Вихри враждебные

Авторы благодарят за помощь и поддержку Макса Д (он же Road Warrior) и Олега Васильевича Ильина

© Александр Михайловский, 2017

© Александр Харников, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Пролог

Отгремели славные морские сражения у Чемульпо, у Порт-Артура и у берегов Формозы. Япония вынуждена была подписать мирный договор, поставивший крест на ее военной экспансии. Император выдал свою дочь за нового русского императора Михаила II. Настало время заняться делами европейскими и навести порядок в самой России. А работы там было невпроворот.

Новому монарху надо было укротить непомерную алчность фабрикантов, которые категорически не желали ничего делать для того, чтобы рабочие на их предприятиях жили по-человечески. Следовало начать экономические реформы – ведь не дело, что одна из богатейших стран мира превращалась в сырьевой придаток более развитых европейских государств. Необходимо было дать отпор заокеанским банкирам, которые из ненависти к России и русским организовывали в империи заговоры, сеяли смуту и ненависть.

Работа, за которую взялся новый император Михаил Александрович, была схожа с одним из подвигов Геракла – когда античный герой вычищал конюшни царя города Элиды Авгия. Но в этом нелегком деле российскому императору помогают его друзья из будущего – те, кто вместе с кораблями эскадры адмирала Ларионова попали в начало XX века. Справятся ли они с этим делом?

Об этом не знал никто – даже люди из будущего. Ведь история изменила свое течение, и все, что произойдет через день, неделю, месяц, год, никто уже не брался предсказать. Но то, что оно будет теперь другим, никто не сомневался.

Часть 1. Революция сверху

18 (5) мая 1904 года. Санкт-Петербург

Петербургские обыватели только-только успели прийти в себя от многотысячной первомайской демонстрации, организованной Собранием фабрично-заводских рабочих, которое вместо респектабельного священника Георгия Гапона неожиданно возглавил беглый ссыльнопоселенец Иосиф Джугашвили. Но прошло всего два дня, и они опять были ошарашены манифестом нового императора о создании Министерства труда и социальной политики, которое – о ужас! – возглавил Владимир Ульянов, еще один радикальный социал-демократ, тоже успевший побывать за решеткой за противоправительственную деятельность.

«Куда катится мир?!» – эта мысль, словно гвоздь, засела в мозгах добропорядочных и законопослушных обывателей. Но было похоже на то, что император Михаил II решил не останавливаться на уже проведенных им реформах и продолжил их, смущая умы подданных. Сегодня был опубликован новый царский манифест, который на этот раз касался высших органов власти Империи.

В манифесте говорилось, что Государственный совет, созданный еще императором Александром I в 1810 году, прекращает свое существование. До окончательного решения вопроса о создании органа, способного кодифицировать законодательство Российской империи в соответствии с задачей быстрого индустриального развития государства, все права и полномочия по законодательной деятельности переходят непосредственно к императору. При этом своих почетных должностей лишались около сотни уважаемых и заслуженных бывших министров и губернаторов, которые после отставки ранее были отправлены в Государственный совет – высший законосовещательный орган Российской империи, получивший за это прозвище «лавка древностей».

Правда, нашлись и такие, кто одобрил прекращение деятельности Государственного совета. Они заявляли, что это учреждение давно уже превратилось в своего рода синекуру для отставных чиновников высшего ранга, которые, в силу возраста и застарелого консерватизма, делали все, чтобы не допустить принятия новых законов или внесения изменений в ранее принятые. То есть, с их точки зрения, устранение Государственного совета позволит молодому императору более решительно и более оперативно проводить дальнейшие реформы и не оглядываться на мнение людей, которые все еще жили по понятиям минувшего XIX века.

Правда, увольнение от должности великого князя Михаила Николаевича, председателя Государственного совета, вызвало некоторое неудовольствие у его сына, великого князя Александра Михайловича. Но, как рассказывали люди, приближенные ко двору, после долгой и трудной беседы между императором и Сандро, последний, в конце концов, согласился с доводами своего старого друга и обещал успокоить отца, объяснив ему всю нужность и важность предпринятой самодержцем реорганизации.

Что касается оставшихся не у дел чиновников департаментов и комитетов Государственного совета, то новый император решил использовать их на других государственных должностях, для чего предложил статс-секретарю Эдуарду Васильевичу Фришу составить справки о деловых качествах всех оставшихся без работы сотрудников. Кроме того, было решено передать часть функций Государственного совета другим министерствам и ведомствам. Это в первую очередь касалось административных и судебных дел.

По закону в число членов Государственного совета входили и министры правительства, поэтому реорганизация коснулась и их. Для того чтобы разъединить несоединимое, было решено увеличить количество министерств и пересмотреть компетенции некоторых из них.

Например, Ветеринарное управление было изъято из ведения Министерства внутренних дел и передано в Министерство земледелия и государственных имуществ, которое, в свою очередь, разделилось на два самостоятельных министерства.

Из Министерства финансов изъяли департамент таможенных сборов с подчиненным ему Отдельным корпусом пограничной стражи. Из департамента создали самостоятельное таможенное управление, а пограничников на правах департамента передали в Главное управление государственной безопасности – новое учреждение, сумевшее в сравнительно короткое время нагнать страху на тех, кто вздумал покуситься на безопасность Российской империи. И это правильно – именно оно должно было контролировать пересечение границ государства, чтобы все кому не лень свободно не шастали через рубежи империи. Граница должна была быть на замке.

Кроме того, из ведения Министерства финансов были изъяты Казначейство, Экспедиция заготовления государственных бумаг и Санкт-Петербургский Монетный двор. Всех их напрямую подчинили императору, как главе государства.

Из Министерства путей сообщения изымалось все, что было связано с внутренними водными коммуникациями, для управления которыми создавалось новое Министерство водного транспорта. Оно должно было заниматься речными портами, каналами и другими гидротехническими сооружениями. Действительно, МПС за глаза и за уши хватало работы, связанной с эксплуатацией железных дорог. А речные коммуникации были всегда на положении бедных родственников.

При этом часть министерств, деятельность которых касалась внешних сношений и обороны, подчинялись непосредственно самодержцу. Остальные же остались в ведении председателя кабинета министров, которым был назначен все тот же Сандро. Таким образом, он стал вторым лицом в империи. Злые языки поговаривали, что это было своего рода отступное, которое новый император предоставил своему приятелю и мужу сестры за отставку его отца от должности председателя Государственного совета. Впрочем, злые языки в России во все времена любили перемывать косточки начальству.

О Военном министерстве и Морском ведомстве в манифесте не говорилось ничего, но это совсем не значило, что реформы не коснутся обитателей «Дома со львами» и «Шпица». Эти ведомства курировал лично новый император, и по их реформированию было принято отдельное решение. Причем, по вполне понятным причинам, оно было не для широкой огласки, так как многие положения нового закона получили грифы «секретно», «совершенно секретно» и «особой важности».

Примерно так же обстояло дело и с Министерством Императорского двора. Новый самодержец решил подсократить как штат этого министерства, так и расходы на содержание непосредственно царской семьи и траты на своих ближайших родственников. Вообще же, по совету Александра Васильевича Тамбовцева, это министерство следовало бы «разжаловать» до Управления делами при императоре. Все, что было связано с императорской фамилией, считалось делом деликатным, а потому реорганизацию Министерства Императорского двора следовало отложить на какое-то время.

А для начала следовало изъять из его ведения Дирекцию Императорских театров и Академию художеств. Для управления этими учреждениями, которые, в общем-то, не имели прямого отношения к делам дворцовым, предполагалось создать новое Министерство культуры. Тот же Александр Васильевич Тамбовцев в приватном разговоре с императором сказал ему, что культурные дела нельзя пускать на самотек, и следует ненавязчиво и деликатно контролировать и направлять эту сферу духовной жизни.

Особое внимание Тамбовцев обратил на новый вид искусства, появившийся совсем недавно – синематограф, или, как называли его пришельцы, кино. Его следовало немедленно взять под государственную опеку. Влияние кино на умы во многом неграмотных или малограмотных жителей Российской империи будет огромным, а посему нельзя отдавать его на откуп, в лучшем случае – коммерсантам, которые будут снимать и показывать в кинотеатрах разную халтуру, а в худшем – врагам государства, которые подобным образом будут вносить смущение в умы людей.

Также было объявлено, что Министерство торговли и промышленности в самое ближайшее время тоже следует разделить на несколько новых министерств. При этом подразумевалось, что для лучшего управления экономикой империи следовало бы создать Госплан – структуру, которая на государственном уровне занялась бы планированием и управлением экономики России. Вопрос о Госплане было решено проработать чуть позднее, когда окончательно будут определены приоритеты развития империи на ближайшие пять – десять лет.

В рамках реформы Министерства торговли было решено создать из числа российских промышленников и предпринимателей Торгово-промышленную Палату. Этот орган, который, формально не являясь государственным, тем не менее помог бы наладить работу частных фабрик и заводов, которая принесла бы максимальную пользу государству, и помочь решению возникших между предпринимателями споров в досудебном порядке. Кроме того, Палата могла бы объединять отечественных производителей с целью дать отпор недобросовестной конкуренции со стороны иностранцев, которые в настоящее время уже завладели ключевыми отраслями российской экономики.

Государственный же контроль империи, по совету все того же Александра Васильевича Тамбовцева, превращался в Счетную палату, которая должна была внимательно отслеживать то, как расходуются государственные средства, и в случае обнаружения неоправданных расходов и хищений передавать сведения об этом в соответствующие учреждения. Поэтому Счетная палата была выведена из состава Комитета министров и подчинена напрямую императору, а ее глава получил право на прямой доклад самодержцу.

А вот что касается Святейшего Синода, то, поскольку он формально не входил в состав правительства, хотя и назывался «Правительствующим», то решение о его реорганизации было решено принять отдельным законом. К тому же император считал, что вопрос сей следовало принять лишь после его приватной беседы с обер-прокурором Синода Константином Петровичем Победоносцевым. И без реформы в руководстве Русской православной церкви забот у императора в ближайшее время должно было быть выше головы.

20 (7) мая 1904 года, полдень.

Санкт-Петербург. Новая Голландия

Константин Петрович Победоносцев, старчески ссутулившись и слегка шаркая ногами, вслед за Михаилом II шел по мощенному брусчаткой тротуару к мостику через Адмиралтейский канал. Только что он приехал с императором на новомодном самобеглом экипаже в Новую Голландию. Именно здесь, среди потемневших от времени краснокирпичных корпусов, как ему казалось, и находился эпицентр той бури, которая обрушилась на Россию. Молодой энергичный император Михаил, сменивший на троне нерешительного и подверженного посторонним влияниям Николая, с первых же дней своего правления показал, что он собирается не только восседать на троне, но и самолично управлять одной пятой частью суши. Победоносцева сие и радовало, и пугало. Радовало потому, что такой монарх, независимый ни от кого, был живым воплощением столь любимого им самодержавного начала, не стесненного в своих действиях никакими препонами. Пугало же то, что под управлением нового капитана российский государственный корабль, совершив резкий поворот, сразу взял курс в открытое море, навстречу надвигающемуся шторму.

Принципы, которые Константин Петрович провозглашал на словах, и не более того, новый император взялся воплощать в жизнь. Еще в своих лекциях по законоведению будущему императору Николаю II, прочитанных им в 1885–1888 годах, Победоносцев писал:

– «Самая идея власти утверждается на праве, и основная идея власти состоит в строгом разграничении добра от зла, и рассуждения между правым и неправым – в правосудии».

– «Государство – не механическое устроение, но живой организм. Свойства организма: сочленение живое, причем члены, связанные вместе началом жизни и духа, действуют согласно, и организм развивается и растет».

– «Государство есть высшее из человеческих учреждений, и подобно тому, как человек живёт для всестороннего и нравственного развития всех своих сих и способностей, и цель государства – всестороннее достижение всех высших целей человеческой природы».

– «Лишь в Европе выражается начало личной свободы в праве (воздавать каждому должное, по праву)… В Риме возникает понятие о лице (persona), коему присвоены определенные права, и выражается цель закона – уравнять права между гражданами».

– «Общие причины ослабления монархического начала – вторжение новых идей».

– «Наша история выработала неограниченную царскую власть, но не выработала ограничивающих её представительных учреждений, хотя известны в истории неоднократные к тому попытки, исходившие не из народа, но из немногочисленной партии – или честолюбцев, или доктринеров».

Только один тезис – о пагубности новых идей – самый основной с точки зрения Победоносцева, вызывал у молодого императора резкое отторжение. И именно какими-то совершенно новыми идеями тот руководствовался, начиная в России масштабные реформы, чуть ли не революцию сверху.

Нет, Константин Петрович не был всю жизнь «тупым консерватором», как его часто называли оппоненты. В молодости Победоносцев грешил либерализмом и даже сотрудничал с Герценом, пописывая в его «Колокол». Однако со временем юный либерализм улетучился, и он стал тем, кем был – консерватором, который считал, что копирование западных ценностей и образа правления – это прямая дорога к революции.

Константину Петровичу было понятно, откуда дует ветер, и он уже не один раз пытался испросить аудиенции у государя, чтобы убедить и вразумить молодого императора не совершать необдуманных поступков. Но каждый раз он получал отказ. То, что поначалу казалось чем-то мелким и не задевающим жизнь большинства российских губерний, сейчас, как мнилось Победоносцеву, грозило перерасти в сметающий все и всех шквал перемен. Единственно, что утешало Константина Петровича, все эти перемены ничуть не копировали столь ненавидимую им западную демократию. Победоносцев считал, что: «При демократическом образе правления правителями становятся ловкие подбиратели голосов, со своими сторонниками, механики, искусно орудующие закулисными пружинами, которые приводят в движение кукол на арене демократических выборов».

И вот, в ответ на очередную просьбу, отправленную государю после опубликования Манифеста о роспуске Госсовета и реформе Кабинета Министров, наконец был получен ответ. В нем говорилось, что император ожидает Константина Петровича в Зимнем дворце за час до полудня.

Но, едва только Победоносцев прибыл на аудиенцию к указанному сроку, как император заявил ему, что их разговор должен продолжиться не здесь, а в стенах Новой Голландии, в присутствии главы ГУГБ, тайного советника Александра Васильевича Тамбовцева. После этих слов Константин Петрович со всей вежливостью был усажен в самобеглый экипаж, и вместе с императором отправился туда, куда он так страстно старался попасть.

Четверть часа спустя,

кабинет главы ГУГБ тайного советника

Александра Васильевича Тамбовцева

– Константин Петрович, – сразу же предупредил император Михаил, – тут все свои, так что прошу вас – давайте обойдемся без пышных титулов и чинов. Не скрою, разговор наш может быть жестким и, возможно, окажется для вас неприятным. Но вы – не последний человек в империи, и объясниться нам необходимо. Так что уж не обессудьте…

– Государь, вам недостаточно просто отправить меня в отставку, – вскинул голову Победоносцев, – и вы решили меня еще унизить и повергнуть в прах старика, который всю свою жизнь отдал служению отечеству?

Император Михаил покачал головой.

– Какая отставка, какое унижение, – сказал он. – Бог с вами, Константин Петрович. А кто тогда работать будет-то? Я ведь помню, что вы всегда отстаивали свое мнение и не боялись ни травли в газетах, ни выстрелов террористов в окна вашего дома. Просто нам с Александром Васильевичем необходимо побеседовать с вами, чтобы вы уяснили суть вопроса. И если вы действительно желаете принести пользу России, то мы обязательно поймем друг друга. Присаживайтесь же, наконец, и давайте поговорим, как умные люди, которые не равнодушны к судьбе Отечества.

– Если так, ваше императорское величество, – сказал немного успокоившийся Победоносцев, усаживаясь в кресло, – то я вас внимательно слушаю.

– Начнем с того, – начал император, – что не обновлявшееся вот уже почти четверть века обветшалое здание Российской империи, несмотря на усиленную «подморозку», трещит по швам. Вот-вот грядет оттепель, и все, что вашими стараниями было законсервировано, начнет трескаться и ломаться, как весенний лед на реке. С другой стороны, все мы признаем правоту ваших слов о том, что Российское государство по самой своей сути есть самодержавная империя, требующая для управления собой сильной и твердой центральной власти. При этом механизм такого управления должен быть живым, соответствующим духу времени и уровню технического прогресса.

– Извините, ваше императорское величество, – перебил царя Победоносцев, – а позвольте вас спросить – при чем тут технический прогресс?

– А при том, – ответил император, – что для того, чтобы не отстать от ведущих мировых стран в военном, научном и промышленном отношении, мы должны немедленно позаботиться о введении не только всеобщего начального, но и среднего образования, как для мужчин, так и для женщин.

– Ваше императорское величество! – воскликнул Победоносцев. – Но ведь для блага народного необходимо, чтобы повсюду, поблизости от него и именно около приходской церкви, была первоначальная школа грамотности, в неразрывной связи с учением Закона Божия и церковного пения, облагораживающего всякую простую душу.

– Душа, – сказал император, – это, конечно, замечательно. Но ведь наших врагов, коим нет числа, облагороженной душой не победить. Вам напомнить, чем техническая отсталость обернулась для Российской империи во время Крымской войны? Ведь малограмотные солдаты не могут освоить сложную военную технику. А ведь там, в Крыму, по сути, шли бои местного значения, и не наблюдалось ничего, подобного тем массовым войнам, которые грянули уже в веке двадцатом. Вспомните англо-бурскую войну и только что закончившуюся войну с Японией. В течение ближайших десяти-пятнадцати лет мы должны догнать обогнавшие нас европейские страны по уровню развития промышленности и земледелия, качеству образования и подготовки армии. И при этом, самое главное, не допустить утери основ существования нашего общества.

Казалось бы, самым простым было бы сделать то, к чему нас призывают некоторые либеральные мыслители – пойти по европейскому пути и позаимствовать все необходимое у Франции, Германии, Британии – кому что больше по вкусу. Но этот путь неверный, так как Россия – не Европа, а русские – не французы, немцы или англичане.

– Полностью с вами согласен, ваше императорское величество, – кивнул Победоносцев, – сходство между Россией и Европой исключительно поверхностное, вызванное предыдущим необдуманным копированием чуждой нам культуры.

– Дело не в копировании, Константин Петрович, – негромко сказал со своего места Тамбовцев, – нет смысла заново изобретать велосипед, если он уже изобретен в Шотландии шестьдесят лет назад. Дело в том, что некоторые энтузиасты в наших краях пытаются кататься на велосипеде по сугробам, хотя лыжи для этого были бы более уместны.

Но не это сейчас является темой нашего разговора, а то, что государство Российское больше не может оставаться в том виде, в каком оно сейчас находится. Кроме крайне слабой промышленности – во многом из-за малограмотности населения и его, прямо скажем, нищеты, – государство страдает еще и оттого, что у нас подгнила опора этого самого государства – дворянство. Из примерно миллиона потомственных дворян служит державе едва ли их десятая часть. Дворянство постепенно выродилось из служивого класса в класс паразитов. Дворянство освобождено от обязательной воинской повинности, оно получает на льготных условиях кредиты, дети дворян имеют исключительное право на поступление в привилегированные высшие учебные заведения.

Можно, конечно, опереться на формирующийся класс буржуазии. Но это будет копирование так нелюбимых вами парламентских институтов, и вообще некоей усредненной европейской модели государства, то есть ту самую езду на велосипеде по сугробам.

– Спасибо, Александр Васильевич, – поблагодарил Михаил, – а теперь я хотел бы продолжить. В такой ситуации, когда форма государства не соответствует его потребностям, уже сталкивались Иван Васильевич Грозный и мой предок Петр Великий. Иван Грозный, чтобы обуздать своеволие бояр и княжат, ввел опричнину. А Петр Великий начал копировать европейские образцы. Нам сейчас не подходит ни то, ни другое. Так что придется выбирать для России свой, третий путь…

Победоносцев задумчиво протер носовым платком свои очки, а потом надел их, заложив дужки за большие оттопыренные уши.

– Ваше императорское величество, – тихо сказал он, – пожалуйста, не надо считать меня старым замшелым ретроградом. Я же вижу, что вы действуете по заранее составленному плану, копируя какой-то еще неизвестный мне образец общественного устройства. И мне очень бы хотелось знать, что это за образец и где вы его нашли.

Кроме того, о происхождении господина Тамбовцева, ставшего вашим главным советником, ходят весьма странные слухи. Самое удивительное заключается в том, что человек, явившийся в Петербург неизвестно откуда, сперва оказывается допущенным в ближайшее окружение вашего покойного брата, а потом, после его смерти, становится вашим главным советником, возглавляя при этом возымевшее огромную власть учреждение, которое некоторые уже называют новым Тайным приказом. Кто он такой, этот таинственный господин Тамбовцев, и чего он хочет от нашей России?

Император и Тамбовцев переглянулись. Что-то подобное в этом разговоре они предполагали. Наступило время окончательно объясниться.

– Константин Петрович, – произнес император, стараясь оставаться спокойным, – ответы на заданные вами вопросы являются величайшей тайной Российской империи. Вы действительно хотите знать то, во что посвящен лишь узкий круг окружающих меня людей?

– Разумеется, хочу, – Победоносцев гордо вскинул голову вверх, – я старый человек, жизнь прожил и готовлюсь к скорой встрече с Всевышним. Мне нечего бояться. Кроме того, мне весьма любопытно – ради чего вы, ваше императорское величество, решили разрушить то, над чем я трудился десятки лет.

– Хорошо, Константин Петрович, – сказал император, – будем считать, что вы приняли мое предложение и согласились с моими условиями. Так вот, произошло нечто такое, что иначе как чудом не назовешь. Одним словом, сидящий сейчас перед вами Александр Васильевич Тамбовцев прибыл в Петербург с Тихого океана с эскадры адмирала Ларионова, о которой вы, надеюсь, уже осведомлены. Сама же эта эскадра Божьим промыслом – больше произошедшее ничем другим не объяснить – перенеслась в Желтое море из далекого две тысячи двенадцатого года от Рождества Христова. И оказалась она неподалеку от Чемульпо, в тот самый момент, когда японская эскадра атаковала в этом порту крейсер «Варяг» и канонерскую лодку «Кореец».

– Да-да, Константин Петрович, – воскликнул император, заметив выпученные от изумления глаза Победоносцева, – господин Тамбовцев и его товарищи – совсем не иностранцы, как вы, наверное, подумали, а, если так можно выразиться, иновременцы. И это не шутка и не вымысел – это чистая правда.

И главной целью их появления была не помощь нашим флоту и армии в разгроме японцев – хотя без них мы эту войну должны были позорно проиграть. Они должны были сообщить нам сведения о том, какие опасности и угрозы ждут Россию в только что начавшемся XX веке. Получив эти сведения, мой несчастный брат Николай тут же начал принимать первые и неотложные меры, но вскоре был убит злодеями, которых науськали на него подлые британцы. После его смерти бремя спасения России легло на мои плечи. И клянусь, что я сделаю для этого все, что в моих силах.

Теперь о ваших многолетних трудах, Константин Петрович, по сохранению самодержавия в России. Моему брату вы не раз говорили, что государство – это живой организм, который должен развиваться и расти. Но в то же время вы прикладывали все усилия для того, чтобы «заморозить» происходящие в стране общественные процессы и остановить их развитие. А остановка, как известно из Гегеля, является одной из форм смерти. Вот и русский государственный механизм от такого обращения вскоре захворал, и через какое-то время он окажется при смерти.

Известный вам господин Ульянов как-то сказал, что революции возникают тогда, когда «низы не хотят жить, как прежде, а верхи не могут хозяйничать и управлять, как прежде». Все эти признаки уже сейчас налицо. В ТОТ РАЗ от отчаяния мой брат пошел на поводу у либералов и завел в России парламент по французскому образцу, что еще больше усугубило ситуацию. Из случившегося не были сделаны надлежащие выводы, буржуазия зарабатывала капиталы, а дворянство будто сорвалось с цепи, проматывая деньги, полученные по закладным на имения.

Гром грянул через десять лет после вашей смерти в разгар тяжелой и изнурительной войны, когда все, что вы так усердно замораживали, вдруг растаяло и превратилось в жидкую грязь. Лишенная опоры Российская империя рассыпалась, словно карточный домик, и началась смута, которую можно сравнить только с Французской революцией, помноженной на Пугачевский бунт. В кровавом хаосе, в который вмешались мировые державы, погибли мой брат вместе со всей семьей, большая часть семейства Романовых, а также миллионы простых людей.

Но после того как отгремят бои, победившие в кровавой сваре радикальные социал-демократы начнут строить на руинах России свою Красную Империю. Наша страна так уж устроена, что на ее территории можно построить только империю и ничто другое. Их государство, опирающееся не на узкий круг дворянства или буржуазии, а на широкую народную поддержку, сумев решить задачи по ликвидации безграмотности и начав массовую индустриализацию, оказалось невероятно стойким и могучим. Уже через двадцать лет своего существования оно сумело практически в одиночку разгромить вторгнувшиеся на территорию России возглавляемые Германией войска объединенной Европы и снова загнать их обратно, туда, откуда они пришли. Война была закончена в Берлине.

Победоносцев сидел в кресле белый, как мел. По его высокому лысому черепу ручьями стекал пот. Его испугало даже не то, что рассказал ему император, но то, как он об этом рассказывал – спокойным голосом, ни разу его не повысив.

– И что же теперь делать, ваше императорское величество? – тихо спросил он.

– Не вдаваясь в подробности, – ответил император, – скажу вам, Константин Петрович, что точного рецепта лечения болезни у меня нет. И в нашей государственной системе, и в той, что была у наших потомков в середине двадцатого века, и в той, что они имели у себя в веке двадцать первом – везде имеются свои достоинства и свои недостатки. Задача, которая стоит передо мной как императором, состоит в том, чтобы без смут, мятежей и массовых казней органично соединить положительные элементы всех трех систем, при этом избавившись от отрицательных.

– М-да, ваше императорское величество, – произнес Победоносцев, – и что же вы собираетесь заимствовать? Мне это, знаете ли, интересно в первую очередь как правоведу.

Император на некоторое время задумался.

– Наверное, – наконец сказал он, – в первую очередь нам как государству необходимо обрести самую широкую поддержку населения, улучшить его материальное положение и одновременно укрепить и реорганизовать правительство, сделав его деятельность более эффективной и ответственной. Не дело ведь, когда ветеринарный департамент находится в МВД, а погранохрана – в Минфине.

Нам требуется иметь четкое представление о деятельности власти на местах не только из отчетов губернаторов, но и из независимых источников. Подлог в отчетах, казнокрадство должны обнаруживаться и беспощадно караться.

В законодательной области требуется четко определить права и обязанности каждого сословия по отношению к государству. Право в Российской империи должно стать справедливым в отношении всех ее подданных.

В связи с этим нам придется что-то решать с дворянством, отменив указы, которые, к сожалению, принял в свое время мой батюшка, освободив дворян от обязательной военной службы и дав им льготы, которых они частично лишились во времена реформ моего деда Александра Второго. Некоторые привилегии необходимо сохранить только за теми из дворян, кто служит Российскому государству или уже отслужил положенное. Все остальные будут иметь как равные права, так и равные обязанности.

Немалых трудов потребуется для того, чтобы реформировать образовательные программы начальных, средних и высших учебных заведений. С одной стороны, они должны давать полноценное образование, а с другой – воспитывать молодежь всех национальностей и вероисповедания в истинно русском народном и патриотическом духе. Образование должно осуществляться по одинаковым программам на всей территории империи от Камчатки до Привислянских губерний, и от Мурмана до Кушки. Только так мы сможем в будущем избежать межнациональных и межрелигиозных распрей.

Все это и многое другое, что не относится к теме нашего сегодняшнего разговора, необходимо проделать в течение десяти лет, да так, чтобы в неприкосновенности сохранились три основы России: самодержавие, православие и народность, чтоб русские люди, поменяв косоворотки, плисовые штаны и смазные сапоги на городские костюмы, остались русскими, а не превратились бы в Иванов, родства не помнящих.

– Спасибо, ваше императорское величество, – сказал Победоносцев, поднимаясь с кресла, – я рад, что ошибся, подумав, что вы – сознательно или бессознательно – ведете Россию к краю пропасти. Над сказанным вами мне надо хорошенько подумать. Но уже сейчас я могу обещать, что не буду препятствовать вашим реформам, и ни одна живая душа не узнает то, что вы мне сейчас рассказали. А теперь позвольте мне откланяться. От всего мною здесь услышанного мне стало что-то нехорошо…

Тамбовцев снял трубку внутреннего телефона и назвал номер.

– Сергей, – произнес он, – тут у нас Константин Петрович Победоносцев. Необходимо доставить его домой. Вези аккуратно, он себя неважно чувствует. Всё. Спасибо.

Император, подойдя к Победоносцеву, пожал ему руку и на прощание сказал:

– Ступайте, Константин Петрович, с Богом. Поправляйтесь. Авто вас уже ждет. А мы тут с Александром Васильевичем еще немного потолкуем.

22 (9) мая 1904 года, полдень. Нью-Йорк.

Кошерный ресторан на Манхеттене

Сегодня Джейкоб Генри Шифф, управляющий банка «Кун, Леб энд Компани», решил отправиться на встречу с человеком, о котором он раньше довольно много слышал, но с которым ему еще не доводилось встречаться лично. А человек этот был довольно известным.

Ведь кто не знает бывшего министра финансов Российской империи, а потом и председателя Комитета министров – Сергея Юльевича Витте? Кроме всего прочего, о нем очень хорошо отзывались те люди, которым Шифф был обязан буквально всем.

Именно семейство Ротшильдов оказало поддержку юному уроженцу Франкфурта-на-Майне, отправившемуся в поисках счастья и больших денег в далекие Североамериканские Соединенные Штаты. Именно Ротшильды свели Шиффа с главой банковского дома Соломоном Леебом, на дочери которого он вскоре женился и стал правой рукой своего тестя.

По просьбе Альберта Соломона Ротшильда, главы клана венских Ротшильдов, Шифф согласился встретиться с человеком, который еще совсем недавно был фактическим правителем России – страны, которую Джейкоб Шифф ненавидел всю свою жизнь. Он ненавидел ее не только за то, что в ней, по его мнению, евреи были ограничены в своих правах. Для давления на власти Российской империи, которую Шифф сравнивал с библейскими фараонами, державшими в рабстве несчастных евреев, он активно использовал свой авторитет и влияние среди американских банкиров, пытаясь перекрыть доступ России к получению внешних займов в САСШ и активно кредитуя Японию – ее главного противника на Тихом океане.

Но ставка на Страну восходящего солнца оказалась ошибочной. Во вспыхнувшей в начале этого года скоротечной войне Япония была наголову разбита, капитулировала и отказалась возвращать выданные ей под эту войну кредиты британских и американских банков. Русские же, победив в этой войне, отказались от стратегического союза с предавшей их Францией. Они выбрали себе других коммерческих партнеров – Германию, получив доступ к практически неограниченным источникам финансирования. Неведомым Шиффу образом в процессе этих перемен премьер-министр Витте, второе лицо в государстве, стал изгоем, который, в случае его появления в России, немедленно будет отправлен в ужасные сибирские рудники, где несчастных каторжан охраняют натасканные на людей белые медведи.

«Но ведь вчерашние враги могут стать сегодня лучшими друзьями, – подумал Шифф, – тем более что Альберт Ротшильд в своем письме охарактеризовал господина Витте как свое доверенное лицо и вполне надежного партнера». К тому же Витте был женат на еврейке Матильде Исааковне Лисаневич, в девичестве Нурок, что, по мнению Шиффа, служило неким хорошим знаком, доказывающим добропорядочность этого человека. Правда, супруга Витте вынуждена была принять православие, чтобы стать своей среди этих русских варваров, но Шифф понимал, что в душе она продолжала оставаться верной дочерью одного из колен Израиля.

Но Джейкоб ненавидел Россию не только из-за тех притеснений, которым его соплеменники подвергались в этой стране. Он помнил и о решении международной Берлинской конференции 1884 года, когда промышленно развитые европейские страны приняли решение: те страны мира, которые сами не могут освоить ресурсы, располагающиеся на их территории, или делают это слишком медленно, должны «открыться миру». А если они не хотят сделать это по доброй воле, то их нужно всеми возможными способами, вплоть до вооруженной силы, принудить к этому.

Одной из таких «недоразвитых» стран, как считал Шифф, была Российская империя. Силой сбить замок с крышки сундука, набитого драгоценностями, а именно таким сундуком, по мнению Джейкоба, и была Россия, считалось делом практически невозможным. Русская армия была сильна, народ любил свою страну, а печальная память о походе Великой армии Наполеона Бонапарта на Москву была еще свежа, несмотря на то что прошло уже почти сто лет. А тут еще новые победы русского оружия, которые только укрепили мнение политиков и военных всего мира о непобедимости России.

Англичане, решившие спасти положение путем убийства русского императора, жестоко просчитались. Последовавший за цареубийством дворцовый переворот закончился неудачей, и, вместо нерешительного Николая, на русский престол взошел его младший брат Михаил, жесткий и решительный патриот, ярый милитарист и к тому же нахватавшийся где-то радикальных социальных идей. События, в настоящее время происходящие в далекой России, настораживали и пугали. Ведь было ясно, что это только начало.

«Но если нельзя силой сбить замок, – думал Шифф, – то можно пойти другим путем – воспользоваться отмычкой. Все неприступные крепости обычно захватывались с помощью предательства. Неужели в России не найти таких предателей, которые помогли бы нам овладеть всеми ее богатствами? Именно Витте и поддерживающие его круги в российской элите и должны были стать такой отмычкой для Ротшильдов и Кунов-Лебов».

Шифф назначил встречу Витте в уютном кошерном ресторане в нижнем Ист-Сайде на Манхеттене. Там у него был отдельный кабинет, где можно было без помех переговорить с нужным человеком и заодно отведать рыбу-фиш, которую прекрасно готовил повар этого ресторана. Мистер Джейкоб любил, когда полезное совмещается с приятным.

Сергей Юльевич Витте оказался по-немецки пунктуален. Он пришел вовремя, минута в минуту. Видимо, вспомнив наставления своей супруги, он вежливо поздоровался с Шиффом, сказав ему «Шолом!», и сел за стол не снимая шляпы.

– Шолом и вам, мистер Витте, – ответил ему Шифф, с интересом посмотрев на своего гостя. Перед ним сидел грузный пожилой человек с седой бородой и усталым лицом. Но время от времени в его глазах вспыхивал огонек, который показывал Шиффу, что, несмотря на все передряги, Витте еще полон внутренней энергии и готов подраться за утерянную им власть.

«Ну что ж, – подумал Шифф, – так оно будет лучше. Если помножить его опыт и знания на мои деньги… Впрочем, как мне сообщили, деньги у него тоже еще есть. Но много денег никогда не бывает. Главное – их правильно вложить».

– Мистер Витте, – произнес Шифф, стараясь, чтобы в его голосе прозвучало участие, – в общих чертах Альберт Ротшильд сообщил мне о том, что происходит сейчас в России. Так же как и он, я готов выразить вам свое сочувствие в связи с гонениями, которые обрушились на вас и ваших друзей в этой варварской стране.

– Да, мистер Шифф, – ответил Витте, хмуро посмотрев на банкира, – для меня стало полной неожиданностью как моя внезапная отставка, так и те гнусные обвинения, которые предъявили мне палачи из какого-то непонятного «Главного управления государственной безопасности». Что это за учреждение такое странное? В бытность мою председателем Комитета министров Российской империи мне никогда не довелось о нем хоть что-либо слышать. А теперь в России об этой организации рассказывают ужасные истории.

Джейкоб Шифф сочувственно покачал головой,

– Мистер Витте, должен сказать вам, что я готов, не задумываясь, отдать миллион долларов тому, кто сможет мне объяснить тайну появления в Тихом океане эскадры адмирала Ларионова, а также все то, что связано с этим ужасным карательным органом, который уже сравнивают со средневековой инквизицией. Кое-какая информация по этим вопросам у меня уже есть, но она настолько невероятна, что мой ум просто отказывается в нее верить. Тут нужно как следует во всем разобраться.

Впрочем, разговор у меня с вами будет не только о ваших злоключениях. Мы с бароном Ротшильдом считаем, что еще не все потеряно. Нужный нам порядок в России можно восстановить. Новый император сумел подавить мятеж аристократов, которые попытались не позволить ему занять русский трон. Думаю, что делать ставку на новый дворцовый переворот не имеет смысла.

– Мистер Шифф, в этом вопросе я полностью с вами согласен, – кивнул Витте. – По имеющейся у меня информации, в дворцовых кругах и среди высших чиновников империи еще есть немало недовольных новым российским императором. Но большинство из них сейчас запугано до смерти и способно лишь на пассивное сопротивление.

Как мне кажется, царь Михаил начал чистку государственного аппарата от нелояльных ему чиновников. И вскоре среди тех, кто в России принимает хоть сколь-нибудь важные решения, не останется ни одного противника нового монарха. Аристократия же оказалась шокирована свирепостью и решительными действиями лично подотчетной императору госбезопасности, и в самое ближайшее время большая ее часть отправится в добровольную эмиграцию, продав свое недвижимое имущество. Меньшая же ее часть или прямо поддерживает императора Михаила, или же будет покорно наблюдать за его реформами, ограничившись лишь их осуждением в узком кругу.

Поэтому необходимо делать ставку на низшие слои общества. Новый русский император довольно умело использовал созданный при моей поддержке «Союз русских заводских и фабричных рабочих». Заменив руководителя этой организации на своего человека, он, с помощью щедрых обещаний, красивых речей и жестов, сумел добиться от петербургских рабочих полного к себе сочувствия. Но рано или поздно эти реформы, как это у нас часто бывает в России, затухнут, и вслед за ними начнутся контрреформы. Народ увидит, что обещания, которые им щедро раздавал царь Михаил, так и останутся обещаниями. И тогда настанет наше время…

– Что вы имеете в виду? – поинтересовался Шифф. – Если речь идет о социалистическом движении в России, то я уже вложил в него немало средств. И у меня есть подходящие фигуры, которые могли бы его возглавить…

– Да, именно о социалистических радикальных группах и идет речь, – ответил Витте. – Надо сделать все, чтобы в России произошла революция, подобная той, которая началась в конце позапрошлого века во Франции. Да, тогда во время якобинского террора и смуты погибли десятки тысяч французов, но общество в целом выиграло. В итоге принятые Наполеоном Бонапартом законы утвердили незыблемость основного принципа любого цивилизованного государства – священного права частной собственности. Управлять государством стали те, кто имеет на это право – люди, чье состояние измеряется суммой с множеством нолей. А для плебса была создана иллюзия того, что именно он является высшей властью. Пусть он участвует в выборах, надрывая глотку агитирует за того или иного депутата. Власть была и будет в руках тех, кто ее заслуживает.

– Я тоже так считаю, – задумчиво произнес Джейкоб Шифф. – В своем письме ко мне Альберт Ротшильд рассказал, что он часто играет в шахматы в венском кафе «Централ» с одним политэмигрантом из России. Молодой человек два года назад бежал из ужасной сибирской ссылки, вынужденный оставить в дикой тайге молодую жену с двумя маленькими девочками. Впрочем, он быстро утешился и женился год назад на одной приятной во всех отношениях даме.

Барон познакомился с этим молодым человеком еще в прошлом году в Базеле, в то время, когда там проходил VI Сионистский конгресс. Зовут этого молодого человека Лейба Бронштейн. Среди своих товарищей по партии он известен как Лев Троцкий. По происхождению он – сын состоятельного еврейского торговца зерном, проживающего где-то на юге России. Вы ничего не слышали раньше об этом человеке?

– Нет, мистер Шифф, мне он неизвестен, – ответил Витте. – А каковы его политические взгляды?

– Как я понял из письма барона Ротшильда, – сказал Джейкоб Шифф, – до недавнего времени он считался членом социал-демократической партии России и сотрудничал с печатным органом этой партии, газетой «Искра». Но сейчас он примкнул к группе Израиля Гельфанда, который успешно сочетает политическую деятельность с бизнесом. И надо сказать, что это получается у него вполне успешно.

Барон Ротшильд пишет, что Бронштейн – неплохой оратор, умеющий зажечь толпу, и талантливый журналист. К тому же он беспринципен и чудовищно честолюбив. Для него главное в жизни – это власть. И добиваться ее он будет любой ценой, не жалея тех, кто поверит его словам и пойдет за ним.

– В таком случае, – задумчиво сказал Витте, – мне кажется, что это именно тот, кто нам нужен. Мы поможем этому молодому человеку отобрать власть над чернью у его бывших соратников. Если ему нужны деньги – мы найдем их для него. Ведь, как я понял, барон готов ссудить этого человека необходимыми суммами для ведения антиправительственной деятельности в России.

– Это так, – ответил Шифф, – деньги мистер Бронштейн получит, причем кредит будет неограниченным. Мы снабдим его не только деньгами, но и оружием, а также обеспечим ему необходимую информационную поддержку. Все газеты мира будут рассказывать о несгибаемом борце с самодержавием «товарище Троцком», который смел, гениален и готов отдать жизнь за счастье всех бедных и голодных на Земле.

– Ну, если это так, то я готов помочь этому господину всеми возможными способами, – с улыбкой произнес Витте. – Было бы желательно лично встретиться с ним для того, чтобы договориться о сотрудничестве и получить определенные гарантии.

– Думаю, что это возможно, – кивнул Джейкоб Шифф, – я сегодня же пошлю телеграмму барону Ротшильду и предложу ему отправить мистера Бронштейна в Нью-Йорк для встречи с нами. Думаю, что он, как умный человек, поймет, о чем с ним будут здесь говорить. Так что в самое ближайшее время мы с ним встретимся здесь.

– А пока, – тут Шифф изобразил на своем лице радушную улыбку, стараясь выглядеть гостеприимным хозяином, – мистер Витте, я хочу предложить вам отведать этот прекрасный чулент – говядину, запеченную с ячменной крупой и фасолью, картофельный цимес и фаршированную щуку. Здесь их очень хорошо готовят…

23 (10) мая 1904 года, 11:15.

Санкт-Петербург. Зимний дворец.

Готическая библиотека

Декан горного отделения Томского технологического института Владимир Афанасьевич Обручев проделал немалый путь из Томска, в котором он проживал с 1901 года, до Санкт-Петербурга. Причиной этого вояжа было доставленное фельдъегерем приглашение на аудиенцию, подписанное императором Михаилом II, с приложенным к нему оплаченным билетом 1-го класса с открытой датой. Между прочим, этот вызов к императору вызвал немалый переполох в широких кругах либерально настроенной томской профессуры. Как же, новый император всего за какой-то месяц с небольшим своего правления сумел снискать себе в широких кругах местной интеллигенции славу: тирана, деспота, солдафона, держиморды и душителя свободы. Коллеги провожали в путь Владимира Афанасьевича с плохо скрытой печалью, словно покойника в последний путь. Не хватало только катафалка и духового оркестра, исполняющего похоронный марш.

Сам же профессор Обручев отнесся к этому приглашению по-философски спокойно. Раз зовут – значит нужен. И не ему, человеку, исходившему в экспедициях нехожеными тропами половину Азии, бояться вызова к высокому начальству.

Быстро собрав немудреный дорожный скарб и попрощавшись с женой и сыновьями, профессор сел в скорый поезд Томск – Москва, отправившись навстречу неизвестности. Неделя пути по железной дороге через половину России с пересадкой в Москве пролетела для Владимира Афанасьевича почти незаметно. Петербург встретил его мелким весенним дождиком, умывшим мостовые, что показалось Обручеву добрым знаком.

Все действительно с самого начала складывалось для него удачно. Профессора на Николаевском вокзале уже ждали. Один из адъютантов нового императора, симпатичный и вежливый молодой человек, штабс-капитан Николай Бесоев пригласил его в автомобиль и довез до гостиницы «Европейская» на углу Невского проспекта и Михайловской улицы. Оставив в номере свой багаж, Обручев, наскоро приведя себя в порядок, в сопровождении штабс-капитана Бесоева сразу же отправился в Зимний дворец к императору. Николай Арсентьевич сказал ему, что у государя к профессору Обручеву имеется весьма неотложное дело.

Дорогой Владимир Афанасьевич незаметно приглядывался к своему спутнику. Он пришел к выводу, что штабс-капитан чин свой выслужил не сидением в канцеляриях, а в бою. Несмотря на свою молодость, он уже был награжден Георгием IV класса и Владимиром с мечами. В тиши канцелярии военного министерства таких наград не заработаешь.

В Зимнем дворце профессор в сопровождении штабс-капитана без лишней суеты и вопросов прошел через все караулы прямиком в Готическую библиотеку, где император Михаил Александрович устроил что-то вроде кабинета. Именно там и состоялась аудиенция.

– Здравствуйте, ваше императорское величество, – произнес неожиданно оробевший профессор, смутившись при виде сидящего за столом и со всех сторон обложенного книгами и справочниками «хозяина земли русской».

Император Михаил, услышав приветствие Обручева, оторвался от чтения и, подняв голову, провел ладонями по лицу, чтобы согнать с него усталость.

– Здравствуйте, Владимир Афанасьевич, – сказал он, – я очень рад вас видеть. Как вы доехали, надеюсь, благополучно?

– Спасибо, ваше императорское величество, – ответил Обручев, – доехал я без приключений, так что грех жаловаться.

– Ну, вот и отлично, – кивнул император, убирая в ящик стола бумаги, над которыми он только что работал, и жестом приглашая профессора присесть на стул.

Потом он посмотрел на штабс-капитана Бесоева:

– Присаживайся и ты, Николай. Твое присутствие не будет здесь лишним…

– А поговорить я хотел бы с вами, Владимир Афанасьевич, – начал свой разговор император, – вот о чем. Речь пойдет об исследовании, нанесении на карту и подготовке к разработке природных богатств Якутской области, самой обширной и самой слабозаселенной территории Российской империи, для чего в настоящее время создается Особое Якутское горно-геологическое управление, начальником которого я хочу назначить вас, Владимир Афанасьевич. Подчиняться вы будете напрямую мне и никому более.

– Ваше величество, – удивленно сказал профессор Обручев, – прошу прощения за любопытство, но какие такие богатства вы хотите разыскать в этом пустынном, холодном и безлюдном краю?

– Вы мне не поверите, Владимир Афанасьевич, – усмехнулся император, – но мы бы и еще сто лет не лезли в этот «всероссийский холодильник», если бы точно не знали, что в недрах Якутии находятся такие богатства, о которых никто и слыхом не слыхивал. Они настолько велики, что с началом их добычи окупятся любые затраты.

Обручев молча слушал императора. С его точки зрения, Михаил вел себя как-то странно. И еще эта загадка с Якутской областью. Ведь, действительно, это самый настоящий всероссийский холодильник, где нет и не может быть ничего, кроме редких лесов, вечной мерзлоты и бескрайней тундры. Но при этом император знает что-то такое, что заставляет его смело говорить о несметных богатствах этого пустынного края.

– Я сумел заинтриговать вас, Владимир Афанасьевич? – с усмешкой спросил император Михаил и, посмотрев на штабс-капитана Бесоева, велел ему: – Николай, дай, пожалуйста, ту карту…

Штабс-капитан встал, подошел к одному из книжных шкафов и взял с полки большую, в несколько раз сложенную карту, которую расстелил на столе перед профессором и императором.

– Не буду больше ходить вокруг да около, – сказал Михаил, – а поясню суть дела. Самое главное богатство Якутии, которое нам следует найти, – это коренные алмазоносные кимберлитовые трубки…

– Кимберлитовые трубки?! – удивленно воскликнул Обручев. – В Якутии?! Но это же нонсенс! Их там нет и не может быть!

– А вот тут вы не правы, Владимир Афанасьевич, – усмехнулся император. – Нам достоверно известны координаты как минимум пяти кимберлитовых трубок, находящихся в самой глухой и малоизученной западной части Якутской области. Кроме самих трубок, поблизости от них, в речных долинах, весьма возможны залежи алмазоносных песков, образовавшихся за много миллионов лет в результате выветривания коренных кимберлитовых пород.

– Интересно, интересно, – удивленно произнес Обручев, склонившись над картой и покачивая головой, – не буду спрашивать, откуда вам, ваше величество, доподлинно известно все это. Но не думаю, что меня вызвали из Томска в Петербург лишь затем, чтобы просто поморочить мне голову. Что ж, алмазы так алмазы. Если там действительно найдутся кимберлитовые трубки, то это будет открытие, которое всколыхнет весь мир. Только вот места, указанные на вашей карте, действительно весьма и весьма труднодоступны…

– Алмазы – это только половина дела, – произнес император, – хотя и самая первоочередная и неотложная его часть. Второй вашей задачей будет разведка и проектирование железнодорожной трассы, способной связать город Якутск с Транссибирской магистралью. Без железной дороги мы будем в тех краях не хозяевами, а лишь гостями. В настоящее время железная дорога в Восточной Сибири доходит только до станции Сретенск. До поселка Сковородино, насколько я понимаю, все проектно-изыскательские работы по будущей ветке Транссибирской магистрали уже произведены. От Сковородино дорога должна повернуть на север и пройти через Тынду, Нерюнгри, Куранах и далее до Якутска. Общая протяженность трассы составит не менее тысячи шестисот верст.

– Простите, ваше величество, – недоуменно спросил Обручев, – а почему именно так, а не иначе?

– Видите ли, Владимир Афанасьевич, – ответил император, – в районе Нерюнгри имеются мощнейшие угольные месторождения, причем лежащие почти у самой поверхности, что делает возможным разработку их простейшим карьерным способом. Как вы понимаете, уголь – это хлеб для нашей промышленности и транспорта. Разработка этого месторождения резко подстегнет развитие всей индустрии Восточной Сибири. Там же рядом, словно нарочно, имеется и месторождение железных руд. Что же касается Куранаха, то в том районе тоже имеются коренные месторождения, только не алмазные, а золотые. Золото для нашей империи также будет совсем не лишним. Так что вы уж постарайтесь…

– Я сделаю все, что в моих силах, ваше величество, – сказал Обручев, – но, по правде говоря, вы меня весьма и весьма заинтриговали. Вы говорите об этих самых месторождениях с такой уверенностью, как будто сами там были и видели их собственными глазами. Но я знаю, что это не так, и сейчас меня терзают смутные сомнения, и есть ощущение, что я прикоснулся к какой-то большой тайне.

– Владимир Афанасьевич, – император пристально посмотрел в глаза профессора, – вы правы, за всеми моими словами кроется огромная тайна. А потому не каждый может быть в нее посвящен. Вы, как я знаю, достойны, чтобы прикоснуться к ней. Только запомните – после этого вы окажетесь навечно связанным обетом молчания, чтобы вольно или невольно не нанести ущерб интересам нашей Отчизны.

С другой стороны, вам откроется много нового, доселе никому не известного. В том числе вы узнаете о научных открытиях, о новых представлениях о геологии и строении нашей планеты. И мы совсем не будем против, если эти знания в научном мире отныне будут связанными с вашим именем. Секретен только источник информации, а не сами знания. Вы это заслужили своими предыдущими трудами на благо нашей державы. Решайтесь.

– Хорошо, ваше величество, – после недолгого раздумья сказал Обручев, – если это поможет развитию науки и пойдет на пользу России и нашему народу, то я согласен на все ваши условия.

– Вот и замечательно, – сказал император, – сейчас вы вместе с Николаем Арсентьевичем проедете в «Новую Голландию», где вас посвятят в суть этой самой великой тайны. После чего вы, на основании полученной вами информации, должны будете составить план изыскательских работ с точным расчетом на ближайший сезон, включая потребность в людях, приборах и необходимом финансировании. Через трое суток я жду вас снова здесь со всеми вашими расчетами. А пока до свидания…

Профессор Обручев вышел из Готической библиотеки навстречу своей судьбе, еще не успев окончательно прийти в себя от обилия информации, обрушившейся на него во время аудиенции с императором. Он даже и не подозревал о том, что ему еще предстоит узнать в самом скором времени…

25 (12) мая 1904. Швейцария. Базель.

Статья в газете швейцарских социал-демократов «Volksrecht» («Народное право»)

Чудовищное предательство, или Как Ленин продал душу коронованному палачу

Итак, свершилось! Человек, который долгие годы был моим другом и соратником, продал свои идеалы революционера и пошел в позорное услужение к царю. Произошло то, что часто бывает с партийными бонзами, – они ради карьеры и высокого жалованья отказываются от борьбы за счастье народа и предают тех, кто им доверял и безропотно под конвоем шел на каторгу, а порой – и на эшафот, где отдавали свои жизни за будущую мировую революцию.

Таким предателем оказался Владимир Ульянов, известный также в кругах российской и международной социал-демократии как «товарищ Ленин». Только теперь он уже никакой не товарищ. Он стал «господином Ульяновым», министром при дворе душителя свободы и коронованного палача императора Михаила II. Нас, истинных революционеров, абсолютно не интересуют причины, по которым этот ренегат оказался в одной компании с погромщиком Плеве и сатрапом и душегубом Дурново. Но факт остается фактом – мы стали свидетелями самого мерзкого зрелища, которое может вызвать только отвращение у подлинных борцов за свободу и справедливость.

В числе негодяев, последовавших вслед за бывшим «товарищем Лениным», оказался и один из представителей социал-демократического движения Грузии, некто Иосиф Джугашвили. Как сообщили мне грузинские товарищи, еще во времена его нахождения в Батуме и Тифлисе, он был уличен ими в сотрудничестве с царской охранкой. Так что его грехопадение вполне закономерно. Он был пригрет главой новой «Тайной канцелярии», новым «Малютой Скуратовым» – господином Тамбовцевым, и стал тем самым козлом-провокатором, который привел доверившихся ему рабочих к порогу Зимнего дворца, где припал губами к хозяйской туфле и выразил свое почтение брату того, кого покарала рука народных героев. И это в то время, когда русские рабочие должны были начать бескомпромиссный штурм устоев самодержавия, и в ходе кровопролитной борьбы с царизмом брать один бастион самодержавия за другим, во имя торжества мировой пролетарской революции! Массы созрели для этого, но в самый решающий момент они оказались преданными своими вождями.

Теперь я вижу, что дело мировой революции в России находится в опасности. Нет прощения и оправдания тем, кто предал идею, за которую шли на казнь народовольцы, отправлялись в Сибирь на каторгу революционеры, подвергались преследованиям полиции те, кто находил в себе силы подать голос против произвола царизма.

Я призываю всех истинных социал-демократов решительно порвать с изменниками и предателями, примкнувшими к господам Ульянову и Джугашвили, и дать им решительный бой. Эти ренегаты стали врагами мировой революции, и с ними необходимо поступить так, как поступают с царскими сатрапами и палачами.

Российскому пролетариату необходимо подняться на борьбу с самодержавием. Надо начать забастовки, в ходе которых экономические требования должны перейти в требования политические. Мускулистая рука рабочего свергнет прогнившее самодержавие и зажженный факел народной свободы понесет по всему миру. Грянет очистительная буря, которая сметет с лица земли все эксплуататорские классы. Народные правительства, созданные в странах, освобожденных от гнета капитала и тирании, протянут друг другу руки, приветствуя своих братьев по классу. Весь мир насилья будет разрушен до основания! Кто был ничем – станет всем!

Начнем же, товарищи, решительный и окончательный штурм насквозь прогнившего самодержавия! Мировая революция победит окончательно и бесповоротно! Вперед, друзья, на бой кровавый, святой и правый!

Александр Парвус,

член Российской социал-демократической партии

27(14) мая 1904 года, вечер.

Санкт-Петербург. Новая Голландия.

Глава ГУГБ Тамбовцев Александр Васильевич

Сегодня я встретился и имел беседу со своим старым знакомым, генералом Ширинкиным. Встретились, посидели, поговорили. О чем? – спросите вы. А о чем еще могут разговаривать двое пожилых мужчин? Конечно, о дамах, как же нам обойтись без этой темы…

Впервые мы заговорили о прекрасном поле еще месяца полтора назад. Все дело заключалось в том, что вместе со мной из Порт-Артура в Питер приехали спецназовцы и технический персонал для обслуживания нашей боевой техники и аппаратуры связи. Все парни в своем большинстве молодые и здоровые, со всеми положенными рефлексами, у которых длительное отсутствие в шаговой доступности женского общества вызывало определенный дискомфорт.

Я прекрасно понимал, что «основной инстинкт» – штука серьезная, но не делать же мне из наших орлов евнухов. В то же время мне бы не хотелось спустить все на тормозах и закрыть глаза на предполагаемые самоволки, дав возможность страждущим от длительного воздержания знакомиться с разного рода девицами легкого поведения. Во-первых, так называемую «медовую ловушку» изобрели уже давно, и подобные случайные связи чреваты утечкой совершенно секретной информации. Во-вторых, существовал очень серьезный риск заражения разными трудноизлечимыми в этом времени нехорошими болезнями. В-третьих, большинство из наших парней с брезгливостью относятся к подобным «потворенным» дамам полусвета, а значит – будут искать себе приключений совершенно в других слоях общества, что тоже чревато.

Евгений Никифорович, с которым я обсудил создавшуюся ситуацию, понимающе покачал головой, похмыкал и пообещал по возможности помочь. Не прошло и месяца, как он сдержал слово, и с недавних пор в штате обслуживающего персонала «Новой Голландии» появилось десятка два новых вольнонаемных сотрудниц – горничные, официантки, работницы на кухне. Все они, как на подбор, были молодыми, симпатичными и бойкими. Они довольно охотно отвечали на ухаживания наших парней, при этом ведя себя достаточно пристойно, а не вульгарно, как обычно ведут себя барышни с Коломны и других злачных мест Петербурга.

Евгений Никифорович заверил меня, что все эти девицы достаточно образованны, прошли тщательнейшую проверку, и среди них нет ни больных, ни неблагонадежных, в плане вербовки их вражескими спецслужбами или революционерами. Впрочем, насчет того, будут ли эти девушки информировать самого Евгения Никифоровича обо всем, происходящем у нас, решительно ничего сказано не было. Но, как бы то ни было, стараниями начальника Дворцовой полиции эта проблема была решена.

Правда, на этот раз я беседовал с генералом Ширинкиным о дамах с, так сказать, производственной точки зрения. Но давайте обо всем по порядку…

Сегодня ко мне в «Новую Голландию» с утра пораньше примчались два наших «вождя» – Ленин и Коба. Оказывается, вчера им на глаза попалась довольно мерзкая статейка, которую тиснул в газете швейцарских социал-демократов Volksrecht некто Александр Львович Парвус – он же Израиль Лазаревич Гельфанд. Статья эта имела длинное и хлесткое название: «Чудовищное предательство, или Как Ленин продал душу коронованному палачу».

К тому моменту, как мы встретились, я уже имел возможность познакомиться с этим пасквилем. В Европе у нас уже были люди, ранее работавшие там по линии заграничной резидентуры Охранного отделения, задачей которых было отслеживать все публикации, касающиеся России, делать вырезки и с первым же курьерским поездом отправлять их в Санкт-Петербург.

Скажу сразу – статья сия была довольно гнусной, полной грязных обвинений в отношении как Ленина, так и Кобы. В ней Парвус клеймил позором и нехорошими словами Ильича за его «предательство идеи мировой революции» и за «пресмыкательство перед кровавым самодержавием». Досталось и нашему Сосо – Гельфанд-Парвус назвал его агентом охранки и «целователем царской туфли». Меня тон и содержание статьи этой «акулы пера» совершенно не удивили. Нечто подобное в нашем времени в большом количестве можно было обнаружить в различных изданиях, принадлежащих к так называемой «свободной прессе», старательно отрабатывающей забугорные гранты.

Я отнесся к этой мерзости совершенно равнодушно. Собака лает – караван идет. Но вот Ленин и Коба, прочитав эту самую статью и не имея нашего иммунитета к печатному дерьму, разозлились не на шутку.

Если Ильич стал картавить больше, чем обычно, и употребил в разговоре несколько специфических выражений из лексикона симбирских извозчиков и волжских бурлаков – сказать честно, подобного я от него не ожидал, то товарищ Коба просто пылал гневом. На полном серьезе он заявил мне о том, что немедленно отправится в Базель, где самолично выпустит кишки этому «маймуно виришвило». Тем более что, как сказал Коба, в Базеле он уже был и с тамошними порядками знаком.

Я попытался успокоить наших товарищей, но они оба еще довольно долго кипели благородным гневом, возмущались и грозили Гельфанду и его сторонникам самыми страшными карами. Дав им выпустить пар, на что понадобилось минут десять, я наконец остановил их словоизвержения, после чего мы вместе стали думать – как нам лучше отреагировать на этот выпад Парвуса, за которым, как нам уже было известно, явственно вырисовывалась фигура куда крупного калибра.

– Мне довелось иметь с ним дело, – задумчиво сказал Ленин, – он сотрудничал с «Искрой». Парвус – умный человек, но абсолютно беспринципный. Он хочет совершить революцию, поднять народ против богатых. Но в то же время сам мечтает при этом разбогатеть. Он не гнушался никакими средствами. Помнится, в 1902 году в Германии Парвус, будучи литературным агентом писателя Горького, обокрал Алексея Максимовича, присвоив деньги, полученные в качестве гонорара.

– Кстати, – добавил я, – в конечном итоге мечта этого мерзавца разбогатеть сбылась. Правда, Парвус к тому времени, как это часто случается с подобного рода деятелями, успел превратиться в полного подонка. Причем подонка весьма циничного. Он так и говорил о себе: «Я – царь Мидас, только наоборот: золото, к которому я прикасаюсь, делается навозом».

– Вы полагаете, что эту статью Парвус написал за деньги? – поинтересовался уже успокоившийся Коба. – Только вот кто ему за это заплатил?

– А тот, кому все происходящее сейчас в России не нравится, – ответил я. – Надеюсь, вам не надо объяснять – кто именно мечтает устроить новую Смуту на Руси и не жалеет для этого ни сил, ни средств.

– Вы имеете в виду господ Ротшильдов? – прохаживаясь по моему кабинету, спросил Ленин. – Думаю, что и в самом деле все обстоит именно так. С агентами этих венских и парижских банкиров Парвус поддерживал весьма тесные и, очевидно, выгодные отношения. Да и близкие к ним американские банкиры тоже давали ему немалые суммы на агитацию за свержение самодержавия в России. Нам в «Искре» от них тоже, гм… – тут Ильич замялся, – ну, одним словом, эти толстосумы денег не жалели.

– По нашей информации, – произнес я, – кроме Ротшильдов, Парвус сотрудничает с американским банкирским домом «Кун, Леб энд компани», а точнее, с его главой, Джейкобом Шиффом. Похоже, что и в этот раз он снова получил от Шиффа солидную сумму для того, чтобы раздуть в России «мировой пожар в крови». Вертелись вокруг этого «гешефтмахера от революции» и другие темные личности.

Но нам сейчас надо установить точно – кто именно начал кампанию по вашей, Владимир Ильич, дискредитации, и обвиняет вас, Иосиф Виссарионович, в связях с охранкой. А установить сие будет возможно лишь тогда, когда Израиль Лазаревич из базельского кафе, где он пьет кофе с круассанами, переберется сюда, в «Новую Голландию», в камеру внутренней тюрьмы, к кружке кипятка с ломтем черного хлеба. Вот тогда-то мы и сможем развязать ему язык.

– Если бы такое случилось, Александр Васильевич, – оживился Ленин, – то это было бы просто архизамечательно! Только как это все сделать? Впрочем, – тут Ильич, видимо, вспомнил свои недавние швейцарские приключения, – мне кажется, что вашим людям – таким, как милейший Николай Арсентьевич, – можно поручить и не такое трудное задание. Я не сомневаюсь, что они справятся с ним блестяще.

– Владимир Ильич, – серьезно сказал я, – вы – единственный из здесь присутствующих, кто лично знает этого прохвоста Парвуса. Скажите, пожалуйста, есть ли у него какие-нибудь слабости? Я имею в виду не только деньги, но и то, на какую наживку его можно было бы поймать?

– Александр Васильевич, – ответил мне Ленин после недолгого размышления, – Парвус – большой любитель разных амурных утех. Чтобы добиться благосклонности какой-нибудь красотки, он готов буквально на всё. Мы ему за это даже не один раз пеняли, но он лишь смеялся, заявляя, что жизнь, дескать, одна, и надо ее прожить в свое удовольствие.

«Гм, – подумал я, – “медовая ловушка”… Правильно говорил один персонаж знаменитого телесериала: “Бабы и водка доведут до цугундера…” Ну что ж, надо будет переговорить с Евгением Никифоровичем Ширинкиным, он найдет подходящую кандидатуру, которая станет наживкой для сластолюбивого Парвуса».

После того разговора с Лениным и Кобой я по телефону договорился о встрече с генералом Ширинкиным. Тот сразу понял, о чем идет речь, и пообещал подобрать мне соответствующую даму с подходящей фигуркой и тем, что мужчины называют шармом, которая гарантированно вскружит голову Израилю Лазаревичу. Причем сделать он это обещал в самое ближайшее время.

Ну, а я стал готовиться к спецоперации. Похоже, что Николаю Арсентьевичу и кое-кому из его орлов предстоит еще одна заграничная командировка…

29 (16) мая 1904 года, 10:05.

Санкт-Петербург. Зимний дворец.

Готическая библиотека

Присутствуют: император Михаил II; начальник ГАУ генерал-майор Белый Василий Федорович; начальник МТК контр-адмирал Григорович Иван Константинович

– Здравствуйте, господа, – сказал император вошедшим в его кабинет военным, – проходите, присаживайтесь, и давайте приступим к деловому разговору. Должен вам сообщить, что положение, при котором армия и флот действуют отдельно сами по себе, без всякого между собой согласования, является недопустимым и должно быть исправлено в самые кратчайшие сроки. Осуществляемое сейчас объединение военного и морского ведомств в единое министерство обороны послужит именно этой задаче. Ввиду отсутствия в настоящее время подходящих кандидатур, обязанности министра обороны я взял на себя. По крайней мере, на ближайшее время, а там будет видно.

– Ваше императорское величество, – поинтересовался генерал Белый, – неужто у нас не нашлось подходящих генералов, пригодных стать министром обороны? И вам, самодержцу, придется взвалить на себя эту ношу?

– Увы, не нашлось, Василий Федорович, – ответил император, – двадцать пять лет мирной жизни привели у нас к тому, что генералов у нас вроде много, а по факту командовать войсками некому. Михаил Иванович Драгомиров, он, конечно, военный гений, но его нелюбовь к скорострельному оружию и военным играм довели нашу армию до того, что наши старшие офицеры и генералы, прошедшие при нем полный курс Николаевской академии Генерального штаба, совершенно не представляют себе, как именно необходимо руководить войсками в условиях современной войны.

Нет у наших генералов и понимания того, какие силы и средства нужны для решения тех или иных боевых задач. Да вы и сами должны бы знать, по Порт-Артурским делам, как у нас обстоят дела с генералами, да и не только с ними. Адмиралы мирного времени оказались тоже не у дел. Таких, как адмиралы Старк и Ухтомский, генералы Стессель, Фок и Смирнов, уже не исправить. Смену им необходимо как можно скорее воспитать из нынешних штаб, и даже обер-офицеров, проявляющих таланты и рвение по службе.

– Ваше императорское величество, – спросил адмирал Григорович, – даже с учетом всего вами сказанного, не совсем понятно, – а так ли необходимо объединять ведомства? Ведь у армии и флота совершенно разные задачи.

– Задачи, Иван Константинович, – ответил император, – может быть, и разные, но и армии и флоту следует помнить одно: их назначение – защищать Россию. Именно это и диктует необходимость взаимодействия между двумя родами войск – сухопутной армией и военно-морским флотом. А то до сих пор у нас получалось, как говорят в народе – кто в лес, кто по дрова. У армии свои планы, у флота свои, а в результате правая рука не ведала, что делает левая. Скажите спасибо адмиралу Ларионову и полковнику Бережному за то, что они фактически выиграли за нас и для нас эту войну с Японией. А то хлебнули бы мы горя с этой нашей флотско-армейской неразберихой.

– Так все же, ваше императорское величество, – спросил генерал Белый, – кто теперь кому подчиняется – армия флоту или флот армии?

– Вы будете подчиняться лично мне, – отчеканил император, – а вот на местах мы будем смотреть, исходя из поставленных задач. Но сейчас главное совсем не это. В первую очередь нам необходимо определить – какие силы и средства будут необходимы для достижения тех или иных целей.

Начнем с полевой армейской артиллерии, где вашим предшественником, великим князем Михаилом Николаевичем, было принято авантюрное, не побоюсь этого слова, решение о приеме на вооружение единой скорострельной пушки трехдюймового калибра, имеющей единый же, на все случаи жизни, шрапнельный боеприпас. Вам уже наверняка известно, что по опыту боев в Корее эта пушка оказалась не способной поражать противника, укрытого даже за самыми простейшими оборонительными сооружениями, и что устаревшая четырехфунтовая пушка, в смысле фугасного действия ее гранат, показала себя выше всяких похвал?

– Мне это известно, ваше императорское величество, – кивнул генерал Белый, – и что из того следует?

– А то, Василий Федорович, – произнес император, доставая из ящика стола расчерченный лист бумаги, – что нашей армии необходимо полевое орудие именно калибром в три с половиной дюйма. Точнее, сперва нам с вами необходимо определиться с единой для армии и флота сеткой калибров и единым стандартом для применяемых боеприпасов. Должна существовать возможность стрелять одним и тем же снарядом и из сухопутных, и из морских орудий.

Да, я знаю, что в сухопутной артиллерии, за исключением крепостной, современные орудия калибра крупнее трех дюймов отсутствуют. На вооружении до сих пор находятся пушки образца 1877 года с совершенно недостаточной на настоящий момент дальностью стрельбы и фугасной мощностью снаряда. Тем проще нам будет воссоздать крупнокалиберную армейскую полевую и осадную артиллерию, основываясь на уже имеющихся на флоте калибрах.

Сетка калибров должна выглядеть следующим образом. Чисто армейский легкий полевой калибр в три с половиной дюйма. Длина ствола – двадцать пять – тридцать калибров. Максимальный угол возвышения – двадцать пять градусов, углы горизонтальной наводки – по тридцать градусов в обе стороны от директрисы. Не удивляйтесь, Василий Федорович, когда будете в «Новой Голландии», поинтересуйтесь у штабс-капитана Бесоева – я предупрежу его, – чтобы он предоставил вам все необходимые материалы. Вы увидите, как все просто и удивительно. Заряжание унитарное. Снаряды: осколочно-фугасная граната, шрапнель, дымовой, бронебойный…

– Ваше императорское величество, – не утерпев, спросил генерал Белый, – а для чего полевой пушке бронебойный снаряд?

– А для того, Василий Федорович, – ответил император, – что уже во время войны англичан с бурами в Южной Африке в боевых действиях стали активно применяться бронированные поезда. Чем наши артиллеристы должны стрелять по таким вот сухопутным броненосцам? Шрапнелью?

– Понятно, – кивнул Белый, занося сказанное императором в свою записную книжку, – и куда только катится этот мир?

– Мир катится к большой войне, – серьезно сказал император, – запомните, господа, что вне зависимости от заключенных союзов и политических комбинаций, в которых участвует Россия, большая война в Европе неизбежна. Нападение на нас Японии было только первым звонком. Дело в том, что к началу XX века вся территория планеты, за исключением только пока еще никому не нужной Антарктиды, полностью поделена между великими державами.

Все дальнейшие приращения подконтрольных территорий теперь возможны лишь за счет передела этих территорий, в том числе и за наш счет. Это в том случае, если мы окажемся слабы в военном и экономическом отношении. Кстати, пока не забыл, Василий Федорович. Причисление пулеметов к легкой скорострельной артиллерии – неверное решение. Пулемет – это оружие непосредственной огневой поддержки пехоты и кавалерии, и в бою он должен находиться в боевых порядках, а не в составе артиллерийских батарей. В связи с этим вашему ведомству поручается разработать для пулеметов легкий разборный полевой станок, вместо использующегося сейчас артиллерийского лафета.

– Сделаем, – кивнул генерал Белый. – Будут ли еще какие-либо указания, ваше императорское величество?

– Объявите среди инженеров конкурс, – сказал император, – народ наш обилен талантами, так что недостатка в проектах не будет. Нам же останется выбрать из них наилучший.

Теперь, господа, давайте вернемся к артиллерии… Следующий калибр – четыре дюйма, общий для флота и армии. Требования к тяжелому полевому орудию аналогичны требованию к легкой пушке калибром три с половиной дюйма. Только длина ствола должна быть уменьшена до двадцати – двадцати пяти калибров, а максимальный угол возвышения увеличен до сорока градусов. В конструкции необходимо предусмотреть возможность как унитарного, так и раздельного заряжания. На флоте орудие данного калибра должно идти на вооружение минно-артиллерийских кораблей третьего ранга, от шестисот до двух тысяч тонн водоизмещением. Длина ствола – пятьдесят – шестьдесят калибров. Максимальный угол возвышения – двадцать пять – шестьдесят градусов. Заряжание только унитарное. Снаряды: осколочно-фугасная граната, шрапнель, дымовой, осветительный, бронебойный…

– Ваше императорское величество, – спросил Григорович, – а как же трехдюймовые противоминные пушки Канэ?

– Пора о них забыть, Иван Константинович, – ответил император, – водоизмещение миноносцев быстро растет, и уже сейчас эти пушки не способны топить корабли с водоизмещением триста пятьдесят – четыреста тонн. Дальше водоизмещение миноносцев будет только увеличиваться.

К примеру, вы же знаете, что «Адмирал Ушаков» в эскадре Ларионова считается миноносцем, хотя своими размерами превосходит все наши крейсера первого ранга. Так что имейте в виду, то, что мы с вами сейчас планируем – это на перспективу. И от наших удачных или не очень удачных решений зависит будущее армии и флота. Трехдюймовки Канэ у нас еще повоюют в другом месте и в другое время. Так что – при перевооружении кораблей на четырех-пятидюймовый противоминный калибр данные орудия должны обязательно быть законсервированы и помещены на длительное хранение.

При этих словах императора адмирал Григорович только пожал плечами. Законсервировать так законсервировать. Ведь явно же государь что-то недоговаривает. Он то ли не доверяет, то ли не хочет, чтобы они отвлекались от текущих задач.

– Далее, – продолжил император, – калибр в пять дюймов. В сухопутном варианте – гаубица с длиной ствола четырнадцать калибров и максимальным углом возвышения шестьдесят градусов. Заряжание в обоих вариантах только раздельное. Набор снарядов аналогичен четырехдюймовому калибру. В морском варианте пушка с длиной ствола пятьдесят калибров и максимальным углом возвышения двадцать пять – шестьдесят градусов. Как и с четырехдюймовой пушкой, необходимо сразу предусматривать возможность стрельбы по воздушным целям. Главный калибр для кораблей второго ранга от двух тысяч до четырех тысяч тонн водоизмещения и противоминно-противовоздушный калибр для кораблей первого ранга.

Записывающий данные в свою записную книжку Григорович поднял голову.

– Ваше императорское величество, – спросил он, – так вы считаете, что аэропланы и дирижабли в обозримом будущем станут настолько опасными, что по ним придется стрелять из четырех-пятидюймовых орудий?

– Я не считаю, Иван Константинович, – ответил император, – я просто в этом уверен. Не пройдет и десяти-пятнадцати лет, как главным врагом корабля станет аэроплан. Техника развивается очень быстро, а крупные корабли должны служить не менее двадцати-тридцати лет. Поэтому такие вещи надо предусматривать заранее. Вам это понятно?

– Так точно, ваше императорское величество, – кивнул Григорович, – понятно.

– Вот и хорошо, Иван Константинович, идем дальше. Калибры шесть и восемь дюймов в сухопутном варианте являются гаубицами, соответственно тяжелой полевой и осадной особой мощности. Длина ствола четырнадцать калибров, максимальный угол возвышения шестьдесят градусов. Заряжание, естественно, раздельное. В морском варианте длина ствола пятьдесят калибров, а максимальный угол возвышения двадцать пять – сорок градусов. Такие орудия должны служить главным калибром для легких крейсеров первого ранга от четырех до восьми тысяч тонн водоизмещения, а также для артиллерийских морских и речных, соответственно, легких и тяжелых канонерских лодок. Калибры десять и двенадцать дюймов сухопутных вариантов не имеют. Морские варианты этих орудий по длине ствола в калибрах и углам возвышения должны быть аналогичны калибрам в шесть и восемь дюймов. На этом с артиллерией пока всё.

Император некоторое время помолчал, потом добавил:

– При проектировании всех видов морских орудий необходимо учитывать то, что они будут устанавливаться не только на кораблях, но и на батареях морских и сухопутных крепостей, а также в бронированных артиллерийских поездах, железнодорожных батареях и тяжелых железнодорожных транспортерах. Вот на этом теперь всё. Вопросы есть?

Генерал Белый и адмирал Григорович, слегка ошарашенные этим разговором, разом закивали.

– Ну, вот и хорошо, – произнес император, – господа, можете быть свободны. А вы, Василий Федорович, все-таки постарайтесь заехать в «Новую Голландию» и увидеться там с штабс-капитаном Бесоевым. Я вам обещаю – там вы узнаете много для себя интересного.

29 (16) мая 1904 года, вечер.

Санкт-Петербург. Новая Голландия

Генерал-майору Белому ну очень не хотелось идти в «Новую Голландию» – в это, как он считал, гнездо жандармов и опричников. Есть, знаете ли, такая традиция у армейских офицеров – не подавать руки жандармам. Но Василий Федорович хорошо понимал, что фортуна, которая вознесла его из начальника артиллерии отдаленной крепости на столичные верха – дама капризная. К тому же поручения императора требуется неукоснительно выполнять, а не обсуждать.

Помимо всего прочего, в голове генерала Белого словно гвоздь засела брошенная самодержцем фраза, «генералов у нас много, а командовать некому». А его, выходит, измерили, взвесили и сочли годным, исходя при этом из каких-то совсем неизвестных ему соображений.

Кстати, одновременное с ним назначение на должность начальника МТК его хорошего знакомого по Порт-Артуру контр-адмирала Григоровича, недавно произведенного в этот чин из капитанов 1-го ранга, тоже говорило о многом. Питерский армейско-флотский бомонд всполошился после этих назначений, почувствовав угрозу расставания с насиженными местечками. Заклевать его они, конечно, не заклюют – не на того напали. А вот гадостей сделать могут немало.

К тому же Василий Федорович всегда делал все, что ему полагалось, серьезно, обстоятельно. Он считал, что ему необходимо соответствовать своему новому назначению и оправдать оказанное ему высочайшее доверие. Кроме того, генерала Белого весьма встревожили слова императора о грядущей большой войне. Военные всегда должны готовиться к войне, но то, как сказал о будущей войне самодержец, он понял, что она будет, в отличие от минувших, пожалуй, пострашней той Отечественной войны с Наполеоном.

Встретили его в «Новой Голландии» на удивление вежливо и, не удивившись его визиту, сверились с какими-то списками, после чего вызвали к воротам уже предупрежденного императором того самого штабс-капитана Бесоева. Увидав вышедшего к нему штабса, генерал Белый вздрогнул. Слишком уж сильно тот смахивал на государя-императора Михаила Александровича. Нет, не внешностью – тут можно сказать, что между ними было мало общего. Похожей у них обоих была гибкая кошачья походка и, если так можно выразиться, повадки. А еще взгляд – такой же пронизывающий и все понимающий. Штабс, которому от силы было двадцать пять – тридцать лет, смотрел на поседевшего на службе генерала, как взрослый мужчина на малого ребенка.

Впрочем, таких офицеров Василий Федорович уже видел в Порт-Артуре, где команда вспомогательного корабля «Алтай» из состава эскадры адмирала Ларионова помогала ремонту подбитых японцами в самом начале войны «Варяга», «Ретвизана» и «Цесаревича». Было видно, что пороху штабс-капитан Бесоев успел понюхать еще там, откуда они все явились.

Василий Федорович, сам во время прошлой русско-турецкой войны участвовавший в штурме Карса, мог свободно отличить боевого офицера от парадного шаркуна. Два ордена: Георгия Победоносца 4-й степени и Святого Владимира 4-й степени с мечами, только подтверждали первое впечатление о штабсе, как о бывалом вояке.

– Здравия желаю, ваше превосходительство, – вежливо, но без подобострастия поприветствовал гостя Бесоев. – Позвольте представиться – штабс-капитан Бесоев Николай Арсентьевич, военная разведка.

– Генерал-майор Белый Василий Федорович, – ответил гость, – назначен государем исполнять обязанности начальника Главного артиллерийского управления. Надеюсь, что вас уже поставили в известность о цели моего визита?

– Разумеется, ваше превосходительство, – ответил Бесоев. – Я попрошу следовать за мной. Двор, пусть даже и этого «богоугодного заведения», все же не совсем подходящее место для серьезного разговора.

Генерал Белый, обведя взглядом окружавшие их древние стены, сложенные из потемневшего от времени красного кирпича, помнившие еще времена императрицы Екатерины Великой, кивнул.

– Согласен, господин штабс-капитан, – сказал он, – я готов проследовать с вами туда, где можно, как вы говорите, поговорить о серьезных вещах. Только государь обещал мне, что вами мне будет сообщено некое откровение. Так что весьма интересно будет вас послушать. И, кстати, скажите, как получилось так, что вы, боевой офицер, и вдруг оказались под сенью, как сами выразились, сего «богоугодного заведения»?

– Ваше превосходительство, – чуть улыбнувшись, сказал Бесоев, – один хорошо знакомый вам человек, портрет которого вы можете лицезреть в любом присутствии, решил устроить все именно так, а не иначе, во избежание излишнего умножения сущностей до окончания полной очистки авгиевых конюшен. Должен напомнить, что, как написано в Книге Экклезиаста: «во многих знаниях многие печали». Впрочем, раз вы сюда пришли, то, значит, и вас не минует ни то и ни другое. Идемте.

Четверть часа спустя, там же.

Новая Голландия,

кабинет штабс-капитана Бесоева

– Вот, ваше превосходительство, – сказал Бесоев, протянув генералу типографский бланк расписки об обязательстве не разглашать ставшую известной ему государственную тайну, – еще раз прочтите вот это и подпишите здесь и здесь. После чего мы будем считать, что со всеми формальностями закончено и с режимом секретности вы ознакомлены. Тогда мы сможем перейти непосредственно к делу. Излишним будет напоминать вам, что все сказанное в этом кабинете предназначено только для вас, все же прочие, включая инженеров подчиненных вам заводов, должны будут получать только конкретные технические указания.

– Это понятно, господин штабс-капитан, – сказал генерал Белый. – Я вас внимательно слушаю. Догадываюсь о том, кто вы такие. Вы пришли из будущего?

Бесоев коротко кивнул, и генерал Белый, довольный тем, что он не ошибся, продолжил:

– Тогда скажите мне – из какого года вы к нам пришли?

– Из две тысячи двенадцатого, ваше превосходительство, – ответил Бесоев, – то есть между нами больше века. За это время в нашем прошлом Россия сумела проиграть русско-японскую войну, пережить малую смуту, на стороне Англии и Франции ввязаться в Первую мировую войну, закончившуюся для России крахом монархии, большой смутой и гражданской войной. После этого наша страна восстала из праха, только под другим именем.

Потом была Вторая мировая война, в ходе которой германские войска сначала дошли до Петербурга, Москвы, Царицына и Новороссийска. Но мы собрались с силами и победили, закончив войну в Берлине, Праге и Вене, став одной из двух мировых сверхдержав. Потом была еще одна, на этот раз, необъявленная война, именуемая «холодной», окончившаяся еще одной смутой с крахом государства и новым его восстановлением.

– Мы проиграли войну японцам? – удивился Белый. – Не могу в это поверить!

– Увы, это так, ваше превосходительство, – сказал Бесов. – Если не верите мне, то можете испросить еще одну аудиенцию у государя и задать этот же вопрос ему. Скажу только, что лично вы своей чести не замарали и имени не опозорили. Скорее, наоборот. Именно потому вы сидите сейчас здесь и беседуете со мной.

Другие же генералы и адмиралы, напротив, словно специально сделали все, чтобы эта война оказалась проигранной. Увы, армия и флот после двадцати пяти лет без войн оказались неготовыми к ведению боевых действий. Вы приглядитесь – кто из ваших коллег в ближайшее время пойдет вверх, а кто совсем исчезнет с горизонта или окажется в дальних гарнизонах. И тогда вам откроется истина.

– Куропаткин? – прямо спросил Белый.

– И не только он, – уклончиво ответил Бесоев. – Впрочем, все это будет не сразу. Наша нынешняя задача как раз и заключается в том, чтобы увести Россию с ее гибельного пути. Отсюда и так удивляющие всех политические решения. Впрочем, нам с вами, как людям военным, в первую очередь надо думать о боеспособности армии. Ведь сила права заключается в праве силы, а посему давайте поговорим о том, что касается лично вас.

– Хорошо, – сказал генерал Белый, – я вас внимательно слушаю…

– Господин генерал, – сказал штабс-капитан Бесоев, – я полагаю, что вы хотите узнать – почему же было принято решение отказаться от полевых орудий трехдюймового калибра?

– И да, и нет, – ответил Белый, – с одной стороны, государь уже упомянул о недостаточном фугасном действии трехдюймового снаряда. С другой стороны, я хотел услышать об этом подробнее, от боевого офицера, пусть даже и не артиллериста.

– Тогда все по порядку, – Бесоев приготовился прочитать небольшую лекцию заслуженному генералу. – Недостаточная мощь фугасного снаряда действительно имеет место. В принципе, не зря же основным и единственным снарядом к трехдюймовке была выбрана шрапнель, годная исключительно для поражения противника, расположенного на открытой местности. Но умирать никто не хочет, и солдаты на поле боя под огнем начнут окапываться. Как только войска зароются в землю, так сразу возникнет так называемый позиционный тупик, выйти из которого возможно исключительно с помощью массированного обстрела тяжелой артиллерией, ведущей огонь с закрытых позиций.

– И все это из-за шрапнели? – удивленно спросил Белый.

– Не только из-за нее, – ответил Бесоев, – главным убийцей в будущей войне станет пулемет, ну и магазинные винтовки тоже скажут свое веское слово.

– О пулеметах мне государь тоже говорил, – задумчиво проговорил Белый, – а что, эта машина мистера Максима действительно так страшна для пехоты?

– Пулеметы станут кошмаром для пехотинцев, ваше превосходительство, – ответил Бесоев, – несколько грамотно расположенных, пристрелянных и тщательно замаскированных пулеметов могут остановить наступление целого полка. И не только остановить… Как вам такая картина из реалий случившейся в нашем прошлом. Первая мировая война, утром перед наступлением свежий полк полного штата в две тысячи штыков идет в бой. Вечером из его остатков делают сводную роту, которую отводят в тыл. И это все пулеметы, которые скоро будут приняты на вооружение всех армий. Солдаты всех армий мира будут тысячами погибать под их огнем, а упомянутый вами мистер Хайрем Максим станет подсчитывать прибыли.

– Действительно ужасно, – покачал головой Белый, – но только при чем тут артиллерия?

– А при том, ваше превосходительство, – ответил Бесоев, – что пока только артиллерия способна бороться с этой напастью. Для решения этой задачи нашей армии и нужна относительно легкая, маневренная и в то же время дальнобойная полевая пушка, обладающая мощным фугасным снарядом, способным разрушать полевые фортификационные сооружения противника и уничтожать вражеские пулеметы, являющиеся основой обороны. Полевая артиллерия должна быть приближенной к пехоте, стать как бы ее «длинной рукой» в обороне и верным помощником в наступлении.

Штабс-капитан достал из стола несколько листов бумаги с эскизами и фотографиями.

– Вот смотрите, – сказал он, – это лучшие трехдюймовые пушки сороковых годов этого века. Германская легкая пехотная пушка le.I.G.18 образца 1927 года и русская полковая пушка ЗиС-3 образца 1942 года…

– Погодите, господин штабс-капитан, – немного растерянно сказал генерал Белый, – но ведь вы же сами сказали, что нашей армии необходимо переходить на трех с половиной дюймовые орудия. А сами показываете мне трехдюймовые пушки…

– Да, это так, – кивнул Бесоев, – но лишь потому, что полевые пушки калибра 85 миллиметров, то есть три и тридцать пять десятых дюйма, начали разрабатываться для нашей армии только в середине сороковых годов, когда недостаточная мощь трехдюймовки стала настолько очевидной, что армии потребовались более мощные орудия. Если во время Первой мировой войны трехдюймовка была еще на что-то способна, то к тридцатым-сороковым годам уже стало понятно, что нужно новое, куда более мощное орудие.

Но никто ничего принципиально менять не стал. Просто имеющуюся конструкцию довели до совершенства. А причиной всему был принятый в ваше, а теперь уже и в наше тоже время, тот самый неудачный трехдюймовый стандарт, под который уже выпущено большое количество боеприпасов. Ведь артиллерия – это не только сами орудия, но и огромное количество снарядов, которые хранятся на складах на случай войны. Устаревшие пушки легко отправить в переплавку и изготовить вместо них новые. Но что вы будете делать со складами мобилизационного резерва, битком забитыми снарядными ящиками с уже ненужными унитарами?

Генерал Белый задумался, а потом спросил:

– Так, значит, именно вы предложили государю-императору, пока еще не поздно, переиграть партию с основным калибром полевой артиллерии?

– Именно так, – ответил Бесоев, – пока не поздно. Ведь, по сути, ни одна из существующих сейчас европейских армий еще ни разу не участвовала в конфликте высокой интенсивности с применением разработанного в последнее время нового вооружения. В головах армейских генералов пока еще живет иллюзия, что будущая война будет маневренной и относительно скоротечной, вроде случившихся двадцать пять – тридцать лет назад франко-прусской или русско-турецкой. Согласитесь же, что новое, иное по качеству вооружение должно создавать и новую тактику. А вот к этой новой тактике ведения боевых действий еще никто не готов.

– Говоря, что никто не готов, – сказал генерал Белый, – вы имеете в виду, что никто, кроме вас?

– Именно это я и имею в виду, – кивнул Бесоев, – сухопутная кампания в Корее была скоротечной и удаленной от основных театров будущей войны, а превосходство в силах был настолько очевидным, что вряд ли кто смог хоть что-нибудь понять.

– Понятно, – кивнул Белый и придвинул к себе чертежи и фотографии, которые показал ему Бесоев. Эти бумаги с самого начала весьма заинтриговали генерала, но, как воспитанный человек, он постарался скрыть свой интерес к ним. Если с легкой германской пушкой все было понятно, и необычными были только небольшой размер орудия и короткий ствол с большим углом возвышения, то русское полевое орудие образца сорок второго года выглядело непривычно и, можно сказать, просто фантастично. В принципе, главные особенности конструкции были понятны генералу даже и без дополнительных пояснений – ведь он полжизни отдал артиллерии. Раздвижные станины и небольшие металлические колеса с каучуковыми шинами позволяли иметь большие углы горизонтального и вертикального наведения, чем на обычной трехдюймовке. Причем гораздо большие. По вертикали в два раза, а по горизонтали так аж в двадцать раз. А это и большая дальность, и возможность обстреливать разнесенные цели, не меняя положения самого орудия. Соответственно, и боевые возможности возрастали тоже значительно. Напрашивался только один вопрос. Его генерал и задал штабс-капитану Бесоеву.

– Скажите, а наши заводы смогут производить такое сложное в техническом отношении орудие?

– Полагаю, что да, ваше превосходительство, – ответил Бесоев, – прежде чем давать вам советы, мы это проверили. Первая модель, разумеется, может быть своего рода гибридом новых и привычных вам конструкций. Но раздвижные станины и указанные здесь углы вертикального и горизонтального наведения она должна обязательно иметь. И вот что должно появиться в итоге, лет этак через двадцать. Это 85-миллиметровая пушка Д-44, образца 1944 года.

Сказав это, Бесоев положил на стол перед генералом еще один эскиз и несколько фотографий. Вот это была пушка! Своим длинным, как у морских орудий, стволом с набалдашником дульного тормоза и скошенным низким щитом, она была похожа на присевшего и изготовившегося к броску хищника. С точки зрения артиллериста и исходя из своих характеристик, такое орудие показалось генералу Белому вершиной эволюции полевых орудий.

– Отлично, господин штабс-капитан, – сказал он Бесоеву, – основную идею единого боеприпаса и постоянно совершенствующихся полевых орудий я понял. А что с орудиями калибра крупнее трех с половиной дюймов?

– Принцип, ваше превосходительство, тот же самый, что и с трех с половиной дюймовыми пушками, – Бесоев достал еще несколько бумаг, – лафет с раздвижными станинами, большой угол вертикального наведения, дульный тормоз и прочие прелести. Новые крупнокалиберные орудия стоило бы поставить сперва для вооружения крепостной артиллерии. Тяжелые пушки, которые составляют основу крепостной артиллерии, в настоящий момент имеют совершенно недостаточную дальность стрельбы. В ходе Первой мировой войны осадные орудия противника могли безнаказанно расстреливать русские крепости с недосягаемой для нашей артиллерии дистанции.

– Ну, допустим, эту проблему, – сказал Белый, – можно решить за счет использования в крепостной артиллерии тяжелых морских орудий…

– Можно, ваше превосходительство, – кивнул Бесоев, – только, опять же, стоит помнить о едином стандарте боеприпасов для морской, крепостной и тяжелой полевой артиллерии. Что же касается орудий калибром до шести дюймов включительно, то количество стволов одного и того же калибра, состоящих на вооружении армии, примерно на порядок превзойдет совокупные потребности флота и крепостей. Ну, а все остальное вы уже знаете.

– Очень хорошо, – генерал Белый сложил бумаги в аккуратную стопку. – А теперь, ради чистого любопытства, скажите мне, господин штабс-капитан, если это, конечно, не секрет, а как обстоят дела с полевой артиллерией в ваше время?

– Конечно, не секрет, ваше превосходительство, – с улыбкой ответил Бесоев, – ваш калибр в сорок восемь линий считается у нас легким, а калибр в шесть дюймов – тяжелым. Правда, при этом существуют и восьмидюймовые гаубицы особой мощности, забрасывающие шестипудовые снаряды на сорок пять верст…

Немного помолчав, штабс-капитан добавил:

– Один наш знаменитый военачальник, который сейчас еще пешком под стол ходит, говорил, что при двухстах таких орудиях на версту фронта о противнике не докладывают. Докладывают о продвижении и запрашивают новые задачи. Впрочем, это дело несколько отдаленного будущего, до которого нынешней русской армии еще расти и расти.

– Очень интересный был разговор, господин штабс-капитан, – сказал Белый, поднимаясь со стула. – Но мне пора, да и у вас, наверное, есть неотложные дела…

– Погодите, ваше превосходительство, – Бесоев протянул генералу пару тоненьких брошюр, – вот, прочтите на досуге. Это не совсем артиллерия в принятом сейчас смысле слова. Но заниматься этим придется, скорее всего, именно вашему ведомству.

– Миномет калибром 82 миллиметра, конструкция и наставление по боевому применению, – прочел вслух Белый и спросил: – Что это, господин штабс-капитан?

– Оружие непосредственной поддержки пехоты, – ответил Бесоев. – Кстати, впервые изобретено как раз в Порт-Артуре хорошо известным вам капитаном Гобято. Если что-то будет непонятно – обращайтесь, поможем, чем сможем. А сейчас, поскольку уже поздно, позвольте вызвать вам авто?

– Благодарю вас, штабс-капитан, – Белый пожал Бесоеву руку, – и всего вам доброго.

– Честь имею, ваше превосходительство, – ответил Бесоев, – и вам всего доброго. Позвольте мне проводить вас…

30 (17) мая 1904 года, вечер.

Санкт-Петербург. Новая Голландия.

Глава ГУГБ, тайный советник

Тамбовцев Александр Васильевич

Ну, все – хватит нашему бравому штабс-капитану учить уму-разуму генералов. Пора уже ему, наконец, заняться своими прямыми обязанностями. Поработать, так сказать, бойцом невидимого фронта. Еще вчера я вызвал Николая Арсентьевича к себе и сообщил, что в самое ближайшее время ждет его дорога дальняя, неожиданные знакомства и большие хлопоты. Тот почесал затылок и сказал, что готов, как пионер, ехать туда, куда его пошлет Родина и начальство. А вот уже сегодня я собрал у себя в «Новой Голландии» всю команду наших «джеймсов бондов», для того, чтобы провести инструктаж.

Кроме штабс-капитана Бесоева из наших старых знакомых на инструктаже присутствовал ротмистр Познанский. Да, Михаила Игнатьевича на самом деле ожидает непростое испытание, поскольку на этот раз он будет работать за границей, то есть не совсем по своему профилю. Но мы смело можем на него положиться, потому что он уже проверен в деле.

Кстати, после меня инструктировать наших «засланцев» будет ротмистр Владимир Николаевич Лавров, однокашник Михаила Игнатьевича по 2-му Константиновскому военному училищу. Он тоже служил в Отдельном корпусе жандармов, но в июне 1903 года его откомандировали в распоряжение начальника Главного штаба Русской армии для весьма деликатного дела. Ротмистр Лавров был назначен руководителем вновь созданного Разведочного отделения Главного штаба, то есть военной контрразведки.

Присутствие Владимира Николаевича было в данном случае не случайным. Дело в том, что для поездки в Базель было решено обойтись без помощи зарубежной агентуры Департамента полиции. Уж больно народ в этом департаменте был склизкий, не вызывающий доверия. Достаточно вспомнить Лопухина и прочих, как говорили у нас, «оборотней в погонах».

А посему для оказания практической помощи команде Бесоева было решено привлечь силы военной разведки и контрразведки. Наш военный агент в Швейцарии генерал-лейтенант Григорий Александрович Розен уже получил предписание, в котором требовалось оказывать нашим людям полное содействие.

Кроме штабс-капитана и двух ротмистров в комнате сидел еще один участник будущей экспедиции за скальпом господина Парвуса. Точнее – участница. Ее в «Новую Голландию» привел генерал Ширинкин.

Скажу сразу – увидев Наталью Вадимовну – так представил мне ее генерал, – я испытал чувства, о которых, как мне казалось, я уже давно забыл. Натали было чуть больше двадцати лет. Внешне она была совершенно не похожа на одну из секс-бомб из XXI века – насиликоненных до неприличия, накрашенных и невообразимо тупых.

Было в ней то, что заставляет при взгляде у мужиков гулко биться сердце и испытывать напряжение в некоторых частях тела. Такая прелестница должна поразить Израиля Лазаревича Гельфанда прямо в сердце и ниже. А нам только это и надо. Как говорилось в одной гайдаевской кинокомедии: «Остальное – дело техники».

Немного побеседовав с Натали, я сделал вывод, что она не только красавица, но еще и большая умница. С разрешения полковника Антоновой я познакомил ее с тайной нашего появления в этом мире. Натали восприняла информацию о том, что ей доведется участвовать в тайной операции совместно с пришельцами из будущего, на удивление спокойно. Вполне вероятно, впрочем, что ей уже успел обо всем рассказать милейший Евгений Никифорович. А может, и не рассказал, и все дело в том, что Натали просто умеет держать свои эмоции под контролем.

Накануне мы с генералом Ширинкиным продумали легенду, под прикрытием которой группа Бесоева должна была отправиться в Базель. Бесоев должен был стать осетинским князем из свиты главноначальствующего Кавказской администрации князя Григория Сергеевича Голицына. Гордым, богатым и глупым. По легенде, Познанский, который в этой поездке будет его закадычным приятелем, станет изображать богатого помещика из Малороссии. Ну, а Натали выступит в амплуа содержанки Бесоева из «титулованных», которую горячий кавказский мужчина решил вывезти в Европу, чтобы показать ей всю широту души настоящего горского князя. Естественно, при знатной даме, как это и полагается, будет и служанка – одна из тех девиц, которых порекомендовал нам Евгений Никифорович, и которые успешно помогали нашим ребятам бороться с одиночеством.

В качестве силового прикрытия вместе с этим «квартетом» в Базель отправятся два спецназовца из нашего эскорта, которые будут изображать провинциальных дворянчиков, набившихся в компанию к князю, достаточно богатых, чтобы выбраться за рубеж, и слишком бедных, чтобы предаться там безудержному разгулу. Инструктаж с «группой поддержки» проведет лично Коля Бесоев, сообщив им о предстоящем зарубежном турне ровно столько, сколько он сочтет необходимым.

А вот с ведущими актерами будущей трагикомедии я решил побеседовать лично. Основное их задание – отловить господина-товарища Парвуса и в полной целости и сохранности переправить его в Петербург, где по нему давно уже рыдают нары в тюрьме ГУГБ. Ну, а если под руку случайно подвернется еще и Лейба Бронштейн, то следует выписать билет в «Новую Голландию» и ему. А не получится, то… Если мне память не изменяет, в Швейцарии, где уже достаточно развит альпинизм, можно легко раздобыть подходящий для этого дела ледоруб.

В Швейцарию группа Бесоева должна была попасть через Германию. Мои немецкие коллеги обещали оказать им полное содействие. Впрочем, ни о количестве участников этого путешествия, ни о его целях германским коллегам не сообщалось. Ни к чему им знать то, чего пока знать никому не следует. Немцы все же, по всей видимости, о чем-то уже догадываются, но палки в колеса, скорее всего, ставить нам не будут. Не в их это интересах.

Дело в том, что господин Парвус был и для них изрядным геморроем. В свое время они уже высылали его из страны, как «нежелательного иностранца». К тому же он ухитрился в пух и прах рассориться с законопослушной и достаточно обуржуазившейся немецкой социал-демократией, которая совсем не желала иметь дело с человеком, страстно мечтавшим «разжечь мировой пожар перманентной революции». Ведь именно он был творцом этой теории, а его прилежный ученик Лев Давидович Троцкий впоследствии лишь довел ее до полного совершенства.

На пассажирском пароходе группа Бесоева должна была из Петербурга отправиться в Гамбург. Оттуда на поезде вся компания направится в Базель. Вот там им надо будет держать ухо востро. Если социал-демократы – приятели Парвуса – больше болтали, чем действовали, то злые как черти члены эсеровской боевки были готовы разорвать на части всех, кто отловил их «гениального шефа» – Евно Азефа и практически разгромил саму организацию. Эсеры жаждали крови. А убивать они умели. Наши ребята, впрочем, тоже не овечки, да и ротмистр Познанский за это время тоже кое-чему научился.

В Базеле Бесоев и Натали, Познанский и «примкнувшая к ним» группа поддержки должны будут посещать различные злачные заведения, в которых обычно кутит Парвус. Я готов биться об заклад, что увидев Натали, этот бабник не сможет устоять перед ее чарами и начнет добиваться благосклонности такой эффектной женщины. Помучив его как следует, наша агентесса в конце концов «не устоит» перед его напором и пригласит любвеобильного Израиля Лазаревича в номер отеля, в котором она остановилась.

А там его уже будут ждать «трое из ларца одинаковых с лица». Один укол специальным препаратом, и злодей станет послушным аки ягненок. Из Базеля наша команда должна эвакуироваться тем же способом, каким Бесоев в компании Кобы, Ирины, Ленина и Крупской покидали его в прошлый раз. Тем более что Николай Арсентьевич один раз уже натоптал дорожку, и дополнительный инструктаж ему не понадобится.

Если же в это время в Базеле окажется и будущий «демон революции», то Бесоеву со товарищи следует навестить и его, тем же способом предложив прокатиться прямо до Питера. В случае, если все пройдет удачно, ребята прихватят Троцкого с собой, ну а если нет, то досрочно проведут операцию «Утка-2». Извините нас, компанеро Меркадер, Героем Советского Союза вам уже не быть…

Часа полтора мы обсуждали все варианты проведения акции. Наконец, проработав все нюансы, я дал отмашку, и Николай Арсентьевич перевел всю свою команду на казарменное положение. Времени у них было мало – Парвус и его подельники развили бешеную деятельность, поэтому, чем быстрее мы прекратим это бурление дерьма – тем лучше будет для России…

31 (18) мая 1904 года, утро.

Французская колония Мадагаскар.

Порт Таматаве (Туамасина).

Генерал-губернатор Мадагаскара,

дивизионный генерал Жозеф Симон Галлиени

Известие о том, что на рейде Таматаве бросила якорь объединенная русско-германская эскадра под командованием вице-адмирала Ларионова, поступившее по телеграфу прошлым вечером, заставило меня срочно бросить все дела, покинуть свою резиденцию в столице острова Антананариву, сесть в поезд и немедленно выехать в Таматаве. Любимая Франция в последнее время оказалась в весьма опасном положении. Еще предыдущий русский император расторг русско-французский союз, взбешенный отказом Франции исполнить свои союзнические обязательства и закулисными англо-французскими переговорами в Лондоне.

При этом вторая причина была значительно важнее первой. Ни для кого не секрет, что когда Александр III, отец прошлого и нынешнего императоров России, пошел на заключение этого, противоестественного с его точки зрения союзного договора с республиканской Францией, основным врагом России он видел Британию, Британию и только Британию. Только в том случае, если новый союз будет иметь прямую антианглийскую направленность, русские монархи соглашались защитить Париж от грозящей ему тевтонской ярости.

Вступив в тайные переговоры с Лондоном, эти штатские обормоты с Ке-д'Орсе поставили Францию в положение неверной жены, пойманной супругом прямо на месте преступления в крайне недвусмысленной позе. Когда все это выяснилось, разразился ужасающий скандал. Император Николай в ярости сменил министра иностранных дел, а Франции было объявлено о заключении нового, на этот раз уже русско-германского союза. Император Николай был убит русскими террористами, не успев завершить начатого. Но дело его живет. Континентальный Альянс – союз двух самых могущественных монархий в мире, был создан его братом Михаилом и прошел проверку в морском сражении с англичанами у Формозы. Никто теперь не знает, что будет с моей милой Францией, по милости политиканов оказавшейся один на один с жаждущими повторения своего триумфа германцами. Я вспомнил катастрофу под Седаном, где мне, тогда еще совсем молодому сублейтенанту морской пехоты, довелось изведать позор поражения и прусский плен. И мне ужасно не хотелось, чтобы этот кошмар когда-нибудь повторился.

Выйдя на набережную, я внимательно осмотрел гладкую, как стекло, темно-синюю гладь внутреннего рейда. Чуть в отдалении Индийский океан с тяжким рокотом уже привычно для меня бил волнами в прикрывающий бухту коралловый риф. Бессильная ярость морской стихии обычно завораживала, но сейчас внимание мое внимание привлекала совсем не она, а заполнившие бухту корабли под иностранными флагами.

Легкие крейсера германцев и угрюмо дымящие громады двух русских броненосцев были похожи на такие же французские, только, пожалуй, выглядели более приземистыми, без мачт, похожих на китайские пагоды. Но остальные корабли выглядели, как пришельцы из совсем другого мира.

Особенно странно выглядел огромный, превышающий по размерам когда-либо виденные мною корабли, с огромной плоской палубой и задорно вздернутым кверху носом. Неожиданно раздался гром, хотя на небе не было ни облачка. С палубы левиафана, со свистом и ревом рассекая воздух, в небо взмыл стремительный стреловидный аппарат, совершенно не похожий на ажурное сооружение братьев Райт.

Вот она, та самая эскадра, которая словно стадо буйволов, сметающая все на своем пути, так легко сокрушила стабильность нашего прежнего, такого тихого и уютного мира, и повернувшая ход истории по какому-то своему, не понятному пока никому пути. И, кроме всего прочего, судя по поднятому над одним из этих странных кораблей флагу – Андреевский и Георгиевский кресты на красном полотнище с двуглавым орлом в желтом круге и с двумя косицами – на его борту находилась одна из особ, принадлежащих к правящему дому. Вздохнув и мысленно и помянув Пресвятую Деву Марию, я приказал готовить разъездной катер. Придется ехать и самому лично разговаривать с этими русскими варварами, которым привалило такое незаслуженное счастье. А пока надо распорядиться разрешить им покупать в порту все, что они ни попросят.

Час спустя,

гвардейский ракетный крейсер «Москва»

Встречали генерал-губернатора на крейсере «Москва», как и положено человеку, занимающему подобную должность – с салютом нации, с поднятым на флагштоке французским флагом, с опущенным с правого борта адмиральским трапом и выстроенным на палубе почетным караулом морской пехоты.

Адмирал Ларионов смотрел на француза с некоторым интересом, но без всякой симпатии. Весьма неоднозначный, надо сказать, персонаж. Начинал свою военную карьеру он как раз в морской пехоте. В чине сублейтенанта был выпущен из Сен-Сирской военной академии, аккурат за три дня до начала Франко-прусской войны, участвовал в сражении под Седаном, где и попал в прусский плен. После завершения той злосчастной для Франции кампании и возвращения из плена служил в колониальных войсках. Реюнион, Дакар, Мали, Нигер, Мартиника, Индокитай и как вершина карьеры – Мадагаскар, который усилиями дивизионного генерала Галлиени был полностью лишен независимости и превращен в очередную французскую колонию. Адмирал Ларионов вспомнил зверские расправы французов над мятежными мальгашами. По приказу Галлиени сжигались целые деревни, а всех их жителей безжалостно уничтожали. Причем убивали не только участников сопротивления оккупантам, но и тех, кто просто считался «подозрительными». Галлиени приказал казнить даже нескольких членов королевской семьи. Словом, этот хмурый сухощавый француз был ничуть не лучше нацистов, которые проводили на оккупированной советской территории политику «выжженной земли».

Рядом с адмиралом, чуть позади, стояли полковник Бережной в штатском и великая княгиня Ольга Александровна, укрывающаяся от палящего южного солнца под изящным шелковым зонтиком.

– Оленька, – шепнул ей Бережной, – посмотри на этого душегуба, который в то же время, страдая от неизлечимой болезни, спасет Париж от захвата его войсками кайзера в 1914 году, остановив на Марне немецкое наступление. Хотя, как я считаю, Париж спасла русская армия, развернувшая крайне поспешное и неподготовленное наступление на Восточную Пруссию.

– Да ну этих французов, Вячеслав Николаевич, – кокетливо ответила сестра императора, – спесивые они да заносчивые. Смотрят на нас, русских, как на дикарей каких-то. Слова своего не держат. Думают только о своей выгоде. Может, и не стоит нам их спасать?

– Может, и не стоит, – согласился Бережной, – только вот чрезмерное усиление Германии нам тоже не совсем выгодно. Вот втянуть Францию в качестве противовеса Германии к нам в Континентальный Альянс было бы куда полезней. Полностью на наших, разумеется, условиях. Хотя за такими союзниками надо смотреть в оба…

– Да вы настоящий стратег, Вячеслав Николаевич, – усмехнулась великая княгиня.

– Что есть, то есть, – пожал плечами Бережной. – Да только это придумал не я, а ваш любимый брат Михаил. Умнейший молодой человек. Надеюсь, что на этот раз России повезло с императором. В любом случае нашим главным врагом сейчас являются англосаксы и только они. А потому его императорское величество готово разрешить Германии растерзать французов только в случае, если они все-таки заключат союз с враждебной нам Британией, и ни на минуту раньше. Но хватит о политике. Оленька, разрешите пригласить вас на волнительную и романтическую прогулку инкогнито по экзотическому африканскому городу и его знаменитому и колоритному рынку Базари Бе, на котором можно купить все возможное и невозможное.

– Пожалуй, я соглашусь, – дурачась, величественно кивнула Ольга Александровна, – и разрешу вам меня развлечь, пока Виктор Сергеевич будет беседовать с этим надутым французским индюком. Скажите, Слава, вы, наверное, раньше бывали в этом городе.

– Один раз доводилось, Оленька, – ответил Бережной, – только вот не раньше, а позже, что даст мне лишний повод дополнительно осмотреться.

Проводив взглядом адмирала, который вежливо увел французского генерал-губернатора со свитой в свой салон, полковник, галантно оттопырив локоть, предложил даме ручку. И они пошли к трапу, под которым уже был готов тронуться в путь разъездной катер. По странному совпадению вместе с ними на берег съехало несколько молодых и весьма крепких офицеров морской пехоты и спецназа ГРУ. Действительно, им надо было оглядеться в этом ключевом порту Мадагаскара – так почему бы при этом не совместить полезное с приятным. Впрочем, у них будет еще как минимум три дня, пока корабли эскадры будут получать с берега свежее продовольствие и грузиться углем. Три дня и не одним днем больше, соединение адмирала Ларионова как можно скорее должно было попасть в европейские воды, для того чтобы стать козырным тузом в большой политической игре.

2 июня (20 мая) 1904 года. Нью-Йорк.

Ресторан «Delmonicos» на Саут Вильям Стрит.

Бывший председатель Комитета министров Российской империи Сергей Юльевич Витте

Я пришел в этот знаменитый ресторан не только для того, чтобы просто приятно провести время. Именно здесь я должен был встретиться с тем самым человеком, которого рекомендовал мне Джейкоб Шифф некоторое время тому назад. Я собирался встретиться с тем самым человеком, который в Вене играл в шахматы с самим Альбертом Ротшильдом. Лично я в шахматы не играю, а потому господину Троцкому придется говорить со мной не на столь возвышенные темы. Впрочем, как мне говорили, этот молодой человек просто обожает вещать, причем очень много и красиво.

Вход в ресторан «Делмоникос» украшали мраморные колонны, которые, как я слышал, его владельцы стащили из античных Помпей. Швейцар, оценивающе окинув взглядом мой фрак, услужливо согнулся в поклоне и распахнул массивную дубовую дверь. Войдя, я не спеша осмотрелся. Интерьеры этого храма чревоугодия напомнили мне шикарные парижские рестораны. На стенах, так же как и там, висели картины, а уютные столики освещались изящными настольными лампами. В общем, обстановка была уютной и располагающей к откровенной беседе.

А вот и он, будущий российский Мирабо (или Робеспьер?). Вошедший господин-товарищ Троцкий выглядел весьма импозантно – невысокий, худой, с ярко горящими глазами, большим чувственным ртом и густой шапкой черных кучерявых волос. Своим богемным видом он чем-то напоминал мне всклокоченную ворону.

Поздоровавшись со мной, господин Троцкий сел за стол и, небрежно отодвинув в сторону услужливо поданное официантом меню, сразу же повел речь о том, как он намеревается разжечь во всем мире великую социальную революцию.

– Я называю это перманентной революцией, – вдохновенно вещал он, – российский пролетариат, оказавшись у власти, хотя бы лишь вследствие временной конъюнктуры нашей буржуазной революции, встретит организованную вражду со стороны мировой реакции и готовность к поддержке со стороны мирового пролетариата. Предоставленный своим собственным силам рабочий класс России будет неизбежно раздавлен контрреволюцией в тот момент, когда крестьянство отвернется от него. Ему ничего другого не останется, как связать судьбу своего политического господства и, следовательно, судьбу всей российской революции с судьбой социалистической революции в Европе.

– Поймите, – говорил он мне, – всемирный процесс капиталистического развития неизбежно приведет к политическим потрясениям в России. Это, в свою очередь, окажет воздействие на политическое развитие всех капиталистических стран. Русская революция потрясет буржуазный мир… А русский пролетариат может сыграть роль авангарда социальной революции.

Поначалу я насторожился, услышав разглагольствования Троцкого, но потом понял, что передо мной политический прожектер, впрочем, не бесталанный, а потому именно тот, кто нам нужен. Он хорош для разрушения, для устройства смуты, – то есть того, что он называет «политическими потрясениями». Так что со стоящей перед ним задачей – устройством любимых им этих самых «великих потрясений» – он должен прекрасно справиться.

– Господин Троцкий, – сказал я, – несмотря на разницу в наших взглядах на социальное устройство мира, в данный момент мы являемся друг для друга, если можно так выразиться, естественными союзниками. Мы, как и вы, ненавидим существующую ныне власть в России. Как и вы, мы хотели бы свергнуть самодержавие и установить в России демократию. Что касается непосредственно вас, Лев Давидович, то в рамках этой демократии вы вполне могли бы реализовать себя как публичный политический деятель…

При этих словах глаза моего собеседника заблестели. Оживившись, он начал рассказывать мне, каким именно способом он собирается поднять рабочих на бунт. При этом он напоминал мне токующего глухаря. Наверное, начни его прямо сейчас, здесь, в зале ресторана, убивать, он этого даже не заметил бы.

– Моя стратегия проста, – самозабвенно вещал Троцкий. – Мы оторвем рабочих от машин и мастерских и выведем их через проходные ворота на улицу. Потом мы направим их на соседние фабрики, чтобы тамошние рабочие объявили там стачки. Новые пролетарские массы выйдут на улицу. Передвигаясь от фабрики к фабрике, от мастерской к мастерской, нарастая и сметая полицейские препятствия, выступая с речами и привлекая внимание прохожих, они будут захватывать группы, которые идут в другую сторону, заполняя улицы, занимая первые попавшиеся здания, используя их для непрерывных революционных митингов с постоянно сменяемой аудиторией. Мы, революционеры, внесем порядок в движение масс, поднимем их уверенность, объясним им цель и смысл событий, и таким образом мы превратим город в революционный лагерь.

Я изумленно смотрел на разглагольствующего Троцкого. Да, при определенных условиях подобные ему фанатики могут суметь захватить власть. Но весь вопрос в том, смогут ли они ее удержать? Впрочем, как я понял, господин-товарищ Троцкий никогда и не собирался заниматься чем-то созидательным. Для него пафос низвержения, разрушения был тем, что составляло смысл всей его жизни. Как он проговорился: «цель – ничто, движение – всё».

– Я вас понял, господин Троцкий, – сказал я ему, – и считаю, что с вашей помощью мы сумеем изменить политический режим в России. Только сумеете ли вы осуществить свои идеи в нынешних условиях? Ведь император Михаил чрезвычайно популярен в народе, а большинство социал-демократов пошло за другими лидерами – за Лениным и Кобой, я правильно называю их партийные псевдонимы?

Лицо Троцкого помрачнело. Он злобно блеснул стеклами своего пенсне.

– Вы правы, Сергей Юльевич, – сквозь зубы процедил он, – упомянутые вами товарищи вступили на путь соглашательства с новым императором. Но мы, истинные революционеры, не собираемся складывать оружия. Сейчас мы намерены создать новый ЦК партии социал-демократов, который должен будет объединить тех товарищей, кто не согласен с линией соглашателей, возглавляемых Лениным – Кобой, начать выпуск нашей партийной газеты и отправить в Россию группу специально подготовленных агитаторов…

Сказав это, Троцкий замолчал и выразительно посмотрел на меня.

– Вот только, – после небольшой паузы задумчиво сказал он, – на все эти мероприятия нужны деньги, и немалые…

Я усмехнулся про себя. С просьбой о субсидиях господин Троцкий обратился ко мне даже чуть раньше, чем я это предполагал. Но в данном случае скупиться не следовало. Тем более что мистер Шифф уже обещал мне выделить солидную сумму для подготовки свержения императора Михаила.

– Деньги будут, – ободряюще сказал я Троцкому, – но их поступление будет прямо пропорционально успехам ваших товарищей в России. Мы будем давать субсидии не под красивые слова, а под реальные дела. А еще я посоветовал бы вам объединиться с социалистами-революционерами. Конечно, для их партии сейчас в России наступили черные дни. После убийства царя Николая многие из них были физически уничтожены, многие сидят и ждут смертного приговора в застенках «Новой Голландии». Но все же на свободе остались еще верные идеалам своей партии люди, которые готовы подхватить знамя, выпавшее из рук их товарищей. Они жаждут отомстить российскому самодержавию. Помогите им в их святом деле.

Троцкий задумчиво покачал своей кудрявой шевелюрой.

– Видите ли, Сергей Юльевич, – сказал он, – боюсь, что эсеры, после предательства части руководства нашей партии, перестали нам доверять. Но мы все же попробуем установить с ними контакты. Действительно, для претворения в жизнь нашей главной цели – свержения власти кровавого императора Михаила – хороши все средства. Мы готовы блокироваться со всеми, кто вместе с нами будет штурмовать бастионы кровавого царского режима.

– Ну, вот и отлично, – сказал я. – Готов встретиться с вами здесь же, скажем, дня через три-четыре. Надеюсь, что к тому времени у вас уже будет готов план всех ваших действий на ближайшее время. Исходя из него, мы и решим, сколько денег вы получите для выполнения его первого этапа.

Сказав это, я жестом подозвал официанта, который, подбежав к нашему столику, в полупоклоне склонился над ним, готовый принять заказ…

5 июня (23 мая) 1904 года, 10:35.

Санкт-Петербург. Зимний дворец.

Готическая библиотека

Присутствуют: император Михаил II; министр земледелия Петр Аркадьевич Столыпин; профессор Климент Аркадьевич Тимирязев

– Господа, – император сделал рукой жест, приглашая своих гостей присаживаться, – должен вам напомнить, что перевод нашего земледелия на современные промышленные рельсы, а следовательно, и новая аграрная реформа, является главной и первоочередной задачей для развития экономики Российской империи. Думаю, что излишним будет напоминать вам о том, что именно крестьяне составляют подавляющую часть нашего народа, и от их благополучия, или, наоборот, бедственного положения, зависит и благосостояние нашего государства в целом. Еще раз повторю вам, Петр Аркадьевич, нам не нужна такая реформа, которая выплеснула бы в города миллионы нищих, озлобленных, безграмотных и ничего не умеющих люмпен-пролетариев. Специалистов по тасканию круглого и катанию квадратного у нас и сейчас хоть отбавляй. Зато нам не хватает инженеров, врачей, агрономов, учителей и мастеровых всех специальностей и уровней квалификации. Я полагаю, что вы согласны с этой моей мыслью?

Столыпин кивнул, показывая, что разделяет взгляды императора.

– Да, ваше императорское величество, – сказал он, – я недавно беседовал с господином Ульяновым, и он подробно разъяснил мне всю пагубность затеи, целью которой было бы немедленное и полное разрушение крестьянской общины. Хотя, с другой стороны, и оставить все так, как оно есть, тоже нельзя. Получается замкнутый круг.

– Петр Аркадьевич, – понимающе кивнул император, – я тоже такого же мнения. Но если действовать планомерно и с умом, то из любого заколдованного круга можно найти выход. Если нельзя оставить все, как есть, и нельзя рушить общину, то нам, наверное, нужно пойти каким-то иным, третьим путем, предусматривающим не разрушение, а видоизменение крестьянских общин и создание на их базе сельскохозяйственных производственных артелей и кооперативов. Впрочем, думаю, не стоит бросаться из одной крайности в другую. Система нашего земледелия должна стать многоукладной, предусматривая как частное помещичье и крупное крестьянское землевладение, так и общинно-коллективное землепользование.

– Значит, ваше императорское величество, – после недолгого раздумья сказал Столыпин, – вы все-таки признаете преимущества крупного землевладения перед мелким?

– Разумеется, признаю, – согласно кивнул император, – и не имею никакого желания разрушать вполне успешные и нормально функционирующие земледельческие хозяйства. Поставленная перед вами задача заключается не в разрушении крупного частного землевладения и замене его общинно-коллективным, а в том, чтобы и большая часть крестьянских хозяйств также стали товарными и вполне успешными. А добиться этого можно только через кооперацию общин.

Петр Аркадьевич, сразу должен предупредить вас о том, что землевладельцы, использующие в своей деятельности наемный труд, вне зависимости от своего статуса и социального положения, поголовно попадут в поле зрения возглавляемого господином Ульяновым Министерства труда и будут вынуждены подчиняться тем же правилам, что и все заводчики и прочие фабриканты. Только так и никак иначе. Никаких исключений из общих правил ни для кого из них не будет.

– Я все это прекрасно понимаю, ваше императорское величество, – задумчиво сказал Столыпин, – хотя мне довольно сложно представить себе сам процесс такой кооперации.

– Ничего сложного, Петр Аркадьевич, – усмехнулся император. – Подаваясь на отходные промыслы, мужики такие артели создают сами и вполне успешно в них трудятся. Так что опыт коллективного труда на общий результат у них есть. Остается только распространить его на их основное производство.

Столыпин с сомнением посмотрел на императора.

– Вполне возможно, что это так, ваше императорское величество, – наконец произнес он. – Я, конечно, плохо себе сие представляю, но предполагаю, что раз уж вы в этом уверены, то значит, у вас есть на это какие-то основания…

– Да, я в этом уверен, – сказал император и добавил: – Ну и, что само собой разумеется, вопрос программы по переселению крестьян на пустующие земли Сибири и Дальнего Востока тоже никто не собирается откладывать в долгий ящик. Петр Аркадьевич, вы уже сделали расчет по потребностям этой переселенческой программы?

– Да, ваше императорское величество, – ответил Столыпин, – расчеты мною сделаны. Исходя из поставленной вами задачи, должен сказать, что господин Ульянов на нашей прошлой встрече даже несколько приуменьшил масштабы подобной операции. По моим предварительным расчетам, переселять потребуется не двадцать, а все тридцать, или даже сорок миллионов душ. Потребуется миллион вагонов только на перевозку людей, а если добавить сюда скарб и скот, то эту цифру можно смело удвоить и даже утроить… Но это уже вопрос к князю Хилкову.

– В течение десяти лет, не забудьте про это, – уточнил император, – и, кстати, учтите также, что параллельно у нас начнется процесс повсеместной ликвидации безграмотности и индустриализация, которые тоже займут определенное количество крестьян и их домочадцев, миллионов этак десять-пятнадцать. Следовательно, Петр Аркадьевич, господин Ульянов в своих оценках был довольно точен, что, впрочем, не отменяет необходимости модернизации Транссибирского пути и значительного увеличения его пропускной способности. Двенадцать пар поездов, как сейчас – это явно недостаточно.

Столыпин на какое-то время задумался.

– Тогда, ваше императорское величество, – добавил он, – из этой цифры мы и будем исходить. И, кстати, позвольте узнать – какие наделы необходимо выделять переселенцам?

– Примерно как в Америке, – ответил император, – сто акров, что в переводе на наши меры земли составит примерно сорок десятин. Наделы, Петр Аркадьевич, должны предоставляться в бессрочное пользование и быть неделимыми и неотчуждаемыми, с прямой передачей одному из наследников. Такую же систему землепользования, по мере оттока населения, согласно программе переселения в города, необходимо внедрить и в наших центральных губерниях.

Такой подход императора к делу землепользования встретил у Столыпина понимание и горячее одобрение.

– Кроме того, – добавил император, – для поддержки переселенцев в местах их массового расселения необходимо будет организовать машинные станции, конезаводы и конно-прокатные пункты, что тоже будет вменено в обязанности вашему министерству. Подумайте, как это лучше будет организовать. Местные лошадки, которых в большом количестве можно закупить в Монголии, конечно, животные выносливые, неприхотливые и устойчивые к местным болезням. Но пахать на них мужикам будет затруднительно – уж больно они мелкие и слабосильные. Завозить же для нужд Сибири и Дальнего Востока рабочих лошадей из Европы – на это у нас просто не хватит никакой казны, да и от непривычного климата начнется падеж. Считайте конский вопрос в программе переселения одним из первоочередных, поскольку без него вся переселенческая программа просто теряет свой смысл. Это я говорю вам, как бывший лейб-кирасир. Быть может, лучше всего будет уже сейчас организовать государственный конезавод где-нибудь в Восточной Сибири, где на основе местных кобыл и первостатейных европейских жеребцов начать селекцию сибирской рабочей породы, пытаясь взять лучшее от каждого из производителей.

– Ваше императорское величество, – кивнул Столыпин, – я думаю, что вы правы, и нам именно так и следует поступить.

– Ну, вот и отлично, Петр Аркадьевич, – сказал император, – а теперь давайте вернемся непосредственно к земледелию. Ведь причина низкой товарности нашего сельскохозяйственного производства – следствие не только малоземелия наших крестьян, но и крайне низкой урожайности их земель. И этот вопрос тоже надо решать незамедлительно. Недопустимо, когда урожай сам-пять считается хорошим, а сам-десять – чуть ли не рекордным. В то время как в Европе с применением агрономической науки давно не редкость урожаи сам-двадцать или даже сам-тридцать.

– Земля в большинстве мужицких хозяйств истощена до последней крайности, – хмуро заметил Столыпин, – да и семенной материал тоже оставляет желать лучшего.

Император недовольно поморщился.

– Вопрос качества семенного материала, – сказал он, – необходимо решать на государственном уровне, и заниматься этим будет подчиненный вашему министерству научно-исследовательский институт земледелия, который возглавит присутствующий здесь профессор Климент Аркадьевич Тимирязев, которому дан чин действительного статского советника. Прошу, что называется, любить и жаловать.

Агрономия, государственные семеноводческие станции и прочие необходимые для успешного земледелия инструменты – это все его. Что же касается истощения земель, то бороться с ним нужно как правильным севооборотом, так и внесением различных удобрений. Впрочем, и этот вопрос также проходит по ведомству Климента Аркадьевича…

– Ваше императорское величество, – с сомнением покачал головой Столыпин, глядя на несколько оторопевшего от неожиданности Тимирязева, – а не дороговато ли это будет – заморская чилийская селитра стоит немало, да из года в год вносить ее на мужицкие поля? В трубу ведь вылетим!

– Никуда мы не вылетим, – усмехнулся император, – открою вам маленький секрет. Профессор Менделеев уже ведет работу по налаживанию синтеза аммиака из атмосферного воздуха. И в самое ближайшее время он должен построить опытную установку. Прошу вас в своих расчетах исходить именно из этого факта.

– Это, конечно, меняет все дело, ваше императорское величество, – кивнул Столыпин, – с собственными удобрениями да правильной агрономией мы просто засыплем Европу своим зерном.

– Кого и чем мы будем засыпать, – веско заметил император, – надо будет решать потом. Что же касается зерна, то вам будет еще одно последнее и тоже немаловажное поручение. И заключается оно в создании Государственного Продовольственного резерва при вашем министерстве – на случай разного рода неурожаев, стихийных бедствий или войны. Для чего в хлебородных районах Империи должна быть организована система элеваторов-зернохранилищ. Дело первейшей важности, связано еще и с тем, что в самое ближайшее время выйдет указ о взимании с крестьянства всех налогов и податей исключительно в натуральной форме. Также в натуральной форме будет взиматься плата за пользование крестьянами лошадьми и инвентарем на государственных машинных и конно-прокатных пунктах. Так что без зерна ваш госрезерв не останется. А если кто из чиновников вдруг вздумает половить рыбку в мутной воде, так на то есть ГУГБ и тайный советник Александр Васильевич Тамбовцев. Прием постояльцев в Новой Голландии в любое время дня и ночи. На сем я заканчиваю сегодняшнее совещание. Надеюсь, вы все поняли?

– Да, ваше императорское величество, – кивнул Столыпин, – все понятно.

– Тогда, – сказал император, – прошу вас приступить к работе. С господином Тимирязевым мы еще раз встретимся дней так через десять для обсуждения вопросов по организации его института. До свидания, господа.

7 июня (25 мая) 1904 года.

Санкт-Петербург. Улица Пушкинская, дом 20.

Меблированный дом «Пале-Рояль».

Управляющий Московским учетным банком

Гучков Александр Иванович

После начала войны с Японией я немедленно поспешил выехать на театр военных действий в качестве представителя Московской городской думы и Комитета великой княгини Елизаветы Федоровны, а также помощника главного уполномоченного общества Красного Креста при Маньчжурской армии. Но так получилось, что все мои приключения в Маньчжурии закончились, так и не начавшись. Пока я собирался, пока ехал на другой конец света, военные действия уже успели закончиться. Япония была разгромлена, Россия торжествовала, а потирающие руки дипломаты готовились приступить к дележу имущества побежденных.

Выскочившая неизвестно откуда, как чертик из табакерки, эскадра адмирала Ларионова, о котором я ранее никогда и не слыхивал, буквально за одну-две недели разгромила японский флот. Высаженный с этой эскадры десант так же быстро заблокировал японскую сухопутную армию, успевшую еще до начала боевых действий переправиться в Корею. Потом к ним на помощь подошел полковник Мищенко со своими казачками, и пошла потеха. Но все равно – чудеса, да и только!

Но чем дальше, тем больше все вокруг стали сходить с ума. Особенно британцы, которые предприняли нечто такое, что совершенно уже несовместимо со статусом цивилизованного человека. Тут даже у меня голова пошла кругом. Почему-то они решили напасть на русский корабль, на котором находился тогда еще великий князь Михаил Александрович. Неудивительно, что до того довольно аполитичный в своих настроениях великий князь Михаил превратился в императора-англофоба.

Я, конечно, достаточно хорошо знаком с нравами обитателей Туманного Альбиона и знаю, на какие подлости они способны. У меня до сих пор болит нога, простреленная британской пулей в Трансваале. И я хорошо помню, как они обращались с пленными бурами.

Но тут англичане явно сошли с ума! И совершенно неудивительно, что вся эта интрига в конечном счете вылилась в сражение у берегов Формозы между британским и объединенным российско-германским флотом. Подробности его мне стали известны уже в Петербурге, когда я приехал из Маньчжурии. Наверное, впервые за последние сто лет англичане были так разбиты и унижены.

Но в столице Российской империи дела шли далеко неблестяще. Террористы-эсеры сумели взорвать императора Николая II, а фрондирующие гвардейские офицеры попытались посадить на престол великого князя Владимира Александровича. Но новое «14 декабря» у них не вышло. В события снова вмешались люди с таинственной эскадры адмирала Ларионова, и мятеж был очень быстро и решительно подавлен.

С каждым днем все происходящее в России становилось для меня все более и более непонятным. Чудесное прибытие нового императора Михаила на удивительном подводном корабле, странное назначение главой вновь созданного министерства бывшего лидера эсдеков Владимира Ульянова, еще вчера разыскиваемого полицией и охранкой как государственного преступника, непонятная возня императора с беглым ссыльным Джугашвили, который теперь вполне легально устраивал в столице империи многотысячные демонстрации рабочих и вполне по-свойски заходил к самодержцу на чай. Все это было похоже просто на какой-то кошмарный сон. Но на самом деле это был не сон, а ужасная явь! Привычный мне мир рушился и уходил в небытие…

И отставки, отставки, аресты, аресты… Десятки высокопоставленных чиновников правительства, совсем недавно возглавляемого Сергеем Юльевичем Витте, были безжалостно уволены в отставку, без пенсии и мундира. А некоторые из них угодили в застенки расположенного в Новой Голландии ГУГБ – Главного управления государственной безопасности. Сие учреждение, между прочим, весьма смахивает на новое издание Тайной канцелярии времен императрицы Анны Иоанновны, а господин Тамбовцев – то ли на князя Ромодановского, то ли на Малюту Скуратова. Доверяет государь ему просто безмерно.

Хватают не только бывших чиновников, но и состоявших с ними в комплоте деловых людей. Стон стоит по всей земле российской – за какие-то несчастные сто тысяч, якобы украденные у государства, невинный страдалец имеет все шансы загреметь на каторгу лет на десять-пятнадцать с конфискацией всего честно нажитого им имущества.

Сам же Сергей Юльевич успел вовремя выскользнуть из сетей новоявленных инквизиторов. Так получилось, что накануне всех этих странных дел он отправился в САСШ, где и остался в качестве эмигранта после его отрешения от должности и объявления в розыск. Это все весьма и весьма печально…

Но вот, не далее как вчера, в меблированные комнаты, которые я снимал в «Пале Рояле», явился неизвестный мне господин, своей внешностью весьма схожий со шведом или с финном. Поинтересовавшись моим именем и фамилией – после чего я уже совершенно не сомневался, что передо мной стоит уроженец Великого княжества Финляндского, – этот господин передал мне конверт, на котором было написано: «Господину Гучкову Александру Ивановичу». Только это и более ничего.

Передав конверт, незнакомец незамедлительно откланялся, а я еще долго размышлял – кто же это таким странным образом отправил мне сие послание? Потом, так и не придя ни к какому-либо определенному выводу, я взял со стола костяной нож для разрезания бумаг и вскрыл письмо.

Послание оказалось от господина Витте, о котором я только что вспоминал. Вот что там было написано.

Уважаемый Александр Иванович!

Вам, наверное, уже известны печальные обстоятельства моей отставки. Трагические события, сопровождавшиеся гибелью российского самодержца и восшествием на престол лица, абсолютно неспособного править нашей бедной страной, заставляют меня обратиться к вам. Александр Иванович, мне прекрасно известно ваше страстное желание сделать все для того, чтобы Россия стала государством европейским, обрела бы Конституцию и представительные органы власти. Путем выборов – не прямых, а двухступенчатых – мы создадим российский парламент, где все достойные представители нашего общества смогут принять участие в управлении государством.

Но для всего этого требуется лишь одно – избавить Россию от тирана, нового императора, который ищет поддержку не среди наиболее уважаемых представителей общества, а среди его подонков. Для этого, с моей точки зрения, годятся все способы.

Я хочу предложить вам, Александр Иванович, принять участие в борьбе против безумца, который с подсказки неизвестно откуда взявшихся авантюристов и государственных преступников губит наше Отечество. Я уверен, что вы не останетесь в стороне и примете посильное участие в спасении России-матушки от неминуемой гибели. Я знаю вашу личную храбрость и не сомневаюсь в вас.

С уважением, Сергей Юльевич Витте.

P.S. О своем решении вы сможете сообщить мне через моего посланника, который зайдет к вам за ответом на следующий день после вручения этого письма. Он – человек надежный, и в его верности и честности вы можете не сомневаться.

Прочитав это письмо, я задумался. С одной стороны, я почувствовал то, что обычно ощущал, начиная новую авантюру. Так было, когда я, еще гимназистом, в 1877 году собирался бежать на Балканы, чтобы принять участие в войне с Турцией. Так было в 1895 году, когда я вместе с братом Федором отправился в путешествие по населенным армянами территориям Османской империи. Там начались антитурецкие выступления, и наше с братом путешествие было совсем небезопасным. В 1898 году я уехал на Дальний Восток, где поступил на службу офицером охраны на строительстве Китайско-Восточной железной дороги. Потом был Трансвааль, бои с англичанами, ранение и плен. А в 1903 году я совершил путешествие в Македонию, где местные повстанцы сражались с властями Османской империи.

Везде, куда меня ни забрасывала судьба и мое желание пощекотать нервы, я испытывал незабываемое ощущение, которое трудно описать словами. Это что-то вроде действия опиума, с которым я познакомился во время моей службы в Маньчжурии. То, что предлагал мне Витте, было, черт возьми, заманчиво!

К тому же, если сказать честно, то я и сам был не в восторге от тех событий, которые происходили в России в последнее время. Я всегда мечтал о превращении нашей империи в конституционную монархию, такую же, например, какой была империя Британская. К власти в стране должны прийти достойные люди, независимо от их происхождения, а сословная иерархия должна быть уничтожена. Взять, к примеру, меня – правнука крепостного крестьянина, который своим горбом, своим умом и стараниями выбился в люди. Чем я хуже правнука какого-то князя или графа, у которого, кроме пышного титула за душой, больше ничего нет.

Но, как я уже говорил, все реформы нового царствования были весьма странными и вели совсем не туда, куда, по моему разумению, должны были вести. Власть императора Михаила становилась более самодержавной, чем власть его покойного брата, отца и деда. А все его милости и внимание направлены не на достойнейших и состоятельных людей, а к выходцам из низших слоев общества, которые по своей неграмотности и недостатку развития еще не созрели для того, чтобы принять посильное участие в управлении государством.

Но все же что-то мне в предложении господина Витте не нравилось. И я пока толком не мог понять – что именно. Попахивало от его послания не только столь любимыми мною приключениями, но и сырыми подвалами Новой Голландии, сибирской каторгой и даже виселицей в Шлиссельбурге. Я человек не из робкого десятка, но мой внутренний голос подсказывал мне, что из затеи господина Витте ничего не выйдет. В случае же неудачи мне придется бежать в те же Соединенные Североамериканские Штаты или Британию, подобно уважаемому Сергею Юльевичу. Это в лучшем случае… А что будет в худшем, мне даже и думать не хотелось.

Потому я решил пока что как следует все обдумать и принять окончательное решение лишь завтра поутру. Ведь не зря в народе говорят, что утро вечера мудренее…

10 июня (28 мая) 1904 года, 10:05.

Санкт-Петербург. Зимний дворец.

Готическая библиотека

Присутствуют: император Михаил II; министр иностранных дел Петр Николаевич Дурново; вице-адмирал Степан Осипович Макаров

– Доброе утро, господа, – приветствовал император гостей, поднимаясь из-за рабочего стола, на котором громоздилась стопка книг.

– Здравия желаю, ваше императорское величество, – пробасил Макаров.

– Доброе утро, ваше императорское величество, – с легким поклоном Петр Дурново приветствовал монарха и искоса взглянул на адмирала Макарова, слегка недоумевая – для обсуждения каких таких вопросов императору одновременно понадобился министр иностранных дел и этот боцманский сын, пусть и доросший до адмиральских чинов.

– Присаживайтесь, – кивнул император, – и заранее предупреждаю вас о том, что все сказанное в этом кабинете является государственной тайной и без особого на то моего разрешения не подлежит разглашению третьим лицам.

– Так точно, ваше императорское величество, я обещаю, что никто ничего от меня не узнает, – ответил Макаров, огладив роскошную раздвоенную бороду.

Дурново только кивнул и, бросив очередной раз на Макарова, спросил:

– Ваше императорское величество, с вашего позволения, я поинтересуюсь – есть ли у нас с адмиралом Макаровым общие вопросы, которые нам необходимо решать совместно? Уж слишком разные у нас с господином адмиралом епархии. Хотя во флотских делах все же немного разбираюсь.

Теперь поморщился уже адмирал Макаров. А император, напротив, к вопросу министра иностранных дел отнесся достаточно спокойно.

– Ну, что вы, Петр Николаевич, – сказал он, – хотя епархии, как вы сказали, у вас действительно разные, но только флот, в отличие от армии, является, так сказать, длинной рукой нашего государства и, присутствуя в разных частях света, вполне способен решать дипломатические задачи вдали от наших границ.

Император сделал паузу и внимательно посмотрел на своих гостей. Макаров и Дурново были само внимание.

– Но сегодня я хотел поговорить с вами о другом, – сказал он. – Я хотел бы напомнить вам о том, что все те задачи, которые стояли перед Российской империей на ее дальневосточных рубежах, более или менее благополучно решены. Конечно, находящаяся в состоянии полураспада империя Цин еще способна доставить нам некоторые неприятности – вспомним события пятилетней давности, – но должен вам сказать, Петр Николаевич, что никакого продвижения наших границ в южном направлении нам больше не требуется. Маньчжурии, в которой сейчас почти не осталось китайского населения, нам вполне достаточно. Гражданская война в Китае, которая, несомненно, последует за падением империи Цин, для Российской империи просто неинтересна. Нам хватает и собственных внутренних проблем. Думаю предоставить эту честь кузену Вилли – пусть займется распутыванием этого гордиева узла.

– Ваше императорское величество, – задумчиво спросил Дурново, – может быть, вы желаете, чтобы я проконсультировался на эту тему со своими германскими коллегами?

– Пожалуй, что да, Петр Николаевич, – кивнул император, – прозондируйте мнение германцев, но только как можно аккуратнее. Немцы желают иметь заморские колонии – так пусть соперничают за них с французами и британцами.

Но наш сегодняшний разговор не об этом. Поскольку, как я уже сказал, все свои задачи, получив прямой доступ к Тихому океану, мы уже решили. И пришла пора повернуться лицом к Европе, являющейся сейчас главной кухней политической погоды на планете. Здесь все несколько сложнее. Имеющиеся у нас порты на Черном и Балтийском морях не способны обеспечить безопасность наших торговых путей. Причину этого, как я полагаю, вам пояснять не надо.

– Проливы, ваше императорское величество? – с интересом спросил Дурново.

– Именно так, – ответил император, – и Черноморские, и Датские проливы в случае начала боевых действий в Европе окажутся перекрытыми для нас, что будет означать полную торговую блокаду России на атлантическом направлении. Остается Север…

При этих словах адмирал Макаров утвердительно кивнул.

– Все именно так, ваше императорское величество, – сказал он, – причем это касается не только торгового, но и военного флота.

– И я того же мнения, Степан Осипович, – сказал император, – думаю, что даже Архангельск не очень-то подходит ни для размещения в нем военно-морской базы, ни в качестве главного торгового порта. Не буду вам объяснять, Петр Николаевич, – вы ведь закончили в свое время Морской корпус и восемь лет бороздили моря – вы лучше меня знаете, что Белое море замерзает больше чем на полгода. К тому же в Архангельске давно и прочно окопались англичане, подмявшие под себя всю нашу торговлю лесом. Как мы с вами уже говорили в прошлый раз, главный морской порт Российской империи должен быть расположен в Кольской губе, единственном удобном для этого месте. По моему личному распоряжению князь Хилков уже отправил изыскательские партии для проведения работ на предполагаемой трассе железной дороги из Петербурга в порт Александровск. Но и это еще не всё.

Император немного помолчал, собираясь с мыслями, потом посмотрел в сторону министра иностранных дел.

– Кроме всего прочего, Петр Николаевич, – сказал он, – на Севере нас интересует еще один участок пока еще ничейной земли. Я имею в виду архипелаг Шпицберген – Грумант, обладающий целым рядом самых явных для нас достоинств. Во-первых, круглый год незамерзающее море, с большими рыбными запасами вокруг архипелага. Во-вторых, на Шпицбергене находятся месторождения высококачественного угля. В-третьих, наше неоспоримое право на него, поскольку этот архипелаг еще во времена Новгородской республики и царя Ивана Грозного был заселен нашими соотечественниками. К тому же не стоит забывать про закрытые якорные стоянки, по своим размерам не идущие ни в какое сравнение не только с тесными и мелководными гаванями на Балтике, но и с великолепными бухтами Севастополя. Шпицберген должен быть нашим. Поэтому вам, Петр Николаевич, как министру иностранных дел, я поручаю провести консультации с вашими германскими коллегами и разработать документ, обосновывающий наши права на это архипелаг.

– Все ясно, ваше императорское величество, – кивнул Дурново, – я немедленно лично займусь этим вопросом. Только должен сказать, что наш демарш наверняка вызовет сильное раздражение у Великобритании…

– Да и бог с ними, Петр Николаевич, – махнул рукой император, – пусть раздражаются. Это все, на что они сейчас способны. После сражения у Формозы самоуверенности у них заметно поубавилось. Думаю, что в данном случае кузен Вилли в этом вопросе нас должен поддержать.

Император перевел взгляд на Макарова.

– Вам, Степан Осипович, – сказал он, – я хочу поручить как можно быстрее организовать совместную с Императорским Русским географическим обществом экспедицию на Шпицберген – Грумант. Великий князь Николай Михайлович поставлен в известность и обещал оказать свое полное содействие. Любимых им бабочек на сем архипелаге, скорее всего, не водится, но и бог с ними. Лучше всего использовать для этого «Аврору». Насколько я знаю, ее ремонт в Дании уже завершен и корабль полностью готов к дальнему плаванию. Крейсер из нее в нынешних условиях, мягко выражаясь, никудышный – не та скорость и вооружение. А вот в качестве учебного и исследовательского корабля она вполне подойдет…

– Учебного, ваше императорское величество? – переспросил Макаров.

– Да, Степан Осипович, именно учебного, – кивнул император, – половину команды укомплектуете гардемаринами выпускного курса Морского корпуса. Заодно и с местными условиями познакомятся. Пусть знают, где им, возможно, придется служить. Насколько я понимаю, тот, кто пройдет испытание Севером, будет в дальнейшем пригоден для любого района плавания.

– Именно так, ваше императорское величество, – кивнул Макаров.

– Ну, вот и хорошо, Степан Осипович, – сказал император, заканчивая разговор, – через две недели вы должны доложить мне о готовности к походу.

На этом всё, господа. И, кстати, для страховки от неизбежных на море случайностей. «Аврору» будет негласно страховать известный вам подводный крейсер из эскадры адмирала Ларионова. Так что, Петр Николаевич, неофициально намекните вашим британским коллегам, что в случае каких-либо недоразумений, вроде того, что произошло у Формозы, у них могут быть большие неприятности.

12 июня (30 мая) 1904 года.

Санкт-Петербург. Новая Голландия.

Глава ГУГБ, тайный советник

Тамбовцев Александр Васильевич

К сожалению, я снова оказался прав, и, как всегда было в нашей истории, наши враги внутренние начали брататься с врагами внешними. Несмотря на все различия политических взглядов, всех их объединяло только одно – ненависть к императору Михаилу и к проводимым им реформам во благо России. И это очень опасно, из-за чего нам приходится наблюдать за всеми политическими группировками. Очень хорошо, что у нас имелась информация обо всех их лидерах, которые с самого начала были взяты нами под негласное наблюдение. Среди них был и известный местный «олигарх» Александр Иванович Гучков, который в нашей истории был создателем «Союза 17 октября», или, как ее еще называли, партии «октябристов».

В ходе этого негласного наблюдения нашими агентами было установлено, что господин Гучков, вернувшись с Дальнего Востока, почему-то не остался в своей родной Москве, а почти сразу же выехал в Санкт-Петербург, где снял отдельные апартаменты в меблированном доме «Пале-Рояль».

Воспользовавшись тем, что в этом заведении на Пушкинской улице жила в основном артистическая богема, из-за чего там всегда было шумно и по коридорам вечно сновали «таланты и поклонники», нашим специалистам довольно легко удалось установить подслушивающую аппаратуру и видеонаблюдение в апартаментах Гучкова.

Поэтому-то мимо нас не прошел неожиданный визит к Гучкову субъекта, который из-за своего характерного акцента получил оперативный псевдоним «Чухонец». Наши люди сумели зафиксировать передачу им письма Гучкову от неизвестного адресата.

В свою очередь, установив наблюдение за Чухонцем, мы выяснили, что господин Пекко Сеппонен является уроженцем Гельсингфорса, шкипером грузопассажирского парохода «Сампо», совершавшего регулярные рейсы между Або и Петербургом. По картотеке Санкт-Петербургского охранного отделения Сеппонен числился как член социал-демократической партии Великого княжества Финляндского, активно сотрудничавшего с российскими эсдеками. Пароход «Сампо» зашел в санкт-петербургский порт на несколько дней, чтобы загрузить материалы для завода Крейтон в Або. Из чего был сделан вывод, что этот Сеппонен, скорее всего, обязательно заглянет еще раз в «Пале-Рояль» для того, чтобы получить ответ на переданное им послание.

Видеонаблюдение установило, что вскрыв конверт и прочитав письмо, Гучков долго о чем-то размышлял, потом надел вечерний костюм и отправился в ресторан Палкина, что на углу Литейного и Невского. Письмо, которое принес ему господин Сеппонен, он спрятал в ящик письменного стола, закрыв его на ключ.

Пока Александр Иванович вкушал под музыку румынского оркестра знаменитые куриные котлеты «по-палкински», запивая их кахетинским белым вином, сотрудник нашего богоугодного заведения проник в комнаты, которые снимал господин Гучков, легко открыл отмычкой замок ящика письменного стола, достал конверт и переснял текст послания на фотоаппарат из XXI века.

Письмо было написано Сергеем Юльевичем Витте, и я ничуть этому не удивился. Сей господин был хорошо знаком Гучкову и доверял ему. В нашей истории Витте в 1905 году даже предлагал Александру Ивановичу пост министра торговли и промышленности в своем правительстве. Должность серьезная и влиятельная. Сие, конечно, совсем еще не значило, что Гучков пренепременно войдет в комплот с Витте. Хотя…

Учитывая склонность купеческого сына к разного рода авантюрам, вполне может случиться и так, что Александр Иванович все же влезет в это дело по самые уши. А посему требуется усилить уже установленное за ним наблюдение и не спускать него глаз ни днем, ни ночью. Я прикинул, к кому может отправиться Гучков в том случае, если он примет предложение Витте, и вспомнил о другом известном деятеле российского либерализма – Павле Николаевиче Милюкове.

Наведя справки в охранном отделении, наши люди выяснили, что в настоящее время профессор Милюков находится в САСШ, где читает лекции по российской истории в Чикагском университете. Кроме чисто ученых занятий, за границей он встречался с такими известными среди российских революционеров личностями, как эсер Николай Чайковский, анархист князь Петр Кропоткин и «бабушка русской революции» Екатерина Брешко-Брешковская.

Возможно, что у Павла Николаевича были за границей и другие, очень интересные для нас встречи. Так что, вполне вероятно, что вернувшись на родину – а я почему-то был уверен, что Милюков из САСШ срочно заспешит домой, – он обязательно соберет всех своих единомышленников и проведет в том же Выборге учредительный съезд Партии народной свободы, или, как ее еще называли, Конституционно-демократической партии («кадеты»).

В общем, впереди у нас была огромная работа по раскрытию вызревающего заговора крупной буржуазии, который в самое ближайшее время может стать весьма опасным. Своего рода «Союз меча и орала», которому обязательно должна помочь «заграница». Только, в отличие от карикатурного сборища лохов, которых легко и весело разводил Великий Комбинатор, этот союз обладал немалым влиянием в стране, и, что немаловажно, огромными средствами. Они контролировали большинство российских газет и были вхожи в самые высокие кабинеты. Требовалось работать на опережение и пресечь это дело в самом зародыше.

Положив на стол перед собой лист бумаги, я привычно начал набрасывать план следственных мероприятий по раскрытию этого заговора, уже начинающего принимать некие определенные очертания.

Во-первых, нам требовалось проследить за возможными главарями этого заговора. Если Гучков согласится на предложение Витте, значит, он станет одним из его руководителей. На меньшее Александр Иванович явно не согласится. Учитывая немалое денежное состояние, незаурядную храбрость Гучкова и его неискоренимый авантюризм, он вполне может стать самым деятельным участником этого заговора, а следовательно, и самым опасным.

Во-вторых, надо установить структуру заговора. Лучший для этого вариант – внедрить в руководство заговорщиков своего человека. Наверняка они станут искать подходы к нам, людям из будущего. Готовясь к свержению императора Михаила, мятежники должны учитывать фактор «пятнистых» из эскадры Ларионова. Ведь случись чего, и снова по улицам Петербурга помчатся бэтээры с вооруженными до зубов спецназовцами. К тому же скоро сюда должны подтянуться и корабли эскадры вместе со всем личным составом, а это уже совсем другой разговор. Имея такую силовую поддержку, мы сможем парировать любое телодвижение заговорщиков и, подавив заговор, безжалостно уничтожить их.

Поэтому в самое ближайшее время нужно ждать вербовочных подходов к нашим людям. А мы пойдем им навстречу – найдем человека, который должен убедительно изобразить алчного предателя, готового за деньги на всё. Когда заговор будет разгромлен, этот человек должен обязательно «успеть» сбежать за границу и продолжить там свою деятельность. Я сделал очередную пометку на листе бумаги. Надо будет как можно быстрее подобрать подходящую кандидатуру для «оборотня в погонах».

В-третьих, необходимо как следует подчистить эмигрантское болото. Допустим, дождемся мы того, что здесь, в России, вызреет заговор, в который будут вовлечены лидеры антиправительственных сил. Ну, ликвидируем мы их. Главарей осудим к ВМН, из остальных – кого на каторгу, кого – просто в каталажку. На какое-то время наступит тишина, спокойствие. Но те, кто уже потерял в России огромные деньги, наверняка на этом не успокоятся. Они снова начнут интриговать, найдут в империи новых заговорщиков из числа лиц, на сей раз для нас уже неизвестных. И вот тогда может произойти самое неприятное – что-то вроде очередного покушения, на этот раз уже на Михаила, с новой попыткой государственного переворота. И что же нам теперь со всем этим делать?

Нет, конечно, найти и пересажать всех причастных, причем «с конфискацией», надо обязательно. Но за границей этот вариант невозможен. А посему требуется найти и обезвредить всех тех, кто в эмиграции подстрекает на мятеж в России противников проводимых императором реформ. И среди кандидатов на «трансплюгирование», кроме Парвуса и Троцкого, должны быть и другие не менее опасные лица, список которых необходимо срочно подготовить.

И вообще, нашему ведомству давно пора обзавестись своего рода «департаментом активной дипломатии», в котором будут служить «люди с ледорубами, но не альпинисты». Надо перенести войну на территорию противника. Одной обороной эту схватку выиграть просто невозможно. А у нас еще дело «третьего первого марта» до конца не раскрыто.

И последнее – мне надо будет еще раз переговорить с императором Михаилом по поводу Великого княжества Финляндского. Это настоящий проходной двор. Пора бы его прикрыть…

Я снял трубку телефона и по прямому проводу позвонил императору.

– Ваше императорское величество, – сказал я, – добрый день, это Тамбовцев. Мне необходимо переговорить с вами по очень важному делу. И чем быстрее, тем лучше. …Всё, понял – немедленно выезжаю…

13 июня (31 мая) 1904 года, полдень.

Германская юго-западная Африка (Намибия),

Порт Людеритц

Капитан 1-го ранга Николай Оттович фон Эссен спозаранку в любую погоду поднимался с узкой командирской койки и, наскоро умывшись, начинал бегать по броненосцу, словно он и не был совсем недавно ранен. Причем ранение-то у него было достаточно серьезным.

Невысокий, коренастый, бородатый и лысоватый, своим неуемным характером он был похож на капитана пиратской шхуны с острова Тортуга. Не хватало только треуголки, серьги в ухе, деревянной ноги и попугая на плече, который время от времени истошно верещал «Каррамба!» и «Пиастры!». Карьера его взлетела ввысь, словно воздушный змей. И этот стремительный старт обеспечила ему короткая и победоносная война с Японией, а также инцидент у острова Формоза. В каждом деле Николай Оттович действовал храбро, решительно, а главное – с умом. Меньше чем за полгода он был произведен в капитаны 1-го ранга и два раз сменил место службы, переместившись с мостика крейсера 2-го ранга «Новик» на броненосный крейсер 1-го ранга «Баян». А с «Баяна» – на новейший броненосец 1-го ранга «Цесаревич».

Далеко позади остались Порт-Артур, Фузан и Формоза. Меньше чем за полтора месяца эскадра отмахала почти девять тысяч морских миль – это где-то почти половина экватора. До Кронштадта, который и был их конечной целью, оставалось столько же, может, чуть-чуть поменьше.

«Цесаревич», как и вся объединенная эскадра адмирала Ларионова, бросил якоря в бухте Людеритц в виду невысоких, продуваемых морским ветром холмов и дюн, отделяющих берег Атлантического океана от пустыни Намиб, отчего в гавани стало тесно, словно на восточном базаре в разгар торговли. Такое приключение, как визит в это глухое и забытое Богом и людьми место объединенной союзной эскадры, случилось здесь впервые. Все, не такое уж многочисленное, население городка высыпало на берег встречать героев Формозы. В основном местные жители приветствовали моряков с германских крейсеров, которые были для колонистов своими. Но и русских союзников немцы также встретили радушно и гостеприимно.

Единственно, что омрачило радость встречи – это сама бухта Людеритц, маленькая, мелководная, с неудобными подходами. Из-за этого наиболее крупные корабли объединенной эскадры: авианосец «Адмирал Кузнецов», ракетный крейсер «Москва», бывший эсминец, а ныне крейсер 1-го ранга «Адмирал Ушаков», БПК «Североморск», а также эскадренные броненосцы «Цесаревич» и «Ретвизан» были вынуждены отстаиваться на внешнем рейде, встав на якорь, под постоянным нагонным ветром со стороны Атлантики. Не дай бог грянет шторм, мягкий грунт не удержит якоря, и корабли понесет на скалистый берег…

Но делать было нечего. Самый удобный порт в этих краях Уолфиш-Бэй еще в 1878 году был захвачен британцами, желавшими притормозить германскую экспансию даже в этих пустынных и, казалось бы, до той поры никому не нужных краях.

А эти края только казались никому не нужными. К югу от городка и неподалеку от побережья располагались пока еще не открытые месторождения алмазов. Собственно алмазами была обильно нашпигована и вся земля Германской Юго-Западной Африки, но сами немцы об этом пока не знали.

Зато адмирал Ларионов это знал. Самое интересное, что алмазоносные породы располагались вдоль берега. Не надо было ходить далеко в вглубь пустыни, чтобы на них наткнуться. Морские волны веками промывали эти породы, и тем самым создали насыщенную алмазами прибрежную полосу. Именно здесь будут добывать наиболее высококачественные алмазы. Впоследствии эти места так и назовут – Алмазным берегом.

Берега в этих краях крайне негостеприимные, пустынный климат, береговые отмели, постоянно меняющие свои очертания, океанский прибой, исключающий высадку на берег на шлюпках и катерах. Но для людей из XXI века такие мелочи вовсе не были препятствием.

На эскадре нашлась литература, в которой была описана история добычи алмазов в Намибии. Были там и карты расположения алмазоносных пород. Пока не стоило привлекать к ним внимания. Ведь совсем скоро – в 1908 году – в нашей истории эти камешки обнаружил африканец, работавший по найму у одного из немецких колонистов. У адмирала Ларионова на этот случай имелся приглашенный еще на Дальнем Востоке геолог. Вместе с теми, кто отправится в увольнение, он высадится на берег и проведет негласно разведку в окрестностях бухты Людеритц. Если все будет нормально и алмазы и сопутствующие им породы – гранаты – будут найдены, то впоследствии можно будет, как и положено, подать заявку на разработку, включив в долю русского и германского императоров. Это месторождение, насколько помнил Ларионов, было очень богатым, и алмазы, добытые на Алмазном берегу, стоили очень дорого. Только надо будет с умом распорядиться найденным богатством – не выбрасывать сразу на мировой рынок баснословное количество первоклассных алмазов, чтобы они не упали в цене. Впрочем, для начала необходимо подтвердить их наличие, а уж все остальное – потом…

Впрочем, Николай Оттович обо всем этом пока еще ничего не знал, ибо у него было достаточно и своих забот. В бухте эскадру уже ждало несколько германских угольщиков, заранее прибывших в эти края для того, чтобы обеспечить дальнейший переход эскадры. На русских броненосцах начиналось то, что со стороны было похоже на час пик в аду. А проще – бункеровка углем. Сие было неизбежным злом кораблей с угольными котлами.

Правда, в этом случае работа ожидалась все же чуть полегче. Германские мешки для угля обладали повышенной прочностью и, в отличие от русских, имели плоское дно, что облегчало их загрузку. Хотя, пока угольные ямы не заполнятся доверху, матросам придется минимум сутки работать как проклятым. А сам броненосец за время погрузки все больше и больше будет похож на угольщика. Впрочем, это не его забота – на то на «Цесаревиче» имеется старший офицер, капитан 2-го ранга Колчак – ему и карты в руки. А дело командира – стоять на мостике с каменным лицом и делать вид, что все идет как надо.

Около полудня вернулся на эскадру геолог, сопровождаемый двумя морпехами. Результат разведки превзошел все ожидания. Перед адмиралом Ларионовым на блюдечко с голубой каемочкой из пластиковой коробочки высыпали несколько ничем не примечательных камешков, размером от одного до четырех миллиметров. Дело в том, что более крупные алмазы располагаются на большой глубине, а на поверхности можно обнаружить лишь небольшие камушки.

Находка показала, что алмазы в береговой части бухты Людеритца есть. Добыча их будет рентабельна, несмотря на то что три четверти всех добытых алмазов будут считаться «техническими». То есть они будут непригодны к огранке и превращению в бриллианты, но вполне подойдут для использования в режущих инструментах, фрезах и бурах.

Жители же самого города Людеритц до сих пор и не подозревали о богатстве, которое валялось буквально у них под ногами. По их мнению, никаких полезных ископаемых в округе не было и быть не могло. Немецкий торговец и исследователь Адольф Людериц, именем которого был назван город, и первоначальный владелец этого места, выкупивший его у местного племени орламов за сто фунтов золота и двести пятьдесят винтовок, положил тут свою жизнь, но так и не нашел вообще ничего, что могло представлять хоть какую-то ценность.

Кстати, с этой покупкой связано еще одно мошенничество, вроде приобретения голландцами острова Манхеттен за связку бус. В договоре была указана территория сорок миль вдоль берега и двадцать миль в глубину. И только когда все уже было подписано, туземцам объяснили, что в виду имелись не морские, а немецкие мили, которые почти в четыре раза больше морских. Европейское жулье – оно и в Африке жулье. Правда, самому герру Людерицу это мелкое мошенничество совсем не принесло счастья. Он бесследно сгинул в одной из своих экспедиций, не оставив после себя ни следа, ни могилы. Осталось лишь имя, которое получила бухта, и город, построенный на ее берегу.

Ну, а после него никто уже больше никаких полезных ископаемых в окрестностях не искал. Так, ловили себе люди потихоньку рыбу, да своим присутствием обозначали принадлежность этих мест Германской империи.

Радиоузел «Адмирала Кузнецова» тем временем отправлял одну радиограмму за другой. Сначала, рапорт адмирала Ларионова, а потом и послание к любимому брату-императору от великой княгини. Получив эти депеши, в Санкт-Петербурге серьезно задумались. Надо было выходить на Берлин и договариваться о создании совместного с немцами алмазодобывающего предприятия.

Часть 2. Интриги и контакты

15 (2) июня 1904 года, утро.

Санкт-Петербург. Николаевский вокзал.

Глава ГУГБ, тайный советник

Тамбовцев Александр Васильевич

Заканчивается, наконец, эпопея со спецпоездом, на котором, как всем было сообщено официально, «отправился из Дальнего в Санкт-Петербург император России Михаил Александрович, со своей невестой и свитой». То есть этот поезд сыграл роль приманки и на какое-то время отвлек внимание наших противников от Михаила и Масако, в то время как они, правда, с меньшим комфортом, но зато с большей скоростью и безопасностью, прибыли в столицу Российской империи на атомоходе «Североморск».

Почему – на какое-то время? Дело в том, что британская агентура на Дальнем Востоке сработала вполне профессионально, и уже через несколько дней ее агенты в Маньчжурии доложили своим кураторам о том, что российского императора и его невесты в поезде, выехавшем из Порт-Артура в Санкт-Петербург, нет и никогда не было.

Известие это поначалу ошеломило британцев. Они не поверили и потребовали от своей агентурной сети еще раз перепроверить полученную информацию. На это ушло еще какое-то время. Донесения подтвердились, но главный вопрос – куда же все-таки делся русский император и его невеста, так и остался для островных джентльменов загадкой.

Все разъяснилось лишь 31(18) марта 1904 года, когда на другом конце света при весьма удивительных обстоятельствах объявился император России Михаил II, собственной персоной. Известие о его прибытии в Копенгаген стало настоящей сенсацией. Те, кто видел триумфальное появление императора в столице Дании, были потрясены не только видом самого Михаила в мундире морского пехотинца, и его невесты, столь не похожей на белокурых и голубоглазых европейских принцесс и герцогинь, но и необычной формой грозного подводного корабля, который показался им ожившей фантастикой из романов Жюля Верна.

После этого поезд-приманка мог двигаться по Транссибу на запад уже без эксцессов. А в начале пути они были. Во время движения по железной дороге от Порт-Артура до Харбина его несколько раз обстреливали из винтовок и пулеметов банды хунхузов. А сразу за Харбином неизвестные попытались пустить поезд под откос, взорвав перед ним железнодорожное полотно. Не обошлось без жертв – несмотря на все предосторожности, наличие у конвоя нескольких пулеметов и на защиту стенок вагонов стальными листами, во время боестолкновений все же погибли два сопровождавших поезд казака и было ранено несколько человек свиты. Среди пострадавших оказался один из японских офицеров, сопровождавших свиту принцессы. Несмотря на сильный ружейный огонь, он попытался выбраться из тамбура на контрольную площадку, чтобы принять участие в бою с хунхузами, и получил в плечо пулю. Впрочем, ранение оказалось неопасным для жизни.

Поезд двигался по трассе КВЖД не спеша. До середины мая он куковал на Байкале, ожидая вскрытия озера ото льда и начала паромного сообщения. Его пассажиры, ожидая переправы, развлекались, как могли. Но бдительность, несмотря на наступившее затишье, они все же не теряли.

Русские и японцы потихоньку приглядывались друг к другу, знакомились, между ними завязывались дружеские отношения. Новости добирались до берегов Байкала с большим опозданием. Но известие о крещении принцессы Масако и о ее свадьбе с императором Михаилом Александровичем вызвало настоящий фурор как среди русских, так и среди японцев.

Уроженцы Страны восходящего солнца, узнав о том, что дочь их Божественного Тэнно стала супругой русского императора, сразу повеселели, и их поведение стало менее скованным. Они стали чаще беседовать со своими русским спутниками, интересоваться жизнью в России, обычаями народа, среди которого им предстояло жить. Многие из них уже поговаривали о том, что, прибыв в столицу Российской империи, они тоже примут православие, чтобы быть одной веры с принцессой Масако, ныне ставшей императрицей Марией Владимировной.

И вот этот поезд, совершив путешествие через всю матушку-Россию, прибывает сегодня в Санкт-Петербург. Поскольку никаких ВИП-персон в этом поезде нет, его встреча будет скромной. Из встречающих на перроне Николаевского вокзала столицы буду лишь я да начальник дворцовой полиции генерал Ширинкин. Евгений Никифорович займется размещением прибывших членов свиты императрицы, исходя в том числе и из соображений их и нашей безопасности.

Я же понаблюдаю за всем происходящим и попытаюсь разобраться в том – кто к нам приехал и с какими целями. То, что в свите Масако наверняка есть хотя бы один из сотрудников японской разведки, у меня не было никаких сомнений. Я бы весьма удивился, если их не было бы вообще. Ведь любое, даже самое захудалое, государство обязано иметь разведслужбу. Иначе оно недостойно называться государством. А, как мне было известно из истории, японская разведка всегда считалась достаточно профессиональной и хорошо организованной.

Впрочем, я особо не заморачивался по этому поводу. Японские разведчики, даже если они и были среди прибывающих в Россию, вряд ли начнут с ходу строить козни против государства, где императрица – дочь их Божественного Тэнно. А вот знать то, что происходит в царском окружении, иметь представление о том, кто есть кто в правительстве России – это уже совсем другое. Моя задача – выявить тех японцев, кто чрезмерно любопытен не по живости характера, а по заданию своих руководителей. И сделать так, чтобы они получили ровно столько информации, сколько мы посчитаем нужным им предоставить. И не более того. Такая уж у нас работа.

На перроне также присутствует посол Японии в России барон Курино. Собственно, ему по статусу положено присутствовать при встрече поезда, в котором следуют подданные японского императора. Ведь они еще не принесли присягу на верность своему новому владыке. Ну, и барон наверняка хочет поближе познакомиться с теми, кто в будущем будет снабжать его конфиденциальной информацией.

Я вежливо отдаю честь японскому дипломату, а тот, в свою очередь, почтительно кланяется. А как же иначе, ведь барону Курино прекрасно известно, кто я такой и какую организацию возглавляю, и он старается выказать мне свое уважение. Типичная игра в стиле «я знаю, что ты знаешь, что я знаю».

Тут же на перроне крутится с десяток моих бывших коллег – журналистов, и пара фотографов со своими ящиками на треногах и черными накидками. Информационный повод, конечно, так себе – потянет на одно фото на первой полосе и колонку, строк так с полсотни, не более того. А вот тут репортеры и папарацци явно промахнулись. Но я не буду выдавать свои, «фирменные» секреты.

Я улыбнулся и подмигнул стоящей рядом со мной Ирочке Андреевой. Она понимающе мне кивнула – мол, все поняла – работаю.

Позвякивая сцепкой и постукивая колесами, замедляя ход, состав подъехал к перрону и с лязгом остановился. Первыми, как и положено, из вагонов выскочили проводники и тряпочками тщательно протерли до ослепительного блеска начищенные медные поручни вагона. А потом стали выходить пассажиры.

Наши соотечественники с улыбкой здоровались со встречающими их родственниками и друзьями, обнимались. Японцы же сразу же сбились в кучку. Они старались сохранить на лицах невозмутимость, но это у них плохо получалось. За время своего долгого путешествия по России они уже повидали много удивительного и непонятного для себя. Огромные просторы страны, в которой им придется жить, потрясли их. Действительно, было от чего впасть в ступор – маленькая Япония, в которой каждый клочок пригодной для сельского хозяйства земли был освоен и засеян, и бескрайняя тайга, огромные реки, множество городов и сел в европейской части России. Рассматривать наши просторы на карте это одно, а вот увидеть все своими глазами это совсем другое.

Только теперь японцы поняли – какой авантюрой была для них война с этой необъятной страной. И они в душе теперь гордились тем, что дочь их повелителя стала супругой русского императора, а внук их Божественного Тэнно станет законным правителем Российской империи. Он, конечно, будет уже русским по языку и воспитанию, но в жилах его будет течь кровь потомков богини Аматерасу.

И в этот самый момент произошла сенсация, о которой заранее знали всего несколько человек, включая меня. Неожиданно, тихо и незаметно, на перроне появился российский император Михаил II с супругой собственными персонами. Поначалу никто ничего не понял. Русские приезжие были увлечены беседой со встречающими, а японцы не знали в лицо ни царя, ни его супругу – в Японии было не принято выставлять на всеобщее обозрение личную жизнь императорской семьи.

Первым сообразил – что собственно происходит – японский посол барон Курино. Он что-то гортанно выкрикнул, и его соотечественники, сбившиеся в кучу, окончательно растерялись. Они никак не могли сообразить – что им делать. То ли, по европейским обычаям, мужчинам поклониться, а дамам сделать книксен, то ли, по японским обычаям, распростершись ниц, приветствовать русского микадо и его супругу. Впрочем, большинство, посмотрев на барона Курино, ограничились низким поклоном.

Михаил вместе с императрицей прошел перед шеренгой выстроившихся на перроне русских, поздоровался с ними и поблагодарил за мужество и стойкость, проявленные во время их опасного и долгого путешествия.

Потом он подошел к склонившимся в поклоне японцам и сказал им:

– Коннити Ва, – и повторил, уже по-русски: – Добрый день.

– Господа, – продолжил император, – я рад приветствовать вас в России, которая скоро станет вашей второй родиной. Я надеюсь, что вы будете служить мне и императрице Марии Владимировне так же верно, как вы служили Божественному Тэнно. Ёкосо – добро пожаловать, – закончил Михаил свою краткую речь.

Все происходящее азартно снимала на небольшую видеокамеру Ирина Андреева. Ее коллеги яростно строчили в своих блокнотах, а фотографы едва успевали менять фотопластинки и делать снимки, которые завтра появятся на первых полосах всех газет. Вот это будет сенсация!

16 (3) июня 1904 года, 11:00.

Великое княжество Финляндское.

Гельсингфорс. Сенатская площадь.

Здание финского Сената

Карета генерал-адъютанта Николая Ивановича Бобрикова, генерал-губернатора Великого княжества Финляндского, как обычно, ровно в одиннадцать часов утра остановилась у главного подъезда финского Сената. Два молодых секретаря шестидесятипятилетнего генерал-губернатора ловко выпрыгнули из кареты и помогли спуститься на землю своему патрону, служившему главным объектом ненависти со стороны так называемой «финской прогрессивной общественности» и кругов русской либерально-революционной интеллигенции.

Именно поэтому сопровождающие генерал-адъютанта Бобрикова секретари на самом деле никакими секретарями не были. По приказу тайного советника Тамбовцева к Бобрикову в качестве телохранителей были приставлены два спецназовца из XXI века. Еще несколько человек, участвующих в этой операции, находились в здании Сената и были готовы в любой момент вмешаться в происходящее.

– «Объект» в здании, под наблюдением, – услышал в миниатюрном наушнике, вставленном в ухо, один из «секретарей» генерал-губернатора, и в знак того, что сообщение принято, щелкнул по микрофону, замаскированному в галстуке.

«Объектом» был Эйген Вальдемар Шауман, сын генерал-лейтенанта и финского сенатора, в прошлом варианте истории стрелявший в Бобрикова.

Если эта история с покушением на генерал-губернатора действительно повторится, то кое-кто получит большой и весьма неприятный сюрприз. Для того чтобы раскрутить всю эту историю, «Объект», то есть господина Шаумана, приказано брать живым, при том, чтобы с головы генерал-губернатора не должно упасть ни одного волоса. Ни в коем случае нельзя было дать преступнику покончить с собой и тем самым спрятать в воду концы заговора.

– Вы готовы, ваше высокопревосходительство? – тихо шепнул «секретарь» генерал-губернатору. – Мне только что доложили о том, что злоумышленник уже вас поджидает.

– Господи, помилуй и сохрани, – Бобриков, повернувшись, перекрестился на купола Николаевского собора и сказал: – Идем, господа, не будем искушать долготерпение Господне.

Еще месяц назад, на встрече с императором Михаилом Александровичем генерал-губернатор Бобриков был поставлен в известность о готовящемся на него покушении и важности всего последующего за этим в плане окончательного установления на всей территории Финляндии законов и порядков Российской империи.

После того разговора поживший уже свое Николай Иванович шел навстречу опасности без всякого страха. Император заверил его в том, что каким бы ни был итог покушения, сие нелепое административное образование, именуемое Великим княжеством Финляндским, разделит судьбу Царства Польского и прекратит свое существование, превратившись в обычные российские губернии.

На лестничной площадке второго этажа Сената худощавый молодой блондин с глазами, в которых горел фанатичный огонь «мученика за свой угнетенный народ», терпеливо поджидал свою жертву, сжимая в кармане сюртука потной рукой пистолет системы «браунинг». Эйген Шауман, швед по происхождению, чиновник главного управления учебных заведений Великого княжества Финляндского, уже давно принял решение убить ненавистного всей «прогрессивной общественности Суоми» генерал-губернатора Бобрикова. Этот «сатрап и деспот» методично проводил на территории Великого княжества русификаторскую политику. Эйген Шауман считал – один меткий выстрел, и Финляндия будет свободна. А за это молодому безумцу, которому лишь недавно исполнилось двадцать девять лет, было не жалко отдать свою жизнь. На пощаду он не рассчитывал – за покушение на своего любимого сатрапа русский император наверняка прикажет его казнить. Возможно, это было что-то вроде комплекса Герострата – жажда прославиться, пусть даже и через совершение ужасного злодеяния.

От мрачных мыслей господина Шаумана отвлекала какая-то девица, неподалеку от него напропалую кокетничающая с двумя молодыми господами, по виду весьма напоминающих петербургских газетчиков. Краем уха Шауман слышал обрывки их разговора. Эти щелкоперы желают задать генерал-губернатору несколько вопросов. Пусть! На все их вопросы ответит его «браунинг». Надежная машинка, гениальное изобретение бельгийского оружейника. Семь патронов в обойме – вполне достаточно для того, чтобы покончить с генерал-губернатором и затем застрелиться самому.

А вот и он, главный злодей, медленно, по-стариковски, он поднимается по лестнице в сопровождении двух секретарей. Еще несколько шагов и он будет совсем рядом. Вздохнув, Шауман решительно потянул «браунинг» из кармана…

Но тут все пошло совсем не так, как он изначально планировал.

Лишь только рука Шаумана с зажатым в ней пистолетом появилась на свет божий, «секретари» генерал-губернатора закрыли своими телами Бобрикова, одновременно выхватив из карманов свои пистолеты. Первым выстрелил один из «секретарей». Пуля пронеслась рядом с его головой и ударилась в стену, раскрошив золоченую лепнину. Рука Шаумана дрогнула, и его первая пуля пролетела довольно далеко от цели. Мгновение спустя выстрел второго «секретаря» прошел на этот раз впритирку с его левым ухом, перепугав покушавшегося и сбивая ему прицел.

Второго, возможно, более прицельного выстрела Шауман сделать не успел. Один из «газетчиков», о которых он совсем забыл, подкатом бросился ему под ноги. Шауман почувствовал, как из-под него уходит земля. Уже падая, он выпалил из браунинга куда-то в потолок. Мгновение спустя пистолет, выбитый из его руки, улетел в сторону. А на его завернутых за спину руках защелкнулись браслеты наручников.

– Работает Главное управление государственной безопасности! – выкрикнул растерянным очевидцам всего происходящего один из «газетчиков». – Всем оставаться на своих местах и сохранять спокойствие.

А по лестнице уже топотали сапоги солдат конвойной роты и спешили следователи ГУГБ, готовые прямо на месте провести предварительное дознание и опрос свидетелей, после чего и несостоявшийся убийца, и все причастные к покушению на миноносце Балтийского флота будут отправлены по адресу: Санкт-Петербург, Новая Голландия, его превосходительству тайному советнику Александру Васильевичу Тамбовцеву.

Сообщение российской печати о покушении на жизнь генерал-адъютанта Н. И. Бобрикова

«Правительственный Вестник».

Санкт-Петербург. 17 (4) июня 1904 года

ГЕЛЬСИНГФОРС. В здании Сената Великого княжества Финляндского в 11 часов 05 минут, перед входом в зал хозяйственного департамента, чиновник главного училищного управления в Финляндии и бывший служащий сената Евгений Шауман, сын бывшего финского сенатора, произвел два выстрела в генерал-губернатора генерал-адъютанта Н. И. Бобрикова. Благодаря вмешательству очевидцев этого покушения, обе пули прошли мимо, хотя и в опасной близости от предполагаемой жертвы злоумышленника. Преступник попытался застрелиться на месте, но был обезврежен, схвачен и передан в руки сотрудников государственной безопасности.

«Новое Время». Санкт-Петербург.

17 (4) июня 1904 года

Не подлежит сомнению то, что это несостоявшееся убийство было политическим преступлением. Генерал-адъютант Бобриков подвергся покушению как представитель верховной власти в Финляндии. Причиной его могла стать честность и убежденность верного охранителя русских государственных интересов в этой соседней со столицей России окраиной Империи. Это определяется характером задуманного преступления и его гнусностью.

«Московские Ведомости».

18 (5) июня 1904 года

ГЕЛЬСИНГФОРС, 4 июня. Несостоявшийся убийца генерал-адъютанта Бобрикова – чиновник главного управления училищного ведомства Евгений Шауман, сын уволенного в 1900 году в отставку сенатора Шаумана. Оружие покушавшегося – семизарядный пистолет «браунинг». По данному случаю немедленно начато предварительное дознание. Пока соучастников не обнаружено. Население спокойно. Порядок не был нарушен.

«Гельсингфоргское злодеяние»

<…> Злодей, попытавшийся убить генерал-адъютанта Бобрикова, несомненно был орудием тех финляндских мятежников, которые давно уже ведут и тайную, и явную войну с правительством Российской империи, переходя от одной формы борьбы к другой. Пока мятежники еще надеялись увлечь за собой весь финский народ, они ограничивались легальной формой своей преступной пропаганды. Теперь, когда эта надежда для них исчезла, и в Финляндии, после эпохи бурных волнений, воцарил мир и покой, когда его население с негодованием стало отворачиваться от подлых подстрекателей, оценив благие начинания императора Михаила II, злодеи, очевидно, решили перейти к открытому насилию, надеясь этим терроризировать как население, так и правительство.

«Под первым впечатлением»

Пора честным русским людям соединиться, и, если будет нужно, то прийти на помощь правительству с целью окончательного искоренения мятежа. Полумеры в данном случае бесполезны. Только сознание того, что существует сильная и способная строго покарать мятежников власть, может остановить злодеев.

Финская печать о покушении на генерал-губернатора Н. И. Бобрикова

В то время как шведские газеты Гельсингфорса ограничились передачей официальных сообщений о злодейском покушении камерфервандта Евгения Шаумана, газеты финские нашли нужным высказать свою оценку этого возмутительного по своей дерзости преступления.

«Suomen Kansa». 17 (4) июня 1904 года

Миролюбие нашего народа еще недавно служило поговоркой. Мы гордились тем, что личная безопасность у нас выше, чем где-либо. Ведь Финляндия была страной, в которой никогда не было покушений на жизнь членов правительства или высших должностных лиц. <…> Теперь же совершилось роковое злодеяние, отвергаемое нашей историей, колеблющее нашу уверенность, возбуждающее в нас страх перед будущим. С точки зрения человечности и как христиане мы осуждаем позорное деяние убийцы. В начале XX столетия это дерзкое преступление не может обеспечить нашему молодому народу счастливого будущего. Оно – плод зловредной агитации, агитации, несущей гибель всем нам, если от нее мы не сумеем вовремя избавиться. Народ наш осуждает деяние, злосчастным образом нарушающее целостность нашего прошлого. <…> История не знает, чтобы преступлением или насилием достигалось что-либо иное, кроме гибели. Прочная основа в жизни народов должна быть поставлена не так. Преступление всегда остается преступлением, и никакие цели не могут оправдать его. <…>

«Финляндская газета». Гельсингфорс.

19 (6) июня 1904 года

Что происходит в уме этих фанатиков, когда они решаются на политическое убийство, что лишает их способности прийти к сознанию бесцельности своего злодеяния? Если ему совершенное преступление представляется местью или возмездием за зло, будто бы содеянное намеченной жертвой, то где же это возмездие? Ведь он дает убиваемому самую лучшую смерть, какую честный человек может желать: смерть героя на поле битвы. Если злодеем руководит мысль смертью человека уничтожить применение принципов, которым он служил, или отменить политику, которой он был представителем, то тут уж наступает полное затмение ума. Ибо только безумный может вообразить, что выстрел в представителя правительства должен привести правительство к испугу и к решимости из страха повторения убийств изменить политику. Для всякого здравомыслящего человека ясно, что всякий осуществленный замысел политический должен иметь последствием еще более твердое осуществление той политики, которую безумец-фанатик думает остановить злодеянием. Во всяком случае, вступающий на место коварно убитого товарища часовой станет еще усерднее и строже служить своему знамени. Вот все, чего достиг безумный фанатик.

17 (4) июня 1904, полдень.

Петербург, Новая Голландия.

Глава ГУГБ тайный советник

Тамбовцев Александр Васильевич

Оперативно, однако, сработали мои хлопцы. Еще вчера в одиннадцать в Гельсингфорсе террорист Шауман пытался убить генерал-губернатора Бобрикова, а уже сегодня с утра этот киллер недоделанный в полной прострации сидит в одиночной камере у нас в Новой Голландии. Я решил допросить его сразу по поступлению, что называется, с пылу с жару. В таком взбаламученном состоянии люди обычно сами выворачивают душу даже без применения физических средств и медикаментозного воздействия.

Для начала я еще раз перелистал несколько страничек, на которых уместилась вся биография этого «вольного стрелка». В общем, ничего особенного. Обычный либерал-истерик. Вбил себе в голову бредовую мысль о том, что выстрелами своими он спасет от «иноземного ига» любимую Суоми. Ну, и комплекс Герострата в придачу. Намеревался, сукин сын, застрелиться, написав предварительно прощальное письмо императору Михаилу, в котором объяснял причину своего поступка неприятием русификаторских действий Бобрикова и особо подчеркивал непричастность к покушению на генерал-губернатора своей семьи, друзей или каких-либо политических партий.

А вот насчет последнего есть у меня большие сомнения в том, что это не совсем так. Да, скорее всего, убивать Бобрикова Шауман отправился действительно в одиночку. Но не факт, что не нашлись добрые люди, которые убедили его совершить покушение демонстративно, в здании Сената, после чего застрелиться. А что, очень красиво – «юноша бледный со взором горящим» прилюдно убивает «царского сатрапа», после чего кончает жизнь самоубийством, становясь мучеником за идею. Равальяк и Шарлотта Корде в одном флаконе. В общем, готовое знамя для финских сепаратистов. А вот мы попробуем узнать – кому понадобилось это «знамя», и почему убивать Бобрикова понадобилось именно сейчас.

Я снял трубку и попросил дежурного доставить ко мне в кабинет Эйгена Шаумана. Минут через пять в дверь вошел мужчина лет тридцати, белобрысый, с серыми навыкате глазами и светлыми усами, в сопровождении конвоира. Он был одет в темный костюм-тройку, правда слегка потрепанный и порванный по швам в нескольких местах.

«Похоже, что паренек сопротивлялся при задержании, – подумал я. – Но двигается он сам, ножку не волочит, лицо без синяков, значит, наши орлы повязали его достаточно галантно, без членовредительства».

– Присаживайтесь, господин Шуман, – предложил я несостоявшемуся убийце, – я тайный советник Александр Васильевич Тамбовцев, руководитель Главного управления государственной безопасности.

Шауман гордо вздернул голову вверх, словно взнузданный жеребец, и процедил с нарочито чухонским акцентом:

– Я не хочу разговаривать с фами на языке оккупантов моей родины…

– Да бросьте вы валять дурака, господин Шауман, – усмехнулся я. – Родились вы в Харьковской губернии, где ваш батюшка в чине полковника русской армии служил офицером для особых поручений при командующем Харьковским военным округом. Там и прошло ваше детство. Так что вы смело можете сменить ваш чухонский акцент на малороссийский. Но я предпочел бы беседовать с вами на общепринятом в Российской империи русском языке.

После моих слов Шауман немного приостыл, сел на привинченный к полу табурет и стал лихорадочно озираться по сторонам, должно быть, в поисках страшных орудий пыток, которыми, по слухам, застенки Новой Голландии были просто завалены по самую крышу. Не обнаружив дыбы, жаровни с раскаленными углями и прочих страстей-мордастей, Шауман успокоился и даже попробовал изобразить на лице скучающе презрительную гримасу. Дескать, режьте меня на кусочки, но я вам ни слова не скажу.

– Скажите, господин Шауман, – спросил я его, – вы и в самом деле всерьез рассчитывали на то, что убийство генерал-губернатора Бобрикова поможет Великому княжеству Финляндскому стать независимым государством?

– Не сразу, но моя любимая Суоми избавится от ига русских, – с пафосом воскликнул Шауман. – И я готов был отдать свою жизнь за то, чтобы это произошло как можно быстрее.

– А чем вам не нравится нынешнее положение дел? – с любопытством спросил я у сына российского тайного советника – чиновника, принадлежащего к III классу Табели о рангах.

– Бобриков проводил русификаторскую политику в Великом княжестве Финляндском, – воскликнул Шауман. – Он хотел превратить мою родину в обычную российскую губернию. Этим он унижал мою страну и ее народ.

– Простите, – поинтересовался я, – какой именно народ? Ведь вы, я уверен, даже не знаете финского языка и не учите его, презрительно называя «мужицким». Вы прекрасно говорите на русском, шведском и нескольких европейских языках. А по-фински вы можете лишь отдавать приказы лакеям и кучерам.

– Это не ваше дело! – взвился Шауман. – Когда Финляндия станет свободной, я обязательно выучу финский язык.

– Ну-ну, – скептически усмехнулся я, – только я думаю, что вам вряд ли удастся это сделать. В лучшем случае всю оставшуюся жизнь вы будете учить язык народов, населяющих российский Север. В худшем… – я выразительно посмотрел на притихшего Шаумана, – в худшем случае вы умолкнете навеки. Ибо покойники не склонны произносить напыщенные речи.

– Я вас не понимаю, – процедил Шауман.

– Поймите меня, господин Шауман, – сказал я, – покушение на представителя верховной власти – это тягчайшее преступление, и наказание за него должно быть самым строгим. Отсюда вы сможете выйти или на эшафот, или на каторгу. Что вам предпочтительнее?

Шауман задумался, а потом спросил:

– Скажите, господин Тамбовцев, могу ли я рассчитывать на снисхождение? Ведь я, в конце концов, не убил генерал-губернатора Бобрикова.

– Да, не убили, но по независящим от вас причинам, – ответил я. – Помощь же следствию зачтется вам во время суда. Итак, я слушаю вас, господин Шауман. Меня интересуют в первую очередь те, кто подвинул вас на такой безрассудный поступок.

Эйген Шауман долго думал, а потом, видимо, приняв окончательное решение, произнес:

– Я не знаю их настоящих имен. Они разговаривали со мной по-шведски, но говорили с акцентом. Скорее всего, они были англичанами. Мы познакомились в Стокгольме, куда я отправился полгода назад, чтобы навестить родственников отца. Они подсели ко мне за столик в кафе, где обычно собирались финские шведы, приехавшие по делам в столицу королевства. Выяснилось, что эти люди сочувствуют жителям моей несчастной родины, стонущих под игом русских варваров. Они сказали, что в Европе, да и не только в ней, есть люди, которые готовы помочь нам сбросить власть России и помочь Финляндии стать независимым и демократическим государством.

– И как они собирались вам помочь? – спросил я у Шаумана. – Кстати, как они вам представились? Ну, не может такого быть, чтобы они оказались безымянными.

– Один из них назвался Томасом, а второй – Генри, – немного подумав, сказал Шауман. – Я дал им свой адрес в Гельсингфорсе, на который вскоре стали приходить письма и листовки, отпечатанные в Швеции.

– Они и посоветовали вам совершить покушение на генерал-губернатора Бобрикова? – спросил я.

Шауман опять немного подумал.

– Месяц назад, – ответил он, – в Гельсингфорс приезжал Генри, который привез мне листовки, пистолет «браунинг» и в разговоре со мной сказал, что главный русофил в Великом княжестве Финляндском – генерал Бобриков. Его ненавидят все патриоты, и тот человек, который убьет это царского сатрапа, станет героем Финляндии. Вот я и решился это сделать.

– Генри или Томас больше не давали вам никаких поручений? – спросил я.

Шауман снова задумался. Потом, вздохнув, сказал:

– Недели две назад меня посетил человек, передавший мне привет от мистера Генри и записку от него. В ней он просил оказать ему небольшую услугу – съездить в Або, где найти шкипера парохода «Сампо» Пекко Сеппонена и передать ему важный пакет. Он вручил мне этот пакет, на котором не было адреса отправителя и получателя. Посланец мистера Генри сказал, что Пекко знает, как ему надлежит распорядиться этим пакетом.

«Значит, Пекко Сеппонен, – подумал я. – Так вот откуда у него взялось послание от господина Витте… Теперь понятно, почему британцы поспешили с покушением на Бобрикова. Им надо было отвлечь наше внимание от своих петербургских дел…»

– А дальше что было? – спросил я у Шаумана.

– Дальше, – ответил Шауман, – мне было велено снова встретиться в Або с Пекко, получить от него пакет и передать посланнику мистера Генри. Что я и сделал четыре дня назад.

– Хорошо, – сказал я Шауману. – На сегодня хватит. Сейчас вас отведут в камеру, где вы можете еще раз хорошенько подумать о вашей дальнейшей судьбе и как следует вспомнить все, что касается ваших британских приятелей. Не забывайте – от этого зависит ваша жизнь.

И нажав кнопку, я вызвал конвой…

19 (6) июня 1904 года, 10:45.

Санкт-Петербург. Зимний дворец.

Готическая библиотека.

Присутcтвуют: император Михаил II; глава ГУГБ тайный советник Александр Васильевич Тамбовцев; министр внутренних дел Вячеслав Константинович Плеве

– Я пригласил вас, господа, чтобы обсудить весьма деликатный вопрос, – сказал император после того, как все заняли свои места за столом. – Речь пойдет о дальнейшей судьбе Великого княжества Финляндского. Я полагаю, что сложилась абсолютно нетерпимая ситуация, когда это весьма странное образование в границах Российской империи стало местом, откуда постоянно исходит угроза безопасности нашего государства. Александр Васильевич, доложите – что вам удалось выяснить при расследовании дела о покушении на генерал-губернатора Бобрикова.

– Непосредственными подстрекателями к этому покушению являются англичане, или люди, которых Шауман считает таковыми, – сказал глава ГУГБ. – Они и передали ему пистолет «браунинг», из которого злоумышленник пытался убить генерала Бобрикова.

Мы составили композиционный портрет на всех тех, с кем Шауман встречался перед покушением. Но, скорее всего, этих людей на территории Российской империи уже нет. Впрочем, это не самое главное. Главное то, что основным побудительным мотивом, заставившим Шаумана совершить покушение, являлось недовольство части шведской общины Великого княжества Финляндского существующим положением дел. Они до сих пор мечтают оторвать Финляндию от России и возвратить ее Швеции. Этим настроениям способствует и особое положение Великого княжества Финляндского, имеющего свои особые, отдельные от Российской империи законы, политическую и образовательную систему.

– Таким образом, – сказал император Михаил, – вы считаете, что мы, консервируя сложившийся там порядок вещей, сами готовим себе врагов?

– Именно так, – кивнул Тамбовцев, – ведь до своего задержания Шауман трудился на ниве просвещения – он был чиновником главного управления учебных заведений Великого княжества Финляндского. А следовательно, имел прямое отношение к воспитанию юношества. Вы можете себе представить – каких ярых ненавистников России они там воспитывали! Сколько будущих убийц и террористов выйдет из школ и гимназий, курируемых такими, как Шауман!

– Александр Васильевич абсолютно прав, – сказал нахмурившийся Плеве, – особую ярость и неприязнь у так называемой финской интеллигенции вызвали действия Николая Ивановича Бобрикова по наведению порядка в области образования и отстранение от работы наиболее одиозных учителей-националистов.

– Вячеслав Константинович, – спросил император, – а почему вы назвали финскую интеллигенцию так называемой?

– А потому, ваше императорское величество, – ответил Плеве, – что настоящих финнов как таковых среди них раз, два и обчелся. Большая же часть хоть сколько-нибудь образованных людей в Великом княжестве Финляндском – шведы, и в силу этого они настроены явно антирусски.

– Очень хорошо, – сказал император, – то есть, наоборот, как раз ничего хорошего в этом нет. Теперь скажите мне, что мы должны делать для того, чтобы выйти из этого неприятного положения, созданного моими предками?

– Несомненно то, – ответил Плеве, – что автономию Великого княжества Финляндского надо упразднить. Да, в связи с этим возможны волнения среди местного населения, но это не так опасно, пока во всей стране царит патриотический подъем, связанный с нашей победой над Японией.

– Вячеслав Константинович прав, – Тамбовцев поддержал Плеве, – другого выхода у нас нет. Рано или поздно Финляндия попытается выйти из состава Российской империи. Слишком большие права, которые она получила за годы правления ваших предшественников, развратили правящую элиту княжества. Знаете, это как у Пушкина в «Сказке о рыбаке и рыбке». И захотела Финляндия стать царицею морскою. А останется она у разбитого корыта. Что же касается беспорядков, то, если заранее все проработать, то можно их избежать. Или минимизировать…

– Господа, – с тревогой спросил император, – вы полагаете, что дело может дойти до кровопролития?

– Если мы будем действовать нерешительно, если будем оглядываться на пресловутое «общественное мнение», – ответил Тамбовцев, – то возможен и открытый вооруженный мятеж. Надо заранее пресечь все поползновения некоторых держав вмешаться в наши внутренние дела.

– В первую очередь, – добавил Плеве, – необходимо полностью перекрыть морскую и сухопутную границу с Швецией и поставить там российскую таможню. К примеру, взрывчатка, из которой сделали бомбу, взорвавшую кортеж вашего брата, попала к террористам как раз через Великое княжество Финляндское. А потому, как сказал Александр Васильевич, необходимо быстро и решительно навести на территории княжества идеальный порядок, провести реформу, превратив этот исторический анахронизм в две обычные российские губернии, тем самым покончив с этим источником постоянных смут.

– Что ж, господа, – кивнул император, – ваши резоны мне понятны, и я с ними полностью согласен. Осталось решить еще один вопрос. А именно – что нам делать с той самой шведско-финской интеллигенцией, которая, по вашим словам, и является основным источником возмущений?

– Ваше величество, – сказал Тамбовцев, – насилие, применяемое без учета обстановки и неограниченно, нам ни к чему. Мы даже не собираемся казнить господина Шаумана, поскольку он активно сотрудничает со следствием и готов продолжить сотрудничество и дальше. Что же касается прочих, то им следует сделать выбор. Или они покинут Россию и переедут на свою историческую родину – в Швецию, или станут подданными русского царя, а не великого князя Финляндского, получив такие же права и взяв на себя такие же обязанности, как и прочие ваши подданные. Надо не забывать о том, что многие из обитателей нынешнего Великого княжества Финляндского честно служили России. Пусть они сделают свой выбор. А дальше… А дальше мы посмотрим…

– Идея ваша, Александр Васильевич, мне понятна, – задумчиво произнес император, – только как бы эти люди, не желающие кроме прав получить еще и обязанности, не начали смуту, став источником постоянной опасности для России на ее северо-западных рубежах?

– Тогда надо будет применить закон, в котором четко написано – что ждет тех, кто подрывает устои империи. Все виновные в антигосударственной деятельности будут наказаны. Вожаки и главные заводилы смуты угодят на каторгу, прочие же будут административно высланы в места не столь отдаленные. Я думаю, что финны, с их практичностью, быстро поймут, что лучше – спокойная жизнь у себя дома, или казенный дом где-то у черта на куличках. К тому же местные промышленники и купцы вряд ли захотят лишиться всего, что нажито непосильным трудом – ведь по закону у осужденных за антигосударственную деятельность будет конфисковано все их движимое и недвижимое имущество.

– Понятно, Александр Васильевич, – кивнул император, – так мы, скорее всего, и сделаем. Теперь давайте обговорим все детали. Вячеслав Константинович прав – в первую очередь необходимо перекрыть границу. Поскольку пограничная стража уже передана от Минфина в ГУГБ, то это задача будет поручена вам, Александр Васильевич. Я отдам соответствующее распоряжение, и адмирал Макаров выделит для нужд морской погранохраны один или два отряда малых 150-тонных номерных миноносцев. Как боевые корабли они уже полностью устарели, зато гонять контрабандистов они вполне способны. База их будет на Аландских островах. Договор об их демилитаризации нам не помешает, так как эти пограничные суда будут проходить не по военному ведомству. К зиме, когда Ботнический залив замерзнет, сформируйте на это направление несколько мобильных лыжных погранотрядов.

Император посмотрел на министра внутренних дел.

– Вячеслав Константинович, – сказал он, – а вам необходимо вместе с министерством юстиции заняться унификацией законов Великого княжества Финляндского с законами Российской империи. Я понимаю, что это огромный труд, но я бы попросил вас и товарища министра юстиции Сергея Сергеевича Манухина побыстрее закончить это дело. В случае каких-либо беспорядков действовать быстро и решительно, сразу поставив меня о них в известность. Манифест об упразднении Великого княжества Финляндского уже подписан и будет обнародован завтра.

Михаил встал.

– Если, господа, у вас нет ко мне вопросов, то я желаю вам всего доброго. До свидания.

Именной Указ от 20 (7) июля 1904 года. Об упразднении Великого княжества Финляндского

Божиею милостью Мы, Михаил II, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский, и проч., и проч., и проч.

Объявляем всем верным подданным Нашим в Великом княжестве Финляндском о том, что усмотрев то, что успешному действию Наших губернских и уездных в Великом княжестве Финляндском управлений препятствуют как слишком тесные пределы предоставленной им власти, так и чрезмерная сложность и обременительность переписки, Мы признали необходимым в ряду мер, предпринятых Нами для благоустройства сего края, преобразовать эти учреждения, с усилением самостоятельности и ответственности как начальствующих в губерниях и уездах лиц, так и коллегиальных в оных учреждений, и с возможным упрощением порядка их делопроизводства.

При этом Мы нашли полезным, для облегчения действия означенных властей и управлений взамен существующих там разнообразных учреждений местной исполнительной полиции, устроить в городах и уездах земскую стражу, а также службу безопасности, состоящую в непосредственном распоряжении губернских и уездных начальств. Мы, согласно утвержденному Нами положению Комитета Министров, повелеваем: дела и предметы ведения Комитета по делам Великого княжества Финляндского передать в Комитет Министров, а чинов Канцелярии упраздняемого Комитета зачислить в Канцелярию Комитета Министров.

Разработку всех частей сего многостороннего дела Мы возложили на особую в Гельсингфорсе Комиссию и повелели ей составить предположение о новом устройстве на указанных Нами началах, губернского и уездного управлений в Великом княжестве Финляндском.

1. Означенные Положение и штаты ввести в действие с 1/13 июля 1904 года, и вместе с тем отменить существующая законоположения и распоряжения, несогласные с сими новыми постановлениями.

2. Распоряжения по введению в действие вышеозначенных Положений, которые, вместе с следующими к оным штатами, должны быть немедленно внесены в Дневник Законов, возложить на Нашего в Великом княжестве Финляндском Наместника и подлежащая ведомства по принадлежности; Учредительному же в Великом княжестве Финляндском Комитету предоставить разрешать все сомнения, могущая возникнуть при введении сих постановлений в действие, и издавать в развитие оных нужные правила и инструкции.

Правительствующий Сенат не оставит учинить, к исполнению сего указа Нашего, надлежащая распоряжения.

Дано в Санкт-Петербурге в 20-й день июля в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четвертое, царствования же Нашего в первое. На подлинном Собственную Его Императорского Величества рукою подписано: Михаил.

21 (8) июня 1904 Вечер.

Базель. Номер гостиницы «Les Trois Rois».

Штабс-капитан Бесоев Николай Арсентьевич

Вот я снова в Базеле. Всего три месяца назад мы с Ирочкой, в компании с будущими вождями и Надеждой Константиновной, бежали из этого города в сторону германской границы, оставив в поезде Женева – Штутгарт купе, набитое мертвыми эсеровскими боевиками. Вроде совсем недавно это было, однако столько всего случилось за это время.

Тогда мы в конце концов добрались все же до Питера, и там мои спутники сразу же принялись заниматься Большой Политикой. А я, грешный, был у них на подхвате. Только не по мне это дело. В общем, «и скучно и грустно…»

Видимо, потому Дед – Александр Васильевич Тамбовцев, – поняв мое состояние, предложил мне настоящую работу. Требовалось снова отправиться в Швейцарию и привезти оттуда в Питер одну очень важную птицу, некоего Парвуса, личность малоприятную и довольно опасную. В нашей истории он успел немало напакостить России. Чтобы он не повторил то же самое уже в этой истории, на самом верху было решено принудительно доставить этого типа пред светлые очи Александра Васильевича.

В страну банков и сыров я отправился не один. Моим помощником и правой рукой был ротмистр Познанский. Михаил Васильевич должен обеспечивать нам связь с зарубежной агентурой военной разведки и контрразведки. Перед нами стояла задача – обнаружить этого самого Парвуса, упаковать его и переправить в Германию. А оттуда, перегрузив на русский корабль, доставить в Питер.

Помогать нам в этом должна была мадемуазель Натали – Наталья Вадимовна Никитина, человек из конторы Ширинкина. Девица была ослепительной красоты и большого ума. Ей предстояло сыграть роль приманки, на которую должен был пренепременно клюнуть неисправимый бабник Парвус. Для страховки с нами отправились двое спецов – Олег Михеев и Никита Чернышев, а также Маша – горничная Натали – тоже мадемуазель из команды генерала Ширинкина.

Я отправился в поход под личиной осетинского князя, гордого, как орел, и глупого, как ишак. Дабы меня не узнали, мне пришлось отпустить шикарную черную бороду. Для пущего антуража я облачился в черную шелковую бекешу, белую черкеску с газырями и мерлушковую папаху. Мягкие кавказские сапожки, кожаный пояс, украшенный накладными серебряными бляхами, и большой кинжал кубачинской работы дополняли мой наряд.

Надев все это, я посмотрел на себя в зеркало.

«Ну, прямо Коста Хетагуров, – подумал я, – а если еще сюда бурку добавить, то самый насоящий абрек».

Михаил Игнатьевич отправился в Швейцарию под видом богатого помещика из Малороссии. По легенде, наша теплая компания должна случайно познакомиться на пароходе «Курония». Не исключено, что могла произойти «утечка», и о нашей миссии уже знали наши оппоненты. Окончательно наш дружный коллектив должен сплотиться по прибытию в Гамбург.

К тому моменту мне надлежало уже вовсю ухаживать за Натали, а Познанскому оставалось лишь втайне ревновать и с досады пить горькую. Что Михаил Игнатьевич довольно натурально и изображал. Олег и Никита, изображавшие провинциальных дворянчиков, впервые вырвавшихся в Европу, были «прилипалами» у «богатенького Буратино», исправно отводя его под руки в каюту, когда Михаил Игнатьевич напивался до положения риз.

В общем, все шло своим чередом. Я гулял под ручку с Натали, вздыхал, закатывал глаза, словом, изнывал от нежных чувств. Натали умело кокетничала, дарила мне многообещающие взгляды, но вольничать не позволяла.

Михаил Игнатьевич продолжал жестоко страдать, вследствие чего регулярно в судовом буфете «поднимал гемоглобин» всеми доступными средствами различной крепости.

В Гамбурге мы пересели на поезд, который следовал в Базель. На перроне я заметил знакомую мне физиономию. В соседний вагон садился криминальрат Ганс Кригер, мой спутник по путешествию из Страсбурга до Любека. Он незаметно подмигнул мне.

Перед прибытием в Базель в коридоре вагона криминальрат, сделавший вид, что он бежит куда-то по своим делам, незаметно шепнул мне:

– Герр оберлейтенант, мы проверили – все чисто, никто за вами не следит. Желаю вам успеха! – и снова дружески подмигнул.

В Базеле мы остановились в гостинице «Les Trois Rois» на берегу Рейна. Распаковавшись и приведя себя в порядок, мы с Натали отправились на прогулку по городу. Как мы и договорились, в случае обнаружения Парвуса нам следовало как можно натуральнее изобразить ссору, после чего я должен был покинуть Натали и оставить ее, все расстроенную и плачущую, рядом с Парвусом. Он обязательно должен был клюнуть на эту «медовую приманку» и попытаться утешить обливающуюся слезами красавицу.

Сидящие у нас на хвосте Познанский и мои спецы должны незаметно проследовать за «сладкой парочкой» для того, чтобы определить местожительство Парвуса. После чего в самый эротический момент нагрянуть в гости к нашему «разжигателю мировой революции».

Неожиданно в мой номер заглянул ротмистр Познанский. Вид у него был довольный.

– Николай Арсентьевич, – сказал он, – люди из нашей военной разведки только что сообщили мне о том, что разыскиваемый нами господин будет сегодня в кафе «Zolli» – местного зоопарка. Так что можно не рыскать по городу, а отправляться посмотреть зверюшек. Ну, и начать охоту на главного зверя.

– Николай Игнатьевич, – сказал я, – давайте поднимайте наших хлопцев в ружье. Труба зовет. Похоже, сегодня им придется немало потрудиться. Ну, а я пойду – сообщу об этом нашей прекрасной Натали, ведь в этой игре она будет нашей главной фигурой…

22 (9) июня 1904 года, 11:05.

Санкт-Петербург. Новая Голландия.

Присутствуют: император Михаил II; глава ГУГБ тайный советник Александр Васильевич Тамбовцев; личный посланник премьер-министра Японии майор Масахиро Ивамото

– Коннитива, Масахиро-сан, – Тамбовцев поприветствовал своего гостя. – Его императорское величество скоро будет, а пока мы можем с вами побеседовать с целью расширения моего и вашего жизненного кругозора.

– Домо сумимасен, Александр-сама, – сказал гость, низко кланяясь человеку, старше его по положению и возрасту. Дождавшись, когда Тамбовцев присядет, он сам устроился на краешке дивана и стал с плохо скрываемым любопытством осматриваться по сторонам.

Хозяин кабинета был вежлив, но за этой вежливостью чувствовалась страшная усталость человека, пахавшего в последнее время, как крестьянин во время страды. Расследование дела о покушении на генерал-губернатора Бобрикова было в самом разгаре. Упраздненное Великое княжество Финляндское трясли как грушу, и порой из этой развесистой кроны выпадало такое, что не приведи Господь.

Эйген Шауман на фоне уже прошедших через застенки ГУГБ высокопоставленных интриганов и заговорщиков казался мелким шалунишкой.

А тут еще объявился этот личный посланник Ито Хиробуми. Правда, совсем не простой посланник. Майор Масахиро Ивамото, тридцати лет от роду, был офицером генерального штаба Японии и родственником премьер-министра Страны восходящего солнца.

– Масахиро-сан, – сказал тайный советник Тамбовцев, когда гость немного осмотрелся в его кабинете, – ваш многоуважаемый родственник Ито Хиробуми послал вас к нам с тайной дипломатической миссией. Вы можете сказать – почему именно вас и почему именно ко мне?

– Уважаемый Александр-сама, – ответил Ивамото на довольно хорошем русском языке, – на ваш первый вопрос я мог бы вполне резонно заметить, что Хиробуми-само доверил мне ведение с вами переговоров, как своему родственнику, которому он доверяет ведение самых деликатных дел. Что же касается вашего второго вопроса, то его высокопревосходительство премьер-министр Хиробуми-само считает, что ваше звание тайного советника удивительно соответствует вашей должности, и что судьба моей родины решается не только в Зимнем дворце, но и в этом кабинете.

– Ну, тут уважаемый Хиробуми-само не совсем прав. Точнее совсем не прав, – ответил Тамбовцев, – его императорское величество, конечно, время от времени советуется со мной, но все важнейшие в России дела решает сам. Что же касается вашей родины, то его императорское величество желает от Японии не покорности и подчинения, а искреннего и взаимовыгодного сотрудничества. Я придерживаюсь такого же мнения.

– Здравствуйте, Александр Васильевич, коннитива, Масахиро-сан! – неожиданно в кабинете раздался голос, от которого вздрогнул посланец японского премьера. Это российский император Михаил II незаметно вошел в помещение и счел возможным обратить на себя внимание присутствующих. Масахиро Ивамото, словно подброшенный катапультой, вскочил со стула и глубоко поклонился императору.

– Я приветствую вас, ваше императорское величество, – произнес он. – И я имею честь передать вам послание Божественного Тэнно. – Сказав это, Ивамото достал из лежавшей на столе папки запечатанный красным сургучом конверт и с низким поклоном передал его русскому императору.

– Благодарю вас, Масахиро-сан, – сказал Михаил, – а теперь я разрешаю вам сесть и продолжить ту увлекательную беседу, которую вы вели с Александром Васильевичем Тамбовцевым.

– Ваше императорское величество, – сказал Ивамото, – я лишь глаза и уши Божественного Тэнно и Хиробуми-само.

– Разумеется, Масахиро-сан, – кивнул император, усаживаясь на диван напротив майора. – Поэтому я хочу с вашей помощью передать моему уважаемому тестю и Хиробуми-сану такую информацию, которую было бы крайне рискованно направлять по официальным дипломатическим каналам.

– Я весь во внимании, ваше императорское величество, – вскочив с дивана, сказал Ивамото.

– Дозо окакэкудасай, или как говорят у нас, присаживайтесь, – сказал император. – Прежде всего, я хочу, чтобы вы передали императору Японии и его премьер-министру то, что мы действительно хотим от вашей страны взаимовыгодного сотрудничества. Мы уважаем Японию и ее народ.

– Ваше величество, – сказал майор, – но немало в Японии и тех, кто в этом сомневается. Ведь вы, согласно заключенному мирному договору, забрали у нашей страны некоторые территории и запретили иметь армию и флот, ограничив наши возможности силами самообороны и береговой охраной.

– Да, это так, – сказал Михаил, – но ведь не Россия напала на Японию, а как бы совсем наоборот. И мы сочли себя вправе получить за это нападение некоторую компенсацию. Южные Курилы, Цусима, острова Рюкю и Формоза – это небольшая плата за ту авантюру, на которую вашу страну толкнули некоторые неразумные головы в ее правительстве. Собственно территория Японских островов, населенная японцами, осталась совершенно нетронутой. И мы не собираемся каким-либо образом ее оккупировать, расчленять или ущемлять.

Император замолчал и оценивающе посмотрел на Масахиро Ивамото.

– Что же касается армии и флота, – продолжил он, – то сейчас, после тяжелейшего поражения, вашей стране ни к чему лишние расходы. Лет через десять, когда экономика Японии снова наберет силу, мы можем снова вернуться к этому вопросу. А пока Российская империя взяла на себя обязанности защищать вашу родину от внешних врагов. Любой, кто посмеет напасть на соотечественников мой жены, горько об этом пожалеет. Это я вам гарантирую, тем более что центр политической активности в мире смещается сейчас в Европу, и на Тихом океане на какое-то время должно наступить затишье.

– Ваше императорское величество, – сказал Ивамото, – это так, но дело в том, что как раз именно наша японская промышленность задыхается без источников дешевого сырья, рабочей силы и рынков сбыта.

– Я хочу предложить императору Японии и премьер-министру Ито Хиробуми, – сказал император, – что если они пожелают, то вопрос доступности сырья и рынков сбыта для японской промышленности может быть решен путем присоединения Японской империи к Континентальному Альянсу России и Германии. В настоящее время мы серьезно работаем над увеличением пропускной способности Транссибирской магистрали и прокладкой железнодорожной ветки Мукден – Сеул – Фузан. От этого союза Япония получит многократно больше, чем она смогла бы завоевать силой оружия.

Услышав последние слова императора, лицо Ивамото окаменело. Несмотря на всю его самурайскую невозмутимость, было видно, что он оскорблен в самых лучших своих чувствах.

– Масахиро-сан, – Тамбовцев успокаивающе сказал своему японскому гостю, – все имеет свои пределы. Япония маленькая страна, большую часть которой занимают малонаселенные бесплодные горы. Попытка поднять и унести непосильный груз может закончиться для нее печально. В истории было немало примеров, когда небольшие народы основывали огромные империи, опираясь на доблесть своих воинов, а потом, когда иссякали людские резервы, эти империи рушились, не оставляя после себя и следа.

– Но ведь Россия, – сказал майор Ивамото, – тоже расширилась из маленького княжества до империи, занимающей пятую часть суши.

– У нас, Масахиро-сан, – с улыбкой сказал Михаил, – ушло на это более четырехсот лет. А у Японии столько времени просто нет. Те, кто толкают вашу страну на путь военных завоеваний, хотят всего и сразу. А это очень опасно.

– Кроме того, – добавил Тамбовцев, – русские расселялись по территориям, имеющим условия, сходные с теми, что были на их родине, и не меняли способы хозяйствования. А Японские острова, к сожалению, или счастью, уникальны, и ничего подобного им в мире просто нет. Японцы, покинувшие Страну восходящего солнца, уже через два-три поколения перестанут быть таковыми и растворятся среди местного населения. Посмотрите на маньчжур. Их уже постигла такая судьба, и империя Цин доживает свои последние годы. Копируя европейский образ жизни, вы, японцы, взяли за образец Британию. Но кто знает, быть может, еще при вашей жизни мир станет свидетелем краха и этой колониальной империи.

Ивамото замолчал, задумавшись над услышанным.

– Ваше императорское величество, – наконец сказал он, – я передам то, что сейчас было сказано, Хиробуми-сано. А тот донесет ваши мысли Божественному Тэнно. Позвольте задать вам еще один вопрос?

– Спрашивайте, Масахиро-сан, – кивнул император.

– Ваше императорское величество, – сказал майор, – существование японской нации неразрывно связано с самурайским сословием, исповедующим кодекс бусидо. Запрет на наличие армии и флота лишает самурайское сословие смысла существования и подрывает сам японский национальный дух.

– Масахиро-сан, – сказал император, – передайте моему уважаемому тестю и премьер-министру Ито Хиробуми, что если Япония войдет в Континентальный Альянс, то соответствующий пункт нашего мирного договора может быть изменен. Что касается армии, то при отсутствии планов завоевательной войны на континенте она вам не особо и нужна. Флот – это совсем другое дело. Это и оборона тихоокеанских рубежей Альянса, и инструмент геополитики. Но тут есть одно «но». Дело в том, что в настоящий момент военное кораблестроение должно совершить рывок в своем развитии. Все боевые корабли мировых флотов окажутся морально устаревшими, даже и те, что лишь заложены на стапелях. Начнется военно-морская гонка, и вступать в нее лучше в точно рассчитанный момент, имея в постройке корабли, способные прослужить еще не одно десятилетие. Вы меня поняли?

– Я вас понял, ваше императорское величество, – сказал Ивамото, – и ваши слова обязательно передам тому, кому надо.

– Хорошо, Масахиро-сан, – кивнул император и спросил: – Скажите, а как вы отнесетесь к предложению послужить России, принеся присягу русской императрице, дочери Божественного Тэнно, до тех пор, пока Японии снова не понадобятся храбрые офицеры? То же самое касается и других офицеров японского императорской армии и флота, временно оставшихся не у дел.

Услышав эти слова, Ивамото вскинул голову.

– Я подумаю над вашими словами, ваше императорское величество, – сказал он, – и если я приму положительное решение, то испрошу на это разрешение у Божественного Тэнно.

– Я надеюсь, что вы Масахиро-сан, внимательно отнесетесь к моим словам, – сказал император. – Можете идти. Сайонара – до свидания. И да пребудет с вами милость богини Аматерасу.

23 (10) июня 1904 года, вечер.

Базель. Кафе в «Zolli».

Штабс-капитан Бесоев Николай Арсентьевич

Натали, узнав, что наступила пора «выходить на тропу войны», где ей по условиям охоты полагалось быть приманкой, попросила меня подождать ее в холле гостиницы. Ей нужно было нанести «боевую раскраску», дабы выглядеть неотразимой и произвести требуемое впечатление на господина Парвуса. Хотя, по моему скромному мнению, Натали и без того была ослепительно красива и косметика ей абсолютно не требовалась.

Но с женщинами лучше вообще не спорить. Мужская логика сильно отличается от женской, а потому доказать что-либо оппонирующей вам представительнице прекрасного пола – бесполезная трата времени.

Натали собиралась сравнительно недолго – всего какие-то сорок минут. Выглядела она шикарно. Когда Натали спускалась по лестнице в холл, встречные мужчины застывали, открывали рты на ширину приклада и пялились на нее, рискуя вывихнуть глазные яблоки. Когда она подошла ко мне и ласково коснулась рукой моего плеча, по всему холлу пронесся стон – это все присутствующие здесь самцы дружно выразили свое разочарование тем, что эта ослепительная красавица предпочла не одного из них, а какого-то дикаря в татарской шапке с огромным кинжалом.

Мы вышли на улицу и неспешно побрели в сторону зоопарка. Он считался одним из самых старых зоопарков мира и находился в самом центре города. И, что было особо ценно для нас, неподалеку от железнодорожного вокзала. Зверинец был расположен в огромном парке. Сама площадь для содержания зверей занимает двенадцать гектаров. На остальной территории располагались различные увеселительные заведения. В одной из летних кафешек и должен был находиться господин Парвус. Нашей с Натали сегодняшней задачей было незаметно изъять его и переправить через границу в Германию.

В другое время я с удовольствием бы погулял по прекрасному парку. Особенно с такой очаровательной спутницей, как Натали. Но дело есть дело. В одном из кафе я увидел быдловатую физиономию Александра Львовича Парвуса, при рождении нареченного Израилем Лазаревичем Гельфандом, чем-то похожую на морду собаки-боксера. Хотя собаки, наверное, оскорбились бы таким сравнением. В сущности, они милейшие существа, в отличие от некоторых представителей рода человеческого.

Господин Парвус сидел за своим столиком в полном одиночестве, при этом лениво прихлебывая шампанское из высокого бокала. Было похоже на то, что он кого-то ждал. Уж не Троцкого ли? Если это действительно так, то это была бы двойная удача, и мы сможем повязать сразу двух «пламенных революционеров».

Но, скорее всего, Парвус просто вышел на охоту за представительницами слабого пола. Несмотря на свою довольно отталкивающую внешность, он числился завзятым ловеласом. Для меня непонятно, что именно находили в нем женщины, но он часто имел одновременно по несколько любовниц, которые играли у него роль своеобразного гарема. Почему-то особым вниманием Парвуса пользовались толстые блондинки, хотя и мимо прочих дам он тоже не проходил спокойно.

Я специально прошелся вместе с Натали совсем рядом со столиком Парвуса, и тот сразу сделал стойку на мою спутницу. Его маленькие, заплывшие жиром глазки заблестели. Он оценивающе осмотрел фигуру Натали и, видимо, приняв решение, в дальнейшем, не отрываясь, внимательно наблюдал за нами.

Мы с Натали сели за свободный столик, и к нам тут же подскочил «халдей», принявший наш заказ. Я, как и положено «кавказскому князю», гордо подбоченился и осмотрел заведение. За несколько столиков от нас устроился ротмистр Познанский вместе со своей командой. Они делали вид, что уже изрядно пьяны, вели себя шумно, громко хохотали и отпускали сальные шуточки проходившим мимо дамам. Метрдотель настороженно поглядывал на них, прикидывая, стоит ли вызвать полицейского прямо сейчас или еще немного подождать.

Теперь следовало как можно достовернее разыграть ссору между мной и Натали. Парвус умный и хитрый человек, а потому, почувствовав фальшь, он насторожится, и тогда его будет трудно без шума и пыли вывезти из Базеля.

Но, как ни странно, ссору мы разыграли просто блестяще. Если бы ее увидела приемная комиссия ВГИК, то нас с Натали сразу бы приняли на актерский факультет вне конкурса. Впрочем, и тем, кто служит в нашем богоугодном заведении, тоже частенько приходится перевоплощаться по долгу службы. Как, например, сейчас. И экзамен у нас принимает не приемная комиссия, а сама жизнь. И тот, кому она не поверит, как правило, пропадают бесследно.

Парвус с большим интересом смотрел на наше представление. Когда же я, пробормотав грузинское ругательство, быстрым шагом вышел из кафе, а Натали вполне натурально зарыдала, оставшись сидеть за столиком, Парвус, выждав несколько минут, подсел к ней и начал утешать расстроенную даму. Достав из кармана своего пиджака платок, он стал вытирать слезы, текущие ручьем из ее прелестных глаз.

Потом, когда Натали немного успокоилась, Парвус стал что-то шептать ей на ухо, словно случайно, раз за разом касаясь разрумянившейся щечки Натали. Обольститель старался вовсю. И жертва «не устояла».

Натали последний раз всхлипнула, перестала плакать и доверчиво кивнула Парвусу. К тому времени ротмистр со товарищи, рассчитавшись с официантом, нетвердой походкой покинули кафе. При этом метрдотель с облегчением вздохнул, когда их шатающиеся из стороны в сторону фигуры скрылись в глубине аллеи парка.

Я наблюдал за всем происходящим со стороны. Надо проверить – не подстраховывает ли кто господина Парвуса. Но вроде все было чисто. Не дошли еще тут до такого высшего пилотажа. Значит, и нам будет легче работать. Я знал, что вслед за «сладкой парочкой», как тень, будет следовать Никита Чернышев. Когда он установит местонахождение логова Парвуса, то по рации сообщит его координаты. Мы подтянемся туда. Далее, открыв дверь, мы аккуратно повяжем хозяина и, после непродолжительной беседы «по душам», установим адрес товарища Троцкого. За ним отправлюсь я и Олег Михеев. А Михаил Игнатьевич подъедет к дому Парвуса на вместительном дилижансе, управлять которым будет один из агентов русской военной разведки, погрузит в нее всех участников охоты за создателем теории перманентной революции. Захватив по дороге Лейбу Троцкого, мы все дружной компанией отправимся к «окну» на германо-швейцарской границе.

Вся операция прошла как по маслу. Парвуса мы застали в «полуразобранном состоянии». Он уже готовился укладывать Натали в постель. Но тут вместо прелестного лица соблазненной им девицы, появились три весьма неаппетитные рожи, которые обошлись с хозяином квартиры безо всякого почтения.

Увидев меня, Парвус даже немного обрадовался. Он посчитал, что к нему вломились не агенты царской охранки, а ревнивый кавказец и его верные кунаки. Но, когда я сказал, что с ним хочет познакомиться лично Александр Васильевич Тамбовцев, глава жуткой ГУГБ, в сравнении с которым даже Малюта Скуратов – это просто сестра милосердия, Александру Львовичу стало совсем нехорошо. Чтобы привести Парвуса в чувство, мне даже пришлось дать ему понюхать нашатырь.

Очнувшись, Парвус не стал запираться и с потрохами сдал своего коллегу по революционной работе Лейбу Бронштейна. После чего я отправился за еще одним клиентом, а ротмистр Познанский стал собирать в путь-дорогу вконец поскучневшего Парвуса, уже рисовавшего себе в воображении сцены пыток, которым его подвергнут в ужасной Новой Голландии.

Надо сказать, что с товарищем Троцким нам пришлось немного повозиться. Он попытался оказать нам сопротивление и даже схватился за спрятанный под подушкой «браунинг». Пришлось гасить его «по-взрослому», отправив в нирвану примерно на полчаса. Не хватало еще того, чтобы этот недоделанный революционер сумел продырявить кого-нибудь из нас. Мы заковали обмякшую тушку «демона революции» в наручники, потом завернули в плед и аккуратно погрузили в дилижанс. Дело было сделано, мавр мог уходить не прощаясь.

Отход в сторону германской границы и переход через нее были не в пример легче, чем в прошлый раз, когда мы с Кобой и Ильичом удирали от агентов французских спецслужб. В этот раз никто нам не мешал, а в нужном месте нам даже подсветили фонарем. Встретил нас старый знакомый – криминальрат Ганс Кригер. Он с чувством пожал мне руку и с любопытством поглядев на хмурые лица Парвуса и Троцкого, усмехнулся.

– Я вижу, герр обер-лейтенант, что ваша командировка прошла успешно, – сказал он. – Эти люди так же опасны для нашей империи, как и для вашей. Так что я очень рад, что они вернутся в Россию, из которой когда-то бежали, и получат то, что давно уже заслужили… Как говорили древние – Suum cuique – «Каждому свое».

24 (11) июня 1904 года, Утро.

Германия. Поезд Страсбург – Берлин.

Штабс-капитан Бесоев Николай Арсентьевич

Стучат на стыках колеса, надрывается, свистит паровоз, тянущий поезд в Берлин. В четырехместном купе, которое занимаю я с ротмистром Познанским и двумя нашими клиентами, напротив меня сидит Лева Троцкий, левый глаз которого почти не виден из-за ядреного синяка. Он собран, зол и готов к бою. Но он понимает, что одолеть на кулаках даже меня одного у него нет никакой возможности. Парвус, напротив, полностью спокоен. Он уже знает – в чьи лапы попал, а потому обдумывает дальнейшую линию поведения. Вот кто настоящий кукловод, который дергает за веревочки, управляя «пламенными революционерами». Но я знаю, что Парвус тоже не самостоятелен в своих действиях. За ним стоят силы, которые и вершат делами, меняющими всю мировую историю. И наша задача – узнать как можно больше про эти силы. Впрочем, сия работа – прерогатива нашего Деда – Александра Васильевича Тамбовцева, который в Новой Голландии будет работать с господином Парвусом, что называется, с толком, с чувством, с расстановкой.

Его очаровательная «приманка» – милейшая Натали и двое ее помощников занимают купе по соседству. Вместе с ними едет и наш ангел-хранитель – криминальрат Ганс Кригер. Он будет сопровождать всю нашу веселую компанию до границы с Россией, попутно решая все возможные проблемы с местными властями.

«Так вот он какой, северный олень, будущий кровавый демон революции, – подумал я, разглядывая своего визави. – Молод – сейчас он не старше меня. Если и не красив, то чертовски обаятелен. Действительно, есть в нем что-то демоническое – эдакое земное воплощение людского зла в его химически чистом виде. Подобные персонажи нравятся экзальтированным дамочкам и обезумевшим от крови человеческим массам. Он сейчас активно старается внедрить в жизнь теорию перманентной революции, созданную присутствующим здесь Парвусом. Такие как он, отрицая террор до революции, дорвавшись до власти, развернут в России такую бойню, которой потом ужаснется весь мир. Это вам не вдохновенный теоретик Ленин и не приземленный практик Коба, собирающийся построить царство всеобщей справедливости. Этот сын хлебного спекулянта ненавидит не императора лично, не семейство Романовых и не абстрактный царизм, а все население России. Одним словом, маньяк с фантазией. А потому он особо опасен».

– Чего вы от меня хотите? – наконец прервал молчание Троцкий-Бронштейн, взглянув на меня исподлобья своими маленькими, сдвинутыми к переносице, черными глазками.

– Если честно, то мне бы лично хотелось, чтобы вас не было вообще, – сказал я, – чтобы Лейба Давидович Бронштейн исчез бесследно, и никто и никогда о нем больше не услышал. Как, впрочем, и ваш приятель Парвус. Вы оба есть зло в чистом виде.

При моих словах ротмистр Познанский одобрительно хмыкнул, а Парвус изменился в лице. Троцкий же нервно вскинул голову.

– Да кто вы, черт возьми, такой, чтобы решать – кому жить, а кому умирать? – раздраженно спросил он.

– Штабс-капитан Бесоев Николай Арсентьевич, – сказал я, – в данный момент служу по ведомству Главного управления государственной безопасности и являюсь личным порученцем императора Михаила Второго.

– Палач, мечтающий залить всю Россию народной кровью, – нервно бросил мне в лицо Троцкий, – верный слуга проклятого царизма. Когда-нибудь вы ответите за все свои преступления.

Ситуация начала меня немного забавлять. Да, в храбрости Лейбе Бронштейну не откажешь, но вот насчет ума… Хотя дураком он тоже не был.

– Господин Бронштейн, мы с вами не на митинге, – я попытался вернуть Троцкого в реальный мир. – А насчет палача – так вы ошибаетесь. Встреча с работниками ГУГБ вам еще только предстоит.

Потом я повернулся к ротмистру и спросил:

– Михаил Игнатьевич, скажите, мы разве совершали какие-нибудь преступления?

– Я что-то ничего похожего не припоминаю, – в тон мне ответил тот, – господина Бронштейна явно ввели в заблуждение.

– А как же вооруженное нападение и похищение?! – взвился Троцкий.

– Господин Бронштейн, – сказал я, – по законам Российской империи мы не совершали никаких преступлений. Мы произвели арест двух опасных государственных преступников, призывавших к свержению существующего строя, и теперь сопровождаем их к месту проведения следственных действий. А что там подумают швейцарцы, так это их проблема, тем более что посторонние лица во время нашей операции не пострадали.

– Почему вы так уверены в своей безнаказанности? – изумленно спросил Троцкий.

– Мы с Михаилом Игнатьевичем, – сказал я, – уверены в своей правоте. Вы хотите разрушить Россию, мы не даем вам это сделать. Ваши же социалистические взгляды совсем ни при чем. К примеру, известный вам товарищ Ленин считает совсем по-другому. С ним можно и нужно было договариваться, и поехал он с нами абсолютно добровольно.

– Этот ренегат опозорил всю российскую социал-демократию! – опять взвился Троцкий.

– Ну, почему сразу ренегат? – усмехнулся я. – От борьбы за счастье трудового народа он не отказывался. Просто мы приоткрыли перед ним некоторые тайны мира, и он решил, что из кресла министра труда и при поддержке императора Михаила бороться за это счастье будет не в пример эффективней.

Ротмистр Познанский улыбнулся.

– Именно так, Михаил Игнатьевич, – продолжил я. – И хотя Владимир Ильич – воспитанный человек, он, прочитав одну из статей присутствующего здесь господина Парвуса, выразился так, как выражаются его земляки – волжские бурлаки, когда у них перепутывается бечева. А товарищ Коба, как горячий кавказский человек, в университетах не обучавшийся, обещал проделать с господином Парвусом операцию, которую ветеринары проделывают с блудливыми котами. Это, чтобы человек перестал мыслить о мирском и сосредоточился на возвышенном, задумавшись наконец о том, что ждет его по ту сторону добра и зла.

– Николай Арсентьевич, – изумленно спросил ротмистр Познанский, – а что, господин Джугашвили именно так и сказал?

– Да, Михаил Игнатьевич, – ответил я, – именно так и сказал. Товарищ Коба очень уважает Ильича и все выпады в его адрес принял и на свой счет тоже. Так что господину Парвусу следует готовиться к небольшой хирургической операции.

У Парвуса окончательно испортилось настроение. А Троцкий задумался.

– Господин Бесоев, – сказал он после некоторой паузы, – а что вы имели в виду, сказав о том, что вы приоткрыли перед господином Ульяновым «некоторые тайны мира»?

– А зачем вам это знать, господин Бронштейн? – вопросом на вопрос ответил я. – Если вы думаете, что я вас пытаюсь склонить на нашу сторону, то это напрасно. Никаких перспектив для нашего возможного сотрудничества нет. Сейчас, ради спасения вашей жизни, вы способны пообещать нам все, что угодно. А потом вы нас все равно обманете и будете действовать, исходя из своих внутренних убеждений, в которых нет места ни российскому государству, ни русскому народу, который вы считаете тупым, отсталым и реакционным.

Обескураженный Троцкий откинулся назад и внимательно посмотрел на меня неподбитым глазом.

– Господин Бесоев, – сказал он, – если вы говорите так из-за моей еврейской национальности, то вы ошибаетесь. Между прочим, я не сионист, а социал-демократ и нахожусь выше всех национальных предрассудков.

– Господин Бронштейн, – сказал я, – я так говорю, потому что знаю о вас то, что вы сами о себе пока не подозреваете. Кстати, если хотите, то я могу рассказать вам совершенно приличный антисемитский анекдот?

– Ну, господин Бесоев, – подумав, сказал Троцкий, – если этот анекдот приличный, то рассказывайте.

– Хорошо, тогда слушайте, – сказал я. – Приходит старый Мойша к раввину. «Ребе, – говорит он, – мой сын стал христианином. Скажи, что мне делать?» – «Успокойтесь, уважаемый, и ступайте домой, – отвечает ему раввин. – Я посоветуюсь с Яхве и дам вам ответ завтра». На следующий день Мойша снова пришел в синагогу. «Ребе, – спрашивает он у раввина, – ну и что вам сказал Яхве?» – «К сожалению, уважаемый, – отвечает ему раввин, – Яхве сказал, что ничем не сможет вам помочь. У него, знаете ли, точно такая же проблема».

Познанский и Троцкий захохотали, и даже Парвус в своем углу улыбнулся.

– Да, господин Бесоев, – сказал Троцкий, отсмеявшись, – действительно вполне приличный и весьма поучительный анекдот. Я уже говорил вам, что лишен всех этих национальных предрассудков. Но, кажется, я понял вашу мысль. Прежде чем браться за переустройство мира, революционер должен переустроить самого себя и отречься от всего, что связывало его с прошлым.

– Не совсем так, господин Бронштейн, – сказал я. – Тот, кто берется за переустройство мира, должен сперва понять – какие его действия пойдут миру во благо, а какие во вред. Мы тоже хотим переустроить мир и сделать его лучше, хотя и ни разу не называем себя революционерами. Так что я знаю, о чем говорю.

Ошарашенный Троцкий уставился на меня своими пронзительными черными глазами.

– Господин Бесоев, – наконец сказал он, – значит, то, что мне говорили о вас, людей с эскадры адмирала Ларионова – правда. Вы ОТТУДА – из другого, не нашего мира.

– Именно так, господин Бронштейн, – кивнул я. – Кстати, господин Тамбовцев, с нетерпением ждущий вас в Новой Голландии, тоже, как вы сказали, ОТТУДА. Так что посидите и подумайте о том – что вы ему скажете. Он, кстати, весьма ценит общение с неординарными и неоднозначными персонажами, вроде вас.

Троцкий замолчал. Он и Парвус всю оставшуюся часть пути не проронили ни одного слова, напряженно думая о чем-то своем.

25 (12) июня 1904 года.

Санкт-Петербург. Улица Пушкинская, дом 20.

Меблированный дом «Пале-Рояль».

Управляющий Московским учетным банком

Гучков Александр Иванович

Профессор Милюков был весьма неосторожен. Он, находящийся под негласным полицейским надзором, почти государственный преступник, заявился ко мне на квартиру для приватной беседы. И это тогда, когда везде рыщут агенты ГУГБ, этой Тайной канцелярии наших дней! Если за ним следили, то сюда с минуты на минуту вполне могут вломиться «люди в гороховом пальто», арестовать нас, сунуть в черную карету и увезти в ужасную Новую Голландию, где опричники Тамбовцева – этого новоявленного Малюты Скуратова – станут задавать нам весьма неприятные вопросы. И вообще, по какой такой причине господин Милюков с необычайной срочностью примчался вдруг в Россию из Америки, где он читал лекции в Бостонском Lowell Institute?

Но все это я не могу открыто заявить Павлу Николаевичу, так как опасаюсь, что он может посчитать меня трусом – меня, который не раз рисковал жизнью в самых опасных ситуациях.

– Уважаемый Павел Николаевич, – сказал я, – разрешите поинтересоваться – что привело вас ко мне?

– Александр Иванович, – ответил Милюков, – будем откровенны – вы ведь тоже получили не так давно одно интересное письмо. Да, я вижу, что и вам не по душе то, что происходит с нашей любимой Россией. Молодой император Михаил Александрович ведет нашу страну неверным курсом, и наш долг, как честных людей и русских патриотов, помочь ему осознать свои заблуждения.

Я сразу понял – какое письмо имел в виду господин Милюков. Да, послание от бывшего премьера Витте, конечно же, и меня не оставило равнодушным. Но, черт возьми, что могут сделать прекраснодушные мечтатели вроде господина Милюкова, там, где оказались бессильны бомбы террористов и револьверы гвардейских офицеров? Где та сила, которая сумеет заставить Россию свернуть с гибельного пути?

Мне порой кажется, что новый император явно не в своем уме. Разве может вменяемый самодержец взять и начать социальную революцию сверху, раз уж господа революционеры не в состоянии осуществить ее снизу. Заявляя, что «благо буржуазии не есть благо государства», он готовит национализацию и конфискацию того, что весь цивилизованный мир считает священной частной собственностью, и что является одним из краеугольных камней права человека и гражданина!

К чему все эти планы по созданию нового рабочего законодательства, ограничивающего права владельцев предприятий? К чему бредовые планы земельной реформы и государственной помощи беднейшему крестьянству путем аренды лошадей, семенных ссуд и широкой сбытовой кооперации? К чему введенная недавно государственная монополия на экспорт хлеба, уже разорившая немало уважаемых и состоятельных людей? К чему планы введения всеобщего начального и среднего образования, а также всеобщего медицинского обеспечения? К чему наполеоновский план переселения за государственный счет в Сибирь и на Дальний Восток не менее чем двадцати миллионов душ? Все эти деньги было бы полезнее потратить на поддержку отечественной промышленности, на развитие частного предпринимательства, на расширение рынков сбыта в других странах. К чему все эти государственные золотые, угольные, нефтяные тресты-монстры? К чему вытеснение из России международного капитала Нобелей, Ротшильдов, Рокфеллеров? На все эти вопросы у меня нет ответа. И не думаю, что господин Милюков сможет на них ответить.

– Павел Николаевич, – сказал я, – да, действительно, недавно я получил письмо. Если вы имеете в виду его автора, всеми нами уважаемого господина В., то я разделяю большинство изложенных в нем мыслей. Но я не представляю, каким путем мы, люди науки и промышленники, можем бороться с самодержавным деспотом, ведущим нашу страну к катастрофе.

– Александр Иванович, – сказал Милюков, – вы, наверное, читали мою историческую работу «Государственное хозяйство в России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого»? Там я доказал, что сфера влияния Петра была весьма ограниченной, реформы разрабатывались коллективно, а конечные цели преобразований осознавались царем лишь частично, да и то опосредованно – через его ближайшее окружение. Так вот, я думаю, что император Михаил – это всего лишь марионетка, послушная чужой злой воле. На самом деле всеми делами в нашей стране заправляют неизвестно откуда взявшиеся адмирал Ларионов, тайный советник Тамбовцев и другие прочие темные личности.

– Павел Николаевич, – сказал я, – как образованный человек, я конечно же читал эту вашу работу, – я едва удержался, чтобы не произнести вслух «вашу академическую галиматью». – В ней вы утверждаете, что «…его реформы являются выражением логики внутреннего развития России», а также, что «…реформы Петра Великого были процессом спонтанным, подготовленным ходом времени, а не запланированным изначально».

Вы что же, хотите сказать, что все, что делает сейчас наш самодержец, является выражением логики внутреннего развития России? Между прочим, во всех своих выступлениях и обращениях император Михаил подчеркивает именно то, что по этому пути его ведет божья воля и логика общественного развития.

Простите, а как вы собираетесь бороться с этими господами? Напишете о них еще одну работу, которая доказывает, что их не существует? Тогда вас отвезут не в Новую Голландию, а прямиком в больницу «Всех Скорбящих», где в палате для буйнопомешанных вы и проведете остаток своих дней. Вы знаете – насколько сейчас популярен во всех слоях нашего общества адмирал Ларионов, победивший японцев и нанесший унизительное поражение вашим любимым англичанам? Вы знаете – какой невероятной властью обладает тайный советник Тамбовцев, облеченный правом хватать любого по подозрению в антигосударственной, террористической или шпионской деятельности? Вы знаете, что после покушения на генерал-губернатора Бобрикова бедное Великое княжество Финляндское приказало долго жить? Вы знаете, что покушавшийся был арестован чуть ли не раньше, чем он достал револьвер и начал стрелять? Вы знаете, что подчиненное Тамбовцеву Контрольно-ревизионное управление проводит тщательнейшую ревизию всех казенных заводов и частных подрядчиков, работающих по государственным заказам? Вы знаете, что за несчастные сто тысяч рублей государственных денег, которые эти вполне достойные люди сумели заработать, пусть и с нарушением изрядно устаревших законов, их обрекают на десять лет каторги с конфискацией всего нажитого имущества? Вы знаете, что на стороне этих господ такие известные и влиятельные персоны, как великий князь Александр Михайлович, наместник на Дальнем Востоке адмирал Алексеев, обожаемый всеми флотскими адмирал Макаров и профессор Менделеев? Вы знаете, что они очаровали даже вдовствующую императрицу Марию Федоровну, ибо она просто не могла не остаться благодарной тем, кто спас ее во время вооруженного мятежа гвардейских офицеров?

Вероятность социального взрыва, который помог бы нам получить реальную власть в государстве, сейчас ничтожна, и так называемые рабочие организации сняли свои требования созыва Государственной Думы, оставив только экономические и социальные лозунги. Лидер эсдеков Ульянов вызван из эмиграции и назначен руководителем вновь созданного Министерства труда и социальной политики. Это вам не беззубая фабричная инспекция – туда набирают таких правдоискателей и радетелей за народное благо, что хозяевам предприятий теперь будет весьма и весьма непросто вести свои дела. А вчерашний бунтовщик и возмутитель спокойствия Иосиф Джугашвили с одобрения императора стал руководителем Союза фабрично-заводских рабочих. И этот новоявленный глава российских тред-юнионов планирует распространить свое влияние на всю территорию Российской империи. Сия организация, в которой свили гнездо самые настоящие смутьяны, получила право на издание газеты, первым читателем которой и единственным цензором будет лично император. Он сейчас, возможно, самый любимый простонародьем самодержец из всех царей династии Романовых. Что вы знаете обо всем этом в своей Америке? Сейчас в России для всех честных предпринимателей, готовых проявить частную инициативу, стоит ад кромешный и скрежет зубовный!

– Так что же по-вашему следует делать, Александр Иванович? – растерянно спросил Милюков.

– Господин Витте, – сказал я, – предлагает вступить в заговор против законной власти. Желание для него понятное, но, к сожалению, невыполнимое. Сейчас в России нет такой силы, опираясь на которую, можно было бы перевести страну на нормальный европейский путь развития. То, что делает сейчас из нее император Михаил, есть по сути своей жесточайшая форма азиатской деспотии. И даже жену он себе взял не из Европы, как все русские цари до него, а из дикой Японии, где жестокость возведена в ранг национального культа.

– Александр Иванович, – задумчиво произнес Милюков, – но ведь в России есть умные, образованные и культурные люди, разделяющие европейские ценности.

– Да, – ответил я, – такие люди в России есть. Но они находятся в меньшинстве, и даже внутри этого меньшинства отсутствует согласие. Единственное, что нас объединяет, так это неприязнь к существующим порядкам и желание изменить гибельную для России внутреннюю и внешнюю политику. Но если удастся собрать нас всех вместе, то мы не сможем договориться даже о времени обеда, а не то что о желательном государственном устройстве будущей России. Кроме того, большинству из этих людей, к которым я отношу себя и вас, недостает решительности, в то время как император Михаил, напротив, не склонен к рефлексии, так же как его приближенные и советники.

К тому же мы не можем больше рассчитывать на то, что боевики эсеров будут убивать мешающих нам людей, в то время как наши руки будут чисты. Боевая организация эсеров разгромлена ведомством господина Тамбовцева. Ее члены убиты, арестованы или бежали за границу. Вы хотите попробовать удачи там, где потерпели поражение профессиональные революционеры, имеющие огромный опыт подпольной борьбы?

– Так вы, Александр Иванович, отказываетесь от предложения господина Витте? – спросил меня Милюков.

– Отказываюсь, – ответил я. – У меня нет никакого желания пускаться в авантюры, заранее обреченные на поражение. К тому же я подозреваю, что господин Витте – опытный интриган и, если сказать честно, изрядный прохвост, который желает загрести жар чужими руками, сам при этом ничем не рискуя. В такие игры я тоже не играю. Риск должен быть соразмерным, а вознаграждение за него в случае успеха адекватным.

– Жаль, очень жаль, Александр Иванович, – сказал Милюков, вставая, – видимо, я зря потратил время на визит к вам.

– Да, Павел Николаевич, – ответил я, – мне тоже жаль. Мой вам совет – прогуляйтесь по Петербургу, съездите в Москву, поговорите с людьми, зайдите к старым знакомым, почитайте наши отечественные газеты и составьте, наконец, свое собственное мнение о том, во что превратилась наша Россия за три последних месяца, и куда она движется под скипетром императора Михаила Второго. Быть может, тогда вы, наконец, решите вернуться в Америку и больше никогда в жизни не возвращаться сюда. Возможно, что и я в самом ближайшем будущем тоже присоединюсь к вам, как только закончу все дела по переводу моих капиталов в зарубежные банки. Наверное, я тоже отправлюсь в САСШ – это страна безграничных возможностей и умеренного риска. Думаю, что с деньгами и моими способностями я там не пропаду. На сем, Павел Николаевич, позвольте считать нашу беседу законченной.

Милюков встал и решительно нахлобучил на голову шляпу.

– До свидания, господин Гучков, – сказал он, – я подумаю над тем, что сегодня от вас услышал.

– До свидания, Павел Николаевич, – ответил я, – и да хранит вас Господь…

26 (13) июня 1904 года, 10:45.

Санкт-Петербург.

Главное артиллерийское управление.

Присутствуют: начальник ГАУ генерал-майор Белый Василий Федорович; заместитель начальника полковник Маниковский Алексей Алексеевич

– Здравствуйте, Василий Федорович, – войдя в кабинет, полковник Маниковский приветствовал своего нового начальника.

– Здравствуйте, Алексей Алексеевич, – ответил генерал-майор Белый. – Благополучно ли вы добрались до наших столичных палестин?

– Спасибо, Василий Федорович, – ответил полковник Маниковский, – добрался хорошо. У меня до сих пор голова идет кругом от такого удивительного и, прямо скажем, неожиданного карьерного взлета.

– Привыкайте, Алексей Алексеевич, – улыбнулся генерал-майор Белый, – я сам только месяц как прибыл сюда из Артурского захолустья. Прямо – с корабля на бал. Но все это пустяки.

Его императорское величество Михаил Второй вытащил нас с вами из медвежьих углов не для того, чтобы мы протирали штаны в кабинетах, а для настоящей работы. Ее же предстоит не просто много, а очень много. Так что не обессудьте, Алексей Алексеевич, если я вас сразу начну вводить в курс дела.

– Слушаю вас внимательно, Василий Федорович, – подобрался полковник Маниковский.

– Начнем с того, – сказал генерал-майор Белый, – что нынешнее положение дел в нашей артиллерии категорически не устраивает государя. Трехдюймовая пушка образца 1902 года с ее единым шрапнельным снарядом пригодна исключительно для поражения противника, расположенного на ровной, как стол, местности.

– Все это так, Василий Федорович, – кивнул полковник Маниковский, – но на подобные орудия делают ставку во Франции, в Германии и в Британии. Кроме того, я все-таки специалист больше по крепостной, а не по полевой артиллерии.

– По мнению его императорского величества, – генерал-майор Белый заглянул в лежащий перед ним на столе лист бумаги, – в ожидающей нас большой войне все противоборствующие стороны, понеся на первом этапе ужасающие потери от шрапнели, довольно быстро перейдут к созданию укрытых в землю полевых оборонительных позиций. Что же касается крепостей, то обходить их, блокируя и устраняя от участия в дальнейших боевых действий, научились еще пруссаки во время их войны с Францией в 1870–1871 годах.

Конечно, можно попробовать прикрыть всю нашу западную границу неприступным оборонительным рубежом, наподобие Великой Китайской стены. Но на такую авантюру у Российской империи просто не хватит средств. К тому же положение дел в крепостной артиллерии куда как хуже, чем в полевой. Если в морских крепостях, где орудия предназначены для борьбы с вражескими кораблями, положение с артиллерией еще более или менее приемлемо, то на сухопутном фронте используются полностью устаревшие осадные и крепостные орудия образца 1877 года, пригодные лишь в качестве музейных экспонатов. Да вы и сами все прекрасно знаете, Алексей Алексеевич. А посему на первом этапе нашей с вами деятельности мы будем заниматься исключительно полевой артиллерией.

– Василий Федорович, – задумчиво произнес полковник Маниковский, – допустим, что все сказанное вами в отношении крепостной артиллерии верно. Положение дел в ней, действительно, оставляет желать лучшего. Но что вы можете предложить – оставить все как есть и совершенно ничего не менять?

– Ничего подобного, Алексей Алексеевич, – ответил генерал-майор Белый, – просто каждому овощу свое время. Вот послушайте, что думает государь о грядущей войне…

И генерал-майор Белый вкратце пересказал полковнику Маниковскому содержание беседы с императором Михаилом II, которая состоялась в Готической библиотеке Зимнего дворца месяц назад.

– Да, – сказал полковник Маниковский, выслушав генерала, – все это звучит, как фантастические пророчества господ Жюля Верна и Герберта Уэллса. Марсиане, со своими ужасными боевыми треножниками и тепловыми лучами, капитан Немо с его «Наутилусом» и безумный Робур-завоеватель на летучем корабле. Почему все должно быть именно так, а не иначе?

– К сожалению, Алексей Алексеевич, – генерал-майор Белый покачал головой, – под Порт-Артуром вы не присутствовали, а потому и чудеса, которые продемонстрировали корабли эскадры адмирала Ларионова, вы не видели. После того, чему я там стал свидетелем, все описанное мистером Уэллсом вызывает у меня смех.

– Так что же это за таинственная эскадра такая? – спросил полковник Маниковский. – И откуда она взялась на наши бедные головы?

– А я думал, Алексей Алексеевич, что вы уже в курсе происходящего? – удивился генерал-майор Белый. – Дело в том, что эскадра адмирала Ларионова пришла к нам из далекого будущего. Насколько я понимаю, государь, в отличие от нас, смертных, полностью посвящен во все нюансы будущего исторического развития и технического прогресса. От нас же с вами требуется только одно – чтобы русская артиллерия как можно быстрее стала лучшей в мире. Конкретная информация о том, как именно мы это будем делать, является секретной и не подлежит разглашению. Но поскольку каждый солдат должен понимать свой маневр… Вот, Алексей Алексеевич, извольте полюбоваться.

Произнеся эти слова, генерал-майор Белый вытащил из ящика своего рабочего стола несколько фотографических карточек и разложил их перед полковником Маниковским.

– Что это, Василий Федорович? – удивленно спросил Маниковский, разглядывая разложенный на столе фотопасьянс.

– Это, Алексей Алексеевич, – усмехнулся генерал-майор Белый, – наши с вами образцы для подражания. Неужели вам не нравятся эти красавицы?

– Да уж, Василий Федорович, – покачав головой, произнес полковник Маниковский, разглядывая фотографии, – скажите, а это что за штука такая на стволе?

– Эта штука, Алексей Алексеевич, – ответил генерал Белый, – называется дульным тормозом. Он во время выстрела направляет часть пороховых газов в стороны, что позволяет значительно уменьшить отдачу, нагрузку на противооткатную систему и лафет.

– Понятно, Василий Федорович, – озадаченно произнес Маниковский, – только я думаю, что мы пока не сможем производить орудийные стволы такой длины и приемлемого для полевой артиллерии веса. Вон, у морской трехдюймовки Канэ один ствол весит почти столько же, сколько вся полевая пушка образца 1902 года без передка.

– Пока это и не надо, – успокоил Маниковского генерал-майор Белый, вытаскивая из стола еще несколько листов бумаги. – Вот тактико-технические требования, выдвинутые к новой пушке государем, а вот мои эскизные наброски, предусматривающие все необходимые новшества в конструкции. Эта пушка и будет вашим первым заданием на новой должности, Алексей Алексеевич. Вы лично поедете на Обуховский завод и будете стоять над душой их конструкторов, пока новая пушка не будет готова к испытаниям.

– Все ясно, Василий Федорович, – сказал полковник Маниковский, просматривая бумаги. – Я сделаю все, как вы сказали. Если получится добиться указанных здесь характеристик, то эта пушка действительно окажется новым словом в артиллерии. Вы хотите мне еще что-то сказать?

Генерал-майор Белый задумался.

– Пожалуй, еще вот что, Алексей Алексеевич, – произнес он. – Поскольку переход на калибр в три дюйма был признан ошибочным, то сия пушка, наследница легкой полевой пушки образца 1877 года, была нужна нам еще вчера. Вы уж постарайтесь, но до конца года первый экземпляр нового орудия должен уже быть на полигоне. Должен вам сказать, что этот вопрос стоит на контроле у его императорского величества.

– Я приложу все усилия, Василий Федорович, – Маниковский собрал со стола и стал укладывать бумаги в портфель, – если бы вы могли устроить мне встречу с теми господами, которые предоставили вам эти фотографические карточки, то был бы вам премного благодарен. Возможно, что это сильно ускорит нашу работу.

– Как только появится такая возможность, – генерал-майор Белый встал и подошел к полковнику, – то я сразу дам вам об этом знать. Скорее всего, это случится в течение ближайшего месяца, когда эскадра адмирала Ларионова наконец-то прибудет в Кронштадт. Кстати, там на борту его кораблей имеются не только нужные вам люди, но и то, что может заинтересовать вас значительно больше – действующие образцы армейских артиллерийских систем с боеприпасами.

– С превеликим удовольствием при первой же возможности я познакомлюсь как с теми, так и с другими, – кивнул полковник Маниковский. – Ну что ж, Василий Федорович, позвольте мне откланяться. Поеду на Обуховский завод, буду, как говорится в подобных случаях, брать быка за рога.

27 (14) июня 1904 года, вечер.

Петербург, Новая Голландия.

Полковник Антонова Нина Викторовна,

майор Османов Мехмед Ибрагимович

и Христиан Девет, генерал,

бывший главнокомандующий войсками

бывшего Оранжевого Свободного государства

Часто бывает так, что только война открывает полководческие таланты человека, который до этого и не помышлял, что он когда-нибудь возьмет в руки оружие и поведет в бой сотни и тысячи людей. Во время Великой Отечественной войны таким полководцем-самородком стал партизанский генерал Сидор Артемьевич Ковпак. А за сорок лет до него в далекой Южной Африке с британскими оккупантами сражался «бурский Ковпак» Христиан Девет.

Именно он, бывший фермер, в 1899 году добровольцем вступил в отряд, который сражался с британцами, вторгшимися на территории Оранжевой республики. Из рядового Девет за три года войны стал генералом, командиром большого партизанского отряда, который совершил несколько дерзких рейдов во вражеском тылу, прерывая британские коммуникации, уничтожая железные дороги и мосты, взрывая и сжигая склады с военным имуществом.

Но ту войну буры проиграли. В 1902 году Христиан Девет вместе с другими бурскими руководителями вынужден был подписать мирный договор с англичанами, по условиям которого побежденные признали аннексию своих республик, взамен, словно в издевку, получив право участвовать в политической жизни английских колоний, созданных на захваченных у них землях.

Сразу же после окончания боевых действий Христиан Девет по горячим следам написал книгу «Воспоминания бурского генерала. Борьба буров с Англией», которая была переведена и издана во многих странах мира, в том числе и в Российской империи. А сам Девет вместе с такими же, как и он, бывшими генералами Трансвааля и Оранжевой республики, отправился в турне по странам Европы, чтобы собрать пожертвования в пользу буров, чьи фермы были сожжены британцами.

Официально именно такой и была цель его визита в Россию. Публичные выступления и рассказы о том, как он воевал с британскими войсками в Южной Африке, пользовались большим успехом. Русские люди вообще от природы очень чуткие к несчастьям других, щедро жертвовали немалые суммы для бедных буров, которых безжалостные англичане бросали в концентрационные лагеря, где они тысячами умирали от голода и болезней.

Не стало секретом появление в России столь известной личности и для главы ГУГБ Александра Васильевича Тамбовцева. Лично он не имел ничего против присутствия на территории империи бывшего бурского генерала. Впрочем, он подозревал, что Христиана Девета привело в Россию не только желание собрать средства для разоренных войной бурских семейств. И он не ошибся.

Не далее как вчера в Новую Голландию обратился один русский офицер, который три года назад добровольцем доблестно сражался с англичанами в Трансваале. Он передал просьбу генерала Девета о встрече с кем-нибудь из представителей ГУГБ – организации, которую на берегах Темзы уже окрестили «Новой инквизицией».

Получив это сообщение, тайный советник Тамбовцев понял, что бывший главнокомандующий войсками бывшей Оранжевой республики обратился в его ведомство для того, чтобы его неофициальные контакты с властями Российской империи оставались неизвестными тем, кому о них знать не следовало. Это почти наверняка означало, что Христиан Девет желает что-то предложить России, рассчитывая что-то поучить от нее взамен.

Внимательно перечитав послание Девета, Тамбовцев доложил о нем императору. Немного посовещавшись, они решили, что встречаться с Деветом должны полковник Антонова и майор Османов. Если разговор получится интересным для обеих сторон, то потом его можно будет продолжить с тайным советником Тамбовцевым, или даже с самим императором Михаилом.

И вот в скромной комнате Новой Голландии сидят трое: пятидесятилетний бывший вожак бурских партизан, двое сотрудников спецслужб из XXI века, и с любопытством смотрят друг на друга. Первой прервала затянувшееся молчание полковник Антонова.

– Мы рады видеть у нас в гостях столь известного человека, – сказала она по-английски. – Мы с господином Османовым прочитали написанную вами книгу о боях и походах, в которых вы участвовали, и восхищены мужеством буров, не побоявшихся сразиться с одной из самых могущественных империй мира. Мы сочувствуем страданиям вашего народа и возмущаемся жестокостью британцев, которые не знали жалости ни к вашим женщинам, ни к детям.

– Спасибо, господа, – на не совсем правильном английском с сильным акцентом поблагодарил их Девет. – Я никогда не забуду о русских, которые волонтерами сражались с нами бок о бок, помогая защищать нашу землю от английских захватчиков. К сожалению, наша маленькая страна не сумела выстоять под натиском безжалостного врага. Англичан было слишком много, да и вооружение у них оказалось лучше, чем у нас. И союзников у нас тоже не оказалось – народы многих стран сочувствовали нашей борьбе, но правительства этих стран ограничились лишь сочувствием, без оказания какой-либо более весомой помощи.

Нина Викторовна и Мехмед Ибрагимович незаметно для Девета обменялись многозначительными взглядами. Как они и предполагали, их гость достаточно прозрачно намекнул на то, что если бы тогда, три года назад, у бурских республик были бы союзники, которые оказали бы им существенную помощь, то все могло сложиться совсем не в пользу Британской империи.

– К сожалению, – развел руками майор Османов, – опасения перед мощью Британской империи помешали тогда странам, которые желали бы помочь сражающимся бурским республикам, оказать им столь необходимую вам в тот момент помощь. Но времена, как известно, меняются…

Девет сразу понял намек Османова. Ведь он был не только опытным партизанским вожаком, но и не менее опытным политиком. Кроме того, он очень любил свою родину, униженную и завоеванную, и мечтал о том, чтобы она снова стала свободной.

– Как и в прежние времена, – произнес Девет, – я сам лично готов опять взять в руки оружие, чтобы выгнать прочь из Оранжевой и Трансвааля ненавистных англичан. Я вам уже сказал, что в прошлый раз даже те страны, которые сочувствовали нам, так и не решились оказать нам помощь в нашей борьбе. Но теперь есть страна, которая не боится Британии и которая уже не раз давала вооруженный отпор их наглым притязаниям. И вот сейчас я как раз нахожусь в качестве гостя в этой стране…

После этих слов генерала Девета в маленькой комнате Новой Голландии гулким эхом отозвались залпы победоносного для русского и германского флотов сражения у Формозы, тяжелый грохот разрывов двенадцатидюймовых японских шимозных снарядов, в клочья рвущих британские недоброненосцы, и отчаянные крики гибнущих в пучине английских моряков. Тенью пронесся на всех парах прославленный «Баян», с мостика которого ухмылялся в свою пиратскую бороду каперанг Эссен.

– Господин Девет, – осторожно спросила полковник Антонова, выдержав довольно продолжительную паузу, – можно ли вас понять таким образом, что на вашей родине сейчас есть люди, которые готовы снова сразиться с британцами?

– Да, такие люди сейчас есть, – коротко ответил Девет. – И они будут очень благодарны тем, кто поможет им в их борьбе.

Османов и Антонова переглянулись. Карты были открыты. Девет только что прямо сказал то, ради чего он, собственно, и приехал в Россию. А что, было бы весьма заманчиво, если бы в Южной Африке восстали буры и попытались взять реванш за проигранную два года войну. Только вот насколько серьезно предложение Девета, и не блефует ли он?

Османов осторожно задал генералу несколько вопросов на эту тему. Тот отвечал весьма уклончиво, что, дескать, люди, готовые поднять восстание против англичан в Южной Африке, есть, но им необходимо оружие и боеприпасы. А также «более весомая поддержка», туманно заявил Девет. Кроме всего прочего, он сообщил, что в самое ближайшее время в Россию собирается приехать «с целью сбора средств для бездомных буров» другой легендарный партизанский командир, генерал Коос Деларей. Вот это было уже весьма интересно.

Если Девета в Оранжевой просто любили, то Деларея в Трансваале – обожали. В нашей истории он был подло застрелен английскими полицейскими в сентябре 1914 года. Через сорок дней после его смерти по всей Южной Африке вспыхнуло восстание против англичан. А в XXI веке Деларей стал знаменем бурской молодежи после того, как бурский певец и поэт Бок ванн Блерк написал песню, посвященную Деларею. В ней были такие слова:

Деларей, Деларей, ты придешь и возглавишь буров?

Генерал, генерал, мы сплотимся вокруг тебя!

Эта песня сразу же стала символом бурского сопротивления. Билеты на концерты Бока ван Блерка раскупались полностью. Публика сразу требовала исполнить песню «De La Rey». Ее пел стоя весь зал. Когда аэропорт в Йоханнесбуре назвали именем негритянского деятеля Оливера Тамбо, кто-то перечеркнул новое название на указателе и написал над ним «De La Rey».

Разговор становился все более и более откровенным. Но ни полковник Антонова, ни майор Османов не были уполномочены вести подобные переговоры.

– Господин Девет, – сказала полковник Антонова, – вы услышаны и поняты. Теперь нам необходимо доложить обо всем нашему руководству, для того чтобы оно могло принять окончательное решение.

– Хорошо, госпожа полковник, – ответил генерал Девет, – мы встретимся с вами позже. Надеюсь, что ответ вашего руководства будет положительным.

На этом, с общего согласия, обе стороны решили взять тайм-аут. Полковнику Антоновой и майору Османову было необходимо доложить обо всем тайному советнику Тамбовцеву, после чего им всем троим предстояло встретиться с императором и в узком кругу обсудить южноафриканский вопрос во всем многообразии его политических, экономических и военных аспектов. Где, чего, когда и сколько. Выступление буров было необходимо согласовать с действиями России в других точках земного шара, так чувствительных для «империи, над которой никогда не заходит солнце»: в Афганистане и Индии, Персии и, наконец, Ирландии. Кроме того, все эти действия было необходимо согласовать с союзниками по Континентальному Альянсу, то есть с немецким императором Вильгельмом II. У того тоже накопилось к англичанам достаточно вопросов.

Так уже и без того на безоблачном небосклоне Британской империи готовилась появиться еще одна грозовая туча.

29 (16) июня 1904 года, полдень.

Атлантический океан,

ближайшие окрестности островов Кабо-Верде

Добравшись до островов Кабо-Верде, объединенная русско-германская эскадра встала на якорь. Море под жаркими лучами полуденного солнца искрилось и играло бликами. И даже свежий морской ветерок не смягчал тропическую жару. Температура воды за бортом была двадцать четыре градуса, воздуха – около двадцати семи. Поднятый с борта «Адмирала Кузнецова» самолет-разведчик через полчаса полета доложил, что обнаружил отряд германских угольщиков и танкеров в пяти сотнях километров к северу от островов Кабо-Верде. Их эскадренная скорость – около двенадцати узлов, ожидаемое время прибытия – примерно завтра к полудню. Чуть в стороне и сзади отряд то ли сопровождают, то ли преследуют два двухтрубных британских легких крейсера.

– Любопытные, однако, – проворчал адмирал Ларионов, когда ему передали это сообщение, – прикажите пилоту – пусть облетит этих нахалов на малой высоте, покажет опознавательные, а если не свернут, пугнет их имитацией атаки.

Но имитация атаки не потребовалась. Едва только Су-33 закончил первый круг и пошел на второй, оба британских крейсера быстро развернулись и, прибавив ходу, легли на курс северо-северо-восток, в направлении Канарских островов.

Как только на кораблях закончилась обычная приборка и в машинных отделениях и на палубах все было вылизано до блеска кошачьих фаберже, адмирал Ларионов разрешил командам опустить в воду противоакульи сети и купаться. А желающим из числа офицеров организовать рыбалку. И в самом деле, быть в самом центре тропиков и не половить тунца, воспетого еще Хемингуэем, – это непорядок. Получили приглашение поучаствовать в рыбалке и полковник Бережной с великой княгиней Ольгой Александровной.

– Рыбалка? – сморщила носик Ольга. Посмотрев по сторонам и не заметив поблизости посторонних, она сказала: – Слава, а что в этом интересного? Я никогда не понимала увлечение папа́ этим занятием.

– Оленька, – ответил Бережной, – ловля тунца – это нечто большее, чем простая рыбалка. Тунец – это сильная и быстрая рыба, достигающая двух саженей длины и порой весящая до сорока пудов. Если бы твой папа́ мог принять участие в такой рыбалке, то он наверняка был бы счастлив, ибо такая добыча достойна рыбака. Кроме того, это занятие для настоящих мужчин совмещается с полезной для дамского здоровья морской прогулкой. Или ты хочешь остаться здесь и смотреть, как с борта «Москвы» фавнами сигают в воду голые мужики?

Великая княгиня отрицательно покачала головой, но ничего не сказала в ответ, заметив приближающихся к ним офицеров «Москвы».

– Господа, – сказала она, – можете считать, что вы меня уговорили. Только я ничего ловить не буду. Я просто сяду в сторонке и немного порисую. Думаю, что многие из петербургских придворных дам мне бы позавидовали.

– А мы, ваше императорское высочество, – улыбнулся Бережной, – их еще немного подразним – сфотографируем вас рядом с самой крупной пойманной рыбиной и дадим фото в газеты с подписью: «Гигантский тунец, собственноручно пойманный Ее Императорским Высочеством великой княгиней Ольгой Александровной».

– Да ладно вам, – рассмеялась великая княгиня и спросила: – Кстати, а адмирал Ларионов тоже едет на рыбалку?

– Скорее всего, нет, ваше императорское высочество, – ответил командир «Москвы» капитан 1-го ранга Остапенко, – он не любитель такого рода развлечений. К тому же он сказал, что будет занят. У него какое-то совещание с Щенсновичем и фон Эссеном.

– С этим пиратом? – хмыкнула великая княгиня Ольга.

– Почему пиратом? – удивился капитан 1-го ранга Остапенко. – Николай Оттович весьма толковый и знающий морское дело командир, любимый матросами и уважаемый офицерами.

– Но он очень уж похож на этакого Билли Бонса, – притворно надула свои прелестные губки Ольга Александровна, – ему только попугая на плече не хватает и деревянной ноги.

– Это в вас, ваше императорское высочество, говорит художник, – улыбнулся Бережной. – А вы вот возьмите и напишите портрет каперанга фон Эссена в образе морского разбойника. Лет через десять такая картина будет стоить бешеных денег.

Их шуточную пикировку прервал подошедший мичман.

– Ваше императорское высочество, товарищи офицеры, – доложил он, – катер уже спущен на воду и ошвартован у трапа.

– Ну что же, – сказал капитан 1-го ранга Остапенко, – прошу в катер. Пора приступить к забавам настоящих мужчин.

А в это время в каюте адмирала Ларионова на крейсере «Москва», под тихий шелест кондиционера пили чай и разговаривали с хозяином прибывшие с «Ретвизана» и «Цесаревича» капитаны 1-го ранга Щенснович и фон Эссен.

– Господа, – начал совещание адмирал Ларионов, – из Петербурга пришло сообщение, что принято окончательное решение об отмене закладки четырех броненосцев послебородинской серии и строительстве вместо них двух дальних тяжелых рейдеров типа «Рюрик-2» и двух однотипных с ними по корпусу и машинам, вооруженных эскадренных транспортов снабжения. Вопрос только в том, что ни того, ни другого проекта пока еще не существует в природе, а уже в ноябре на всех четырех стапелях должны лежать кили, с расчетом на то, что до конца 1907 года все четыре корабля должны вступить в строй.

– В наших российских условиях, – осторожно произнес каперанг Щенснович, – это просто невозможно. Злосчастный «Ослябя» строили почти восемь лет, причем только три года корпус стоял на стапеле. А вы желаете получить корабль совершенно нового проекта за три года от закладки до ввода в строй.

Адмирал Ларионов улыбнулся.

– Условия в России в последнее время несколько изменились, – сказал он, – не зря же либеральная пресса на все лады обзывает императора Михаила Александровича тираном. Теперь казнокрадам и бракоделам достаточно украсть у государства сто тысяч рублей, чтобы лет на десять отправиться на Сахалин, предварительно потеряв все неправедно нажитое имущество. Следствие по делу «Ослябя» ведет Главное управление государственной безопасности, а верховным судьей по этому делу выступит сам государь. И именно поэтому он желает знать наши с вами соображения по поводу конструкции этих кораблей, поскольку я и мои офицеры можем высказаться только по обводам и конфигурации корпуса, а также типу мощности силовой установки. Бронированные артиллерийские корабли умерли как класс задолго до нашего рождения, поэтому состав вооружения и бронирование этих кораблей мы должны будем определить с вами. Вы оба грамотные морские офицеры, и что самое ценное – имеющие опыт реальных боевых действий.

– Как-то все уж очень непривычно, Виктор Сергеевич, – поежился каперанг Щенснович, – раньше служили на том, что дадут, а теперь как половой в трактире: «Чего изволите, барин?»

– А вы привыкайте, Эдуард Николаевич, – усмехнулся адмирал Ларионов, – а то одни умники под Шпицем напроектируют бог весть каких уродцев, а потом кому-то на них служить и воевать. На тех же ваших «сонных богинь» без матерного слова и не взглянешь.

– Тут вы совершенно правы, Виктор Сергеевич, – кивнул каперанг Щенснович. – Ну что же, приступим. Наверняка у вас уже есть какие-то наметки по этому вопросу.

Адмирал Ларионов подошел к книжному шкафу и достал из него несколько листов бумаги.

– Вот, коллеги, – сказал он, – ознакомьтесь – это мой предварительный эскиз. Я хотел бы услышать ваше мнение.

– Да это просто нож какой-то, Виктор Сергеевич, – высказался первым фон Эссен, внимательно изучив эскиз. – Какой у него коэффициент удлинения?

– Чуть больше восьми по килю и ватерлинии и около девяти по наибольшей длине, – ответил адмирал Ларионов, – наибольшая длина девяносто саженей, восемьдесят две сажени по ватерлинии и семьдесят три по килю. Пятнадцать тысяч тонн стандартного и восемнадцать тысяч тонн полного водоизмещения. Четырехвальная тринклерная силовая установка мощностью от пятидесяти шести до семидесяти двух тысяч лошадиных сил. Предполагаемый полный ход свыше тридцати узлов, экономический – около восемнадцати. Шесть десятидюймовых орудий главного калибра в трех башнях, и от двенадцати до шестнадцати пятидюймовых орудий универсального калибра в двухорудийных башнях.

– Сколько, сколько лошадиных сил, Виктор Сергеевич? – переспросил немного обалдевший от всего услышанного каперанг фон Эссен.

– От пятидесяти шести до семидесяти двух тысяч, Николай Оттович, – повторил адмирал Ларионов и пояснил: – За основу взята силовая установка танкера «Иван Бубнов», двигатель которого развивает девять тысяч лошадиных сил. Разработкой подобного двигателя поручено заниматься господину Тринклеру, который в нашем прошлом собственно и являлся изначальным автором подобной конструкции. Конечно, мощность двигателя местного производства, скорее всего, будет меньше, чем у нашего прототипа, то есть около семи тысяч лошадей. Но чем черт не шутит? Тринклер – гений, а конструкция его мотора проста, как сапог. Насколько я знаю, у него уже есть определенные успехи. По два мотора на один вал – вот вам и означенная мною мощность машин.

– Хорошо, Виктор Сергеевич, – кивнул каперанг Щенснович. – Только скажите, почему у вашего проекта шпирон такой странной формы? Вы же вроде сами нам говорили, что это анахронизм и от него надо отказаться.

– А это, Эдуард Николаевич, – ответил адмирал Ларионов, – не шпирон, а бульб, специальная корпусная насадка для создания контрволны, снижающая сопротивление воды на двенадцать-пятнадцать процентов. Особо эффективна на длинных и узких корпусах, то есть для этого проекта подходит просто идеально.

– Хорошо, Виктор Сергеевич, пусть будет бульб, – согласился Щенснович. – Я смотрю, что вы сюда впихнули и ваш любимый развитый полубак.

– Мореходность, Эдуард Николаевич, мореходность, – ответил адмирал Ларионов. – Сами, наверное, убедились, кто лучше держит океанскую волну: ваш гладкопалубный «Ретвизан» или «Москва» с развитым полубаком?

– Что есть, то есть, – кивнул каперанг Щенснович и спросил: – Кстати, а почему такая конфигурация башен главного калибра: одна на баке и две в корме?

– Так рейдер догоняет слабейшего и убегает от сильнейшего, – ответил адмирал Ларионов, – соответственно на кормовых углах огневая мощь должна быть вдвое больше.

– Виктор Сергеевич, – спросил каперанг фон Эссен, – а почему у вас предусмотрены двухорудийные башни главного калибра, а не трехорудийные? Ширины корпуса должно быть вполне хватать. Я тут грешным делом, пока валялся на госпитальной койке, из чистого любопытства перечитал все, что смог найти в тамошней библиотеке по военному кораблестроению во времена после нас, и знаю, что такие башни в самое ближайшее время начнут применяться во всех флотах. Девять снарядов в бортовом залпе будут куда лучше, чем шесть.

– Все дело в ограничениях по водоизмещению, Николай Оттович, – ответил адмирал Ларионов, – можем не вписаться в лимит веса и устойчивости артиллерийской платформы.

– Не скажите, не скажите, Виктор Сергеевич, – фон Эссен огладил свою пиратскую бороду. – Вы ведь брали прототипом для своего проекта германский тяжелый крейсер типа «Дойчланд» и улучшили его, как могли, с точки зрения знаний уже вашего времени?

– Да, Николай Оттович, – ответил адмирал Ларионов.

Каперанг фон Эссен кивнул и достал из кармана свою записную книжку в обложке из телячьей кожи.

– Так, – сказал он, – а у «Дойчланда», Виктор Сергеевич, водоизмещение было на две-три тысячи тонн меньше, чем по вашему проекту. Возьмите, пожалуйста, свою счетную машинку и посчитайте.

На дополнительной башне вы уже проиграли около пятисот тонн. Затем, одно пятидесятикалиберное десятидюймовое орудие весит около тридцати метрических тонн, вес самой башни тоже увеличится незначительно, процентов на двадцать, что даст нам четыреста тонн. Правда, при этом на треть придется увеличить емкость погребов и вес боекомплекта. Но и тут на все не выйдет больше пятисот и двухсот пятидесяти тонн. Итого тысяча шестьсот пятьдесят тонн перегруза при запасе в две тысячи тонн по стандартному, и три тысячи тонн по полному водоизмещению. При этом вес боекомплекта в стандартное водоизмещение не входит. Все правильно?

– Правильно, – кивнул адмирал Ларионов.

– Так, Виктор Сергеевич, – сказал фон Эссен, листая дальше свою записную книжку, – теперь посмотрим – с чем бы можно было сравнить устойчивость артиллерийской платформы. А, вот, нашел, линкоры типа «Севастополь», водоизмещение двадцать пять тысяч тонн, двенадцать двенадцатидюймовых орудий в четырех башнях. Стреляли снарядами нового образца весом по четыреста пятьдесят килограммов. Жаловались на что угодно, но только не на устойчивость артиллерийской платформы. Кстати, для десятидюймовки снаряды нового образца предусмотрены?

– Да, Николай Оттович, – ответил адмирал Ларионов, – утяжеленные, весом двести семьдесят килограммов и улучшенной аэродинамики.

– Отлично, Виктор Сергеевич, – каперанг фон Эссен закрыл свою записную книжку. – Сколько тонн водоизмещения приходилось на один килограмм бортового залпа у «Севастополей» и сколько будет у вашего детища при девяти десятидюймовых орудиях?

– Четыре с половиной тонны у «Севастополей» и семь с половиной тонн у этого проекта с девятью орудиями, – обескураженно произнес адмирал Ларионов. – Да, Николай Оттович, уели вы меня, уели.

– Так ведь вы сами же, Виктор Сергеевич, попросили помочь, – пожал плечами фон Эссен. – Насколько я понял, в случае с «Дойчландом» немцы пытались вписаться в лимит десять тысяч тонн по стандартному вооружению, и употребляли термин «броненосец», что в те времена означало наличие не более двух башен главного калибра. Отсюда и такая дурацкая конфигурация, хотя в лимит они так и не вписались.

– Виктор Сергеевич, – произнес каперанг Щенснович, еще раз просмотрев все эскизы, – вроде, на мой взгляд, проект просто замечательный, особенно с девятью орудиями главного калибра, если сравнить его с «Рюриком» или британским «Гуд Хоупом». Кстати, а как вы собрались на свой крейсер крепить бронепояс. Ведь вроде бы он несовместим с кораблями такой длины?

– Есть такое соединение – «ласточкин хвост», – ответил адмирал Ларионов, – с его помощью бронеплиты сцепляются между собой и увеличивают прочность корпуса на излом, а не висят на нем мертвым грузом. Вполне доступная для данного времени технология.

– Хорошо, – кивнул каперанг Щенснович, – а теперь объясните, что мы должны делать дальше?

– А дальше, – сказал адмирал Ларионов, – сейчас я дам вам копии этих эскизов. Посидите над ними, попробуйте вжиться в роль командира этих суперкрейсеров. Особенно это касается Николая Оттовича. Реалии своего времени вы знаете куда лучше меня. Тем, кто продолжит эту работу после нас, нужно знать – какие должны быть команды, сколько в них должно быть нижних чинов, кондукторов, «мокрых прапоров» и офицеров. Отсюда они выведут размеры матросских кубриков, офицерских кают, камбуза, провизионок для сухого продовольствия и холодильников для мяса, и прочая, прочая, прочая.

Еще раз мы с вами встретимся через три дня, после окончания бункеровки и перед началом перехода до Вильгельмсхафена. Еще примерно через неделю мы окажемся на расстоянии беспосадочного перелета до Санкт-Петербурга, и тогда я немедленно отправлю по воздуху все наработанные нами материалы императору Михаилу. Три часа – и все будет на месте. Взлетно-посадочную полосу в районе Комендантского ипподрома уже строят с конца апреля.

Адмирал Ларионов достал из книжного шкафа заранее отксеренные копии своего эскиза.

– Ну, вот, кажется, и все, господа, – сказал он, передавая бумаги Щенсновичу и фон Эссену, – спасибо за оказанную помощь и до свидания. Увидимся через три дня.

1 июля (18 июня) 1904 года, вечер.

Петербург, Новая Голландия.

Глава ГУГБ тайный советник

Тамбовцев Александр Васильевич

«Какая встреча! Господин-товарищ Парвус посетил наше скромное жилище! Конечно, будь его воля, он бы и на пушечный выстрел не подошел к скромному зданию Новой Голландии, где когда-то сушили лес для строительства российского флота. Но, видимо, такова судьба – или как говорили древние – фатум. Злой рок, одним словом».

Так думал я, разглядывая физиономию Александра Львовича Парвуса, в миру – Израиля Лазаревича Гельфанда. Орлы Коли Бесоева сработали на «отлично». Клиент оказался у нас в полной целости и сохранности. Правда, настроение у него по прибытии в Петербург испортилось окончательно, и он категорически отказался о чем-либо беседовать с нами. Ничего, как говорил один киногерой: «у нас и генералы плачут, как дети». А господин-товарищ Парвус даже не фельдфебель.

Хотя он, конечно, личность весьма интересная. Сын ремесленника из белорусской черты оседлости, он в весьма юном возрасте оказался в Одессе, где не только довольно успешно учился в гимназии, но и стал членом террористической организации «Народная воля». Позднее он примкнул к немногочисленной революционной организации с марксистским уклоном, именуемой союзом «Освобождения труда».

Но революция – революцией, а юному марксисту хотелось не только поднять российский пролетариат против власти царя, но и… разбогатеть. Исходя из этого, вся революционная деятельность Парвуса была связана с удовлетворением его меркантильных интересов. Он делал революцию и деньги. Причем и то, и другое довольно успешно. Его не останавливали никакие моральные нормы – в свое время он ухитрился обокрасть даже «Буревестника революции» Алексея Максимовича Горького, похитив гонорар за постановку в Германии его пьесы «На дне».

Но это так, детские шалости. Гораздо большие деньги Парвус получал от тех, кто ставил своей целью разрушение России как государства. Среди них были весьма примечательные личности – вроде сэра Бэзила Захарова, оружейного магната. Помимо того, что Захаров был главой британского концерна «Виккерс», он был одним из главных посредников, при помощи которых Россия размещала за рубежом свои займы (за двадцать лет на 4,5 миллиарда рублей). Для этого приходилось изрядно потрудиться, но зато хлопоты хорошо оплачивались: поскольку реализовать займы по номинальной стоимости было невозможно, то до десяти процентов объявляемых сумм оседало в карманах посредников – это равнялось примерно 20 миллионов рублей в год.

Вот от щедрот таких людей, как Бэзил Захаров, и перепадало Парвусу. Тот, в свою очередь, помогал своим покровителям – ведь революция – весьма выгодный бизнес. Можно устроить забастовку на крупном предприятии под лозунгом увеличения жалованья рабочим и улучшения их условий труда, одновременно создав финансовые затруднения для владельцев данного предприятия и лишив их выгодного заказа. Ничего личного – просто бизнес…

Парвус сидел передо мной на табуретке и старался сохранить невозмутимый вид. Но, похоже, что мое затянувшееся молчание беспокоило его. Он ожидал угроз, оскорблений, наконец, побоев. И мое спокойствие сейчас его раздражало. Он чувствовал, что мы знаем о нем много, но что именно мы знаем – было неведомо. Видимо, решив взять инициативу в свои руки, он прокашлялся и заговорил.

– Скажите, в чем меня обвиняют, – спросил он у меня, – и по какому праву вы похитили меня из Швейцарии? Я полагаю, что весь цивилизованный мир осудит ваш возмутительный поступок, попирающий все нравственные нормы!

Я улыбнулся – до чего он был похож сейчас на одного из «демократов» XXI века, вспоминающего о законах лишь тогда, когда его возьмут за шкирку за нарушение этих самых законов.

– А почему вы уверены, что так называемый «цивилизованный мир» узнает о том, что вы сейчас находитесь здесь? – поинтересовался я. – Если вы рассчитываете произнести вдохновенную речь на судебном процессе, изобличающую «кровавых царских сатрапов», то вы ошибаетесь. Не будет ни речи, ни процесса. Ведь ваше необычное путешествие из Швейцарии в Россию для всех останется тайной. Те, кто имеет отношение к этому путешествию, умеют держать язык за зубами. А в случае вашего нелояльного к нам отношения вы просто исчезнете. Как говорится: «нет человека – нет проблемы».

– Да вы с ума сошли! – взвился Парвус. – Времена Малюты Скуратова прошли. Вам не удастся так просто лишить жизни и свободы такого человека, как я. Да вы знаете, какие влиятельные люди выступят в мою защиту?

– А вот это уже интересно, – улыбнулся я. – Не могли бы вы назвать имена этих самых «влиятельных людей»? Особенно из числа тех, кто является подданными Российской империи. Мы с большим удовольствием организуем вам с ними очную ставку. Можете назвать и имена ваших зарубежных покровителей. Правда, свидания с ними ждать придется подольше. Но вы убедились, что для нас нет невозможного.

– Я ничего вам не скажу! – пошел в полную несознанку Парвус. – Можете резать меня на куски!

– Боюсь, что это будет весьма неаппетитное зрелище, – ответил я. – К тому же существуют более гуманные способы получения чистосердечных признаний. Желаете с ними ознакомиться?

– Что вы хотите? – пробурчал Парвус. – Все равно те имена, которые я вам назову, для вас недосягаемы. За ними деньги, огромные деньги, – а это сила и власть…

– Вы в этом уверены? – спросил я. – А вот ваш хороший знакомый, Владимир Ленин, несколько другого мнения. И он сделал правильный выбор, решив сотрудничать с законной властью. В отличие от вас, он больше думает о том, как построить в России общество социальной справедливости, чем о личной выгоде.

– Он ренегат, и я был прав, рассказав всем российским революционерам о его предательстве, – патетически воскликнул Парвус. – Как и его грузинский подручный, который словно баранов привел поверивших в него рабочих к Зимнему дворцу.

– Да, привел, – ответил я. – Без стрельбы и крови, о которой мечтали ваши приятели. И, в отличие от вас, он будет жить и радоваться всем прелестям бытия. А вы, скорее всего, просто исчезнете из этого мира. Не было никогда такого человека, и все.

Парвус после этих моих слов побледнел, как полотно. Его бульдожье лицо покрылось потом. Он не был трусом, но, похоже, сейчас струхнул не на шутку.

– Кто вы? – наконец спросил он. – Я вижу, что вы какие-то другие, непохожие на всех. Вы появились у нас, словно пришельцы из другого мира – непонятного и страшного…

– А если и так? – спросил я. – Если мы пришли оттуда, где знают все ваши помыслы и поступки наперед? И вижу я вас насквозь, как стеклянного, и при этом без лучей Вильгельма Карла Рентгена.

Парвус побледнел еще больше. Он был готов вот-вот лишиться чувств. Похоже, что сегодня с ним больше беседовать не стоит – клиент может отдать концы, унеся с собой немало ценной информации. Нам спешить некуда – пусть созреет, подумает. Глядишь, в следующий подход будет так вдохновенно все излагать, что не успевать будешь записывать.

– Господин Парвус, – поинтересовался я, – может быть, стоит сделать перерыв в нашей беседе? Я вам дам в камеру бумагу, карандаш, вы посидите там, подумаете и напишете сочинение на тему: «Как я делал революцию в России, и кто мне в этом помогал»? От моей оценки этого сочинения во многом будет зависеть, как долго продлится ваше существование на этом свете, и насколько оно будет для вас приятным.

– Да, пожалуй, так будет лучше, – кивнул головой Парвус. – Я напишу все, господин Тамбовцев. Скажите только – есть ли у меня шанс остаться в живых? Понимаю, что мне вряд ли удастся выбраться из ваших застенков, но все же – есть ли хоть какая-то надежда на это?

– Все будет зависеть от вашей искренности, господин Парвус, – ответил я. – Ваша жизнь – в ваших руках…

1 июля (19 июня) 1904 года, 11:05.

Санкт-Петербург.

Морской технический комитет

Присутствуют: председатель МТК контр-адмирал Иван Константинович Григорович; командующий Балтийским флотом вице-адмирал Степан Осипович Макаров; кораблестроитель и академик Алексей Николаевич Крылов; ведущий специалист СПМБМ «Малахит» Петр Геннадьевич Воронов; инженер Густав Васильевич Тринклер; начальник ГАУ генерал-майор Василий Федорович Белый

– Господа, – хозяин кабинета был озабочен, – государь-император требует от нас, чтобы мы как можно быстрее представили ему на утверждение проект скоростного дальнего крейсера-рейдера, пока проходящего у нас под шифром «Рюрик-2».

– Иван Константинович, – сказал академик Крылов, – а из-за чего вдруг такая спешка? Не было ни гроша, и вдруг подавай вам миллион.

– Время заставляет торопиться, Алексей Николаевич, – ответил контр-адмирал Григорович, – закладка броненосцев новой улучшенной послебородинской серии отменена государем в связи с полным техническим устареванием проекта. Вместо них на пустующие стапеля уже этой осенью должны лечь кили совершенно новых кораблей. К тому же события, произошедшие за последние полгода, заставляют нас совершенно по-новому взглянуть на некоторые вещи и изменить свои планы.

– Это понятно, Иван Константинович, – согласился академик Крылов. – Непонятно только, что это должен быть за корабль. Я, например, только днями краем уха услышал об этом проекте, но не более того. Еще ничего нет, а вы уже осенью собираетесь ставить на стапель кили.

– Ну почему ничего нет, Алексей Николаевич, – контр-адмирал Григорович устало вздохнул, – предварительная работа в бешеном темпе ведется вот уже три месяца. Степан Осипович Макаров еще до моего прибытия в Петербург, можно сказать, стоял у истоков этой работы. Проектирование машин совершенно нового типа для этого корабля государь лично поручил присутствующему здесь Густаву Васильевичу Тринклеру. К тому же разрешите вам представить Петра Геннадьевича Воронова – он с эскадры адмирала Ларионова и инженер-кораблестроитель, как вы, один из создателей того подводного корабля, который так лихо привез государя с Дальнего Востока в Данию через Северный полюс.

– Ну, если с эскадры адмирала Ларионова… – с пониманием сказал Крылов, а потом спросил: – Но, Иван Константинович, тогда позвольте узнать – для чего вам понадобился ваш покорный слуга?

– Алексей Николаевич, – умиротворяюще сказал Воронов, – с тех пор, как я покинул стены Корабельного института, я занимался конструированием исключительно подводных кораблей. На предварительном этапе проектирования этого надводного рейдера моих студенческих знаний еще хватало, но сейчас нужны талант, опыт и чутье такого великого кораблестроителя, как вы.

– Ну, если так, Петр Геннадьевич, – польщенный Крылов привстал и галантно поклонился, – то тогда совсем другое дело. Насчет подводных кораблей мы с вами еще поговорим, а сейчас, наконец, покажите мне хотя бы эскиз этого вашего чудо-корабля, о котором все слышали, но никто ничего не знает.

– Разрешите, Иван Константинович? – обратился Воронов к контр-адмиралу Григоровичу.

Тот кивнул, и инженер из будущего встал и, подойдя к стене, раздернул шторки, прикрывающие большой чертеж.

– Вот, Алексей Николаевич, – сказал он, – полюбуйтесь. Только уж извините, все размеры в метрической системе.

К чертежу с любопытством подошли все присутствующие на совещании.

– Да уж, Петр Геннадьевич, – сказал Крылов, внимательно изучив чертеж, – действительно, совершенно новый тип корабля. И что же у ВАС ТАМ действительно так строят?

– Алексей Николаевич, – ответил Воронов, – у НАС ТАМ уже давно, более полувека, не строят крупных быстроходных артиллерийских кораблей. Поэтому и требуется ваше участие в проекте. Но концепция этого корабля выглядит примерно так: быстроходный корабль должен иметь большое удлинение и носовой бульб. Океанская мореходность требует высокого полубака, хотя бы в треть длины корпуса, и атлантического форштевня. Необходимость иметь большой радиус действия без бункеровки заставляет нас выбрать двигатели господина Тринклера. А желание рационально использовать их мощность требует увеличить число валов с двух до четырех. Если у вас есть сомнения по этому поводу, то могу отослать вас к господину Парсонсу, который еще четыре года назад на практике доказал, что три вала при той же мощности лучше, чем один.

– Непривычно, однако, – задумчиво произнес Крылов, – но если вы так уверены, Петр Геннадьевич, то может что-то из этого и получится. Пропорции вашего детища действительно соответствуют пропорциям наших самых быстроходных крейсеров «Варяга» и «Аскольда». Только, как я понимаю, у вас это эскизный проект, без детальных расчетов. А на них может уйти года два, никак не меньше.

– Ошибаетесь, Алексей Николаевич, – сказал контр-адмирал Григорович, – у господина Воронова и его товарищей есть счетные машины невероятной мощности, которые способны дать вам точный ответ чуть ли не раньше, чем вы задали им вопрос. Так что за расчеты не беспокойтесь. Вы им только скажите – что надо посчитать, а они вас не подведут.

– Хорошо, Иван Константинович, – произнес академик Крылов, – мы эту тему с Петром Геннадьевичем обговорим отдельно. А сейчас у меня к нему другой вопрос – почему машины в машинных отделениях стоят в два ряда, а валов четыре?

– Видите ли, Алексей Николаевич, – ответил Воронов, доставший из-под стола маленький чемоданчик и вытащивший из него несколько листов бумаги, – тут использована переключаемая синхронизируемая косозубчатая передача, которая решает сразу несколько проблем. …Вот полюбуйтесь. Во-первых, она передает крутящий момент с ведущего вала двигателя на ведомый вал привода винта, не находящийся с ним на одной оси. Во-вторых, за счет правильного подбора соотношения диаметров шестерен она позволяет более оптимально использовать низкооборотные тринклер-моторы, увеличивая обороты на ведомом валу. В-третьих, она позволяет получить задний ход, не реверсируя сам двигатель. И, в-четвертых, вот эти большие массивные ведущие шестерни одновременно служат маховиками, за счет своей инерции выравнивая обороты двигателя.

– Да, – сказал академик Крылов, разглядывая чертеж и оглаживая свою роскошную бороду, – говорят, что нельзя убить двух зайцев одним выстрелом. Но Петр Геннадьевич умудрился подстрелить сразу аж четверых. Но это все пока в теории – надо еще посмотреть, как там в наших условиях все это будет в металле.

Сказав это, академик Крылов перевел взгляд на Тринклера.

– Густав Васильевич, – спросил он, – а этот ваш мотор действительно такой чудесный, как о нем тут говорят? Вы его уже построили, или у вас тоже только чертежи?

– Алексей Николаевич, – ответил Тринклер, – прототип мотора, правда, пока всего на четыре цилиндра, при помощи Степана Осиповича, уже построен на Пароходном заводе в Кронштадте и сейчас проходит испытания. Примерно через месяц должен быть готов и полноразмерный прототип на шесть цилиндров. Существующий сейчас мотор уже достаточно мощный – около шести тысяч лошадиных сил, при собственном весе около двухсот тонн, но не очень оборотный. Сто оборотов в минуту – это тот максимум, который мы смогли из него выжать. Можно было бы, конечно, получить и больше, но тогда начинаются такие вибрации, что не спасает никакая амортизация. Если есть способ поднять обороты винта, не меняя ничего в самом моторе, то это будет просто замечательно.

– Отлично, Густав Васильевич, – кивнул академик Крылов, – я обязательно съезжу в Кронштадт и посмотрю на ваше детище. Очень даже, знаете ли, любопытно.

– Алексей Николаевич, – сказал Воронов, – тут есть еще один вопрос. Когда Густав Васильевич закончит свой шестицилиндровый двигатель, его надо будет еще раз испытать на предмет подбора оптимальной пары из повышающей обороты передачи и винта, дающих наилучший съем мощности с вала при различных оборотах. Теоретические расчеты, чтобы нам не тыкаться вслепую, мы вам предоставим. За минувшие сто лет наука в этом направлении шагнула далеко вперед. Но, как вы правильно заметили, все решит его величество опыт. А еще лучше было бы испытывать сразу связку из двух двигателей.

– Я вас понял Петр Геннадьевич, – кивнул академик Крылов, – с этой стороны мы к вопросу еще не подходили. Но как вы это себе представляете?

Воронов пожал плечами.

– Нужна какая-нибудь баржа, – сказал он, – на которую можно было бы установить двигатели с передачами, вал, сальник и винт. Для того чтобы исключить из расчетов гидродинамику корпуса баржи, съем мощности необходимо определять по показаниям динамометра.

Академик Крылов кивнул.

– Это вполне возможно, Петр Геннадьевич, – произнес он, – как только Густав Васильевич осчастливит нас двумя двигателями, а вы – своими хитроумными передачами и винтами, то так мы и сделаем.

– Так, господа, – контр-адмирал Григорович посмотрел на генерал-майора Белого, – очень приятно, что вы договорились. Но ведь боевой корабль – это не только хороший, правильно сделанный корпус, мощные машины и верно подобранные винты. Боевой корабль – это в первую очередь артиллерия. А вся артиллерия, что сухопутная, что морская, теперь на вас, Василий Федорович. Для нового крейсера требуются десятидюймовые орудия главного калибра улучшенной конструкции с длиной ствола пятьдесят – пятьдесят пять калибров и углом вертикального наведения до сорока градусов, скомпонованные в трехорудийные башни. Кроме того, к этим орудиям должны быть разработаны фугасный и бронебойный снаряды повышенной мощности и улучшенной аэродинамики.

– Новое орудие, Иван Константинович, это понятно, – сказал генерал-майор Белый, – пушки с длиной ствола сорок пять калибров, способные поднимать ствол только на двадцать пять градусов, себя уже исчерпали. Но что не так с десятидюймовым снарядом?

– Все не так, Василий Федорович, – ответил контр-адмирал Григорович, – у него совершенно недостаточная мощность. Вес взрывчатки в фугасном снаряде требуется увеличить до двух пудов, а его собственный вес – до шестнадцати с половиной пудов. Что касается аэродинамических качеств, то на этот вопрос вам лучше ответит Петр Геннадьевич.

Воронов достал из своего чемоданчика еще одну фотографию.

– Вот, Василий Федорович, полюбуйтесь, – сказал он, – снаряд к шестнадцатидюймовому орудию образца тридцать девятого года. Вершина и блеск крупнокалиберной морской артиллерии. Обратите особое внимание на длину снаряда, а также форму головной и хвостовой части. Видите, вот он – макаровский бронебойный – он же аэродинамический – колпачок из мягкого железа. При столкновении снаряда с броней он не раскалывается, а сминается, как глина, и при этом от большого количества затраченной на смятие энергии железо начитает плавиться и служит «смазкой» для прячущегося под ним закаленного бронебойного наконечника. Ведь со смазкой сталь режется легче – не так ли, Густав Васильевич?

– Да, Петр Геннадьевич, это так, – кивнул Тринклер.

– А поскольку бронебойному снаряду надо пробить всего одну дыру, – продолжил Воронов, – то в качестве смазки ему подойдет и расплавленное железо. Что же касается аэродинамики, то была бы ЗДЕСЬ хоть одна сверхзвуковая аэродинамическая труба, то вы могли бы увидеть все своими глазами: как ведет себя в воздухе снаряд правильной формы и как неправильной. Но чего нет, того нет. Придется вам поверить мне на слово и доходить до всего экспериментальным путем.

– Да как его крепить, этот колпачок? – вздохнул Белый. – Вон Степан Осипович с этой идеей уже сколько носится, а толку-то?

– Василий Федорович, – сказал Воронов, – попробуйте выбрать на головной части снаряда в месте крепления колпачка канавку, неглубокую, примерно в четверть дюйма. На колпачке сделайте такой же выступ, потом нагрейте колпачок докрасна, чтобы расширился, и посадите на место. Когда остынет, все схватится так, что не оторвешь.

– Да, Василий Федорович, – произнес Тринклер, – как инженер, скажу вам, что это может получиться.

– Хорошо, – сказал генерал-майор Белый, – на Обуховском заводе мы попробуем изготовить несколько снарядов новой формы и проведем опытовые стрельбы из существующих орудий. Петр Геннадьевич, я могу забрать эту фотокарточку?

– Да, Василий Федорович, – кивнул Воронов, – разумеется, можете. Для вас ее и взял.

– Иван Константинович, – сказал генерал-майор Белый, забирая со стола фотокарточку, – вы хотите сказать мне еще что-то?

– Да, Василий Федорович, – ответил контр-адмирал Григорович, – еще для нового крейсера будут нужны универсальные орудия калибра пять дюймов в двух орудийных башнях и мелкокалиберные пушки-«гатлинги» для самообороны на ближних дистанциях боя. Но сегодня мы о них говорить не будем, поскольку на эскадре адмирала Ларионова есть их прототипы, и вам лучше один раз увидеть и пощупать все своими руками, чем сто раз услышать.

Контр-адмирал Григорович устало вздохнул.

– Надеюсь, – сказал он, – что с сего дня господа Крылов, Тринклер и Воронов будут работать над проектом этого крейсера вместе и с максимальной отдачей. Как я уже говорил, время нас торопит. Сообщайте мне о ходе работ как можно чаще. И вы, Василий Федорович, тоже про меня не забывайте. Государь ждет от нас отчета, как по новой пушке, так и по новым снарядам. На этом всё, господа.

Часть 3. Бакинская история

4 июля (21 июня) 1904 года, вечер.

Петербург. Новая Голландия.

Тайный советник ГУГБ

Тамбовцев Александр Васильевич

Сегодня в нашем богоугодном заведении прошла очередная «тайная вечеря». Для весьма серьезного разговора в Новой Голландии собрались: император Михаил, Сосо Джугашвили, Нина Викторовна Антонова, Коля Бесоев и ротмистр Познанский. На этой встрече планировалось обсудить очень важную и актуальную для России тему энергетической безопасности государства. В прошлом нашем суматошном и бестолковом XXI веке из-за этого порой даже случались войны.

Единственным местом в Российской империи, где в настоящий момент в промышленных масштабах добывается нефть, были окрестности Баку. И оттуда поступила вполне достоверная информация о том, что готовится чудовищная диверсия против российской нефтяной промышленности, целью которой являлось полное уничтожение нефтяных вышек и самих промыслов. Промыслы планировалось уничтожить, а все произошедшее потом списать на конфликт между мусульманами и христианами, а если точнее, то между армянами и татарами – так сейчас здесь называют азербайджанцев. Задумано, однако, неплохо. Дескать, горячие кавказские парни поссорились, постреляли друг в друга, а заодно и пожгли все вокруг.

Кроме материального ущерба, эта диверсия преследовала и более глобальные цели. Наши «заклятые друзья» к этому времени уже вполне достоверно знали, что корабли победоносной эскадры адмирала Ларионова, а также вся прочая наша боевая техника используют в качестве топлива продукты переработки нефти. В конце концов, емкости танкеров на эскадре не бездонны, и мы уже были один раз вынуждены закупать нефть и мазут на нефтяных промыслах Суматры. Но так до бесконечности продолжаться не могло. Необходимо было переходить на наши, отечественные источники топлива. Ведь опасно зависеть от тех, кто недоброжелательно настроен к России и в то же время контролирует основные запасы нефти в мире. Может случиться так, что нам откажут в продаже горючего. Правда, тогда его можно будет купить через посредников, но это будет стоить дорого.

После того, как будут выведены из строя нефтепромыслы Баку, Россия будет поставлена в весьма тяжелое положение. Дело в том, что в феврале 1901 года в Баку уже случился крупный пожар, продолжавшийся пять дней и ночей. На площади нескольких квадратных километров выгорело всё – и деревянные нефтяные вышки, и емкости с мазутом и нефтью. В огне погибло более трех сотен человек. Причину пожара так и не удалось выяснить. Да и похоже, что местная полиция не очень-то старалась это сделать – в конечном итоге все списали на охранника нефтепромыслов, который якобы, как несмышленое дитя, неосторожно играл со спичками.

А вот то, что потом произошло в нашей истории в Баку в декабре этого года, вообще ни в какие ворота не лезло. Тогда в ходе всеобщей забастовки, переросшей в массовые поджоги промыслов, нефтяной отрасли России был нанесен непоправимый ущерб. 1904 год стал самым удачным для нефтяников Российской империи. После декабрьского погрома нефтедобыча резко упала и смогла достичь уровня 1904 года только к 1913 году. Информация к размышлению: в 1901 году Россия добывала нефти на четверть больше, чем в США. А в 1913 году – в три с половиной раза меньше. Как говорится, имеющий голову – да поймет.

Из всего этого можно сделать вывод, что за грядущими погромами и поджогами в Баку стоят те же самые заинтересованные лица, что и в нашей истории. А именно Рокфеллеры, а также другие нефтяные компании, финансово тесно связанные с Ротшильдами. Именно они финансируют силы, которые готовят смуту в России, во время которой под шумок можно будет подгрести под себя бакинскую нефть. В этом случае затраченные на революцию деньги вернутся спонсорам смуты сторицей.

Что же мы сможем предпринять для того, чтобы ничего подобного не произошло в этой реальности? Прежде всего, надо срочно направить силовиков в Баку, чтобы всеми способами предотвратить пожары и погромы. На местную полицию, как я понял, надежды было мало. Бакинский губернатор Михаил Накашидзе в междоусобицах между армянами и азербайджанцами принял сторону последних, и во время межнациональных разборок в январе 1905 года не препятствовал погромщикам. Да и вообще, на Кавказе творилось черт знает что, и порой складывалось впечатление, что все тамошние власть имущие просто с ума посходили.

В том же Баку огромные суммы «на революцию» жертвовали такие толстосумы-нефтедобытчики, как Гукасов, Манташев, Зубалов, Кокорев. Про Ротшильдов я уже упоминал. А посему, доложив все это моим сегодняшним гостям, я внес предложение: в первую очередь провести в Баку качественную санацию и наказать виновных, невзирая на их чины и богатство.

Выполнять эту задачу на Кавказ должны были отправиться наши «три богатыря»: Николай Бесоев, Сосо Джугашвили и Михаил Познанский. Поедут они туда, конечно, не одни, а в сопровождении сил усиления – взвода морпехов, двух бронетранспортеров, одного тентованного «Урала» и одного «Тигра». Горючего в Баку – хоть залейся, связь, слава богу, пока тоже работает. Так что, в зависимости от обстановки, можно будет регулярно докладывать самому императору обо всем происходящем. В случае же чего они смогут попросить подкрепления. Кроме того, я попросил у императора Михаила выдать всем троим нашим уполномоченным самую грозную бумагу из всех возможных, в которой все местные власти, гражданские и военные, обязывались бы подчиняться им, как самому царю.

Труднее всего должно было прийтись Сосо. Дело в том, что он должен прибыть в Баку не в привычной для него роли эсдека-нелегала, шарахающегося от каждого филера охранки, а в качестве грозного уполномоченного самого батюшки-царя. Я представил себе, какими будут глаза у местных чинов охранного отделения, когда они встретят со всеми почестями совсем недавно усиленно разыскиваемого ими беглого эсдека Кобу, и подумал, что как бы от всего этого у некоторых из них не зашел ум за разум.

Когда я рассказал обо всем этом Кобе, то он засмеялся, вслед за ним заулыбались и остальные присутствующие. Правда, веселье длилось недолго. Сосо нахмурился и покачал головой.

– Александр Васильевич, – поинтересовался он, – а как я буду выглядеть в глазах своих товарищей по партии, если прибуду в Баку в компании жандармов? Со мной же никто здороваться не станет, не говоря уже о том, чтобы разговаривать.

– Не беспокойтесь об этом, Сосо, – успокоил его Михаил, – я думаю, что вы должны поехать в Баку в несколько иной ипостаси, чем наши господа офицеры. Пока они будут, как опричники царя Ивана Васильевича Грозного, строить местное начальство и толстосумов, вы должны будете создать в Баку первое за пределами Петербурга отделение Собрания фабрично-заводских рабочих. Мне нужна крепкая надежная организация, действительно борющаяся за права рабочих, а не обслуживающая интересы иностранных капиталистов. Я думаю, что господин Ульянов не откажется дать вам рекомендательное письмо от своего имени. И прошу вас – широко освещайте все творящиеся там безобразия в вашей «Правде», чтобы дать мне информационный повод для отставок и арестов. А моя грозная бумага понадобится лишь в том случае, если кто-нибудь из так называемых «товарищей» захочет избавиться от вас руками жандармов. Ведь такая история с вами уже однажды произошла, не так ли?

Сосо тяжело вздохнул и кивнул. Видимо, травля его когда-то бывшими соратниками, начавшаяся после его побега из Сибири, до сих пор им не забыта.

– Да, ваше величество, – сказал он, – такой случай действительно был. Революционное движение – это еще тот клубок змей.

– Но, думаю, – Михаил улыбнулся и незаметно подмигнул Сосо, – что вы, вооруженный знаниями, полученными от наших потомков, об обстановке, сложившейся в Баку, найдете выход из всех трудных ситуаций.

– Да, ваше величество, – вздохнул Сосо, – я, конечно же, поеду и сделаю все, что надо, но в Баку сейчас такая каша…

Он с досады взмахнул рукой и продолжил:

– Бакинская социал-демократическая организация, действительно, на сегодняшний день одна из самых мощных и организованных в России. И хотя в ней состоит примерно триста человек, она имеет свою подпольную типографию, которая печатает местные выпуски «Искры», революционную литературу и листовки на русском, грузинском и армянском языках.

Тут Сосо усмехнулся в усы.

– Они даже эсерам помогают агитационную литературу печатать – правда, только в те моменты, когда типография бывает слабо загружена…

Немного помолчав, Сосо продолжил:

– Как мне стало известно, недавно в Баку приехали три брата Шендриковы – Илья, Лев и Глеб. Они назвались социал-демократами, но по своим политическим взглядам оказались, скорее, ярыми меньшевиками. Для начала они организовали рабочий дискуссионный клуб. Языки у них оказались хорошо подвешенными, и рабочие к ним потянулись.

На этой почве между братьями Шендриковыми и большевистским Бакинским комитетом РСДРП начались нелады. Дело в том, что «шендриковцев», как и всяких меньшевиков, не устраивал строгий централизм и дисциплина в организации нашей партии.

В общем, есть мнение, что именно эти братья-разбойники и создадут нам в Баку наибольшую головную боль. Я внимательно изучил историческую литературу, имеющуюся у наших друзей из будущего. Из нее я узнал о том, что «шендриковцы» в декабре 1904 года начнут всеобщую стачку на нефтепромыслах, а когда большевики, создав свой стачком, вступят в переговоры с нефтепромышленниками, то «шендриковцы» начнут поджигать нефтяные вышки. К тридцатому декабря они сожгут двести шестьдесят пять вышек, после чего нефтепромыслы Баку будут надолго выведены из строя.

– Так вот, значит, как все может случиться, – озабоченно произнес император. – Господин Джугашвили, господин Тамбовцев, господин ротмистр, я прошу вас принять все меры для того, чтобы НА ЭТОТ РАЗ ничего подобного не произошло. Возьмите с собой всех, кого считаете нужным, я подчиню вам на местах всех жандармов и полицию, в случае необходимости – и армейские части, но погромов и пожаров в Баку быть не должно!

Вас, Александр Васильевич, я попрошу подготовить справку по положению дел в Баку в частности и на Кавказе вообще. Пора уже зачистить тамошние Авгиевы конюшни…

5 июля (22 июня) 1904 года, поздний вечер.

Петербург. Новая Голландия

Ирина Андреева, набросив на плечи тонкую кружевную шаль, стояла у окна и с высоты третьего этажа смотрела, как под перламутровым светом питерской белой ночи медленно текут, сливаясь, воды Мойки и Крюкова канала. Была уже полночь, тишина и благорастворение. Лишь изредка процокает копытами по брусчатке лошадь, везущая пролетку с запоздалым пассажиром. Эту идиллию нарушают только звуки полуночной работы расположенных неподалеку верфей Нового Адмиралтейства и «Галерного острова», там в три смены достраивают уже спущенные на воду новейшие эскадренные броненосцы «Бородино» и «Орел».

Кстати, по итогам первого этапа расследования «дела Осляби», инициированного лично императором Михаилом, в Новом Адмиралтействе теперь новое начальство, а старое сменило уютные кабинеты в заводоуправлении на камеры в Новой Голландии и теперь кается в своих грехах. В их деле теперь уже фигурирует не только бракованный «Ослябя», но и еще недостроенный броненосец «Бородино». По сравнению с построенным на Балтийском заводе броненосцем «Император Александр III», закладка «Бородино» состоялась на две недели позже, спуск на воду отстал на пять недель, а вступление в строй состоялось аж на одиннадцать месяцев позже «Александра III». За это время Балтийский завод успел заложить, спустить на воду, достроить и сдать в казну второй заказанный ему броненосец этой серии «Князь Суворов». Ну как тут новому императору обойтись без репрессий?

Коба тихо подошел сзади, бесшумно ступая ногами, обутыми в мягкие кавказские сапоги, и обнял Ирину за плечи.

– О чем ты думаешь, дорогая? – негромко спросил он.

– Да так, Сосо, – ответила Ирина, – о тебе, обо мне, о нашем будущем ребенке, обо всех этих людях, что мирно спят сейчас в своих постелях, и о том, что мы несем здешней России и всему этому миру.

– О нашем ребенке? – удивленно переспросил Коба.

– Да, Сосо, – ответила Ирина, ласково прижимаясь к Кобе, – похоже, что через восемь месяцев ты станешь отцом.

– Дзалиан каргад (Очень хорошо), дорогая! – воскликнул Коба с прорезавшимся вдруг кавказским акцентом, что случалось у него лишь в случае большого волнения.

– Я боюсь, Сосо, – тихо призналась Ирина, – боюсь за нашего еще не рожденного сына или дочку, боюсь за тебя, боюсь за весь этот такой хрупкий мир, в который мы пришли.

– Не бойся, дорогая, – сказал Коба, – ведь я с тобой.

– Понимаешь, Сосо, – сказала Ирина, – мы ведь хотим изменить этот мир к лучшему, а он нам сопротивляется. И мы тогда ломаем его об колено, приговаривая: «Не хочешь по-хорошему – будет по-плохому».

– А может, так и надо? – сказал Коба. – Это далеко не самый лучший из всех возможных миров, поверь мне. А Петербург – это еще не вся Россия. Сделать этот мир более справедливым для простых людей – это святое дело.

– Пойми, Сосо, – сказала Ирина, – заставить людей быть счастливыми невозможно. Счастье из-под палки… А нужно ли будет людям такое счастье? Был в нашей истории один косноязычный персонаж, который отлил как в бронзе фразу: «Хотели как лучше, а получилось как всегда». Так вот, Сосо, если ломиться, не выбирая дороги и не глядя под ноги, то может получиться не просто «как всегда», а даже еще хуже. Мы, женщины, тонко чувствуем это.

Ирина высвободилась из объятий и повернулась к Кобе лицом.

– Сосо, – сказала она, глядя ему в глаза, – я знаю, что ты скоро уедешь в Баку. Так вот, пообещай мне, что там ты будешь очень осторожен.

– Осторожен в чем, дорогая? – удивленно спросил Коба.

– Во всем, Сосо, – ответила Ирина. – Делая что-либо, не забывай – чем все это может закончиться. И не станет ли потом от этого только хуже. Сейчас в твоих руках сосредоточена очень большая власть. Ты – личный представитель императора, и тебе многое будет позволено. Ни жандармы, ни охранка, ни обычная полиция не посмеют тебя тронуть. За твоей спиной будет стоять не только император, но и все мы.

– И за что мне такая честь, дорогая? – спросил немного растерянный Коба.

– А ты, Сосо, еще этого не понял? – вопросом на вопрос ответила Ирина. – Если с императором Михаилом что-нибудь, не дай бог, случится, то все наши станут тянуть наверх именно тебя. И даже если все дальше будет идти нормально, то лет через пять-семь должность главы правительства и обязанности второго лица в государстве тебя все равно не минуют. Ты же у нас «проверенный вариант». Я бы хотела, чтобы от всех этих государственных дел и свалившейся на тебя власти ты не ожесточился, а остался бы тем милым и добрым Сосо, которым ты являешься сейчас.

– Даже так, – задумчиво сказал Коба, – вообще-то, я не хочу себе власти и не ищу ее. Но если она мне все-таки свалится на шею, то я буду считать большим грехом отказаться от нее и не использовать данную мне возможность для свершения добрых дел. Если такова судьба, то, значит, тому и быть. А чтобы я не ожесточился, ты по-прежнему продолжай любить меня таким, какой я есть, и того, кто я сегодня, и того, кем я стану завтра.

– Да, Сосо, – сказала Ирина, – возможно, что ты и прав. А за мою любовь не беспокойся – она всегда будет с тобой. Пообещай и ты мне, нет, не любить меня вечно – в этом я не сомневаюсь, а то, что ты будешь осторожен и не позволишь себя по-глупому убить.

– Убить, дорогая? – переспросил Коба.

– Да, убить, Сосо, – ответила Ирина. – Тебе предстоит очень опасное задание. Там, в Баку, вокруг нефти вертятся такие деньги, что даже страшно представить. А как ты знаешь, нет такого преступления, на которое капитал не пошел бы за триста процентов прибыли. А ведь нефть – это просто золотое дно. План императора Михаила заключается в том, чтобы, отобрав сказочную прибыль у иностранных капиталистов, направить ее в государственную казну. Для того чтобы улучшать положение крестьянства и рабочих, вводить всеобщее образование и медицинское обеспечение, проводить программу переселения в Сибирь и на Дальний Восток, строить дороги, мосты, электростанции и заводы, ему нужны деньги, очень много денег.

– Это я понимаю, – сказал Коба. – Но ты не объяснила, почему меня будут пытаться убить? Ведь я еще пока не тот товарищ Сталин, который был для всего мира «великим и ужасным».

– Ты, Сосо, – наставительно произнесла Ирина, – уже известен слишком многим, как «особа, приближенная к императору». А в народе говорят: «Ближе к царю – ближе к смерти». Те, кто враждебен нашей стране, уже заметили и оценили тебя как опасного человека. Причем ненавидят тебя не только капиталисты, у которых ты отбираешь, по их мнению, законную прибыль, но и твои бывшие товарищи, теряющие из-за тебя влияние и власть над доверившимся им народом. Твой приезд в Баку вызовет переполох. Когда твои бывшие товарищи и их заграничные хозяева убедятся, что тебя невозможно ни подкупить, ни устранить руками жандармов, то они сделают это сами. Причем самым радикальным способом.

– Да, – сказал Коба, – об этом я как-то и не подумал. Но как же Николай? Разве не беспокоишься о нем?

– Сосо, – ответила Ирина, – конечно, и за него я тоже беспокоюсь. Только, в отличие от тебя, он воин. Он профессионал – ты понимаешь, что это означает? Он офицер спецназа ГРУ. Его годами учили убивать и при этом не дать убить себя. Твой приятель Камо по сравнению с ним – просто кустарь-одиночка. Я скорее пожалею тех, кто будет покушаться на жизнь штабс-капитана Бесоева.

– Да, дорогая, я это понял еще тогда, когда мы едва не попали в ловушку эсеров в Швейцарии, – сказал Коба. – Я как сейчас помню его взгляд, которым он посмотрел на того эсера. Немудрено, что тот описался от страха, как малолетний ребенок. А как он разобрался с его товарищами! Он расстрелял их, словно мишени в тире. Потом Ильич мне шепнул, что ему показалось, будто это даже не человек, а машина для убийства. И я согласился с ним.

– Сосо, – Ирина покачала головой, – ты думаешь, что Николаю так нравится убивать? Он ведь человек, а не машина, как это показалось Ленину. Он, если можно так выразиться, святой. Он взвалил на свои плечи грех убийства, чтобы таким способом сберечь наш народ и страну от грозящих им опасностей. Поэтому было бы неплохо, если бы Николай приставил к тебе несколько своих бойцов – я думаю, что двух-трех хватит, – которые уберегли бы тебя от разных неприятностей во время твоей поездки в Баку.

– Знаешь, а ты, пожалуй, права, – серьезно сказал Коба, – если это надо для дела, то пусть так и будет. Рисковать понапрасну – это легкомысленно. Наша жизнь – это народная собственность, и к ней надо относиться бережно. Несколько бойцов Николая служат у меня в Собрании инструкторами добровольных рабочих дружин. Вот я их и возьму с собой в Баку.

– Сосо, – кивнула Ирина, – какой же ты молодец! Дай я тебя поцелую. Это именно то, что надо! Кроме того, ребята Николая будут официально числиться представителями той организации, которую ты будешь представлять. Так оно будет выглядеть более солидно.

– Правильно, – согласился Коба, – этот момент мы с Александром Васильевичем как-то не продумали. Ведь один человек, говорящий от имени масс – это немного смешно. А двое-трое – это уже группа. Я бы и тебя с собой взял, но кто же тогда будет выпускать нашу газету?

– Спасибо тебе за доверие, Сосо, – сказала Ирина, – я обещаю, что все будет сделано, как надо. Только ты пиши мне почаще.

– Товарищ Андреева, – с серьезным лицом и смеющимися глазами произнес Коба, – обещаю вам, что буду докладывать вам обо всем настолько точно и часто, насколько это будет возможно. И не письмами, а телеграммами. Впрочем, и письма я тоже посылать буду. А теперь хватит тут стоять – уже поздно, пора спать. Завтра у нас много дел…

6 июля (23 июня) 1904 года, вечер.

Петербург. Новая Голландия.

Тайный советник ГУГБ

Тамбовцев Александр Васильевич

Как я и обещал позавчера, справку по состоянию нефтяных дел в России я подготовил, и для того, чтобы ознакомиться с ней, в Новую Голландию пришли те, кому в самое ближайшее время предстоит отбыть в Баку для наведения там порядка.

Император тихо переговаривался с Кобой, а Нина Викторовна, словно строгая наставница, что-то втолковывала ротмистру Познанскому и Бесоеву. Как я понял, все прониклись и были готовы, как опричники царя Ивана Васильевича Грозного, безжалостно искоренять крамолу.

«Ну, и ладушки, – подумал я. – Если бы они знали – с чем им там придется столкнуться, настроение у наших посланцев не было бы столь веселым».

Я прокашлялся и немного подождал, когда беседующие вспомнят о моем присутствии. Подействовало. Император виновато посмотрел на меня и предложил всем занять места за столом.

Раскрыв пластиковую папку с документами, я начал.

– Ваше величество, господа и товарищи, – произнес я. – Полагаю, что всем вам будет интересно узнать – «откуда есть пошла нефть в России, и кто первым стал ее добывать». Потому начну с далеких времен первого русского императора Петра Великого.

Как известно, в 1700 году высочайшим указом был учрежден Приказ рудокопных дел, которому надлежало ведать недрами Российской империи. Земля Русская всегда была богата людьми умными и желающими принести пользу Отечеству. Среди прочих находок в недрах России была обнаружена «вода горяща». 2 января 1703 года газета «Ведомости», для которой новости отбирал лично царь Петр, сообщала: «Из Казани пишут: на реке Соку нашли много нефти…». Это первое документальное упоминание о чисто русском нефтяном месторождении. К сожалению, до его разработки в то время руки не дошли, хотя и высказался царь Петр, что «сей минерал, если не нам, то нашим потомкам весьма полезным будет». Умный был государь, рачительный. В отличие от французских королей, он не считал, что «после нас хоть потоп». В нашей истории время нефти Поволжья наступило лишь в 30-х годах XX века. И за это можно поблагодарить присутствующего здесь товарища Сталина.

Сосо, услышав мои последние слова, лишь скромно улыбнулся и пожал плечами – дескать, он тут ни при чем. Это все старания его двойника из нашей реальности.

А я продолжил свой доклад:

– Уже в 1721 году о нефтяных источниках в Пустозерском уезде доносил в Берг-коллегию знаменитый русский инженер Григорий Черепанов. В поисках руды он обследовал берега северных рек. На Ухте инженер увидел «нефтяные ключи»: на поверхность реки всплывало черное «масло», которое жители собирали черпаками. О находке доложили царю Петру. Самодержец проявил горячий интерес, и даже приказал собрать для обсуждения «нефтяного дела» знающих людей – что-то вроде научного совета, однако сразу не получилось, потом было погребено под грудой государственных забот. К тому же в 1725 году царь Петр Алексеевич умер, и о черном ухтинском «масле» все забыли на двадцать лет.

– И что же, – поинтересовался император, – так больше никто у нас и не вспомнил о нефти, найденной под Ухтой.

– Нет, ваше величество, – ответил я, – вспомнили, но только через двадцать лет. В 1745 году архангельский купец Федор Прядунов отправился на Ухту и получил добро на добычу нефти. Он обязался дважды в год посылать в Санкт-Петербург рапорты о состоянии дел. Свою нефть Прядунов именовал «желтым маслом», и продавалась она в аптеках Санкт-Петербурга и Москвы. Кроме того, в «желтое масло» добавляли растительное и использовали для освещения. Но на своем деле купец Прядунов отнюдь не разбогател, и жизнь его закончилась трагически. За неуплату налогов он был посажен в долговую тюрьму, где умер в 1753 году.

– Печально, – вздохнув, сказал Михаил, – в нашем Отечестве порой не ценят людей, которые не жалеют себя ради его пользы. Так не должно быть.

Я лишь пожал плечами. К сожалению, дурная традиция наплевательского отношения к отечественным талантам у нас не изменилась и до начала XXI века.

– Ну, а как насчет Баку, Александр Васильевич? – поинтересовался Николай Бесоев. – Как давно там началась добыча нефти?

– Не буду рассказывать о временах Александра Македонского и Рюрика, – начал я, – а начну с правления сына Ивана Грозного Федора Иоанновича.

Район Дербента и Баку со всеми его природными богатствами был предложен России персидским шахом Годабендом еще в 1586 году, в качестве платы за помощь, которую русские должны были оказать персам в борьбе с турками. Но Россия, лишь недавно завершившая разорительную Ливонскую войну, не могла оказать помощь Персии. Так мы лишились возможности познакомиться с бакинской нефтью еще в XVI веке.

Русские же войска впервые пришли сюда лишь при императоре Петре Первом. В 1723 году он отправил генерал-лейтенанту Матюшкину приказ, где повелел «белой нефти тысячу пуд или сколько возможно выслать».

Потом, правда, занятые земли при императрице Анне Иоанновне снова были уступлены персам, и с нефтью пришлось повременить еще несколько десятилетий. Прочной ногой Россия стала в Баку лишь в 1806 году. Окончательно же владение Баку закрепил Гюлистанский мир 1813 года. Отсчет российским нефтяным промыслам в Баку следует же вести с 1821 года, когда неглубоко копанные колодцы были отданы на откуп одному из будущих предпринимателей – Мирзоеву.

– Все это, конечно, познавательно, – сказала Нина Викторовна, – но что значит бакинская нефть для России сейчас, в 1904 году?

– Приведу несколько цифр, – ответил я. – Они нужны, чтобы представить ценность того, чего нас попытаются лишить.

Сейчас, в начале XX века, для стран Европы и США основой топливно-энергетического баланса является уголь. А вот Россия, практически единственная, первая в мире широко использует в своем хозяйстве нефть и нефтепродукты!

И для этого имеются все предпосылки. На Россию в начале века приходится свыше половины мировой добычи нефти, содержащей 70–80 % «нефтяных остатков», то есть мазута. В 1900 году на железных дорогах России главным топливом является тоже нефть – 40,5 % всего потребления, лишь затем идет уголь – 35,2 %, и третьими – дрова – 24,2 %. В основном на мазуте работает промышленность не только Поволжья, но и Центрального района. На нефти сейчас в начале XX века ходит весь каспийский и волжский флот.

Россия в 1900 году заняла первое место в мировой добыче, которая составила всего – 1224,2 миллиона пудов, Россия дала – 631,1 миллиона пудов (51,6 %), США – 516,7 миллиона пудов (42,2 %), все остальные страны – 76,4 миллиона пудов (6,2 %).

– Теперь понятно, почему наши недруги так стараются сорвать добычу нефти на бакинских промыслах, – задумчиво произнес Михаил. – Это для России вопрос жизни и смерти. А кто же является подлинным хозяином всего этого богатства? Кому принадлежит бакинская нефть?

– Начало промышленной переработки нефти относится к середине XIX века, – начал я. – С отменой в 1872 году откупов на нефть, и после 1877 года, когда был отменен акциз на нефтепродукты, началась бурная добыча нефти. Но еще до отмены откупа в 1858–1859 годах в бакинском поселке Сураханы, недалеко от храма огнепоклонников, был построен первый нефтеперегонный завод. В декабре 1863 года уже в самом Баку Джавад Меликов построил керосиновый завод и впервые в мировой истории нефтепереработки применил в процессе перегонки холодильники. Основатель керосинового и парафинового производства в Баку и Грозном Меликов, не выдержав конкуренции с крупными промышленниками по нефтепереработке, умер в нищете, забытый всеми.

А первая скважина на Апшероне была пробурена в 1844 году горным инженером Семеновым в поселке Биби-Эйбат и дала хороший дебет. Кстати, мы на пятнадцать лет обогнали в этом деле американцев, которые пробурили свои первые скважины в Пенсильвании лишь в 1859 году.

После получения в 1868 году официального разрешения на бурение нефтяных скважин, на Апшероне в Балаханах в 1871 году пробурили вторую нефтяную скважину глубиной 64 метра. Активное бурение привело к падению цен на нефть: если в 1873 году цена за пуд составляла сорок пять копеек, то после открытия 13 июня 1873 году в Балаханах знаменитого «Вермишевского фонтана», залившего окрестности и образовавшего несколько нефтяных озер, она снизилась до двух копеек. Скважина нефтепромышленника Вермишева в течение тринадцати дней извергала нефтяной фонтан высотой восемьдесят метров и выбросила в течение трех месяцев более 90 миллионов пудов нефти.

– Вот это да! – воскликнул Бесоев. – Это почище «Самсона» в Петергофе!

– Ну, в отличие от петергофского «Самсона», – сказал я, – бакинская скважина фонтанирует не водой, а первоклассной нефтью.

Но вернемся к хозяевам бакинских нефтепромыслов. Отмена откупа и предоставление права частным лицам брать в аренду нефтеносные земли способствовали бурному росту нефтяной промышленности в России. Возникли нефтепромышленные компании: «Г. З. Тагиев», «Бакинское нефтяное общество», «Братьев Нобель», «Каспийско-Черноморское общество».

Особенно стоит отметить братьев Нобелей. Они вложили в дело более 20 миллионов рублей, построили огромный нефтеперерабатывающий завод, дающий несколько миллионов пудов керосина в год, устроили нефтепровод с промыслов до завода и до пристани, обзавелись паровыми наливными судами на Каспийском море и наливными баржами на Волге.

К 1890 году в бакинском нефтяном районе было проложено 25 нефтепроводных линий длиной около 286 километров, по которым перекачивалось до 1,5 миллиона пудов нефти в сутки с промыслов на заводы.

Строительство магистрального нефтепровода Баку – Батум, о необходимости которого в то время шли ожесточенные дебаты, заняло десять лет. Позднее этот нефтепровод оказал неоценимую помощь в борьбе с американской нефтяной политикой, открыв доступ бакинской нефти на мировой рынок.

С 1880 года наливные суда из батумского порта с бакинским керосином отправлялись во многие страны мира. В 80–90-е годы бакинская нефть свободно конкурирует с американской. Она даже вытесняет ее с европейских и азиатских рынков. Вывозимый из Баку керосин полностью обеспечивает запросы России, и в 1883 году ввоз американского керосина в Российскую империю прекращается.

Бакинский керосин полностью вытеснил американский сначала из русских городов, а затем и из зарубежных. Например, в 1885 году в азиатские страны вместо американского керосина из Баку через Батум было доставлено 37 миллионов галлонов отечественного сырья.

Уже к началу 90-х годов XIX века мощность нефтяных заводов России позволяла полностью удовлетворять потребность империи в смазочных маслах высокого качества.

– А как насчет иностранного капитала? – поинтересовалась Нина Викторовна. – Неужели они не попытались подгрести нефтяные богатства России под себя?

– Если это было бы так, то их после этого можно перестать уважать, – усмехнулся я. – Бурное развитие бакинского нефтяного дела обусловливалось, помимо всего прочего, значительным притоком в него иностранного капитала, который с начала XX века проникал в нефтяную промышленность России, причем с одновременным оттеснением русских и бакинских предпринимателей не только от нефтедобывающей промышленности, но и от торговли нефтепродуктами.

Богатство нефтяных залежей, дешевая рабочая сила и, естественно, огромные прибыли, которые приносила нефтянка, ускоряли приток иностранной валюты. Этому способствовало датированное 1 мая 1880 года постановление Особого совещания по вопросу о допустимости иностранцев к нефтяному промыслу в пределах бакинского района. Ярым сторонником привлечения иностранного капитала в российское нефтяное дело являлся министр финансов России Витте. Сергей Юльевич на особых совещаниях по нефтяным делам любил повторять… – тут я взял из папки листок и прочитал вслух слова Витте: – «…Конкуренция наших нефтяных продуктов на всемирном рынке совершенно немыслима без привлечения иностранных и в особенности английских предпринимателей и их капиталов».

– И почему я не удивлена, – усмехнулась Нина Викторовна, – жаль, что Сергей Юльевич сейчас в бегах. Надо бы положить конец его заморским странствиям и приземлить в Новой Голландии.

– Подобная постановка вопроса мне нравится, – кивнул император Михаил, – надо бы нам на эту тему поговорить чуть позднее и уже конкретно. Продолжайте, Александр Васильевич…

– А я, собственно, уже все сказал. Единственно, хочу добавить, что в бакинской нефтяной промышленности ныне доминировали четыре крупнейших объединения: фирма «Братья Нобель», англо-голландский трест «Ройал Датч Шелл», русская генеральная нефтяная корпорация «Ойл» и финансовое нефтяное товарищество «Нефть». Особое внимание прошу обратить на «Ройал Датч Шелл». И на имя ее главы – Генри Деттеринга…

– Мы помним, кто этот джентльмен, – сказала Нина Викторовна, – в нашей истории он через семь лет – в 1911 году – заключит сделку с Ротшильдами о приобретении их бакинских нефтяных месторождений. В результате этой сделки «Роял Датч Шелл» стала крупнейшей в мире нефтяной компанией после рокфеллеровской «Стандарт Ойл».

– Генри Деттеринг не любит Россию, – добавил я, – а в особенности он будет не любить Советскую Россию. Он участвовал в афере с печатанием фальшивых советских червонцев, поддерживал всех, кто выступал против СССР с оружием в руках. И он же стал одним из щедрых спонсоров Адольфа Гитлера и нацистской партии…

Я сделал паузу и, переведя дух, посмотрел на императора Михаила.

– Кроме того, ваше императорское величество, нынешняя потребность в нефти и нефтепродуктах нельзя даже будет сравнить с той, которая наступит после массового внедрения двигателей внутреннего сгорания. Они вытеснят паровые машины с железных дорог и, частично, из торгового и военного флота. Да и сами паровые установки будут постепенно переводиться с угля на мазут и на сырую нефть. Но основным потребителем нефти станут автомобили, трактора и аэропланы. По количеству нефтяных запасов будет исчисляться возможность страны вести затяжные боевые действия. Исходя из этого, в ближайшие десятилетия потребление жидкого топлива всех видов будет возрастать в геометрической прогрессии. Нефть станет кровью экономики. Любая страна, не имеющая своей нефти, будет вынуждена платить за нее огромные деньги, а в случае войны или экономической блокады столкнется с угрозой настоящего нефтяного голода. В силу этого за нефтеносные районы земного шара будут вестись войны.

– Все ясно, – задумчиво произнес император Михаил, – я полагаю, что имущество и нефтепромыслы, принадлежащие как Ротшильдам, так и «Роял Датч Шелл», должны быть национализированы. И с господами Нобелями надо тоже встретиться и досконально обсудить вопрос, кто они – русские шведы или просто шведы. Я помню, что один еще в царствование моего отца принял российское подданство. Я спрошу – как они собираются вести свои дела дальше. Ведь нельзя сидеть на двух стульях, можно, пардон, и седалище прищемить. От результатов этого разговора будет зависеть судьба их предприятий. Все богатства российских недр должны быть обращены в казну. От дурного наследства, оставленного господином Витте, надо избавляться. Я понимаю, что этим, как Россия, так и я лично, наживаем еще одного могущественного врага, но на войне, как на войне…

Император встал.

– Спасибо, Александр Васильевич, – сказал он, – ваш доклад был весьма познавательным и дал нам много пищи для размышлений… На этом мы сегодня, пожалуй, закончим наше совещание. Спасибо еще раз всем, и до свидания.

7 июля 1904 года

Заголовки британских газет

«Таймс»: «Проснись, Британия! Новая Непобедимая армада движется к берегам старой доброй Англии!»

«Дейли телеграф»: «В предчувствии Континентальной блокады. То, что не удалось Наполеону Бонапарту, хочет сделать русский царь Михаил!»

7 июля 1904 года, полдень.

Лондон. Букингемский дворец.

Белая гостиная

Присутствуют: король Эдуард VII «Берти»; первый лорд Адмиралтейства сэр Джон Арбетнот Фишер «Джеки»

Его королевское величество раздраженно бросило на журнальный столик утренний номер «Таймс». И эта вроде бы солидная газета в своей передовице, словно какой-то желтый бульварный листок, зашлась в истерике из-за приближающейся к Британским островам эскадры адмирала Ларионова.

– Британия спятила, – проворчал Эдуард VII и посмотрел на адмирала Фишера. Тот сидел невозмутимо, как будто все происходящее не имело никакого отношения к Флоту Его Величества.

– Почему вы молчите, сэр Джон? – спросил король. – Или вам абсолютно безразлично, что происходит с нашей Британией? На улицах Лондона самое настоящее светопреставление, все стремятся уехать подальше из столицы, на вокзалах давка, биржевые индексы падают, фунт обесценивается.

– И что из этого, сир? – вежливо поинтересовался адмирал Фишер.

– Адмирал, – ответил король, – вы знаете, какой анекдот опубликовал по этому поводу «Панч»?

Адмирал Фишер пожал плечами.

– Тогда слушайте, – сказал король. – «Джон, – спрашивает один собеседник у другого, – как ты думаешь, сколько русских рублей будут давать за фунт стерлингов в будущем году?» – «Джеймс, – отвечает Джон, – я думаю, что в будущем году за фунт стерлингов будут давать в морду».

– Ну, сир, – адмирал Фишер даже не попытался изобразить на своем лице улыбку, – в «Панче» будут смеяться даже над концом света. Вы помните, какую карикатуру они опубликовали после убийства русского царя Николая?

– Помню, сэр Джон, – с серьезным видом произнес король, – и думаю, что этот их смех будет нам стоить еще больших слез.

– Я тоже так думаю, сир, – кивнул адмирал Фишер, – но к нынешней панике эти слезы не имеют никакого отношения.

– Почему вы так думаете, сэр Джон? – поинтересовался король.

– Потому, сир, – ответил адмирал Фишер, – что ни Германская, ни Российская империи к большой войне с нами сейчас просто не готовы. А одной эскадрой адмирала Ларионова, какой бы разрушительной мощью она бы ни обладала, Британских островов не завоевать.

Посудите сами. Нам известно, что после якорной стоянки у Кабо-Верде, где русские приняли запас топлива и дали отдых командам, эскадра Ларионова направилась дальше на север. Это факт. Другой факт заключается в том, что германский флот Открытого моря не покидал и не собирается покидать свою стоянку в Вильгельмсхафене. Остаются на своих местах и корабли русской Балтийской эскадры, временно дислоцированные в Датских проливах.

Адмирал Фишер сделал паузу и внимательно посмотрел на своего короля.

– Давайте предположим, сир, – произнес он, – что в Берлине и Петербурге сочли участие своих броненосцев в будущем сражении совершенно излишним и рассчитывают на то, что весь флот Канала будет уничтожен одной лишь эскадрой адмирала Ларионова. Но где тогда мобилизация торговых пароходов для перевозки десанта, где срочная погрузка войск и формирование конвоя для похода к нашим берегам? Ведь бригада морской пехоты, имеющаяся на эскадре, после разгрома нашего флота способна лишь захватить небольшой плацдарм, на который впоследствии должны высаживаться основные силы. Каких-либо признаков формирования таких сил тоже нет. Похоже, что и русские, и немцы только посмеиваются над той паникой, что охватила наших лондонских обывателей, а эскадра адмирала Ларионова мирно пройдет мимо Британии, после чего все уляжется само собой, и жизнь снова войдет в привычную колею.

– Вы в этом уверены, сэр Джон? – с сомнением поинтересовался король Эдуард.

– Абсолютно уверен, сир, – ответил адмирал Фишер.

– Эх, мне бы вашу уверенность, – проворчал король, – а то как-то неуютно чувствовать себя на прицеле. К тому же все интриги, которые и привели к столь запутанной и неприятной ситуации, плелись правительством без моего ведома и одобрения. Вы полагаете, что я дал бы согласие на убийство русского императора Николая и на эту идиотскую авантюру при Формозе? Дурацкие замыслы, воплощенные в жизнь полными кретинами, привели к тому, что Британия терпит одно невиданное унижение за другим. Тут поневоле запаникуешь.

– Успокойтесь, сир, – сказал адмирал Фишер, – уж эта мнимая война точно ограничится только страницами газет. И вообще, у меня имеется сильное подозрение, что вся эта паника – явление вполне искусственное, и за ней стоят чьи-то ловкие руки. Уж как-то одновременно вышли соответствующие статьи сразу в нескольких газетах.

– Гм, сэр Джон, – задумчиво произнес король, – и кого вы в этом подозреваете? Неужели русских?

– Нет, сир, – ответил адмирал Фишер, – такие тонкие интриги совсем не в их стиле. Вызвать панику они смогут, а вот воспользоваться ее плодами не сумеют. Тут, скорее всего, поучаствовали наши заокеанские кузены, решившие воспользоваться случаем и поправить свое благосостояние за наш счет. Точнее, я подозреваю в организации этой паники старого пирата Джона Пирпойнта Моргана-старшего и его сыночка Джека, активно играющих сейчас на нашей бирже. Когда все утихнет, то эта семейка должна невиданно обогатиться.

После этих слов король Эдуард тяжело вздохнул, кряхтя поднялся с кресла, и, опираясь на трость, прошелся по гостиной.

– Вы в этом уверены, сэр Джон? – спросил он, недоверчиво посмотрев на адмирала Фишера. – И откуда у вас такие сведения?

– Я, сир, – ответил адмирал Фишер, тоже вставая с кресла, – в последнее время был вынужден вращаться не только в среде флотских офицеров. Королевскому флоту нужны деньги, которых в последнее время становится все меньше и меньше. А парламент не торопится выделять дополнительные ассигнования на строительство новых кораблей.

– Гм, сэр Джон, все это очень интересно, – сказал король и спросил: – И что же ваши новые друзья предлагают делать в такой непростой ситуации?

– Морганов и всех их подельников, – жестко произнес адмирал Фишер, – следует наказать. Но при этом хотелось бы извлечь пользу для нашего флота. Строительство новых кораблей, способных противостоять новым угрозам, потребует просто колоссальных денег, выделять которые парламент пока отказывается.

– Так, сэр Джон, – король кряхтя дохромал до кресла и тяжело уселся в него, – а вот про это – поподробнее. И прошу вас, присядьте, не стойте надо мной, как Биг-Бен. Как-никак мы с вами ровесники.

– Хорошо, сир, – ответил адмирал Фишер, снова усаживаясь в кресло, – план моих новых друзей прост и незатейлив. Он может привести к успеху при наличии двух обстоятельств. Первое – нужен достаточно крупный начальный капитал, желательно в золоте, второе – необходимо, чтобы в один, строго установленный момент паника на бирже сменилась бы эйфорией от благополучного разрешения кризиса. И произойти это должно значительно раньше, чем на то рассчитывают наши заокеанские кузены.

– А что, сэр Джон, – спросил король, – разве у ваших новых друзей недостаточно собственных денег?

– Деньги у них есть, сир, и немалые, – ответил адмирал Фишер, – но если мы вступим в игру только с ними, то наш флот с этого не получит ни пенни. Нужен благотворительный добровольный фонд содействия королевскому флоту, от лица которого и проводилась бы вся эта операция. И вы, сир, как никто другой, наилучшим образом подходите на роль учредителя такого фонда, которому даже можно присвоить ваше имя.

– Бросьте, сэр Джон, – отмахнулся польщенный король, – лучшей моей наградой в этом деле будет благо нашей любимой Британии. Деньги для такого дела я вам найду. Наша семья еще не настолько обеднела, чтобы не пожертвовать своему флоту пару миллионов гиней. Вопрос в другом – как мы сможем переломить настроения на бирже? Ведь нескольких бодрых статей в солидных газетах для этого будет явно недостаточно.

– Сир, – адмирал Фишер посмотрел в глаза своему монарху, – вы должны посетить эту эскадру и встретиться с адмиралом Ларионовым. Этого будет больше чем достаточно.

– Сэр Джон, – изумленно воскликнул король, – вы предлагаете мне добровольно отправиться прямо в пасть к русскому медведю?

– Сир, – улыбнувшись, ответил адмирал Фишер, – адмирал Ларионов не такой кровожадный, как о нем пишут в наших газетах. Вот если бы я вывел в море Флот Канала, как тут нам советуют некоторые горячие головы, то тогда да – последствия могли бы быть более чем печальными, вплоть до полного разрушения Лондона.

А ваш частный визит на невооруженной яхте не будет выглядеть для русских угрозой. И отреагируют они на него соответственно. Тем более что на борту их флагмана находится ваша племянница, принцесса Ольга, которая к тому же дочь вашего лучшего покойного друга. На удар они ответят ударом, а на дипломатию – дипломатией. Пример Японии, которой с честью удалось выкрутиться из весьма неприятной ситуации, служит тому наглядным доказательством.

– Ну, хорошо, сэр Джон, – задумчиво произнес король Эдуард, – можете считать, что вы меня уговорили. Я пойду на эту встречу и сделаю все возможное, чтобы нынешняя неприятная ситуация разрешилась бы благополучно для нас. К большой войне не готовы не только Россия и Германия, но и Великобритания. Мы помним, каких трудов стоило нам усмирить две маленькие бурские республики. А тут перед нами альянс из двух могущественнейших империй континента, а за спиной абсолютно никаких союзников.

– Да, сир, – согласился адмирал Фишер, – я помню о вашей идее создать альянс из Британии, Франции и России, как и то, что этот замысел сорвался отнюдь не по вашей вине.

– Сэр Джон, – задумчиво произнес король, – а ведь это действительно так. Но теперь поздно плакать над разлитым молоком. Лучше вы сейчас честно, без утайки, расскажете мне, каково соотношение сил у нас на море с континенталами, за исключением, разумеется, эскадры адмирала Ларионова.

– Сир, – начал адмирал Фишер, – основу нашего Флота Канала, непосредственно защищающего берега Британии, составляют девять устаревших броненосцев первого ранга типа «Маджестик» и один второго ранга типа «Канопус», по бронированию и вооружению значительно уступающих русским и французским броненосцам того же поколения. Однотипный с «Канопусом» броненосец «Глори» был утоплен русскими так же легко, словно он был сделан из картона, а не из стали.

Далее, в Средиземном море у нас находятся шестнадцать броненосцев куда более современных типов – «Формидейбл» и «Дункан», еще пять новейших броненосцев типа «Король Эдуард VII» находятся в достройке и три – на стапелях. Итого, если собрать все броненосные силы в один линейный флот, то в нем будет двадцать шесть единиц, из которых десять в линейном бою будут балластом.

У русских на данный момент, если, конечно, не считать разного старья, в строю: один новейший броненосец «Александр III» типа «Бородино», к которому скоро добавятся идущие вместе с эскадрой адмирала Ларионова «Ретвизан» и «Цесаревич», а также находящийся сейчас в Дании на ремонте броненосец второго ранга «Ослябя». К осени этого года у них ожидается вступление в строй еще трех броненосцев типа «Бородино». Четвертый войдет в строй не ранее чем через год.

В немецком Флоте открытого моря в строю находятся десять броненосцев типов «Кайзер Фридрих III» и «Виттельсбах», по своим характеристикам являющихся броненосцами даже не второго, а третьего ранга, и по вооружению близкого к японским броненосным крейсерам типа «Асама».

Еще пять броненосцев типа «Брауншвейг», вооруженных 11-дюймовыми орудиями, можно условно считать чем-то средним между броненосцами первого и второго ранга, и еще четыре корабля близкого к ним типа «Дойчланд» находятся у немцев на стапелях. Исходя из этого, можно было бы сказать, что даже объединенный флот континенталов значительно уступает нашему и не сможет тягаться с ним в линейном сражении.

Но это только в том случае, если мы оставим Средиземное море крейсерам и миноносцам и сосредоточим все свои силы в Метрополии. Ну, и конечно, не стоит забывать и об эскадре адмирала Ларионова, способной сломать все расклады и превратить линейный бой в побоище, после которого и германские недоброненосцы станут королями моря.

– Спасибо, сэр Джон, – кивнул король, – я буду иметь все это в виду. Благодарю вас за очень интересный и содержательный разговор, надеюсь, что в следующий раз мы с вами встретимся при куда более счастливых обстоятельствах. А мне потребуется время как следует тщательно обдумать мой предстоящий визит на русскую эскадру. О дате и времени этого визита я сообщу вам дополнительно. Когда министры ни на что не годятся, то королю лично приходится все делать самому…

8 июля (25 июня) 1904 года.

Петербург. Новая Голландия.

Тайный советник ГУГБ

Тамбовцев Александр Васильевич

Сборами команды Бесоева и Кобы в путь-дорогу занялись специалисты в тайных делах – наш уважаемый Мехмед Ибрагимович Османов и не менее уважаемая Нина Викторовна Антонова. А мне предстояло более скучное мероприятие – написание обзорной справки и встреча с господином Эммануилом Нобелем. После смерти брата Карла в 1893 году он возглавлял «Товарищество нефтяного производства братьев Нобель» – сокращенно «БраНобель». В настоящий момент компания Эммануила Нобеля была одной из самых крупных не только в России, но и в мире.

«Владелец заводов, газет, пароходов» прибыл в Новую Голландию с точностью до минуты. На лице его я не заметил волнения, которое обычно появляется у посетителей моего заведения, независимо от того – виновен ли последний в каких либо прегрешениях против Российской империи или чист перед законом, аки агнец божий.

Эммануил Людвигович с любопытством смотрел на меня своими голубыми глазами потомка викингов. Понятно, что он уже был наслышан о возглавляемой мной конторе разных страшилок. Но как человек, чистый перед законом – в чем я сильно сомневаюсь, ибо безгрешных коммерсантов не бывает, – он хочет понять, что за новые люди появились в его втором отечестве, и чего от них ему ждать хорошего и чего плохого.

– Присаживайтесь, Эммануил Людвигович, – предложил я ему, – как говорят на Руси, в ногах правды нет.

– А где, по-вашему, господин Тамбовцев, – с усмешкой спросил Нобель, – находится эта самая правда? В какой части тела?

Проживший всю свою жизнь в России, он практически без акцента изъяснялся по-русски и прекрасно понимал все русские идиоматические выражения. Еще в 1888 году, по настоятельному предложению императора Александра III, Эммануил Нобель принял российское подданство и считал себя русским.

– Правда, Эммануил Людвигович, она не всегда бывает на виду, – отшутился я. – Она, как ваша нефть – чтобы добыть ее, приходится забираться вглубь земли. Но давайте мы с вами лучше поговорим на ту тему, ради которой я вас и пригласил. Речь пойдет о ситуации, сложившейся на нефтепромыслах Баку. К нам поступили сведения о том, что на этих самых нефтепромыслах готовятся беспорядки, в ходе которых возможны погромы и даже поджоги нефтяных вышек и нефтехранилищ.

Лицо Нобеля напряглось. Очевидно, что по своим каналам он уже получил подобные сведения и, услышав от меня подтверждение этой информации, довольно серьезно встревожился.

– Господин Тамбовцев, – сказал он, – я прекрасно осознаю всю серьезность того, о чем вы говорите. Насколько я понял, вы представляете некую новую службу, которая должна бороться с подобного рода преступлениями, и сейчас вы хотите меня предостеречь? Если это так, то я вам благодарен. Скажите, могу ли я чем-то помочь вашей организации в столь важном деле?

– Именно так, Эммануил Людвигович, – ответил я. – И, если вам не трудно, то обращайтесь ко мне по имени и отчеству. Что же касается помощи, то она будет с благодарностью принята, только не в виде финансов, а в виде поддержки наших мероприятий по предотвращению тяжелых последствий для деятельности бакинских нефтепромыслов. Ведь, несмотря на то что промыслы принадлежат частным лицам, находятся они на территории Российской империи, и все беспорядки там беспокоят нас не менее, чем вас.

Эммануил Людвигович, мне хочется предостеречь вас не только в отношении возможных беспорядков, но и в отношении ваших дел с «Каспийско-Черноморской нефтяной компанией», которая, как известно, принадлежит парижской ветви Ротшильдов. Дело в том, что мое учреждение ведет следствие по поводу участия этой компании в подрывной деятельности против России и в финансировании нашей недавней противницы – Японии.

Мой собеседник напрягся. Он не забыл, как двадцать лет назад при посредничестве его знаменитого дядюшки «динамитного короля» Альфреда Нобеля была сделана попытка договориться с компанией Ротшильда.

На переговоры отправился Людвиг Нобель, который тогда возглавлял товарищество «БраНобель». Но представитель Альфонса Ротшильда в России Жюль Арон на предложение Людвига Нобеля приобрести часть акций товарищества пренебрежительно заметил, что Ротшильды покупают компании, а не участвуют в них.

Я терпеливо ждал, что он мне ответит. И дождался.

– Александр Васильевич, – сказал он, – но ведь убирая компанию Ротшильда с нефтепромыслов Баку, вы тем самым помогаете «Стандарт Ойл» господина Рокфеллера – извечного соперника Ротшильдов. А вы знаете – что это за люди?

– Знаю, Эммануил Людвигович, – я действительно знал о Рокфеллерах даже больше, чем Нобель. – Мне известно и о вашем «нефтяном перемирии», подписанном в 1895 году. По нему «Стандарт Ойл» получала три четверти мирового рынка нефтепродуктов, а российские компании – четверть. Но это соглашение соблюдалось всего два года. Не так ли, Эммануил Людвигович?

Нобель вздрогнул. Он не ожидал, что мне известны подробности его тайной сделки с зарубежными нефтяными магнатами.

– Скажите, Александр Васильевич, – не выдержал он, – откуда вы все это знаете? Ведь переговоры между нами велись конфиденциально, и об их подробностях было известно лишь ограниченному кругу лиц.

– В Святом Писании говорится, Эммануил Людвигович, – пошутил я, – что нет ничего тайного, что не стало бы явным. Предприятия, принадлежащие «Стандарт Ойл», тоже, вполне вероятно, окажутся в списке национализированных. В схватке Ротшильдов и Рокфеллеров мы исповедуем принцип, высказанный бессмертным Шекспиром: «Чума на оба ваших дома».

После этих слов от изначального спокойствия Нобеля не осталась и следа. Он понял, что правительство расчищает ему поле для дальнейшей коммерческой деятельности, убирая самых опасных конкурентов. От возникших перед ним перспектив у Эммануила Людвиговича, что называется, «в зобу дыханье сперло».

А я продолжал его дожимать.

– Остается еще компания Маркуса Самуэля, именуемая «Шелл». Эта «ракушка» вскоре объединится с голландской компанией «Ройал Датч», и от транспортировки нефти из Черного моря в порты Индии и Ближнего Востока и ее переработки должна перейти к ее добыче. Но, как вы знаете, отношения России и Британии в настоящий момент довольно напряженные, и танкеры «Шелл» в самое ближайшее время перестанут закачивать в Батуме бакинскую нефть в свои емкости.

Остается еще нефтепромышленник господин Манташев, но с ним, как с подданным Российской империи, мы надеемся найти общий язык. Теперь, Эммануил Людвигович, вы понимаете открывающиеся перед вами перспективы?

Услышав все сказанное, Нобель закивал головой. По его глазам я понял, что он ошеломлен полученной от меня информацией. Но я решил немного приземлить воспарившего в своих мечтах нефтепромышленника.

– Из всего сказанного мною, Эммануил Людвигович, следует и то, что если не удастся сдержать погромщиков, то разорению подвергнутся не только ваши нефтяные вышки и хранилища нефтепродуктов, но и предприятия ваших конкурентов. А ведь они могут со временем стать вашими, поэтому их необходимо защитить от погромщиков так же, как и вашу собственность.

Тут нельзя скупиться – если это будет необходимо, следует нанять дополнительный штат охранников, повысить зарплату рабочим, развернуть кампанию в местных газетах, разъясняя всю пагубность возможных последствий. С нашей стороны к охране нефтепромыслов и предотвращению возможных беспорядков будут привлечены не только полицейские и жандармы, но и армейские части.

В самое ближайшее время в Баку будет направлена спецгруппа, которая будет координировать деятельность всех сил, которые должны будут обеспечить сохранность бакинских нефтепромыслов. Надеюсь, что ничего страшного не произойдет…

Нобель, внимательно слушавший меня, встрепенулся.

– Да-да, Александр Васильевич, – торопливо произнес он, – я не пожалею средств для того, чтобы не допустить разгрома каспийских нефтепромыслов. Можете рассчитывать на полное мое содействие. А если все будет так, как вы сказали, и большая часть участков перейдет от «Стандарт Ойл» и компании Ротшильда ко мне, то я, как подданный его величества императора Михаила Второго, постараюсь, чтобы рабочие в «БраНобеле» жили достойно и в относительном достатке…

Что же касается компании «Шелл», то я обещаю, что построю танкеры не меньшей грузоподъемности, и с их помощью буду перевозить нефть из Батума в любую точку земного шара.

Я усмехнулся. Насчет сносных условий жизни рабочих на предприятиях Нобеля мне уже приходилось слышать. Про «нефтяные городки» Нобелей на Волне рассказывали истории, похожие на сказку. Городки эти были полностью электрифицированы, рабочие имели отдельные квартиры, бесплатно лечились в больницах компании, а дети получали бесплатное образование в школах, куда их доставлял транспорт «БраНобеле». На предприятиях компании разрешалось создавать профсоюзы (!), которые строго контролировали продолжительность рабочего дня служащих.

– Эмманул Людвигович, – сказал я, – вы еще не знакомы с министром труда и социальной защиты господином Ульяновым? Если нет, то я вас обязательно познакомлю. Думаю, что ваше сотрудничество будет полезно вам обоим. А пока я прощаюсь с вами. Дел много, но я всегда буду рад видеть вас. До свидания.

Нобель пожал мне руку и, окрыленный услышанным, вышел из моего кабинета. А я вздохнул и снова продолжил писать обзорную справку по Баку. То, что там происходило, напоминало пожар в публичном доме во время наводнения, в момент посещения этого заведения эскадроном подвыпивших гусар…

10 июля (27 июня) 1904 года, раннее утро.

Атлантический океан,

310 миль западнее города Порту

Покинув якорную стоянку у Кабо-Верде, сводная эскадра адмирала Ларионова двинулась почти точно на норд по меридиану. Миля за милей, все ближе и ближе приближалась конечная цель перехода – Кронштадт, до которого оставалось чуть больше трех тысяч миль. Уже на следующий день после того, как эскадра покинула острова Кабо-Верде, теплое Северо-Экваториальное течение сменилось холодным Канарским. Температура воды упала сразу на десять градусов и, по мере продвижения на север, продолжала понижаться и дальше. На немецких крейсерах и русских броненосцах «Ретвизан» и «Цесаревич» военные моряки облегченно вздохнули. Удушливая липкая жара в не имеющих кондиционеров матросских кубриках и офицерских каютах сменилась умеренной прохладой.

Вчера, 9 июля, на встречном курсе головным дозором эскадры, «Ярославом Мудрым» и германским крейсером «Винета», был обнаружен британский грузопассажирский пароход «Ионик-II», принадлежащий компании «Уайт Стар Лайн» и следовавший рейсом из Саутгемптона в Веллингтон через Кейптаун с почтой, промышленными товарами и шестью сотнями пассажиров второго и третьего класса на борту. Пассажирами парохода были в основном эмигранты, которых перестала устраивать жизнь на родимой британщине, и в силу этого они решили перебраться на другой конец земного шара. Несмотря на то что «Ионик-II» был спущен на воду всего два года назад, он ужасно коптил небо своей единственной трубой и на полном ходу мог выжать из своих машин не больше четырнадцати узлов.

Ну, обнаружен и обнаружен – ничего необычного в этом нет. Не первый и не последний на пути эскадры гражданский грузопассажирский пароход, пересекший ее курс. Но это был первый пароход, попытавшийся удрать от головного дозора эскадры. Дурацкая затея – у гражданского парохода не было никакой причины пускаться в бегство. Ведь эскадра адмирала Ларионова не оперировала на британских коммуникациях, а всего лишь совершала переход с Тихого океана на Балтику, и англичанину не грозило ничего, более чем визуальное опознание и обмен позывными. Бегство тихоходного грузопассажирского парохода от двух боевых крейсеров, один из которых превосходил его в скорости на пять узлов, а другой – так вообще вдвое – дело абсолютно бессмысленное.

Но капитан Гобсон, перед выходом в рейс начитавшийся британских газет, запаниковал, едва только увидев на флагах встреченных ими кораблей немецкий – черный прямой и русский – синий косой кресты. Хотя и его тоже можно понять – чего только в этих газетах было ни понаписано о немцах и русских. Мол, в сражении при Формозе они топили мирные британские броненосцы, крейсера и транспорты с десантом вместе с командами, не давая спустить шлюпки. А потом расстреливали выживших из пулеметов. Конечно же, все это вранье чистой воды, но такая уж у «свободной» прессы традиция.

Естественно, что когда британец с вымпелом «Уайт Стар Лайн» на мачте, увидев корабли головного дозора, вдруг резко изменил курс и прибавил скорость, это не могло не вызвать любопытства как у командовавших крейсерами дозора капитана 2-го ранга Виктора Юлина и капитана цур зее Георга Шедера, так и у адмирала Ларионова, приказавшего кораблям дозора догнать беглеца и произвести досмотр. А вдруг у капитана этого корабля и в самом деле нечиста совесть, а в трюме его посудины запрятан какой-нибудь «хрен едучий в тряпке».

Кочегары на «Винете» зашуровали в топках как проклятые, поднимая пары до максимума. Но газотурбинные двигатели «Ярослава Мудрого» оказались вне конкуренции. Меньше минуты потребовалось им для того, чтобы раскрутить до полного хода маршевые силовые установки и разогнать корабль до двадцати пяти узлов. Еще через минуту к ним подключились форсажные ступени, скорость выросла до тридцати узлов и, оставив «Винету» далеко позади, корабль из будущего, подняв на мачте сигнальные флаги, приказывающие остановиться и приготовиться к принятию досмотровой партии, стал быстро сокращать дистанцию, отделяющую его от беглеца.

Эта гонка продолжалась не более получаса. Убедившись, что уйти от быстроходного преследователя под Андреевским флагом не удастся, и увидев, что поперек курса «Ионика» пролегла цепочка фонтанчиков от очереди, выпущенной из мелкокалиберной скорострельной пушки, капитан Гобсон вздохнул и приказал застопорить машины и лечь в дрейф.

Высадившаяся на борт досмотровая партия под командованием старшего лейтенанта Красильникова, перетряхнула корабль от киля до клотика и не нашла ничего предосудительного. А ведь искала на совесть. Добычей русских морпехов стала лишь стопка свежих английских газет, которая была тут же переправлена вертолетом на «Адмирала Кузнецова», чтобы адмирал Ларионов тоже смог узнать о себе любимом нечто новое, о чем он еще не догадывался. А злосчастный «Ионик» был отпущен на все четыре стороны с рекомендацией капитану Гобсону не читать перед сном и едой английских газет, дабы не заработать бессонницу и гастрит, и больше никогда не вести себя при встрече с русскими кораблями так глупо.

Таким образом, на эскадре узнали о панике, вызванной приближением кораблей под Андреевским и немецким флагами к берегам Туманного Альбиона. Информация о том, что было написано в этих газетах, стала известна всей эскадре. Получилось совсем не смешно. Если выходцы из будущего уже имели достаточный иммунитет к вывертам так называемой «свободной прессы», то русские и германские офицеры из начала XX века были просто шокированы.

А стопка «трофейных» газет, после прочтения, была аккуратно упакована и приготовлена к отправке в Санкт-Петербург, лично императору Михаилу. Пусть и он их почитает – о нем там тоже немало понаписано.

И вот на рассвете десятого июля эскадра вышла в район Атлантического океана, откуда МиГ-29 КУБ гарантированно достигнет Петербурга, где уже успели подготовить грунтовую полосу для приема реактивного самолета. Машина уже на палубе, на стартовой позиции, проверенная и заправленная, со всеми подвесными топливными баками, гарантирующими дальность в четыре тысячи километров. На месте курсанта уложены мешки с почтой, как со специальной, вроде послания конструкторскому коллективу, занимающемуся проектированием «Рюрика-II», британских газет, так и обычной, от офицеров и матросов «Ретвизана» и «Цесаревича». Был там и отдельный пакет с материалами Джека Лондона, проиллюстрированными великолепными фотографиями, рассказывающими о повседневной жизни эскадры. Одна из его статей называлась «Царская рыбалка» и была дополнена фотографией великой княгини Ольги. Та стояла рядом с подвешенной за хвост трехметровой меч-рыбой.

Капитан Гуссейн Магомедов последний раз осмотрел машину и по приставной лесенке забрался в кабину. Техники закрыли фонарь и убрали лестницу. Медленно поднялся газоотбойный щит, после чего истошно взревели турбины. За взлетом наблюдала вся эскадра. Нет, самолеты с «Кузнецова» вылетали на разведку и раньше. Но этот старт был особенным. Поднявшись в воздух, МиГ примерно через два часа должен был быть уже в Петербурге. А им еще идти туда со всеми остановками не менее месяца. Но не за горами уже было время, когда человек сделает Землю маленькой, а себя великим.

Подпрыгнувшая на носовом трамплине машина резко пошла вверх, на глазах уменьшаясь в размерах. Потом затих вдали гром двигателей, и маленькая серебристая точка растаяла в бездонной синеве неба. По пути капитан Магомедов должен был пролететь на высоте семнадцати километров над Лондоном. Правда, вряд ли он там хоть что-нибудь разглядит, и вряд ли блестящую точку с тянущимся за ней инверсионным следом увидят на земле. В летнее время британская столица часто погружается в непроглядный туман.

Но в этот раз туман над Лондоном был не особенно плотен, и поэтому оставляемый МиГом белый инверсионный след с земли увидели многие, кто вышел подышать воздухом в это воскресное утро. Видели его и король Эдуард, и адмирал Фишер, и прочие жители Лондона, в числе которых были такие великие люди, как Артур Конан Дойл, Бернард Шоу и Герберт Уэллс.

Переполох, кстати, получился немалый. После этого события, напомнившего лондонцам сюжет известного романа мистера Уэллса «Война Миров», приутихшая было в Британии паника вспыхнула с новой силой. На следующий день биржа рухнула, фунт резко подешевел, а многие состоятельные люди, проснувшись, узнали, что они потеряли до половины своих сбережений. Что, в общем-то, было на руку адмиралу Фишеру и примкнувшим к нему финансистам. Масштаб их аферы теперь мог стать воистину апокалиптическим.

Настроения, царящие в Петербурге, были совсем иными. Когда два часа спустя после взлета с авианосца самолет сделал круг над городом, то собравшаяся на улицах публика приветствовала его криками «ура», подбрасывая в воздух шляпы и картузы, а с бастионов Петропавловской крепости в неурочный час выстрелила пушка. В районе Комендантского ипподрома, где была подготовлена взлетно-посадочная полоса, уже собрался весь высший свет Петербурга. Единственный, кто пришел туда не полюбоваться на невиданное ранее зрелище, был император Михаил II. Его интересовали прежде всего сам самолет и его возможности.

Описав над городом круг, МиГ-29КУБ снизился, выпустил шасси и произвел аккуратную посадку в самом начале полосы, выпустив на пробеге тормозной парашют. Все же капитан Магомедов был летчиком экстра-класса. Пробежав примерно с километр, машина остановилась, затихли двигатели и наступила ватная тишина. Перелет был успешно завершен. Поняв это, присутствующая публика разразилась восторженными криками, глядя на то, как император пожимает руку герою-авиатору из будущих времен.

Заголовки европейских газет:

Германская «Берлинер тагенблат»: «Триумф победителей – русские и германские корабли скоро будут в родных портах».

Французская «Эко де Пари»: «Ужас надвигается на Европу – корабли-убийцы скоро войдут в Ла-Манш».

Британская «Дейли Мейл»: «Колокола бьют тревогу – над Британией нависла смертельная опасность».

Британская «Таймс»: «Боже, спаси Англию! – только чудо может отвести угрозу от нашего Отечества!»

Российская «Русские ведомости»: «Вернулись времена Петра Великого – русский флот завоевал право быть непобедимым!»

Российская «Новое время»: «Еще одна война? – Европа в панике, Россия бряцает оружием».

12 июля (29 июня) 1904 года.

Литерный поезд Санкт-Петербург – Баку.

Штабс-капитан Бесоев Николай Арсентьевич

Какие причудливые финты выделывает порой судьба! В феврале этого года в компании уважаемого Николая Игнатьевича мы уже ехали по этому маршруту, правда, не в Баку, а в Батуми. Тогда мы должны были извлечь из «застенков кровавой гэб… пардон, жандармерии, будущего вождя и генералиссимуса Иосифа Виссарионовича Джугашвили, еще не успевшего стать Сталиным. И вот теперь мы следуем туда же почти в той же компании – отсутствует лишь Мехмед Ибрагимович, которому нашлась другая работа. Коба тоже едет с нами, но уже не под конвоем, а наоборот – с грозным документом, подписанным самим самодержцем. Ознакомившись с ним, Николай Игнатьевич лишь покачал головой.

– Да-с, Иосиф Виссарионович, – сказал он, – с такой бумагой вы можете поставить по стойке «смирно» кого угодно, хоть самого генерал-губернатора. Никогда не видал ничего подобного. Завидую-с…

Коба лишь хитро улыбнулся в свои рыжеватые прокуренные усы и пожал плечами. Дескать – а что, разве я виноват в том, что император Михаил Александрович мне сей документ выдал. К тому же с того, кому многое дадено, многое и спросится.

В общем-то он прав. Эта поездка, как я понял из приватной беседы с нашим Дедом, Александром Васильевичем Тамбовцевым, была своего рода генеральной проверкой Кобы на прочность. Михаил, отправляя его в Баку, решил понять – на что способен этот недоучившийся семинарист и беглый ссыльнопоселенец. Ставка была большая – нефтянка «всея Руси». А потому, если Коба успешно справится с порученным ему заданием, то Михаил со временем сделает его своим «ближним боярином». Короче, поживем – увидим.

Да, кстати, с нами в Баку едет еще один довольно примечательный персонаж. Но обо всем по порядку.

Похоже, что у Деда незадолго до нашего отъезда состоялся весьма серьезный разговор с некоронованным королем российской нефти Эммануилом Людвиговичем Нобелем. Сей «главный буржуин» быстро смекнул, чем для него может кончиться разгром бакинской нефтянки и, похоже, проникся всей важностью момента. В подтверждение этого он прислал своего доверенного человека, некоего Юхана Густавссона. Внешне тот выглядел, как типичный швед – голубоглазый и светловолосый. Но в то же время говорил господин Густавссон по-русски без акцента и даже по-волжски окая. Он и в самом деле оказался коренным волжанином. Иван Петрович – так херр Густавссон сразу же попросил его называть – родился и вырос в Царицыне – вотчине Нобелей. Иван-Юхан был в курсе всех дел своего шефа, а также хорошо знал и его конкурентов. Так что, по прибытии в Баку, мы вчетвером должны будем заниматься решением возникшей проблемы сразу с четырех направлений. Коба будет работать через местные организации эсдеков, Михаил Игнатьевич – использовать возможности тамошних спецслужб, господин Густавссон – взывать к разуму нефтяных магнатов, а я, как всегда, осуществлять силовое прикрытие и участвовать в спецоперациях, если они, конечно, понадобятся. Я был почему-то уверен, что без пальбы нам никак не обойтись.

Два первых дня путешествия мы приходили в себя после авральных сборов и массированных инструктажей. Кто отсыпался, кто просто смотрел в окно, любуясь пейзажами среднерусской полосы.

А потом, как-то под вечер, после сытного ужина, мы собрались в салоне классного вагона и разговорились. Вполне естественно, что темой нашего разговора стала нефтяная промышленность Баку. И начал этот разговор – похоже, не без умысла – наш милейший Михаил Игнатьевич.

– Если бы вы знали, господа, – сказал он, – что творится сейчас в Баку. Если на земле существует филиал преисподней, то он находится в «Черном городе». Вы знаете – что это такое?

Коба и господин Густавссон молча кивнули, а я, единственный из всех, не знавший значения этого словосочетания, только покачал головой.

– «Черным городом», Николай Арсентьевич, – назидательно обратился ко мне ротмистр, – в Баку называют район, в котором располагались нефтеперерабатывающие заводы. И назван он так потому, что все в нем черное – земля, пропитанная нефтью, море, от сброшенных туда отходов переработки нефти, и небо – от черных клубов дыма сжигаемого мазута, который пока никому не нужен.

Черные лица, руки и легкие рабочих, трудящихся на нефтеперерабатывающих заводах. Из ста работавших на нефтепромыслах людей до сорока лет доживало лишь трое-четверо. Остальные превращались в калек и умирали в страшных муках. И немудрено, что эти люди, которым, собственно, уже нечего терять, могут по призыву агитаторов-демагогов взять в руки факелы и поджечь нефтяные вышки, заводы и склады с нефтепродуктами.

– Все именно так, Михаил Игнатьевич, – сказал Коба, внимательно слушавший ротмистра. – Условия жизни рабочих на нефтепромыслах просто ужасные. Они живут в бараках, где даже у семейных часто нет своей, пусть и крохотной, комнатушки. Рабочий получает менее одного рубля в день, чего от силы хватает на пропитание самого рабочего, но совершенно не хватает, чтобы содержать семью. Бытовые условия – хуже некуда. Все окрестности нефтепромыслов загрязнены нефтью и продуктами ее распада, в том числе вода в колодцах. Рабочие вынуждены собирать дождевую воду для питья и приготовления пищи. Женщины тряпками собирают нефть вблизи месторождений, чтобы использовать ее для отопления жилья.

И еще, Михаил Игнатьевич. Вы забыли сказать про тех, в чьи карманы поступают доходы от продажи этой самой нефти. Кто-то умирает от болезней в больнице для бедных, а кто-то кутит в Париже, тратя на дорогих кокоток и драгоценности миллионы рублей. Можно, конечно, осуждать доведенных до отчаяния людей за их желание разрушить все вокруг себя, но все же надо попытаться их понять.

– Господа, господа, – замахал руками Юхан Густавссон, – не надо ссориться. Никто не отрицает того факта, что добыча и переработка нефти – дело опасное для здоровья. Но ведь нельзя же взять и заглушить скважины, отправить в металлолом оборудование нефтеперерабатывающих заводов и выкинуть на улицу тысячи рабочих, которые, хотя и с риском для жизни, но честно зарабатывают деньги, чтобы прокормить свои семьи. А насчет кутежей и распутства в Париже, то это, господа, не ко мне. В таких делах не замечен…

– Так что-то же надо делать, – заметил я, – ведь прогресс уже не остановить. Нефть будет всегда нужна, и чем дальше, тем в больших количествах. Нужно совершенствовать ее переработку, чтобы сократить до минимума выброс вредных веществ в море и в воздух. Нужно, в конце концов, платить больше рабочим, чтобы они, скопив достаточную сумму, уволились бы с нефтеперерабатывающих предприятий, и хотя бы остаток жизни прожили в спокойствии и достатке.

– Да, но совершенствование нефтедобычи и ее переработки, а также резкое повышение жалованья для рабочих, – тут Коба посмотрел на представителя господина Нобеля, – это резкое снижение прибыли тех, кто владеет скважинами, заводами, складами, танкерами. Они к этому готовы?

Ротмистр Познанский с сомнением покачал головой, а господин Густавссон развел руками – дескать, пожелания эти, хоть и благие, но вряд ли выполнимые.

– Знаете, – сказал Коба, – я читал в одной книге про то, как ведут себя звери во время лесного пожара. Во время этого бедствия, грозящего смертью в огне и хищникам, и их жертвам, звери забывают о своей вражде и спасаются все вместе. По-моему, и люди должны поступать так же. А опасность, которая грозит нефтепромыслам Баку, вполне реальная. На долю нефтепромыслов Баку приходится девяносто пять процентов всей добычи нефти в России. И вы прекрасно понимаете, что произойдет, если нефтепромыслы в Баку в один момент превратятся в пепел…

– Вы правы, Иосиф Виссарионович, – печально согласился господин Густавссон. – Если то, о чем вы сейчас говорите, и в самом деле произойдет, то убытки не только компании «БраНобель», но и других наших коллег-конкурентов будут просто чудовищными.

И самое главное, Россия вынуждена будет закупать нефть и нефтепродукты за границей. А это дорого и опасно. Дорого, потому что зарубежные нефтепромышленники, не испытывая к России никаких добрых чувств, тут же попытаются взвинтить цены. А опасно… Всем известно, что покупать что-либо очень нужное за рубежом – это чревато зависимостью покупателя от продавца. Если же между ними возникнут, ну, скажем так, недоразумения, то страна-поставщик может под каким-либо надуманным предлогом перестать поставлять нефть стране-покупателю. Сейчас, когда у Российской империи появились серьезные противники в лице Англии и некоторых других европейских стран, это, как я уже сказал, грозит России большими неприятностями.

И именно поэтому, господа, мы сейчас с вами находимся на положении зверей, вместе спасающихся от лесного пожара. Так что мы просто обязаны помогать друг другу…

А пока, – Юхан Густавссон, видимо, пожелал закончить этот тяжелый для него разговор, – я хочу предложить вам выпить хорошего кофе, который мне привезли из Бразилии. Говорят, что он считается лучшим в мире. Мой слуга сейчас его заварит…

13 июля (30 июня) 1904 года, полдень.

Английский канал,

15 миль западнее города Кале (Франция)

Объединенная эскадра адмирала Ларионова, выстроившись в походный ордер, шла на северо-восток. Порывистый западный ветер срывал с труб германских крейсеров и двух русских броненосцев густые шапки угольного дыма, относя их в сторону французского берега. Впереди шел авангард, состоящий из «Ярослава Мудрого», «Винеты» и «Ганзы». За ними двигалась, выстроившись в четыре колонны, основная часть эскадры. В первой, ближней к британскому берегу, шли: «Ретвизан», «Москва», «Адмирал Ушаков», «Североморск». Во второй – все четыре БДК: «Калининград», «Александр Шабалин», «Новочеркасск», «Саратов». В третьей – плавгоспиталь, аварийно-спасательные буксиры и танкеры. В четвертой – «Цесаревич», «Кайзерин Августа», «Адмирал Кузнецов» и транспорт «Колхида». И завершал походный порядок арьергард, составленный из «Сметливого», «Виктории Луизы» и «Фреи».

Радары ощупывали воздух и море, в небе барражировали самолеты-разведчики и вертолеты, не оставляя вероятному противнику ни единого шанса незаметно подобраться к эскадре. Инверсионные следы высотных разведчиков с самого утра чертили небо не только над Ла-Маншем и Северным морем, но и над Южной Англией с Лондоном, севером Франции с Руаном, Амьеном и Парижем, Бельгией и Голландией.

План похода в обход Ирландии был похерен и забыт, и теперь, экономя топливо и время, русские и германские корабли шли в Северное море напрямую – торными морскими дорогами. А прямо перед ними, по обоим берегам пролива Па-де-Кале, катилась удушающая волна паники.

Обычно оживленный Пролив перед их приходом словно вымер – ни одного встречного или попутного торгового парохода. Даже каботажная мелочь, работающая на линии Кале – Дувр, предпочла задержаться в портах, чтобы пропустить катящийся мимо девятый вал русско-германского корабельного соединения.

Французы при этом сидели тихо. Ведь в тех условиях, когда русский «паровой каток» больше не прикрывал их от свирепых германских гренадер, в воздухе снова замаячила мрачная тень Седана. Одна лишь провокация, и император Вильгельм, под одобрительный кивок из Петербурга спустит с цепи всех своих боевых псов, которые, направляемые начальником Генерального штаба генералом Альфредом фон Шлиффеном, снова начнут марш на Париж. В головы французов потихоньку закрадывалась мысль: бог с ним – с реваншем за Седан, с Эльзасом и Лотарингией. Может быть, вместо этого лучше присоединиться к Континентальному Альянсу, заняв в нем почетное третье место?

На другом берегу Пролива царили несколько иные настроения. Впервые со времен Великой Армады Британские острова почувствовали себя уязвимыми и беззащитными. Три сотни лет, прошедших с момента завершения «войны королевы Лиззи», британский флот постоянно набирал мощь, постепенно становясь доминирующей силой на всех морях. Апогея британское морское могущество достигло во времена королевы Виктории, когда после блестящих побед адмирала Нельсона была уничтожена даже, казалось, малейшая возможность какой-либо другой державы поколебать несокрушимую мощь британского флота.

И вот, после разгрома Японии и позора Формозы, все это рухнуло почти что одномоментно. Удушение Японии в тисках блокады многими в Лондоне было воспринято как генеральная репетиция перед войной Альянса с Британией, тем более что попытка создать свой военный блок у британских политиков с треском провалилась. И опять из-за этих проклятых русских, которые не захотели быть французским приданым в англо-французском «Сердечном согласии».

Грубые и неуклюжие действия британской разведки и дипломатии привели к прямо противоположному результату. И теперь «Империя, над которой никогда не заходит солнце», оказалась один на один перед усиленным пришельцами из будущего русско-германским союзом, и при мечущейся в панике Франции. Как говорили старики римляне: Vae Victis – «Горе побежденным»! И хотя Британская империя еще не была побеждена, но над ней уже навис призрак возможной катастрофы. Упоение собственной морской мощью сменилось приступом безудержной паники. И только несколько человек в Букингемском дворце и Адмиралтействе понимали, что время для последнего третьего звонка пока что еще не пришло.

И вот, когда по всей стране, словно чума, расползался страх, от причала в Дувре отошла королевская яхта «Александра», которая, отчаянно коптя небо двумя своими трубами, взяла курс на Канал, навстречу объединенной русско-германской эскадре. Настроение у находящегося на ее борту короля Эдуарда VII было мрачным, как у тяжелобольного, который гадал – то ли его выздоровевшего с улыбками встретят при выходе из больницы, то ли вынесут в глазетовом гробу под безутешное рыдание родных и близких. Как говорили современники, его величество опасался смерти несколько больше, чем это приличествует джентльмену, и тем труднее ему было преодолеть свой страх.

Примерно в том же состоянии духа находилась и его супруга, королева Александра, в честь которой и была названа яхта. Королева приходилась старшей сестрой вдовствующей императрице Марии Федоровне, и, по официальной версии, королевская чета собиралась навестить великую княгиню Ольгу Александровну, приходящуюся им родной племянницей.

Короля и королеву сопровождала незамужняя средняя дочь Виктория, тридцати шести лет от роду. Покойный император Николай II в юности был влюблен в свою британскую кузину и был восхищен ее серьезностью, основательностью и далеко не женским умом. Случись оказаться Виктории на русском троне вместо Алисы, то вся дальнейшая мировая история могла свернуть на иной путь. Но, к сожалению, их брак был абсолютно невозможен в силу их близкого родства.

Два миноносца британского флота в качестве почетного эскорта сопровождали королевскую яхту. Но как только на горизонте замаячили дымы эскадры адмирала Ларионова, они тут же повернули назад, повинуясь приказу адмирала Фишера. Дальше его королевское величество должен был следовать на своей яхте сам и только сам. Порывистый западный ветер относил дым, выброшенный трубами яхты, прямо по курсу и чуть в сторону, отчего казалось, что на яхту нахлобучили большую медвежью шапку, подобную тем, что носят королевские гвардейцы, стоящие на карауле у Букингемского дворца.

Полчаса спустя «Ярослав Мудрый», обнаружив радаром приближающийся к эскадре одиночный пароход, сперва поднял в воздух вертолет, а потом, получив приказ адмирала Ларионова произвести досмотр и разобраться в том – кто это так к ним упорно ломится под британским королевским штандартом, изменил курс и увеличил скорость до тридцати узлов, стремительно сближаясь с королевской яхтой.

На «Александре» команда и венценосные пассажиры пережили несколько неприятных моментов, когда королевскую яхту сперва облетел вертолет с красной звездой на брюхе и большими Андреевскими флагами на килях, а потом на горизонте появился русский крейсер 2-го ранга, идущий на огромной скорости, приличествующей скорее новейшему миноносцу, не оставляя при этом за собой дымного следа.

Приблизившись к «Александре», пришелец выбросил флажный сигнал, приказывающий заглушить машины, лечь в дрейф и приготовиться к приему досмотровой партии. Потом, не дойдя до королевской яхты примерно милю, он резко сбросил скорость, спустив на воду два быстроходных катера, набитых русскими морскими пехотинцами из будущего.

А дальше все происходило, как в аналогичных случаях во время оно в окрестностях Африканского рога, во время миссий по борьбе с сомалийскими пиратами. Распустив белопенные крылья волн, катера рванулись вперед на сумасшедшей скорости в шестьдесят узлов. Правда, штурмовать несчастную «Александру» морским пехотинцам не пришлось, поскольку на ней тут же послушно опустили трап. Король жадно наблюдал за всем происходящим. Ведь одно дело – читать донесения агентов военно-морской разведки, а другое дело – видеть все это собственными глазами. Выучка и техническое оснащение пришельцев произвели на короля неизгладимое впечатление.

Установив отсутствие враждебных намерений и выяснив цель визита, а также наличие на борту яхты британской королевской четы, командовавший досмотровой группой старший лейтенант Красильников немедленно доложил об этом по команде. Через несколько минут «Александре» было разрешено и дальше следовать в точку рандеву с ракетным крейсером «Москва», при условии сопровождения ее в качестве эскорта «Ярославом Мудрым». Король даже и не подозревал о том, что адмирал Ларионов уже успел связаться с Петербургом, поставить в известность об этом визите «дяди Берти» императора Михаила и получить от него добро на небольшую дипломатическую игру.

Некоторое время спустя в дневных лондонских газетах появилось панические сообщения: «Королевская яхта “Александра” захвачена русскими военными кораблями, король в плену, Британия пропала», после чего лондонская биржа рухнула как подкошенная. Великий русский художник Карл Брюллов, живи он в это время, под впечатлением от всего увиденного, написал бы свой очередной шедевр: «Последний день Сити». Задуманная королем и адмиралом Фишером финансовая афера вступила в свою завершающую фазу. Затеявшие же всю эту игру Джон Пирпойнт Морган и его сын Джек немедленно почувствовали, что утрачивают контроль над происходящим, но делать что-либо было уже поздно – вал продаж нарастал подобно горной лавине, и они уже не успевали даже минимизировать потери.

Тем временем ракетный крейсер «Москва» и королевская яхта «Александра» встретились в самом узком месте пролива Па-де-Кале, после чего, застопорив машины, эскадра легла в дрейф в десяти милях восточнее Дувра. Неофициальный рабочий визит короля Эдуарда VII и королевы Александры на эскадру адмирала Ларионова начался.

После того как невидимый оркестр весьма выразительно исполнил «Боже, храни короля», опирающийся на массивную трость британский монарх в сопровождении жены и дочери прошел вдоль строя почетного караула, заглядывая в лица морских пехотинцев. Потом он подошел к адмиралу Ларионову, который вместе с чинами своего штаба, великой княгиней Ольгой и полковником Бережным стоял в конце строя. Чуть поодаль за всем происходящим с легкой иронией наблюдал американский корреспондент Джек Лондон. Ему очень понравилось, как это событие прокомментировал полковник Бережной.

– Джек, – шепнул он, – относитесь к этому визиту, как к классическому балету, где все позы и па предусмотрены либретто, десятки раз отрепетированы, а все танцовщики и танцовщицы, от примадонн до подтанцовки, проклинают режиссера и мечтают об антракте.

– Добрый день, ваше королевское величество, – на довольно неплохом английском поприветствовал короля адмирал Ларионов, – я рад приветствовать вас на борту флагманского корабля моей эскадры.

– Господин адмирал, – ответил король Эдуард, – я тоже счастлив увидеться с вами и надеюсь на то, что ваша радость непритворна. В последнее время отношения между Россией и Англией были весьма далеки от сердечных.

– Это «последнее время», ваше королевское величество, – вежливо произнес адмирал Ларионов, – продолжается уже больше шести десятков лет, с момента ухудшения взаимоотношения между Россией и Британией в царствование вашей матушки королевы Виктории. Так что о сердечности можно говорить с большой натяжкой. К сожалению, большинство врагов России неизменно получали поддержку британского правительства и финансовые вливания со стороны банкиров лондонского Сити. Мы знаем, на чьи кредиты был построен японский флот и по чьей вине произошел вооруженный инцидент у Формозы. Впрочем, если бы не случилась Формоза, произошло бы нечто другое, примерно в том же духе.

Ваше величество, поверьте мне: мечты о мировом господстве – вещь весьма опасная, и она еще никого не доводила до добра. Даже без нашего вмешательства в ближайшие полвека Британская империя должна была развалиться на части, уступив пальму первенства в англосаксонском мире своим североамериканским кузенам.

– Знаете, господин адмирал, – задумчиво произнес король Эдуард, тут же сопоставивший только что полученную информацию о будущем крахе Британской империи с нынешней деятельностью «банды Морганов», – лично я всегда был сторонником нормализации отношений между Россией и Британией. Битва слона и кита не доведет до добра ни того, ни другого. Но пока дела шли хорошо, эта идея не пользовалась у наших политиков особой популярностью. Хотя сейчас, как знать, может быть, теперь у нас хоть что-то и получится.

– Мы с его величеством императором Михаилом Вторым знаем о ваших настроениях, – кивнул адмирал Ларионов, – и именно поэтому я сейчас с вами беседую на борту моего флагмана. Что же касается коренного изменения вектора британской политики, то дело это, как мне кажется, не скорое, тем более что его императорское величество Михаил Александрович согласен только на роль равноправного партнера, а не мальчика для битья во имя вечных британских интересов. В конце концов, ваша матушка успела вырастить три поколения русофобски настроенных политиков и военных. И теперь для изменения создавшегося положения вам потребуются титанические усилия.

– Наверное, вы правы, господин адмирал, – тяжело вздохнул король Эдуард, – но не хотелось бы обсуждать этот вопрос на ногах. Давайте отправим мою жену и дочь пообщаться с принцессой Ольгой, а сами уединимся для серьезного разговора в каком-нибудь тихом и уютном месте.

– Я готов к продолжению беседы, ваше королевское величество, – кивнул адмирал Ларионов, – тем более что наш последующий разговор будет действительно серьезным, ибо через полтора часа к нам сможет присоединиться его императорское величество Михаил Александрович. Конечно, если вы никуда не торопитесь…

– О, нет, господин адмирал, – воскликнул король Эдуард, – я не спешу! До завтрашнего полудня я располагаю временем. Но во второй половине дня мне будет необходимо доставить моим подданным благую весть… В противном случае мне лучше не возвращаться в Британию. Кстати, чему вы улыбаетесь?

– Простите, ваше королевское величество, – сказал адмирал Ларионов, – но вы только что почти дословно произнесли крылатую фразу, в наше время известную каждому ребенку. Жаль только, что завтра не пятница. Автор ее, кстати, тоже англичанин, Александр Алан Милн, молодой человек, в прошлом году закончивший Тринити-колледж в Кембридже и сейчас сотрудничающий с вашим юмористическим журналом «Панч».

– Интересное совпадение, господин адмирал, – задумчиво произнес король Эдуард, – наверное, в нем виноват наш специфический английский юмор. Кстати, я слышал, что у вас там, в будущем, медицина достигла блестящих успехов, а в составе вашей эскадры есть хорошо укомплектованный походный госпиталь, врачи которого сумели поднять моего племянника чуть ли не со смертного одра…

Адмирал Ларионов посмотрел в глаза королю, заметил в них надежду на чудо и вздохнул.

– Да, ваше королевское величество, – ответил он, – такой госпиталь в составе нашей эскадры имеется, и его врачи сделают все, что в их силах. Только должен предупредить вас, что никаких чудодейственных снадобий и эликсиров бессмертия у них нет, а обследование, и уж тем более лечение, потребует куда больше времени, чем одни сутки. Впрочем, если наши сегодняшние переговоры пройдут успешно, то вы сможете совершить официальный визит в Петербург, во время которого наши врачи смогут самым серьезным образом заняться вашим здоровьем, на что может понадобиться от недели до месяца времени.

– Я согласен, господин адмирал, – кивнул король Эдуард, – пусть все будет именно так. Я и сам не доверяю тем шарлатанам, которые лечат облысение, чесотку и желудочные колики одним и тем же «чудодейственным» препаратом. Я готов выслушать ваши условия и, если они окажутся для меня приемлемыми, приложить к делу нормализации русско-британских отношений все возможные усилия.

– Ваше королевское величество, – произнес адмирал Ларионов, посмотрев на часы, – об этом вам следует разговаривать не со мной, а с его императорским величеством, который прибудет сюда в самое ближайшее время. А пока я предлагаю внести в предложенный вами план некоторые изменения. Время уже обеденное, и сейчас, по русскому хлебосольному обычаю, нас всех уже ждут в адмиральском салоне. Надеюсь, что вы, ваша жена и дочь не откажетесь предаться греху чревоугодия и отдать должное блюдам традиционной русской и корейской кухни? Ну и продолжить при этом нашу предварительную беседу.

– Почему бы и нет, – вздохнул король, машинально проведя рукой по своему объемистому животу, – думаю, что хороший обед и приятная беседа – это как раз то, что требуется сейчас в нашем положении. Прошу вас, господин адмирал, проводите меня туда, где я смогу по достоинству оценить искусство вашего кока.

13 июля (30 июня) 1904 года, 14:05.

Английский канал,

15 миль западнее города Кале (Франция).

Объединенная эскадра адмирала Ларионова

Прием в адмиральском салоне ракетного крейсера «Москва» прошел со всеми положенными дипломатическими процедурами, но в довольно прохладной обстановке. На одной половине стола сидели король Эдуард VII с супругой, королевой Александрой, и их дочерью, принцессой Викторией. На другой половине стола: адмирал Ларионов, великая княгиня Ольга Александровна, полковник Бережной, начальник штаба эскадры капитан 1-го ранга Иванцов, а также герои сражения при Формозе, командиры броненосцев «Цесаревич» и «Ретвизан», каперанги Щенснович и фон Эссен. Можно сказать, что это был тонкий намек на весьма толстые обстоятельства.

Разговор за столом шел в буквальном смысле «ни о чем», августейшие гости присматривались к хозяевам, пытаясь составить о них свое собственное, независимое от британской прессы, суждение. Хозяева по отношению к гостям тоже вели себя аналогично, стараясь понять – что за человек король Эдуард VII, эпоху правления которого с 1901 по 1910 год современники считали неким аналогом российского «Серебряного века», то есть тихим и мирным временем до начала всемирной бойни под номером один. Именно при Эдуарде Великобритания в силу необходимости изменила основной вектор своей политики – со сдерживания России переключилась на противостояние молодой и агрессивной Германской империи.

Но здесь и сейчас еще ничего не было предрешено. Политика британского кабинета, нацеленная на ослабление России и включение ее в антигерманский союз, потерпела крах. Было видно, что британского короля одолевают мучительные сомнения. То, что произошло в мировой политике за последние полгода, в буквальном смысле можно было бы назвать «обстоятельствами неодолимой силы». Король Эдуард понимал, что главные персоны, а точнее, именно эти самые «обстоятельства», сидят сейчас напротив него за этим столом. Внимательно наблюдала за пришельцами из будущего и дочь короля Эдуарда принцесса Виктория, обладавшая для женщины того времени незаурядным аналитическим умом.

Как ни странно, первое, что ей бросилось в глаза, это были те несомненные изменения, которые за последнее время произошли с ее русской кузиной Ольгой. Неловкая и нескладная, со скуластым лицом, несчастная в неудачном браке, ранее она в обществе вела себя подобно мышонку, попавшему на кошачью свадьбу. Теперь же перед Викторией сидела уверенная в своей привлекательности молодая женщина, чувствующая себя в компании морских офицеров вполне естественно и свободно. При этом взгляды, которыми Ольга обменивалась с полковником Бережным, говорили о том, что она любит и любима, и от этого испытывает тихое женское счастье. Нет, все было вполне пристойно и в рамках приличий, только вот свет счастья, горящий в больших славянских глазах Ольги, показывал, что она нашла свою половинку.

История неудачного брака кузины с герцогом Петром Ольденбургским не была для Виктории секретом. Высший свет, по крайней мере женская его половина, любил посплетничать и перемыть косточки своему ближнему и дальнему. Для себя Виктория сделала из всей этой истории лишь один вывод – она была права, когда решила, что лучше не выходить замуж, чем делать это поспешно, за первого попавшегося человека, якобы из своего круга.

Дело в том, что Тория, как ласково звали принцессу в семье, не чувствовала себя своей в кругах высшей европейской аристократии. Все потенциальные женихи казались ей людьми ограниченными, плоскими и скучными, понятными насквозь, как какая-нибудь инфузория под микроскопом.

«Действительно, лучше никак, чем так», – думала она, продолжая играть роль компаньонки при своей матери королеве Александре. А ведь ей неделю назад уже исполнилось тридцать шесть лет, что лишало ее каких-либо надежд на удачное замужество.

Закончив разглядывать кузину и придя к совершенно определенному выводу, Виктория перевела свой взгляд на ее кавалера. Полковник Бережной, сухощавый мужчина среднего роста с волевым и жестким выражением лица, выглядел настоящим воином, готовым в любой момент схватить оружие и броситься в схватку с врагом. При этом полковник, несмотря на свой небольшой чин, был непрост, ох как непрост…

Сердечный друг кузины Ольги был умен и не был похож на солдафона. Встретившись с ним взглядом, Виктория почувствовала, как по ее спине пробежала дрожь. Прибыв в Петербург, он, несомненно, займет достойное место рядом с русским императором, причем не в силу протекции, оказанной ему Ольгой, а в силу своих человеческих качеств и духовного сродства с новым русским императором. Один такой советник у него уже был. Сэр Алекс Тамбовцефф, создатель ужасной тайной полиции, железной рукой вылавливающий террористов, революционеров, фрондеров из высшего света и иностранных шпионов, по большей части британских.

Закончив разглядывать полковника Бережного, английская принцесса перевела свой взгляд на адмирала Ларионова, ибо все остальные за этим столом, за исключением кузины Ольги и ее кавалера, несомненно были статистами.

Адмирал внешне напоминал мудрого и поседевшего в многочисленных схватках русского медведя – такой же массивный, основательный и обманчиво добродушный. Адмирал Ларионов, с точки зрения Виктории, безусловно, был умен и обладал широким кругозором. В нем было нечто, напоминающее о том, что он, как и полковник Бережной, пришел из другого мира и оценивал людей по каким-то своим, никому не ведомым правилам. И этим он и заинтересовал принцессу, которая тоже ощущала свою чуждость миру, в котором она жила.

О том, откуда явилась в Желтом море его эскадра и что за люди на ней служили, говорили и писали разное. Чаще всего это была откровенная чушь, но именно написанная в газетах белиберда вызывала в Виктории страстное желание самостоятельно разобраться в этом вопросе. А вдруг именно эти люди, что бы там ни писали в газетах, были, как говорил Киплинг, с нею «одной крови».

Кроме всего прочего, адмирал Ларионов был одним из тех людей, после общения с которыми ее русский кузен Майкл за короткое время изменился буквально до неузнаваемости. И эти его изменения тоже вызывали в ней приступ жуткого любопытства. Наверное, ей будет лучше по-своему, по-женски, попробовать осторожно расспросить обо всем кузину Ольгу, которая была рядом с полковником Бережным и адмиралом Ларионовым почти четыре месяца, и не может не быть в курсе каких-то особых пикантных подробностей, связанных с эскадрой и тем превращением, какое претерпел ее родной братец.

Виктория тяжело вздохнула. Ореол Великой Тайны, который присутствовал сейчас здесь, за этим столом, был для дома Саксен-Кобург-Готских вопросом жизни и смерти. Из милого неуклюжего мальчика Мишкина, которого она помнила по встречам в доме ее бабки, королевы Виктории, старший брат которого, убитый злодеями русский император Николай, тайно ухаживал за ней, после восшествия на трон превратился в копию своего сурового отца, императора Александра III. Она была в шоке, когда узнала, что убийство милого кузена Ники было совершено по наущению правительства Великобритании и за это было заплачено английскими деньгами.

– Папа́, – возмущенно заявила она отцу, шокированному не менее ее, – твои министры, несомненно, окончательно сошли с ума! Ведь так может дойти черт знает до чего! Бомбами могут начать кидаться не только русские террористы, но и наши доморощенные ирландские фении. Если такое войдет в моду по принципу «око за око и зуб за зуб», то и нашей семье тоже несдобровать. Кузен Майкл прямо заявил, что он доберется до убийц своего брата и снесет им головы. И, между прочим, это могут быть наши головы, а не чьи-либо еще.

Тогда король только пожал плечами, мол, у них в Британии монархия не абсолютная, а конституционная, и он тоже мало что может сделать с дорвавшимися до власти политиканами, не умеющими вовремя остановиться. И что его – короля Эдуарда VII – даже никто не подумал поставить в известность о планирующейся акции. Теперь же вопрос с отставкой этих болванов придется решать келейно, надеясь лишь на то, что в Петербурге придут к выводу о непричастности его, короля Берти, ко всему этому безобразию, и обрушат свой гнев на истинных виновников.

Но келейно сей вопрос решить не получилось – после Формозского инцидента правительство Великобритании вынуждено было уйти в отставку, а королевская семья получила еще одну головную боль.

Виктория, кстати, прочла письмо, которое ее мать получила от своей сестры, вдовствующей императрицы Марии Федоровны, матери покойного Ники и ныне здравствующего Майкла, а также присутствующей здесь Ольги. В этом письме было столько яда, что его хватило бы, наверное, для того, чтобы перетравить всех крыс в Букингемском дворце, и еще бы осталось на Парламент и Палату лордов. И вот теперь, здесь и сейчас, должно было решиться всё. Они с отцом и матерью ждут решения кузена Майкла.

В слова о том, что русский император должен вскоре появиться за этим столом, Виктория поначалу не поверила. А зря. Именно в этот момент, когда на стол в адмиральском салоне подали десерт, от взлетно-посадочной полосы на Комендантском ипподроме оторвался МиГ-29 КУБ с императором Михаилом на борту, взявший курс на стоящую на якоре в районе Па-де-Кале эскадру адмирала Ларионова. До встречи двух монархов, дяди и племянника, оставалось чуть меньше трех часов. Там, где бессильны дипломаты, монархи могут попытаться решить вопрос в тесном семейном кругу.

Ну и, конечно, можно заранее догадаться о том, кто в случае успеха их переговоров будет назначен мальчиком для битья. Конечно же, это будет Франция – рассадник якобинства, вольтерьянства и прочей заразы. А почему бы и нет? Только вот для этого королю Эдуарду придется почистить свои авгиевы конюшни. Иначе – бить будут и Британию тоже.

13 июля (30 июня) 1904 года, 15:15.

Английский канал,

15 миль западнее города Кале (Франция).

Объединенная эскадра адмирала Ларионова

После десерта мужчины, согласно старой традиции, отправились подышать свежим никотином, а женщины, в числе которых были королева Александра, принцесса Виктория и великая княгиня Ольга Александровна, отправились поговорить о своем, о девичьем.

Но разговор поначалу не пошел, и виной тому была королева Александра, у которой вдруг неожиданно начался очередной приступ депрессии, осложненный внезапно разболевшейся головой. Дали знать расшатанные нервы, подорванные несчастьями, обрушившимися на Британию в последние полгода. Да и предыдущие тридцать восемь лет совместной жизни, когда их семейная пара была единственной реальной оппозицией властолюбивой королеве Виктории. В любой момент их семье угрожала опала и даже смерть. Виктория обожала подписывать женщинам смертные приговоры, и нелюбимая невестка могла стать очередной ее жертвой. Потом эта угроза миновала, но нервы у королевы Александры были основательно потрепаны. К тому же с возрастом Александру все сильнее мучил наследственный отосклероз, из-за которого в свои шестьдесят королева почти оглохла. Ведь это так неприятно, когда дочь и племянница перебрасываются какими-то фразами, а она не может уловить и половины сказанного.

Положение спасла великая княгиня Ольга Александровна, заявившая тетушке, что головную боль терпеть не нужно, и что они прямо сейчас пойдут к судовому врачу, ибо смотреть, как мучается тетя, у нее нет больше сил. Потом Ольга взяла ее за руку и отвела ее королевское величество в остро пахнущую лекарствами корабельную санчасть, где сдала с рук на руки майору медицинской службы Тимофееву. В результате королева была наскоро осмотрена, получила первую помощь в виде пары уколов и пузырька с таблетками, после чего ей было рекомендовано на некоторое время прилечь, а для серьезного обследования обратиться на плавгоспиталь «Енисей». Там работают настоящие специалисты мирового уровня, а не корабельные костоправы, как он.

Когда королеву Александру уложили на койку в каюте великой княгини Ольги, принцесса Виктория испытала очередной шок. Стены каюты были увешаны неплохими карандашными эскизами, явно сделанными руками хозяйки, и великолепными цветными фотографиями. И эскизы, и фотографии по большей части изображали море во всех его видах и вариациях. Но присутствовали там и портретные изображения. Чаще всего на портретах был изображен полковник Бережной. Принцесса отметила, что и на рисунках, и на фотографиях у него нигде не было того сурового выражения лица, подобного тому, какое у него было сегодня во время обеда. На рисунках и фотографиях Ольги он выглядел нормальным мужчиной, иногда веселым и улыбающимся, иногда грустным и задумчивым. Но всегда живым человеком, а не человекоподобным автоматом.

Были здесь и изображения адмирала Ларионова, сделанные, в отличие от портретов полковника Бережного, не с чувством влюбленной в мужчину женщины, а с симпатией и выражением некоторой добродушной иронии, как к хорошему, сильному, умному, но немного неуклюжему человеку. Как ни странно, эта неуклюжесть вызывала у Виктории ощущение чего-то близкого и родного, теплого и надежного. На этих рисунках он был чем-то похож на ее любимого папа́, только гладко выбритого.

Когда королева Александра забылась блаженным сном, девушки понимающе переглянулись и, прикрыв за собой дверь каюты, выскользнули на палубу. Через пару минут они были уже на баке у самого форштевня, под флагштоком с Андреевским флагом. Посторонних ушей поблизости не наблюдалось.

– Милая кузина, подумать только – что тебе довелось пережить за последнее время… Столько чудес и невероятных происшествий… – задумчиво произнесла Виктория, поправляя непослушную прядь волос, из-за сильного ветра то и дело выбивающуюся из ее прически.

– Невероятным они кажутся только с первого взгляда, – пожала плечами Ольга, – а потом ты привыкаешь ко всем этим чудесам, и они делаются для тебя самым обычным делом. Ты знаешь, Тори, я уже стала привыкать к тому, что все мужчины вокруг видят во мне не принцессу, сестру царствующего императора, а красивую, умную и привлекательную женщину. То есть видят саму меня, какая я есть, а не мою внешнюю упаковку.

– Понимаю тебя, дорогая кузина, – кивнула Виктория, достаточно хорошо осведомленная о не сложившейся супружеской жизни Ольги, – но не кажется ли тебе, что ты ведешь себя несколько легкомысленно, столь демонстративно флиртуя с этим colonel Berezhnoy? Все-таки ты замужняя леди…

– Дорогая Тори, – со смехом ответила Ольга, – я уже привыкла к тому, что эти люди мыслят совсем другими категориями. Для них более важна моя личность, чем положение в обществе. Кроме того, тебе же прекрасно известно, что мой брак не более чем пустая формальность. Меня, а точнее, мое тело, принесли в жертву политическим интересам. Но, увы и ах, моему так называемому мужу не понадобилось и этой малости. После трех лет брака я все еще остаюсь девственницей. По возвращении в Петербург мой брат обещал мне признать мой брак недействительным, и мой бывший муж больше никогда не сможет мне докучать.

– Боже мой… Милая моя, – прошептала принцесса Виктория, – я даже и не предполагала, что дела твои обстоят настолько плохо. Прими мое самое искреннее сочувствие. Ах, как бы мне хотелось, чтобы и на меня смотрели бы такими глазами, какими на тебя смотрит твой colonel Berezhnoy… При этом в его глазах горит какой-то странный огонь, и это так волнующе и романтично…

– Милая Тори, – вздохнула Ольга, – ведь в этом мире так много умных, замечательных и все понимающих мужчин. Почему бы тебе не обратить внимание на адмирала Ларионова? Мне кажется, что под маской неуклюжего русского медведя в нем скрывается благородный рыцарь с нежным сердцем и ранимой душой…

Последние слова Ольги пробили броню вечной британской невозмутимости ее кузины, и брови Виктории удивленно взлетели вверх.

– Как?! – воскликнула она. – Не адмирал ли просил тебя завести со мной этот разговор?

– Да что ты, Тори, – отмахнулась Ольга, – я сказала это потому, что мне захотелось тебе помочь. К тому же адмирал выше этого, и вообще, иногда мне кажется, что он уже женат… на своей любимой эскадре. А ведь каждому мужчине нужна женщина, как говорит мой полковник, его половинка. И мне почему-то кажется, что вы с адмиралом созданы друг для друга.

Щеки Виктории слегка зарумянились, на ее губах вдруг расцвела робкая улыбка.

– Моя милая проницательная кузина, – вздохнула Виктория, – да с чего ты взяла, что мы с адмиралом Ларионовым можем понравиться друг другу? Ведь только моей симпатии для этого недостаточно. Я уже не верю в то, что мне встретится такой мужчина, которому была бы нужна такая старая дева, как я, а не мое положение в обществе и прилагающийся к нему титул.

– Дорогая Тори, – Ольга оглянулась по сторонам, бросив мимолетный взгляд на мостик, где мужчины были заняты своими вечными никотиново-политическими разговорами, – адмирал Ларионов выше всех этих условностей. Если ты ему понравишься – а я верю, что это обязательно случится, – то любить он будет тебя такой, какая ты есть, не обращая внимания ни на твой возраст, ни на твои недостатки. Это именно так, и никак иначе, уж поверь мне.

На какое-то время принцесса Виктория растерянно замолчала, а потом поджала губы и опустила глаза.

– Дорогая кузина, – после небольшой паузы произнесла она, – даже если допустить, что твои взбалмошные фантазии не лишены смысла, то подумай, что скажет в данном случае наше британское общество и в особенности моя милая мама́?

– Милая Тори, – Ольга сейчас была похожа на строгую учительницу, рассказывающую своим непослушным ученикам о правилах хорошего тона, – а какое тебе, собственно, дело до мнения какого-то там общества. Ведь это именно твоя жизнь, и если ты сама не будешь вести себя как самостоятельная и независимая личность, то никто не будет воспринимать тебя всерьез. Хочешь своего счастья – так борись за него, а по-другому не получится.

– Дорогая сестрица, – поинтересовалась Виктория, – а почему ты решила, что я хочу именно такого счастья?

– Милая Тори, – улыбнулась Ольга, – да я вижу по твоему лицу, что ты хочешь обычного женского счастья с равным тебе по разуму мужчиной. Ты уж извини, но Слава научил меня разбираться в людях.

– Ну что ж… – замялась Виктория, – я в принципе не против… но…

В этот момент в воздухе раздался оглушительный свист и рев, возвещая, что на авианосец «Адмирал Кузнецов» совершает посадку самолет.

– Что это? – вздрогнула Виктория.

– Это означает, – торжественно ответила великая княгиня, – что на переговоры с твоим отцом прибыл мой брат-император. Если ты согласна поближе познакомиться с адмиралом, то с его помощью я сумею это устроить. Не делай такое скорбное лицо, кузина, мне так хотелось бы видеть тебя счастливой. Разве ты этого не заслужила?

13 июля (30 июня) 1904 года, 16:45.

Английский канал,

15 миль западнее города Кале (Франция).

Объединенная эскадра адмирала Ларионова

Император Михаил прибыл на борт ракетного крейсера «Москва» в боевом настроении. На нем был парадный черный мундир полковника морской пехоты, при тельнике и черном берете. На груди красовался всего лишь один белый эмалевый крестик ордена Святого Георгия 4-й степени, полученный им от брата Николая после ранения на борту «Сметливого» при нападении британской шхуны-ловушки «Марокканка». Ордена, полученные им при рождении, а также по разным парадным и дипломатическим поводам, император предпочел не надевать, чтобы не быть разукрашенным, как рождественская елка. Орден Святого великомученика Георгия, даваемый только за личную храбрость и мужество, перевешивал все остальные награды.

Когда колеса разъездной рабочей лошадки Ка-27 коснулись посадочной площадки крейсера, невидимый оркестр сыграл гимн «Боже, царя храни», который с трудом пробивался сквозь рев и свист вертолетных турбин, а на верхней палубе по команде «Большой сбор» выстроился экипаж крейсера. Были соблюдены все воинские ритуалы, которые, согласно Корабельному уставу, положено было отдавать главе государства. Если бы Михаил прибыл, так сказать, с «рабочим визитом» на «Москву», то ими можно было бы и пренебречь. Но в присутствии британского монарха и одновременно дяди императора надо было держать марку.

Пройдя вдоль строя почетного караула, император Михаил приблизился к встречающим.

Поздоровавшись с адмиралом Ларионовым и полковником Бережным, он по-семейному нежно приветствовал великую княгиню Ольгу. Император подчеркнуто вежливо поздоровался с «дядюшкой Берти», который грузно опирался на свою любимую трость.

– Ваше королевское величество, – сказал он, – вот уж не ожидал встретиться с вами при столь неожиданных обстоятельствах. И тебе привет, кузина Тори, я вижу, что с последней нашей встречи ты еще больше похорошела. Что же привело вас на нашу эскадру – ведь в последнее время отношения между Россией и Британией были довольно далеки от сердечных?

Дядюшка Берти покраснел, но смолчал и еще крепче вцепился в свою трость. А принцесса Виктория внимательно посмотрела на своего кузена, которого она раньше знала как милого и неуклюжего шалопая. Теперь же перед ней стоял мужчина, воин, с твердым взглядом светлых глаз, в углу рта которого залегла жесткая складка. А этот странный мундир? В нем Майкл казался ей не современным воспитанным джентльменом, а жестоким викингом из средневековья, берущим на меч города и отдающим их на поток и разграбление своей любимой дружине. А вот и она, его дружина, стоит рядом и ждет приказа своего ярла.

Поближе познакомившись с Бережным, Ларионовым, их офицерами и матросами, Виктория убедилась в их чуждости этому времени и этому миру. Теперь она поняла – что именно влекло кузину Ольгу к ее новому кавалеру. Он был естественен, смотрел на все непредвзятым взглядом пришельца из других времен, и в то же время был образован и воспитан.

Так вот, кузен Майкл для этих людей был своим. И ей тоже отчего-то вдруг захотелось войти в этот круг, перестать быть в нем чужой, и предложение Ольги поближе присмотреться к адмиралу Ларионову уже не показалась ей таким уж диким.

Император так и не получил ответа на свой вопрос. Король Эдуард не знал, что сказать своему племяннику, перед которым он, как ни крути, был виноват.

– Кхм, ваше императорское величество, – по-русски сказал адмирал Ларионов, – пока мы тут стоим, вся Британия тихо умирает от страха. Там думают, что у нас тут намечено мероприятие, что-то вроде пикника с шашлыками в Гастингсе. Так что решение за вами, надо ковать железо, пока оно горячо.

– Пикник в Гастингсе – это хорошо, да и шашлыки – тоже, но все это несвоевременно, – по-русски же ответил император Михаил. – Как мы понимаем, почуяв, что дело пахнет керосином, дядюшка Берти примчался мириться с вами?

– Вы правильно понимаете, ваше императорское величество, – усмехнулся адмирал Ларионов, – а поскольку такие переговоры – прерогатива верховной власти, мы и попросили вас как можно скорее прибыть к нам на эскадру.

– Вы правильно поступили, Виктор Сергеевич, – кивнул император и уже по-английски обратился к королю: – Дядюшка Берти, давайте пойдем – обсудим по-семейному, с глазу на глаз, без посторонних наши дела, а также и то, как мы будем выходить из того положения, в которое их загнали ваши безмозглые политиканы.

– Ох, Майкл, – тяжело вздохнул король Эдуард, – ты абсолютно прав. Со всей этой злосчастной историей надо кончать, и как можно скорее.

Четверть часа спустя король и император уединились в небольшой каюте, где из мебели были только стол, два кресла и несколько бутылок сельтерской со стаканами. Правда, перед этим великая княгиня Ольга на правах любимой сестры отозвала брата в сторону и шепнула ему на ухо несколько слов. Ну, вы понимаете – о чем.

– Милый дядюшка Берти, – сказал Михаил, дождавшись, пока грузный король поудобнее устроится в кресле, – сразу хочу сказать вам, что никогда и никому не прощу смерть своего брата. У Ники, конечно, было множество недостатков, но он мой брат, и этим все сказано.

– Майкл, – обиженно воскликнул король Эдуард, – неужто ты и правда думаешь, что я был причастен к убийству своего племянника? Эти негодяи даже не сочли нужным поставить меня в известность о своих преступных планах!

– Знаете, дядя, – Михаил пристально посмотрел на старого короля, и у того невольно по спине пробежал холодок, – если бы у меня не было полной уверенности в том, что вы абсолютно непричастны к этой истории, то мы бы сейчас с вами не разговаривали. Я даже не буду требовать открытого суда над этими, как вы выразились, негодяями, ибо подозреваю, что в недрах Форин-офиса скрывается еще столько грязного белья, что всем прачечным Лондона его не перестирать за несколько лет. Но будьте уверены, что не пройдет и года с момента убийства моего брата, как все причастные к его смерти будут строго наказаны. Даю вам слово, что так оно и будет. У меня, знаете ли, для таких дел существует хорошая специальная служба.

– Да уж, Майкл, наслышан я о твоем ужасном ГУГБ, – вздохнул король Эдуард. – С моей же стороны я приношу тебе глубокие извинения и соболезнования по поводу смерти твоего брата и моего племянника. Моя дочь Виктория сказала, что если убийство монархов войдет в моду, то никто из нас не окажется в безопасности.

– Умная девушка, – кивнул император Михаил, – умная и несчастная. Неужели, дядюшка Берти, вы не видите, как она страдает?

– Вижу, Майкл, – вздохнул король Эдуард, – но что я могу поделать? Ее сердце не лежит ни к одному мужчине из нашего круга. Бедняжка, она уже уверила себя в том, что ей придется оставаться одинокой до самой смерти.

– А может ваш круг – это не ее круг, дядюшка? – прищурившись спросил император. – Разве вам не говорили, что она не от мира сего? Слишком умна, слишком серьезна и при этом слишком мечтательна и впечатлительна.

– Да, Майкл, говорили, – развел руками король. – Но к чему весь этот разговор?

– Бедняжке Тори необходимо сменить круг общения, – сказал Михаил. – Моя сестра Ольга хочет пригласить ее немного погостить у нас в Петербурге. Там она сможет пообщаться с новыми людьми, заняться своей любимой фотографией и немного развеяться. Но на это нужно ваше согласие, как главы семьи.

– Новых людей у тебя в Петербурге хоть отбавляй, – проворчал король Эдуард, – зато кое-какие старые вдруг исчезли без следа. Смотрю я на твоих пришельцев, и у меня по коже мурашки начинают бегать. Страшные люди, безжалостные, как карающие ангелы господни. Надеюсь, что моей дочери там никто не причинит вреда?

– Да вы что, дядюшка! – воскликнул император Михаил. – Разве можно желать чего-то плохого своей двоюродной сестре? Для нас – русских, родство – это не пустой звук. Не беспокойтесь, с ее головы и волос не упадет. Напротив, мы постараемся выполнить любое ее желание.

– Возможно, возможно, – задумчиво промолвил Эдуард, а потом спросил: – Да, но что я скажу своим подданным?

– Вы скажете, что ваша любимая дочь отправилась в Россию, чтобы навестить свою любимую тетушку и кузин, которые осиротели после злодейского убийства их отца, – ответил Михаил. – Ваши подданные – народ сентиментальный, и им понравятся подобные душещипательные истории о несчастной британской принцессе, томящейся в неволе у русских варваров среди белых медведей и балалаек.

– Ты надо мной смеешься, Майкл? – подозрительно спросил король Эдуард.

– Смеюсь, дядюшка Берти, смеюсь, – с улыбкой подтвердил император Михаил. – Но не над вами, дядюшка, а над представлениями ваших подданных о России. Когда хочется плакать, то надо смеяться – в некоторых случаях это неплохо помогает.

– Хорошо, Майкл, – кивнул король, – я запомню этот прием. Теперь, когда мы решили вопрос с поездкой моей дочери к вам в гости, давай поговорим о делах государственных – они тоже требуют неотложного решения.

– Давайте поговорим, дядюшка, – согласился Михаил, – и начнем с того, что группа ваших, дядюшка, безмозглых политиканов уже не в первый раз доводят взаимоотношения между нашими странами до последней черты, за которой маячит война и кровь. Подобно моему брату, я войны не хочу, но если меня вынудят, воевать буду решительно и беспощадно. Пример – наша война с Японией.

– Майкл, успокойся, – дядя примиряюще положил свою руку на плечо племянника, – я тоже не хочу войны с Россией, но что нам делать, если вы заключили союз с нашим главным врагом – Германской империей?

– А что было делать нам? – парировал император. – Ведь наш недавний союзник Франция с началом войны начал манкировать своими союзническими обязательствами. И вообще, вступать в союз с Францией – это все равно, что жениться на проститутке. В этом случае ты можешь быть уверен только в том, что тебе будут часто и с большим удовольствием изменять. Так что союз с Германией не может быть расторгнут, поскольку он полностью соответствует интересам Российской империи.

– Майкл, тогда о чем же мы будем с тобой договариваться? – спросил король Эдуард.

– Например, о том, что Россия никогда не полезет в Индию, – ответил император Михаил, – а также о разделе сфер влияния в Персидском заливе. И еще кое о чем. Открою вам одну тайну. Лет через десять в Европе должна начаться всеобщая война, несравнимая по размаху с наполеоновскими войнами. Это должно произойти, потому что раздел мира закончился, и настала эпоха передела колониальных владений. Мы могли бы заранее договориться – какие государства, за исключением России, Британии и Германии, должны исчезнуть с карты мира, а какие сильно уменьшиться в своих размерах. Мне, например, не нравятся граничащие с моей страной Австро-Венгрия и Оттоманская Порта, и вы, дядюшка, тоже должны подумать – каковы ваши интересы в этом деле. Если мы договоримся, то для нашей большой тройки не будет ничего невозможного, тем более что старине Вилли абсолютно безразлично – чьи колонии делить после победы, британские или французские. Ну не наигрался он еще в эти игрушки.

Британский король задумался.

– Знаешь, Майкл, – задумчиво произнес он через некоторое время, – это весьма неожиданное и интересное предложение. Думаю, что его стоит тщательно обдумать…

14 (1) июля 1904 года.

Баку. Тифлисский железнодорожный вокзал.

Штабс-капитан Бесоев Николай Арсентьевич

Дорога наша в Баку была неблизкой и довольно долгой, но с хорошими попутчиками время летит быстро. Мы и не заметили, как миновали Порт-Петровск, Дербент, и вот уже на горизонте замаячили огни столицы Русской Нефти.

Еще когда позади остался Дербент с его старинной крепостью, наши веселые разговоры как-то сами собой прекратились. Все стали думать и гадать – кто и как их встретит в Баку. Ротмистру и господину Густавссону было проще – они будут действовать, так сказать, легально, имея солидные полномочия от своего руководства. Возможны, конечно, сложности, но они вполне решаемы. В случае каких-либо неприятностей им достаточно будет телеграфировать в Санкт-Петербург, чтобы вызвать на головы строптивого бакинского начальства державные громы и молнии. Я в данном случае буду обеспечивать им силовую поддержку и одновременно быть кем-то вроде наблюдателя. Потом объективно и беспристрастно я доложу о проделанной нами работе Деду, если будет надо, то и самому императору Михаилу.

А вот нашему другу Сосо будет труднее всех. Местное начальство всячески станет вставлять ему палки в колеса, видя в нем не «персону, приближенную к императору», а всего-навсего смутьяна и беглого ссыльного, еще недавно числившегося в розыске. Бакинские большевики будут шарахаться от Кобы, как от чумного, считая, что он стал провокатором и прибыл в их город, чтобы окончательно развалить организацию, которая и без того испытывает серьезные проблемы.

И даже рекомендательное письмо от Ильича, предъявленное Кобой лидерам эсдеков, тут вряд ли поможет. Ведь большинство из них не знают почерк Ленина, да и еще неизвестно – каким образом человек, прибывший в Баку в литерном составе из Петербурга в компании с жандармским ротмистром, получил это письмо. Может быть, оно написано с помощью обмана или угроз?

Хуже всего будет, если недовольные его прибытием большевики, как было принято говорить в наши времена, «закажут» Сосо боевой организации эсеров. В нашей истории у здешних большевиков с «птенцами Азефа» были, можно сказать, дружеские отношения. И эсеры по просьбе большевистского руководства с большим удовольствием пристрелят или взорвут «провокатора, продавшегося кровавому царскому режиму».

Поэтому нам потребуется не спускать глаз с Кобы ради его же собственной безопасности. Но, с другой стороны, постоянно сопровождающий Сосо «воин из племени летучих мышей» будет для него помехой. Ведь здешние большевики – опытные конспираторы, и увидев рядом с Кобой незнакомого человека, они вряд ли пойдут с ним на контакт. К тому же мои орлы плохо ориентируются на местности. К работе в городе можно, условно, привлечь всего троих из них. Двое прожили в Баку какое-то время: один – год, второй – и того меньше. А третий, Рауф Джафаров, хотя и родился и прожил в Баку первые десять лет своей жизни, сразу сказал мне, что старый Баку – это совсем другой город, не похожий на Баку его детства. Ну что ж, значит, будем крутиться. Задача нам поставлена, и мы обязаны ее выполнить.

На вокзале нас встречали: самолично губернатор Баку Накашидзе, вице-губернатор Андреев и бакинский полицмейстер Деминский. При этом рядом с большим начальством не было видно «силовиков» из жандармского управления. Я так и не понял – они или не получили из МВД предписание от милейшего Вячеслава Константиновича Плеве, или… Но ведь губернатор-то пришел на вокзал! А все губернаторы в Российской империи подчиняются министру внутренних дел. Мы с ротмистром Познанским переглянулись и, не сговариваясь, удивленно пожали плечами. Похоже, что с коллегами Михаила Игнатьевича у нас начинают намечаться некие проблемы. Странно, очень странно…

Князь и действительный статский советник Михаил Александрович Накашидзе происходил из знатного гурийского рода. Ему было уже шестьдесят, и держался он с достоинством, показывая, что готов встретить посланцев из столицы с истинным кавказским гостеприимством, но вот чины гостей и их возраст его, так сказать, несколько смущают…

Я улыбнулся и посмотрел на ротмистра. Тот не спеша повернулся к сопровождавшему его жандармскому унтер-офицеру и принял из его рук кожаную папку с золотым тиснением. Достав оттуда предписание, лично подписанное императором, Познанский с полупоклоном передал его губернатору. Накашидзе прочитал наш грозный «мандат» и слегка изменился в лице.

– Господин ротмистр, – сказал он, – я получил письмо от Вячеслава Константиновича Плеве, где он потребовал оказывать вам всяческое содействие, но если об этом же пишет САМ ГОСУДАРЬ…

Тут губернатор зацокал языком и закатил глаза к небу, показывая, что с сего момента он наш покорный слуга.

– Не беспокойтесь, ваше превосходительство, – ротмистр Познанский был сама любезность, – мы уверены, что и без этих бумаг вы, как преданный и верный слуга нашего монарха, сделаете все, чтобы наша миссия была успешной. Тем более что она связана с обеспечением порядка во вверенном вам городе и губернии.

Накашидзе после этих слов насторожился. Похоже, что ему было известно о грядущих погромах и беспорядках на нефтепромыслах, но при этом он сознательно бездействовал. К тому же он странно вел себя во время армяно-азербайджанской резни. Но Михаил Александрович и не догадывался, что и нам известно многое, в том числе и то, что через год он будет убит боевиком-дашнаком именно за то, что якобы он был одним из организаторов этой самой резни.

– Ваше превосходительство, – сказал Михаил Игнатьевич, видя, что хозяева задумались, а гости начинают скучать, – я хочу представить вам тех, кто вместе со мной прибыл по указанию императора из Петербурга для оказания помощи в предотвращении беспорядков в городе и на нефтепромыслах. Это штабс-капитан Бесоев Николай Арсентьевич, господин Джугашвили Иосиф Виссарионович, а также представитель товарищества «БраНобель» господин Юхан Густавссон.

Накашидзе пожал мне руку, с уважением покосившись на белый крестик ордена Святого Георгия на моем кителе, с дружеской улыбкой похлопал по плечу Густавссона – похоже, что они уже были знакомы, и равнодушно протянул свою губернаторскую длань Кобе.

А вот полицмейстер Деминский, услышав фамилию «Джугашвили», встрепенулся и с интересом посмотрел на Сосо. Видимо, он уже кое-что слыхал о нем от своих коллег по охранному отделению. Но «главполицай» промолчал, здраво прикинув, что нечего лезть поперед батьки в пекло.

После того, как церемония представления была закончена, господин Густавссон попрощался с нами, договорившись, что мы встретимся с ним завтра. Вместе с приехавшим встречать его представителем фирмы Нобеля он отправился в контору товарищества «БраНобель».

А губернатор пригласил нас в свой дом, чтобы там немного отдохнуть, «скюшать шашлик» и выпить хорошего кахетинского вина. Но мы с ротмистром попросили на время отложить банкет и позаботиться о приехавших вместе с нами морских пехотинцах, а также помочь сгрузить с платформ боевую технику, сказав, что на это нам понадобится некоторое время.

Накашидзе засуетился. Он велел вице-губернатору заняться размещением морпехов, а сам решил присутствовать при разгрузке. Все же Михаил Александрович был довольно любопытным человеком. Мы не стали возражать, здраво решив, что было бы весьма неплохо, если губернатор лично увидит, что мы приехали в Баку не с пустыми руками, и сообщит о своих впечатлениях тем, кто готовит погромы. Пусть они хорошенько подумают и прикинут – что будет с ними, если им вдруг захочется вывести вооруженных погромщиков на улицы Баку.

Увидев бэтээры, Накашидзе пришел в восторг.

– Вай, какая машина! – воскликнул он. – А это у нее что, в башне – пулемет?

Я как можно доступней рассказал нашему гостеприимному хозяину о вооружении бронетранспортера и о его боевых возможностях.

Михаил Александрович призадумался.

– Неужели государь и вправду считает, что у нас в Баку неспокойно и может пролиться кровь? – спросил губернатор и с тревогой покосился на меня и на ротмистра. – Для чего тогда он прислал ваших солдат и эти грозные машины?

– Беспорядки сами по себе не происходят, ваше превосходительство, – ответил я. – И их организаторы понесут перед законом и государем такую же ответственность, как и те, кто в них участвует.

После этих слов Накашидзе несколько стушевался и перевел разговор на другую тему. А я подошел к Сосо и поинтересовался – с чего он хочет начать выполнение своей миссии.

– Думаю, что для начала мне необходимо посетить Баиловскую тюрьму, – немного подумав, сказал Коба. И, увидев удивление на моем лице, пояснил: – Чтобы товарищи мне поверили, надо сделать нечто, что вызовет у них уважение и доверие. Я хочу узнать – кто из знакомых мне эсдеков сейчас сидит в этой тюрьме. Потом, пользуясь полномочиями, полученными мною от императора Михаила, я добьюсь освобождения этого человека. Именно через него я и выйду на руководство бакинской большевистской организации.

– Хорошо, Сосо, – я повернулся к ротмистру, продолжавшему свою беседу с губернатором. – Михаил Игнатьевич, нам надо попасть в Баиловскую тюрьму.

– Как в тюрьму?! – Накашидзе от моих слов опешил. Но Познанский, видимо сообразив, зачем нам понадобилось посещение этой юдоли скорби, кивнул.

– Ну что ж, в тюрьму так в тюрьму… – сказал он. – На чем мы туда поедем, Николай Арсентьевич, в карете или?..

И ротмистр кивнул в сторону «Тигра», который уже успели сгрузить с платформы, и он был готов немедленно отправиться в путь.

– Пожалуй, на «Тигре» будет солидней, – сказал я, а про себя подумал: «И безопасней».

– Михаил Александрович, – обратился я к губернатору, – вы не покажете нам – как нам лучше добраться до Баиловской тюрьмы?

После моих слов Накашидзе лишь развел руками.

– Господа, а как же шашлыки и вино? Может быть, тюрьма подождет? Как говорится, утро вечера мудренее…

– Нет, ваше превосходительство, – сказал ротмистр, – давайте начнем с тюрьмы. А уже потом предадимся чревоугодию…

15 (2) июля 1904 года, полдень.

Северное море,

120 миль северо-западнее Вильгельмсхафена

(Германская империя).

Объединенная эскадра адмирала Ларионова

Гремели залпы торжественного салюта, на мачтах трепетали черно-белые военно-морские флаги Германской империи, вился в воздухе над флагманом личный штандарт императора Вильгельма. Первый броненосный отряд Хохзеефлотте: новейшие броненосцы – «Виттельсбах», «Зеттин», «Церинген», «Швабен», «Мекленбург» и «Брауншвейг», встречали объединенную эскадру адмирала Ларионова. В ответ на германских крейсерах, броненосцах русского императорского флота и кораблях эскадры адмирала Ларионова взлетели вверх флаги расцвечивания и прозвучал ответный императорский салют из двенадцати залпов. Кильватерные колонны сблизились и легли в дрейф на расстоянии примерно в милю друг от друга.

С борта флагманского броненосца «Виттельсбах» был спущен адмиральский катер с бензиновым мотором новейшей конструкции, на который по парадному трапу вместе с сопровождающими спустились император Вильгельм и адмирал фон Тирпиц. Мотор катера взвыл, выбросил облако вонючего сизого дыма, и маленький кораблик, обогнув броненосец, держа скорость около тринадцати узлов, побежал к флагману эскадры адмирала Ларионова, ракетному крейсеру «Москва», где с правого борта уже спускали парадный трап.

Тем временем на германских броненосцах свободные от вахты команды столпились на палубах и глазели на огромный, плоский, как плавучий остров, странный корабль с задранным носом. Это зрелище на какое-то время нарушило даже знаменитый германский орднунг, ибо херрен официрен были удивлены не меньше матросов. Их внимание было вполне вознаграждено по достоинству. Не успел германский адмиральский катер преодолеть и двух кабельтовых, как с борта «Адмирала Кузнецова», последовательно, один за другим, с ревом и грохотом стартовали один Су-33 и два МиГ-29.

Начались показательные воздушные маневры сверхзвуковых самолетов, от которых у всех зрителей, от императора Вильгельма до последнего матроса, рот открылся от удивления. Всего полгода назад 17 декабря 1903 года состоялись первые полеты братьев Райт, во время которых их самолет «Флаер-1» сумел подняться на три метра и пролететь по прямой шестьдесят метров, развив при этом скорость сорок три километра в час. Причем после последнего полета их «этажерка с мотором» была необратимо повреждена сильным порывом ветра и не подлежала восстановлению.

В настоящий момент братья Райт в поте лица строили свой второй аппарат «Флаер-2». До следующих их полетов, которые в нашей истории состоялись в ноябре-декабре 1904 года, оставалось еще несколько месяцев.

А тут зрителям продемонстрировали групповой пилотаж трех металлических птиц – стремительных, красивых и хищных. Ни у одного, даже самого закоренелого, пацифиста не оставалось никаких сомнений в том, что эти остроносые металлические машины, сотрясающие небо ревом своих двигателей, предназначены только для того, чтобы нести смерть врагу на земле, в небесах и на море. Но германские моряки, запрокидывающие сейчас головы, наблюдая за стремительными эволюциями странных аппаратов, не были пацифистами, и вполне разделяли убеждение в том, что если у тебя есть ружье, то оно непременно выстрелит.

На палубе «Москвы» императора Вильгельма ждал сюрприз. Помимо почетного караула, адмирала Ларионова с чинами его штаба, полковника Бережного и великой княгини Ольги, о которых ему было уже известно, его встречали сам император Михаил, а также стоящая рядом с Ольгой улыбающаяся британская принцесса Виктория.

«Какая странная компания, – подумал Вильгельм, едва отошедший от впечатлений, полученных после просмотра воздушного шоу, – русский император, британская принцесса и русские офицеры из будущего. Интересно, как из Петербурга на эскадру, незаметно ни для кого, попал император Михаил, и откуда тут взялась британская принцесса Виктория? Действительно, очень странная компания».

Впрочем, сама встреча прошла полностью в соответствии с протоколом. Гимн двух союзных держав, ковровая дорожка, прохождение перед строем почетного караула, рукопожатия с императором Михаилом и адмиралом Ларионовым под магниевые вспышки фотокамер. Правда, при этом принцесса Виктория смотрела на него так, что императору Вильгельму стало не по себе. Впрочем, что взять с женщины…

Едва только закончился церемониал торжественной встречи, как на «Москву» начали прибывать командиры крейсеров Восточноазиатской эскадры, а также русские капитаны 1-го ранга Щенснович и фон Эссен, отличившиеся в сражении при Формозе. Вот тут-то Вильгельм, следуя своей привычке, и закатил получасовую речь на тему русско-германского боевого братства перед лицом наглых островитян, вечно сующих свой нос туда, куда не следует. Потом он щедро оделил всех присутствующих германскими орденами, после чего официальная часть закончилась, и два императора удалились «под сень дерев» для приватного разговора.

Оказавшись с Вильгельмом наедине, император Михаил в первую очередь положил перед ним сложенный вчетверо лист бумаги, на котором четким готическим шрифтом лазерного принтера была изложена суть его приватных договоренностей с британским королем Эдуардом.

– Дорогой кузен Вилли, – сказал он с легкой усмешкой, – как союзник союзника, я ставлю тебя в известность о результатах моих тайных переговоров с британским королем Эдуардом. Только учти, что тайными они были не от тебя, а от большей части британского истеблишмента. Потому не советую тебе рассказывать кому-либо о том, что ты сегодня от меня узнаешь. В противном случае может сорваться очень большая и интересная игра.

– Отлично, Михель, – кивнул германский император, разворачивая документ, – нам уже известно о том, что при подходе к Ла-Маншу вашей эскадры Лондон был охвачен приступом ужаса, сравнимом только с ожиданием нашествия марсиан из романа британца Герберта Уэллса. И потом, когда эскадра без единого выстрела мирно проследовала дальше, британцев охватило прямо противоположное безумие, схожее разве что с венецианским карнавалом. Все пляшут и поют, славя своего доброго короля, который отвратил от них ужасную угрозу. Оказывается, это была твоя работа.

– Все это так, кузен, – ответил Михаил, – перепуганный дядюшка Берти срочно примчался на нашу эскадру, то ли сдаваться в плен, то ли просить о помощи против своих, потерявших чувство реальности политиканов. Вот мне и пришлось срочно прибыть на эскадру, чтобы лично решить с ним этот вопрос. Такие переговоры монарх не должен перепоручать своим подданным или союзникам. Кажется, мы нашли с ним взаимоприемлемое решение для всех нас троих. Но монархия в Британии конституционная, сдержки и противовесы работают исправно, так что еще непонятно, выгорит что-нибудь из этого дела или нет.

– Хм, Михель, – задумчиво произнес Вильгельм, – вот оно что. А что у тебя на эскадре делает его дочь Виктория? Неужели наш дорогой дядюшка Эдуард отбывал от тебя в такой спешке, что забыл на борту твоего крейсера свое родное чадо?

Михаил усмехнулся.

– По официальной версии, – сказал он, – принцесса Виктория неожиданно решила навестить в Петербурге свою тетушку и кузин. По неофициальной же версии, она заложница, обеспечивающая приличное поведение Британии вообще и дядюшки Берти в частности. На самом же деле я просто хочу выдать ее замуж за одного верного мне, хорошего и умного человека, довольно высокого положения, чтобы их дети потом служили моим потомкам. Впрочем, в Российской империи именно я решаю, у кого какое положение и кто чего достоин. И негоже, если женщина столь выдающихся умственных достоинств не оставит после себя потомства. Вообще-то все это придумала моя сестрица Ольга, я лишь обеспечиваю ей прикрытие. Посмотрим, что из этого получится.

В ответ на это заявление император Вильгельм только хмыкнул, покачал головой и наконец-то погрузился в чтение русско-британского меморандума.

– Да, Михель, – произнес он через некоторое время, дочитав все до конца и немного помолчав, оценивая прочитанное, – я все понял. Объектом будущей показательной порки должны стать несчастные лягушатники. И неужели тебе их совершенно не жалко?

– Кузен, – ответил русский император, – а почему я их должен жалеть? Несмотря на русско-французский союз, довольно опрометчиво заключенный моим отцом, эти любители канкана и плоских шуток мало того, что отказались поддержать Россию в тот момент, когда на нее напала Япония, но они еще и вели за нашей спиной закулисные переговоры с нашим главным врагом – Англией. Такое не прощают.

Кроме всего прочего, они привечают разных смутьянов, которые потом устраивают революции и мутят воду в других приличных странах. К тому же, кузен, думаю, что тебя обрадуют несколько бывших французских колоний, которые ты получишь после завершения этой войны. Ведь мы же союзники.

В любом случае, если передел мира неизбежен, то лучше не устраивать глобальной бойни, а ограничиться несколькими небольшими локальными войнами, в каждой из которых мы будем иметь над своими противниками подавляющее преимущество. Не секрет, что британские политические силы, против которых дядя Берти и просил у меня помощи, уже начали сколачивать нацеленный против нас новый военный союз, который должен состоять из Великобритании, Франции, Италии, Австро-Венгрии и Турции. Если мы хотим их опередить, то надо действовать быстро, решительно и прямо в логове врага.

– Да, да, Михель, – кивнул Вильгельм, – я думаю, что ты абсолютно прав. Давно уже пора окончательно решить изрядно затянувшийся конфликт между Германией и Францией и воссоздать великую империю Карла Великого, объединив под одной короной потомков франков, галлов и тевтонов. И чем меньше нам будет мешать эта дурацкая надутая Британия, тем лучше. Так мы и победим.

Когда германский император вместе с его кораблями отбыли в сторону Вильгельмсхафена, император Михаил коротко переговорил с адмиралом Ларионовым и с сестрой Ольгой, после чего вылетел обратно в Петербург на МиГ-29КУБ. Он и так отсутствовал на троне недопустимо долго, и лишь по счастью никто не заметил его отсутствия.

16 (3) июля 1904 года.

Баку. «Вилла Петролеа» —

резиденция братьев Нобелей.

Штабс-капитан Бесоев Николай Арсентьевич

После визита в Баиловскую тюрьму, где Сосо и ротмистр, обосновавшись в кабинете начальника этого казенного дома, принялись тщательно изучать списки арестантов, делая при сем какие-то выписки и пометки, мы отправились в жилище нашего гостеприимного хозяина на набережной Александра II.

Потчевали нас там по высшему разряду. Правда, налегая на шашлык по-карски, долму и кебаб, мы весьма аккуратно употребляли спиртное, к великому огорчению Михаила Александровича. Напрасно он произносил цветистые тосты и нахваливал домашние вина, привезенные из его родной Гурии. Нам надо было иметь трезвую голову и держать ухо востро. Хотя я надеялся на своих людей, которые расположились в комнате на первом этаже и уплетали блюда попроще, но тем не менее вкусные, однако, чем черт не шутит – в этом шумном восточном городе, похожем на бочку с порохом, могли случиться любые неприятности.

В самый разгар банкета в зале незаметно появился господин Юхан Густавссон. Он кивнул нам, показывая, что успел переговорить с нужными людьми, и запланированная встреча с нефтяными магнатами состоится. Представитель братьев Нобелей, не чинясь, присел за стол и начал с аппетитом поедать ароматный кебаб, запивая его красным вином.

– Встреча будет послезавтра, – шепнул он мне на ухо. – Мы решили, что она будет неофициальной и состоится подальше от здешнего начальства. У братьев Нобель в пригороде есть уютная резиденция. Там, в конторе товарищества на втором этаже, находится комната отдыха, в которой можно без лишних ушей обсудить все вопросы…

Следующий день был полон хлопот. Коба и Познанский снова уехали в тюрьму, чтобы вызволить из нее несколько эсдеков. Я же занялся документами, готовясь к предстоящей встрече с нефтяными магнатами. Проштудировав хорошенько документы, я стал набрасывать на листе бумаги основные тезисы нашей завтрашней беседы.

Главное, как я понял, следует сразу же обозначить перед нефтяными магнатами в качестве основного следующий тезис – царь настроен решительно и, если их деятельность будет признана антигосударственной, то, помимо уголовного преследования, все имущество виновных будет национализировано. Новый император не собирается изображать «мать Терезу», снисходительно посматривая на тех, кто финансирует террористов и лиц, агитирующих за свержение существующего строя.

В общем, на следующий день, во второй половине дня я на «Тигре» в сопровождении трех своих бойцов отправился на «Вилла Петролеа» – в небольшой поселок, расположенный на восточной границе Черного города у селения Кишлы.

Не в столь давние времена восточные пригороды Баку были промышленным районом, весьма неблагоприятным для проживания. Здесь в основном селились рабочие, занятые добычей и переработкой нефти. Состоятельные же люди предпочитали жить в центре Баку, где было почище и безопасней. Для того чтобы привлечь в этот район технический персонал, приехавший в Баку для работы на нефтепромыслах товарищества «БраНобель» из Европы, здесь был построен комфортабельный жилой поселок, в котором создали самые благоприятные условия для проживания. На территории поселка в 1884 году были возведены дома для служащих, школы, театр, больницы и фамильная резиденция братьев Нобель в Баку. Служащие товарищества Нобелей жили в одно- и двухэтажных деревянных коттеджах с каменным фундаментом.

Нижние этажи самого большого здания отвели под контору, а на верхних разместились клуб, комнаты отдыха, библиотека. Из Петербурга выписали скульптуры для сада, произведения живописи, книги для библиотеки. Комнаты украсили дорогими коврами, изготовленными азербайджанскими и персидскими мастерами.

Вот в этом райском месте и произошла моя встреча с бакинскими нефтяными магнатами. Кое-кого из них я узнал по фотографиям, хранившимися в досье, подготовленном для меня Дедом.

Господин Густавссон, выполняя роль радушного хозяина, представил мне присутствующих. Здесь были представители семейства Гукасовых, Манташевых, Зубаловых и Кокоревых. От Ротшильдов присутствовал господин с невыразительной восточной внешностью и ухватками профессионального разведчика. На него я обратил особое внимание.

Представляя меня, Густавссон многозначительно сказал присутствующим, что я прибыл из Петербурга в качестве личного представителя нового императора Михаила II. После этих слов все слегка напряглись.

А потом началось то, ради чего, собственно, все здесь и собрались. Я обратился к господам магнатам, смотревшим на меня кто с кривой улыбкой, кто настороженно, кто с нескрываемым любопытством.

– Господа, я хочу сообщить вам пренеприятнейшее известие, – начал я в стиле гоголевского городничего, – в городе Баку в самое ближайшее время могут начаться массовые беспорядки и погромы. …Информация точная, – добавил я, заметив, как присутствующие зашевелились, после моих слов. – И у нас есть информация о том, что некоторые богатые люди вашего города дают деньги тем, кто готовит эти погромы.

– Господин Бесоев, – подал голос Александр Манташев, самый богатый нефтепромышленник Баку, – не хотите ли вы сказать, что кто-то из здесь присутствующих финансирует погромщиков?

– Господин Манташев, – я ответил вопросом на вопрос, – вы, наверное, хорошо знаете – что такое коммерческая тайна?

Нефтяной магнат кивнул, и я продолжил:

– Так вот, в ведомстве, которое я имею честь здесь представлять, тоже есть свои тайны. Поэтому позвольте мне не отвечать на ваш вопрос. Скажу только, что сведения, которыми я располагаю, тщательно проверены и не вызывают ни малейших сомнений.

Манташев что-то пробормотал себе под нос, но предпочел дальнейшую дискуссию со мной не продолжать. Вместо него ко мне обратился Павел Гукасов, председатель Совета съездов представителей бакинских нефтепромышленников.

– Господин Бесоев, – сказал он, – поймите нас правильно. Мы верные слуги нашего императора Михаила Александровича. Мы прекрасно понимаем, что беспорядки, которые начнутся в городе, в любой момент могут перекинуться на нефтепромыслы. Скажите, какой резон нам, нефтепромышленникам, финансировать тех, кто уничтожит то, что является нашей собственностью?

– Согласен с вами, Павел Осипович, – кивнул я, – если будут уничтожены нефтяные вышки, а также хранилища нефти и изготовленных из нее продуктов, то вы все понесете очень большие убытки. Но, с другой стороны, кто-то от этого может и выиграть. Ведь дефицит нефти позволит поднять на нее цены. Это закон рынка, и вы не будете его отрицать.

Гукасов развел руками, показывая, что ему нечем возразить мне.

– Я не буду грозить всем присутствующим здесь страшными карами. Скажу лишь, что если погромы, о которых я вам сейчас сказал, все же произойдут, то порядок в городе будет наведен быстро, жестко, и всех виновных привлекут к суду. По указу императора Михаила Второго в городе и его окрестностях будет введено военное положение, и погромщикам придется иметь дело не только с полицией и жандармами, но и с воинскими частями, которым для подавления массовых беспорядков будет разрешено применять все имеющиеся у них средства. Вы понимаете, о чем я говорю?

В зале наступила гробовая тишина. Кажется, присутствующие поняли, наконец, что в империи появился ЦАРЬ, который умеет не только сидеть на троне, но и готов в случае нужды действовать решительно и жестко, если не жестоко.

– Кроме того, – продолжил я, – всех участников погромов будут судить, причем не обычным судом, а военно-полевым. А сие означает, что тех, кто будет признан виновными, ожидает смертная казнь через повешение.

– Но это же так жестоко! – подал голос представитель Ротшильдов. – Действия вашего императора осудит весь цивилизованный мир!

– А какое нам дело до этого так называемого цивилизованного мира, – резко ответил я, – ведь мы наводим порядок в нашей стране? Поверьте, нас меньше всего интересует то, что о нас будут писать продажные европейские и американские газеты. Единственный наш союзник Германия поддержит наши действия, а что думают в Париже, Лондоне и Нью-Йорке, нам безразлично.

Совсем недавно Британская империя впала в состояние неуправляемой паники из-за того, что мимо ее берегов прошла эскадра адмирала Ларионова. Вы все хорошо помните, что сила права состоит в праве силы, а эта сила сейчас на нашей стороне. Передайте это своим работодателям.

Услышав это, представитель Ротшильдов сдулся, как шарик, из которого выпустили воздух, а остальные промышленники притихли, словно мыши, почуявшие присутствие кота.

– Да, кстати, – заметил я, – хочу добавить вот еще что. Если следствием будет установлено, что погромщикам помогал оружием, деньгами, советами кто-нибудь из состоятельных людей, то таковые будут осуждены вместе с погромщиками, и если им очень повезет, то наказание ограничится каторгой в отдаленных местах Российской империи. Ну, а если не повезет… – тут я сделал паузу, чтобы присутствующие поняли, какая именно судьба ждет спонсоров массовых беспорядков.

– Кроме того, – сказал я, и произнесенные мною слова прозвучали, как раскаты грома, в мертвой тишине зала, – все движимое и недвижимое имущество осужденных будет конфисковано и перейдет в собственность государства. Так что информацию к размышлению вы получили. Остается только тщательно обдумать все сказанное здесь и сделать надлежащие для себя выводы. А пока, господа, честь имею!

Я кивнул притихшим нефтяным магнатам и направился к выходу из залы…

17 (4) июля 1904 года, полдень.

Пролив Эресунн, на траверзе Копенгагена.

Объединенная эскадра адмирала Ларионова

Дошли… Отсюда, от Датских проливов, до Петербурга, считай, что уже подать рукой. Всего за два с половиной месяца без поломок и особых происшествий эскадра адмирала Ларионова обогнула полмира и с Тихого океана прибыла на Балтику. Расцвечены праздничными флагами встречающие ее корабли Балтийского флота. Приветствуя прибывших, бухнула двумя холостыми выстрелами носовая башня флагманского броненосца «Император Александр III». За ним принялись салютовать и остальные корабли базирующейся в Дании русской эскадры. В ответ хлопнули салютные орудия на «Москве», «Адмирале Ушакове», «Североморске», «Сметливом», «Ярославе Мудром», «Ретвизане» и «Цесаревиче». На стеньге «Александра III» взвились сигнальные флаги, означающие: «Командующий Балтийским флотом приветствует прославленного адмирала Ларионова». Некоторое время спустя последовала ответная любезность – над «Москвой» взвился сигнал: «Командующий особой эскадрой приветствует прославленного адмирала Макарова».

Праздничное настроение царило и в самом Копенгагене. Возбужденный и радостный народ толпами валил на набережную, чтобы посмотреть на диковинные корабли, о которых так много писали в газетах. Оркестры исполняли русские и датские гимны, марши и вальсы. Вся водная гладь, за исключением основного фарватера, по которому двигалась эскадра, была заполнена празднично расцвеченными судами, яхтами, суденышками и просто рыбачьими лодками, с которых любопытные глазели на корабли эскадры. Особенно всех поразил громадный, словно стадион, авианосец «Адмирал Кузнецов». Как это все отличается от того настроения, которое царило в Британии при приближении эскадры адмирала Ларионова! Датчане радовались при виде своих защитников. Теперь им нечего было бояться нового нападения злых британцев, которые уже дважды сжигали Копенгаген. После трехдневной стоянки в столице Дании корабли под Андреевскими флагами отправятся в Кронштадт.

Первыми на борт «Москвы» под звуки марша поднялись русский посланник в Дании Александр Петрович Извольский и командующий Балтийским флотом вице-адмирал Степан Осипович Макаров. Репутация господина Извольского была весьма и весьма сомнительной. Франкофил и англофил, масон и человек с сомнительными связями, он был горячим сторонником создания Антанты, чья мощь была бы направлена против Германии. К тому же он был замечен в связях с врагами означенного союза.

В нашем прошлом, в 1906 году, он получил портфель министра иностранных дел Российской империи, и вместе со своим помощником Николаем Чарыковым в 1909 году стал участником так называемого «скандала Бухлау», закончившегося очередным Боснийским кризисом, получившим название «дипломатической Цусимы».

Он доверился австрийцам, обещавшим России помочь добиться права свободного прохода русских кораблей через Черноморские проливы, в обмен на признание аннексии Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины. При этом переговоры велись настолько тайно, что сам факт их ведения не был известен даже императору Николаю II. Итог был закономерен – Австрия, получив обещанное, тут же забыла о том, что она обещала Извольскому. Россию в очередной раз макнули в дерьмо, оставив ее в одиночестве перед Тройственным союзом, в то время как союзники по Антанте предпочли отойти в сторону и сделать вид, что ничего не случилось.

После «дипломатической Цусимы» Извольский был лишен министерского поста и получил назначение послом в Париж, где немало сделал для консолидации Антанты и подготовки будущей мировой войны. Потом была революция. Оказавшись не у дел, Извольский обосновался во Франции, стал горячим сторонником интервенции войск Антанты в Советскую Россию.

Император Михаил, узнав обо всем этом, пришел к выводу, что человеку с такими «талантами» не место на дипломатической службе, и теперь дожидался лишь подходящего повода, чтобы выставить этого господина за дверь. Как говорится, вот и все об этом человеке.

Степан Осипович Макаров был человеком совсем иного склада. Он не любил подковерные политические игры и свою задачу видел во всемерном усилении военно-морской мощи России. Поэтому адмирал Ларионов, довольно сухо поздоровавшись с находящимся в состоянии глубокого недоумения и депрессии Извольским, с Макаровым, напротив, разговаривал с искренней теплотой и интересом. Ведь адмирал Макаров был не только известным флотоводцем, но еще и исследователем Арктики, а также судостроителем, автором проектов первых ледоколов. Были у Степана Осиповича, конечно, и свои заскоки, вроде проекта безбронных боевых кораблей или облегченных бронебойных снарядов. Но речь сейчас шла совсем не о том. Все же адмирал Макаров был ЛИЧНОСТЬЮ, с которой стоило считаться и которую требовалось уважать.

Чуть в стороне от адмирала Ларионова и его свиты, под белыми летними зонтиками стояли две принцессы: русская – Ольга, и британская – Виктория. Ольга легкими карандашными штрихами делала наброски красочного зрелища встречи кораблей эскадры в свой альбом, а Виктория фотографировала все происходящее подаренным ей еще в первый день появления на борту «Москвы» фотоаппаратом-мыльницей. За те четыре дня, что прошли с того момента, когда она появилась на эскадре, принцесса Виктория уже освоилась с обстановкой, перестала вздрагивать от громких звуков, хотя до сих пор повсюду появлялась лишь в обществе своей русской кузины.

За это время темные круги под глазами у британской принцессы исчезли, а лицо от солнца и морского воздуха посвежело и приобрело здоровый румянец, хотя по сравнению со своей цветущей русской кузиной она все еще выглядела довольно блекло.

Обедали, завтракали и ужинали девушки в адмиральском салоне в компании адмирала, полковника Бережного и начальника его штаба капитана 1-го ранга Иванцова. Все это время принцесса присматривалась к своему новому знакомому. После визита на русскую эскадру императора Вильгельма II между ними состоялся откровенный разговор.

За ужином, немного расслабившись после пары рюмок легкого красного вина, Виктория неожиданно высказала вслух адмиралу Ларионову свои мысли о врожденной враждебности технократов – варваров-германцев – всему цивилизованному миру.

– Уважаемая Виктория, – ответил ей адмирал, – все дело в том, что у каждого народа есть свои особенности. Нечто подобное сказанному вами можно повторить и о русских, об англичанах и даже о французах. Но все мы обречены судьбой жить на одной планете и, более того, на территории маленькой Европы, вследствие чего все мы должны искать то, что нас объединяет, а не разъединяет. Ибо альтернативой мирному сосуществованию может стать только всемирная бойня, по сравнению с которой все наполеоновские войны могут показаться обычной кулачной потасовкой ораторов в Гайд-парке.

Вы должны понять – человечество ценно именно своим многообразием, и стоит ли оплачивать миллионами людских жизней бесплодные амбиции политиков, ибо достижение мирового господства просто невозможно. Любая нация, которая попробует достичь доминирующего положения в мире, неважно – силой ли оружия, интригами или деньгами, в конечном итоге будет обречена на поражение. Ибо в ходе этой попытки нация растратит все свои человеческие и материальные ресурсы.

Мы, русские, к примеру, не хотим истреблять ни англичан, ни немцев, ни даже турок. Мы всего лишь хотим, чтобы нас оставили в покое и не мешали бы России развиваться в естественном для нее направлении. Если же на нас нападут, то мы вынужденно будем защищаться и расширять свои границы за счет территорий агрессора. Для России это естественный процесс, который и позволил нашему государству вырасти до исполинских размеров из маленького Московского княжества.

– Я понимаю ход ваших мыслей, мистер Ларионов, – кивнула головой Виктория и задала встречный вопрос: – А как вы думаете, если не годятся оружие, интриги или деньги, то что именно может привести к созданию всемирного человеческого общежития, о котором грезят некоторые мыслители и философы?

– Хороший вопрос, Виктория, – одобрительно сказал адмирал Ларионов, аккуратно промокнув губы салфеткой, – но на него ответил еще Иисус Христос. Только любовь может править миром, и ни что иное, ибо она объединяет людей, а все остальное только разъединяет. Война, политика, власть и деньги – для нас все это есть лишь средство для противодействия тем, кто любви предпочитает ненависть. Только та любовь, которая может себя защитить, чего-нибудь стоит в этом мире.

Виктория молча кивнула в ответ и задумалась, ибо эта мысль оказалась созвучна ее собственным мыслям. Быть может, что с этим человеком у нее и есть что-то общее, в отличие от тех мужчин, которые окружали ее в Лондоне.

Вот и сейчас, фотографируя адмирала Ларионова и всматриваясь в его лицо, она со странным, доселе незнакомым ей трепетом, ловила себя на мысли о том, что этот блестящий адмирал, герой и флотоводец, тонкий политик, умный и интересный собеседник и, как она считает, довольно симпатичный мужчина, когда-нибудь может стать ее мужем.

20 (7) июля 1904 года.

Баку. Старый город.

Штабс-капитан Бесоев Николай Арсентьевич

После моей задушевной беседы с нефтепромышленниками на «Вилле Петролиа», в Баку началась активная «движуха». Похоже, что кое-кто из нефтяных магнатов осознал – чем ему лично грозит участие в массовых беспорядках, и принял надлежащие меры. В городе резко уменьшилось количество агитаторов, требовавших «разобраться с буржуями-кровопийцами, душащими голодом трудовой народ». Полиция и жандармы перестали изображать сторонних наблюдателей и занялись наконец своими прямыми обязанностями – «тащить и не пущать».

Но радоваться было еще рано. Похоже, что представитель Ротшильдов, физиономия которого мне сразу не понравилась, начал активно мутить воду.

В первую очередь меня насторожило то, что посланцы этого господина были замечены рядом с братьями Шендриковыми. А вот это уже было опасно. Из информации, которая имелась в досье о бакинских погромах, я понял, что организаторами этих погромов считались именно эти «братья-разбойники». И еще – рядом с представителем Ротшильдов появились лидеры местных дашнаков. А этим ребятам палец в рот не клади – они обожали отправлять на тот свет своих оппонентов, ибо таков у них был метод ведения политических дискуссий.

Поговорив начистоту с ротмистром Познанским, я понял, что тот тоже был обеспокоен. Дело в том, что Михаил Игнатьевич и Сосо уже пытались выйти на контакт с местными большевиками, но у них это почему-то получалось плохо, то есть можно сказать, не получалось совсем. Те же зловредные Шендриковы распустили по всему Баку слухи о том, что Коба, дескать, продался жандармам и приехал в здешние края из Петербурга исключительно для того, чтобы изничтожить под корень всех эсдеков. К тому же кто-то из местной охранки активно сливал боевикам информацию о передвижениях и контактах Кобы и Познанского. Мы пока не дознались – кто же этот неуловимый стукач, но то, что он был очень информирован – в этом не было никаких сомнений.

– Знаешь, Николай, – мы с ротмистром давно уже тет-а-тет были на «ты», – нас всегда опережают на один ход. Мы договариваемся о встрече с членом Бакинского комитета РСДРП, а он на встречу не приходит и исчезает неизвестно куда. Одного из моих агентов находят в Старом городе с перерезанным горлом. От Кобы же сейчас шарахаются, как от зачумленного.

И еще – по нашим данным из Турции в Батум по морю было доставлено оружие и взрывчатка. Часть этого груза оказалась в Баку. Боюсь, что в самом скором времени в городе будет жарко. А губернатор Накашидзе никак не может понять всю серьезность происходящего и продолжает нести какую-то ахинею о том, что, дескать, «в Баку все тихо и спокойно».

Николай, надо срочно поговорить с Сосо. Я полагаю, что его жизнь в опасности. А губернатору следует заявить, что если он и дальше будет вести себя как слепо-глухо-немой идиот, то, пользуясь своими правами, я доложу обо всем происходящем императору. И тогда на следующий же день после получения моего донесения господин Накашидзе тут же станет экс-губернатором…

Я впервые видел Михаила Игнатьевича таким взволнованным. Прежде он никогда не давал волю чувствам. И это тоже меня весьма встревожило. Я попросил одного из своих бойцов найти Сосо и пригласить его к нам…

Коба пришел к нам в хорошем настроении. Он сообщил, что дело, наконец, сдвинулось с места, и ему удалось договориться о встрече с одним из самых авторитетных из бакинских большевиков – Александром Митрофановичем Стопани. Это был старейший деятель российской социал-демократии, пользовавшийся среди нее большим уважением.

– Сосо, – спросил я, – а где вы с ним договорились встретиться? Дело в том, что у нас с Михаилом Игнатьевичем появились серьезные опасения насчет вашей безопасности. Похоже, что кое-кто очень сильно желает от вас избавиться. И эти кое-кто находятся не в Баку, и даже не в России…

– Николай Арсентьевич прав, – вступил в разговор Познанский, – я тоже хотел бы вас предупредить и попросить быть более осторожным и бдительным. Вы уверены, что ваша завтрашняя встреча не ловушка?

Услышав это все от нас, Сосо нахмурился. Он подумал немного, а потом, махнув рукой, сказал:

– Нет, я должен обязательно пойти на встречу с товарищем Стопани. Иначе меня просто не поймут. А насчет опасности покушения… Ну что ж, все может случиться. Надеюсь все же, что ваши опасения, Николай Арсентьевич и Михаил Игнатьевич, окажутся безосновательными.

– Хорошо, а где вы договорились встретиться? – поинтересовался ротмистр. Увидев подозрительный взгляд Сосо, Познанский замахал руками, показывая, что это интересует его лишь в плане обеспечения личной безопасности товарища Кобы. И никаких других мыслей у него на этот счет нет.

– Мы должны встретиться с товарищем Стопани в Старом городе, – наконец произнес Сосо, – в доме недалеко от ворот Мурада. Вы знаете это место?

Я кивнул. Будучи как-то по служебной надобности в Баку, мне довелось познакомиться с живописным комплексом дворца Ширваншахов, в который входили и ворота Мурада, правда, называвшиеся сейчас просто Восточными воротами.

– В общем, так, Сосо, – сказал я, – если вы считаете, что на встречу со Стопани вам надо идти, то идите. Но с обеспечением мер безопасности. Это значит, что у вас должно быть оружие, на вас надет бронник и в комплекте ко всему этому – мини-радиостанция. Мы должны знать – что с вами происходит и не требуется ли вам помощь.

Коба лишь развел руками, соглашаясь, и показывая, что, дескать, он не собирается с нами спорить и сделает все, как мы скажем.

На следующий день Сосо, полностью экипированный и проинструктированный, отправился в Старый город. Следом за ним на почтительном расстоянии шли мы с ротмистром. Я переоделся в костюм горского князя, который уже мне приходилось носить во время нашего вояжа в Швейцарию. Михаил Игнатьевич вырядился в вицмундир, надел на нос пенсне, а на голову фуражку. Он изображал заезжего чиновника, приехавшего по каким-то служебным делам в Баку и, теперь, выбрав время, отправился полюбоваться на азиатскую экзотику.

Сзади нас на некотором расстоянии двигались два моих бойца. Рауф Джафаров изображал сельского жителя, отправившегося в город, чтобы купить на местном базаре что-то нужное ему в хозяйстве. Он вел за собой серенького ишака, нагруженного какими-то тюками. В этих тюках находились две «Ксюхи» и два гранатомета «Муха». На случай столкновения с боевиками всего этого должно было хватить. Ну, а если станет совсем жарко, то на помощь моим орлам должна прибыть вызванная по рации группа поддержки на бэтээре.

Вторым бойцом был Андроник Гаспарян, который нарядился местным жителем, судя по одежде, мастеровым, который отправился в Старый город по каким-то своим личным делам. В корзинке, которую он держал в руках, лежал пистолет-пулемет ПП-91 «Кедр» и пяток гранат.

Добравшись до нужного ему дома, Сосо огляделся по сторонам и постучал в дверь. Похоже, что его уже там ждали. Дверь открылась, и он вошел. Я стал внимательно слушать его разговор со Стопани. Беседа оказалась довольно долгой и трудной. Александр Митрофанович недоверчиво слушал все доводы Сосо и поначалу держался с гостем из Петербурга весьма осторожно. Лишь письмо Ленина, которое Ильич написал, что называется, «на предъявителя», всем членам Бакинского бюро РСДРП, похоже, развеяло часть сомнений старого большевика.

– Значит, товарищ Коба, – сказал Стопани, – вы полагаете, что всеобщая забастовка, которую мы готовим совместно с шендриковцами и армянскими социал-демократами – «гначкистами», должна стать прикрытием для разгрома бакинских нефтепромыслов? Если это так, то тогда мне многое становится понятным…

Что именно понятно, Стопани так Сосо и не сказал. Он расстался со своим гостем почти дружески, обещав связаться с ним в самое ближайшее время.

Дверь дома открылась, Сосо вышел на улицу. И тут все началось…

Мы с ротмистром увидели, как вывернувший из-за угла экипаж, запряженный парой лошадей, неожиданно остановилась рядом с Кобой. Трое молодых парней в белых рубахах в синий горошек и в широченных шароварах, наподобие украинских, выскочили из экипажа и решительно направились к Сосо.

– Сейчас ты поедешь с нами, – сказал ему один из них, видимо старший. – И смотри, не дергайся, а то умрешь.

Я увидел в его руке браунинг. Вооружены были и спутники этого «кинто» – так я мысленно назвал нападавших из-за их сходства с тифлисскими гопниками, которые обожали подобную униформу.

– Миша, работаем, – передал я по рации ротмистру. – И постарайся стрелять только наверняка – можно ненароком зацепить Кобу. Андро и Рауф будут нас подстраховывать с тыла. Не исключено, что у этих молодцов есть помощники.

– Понял, Коля, – ответил Познанский, – начинаем по твоей команде.

Ускорив шаг, я подошел к Кобе, который прижался спиной к стене дома и, с трудом сдерживая ярость, смотрел на напавших на него молодцов.

– А, генецвале, гамарджоба! – воскликнул я, раскинув руки, словно собираясь обнять Сосо. – Сколько лет, сколько зим! Я так рад тебя видеть…

Кинто растерялись на мгновение, и это их погубило. Резким ударом по руке я выбил браунинг из руки старшего. Двое других дернулись, но я пробил согнутыми пальцами в кадык одного из них, а ударом ногой в живот второму надолго вырубил и его. Но, как оказалось, наши приключения только начинались.

Кучер экипажа, на котором приехали похитители, выхватил из стоящей рядом с ним на козлах корзины бомбу-«македонку» и швырнул ее нам под ноги. Он попытался достать из корзины и револьвер, но подбежавший к экипажу ротмистр завалил его одним метким выстрелом.

Словно в замедленной съемке я увидел, как круглая штуковина, из которой торчал дымящийся фитиль, звякая, откатилась прямо к остолбеневшему от неожиданности Сосо. Я бросился на него, сбил с ног, оттолкнул как можно дальше от бомбы и накрыл собой.

Через мгновение «македонка» рванула в нескольких метрах от нас. Я почувствовал удар по ребрам, один из осколков зацепил мою ногу, а еще один чиркнул по голове. Что-то теплое тонкой струйкой полилось мне за шиворот.

– Шени деда… – прохрипел лежавший подо мной Сосо. – Нико, ты жив?

– Я жив, Сосо, – ответил я, скрипя зубами, – а как ты, цел?

– Вроде цел, – неуверенно произнес Коба, – вот только голова сильно гудит, и правой ногой никак не могу пошевелить…

Откуда-то сбоку от нас загремели выстрелы. Я приподнял голову и увидел, как человек шесть – по одежде обычные мастеровые или приказчики из лавки, – стреляя на ходу из пистолетов, бежали по направлению к нам. По каменным стенам дома защелкали и завизжали пули. Одна из них попала в бронник. Ощущение было – словно лошадь лягнула копытом. Я охнул и на какое-то время выпал из реальности.

Очнувшись, я увидел склонившееся надо мной лицо Рауфа Джафарова. Рядом на четвереньках стоял Сосо, пытаясь принять вертикальное положение. Но у него это получалось плохо, потому что на его правой ноге, чуть повыше колена, расплывалось кровавое пятно. Несмотря на свое весьма незавидное положение, я не мог удержаться от смеха – Коба сейчас напоминал подгулявшего мужичка, безуспешно пытающегося на карачках добраться до дому.

– Командир, – сказал Рауф, держа в руках индпакет и рассматривающий мои ранения, – ты смеешься, и это значит, что с тобой все в порядке…

– Подожди, – я схватил его за руку, – а что с этими, которые на нас напали?

– Постреляли мы их, – просто, без всяких эмоций ответил Рауф. – Уж очень отчаянные попались. Один, когда у него в барабане револьвера кончились патроны, схватил кинжал и бросился на ротмистра. Тот его, естественно, пристрелил.

– Да, кстати, а как там наш жандарм поживает? – спросил я у Рауфа.

– Все нормально с ним, – ответил Коба, сумевший, наконец, подняться на ноги и обозревавший окрестности, – вон он, вместе с Андро «урожай собирает».

Я, кряхтя и опираясь руками о стенку, встал и посмотрел на поле боя. На земле на разном расстоянии от экипажа валялись трупы нападавших, числом не менее полудюжины. Гаспарян и ротмистр деловито переворачивали их, обшаривали карманы и складывали все найденное в большую плетеную корзину.

– Жаль, – сказал я, – очень жаль, что вы их всех постреляли. Надо было хотя бы одного оставить в живых. А то теперь и не узнаешь – что это были за люди и кто их сюда послал.

– Ну, командир, – почесал переносицу Рауф, – судя по тому, что они кричали и как ругались – это, скорее всего, армяне. Похоже, дашнакская боевка. А насчет того, что никто не остался в живых, то это не совсем так. Из тех троих, которые были рядом с вами, один вроде еще живой. Двоих насмерть посекло осколками, а вот третьего покоцало лишь чуток, да еще и сильно контузило. Но жить он будет. Мы его отвезем к себе, подлечим немного, и тогда можно будет его и допросить по всей форме.

Я облегченно вздохнул. Неожиданно в глазах у меня потемнело, мир вокруг закрутился, словно в калейдоскопе. И я окончательно вырубился…

23 (10) июля 1904 года, полдень.

Финский залив, Кронштадт.

Объединенная эскадра адмирала Ларионова

Расцвеченная флагами, при всем параде, русская объединенная эскадра, совершившая переход с Дальнего Востока, медленно, на восьмиузловой скорости, втягивалась на кронштадтский рейд. Ракетный крейсер «Москва», отличившиеся в битве у Формозы эскадренные броненосцы «Ретвизан» и «Цесаревич», эсминец «Адмирал Ушаков», БПК «Североморск», сторожевые корабли «Сметливый» и «Ярослав Мудрый», дизель-электрическая подводная лодка «Алроса» в надводном положении, БДК: «Калининград», «Александр Шабалин», «Новочеркасск» и «Саратов», учебные корабли «Смольный» и «Перекоп», плавучий госпиталь «Енисей», транспорт «Колхида», танкеры: «Иван Бубнов», «Лена» и «Дубна».

Самым последним, в сопровождении буксиров, по главному фарватеру осторожно двигался авианесущий крейсер «Адмирал Кузнецов». Дело в том, что глубины на главном фарватере Кронштадта, в преддверии прибытия эскадры дополнительно углубленном земснарядами, превышали его осадку не более чем на метр-полтора. Первоначально планировалось базирование «Кузнецова» в Ревеле или Гельсингфорсе. Но потом, после долгих раздумий, император Михаил II пришел к выводу о нежелательности дислокации этой, без преувеличения самой мощной боевой единицы русского флота на территории с преимущественно нерусским населением и приказал сделать все для того, чтобы авианесущий крейсер смог бы прийти в Кронштадт и встать там на якорную стоянку.

Такой исполинский корабль – не только приманка для туристов, которые вскорости должны были начать толпами слетаться в Петербург, чтобы своими глазами взглянуть на диковинные корабли, но и гарантия безопасности столицы Российской империи. Кроме того, кроме туристов, должны были активизироваться и шпионы. В этом случае было бы лучше, чтобы все корабли Особой эскадры базировались бы как можно ближе к Новой Голландии.

На набережной Кронштадта сияли начищенной медью трубы духовых оркестров, летели над водой торжественные звуки военных маршей, главная база Балтийского флота, главного флота Империи встречала героические корабли. Как и в Копенгагене, вся акватория за пределами главного фарватера была усеяна празднично украшенными прогулочными пароходиками, яхтами и просто рыбачьими лодками, с которых нарядная публика, радостно махая руками, приветствовала прибывших в столицу русских моряков. Почтенные мамаши заботливо хлопотали вокруг своих жеманных дочек на выданье, ибо – о счастливый случай! – в Петербург прибыла эскадра, в которой даже матрос равен как минимум прапорщику по адмиралтейству. И самое главное – все члены команд эскадры, от адмирала до матроса, считаются завидными женихами, поскольку все они холосты и находятся на хорошем счету у государя-императора.

Вот боевые корабли эскадры останавливаются на предписанных местах и, встав на якоря, спускают со шлюпбалок на воду моторные катера. Всё, далекий поход завершен, задачи выполнены, силы российского государства консолидированы на ключевом европейском направлении, и в его развитии наступает новый этап. Теперь, после короткого чествования героев, начнется практическая ежедневная работа по реформированию армии и флота и их подготовке к грядущей мировой войне, которой уже точно не избежать. И она, эта война, должна будет начаться в нужный для России момент и на ее условиях, а не так, как это случилось в нашей прошлой реальности.

Десантные корабли, танкеры, транспорт «Колхида» и «Енисей» тем временем двигались дальше к устью Невы. Плавгоспиталь встанет на якорь напротив дворца великого князя Владимира Александровича, который решено отдать под госпиталь МЧС, а десантные корабли, «Колхида» и танкеры ошвартуются в Петербургском морском порту для производства погрузочно-разгрузочных работ. Там их уже ждет Густав Васильевич Тринклер, изнывавший от нетерпения увидеть своими глазами и пощупать руками оригиналы дизельных двигателей из будущего, которые он раньше видел только на чертежах.

А вот и сам император Михаил II стоит на набережной рядом с супругой в окружении малой свиты. У императрицы Марии Владимировны лицо имеет какое-то смешанное торжественно-задумчивое выражение. Ведь эти корабли, именовавшиеся в Японии «кораблями-демонами», воевали против Страны восходящего солнца, а потом, в битве при Формозе, выступили в защиту ее соотечественников против всемогущей Британской империи. Сейчас же она – не только дочь микадо, но еще и российская императрица, приветствующая героев. Будучи уже непраздной, пусть это пока и незаметно внешне, она понимает, что когда-нибудь эта сила будет служить ее сыну и его потомкам.

С катеров на берег сходят адмирал Ларионов, чины его штаба, полковник Бережной, принцессы Ольга и Виктория, командиры кораблей особой эскадры, а также герои Формозы каперанги фон Эссен и Щенснович. Оркестр на набережной исполняет российский гимн. Торжественные звуки плывут над водами Финского залива. Адмирал Ларионов по всей форме отдает рапорт Верховному главнокомандующему. Отныне эта должность раз и навсегда закреплена за царствующим монархом. Император делает шаг вперед и пожимает адмиралу руку, поздравляя его с успешным завершением похода. Гремит громовое «ура», и на этом торжественно-официальная часть заканчивается, и начинаются будничные хлопоты.

Адмиралу Ларионову надо проследить, чтобы свободные от вахты члены команд были бы по очереди свезены на берег. Полковник Бережной хочет проследить за разгрузкой и размещением бригады морской пехоты. Самому императору Михаилу надо еще раз напомнить и без того озабоченному петербургскому полицмейстеру, чтобы во время намеченных на вечер народных гуляний с салютом и фейерверком поддерживался бы идеальный порядок. Да мало ли чего еще нужно сделать, дабы это долгожданное событие не омрачилось бы какими-нибудь неприятностями.

В самом конце мероприятия император отозвал в сторону свою сестру Ольгу.

– Должен сказать тебе, сестренка, – вполголоса сказал он, – что вопрос с твоим замужеством мною уже решен. Поскольку человек я состоятельный, то мои люди скупили все долговые расписки твоего как бы супруга и потребовали от него немедленно их оплатить. Или, предоставив тебе развод, немедленно покинуть пределы Российской империи. В противном случае его ждет суд. Долговая тюрьма и развод при этом наступит уже автоматически, ибо у моей сестры не может быть мужа арестанта, что является нонсенсом и позором для всего дома Романовых. Конечно же, он согласился с этим моим предложением.

Император достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги и передал его Ольге.

– Вот это, – сказал он, – его согласие на развод. Так что, дорогая сестра, совет тебе да любовь с твоим дорогим Вячеславом Николаевичем.

– Спасибо, братец, – тихо сказала покрасневшая Ольга, – мы собираемся пожениться так быстро, как это только возможно.

– Я буду рад за вас, – кивнул император, – и буду надеяться, что на этот раз все у тебя сложится самым наилучшим образом.

Ольга кивнула в ответ и, окрыленная, побежала сообщить эту новость предмету своего сердца.

23 (10) июля 1904 года, поздний вечер.

Санкт-Петербург, Зимний дворец,

Готическая библиотека

Присутствуют: император Михаил II; вице-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов; полковник Вячеслав Николаевич Бережной; великая княгиня Ольга Александровна; принцесса Великобританская Виктория

– Господа, – император Михаил II сделал жест, приглашая своих гостей присесть на стулья, стоящие в библиотеке, – дело сделано, и ваша эскадра, Виктор Сергеевич, вместе с бригадой морской пехоты Вячеслава Николаевича переброшены в Санкт-Петербург. Переход был нелегким, но он того стоил. Теперь все наши силы сосредоточены на Балтике. Кроме того, теперь мы можем приступить к процессу копирования достижений будущего, потому что именно здесь, в Санкт-Петербурге сосредоточена самая лучшая и самая передовая часть нашей промышленности.

В наших планах обновление флота, реформа армии по образцу созданной Вячеславом Николаевичем бригады морской пехоты, а также создание собственной авиации, для чего на Комендантском аэродроме начинается бетонирование первой в России взлетно-посадочной полосы.

Но начать я хотел именно с армейских дел. Господин полковник, я хочу поздравить вас чином генерал-майора лейб-гвардии и утверждаю в должности командира особой лейб-гвардейской бригады морской пехоты Балтийского флота, шефом которой с этого момента буду числиться лично я. Кроме того, в самое ближайшее время ваша бригада будет развернута в корпус, и такие же десантные корпуса будут сформированы на других флотах Российской империи: Черноморском, Тихоокеанском и на еще не созданном Северном. Работы у вас будет множество, Вячеслав Николаевич, вы готовы к ней?

– Готов, ваше императорское величество, – ответил генерал-майор Бережной.

– Ну, вот и замечательно, – сказал Михаил и, задумчиво пригладив короткий английский ус, посмотрел на принцессу Викторию.

– Дорогая Тори, – перейдя на английский язык, сказал он, – приветствую тебя на русской земле. Ты у нас умница, спортсменка, да и просто красавица, и вся наша семья тебя очень любит. Чувствуй себя среди нас, как дома. Я надеюсь, что русские люди тебе понравятся, и ты полюбишь наш народ, который, конечно, не такой просвещенный, как твои соотечественники, но зато все, что он делает, он делает от души. Никто так не умеет любить и ненавидеть, как русский человек, и в любом чувстве для него нет никаких преград. Поживи среди нас, осмотрись и, может быть, ты найдешь себе такого человека, с которым захочешь разделить всю свою жизнь.

Принцесса Виктория потупила взгляд и покраснела.

– Спасибо на добром слове, дорогой кузен, – произнесла она, бросив быстрый взгляд на адмирала Ларионова. – Хоть я еще и не уверена, но, как мне кажется, такого человека я уже нашла. Чуть позже я скажу тебе об этом более определенно. Кроме того, я хочу посмотреть на бродящих по улицам ваших городов бурых и белых медведей, а также увидеть другие широко разрекламированные российские чудеса.

– И не надейся, милая кузина, – Михаил с трудом сдержал смех, – медведей ты можешь увидеть или в глухом лесу, ибо они весьма стеснительны, или на сельской ярмарке, где цыгане водят их на цепи на потеху толпе. Больше, извини, никак.

Император вздохнул и поднялся со своего места.

– А теперь, господа, – произнес он, – давайте на время оставим все дела и отправимся в Голубую гостиную, где нас уже ждут вдовствующая императрица Мария Федоровна и императрица Мария Владимировна. Успешное завершение вашего великого путешествия и разрешение некоторых весьма щекотливых дел нужно хорошенько отпраздновать.

24 (11) июля 1904 года. Баку.

Штабс-капитан Бесоев Николай Арсентьевич

В общем, повеселились мы на славу. Штуки три поломанных ребра, осколок в левой голени, ну и, в качестве бонуса – сильная контузия. Это что касается меня. Коба тоже пострадал – помимо контузии он получил осколочное ранение ноги. Только ему прилетело в левую ляжку и, слава богу, не задело кость и крупные сосуды. Но он держался молодцом, а я сомлел минут на пять от контузии, как институтка, увидевшая кровь.

Очухался я от запаха нашатыря. Едко пахнущую ватку на палочке совал мне под нос какой-то бородатый дядька лет тридцати-сорока. Лицо его показалось мне знакомым. «Александр Митрофанович Стопани», – вспомнил я. Его фото показывал мне ротмистр Познанский перед тем, как мы отправились на поиски приключений в Старый город.

А вот, кстати, и он сам, наш любимый жандарм. Стоит чуть в сторонке и о чем-то тихо беседует с Кобой. Тот уже перевязан и выглядит довольно бодро. А мои «мышки» бдят – охраняют нас, осматривают окрестности, отгоняют любопытных зевак.

– Лежите спокойно, – строго сказал мне один из главных бакинских большевиков, помахав перед моими глазами пальцем. Похоже, что он хочет проверить меня насчет сотрясения мозга. – Постарайтесь не делать резких движений, вам это противопоказано. И попрошу вас слушаться меня – мой батюшка, как-никак, был военным врачом и кое-чему меня научил.

– Да-да, Николай Арсентьевич, – отозвался Коба, прервав свой разговор с ротмистром, – Александр Митрофанович знает, что делает. Сейчас сюда приедет «Тигр», и мы отправимся в нашу резиденцию. Там нам окажут более основательную медицинскую помощь.

Но первым на поле боя примчался на пролетке губернатор Накашидзе, изрядно напуганный и взволнованный. Похоже, что его информаторы сообщили ему о случившемся.

– Вах-вах! – воскликнул он. – Николай Арсентьевич, Иосиф Виссарионович, да что же это с вами?! Ведь вас же могли убить! А этого государь мне не простил бы! Я лично займусь расследованием этого безобразия. Такую дам нахлобучку полицмейстеру, что ему небо покажется с овчинку!

Я понял, что милейший Михаил Александрович хочет перевести все стрелки на полицмейстера Деминского, а сам при этом желает выглядеть белым и пушистым. Гм, посмотрим, посмотрим, насколько он будет искренно с нами сотрудничать. То-то ротмистр Познанский так нехорошо посматривает на господина губернатора. Видимо, наш жандарм уже на него что-то накопал.

– Ваше превосходительство, – сказал Познанский, когда Накашидзе наконец остановил свои словоизвержения, чтобы перевести дух, – сейчас некогда выяснять – кто прав и кто виноват. Если не принять экстренных мер, то Баку будет охвачен беспорядками, а нефтепромыслы – уничтожены. Тогда государь вас уж точно по головке не погладит!

– Да-да, голубчик, – засуетился губернатор, – вы абсолютно правы. Я немедленно приму все меры, чтобы этого не случилось. Я объявлю в городе военное положение и лично отправлюсь к полковнику Мечиславу Константиновичу Вальтеру, попрошу его поднять в ружье 262-й пехотный Сальянский полк. Пусть его солдатики возьмут под охрану нефтепромыслы и не позволят злодеям разгромить их!

Я усмехнулся про себя – воистину – гром не грянет, мужик не перекрестится. Кто мешал господину губернатору заранее предпринять решительные меры и пресечь готовящийся погром, что называется, на корню? Ладно, хоть сейчас до него наконец-то дошло – беспорядки в Баку поставят крест на его карьере.

А потом прикатили наши «мышки» на «Тигре». Погрузив трофеи, заботливо собранные на месте сражения ротмистром Познанским, они попытались бережно подхватить нас на ручки, чтобы отнести в авто, как заботливая мать несет неразумное дитя. Но тут у нас с Сосо взыграла мужская гордость, и мы решительно заявили, что доберемся до «Тигра» сами.

Обнявшись, мы захромали к машине. Со стороны все это, наверное, выглядело смешно – словно два крепко подвыпивших приятеля в обнимку бредут из духана домой. Оставалось только затянуть «Сулико».

Перед отъездом Коба о чем-то успел переговорить со Стопани. Похоже, что эти два большевика в конце концов нашли общий язык. Во всяком случае, расстались они почти дружески. Уже в «Тигре» Коба сообщил мне, что сразу же после того, как отгремели выстрелы и взрывы, Александр Митрофанович выскочил из своего дома и остолбенел, увидев батальную сцену с убитыми и ранеными. Похоже, что все случившееся оказалось для него полной неожиданностью.

Правда, шок у Стопани длился недолго. Он снова вернулся в свой дом и через пару минут вышел оттуда с сундучком, который оказался чем-то вроде походной аптечки. Стопани сразу начал перевязку пострадавших, попутно заявив Сосо, что ему многое стало ясно и что он теперь с чистым сердцем может рассказать Кобе все, что ему известно о готовящихся беспорядках.

Мы оказались правы – действительно, господин, представлявший в Баку контору Ротшильдов, был одним из организаторов и заказчиков грядущих погромов. Именно он давал деньги шендриковцам и дашнакам. В общем, пора обобщать всю полученную нами информацию и выходить на императора с предложением – к чертовой матери закрыть в Баку всю эту ротшильдовскую лавочку.

Потом, после того, как меня и Сосо привезли в нашу резиденцию и мы немного пришли в себя, ротмистр отправился с моими орлами к этому «Соросу» бакинского розлива. Только его уже и след простыл. В конторе служащие компании лишь разводили руками, сообщая, что, дескать, мистер Коган с утра куда-то пропамши и с той поры о нем ни слуху ни духу. Познанский отправился в порт, но местное начальство сказало, что человек с такой фамилией и с такой внешностью ни на одном пароходе не отплывал из Баку в сторону Персии. В общем, как в воду канул.

На следующий день после перестрелки нас навестил товарищ Стопани. Он о чем-то пошептался с Кобой, а потом попросил оставить их одних. Они о чем-то долго беседовали – возможно, обсуждали текущий момент и, похоже, пришли к долгожданному консенсусу.

Александр Митрофанович покинул нас в несколько растрепанных чувствах и, по рассеянности, даже попрощавшись за руку с нашим жандармом. Для старого большевика это был удивительный поступок. Сосо потом рассказал мне, что он сообщил Александру Митрофановичу о том, что прибыл в Баку с согласия императора Михаила II и с одобрения товарища Ленина. Причин не верить Кобе у Стопани не было, да и он уже ничему теперь не удивлялся. В общем, Александр Митрофанович дал Сосо полный расклад всего происходящего в нефтяной столице России.

Следствием нашего доклада, составленного для императора и переданного на следующий день в зашифрованном виде по телеграфу, стал изданный вчера и распечатанный сегодня во всех российских газетах Указ императора о том, что отныне заниматься добычей и переработкой нефти на территории Российской империи могут лишь подданные российского царя-батюшки, а собственность господ Ротшильдов в Баку подлежит национализации.

В тот же день в Петербурге вышел в свет номер газеты «Правда», в котором более половины материалов было посвящено Баку. Сосо потрудился на славу. Он, как настоящий спецкор «Правды», собрал и обработал полученную от местных большевиков информацию. В газете подробно описывалась тяжелая жизнь нефтедобытчиков, бездеятельность, а то и прямое попустительство властей, которые закрывали глаза на беспредел, творимый владельцами нефтепромыслов. Ну и, естественно, о подготовке в городе межнациональных столкновений, которые должны были сопровождаться погромами и убийствами. Отдельно была отмечена роль представителей некоторых иностранных компаний в организации всех этих безобразий. Этот номер «Правды» вызвал в народе сенсацию и шел буквально нарасхват.

Думаю, что все в нем опубликованное впечатлит императора, и он направит в Баку комиссию, которая займется «разбором полетов». Так что господам Манташевым, Гукасовым и Зубаловым вскорости предстоят «большие хлопоты», которые кое для кого могут закончиться и «казенным домом». Новый царь настроен решительно и цацкаться с местными олигархами не намерен. Да и господину Нобелю, возможно, тоже достанется на орехи. Недаром наш любезнейший Юхан Густавссон перестал изображать из себя рубаху-парня и теперь беседует с нами официально и с некоторой опаской.

Ну, и бог с ним. Мы с Сосо после всех наших дел отдыхаем и залечиваем раны. По несколько раз на дню ему приносят длинные-предлинные телеграммы от Ирочки Андреевой. Сосо читает их с блаженной улыбкой, после чего бережно складывает в специальный конверт – хорошо, что не под подушку. Время от времени он достает их и перечитывает еще и еще раз.

А я тоже неожиданно получил телеграмму, полную сочувствия и пожеланий побыстрее выздороветь. Она была написана мадемуазель Натали – моей «боевой подругой», с которой я совершил свой рискованный вояж в Швейцарию, закончившийся поимкой Парвуса и Троцкого. Похоже, что Натали хочет возобновить наше с ней знакомство. Ну, что ж, и я тоже не против. Эта умная и красивая девица мне очень понравилась. Так что и у меня, и у Сосо есть дополнительные стимулы побыстрее отправиться из Баку обратно в Петербург.

Часть 4. Петербургские рассказы

26 (13) июля 1904 года, 10:05.

Санкт-Петербург. Зимний дворец.

Готическая библиотека

– Добрый день, брат, – сказала великая княгиня Ольга, тихонечко входя в Готическую библиотеку. – Мы с Вячеславом пришли, как ты и велел.

– Добрый день, ваше императорское величество, – произнес вошедший следом за Ольгой Бережной. – Полковник, тьфу ты, генерал-майор Бережной по вашему приказанию прибыл, – шутливо добавил он.

Михаил улыбнулся, подошел к Бережному и пожал ему руку.

– Добрый день, Вячеслав Михайлович, добрый день, Ольга. Наш сегодняшний разговор будет чисто семейный, а потому давайте обойдемся без титулов. Они здесь неуместны. К тому же, Вячеслав Николаевич, мы же вместе с вами сражались бок о бок, вместе были ранены, так что теперь, – Михаил подмигнул Бережному, – вам теперь дозволяется сидеть в моем присутствии и закуривать без особого на то разрешения.

– Простите, Михаил, но я не курю, не люблю эту дурную привычку, – развел руками Бережной, – сидеть же тогда, когда дама стоит, считаю неприличным.

– Действительно, Ольга, присаживайся, – сказал Михаил, – в ногах правды нет. И вы, Вячеслав Николаевич, садитесь рядом. Разговор у нас будет долгим и серьезным.

Когда все расположились вокруг стола, на котором лежало несколько папок с бумагами и хрустальный стаканчик с разноцветными шариковыми ручками, на какое-то время наступила тишина.

– Михаил, – наконец произнес Бережной, нарушив несколько затянувшееся молчание, – о чем именно вы хотели со мной побеседовать?

– Вячеслав Николаевич, – ответил император, – речь пойдет о вас с Ольгой и о той ситуации, которая сложилась сейчас в России. Ведь вы и она, надеюсь, теперь являетесь членами моей команды?

– В этом, Михаил, можете не сомневаться, – кивнул Бережной, – еще там, на Тихом океане, мы обещали вам, что будем рядом с вами, и вы всегда можете рассчитывать на нашу помощь.

– Да, брат, – сказала Ольга, – я тоже готова стать твоей помощницей.

– Ну что ж, друзья мои, спасибо на добром слове, – с благодарностью произнес император, – хотя я, собственно, в этом никогда и не сомневался. В любом случае свое разрешение на ваш брак я уже дал, так что можете назначить дату венчания. А если кто-то из так называемого высшего света будет недоволен сим фактом, то он забудет дорогу во дворец. Пусть сидит дома и строчит мемуары о том, «как хорошо было до того, как…».

– Спасибо, Михаил, – Ольга слегка покраснела и бросила быстрый взгляд на Бережного, – думаю, что лучше всего будет обвенчаться в августе до начала Успенского поста. Отец Иоанн Кронштадтский уже согласился совершить брачный обряд.

– Ну, вот и хорошо, сестренка, – произнес Михаил и ласково погладил Ольгу по щеке. – Совет вам да любовь.

Потом он вздохнул и сказал.

– А теперь поговорим о делах государственных. В настоящий момент круг людей, которым я могу безоговорочно доверять во всех вопросах, весьма узок. Это наша с тобой мама́, адмирал Ларионов, ты с Вячеславом Николаевичем, господин Тамбовцев, полковник Антонова, штабс-капитан Бесоев и Иосиф Джугашвили, известный так же, как товарищ Коба. Вот, пожалуй, и все. Остальные, хотя и знакомы в той или иной степени с тайной людей из будущего, но полного доверия пока еще не заслужили.

– А как же Сандро с Ксенией?! – удивленно воскликнула Ольга. – Разве им нельзя доверять?

– У Сандро, Ольга, – ответил Михаил, – при всех его достоинствах есть недостатки. Например, он был в числе организаторов тех злосчастных лесных концессий на реке Ялу, которые в значительной степени приблизили войну с Японией. Уж слишком он бывает порой сребролюбив и склонен к разного рода авантюрам. По этой причине я не могу до конца ему доверять. Да, он умен и обладает немалыми организаторскими талантами, но использовать его надо только там, где его умение, как говорят в будущем, «делать инвестиции» принесет государству пользу, а не вред.

– Каждый человек бывает незаменим, – Бережной процитировал бессмертного Козьму Пруткова, – будучи употреблен на своем месте.

– Вот именно, Вячеслав Николаевич, – кивнул император. – Самым подходящим занятием для великого князя Александра Михайловича будет внедрение новых технологий, создание в России электротехнической, автомобильной, авиационной промышленности, развитие производства оптического стекла, строительство моторных, резиновых и алюминиевых заводов. Собственные капиталы у него есть, а если к ним добавить и государственные средства, а также, как у вас говорят, частные инвестиции, в том числе и капиталы, полученные от приема в казну кораблей вашей эскадры, то может получиться довольно неплохая сумма, с помощью которой можно свернуть горы. Впрочем, великий князь Александр Михайлович сам по себе не так плох. Прочие представители Дома Романовых куда как хуже. Но это вопрос мой, который я должен буду решать, как глава Императорской фамилии. Надо подсократить число титулованных бездельников и заставить их трудиться в меру их сил и способностей.

Бережной, внимательно слушавший императора, пожал плечами.

– В таком случае, Михаил, – спросил он, – чем вам мы с Ольгой можем помочь?

– Моей милой сестренке, – сказал император, – я хотел бы поручить руководство департаментом по охране материнства во вновь создаваемом Министерстве здравоохранения. Министром уже назначен доктор Боткин. Он врач, ему и карты в руки. Вопрос, поставленный перед моим отцом еще четверть века назад, назрел и перезрел. Только воз и ныне там. Ведь это кошмар какой-то – лишь один из трех-четырех новорожденных доживает до пяти лет. А сие означает, что каждый год мы теряем народу столько же, сколько во время небольшой войны. Это положение надо менять, и по возможности радикально. Ну, что, Ольга, берешься за это дело?

– Да, берусь, – великая княгиня посмотрела на Бережного и увидела в его глазах одобрение. – Я сделаю все, что смогу, чтобы исправить положение. Ведь так жалко детей, которые умирают, едва появившись на свет.

– Не все так просто, Михаил, – покачал головой Бережной, – дело в том, что главная проблема со снижением смертности, в том числе и детской, кроется в нашем крестьянстве, которое в силу обстоятельств не способно прокормить даже само себя и постоянно испытывает то голод, то недород. А крестьянство – это восемьдесят процентов населения Империи. Какая уж тут медицина – болезни и смерть от голода и тяжелого изнурительного труда лечатся совсем другими средствами. Предложенные вами меры будут эффективны только в случае устранения главной проблемы.

– Знаю, Вячеслав Николаевич, знаю, – кивнул император. – Россия перенаселена в центральных и западных губерниях и безлюдна восточнее Урала. Еще до того, как я стал императором, из ваших книг мне уже было известно о том, что происходит в России. Но действительность оказалась гораздо хуже. Отмена выкупных платежей сильно запоздала, и основная часть крестьянства уже не в состоянии самостоятельно свести концы с концами. Впрочем, экстренные меры по этому вопросу предпринимаются. Надо спасти мужика от грабящих его хлебных перекупщиков и сельских ростовщиков, и помочь ему финансово и организационно. Надо вводить новые способы ведения хозяйства.

Но работа только началась, и мне не хватает грамотных и честных людей. Одна русская хлебная компания, обладающая монополией на экспорт хлеба, лишь она, одна-единственная, требует столько специально подготовленных людей, сколько нет во всей России. На одних энтузиастах-бессребрениках такое дело не вытянуть, и недостаток квалифицированных кадров – это общая беда нашей России.

– России необходима новая система образования, охватывающая все слои народа, – сказал Бережной, – причем в среднем образовании упор надо делать не на гимназии, а на реальные училища, а в высшем – на технические университеты. Будущих же управленцев надо выращивать в закрытых учебных заведениях, вроде кадетских корпусов. Пусть те, кто в будущем будут руководить Россией, первым делом сами научатся дисциплине и ответственности за свои поступки. И делать это надо немедленно, пока не поздно, иначе нас не минует тот самый семнадцатый год, который был ничем иным, как кризисом системы управления, которого Российская империя так и не смогла преодолеть.

– Полностью с вами согласен, Вячеслав Николаевич, – кивнул император, – не сделанное нами сегодня может аукнуться нам завтра. Ведь так называемая первая русская революция в вашей истории случилась примерно в это же время, показав все недовольство народа существующими порядками. Кое-какие меры я уже начал предпринимать, но всего этого пока еще недостаточно. Вам же, Вячеслав Николаевич, предстоит поработать в несколько ином направлении, так сказать, по своей специальности.

В течение года или двух вы должны будете развернуть свою бригаду в отдельный Корпус морской пехоты, который бы имел все черты будущей армии нового типа. Она станет образцом и эталоном для той военной реформы, которую необходимо провести во всей Русской армии. Ведь всегда будет немало желающих силой оружия заставить Россию свернуть с выбранного ею пути. Я хочу иметь в своем распоряжении такое соединение, само существование которого отобьет охоту у наших врагов проверить нас на прочность. То, что вам удалось совершить в ходе войны с Японией, лишь только на время устранило угрозу нападения на нас, и даже союзная нам Германия в будущем может изменить свою политику и стать нам враждебной. При этом Виктор Сергеевич Ларионов будет заниматься нашим флотом, а Александр Васильевич Тамбовцев со товарищи – нашими спецслужбами.

– Понимаю, – сказал Бережной, – и от работы не отказываюсь. В самое ближайшее время у России будет первоклассная армия. Ведь русский солдат, если хорошо вооружить и обучить его, способен творить чудеса. Вспомните, как воспитывал своих орлов генералиссимус Александр Васильевич Суворов. «Мы русские – какой восторг!» – говаривал он.

– Все правильно, – произнес император, – для усиления воспитательного эффекта вы получите право лично отбирать офицеров для вашего корпуса. Они будут иметь старшинство в один чин над обычной лейб-гвардией и в два чина над остальной армией. Но соединение должно быть подвижным и боевым, чтобы в любой момент я мог бы отправить его в бой хоть на Кавказ, хоть на Босфор, хоть в саму Британию. В области нового вооружения самым тесным образом вы будете взаимодействовать с ГАУ, а если понадобится, то вы будете иметь право личного доклада мне, как Верховному главнокомандующему всеми вооруженными силами России. Главное, чтобы был получен ожидаемый результат.

– Полагаю, что мы сделаем все, как надо, – сказал Бережной, поднимаясь со стула. – А пока я хотел бы откланяться – у вас, Михаил, еще много работы. Не буду отнимать у вас время.

Вслед за Бережным с кресла поднялась и великая княгиня Ольга.

– Спасибо за доверие, брат, – тихо произнесла она, – я постараюсь тебя не подвести. Завтра же я встречусь с господином Боткиным, и мы вместе с ним подумаем – с чего начать, как нам создать министерство, которое сохранит для России десятки тысяч жизней.

– Ступайте с Богом, – кивнул Михаил, тоже вставая, – и помните о том, что я желаю вам счастья и удачи. До свидания, Ольга, до свидания, Вячеслав Николаевич.

27(14) июля 1904 года.

Санкт-Петербург.

Набережная реки Карповки. Свято-Ивановский ставропигиальный женский монастырь.

Великая княгиня Ольга Александровна

По совету моего брата Михаила я отправилась с принцессой Викторией в недавно построенный монастырь на реке Карповке. Именно там сейчас пребывал отец Иоанн Кронштадтский, недавно вернувшийся из Маньчжурии. Михаил со своей женой лично встретил отца Иоанна на вокзале и подошел под его благословение. Став императором, мой брат не забыл о тех беседах, которые он вел с отцом Иоанном во время той незабываемой поездки в Порт-Артур. Возможно, что эти беседы тоже сыграли свою роль в том, что из повесы и прожигателя жизни Мишкина он превратился в грозного императора Михаила II, который сейчас правит Россией.

– Ольга, послушай меня, – сказал брат, выслушав мой сбивчивый рассказ о беседе с британской принцессой. – Если она хочет остаться навсегда в России и стать супругой адмирала Ларионова, то прежде всего ей надо стать по-настоящему русской. Русской не по крови, а по тому, что отличает иностранца от русского человека. Это трудно, но это возможно. Недаром же наш августейший отец говорил в таких случаях – «Хочешь стать русским – будь им».

Понимаешь, Ольга, если даже она будет искренне любить Виктора Сергеевича, но будет равнодушна к России и народу, в нем проживающему, она так и не сможет стать той единственной для него. Поэтому я думаю, что встреча с отцом Иоанном поможет ей понять суть русского человека, одной из составляющих которого является православие. Помнишь, что говорил Достоевский? – «Русский это понятие не национальное, а идеологическое. Русский – значит православный».

Тогда я согласилась с Михаилом, и вот сейчас мы сидим в небольшой комнате в здании храма преподобного Иоанна Рыльского. Комната обставлена по-спартански скромно: простой деревянный стол, две лавки и жесткий топчан в углу. Стены комнаты увешаны иконами, а в красном углу под образом Спаса Нерукотворного горит лампадка.

Мы беседуем с отцом Иоанном. Он не знает английского языка, а Виктория – русского. Поэтому я перевожу то, что говорят друг другу британская принцесса и отец Иоанн. Занятие это довольно сложное, потому что в английском языке мне порой было трудно найти подходящее слово, которое могло бы стать аналогом того или иного православного понятия.

Отец Иоанн приветливо улыбается нам и смотрит своими пронзительными голубыми глазами, которые, как мне показалось, заглядывали в самую глубину моей души. Так обычно взрослые смотрят на спящих детей.

– Рад тебя видеть, дщерь моя, – сказал он, когда я подошла к нему для принятия благословения. – Вижу, что душа твоя очистилась от мелочных сует, и она полна чистой любовью к воину, который так много сделал для нашего Отечества. Совет вам да любовь. После Успенского поста я обвенчаю вас и благословлю на жизнь долгую, счастливую, в любви и согласии. А вот у спутницы твоей душа полна сомнений. Она сейчас находится на распутье и еще окончательно не решила – стать ей русской по духу или вернуться в свою заморскую страну и дальше продолжать унылую жизнь без радости и семейных забот.

– Святой отец… – начала было Виктория, но отец Иоанн неодобрительно покачал головой.

– Дочь моя, – сказал он, – у нас не принято называть пастыря «святым отцом». Называй меня просто отче. И прошу извинить за то, что я тебя перебил.

– Отче, – принцесса Виктория, похоже, не знала, как себя держать с этим странным русским священником, так не похожим на тех, которые вели службу в старой доброй Англии, – скажите мне, могу ли я надеяться на то, что человек, которого я люблю, тоже сможет полюбить меня. Мы разной веры, разного языка, да и возраст у нас разный.

– Разность вер – это не самое страшное, дочь моя, – ласково произнес отец Иоанн, – ведь и у нашего императора жена тоже была другой веры. Но с принятием Святого Крещения она теперь православная, и благодать Божья тоже распростерлась над ней. Язык русский можно выучить. Да и возраст не помеха. Самое главное – насколько ты близка к нему своей душою? Ведь свершая Таинство Брака, ты становишься частью мужа своего. Как написано в Евангелии: «оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть». И дела у них должны быть общие, и мысли, и поступки. Скажи, сможешь ли ты стать такой женой для твоего будущего мужа?

Виктория задумалась. Она была воспитана в нравах, которые царили в Англии во времена правления ее бабки королевы Виктории. Вся ее жизнь была опутана условностями, когда приходилось делать и говорить не то, что хочется, а то, что положено в «приличном обществе». Даже в королевской семье царили лицемерные нравы, обман и ханжество, доведенные до абсолюта. Еще девочкой она насмотрелась на все это, и во многом из-за протеста против этикета, превращавшего человека в актера, старательно скрывавшего от окружающих все проявления чувств, заставляло ее держаться в стороне от всех придворных мероприятий и казаться для некоторых своих родственников «ужасно скучной».

Русские потому и понравились ей, что не скрывали друг от друга своих чувств, если уж любили, так любили, если ненавидели, так ненавидели. Среди них отсутствовал тот дух ханжества и лицемерия, который царил в британском высшем свете.

– Отче, – сказала наконец она, – я готова стать русской не только по вере и языку, но и тому, что вы называете духом. Скажите, что для этого нужно сделать?

– Надо стать ближе к Богу, – глаза отца Иоанна, казалось, заглянули прямо в душу Виктории, – а это значит, надо любить. Любить Бога, любить свою новую Родину, любить народ, который стал тебе родным, любить мужа своего, любить весь мир. Как говорится в Евангелии от апостола Иоанна: «И мы познали любовь, которую имеет к нам Бог, и уверовали в нее. Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем».

Думай, дочь моя, не о себе, а о том, кого ты любишь, и ты будешь счастлива. Знаю, что это совсем не просто. Для того чтобы понять – что это за страна, которая станет твоей Родиной, что это за народ, который станет твоим, надо увидеть все своими глазами.

Виктория опять задумалась. В душе ее, похоже, происходила борьба между чувством к адмиралу Ларионову, желанием стать его супругой, помощницей, матерью его детей, и чувством привязанности к Британии, людям, среди которых она выросла, и которые тоже были ей очень дороги.

Отец Иоанн, который, видимо, понял, о чем сейчас думала его гостья, поднялся с лавки, подошел к Виктории и положил свою ладонь ей на лоб.

– Крепись, дочь моя, – ласково сказал он, – трудна будет твоя дорога. Но Господь наш поможет тебе пройти по ней. Вера горами движет. Если ты поверишь в себя, в свои силы, то мечты твои сбудутся. Да и друзья твои не оставят тебя в беде.

Неожиданно для себя внучка королевы Виктории и дочка британского короля, всхлипнула и, крепко схватив руку отца Иоанна, поцеловала ее. Для британского придворного этикета это был неслыханный поступок. Но принцесса сейчас меньше всего думала об этикете. Мне показалось, что она сейчас испытывает ранее неизвестное ей чувство. На душе у Виктории было легко и радостно. Так она, наверное, чувствовала себя лишь в детстве, когда мать заходила в ее спальню, чтобы благословить перед сном.

– Отче, – прошептала она, – я обязательно полюблю Россию и стану русской. Удивительный народ, удивительная страна… Как мне хочется стать для вас своей, одной из многих! Я прошу вас, отче, стать для меня духовным наставником.

Отец Иоанн улыбнулся и перекрестил Викторию, которая покорно склонила свою голову перед русским священником.

29(16) июля 1904 года.

Кронштадт,

дом командующего Балтийским флотом.

Вице-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов

По мнению одних, адмирал Макаров был гениальным флотоводцем, погибшим по трагической случайности и оттого не сумевшим принести победу Российскому флоту в войне с Японией на море. По мнению других, он как раз и стал причиной поражения в той злосчастной войне, ибо, не прошедшие положенных испытаний пушки Канэ, не способные стрелять на больших углах возвышения, чрезмерно тугие взрыватели, облегченные бронебойные снаряды и повышение влажности пироксилина для их начинки, тоже были приняты на вооружение в те времена, когда Степан Осипович занимал должность главного инспектора морской артиллерии.

Хотя надо учесть и то, что достоверного представления о том, как должны выглядеть идеальные корабли военно-морского флота в конце XIX века, не было ни у одной державы мира, ибо последнее перед русско-японской войной морское сражение между итальянцами и австрийцами при Лиссе случилось еще в 1866 году, и военно-морская практика после него обогатилась только повсеместным внедрением носовых таранных шпиронов, бесполезных в бою и отбирающих у военных кораблей по два-три узла скорости. Вот что писали об этом сражении уже в наше время:

«Почти три последующих десятилетия битва при Лиссе рассматривалась как пример образцового военно-морского сражения. Было абсолютизировано проявившееся в сражении бессилие артиллерии против корабельной брони. В качестве главного оружия боевых судов теперь рассматривался таран. Определяющей тактикой стала считаться тактика таранного боя на близкой дистанции, что превращало эскадренные сражения в свалку отдельных кораблей. В кораблестроение все, в том числе и расположение артиллерии, стало подчиняться тарану».

Таким образом, до начала русско-японской войны, не один лишь адмирал Макаров блуждал в потемках, на ощупь пытаясь определить будущий облик военно-морского флота. Достаточно вспомнить об уменьшенном главном калибре германских броненосцев, где мощь снаряда была принесена в жертву скорострельности, о японских крейсерах-«собачках»», запас прочности и условия обитания экипажа в которых были ниже всякой критики, а также о британских броненосцах с полным парусным вооружением и бронепалубных крейсерах-четырнадцатитысячниках, слишком дорогих даже для флота Владычицы морей.

И вот он передо мной, собственной персоной легенда русского флота, знаменитый вице-адмирал Степан Осипович Макаров. Прошлая наша встреча прошла, можно сказать, на бегу. Мы не сумели ни познакомиться как следует, ни обменяться мнениями по животрепещущим вопросам военно-морской тактики и перспективных направлений в кораблестроении. До этого дня наше общение было, так сказать, заочным, и возможно, что наш сегодняшний разговор определит путь развития военного кораблестроения на годы, если не на десятилетия, вперед.

Степан Осипович выглядит, как на портрете в учебнике истории. Расчесанная, ниспадающая на грудь двойная борода, роскошные усы и большой, с залысинами лоб мыслителя. Стол в его кабинете завален бумагами, среди которых выделяются свернутые в рулоны корабельные чертежи.

– Добрый день, Виктор Сергеевич, – приветствует он меня, крепко пожимая мне руку своими лапищами. – Поздравляю вас с успешным завершением перехода вашей эскадры с Тихого океана. Вы у нас прямо как древнеэллинский герой – одна нога там, а другая уже здесь.

– Добрый день, Степан Осипович, – ответил я. – Ничего особо сложного этот переход для нашей эскадры не представлял. Просто мы шли, шли и, наконец, дошли. Все остальное – просто лирика пополам с азиатской и африканской экзотикой.

– Скромничаете, Виктор Сергеевич, – хитро прищурился Макаров.

– Есть немного, – я тоже хитро улыбнулся, – самым сложным делом была угольная бункеровка на ходу двух наших броненосцев и германских крейсеров. Все остальное же, при возможности поднять самолет-разведчик и просмотреть океан впереди себя миль на восемьсот, не представляло никаких особых проблем. Еще надо учесть, что навигационное оборудование за истекшие сто лет тоже далеко шагнуло вперед, так что, оторвавшись от берегов, у нас не было никакого шанса заблудиться в океане.

– Даже так, Виктор Сергеевич, – голос Макарова сразу стал серьезным, – а вот об этом я попрошу вас рассказать поподробнее…

– Можно и поподробнее, Степан Осипович, – ответил я, – но все это надо рассматривать в комплексе, и начинать надо даже не с навигационного оборудования, а с того места, на котором находится штурманское дело в Российском императорском флоте. У нас главный штурман, командир БЧ-1, делит на корабле место второго после командира лица со старшим офицером. В Русском императорском флоте штурман самый последний среди офицеров, и зачастую даже не имеет морского звания, числясь от поручика до полковника по адмиралтейству. Это было терпимо раньше, пока русские корабли оперировали в основном во внутренних морях – Балтийском и Черном, и совершенно недопустимо, когда наш флот вышел в океан.

– В военном британском флоте, – заметил Макаров, – в командиры выходят из артиллеристов или штурманов, а в торговом – уж точно только из штурманов. Это у них оттого, что они сразу начали осваивать океан, а не занимались мелким каботажем, как мы.

– Вот-вот, Степан Осипович, – подтвердил я. – Должен сказать, что сейчас существует и порочная практика разделения офицерских чинов на строевых и механических, появившаяся на флоте еще со времен перехода с паруса на пар, когда паровая машина была лишь дополнением к парусу.

Уже давно современный боевой корабль просто немыслим без машины, являющейся его неотъемлемой частью, а в Русском императорском флоте до сих пор делят офицеров по сортам. А ведь команда военного корабля – это единый организм, в котором все – от командира до последнего трюмного кочегара, подчинены единой цели. Это потому, что если что-то пойдет не так, то предстать перед апостолом Петром им придется всем вместе. Главное, Степан Осипович, в любом деле – это люди. Любое, даже самое совершенное оборудование без них – просто груда железа.

Адмирал Макаров на некоторое время задумался.

– Так, так, Виктор Сергеевич, – наконец произнес он, – логика ваша мне понятна. Но учтите, что данный вопрос требует изменения «Табели о рангах» и находится исключительно в компетенции государя-императора.

– Данный вопрос зависит не только от государя-императора, – ответил я. – Поймите, Степан Осипович, императорским указом можно провести все что угодно, но весь вопрос заключается в том – как эти изменения воспримут господа офицеры, не посчитают ли они, что уравнивая строевых, механических и штурманов, мы покушаемся на их исконные привилегии. Тут, как никогда, будет важен ваш авторитет и влияние в офицерских кругах, особенно среди молодежи.

В ответ на эту мою речь адмирал Макаров только смущенно хмыкнул.

– Полноте вам, Виктор Сергеевич, – сказал он, – вы ведь тоже обладаете среди господ офицеров немалым авторитетом. А то как же – сперва с малыми потерями побили японца, потом при Формозе так наподдали британцам, что те до сих пор не могут прийти в себя.

В ответ на эти слова Макарова я покачал головой.

– И при всем при этом, Степан Осипович, я все же остаюсь для них чужаком. Там, на Тихом океане, все взаимодействие шло через наместника Алексеева, который, хотя и тяжелый человек, но военно-морское дело знает хорошо. Так что разгром Японии – это его заслуга наполовину, а дело при Формозе – так, по-моему, и на две трети.

Макаров пригладил ладонью свою шикарную раздвоенную бороду.

– Скромничаете, Виктор Сергеевич, скромничаете, – улыбнулся он, разворачивая на столе один из чертежей, – ну да ладно, как вам будет угодно. Как говорится, за богом молитва, а за царем служба не пропадет. В общем-то, я хотел с вами встретиться, чтобы прояснить некоторые вопросы по сделанному по вашим данным проекту дальнего рейдера. Он мне сильно напоминает гибрид «Пересвета» и «Аскольда». В принципе, я вполне одобряю вашу идею отказа от среднего калибра. Но вот размерности корпуса… Возможен ли вообще броненосный крейсер с таким удлинением?

– Возможен, Степан Осипович, – ответил я, – но только в том случае, если вертикальное бронирование перестанет быть просто мертвым грузом, а окажется включенным в силовую схему корпуса. Тут ведь есть и еще одно обстоятельство. Артиллерия непрерывно развивается, масса и начальная скорость снарядов постоянно растут, и недалек тот день, когда при попадании бронебойные снаряды будут просто бронеплиты вырывать из креплений даже без непосредственного их пробития. К тому же эта технология пригодится при постройке любимых вами ледоколов, ведь требования к толщине обшивки и прочности корпуса у них схожи с таковыми для броненосного корабля.

– Возможно, возможно, Виктор Сергеевич, – хмыкнул Макаров, – а может быть, этому крейсеру вообще не нужна бортовая броня? У ваших же кораблей ее нет. Как-никак, три тысячи тонн экономии по водоизмещению, как минимум.

– А вот тут вы не правы, Степан Осипович, – ответил я, – наши корабли были созданы для действий в условиях применения управляемого ракетного оружия, против которого бессильна любая броня. А до этого оружия всему миру идти, как до Китая пешком. Те корабли, которые встанут на стапеля в ближайшие годы, должны быть рассчитаны на противодействие имеющейся сейчас классической корабельной артиллерии и минному оружию. А без бортовой брони в этом деле никак. Слишком низкая получается боевая устойчивость. Безбронными кораблями в нынешних условиях могут быть лишь миноносцы, да крейсера второго ранга. Вспомните, как тяжело был избит бронепалубный «Варяг» в коротком, в общем-то, бою с японским броненосным «Асамой».

Адмирал Макаров задумался.

– Вы хотите сказать, – через некоторое время произнес он, – что окажись на месте «Варяга» такой вот, спроектированный вашими людьми броненосный рейдер, он должен был – как это у вас говорят – порвать японскую эскадру, как тузик грелку.

– Ну, не совсем так, но все же он должен был выйти из того боя победителем без посторонней помощи. Бортовое бронирование, башенное расположение артиллерии, включая сюда и противоминный калибр, сильно увеличили бы его устойчивость к огню японской артиллерии. А девять десятидюймовых стволов главного калибра не оставили бы кораблям противника ни единого шанса уцелеть. По сути, бой «Варяга» при Чемульпо есть наихудшая ситуация, в которую может попасть одиночный рейдер в боевом походе. Впрочем, даже из этой ситуации он должен выйти не просто с честью, но и победителем.

– Ваши соображения мне ясны, – произнес Макаров, – и я теперь понимаю, почему его императорское величество снял с постройки броненосцы типа улучшенного «Бородино», заменив их вашими броненосными океанскими рейдерами. Наверное, все-таки он был прав, хотя лично мне хотелось бы иметь в составе флота полноценные линкоры, вроде «Севастополей» из вашего прошлого.

– Ну, Степан Осипович, – ответил я, – «Севастополи» – это тоже не совсем полноценные линкоры, а скорее «темные лошадки» с целой кучей достоинств и недостатков, ни разу не испытанные в настоящем эскадренном бою. К тому же для противостояния с Англией линкоры нам не особо и нужны. Пусть лучше их строят германцы, а мы вернемся к стратегии океанского рейдерства, принятой еще во времена императора Александра Третьего.

– Да понимаю я все, Виктор Сергеевич, понимаю, – развел руками Макаров, – и то, что линкоры сейчас нам не очень-то и нужны, и то, что на создание полноценного линейного флота, способного соперничать с британским, нам просто не хватит ни денег, ни возможностей наших верфей.

Ладно, давайте попьем чаю, поговорим о том о сем, а потом поедем к господину Крылову и уже вместе с ним детально пройдемся по проекту вашего рейдера. Одного у вашего корабля не отнять – если удастся полностью воплотить проект в металле, то в своем классе «разрушителей торговли» это будут корабли, ужасные в своем совершенстве.

30 (17) июля 1904 год.

Спецпоезд Баку – Санкт-Петербург.

Штабс-капитан Бесоев Николай Арсентьевич

Стучат колеса, за окнами мелькает знакомый среднерусский пейзаж. Мы едем домой, в Питер-град. Закончилась наша бакинская командировка.

Возвращаемся мы домой немного подраненные. Я рассказал Кобе, что он теперь имеет право носить на груди красную полоску – знак того, что он, выполняя долг перед Родиной, получил легкое ранение. Сосо после этих моих слов даже немного загордился и сказал, что по приезду в Питер попросит Ирину нашить ему такую полоску на костюм-тройку. Коба теперь, находясь под неусыпным наблюдением Ирочки Андреевой, стал прилично одеваться и следить за своей внешностью.

Главное же наше задание мы выполнили – нефтепромыслы остались целыми и невредимыми, и в Баку так и не произошла межнациональная резня. Губернатор Накашидзе, видимо, оценив все возможные для него негативные последствия, развил бурную деятельность. Вооруженные патрули Сальянского полка и наряды полиции днем и ночью патрулировали улицы Баку, а сам район нефтепромыслов был взят под усиленную охрану. По моему совету ротмистр Познанский, воспользовавшись полномочиями, полученными им от императора, установил на дорогах, ведущих в Черный город, блокпосты с пулеметами. Солдатам был отдан строжайший приказ – в случае нападения без предупреждения открывать огонь на поражение. Несколько попыток прорваться к нефтепромыслам были отбиты со значительными потерями среди погромщиков. Поняв, что время шуток закончилось, дашнаки и подкупленные агентами Ротшильдов несознательные граждане сделали надлежащие выводы и больше не пытались нападать на места нефтедобычи и склады горючего.

Возможно, наведению порядка способствовала и активная деятельность ротмистра, который, получив весьма важную информацию от товарища Стопани, сумел качественно реализовать ее, арестовав как зачинщиков беспорядков, так и подстрекателей, вроде братьев Шендриковых. Верхушка дашнаков, получив от своей агентуры информацию о начавшихся арестах, сумела вовремя уйти в подполье. Ну, да и бог с ними. Дойдет очередь и до них.

Ротмистр Познанский продемонстрировал свой профессионализм, умело разрабатывая полученную им от арестованных оперативную информацию. Как оказалось, националисты и агенты иностранных нефтепромышленников окопались даже в канцелярии губернатора Накашидзе.

Милейший Михаил Александрович по два раза на дню навещал нас с Сосо, трогательно интересуясь нашим драгоценным здоровьем. При этом он смотрел на нас взглядом побитой собаки. Чувствовал батоно Мишико, что его двойной царственный тезка поставит ему пятиведерную клизму из скипидара пополам с патефонными иголками – уж сильно было в пушку губернаторское рыльце.

Ротмистр, как-то раз застав его у нас, нехорошо посмотрел на господина Накашидзе, а когда тот спешно покинул нашу комнату, сказал, что песенка Михаила Александровича, похоже, спета. Сейчас его трогать не будут – надо довести все дела в Баку до конца. А вот потом, когда все более-менее устаканится, то господин Накашидзе поедет в свою родную Гурию, к шашлыкам, чебурекам и глиняным горшкам с вином. Пусть там и отдыхает от трудов праведных.

А потом пришла депеша от императора Михаила II и от нашего Деда, Александра Васильевича Тамбовцева. Первый поздравлял нас с успешным завершением бакинской эпопеи и сообщал о награждении нас орденами. Меня – орденом Святой Анны 4-й степени – так называемой «клюквой», и шашкой с надписью «За храбрость». Коба же, как штатский, получил орден Святого Станислава 3-й степени с мечами. Видимо, император посчитал, что ранения, полученные от «врагов внутренних», приравнивают его к лицам, получившим ранения в бою против «врагов внешних».

Коба отнесся к награждению его орденом довольно прохладно, заметив лишь, что, закончи он семинарию и получи сан священника, такой орден не подошел бы ему по положению – ведь Святой Станислав не был православным святым.

Мне же «клюква» пришлась по душе. Я уже прикинул – как буду смотреться в черкеске с газырями, в папахе, с «георгием» на груди и с анненским темляком и кавказской шашкой на боку. Интересно, понравится ли это Натали? Мне вдруг почему-то очень захотелось покрасоваться перед ней в полной форме и со всеми регалиями.

А еще мне хотелось съездить, хотя бы на несколько дней, в родную Аланию. Я даже потихоньку начал подбивать Сосо на «самоволку». Из Баку можно было легко добраться до Тифлиса, а оттуда по Военно-Грузинской дороге рукой подать до Осетии. Заодно неплохо бы заглянуть и в Гори. Пусть матушка Сосо посмотрит на своего сына. Она очень переживала, когда узнала, что его исключили из семинарии. Като Джугашвили мечтала, чтобы ее любимый и единственный сын стал священником. Правда, прибыл бы Сосо к ней не в рясе, а в цивильном костюме. Но все равно, как приличный и уважаемый человек, а не беглый ссыльнопоселенец, которого, как мелкого жулика, ловит полиция.

Меня же лично во Владикавказе никто не ждет. Ведь не только меня еще нет на свете, но даже и никого из моих дедов и бабок. Но родственные связи у осетин очень сильны, и представители рода Бесоевых, узнав – кто я такой, приняли бы меня как желанного гостя. Испекли бы знаменитые пироги, поставили бы на стол вино, приготовили бы осетинский суп из курицы «карчы бас» и тушеную баранину «лывжа». Эх, мечты, мечты…

Поговорив и помечтав, мы с Кобой вернулись в суровую реальность и стали готовиться к возвращению в Питер. В своем послании Александр Васильевич Тамбовцев писал, что на Балтику пришла с Дальнего Востока эскадра адмирала Ларионова, и сразу после того, как я залечу свои ранения, меня ждут новые командировки. Чего-чего, а врагов у России всегда хватало.

Здесь же, в Баку, вполне управится со всеми делами ротмистр Познанский. К тому же из Петербурга выехала особая комиссия, которую возглавил сам министр внутренних дел Плеве. По прибытию в Баку он начнет «разбор полетов» и «раздачу слонов». Зная суровый нрав Вячеслава Константиновича, никому тут мало не покажется.

В числе прочих задач, которые поставил перед комиссией Плеве император Михаил, было и принятие решение о дальнейшей судьбе нефтепромыслов, национализированных у господ Ротшильдов. Нужно было так же определить – как поступить с российскими подданными, добывающими нефть в Баку и прилегающих к нему территориях, кои оказались замешанными в противоправительственной деятельности. Вполне вероятно, что кое-кто из здешних олигархов лишится своей собственности и сменит местожительство – с северного побережья Каспия переберется на южный берег Северного Ледовитого океана.

Были в Особой комиссии и чисто технические специалисты, которые должны были разобраться с состоянием дел в Баку и разработать комплексную программу реорганизации нефтепромыслов и предприятий по переработке нефтепродуктов. России скоро понадобится много бензина, мазута и смазочных масел. Нефтяная промышленность в Российской империи должна находиться под полным контролем государства.

Из Баку мы с Сосо выехали на специальном литерном поезде, который состоял из классного вагона для наших скромных персон, нескольких пассажирских вагонов с охраной, а также спецвагона для арестантов. В нем по маршруту Баиловская тюрьма – Новая Голландия следовали арестованные ротмистром Познанским те, кто готовил в Баку погромы. В их числе были братья Шендриковы и не успевшие скрыться агенты Ротшильдов. Предварительно ротмистр их уже допросил, а в Питере ими персонально займутся специалисты из Новой Голландии. Думаю, что они смогут найти с арестантами общий язык и без применения специальных методов воздействия.

Проводили нас в путь-дорогу по-царски. Губернатор Накашидзе забил наш вагон кувшинами с вином и разными кавказскими вкусностями. Ротмистр Познанский при прощании даже всплакнул – или мне это показалось? Господин Густавссон попытался было вручить нам в качестве «сувенира» от фирмы Нобеля по золотому портсигару с нашими монограммами. Но помня, что с подобных «подарков» и начинается коррупция, мы с Кобой от них решительно отказались, заявив, что не курим. При этом Сосо цинично дымил папиросой.

Гораздо более ценными подарками для нас были полученные перед самым нашим отправлением письма. Сосо – от его Ирочки, а мне – от Натали. Не знаю, что там ему такого написала Иришка, но он читал ее послание со счастливой глупой улыбкой, а прочитав, начал мурлыкать себе под нос какую-то грузинскую песню. А Натали пожелала мне скорейшего выздоровления и намекнула, что после моего возвращения в Петербург она будет видеться со мной гораздо чаще. Правда, «если время позволит» – дописала моя суровая шпионка. Ну что ж, похоже, что и мне тоже не дадут долго сидеть на одном месте. Вот так и будем мы мотаться туда-сюда, а встречаться, как Штирлиц со своей супругой в кафе «Элефант». Надеюсь, впрочем, что до этого дело не дойдет.

…Наш поезд миновал Бологое. До Петербурга осталось ехать всего несколько часов. Интересно, кто и что ждет нас там, за новым поворотом судьбы…

1 августа (19 июля) 1904 года, 11:45.

Санкт-Петербург. Зимний дворец.

Готическая библиотека

Чуть прихрамывая на правую ногу и опираясь на трость, Иосиф Джугашвили вошел в помещение библиотеки. В темном костюме-тройке, при галстуке, мягкой английской шляпе, сегодня он выглядел настоящим франтом. Во всем его новом облике чувствовалась опытная женская рука Ирочки Андреевой. Трость, кстати, будущему товарищу Сталину была нужна не ради красоты. Раненная во время покушения нога еще время от времени давала о себе знать приступами дергающей боли.

– Добрый день, Сосо, – радушно приветствовал гостя император, вставая из-за заваленного бумагами рабочего стола, – проходи и садись.

– Добрый день, ваше величество, – шутливо произнес Коба, присаживаясь в кресло и вытягивая вперед раненую ногу. – Как вижу, вы все в делах и заботах?

– Да, Сосо, работы много, – ответил Михаил, не поддержав шутку своего собеседника, – дел накопилось куда больше, чем хотелось бы. Развернуть государственный корабль на новый курс – это не такая уж и простая задача. Но ты рассказывай, как съездил, как обстановка в Баку, и что говорит народ?

В этот момент в дверь заглянул адъютант, на груди у которого висел Георгиевский крест и нашивка за тяжелое ранение.

– Ваше императорское величество, – доложил он, – их императорское величество Мария Владимировна просили сообщить вам, что ждут вас вместе с вашим гостем в Голубой гостиной в половине первого.

– Спасибо, Сережа, – поблагодарил своего адъютанта император, – а всем остальным передай, чтобы меня не беспокоили.

– Так точно, ваше императорское величество, – сказал адъютант, закрывая за собой дверь.

– Ну что ж, Сосо, начинай свой рассказ, – император подсел поближе к Кобе и пододвинул к нему пепельницу, – если хочешь, можешь курить. Так как же так получилось, что тебя угораздило поймать бандитскую пулю?

– Стреляли, Михаил, – развел руками Коба, – на Кавказе так часто бывает. Едешь, никого не трогаешь, а тут начинают пули летать.

– А если серьезно, Сосо? – улыбка сошла с лица царя.

– А если серьезно, Михаил, то это была дашнакская боевка, – ответил Коба. – Если бы не Николай, закрывший меня собой, то я бы сейчас с вами не разговаривал. Помяните мое слово, мы еще наплачемся с этими башибузуками армянского розлива. Николай говорит, что у них имеются связи с армянской диаспорой во Франции, а через нее – с Сюрте Женераль и с Ротшильдами, являющимися главными бенефициарами французского государства.

– Так, значит и тут замешаны французы, Сосо? – полувопросительно-полуутвердительно переспросил император.

– Замешаны, Михаил, – кивнул Коба, – французский след в этом деле несомненно имеется. Но главный интерес тут, пожалуй, у Ротшильдов, желающих установить монополию на русскую нефть и посадить Россию на голодный нефтяной паек. Но и Ротшильды тоже не смогли бы ничего сделать, если бы не ужасающая нищета и бесправие простого народа, который наши доморощенные нувориши считают чем-то вроде говорящего рабочего скота. И это в таком богатом краю, где деньги в буквальном смысле фонтаном бьют из-под земли. Что уж при этом можно сказать про другие губернии. Голодного и униженного человека очень легко подбить на любое преступление, за кусок хлеба и из чувства протеста он будет убивать, грабить и поджигать нефтяные скважины. Вот с этой нищетой и бесправием народа, вызванными оскорбительным пренебрежением к нему со стороны хозяев и поддерживающих их представителей власти, вам, Михаил, и требуется бороться в первую очередь, для того чтобы избежать грядущего всеобщего бунта.

Император задумчиво побарабанил пальцами по столу.

– Примерно это мы и предполагали, Сосо, – после некоторой паузы произнес он. – Но расскажи мне, как обстоят дела на скважинах и предприятиях Нобелей? Я слышал об их деятельности много разного, и по большей части полученные мною сведения были вполне положительными.

– Ну, – грустно усмехнулся Коба, – Нобели такие же неправильные, как говорит Николай, предприниматели, как и вы, ваше величество, неправильный император. Это одни из тех немногих людей в Баку, которые думают не только о сиюминутных интересах, но и о завтрашнем дне. На их заводах все как раз обстоит более или менее прилично: рабочие получают высокую по местным меркам заработную плату, их семьи не голодают и даже имеют возможность покупать себе новую одежду и обувь, в силу чего, все, кто работают на Нобелей, всеми правдами и неправдами держатся за свое место. Когда прошли первые слухи о грядущих погромах и волнениях, то на предприятиях Нобелей его рабочие создали отряды самообороны, готовые бить агитаторов и защищать хозяйское имущество от злоумышленников всем тем, что подвернется им под руку. Но предприятия Нобелей на общем фоне Бакинских нефтепромыслов выглядят как цветник, разбитый посреди смердящей свалки, и скорее всего, потому они так и раздражают их конкурентов, и в особенности господ Ротшильдов.

– Сосо, – нахмурился император, – я уже получил подробный рапорт штабс-капитана Бесоева, так что Ротшильды и их деятельность в России – это отдельная тема, и займутся ею совершенно другие люди из Главного управления государственной безопасности. Удалось ли тебе установить связи с местными рабочими вожаками и убедить их бороться не против государства, а вместе с ним против несправедливости и произвола?

– Да, удалось, – ответил Коба, – именно на заводах Нобелей мне удалось создать первую за пределами Петербурга ячейку нашего Всероссийского общества фабрично-заводских рабочих, которую возглавил один из авторитетнейших бакинских большевиков товарищ Стопани. Так что начало легальному рабочему движению в Баку уже положено. Правда, это событие вызвало ярое неприятие как со стороны других заводчиков, так и самого губернатора Накашидзе. Но против выданной мне вами грозной бумаги возражать ему было просто невместно.

– Очень хорошо, Сосо, – одобрительно кивнул Михаил, – как говорят на флоте – так держать. Как только ты немного оправишься после поездки в Баку, надо тебе будет проехаться и по другим крупным промышленным центрам: Киеву, Харькову, Одессе, Юзовке, Москве и ее окрестностям. Только на этот раз поедешь один, без Николая Бесоева, потому что у него теперь будет другая работа. Справишься?

Коба непроизвольно погладил раненую ногу.

– Да, Михаил, пожалуй, справлюсь, – после некоторого размышления произнес он, – я понимаю, что расширение нашего Общества – это очень важное дело, которое я должен делать сам, без посторонней помощи.

– Возможно, – сказал император Михаил, – это самое важное дело из тех, что нам необходимо сделать. Мой брат, царствие ему Небесное, оставил мне в наследство очень много взрывчатого материала, и разрядить эту бомбу – наша первоочередная задача. Кроме того, ячейки твоего Общества и издаваемая тобой газета позволят мне видеть жизнь на местах такой, какой она есть, а не такой, какой ее хотят показать мне чиновники. Управление империей должно идти сверху, а контроль за исполнением законов и указов должен осуществляться снизу, из самой глубины народных масс.

Кстати, статьи, посланные тобой из Баку, всколыхнули все общество, и вызванный ими шок помог мне обосновать принятие жесточайших мер против людей, использующих рабочее движение в своей конкурентной борьбе, и их подельников среди революционеров в качестве организаторов беспорядков и погромов. Таких правдивых и честных материалов из самой глубины российской жизни должно быть как можно больше. Тогда не один лишь Накашидзе лишится своего насиженного места, а может, и кое-кто и повыше рангом.

Император бросил взгляд на часы.

– Но сейчас хватит об этом, – озабоченно произнес он, – нас ждут дамы. А заставлять их ждать недопустимо. Через пять минут мы должны быть в Голубой гостиной, так что давай поспешим туда насколько это можно, учитывая, конечно, твою раненую ногу. Я сам, кстати, время от времени начинаю хромать – да и по вечерам нога ноет. Но опаздывать нам нельзя – как говорил один француз: точность – вежливость королей.

– Идемте, ваше величество, – с улыбкой сказал Коба, вставая с кресла и опираясь на трость, – действительно, совершенно негоже заставлять дам ждать. Ирина повторяет мне это каждый день.

3 августа (21 июля) 1904 года.

Петербург. Новая Голландия.

Тайный советник Тамбовцев

Честно говоря, когда я отправил в командировку в Баку Колю Бесоева и Кобу, то на душе у меня скреблись кошки. Я-то знал, что тамошние боевики – это те еще ребята, и с ними нужно ухо держать востро, а то и запросто можно остаться без головы. Да и господа нефтепромышленники – тоже не ангелы во плоти – если они пронюхают, что мы хотим навести порядок в их бардаке, то не посмотрят, что посланцы из Питера прикатили с мандатом от самого царя.

Но, слава богу, вроде все обошлось. Хотя и подраненные, но Коба и Николай вернулись домой. Много я потом услышал разных «добрых» слов от Ириши Андреевой. Дескать, Александр Васильевич, не бережете вы ТАКИХ ЛЮДЕЙ, посылаете их в рискованные экспедиции. Что ж, получается, мне Кобу в коробочку положить и ватой укутать? Политика – дело само по себе рискованное, а в исторические моменты, в каких мы сейчас оказались, можно приравнять политическую деятельность к боевой обстановке.

Не знаю, поняла ли Ирина то, что я ей сказал, но вроде бы мои слова ее успокоили, и она, всхлипнув, чмокнула меня в небритую щеку. Потом она попросила от себя и от Кобы навестить их, посидеть, поговорить о том, о сем. Так что завтра вечером все заботы побоку. Даже «заплечных дел мастера» из нашей прославленной конторы должно иметь право на отдых.

Коля Бесоев никаких претензий мне не высказал. Для такого волчары, как он, это путешествие со взрывами и пальбой – не самое выдающееся в его богатой подобным экстримом биографии. Да и разговор наш касался чисто деловых моментов, без эмоций и художественных отступлений, вредных в нашем деле. Николай лишь подробно рассказал о том, чему он был свидетелем во время пребывания в Баку, и высказал свое мнение по поводу произошедшего.

– Знаете, Александр Васильевич, – задумчиво сказал он, прихлебывая горячий и душистый цейлонский чай из расписанной китайскими драконами чашки, – мое ощущение – мы с этим Баку еще наплачемся. Уж больно густо там все замешано. Тут и межнациональные дрязги, которые рано или поздно закончатся поножовщиной, и социальные проблемы, которые за пару месяцев нам никак не решить. К тому же масло в огонь подливают фактические хозяева Баку – крупные нефтепромышленники. И что самое противное, многие из них, вроде господ Ротшильдов, отнюдь не являются подданными Российской империи.

– Николай, – ответил я, – ты все правильно говоришь, только насчет последнего – хочу напомнить тебе, что бывшие иностранные владельцы бакинской нефтянки нынче выведены из игры и могут лишь косвенно пытаться оказывать влияние на тамошние дела. Я прекрасно понимаю, что они имеют большое влияние на свои правительства, и нам придется столкнуться со многими внешнеполитическими проблемами, инициированными господами Ротшильдами. Кстати, император Михаил уже просил меня подумать над тем, чтобы разобраться с ними, исходя из библейского принципа «око за око и зуб за зуб», так сказать, малой кровью, могучим ударом и на чужой территории.

– Ну, Александр Васильевич, – Коля шутливо развел руками, – большая политика – это не моя ипостась. Наше дело – что попроще. Где-то пострелять, где-то взорвать, откуда-то кого-то похитить… Но если Родина прикажет, то я всегда готов. Исполним всех в лучшем виде.

– Да ладно тебе прибедняться, – я улыбнулся и подвинул к моему гостю блюдечко с персиковым вареньем. – Попробуй, вкусно-то как…

Бесоев взял чайную ложечку, зачерпнул варенье и отправил его в рот. По лицу его расплылась блаженная улыбка.

– Бузныг[1], Александр Васильевич, – сладко почмокав и покатав варенье на языке, сказал он. – Если бы вы знали – как я соскучился по вкусняшкам моей любимой Алании. Будет командировка во Владикавказ – отправляйте меня. Хоть какой, хоть на четвереньках, но я туда поеду…

– Коля, это варенье тебе одна особа просила передать, – засмеялся я. – А вообще-то она хотела бы лично засвидетельствовать тебе свое почтение. Правда, приедет она в Питер только через два дня. У нее тоже дела-с…

Мой собеседник засиял, как начищенный тульский самовар. Похоже, что Натали ему очень сильно понравилась, и он, что называется, на нее запал. Эх, молодо-зелено… Я вдруг почувствовал себя этакой черепахой Тортиллой. Впору взять и запеть: «Я сама была такою триста лет тому назад»…

Николай еще и еще разок зачерпнул варенье. На лице у него расплылась детская улыбка, и сейчас никто бы и не подумал даже, что перед ним умелый и безжалостный воин из племени «летучих мышей», отправивший в «места вечной охоты» ни один десяток нехороших людей.

– Коля, – сказал я ему, – обещаю тебе, что когда ты окончательно поправишься, то я отправлю тебя на спецзадание вместе с Натали недельки на две – больше не проси…

– А куда и что за задание? – с ходу сделал стойку Бесоев.

– Куда – это по твоему выбору, а задание мое будет такое – отдохнуть от всех наших дел скорбных и почувствовать себя просто мужиком в компании с очаровательной женщиной, которая, как я понимаю, тоже к тебе не вполне ровно дышит… А уж потом займемся господами Ротшильдами. Месть – это блюдо, которое лучше вкушать холодным.

Но тут нашу идиллическую беседу прервали незваные гости. В дверь кто-то вежливо постучал. Я с раздражением поинтересовался – кого нам принесли черти? Как оказалось, черти принесли нынешнего императора и будущего генералиссимуса. То есть Михаила и Кобу.

– Хорошо же вы встречаете гостей, – со смехом произнес самодержец, входя в мою комнату. – Мы тут с Сосо решили заглянуть к вам на огонек, а нас с порога посылают ко всем чертям.

– Проходите, садитесь, – я приглашающим жестом указал на диван и кресло, – чайку желаете?

– Не откажемся, – сказал Михаил и вопросительно посмотрел на Кобу. Тот кивнул головой.

Пока я, как гостеприимный хозяин, выставлял на стол стеклянные стаканы в серебряных подстаканниках и наливал в них заварку, Михаил, Бесоев и Коба о чем-то негромко беседовали. Я прислушался. Речь шла все о том же Баку.

– Все вы сделали хорошо, но негоже, что у России всего один район, где в промышленных масштабах добывают и перерабатывают нефть, – говорил император. – Случись что, и государство может остаться без горючего. Надо думать об альтернативных местах добычи нефти.

– Все это так, ваше величество… – я подвинул налитый стакан Михаилу и жестом указал на сахарницу. Заметив, что император поморщился при упоминании его титула, я извинился и повторил:

– Вы верно заметили, Михаил, Баку – конечно, идеальное место для добычи нефти. Но замыкаться на нем слишком рискованно. Во-первых, межнациональные противоречия на время сняты, но они могут возникнуть вновь, особенно если в этом постараются внешние силы. Во-вторых, Баку находится на окраине Российской империи. Потому транспортировка нефти и нефтепродуктов из Баку в центральную Россию довольно дорога и связана со многими чисто логистическими трудностями. В-третьих, уж слишком близко Баку находится к границам Империи, а потому нефтепромыслы могут быть выведены во время авианалетов или нападения с моря. Я не говорю о сегодняшнем дне – в настоящее время такая угроза является чисто гипотетической. Но ведь надо подумать и о будущем…

– Значит, Александр Васильевич, – задумчиво произнес Михаил, – на очереди нефть Поволжья?

– Именно так, – ответил я. – Нефть Поволжья, а в перспективе – нефть Сибири, а на Дальнем Востоке – нефть Сахалина. Нефтедобыча – штука чертовски дорогая, но теперь, в этой истории, она обойдется России гораздо дешевле. Теперь мы знаем – ГДЕ именно нужно искать нефть и другие полезные ископаемые.

И еще, Михаил. Советую вам познакомиться с уроженцем Муромских лесов, который в данный момент учится в Петербургском Горном институте. Зовут его Иван Михайлович Губкин. Это ГЕНИЙ! Поверьте моему слову… В нашей истории он стал академиком. Про него говорили, что он видит сквозь землю. Надо его найти, озадачить вопросом и дать возможность проявить свой талант. И тогда у нас будет и нефть Поволжья, и железная руда Курской магнитной аномалии, и много чего еще, о чем сейчас пока излишне говорить.

– Так, Александр Васильевич, вы говорите, Губкин? – сделал стойку Михаил. – Завтра же велю пригласить ко мне этого человека и подробно с ним обо всем переговорю.

Эх, богата наша матушка-Россия на светлые головы… Как с таким народом не свернуть горы! Я верю, что она скоро станет той самой «Птицей-Тройкой», о которой писал Николай Васильевич Гоголь: «Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный на куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земле, и косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства»…

5 августа (23 июля) 1904 года, вечер.

Скорый поезд Санкт-Петербург – Симферополь.

Агент Дворцовой полиции и просто красивая женщина Наталья Вадимовна Никитина

Колеса поезда постукивали весело и бодро, напевая знакомую, но никогда не надоедающую песню. За окном проплывали пейзажи, причудливо расцвеченные лучами заходящего солнца. Его отблески, подобно кисти художника, играли на стоящей посередине стола корзине с фруктами, наполняя эти дары природы волшебным сиянием. А в хрустале бокалов вспыхивали искры… Рубиновое вино, мужчина, купе на двоих…

Он смотрит на меня своими темными и бархатными, словно южная ночь, глазами. О, сколько мужских взглядов довелось мне испытать в жизни – бывали они обволакивающими и липкими, словно ликер, бывали острыми и пронзительными, как шпага. Некоторые были подобны летящей смертоносной стреле, а иные напоминали темную алчущую бездну… Но в его глазах мне виделась некая тайна. Теплая и манящая тайна, разгадывать которую хотелось медленно, выкладывая узор страсти из песчинок узнавания…

Я не без удовольствия смотрела на его руки, когда он разливал вино. Крупные, но изящные аристократические ладони, которые, однако, нельзя было назвать холеными, как у тех рафинированных эстетов, с которыми мне порой приходилось иметь дело. Руки мужчины, воина, героя… Весьма важная часть тела, многое говорящая о своем владельце. Мне очень хотелось ощутить прикосновение его руки к моей, без брони тонкой перчатки – я бы узнала о нем намного больше… Но это еще впереди.

Он взял из корзины румяный персик, быстро очистил его серебряным ножичком и, отрезав кусочек, протянул мне.

– Не хочу говорить пошлости, сравнивая вас с этим персиком… – со смущенной улыбкой произнес он, – вы, Натали, так прекрасны, что заслуживаете самых изысканных комплиментов. Но мне отчего-то кажется, что для вас нужны особенные слова…

– Конечно! – усмехнувшись, охотно подтвердила я, решив не разыгрывать из себя жеманную кокетку. – Вы и сами – человек особенный, вот и потрудитесь найти слова, соответствующие и вашей натуре, и моим достоинствам.

И я, выжидательно-насмешливо глядя ему в глаза, стала есть персик, который показался мне необыкновенно сочным и вкусным. Да, интересно… Очень интересно, что он будет говорить, этот кавказский витязь, который наверняка уже прочел в моих глазах предвкушение той самой сладостной неизбежности, к которой ведет нас взаимная симпатия и нахождение в одном купе… Эти любовные игры, милый и распаляющий тонкий флирт! Сколько раз мне приходилось заниматься подобным с холодным сердцем и трезвой головой, шептать слова любви лживыми устами… И какое наслаждение делать все это с отчаянно бьющимся сердцем, с трепетом и радостным ожиданием… отдаться чувствам, позволить себе расслабиться, довериться неисповедимому промыслу судьбы… Ощутить, как все же прекрасна она – бабочка-жизнь – в своем непредсказуемом безмятежном полете!

И забыть на мгновение прошлое… Невзгоды и бедность, смерть близких, насилие и тяжелую болезнь – все то, что заставило меня выбрать этот путь… Отогреться чужим теплом, напомнить себе о том, что и у меня есть право на свою, настоящую жизнь.

Повинуясь какому-то порыву, я стянула перчатки с рук, сделав это, может быть, несколько быстрее, чем следовало. Словно чуткая, туго натянутая струна, Николай уловил ту тень, что за долю секунды непроизвольно проскользнула по моему лицу. Он внимательно посмотрел мне в глаза, словно пытаясь прикоснуться к душе, и накрыл мою руку своей ладонью.

– Вы похожи на кошку, – сказал он, нежно улыбнувшись, так, как улыбаются ребенку, – красивая и грациозная кошка, умная и независимая. Ласковая, но с острыми коготками. Та, которая умеет хранить свои тайны, та, что уходит из дома, чтобы пообщаться с ночью, гордое и загадочное существо…

Он говорил, а наши руки вели свой, безмолвный разговор. Его ладони были теплыми. Их тепло проникало в мои прохладные руки, медленно распространяясь дальше – я буквально физически ощущала это. Волна тепла, достигнув плеч, устремилась вверх – к лицу, и вниз – к сердцу… И тут я огромным усилием, стараясь не сделать это слишком поспешно, решительно убрала свои руки из его ладоней.

– Давайте выпьем, Николай… – сказала я. Безусловно, он уловил в моем голосе те глуховатые и чуть хриплые нотки, что появляются у женщины в тот самый момент, когда она уже очень близко подошла к определенной черте в отношениях с мужчиной – черте, после которой уже нет возврата.

Он стал разливать вино из хрустального графина, изредка бросая на меня испытующие взгляды. Интересно, что он думает обо мне? Способен ли он заглянуть глубже, чем открывается его взгляду? Я попыталась мысленно посмотреть на себя его глазами.

Конечно же, внешне я не могла не радовать мужской взгляд. Высокая и стройная блондинка с пухлыми губами, обладательница глаз, цвет которых завораживал всех без исключения мужчин – фиалково-синий, он имел удивительное свойство меняться в зависимости от настроения и освещения – от почти бирюзового до серо-стального. Они не были большими, но имели необычную удлиненную форму и были обрамлены густыми ресницами. Выщипанные в тонкую линию брови разлетались изящными дугами к вискам. Несколько непослушных пепельных локонов выбивались из-под шляпки, придавая мне, вероятно, немного легкомысленный вид. Моя молочно-белая кожа не имела ни единого изъяна, лишь на идеальном овале лица, по обеим сторонам от переносицы, уютно, и, похоже, навсегда, примостилось несколько едва заметных веснушек, «поцелуев солнца», как называла их моя няня в далеком прошлом, во времена моего детства, которое казалось мне счастливым сном… Прямые, узкие плечи, приятная округлость которых была заметна даже сквозь одежду, высокий небольшой бюст. Мои руки… они являлись для меня предметом гордости и тщательного ухода – я каждый день натирала их дорогими французскими кремами, любуясь на узкие ладони с тонкими пальцами и аккуратными ухоженными ноготками. Носить кольца я не любила и вне работы их не надевала. Лишь один из пальцев был украшен скромным золотым перстеньком, как память о том, что до сих пор было дорого сердцу…

Николай поднял бокал, наполненный искрящейся рубиновой жидкостью.

– Я хочу выпить за вас, прекрасная Натали, – голос его отчего-то заставил меня внутренне замереть – слишком уж тон произносимого тоста отличался от того, что я уже слышала десятки, сотни раз от других мужчин, – в быстротечности жизни мы часто не успеваем как следует приглядеться к тем, с кем свела нас судьба… мы торопимся вперед, к великим свершениям, забывая, что самое главное может оказаться совсем рядом. И в итоге упускаем именно те восхитительные мгновения, ради которых, может быть, и стоит жить… мне бы хотелось, чтобы наша встреча не была легковесной и не оказалась унесенной потоком времени… Я желаю, чтобы столь удивительный подарок судьбы стал значимым и для вас, и для меня. Я чувствую себя сейчас с вами так, словно открываю дорогую шкатулку, в предвкушении обладания хранящимися в ней сокровищами… эта шкатулка закрыта на множество потаенных замочков… вы, Наталья – настоящее сокровище, я чувствую это, и для меня было бы большим счастьем, если мои ключи чести, верности и благородства подойдут к вашим замкам ума, красоты и изящества…

То ли нечто в его словах, или в голосе, или во взгляде, а может быть, и все вместе, подействовало на меня так, что странные чувства охватили все мое существо. Я вдруг ощутила, что некая часть моей души, давным-давно загнанная в угол и забытая, словно бы проснулась…

Как завороженная, я взяла свой бокал и медленно осушила его до дна. Божественное красное вино подействовало на меня, словно живительный бальзам. И я уже не чувствовала себя роковой красавицей Натали, я уже не была коварной соблазнительницей, талантливой актрисой и хладнокровной шпионкой – нет, я снова стала Наталкой, Таткой, Наташенькой – девушкой с русой косой и ярким румянцем…

Я смотрела на моего кавказского витязя и видела, как слабеет его незримая броня. Солнце село, и сиреневые сумерки уже заглядывали в наше купе с вкрадчивым любопытством. Контуры предметов стерлись, и благословенный полумрак окутывал фигуру моего желанного и загадочного визави. Я привстала и протянула руку, чтобы задернуть занавеску. И вдруг на мою руку легла его теплая ладонь… он стоял рядом. Вторая его рука легла на мою талию, и ошеломительная волна страсти прошла по моему телу, до головокружения и дрожи… В глубине его глаз мерцали искры, я слышала биение его сердца… моя рука с мучительной нежностью скользнула по его щеке.

Моя шляпка упала на пол, словно избавляя меня от последней условности. Я встряхнула головой, и шпильки посыпались ей вслед. Он ласкал мою шею, гладил волосы, прижимая меня к себе все сильнее… и наконец наши губы соприкоснулись… Растаяли последние остатки брони моего витязя, и теперь мои руки жадно обнимали самого родного и близкого мужчину, в котором сосредоточилась вся моя жажда любви…

Там же, примерно час-другой спустя.

Штабс-капитан Бесоев Николай Арсентьевич

Мне хотелось смотреть и смотреть на Натали в серебристом свете луны, проникающем сквозь занавеску. Приподнявшись на локте, я любовался лицом лежащей рядом со мной женщины, которая, как подсказывало мне сердце, вдруг стала значить для меня гораздо больше, чем просто любовница или случайная постельная партнерша. На лице ее блуждала счастливо-доверчивая улыбка, которая заставляла мое сердце сладко сжиматься от нежности… Ее глаза, казалось, светились изнутри. Кончики ее пальцев гладили мои плечи, шею. Прикосновения, легкие и нежные, словно крылья бабочки… Ее пальцы скользнули по моей щеке, по губам. Я не мог оторвать от нее взгляд. Она казалась мне теперь совсем другой – не такой, какой я впервые ее увидел. Тогда я воспринимал ее всего лишь как красивую женщину, с которой я был бы, выражаясь нашим пошлым языком, «не прочь». Я знавал много таких… Тогда в ее лице я уловил примерно те же, что и у меня, мысли.

Обычно женщины, подобно Натали, выбравшие себе в жизни шпионскую стезю, не особо заморачиваются соблюдением морально-этических норм. Но после той совместной операции в Базеле, вспоминая о Натали, я ловил себя на том, что хочу узнать побольше об этой женщине. Узнать, что скрывается за ее удивительными глазами… Узнать ее настоящую, а не ту, которой она старалась казаться… Мысли эти, признаться, посещали меня довольно часто. А тут еще она передала для меня варенье… Это меня умилило, пожалуй, больше, чем я мог от себя ожидать, и заставило с новой силой ждать следующей встречи с ней.

Что же со мной происходит? Мое сердце – сердце «старого солдата, не знающего слов любви» – тает словно воск, когда я смотрю на нее, лежащую передо мной, доверчиво прижимающуюся ко мне всем своим горячим телом после случившейся между нами вспышки безумной страсти, наполненной сладкими стонами и жарким шепотом… И мне хочется перебирать ее волосы, разметавшиеся по подушке, и нежно прикасаться губами к этим глазам, к этому чуть вздернутому носику, и бережно целовать эти слегка припухшие губы, что доверчиво открываются навстречу моим…

– Ты мой прекрасный витязь, Николенька… – шепчет она, улыбаясь, и в ее глазах вспыхивают синие искорки, обливая меня ласковым теплом, – ты мой любимый, ты мой хороший…

Сказав это, Натали обвивает руками мою шею и вздыхает всей грудью радостно и умиротворенно.

– А ты моя сказочная принцесса… – отвечаю я, и волна нежности и сладкой истомы вновь прокатывается по моему телу, – ты моя Туся-Натуся…

Натали смеется тихим, серебристым смехом, который нежной волной счастья отдается в моем позвоночнике. Потом она приподнимается на локте и, прижимая одеяло к груди, пытливо, но с улыбкой смотрит мне в глаза.

– Скажи, а кто ты на самом деле? – спрашивает она тихим голосом. – Из какой сказки ты пришел, мой таинственный и прекрасный витязь? Ты столь необычен и загадочен, что я постоянно ловлю себя на мысли, что ты не принадлежишь к нашему миру, а спустился в него откуда-то, как сходящий с небес ангел.

Я мысленно вздохнул. Конечно, наше иновременное происхождение давно уже стало секретом Полишинеля. Но все же надо подумать о том, что я могу рассказать Натали, а о чем должен умолчать.

– Знаешь, Натуся, – ответил я, поцеловав ее в прелестный, чуть вздернутый носик, – я, то есть все мы, пришли в ваш мир из очень интересной и одновременно страшной сказки для взрослых, из той, которую ты еще не слышала…

После этих моих слов ее глаза расширились в ожидании интригующего повествования, и сладчайшая изюминка тайны заставила ее тело вздрогнуть в ожидании невероятного, пусть даже и несколько пугающего повествования.

– Да?! Так расскажи мне эту сказку, мой витязь… – жарко прошептала она. – С детства обожаю слушать на ночь разные страшные истории.

– Обожаешь? Хорошо. Тогда слушай, – я лег поудобней рядом с ней, взбив мягкую пуховую подушку и подсунув ее себе под голову. – Эта история началась сто с лишним лет тому вперед, когда Россия пережила множество бед, а в мире правили люди, поклоняющиеся золотому тельцу. Некоторые уже думали, что история подошла к своему естественному завершению…

Натали слушала мой рассказ едва дыша, впившись в меня взглядом. Сейчас она напоминала мне не опытную разведчицу, впитывающую информацию, полученную после любовных ласк, а маленькую девочку, с замиранием сердца слушающую страшную нянину сказку про Кощея Бессмертного, Ивана Царевича и Василису Прекрасную.

Когда я закончил свой рассказ, она еще какое-то время молчала, видимо что-то обдумывая для себя.

– Боже мой… – взволнованно произнесла она. – Так вот почему… Вот почему ты, мой витязь, не такой, как все, такой удивительный и необычный…

Я вновь приподнялся и, полюбовавшись ее лицом, поцеловал свою любимую долгим и нежным поцелуем.

– Да, Натуся, – шепнул я в ее маленькое розовое ушко, – мы, пришельцы из будущего, не совсем такие, как обитатели вашего мира. Но мы все же обычные люди из плоти и крови, и мы так же нуждаемся в любви, нежности и преданности. На многое мы, может быть, смотрим несколько по-иному, чем твои современники, но для нас, так же как и для вас, Россия всегда будет дороже всего на свете. Ради нее мы готовы сражаться с ее врагами, рисковать жизнью, а если надо, то сложить голову.

Мы немного помолчали. Ее голова лежала на моем плече; я не видел этого, но знал – ее глаза открыты и она размышляет над тем, что так неожиданно ей открылось. Стук вагонных колес убаюкивал, навевая приятные мысли, которые смутным облаком роились в моей голове – пока еще неясные, неопределенные – им требовалось время, чтобы принять законченную форму. Но эти минуты были прекрасны – это было то, что не забывается никогда, и всегда потом они всплывают в памяти. Эти мгновения – яркие и чувственные, помогают ощутить сполна вкус удивительного и многогранного явления, называемого «жизнью»… Это мгновения полного и абсолютного счастья.

– Николенька… – тихо позвала она меня.

– М-м-м? – сонно отозвался я, хотя и не спал – просто наслаждался теми восхитительными ощущениями, что давала мне близость ее горячего тела. – Я слушаю тебя, мой любимая.

Я почувствовал, как ее губы вновь улыбнулись мне, и сам улыбнулся ей в ответ.

– Скажи, – она прошептала мне, – а… там, в твоем мире, у тебя была жена, невеста или дама сердца?

Натали произнесла это шутливым тоном, но я уловил в ее голосе волнение. Очевидно, что она долго думала, прежде чем решилась задать мне этот вопрос.

– Нет, там у меня никого не было, – с чистым сердцем признался я. Действительно, все то, что происходило со мной в том мире, сейчас казалось мне ненастоящим, призрачным, подернутым дымкой смутных воспоминаний, словно далекий сон. Теперь я жил здесь и сейчас. Может, и была у меня некая «дама сердца», но теперь я даже не мог представить, как она выглядела, а ее имя мне даже не хотелось вспоминать, нарушая этим ненужным умственным усилием ту трепетную нить, которая связывала меня с Натали.

Моя любимая вздохнула и с плохо скрываемым облегчением ласково потерлась носиком о мое плечо. Я догадывался, о чем она сейчас думает. Я думал о том же. Но сказать об этом вслух – сейчас, когда наши тела были рядом, сердца бились в унисон, а нежность пугливой невидимой птицей порхала над нашими головами – означало спугнуть все то чарующее, манящее и таинственное, что связывало нас сейчас по прихоти непредсказуемой затейницы-судьбы… Я знал одно – что однажды наши чувства, мечты и надежды могут обрести осязаемую форму, подобно тому, как из случайно брошенного семени прорастает могучее древо… Хотелось бы верить, что все это будет, пусть не сейчас, а через год или два. Если, конечно, мы сумеем дожить до этого времени… Слишком опасная у нас профессия. Ведь даже наша жизнь до конца нам не принадлежит.

Бледно-серый рассвет уже настойчиво вползал в купе через занавешенное окно, когда мы наконец уснули, крепко прижавшись друг к другу, уставшие, счастливые и умиротворенные… Впереди у нас было еще почти двое суток пути до Симферополя, а потом божественный, восхитительный и неповторимый отпуск в Ялте, в обществе самой прекрасной и любимой женщины в мире. А потом – будь что будет!

6 августа (24 июля) 1904 года.

Копенгаген. Королевский дворец Амалиенборг.

Министр иностранных дел Российской империи

Петр Николаевич Дурново

Вот я и снова в Дании. На этот раз причиной моего визита в эту страну была не попытка уладить конфликт между Россией и Британией, а заключение долгосрочного договора об аренде некоторых заморских территорий, принадлежащих Датскому королевству. Предварительная договоренность об этом была достигнута еще в марте, когда император Михаил II прибыл прямиком из Тихого океана в Копенгаген на борту подводного крейсера 1-го ранга «Северодвинск». Во всяком случае, король Кристиан IX тогда согласился с доводами своего внука, тем более что мы обещали датчанам щедро заплатить за аренду этих территорий.

Правда, существовала некоторая сложность в осуществлении наших намерений. Дания была конституционной монархией, и фактическая власть в государстве принадлежала фолькетингу – местному парламенту. А если точнее, то правящей в данный момент в Дании политической партии «Венстре». Так что мне придется вести переговоры не только с датским монархом, но и с лидером партии «Венстре» Енсом Кристинсеном. Ну, и, конечно, со своим датским коллегой, министром иностранных дел королевства графом Раабен-Леветцау.

Сейчас я сижу за столом в большой зале особняка Шак – личной резиденции короля Кристиана IX, и мои переговоры с датчанами становятся все более и более похожими на торг купцов на Нижегородской ярмарке. Все же в самодержавии есть, наверное, своя особенная прелесть – при нем государственные мужи не опускаются до уровня приказчиков из бакалейной лавки. Но поручение, которое дал мне император Михаил, требуется выполнить любой ценой, и вот теперь мне невольно приходится уподобляться русским купчикам, которые расхваливают свой товар, при этом пытаясь сбить цену у своего партнера по торговой сделке.

Я хорошо запомнил при инструктаже, полученном в личном кабинете молодого царя, что в первую очередь для нас были необходимы датские острова в Вест-Индии. Речь шла об островах Санта-Крус, Сент-Джон и Сент-Томас. С экономической точки зрения эти острова не представляли для России большого интереса. Но их стратегическое расположение было просто бесценно. Дело в том, что они располагались сравнительно недалеко от входа в строящийся уже на протяжении многих лет Панамский канал. Тот, кто будет владеть этими островами и построит на них свою военно-морскую базу, сможет держать под контролем самый короткий путь из Атлантического океана в Тихий. Правда, как мне сообщил Александр Васильевич Тамбовцев, по его информации, первый корабль пройдет через канал лишь через десять лет, а официальное движение по Панамскому каналу начнется через шестнадцать лет.

Но, с другой стороны, строительство нашей военно-морской базы на острове Санта-Крус или Сент-Томас тоже может затянуться не на один год. Так что не стоит откладывать в долгий ящик заключение договора об аренде этих территорий. Тем более что сами датчане уже два года назад пытались продать эти острова американцам. Политики из САСШ прекрасно понимали стратегическое значение этих остров и предложили за них солидную цену – два миллиона долларов. Был даже подписан трактат о продаже Вест-Индийских владений Дании, но фолькетинг его не ратифицировал. Поэтому многое будет зависеть от позиции лидера партии «Венстре» Енса Кристенсена. Думаю, что у меня с ним будет особый разговор.

– Запомните, Петр Николаевич, – говорил мне император, – с Североамериканскими Соединенными Штатами у нас пока более-менее сносные отношения. Но эта страна – хищник опасный и безжалостный. Она уже подмяла под себя всю Северную и Южную Америку, а теперь с вожделением поглядывает на Азию и на наш Дальний Восток. Поверьте моему слову – нам еще придется всерьез схватиться с американцами. А потому контроль над будущим Панамским каналом будет для нас очень важен. Ну, и с нашей вест-индийской военно-морской базы мы также сможем оказывать влияние на государства, расположенные в Южной Америке. Многие из них тяготятся засильем янки, и мы вполне сможем завязать с ними добрососедские отношения. В общем, теперь вам понятно значение нашего военного присутствия в Вест-Индии?

Кроме того, большой интерес для нас представляет база в Исландии. Мы бы не отказались, скажем, от Рейкьявика. Хорошая гавань, не замерзающая бухта, несмотря на то, что Исландия находится далеко на севере. Оттуда можно взять под контроль торговые и пассажирские перевозки из Европы в Северную Америку. Есть еще и Гренландия, но о ней разговор у нас будет не сейчас. Во время переговоров вы, Петр Николаевич, постарайтесь не напугать датчан нашим размахом. Главная ваша задача при переговорах – постараться суметь не разжечь их аппетит, который, как известно, приходит во время еды.

Помня эти наставления императора, мне в ходе переговоров приходится торговаться, намекая датчанам, что договор – это всегда компромисс, и в ходе переговоров все стороны должны прикидывать – достаточно ли выгодны условия, которые предложит ему участник торга.

Отдельно мы обсудили с королем Кристианом IX вопрос об аренде Фарерских островов. Уж очень удачно они располагались – между Исландией и Шотландией. Если нам удастся подписать договор об аренде гавани в Рейкьявике, то и Торсхавн – один из крупнейших портов на острове Стреймой – нам тоже бы пригодился.

Фареры нависают над севером Британии, и, в случае необходимости, базирующиеся там русские корабли смогли бы действовать на вражеских коммуникациях, перехватив всю английскую торговлю. Перед отъездом из Петербурга я узнал, что государь имел приватную встречу с английским королем Эдуардом VII, в ходе которой частично была снята напряженность между Россией и Британией. Но, как говорил один английский премьер, у Туманного Альбиона нет постоянных союзников, а есть постоянные интересы. Так что необходимо было готовиться к любому развитию событий.

В ходе переговоров, после долгих и жарких споров, наконец-то стали вырисовываться контуры будущего договора. Мы взяли за основу долгосрочный договор об аренде сроком на девяносто девять лет. На предоставленных нам для строительства военно-морских баз и складов вооружения, амуниции и боеприпасов территориях действовали законы Российской империи. Все возможные недоразумения между местными властями и командованием этих баз решались специальной комиссией, которая находилась бы в Санкт-Петербурге. Половина членов этой комиссии будут представлять Российскую империю, а вторая половина – Датское королевство.

Помимо причалов, складов и казарм, на арендованных территориях разрешалось построить береговые батареи и специальные площадки для размещения летательных аппаратов – аэродромов, как называли такие площадки люди с эскадры адмирала Ларионова. Не возбранялось также строительство заводов и фабрик. За это арендная плата за землю взималась бы отдельно, как и все налоги, которые следует выплачивать согласно законам Датского королевства.

В приложении к договору об аренде было подписано несколько документов, регулирующих выплату арендной платы, и возможность взаимозачетов в виде поставок в датскую армию и флот некоторых образцов российского вооружения. Предусматривалось снижение арендной платы в случае предоставления некоторых преференций датским коммерсантам и промышленникам. Был еще ряд подобного рода предложений, обсуждение которых по общему согласию на время отложили, договорившись вернуться к ним после ратификации договора об аренде.

Король Кристиан IX и министр иностранных дел Дании граф Раабен-Леветцау подписали прелиминарный договор, а лидер партии «Венстре» Енс Кристенсен клятвенно пообещал, что фолькетинг без задержек ратифицирует это соглашение, после чего он вступит в законную силу.

– Передайте моему любимому внуку, – сказал напоследок мне Кристиан IX, – что я сдержал данное ему слово. Надеюсь, что после того, как земли, принадлежащие Дании, будут переданы в аренду Российской империи, наши страны станут еще ближе друг к другу. С таким могучим и верным союзником, как Россия, наше маленькое королевство не будет теперь бояться нападения больших и воинственных государств-соседей, которые просто отобрали бы у нас наши земли по праву сильного. Но я все же надеюсь, что, пока я еще жив, в Европе больше нигде и никогда не будут греметь пушки и литься кровь. А как будет потом – знает один Господь.

При этом король Дании молитвенно сложил руки и возвел глаза к небу. Губы его задвигались, словно он беззвучно молился. Я был бы очень рад, если пожелания монарха сбылись бы, только мне почему-то трудно было поверить в то, что люди перестанут воевать и на земле наступит вечный мир.

Как сказал мне государь, поскольку мир уже поделен между крупнейшими державами, и ничейных территорий практически не осталось, то до большой войны за передел мира осталось десять-пятнадцать лет. За это время нам необходимо успеть сделать все возможное и невозможное для того, чтобы отстоять интересы России при любом развитии событий. Ведь передел мира постараются осуществить и за наш счет. Переговоры, которые я провел в Копенгагене, тоже отчасти являются подготовкой к той будущей войне. Все мы, в том числе и дипломаты, сегодня являемся солдатами империи, так же как и те, кто потом будет сражаться на кровавых полях будущей мировой бойни. И интересы России для нас при этом должны быть превыше всего!

8 августа (26 июля) 1904 года, 10:15.

Санкт-Петербург. Зимний дворец.

Готическая библиотека

Присутствуют: император Михаил II; управляющий морским министерством контр-адмирал Иван Константинович Григорович; командующий особой эскадрой вице-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов; директор Электромеханического завода Н. К. Гейслер и К° Людвиг Христианович Йозеф; инженер-электрик и инженер-технолог Балтийского завода, действительный статский советник Николай Александрович Федорицкий

Электромеханический завод Н. К. Гейслер и К° основал телеграфный механик Николай Карлович Гейслер. Начиналось все еще в 1874 году с мастерской в его собственной квартире, в которой тогда работали двое рабочих, занимавшихся ремонтом телеграфных и телефонных аппаратов и установкой электрических звонков. За прошедшие тридцать лет предприятие Николая Карловича, превратившееся в самый настоящий завод, выросло многократно. Теперь это было обнесенное деревянным забором четырехэтажное здание основного производства, с двухэтажной пристройкой по адресу улица Грязная, дом № 12, построенное в 1896 году. Сейчас там работали сто рабочих, пять мастеров и шесть служащих.

К 1904 году Электромеханический завод Гейслера выпускал: телеграфные станции Уитстона, индукторные телефонные аппараты, телефонные коммутаторы сотенные и меньше для индукторного вызова, швейцарские телеграфные коммутаторы, пожарные сигнализации, приборы по управлению артиллерийским огнем, рулевые указатели и минные передатчики для морского ведомства, а также с недавнего времени электроизмерительные приборы: вольтметры и амперметры. Таким образом, это предприятие можно было считать первенцем и флагманом отечественного российского приборостроения.

К величайшему сожалению, как адмирала Ларионова, так и императора Михаила, Николай Карлович Гейслер скоропостижно скончался два года назад, не перенеся нервотрепки вокруг конкурса на строительство санкт-петербургской городской телефонной станции. Контракт в результате все равно достался его заводу, но сделано это было уже, как говорится, посмертно.

После кончины основателя электромеханического завода руководство им принял на себя Людвиг Христианович Йозеф, являвшийся родственником Гейслера и работавший на предприятии с 1884 года. Он был прекрасным организатором производства, инженером и изобретателем. Помимо всего прочего, к началу русско-японской войны все корабли Русского императорского флота были оснащены приборами управления артиллерийским огнем, произведенными на заводе Гейслера и в значительной степени спроектированными именно инженером Йозефом. Если кто и может справиться с задачей по превращению Российской империи в быстроразвивающуюся промышленно-инновационную державу, так это такие люди, как покойный Николай Гейслер, отсутствующий здесь Густав Тринклер, Людвиг Йозеф, Николай Федорицкий, конструктор и инженер Владимир Шухов, выпускник Института инженеров путей сообщения Евгений Патон и им подобные. Но это была задача-максимум на перспективу, сегодняшний разговор, так сказать на высшем уровне, должен был пойти о задаче-минимум по усовершенствованию корабельных приборов навигации и управления артиллерийским огнем.

Когда все приглашенные расселись вдоль длинного стола, император Михаил первым взял слово.

– Господа, – начал совещание император, – я хотел бы поговорить сегодня с вами о том, что нам необходимо принять единственно верное решение – кому и на каких условиях будет отдан заказ о приборном оснащении проектируемых новых кораблей русского флота. При этом мы не должны обольщаться нашими победами над японцами и англичанами. В первом случае нам очень сильно помогли, а во втором наши корабли атаковали слабейшую по качеству эскадру, с самоуверенным и недалеким командующим. В дальнейшем все может пойти совсем не так, а потому наши корабли должны иметь перед кораблями противника решающее качественное превосходство. В сложившей геополитической реальности, в грядущей большой войне перед нашим военным флотом будут стоять две задачи. Первая – крейсерская война на коммуникациях Британской империи. Вторая – захват и удержание жизненно важных для нас Черноморских проливов. Иван Константинович, как управляющий морским министерством, что вы можете сказать по этому вопросу?

Адмирал Григорович поднял взгляд от разложенных перед ним на столе бумаг.

– Ваше императорское величество, – сказал он, – наши военно-морские агенты в Британской империи доносят нам, что новому первому лорду британского адмиралтейства адмиралу Фишеру удалось получить от Парламента необходимые средства для постройки первого в мире сверхброненосца, вооруженного десятью двенадцатидюймовыми орудиями в пяти башнях. Все произошло так, как нас предупреждал Виктор Сергеевич – отсутствие средней артиллерии, возможность стрельбы восемью орудиями главного калибра на один борт, турбинная силовая установка и эскадренная скорость в двадцать один узел. Как только он войдет в строй, то все линейные флоты мира можно разом считать устаревшими, ибо этот корабль будет иметь над ними то самое решающее качественное превосходство.

– Англичане свой ход сделали, – кивнул император Михаил, – впрочем, этого и следовало ожидать. Виктор Сергеевич, чем мы можем им на это ответить?

– Ваше императорское величество, – произнес адмирал Ларионов, – собственно, на этот проект Филиппа Уоттса нам отвечать не надо. Нашим скоростным броненосным крейсерам-рейдерам такой тихоходный броненосный корабль помехой не будет, а своих аналогичных кораблей мы пока строить не собираемся. Слишком дорого и сомнительно с точки зрения нашего геополитического положения. Как вы правильно заметили, в сложившей в последнее время реальности британские сверхброненосцы должны стать головной болью германского Хохзеефлотте и лично адмирала Тирпица. Впрочем, вопрос помощи германским коллегам в их противостоянии с британским флотом находится за пределами темы нашего сегодняшнего совещания.

Но там, где присутствуют сверхброненосцы, там, и достаточно скоро, появятся и быстроходные линейные крейсера, с относительно тонкой броней и мощным вооружением. И к их появлению мы должны быть полностью готовы. Недостаточно того, чтобы у военного корабля были лишь мощные машины, корпус с идеальной гидродинамикой, толстая броня и мощная дальнобойная артиллерия. Самое главное, чтобы снаряды, выпущенные этой артиллерией, попадали в цель как можно чаще и как можно быстрее с момента начала боя.

Я не зря попросил пригласить на эту встречу господина Йозефа и господина Федорицкого. Перед кораблестроителями, конструкторами судовых двигателей и артиллеристами уже поставлена задача по проектированию броненосного крейсера, не имеющего равных в своем классе. И они над ней работают. Для этого корабля нам требуется такая же революционно новая система управления артиллерийским огнем. Электромеханический завод Гейслера выпускает для русского флота отдельные компоненты этой системы, а господин Федорицкий в настоящее время работает над созданием электромеханического прибора управления артиллерийской стрельбой. Но в нынешних условиях этого уже совершенно недостаточно.

К примеру, на эскадренных броненосцах, вроде «Цесаревича» или «Ретвизана», процесс пристрелки по противнику происходит примерно так…

Адмирал Ларионов раскрыл лежащую перед ним книгу и начал зачитывать:

– С дальномера голосом по артиллерийскому телефону старшему артиллерийскому офицеру передается дистанция до цели; одновременно визиром из боевой рубки указывается пеленг; данная информация вместе с указанием типа снарядов и вида стрельбы, при помощи системы боевых указателей передается в соответствующую башню или плутонг. Там младший артиллерийский офицер по таблицам определяет прицел и поправку целика, после чего производит пристрелку. Уточненные пристрелкой дальность и поправки целика он передает по телефону в боевую рубку, откуда эта информация уже передается другим башням или плутонгам, после чего по команде старшего артиллерийского офицера открывается огонь на поражение цели. Незначительные изменения дистанции во время огня на поражение корректируются по изменениям текущих показаний дальномеров. Когда цель выходит из накрытия – процесс пристрелки повторяется заново.

Как видите, существующая система управления огнем инертна, содержит большое количество разнородных элементов, что повышает вероятность ошибок, как из-за человеческого фактора, так и по техническим причинам.

Все эти недостатки усугубляются недостаточной точностью и надежностью элементов системы, особо проявившимися в ходе прошедшей войне при стрельбе на сравнительно больших дистанциях по быстроходным и маневрирующим целям. Все это требует как можно более быстрого внедрения новых методов стрельбы. И особую роль в этих новых методах должен играть процесс пристрелки, то есть времени, которое требуется артиллерии корабля с момента открытия огня до первого накрытия цели. Как правило, при прочих равных условиях тот, кто первым сумеет пристреляться к противнику, тот и одержит над ним победу.

В первую очередь для этого необходимо сосредоточить все управление огнем орудий главного калибра в руках старшего артиллерийского офицера, оставив за наводчиками их изначальные обязанности по более точной наводке орудий. Все разнородные элементы по управлению огнем должны быть связаны в единую систему, по максимуму исключающую человеческий фактор. То есть показания дальномеров, визира, лага и компаса должны вводиться в прибор управления стрельбой автоматически, и так же автоматически результаты вычислений должны передаваться на исполнительные электроприводы наведения башенных орудий. При этом старший артиллерийский офицер должен иметь возможность вводить в прибор управления стрельбой постоянные поправки на тип применяемых снарядов и зарядов, метеоданные и износ орудийных стволов.

Император Михаил оценивающе посмотрел в сторону присутствующих здесь инженеров.

– Ну как, господа, – с интересом спросил он, – возьметесь вы спроектировать и построить описанную Виктором Сергеевичем систему управления артиллерийским огнем, или нам придется для этого обратиться к другим людям.

Ранее не знакомые друг с другом и встретившиеся только здесь, на аудиенции у императора, Людвиг Йозеф и Николай Федорицкий сперва растерянно переглянулись, а потом дружно закивали головами.

– Да, ваше императорское величество, – с легким немецким акцентом сказал директор электромеханического завода Гейслера, – такая полностью автоматическая система управления артиллерийской стрельбой вполне возможна, и если господи Федорицкий предоставит нам соответствующий вычисляющий прибор, то наш завод вполне сможет ее создать.

– Прибор будет, он почти готов, – подтвердил Николай Федорицкий, – необходимы только его испытания непосредственно на корабле и окончательная доводка.

– Ну, вот и хорошо, господа, – с удовлетворением произнес император Михаил, – можно считать, что мы договорились. Иван Константинович обеспечит вам соответствующее финансирование по линии Морского министерства и выделит корабль для опытовых работ. А Виктор Сергеевич поделится всей необходимой технической информацией. В случае успеха можете считать, что ваш завод уже получил заказ на такие системы не только для вновь строящихся кораблей, но и на модернизацию всех построенных ранее, за исключением самых устаревших. На этом всё, господа, до свидания. Желаю вам всяческих успехов в работе.

Примечания

1

По-осетински «спасибо».

Content

Вихри враждебные

Пролог

Часть 1. Революция сверху

Часть 2. Интриги и контакты

Часть 3. Бакинская история

Часть 4. Петербургские рассказы

Примечания