одни раздоры с украинцами. Артамона надо ставить в Малороссийский приказ. Служит вдесятеро против других, а всё полковник. Печаль та же самая — неродовит. Отец дьяком был... К султану Мураду ездил, к Аббасу в Персию...

Ожидал Артамона Алексей Михайлович с нетерпением. Воротился Матвеев 9 апреля, в страстную пятницу, и в тот же самый день государевым повелением был назначен начальником Приказа Малой России. Награда за службу к Пасхе.

Светлое воскресение совпало с сороковинами Марии Ильиничны. На поминовение государыни стрелецким вдовам выдали по части ветчины, а сиротам — по получасти. Вдов в стрелецком приказе полуголовы Бранчеева набралось четыреста пятнадцать, деток — четыреста семьдесят два, а в приказе Артамона Матвеева — сто двадцать семь вдов да триста двадцать детей.

В Чудов монастырь от царевича Алексея Алексеевича к сороковинам было дано четырнадцать пудов воска, чтоб сделать три тысячи пятьсот двадцать свечей для двадцати двух московских храмов, где по Марии Ильиничне служили годовые поминовения.

В Золотой царицыной палате на разговлении кормили восемьдесят человек нищих и ещё сорок человек в хоромах Алексея Алексеевича. Кормили царскими кушаньями. Среди блюд подавали мясо охотничьих трофеев князя Хованского, таратуя. Прислал из Смоленска трёх лосей, трёх вепрей да живую рысь.

На рысь эту Алексей Михайлович ходил смотреть со старшими сыновьями, с Алексеем да Фёдором.

Звероловы дали царевичам покормить грозную кошку сквозь прутья клетки. Алексей и Фёдор крюками протиснули пленнице по куску кровавого мяса. Рысь спасибо не сказала: ощерилась, ударила лапой по железной двери, драла когтями пол.

— Лютый зверь! — сказал Алексей Михайлович. — Корми не корми — не приучишь.

— Аки староверы, — поддакнул отцу Фёдор.

— Староверы?! — изумился Алексей Михайлович.

— Их тоже милуй не милуй — благодарности не ведают. Клянут власти и всех добрых христиан.

Алексей Михайлович хотел было спросить, от кого царевич слышал сии речи, но личико Фёдора было серьёзным, веки от ударов рыси по клетке вздрагивали — не спросил. Верно ведь сказано. Не худому царевичей учат.

Рысь Пасхи не украсила.

Христосуясь с батюшкой, царевны и царевичи приникали личиками к родненькому, а в глазах — слёзы. Симеон разрыдался, напугал Ивана, тот тоже реву задал.

Яичками крашеными стукнулись, как всегда, а вместо привычных кликов радости — молчание. Побеждённый победившего жалеет, и у обоих глаза на мокром месте.

«Господи, — думал Алексей Михайлович, лаская ребятишек, — не будь я царь, ведь пропал бы — десятеро! Евдокия с Марфой, Алёша, слава Богу, взрослые, а остальные-то мал мала... Малым без матери горькая доля. Мать нужна...»

И ужаснулся: что в голову-то лезет! На сороковой-то день!

Отобедав с патриархами Паисием да Иоасафом, с ближними боярами, Алексей Михайлович поехал к Матвееву.

Артамон Сергеевич был за столом с супругой Авдотьей, с трёхлетним сыном Андреем да с красавицей девицей.

Появление царя было нежданным, всё равно что солнце с неба сошло. Девица вспыхнула, не смея убежать и не ведая, куда теперь деваться: простоволоса! По белому, как молоко, лицу разлилась уж такая румяная, такая нежная заря; над пронзительно беспомощными висками, над строго убранным богатством волос такие милые прядки кудряшек — ёкнуло у Алексея Михайловича сердце: до чего пригожа юность!

Артамон Сергеевич хоть и удивился гостю, но не растерялся. Такой уж день — все ровня друг другу.

Похристосовался Алексей Михайлович с Артамоном Сергеевичем, с Авдотьей Григорьевной, подошёл и к девице. Спросил:

— Зовут как?

— Наталья! — прошептала девушка, не поднимая глаз, спрятанных в пушистые, тёмные, как спинки шмелей, ресницы.

— Христос воскрес, Наталья! — Алексей Михайлович поцеловал девицу в щёчки и почувствовал на губах вкус снега и солнца, чистоты и огня.

Дрожащие губы Натальи быстро, как тень от птички, коснулись государевой бороды.

— А яичко-то! — остановил Алексей Михайлович отпрянувшую деву.

Положил в узкую длиннопалую ладошку тяжёлое пасхальное яйцо из белоснежного оникса, с золотыми буквами, величающими Христа.

Похристосовался царь и с дитятей. Женщины, забрав ребёнка, удалились.

— Приехал Христа с тобой восславить да поглядеть, как живёшь, — сказал царь.

— Хорошо живу, государь.

Стены уютной горницы были обиты серебристо-пепельной тканью. Три окошка в ряд, в простенках две высокие вазы. На глухой стене, в двух шкафах из морёного дуба — книги.

— Великий ты чтец! «Учение и хитрость ратного строения пехотных людей», «Пролог», «Маргарит», «Евангелие толковое повседневное», Библия, Ефрем Сирин, Минеи, «Книга о вере», «Уложение». Всё, что у меня, и у тебя... А вот этой книги у меня нет... Э-э! Да тут у тебя сплошь иноязычное.

— Авдотья Григорьевна, государь, родом из Шотландии. По отцу Гамильтон. Да ведь ты знаешь.

— А девица кто?

— Воспитанница моя, Наталья Кирилловна. По супруге родня.

— Тоже иноземка?

— Русская. Рязаночка. Племянница Авдотьи Григорьевны замужем за Фёдором Полуектовичем Нарышкиным, а Наталья — дочка его брата Кирилла Полуектовича. Кирилл на русской женат, на Анне Леонтьевне из рода Леонтьевых.

— Нарышкины, сколь помню, из Кром выходцы.

— Может, из Кром, не знаю, государь, но поместья у них под Рязанью.

Алексей Михайлович подошёл к столику, на котором стоял большой ларец из морских раковин.

— Вот диво! Чего только нет у Господа! Под землёю — самоцветы, под водою — жемчуг, раковины, рыбы. Не объять умом красоты творения. Не исчислить. Не пересмотреть всего.

— Верно, государь! — улыбнулся Артамон Сергеевич. — Не пересмотреть, не наудивляться! Но ведь и человек создан по подобию Творца.

Взял книгу, огромный фолиант, положил на стол с писчими принадлежностями, открыл.

— Здесь представлены великие соборы и королевские дворцы. Диво дивное, хотя и строено человеком.

Сели к кушаньям. Все блюда были под соусами. Алексей Михайлович отведывал, похваливал.

Авдотья Григорьевна, блюдя русский обычай, вышла к гостю в самом богатом платье, поднесла кубок вина с поцелуем, подарила платок, шитый жемчугом.

Алексей Михайлович приложил платок к глазам и так вдруг расплакался неутешно, не сдерживая слёз и стонов, доверяя глубину горя своего другу отрочества...

Артамон был старше царя на четыре года, ровесник Марии Ильиничны. Взяли его во дворец тринадцати лет, когда царевичу исполнилось девять.

Слёзы, ласковые слова утешения, сказанные Артамоном, уютный тесный домишко сблизили царя с усердным слугой, с товарищем.

Зачастил государь к Матвееву, раз в неделю бывал обязательно. Тут и беседа умная, и делу даётся ход такой же быстрый, как в Тайном приказе.

В те апрельские горестные дни напомнил о себе Симеон Полоцкий.

Царское горе, как и царское счастье, не подлежит забвению. Учитель наследника поднёс Алексею Михайловичу вирши: «Френы или плачи всех санов и чинов православного российска царства о смерти благоверный и христолюбивыя государыни-царицы и великой княгини Марии Ильиничны».

Прихожду к твоему царскому престолу со слезами,

К пресветлому Фрону со Френы и плачем...

Увы! Френами жив не будешь, делами лечил своё горе Алексей Михайлович.

Разбирала досада на Ордин-Нащокина. Дьяки Голосов, Дохтуров, Богданов рассорились с сберегателем посольских дел насмерть. Боясь каверз, порухи великому посольскому делу — Афанасий-то Лаврентьевич о вечном мире хлопотал, — великий государь скрепя сердце отдал в Посольский приказ драгоценного своего Богдана Минина Башмакова.

Сказывать о гневной своей досаде Алексей Михайлович ездил опять-таки к Артамону Сергеевичу. Кому другому скажи — загуляет слух по Москве: псковскому выскочке конец пришёл... Лошадей насмерть загонят, лишь бы донести скорейшим обычаем сей слух до Афанасия Лаврентьевича...

Самого обложат, как медведя в берлоге, — спят и видят Ордин-Нащокина отставленным от дел.

Врагов своих, того же Никиту Ивановича Одоевского, оберегатель побарывал славными великими делами, но счастье изменило мудрецу-правдолюбу.

— Ну скажи ты мне, Артамон Сергеевич, — жаловался государь новому своему тайному советнику, — чего он в Мигновичах сидит? Поляки короля избирают, им до посольских съездов недосуг, а он сидит как пень, ждёт. Не всё ведь сбывается, что желается. В прошлом году чурбан чурбаном сидел в Митаве, потешая всю Европу.

— Тебе хочется, а мне хохочется, — согласился Матвеев, но тотчас и защитил Афанасия Лаврентьевича: — В Митаве как было не сидеть? Великое дело замышлялось.

— Было бы великим, если б сделалось. А так что?.. Облизня поймал.

— Облизнись да домой воротись, — поддакнул Матвеев. — Торговый договор привёл бы вечный мир, как водят бычка на верёвочке.

— Ну, что о том говорить! — осерчал Алексей Михайлович. — Написал я ему в Мигновичи письмо: коли не едут комиссары, возвращайся в Москву. Другие дела стоят. С Крымом, с Аддиль-Гиреем можно мир заключить. А в ответ — упрёки да уловки. Пишет: зачем это я к Москве поволокусь из посольского стана? Если пойду, взяв образ Спаса, поляки скажут — посольство отставлено. Оставить чудотворный образ в Мигновичах на посольском стане без твоего указа не смею. И сразу в обиду: «Послов ли мне дожидаться, на время в Москву ехать или впрямь быть отставлену от посольских дел?» Выходит, я во всём виноват, — поглядел Артамону Сергеевичу в глаза. — Господи, ведь самую малость расстарался бы — и была бы корона на голове Алексея Алексеевича... Корибуту-Вишневецкому отдают! Теперь уж небось отдали. Ничтожному человеку, ради заслуг отца. Иеремия-то грозный был воин.

— Что Бог ни делает — к лучшему, — сказал Артамон Сергеевич.

Алексей Михайлович зыркнул на приятеля гневно, вздохнул покорно. И ещё раз вздохнул.

— Симеон захворал.

— Учитель?

— Сынок! Вот кто по матушке плакал. Уж так плакал, что и няньки все навзрыд рыдали. А много ли понимает? Твоего Андрея на полгода постарше.

Вдруг дверь распахнулась, и в горницу, в алом сарафане, с лукошком, полным земляники, вбежала Наталья Кирилловна.

— Ой! — обмерла, попятилась, а потом, опомнившись, поклонилась наконец.

— Какие ягоды, с райское яблоко! — изумился Алексей Михайлович.

— Это Наталья Кирилловна с Авдотьей Григорьевной расстарались. У нас растёт, на грядках.

— Откуда завод?

— Откуда, Наталья Кирилловна? — спросил воспитанницу Артамон Сергеевич. — Ты уж расскажи государю.

— На Кукуе брали. У немцев.

— Вы на развод-то мне не пожалуете? — спросил государь, беря из лукошка ягоду. — Пахуче, благоуханно. Сладко.

Взял самую большую, самую тёмную, поднёс Наталье Кирилловне. Глаза у девушки — будь птичками, так бы и упорхнули, но куда денешься, вытянула губки, раскрыла ротик, а зубы!., бают: жемчуг — жемчуг и есть.

Два дня не было государя в Артамоновой «избушке». Приехал радостью поделиться: воротились из-за моря посланцы, привезли от турецкого султана Мухаммеда грамоту — просьба великого московского царя исполнена, патриарший престол в Александрии для святейшего Паисия, за которого ходатайствовал православный царь, свободен.

— Слушают меня! — похвастался Алексей Михайлович. — Зело слушают.

Одно было нехорошо: турецкий султан, откликаясь на просьбу московского царя, отправил наместнику Египта Ибрагиму-паше фирман с повелением ограбить александрийского патриарха Иоакима, ограбивши, схватить и сослать.

— И ведь ограбили! — переходя на шёпот, поделился тайной Алексей Михайлович.

— Ограбить и сослать патриарха султану по силе, — изобразил недоумение Матвеев, — но у него нет власти низвергнуть святейшего из сана.

— Всё устроено по правилу, по закону, — сказал Алексей Михайлович. — Грамоту о смещении дал константинопольский патриарх Мефодий. Грамоту о постановлении Паисия посланцы тоже привезли... Теперь нет на мне греха... Оба святейших, Макарий да Паисий, истинные патриархи. Пусть Никон да пустобрёхи соловецкие, пустозерские, вязниковские прикусят злые свои языки.

Соколом глянул, улыбнулся царю Артамон Сергеевич, а про себя подумал: со смертью Марии Ильиничны иные времена грядут. У старой веры заступников в царском доме не осталось. Разве что Ирина Михайловна?

Алексей Михайлович, рассказав о делах патриарха Паисия, стал вдруг робок, взглядывал на Артамона Сергеевича, вздыхая.

— А ведь я к тебе просителем, не дашь ли ягод... кустов десять?

— Да хоть всю грядку бери. Надо, наверное, ждать, когда ягоды сойдут.

— Чего ждать! — обрадовался Алексей Михайлович. — Коли грядку выкопать — корней не потревожим. Я дынями отдарюсь. У меня дыни шамаханские, пудовые.

Увёз всю грядку в Измайлово. Место для ягод указал возле дома, на припёке. Попы, измайловский Алексей, семёновский Михаил, отслужили молебен, землю окропили святой водой и водой-омовенкой, коей омывали ноги нищих Великим постом.

Был день Федула и Боголюбской иконы Божией Матери — великой святыни. По благословению Пречистой построено Боголюбово и церковь Рождества, сама земля Владимирская да Суздальская поднялась в силе и славе заступничеством Царицы Небесной.

День был светлый. Летали тёплые ветерки, морщили воду на зеркалах Измайловских прудов. Прудов было сорок. Алексей Михайлович пошёл к Тутовому, поглядеть, хорош ли прирост у саженцев. Царя сопровождал садовник Фалентин.

— А что это? — удивился государь на сооружение из прозрачной слюды и стекла.

— Подарок вашему величеству, — поклонился Фалентин.

Алексей Михайлович не терпел, чтобы что-то строилось без его ведома. Зашагал к прозрачной избе решительно и грозно.

Дверца была узкая, втискиваться пришлось боком. Государь бешеными глазами полоснул по садовнику, а в избе... притих. Три розовых деревца были сплошь покрыты нежно-розовыми цветами. Парной воздух гудел, звенел... То работали пчёлы. В дальнем углу стоял улей.

— Что это? — спросил Алексей Михайлович.

— Персики, — объяснил Фалентин. — Если Господь будет милостив, через два месяца отведаете плодов благословенного юга.

— Цветут дивно! — царь посмотрел на Фалентина благодарно. — Ты уж постарайся.

И перед глазами явилась Наталья Кирилловна.

«Поднесу-ка ей блюдо с персиками за ягодки-то! Вот уж порозовеет!»

— Где государь?! — раздались тревожные клики в саду.

— Кому это я так надобен? — недовольно нахмурился Алексей Михайлович, протискиваясь в дверь.

От Тутового пруда к нему бежал Фёдор Михайлович Ртищев.

Государь двинулся навстречу, сначала тишком, а потом трусцой.

— Что?! Федя?!

— Симеон помирает.

Искры сыпались из-под колёс, так мчался государь в Москву. И не поспел. Холодный был сынок. Как лёд холодный. Чуждый жизни.

Всего-то слезинку уронил Алексей Михайлович, а небо прохудилось.

Дождь пошёл в сумерках. И наутро был дождь, и через неделю дождь, и через месяц.

Отпевал царевича александрийский патриарх Паисий. Вскоре его отпустили домой. Царь подарил ему девять тысяч рублей, много икон, церковной утвари.

Получил награду за соборные деяния, за верность государю архиепископ рязанский Иларион. Патриарх Иоасаф возвёл его в сан митрополита.

Младшие сподвижники Никона, такого ненужного, неприемлемого в Москве, становились столпами нового православия, а старое тоже было живо.

23

На Соловках шёл дождь со снегом. В монастыре знали: Волохов ожидает погоды. Войско его увеличилось втрое.

Перед игуменом Никанором лежала роспись этого войска: сто пятьдесят семь двинских стрельцов, сто двадцать пять соловецко-сумских, пятеро московских.

Не больно страшно, а приготовиться к встрече надо.

Со старцем Александром Стукаловым, бывшим воеводой, Никанор сделал смотр оружию. Воевать было чем. Насчитали шестьсот тридцать семь мушкетов, двадцать семь карабинов, двадцать пять пистолей. Сабель — сто сорок девять, бердышей — триста тридцать четыре, луков — семьдесят четыре, сорок пять самострелов. Свинцовых пуль было маловато — двадцать четыре пуда двадцать фунтов, ядер — четыре тысячи двести семьдесят девять.

На Стратилатовой башне поставили десять пушек и одну огромную затинную пищаль, на Корожной (Сторожевой) — девять пушек и пищаль, на Квасоваренной — пять пушек и пищаль...

Перед Никольской башней, под стенами, удобными для приступа, врыли в землю доски с гвоздями вверх.

На каждую из восьми башен определили по тридцать человек караульщиков, на каждые ворота — по двадцати. Ворот было семь.

Волохов явился на Заяцкий остров 28 июля, в день Смоленской иконы Божией Матери.

Прислал стрельца Рогова: желают ли монахи выслушать государев указ? В монастыре единодушия не было. Никанор и его сторонники говорили: покориться царю-отступнику — погубить бессмертную душу. Келарь Геронтий, наоборот, грозился проклясть каждого, кто порочит помазанника Божия. После большого крика Рогову объявили: пусть Волохов приезжает с пятью стрельцами, не больше.

Волохов явился, взявши обоих полуголое и семерых стрельцов. Гостей, подержав, потомив перед Святыми воротами, пустили, провели в Преображенский собор.

Царский указ слушали в гробовой тишине.

Ответили гробовым молчанием.

— Неужто не покоритесь?! — топнул ногою неистовый Волохов.

— Святые ворота отворены, — сказал Никанор. — Ступай в свой неправый, ложью оскоромившийся мир. Никого из иноков, послушных указу, насильно держать не станем. Чин страстотерпца от Бога.

Волохов постоял-постоял и пошёл прочь из монастыря. За ним полуголовы, стрельцы, за стрельцами, поколебавшись, двинулись монахи, убоявшиеся государева гнева, человек тридцать. Первый среди них — Геронтий.

Со Сторожевой, с Успенской, с Прядильной башен, обращённых к морю, пальнули пушки. Пальнули в белый свет, выказывая презрение к царским людям, к дрогнувшим инокам.

Волохов взъярился. Приказал монахам, шедшим за ним, поворачивать обратно.

Геронтий начал ему говорить:

— Игнатий Андреевич! Мы идём за тобою не ради тебя! Нашей совести война противна.

— Прочь! — гаркнул Волохов и скомандовал стрельцам направить на иноков ружья.

Пришлось Геронтию и его сторонникам воротиться в монастырь.

Был суд и крик. Геронтий доказывал: монахам не подобает лить кровь за догматы. За догматы богоугодно пострадать.

Геронтия арестовали, кинули в тюрьму.

Двенадцать человек нераскаявшихся выставили за стены монастыря. Остальных простили.

Волохов сделал два ночных приступа. Насыпал вал против Никольской башни. С неделю палил беспрестанно по бойницам из ружей, из мортирок. Растратил пули, порох и 1 сентября отплыл в Сумский острог. Тем и кончило второй год осады.

На Соловках царь воевал с твердыней веры своего отца царя Михаила, своего деда патриарха Филарета. В Москве же ему приходилось спасать гонителя староотеческого православия, зломудрого митрополита газского Паисия Лигарида.

В конце июня иерусалимский патриарх Нектарий прислал великому государю уведомление: возвратить митрополию города Газы Паисию Лигариду невозможно, ибо оставил её самочинно четырнадцать лет тому назад, бежал, чтобы не платить долгов, в Валашскую землю. Отлучил Паисия от митрополии, от Церкви, предав проклятию, предшественник Нектария патриарх Паисий Иерусалимский. О проклятии Лигарида, о низвержении из сана, об отлучении от Церкви в Москву была послана грамота патриарху александрийскому Паисию. Грамоту эту кир Паисий утаил, ибо у него были тёмные дела с Лигаридом ещё в Валахии. Патриарх Нектарий сообщал также: грамота на Газскую митрополию у Лигарида поддельная. Эту грамоту написал ему по дороге на Украину архимандрит Леонтий, который ныне живёт в Иерусалиме и покаялся в грехе. Все деньги, которые лжевладыка собирает якобы для епархии, он переправляет к себе домой на остров Хиос.

Но это было ещё не всё. Нектарий писал: «Даём подлинную ведомость, что он не митрополит, не архиерей, не учитель, не владыка, не пастырь... только именуется Паисий... Католики свидетельствуют и называют его своим, а папа римский берёт от него на всякий год по двести ефимков».

Выходило, что царские денежки шли на корм первому врагу православия, папе.

— Ах, жидовин, жидовин! — не смея громко ахнуть, прошептал Алексей Михайлович, накрывая письмо Евангелием, чтоб кто и ненароком не прочитал злую тайну.

Хотел послать за Башмаковым для совета, но раздумал. Позвал Артамона Сергеевича. Артамон во время собора был приставлен к вселенским патриархам, к Никону ездил много раз, сведущий человек. Артамон Сергеевич, прочитав письмо, хмыкнул да улыбнулся.

— Что это ты развеселился-то? — всплеснул руками государь.

— Уж больно заковыристо получается!

Царь посмотрел на товарища юных лет с обидой.

— Заковыристо!

— А если всё это брехня? Лигарид, ответствуя, до неба подпрыгнет, отряхнётся от наветов, как собака от воды.

Алексей Михайлович повеселел:

— Господи! А чего ради я-то убиваюсь? — Тотчас опять посуровел, — А дань папе? Моими деньгами плаченная?

Артамон Сергеевич махнул рукой.

— Да чтоб Лигарид по двести ефимков отваливал? Ни за что ни про что? Он скуп, как крыса. Если бы ему давали — другое дело. Про папу — навет.

Гора так и спала с плеч Алексея Михайловича. Не откладывая горячего дела на завтра, вместе с Артамоном Сергеевичем сел сочинять ответ святейшему Нектарию. Называл Лигарида великим учителем, знатным переводчиком, сокрушался о злословии завистников, оклеветавших честного пастыря перед восточными святителями, возлагал надежду на мудрость патриарха святого града Иерусалима, просил принять владыку Паисия с прежней честью, ибо заслуги его на московском соборе вселенских патриархов велики и неоспоримы: «Да возымеет первую честь и славу, как и было... Молим, да приимется прошение наше, ведая, что ни учинилось и то учинилось от зависти».

Сочинил грамоту Нектарию от имени патриарха Иоасафа, испрашивая газскому митрополиту прошение да благословение, «ибо премногие труды его премудрые многую пользу Церкви великороссийской принесли». Святейший Иоасаф грамоту подписал.

12 июля 1669 года подьячий Приказа тайных дел отправился в Иерусалим, добывать для владыки Паисия давно утерянную Газскую митрополию.

Не стыдно было Тишайшему хлопотать[63] за бессовестного вора, ибо вор оказал великие услуги — повалил Никона, попрал старые обряды ради новых, истинных, принятых на всём святом Востоке.

...А дождь не унимался. На день-другой перестанет, и снова, то мелкий, как пыль, бусенец, то буря и ливень.

Кого оплакивало небо? Заблудшего царя? Народ, податливый властям? Ведь дурость за дуростью, и конца этим дуростям нет.

Дожди подняли воду в реках, и первый русский боевой трёхмачтовый двадцатидвухпушечный корабль с гордым именем «Орёл» прошёл по Оке, ведя за собою яхту, бот и две шняки — так по-русски шлюпы называются, а ещё привычней — струги. Длиной эти кораблики в пять саженей, с одним щеглом, то бишь мачтой, десятивесельные, поднимали по пятьсот пудов.

Команда на «Орле» была иноземная, моряки из Амстердама, набранные капитаном Давидом Ботлером. Тринадцать человек: Ян Альберт — кормщик, нынче мы говорим — штурман; Пётр Бартельсон смотрел за снастями от кормы до срединной мачты, командовал сэрами — корабельными рабочими, по-теперешнему — матросами; Мейндер Мейндертен — помощник Бартельсона; Вигерт Поккерс смотрел за снастями от средней мачты до корабельного носа; Ян Янсен Струйс — корабельного парусного дела мастер; Элис Петерсон — товарищ парусному мастеру; Корнилиус Корнильсен — корабельный пушкарь; Корстен Брандт — товарищ пушкаря, ведавший порохом и ядрами; Вилин Вилимсон — смотритель корабельного корпуса, щеглов и векшных снастей, иначе говоря, разного рода блоков; Корнилиус Брак, Якоб Тракен, Даниэль Корнильсен, Пётр Арентсен — сэры, матросы.

По приезде в Москву один из иноземцев донёс на Ботлера, что он самозванец, чин капитана присвоил себе воровски, не имея паса. Ботлера допросил дьяк Посольского приказа Дементий Башмаков. Иноземец сознался: капитанского чина и паса не имеет, но водил корабли во Францию, в Англию, Испанию, Индию. Ботлеру было сказано: «Так делать не годится». Записали не капитаном, а «корабельным дозорщиком». Виниус, сын основателя Тульских железных заводов, похлопотал, и Алексей Михайлович принял от Ботлера челобитную в свои царские руки. Было это в пасхальную неделю, после сороковин Марии Ильиничны. Государь был грустен и милостив, позволил записать самозванца капитаном. Впрочем, принимать корабли, смотреть за голландцами во время плавания поставили человека русского, астраханского опытного морехода Савельева. Об «Орле» Савельев дал отзыв: «Бусы-де на Хвалынском море ходят, делают их на тот же образец».

Москву заливало дождями, а на Волге лето стояло знойное.

Из Нижнего Новгорода «Орёл» и ведомые им судёнышки отплыли вниз, к Астрахани, 13 июня 1669 года.

Вода спала, и, опасаясь мелей, бочки с продовольствием, ядра, запасные снасти, лес разместили не только на яхте, боте и шлюпах, но и на двух стругах, приданных Ботлеру. Впрочем, один из стругов был такой ветхий, что загрузить-то его загрузили, но в плавание не взяли, оставили вместе с поклажей.

В день отплытия «Орла» в Нижний Новгород пришёл на ладье Савва. Привёз кожи, выделанные знаменитыми скорняками Большого Мурашкина.

Увидел Савва «Орёл» и сам себя забыл. Кинулся по купцам, отдал кожи не торгуясь, лишь бы разгрузили ладью поскорее.

Нанял лошадей, послал самого расторопного своего работника в Мурашкино сказать Енафе, чтобы приехала с Новой да с Малашеком в Лысково, чтобы денег привезла для закупок товара, а успеет, так приготовила бы меха на продажу в Самаре, Царицыне, Астрахани.

— Скажи, что иду на низ с царскими кораблями, иду, поспешая, медлить никак нельзя.

Ради того, чтоб угодить капитану Ботлеру, Савва взял на ладью из оставленного ветхого струга запасные векши, канаты, шесть бочек — две с рыбой, две с солониной, две с пивом.

Корабли ушли, но ведь пристанут же где-нибудь, и Савва, распустив парус, подгоняя гребцов, кинулся в погоню за дивным кораблём. Зачем? Коли спросит о том Енафа, ответить будет нечего. За жар-птицей этак ходят, неведомо куда, без надобности...

Енафа мужа вопросами не донимала. Ей было дорого иное: впрягся Савва в корабельное да в торговое дело, полюбил волжскую дальнюю даль. Всё успела к прибытию ладьи: приготовила деньги, меха, пищу на дорогу.

У Саввы своё на уме: давно ли «Орёл» проплыл? Ладья отставала от корабля часов на шесть.

— В Васильгороде не догоню, а в Казани обязательно, — решил Савва и простился с Енафой по-божески.

Помолились в церкви, пообедали.

Иову Савва решил взять с собой. Енафа обрадовалась. Может, на воде выветрит из сына лесную мороку.

Взошли отец и сын на ладью, поклонилась Енафа отплывающим до земли, а Малашек, глядя на отца и брата, рукой махал да глаза тёр кулачками.

Нагнал Савва флотилию капитана Ботлера в Козьмодемьянске. «Орёл», пройдя Васильгород, трижды садился на мели, потерял три якоря.

В Чебоксарах была смена лоцмана.

Ветер дул попутный, до Казани шли ходко, стали в реке Казанке.

На корабль приехал воевода князь Трубецкой. Митрополит Лаврентий отслужил на палубе молебен. Радуя толпы людей, капитан дал холостой залп из всех орудий.

Народ дивился огромным царским орлам — на корме и на носу судна, на развевающихся по ветру флаге и вымпеле.

Тринадцать дней стоял флот в Казани. Здесь запаслись сухарями на год, сухой рыбой, ещё раз поменяли лоцмана, и караван двинулся наконец вниз по матушке по Волге.

В Астрахань «Орёл» и флотилия пришли 31 августа. В городе шла невиданная гульба — явившийся с Хвалынского моря атаман казак Степан Тимофеевич Разин прощался с астраханцами, собираясь зимовать у себя дома на Дону.

Неистовый кровавый разбойник был прощён великим государем во всех грехах, а грехов на Стеньке, как мух в нужнике.

Ладно бы побил в бою государевых начальных людей, когда напал год тому назад на струги Шорина с казённым хлебом. Так нет, замучил до смерти пытками.

Высек плетьми воеводу Беклемишева. В Яицком городке приказал выкопать яму и зарубил сдавшихся на милость воеводу Яцина и сто семьдесят стрельцов.

Двух посланцев астраханского воеводы Ивана Семёновича Прозоровского Стенька утопил. Двух посланцев князя Хилкова повесил. От Дербента до Баку выжег города и поселения соседней дружественной страны.

Собирался перейти в подданство персидскому падишаху. Да в Реште персы застали казаков врасплох, четыре сотни потерял Стенька. Отыгрался на Фарабате. Пять дней лукавствовал, торговал награбленным, а на шестой повернул на голове шапку задом наперёд, подал воровской знак — и рубили казаки старого и малого так, что земля ни в чём не повинного Фарабата стала красной.

Спрятался Разин на Свином острове, перехватывал персидские суда и топил. Ограбил купца, который вёз подарки падишаха царю Алексею Михайловичу. Много ещё было чего! Наведывалась казачья вольница на туркменский берег, забирали в йомудских улусах ковры, обдирали с туркменок серебро с сердоликами. Много пролили и здесь крови, мстили за убитого атамана Серёжку Кривого.

Одолев флот падишаха, потопив корабли, побив четыре тысячи аскеров, Стенька Разин убоялся прихода ещё большего войска и 25 августа явился в Астрахань.

Персидская торговля, ради которой строился «Орёл», кончилась не начавшись. А Стеньке и его разбойникам полное прощение, пожалованье: казаков приняли на службу в Астраханское войско. Да только служить великому государю Стенькина дружина не пожелала.

Царь приказывал вернуть награбленное у персов, отпустить пленных, сдать воеводам оружие, корабли...

Стенька был послушен, но наполовину. Морские корабли отдал, струги оставил себе. Двадцать одну пушку — царю, двадцать — себе. Вернул подарки, назначенные царю, об остальных сокровищах и поминать не захотел. О пленных тоже сказ был короткий: поделены между казаками на дуване, один пленный приходится на двадцать человек. Если персам их люди надобны, пусть выкупают. Пришлось купцам раскошелиться.

Савва с Новой видели, как Стенька Разин ходит по городу.

Ни у православного царя, ни у басурманских султанов бояре так не убраны, как казаки у донского атамана, у Степана свет Тимофеевича. Всяк в пяти, в шести цветных зипунах: шёлк, бархат, парча. Вместо пуговиц самоцветы, на шапках алмазы, рубины, сапфиры. Иные шалями подпоясывались, а на шалях этих нашиты серёжки, перстни, всякая прочая утеха.

На самом Степане Тимофеевиче одежда была простая. Рубаха, правда, шёлковая, алая, а кафтан хоть и тонкого, хоть и очень дорогого сукна, но без единой блестящей запоны. На руке колечко венчальное, да и то серебряное. Сапожки не из сафьяна в жемчуге, но мягкие, кожа выделки самой отменной. Кафтан цветом серый, штаны серьге, а глазу всё равно удивление: благородство в том смиренном бесцветье самое прегордое. Сабля тоже простая, без затей.

— Он — наш! — прошептал Иова, держа отца за руку.

— Чей? — не понял Савва.

— Наш! Глядит по-нашему.

Савва не очень-то вник, о чём Иова бормочет. Взгляд Степана Тимофеевича показался ему соколиным. Повёл атаман глазами по толпе, на падавших перед ним на колени людишек, подошёл к девице-замарахе.

— Вижу, милая, на красоту госпожи своей любуешься, а по себе и не вздохнёшь, к бедности привычная?

Люди почтительно придвигались послушать, что говорит дивный богатырь, одолевший заморского царя. Воеводы казаку лишнего слова сказать не смеют, всё по его делается. А как ему поперечить — великий колдун! В Царицыне-то, сказывают, ни одна пушка по стругам Разина не посмела выстрелить. Порох-то пыхнул да вышел огнём не из орудийных жерл, а из запалов, насмерть перепугав пушкарей и воеводу.

Девица, с которой заговорил Степан Тимофеевич, смутилась от нежданной почести: не сыскал атаман кого почище, с кем речи говорить. Голову вниз, лицо руками закрыла.

— А ну-ка умойте да причешите красну девицу! — распорядился Разин, зорко поглядывая на толпу.

Явились тотчас охотницы, умыли девку, причесали. Казаки тут как тут, дали жемчуга, чтобы бабы вплели замарашке в косы. А замарашка-то уж не замарашка. Личико под сажей оказалось белое, румяное.

— Ишь, какая лебедь в галку рядилась! — воскликнул Степан Тимофеевич. — Да ты, я погляжу, в Астрахани первая красавица.

Сделал знак казакам.

Завели казаки деву в ближнюю лавчонку, подержали, сколько надо, томя ожиданием, и представили народу на погляд.

В шелку, в алых чёботах, в перстнях. Серьги огонь рассыпают, на голове тонкая шаль с жемчужной каймою. Ростом девка высокая, осанкой величавая.

— Кто госпожа-то из вас? — спросил Степан Тимофеевич, подводя девицу к несчастной, перепуганной насмерть дочери подьячего, не больно богато одетой, но ухоженной, сытой, красивой.

Повёл бровью — надели и на госпожу богатое ожерелье.

— Что скажешь, душа-девица? — спросил атаман служанку.

— Не ведаю, что сказать.

— С хозяйкой пойдёшь, в прежнюю свою жизнь, али, может, с нами, с казаками, на волю?

— Я хоть и сирота, а своей судьбы сама решить не могу, — сказала вдруг девица.

— А кто же за тебя ответчик?

— Бог.

— Иди с казаками! — зашумели женщины. — Тебя дома-то со скотиной спать кладут. Ступай! Ступай! Оберут ведь хозяева-то тебя. Красоты твоей жаль.

— Ну, что? — снова спросил Степан Тимофеевич девицу. — До Бога далеко, попов не видно, попрятались. Не спросить ли у народа?

— Чего спрашивать? Иди с добрыми людьми! Живи себе припеваючи на вольной воле! — кричали доброхоты.

Служанка подошла к хозяйке своей, поклонилась:

— Отпустишь ли, госпожа?

— Ты, Глаша, чай, не в крепости. Вольный человек, — набравшись духу, ответила дочь подьячего.

— Так я пойду?.. — сказала Глаша, всё ещё спрашивая.

— С Богом! — кричали люди. — Слава Степану Тимофеевичу! Слава!

— Были бы у нас цари такие! — вырвалось неосторожное слово у Саввы.

Иова глянул на отца совёнком, сказал:

— Коли царь деньгами пробросается, будет не царство, не народ, а нищая братия.

— Твоя правда! — согласился Савва, обнимая мудрого сына.

Сходили они в пушной ряд, справились о ценах на меха. Правильная торговля, однако, с приходом Разина в Астрахани уничтожилась. Дорогие вещи казаки спускали за бесценок.

Мешхедский купец, бравший товар ещё у Енафы, обещал приехать на ладью, поглядеть меха. Договорились о встрече назавтра.

Но утром на «Орёл» явились нежданные гости: Степан Тимофеевич, Васька Ус, а с ними полсотни казаков.

Смотрели с пристрастием. Облазили каюты, ощупали мачты — из какого дерева, посчитали, сколько парусов можно поставить. О пушках тоже не забыли.

По запросу Ботлера корабль предполагали вооружить восемнадцатью шестифунтовыми орудиями да четырьмя трёхфунтовыми. На деле же мощь корабля оказалась пожиже. Шестифунтовых было только пять пушек, пятифунтовых — одна, две четырёхфунтовые, а вот трёхфунтовых поставили одиннадцать, да три двухфунтовые.

Ботлер, оповещённый воеводами Прозоровским и Львовым об опасном донском атамане, которого надо всячески ласкать, не растерялся, поднёс гостям государевой водки. Водкой иноземных корабельщиков снабдил Приказ тайных дел, стало быть, сам царь.

Степан Тимофеевич откушал из братины, поднял брови и передал братину Усу.

— Славная водка, — сказал Ус.

— От государя-батюшки! — похвастал капитан Ботлер.

— Бери-ка ты своё питьё, да поехали ко мне, — пригласил Разин Ботлера. — Награжу! Всех награжу! Все поехали!

Пир затеял Степан Тимофеевич на своих стругах.

Иноземные матросы, кормщики яхты, шлюпов, бота, стругов поместились на быстроходной ладье Саввы, поплыли в казачье логово.

Савву больше всего тревожило: не сунулись бы казачки поглядеть, каков товар в ларях, ограбят за милую душу. Но казаки отдыхали. Широкое было гулянье, как на свадьбе.

— А у нас и есть свадьба! — захохотал казак, подавая Савве сулею. — Хлебай, кормщик! Не жалей зелёного вина! Не убудет!

— Да кто жених? И невесты не видно.

— Жених — Степан Тимофеевич, а невеста — вот она! — казак, хохоча, показал на реку.

— Разлучница-персиянка с русалками теперь играет! — захохотал другой казак. — Степан Тимофеевич даровал ханшу Волге-матушке.

— Как даровал?

— Утопил... Дочь Менеды-хана, мы её на море взяли, у Свиного острова. Персидский шах прислал корабли по наши головы, а мы те корабли на дно... Три буса всего осталось.

— Когда же дочь-то ханская... утопла? — спросили казаков любопытные.

— Да как к вам плыли. Загорелась душа у Степана Тимофеевича, взял он её на руки и — кинул за борт. Приняла матушка подарочек. Степан Тимофеевич любит подарки дарить.

В начале пира Савва с Новой сидели далеко от Разина, но он вдруг поманил их рукою, показал место напротив себя, рядом с Усом. На Иову поглядывал. Савве подумалось: может, за то честь, что всех на ладье своей привёз. Но Ус сказал:

— Сын у тебя лицом светел, а глазами умён, словно он царских кровей... Их высочество, Симеон-то Алексеевич, говорят, не помер, староверы унесли мальчонку. Хотят вырастить в вере отцов.

— Про то не слышал! — удивился странной сказке Савва, — А Иова — мой кровный сын, моя надежда.

Дошло дело до подарков. Лобызал разбойник иноземных моряков, поднося кому что: Ботлеру — серебряный кубок, Бартельсону — пистоль с рукояткой из слоновой кости, Струйсу — кафтан. Савве Степан Тимофеевич пожаловал шёлковый плащ с алмазной запоной, Иове же принесли парчовую шубку. Надели и ахали:

— Истинный царевич!

Испугался Савва. Как стемнело, взял Иову на ладью, велел гребцам тихонько отваливать, и не на прежнее место, а вверх по реке.

Потом парус подняли. Шли всю ночь. Под утро спрятались в заводи, а ночью снова плыли.

Слава Богу, погони не обнаружилось.

Смутно было на душе у Саввы, затаённым хитрым злом веяло от казаков, от Разина, от Баськи Уса. В народе-то его иначе как Чёртовым Усом не зовут.

24

День был банный. Анастасия Марковна, напарившись, лежала, блаженно расслабленная, на постели. Акулина расчёсывала головку Афонюшке, Аксинья — сама себе, Агриппина же двигала в печи горшками, пробуя, упарилась ли каша, готова ли рыба в ухе?

В бане теперь мылись челядинки, Фетинья с Агафьей, а сынок её, тринадцатилетний Елизарка, был с рыбаками в море.

— Да кто там скребётся в дверь?! — крикнула сердитая от печного жара Агриппина, — Аксютка, Акулинка, поглядите!

Дверь тихонько растворилась сама собой, и чьи-то руки выставили на обозрение младенца, девочку.

— Господи! Кто?! Да заходите же! — поднялась с постели Анастасия Марковна.

В избу вошёл, радуясь проказе, Иван, с сокровищем своим, дочкой Марией. Следом Прокопий, супруга Ивана, Неонила, Фёдор-блаженный, Лука Лаврентьевич, духовный сын батюшки Аввакума, московский жилец, стало быть, дворянин.

Поднялись охи, ахи, поцелуи были солоны от слёз. Кинулись хозяйки собирать на стол, послали Аксютицу в баню с наказом Фетинье да Агафье, чтоб воду понапрасну не выхлёстывали, а печь чтоб подтопили, воды в котёл добавили.

Внучка была совсем ещё крохотная.

— Агу! — сказала ей Анастасия Марковна.

— Агу! — радостно улыбнулась ласковая девочка.

Анастасия Марковна вдруг расплакалась.

— Батюшка Аввакум Петрович и не понянчит родную плоть, красотой несказанной не полюбуется.

От синих глаз Неонилы пол-избы синевой залило. Уж такая красавица за Ивана пошла, за гонимого.

Свадьбу молодым сыграла боярыня Федосья Прокопьевна. Одела невесту с ног до головы, одарила Ивана деньгами, избу пожаловала... А потом будто бес в неё вселился. Стала гнать из дому Фёдора. Тот уличал на папертях царя за соловецкую осаду. В словах не стерёгся, за больное царя цеплял: царица-де померла с царевной да царевичем — то Божья кара за губительство истинной веры.

— Как же Федосье Прокопьевне было не поостеречься? — укорила Фёдора Анастасия Марковна, — Ей с царём мир нужен, сына женить собралась. Писала она о том Петровичу, благословение для боярина Ивана Глебовича испрашивала. Кто у него в невестах-то?

— Да всё приглядываются, — ответил Иван. — А что батюшка пишет боярыне-то?

— Благословение дал... А что пишет — не ведаю. Не велит письма читать ни свои к Федосье, ни Федосьины. Потаённых ящичков наказывает не трогать.

Подала сыну кипарисовый крест с секретом.

— Епифаний мастерил? — спросил Фёдор.

— Старец Епифаний.

— Хитро!

— Жили бы страстотерпцы-то наши попросту, да нельзя, — сказала Анастасия Марковна. — Приходили к нам от воеводы, искали батькины грамотки. Он ведь и на Соловки посылал. Нынче всякий подвоз на острова под запретом. Надежда на стрельцов, какие тайно блюдут истинную веру.

— Батюшка-то в яме сидит? — спросил тихий Прокопий.

— Слава Богу, в избе покуда. Пустозерец Лодма приезжал, говорил: строят тюрьмы. В землю горемык закопают. Воевода Неелов допёк-таки ижемцев да устьцилемцев, привезли лес, копают землю... А земля в Пустозерске — один песок.

— Эко?! — удивился Прокопий, — Я думал, там болота, торф.

— Бежать им надо! — твёрдо сказал Лука Лаврентьевич.

— Куда от антихриста скроешься?! — тоненько выкрикнул Фёдор.

Анастасия Марковна глянула на него строго:

— Детишек не перепугай.

— Молчу, матушка. Только ведь и впрямь негде укрыться от сатанинского зырканья.

— Соловки святы, ни антихристу, ни царю неподступны! — сказал Прокопий.

— Осерчает Алексей Михайлович, так и Соловки возьмут, — возразила Анастасия Марковна.

— Не голодует ли батюшка? — спросил Иван.

— Жена Фёдора-дьякона денег прислала. Отправила я с добрым человеком, с Лодмой, ещё к Петрову дню Аввакуму Петровичу да Фёдору Ивановичу овсяных круп, а на прошлой неделе, с тем же Лодмой, — ячных да гречневых крупок, аржаной мучицы, ячной тоже. Пудов, чай, двенадцать! Батька поделится и с Фёдором, и Епифанию даст. Черноризцу присылки ждать не от кого. На Суне спасался. Отшельничал.

— А батюшка Лазарь как поживает? — спросил Иван.

— В тюремной избе, но семейством, с Домникой Михайловной, с четырьмя ребятами. Тюрьму-то выкопают — разлучат. Батька Лазарь царю зело страшную да дерзновенную челобитную написал. Читать воеводе Неелову не позволяет: сказал «слово и дело», велит отправлять в Москву, не ведая, что написано. Неелов упрямится. Целый год у них это дело тянулось, да ныне прислан указ: взять у Лазаря его сокровенную грамоту.

— О чём же это сердитый горемыка разразился? — спросил Фёдор.

— Требует суда над еретиками. Аввакум Петрович писал маленько о челобитной. Лазарь-де кричит царю: не верь властям! Неправда, что упрямствуют одни пустозерские страстотерпцы, есть сто тыщ людей, готовых умереть за законы отеческие. Греческое-то царство, на которое царь кивает, уподобилось Риму и ныне — Вавилон с Египтом. Одно русское стояло в святости, а теперь и оно поколеблено. Не пропали мы, не провалились в преисполню ради праведников, которые в святую Церковь не вносят и не выносят, а что приняли — держат неизменно.

— Аминь! — сказал Фёдор.

— Что у тебя с Федосьей Прокопьевной приключилось? Какая кошка между вами прошмыгнула? Ведь хуже врагов стали.

Фёдор покряхтывал, но помалкивал. Лицо у него было как снег. Глаза серые, горестные, а губы — чуть-чуть растянутые в виноватой улыбке.

— Из-за треуха сыр-бор, — сказал Прокопий.

— Кто из вас прав, кто виноват — не мне судить, одно знаю — радуется сатана, довёл до греха праведно живущих.

Подняла глаза, поглядела на семейство, хотела вздохнуть тихохонько: Господи! Батюшку бы Аввакума сюда — да стон-то сам собой вышел из груди, из-под сердца — горючего камня.

...Аввакум в тот добрый покойный час для его семейства перечитывал короткое письмишко Федосьи Прокопьевны: опять просила молиться, чтоб Господь подал Ивану Глебовичу супружницу на спасение, да жаловалась на Ивана с Прокопием — из-за своей распри с Фёдором-юродивым: мол, братья «у него переняли высокоумье великое на себя». Боярская спесь так и брызгала из-под пера: запрети, батька, настрого сыновьям знаться с Фёдором! Отлучи высокоумного дурака от Святых Таинств.

Ещё не ведая, что Иван с Прокопием в Мезени у матери, Аввакум решил боярыне правду сказать: коли взъярится на сыновей — познает, как далека от Исуса Христа.

Бумаги не было, писал на обороте Федосьиного послания. Начал об Иване Глебовиче, о ясном соколе: «Прежде сих грамоток (твоих) за четыре месяца понудил мя Дух Святый сыну нашему о Христе написати благословение к брачному совокуплению: в ноши сжалися дух мой о нём, и возгореся душа моя, да благословен будет к женитве. И стрельцу у бердыша в топорище велел ящичек сделать и заклеил своима бедныма руками то посланейце в бердыш, и дал с себя ему шубу и денег близко полтины, и поклонился ему низко, да отнесёт Богом храним до рук сына моего, света; а ящичек стрельцу делал старец Епифаний; а посланейце я никому не показал, писал его и без твоего прошения: у меня он благословен буди Богом».

Дальше речь надо было вести о самой Федосье. Аввакум скрёб в бороде, желая хлопнуть дуру бабу словом, как перстом, по лбу. И хлопнул: «Да пишешь ты ко мне в сих грамотках на Фёдора...» Аввакум перевернул письмо и воззрился одним глазом, по-птичьи, на Федосьины указы.

— Баба! — Писать принялся, говоря слова вслух, проверяя, крепки ли? — «...на Фёдора, сына моего духовнаго, чтоб мне ему запретити от Святых Тайн по твоему велению, и ты, бытто патриарх, указываешь мне, как вас, детей духовных, управляти по Царству Небесному. Ох, увы, горе! бедная, бедная моя духовная власть! Уж мне баба указывает, как мне пасти Христово стадо! Сама вся в грязи, а иных очищает; сама слепа, а зрячим путь указывает! Образумься! Веть ты не ведаешь, что клусишь! Я веть знаю, что меж вами с Фёдором сделалось...»

Перечитал написанное. Ругать — мало, поучить нужно спесивую, грозно поучить. Поучил. И ещё раз поругал: «Глупая, безумная, безобразная, выколи глазища те свои челноком, что и Мастридия[64]... Да не носи себе треухов тех, сделай шапку, чтоб и рожу ту всю закрыла, а то беда на меня твои треухи те».

В конце письма, однако, смилостивился: «Ну, дружец мой, не сердитуй жо! Правду тебе говорю. Кто ково любит, тот о том печётся и о нём промышляет перед Богом и человеки. А вы мне все больны: и ты, и Фёдор».

Послышались шаги, Аввакум кинул грамотку на печь, а коломарь и перо под лавку спрятал, ногами загородил.

Пришёл сотник Акишев с двумя стрельцами.

— Воевода Иван Савинович велит тюрьмы ваши показать.

— Чего же их глядеть, коли сидеть в них придётся?

— Устрашить, видно, хочет.

Аввакум был в подряснике, облачился в рясу, натянул сапоги. Скуфью у него отобрали, надел лисью шапку, другой не было.

Солнце в небе, как нарисованное, — света не больно много, а тепла так совсем нет.

Не только заречье, но стены, башни, даже близко стоящие избы подернуты дымкой. Сыро.

— Чего дожди натворили! — сказал Акишев. — Как в половодье, на острове теперь живём, перешеек затопило.

— Грибами пахнет, — потянул в себя воздух Аввакум.

— Грибов — пропасть. Вон, где деревца-то стоят, — ступить ведь некуда. Сплошь грибы.

— Анастасия Марковна икорку из боровиков делала — объеденье... Принесли бы пожарить, похлёбку сварить.

— Принесём, — согласился Акишев.

Детишки, бегавшие по улице, глядя на узника, на стрельцов, замирали, забывая игры. Аввакум осенял ребят крестным знамением.

Тюрьма была на задворках воеводиного терема. Аввакуму вспомнилась вдруг Евдокия, бедная супруга мезенского воеводы Алексея Христофоровича, о солнышке тёплом всё горевала.

— Вот гляди! — показали Аввакуму яму, обстроенную тёсаными брёвнами.

Шириной яма была с сажень, глубиной всего в два аршина.

— Как для собак, — сказал Аввакум, — на четвереньках, что ли, будем ходить?

— Надстроят малость, — сказал Акишев, — окно сделают, печь.

— Не впервой мне в таком дворце сидеть, — сказал Аввакум. — В Братске был почин.

— Не скажи! — усмехнулся Акишев. — Сей дом тебе до конца дней твоих.

— Что записано у Господа, то и будет... Когда же нас переселят?

— Как сделают... Воевода обещал властям к Покрову управиться.

— Ради праздничка!

— А нам ради праздничка будет смена, — сказал Акишев. — Стрельцы уже посланы. Скоро уж и приедут.

— Слава Богу! — перекрестился Аввакум. — Помолитесь за нас московским чудотворцам, у раки преподобного Сергия в Троице...

Акишев и стрельцы молчали. Смотрели на конуру под ногами, ёжились: за крест, которым осеняли их с младенчества матери и отцы, бабушки, дедушки, будут здесь гнуть и душить страстотерпцев...

Аввакум показал на зелень:

— Песок, а травища дует себе!

— Ногу не продерёшь! — согласился Акишев. — Я вчера на охоту ходил. Попал в такую вот траву, едва выбрался.

— Белая страна, — сказал Аввакум. — Девять месяцев — снег. Птицы белые, звери белые. Летом белый день. На земле же, под оленьей травой да под этими вот осоками-осотами, — белые пески.

— Готовь письма свои, — шепнул Акишев, близко подойдя к Аввакуму, — послужим вам, горемыкам, в последний раз.

— Да не оставит Господь служилых твоих и тебя самого благодатью.

С неделю Аввакум дописывал челобитную царю-государю, начатую с Епифанием, самую пронзительную, плача и моля вернуться к истинной вере отцов. Сделал с неё два списка, для соловецкой братии и для Москвы.

На Успенье приехал мезенец Лодма — торговый человек.

Ночью за Аввакумом пришли. Стрелец, стоявший на карауле, отпустил узника до вторых петухов.

У пустозерского мирянина, доброго человека Алексея, Аввакума ждал дьякон Фёдор.

— А где же старец Епифаний да батька Лазарь? — удивился Аввакум.

— Двоих мы вас позвали, — сказал мезенец Поликарп, торговавший в Пустозерске товарами, которые привозил Лодма.

— Анастасия Марковна прислала тебе круп, муку, шубу, — сообщил Лодма, — денег — рубль с алтыном да с тремя денежками.

— Господи! Себя-то небось обобрала до нитки. Афонюшка-то совсем ещё с напёрсток.

— Жива-здорова Анастасия Марковна, — весело сказал Лодма. — И Афонюшка медвежонка резвее. Вот письма: это тебе, Аввакум Петрович, а эти два — тебе, Фёдор Иванович.

Фёдор побледнел. Сердце от радости «зашлось — от милой супруги, от сына Максимушки. Спрятал послания на грудь.

— Ещё ведь есть, — сказал Поликарп, ставя перед Аввакумом берёзовый короб с морошкой.

Поколдовал, обрезал верхние края, и вместо одного стало два короба: в одном, полнёхоньком, — ягоды, в другом, на дне — письма. Два из Сибири, три из Москвы, из Холмогор одно, одно из Соловецкого монастыря.

Письма читали вслух. Начали с самого горячего, соловецкого.

Монахи сообщали: Бог милует, против царского стряпчего Волохова стоят крепко... Одна беда, в монастыре нет единства... Большая часть старцев велит молиться за царя, иные во время великой ектеньи хулят помазанника Божия, рогом называют, а то и антихристом. Просили старцы сообщить, молятся ли за царя гонимые царём страстотерпцы.

Аввакум и Фёдор поглядели друг на друга.

— Царь не антихрист, — сказал Фёдор. — Он — рог! Злой рог — оружие сатанинское. Его бы спасти, да некому...

— Что старцам отвечать? На Соловки? — спросил Аввакум.

Лодма, Поликарп, хозяин избы Алексей воззрились на зело премудрых страстотерпцев как на иконы.

— Молитвы о здравии молящегося врачуют, — сказал уклончиво Фёдор.

Аввакум даже лицом потемнел:

— Чего виляешь? Чай, не хвост!

— Слово острей топора, батька. Слово сечёт невидимую душу, — сказал Фёдор печально. — Я ведь чего боюсь, грешник: не будем за Алексея Михайловича Господа да Богородицу молить — сатана совсем его себе заберёт!

— Вы-то что думаете? — спросил Аввакум мирян.

— Страшно о таком думать! — признался Поликарп.

— Страшно, — согласился Аввакум. — Да кивать-то нам не на кого. Ни патриарха, ни митрополита, ни архимандритишки... Мы Бога просим — помоги, а Он, Всемогущий, глядит на нас и плачет. Чаял, мы в Его полку, в светлом, а мы тьмой от Него загородились. Сатана по всем щелям распихал себя. Кому, как не людям, искать его и мести к порогу, чтоб вон из избы. Много за царя молено. Я по семи тыщ поклонов, прося за него Бога, отбивал за ночь, а ему Никона мало, поклонился бесу Лигариду. Тьма сидит на светлом престоле Русского царства! Тьма — под шапкой Мономаха.

— Да ведь на шапке-то — крест! — сказал Поликарп.

— Али забыл, что сказано: «И дано было ему — об антихристе толк! — вести войну со святыми и победить их».

Решили, что соловецким старцам ответ даст Фёдор. Много ещё всякого сказали друг другу, разошлись наконец — готовить писаньица; десять крестов с тайниками смастерил старец Епифаний.

Хлебом да крупами Аввакум с Фёдором поделился, половину отдал.

Вышли из избы в ночь.

Звёзды полыхают, будто войско костры жжёт перед сечей. Через небо от захода до зенита — белый как снег знак. Вроде буквица, только нет такой ни в славянской грамоте, ни в латинской: письмена Бога, тайна.

— К чему бы? — спросил Фёдор.

— К зиме. Каждую ночь теперь чудеса-то будут... — Аввакум перекрестился. — Не разгадать глаголов неба, ибо на сих письменах — печать.

Вернувшись в избу, Фёдор растопил печь и, придвинув лавку к свету, сначала прочитал письмо из дома, а потом написал Анастасии Марковне да Ивану Аввакумовичу, благодаря за присылку круп и муки и не забывая о духовном. Предупреждал, чтоб послание к соловецкой братии было переписано. «Не посылай руку мою... они руку мою знают, и сам рог антихристов (стало быть, царь, — В. Б.) — знает».

Письмо закончил словами горькими, как желчь: «Глаголет писание: будет бо — что поп, то винопиица и пияница; что чернец, то вор. Тако истинна суть и к тому идёт. Горе, горе живущим на земли злым, а вернии вси аще и по земли ходят, но верою на небеси живут».

25

К Рождеству Алексей Михайлович получил многожданный подарочек: пришло письмо от иерусалимского патриарха о Паисии Лигариде. Патриарший престол в Святом городе занимал уже не кир Нектарий, а кир Досифей, суровый противник католического Рима.

Просмаковав перевод письма десять раз, Алексей Михайлович позвал к себе наверх Фёдора Михайловича Ртищева да Артамона Сергеевича Матвеева.

— Ну, слушайте! — сказал он своим приятелям и сам прочитал послание святейшего Досифея.

Новый иерусалимский патриарх к московскому царю не ластился:

«Прочитали о газском митрополите, чтоб мы его простили и что будто не имеет вины на себе, — строго начинал святейший. — А он, Лигарид, имеет многие великие вины и согрешения, которые, написав, послал было к тебе, великому государю, свидетельства ради. Только стыд послать сие нас не допустил, отчего и возвратили. Только одно говорим, кир Нектарий патриарх не таковский, чтобы писать или говорить ложно, но такой в правиле, что ныне иного такого архиерея разумного и богобоязненного не будет!»

Сполна воздав гнусному Лигариду за хульные, непотребные слова о святейшем Нектарии, Досифей без всякого перехода, без словесных хитростей обещал-таки дать полное прощение Лигариду и вернуть ему сан митрополита города Газы.

— Теперь я чист и бел, яко первый снег! — воскликнул Алексей Михайлович простодушно. — Ни ругатель мой Никон, ни правдолюб Аввакум ни в чём обвинить теперь меня не могут. Вчера были правы, а нынче нет! Все судьи теперь законные.

Ртищев поднял брови, но ничего не сказал. Царь приметил это.

— Лигарид свою грамоту получит. Тысяча отборных соболиных шкурок уже приготовлена в Сибирском приказе. Стрешнев, Родион, сказывал: днями доставят.

Было видно: царь ждёт одобрения своей сметливости. Артамон Сергеевич сказал:

— Православный народ во веки веков добром будет поминать тебя, великого государя, ибо ты избавил Православную Церковь от сатанинского соблазна. Тем соблазном Царьград был болен, а Рим так погиб от него. Владычествовать над мирскими делами Церкви негоже. Суета. Тяжко тебе было, великий государь, да Господь Бог благоволил твоему величеству.

Алексей Михайлович нахмурился, чего, мол, хвалами-то сыпать, а на Ртищева, однако, глянул с ожиданием.

Фёдор Михайлович постарался быть хитрее Артамона Сергеевича.

— Святейший Досифей изволил правду сказать о Лигариде. Зело корыстен! Торгует, берёт взятки, роскошествует... Но кто, скажи мне, Артамон Сергеевич, кто лучше его знает писания святых отцов, постановления вселенских соборов, религию католиков, мусульман, иудеев? Он ведь и твёрд! Как алмаз твёрд. Никон поныне сидел бы в Воскресенском монастыре, досаждая тебе, Алексей Михайлович, многими капризами, разоряя Церковь суетой пустячных раздоров.

— Лигарид сначала взял сторону Никона, алмаз-то! — осадил Ртищева Артамон Сергеевич.

— Иудей! — сказал примирительно Алексей Михайлович. — Как собака дичь, так иудеи чуют победителя. Они всегда горой за того, за кем будет верх... Так чего ты хотел сказать-то?

— А то, что ты берёшь на свою службу воистину преданных.

Царь улыбнулся.

«Господи! Как легко угодить ему!» — подумал Артамон Сергеевич и вдруг поймал на себе, скрытый кротостью и улыбкой, пронзительный ледяной взгляд. Ужаснулся наивности своей.

Царь Алексей Михайлович чистил пёрышки совести, уповая на соболей...

Бывают времена, когда совесть болит у всего народа.

Моровые поветрия уносят жизни, калечат выживших. Мор совести невидим. Уродливую совесть глаза не емлют.

На Васильев день смертно занемог архимандрит Данилова Троицкого переславль-залесского монастыря авва Григорий, проживший жизнь с именем Ивана Неронова. Исповедался. Причастился Святых Тайн, но не обрёл покоя. Поставил перед оком последнего суда своего совесть свою, растелешил бедную, как рабыню на торжище. И заплакал. Столько терпел ради этой девы, храня непорочность девства, а пришёл час, и поглядеть на растелешённую срамно, будто впрямь — баба.

«Господи! — печалился архимандрит последней печалью. — Как били-то, домогаясь девства сей девы! Мужики били, воеводы, царь руку прикладывал, патриарх, монашеская братия...»

Вспомнил страшный свой искус: сию девку ставил против всего священства... Да ещё и улюлюкал, похваляясь безумством.

А сомнение как червь точило душу, и теперь, на смертном одре, заплутав в поисках истины, на Исуса Христа, на Крест Его бесстыдно возложил свою ношу... Где же, где же человеку объять умишком сирым Божественную тайну? Пострадать бы пострадал... А как понять, что за Христа терпишь, не за Марью Моревну? За морок тоже страдают.

Иная ложь белее снега.

Уморившись терзать себя, позвал келейника, прошептал:

— Архимандрит — начальник хлева.

— Авва, не пойму, прости Бога ради!

— Начальник хлева, — повторил Неронов. — Зови братию... Да простят мои прегрешения, вольные и невольные.

И прошли перед ним чередою иноки, принимая последнее благословение пастыря.

— Начальник хлева, — шептал Неронов, теряя нить жизни.

И всё посмотреть силился в угол, на рабу, на голую. И не смел... Никак не смел. Взмолился:

— Богородица! Пошли мне духу испытать себя последней правдой.

Да тут иное замелькало перед глазами. Среди подходивших за благословением видел многих, перед кем совестью-то своей красовался... Царь Михаил Фёдорович, святейший патриарх Филарет и... Господи! Никон! Алексей Михайлович! Царица Мария Ильинична, кубенский игумен, Кандалакшский, иноки, архиереи, власти, некогда гнавшие его, томившие; был здесь всякий, кто хоть раз ударил ли, плюнул ли, посмеялся ли над ним, грешным...

И казалось ему, падает он на колени перед каждым обидчиком, перед великим и ничтожным, перед умным и глупым, а слёзы текут, будто родник камень проточил.

— Гордыня, — шептал умирающий. — Господи! Сколько гордыни-то в человека влазит. В море воды столько нет, сколько гордыни в сосуде души пропащей. Бездонная бочка!

— К вечерне надо звонить, — сказали архимандриту.

— Позвоните, милые, позвоните! — благословил Григорий. — С радостью звоните-то! С радостью...

Помолчал, собирая тепло в холодеющей груди, запел. Так ветер траву-мураву перебирает, тихохонько, любя... Любя траву... Господнюю траву — людей безответных:

— «Свете тихий святыя славы Бессмертнаго Отца, Небеснаго, Святаго, Блаженнаго Иисусе Христе! Пришедше на запад солнца, видевше свет вечерний, поем Отца, Сына и Святаго Духа, Бога. Достоин еси во вся времена петь быти гласы преподобными, Сыне Божий, живот даяй, темже мир Тя славит».

Поглядел в угол. А там младенец! Спелёнатый белыми пеленами младенец.

— Ишь ты! — удивился архимандрит и вдруг почувствовал: умаляется. В дитя! В младенца!

Завертел торопливо головой.

— Какой день нынче?

— Святителя Сильвестра, папы римского.

— Число спрашиваю?! Число?!

— 2 января.

Архимандрит успокоился, улыбнулся, но сказал строго:

— Без начальника-то хлева овец не растеряйте!

Посмотрел в угол, возликовал и заснул вечным сном.

О смерти архимандрита Григория Неронова Алексею Михайловичу сказали, когда собирался он ехать к Артамону Сергеевичу.

Глянул царь на икону, перекрестился:

— Великий был ходок правду искать. Старость вразумила...

Пошёл из комнат, но вернулся, дал три ефимка стольникам.

— Подите по храмам, пусть помянут старца Григория.

Повозил рукою в ларце с деньгами, ещё два ефимка прибавил.

Укатил в кибитке лёгонькой, с двумя всего телохранителями.

Ехал без предупреждения. Мимо дворни, козырем, в двери, в сенцы, а перед горницей остановился, слыша девичий ласковый голос:

— Экий ты шалун! Отдай! Отдай! — и так засмеялась хорошо, что Алексея Михайловича озноб прошиб.

С кем это Наталья Кирилловна любезничает? Приоткрыл дверь и — будто в бочку, полную блаженства, окунулся.

Котёнок! Вцепился лапкой в нить, а мордочку к двери поворотил: слухмён. Делать нечего, Алексей Михайлович вошёл в горницу.

Наталья Кирилловна, в белой, из суровья, рубашке с рукавами по локоть, в рязанской панёве, при виде царя уронила веретено. Котёнок с перепугу скакнул на лавку, силёнок не рассчитал, повис, жалобно мяукая.

Алексей Михайлович подошёл, взял котёнка в ладони, поднёс Наталье Кирилловне.

— Спасибо, батюшка-царь! — прошептала смущённая девица, розовея до корней волос.

На столе, открытая на карте, лежала толстая иноземная книга.

— Умеешь карты смотреть?! — удивился Алексей Михайлович.

— Хотела города сосчитать, — призналась Наталья Кирилловна. — Много ли городов на белом свете? А котёнок клубок под лавку закатил...

— Ах, безобразник!.. — Царь нежно погладил котёнка по спинке. — Из-за тебя не узнали, сколько Бог дал городов.

Наталья Кирилловна засмеялась. Алексей Михайлович тоже засмеялся.

Тут в комнату впорхнул Артамон Сергеевич.

— Великий государь, я на Москве-реке был. Медведей для потехи привезли. Смотрел, чтоб беды какой не приключилось.

Наталья Кирилловна стояла с котёнком на руках, не смея поднять веретено и клубок.

— Котёнок какой ласковый! — сказал Алексей Михайлович, сообразив о затруднениях девицы и поскорее проходя к деловому столу хозяина домишки. — Пора бы тебе, Артамон Сергеевич, к избушке палаты пристроить.

— Да ведь тепло, светло...

Наталья Кирилловна исчезла.

— Хороша твоя воспитанница! — сказал Алексей Михайлович, серьёзно глянув на Артамона Сергеевича.

— Дума собирается просить твоё величество жену себе выбрать.

— Хороша Наталья Кирилловна, — повторил государь, двумя пальцами поднимая усы над губою, — Без смотрин обойтись нельзя. Уж так повелось. Не простят... Ты подскажи, пусть списки девиц поднесут мне уже на днях, без мешканья. Наталью Кирилловну поставь в последних.

Наступили святки.

Однажды после службы в домашней церкви Алексей Михайлович увидел, как его сыновья Алексей с Фёдором стояли у окна из стекла, смотрели на луну. Старший обнимал брата за плечо, говорил что-то утешительное. При отце замолчали.

— Тайны завелись? — Недовольство прорвалось у Алексея Михайловича, знал: дети не обрадовались смотринам невест.

— Одна у нас тайна, батюшка! — улыбнулся Алексей. — У тебя ведь скоро день рождения. Федя хочет вирши сочинить, я его подучиваю...

Алексей Михайлович смутился. Поглядел на луну.

— Ишь, круглая какая!

Сердце наполнилось любовью к сыновьям, хотел обнять, приголубить, а они такие серьёзные, такие строгие. Два дивных тополька.

Утром у великого государя был первый просмотр девиц-боярышень. По старому, по заведённому со времён его юности порядку смотрины устроили в царицыной палате. Девица становилась возле окна с платком в руке, а он глядел в потайное окошко.

Первые три красавицы сердца не тронули. Алексей Михайлович ещё и порадовался. Не кобель, слава Богу! Не распаляется кровь на молодых пригожих девок.

На вторых смотринах глядел дворянских дев: дочь Голохвостова Аксинью, Марфу Демскую, Каптелину Викентьеву, Анну Кобылину, Марфу Апрелеву, Авдотью Ляпунову.

Удивила государя Апрелева. Глазки весёлые, личико детское, круглое, ручками, ножками, станом — диво, но уж до того махонькая, до того хрупкая...

— С ней рядом и лечь-то страшно! Чего-нибудь отломишь! — сказал Алексей Михайлович другу детства Афанасию Матюшкину, ловчему своему.

Следующие смотрины царя напугали. Первых трёх дев не запомнил, из городов девицы, дворянки, а четвёртой была Авдотья Беляева.

Уж коли даёт кому красоты Господь, так полной мерою. Без царского венца — царица. Стояла, прикрыв глаза длинными, строгими, как тёмные иглы, ресницами, а подняла — Господи! такая синь — небо и море.

Не нравилось деве себя показывать, хоть и царю! Взглядывала на дверь, будто звёздами сыпала! А уж как отворачивалась-то. Поведёт головою — лебедь. Сердитая лебедь! Грудь высокая, под рубашкой ядра литые, а за ушком-то, под детскою скулою, беспомощная, ласковая девичья белизна...

Алексей Михайлович вспотел, платком утёрся.

— Погляди! — сказал Матюшкину.

Тот поглядел.

— Ну?

Матюшкин руками развёл, глаза сумасшедшие.

— Беда! — согласился Алексей Михайлович. — Есть ведь у меня на примете голубица... А тут на тебе — лебедь! Чья дева-то?

— Московская. У дяди живёт, у дворянина Шихарева.

— Тоже на чужом хлебе, — молвил государь и вздохнул.

Следующие смотрины были отложены: занемог наследник. Доктора успокаивали Алексея Михайловича, а сами избегались. Пускали кровь три раза на дню, кликнули других докторов, живших в Москве в боярских домах...

Дворец лекарствами пропах. Не помогли. Потеряла Россия светлую надежду свою в считанные дни.

Единственный раз за жизнь спрашивал Алексей Михайлович у Господа Бога:

— Зачем Ты взял сына? Зачем не отца?

Не плакал. Слёзы ушли внутрь, потопили сердце.

Народ, жалеючи молодую жизнь, жалеючи царя, горевал. Недолго, впрочем. Не понял, чего сам-то потерял.

Господи! На каких скрижалях записана судьба родины нашей, России? В той ли книге, что у Иисуса Христа в левой руке? В Голубиной ли?

Редко власть в России переходила к лучшему из тех, кого прочили в цари. Отравил сына Ивана Молодого ради сына гречанки Софьи Палеолог первый русский самодержец Иван III; убил сына Ивана Ивановича — Грозный; зверски умертвили сына Бориса Годунова Фёдора; умер юношей Алексей Алексеевич; царь Пётр I казнил сына Алексея; умер от туберкулёза наследник Александра Благословенного Николай Александрович. Но зато сколько раз шапка Мономаха доставалась детям да безусым юнцам. Девяти лет от роду получил ярлык на великое княжение Дмитрий Донской. Ивану Грозному было три года, когда умер его отец, и восемь лет, когда отравили мать. Сын Бориса Годунова оказался в царях на шестнадцатом году жизни. Царь Михаил Романов был избран на царство в шестнадцать лет; Алексей Михайлович наследовал трон тоже в шестнадцать, его сын Фёдор — в четырнадцать, другой сын, Пётр — девятилетним. Пётр Алексеевич — император Российской империи с двенадцати лет... А времена-то все лихие, переломные.

...Снёс удар судьбы Алексей Михайлович как государь.

От дел не отошёл, не забыл про свои огороды в Измайлове, не забыл о детях. Симеона Полоцкого приставил к Фёдору, позволил заниматься с царевной Софьей. Смотрины невест хотел продолжить, да опух. До того опух, что раздувшееся лицо поползло, как тесто, на плечи, ноги, руки — пузырями...

Доктора уложили в постель, но, промаявшись недели две, Алексей Михайлович стал подниматься, приказал приносить дела.

Иные радовали. Ещё 24 января 1670 года от иерусалимского патриарха Досифея пришла долгожданная грамота. Церковное отлучение с Паисия Лигарида снято, архиерейское достоинство восстановлено. Самому Лигариду кир Досифей доброго слова не сказал. Писал с болью: я восстановил в сане того, кто работает на папежей хийских, кто оставил свою паству на пятнадцать лет без пастыря.

Снисхождение своё патриарх объяснил искренне: «Ты не столько велик, сколько глуп, бесчеловечен и бесстыден, — только место, где пребываешь, есть двор царский».

Правда правдой, а грамота грамотой! Сомнительный митрополит стал законным. Ему и дело в руки.

Передал Алексей Михайлович любезному владыке писаньица пустозерских страстотерпцев: пространную челобитную Лазаря, труд дьякона Фёдора «Ответ православным» и его же «Послание верным об антихристе». Авторство первого сочинения удостоверялось подписями Аввакума, Епифания, Лазаря, второе автора не имело, да в Приказе тайных дел подьячие хлеб задарма не ели... Челобитную Аввакума царь Лигариду не дал.

Купленные задорого — служат злые службы ревностно. Вновь обретший архиерейскую благодать митрополит газский, прочитав сочинения пустозерских мудрецов, предложил царю драть церковную смуту с корнем.

Царь и сам знал: драть надо.

Соловецкий бунт мог заразить не только дальние северные монастыри, но и крепостёнки, куда утекали приверженцы древнего благочестия.

Как на грех в это же самое время досадил властям юродствующий старец Авраамий, друг Аввакума, нижегородец, до пострижения священник Афанасий. Шатался Авраамий по монастырям, смущая иноков, в раскол тянул. Взяли старца за юродские «шалости», кричал на богоявленской паперти:

— Под корень выморит царёк Алёшка свой род! Под корень! Богу солгал.

За юродство бьют больно, но не до смерти. Побьют и отпустят, но из лохмотий Авраамия выпало письмецо из Пустозерска, написанное рукой Аввакума. Обыскали келейку, где ютился старец, ещё два письма нашли. Сверх того рукописную книгу «Христианоопасный щит веры против еретического ополчения». Сей сборник старец сам составил, сам переписывал, пуская по белу свету.

Авраамия посадили на Мстиславском дворе. Узнал народ, куда дели премудрого блаженного, потёк благословения просить. Власти окно забили досками, утыкали гвоздищами и на улицу и внутрь.

На допрос старца пожаловал Лигарид, в сторонке сидел, со своим толмачом.

Спросили Авраамия об Аввакуме: много ли писем было из Пустозерска, кому и куда рассылать велит?

— Я человечищка скудоумный, — отвечал Авраамий Крутицкому митрополиту. — Совсем беспамятный.

Стали с Авраамием о вере говорить. Воспылал в старце глагол, посрамил архиереев и Лигарида, тоже вступившего было в прю. Не ругался, не кричал: Писанием да постановлениями вселенских соборов, кои знал не хуже митрополита газского, забил отступников, будто ангельскими крылами.

Стали спрашивать Авраамия о Федосье Прокопьевне Морозовой — у боярыни старец живал, когда ещё Афанасием прозывался, — опять заголосил о беспамятстве.

Подьячий Тайного приказа заругался:

— Беспамятный! Нам, памятным, разбирать и разбирать, сколько ты наплёл!

Воротились на прежнее, о пустозерском сидельце пытали, о протопопе-расстриге.

— Я отца Аввакума, истинна Христова ученика, — исповедаю, — сказал Авраамий. — Вы все домогаетесь знать, чего ради вопрошаю авву? А сего ради и вопрошаю: хощу от него научитися всякому доброму делу.

Хитря, подьячий стал понуждать Авраамия, чтоб написал челобитную царю о помилованье, руку хотели знать старца.

— Меня Бог помилует! — возразил Авраамий своим терзателям.

Но написал-таки, перепугав владык: «Бедный царь, самодержец отступников. Гнев Божий сниде в державу царствия твоего».

А гнев Божий и впрямь уж посетил Русскую землю: зима стояла жестокая, снег же едва припушил землю. Редко где озимые не побило.

Писулька Авраамия уязвила Алексея Михайловича, да и слова Лигарида тоже были на уме.

Приказал за Башмаковым послать, хоть был он теперь дьяком Посольского приказа. Спросил:

— Дементий Минин, назови человека, кому ехать на Мезень да в Пустозерск, казнить врагов моих. Чтоб ни в чём потачки не было ругателям царского имени.

Дементий Минин засопел, глянул на царя, и царь понял взгляд, шумнул:

— Ты тоже мудрые жалости свои оставь! Коли мне, самодержцу, чего надобно, так надобно.

— В приказе Полтева есть человек, — буркнул Башмаков. — Полуголова Елагин, Иван Кондратьевич...

— А ведь верно! — обрадовался царь. — Елагин в Мезени воеводой был! Всё там знает.

23 февраля, получив в Тайном приказе пятьдесят рублей государева жалованья, отправился Елагин на Мезень исполнять царское повеление.

Промчал по калёным стужею снегам Иван Кондратьевич ураганом. От марта ещё неделя оставалась, когда дохнуло ужасом и смертью на тихую Мезень.

Через час всего по приезде явился московский посланец со своей командой палачей в Окладникову слободу, прямиком в дом Аввакумова семейства.

Многолюдству изумился:

— Сколько вас тут! Как муравьёв.

Не стыдясь детишек, показал на Ивана. Дюжие молодцы схватили главу семейства, бросили на пол, приволокли к ногам Ивана Кондратьевича, воссевшего незвано под образами.

— Перекрестись!

Сложил Иван три перста ради Троицы, выставил слитно два других ради двух ипостасей Исуса Христа.

— Кто этак персты складывает — царю враг, — сказал Елагин. — Повелением великого государя дано мне судить и казнить творящих раскол. Слушай приговор, Иван Аввакумович: за непослушание соборным постановлениям и великому государю-самодержцу, за упрямую дурость — повесить.

Молчанием и тишиной встретили домочадцы дикое своеволие царёва человека.

— И меня повесь! — забился, как в падучей, Фёдор, гремя цепями вериг.

— А как ты крестишься?

— Как дедушка царя, святейший Филарет! — осенил себя пятиперстием.

— Повесить, — сказал Елагин.

Тут и Лука Лаврентьевич подошёл к «Пилату». Перекрестился по-старому, «Верую» прочитал, как отцы и деды читывали.

— Повесить. — «Пилат» даже зевнул, заскучав.

Трое стрельцов-палачей ушли из дому, вернулись скоро:

— Ворота у них высокие, годятся.

— Этого! — указал Елагин на Фёдора.

Схватили, выволокли из избы... На дворе были недолго.

— Висит.

— Этого! — указал Елагин на Луку Лаврентьевича, но тотчас руку поднял. — Погодите. Других спросим.

Поставили перед Елагиным Анастасию Марковну.

— Ну?

Медленно подняла руку, осенила себя правильным, истинным, издревле завещанным крестным знамением.

Был полуголове от царя тайный наказ: Аввакума и семейство его не казнить. Будут упорствовать — в земляные тюрьмы закопать.

— Ежели тебе, дурная баба, надоело в избе с людьми жить, поживёшь с крысами да с кротами, — сказал «Пилат» и воззрился на Прокопия.

Прокопий, оглядываясь на мать, на Ивана, перекрестился по-старому.

— Повесить! — сказал «Пилат».

Парень пал на колени, схватил левой рукою три перста на правой, сложил щепотью. Ткнул в лоб, в живот, в правое плечо, в левое.

— Скажи: Иисус Христос.

— Иисус Христос, — прошептал Прокопий.

— А ты? — Елагин уставил глазищи на Ивана.

Иван уронил голову на грудь, рухнул перед Иваном Кондратьевичем.

— Как крестишься, покажи?!

Перекрестился по-новому.

— А вы?! — заорал на девиц и челядников.

Крестились, плача, но как царём велено.

Обратился Елагин и к Луке Лаврентьевичу, вопрошая взглядом.

— Я Исусу Христу не враг, — сказал юноша. — Я с Фёдором.

Елагин досадливо махнул рукой, и Луку Лаврентьевича тотчас поволокли из избы вон.

— Куда без шубы тянете? Холодно! — запричитала Анастасия Марковна.

Засмеялись, оттолкнули, о шубу ноги вытерли. Вернулись весёлые.

— Не брыкался, не кричал. Без хлопот обошлось. Висит.

— Ладно, — сказал Елагин, поднимаясь. — Пора отдохнуть с дороги. Завтра тебя, тебя и тебя, — указал на Ивана, Прокопия, на Анастасию Марковну, — в ямы посажу, всем прочим будет порка.

Пошёл из избы, но в дверях остановился:

— Повешенных не трогать. Кто тронет, сам будет завтра висеть.

Гости за дверь, и Анастасия Марковна за дверь, с шубой. Прикатила пенёк, надела шубу на милого, на захолодавшего Луку Лаврентьевича. Целовала ноги убиенным.

Всю ночь молилась, о себе плача: дрогнула удостоиться Царства Небесного.

Утром приехали сани от воеводы. Ивана, Прокопия и Анастасию Марковну увезли в съезжую избу. С каждого взяли «скаску» — заставили подписать бумагу: «Соборной и апостольской церкви ни в чём не противны».

А ямы уже были приготовлены. Ивана с Прокопием посадили вместе.

Сделав дело в Мезени, Елагин поспешил в Пустозерск. Намеревался нагрянуть нежданно, чтоб не грело, не горело да вдруг припекло. Не получилось.

Из Москвы, через Усть-Цильму примчал в острожек подьячий Тайного приказа, привёз сосланного в дальние края сторожа Благовещенской кремлёвской церкви, друга Аввакума, старовера Андрюшку Самойлова. Но был у тайного слуги царя наитайнейший указ для Елагина: Башмаков-то не зря на государя «взглядывал»: спохватился человеколюбец, убоялся Бога, приказал казнить бывших батюшек, но не до смерти.

Воевода Иван Савинович Неелов ради лютой зимы сидельцев оставил в избах, теперь же, боясь Елагина, — про его дела в Мезени было ведомо — велел натопить печи в тюремных ямах, дабы перевести наконец страстотерпцев в устроенные для них «хоромы».

Подьячий отсоветовал, воевода упёрся. Подьячий отсоветовал в другой раз, строгим голосом.

Ивану Савиновичу оставалось только вздыхать, а тут нашлась на его голову жена распопа Лазаря Домника Михайловна, челобитную царю подала: ей «саму-четверту с робяты» в Пустозерске кормиться нечем, вот и явил бы великий государь милосердие Божеское, послал бы её, Домнику с детишками, в русские города, чтоб «было, где мочно, в миру прокормиться. Помираем, великий государь-царь, голодом, и холодом, и наготою». В нищенство просилась. Пустозерск мал, подаяние скудное.

Распоп Лазарь ещё летом бил челом, моля царское величество перевести жену в руеские города, ибо живёт в Пустозерске «без корму и без подворья».

Иван Савинович показал челобитную Домники Михайловны подьячему, тот головой покачал:

— Рассылать по городам староверов — раскол плодить.

Бедному семейству оставалось ждать лучших времён...

Только бывают ли они, лучшие?

10 апреля налетел вороном на Пустозерск стрелецкий полуголова Елагин. Встреча с подьячим Тайного приказа подрезала ему широкие крылья. Посмирнел Иван Кондратьевич.

На другой день по прибытии сел он в съезжей избе, велел привести всех четверых: Аввакума, Лазаря, Фёдора, Епифания.

Перед бодрым, огнеглазым царским слугою стояли светлоликие от недавнего Великого поста, спокойные, готовые на любое терпение старцы. Аввакуму шёл пятидесятый год, в бороде изморозь, а плечи крутые, кряж. Епифаний, как синичка, туда головку поворотит, сюда — улыбается. Улыбка нездешняя, душе, что ли, своей — птахе сокровенной. Фёдор и глазами умён, и лбом, и бородой. У него и нос тоже в истину упирается. Лазарь прост, неказист — лапоть, но умишко не за морем покупал. Крепкий орешек.

Поглядел Иван Кондратьевич на матерых раскольников, против царя, против трёх патриархов устоявших, — не посмел ни кричать, ни поднимать на смех. Сказал попросту:

— Мне вас не переспорить, коли владыки да святейшие не переспорили. Дайте мне за своими руками «скаску»: подчиняетесь ли постановлениям священного собора? Но знайте: упрямых отступников ожидает лютая казнь.

Старцам поднесли столбец бумаги, освободили стол.

Перо взял Епифаний. Сидели мудрецы долго, написали мало. Помянув недобрым словом Никона, о вере своей объявили твёрдо: «Мы святых отец церковное предание держим неизменно, а палестинского патриарха Паисия с товарищи еретическое соборище — проклинаем».

Подписались.

Прочитал Елагин грамотку, ничего не сказал. Оставил одного Лазаря, остальным велел в тюрьмы идти.

Лазаря взваром попотчевал. Спрашивал сердобольно:

— Неужто не жаль тебе детишек своих? Нищенствуют, а кто им подаст в сей малолюдной, снегами заваленной земле? Апрель — а шапки с ушей не сними, отпадут.

Лазарь заплакал. Елагин взбодрился, горячее стал говорить:

— Погляди на себя. Тебе жить да жить. Жена бы ещё полдюжины поповичей-то нарожала. Лазарь ты, Лазарь! Неужто так противна тебе тёплая да ласковая супружеская постель?

Зарыдал распоп. Размок хуже бабы.

— Порви сию дурную грамоту! — Елагин подсунул «скаску».

Полились слёзы из глаз горемыки ещё пуще, осенил Елагина крестным знамением, святоотеческим, неотступным.

— По тебе плачу, — молвил.

Покраснел Елагин как рак, кипятком ошпаренный.

Три дня, однако, уговаривал безумцев. Две тайны просил принять: креститься тремя перстами да пропускать в Символе Веры слово «истинного» перед Духом Святым. Аввакума осаждал с пристрастием. Рассказал, как духовных детей его поперевешал.

— Одумайся! — говорил, перстами хрустя. — Жена твоя да оба твоих старших сына — опора семейства — в ямы закопаны... Чем жить бабы будут с малыми ребятами, от голода ведь перемрут.

— Бог дал, Бог и возьмёт, — ответил Аввакум. — Об ином горюю, Иван Кондратьевич. Оплошали Иван с Прокопием, не догадались ухватить победных венцов, кои ты им предлагал услужливо. Что поделаешь? Страшна смерть живому. Была им, глупеньким, прямая дорога к Господу, теперь-то потрудиться надо...

14 апреля, в день святителя Мартина Исповедника, папы римского, воителя Господнего с ересью монофелитов, измышлявших, что в Исусе Христе Бога больше, нежели человека, — горожан Пустозерска согнали к съезжей избе.

Утро было румяное. В воздухе чувствовалась влага. Нежный иней садился на брови, на усы, на бороды, выбеливал, удлиняя, ресницы — да не глядели бы глаза, на что глядеть приказывают.

Стрельцы с бердышами привели к плахе Аввакума, Лазаря, Фёдора, Епифания.

Московский подьячий прочитал царский указ. Слова в указе обычные: государь изволил, пожаловал, бояре приговорили: Аввакуму «вместо смертные казни — учинить сруб в землю и, сделав окошко, давать хлеб и воду», товарищам его, еретикам — «резать без милости языки и сечь руки».

Аввакум харкнул себе под ноги, закричал, тыча рукой в Елагина, в палачей, в воеводу:

— Плюю на ево корму! Не едши умру, а благоверия не предам!

Стрельцы обступили Аввакума, отвели от помоста с плахою...

На высокое, всем видное место первым возвели Лазаря.

— Батюшка! — крикнул кто-то из детишек его.

— Терпите, ребятки! — взмахнул рукою Лазарь. — Я потерплю.

Осенил крестным знамением место, откуда крикнули.

Палач поманил старца. Стрельцы навалились, пригнули к плахе. Палач прошёлся по помосту, скидывая рукавицу, достал нож из-под шубы, приноровился, клещами ухватил страдальца за язык, потянул, отхватил по самый корень. Брызнула кровь, Лазаря забила кровавая икота. Пронзительно визжали женщины, но смолкли. Палач взял топор, опять прошёлся вдоль помоста и к жертве. Закатал на правой руке Лазаря шубу. Руку положил на плаху, приноровился, тяпнул. Успел-таки старец, верный знамению отцов, сложить персты истинно. Отлетела рука, лихо сеченная по запястье, аж на землю, на белый снег. Ахнул Лазарь, разверзши кровавую гортань. Шатаясь, сошёл с помоста. К помосту прислонясь, ожидал казни товарищей.

Аввакум о руке Лазаря так в «Житии» своём написал: «Рука отсечённая, на земле лежа, сложила сама персты по преданию и долго лежала перед народы; исповедала, бедная, и по смерти знамение Спасителево неизменно. Мне су и самому сие чюдно: бездушная одушевлённых обличает!»

Вторым взяли на помост Епифания. Потянулись к Фёдору, да тот побледнел, Епифаний же сам поспешил в руки палачей. Сам к плахе подошёл, смиренный, улыбающийся. Вспомнил, однако, змеиную боль первой казни, глянул на небо и успел-таки сказать вторым, отросшим языком последние слова: «Господи, помози ми!»

Палач окровавленную свою руку в рукавице уже не грел, и ножа не грел. За клещи — клёши холодом жгут, за нож — и нож жжёт. Вырезал язык, однако, чисто, как у коровы какой, бестрепетно.

Шубу у Епифания палач не заворачивал, варежку с руки старца стянул, за руку дёрнул, укладывая на плахе ладонью вниз, четыре пальца своею рукою сомкнул, чтоб вместе были, приметился, тюкнул. Ловко отсёк: восемь косточек из двенадцати.

Епифаний, не почуявший и малой боли, когда язык ему резали, — молитва помогла, — и теперь, после другой казни, встрепенулся, проворно ухватил свои пальцы левою рукой и в карман себе спрятал. Ни крика от него, ни стона — бежит кровь с губ по бороде, капает с четырёх обрубков, как из сосцов. А он глаза закрыл и стоит столбиком, будто зайчик перед охотником, перед смертью. Свели Епифания с помоста. На помост же потянули Фёдора. Раздьякон сверху крикнул народу:

— Люди, миленькие! Уймите царя своего! Не ведает, что творит. Кровь-то наша на него же и падёт! Дети его сами за топор-то схватятся, будут рубить и сечь стрелецкие кости!

Фёдора дотащили до плахи. Глянул на него палач, а лицо у Фёдора махонькое, снега белее. Рука, не дрогнувшая дважды, должно быть, от мороза, задрожала. Взревел в ярости палач, ухватил Фёдора клещами за язык, махнул ножом — наискось попал, часть языка отсёк. Кинул добычу свою на помост, а язык, как рыба на сковороде, корчится, приплясывает, может, и кричит чего...

Руку Фёдора по росписи в указе нужно было поперёк ладони отсечь. Тут палач не дрогнул, развалил работницу, молитвенницу надвое.

Фёдор завыл, завыл хуже волка. Человек страшнее волка воет.

Тотчас страстотерпцев увели в земляные тюрьмы.

Фёдор стрельцов проклял, а они — сами подневольные — жалели уязвлённых лютой казнью, постарались, как могли, натопили печи, на пол сена положили, на лавки по снопу соломы в головы. Все вещи из изб были перенесены.

Аввакум, измученный казнью товарищей своих, никак не пострадав, взойдя в тюрьму свою, лёг пластом на лавку, а стрельцу приказал:

— Не носи мне ни еды, ни воды — умру.

Восемь дней лежал, моля Бога о смерти.

Лазарь к нему пришёл ночью, кланяясь, упросил Исусу Христу послужить, сколько есть в жилах жизни, в костях крепости, в душе — правды.

Батюшка Лазарь, более других пострадавший, первым воспрял от болезни. Епифаний же, у которого на руке была оставлена то ли попущением палача, то ли царским умыслом треть пальцев, сам описал в «Житии» боль горьких и лютых ран своих. Да приникнем сердцем к бесхитростному слову страстотерпца: «Аз же, грешный, внидох во свою темницу, и возгореся сердце моё во мне и вся внутренняя моя огнём великим. Аз же падох на землю и бысть весь в поту. И начал умирати и три накона (раза) умирал, да не умер; душа моя ис тела моего не вышла. Так аз стал тужить, глаголя: «...Благодарю Тя, Господи, яко сподобил мя еси пострадати за вся сия и кровь мою излияти! Возьми же, свет мой истинный Христос, скоро душу мою от тела моего! Не могу терпети болезней лютых и горьких!» И вижу, что нету ми смерти. И аз востав со земли и на лавку лёг ниц, а руку мою сеченую повесил на землю, помышляя в себе сице: «Пускай кров-та выдет из мене вся, так я и умру». И много крови вышло, и в темнице стало мокро. И стражи сена на кровь наслали. И пять дней точил кровь ис тела моего, дабы ми от того смерть пришла. А точа кровь, вопел много ко Господу на высоту небесную, глаголя: «Господи, Господи! Возьми душу мою от мене! Не могу терпети болезней горких!..» И вижу, что не даст ми Бог смерти. И аз, грешной, бил челом Симеону-десятнику, да отмоет ми от руки засушины кровавый. Он же отмыл от руки моея запёкшуюся кровь, и, во имя Христово моляся Богу, помаза ми раны те серою елевою, нутреннею, и обяза ми больную мою руку платом, со слезами, и изыде ис темницы плача, видя мя тоскующа горко. Ох, ох! Горе, горе дней тех!.. Простите мя, грешнаго, отцы святии и братия! Согрешил аз, окаянный. От болезни великия и от тоски горкия начах глаголати сице: «О горе тебе, окаянне Епифане! Христос, Сын Божий, тебя, вопиюща и молящася, не слушает, ни Богородица, ни святии Его вси. А ты, святый отец наш Илья, архимарит соловецкой, был ты у меня в пустыне Виданьской, явился мне и велел мне книги писать на обличение царю и на обращение его ко истинней вере Христове, святей, старой. И аз книги писал ко спасению царёву и всего мира. И снёс их ко царю. А ныне мя царь утомил и умучил зело, и язвы наложил горкия, и кровию мя обагрил, и в темницу повеле мя ринути немилостиво. А ты мне ныне в сицевой беде, и в скорби, и в болезни лютой нимало не поможеши. Ох, ох! Горе мне, бедному! Один погибаю. Не помогает ми никто ныне: ни Христос, ни Богородица, ни святии Его вси!» И много тосковал, валяяся по земли. И всполос на лавку, и лёг на спине, а руку сеченую положил на сердце моё. И наиде на мя яко сон. И слышу — Богородица руками своими больную мою руку осязает, и преста рука моя болети. И от сердца моего отиде тоска, и радость на мя наиде. А Пречистая руками своими над моею рукою яко играет, и, мнит ми ся, кабы Богородица к руке моей и персты приложила; и велика радость наиде на мя тогда. Аз же, грешный, хотех рукою моею удержати руку Богородичну и не мог удержати, уйде бо. Аз же, грешный, яко от сна убудихся. Лежу по-старому на спине, а рука моя на сердцы моём лежит, платом обязана по-старому. Аз же лежа помышляю: «Что се бысть надо мною?» И начах осязати левою моею рукою правую мою руку сеченую, ища у ней перстов. Ано — перстов нету. А рука не болит. А сердце радуется. Аз же, грешный, прославих о сём Христа-Бога, света нашего, и Богородицу, Матерь Его истинную. Сие чюдо было в седьмой день после мучения. И помалу-малу рука моя исцеле от ран. И делаю ныне всякое рукоделие по-прежнему помощию Христовою и Пречистые Богородицы, в славу Христу-Богу, аминь...»

Дьякон Фёдор иначе болел. Воем боль плотскую и душевную гнал из себя.

Весь Пустозерск выл в те ноченьки, слыша Фёдора. Выли бабы и дети, просыпаясь от кровавых снов. Выли собаки, пугаясь за людей. Выли волки, приходя стаями из белой пустыни, тошно им было слушать собачий да человечий вой.

Слушая Фёдора, взвывали ночами сторожа, ребята крепкие.

Русскому человеку иной раз нельзя стерпеть, нельзя не завыть на свою жизнь... Среди просторов-то необъятных, неправдами непотребными умытому перед небом-то русским, святым.

И поднялась с белой земли над воющим Пустозерском белая пурга. Уж так выла — лёд на реках, на озёрах лопался, метала снег с места на место две недели без устали, пока не растеклась потоками на встречных тёплых ветрах, залив землю водами от края и до края, а краёв-то в том бескрайнем месте нет.

Аввакум, воротившись к жизни, раздобыл тетрадочку, чернил, перо, сел правду писать. О царе, о себе, о страстотерпцах-товарищах.

«Огнём, да кнутом, да виселицею хотят веру утвердить! — кричал он на весь белый свет из ямы своей. — Которые-то апостолы научили так? — не знаю. Мой Христос не приказал нашим апостолом так учить, еже бы огнём, да кнутом, да виселицею в веру приводить».

И сам же отвечал на свой, на проклятый временем вопрос: «Да што много говорить? аще бы не были борцы, не бы даны быша венцы... Бог благословит: мучься за сложение перст, не рассуждай много!»

Но возможно ли не рассуждать?

Рассуждали страстотерпцы, так рассуждали — небо зарницами пыхало. И терпели. Не за себя, не за-ради славы, не за корысть какую — за истину отцов.

Если сего понимания — какова цена истины отцов — не осталось и на донышке в русских людях, то и России тоже не осталось. А коли есть что по сусекам-то наскрести, то быть живу и России и нам, детям её. Бог даст — воскреснем.

ПОСЛЕДНЕЕ

Ещё и казнь в Пустозерске не совершилась, получил Алексей Михайлович из Иерусалима от патриарха Досифея грамоту. Святейший извещал великого государя: вскрылись новые мерзкие преступления Паисия Лигарида против Православной Церкви. За все измены, за отступничество, за корысть — анафема ему трикратная, низвержение из архиерейства вечное, вечное отлучение от Святых Тайн Господних.

Не дрогнул Алексей Михайлович, не устыдился хлопотать за ругающегося над православными святынями пастыря. Зело тайно тряс мошною перед валашским воеводой Иоанном Дукой, любимцем Сераля. Прахом пошли дивные даурские соболя. В Истамбуле мера стыда и бесстыдья имела-таки пределы...

Долог был сказ о страстотерпцах, но как не помянуть о самом несчастливом человеке на весь XVII век, о Василии Борисовиче Шереметеве?

27 апреля 1670 года ближний боярин судья Посольского приказа Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин заключил с послами крымского хана Адиль-Гирея мирный договор. Третьей строкой этого клятвенного двустороннего обещания стояло: освободить из плена боярина воеводу Василия Борисовича Шереметева, стольника князя Андрея Ромодановского и других пленников. За Шереметева царь и всея России самодержец обещал заплатить шестьдесят тысяч битых талеров. При девятнадцати-то тысячах годовых «поминков» хану, иначе говоря, дани!

Хан договором остался доволен.

Василия Борисовича помыли в бане, нарядили в дорогое платье, о шестидесяти тысячах помятуя, и покинул он, горемыка, орлиное каменное гнездо на Чуфут-Кале, где погибли десять лет его жизни.

Из Бахчисарая до Перекопа ехал три дня. В Перекопе поменял лошадей, простился с местными властями, нанял нукеров для охраны по степному безлюдью. И — домой! Господи, Господи! Как дорога ты, милая Родина! А уж отнятая изменой — стократно.

Покидал Перекоп, слушая полуденный призыв муэдзина, мчась в алую от маков, звенящую жаворонками степь.

Вдруг всадники из крепости. Ближе, ближе! Как туча с громом. Догнали, окружили, поворотили лошадей. Тут и грянуло! Доставлен в Перекоп фирман падишаха Великой Порты: хан Адиль-Гирей смещён. Новый хан повелел вернуть Шеремет-бана в Жидовский городок, а чтобы не убежал — обуть его в колоду.

Обули, повезли, водрузили на гору, в тот же каменный мешок — на орлов глядеть, парящих над ниточкой белой дороги в теснине, входящей потом в зелёные просторы по зелёным волнам земли, к синему морю, которое за горами чудится, да не видно. Глаза прогляди — не видно.

Далеко ли глаза-то наши видят? Но есть, есть в нас дар иного глядения. Сердцем.

Устремился я сердцем моим к страстотерпцам, и ожили они в крови моей, и живы болью о попранной правде. Скажут, уж такая судьба у защитников истины, у России.

Судьба — она судьба, но от нас многое зависит.

Не тот боголюбец, кто от Бога ждёт. Ну а по силёнкам ли нашим с сатаной ломаться? Кто мы? Пыль времён. Пыль так пыль, но пыль с совестью. А перед совестью чёрный ангел сам пыль.

Совесть равняет человека с Богом. Бог правдой вечен, а правда — оглянитесь на страстотерпцев — уж такой беззащитный птенец, уж такая сирота, горше на белом свете не бывает. Вот и снимите шапки свои перед теми, кто того птенца в руки взял, на грудь себе положил.

ОБ АВТОРЕ

БАХРЕВСКИЙ ВЛАДИСЛАВ АНАТОЛЬЕВИЧ родился в 1936 году, современный русский писатель. Окончил Орехово-Зуевский педагогический институт. Печататься начал с 1959 г., первая книга «Мальчик с Весёлого» вышла в 1960 году. С 1967 г. — член Союза писателей. Большое количество его произведений посвящено детям и юношеству. Много и плодотворно работает в жанре исторического романа. Признание читателей получили романы «Хождение встречь солнцу» (1967) (о Семёне Дежневе), «Тишайший» (1984) (о царе Алексее Михайловиче), «Никон» (1988), «Виктор Васнецов»(1989), «Долгий путь к себе» (1991) (о Богдане Хмельницком) и др. У Бахревского вышло более шестидесяти книг.

Роман «Страстотерпцы» печатается впервые.

Примечания

1

Дощаник — большая плоскодонная лодка.

2

Царёв двор — до самих Даур... — Даурия, Даурская земля — до XVII в. русское название Забайкалья и Западного Приамурья.

3

Дуб Мамрекийский! — Мамре (или Мамврия) — роща в Хевроне, названная так по имени аммореянина Мамре (Мамрия). Здесь у дуба Мамрекийского (Мамврийского) явился Аврааму Господь, пославший трёх странников, предсказавших ему рождение сына Исаака (Быт. 18: 1—19).

4

Каким Перуном Пашков-то громыхал перед нами... — Пашков Афанасий Филиппович, воевода в Енисейске. Руководил экспедицией в Даурию, куда в 1656 г. назначили ссыльного протопопа Аввакума с семейством. В походе этом приходилось терпеть многие лишения, холод, голод, нападения инородцев, да и гнев самого воеводы Пашкова, который однажды избил Аввакума до потери сознания.

5

...подобно царю Навуходоносору... — Навуходоносор II, царь Вавилонии в 605—562 гг. до н. э. В 605 г. захватил территорию Сирии и Палестины, в 598 г. совершил поход в Северную Аравию. В 597 г., затем в 587-м или 586 г. до н. э. разрушил восставший Иерусалим, ликвидировал Иудейское царство и увёл в плен большое количество жителей Иудеи. При нём сооружены Вавилонская башня и висячие сады Семирамиды.

6

На другой год, как обольстил Никон царя... — То есть 1653 г., когда начались реформы Никона, активно не принимаемые Аввакумом и другими деятелями раскола. Аввакум и Даниил подали челобитную царю, и началась открытая борьба членов вонифатьевского кружка с Никоном. В том же 1653 г. Аввакума посадили в тюрьму в Андроньевом монастыре, а затем выслали с семейством в Тобольск.

7

...добрый царь Михаил Фёдорович... — Михаил Фёдорович Романов (1596—1645), русский царь с 1613 г., родоначальник династии Романовых. Сын Ф. Н. Романова (позднее патриарха Филарета), двоюродный племянник царя Фёдора Ивановича. Избран на царство 21 февраля 1613 г. на великом Земском соборе. Михаил Фёдорович был дважды женат: с 1624 г. на Марии Владимировне Долгоруковой, которая умерла через четыре месяца после свадьбы, и с 1626 г. на Евдокии Лукьяновне Стрешневой, от которой имел сына, ставшего впоследствии царём Алексеем Михайловичем, и трёх дочерей.

8

Ругаюсь с Симеоном за новины. Вместо семи просфор — пять! — Одна из Никоновых «новин», против которой были раскольники, — о числе просфор при совершении проскомидии; раскольники требовали, чтобы на проскомидии приносилось обязательно семь просфор. В некоторых древних служебниках о количестве просфор точно не указывается, а если и указывается, то неточно; от трёх до восьми или же — точно пять. Изменений было много. О некоторых из них достаточно подробно говорится в романе.

9

...звезда на дискосе над агнцом вздрагивала... — Дискос — один из главных священных сосудов, употребляемых при литургии в Православной Церкви. Это небольшой величины блюдо на подставке, на котором приготовляется, освящается и раздробляется святой агнец, то есть часть главной просфоры, пресуществляющаяся в тело Христово в таинстве Евхаристии. По толкованию церковных учителей, дискос изображает в духовном смысле и ясли, в которые был положен Иисус Христос при рождении, и гроб, в который положили тело Его после снятия с креста.

10

...великопостной молитвы святого Ефрема Сирина... — Св. Ефрем Сирин жил в IV в. В юности он был безрассудным и раздражительным, но, попав в тюрьму по обвинению в краже овец, прозрел, удостоился слышать глас Божий и смирился. После этого он изучил Писание и вёл подвижнический образ жизни. Проповедовал язычникам христианство, отказался от сана епископа, предложенного ему Василием Великим в Кессарии. Умер в 373 г. в сане диакона. Оставил много толкований Святого Писания и других сочинений, а также умилительные молитвы и песнопения и покаянную молитву «Господи и Владыко живота моего», о которой идёт речь в тексте. В частности, по поводу числа поклонов при чтении этой молитвы были разногласия старообрядцев с нововведениями Никона, который заменил к тому же земные поклоны на поясные.

11

...отец Сергий... — Сергий Радонежский (1314—1392), святой, преподобный, преобразователь монашества в Северной Руси и величайший подвижник. Основатель Троице-Сергиева монастыря и других обителей.

12

Царица Мария Ильинична — первая жена царя Алексея Михайловича, дочь И. Д. Милославского, человека незначительного происхождения, возвысившегося уже после замужества своей дочери.

13

Никон в патриархах саккосов штук сто нажил... — Саккос — верхняя архиерейская одежда, заменяющая собою фелонь и имеющая с ней одинаковое духовное значение, а именно: означает вретище и напоминает о той червлёной ризе или хламиде, в которую облачен был Спаситель; архиерей, облачаясь в саккос, обязан припоминать унижение и смирение Спасителя и не возноситься высотой своего служения.

14

...вдове боярина Морозова Анне Ильиничне... — Морозов Борис Иванович (1590—1661), государственный деятель, руководитель русского правительства в середине XVII в., боярин. Был «дядькой» (воспитателем) царя Алексея Михайловича. С 1645 г. фактически возглавил московскую администрацию. Руководил приказами Большой казны, Стрелецким, Аптекарским. Стремясь увеличить доходы казны, сократил жалованье служилым людям и ввёл высокий косвенный налог на соль. Эти меры явились причиной восстания в Москве в июне 1648 г. Восставшие требовали выдачи Морозова, но царь укрыл его в своём дворце, а затем отправил в фиктивную ссылку в монастырь, но через четыре месяца вернул в Москву. До конца 1650-х гг. Морозов продолжал негласно руководить правительством. Анна Ильинична, его жена, — дочь И. Д. Милославского, сестра царицы Марии Ильиничны.

15

Мелетия подождём. — Мелетий, грек, монах, иеродиакон, бывший тогда в Москве для устройства певческого дела, друг Лигарида. Он был отправлен к греческим патриархам с приглашением прибыть в Москву.

16

...окольничий Фёдор Михайлович Ртищев... — Ртищев Фёдор Михайлович (1626—1673), русский государственный деятель. Родился в дворянской семье. В 1645 г. начал служить при дворе стряпчим. С 1650 г. — постельничий, с 1656-го — царский дворецкий. Руководил государевой Мастерской палатой, Приказом Большого дворца, а позднее Приказом тайных дел. В 1654—1655 гг. участвовал в походе царя против Польши, в 1656 г. — против Швеции. В 1664—1670 гг. был воспитателем («дядькой») царевича Алексея Алексеевича (1654—1670). После его смерти удалился от дел.

17

Хмельницкий начал Жёлтыми Водами, а Брюховецкий — неправым судом. — Жёлтые Воды — урочище на Украине, а также река, левый приток Ингульца. 5 мая 1648 г. у Жёлтых Вод встретился Хмельницкий с сухопутным польским войском, и после трёхдневных боев поляки потерпели поражение. Иван Мартынович Брюховецкий прокладывал себе путь к гетманству, никого не щадя. 17—18 июня 1663 г. состоялась знаменитая Чёрная рада, где Брюховецкий был избран гетманом. Другие претенденты на гетманство, Самко и Золотаренко, были обвинены в измене и отданы на войсковой суд. Их приговорили к смертной казни (что и было исполнено в сентябре). Запорожцы праздновали своё торжество трёхдневным убийством: гибли неприязненные Брюховецкому полковники.

18

Хартофилакс — название церковной должности в средневековой Византии и вообще в восточных церквах. Сначала эта должность заключалась в хранении церковных документов и книг, но со второй половины VII в. ему прибавилось много важных поручений. Хартофилакс был не только архивариусом при епископе, но и его уполномоченным, представителем и защитником его прав. Его полномочия касались также церковного управления и церковного суда. Однако в XII в. значение этой должности несколько упало.

19

Симеон Ситанович приехал — Симеон Полоцкий, в миру Самуил Емельянович Петровский-Ситниановлч (1629—1680), белорусский и русский общественный и церковный деятель, писатель. Наставник детей царя Алексея Михайловича. Полемизировал с деятелями раскола. Один из зачинателей русского силлабического стихосложения и драматургии.

20

Жиды предали Христа в царствие Ирода... — Ирод Антиппа (20 до н.э. — после 39 н.э.), сын царя Ирода Великого. Он был государем во времена Иисуса. Когда Иисус после своего ареста был доставлен к Пилату, он как галилеянин был представлен Ироду, который в это время находился в Иерусалиме. Ирод ждал от него какого-нибудь чуда. Однако Иисус не отвечал на его вопросы, и Ирод после этого подверг его издевательствам и отослал обратно к Пилату. Соответственно этому Ирод (в Деян. 4:27) наряду с Пилатом назван соучастником убийства Иисуса.

21

Так что же они, бляди... — «Блядь» в употреблении Аввакума и его современников означает прежде всего ложь, заблуждение и звучит несколько менее грубо, чем нынче.

22

«И остался Иаков один, и боролся Некто с ним...» — Жизнь Иакова, младшего из сыновей-близнецов патриарха Исаака, излагается в книге Бытия (25:27—50); цитируемый текст — Быт. 32: 24—29.

23

Смотрел... на гору, на храм Воскресения. Храм был огромный... но до завершения далеко. — Главный храм истринского Воскресенского монастыря (Новый Иерусалим) начали строить в 1658 г. на средства, предоставленные царём Алексеем Михайловичем. Однако окончен был храм уже во времена Петра I, в 1685 г. Этот храм представляет собой точное подобие Иерусалимского.

24

Пётр Дамаскин — свяшенномученик, учёный инок, живший во второй половине XII в. в Дамаске. Один из писателей, особенно уважаемых русскими старообрядцами, так как он учил двуперстию.

25

Папа Лев IV — святой, папа с 847 по 855 г. Много способствовал укреплению Рима. При нём папство начало высвобождаться из-под власти императоров.

26

Максим Грек (наст, имя Михаил Триволис; ок. 1475—1556), публицист, писатель, переводчик, филолог. В 1518 г. приехал в Россию из Ватопедского монастыря на Афоне. Сблизился с церковной оппозицией, был осуждён на соборах 1525 и 1531 гг. и отправлен в заточение в тверской Отрочь-монастырь. Оставил большое литературное наследие: проповеди, статьи, философские и богословские рассуждения и др. Многие мысли Максима Грека легли в основание постановлений Стоглавого собора (см. коммент. к стр. 374), в частности, главы об исправлении книг, об общественных пороках, о любостяжании духовенства и др.

27

Мортирка — небольшая пушка.

28

Великомученика Фёдора Стратилата пишу... — Феодор Стратилат, св. великомученик, был правителем Ираклии Понтийской. После жестокого бичевания был распят на кресте, а затем усечён мечом в 319 г. при Лицинии.

29

...и будет он из жидовского колена Данова, — Дан — один из двенадцати сыновей Иакова (от Рахилевой служанки Валлы). Родоначальник особого колена израильского, которое отличалось хитростью, коварством и вместе с тем богатыми дарованиями своих членов. В благословении Иакова сказано: «Дан будет змеем на дороге, аспидом на пути, уязвляющим ногу коня, так что всадник его упадёт назад» (Быт. 49: 17).

30

Хиротония и хиротесия — так первоначально назывался обряд, когда лицо, пользовавшееся авторитетом, возлагало руки на голову больного. Хиротесия имела целью исцеление от физической немощи, а хиротония сообщала известное духовное достоинство. В религиозно-церковном, литургическом отношении значение этих слов неодинаково. Хиротесия бывает при посвящении в низшие церковные должности (чтеца, певца, иподиакона), при хиротонии — во диакона, пресвитера, епископа. Более современное употребление этого понятия — посвящение в священника — называется рукоположением, а о хиротонии говорят при посвящении в епископа.

31

Поташное дело — производство щелочной соли, вывариваемой из древесной и травяной золы.

32

Вчера Роман Бабарыкин на меня клеветал, сегодня Иван Сытин — Бабарыкин (Боборыкин) Роман Фёдорович, окольничий, стольник, воевода, с которым в 1661 г. у Никона завязалась тяжба по поводу церковных земель близ Воскресенского монастыря. Сытин Иван — помещик.

33

Война довела народ до нищенства... — Русско-польская война 1654—1667 гг. между Россией и Речью Посполитой велась Россией за возврат Смоленской и Черниговской земель, Белоруссии и за воссоединение Украины с Россией. В 1654—1655 гг. русские войска разбили основные силы Речи Посполитой, освободили Смоленщину и большую часть Белоруссии. Военные действия возобновились в 1658 г. и шли с переменным успехом. С 1660 г. инициатива перешла к польским войскам. Но силы у всех были подорваны. Завершилась эта война Андрусовским перемирием 1667 г.

34

Кафизма — двадцатая часть Псалтыри.

35

Ектенья — ряд прошений о нуждах верующих, молитва всех присутствующих в храме.

36

Хартия — пергамент, всё, на чём встарь писали, и сама рукопись.

37

Киноварница — сосуд для киновари, краски ярко-красного цвета, использовавшейся в качестве чернил.

38

...и антиминсы пришивают к срачицам... под индитию, — Антиминс — «вместопрестолие»: четырёхугольный из льняной или шёлковой материи плат, на котором изображается положение Христа во гроб; по углам помешается изображение четырёх евангелистов, а на верхней стороне вшиваются частицы мощей. Срачица — здесь: покрывало престола, на который кладётся антиминс. Инди́тия — название верхней одежды престола и жертвенника.

39

А Хмель-то молоденький каков изменник! Из-за него Шереметев у татар в колодках сидит, — Хмель молоденький — Юрий Хмельницкий (см. коммент. к стр. 32). Имеется в виду измена Ю. Хмельницкого, попавшего под влияние пропольской группировки, в результате чего капитулировала русская армия В. Б. Шереметева (киевского воеводы) и Польше удалось захватить всю Правобережную Украину (без Киева). В. Б. Шереметев попал в плен к татарам.

40

Речь Посполитая — официальное название объединённого Польско-Литовского государства со времени Люблинской унии 1569 г. до 1795 г.

41

С обидою брал в руки очередное дело — дьякона Фёдора, — Фёдор (Иванов), писатель, диакон московского Благовещенского собора. Сначала тайно придерживался старообрядчества, но потом был уличён в принадлежности к расколу и осуждён собором 1666 — 1667 гг., лишён языка, сослан в Пустозерск, где в 1681 г. сожжён.

42

...книга «Уложение», — Соборное уложение 1649 г., свод законов Русского государства. Принят Земским собором 1648—1649 гг. Основной закон России до первой половины XIX в.

43

...осуждал великого царя, вымаливал прощение у Филиппа Колычева пращуру. — Филипп Колычев — митрополит московский и всея Руси Филипп, в миру Фёдор Степанович Колычев.

44

А ты — Янус. — Янус в римской мифологии — божество дверей, входа и выхода, затем — всякого начала. Изображался с двумя лицами: одно обращено в прошлое, другое — в будущее. В переносном значении двуликий Янус — лицемерный человек.

45

Прежние патриархи от царского гнева тоже бегали: Афанасий Александрийский, — Афанасий Великий, епископ александрийский (293—373), вождь церкви в борьбе с арианством. Большую часть своего долгого правления (после собора 325 г.) он провёл в изгнании: пять раз вынужден был оставлять кафедру и столько же возвращался на неё.

46

Номоканон. — Византийские номоканоны (кормчие книги) — сборники, содержащие церковные каноны и императорские конституции. Их рецепция положила начало церковному праву в России.

47

Бахарь — говорун, краснобай, рассказчик, сказочник (от глагола: бахорить — рассказывать, говорить, беседовать).

48

Это было «Житие и хождение игумена Даниила из Русской земли», — Даниил, игумен, первый русский паломник, оставивший описание Святой Земли. «Хождение» его относится к 1106—1107 гг. Оно было очень популярно и сохранилось в большом количестве списков.

49

Наш государь в родстве с князьями Черкасскими. Его прадед Иван Грозный был женат на кабардинской царевне. — Вторая жена Ивана Грозного Марья Темрюковна была дочерью одного из знатнейших черкесских владетелей.

50

Тут прибежали дворцовые мотальники. — Мотальник — по «Русской правде» — приказный служитель, помощник вирника; сборщика окупа за смертоубийство.

51

Хвалынское море — древнерусское название Каспийского моря.

52

Отребить — очистить от сора.

53

Только лишь.

54

Покуда.

55

Угодно.

56

...Богоявленское шествие крестным ходом на Москву-реку, на иордань... — Иордань — крещенская прорубь, вырубаемая во льду для освящения воды в праздник Крещения (Богоявления).

57

Агиасма — наименование святой воды, освящаемой накануне праздника Богоявления. (Так же называется «живоносный источник» св. Афанасия на Афоне).

58

Корона Ягеллонов была для русских государей вечной морокой. — Ягеллоны — королевская династия в Польше в 1386—1572 гг., великие князья литовские в 1377—1401, 1440—1572 гг. Основатель — Владислав Ягайло (ок. 1350—1434), великий князь литовский в 1377—1392 гг., король польский с 1386 г.

59

...брался «Куранты» читать. — «Куранты» — первая русская рукописная газета. Составлялась в Посольском приказе для информации правительства о зарубежных событиях.

60

...к горе купола, к Пантократору. — Пантократор (от греч. всевластитель) — поясное изображение Христа, благословляющего правой рукой и с Евангелием в левой (в своде купола христианского храма).

61

Рамена — оплечье.

62

Государевы сеунчи не скорые, а скорейшие. — Сеунч — радостная весть, особенно о победе.

63

Не стыдно было Тишайшему хлопотать... — За свою доброту Алексей Михайлович получил название Тишайшего. Однако не все историки разделяют это мнение.

64

Мастридия, желая сохранить девство, лишила себя зрения, чтобы избавить от соблазна юношу, полюбившего ее за прекрасные глаза.

Комментарии

1

Ермак до Иртыша, а протопоп с протопопицей, с малыми ребятами — аж до Нерчи! — Ермак Тимофеевич (? — 6 авг. 1585), казачий атаман, предводитель похода в Сибирь, в результате которого распалось Сибирское ханство Кучума и было положено начало присоединению Сибири к Русскому государству. На Иртыше в октябре 1582 г. состоялось сражение отряда Ермака с войсками Кучума, которые были разбиты. Однако в 1585 г. Кучум, обладавший крупными военными силами, неожиданно напал на небольшой отряд Ермака и уничтожил его. Ермак пытался вплавь добраться до струга, но не смог плыть под тяжестью кольчуги и утонул в реке Вагас. Нерча — река в Забайкалье. На ней в 1653 г. был основан Нерчинский острог, с 1693 г. ставший городом Нерчинск. Аввакум Петрович (1620 или 1621 — 1682), глава и идеолог русского раскола, протопоп, писатель. Родом из Нижегородской губернии, с. Григорова. Был женат на односельчанке Настасье Марковне. В 1646 — 1648 гг. входил в вонифатьевский «кружок ревнителей благочестия». Яростно выступал против никоновских реформ. В 1653 г. был сослан с семьёй в Тобольск, затем в Даурию. В 1662-м возвращён в Москву (прибыл туда в 1664), где его тепло приняли царь и бояре, но вскоре вновь лопал в опалу. В августе 1664 г. его отправили в ссылку в Пустозерск, но он туда не доехал и около года провёл на Мезени, продолжая свою антиниконианскую пропаганду. В 1666 г. его привезли на суд вселенских патриархов, где он был расстрижен и предан анафеме. Аввакум был сослан в Пустозерск, где провёл 15 лет в земляной тюрьме, продолжая борьбу за старую веру и рассылая во все края свои послания. 14 апреля 1681 г. за «великия на царский дом хулы» был сожжён.

2

Служил Аввакум сугубо, — Спор о том, как петь аллилуйя — дважды или трижды, — возник в первой четверти XV в. в Псковской области. Отвечая псковскому духовенству, митрополит Фотий в 1419 г. высказался за трегубую аллилуйю. Лет тридцать спустя тот же вопрос был поднят вновь преподобным Евфроином, иноком псковского Елиазарова монастыря, который слышал сугубую аллилуйю в Константинополе. От патриарха Иосифа он также получил наставление сугубить (то есть повторять дважды). Споры об этом продолжались. Постановлением Стоглавого собора (1551) определено было сугубить аллилуйя, а трегубая аллилуйя была признана латинской ересью. Московский собор 1667 г. признал определение Стоглавого собора о сугубой аллилуйе «нерассудной ересью и невежеством». В Греческой церкви также сначала существовало троение аллилуйя, затем имело место и двоение, наконец, начиная с первой половины XVII в. троение стало господствующим. В Русской Церкви тоже не было единообразия по этому предмету. Устав 1610 г. — первая московской печати книга, в которой встречается сугубая аллилуйя. Внесённая в богослужебные книги, сугубая аллилуйя получила для многих характер догматической неприкосновенности. Со времён патриарха Никона сугубая аллилуйя, равно как и другие отменённые при нём обряды (двуперстие, семипросфорие и пр.), становится принадлежностью раскола (старообрядчества) и одним из основных пунктов его учения; староверы считают, что у никониан молитвенный возглас (ангельская песнь) аллилуйя четверится, ибо трижды поётся аллилуйя и четвёртое, равнозначное: «Слава Тебе, Боже».

3

Никоново собинное наваждение кончилось! — Никон, патриарх московский; в миру Никита Минич (1605—1681). Родился в семье крестьянина в Нижегородской губернии. Юношей ушёл в Макарьев Желтоводский монастырь, через несколько лет стал священником в соседнем с его родиной селе, а оттуда перешёл по просьбе пленившихся его служением московских купцов в Москву. Потрясённый смертью всех своих детей, принял монашество в Анзерском скиту на Белом озере. В 1642 г. перешёл в Кожеозерскую пустынь и вскоре стал игуменом. С 1646 г. он сделался известен царю Алексею Михайловичу, по желанию которого вскоре был назначен архимандритом московского Новоспасского монастыря. В 1648 г. стал митрополитом новгородским и приобрёл популярность своими проповедями, заботами о церковном благочинии и благотворительностью. Во время бунта 1650 г. в Пскове и Новгороде с риском для жизни пытался восстановить порядок. В 1652 г. после смерти патриарха Иосифа был избран его преемником. С 1653 г. начал проводить реформы, вызвавшие раскол. Достаточно долго царя и Никона связывала настоящая дружба. Но вмешательство его во внутреннюю и внешнюю политику государства под тезисом «священство выше царства» вызвало разрыв патриарха с царём. Никон патриаршью власть представлял как равноправную власти царской, считал, что у царя и патриарха — своя преимущественная сфера деятельности, куда не должен вмешиваться другой. И если поначалу молодой царь принимал подобные разграничения, то позже он стал — отчасти благодаря Никону же, в беседах раскрывавшему Алексею Михайловичу идею самодержавия хотя бы преимущественно в сфере государственного управления, — ярким и вдумчивым идеологом самодержавия, для которого царь земной есть подлинное отображение Царя Небесного. В разрыве царя с собинным другом патриархом Никоном сыграли свою роль и бояре, ненавидевшие Никона. Внешней же причиной разрыва патриарха с царём послужило то, что в июле 1658 г. Никон не был приглашён на обед, дававшийся царём в честь приехавшего в Москву грузинского царевича Теймураза, а посланному во дворец патриаршему стряпчему князю Мещёрскому было нанесено оскорбление. Никон увидел в этом вызов и настаивал, чтобы царь дал ему удовлетворение. Однако в ответ он получил лишь обещание рассмотреть дело. Избегая личного общения с Никоном, царь перестал бывать на патриарших службах и однажды через князя Ю. Ромодановского объяснил Никону своё отсутствие гневом на него за то, что тот «царское величество пренебрегал и пишется великим государем». В этот же день Никон по окончании богослужения заявил народу, что оставляет патриаршество, и уехал в свой Воскресенский монастырь (Новый Иерусалим). Созванный для обсуждения этого дела собор 1660 г. постановил избрать нового патриарха, а Никона, как самовольно оставившего кафедру, приговорить к лишению архиерейства и священства. Однако царь, ввиду возражений Епифания Славинецкого, не утвердил соборного постановления, и дело осталось в неопределённом положении. Никон пробовал примириться с царём, но встретил с его стороны твёрдый отпор. Собор 1666 г., на который съехались восточные патриархи, признал Никона виновным в произнесении хулы на царя и на всю Русскую Церковь, приговорил к лишению святительского сана и к ссылке в белозерский Ферапонтов монастырь.

После смерти Алексея Михайловича в жизни Никона наступило самое тяжёлое время. Враждебно относившийся к нему патриарх Иоаким поднял против него целое дело по разным обвинениям. Никона без всякого суда и следствия перевели в Кирилло-Белозерский монастырь, где он прожил с июля 1676 г. по август 1681 г. Царь Фёдор Алексеевич, наследовавший престол после смерти Алексея Михайловича, несмотря на сопротивление патриарха Иоакима, решился перевести Никона в Воскресенский монастырь и ходатайствовал перед восточными патриархами о восстановлении его в патриаршем достоинстве. Однако разрешительная грамота уже не застала Никона в живых, он скончался в пути, в Ярославле, 17 августа 1681 г. и был погребён в Воскресенском монастыре как патриарх.

4

...романовский поп Лазарь. С Лазарем Господь свёл не в Божьем храме — в царёвой тюрьме — Лазарь — известный старообрядческий учитель. Священник из г. Романова. Входил в вонифатьевский «кружок ревнителей благочестия», при патриархе Иосифе занимался исправлением церковно-богослужебных книг, а Никоном был устранён от этого дела. Проповедовал «древлецерковное благочестие», изобличал новшества Никона, за что был сослан в Тобольск. Оттуда незадолго до приезда восточных патриархов был потребован в Москву. Около этого времени составил челобитную царю Алексею Михайловичу, которая в 1666 г. была передана собору, осудившему её. Лазарь был предан анафеме, ему отрезали язык и сослали в Пустозерский острог. Там он написал два сочинения: «Щит православия» и «Духовное дело святейшего патриарха», за которые ему отрубили язык до самого основания и отсекли правую руку. В 1681 г. был сожжён вместе с Аввакумом.

5

Не слыхал о Крижаниче? — Крижанич Юрий (1617 или 1618 — 1683), писатель, учёный-хорват, один из первых сторонников панславизма. Главную роль в осуществлении идеи «славянского единства» отводил Русскому государству. Он учился в Вене и Болонье, изучал в Риме богословие. У него появилась идея отправиться в Россию, чтобы проповедовать там идею славянского единения. В 1656 г. Крижанич прибыл на Украину, где в то время шла борьба между приверженцами Выговского (см. коммент. № 14) и Юрия Хмельницкого. Сперва он отдался под покровительство Выговского, но, когда понял, что преимущество на стороне Москвы, перешёл к Юрию Хмельницкому. Свои политические размышления за это время выразил в двух сочинениях, которые, по-видимому, сделались известными в Москве, где не понравились его резкие самостоятельные мнения. Едва Крижанич прибыл в Москву, как по распоряжению Приказа лифляндских дел 8 января 1661 г. был послан в Тобольск. «Быть там ему у государевых дел, у какие пристойно» — так была замаскирована ссылка Крижанича. В Сибири дела ему не было, и потому он всецело отдался литературному труду. Освободился из ссылки только в 1676 г. после смерти царя Алексея Михайловича. В 1677 г. покинул Россию.

6

...ко дню усекновения главы Пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоанна. <...> Не Ирода Господь взял, но Иоанна, — Иоанн Креститель, или Предтеча, сын священника Захария и Елизаветы, ближайший предшественник и предвестник Иисуса Христа, приготовлявший народ к Его принятию. Недовольный состоянием общественной жизни, удалился в пустыню. К нему собирались те, кто жаждал назидания и утешения. Внешним знаком покаяния и духовного обновления он избрал крещение, то есть омовение в воде через погружение в неё. И многие принимали этот обряд. Принял его и Иисус Христос, о котором как о Мессии стал проповедовать Иоанн Креститель. Вскоре за тем Иоанн Креститель пришёл в столкновение с иудейским царём Иродом Антиппой, которого обличал в преступной связи с женой своего брата Иродиадой, дочерью Аристовула, внучкой Ирода Великого. Иродиада через свою дочь, которой за её танец была обещана любая награда, потребовала голову Иоанна на блюде, что и было исполнено.

7

...на именины царевны Софии Алексеевны... — Софья Алексеевна (1657—1704) — одна из дочерей Алексея Михайловича, ставшая после смерти своего брата, бездетного государя Фёдора Алексеевича, правительницей России (1682—1689). Когда, после смерти царя Фёдора Алексеевича, бояре и патриарх Иоаким объявили царём десятилетнего Петра (будущего Петра Великого), отстранив от престола Иоанна, слабого телесно и душевно, Софья возбудила открытый бунт против Нарышкиных, подговорив для этого стрельцов. В результате этого государями были объявлены оба царевича, причём «первым» царём был провозглашён Иоанн V Алексеевич. Правление же за молодостью братьев было вручено царевне Софье. Она прекратила волнения среди раскольников, усмирила стрельцов, заключила вечный мир с поляками (1686), по которому Левобережная Украина и Киев навсегда остались за Москвою. Софья Алексеевна была умна, образована, энергична и честолюбива.

8

...на орла Иоаннова, названого сына Богородицы, засмотрелся. — При изображении апостолов, принятом Святой Церковью, орёл является символом евангелиста Иоанна, который был любимым учеником Иисуса Христа. В последние дни земной жизни Спасителя имя Иоанна упоминается довольно часто. Он с Петром приготовлял пасхальную вечерю; на вечере возлежал на ложе Иисуса. Иоанн был единственным апостолом, стоявшим на Голгофе у Креста. Он первый уверовал в воскресение Иисуса. После Вознесения Господа Иоанн вместе с другими апостолами оставался в Иерусалиме и играл руководящую роль в первой христианской общине. До успения Богоматери он не уходил из Палестины, исполняя возложенные на него обязанности заботиться о Ней.

9

...святой равноапостольный князь Владимир... — Владимир Великий или Святой (?—1015), князь киевский примерно с 980 г., сын Святослава Игоревича и ключницы Малуши. Самым важным делом его княжения было утверждение на Руси христианства, принятие которого было связано с вмешательством князя Владимира в дела Византии. Византийский император Василий II Болгаробойца обратился к нему с просьбой помочь подавить восстание в Малой Азии. Владимир согласился с условием, чтобы за него выдали замуж сестру императора Анну. Василий согласился, но с условием: чтобы Владимир принял христианство. Тот крестился в Корсуни в 988 г. По возвращении в Киев Владимир крестил свой народ. Он истреблял идолов, строил христианские храмы. В его характере произошла большая перемена: он стал набожным, ласковым, щедро раздавал милостыни, был в полном смысле отцом своим подданным. Владимир дожил до старости и умер в селе Берестове под Киевом. За его добро народная память назвала Владимира Красным Солнышком, а Русская Церковь, причислив его к лику святых, нарекла «равноапостольным».

10

Великий государь Алексей Михайлович (1629—1676) — русский царь с 1645 г., сын Михаила Фёдоровича Романова. По молодости мало участвовал в государственных делах, фактически страной правил его воспитатель боярин Б. И. Морозов, к тому же его родственник (был женат на сестре царицы). При Алексее Михайловиче началось превращение сословно-представительной монархии в абсолютную: уменьшение роли Боярской думы, постепенное отмирание земских соборов и т.д. В отличие от своего отца, принимал большое участие в управлении государством. Созданный им Приказ тайных дел (1654—1676) подчинялся непосредственно царю и осуществлял контроль над государственными учреждениями. Алексей Михайлович был образованным для своего времени человеком. Вёл активную внешнюю политику, в результате которой значение Русского государства сильно возросло. Он сам руководил переговорами со шведами, поляками и др. При нём успешно велись войны с турками и татарами за безопасность южных границ России. Был дважды женат: на Марии Ильиничне Милославской (1648) и на Наталье Кирилловне Нарышкиной (1671). От первого брака родились будущие цари Фёдор и Иван и царевна Софья. От второго — Пётр I.

11

Послушался бы ...батьку Неронова... — Неронов Иоанн (в монашестве Григорий) (1591—1670), церковный деятель. Родом из Вологодской губернии. Служил диаконом, а затем священником в Нижнем Новгороде, пользовался привязанностью паствы. Московские ревнители во главе с царским духовником Стефаном Вонифатьевым (см. ниже) вызвали его в Москву и устроили сначала ключарём в Успенском соборе, потом протопопом в Казанском соборе. Он был активным членом вонифатьевского «кружка ревнителей благочестия», который при патриархе Иосифе держал в своих руках церковное управление. Влияние Дионисия, Филарета и Стефана, убеждённых грекофилов, создало у Неронова уважение к Восточной церкви и удержало его от пути, по которому пошли его товарищи по кружку Аввакум и др. Тем не менее он был против Никоновых реформ и так горячо осуждал исправление им богослужебных книг, что был отправлен в ссылку в Новоспасский, затем в Симонов и наконец в Спасо-Каменный монастырь. Отсюда он вёл переписку, слал царю грамоты и так надоел братии своей ревностной благочестивостью и защитой старины, что на него написали донос в Москву, откуда последовал приказ перевести его в глухой Кандалашский монастырь. Неронов тайно бежал на Соловки, а затем в Москву, где нашёл приют у Вонифатьева. В 1656 г. он принял монашество под именем Григория. В том же году подвергся на соборе отлучению и лишению сана; однако отлучение удалось отменить. Услышав, что восточные патриархи одобряют исправления, он принял все реформы и покаялся. Со вселенскими патриархами он «раздора творить» не хотел и в 1657 г. помирился с Никоном, но остался прежним. В 1664 г. снова был судим на соборе за пропаганду раскола и сослан в Волоколамский монастырь. В 1667 г. вторично отрёкся и был назначен архимандритом Переяславского монастыря.

12

Стефан Вонифатьевич, кроткая душа, — Вонифатьев Стефан (? — 1656), протопоп московского Благовещенского собора, духовник царя Алексея Михайловича. Стоял во главе реформаторского «кружка ревнителей благочестия». В состав кружка входили Иоанн Неронов, Аввакум, Даниил, Лазарь, Логгин, а из группы столичных ревнителей — царь Алексей Михайлович, Ф. М. Ртищев, Морозов и др. Кстати, этот же кружок доставил Никону патриаршество. Кружок Вонифатьева имел исключительное влияние на ход тогдашних церковных дел. Вонифатьеву до некоторой степени удавалось сглаживать трения между бывшими друзьями-ревнителями: Аввакумом и его сторонниками — и Никоном. Желая побороть упрямство Неронова, он убедил его принять монашество и сам постригся в монахи под именем Савватия.

13

...дело Лигарида, — Лигарид Паисий (1610—1678), митрополит газский. Родился на острове Хиосе. В 1623 г. уехал в Рим учиться в греческой коллегии, которую окончил в 1635 г. со степенью доктора богословия. Ещё в Риме написал две книги в интересах латинства. Дальнейшая его деятельность сосредоточилась в Молдавии, Валахии и Иерусалиме. В последнем получил кафедру газского митрополита, но никогда туда не приезжал, а позже был её лишён и проклят как еретик константинопольскими и иерусалимскими патриархами, за написанную им книгу о подвижниках и патриархах, в которой Паисий Лигарид выступил в защиту папской власти. Из Валахии приехал в Россию для участия в церковных реформах по предложению Никона, наслышанного о его учёности. В Москву прибыл в 1662 г. в разгар распри Никона с Алексеем Михайловичем. Принял сторону царя и бояр. Благодаря всё той же своей учёности приобрёл влияние на царя, чем пользовался для выпрашивания подачек, ходатайствовал за своих соотечественников и даже сам занимался торговлей. Он первый посоветовал царю пригласить восточных патриархов для суда над Никоном, сам же не принимал явного участия в соборе, хотя был приглашён патриархами к тайному совещанию. В это время он уже был лишён кафедры, но в Москве об этом узнали только в 1668 г., что, впрочем, не испортило отношений Алексея Михайловича с Лигаридом, царь даже ходатайствовал о прощении Паисия перед патриархом иерусалимским Нектарием.

14

За Богданом Хмельницким — Юрко Хмельницкий, за Юрко — Выговский, за Выговским — Тетеря. Родственники. В считанные годы докатилось колесо судьбы до слуг Богдановых, до Ивана Мартыновича Брюховецкого. — Хмельницкий Богдан (Зиновий) Михайлович (ок. 1595—1657), украинский государственный деятель, полководец, гетман Украины. Руководитель народно-освободительной войны украинского народа против польско-шляхетского гнёта в 1648—1654 гг. В январе 1654 г. на Переяславской раде провозгласил воссоединение Украины с Россией. Хмельницкий Юрий Богданович (ок. 1641—1685), сын Богдана Хмельницкого, гетман Украины в 1659—1663 гг. Разорвал союз с Россией, подписав с Польшей Слободищенский договор 1660 г. В 1663 г. в результате народного восстания отказался от гетманства и постригся в монахи. В 1664 г. обвинён в измене и заключён польскими властями в тюрьму. Освобождён в 1667 г. В 1673 г. захвачен крымскими татарами и отправлен в Константинополь, где отрёкся от монашества и перешёл на сторону Османской империи. Выговский Иван Евстафьевич (?—1664) — гетман Украины в 1657—1659 гг. Служил в польском войске, попал в плен к татарам после поражения под Жёлтыми Водами (1648). Освободившись, сумел войти в доверие к Богдану Хмельницкому, стал у него войсковым писарем. После смерти Богдана Хмельницкого был избран гетманом. Проводимая им политика привела к народному восстанию в 1657— 1658 гг., возглавленному полтавским полковником Пушкарём и атаманом Запорожской Сечи Барабашем. Вёл действия против русских войск под Киевом и в Белоруссии. Вопреки воле украинского народа подписал Гадячский договор 1658 г., по которому Украина вновь попала под власть панской Польши. В 1659 г. был низложен и бежал в Польшу, где в награду получил должность киевского воеводы. В результате происков гетмана Правобережной Украины П. Тетери, опасавшегося его соперничества, был казнён. Тетеря (Моржовский, Мережковский) Павел Иванович (?—ок. 1670) — гетман Правобережной Украины в 1663—1665 гг. Был близок к Богдану Хмельницкому; впоследствии стал его зятем. Во время гетманства Выговского стал генеральным писарем. Враждебно относился к воссоединению Украины с Россией и старался вернуть её под масть Польши. Участвовал в заключении Гадячского договора (1658). В 1663 г., после отказа Юрия Хмельницкого от гетманства, стал гетманом Правобережной Украины. Осенью 1663 г. присоединился к походу польского короля Яна Казимира за Днепр, результатом которого было опустошение Левобережной Украины. С помощью польских войск подавлял восстание на Правобережье в 1663—1665 гг. Потерпев полное поражение в своей политике, в 1665 г. бежал в Польшу, захватив войсковую казну. В 1670 г. выехал, видимо, в Турцию. Брюховецкий Иван Мартынович (?—1668) — кошевой, атаман запорожских казаков в 1659—1663 гг. Гетман Левобережной Украины в 1663—1668 гг. В погоне за популярностью обещал уменьшить поборы и ограничить захваты земель казацкой старшиной. Народные массы ему поверили и поддержали на выборах гетмана в 1663 г. Война с Польшей и обострение классовой борьбы на Украине заставили его искать поддержку у Москвы, и в 1665 г. были подписаны так называемые «Московские статьи», подтверждавшие привилегии казацкой старшины и усилившие позиции русского правительства на Украине. Недовольство масс политикой Брюховецкого вызывало открытые выступления. Желание сохранить гетманство толкнуло его на путь предательства. В феврале 1668 г. он начал мятеж против России (с тем, чтобы отдать Украину под власть турецкого султана), но был убит восставшими казаками.

15

Не равняй себя с богоборцем Иаковом... — Иаков — младший из сыновей-близнецов патриарха Исаака, которые родились после 19-летнего неплодства их матери Ревекки. Его брат Исав был любимцем отца, и ему принадлежали права первородства. Исаак же был любимцем матери, и благодаря её находчивости именно он получил предсмертное отцовское благословение. Исав поклялся отомстить ему. Боясь его мести, Исаак бежал в Харран к родственнику своему Лавану, у которого поселился на многие годы и пас его скот. Он влюбился в младшую дочь Лавана Рахиль, просил её руки, но тот обманным путём отдал ему в жёны старшую, Лию. Иаков остался служить ещё семь лет за Рахиль, а потом и ещё шесть лет. К тому времени он стал обладателем большого стада и тайно покинул не желавшего отпускать его Лавана. Направляясь на родину, он боялся встречи с Исавом. Но таинственная борьба с Богом в одну из ночей, проведённых в дороге (откуда и название: богоборец), укрепила его. Богатыми дарами он расположил к себе Исава и мирно достиг Ханаана.

16

В Вавилон, матушка, мы прибыли. — Вавилон — город на Евфрате, долгое время бывший главным в Вавилонской империи в политическом и культурном значении. В 312 г. до н.э. был окончательно разрушен Селевкидами. На его руинах был построен новый город Селевкия. Тем самым исполнилось проклятие пророка, что Вавилон никогда больше не будет населён и обитаем. В Библии впервые упоминается как центр царства Нимрода (Быт. 10:10). Второе упоминание Вавилона в Писании — предостерегающий пример человеческой заносчивости (Быт. 11:9) в рассказе о строительстве башни, которая должна была достигнуть неба. В наказание за такое дерзкое предприятие Бог смешал языки и народы, и люди перестали понимать друг друга. Негативные представления, связанные в Библии с Вавилоном, делают этот город символом безбожной державы. Причём новозаветные авторы применяют это название не к географическому Вавилону, а к Риму, выступающему против христианских общин.

17

Соломон строил храм сорок шесть лет, а римляне разрушили в три дня, — Точнее было бы сказать: Иерусалимский храм строился сорок шесть лет, ибо задумал его воздвигнуть царь Давид, отец Соломона, в 1000 г. до н.э., когда Иерусалим стал столицей государства и там был построен царский дворец. Но Давиду было предсказано, что только его сын и последователь Соломон построит этот храм. (Прежде того израильтяне, будучи странствовавшими кочевниками, возили за собой скинию — шатёр и ковчег завета с дощечками, на которых был начертан Моисеев закон.) Соломон же, третий и величайший царь Израиля, ставший правителем в 965 г. до н.э., приступил к сооружению храма, ставшего впоследствии знаменитейшим как по внутреннему значению, так и по внешнему великолепию, — в 961 г. до н.э.: «на второй день второго месяца в четвёртый год своего царствования, и строил его 7 лет» (3 Цар. 6:37—38). Храм же этот неоднократно разрушался, вновь строился и снова разрушался. Так, в 587 г. до н.э. храм был разрушен халдеями в царствие Навуходоносора. В 538 г. до н.э. персидский царь Кир издал указ о восстановлении Иерусалимского храма, и в 515 г. до н.э. произошло освещение второго храма (храма Зоровавеля). Начиная с 19 г. до н.э. храм был снесён и вновь построен царём Иродом Великим, окончено строительство было в 64 г. н.э., а в 70 г. храм был разрушен римским полководцем Титом. В 135 г. произошло окончательное разрушение храма римским императором Адрианом.

18

...от щедрой боярыни благой, Федосьи Прокопьевны. — Морозова Федосья (Феодосия) Прокопьевна, урожд. Соковнина (?—1675), боярыня, жена Глеба Ивановича Морозова, брата Бориса Ивановича Морозова, царского дядьки. После смерти мужа и деверя она с малолетним сыном Иваном Глебовичем осталась владелицей огромного состояния. Принадлежа к одной из сильнейших фамилий, была близка ко двору и выполняла обязанности «приезжей боярыни» у царицы Марии Ильиничны. В 1664 г. по возвращении из ссылки Аввакум нашёл у неё приют. Федосья Прокопьевна Морозова была его любимой духовной дочерью. У неё в доме постепенно образовался старообрядческий центр. Духовной наставницей в доме была инокиня Меланья, у которой сама боярыня Морозова находилась в подчинении. Под влиянием Морозовой от «Никоновых новин» стала огораживаться и её сестра Евдокия Прокопьевна, княгиня Урусова. В 1670 г. Морозова приняла тайный постриг. Став инокиней Феодорой, она начала более откровенно проповедовать старую веру. Покровительствовавшая ей царица к тому времени умерла, и гнев царя на Морозову нарастал. В 1671 г. боярыня отказалась присутствовать на свадьбе царя Алексея Михайловича с Натальей Нарышкиной, хотя это предписывалось её обязанностями при дворе. В том же году Морозова и Урусова были арестованы. В 1673 г. их подвергли пыткам, но не добились отречения от старой веры. Тогда их отправили в Боровск, заключили в земляной тюрьме и в 1675 г. уморили голодом.

19

...Илариона, сына Анания, земляка, сподвижника юности. — Иларион (1632—1707), митрополит суздальский. Сын нижегородского священника Анании. Постригся в монашество в 1653 г. Уединившись во Флорищеву пустынь, Иларион скоро сделался известным Никону, к которому примкнул в деле исправления книг. Имел большое влияние на царя Алексея Михайловича, а также позднее на Фёдора Алексеевича. Пользовался уважением Петра Великого.

20

...от блаженного Аскольда до святейшего патриарха Филарета, святого и царственного дедушки Алексея Михайловича — Аскольд (?—882), древнерусский князь. По преданию, правил вместе с Диром в Киеве; в 866 г. осаждал Царьград. Убит князем Олегом. Филарет, патриарх российский, в миру Фёдор Никитич Романов (между 1554 и 1560—1633), старший сын боярина Никиты Романовича от второго брака, двоюродный дядя царя Фёдора Иоанновича, отец царя Михаила Фёдоровича. С молодых лет играл видную роль в государстве. После смерти царя Фёдора народ называл его законным наследником престола. Борис Годунов, вступив на царствование, поспешил избавиться от Романовых; в 1601 г. Фёдор Никитич был сослан в Антониев Сийский монастырь с пострижением в монашество под именем Филарета. После многих жизненных перипетий со вступлением на престол своего сына Михаила Фёдоровича Филарет был посвящён в сан патриарха (1619) и до самой смерти своей стоял во главе церковного управления. Он принимал также деятельное участие в управлении государством. Филарет, так же, как и царь, получил титул «великого государя».

21

Собирался на Иордан с утра, помолиться среди расцветших ив, — В данном случае речь идёт не об историческом и географическом Иордане — реке в Палестине, в которой близ Вифавары (Вифании) принял крещение Господь, — а о реке Истре в окрестностях Воскресенского монастыря, основанного патриархом Никоном в 1658 г. и долженствовавшего, по его мысли, служить русскому народу местом созерцания страданий, смерти и воскресения Иисуса Христа. Другое название этого монастыря — Новый Иерусалим, и все окрестности его носили библейские названия ввиду сходства их с местами Палестины.

22

— Будто гусли Давидовы! — Давид — второй царь Иудеи и Израиля, правивший ок. 1004—965 гг. до н.э. Был восьмым сыном зажиточного вифлеемского жителя. Ко двору царя Саула попал благодаря своей игре на гуслях. Победил великана Голиафа. Как музыкант и оруженосец царя завоевал в народе большую популярность, что вызвало недоброжелательство Саула, который стал видеть в Давиде опасного соперника. Давид бежал от двора, собрал в пустыне отряд и 16 месяцев провёл на службе у филистимлян, которые дали ему во владение город Секелаг. После смерти Саула был помазан на царство в Иудее пророком Самуилом. Несмотря на некоторые малопочтенные истории в его жизни (история с Вирсавией и убийством её мужа и др.), Давид стал идеалом справедливого царя. Он выступает как пастух, воин, псалмопевец, мудрец, правитель, пророк и царь, объединяя в себе лучшие качества своего народа.

23

Мы читали об Августе Октавиане. Он ещё Божественным нарекался. — Август (до 27 до н.э. Октавиан) (63 до н.э. —14 н.э.), римский император с 27 г. до н.э. Внучатый племянник Цезаря, усыновлённый им в завещании. Победой над римским полководцем Антонием и египетской царицей Клеопатрой завершил гражданские войны в древнеримском государстве и сосредоточил в своих руках власть. Значение имени (или титула) Август: великий, благословенный, священный. Это имя и титул было поднесено первому римскому императору римским сенатом и впоследствии перешло ко всем римским императорам. В царствие Августа Октавиана родился Иисус Христос. В целях упорядочения финансов и экономического положения этот мудрый правитель ввёл всеобщие переписи. Первая из них, по евангельскому сказанию (Лук. 2:1—5), и привела Иосифа Обручника и Деву Марию в Вифлеем, где надлежало родиться Спасителю.

24

— Побежал дуролом Хованский от поляков... — Имеется в виду одно из поражений русских войск во время русско-польской войны 1654—1667 гг. Так, 18 июня 1660 г. в местечке Полоне (Полонке) полки Ивана Андреевича Хованского встретились с польскими войсками, бывшими под началом Павла Сапеги, Чарнецкого, Полубенского и Клипича; здесь русская пехота потерпела поражение, воевода князь Семён Щербатый попал в плен, были раненые, в том числе двое сыновей Хованского. Хованский с остальным войском побежал к Полоцку. Историк С. М. Соловьёв пишет: «Так исполнилось пророчество царя относительно Хованского, который с этих пор сделался знаменит своими поражениями» (Соловьёв С.М. История России с древнейших времён. Т. 11, гл. 2).

25

— Святейший Никон приказал править книги по писаниян Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоуста, Иоанна Дамаскина, по заветам московских митрополитов Петра, Алексия, Ионы, Филиппа... — Василий Великий, архиепископ кесарийский (329—379), его сподвижник Григорий Богослов (реже Назианзин; 329—389), Иоанн Златоуст (347—407) — великие отцы и учителя Воеточной церкви, оставившие множество важнейших духовных сочинений, образованнейшие люди своего времени. (Помимо того, что существует день памяти каждого из них, все трое чествуются 30 января — общим праздником трёх святителей.) Иоанн Дамаскин (ок. 675 — до 753), византийский богослов, философ и поэт, завершитель и систематизатор греческой патристии. Главный труд — «Источник знания» содержит три части: «Диалектику», «Книгу о ересях» и «Точное изложение православной веры». Пётр, святой, митрополит всея Руси. Родился во второй половине XIII в. на Волыни. В 1305 г. избран и посвящён в митрополита всея Руси и поселился в Москве, приняв сторону князя Юрия Московского, за что обвинён был его противником Андреем, тверским епископом, но на соборе в Переяславле в 1311 г. оправдан. После смерти князя Юрия помогал Ивану Калите в возвращении Московского княжества. По его совету Калита построил в Москве кафедральный собор во имя Успения Богородицы. Умер в 1326 г. Алексий, митрополит, святой и всея Руси чудотворец (между 1293 и 1298—1378). Родился в Москве, куда его отец, черниговский боярин, перешёл на службу ещё при Данииле Александровиче. В 1355 г. поставлен в митрополиты. О церковно-учительной и книжной его деятельности свидетельствуют его послания и перевод Нового Завета с греческого на славянский язык. Был опекуном малолетнего князя Димитрия (будущего Донского). Имел большое влияние не только в делах церковных, но и политических. Поставил архипастырскую власть в России на небывалую высоту. Строгостью своей жизни приобрёл всеобщее уважение. Иона, митрополит московский (?—1461). Был избран на митрополию собором русских патриархов после смерти митрополита Фотия (1431). Однако в те времена поставление на митрополию исходило от греческого патриарха, а последний утвердил митрополитом епископа смоленского Гервасия. Иона продолжал именоваться наречённым митрополитом до 1448 г., когда собором русских епископов был торжественно поставлен митрополитом московским и всея Руси. Таким образом, со времени Ионы начался период фактической независимости московских митрополитов от греческих патриархов. Иона принимал деятельное участие не только в делах управления Русской Церковью, он усердно помогал великому князю московскому в собирании Руси воедино. Был строгим блюстителем монашеских уставов, благочиния и обряда. Филипп, святой, митрополит московский и всея Руси (1507— 1569), в миру Фёдор Степанович Колычев, из знатного рода Колычевых. В 1537 г. поступил послушником в Соловецкий монастырь, там же был пострижен в монахи. В 1548 г. сделался игуменом Соловецкого монастыря. На соборе 1566 г. при выборе митрополита был указан как главный кандидат на этот пост, однако Филипп условием своего согласия поставил отмену опричнины. И только после долгого понуждения царя Ивана Грозного и епископов согласился не вмешиваться во дворцовые дела и принять избрание. Однако Филипп не смог равнодушно переносить неистовства опричнины и уже на второй год своего вступления на митрополичью кафедру обратился к Ивану Грозному с увещеванием остановить кровопролитие. В 1568 г. царь созвал собор для суда над митрополитом. Вскоре Филиппа ни XI ожил и, отправили в Богоявленский, затем в Староникольский и наконец в Отрочь-монастырь, где в 1569 г. Филипп был задушен Малютой Скуратовым. В 1591 г. его мощи были переведены в Соловки.

26

Видел я вчера одну икону... Макария Унжинского, что ли? — Макарий Унжинский (иначе Желтоводский) (1349—1444), преподобный. Двенадцати лет от роду, сказавшись безродным, убедил игумена Печерского монастыря постричь его в монашество. Когда три года спустя его разыскал отец, Макарий отказался его видеть, сказав: «Один у меня отец — Бог». Видя к себе всеобщее уважение, Макарий тайно ушёл из монастыря, сначала жил уединённо в лесу, потом при Жёлтом озере, где основал обитель с целью обращения в христианство чувашей и мордвы. В 1430 г. обитель была разорена татарами, Макария увели в плен. Хан, поражённый его святостью, отпустил его, после чего Макарий с учениками удалился в Галичскую страну, где основал новый монастырь.

27

Святитель Мелетий был председателем Второго вселенского собора... и во дни собора был взят Господом на небеса. — Мелетий, архиепископ антиохийский, умер в 381 г. во время председательствования на Втором вселенском соборе. Был другом Василия Великого. Занимал пост архиепископа во время арианских смут. Несколько раз был смещаем и вновь возвращаем из ссылки. Имя Мелетия пользуется особой популярностью у старообрядцев, которые хотят видеть подтверждение своего учения о двоеперстии в том, что во время произнесения речи при вступлении на антиохийскую кафедру Мелетий «сначала показал три перста, а потом, два согнув, оставил один». На самом деле Мелетий вовсе не собирался давать наставление о перстосложении, а хотел лишь выразить мысль о троичности лиц во едином Божестве.

28

Сей сборник митрополита Даниила. — Даниил, митрополит московский и всея Руси в 1522—1539 гг., ученик и преемник по игуменству Иосифа Волоцкого, вождь иосифлян в борьбе с заволжскими старцами. Многочисленные сочинения митрополита Даниила — замечательное явление в истории нашей древней письменности. Среди прочего он написал 16 догматических и поучительных слов, известных под общим именем «Соборника». Особенным уважением пользуются сочинения Даниила между старообрядцами, так как в четвёртом его слове содержится учение о двуперстии для крестного знамения.

29

Алексей — восьмой царь, считая от великого князя Василия. — Если считать от Василия III Иоанновича: 1) Василий III Иоаннович, правил в 1505—1533 гг.; 2) Иван IV Грозный, правил в 1533—1584 гг.; 3) Фёдор Иоаннович, правил в 1584—1598 гг.; 4) Борис Фёдорович Годунов, 1598—1605 гг.; 5) Лжедмитрий I, 1605—1606 гг.; 6) Василий Иванович Шуйский, 1606—1610 гг.; 7) Михаил Фёдорович Романов, 1613—1645 гг.; 8) Алексей Михайлович, правил в 1645—1676 гг.

30

...о Романе Сладкопевце. Он складывал вирши для восславления Господа. — Роман Сладкопевец — автор песнопений, называемых кондаками и употребляемых до сих пор в Православной Церкви. В греческом подлиннике гимны Романа имели особый стихотворный размер, называемый тоническим. По поэтическому дарованию, глубине чувства и возвышенности языка он превосходил всех других греческих певцов. Православная Церковь причислила Романа Сладкопевца к лику святых. Родом он был из Сирии, дьяконствовал в Бейруте. При императоре Анастасии I (491—518) прибыл в Константинополь, где поступил в клир церкви Богоматери. Однажды он увидел во сне Богородицу, которая, по сказанию, вручила ему свиток и велела проглотить. Проснувшись, он почувствовал вдохновение и спел «Дева днесь», за которой последовали другие песни.

31

Перед праздником Введения Алексей Михайлович любил почитать «Беседу святого Григория Паламы». — Введение во храм Пресвятой Богородицы — один из двунадесятых праздников, совершается 21 ноября. Григорий Паламй (1296—1359), византийский богослов, митрополит солунский. Особенно известен его спор с Варлаамом Калабрийским о Фаворском свете. Он развил идеи о различии сущности Бога (запредельной и недоступной) и его энергий (самовыявлений), пронизывающих мир и сообщаемых человеку. За свою верность к утверждению православного учения был рукоположен в архиепископа. Был причислен к лику святых, ибо ещё при жизни сподобился откровений и имел дар исцеления.

32

...таратую Хованскому с головой отданы, — Таратуй — болтун, пустомеля. Такое прозвище носил Иван Андреевич Хованский (ум. 1682), князь, боярин, воевода. Он был из знатного рода, ведущего происхождение от великого князя литовского Гедимина. Начал службу ещё во времена царя Михаила Фёдоровича. В 50—70-х гг. служил воеводой в Туле, Яблоневе, Вязьме, Могилёве, Пскове, Новгороде. Участвовал в войнах с Польшей, Швецией, Турцией. В 1659 г. получил боярский чин. Во времена Московского восстания 1662 г. по поручению царя Алексея Михайловича пытался путём переговоров усмирить бунтующих; после подавления восстания возглавил главную сыскную комиссию в с. Коломенском. Позже стал жертвой своего же политического авантюризма: в борьбе за власть во время Московского восстания 1682 г., пытаясь опереться на стрельцов, противопоставил себя правящей верхушке. Был казнён.

33

Лютер отринул немцев от Рима, и то — навеки. — Лютер Мартин (1483—1546), великий германский реформатор, основатель лютеранства — одного из главных христианских вероисповеданий. Разошёлся с Римом по многим религиозным вопросам. На публичную защиту своего учения о спасении Лютер был вызван продажей в Германии индульгенций по поручению папы Льва X. С тех пор он публично выступал против католицизма и проводил своё учение.

34

Навеки, до Страшного Суда, разошёлся Рим с Царьградом... — Из всех церковных разделений важнейшее во всемирно-историческом отношении есть существующее уже 1000 лет разделение вселенской Церкви на Восточно-православную и Римско-католическую. Это разделение с точки зрения Православной Церкви является последствием властолюбия и умственной гордости пап и неправославных мнений и новшеств, допущенных ими в западный патриархат («латинская ересь»). С римско-католической точки зрения это разделение рассматривается как раскол, возникший вследствие отказа Востока признавать своего законного верховного главу в лице папы Старого Рима («греческая схизма»).

35

Потакал Иван Грозный мелкой сошке, и вместо природных царей являлись сначала Бориски Годуновы, а потом и Гришки Расстриги, — После смерти Ивана Грозного (1584) престол перешёл к его сыну Фёдору Ивановичу, тихому, слабому и болезненному, неспособному управлять государством. А потому он предоставил дела управления брату супруги своей, умному и хитрому Борису Годунову (1552—1605, правил с 1598), выдвинувшемуся ещё при опричнине. Гришка Расстрига — Лжедмитрий I (?—1606), по утверждению правительства Бориса Годунова — Григорий Богданович Отрепьев, беглый диакон Чудова монастыря, выдававший себя за сына Ивана Грозного Дмитрия. Правил в 1605—1606 гг. Был убит боярами-заговорщиками.

36

31 января... царь Алексей Михайлович покончил с сиротством Русской Церкви. В патриархи был наречён добрый пастырь — архимандрит Троицкого Сергиева монастыря Иоасаф. — Иоасаф II (?—1672) — седьмой русский патриарх в 1667—1672 гг., преемник Никона. Сведения о его жизни до занятия патриаршего престола чрезвычайно скудны. Наиболее крупным событием в период патриаршества Иоасафа II был знаменитый Московский собор 1667 г., осудивший противников книжно-обрядового исправления «яко еретиков и непокорников», а кроме того издавший ряд постановлений, направленных к улучшению церковного строя. При Иоасафе велась борьба с раскольниками, по этому поводу он разослал от себя «Глас к священноначальникам», содержащий наставление, как надо вести себя с раскольниками. Священники, которые продолжали совершать литургию по-старому, были уволены. Заботясь о «правильном» иконописании и борясь с проникновением западной манеры в русскую иконопись, Иоасаф издал «Выписку от божественных писаний о благолепном писании икон и обличение на неистово пишущих оныя». Иоасаф не был новатором, он шёл по стопам Никона, но без его энергии. После пятилетнего пребывания на патриаршьем престоле он в 1672 г. скончался и погребён в московском Успенском соборе.

37

Начинал-mo ведь службу с низшего звания, — Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин (ок. 1605—1660), русский государственный и военный деятель, дипломат, с 1622 г. был на полковой службе во Пскове, с 1640-х гг. привлечён к дипломатической службе; с 1658 г. — думный дворянин, с 1665 г, — окольничий, с 1667 г.- боярин. В 1665 г. был воеводой Пскова. В 1667 г. назначен главой Посольского приказа. В 1671 г. отставлен от службы, в 1672 г. постригся в монахи под именем Антония в Крыпецком монастыре в Пскове.

38

Век бы куковать во Пскове, да беда за уши из болота вытянула. Восстание черни. — В 1650 г. Ордин-Нащокин пытался предотвратить восстание черни в Пскове, а когда этого сделать не удалось, бежал в Москву и активно способствовал его подавлению.

39

Ивану Грозному Господь дал четырёх сыновей. Первого, Дмитрия, утопили младенцем; последнего, тоже Дмитрия, — зарезали. Умного Ивана Ивановича своей рукой убил. Власть досталась блаженному Фёдору. За великие грехи одного Бог наказал всех Рюриковичей, подрубив корень древа, — Иван Иванович (1554—1581) после умершего во младенчестве Дмитрия был старшим сыном Ивана Грозного. Погиб от удара в висок посохом с металлическим наконечником, который нанёс ему во время ссоры отец. Царевич Дмитрий был убит в Угличе в 1591 г. Дело было представлено так, будто бы царевич в припадке падучей болезни сам заколол себя ножом, но народная молва обвиняла Бориса Годунова, брата жены царя Фёдора Ивановича, который при слабом и болезненном государе фактически управлял государством. Царь Фёдор скончался в 1598 г., не имея детей, и им окончилась династия Рюриковичей.

40

...Борис Годунов... растил сына Фёдора для России с бережением... Юного Фёдора удавили... — После смерти Бориса Годунова в 1605 г. Москва присягнула его шестнадцатилетнему сыну Фёдору, получившему прекрасное образование. За пределами Москвы обнаружилось колебание: объявился самозванец, выдававший себя за сына Ивана Грозного Дмитрия. Басманов, посланный против самозванца, перешёл со всем войском на его сторону. Фёдор Борисович и его мать были зверски убиты.

41

Царь Алексей Михайлович... был добрым в отца, кротким в прабабушку царицу Анастасию, — Прабабушка Алексея Михайловича — первая жена Ивана Грозного Анастасия Романовна, дочь окольничего Романа Юрьевича Захарьина, род которого получил фамилию Романовых; таким образом дом Рюриковичей породнился с домом Романовых.

42

...удивляя даже Макария, который был гостем царя одиннадцать лет тому назад. — Макарий, патриарх антиохийский, прибывший на собор 1666 г., осудивший Никона, — был ранее участником поместного Московского собора 1656 г. и в то время поддержал Никона в его мерах против раскольников.

43

Возвёл очи к образу святителя Филиппа, митрополита московского и всея Руси. <...> Встало перед глазами прошлое как явь: поход за мощами, пришествие в Москву; поставление в патриархи, — Низложение и мученическая смерть митрополита Филиппа остались пятном на памяти Ивана Грозного. Смыть это пятно, от имени светской власти принести покаяние власти церковной в нанесённом ей оскорблении решился царь Алексей Михайлович. В 1652 г. он, по совешании с патриархом Иосифом и всем освящённым собором, решил перенести в Москву мощи св. Филиппа, которые находились в церкви Зосимы и Савватия в Соловецком монастыре. На Соловки было отправлено посольство из духовных и светских лиц во главе с Никоном, бывшим тогда митрополитом новгородским. 9 июля 1652 г. мощи были перевезены в Москву, а 19-го положены в серебряную раку в большом Успенском соборе. Во время этой поездки в Москве умер патриарх Иосиф, и Никон был избран его преемником.

44

...тебе можно бы и потерпеть, последовать Иоанну Милостивому. — Иоанн Милостивый, патриарх александрийский в 610— 619 гг. Потеряв жену и детей, предался аскетической жизни и заботам о бедных и, хотя не был ни монахом, ни клириком, по желанию народа был избран на патриарший престол. Став патриархом, он прежде всего сосчитал всех ниших в Александрии и роздал им всё своё имущество. Он посылал щедрую милостыню к Гробу Господню, давал у себя помощь бедствующим, выкупал пленных. Когда персы, вторгшись в Египет, угрожали Александрии и жители её стали разбегаться, Иоанн отправился в Константинополь ходатайствовать о немедленной присылке войска для защиты города, но на пути, остановившись в своём родном городе Амафунте на острове Кипр, скончался. Причислен к лику святых.

45

В русской Кормчей подобных правил нет... — Кормчая книга — сборник права, древнейший в Русской Православной Церкви. В XIII в. на Руси появился сербский перевод Кормчей книги, получивший большое распространение. В XIV, XV и XVI вв. много раз переписывался — и по инициативе частных лиц, и по распоряжению патриархов — и в списках их существовало разнообразие. Так, существовали Рязанский, Софийский список. Назревала потребность в единой Кормчей. В XVI в. появился новый тип: Сводная кормчая. В середине XVII в. Русская Церковь окончательно перешла к единой Кормчей, напечатанной и официально изданной в 1650 г. по повелению царя Алексея Михайловича и с благословения патриарха Иосифа. В основу её была положена Сербская кормчая, прибавлены и новые статьи. Патриарх Никон также произвёл изменения в Кормчей книге, добавив её сказанием об основании и устройстве Русской Православной Церкви, грамотами об учреждении патриаршества в России и др.

46

«...латиномудрейший мучитель, обидчик, Иеровоам и Осия». — Иеровоам II — последний значительный царь Северного царства Израиль в 787—747 гг. до н.э. Оси́я — пророк, книга которого сохранилась в составе Ветхозаветного канона. Родился в Северном царстве и, вероятно, был священником. Выступление его падает на последние годы правления Иеровоама II. Книга Осии состоит из 14 глав; 1—4 главы охватывают события из времён Иеровоама II; 4—14 — собрание речей пророка, произнесённых по окончании его правления.

47

Поляки будут подбивать царя воевать с Портой. — Порта (Оттоманская Порта, Высокая Порта) — принятое в европейских документах и литературе (в средние века и новое время) название правительства Османской империи, как называлась султанская Турция. Во второй половине XVI в. — середине 70-х гг. XVII в. Османская империя включала помимо собственно Турции весь Балканский полуостров, значительные территории на севере Африки и др. (Распалась после поражения в Первой мировой войне).

48

Давид убил Голиафа ради любви к народу своему... — Давид, второй царь израильский в 1055 — 1015 гг. до н. э. (по 1 Цар.:17). Ещё будучи юношей, победил Голиафа — тяжеловооружённого воина-великана из авангарда филистимлян. Давид убил его камнем из пастушьей пращи, вынул у него меч из ножен и отрубил ему голову. Этой победой Давид снискал себе народную любовь. (Однако по 2 Цар. 21: 19 Голиаф был убит Елхананом).

49

По Кардисскому миру корабли надлежало сжечь, — Кардисский мирный договор 1661 г. между Россией и Швецией был заключён 21 июня в местечке Кардисы около Дерпта (Тарту) и завершил «вечным миром» русско-шведскую войну 1656—1658 гг. Этот договор облегчил продолжение войны с Польшей в 1654—1667 гг. за Украину и Белоруссию, так как шведы обязались не помогать Польше. Русские войска в 1659—1662 гг. потерпели в русско-польской войне ряд поражений; меж тем между Польшей и Швецией был заключён Оливский мир, что создавало затруднительное для России положение. Предложение А. Л. Ордин-Нащокина заключить мир с Польшей и продолжить войну за Ливонию со Швецией было отвергнуто в Москве. Вести же войну одновременно со Швецией и Польшей Россия не могла и вынуждена была поэтому заключить Кардисский мирный договор, по которому Швеции возвращались эстляндские и лифляндские города, отошедшие к России по Валиесарскому перемирию 1658 г.

50

Про Стоглавый собор не забудь! — Собор 1551 г., названный Стоглавым, был созван царём Иваном Грозным ввиду опасности, которая могла возникнуть из-за начавшихся настроений и упадка в религиозно-церковной жизни тогдашней России. Царь предложил собору 69 вопросов, ответы на которые составили сборник постановлений этого собора, в который вошли сто глав, откуда и название сборника — «Стоглав» («Стоглавник»), и самого собора.

51

И Фёдору тяжесть царской шапки пришлось изведать, и покойно уснувшему за столом Ивану... — Фёдор Алексеевич (1661—1682), сын Алексея Михайловича, вступил на престол после смерти отца в 1676 г. четырнадцати лет от роду. Умер бездетным. После его смерти патриарх Иоаким и бояре провозгласили царём десятилетнего Петра, сына Алексея Михайловича от брака с Натальей Нарышкиной. Партия Милославских во главе с царевной Софьей, склонив на свою сторону стрельцов, возбудила бунт против Нарышкиных. Государями объявили обоих царевичей. Таким образом Иван V Алексеевич (1666—1696) вступил на престол вместе с младшим братом Петром с 1682 г. Он был слабый здоровьем и притом почти слепой и участия в делах правления не принимал, хотя назывался царём и его имя во всех грамотах стояло первым.

52

...праведника Василия Мангазейского... — Василий Мангазейский — святой мученик. Благочестивый юноша Василий вызвал ненависть своего развратного хозяина, который оклеветал его перед воеводой из города Мангазея (в 1600 или 1601 г.), обвиняя в краже. Василия пытали, и во время пыток хозяин добил полуживого юношу ударом ключей. Тело убитого бросили в болото, чтобы скрыть преступление. В 1652 г. гроб с нетленными, по преданию, останками Василия всплыл на поверхность.

53

В сии края ушёл отче Ферапонт с преподобным Кириллом. — Ферапонт Белозерский, преподобный, в миру Феодор, из рода дворян Поскочиных, уроженец Волоколамска. Тайно ушёл из родительского дома и постригся в Симонове монастыре. Удалившись в Белозерский край, Ферапонт учредил в 1398 г. общежитие (Ферапонтов Белозерский монастырь), но не согласился принять на себя ни священства, ни игуменства. В 1408 г. князь Андрей Дмитриевич Можайский вызвал к себе Ферапонта и просил принять на себя устроение новой обители, которая и была основана в Лужках, в версте от г. Можайска. Скончался Ферапонт в 1426 г. в глубокой старости. Кирилл Белозерский, преподобный, игумен знаменитого, основанного им Кирилле-Белозерского монастыря. Родился в Москве ок. 1337 г. и при крещении был наречён Козьмой. Принадлежа к высшему московскому классу, он сначала состоял в должности казначея у родственника своего Вельяминова — окольничего князя Дмитрия Донского. В почтенном возрасте ушёл в Симонов монастырь и в 1380 г. был пострижен в иночество под именем Кирилла. Позже стал игуменом этого монастыря, но спустя время сложил с себя этот сан и ушёл в монастырь Рождества, где начал безмолвствовать. Тут однажды он услышал голос: «Кирилл, иди на Белоозеро, и там найдёшь добрый покой». Распахнув окно келии на север, преподобный увидел в стороне Белоозера свет. Преисполненный радости, он поведал о своём видении духовному брату своему Ферапонту, позже ставшему основателем Ферапонтова Белозерского монастыря, и вместе с ним ушёл на Белоозеро. Здесь, на Сиверском озере, в семи вёрстах от реки Шексны, они увидели место, удобное для безмолвия, и в 1397 г. построили небольшую хижину. Кирилл вскоре покинул Ферапонта и выкопал себе неподалёку особую пещеру. Постепенно слава о новой обители распространилась, и его стали навещать многие с просьбой принять их под начало. И вскоре здесь был создан монастырь со строгим уставом, игуменом которого 30 лет пробыл преподобный Кирилл. Он скончался от эпидемии в 1427 г. в возрасте 90 лет.

54

...и еретиком и жидовином старцем Арсеном Греком, — Арсений Грек — справщик богослужебных книг XVII в. Приехал в Москву в 1649 г. вместе с патриархом иерусалимским Паисием. Заподозренный в том, что в бытность свою в Риме, где он учился, он перешёл в католичество, — был сослан в Соловки, но через три года освобождён. В 1652 г. Никон поручил ему исправление богослужебных книг. Потом Арсений Грек основал школу, где ввёл обучение греческому и латинскому языкам, за что снова был обвинён в измене и опять сослан в Соловки. По тем временам он был человеком образованным, однако в нравственном отношении — хитрый грек, не без основания обвинявшийся в неоднократной перемене религии.

55

Соловецкие монахи во время войны со шведами, одиннадцать лет тому назад... — Соловецкий монастырь был важным стратегическим пунктом, из которого исходила защита всего северного Поморья; лишь только где появлялся враг — соловецкие войска бились с ним до прибытия подкрепления из Москвы. В начале XVII в. на соловецких монахов стали смотреть как на единственных защитников Крайнего Севера. Монахи так освоились с военным делом, что в 1637 г. последний соловецкий воевода сдал настоятелю монастыря все письменные дела, крепостные ключи и отбыл в Москву. Во время Ливонско-шведской войны при царе Алексее Михайловиче вся братия в числе 454 человек призвана была к оружию.

56

Не так стрельцы... озаботили братию и Никанора, как сон старца Илариона... Явился Илариону игумен Филипп, дал девять золотых ключей к девяти замкам и повелел: «Затворяй!» Иларион восемь замков замкнул, а девятый ключ в девятом замке у него переломился надвое, и владыка Филипп заплакал. — Этот сон оказался вещим. В 1668 г. началось Соловецкое возмущение: иноки не хотели принимать новопечатных книг и стали отстаивать старую веру. Это повело к осаде монастыря, длившейся 7 лет. Монахи геройски защищали свою обитель, и только предательство монаха Феоктиста, указавшего тайный проход в Соловецкий монастырь, открыло после жестокой сечи его ворота. Восстание было подавлено с невероятной жестокостью в январе 1676 г. Все защитники монастыря, кроме 14 человек, были казнены или разосланы по тюрьмам.

57

...с вашим царским величеством о вольной торговле мы условились в Кардисском и ещё в Плюсском договоре, а с королём польским — в Оливском. — Кардисский договор (см. коммент. № 49). Плюсский договор 1583 г. — договор о перемирии между Россией и Швецией, заключён в 1583 г. на реке Плюссе на три года. Этот договор вместе с Ям-Запольским перемирием 1582 г. завершил 25-летнюю Ливонскую войну 1558—1583 гг. По условиям Плюсского договора, под властью Швеции остались захваченные у России города Ивангород, Ям, Копорье, Корела с их уездами. Россия сохранила лишь узкий выход к морю в устье Невы. Оливский мир 1660 г. — мирный договор между Швецией с одной стороны и Речью Посполитой, Австрией, Бранденбургом — с другой. Подписан при посредничестве Франции 3 мая 1660 г. в Оливском монастыре близ Гданьска. Завершил войну, которая велась Швецией с Польшей с 1655 г. По этому миру польский король Ян II Казимир отказался от претензий на шведскую корону; к Швеции отошли Эстония и большая часть Латвии. Оливский мир поставил русское правительство перед перспективой борьбы с шведско-польской коалицией и вынудил Россию пойти на заключение со Швецией Кардисского мирного договора 1661 г.

Content

Страстотерпцы

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

ПОСЛЕДНЕЕ

ОБ АВТОРЕ

Примечания

Комментарии