Владислав Баяц

Хамам «Балкания»

Перевод на русский язык осуществлен при финансовой поддержке Министерства культуры и информации Республики Сербия

Перевод с сербского Василия Соколова

© Hamam Balkanija, Vladislav Bajac, 2008

© ООО «Издательство К. Тублина», 2016

* * *

В этой книге все имена вымышлены.

Как и все образы, включая образ всезнающего автора.

Хамам, или Искусство бытия

Весьма вероятно, что знаменитую синтагму «чудеса природы» придумал древнегреческий философ-материалист Эпикур (341–270 гг. до н. э.). И вот почему: в своей этике и понимании человеческого счастья он опирался на уверенность в том, что без познания природы невозможно достичь истинного наслаждения. Он был убежден, что наслаждение есть высшее благо. Полагать эти постулаты целью жизни вовсе не означает предаваться вульгарным, распутным наслаждениям или идти по пути удовлетворения неумеренных гастрономических удовольствий, как считают непосвященные. Напротив, в первую очередь они означают избавление от телесных страданий и душевного беспокойства.

Достижение духовного покоя базируется на натуралистической и индивидуалистической основе.

Вера Эпикура в гедонизм была настолько прочной, что ее не смогли поколебать даже мрачные дни распада царства Александра (свидетелем недавней силы и величия которого был Эпикур), а его последствием стало все что угодно, но только не наслаждение. Несмотря ни на что, он думал, что «ничего не стоит слово философа, которое не лечит человеческие страдания. Потому как, насколько бесполезна медицина, если она не в состоянии изгнать болезнь из тела, точно так же бесполезна и философия, если она не может изгнать из души страдание».

Следовательно, тот, кто мог избежать телесной боли и духовного беспокойства, тот, для кого чувственные наслаждения и духовные радости (слившиеся воедино) суть высшая ценность существования, тот, кто познал искусство наслаждения, в первую очередь и попадал в эпикурейское братство – существующее и по сей день.

Его духовный отец – основатель киренской школы Аристипп (435–355 гг. до н. э.) из Кирены, лучшего и самого прогрессивного поселения в Ливии. Пиндар описывал это место как холм, занимающий прекраснейшее местоположение, богатый источниками воды, искусно орошающими его плодородные террасы. Великолепные окрестности украшали маслиновые рощи, виноградники и плантации пряностей, равно как и просторные пастбища со стадами овец, коз и лошадей, тех самых, которые стали родоначальниками знаменитых арабских скакунов. Несмотря на постоянные стычки с египтянами и ливийцами, киреняне сохранили высокоразвитую торговлю, которая превратила их отечество в одно из самых богатых эллинских государств. Так что его гражданам не приходилось расходовать силы исключительно на труд, и потому они усовершенствовались в познании роскоши и наслаждения, «которое рождается из изобилия и рафинированного восприятия жизни». Это было место, которое теперь воспринимается как древняя античная модель утопических городов-государств, описанных прежде всего Томасом Мором и Томмазо Кампанеллой.

Нет ничего удивительного в том, что мыслитель, провозгласивший наслаждение главным жизненным принципом, Аристипп, родился именно в Кирене. Однако он остался создателем этого принципа под иным названием: гедонизм. Он провозгласил удовольствие единственным добром, в то время как боль счел единственным злом. Чувство наслаждения, говорил он, выражается в движении: «Легкое ощущение движения, похожее на ветер, наполняющий паруса, есть источник удовольствия; грубое движение чувств напоминает бурю на море, оно – источник равнодушия, равно чуждого и удовольствию, и неудовлетворенности». Но Аристипп ни в коем случае не считал возможным целиком подчинить человека погоне за сиюминутными чувственными наслаждениями; напротив, он учил, что мудрый человек, руководствуясь разумом, не подчиняется удовольствиям, но властвует над ними. Такое свое убеждение он доказал своим ничуть не равнодушным отношением к гетере Лаиде, как и своим знаменитым изречением: «У меня есть Лаида, но у нее нет меня».

Весьма соответствует этому положению этический эвдемонизм (названный так по имени древнегреческой богини счастья и блаженства), который счастье и блаженство полагает главным мотивом, стимулом и целью всех наших устремлений. Однако всем видам гедонизма, от грубо чувствительного до рационально-духовного, присущ исключительно выраженный индивидуализм.

История, последовавшая после этих эллинистических «школ наслаждения», показала, что некоторые ее серьезные и оставшиеся в нашей памяти создатели, наравне с многими анонимными и незапечатленными индивидами, несмотря на всю грубость собственной жизни и жизни своих народов и государств, пытались хотя бы частично стать и остаться наслаждающимися. Они от всей души старались почувствовать удовольствие, несмотря на огромную и абсурдную разницу в понимании гедонизма как наслаждения собственной или чужой красотой либо своей или чужой смертью.

Впрочем, в любом случае они доказали неизменность роли этического релятивизма.

До начала

У Вишеграда, как и у всякого другого города, есть своя истинная жизнь. Но как ни в каком другом месте, у него есть иная, заумная жизнь. Мое общение с метафизикой Вишеграда началось в апреле 1977 года, на подходах к нему, прежде чем я увидел мост на Дрине, который наверняка сделал его вечным в истории. В сохранившуюся по сей день тетрадку, куда я записывал свои хокку, я занес геопоэтический комментарий «на гальке Вишеграда», рядом со стихом, который я усмотрел в окно автобуса:

Валун меж двух сосен

раздел положил

в этом лесу.

Мой хозяин и товарищ студенческих лет, Жарко Чигоя, полагал, что мост Мехмед-паши Соколлу (Sokollu, по-турецки) 1571 года – мост Андрича – вполне достаточный объект для любования, так что даже не стал мне показывать иные достопримечательности родного городка. Он даже предположить не мог, насколько я эгоистичен и одновременно несчастен из-за того, что вынужден этот величественный мост делить с другими объектами. Однако разве мог я предположить, что посвящение в тайны вишеградских окрестностей следовало заслужить, приобретя опыт, который позволил бы наслаждаться тем, что будет предложено? Опять-таки тут речь шла о некоем тайном братстве. И мне пришлось ждать целых двадцать шесть лет, прежде чем вступить в него! Но оно того стоило. Выжидать меня научил именно Иво Андрич – вновь перечитывая на лекциях по литературе его шедевр, я все еще не был в состоянии увязать текст с жизнью: так, я небрежно прошел мимо сведений о начале строительства моста – о его сущности – о «доставке камня из рудника, который стали разрабатывать в горах у Бани, в часе ходьбы от городка». Мало того, два самых важных, по крайней мере, в литературе моста во всей Боснии – этот, на Дрине, и тот, на Жепе[1], – были построены из того же самого белого камня из моего стиха хокку: любовью и деньгами потурченцев, или принявших ислам сербов, Мехмед-паши Соколовича и Юсуфа Ибрахима, а увековечены скупыми и мудрыми словами Андрича, человека, который своему герою подарил свой девиз «В молчании – уверенность».

Когда я пожаловался другу, что, похоже, мое желание писать практически иссякло, он ответил, что беспокоиться не стоит. У него есть лекарство от этого недуга. Вот, кстати, к нему приезжает в гости турецкий писатель Орхан Памук с таким же диагнозом, так что мы оба можем воспользоваться его рецептом.

Единственное, что я знал о Бане, Бане Соколовича, вишеградской Бане, как ее все называли, помимо того что там брали камень, из которого построили Вишеградский мост, так это то, что в пяти километрах от города били целебные источники. На них Мехмед-паша Соколович, дожив до глубокой старости, выстроил хамам с куполом, желая еще что-то подарить родным краям. В брошюре 1934 года я прочитал, что эта радиоактивная вода (на высоте более четырехсот метров над уровнем моря) лечит от ревматизма, невралгии и женских болезней. В ней утверждалось, что эта вода великолепно воздействует на женское бесплодие. «Если бесплодная женщина пройдет полный курс и вскоре после этого родит ребенка, все суеверное население сомнительно покачает головой и скажет: “Вот те крест, кабы не купалась да кабы не ворожила, так бы и не родила…”».

Так и я частым лесом отправился в хамам по редкостной, растущей только здесь траве волшебного облика, которую я назвал русалочьей косой. Радовался предстоящей встрече со старым знакомым Орханом Памуком, самым знаменитым турецким писателем родом из Стамбула. Меня немного удивляло, что и он страдает от неписания, поскольку он был известен своей плодовитостью. Если в какой-то период писательской жизни он и не выдавал новинок, то следующим плодом его творчества становилось довольно крупное дитя.

Я же рожал детей намного реже, и чаще всего они были среднего веса. Такой уж у меня был ритм. Однако в этот последний год я не зачал ни одного, и это меня весьма обеспокоило. Поэтому я отправился на встречу с камнем, который рожал воду: его плодовитость возвращала мне уверенность. Камень, на который я наступил, топтали более четырех веков! Камень цвета травы и мха! Вода горячая, но не кипящая, ровно райской температуры. И тело, превращающееся в дух! Жив, но и мертв! Памук и наш хозяин пытаются переговариваться сквозь водянистый туман, но слова исчезают в стеклянных окнах купола и теряют всяческий смысл. Мы становимся героями фильма с суфийским названием «Барака» режиссера Рона Фрике, которые, стоя на месте, плывут по поверхности, превращающейся в дымку, и переходят в иное агрегатное состояние, теряя вместе с собой всяческий интеллект. Веки смыкаются, но глаза не уходят в сон. Когда становится опасно, я проталкиваюсь сквозь тяжелую воду и подставляю плечи под сильную струю, льющуюся из камня в этот небольшой бассейн. Она со страшной силой избивает меня. Но я счастлив до глупости. Здесь встречаются каббала, дзен, суфизм, православная аскеза, католическое уничтожение боязни греха, художественный ислам… Как папоротник «русалочий волос» не может расти на ином месте, так только здесь. Вода поднимается с глубины в сто восемьдесят метров и из еще более серьезной исторической глубины в тридцать восемь тысяч лет. Возраст достаточный, чтобы не усомниться в причинах существования источника и его обращения к миру.

Отсюда и мое общение с прошлым. Древность, которую ты вдыхаешь здесь, подлинна, и ты не можешь воспротивиться ей. Сначала дух теряет ориентацию, после чего исчезает понятие времени, а тогда и тело теряется в пространстве, как и само понятие о нем. Эта своеобразная нирвана превращает меня в огромный вопросительный знак. А не обслуживал ли в этом хамаме бесплодных женщин некий мужчина, известный своим здравым семенем? Не был ли этот бассейн мужским гаремом для безутешных нерожавших женщин? Каким же наслаждением мог быть этот плещущийся бассейн для бегов, пашей, визирей или султанов, хозяевами они там были или гостями, не все ли равно! Какой бы пол ни обслуживал эту активную воду и купающихся в ней – говорят, в одном утраченном тексте утверждалось, что занятия любовью под горной струей (температурой тридцать четыре градуса) равны наслаждениям в райских садах, валгалле и дзену.

Этот хамам мог бы стать идеальным местом для караван-сарая. Сколько бы денег оставили здесь путешественники! Но природа, да и судьба пожелали укрыть его в стороне от слишком оживленных путей и пристроили его на высоте, отпугивающей усталого путника самой мыслью о предстоящем подъеме. Потому и камень хамама шлифовали десятилетия и века, а не никчемная рука человека. Хотя, следует признать, эта рука встревала, куда и где только могла: именно по этой причине можно найти цитаты в старинных текстах (узнавая их по языку без необходимой ссылки на источник и время создания), которые совпадают с днем нынешним: «Рядом с Баней воздвигнуто здание, в котором один популярный арендатор содержит ресторацию и комнаты для ночлега. Перед этим зданием есть большая веранда, с которой открываются величественные панорамы природы».

Не знаю, насколько популярен нынешний арендатор, частник он или нет, но он не избавился ни от «ресторации», ни от «веранды». Потому что совершенно точно, что удовольствие, полученное от купания в крохотном райском бассейне, не было бы полным, если бы после него нельзя было пройти по чему-то вроде моста на ресторанную террасу. Она представляет собою большой висячий незастекленный балкон над глубокой горной пропастью, с которого открывается великолепный вид, захватывающий дух, и мысли ваши, распространяясь, отталкиваются от боснийских гор и ущелий и возвращаются к вам бесплодными, так что мурашки бегут по коже. А еда! Помимо всех местных закусок, вас ожидает королевское блюдо – за час до этого заказанная по телефону и доставленная из Златибора только что выловленная в ближайшем горном ручье юная форель. Та, что перезимовала без пищи и только что начала питаться не прокисшим еще кормом.

Но это достижение цивилизации в виде ресторана не следует смешивать с караван-сараем XVI века. Это совсем не то. Сегодня для тех, кто хочет наслаждаться красотой несколько дольше, неподалеку находится отель – реабилитационный центр под именем «Русалочий волос» со всем необходимым комфортом и с современным бассейном, который, естественно, не лишен термальной воды. Радиоактивность ей придает радон, а где радон, там и физиотерапевты. Конечно, вам не обязательно быть больным, да и не надо особо заботиться о своем здоровье, чтобы приехать сюда. Именно здоровым прибыв сюда, вы докажете себе, что вовсе не лишены гедонизма.

Но Мехмед-паша Соколович не сделал из хамама, из «прекрасной бани с куполом», караван-сарай, а выстроил его несколько ниже, «у реки Дрины как каменный хан Соколовича, или караван-сарай, который мог принять около десяти тысяч коней и верблюдов». Вы думаете, цифры преувеличены? Я бы не сказал. Вы только представьте, как выглядело строительство моста вроде Вишеградского в семидесятые годы XVI века! Во времена Мехмед-паши в Вишеграде было около семисот домов, мечеть по имени Селимия, фонтаны, примерно сотни три лавок, имарет, приютивший городских сирот, монастырь дервишей – текия. В селе Соколовичи (которое получило название по паше, или паша получил имя по нему, без разницы) была мечеть Соколовича и церковь, на фундаменте которой, по преданию, паша воздвиг храм для своей православной матери. Это, конечно, не должно никого удивлять, потому что большинство населения знает: именно Мехмед-паша Соколович, визирь турецкого дивана, в 1557 году лично восстановил сербский Печский патриархат и поставил во главе его своего брата Макария в то время, когда, как сообщают источники, «православие пребывало в хаосе и распадалось, а национальная мысль сербского народа стала угасать в тяжких оковах рабства». Некоторые историки полагают, что позже «великий визирь этим актом в действительности спас сербский народ от окончательного истребления и гибели». Это утверждение вовсе не так далеко от истины, если учесть, что в то время сербский народ, не имея собственного самостоятельного государства, уповал на единственную существующую замену государственности – церковь. Отсюда и весьма распространенное мнение о Мехмед-паше Соколовиче, который был «непоколебимым мусульманином и в то же самое время… истинным патриотом, достойно служившим своему народу». Он верил, что тем самым примирил ислам со своей боснийской родиной, сербскими корнями и христианской православной верой.

Вот почему в моих мыслях здесь, в хамаме, вместе со мной появился самый лучший, самый популярный и, откровенно говоря, самый спорный современный турецкий писатель Орхан Памук. Он посвятил свои книги связям Востока с Западом, продолжив тем самым путь, которым шли некоторые из его предков. В этом я имел возможность убедиться, беседуя с Памуком, а не только читая его книги. Его шедевр, роман «Меня зовут Красный», рассказывает об Османской империи времен Мехмед-паши, а также о последствиях, вызванных той эпохой. Он познакомил меня с важными особенностями турецкой системы – агрессивным правлением и завоеванием новых пространств искусства внутри этой империи, то есть с тем, о чем я ранее не имел ни малейшего понятия. За такой труд Памук заслужил виртуальное (для него, возможно, и дервишское) купание. Впрочем, чистоты и очищения никогда не бывает довольно. Равно как и наслаждения, или ашкамлука, «боснийского обычая сидеть вечерами на травке, обычно у воды, и пить ракию, беседуя и напевая песни».

Что бы мы были за писатели, если бы время от времени не ашкамлучили понемножку рядом с хамамом! При условии, что это действо воспринимали бы одновременно гедонистически и философски.

Одна из многочисленных писательских проблем состоит в том, что действительность у писателя часто смешивается с выдумкой. Отсюда и происходит то самое знаменитое стирание граней между случившимся и пережитым. Так происходит и со встречами с близкими мне людьми; я хочу сказать, что приблизил к собственному времени тех, кто жил за пять веков до меня, а себя и своих друзей (или образы, без разницы) запросто перебросил в те жизни, что на века старше нас самих. Потому наши настоящие и придуманные встречи стали более частыми.

Это стало одним из способов исполнить писательскую мечту о всесильном во времени слове.

Впрочем, именно из этой мечты возникают книги.

Конец

Ему захотелось, чтобы его кто-нибудь убил. Да, именно так. Очень просто – быть убитым. В последний год многое из того, что было ему дорого, и много тех, кого он любил, исчезли из его жизни. Конечно же, не случайно. Все было старательно спланировано и точно так же осуществлено. Он вынужденно признал – соперник все сделал безошибочно, так что с точки зрения ловкости и мастерства содеянного его ни в чем нельзя было упрекнуть. Кроме самой сути замысла: зачем противники привели в движение весь этот механизм да к тому же потратили столько времени, денег и сил, чтобы уничтожить все, что ему дорого, если было бы намного быстрее, дешевле и легче сначала – и только – убить его?

А ведь он знал. Они добивались именно того, чтобы он постоянно задавался этим вопросом и в конце концов, так и не найдя ответа, почувствовал себя настолько одиноким и прежде всего покинутым, что сам пожелал бы перестать быть. Потому что смотреть, как на его глазах один за другим исчезают любимые, дорогие и преданные, было больно, и боль эта не прекращалась. Если бы его первым и сразу убили, не было бы мук, которых они ему желали, потому они и решили поступить так. Правда, после стольких десятилетий пребывания во власти, на самой ее вершине, ему следовало ожидать подобного низвержения. Так, кажется, заведено с начала времен: взлет чаще всего связан с падением. Кто вознесся наверх, должен оказаться внизу. Но не со всеми случалось такое. Да, каждый, оказавшийся наверху, до вознесения побывал внизу. Но непременно ли каждый должен после вознесения низко пасть? С ним – случилось. Или, как говорят, на роду было написано. Или он сам вызвал падение.

По правде говоря, его падение было каким-то странным. Никто его не заменил, не сверг и не обошел при очередной раздаче должностей. (Однако это не означает, что все это не было запланировано.) Он пал после одного-единственного жестокого удара ножом прямо в сердце и теперь, лежа в крови, обозревал всю свою минувшую жизнь, стараясь сжать ее в комок, чтобы не забыть.

Вот и исполнилось его желание: он убит.

Странно, но смерть может принести такое облегчение!

Конечно, убийцы вовсе не стремились быть милосердными. Во время его правления насильственная смерть стала обычным, повседневным явлением; она отличалась лишь видом или степенью болезненности и жестокости. Империя подразумевала постоянное насилие в любом облике. Пока он был великим визирем, отнятие чужих жизней вовсе не было его властной привилегией или, не дай боже, личной или характерной особенностью. Это было составной частью сохранения системы; даже не защитой собственной власти. Это был усовершенствованный веками механизм, который ни один индивид, какое бы положение во власти он ни занимал, при всем желании не мог остановить, не говоря уж о его замене. В сражениях, войнах, походах и завоеваниях смерть была другим именем приветствия. И в мирные дни она частенько встречалась, правда, была не такой массовой.

Разве он не стал знаменитым великим визирем, в частности, потому, что правил при трех султанах! Кто еще мог похвастать этим? Редко встречались визири, которым удавалось пережить смену султанов, а что уж говорить о том, что он выдержал трех! Каждая смерть исходила от верховного правителя: разве каждый султан после восшествия на престол не поступал по неписаному закону, убивая поначалу родных братьев (а кое-кто и собственных детей), чтобы они самим своим существованием не подвергали сомнению его власть?

Было бы неправильным утверждать, что он ждал своей смерти. Просто она не удивила его. О самой смерти он знал все: вряд ли можно было найти кого-то, кто превзошел бы его в знаниях ее причин и последствий, видах и способах. Возможно, он не блистал в вопросах ее целесообразности: не было ни такого учителя, ни властелина, который бы посвятил его в такие тайны, потому что они сами никогда не задавались вопросами ее необходимости.

«Возжелать» смерть не означало «страдать» по ней. Желание помогло ему спокойно дождаться неминуемого. Оно избавило его от излишнего недоумения.

Впрочем, теперь все перестало быть важным, и в первую очередь то, что требовало дополнительного времени на размышление. Времени теперь не было ни для чего. Кроме смерти.

Самое начало

Поскольку я сам себе (только мне известным способом) доказал, что как писатель еще не иссяк, то действительно смог начать борьбу с целью решения проблемы: к написанию какой из трех задуманных книг приступить в первую очередь? Две другие задуманные книги упоминать не буду, потому что, как видите, я уже начал писать эту, которая победила. Конечно, решению в ее пользу способствовали тонкие причины, поскольку я и для двух других будущих книг из упомянутого списка уже опубликовал серьезные и объемистые предварительные статьи, без которых невозможно начинать сочинительство.

Из этих тонких причин важнейшими стали те, которые все вместе я мог бы назвать локально-патриотическими. Иначе говоря, во время недавнего разговора с одним из коллег на тему актуальных противоположностей и крайностей, какими в литературе являются национализм и глобализм, я впервые понял, что суровые защитники «отечественного» вообще ошибались, не обзывая меня открыто и уничижительно космополитом, а оценивая мягко и с оглядкой, хотя на самом деле лукаво («писатель, известный тем, что не использует в творчестве национальную тематику»). Мне показалось странным, что я столько лет (до момента этого нового, недавнего осознания) легко мирился с тем, что кто-то другой определяет мою литературную судьбу, причем делая настолько лживые выводы! А что, если они даже не читали мои книги? Или читали, но я так и остался так называемым непрочитанным писателем? Достаточно было просто напомнить, что действие четырех моих романов из пяти написанных, по крайней мере, начинается в Белграде или в моей стране и что из семи книг прозы (не считая, конечно, этой) шесть придерживаются той же самой топографии! Как не стыдно – той, единственной! Но вина остается вечной: может, эти книги по сути своей или по посланию были слишком космополитичными, так что ни географическая привязка, ни место действия не помогли им. Они не смогли возвыситься до уровня национальных мифов, что, откровенно говоря, мною и не замышлялось.

В избранной теме таились и новые западни, не только писательские, но и упомянутые ранее – идеологические. Но если бы человек оглядывался на все это, то, вероятно, никогда ничего толкового не написал бы. Итак, я решил написать о сербе, который стал кем-то другим. Меня интересовало это «другое». Даже не столько, сколько это «серб», хотя даже если бы я и захотел, то не смог бы отделить его от Другого. Если бы я погрузился совсем глубоко, то признался бы, что меня, в сущности и в действительности, интересовало исключительно существование перехода из Одного в Другое, само это действие.

И я погрузился в исследование, поиск, накопление, отбор, принятие и отказ… Короче говоря, в так называемый сбор материала. Но и в этой собирательской деятельности следовало руководствоваться каким-то методом или, по крайней мере, последовательностью действий. Сведения, будучи чем-то вроде лейтмотива процесса, всегда могут возникнуть из ниоткуда и влиться в ряды уже накопленных. Впрочем, они чаще всего так и возникают, как бы попутно и почти случайно, словно привычка заставила их самостоятельно обнаружиться и явиться автору. Между тем были и другие пути, ведущие к важным деталям. Одним из них были поиски следов героя. Так, я в течение нескольких лет (параллельно с другими способами изучения темы) посетил многие главные, если не все, места, по которым ходил или в которых работал Мехмед-паша Соколович: Вишеград с окрестностями и большую часть Восточной Боснии, Западную Сербию (включая реку Дрину), Герцеговину с Дубровником, Воеводину с Южной и Центральной Венгрией, ее западную часть с центром бывшей Австро-Венгерской империи – Веной, всю Болгарию в ширину (или, точнее сказать, в толщину), бывшую столицу Османской империи Эдирне / Едрене, а потом сердце державы – Византий / Царьград / Стамбул / Истанбул, а также все моря в ее окрестностях (Адриатическое, Черное, Мраморное, Эгейское). Поиски я завершил в Юго-Западной Турции и в самом конце – на Принцевых островах. Везде я побывал по несколько раз. И только Персия оказалась вне досягаемости. Мне помешали войны по соседству с Турцией – в несуществующей сегодня Персии. До этого войны вокруг Сербии, в несуществующей сегодня Югославии, помешали мне кое-что углядеть в собственном дворе. (Белград, бывший для меня решающим местом, подразумевался мною как топоним. Впрочем, с него все начиналось, на нем почти все и закончится.)

Другим параллельным изучением посредством путешествий стало посещение архитектурных чудес зодчего Мимара / Коджы / Синана, второго образа будущей книги, современника Мехмед-паши. Посетил я и особу по имени Орхан Памук, равно как и В. Б-а, с которым я встречался чаще всего. Двое последних были второй парой другого действия запланированного романа.

Эти четверо стали главными действующими лицами данной книги (правда, представленными в разных ее главах) – она всех их и втянула в заговор против истории, которую я знал.

Перед самым концом

Перед смертью, естественно, была жизнь. Долгая и богатая. Сильная, но неуверенная. Насколько его, настолько и чужая. Обладание собственной жизнью время от времени выскальзывало из его рук. Если бы речь шла о Боге – царе царей или божьем посланнике, выбор был бы простым: Мухаммед или Христос. Или оба одновременно. Но кто-то или, скорее всего, нечто совсем иное время от времени присваивало себе его жизнь и лишало важнейшей возможности решить самому, кому именно он должен принадлежать.

Может, это само по себе и не стало бы неразрешимой загадкой, если бы эта проблема с возрастом не возникала так часто и упорно. Даже сверх всякой меры. Поскольку он не мог найти тому легкое и понятное объяснение, он и не сумел ее разгадать. А когда на бремя лет сваливается Тайна, жизнь превращается в кошмар. Возможно, приближение (или, иначе говоря, желание) смерти сделало свое дело; запах ее близости мог изменить уже усвоенную и тысячу раз проверенную картину мира, вывернуть ее наизнанку и превратить в совершенно отвратительную истину. Но он даже такой не заслужил! Он думал, что согласился бы в своем бессилии на самую страшную, но только не на такую.

Он никак не хотел принять два возможных объяснения. Первое подразумевало: на то воля Аллаха! Этому нельзя и невозможно было противиться. Понятно. Но поскольку это был его разговор с самим собой, то ни обществу тут нечего было делать, ни Аллаху.

Второе объяснение никак не могло обойтись без Всемогущего. Можно было сказать, что именно для него выковали Судьбу. Но и ее он не принимал, поскольку это выдумали немощные, чтобы оправдать собственное бессилие.

Истину он постиг – вот в чем ирония! – когда лезвие ножа вонзилось в грудь: он обладал своей жизнью только наполовину. Второй ее половиной обладала другая половина его личности. Или, точнее говоря, первая по порядку, которая предшествовала ему в Сербии и Боснии.

Он был и турок и серб. И серб и турок.

Какое облегчение.

Умереть.

После начала

Планирование структуры романа подразумевает два начала и два конца или два вида начала и конца. Одно начало и конец касаются самого действия: как и когда начать и когда закончить. Для читателя это, пожалуй, самая важная тайна книги. Для писателя же самой значительной могла бы стать другая тайна, та, которая относится к началу и концу идей, которые щекочут автора. Точнее говоря, какой вопрос или какая проблема заставили автора вообще задумать книгу, вынудили оттолкнуться от этой идеи / проблемы и начать писать, и что это за желательная, заключительная идея, которая могла бы завершить книгу.

Еще когда структура этой книги была для меня весьма абстрактной и скрывалась в густом тумане, я знал, что ее герои предлагают мне возможность создать богатый рассказ о национальном самосознании и сознаниях, а также об их изменениях. Это могло бы стать так называемой стартовой позицией, с которой просматривается и финиш: что происходит с людьми и их окружением, если им случается обрести двойное национальное самосознание.

Главный спусковой крючок этого романа, Мехмед-паша Соколович, принял от моего имени решение о причине и поводе написания. (Вспоминаю, как в начальной школе нас готовили к логике, которую предстояло изучать в гимназии, но одновременно и к логике жизни, а на примерах войн учили различать причину и повод. Большинству это не давалось, а если и давалось, то с большим трудом. Тем не менее я, как и все прочие, после тяжких трудов усвоил раз и навсегда: причина долго и основательно подготавливается, а повод можно и придумать, потому что он просто рычаг для приведения в действие давно задуманного плана. Больше всего нас любили обучать на примере Первой мировой войны.)

Итак, причиной заняться Баей Соколовичем явилось знание того, что в результате знаменитой дани кровью его увели в Турцию, когда ему было уже восемнадцать лет (!), и был он вовсе не малым дитем, которое вряд ли в состоянии запомнить, откуда оно родом. Я задался вопросом: почему в будущие янычары забрали взрослого парня? Это весьма необычный для турок поступок – забрать у сербских родителей ребенка, который уже не был совсем или в достаточной степени маленьким. Турки, готовив детей к службе в своей армии, не запрещали им помнить свои корни, но по праву считали, что чем меньше сохранится у них воспоминаний о родных краях, тем меньше они к ним будут привязаны.

И, наконец, вот что было моим настоящим поводом и окончательной причиной начать писать о Мехмед-паше Соколлу. Изучив все, что можно было найти о жизни и времени этого интереснейшего человека, я все еще не решался взяться за написание (в конкурсе еще участвовали и две другие вероятные книги), и вот что, в сущности, решило проблему. Итак, после всего, так сказать, задним числом я нашел несомненные доказательства (записи и чертежи, комментарии и описания во многих источниках) того, что Мехмед-паша в Белграде приблизительно в 1575 году воздвиг, помимо всего прочего, широко известный караван-сарай и безистан[2] именно под фундаментом дома, в котором я жил в том самом 2005 году и в котором я живу по сей день! Именно здесь, на том самом месте! Случайность? Когда я говорю «воздвиг», то имею в виду, что караван-сарай был построен по его желанию и приказу, а также на его деньги. Строительство и в этом случае осуществлял упомянутый уже зодчий Мимар Синан.

После этого открытия, желая того или нет, считая это претенциозным или нет, я не мог не почувствовать себя призванным сказать нечто об этих двух людях. Вопрос двойного национального самосознания вначале привлекал меня исключительно как проблема национального мироощущения и религии одного человека. А с включением в жизнь Соколовича Мимара Синана возникла возможность двойного удвоения у двух людей. Следовательно, двойное национальное самосознание двух людей в одном теле неожиданно могло обозначить что угодно: и возможность рассказать о распаде отдельных индивидов на две личности, и о полной (или достаточной) идентичности двух особ, которые в результате этого сливаются в одну!

Однако вернусь к своему адресу. Фундамент дома на Дорчоле, строительство которого началось в 1914 году (опять эта Первая мировая война!) по проекту архитектора Петара Баяловича, а завершилось в 1924 году в так называемом сербско-византийском стиле с элементами модерна, я мог бы назвать местом, с которого говорю, в буквальном и символическом смысле. Если к этому добавить писательский свободный, а иной раз и дерзкий взгляд, то я мог бы связать это еще кое с чем. Старинное наследие Синана вовсе не единственная связь между прошлым и настоящим. Таких связей более чем достаточно: скажем, игровое сходство старинного сербского имени Бая / Баица – будущего великого визиря Турции, чиновника величайшей в его время империи, находящейся на пике могущества, – с фамилиями сербского архитектора Баяловича и автора этой книги В. Б-а (фамилия которого до германизации, которую в Воеводине в свое время осуществила Мария Терезия, была похожа на фамилию Баяловича и на имя Бая). Далее, мой дом выстроен на руинах прежней «враждебной» культуры, нынешний его адрес по улице Царя Душана, названной так в честь сербского властелина XIV века по прозвищу Сильный, который сделал свою Сербию не только самой территориально большой в ее истории, как, впрочем, и Сулейман Великолепный двумя веками позже – Турцию, с добросовестной помощью Баицы / Мехмед-паши Соколовича. Следовательно, это дом, на квадратной башне которого, на самом верху, большими буквами написано, что он принадлежит Православному обществу святого Саввы, величайшего сербского святого и одновременно важнейшего государственника. И так далее. Например, я не упоминаю еще одного сербского, правда, только литературного конкистадора, который в XX веке завоевал, как он сам говорит, «армию читателей» во всем мире и стал в том столетии действительно самым знаменитым современным сербским писателем вне пределов своей страны. Он жил по тому же адресу, который я указываю.

История особенно обожает самых великих, самых сильных, самых мощных и вообще всех самых. Перед книгой же стоят иные задачи: скажем, задается вопрос, действительно ли кто-то из этих самых из предыдущего абзаца сражался или встречался здесь? И если ответ будет положительным, то книга спросит, как и что было перед этим и после того… Ведь даже название места, на котором я размышляю об этом, белградский Дорчол, имеет турецкое происхождение (Dort-jol) и лингвистически подтверждает, что это место было местом встреч, сбора и ожидания, ибо на турецком оно означает «четыре дороги», или же «перекресток».

Итак, суммируем: книга занимается сбором вероятных и, во всяком случае, попутных сведений.

В то время как история постоянна, как памятник.

До конца

Перевезя семью из городка в село, к брату, отец думал, что спасся от турецкой напасти – увода сербских малых детишек куда-то в Турцию, в том числе и ко двору, для того чтобы превратить их в элитных воинов империи. Но он не знал, что герцеговинский санджак-бег Скендер Орносович получил из Царьграда приказ каждые несколько лет начиная с 1515 года в Боснии и Герцеговине в качестве девширма «собирать тысячу аджеми-огланов и приводить их в сараи…»[3]. А это означало дополнительные хлопоты. Чтобы добиться такого высокого результата, тем более что квота была увеличена после захвата Белграда в 1521 году, во время осады которого погибло много воинов, бегу пришлось собирать даже детей более старшего, чем обычно, возраста. Указание было весьма строгим, что подтверждалось упорством, с которым на этот раз наказывали родителей, которые, как и прежде, прятали детей по лесам, а также тех, кто намеренно калечил детишек, полагая, что такие империи не сгодятся. Но даже таких детей забирали аги. Они даже обошли монастыри, отрывая от книг отроков, готовящихся принять постриг. Одним из последних и был Бая Соколович. Его, православного богослова, уже давно не мальчика, а крепкого юношу без малого восемнадцати лет, силой вернули из монастыря Милешева в село Соколовичи. Кроме учености, он обладал еще одним достоинством: был родом из дворянской семьи. Такие дети были особо желанны в качестве дани. То, что он изучал христианское слово Божие, ничуть не помешало османам. Его отец Димитрий однажды узнал о том, что это был особый случай: главный яябаша по имени Мехмед-бег признался, что ему было приказано забрать по девширму именно Баицу и доставить его в столицу! В утешение Мехмед-бег также поведал, что его сыну предназначено занять важную должность и вершить еще более важные дела, и доказательство тому то, что именно его затребовал некий Соколович, который точно таким образом двадцать лет тому назад был увезен в императорский сарай. Теперь он зовется Дели Хусрев-паша. Вслед за ним туда недавно прибыл его младший брат, которого теперь зовут Мустафой. Хусрев очень быстро сделал карьеру при дворе султана, получив должность паши с правом принимать важные решения.

Все это были дополнительные причины, по которым Димитрий и его брат – милешевский монах, вместе со старейшиной монастыря Милешева Божидаром Горажданиным не смогли ни мольбами, ни деньгами уговорить агу не уводить Баицу. В конце концов, родителю пришлось утешиться тем, что ему оставили двух младших сыновей. Увод одного мальчика избавлял его на все времена от опасности потерять других детей: турки твердо придерживались собственного правила – забирать из каждого дома только одного ребенка мужского пола.

Конечно же, ничто не могло уменьшить боль расставания. Если можно допустить подобное сравнение, то можно сказать, что Баице было тяжелее всех. Ведь только он уходил, а вся его родня оставалась (как некогда говорили в народе)

«до кучи», до некоторой меры защищенная тем самым от тяжкого бремени одиночества, которое он взвалил на себя при расставании. И еще: он покидал свой дом по принуждению, его угоняли в неизвестность, в то время как вся семья оставалась со своими.

Во время долгого пути по Сербии и Болгарии он мог думать только о том, что оставил на родине, и о том, что его ожидало. Сначала он обливался слезами, потом его начал обуревать страх.

Истощенный непрерывным плачем, который со временем перешел в рыдания, а потом в глубокие и громкие воздыхания, он внезапно лишился слез – их уже просто не было. Плакать он мог только мысленно.

Если б он тогда знал, что огромную часть своей жизни проведет именно так – замкнувшись в себе, возможно, ему стало бы легче! Если бы он открыто и вслух в конце своего существования объявил, что большую часть жизни провел, замкнувшись в себе, никто бы ему не поверил. Да и с чего бы? Его жизнь стала примером долголетия, несмотря на то что была прервана насильственно. Кроме того, он всегда был настолько на виду и настолько важной личностью в империи, что мало чья жизнь и мало кто вообще мог даже приблизительно уподобиться ему.

Все действия государственного чиновника были в центре внимания жизни общества и каждого отдельного подданного империи. Его деятельность, выраженная в принятии публичных решений, в действиях и поступках, в объявлении указов, в путешествиях, в принятии послов, в наказании непослушных, в частых охотах и во всем прочем, казалось, не давала великому визирю возможности выделить время для себя лично, не говоря уж о том, чтобы позволить себе хоть на время стать частным лицом. Но, конечно же, он мог позволить себе и долгое время оставаться самим собой. Множество обязательных действий (с большей частью которых, впрочем, справлялся дисциплинированный имперский аппарат, а вовсе не он лично) и особенно постоянное увязывание его имени со всем происходящим в стране создавали иллюзию его физического повсеместного присутствия. Некоторые подданные могли бы и пожалеть его из-за таких нагрузок. На этой почве возникли слухи о двойниках визиря: настолько явное присутствие одной особы повсюду могло состояться только при умножении его личности, а поскольку подобное невозможно, то и начались выдумки о двойниках.

Колонна коней и людей, словно толстая веревка, необозримо растягивалась так, что он не мог видеть ни начала ее, ни конца, и это помогло начать приведение в порядок своих мыслей. Во-первых, стало ясно, что возврата к прежнему быть не может. Бежать вряд ли бы удалось, а даже если бы и вышло, что бы он поделал с этой свободой? Новые хозяева его судьбы знали, кто он таков; он попался им не как случайный ребенок, а как специально подобранный юноша с именем, фамилией и родословной. Его доставка в Турецкую империю была заказана! Да, его увели на чужбину, но не для того, чтобы он там исчез, но чтобы кем-то стал. Надо сохранять трезвость ума и быть практичным. Из всего этого следовало, как говаривал ему отец, извлечь что-то хорошее, если не пользу.

Он молился своему Богу, чтобы не забыть его. Молился, чтобы его не подвела память. Тогда ему казалось, что «быть своим» означало «помнить». И хотя память со временем вошла из сознания в само физическое тело, образовав тем самым органическую память, которая каждого делает тем, что он в совокупности есть (собственно, из чего он создан), Баица должен был опасаться забвения. Он думал, что забытое им перестанет существовать. Он не знал, что тело умеет читать точно так же, как и ум: именно сейчас оно, защищая его от нового, перечитывало его детство, язык, веру, родителей, братьев и сестер, монастырскую келью, и запрятывало все это в самые укромные уголки, подготовляя послания на этом языке к временному сну, каким бы долгим тот не был. Именно так воспоминание наверняка могло длиться.

Только с течением времени он начал понимать, почему его новым хозяевам, господам и владельцам – всем вместе – не пришлось слишком долго биться над решением вопроса забвения и незабываемости того, что он и все прочие дети оставили для себя. Скорость последовавших событий и масса новых обязанностей решили этот вопрос.

Глава А

Сочиняя книги, частичный фон которых составляет историческая фактография, практически невозможно избежать, хотя бы и по случайности, мистификаций. Так, когда я размышлял над тем, какие случайности сыграют роль в этой книге, оказалось, что роман о Мехмед-паше Соколлу я начал писать точно в то время, когда исполнилось пятьсот лет со дня рождения его «первой половины» – Баицы Соколовича (1505). Ладно, подумал я, хоть стану единственным человеком, который отметит такую важную и круглую годовщину. Я не заметил, чтобы в нашей стране хоть какому-нибудь официальному лицу нечто подобное пришло в голову (правда, корреспондент газеты «Политика» Наташа Илич в июне 2005 года указала на это в своей статье, чтобы обратить внимание властей и общественности на необходимость реставрации фонтана Мехмед-паши в Белграде, но она – не официальное лицо). И ежедневная газета «Вечерние новости» отдала должное юбилею в последний момент, напечатав в десяти декабрьских номерах очерк Исмета Кочана.

В тот юбилейный год я некоторое время провел в Турции, но и не заметил, чтобы кто-то хоть как-то отметил юбилей. Мне словно предоставили уникальную возможность ненавязчиво указать на повод, сочиняя о нем книгу. Правда, когда книга будет опубликована, история о Мехмед-паше потеряет актуальность.

Годовщина заменяется Новым годом.

Мехмед-пашу переодели в Деда Мороза!

Писатель любит перемещать, дописывать, увеличивать и сокращать, организовывать, перекраивать… Но более всего любит скрещивать. И если он поступает так, то возможно все. Поэтому подобное деяние, скрещивание, которого он даже не осознал, можно представить как детский проступок. Во-первых, это деяние совершено случайно и походя; оно не было для писателя целью и уж никак не планировалось. Во-вторых, его последствия вряд ли настолько драматичны и непоправимы. Но даже если и необратимы, то не настолько серьезны. Основная идея все равно остается в центре внимания – деяние всего лишь попутный эффект. И, наконец, кто вообще воспринимает писателя по существу и всерьез? Это еще одна причина, если не оправдание, того, почему ему позволено скрещивать домысел и факты с комфортом. И не отвечать за последствия.

Вот пример одного такого деяния: в главах, претендующих на описание настоящего времени (как, например, эта), по крайней мере сейчас, я все время веду диалог с самим собой! Хорошо это или плохо? Может быть, в итоге я пойму, что для книги это все-таки хорошо, хотя в настоящий момент и сомневаюсь в этом. Почему я не позволяю героям отправиться своей дорогой, чтобы они, как говорится, развивались? Ну, может, их время еще не пришло. И опять-таки… Так ведь я и сам один из этих героев (тот, что с инициалами В. Б.)! Разве я, как образ, не развиваюсь именно в диалоге с самим собой? Разве читатель не начинает уже довольно отчетливо делать некоторые выводы о нем (обо мне)? Я думаю, он должен сделать некоторые выводы. Ибо если не он, то кто?

Глава I

Они остановились в Едрене. Эдирне по-турецки, бывшей столице, знаменитой зимней резиденции султана.

После отдыха караван с большей частью детей продолжил путь в глубину страны. Баица с маленькой частью, примерно в сотню душ, остался в Едрене. Красота места и сама внешняя роскошь сарая овладела чувствами и мыслями оставшихся. Они едва не забыли о своих страданиях и тяготах только что пройденного пути. Это было первое в их жизни искушение. Они еще не могли осознать и отчетливо представить его; оно сводилось к сравнению того, откуда их забрали, с тем, куда они пришли, и это притом, что у них еще не было возможности увидеть второй, а тем более и третий внутренний двор сарая!

Их чувства уже были куплены, причем им ничего еще не предложили взамен.

Их разместили в солдатских бараках, рядом с помещениями, принадлежащими охране султана. Им выделили несколько сторожей – служителей, которые говорили по-сербски, но которые обращались к ним на родном языке только если того требовала служба; им не разрешали обращаться к кому-либо с частными разговорами, а тем более объяснять что бы то ни было. Каждый из будущих воспитанников обязан был понимать то, что был в состоянии уразуметь сам.

В регистрационные книги, наряду с данными, полученными в Боснии и Сербии, занесли их новые турецкие имена. Бая Соколович стал Мехмедом Соколлу. Им приказали отныне обращаться друг к другу только по новым именам. Они сразу принялись за изучение турецкого языка. Оно основывалось на постепенном знакомстве с его основами, но также на усвоении понятий, которые они должны были сразу выучить наизусть, даже если они не понимали их. При этом им говорили, что необходимые разъяснения они получат позже, когда примутся штудировать Коран. Языком они занимались днями напролет, прерываясь лишь на физические упражнения и прием скудной пищи. Засыпая, Бая продолжал называть себя Баицей, однако недолго: измученный, как и все, он практически мгновенно проваливался в сон.

Первые месяцы пролетели молниеносно. Как только они овладели новым языком в достаточной степени, позволяющей объясняться без труда (они были обязаны перед учителями и надзирателями, а также между собой общаться только на нем), они тут же принялись ускоренно читать и писать. И тут начался ранее не очень заметный отбор: тех, кто показал лучшие результаты, направили изучать различные науки, требуя быстрого, глубокого и широкого усвоения предметов. При этом незамедлительно экзаменовали их в том, что воспитанники успели выучить. Тех, кто не удовлетворял предъявленным требованиям, начинали готовить к службе на более низких должностях, их включили в ряды учеников, к которым предъявляли заниженные требования. Однако всем, независимо от проявленных талантов, стало ясно, что этапы обучения преследовали единую общую цель – они должны служить одному-единственному хозяину. В рамках этой цели им были предопределены различные должности, но прежде всего требовались покорность и слепая верность.

Ритуальной, скромной и весьма простой церемонией едренский имам принял их в исламскую веру. Было произведено и обрезание. Так параллельно с полной и разнообразной военной подготовкой они смогли вкусить и от религиозного знания. Вскоре объем и продолжительность воинского обучения сравнялись со временем, проведенным на уроках исламской веры, в изучении священного Корана и в общих молитвах. Баица чувствовал, что из него создают некоего сверхчеловека, способного и готового на любые подвиги тела, ума и духа. Он не тратил силы на сопротивление; было ясно, что он не смог бы защититься от неминуемого, противопоставляя ему себя. Так у него, по крайней мере, было утешение (или призрачная надежда), что он сам участвует в принятии решения о согласии с судьбой.

Насильственно или добровольно?

Это было вроде того, как если бы он размышлял на османском, а мечтал на сербском. Переводя таким образом самого себя с одного языка на другой и наоборот, он полагал, что тем самым готовит свою сущность к судьбе вечного стража границы между явью и сном. Удержание равновесия на такой острой грани стало со временем напоминать находчивость ярмарочного канатоходца. И чем выше, тем сильнее возрастала опасность падения и его последствий, но в то же время можно было добиться и успеха. Разве не именно эти противоположности создавали картину его нынешней, равно как и будущей жизни? Выбор был скудным: он мог либо отдаться несущей его стремнине, либо попытаться выбраться из нее. Но как? И, главное, зачем? К чему? Отказ не вернул бы его домой. Просто он оказался бы в самых страшных условиях жизни обычного раба, с ничтожнейшими шансами хоть на какие-то перемены, не говоря уж об улучшении собственного положения и об успехе. Непротивление судьбе обеспечивало хоть какую-то возможность когда-нибудь в будущем, может быть, хотя бы и частично самому принять на себя ответственность за свою же собственную жизнь.

Глава Б

Время войн, которые шли на территории моего бывшего отечества, завершилось, надеюсь, безвозвратно. Но остались последствия. Одно из них, простенькое только на первый взгляд, состоит из нового и упрямого явления, грубой замены литературы математикой. Объяснюсь. У людей, зависящих от денег, единственным мерилом ценности являются цифры. И именно из цифр составлены топ-листы всего сущего.

Так и в издательской деятельности, и в литературе появились разного рода цифры. Чаще всего они в окружении слов выглядели лишними. Кроме, пожалуй, чисел, указывающих на так называемый тираж или на количество отпечатанных экземпляров книги и на количество изданий данного произведения. Эти цифры существовали всегда, но они, несмотря на их важность в издательском деле, не были решающими, неприкосновенными или божественными. Они просто существовали как равноправная часть целого, состоящего из разнообразных элементов, в том числе и из цифр, которые образовывали книгу и ее жизнь.

Но цифры, которые появились позже, в переходный период, были лишними: например, цифра, означающая занятое книгой место в топ-листе самых популярных, самых продаваемых, самых читаемых, самых современных и тому подобное… Похоже, что занятие места происходит демократическим путем. Но так только кажется. Неотвратимо ощущение, что продвижение с помощью цифр отнимает место.

А исчислениям нет ни конца ни края: сколько недель находится книга в топ-листе, сколько изданий выдержала в твердом переплете, в мягкой обложке, в новом переплете, в золотом переплете, вплоть до изготовления переплета на глазах у читателя. И потом, какое место она занимала на прошлой неделе, сколько недель, сколько голосов получила, сколько собрала голосов в Интернете – сколько было «посещений» сайта с голосованием.

Есть и утаенные цифры в пяти так называемых договорах, которые никогда не станут достоянием общественности: даты, к которым писатель обязан предоставить рукопись, сколько страниц может или должна она иметь (ни больше ни меньше), проценты возможного гонорара во всех предполагаемых обстоятельствах.

Неисполнение обязательных пунктов таких договоров также состоит из цифр: от штрафных очков до процентов вычетов. Эта математика сильнее смерти! Счет действует и через семьдесят лет после смерти писателя: все продолжает обсчитываться, складываться, вычитаться, умножаться и делиться. Счастье, что книги переживают своих авторов, но и счет не сдается: он и на том свете сопровождает писателя и не позволяет ему отказаться от своих прав. Этот отрезок времени post mortem называется счастливой математикой.

Полемика за и против подобного брака между литературой и математикой еще не разгорелась. Причина проста, хотя и не очень заметна. Дело в том, что в переходный период интеллигенция потеряла свое общественное, а также культурологическое значение, что ее поначалу удивило, потом возмутило, унизило и прилично маргинализировало. К перемене статуса и прежней значимости добавилась и новая суровая материальная нищета. В таком преддепрессивном состоянии некоторые люди в мире литературы и издательской деятельности стали морально и материально продажными. Они и получили популярную кличку – Математики.

Но, может быть, все это не было бы таким трагичным, если бы не вызвало изменений некоторых особенностей и черт характера. В комбинации с вопросами нации, национальной принадлежности, языковой комбинаторики, зависимости и независимости и тому подобным интеллигент столкнулся с проблемой национального самосознания. А когда это до него дошло, началось обрушение и созидание, созидание и обрушение. Национального самосознания. И всего прочего.

Глава II

Боевые искусства могли быть всего лишь маскировкой многого другого из того, чему их подвергали: в простой на первый взгляд и весьма суровой школе физических единоборств они постигали многие тайны духа. Например, чтобы воспринять отвагу как личную особенность, следовало сначала изучить трусость; и только преодолев ее собственной волей, можно было приступить к изучению того, как следует победить ее. И только тогда это новое состояние можно было назвать личной особенностью.

Обобщенно говоря, переломным моментом всего обучения было установление связи между духом и телом. Осознав однажды эту связь, Баица стал намного легче и быстрее усваивать истинные ценности. Это была цепная реакция. Из отношений между трусостью и отвагой проистекала и связь подчинения и командования. Страх отступал перед вызовом, но… После этого учителя еще выше поднимали планку психологического барьера, который следовало преодолеть: они учили, что и страх можно превратить в отвагу. Причем более сильную и неодолимую, чем обыкновенная! И включались в эти процессы, собственным примером доказывая справедливость такого учения.

С помощью такой методики правильнее понималась цель: его следовало превратить не в сверхчеловека (как он полагал поначалу) путем прививки чего-то внешнего, но как можно лучше воспитать в себе то, что уже было заложено в нем, и лучше употребить в деле. Концентрированнее и самоотверженнее. Его словно хотели превратить в цельную личность.

Правда, все сказанное выше относилось только к Баице и еще нескольким молодым людям из группы. Никто не говорил, что они предназначены для особых дел; просто на некоторых занятиях отсутствовали другие юноши. Но в результате такого выделения и долгого времени, проведенного вместе, и, возможно, из-за сильного чувства уверенности в обществе друзей между некоторыми из них стала развиваться странная, может быть, даже спасительная дружба; правда, тайная, потому что они не смели открыто ее демонстрировать. Вплоть до последнего мгновения.

Несмотря на многолетнее пребывание в едренском сарае, Баица так и не удосужился увидеть своего господина. Султан был занят другими делами в других помещениях. И даже когда он приезжал в Эдирне, то вообще не видел их, потому что всех юношей, стоило только султану приблизиться к сараю, запирали в классных комнатах и строго их контролировали, чтобы во время пребывания монарха никто не увидал их вне помещений. Но им говорили, что султану ежедневно докладывают об успехах будущих хранителей империи и что он постоянно и очень серьезно интересовался их будущим. Доказательством тому в один прекрасный день послужил внезапный приезд его посланника, Дели Хусрев-паши. Это было лицо, на которое они могли взглянуть.

Для этого гостя и одновременно хозяина был устроен открытый показ искусности и знаний юных учеников империи, облаченных по полной форме в парадные одежды и с соблюдением соответствующего церемониала. Они поразили его знанием персидского и арабского языков, истории, числом заученных и продекламированных сур из божественного откровения Мухаммеда.

После всего этого паша произнес перед строем речь. Завершив ее, он распустил прочих учеников, а десять особо отличившихся пригласил во внутренний двор сарая, объявив, что они добились права увидеть некоторые из покоев султана. Когда они вошли в зал, который всем своим тщательным убранством и украшениями свидетельствовал о его важности, паша сказал им:

– Когда наш правитель собирает в Эдирне визирей, именно здесь заседает имперский диван, принимая решения по важнейшим государственным вопросам. А там, наверху, в этой самой стене, почти под самым потолком, вы видите небольшое зарешеченное окошко, за шторой которого сидит султан и слушает, как советуются его визири.

– Как Аллах сверху смотрит на всех нас, – вылетело у Баицы. Большинство товарищей посмотрели на него с удивлением; кто-то с подозрением, а кто-то – с одобрением.

А потом последовало несколько настоящих сюрпризов. Дели Хусрев-паша сначала отпустил своих сопровождающих и сторожей, и как только те покинули пределы двора, заговорил по-сербски!

– Вы показали себя хорошими учениками империи. Когда я передам свое мнение нашему властителю, это будет означать, что вскоре на основании докладов ваших учителей и надзирателей о каждом из вас в отдельности вас определят в разные стороны света на разные должности.

Он выдержал паузу.

Потом подошел к одному из друзей Баицы, которого теперь звали Мустафой, неожиданно обнял его и тихо произнес:

– Брат.

Юноша смутился, не понимая, что происходит; ему показалось, что он не расслышал. Тогда паша продолжил что-то шептать ему на ухо, а потом и Баицу обнял за плечи и ему шепнул на ухо:

– И тебе он брат, но мне – родной.

После чего опять обратился ко всем:

– Вы поняли, что я – из вашего рода. Меня, как и вас, привели сюда из Герцеговины двадцать лет тому назад. Я из рода Соколовичей, и кое-кого из вас привести сюда приказал именно я. Своего младшего брата я увидел впервые в жизни. Разве это не чудесно и не безумно?

Мустафа смотрел на него, широко распахнув глаза и раскрыв рот. И Баица глядел на него с не меньшим трепетом. Здесь, из этих уст, после столь долгого времени услышать свою не совсем еще забытую, но практически запрещенную фамилию!

Они поняли: выступление паши преследовало цель ободрить их, не позволить отказаться от предоставленной возможности выучиться как можно лучше и, когда придет время, использовать знания в своих целях – какими бы они ни были и когда бы они ни возникли. Он продемонстрировал меру откровенности, растрогался в их присутствии, обуреваемый воспоминаниями. Он хотел быть понятым, но старался быть не слишком откровенным. Ему не пришлось произносить то, что они поняли и без него: они, если смогут, должны использовать любую возможность, чтобы поддерживать и помогать друг другу. Не забывать, откуда они родом, но и не упускать того, что им представлено. Если уж им суждено иметь одно прошлое, но другое будущее, пусть сотворят из этого нечто такое, чем они явно или тайно будут отличаться от всех прочих. Только так они сохранят мир в себе. Потому что, подчеркнул он, если они не будут осознавать свою двойственность, то не смогут вынести ни одного искушения.

– Тот, кто сможет возвыситься над своей двойственностью, превратит несчастье в преимущество. Не иметь ни одного из родителей – настоящая трагедия. Иметь обоих – великое счастье, о котором надо вспоминать ежедневно. Может, вам сейчас кажется, что у вас нет родителей, но вскоре вы увидите, что оба они у вас есть.

Паша помог Баице осмыслить свою первую юношескую мудрость: если от чего-то невозможно уклониться, то следует идти навстречу этому.

Одно совсем странное следствие посещения Дели Хусрев-паши проявилось незаметно и абсолютно открыто: после его отъезда десять отобранных ребят стали между собой разговаривать по-сербски, уважая собственное неписаное правило пользоваться им только после учебы, но не скрываясь ни от кого. И – о чудо! Никто им в этом не воспрепятствовал, да и не стал запрещать впредь! А с чего бы это? Понятно, что неминуемо придет время, они и сами знали это, когда они разъедутся и никто из них более не будет говорить по-сербски, даже сам с собой. Так что это пока никому не повредит.

Глава В

Ужасно не люблю всяческие определения (вы только припомните, как часто это слово употреблялось в школьные времена). Но во время разработки темы перехода литературы в счет (опять-таки школьное словечко, уводившее малых детей в высшие сферы операций с цифрами) у меня возникло непреодолимое желание дать определение деньгам. И вот к чему я пришел: деньги – ценность, выраженная в цифрах! Похоже, чтобы прийти к такому выводу, большого ума не требуется. Разве нельзя то же самое сказать, к примеру, о протяженности жизни: годы – ценность, выраженная в цифрах. Ха! Верно, как и многое другое, что может быть выражено точно таким же определением. Но смысл-то не в этом. Если верно, что эту «мудрость» можно применить ко многим другим понятиям и явлениям, то это еще не значит, что изначальное определение не точно и что существование других определений делает его ничтожным.

Что я хочу сказать этим? Да то, что ценность вовсе не обязательно бывает равной качеству. Следовательно, нельзя признать равнозначными суждения «деньги – ценность, выраженная в цифрах» и «деньги – качество, выраженное в цифрах». Тут мы подходим к так называемому выводу: представьте, что известные писатели поддались и уравняли систему ценностей, выраженную в цифрах (скажем, место своей книги в топ-листе), с качеством этой книги. И вы не знаете, кого в первую очередь винить в этом: тщеславного писателя или создателей этой чудовищной выдумки – списка хитов.

Такие явления не беспокоили бы, если бы такими и оставались на этом уровне. Тем не менее, став поначалу модой и тенденцией, они постепенно превратились в настоящую программу, грозя стать правилом и закономерностью. Потому им и нельзя приписывать случайность, несерьезность и временный характер.

Недавно я присутствовал на публичной лекции одной популярной писательницы в защиту цифр. Стремясь доказать, что ее первая позиция в списке самых читаемых книг в любом случае неприкосновенна и не зависит от популярности, что, впрочем, никто и не собирался оспаривать, она сравнила себя с умнейшими, наилучшими и самыми уважаемыми писателями века! Естественно, в этом автоисследовании она не искала и, понятно, не нашла критериев типа, скажем, позиций, которые книги этих заслуженных писателей занимали в тогдашних или исторических топ-листах. Она и не могла их найти, потому как в то время подобных листов и в помине не было, поскольку они никому не были нужны. Писатели занимали те позиции, которые они заслужили, и никто их не нумеровал. Так что моя мысль понятна. Госпожа писатель была оскорблена, поскольку накануне кто-то открыто усомнился в ее желании доказать, что первая позиция и есть факт признания автора лучшим. Ее увлекла другая, более приятная формула, утверждающая, что первая позиция соответствует высшему месту в литературной иерархии.

И чтобы не возникало никаких сомнений: первая позиция действительно может быть лучшим местом, но это вовсе не означает, что это и есть высшая оценка творчества автора.

Глава III

Через несколько месяцев после шпионского, как оказалось, визита паши проявилось самое важное и самое значительное его последствие. Это был приезд самого Его Величества. Но теперь он посетил не только свой сарай, но и аджеми-огланов. Точнее было бы сказать, что на этот раз им позволили предстать перед великим султаном. Его великодушие выразилось в терпении, с которым он одарил взглядом толпу. Взмахом руки он дал понять, что все свободны, после чего сел на диван и подождал, пока ему не представят десять избранных, каждого по отдельности. Это и сделали в полном соответствии с их заслугами учитель-ага и Дели Хусрев-паша, как человек из свиты властелина, пользующийся особым доверием.

Паша с непререкаемой уверенностью докладывал отдельно о каждом юноше: откуда приведен, из какого именно семейства родом, какие и к чему именно во время учебы продемонстрировал способности и где, по его мнению, следовало ему продолжить обучение и службу. Так, стоя перед султаном, Баица узнал, что судьба определила ему быть связанным с верховным правителем: царский сарай в Истанбуле!

На кратчайшее мгновение ему удалось перехватить взгляд султана, направленный на него, и он – окаменел! Он разглядел в нем странную смесь равнодушия и интереса, но прежде всего – ледяной холод, свидетельствующий о силе и широте принимаемых решений: от судеб мелких личностей до перекраивания будущего целых племен или государств. Но тем не менее воин в нем не настолько задремал, чтобы не продемонстрировать интерес к этим образованным рабам, от которых, может быть, завтра будет зависеть его жизнь. Баице внушили, что всем уведенным детям в будущем на всех уровнях предназначения, от простого янычара до высших имперских чиновников, предстоит сыграть одинаково важную роль в жизни султана: в той или иной мере, в зависимости от того, когда и насколько близко тот окажется рядом с ними, станет доверять им больше, чем любому другому воинскому формированию. От их верности, как личной, так и групповой, будет зависеть его жизнь. Но и их жизни тоже. Они станут его защитой от всех недругов: и от внешних, и от тех, что внутри империи. А он будет их щитом.

Об этом Баица размышлял днями напролет, когда все уже было закончено. Но превыше всех прочих важных выводов был один, весьма простой, но для него очень важный: его, Баицу, больше не скрывали от властелина! Так он узнал, что кое-что значит для них. Наверное, это было наградой за принятие чуждого. Взамен этого принятия ему дали понять, что в будущем его ожидают преференции, а не судьба раба, хотя от этого статуса не может освободиться никто, даже сам султан.

Сейчас ему, в сущности, предложили стать идеальным рабом.

Глава Г

Когда-нибудь цифры, примененные к литературе и книге, приобретут любопытные особенности и вызовут абсурдные последствия. На одной из недавно состоявшихся местных книжных ярмарок организатор с помощью средств массовой информации выстроил по ранжиру всех экспонентов. Чего только не было в той информации, но единственно в ней не было того, что же именно сделало их лучше или хуже других. Они были самые, но непонятно, по какому критерию. Однако потом, после серьезного анализа и исследования причин, по которым не были указаны истинные критерии, стало ясно, что такие детали вовсе ни к чему, если экспоненты и без того уже были самые.

Подошло время для того, чтобы процитировать самого себя словами, стоящими в начале этой книги (глава под названием «После начала») в абзаце, где я упоминаю эпитеты, которые по причине собственной грандиозности и силы стали неотъемлемой частью личных имен: сильный, великолепный, или же воспользоваться обычным определением качества – самый большой, самый важный, самый известный. А зачем? Да чтобы показать, что довольно часто история по сути своей является эстрадой[4], поскольку – вот вам и цитата: «История особенно обожает самых великих, самых сильных, самых мощных и вообще всех самых. Перед книгой же стоят иные задачи…»

Потому книга и остается маргинальным явлением, в то время как история готова включить в число своих незыблемых и постоянных памятников вечные ценности эстрадного ранжирования. Эстрада лукава, она использует слабость истории к любого рода победителям (даже к тем самым лживым, пустым, карикатурным), после чего легко проникает в ее сознание. Она делает истории комплименты, благодаря которым весьма ловко покупает историю.

Ныне процесс общественных и экономических преобразований в некоторых европейских государствах продемонстрировал опасное сходство между политикой (как будущего истории) и эстрадным исполнительским мастерством (как вечным сегодняшним). Это сходство, испытанное, продемонстрированное и доведенное до совершенного безобразия или безобразного совершенства – один черт, оказалось идеальным единством, направленным против книги. Боязнь доказательности вечного существования книги или, по крайней мере, ее естественного тяготения, зачастую весьма успешного, к длительному существованию укрепила этот примитивный, карикатурный, абсурдный, но одновременно и опасный симбиоз, превратив его в нерушимый брак по расчету. Вскоре были придуманы пустые, трескучие фразы, используемые в качестве инструмента для вмешательства, типа «популизм против элитизма». А поскольку все элитное предназначено для небольшого количества людей, то это противоречит демократии, которая, боже ж ты мой, предназначена если не для всех, то, по крайней мере, для огромного количества людей. Вот вам диалектика переходного процесса!

Факт существования во всемирном наследии книг, которые пришли в наше время из глубокого и не очень прошлого, причем совершенно точно известно, что они будут востребованы в ближайшем, а то и в далеком будущем, только обостряет противостояние.

Борьба между однодневным существованием и постоянством превратилась в борьбу голосящего против тихого (ставшего таким в результате домашнего воспитания, а не из боязни), голоса сокрытия против голоса открытости, оскорбления против уважения, войны против мира.

Кто одержит победу? Ну, конечно, победители. По крайней мере, мы этому научились.

Глава IV

После отъезда султана из Эдирне Баица вернулся к размышлениям о предыдущем визите Хусрев-паши. Откровенно говоря, его привлекло понятое задним числом стремление паши заранее проконтролировать все необходимое, подготовив тем самым успешную почву для приезда султана. Следовало устроить так, чтобы ничто не удивило властелина, не застало врасплох и не слишком разочаровало… Чтобы тот сам как бы предугадал каждую мелочь и пребывал в спокойствии и уверенности… Чтобы он убедился в том, что все находится под полным контролем. Баица понимал, что все это произошло благодаря чему-то вроде плана паши. Исходя из этого, он вновь пришел к выводу, что умение заглядывать далеко вперед является исключительно важным качеством властителя: если бы можно было видеть, или предвидеть, что, сколько и какие возможности возникнут перед человеком (или государством – все равно), а потом принять решения, которые своими возможностями и целями соответствовали бы потребностям, то станет возможным определять и пути достижения этих целей. Следовательно, это умение можно назвать планированием. Или политикой.

Точно таким же образом можно было бы избежать нежелательных последствий предстоящих действий. Человек, умеющий предвидеть, может избежать ошибок, напрасной траты времени, а тем самым, если речь идет о государственных делах, и излишних потерь денег, человеческих жизней и территорий. Однако те же самые действия, если не разъяснять их людям, посвященным в его дела, могут рассматриваться и как пророчества.

Тот, кто знает, что случится, знает, как реагировать на случившееся.

То, что Баица назвал про себя шпионским визитом Дели Хусрев-паши, он смог теперь разделить на две части.

Первая была понятной, она демонстрировала умение властвовать над происходящим. Возможно, в ней отражалась мудрость, которая может разрешить все отношения между людьми, от простых контактов на базаре до взаимоотношений между правителями и целыми странами.

Вторая, возможно, была менее понятной, но в любом случае не публичной. Она открывала скорее недостатки, нежели преимущества, более промахи, но не успехи визита. Она искала ранимые места, чтобы использовать их, если в том возникнет необходимость. Как занесенная над головой жертвы сабля, которую можно в любое мгновение и по любому поводу мгновенно обрушить на нее. Она была бы вечной, как документ, написанный нестираемыми чернилами, спрятанный в невидимом месте, откуда его можно будет извлечь легко, быстро и в любое время.

Наверное, это и был путь к созданию всесильного человека и надменной империи.

Баица решил, что, как только это представится возможным, непременно «прошпионит» за самим собой. И явно и тайно.

И только намного позже, когда ему станут доступны тончайшие секретные знания о том, как править державой, Баица поймет, насколько верно он прочувствовал важность и связь этого, поначалу не понятого им шпионажа с таким на первый взгляд случайным совпадением событий и судеб отдельных людей и целых народов.

Глава Д

На что было бы похоже, если бы слова, выражения или синтагмы современного политического словаря использовались литературным языком? Вот одно из моих любимых слов: состоя(–лся, – лось)… к которому потом добавляется необходимая составная часть, которая в основном касается будущего. И представьте себе, какое замешательство возникает, когда к этому состоявшемуся добавляется слово история.

Очень важно знать, что именно в качестве дополнительного инструментария, как поясняют европейские политические институты, используется параллельно с такими искусственными синтагмами. Чаще всего их сопровождает своеобразный шантаж: если исполните то и то, тогда получите это и это… И тогда ваш проект состоябелен. В этом – существенное значение. Разумеется, никто из авторов объяснения ни за что не признался бы в этом, но начал бы вам рассказывать о необходимости выполнения многочисленных и долгосрочных обязательств, но не ради создания условий, а исключительно для успешного завершения проекта. Короче говоря, вам бы объяснили, что при вынесении решения о поддержке проекта рассматривается возможность его применения в реальном будущем, его действительная длительность и уверенность в его полезности. Где же здесь истина? Можно было бы сказать: где-то посередине между двумя объяснениями. Но это не так. Все это больше похоже на шантаж именно потому, что этот шантаж прикрывается исключительно логичным разъяснением, которое настолько же верно, насколько просто идеально для манипуляций. Само по себе оно не лживо, но просто требует дополнения.

Пример.

В одной из компетентнейших (французских) книг об Османской империи, в сборнике, составленном из текстов двух десятков признанных во всем мире специалистов, специализирующихся не только на отдельных периодах, но и на определенных темах в этой сфере, под руководством человека, обладающего несомненным авторитетом, просматривается, скажем, непрофессиональная или все же утонченно-идиотская манипуляция сведениями. И где именно? Вот – посмотрите! В разделе «Управление империей» с продолжением в главе «Рычаги власти»:

«Система отличалась исключительной этнической пестротой правящего класса империи. Из сорока семи великих визирей (во времена правления одиннадцати султанов. – Прим. В. Б.), которые сменились между 1453 и 1623 годами, только пятеро были турецкого происхождения».

Мой комментарий:

Здесь я прекращаю цитирование (и продолжу его с места остановки), чтобы подчеркнуть, о каких исключительно важных сведениях идет речь! Мало кто знаком с этой загадочной математической картинкой (на этот раз запущенной в историю и только потом – в литературу), которая сама по себе кажется невероятно странной: на протяжении веков сильнейшая империя, раскинувшаяся в Азии и на значительной территории Европы и Африки, с удовольствием и последовательно, упрямо вручала власть людям, которые не были ее коренными этническими уроженцами и чаще всего (изначально) были иноверцами! Если уж зашла об этом речь, то потребуется передышка или, по крайней мере, цитата, не так ли?

А потом начинается «переваривание»:

«Среди них было одиннадцать албанцев, шесть греков, один черкес, один армянин, один грузин и один итальянец, десять прочих были неизвестного происхождения».

Мой комментарий:

Хорошо, после долгого собирания сведений можно, а может, и должно проигнорировать сведения о сорока семи великих визирях. Но все-таки где же еще те самые одиннадцать? Какого они были происхождения, если их нет ни среди турок, ни среди любой другой из перечисленных этнических групп, ни среди «десяти неизвестного происхождения»? Что это – незнание правил сложения или желание сообщить нам нечто? Или нам вообще ничего не хотят сказать, поскольку мы не заслуживаем этого?

Далее, сразу в продолжение, в том же абзаце следует «оглупление»:

«Великий визирь Мехмед-паша Соколович, кул[5] султана, серб из Боснии, продемонстрировал верность своим корням, основав на родине религиозные общины, а также сделал возможным в 1557 году восстановление сербской патриархии в Печи».

Мой комментарий:

Вот, обнаружили мы еще одного несуществующего в предыдущем перечислении великого визиря! Теперь нам недостает всего лишь десяти! Не уверен, что авторы труда не знают, кто они такие. Или это только мы не знаем, принадлежит ли тот, которого мы только что обнаружили, к числу тех «десяти неизвестного происхождения» или к другому десятку, который отсутствует в вышеприведенном списке? Ну, я специально оставил в той цитате про Соколовича сведения о нем (которые привели авторы сборника, а не я), чтобы было видно, что авторы знают о нем все, что необходимо. Во-первых, если судить по ним, он вообще не существовал как великий визирь, и только в первом следующем абзаце он точно присутствует. Это означает, что они знают и о всех прочих, но по каким-то исключительно им известным причинам не упоминают об их существовании.

Я, скажем, знаю как минимум еще одного из тех «несуществующих» визирей. Вы спросите: откуда, если авторы не упоминают их имен (кроме Мехмед-паши)? Да просто потому, что мне известно – он тоже был сербом по происхождению. Звали его Рустем-паша Опукович. Нужно ли подтвердить какими-либо сведениями это утверждение? Да? Пожалуйста. Родился в 1500 году в Боснии, в окрестностях Сараево. Занимал должность великого визиря в два приема: с 1544-го по 1553-й и с 1555-го вплоть до смерти в 1561 году. Дважды – необычно и редко, и потому особо врезается в память. На должность великого визиря его поставил лично Сулейман Великолепный после конфликта с предыдущим великим визирем Хадимом Сулейман-пашой (тезкой султана) и другим визирем империи, Дели Хусрев-пашой (как мы уже знаем, тоже серба по происхождению). Султан в наказание сверг обоих и изгнал их из столицы. Следовательно, обошли молчанием великого визиря эпохи величайшего султана Османской империи, именно в то время пребывавшей на вершине имперской мощи, которая тогда достигла пика! Человека, которому султан отдал в жены свою любимую дочь Михримах, рожденную в его знаменитой, счастливой и долгой любви к Хюррем (бывшей рабыне по имени Роксолана, дочери русского священника)! Забывчивость? Невежество? Случайность?

Если бы я был параноиком, националистом или сторонником так называемой теории заговора, то стал бы утверждать или, по крайней мере, допустил бы возможность, пусть и в шутку (хотя такие люди с такими вещами не шутят, да они и вообще никогда не шутят), что оставшиеся девять стертых великих визирей – все до единого сербы!

Вот домашнее задание для бездельников.

Конечно, все они могли быть любого этнического происхождения! Но, кажется, в этом случае труднее всего доказать, что они вообще существовали.

Похоже, математика в истории может быть такой же удачливой, как и в литературе!

А что нам поделать с одержимыми ложью?

Глава V

Несмотря на весьма заметное единообразие в учении и поведении, Баица довольно отчетливо видел разницу в восприятии своими приятелями основ ислама. Сначала выделилась группа из числа тех, кто прибыл в Эдирне на несколько лет раньше. В ней оказался и Мустафа, брат Дели Хусрев-паши. Эти ребята следили, чтобы учителям и охранникам не бросалось в глаза их сопротивление исламу, и в то же время не скрывали этого от других учеников. Они говорили, что никак не могут отречься от Христовой веры, и особенно любили общаться с Баицей. Наверняка по той причине, что тот был единственным из них, кто до увода намеревался стать православным монахом, и, кроме того, в Едрене его привели непосредственно из монастыря.

Но их как-то настораживала его сдержанность, равно как и данные им советы. Видимо, они ожидали, что он не только непосредственно и открыто поддержит их, но, возможно, и возглавит их. Правда, они и сами не знали, в чем именно; может быть, в бунте. И опять-таки в каком именно бунте? Наверняка не в открытом, а в мысленном, потаенном. Но Баица упредил их, напомнив, что веру они в любом случае уже переменили: и словом, и телом, и одеждой, и пищей, и языком, и молитвами. Он поддержал их в праве и далее верить в то, во что пожелают, в том числе в Отца, Сына и Духа Святого, но только в глубине души. Это право и эту тайну, говорил он, никто и никогда не сможет отнять у них. Любое другое противление вере Аллаха, пусть оно будет выражено лишь частично, приведет лишь к насильственному прекращению их жизни. Им были предложены две крайности: жизнь с Аллахом или смерть без него – никакой иной возможности не существует. Выбрать можно только одну из предоставленных. Конечно, они могли бы продолжить вот так, наполовину открыто и наполовину тайно, противиться вере в пророка Мухаммеда, но тогда с каждым днем, напомнил он им, будет возрастать опасность предательства, и предателем стал бы в первую очередь кто-нибудь из их же рядов.

После долгих разговоров они смирились. Не согласились принять всей душой и сердцем чужую веру, но поняли, что, помимо этой личной тайны, им не остается ничего иного, если только не изберут путь, ведущий к смерти от своей или чужой руки – без разницы.

Было хорошо, что его слова они не восприняли как поражение, особенно когда он говорил им о вероятной… все-таки… возможной… двойственности в вере. Он сказал им, что никто не в состоянии стереть его память. Даже если он сам захочет это сделать, разве получится? Невозможно решением уничтожить часть жизни, скажем, всю прежнюю жизнь. Да и саму жизнь не могут составлять только избранные дни! Было заметно, что его речи застали их врасплох, но они сошлись на том, что то были слова мудрейшего из них.

Только тогда Баица понял, что из всей этой группы упрямцев только Мустафа, младший брат Хусрев-паши, был определен для продолжения образования и что ему единственному предназначено было служить в ближайшем окружении властелина. Позже он напомнил ему об этом, сообщив в разговоре с глазу на глаз, что у всех их пути вскоре разойдутся и что один он из всей этой группки бунтарей останется в одиночестве, а прочие же, если захотят, продолжат дружбу. А может, они и не захотят продолжить ее. Он посоветовал ему быть терпеливым и дождаться событий, которые непременно вскоре произойдут и принесут с собой перемены.

Также он напомнил ему, что они с ним одного рода.

Глава Е

Когда лорд Байрон в 1814 году опубликовал поэму «Корсар», продажа в первый же день перевалила за десять тысяч экземпляров. Но поскольку он в полном соответствии с аристократическими манерами не пожелал обратить свое творчество в деньги, то книги, понятное дело, продавал не он, а торговцы. Он обладал характером победителя и потому не захотел продавать себя. Таким образом, его произведение обогатило других, а он все глубже влезал в долги, «соответствующие его имени и положению», как сказал бы шармантный толкователь творчества Байрона Зоран Паунович.

Я бы добавил: это пример победоносного превращения математики в литературу. Следует отметить, что это один из редких примеров трансформации в сторону, противоположную общепринятой.

Ах да! Едва не забыл (как те самые знаменитые историки), что одновременно, так сказать, с потерей денег в Англии на Балканах сербы и турки теряли головы. Шла подготовка ко Второму сербскому восстанию, более известному на Западе как Вторая сербская революция. Мертвый капитал с западной и мертвые люди с восточной стороны. Одни покупали за деньги свободу чтения, а другие платили смертью за свободу существования.

Старая добрая Европа в обоих случаях одних освобождала от рабства, а других в рабов превращала.

Все это превращение математики в историю, вливание бухгалтерских методик в литературу… по сути своей, подготовка к рассмотрению стратегии жизни народа и державы, которая наблюдает свое существование во времени и видит его сквозь призму нападения и обороны. Это и есть введение в размышление на тему превращения поражения в победу.

Я был абсолютно уверен, что на отдельных турецко-сербских примерах из истории обоих народов, обеих стран, обеих монархий, как отдельных, так и общих, – мы с Орханом Памуком можем постичь некую, возможно, новую истину. Ну, если не истину, то, по крайней мере, некий факт или хотя бы доказуемое предположение. Я чувствовал неодолимое желание добиться этого.

Памук купил меня фразой, которая начиналась как бы шутливо, но окончание ее не допускало никаких шуток:

– Ты слишком упорствуешь по поводу цифр и писательского труда. Я же могу привести тебе пример, правда, чужой, того, как литература превращается в историю, как фикция становится фактографией.

И тут он процитировал Вольтера, который по случаю знаменитого морского сражения 1571 года при Лепанто / Инебахте между османской армадой и объединенным христианским флотом написал следующее предложение, которое отразило абсурдное соотношение истины и ее истоков: «Казалось, что именно турки выиграли битву при Лепанто» (курсив мой. – В. Б.).

Конечно же, эти слова нуждаются в разъяснении, которое и будет сделано в ходе нашего разговора.

Признаюсь, эта цитата при всей ее точности имела для меня, по крайней мере, двойственное значение, потому как речь шла: а) об одном из редких, несомненных и трагических военных поражений Османской империи; к тому же б) находящейся на пике своего могущества.

Я спросил Памука, чем ему не нравится это поражение.

– Человек может сказать, что это поражение как любое другое. Но в этом случае поражения можно было избежать. Было глупостью допустить его, и, конечно, оно было совершенно ни к чему. Но сыграла свою роль османская имперская кичливость и необоснованная уверенность, вызванная предыдущими победами, и особенно завоеванием Кипра, – ответил он.

– Значит, принятие решения не было единоличным?

– Совершенно верно. Были и тогда осмотрительные, мудрые и опытные люди, которые противились слишком легкомысленному ввязыванию в открытую борьбу.

– И кто же какую сторону занимал? – спросил я.

– Верховный начальник султанского флота Али-паша Муэдзин-заде сумел привлечь на свою сторону почти всех членов совета визирей, высказавшихся за нападение под единодушное восхваление важности и величия предыдущих завоеваний. Кроме того, у него уже была поддержка великого муфтия.

– Так кто же был осмотрительным, кто мудрым, а кто опытным? – я продолжил расспрашивать, зная присущую Памуку путаницу в употреблении эпитетов.

– Второй визирь империи Пертев Мехмед-паша, который занимал в армии положение старейшего стратегического советника, не был уверен в точности сведений о силах неприятеля, особенно при таком пестром их составе. В союз, который в 1571 году сколотил христианский вождь папа Пий V, на этот раз успешно, вошла Венецианская Республика, Испания, Мальта и итальянские города. Но Али-паша не сомневался, что неверные и в этот раз продемонстрируют неумение договариваться, которое прежде не раз делало их слабыми, и не поддался осмотрительности Пертева Мехмед-паши. Великий визирь Мехмед-паша Соколович требовал отложить сражение до следующего года. Мудрость требовала от него выждать, пока флот не подготовится как следует. У него был опыт в таких делах: именно он в свое время, в 1546 году, заменил легендарного Хайреддина Барбароссу на посту капудан-паши османского флота. Прежде всего по той причине, что тот умер, иначе он ни за что бы не рискнул заменить его. Но султан Сулейман Законодатель[6] приказал, и никто не посмел воспротивиться его приказу. А согласившись, при тщательном обдумывании каждого своего решения он опирался на поступки или советы своего великого предшественника. Один из них был таков: никогда не спеши, даже побеждая!

– А опытный, кто был опытным? – продолжал расспрашивать я.

– Улудж Али, знаменитый корсар, которому султан доверил командование флотилиями, зная о его рабской преданности, которую тот доказывал на протяжении более чем пятидесяти лет. Этот отважный человек десятилетиями исключительно успешно уничтожал европейское судоходство в Средиземноморье. Но он обладал двумя отрицательными свойствами. У него был поганый язык (что ему время от времени прощалось из-за его исключительного опыта). Но на этот раз он адресовал Али-паше Муэдзин-заде следующие ядовитые слова, когда увидел, что тот не желает отказываться от пагубного решения: «Царьградские турки не в состоянии даже приблизительно оценить силу христианского флота. Этим скотам (именно так он и назвал турок, – прокомментировал Памук) надо преувеличивать данные о количестве и силе европейского врага, чтобы хоть так они осознали, с кем имеют дело!» Али-пашу Муэдзин-заде, гордого и отважного человека, такие слова оскорбили, и он ответил ему в той же манере: «Ты хочешь пощадить христиан, потому что в молодости сам был таким! Ты хочешь спасти свою итальянскую родину!» Ответное оскорбление подействовало. Улудж Али умолк, не желая, чтобы кто-то усомнился в его преданности и отваге. (Христианское происхождение было после острого языка вторым его дурным свойством.)

Я подумал, насколько хитер был Али-паша. Этими словами он оскорбил и великого визиря, и другого визиря одновременно, и в такой ситации его дерзость могла остаться безнаказанной. Ни Мехмед-паша Соколович, ни Пертев Мехмед-паша не отреагировали на провокацию, проявив исключительную осторожность. Если бы они, сербы по крови, вместе с уже обиженным Улудж Али оскорбились открыто, то их, вне всякого сомнения, сочли бы тайными защитниками своей былой христианской веры. Али-паша был настолько хитер и изворотлив, что рассчитывал именно на такую реакцию. Памук вскоре подтвердил это:

– Султан Селим разрешил их молчание, сняв с головы чалму и произнеся: «Если эта чалма может покрыть три головы, тогда и неверные смогут выступить против меня, объединившись…»

После того как Памук процитировал самого султана, я подумал о том, чего стоило империи его элегантное и приятное красноречие. Вряд ли могло утешить проигравших то обстоятельство, что решение было принято не единогласно и вообще нелегко. Хотя все-таки сам процесс его принятия свидетельствовал о существовании на вершине весьма разумных, умеренных людей, склонных к всеобъемлющему предвидению.

К сожалению и к несчастью для Османской империи, «неверные выступили, объединившись». Решив принять бой у Лепанто, где турецкий флот в ожидании противника укрылся в Патрасском заливе, Али-паша, попутно ограбив Корфу, вроде бы поймал в свои паруса дополнительный моральный ветер, хотя перед самым началом сражения настоящий ветер задул в помощь христианам.

Памук рассказал мне о расстановке сил перед сражением:

– Али-паша Муэдзин-заде командовал флотилией из 210 галер и 66 галиотов[7], в его распоряжении было около 50 000 гребцов и моряков и около 25 000 воинов. Дон Хуан Австрийский вступил в сражение с флотом из 236 галер и 6 тяжелых галеасов[8]. На кораблях было 44 000 гребцов и моряков, а также 28 000 воинов. Хотя христианский флот располагал меньшим количеством судов и живой силы, он в два раза превосходил противника в вооружении как тяжелыми орудиями, так и другим огнестрельным оружием. Это и решило исход битвы.

– А сейчас представь мне цифры после сражения, – попросил я.

– Да. И не стану описывать стратегию боя. Хотя каждую его деталь и сейчас изучают в военных училищах как пример величайшего морского сражения той эпохи. Итак, армада Али-паши потеряла более 200 кораблей, из них потоплено более 80, а захвачено 117. Погибло около 25 000 турецких воинов и моряков, 3500 были взяты в плен. С захваченных судов освобождены 12 000 христианских рабов, служивших гребцами. В то же время флот Священной Лиги потерял всего лишь полтора десятка галер, 8000 убитыми и 2500 ранеными. Следовательно, поражение Турции было полным и ужасным.

– Я думаю, ты излагаешь все эти цифры, чтобы отвлечь мое внимание, – предвосхитил я его. – Могу предположить, что главное в этом – эхо поражения.

– О да. Шок в империи был просто неописуем. Убаюканные и постоянно подзуживаемые восхвалением собственной силы подданные не смели допустить даже теоретическую возможность поражения, а ведь оно случилось! Весть о нем великому визирю Соколлу доставили от Пертев-паши, который успел спастись, кое-как добравшись до берега. Он сообщил, что капудан-паша Али-паша Муэдзин-заде погиб в сражении, а оба его сына попали в плен. Это письмо застало Мехмед-пашу в Эдирне, где он пребывал при султане на осенней охоте в составе его свиты. Свидетели сообщают, что он рвал на себе бороду. Мехед-паша сообщил о поражении султану Селиму в то время, когда султан беседовал с дубровницким драгоманом[9]. Тот засвидетельствовал: султан, получив известие, был поражен, после чего ужасно испугался, что победители двинутся на Царьград. Он немедленно приказал как можно надежнее перекрыть Дарданеллы и обезопасить столицу от возможного нападения.

– Я читал, что эта весть вызвала панику и страх во всей Турции, – сказал я Памуку. – Народ, выражаясь современным зыком, пережил коллективный стресс. Вот, процитирую тебе свидетеля, присутствовавшего при докладе султану, дубровницкого посланника, которого ты только что упомянул. Благодаря непосредственному присутствию, а также тому, что говорил на одном языке с великим визирем Мехмед-пашой, он весьма подробно описал реакцию общественности и отдельных людей: «Вопли и стоны были невероятные, равно как и безмерное малодушие, которое внезапно продемонстрировали эти люди, только что настроенные уничижительно и с презрением по отношению к христианским силам. Они, как только их покинула турецкая напыщенность, стали рыдать, словно женщины. Теперь они думали только о том, как избежать близящейся опасности, и старались не произносить само это слово – война».

Памук продолжил:

– Если говорить объективно, страх не был беспричинным. Поражение стало причиной многочисленных восстаний ободренного христианского населения, находящегося под османской властью. В западном мире победа христиан вызвала исключительно сильную реакцию, вдохновив Европу и заставив ее думать, что после двух веков постоянных поражений и постоянного страха может случиться и нечто противоположное. Устоявшееся на протяжении длительного времени соотношение сил было поколеблено.

– Мне также довелось читать, – продолжил я, – что настоящие проблемы начались, когда великий визирь Мехмед-паша Соколович, который, похоже, единственный не потерял голову или, по крайней мере, первым пришел в себя, сумел уговорить султана перейти к своего рода активным наступательным действиям, для того чтобы преодолеть пассивность, которая полностью обезоружила все государство. Так, вскоре были изданы фирманы[10] о дополнительном усилении армии и укреплении флота. Но, похоже, именно тогда и возникли проблемы! Правоверные подданные султана, как говорят бумаги, «более не хотели слышать о войне», и случилось так, что все население «трехсот анатолийских сел перебежало на персидскую территорию, чтобы их опять не угнали на галеры».

Памук дополнил эти мои цитаты:

– Случилось не только это. Много зажиточных людей отреклись от своих титулов и доходов, так как, не имея таковых, они не обязаны были отвечать по налоговым или военным обязательствам Порты. По этой причине султан посадил на кол немало помещиков, чтобы застращать других. Однако акты отчаяния не прекращались. И вот безутешный Селим II, вернувшись в Царьград, попытался вникнуть в причины поражения. Он проводил бесконечно долгие заседания дивана, опрашивал каждого в своем окружении, беседовал с великим визирем до глубокой ночи, стараясь выяснить, что стало причиной и каковы могут быть последствия, приглашал к себе каждого, кто считался мудрым и опытным, общался с ясновидцами, приглашал прорицателей… и всюду и каждому повторял, что «такого несчастья еще не случалось с Турецкой империей». Он нисколько не старался скрыть своего потрясения.

Я продолжил расцвечивать эту редкую историческую картину паники сведениями, почерпнутыми из хроник современников:

– Султан, охваченный страхом, иногда совершал иррациональные действия: некоторых участников сражения при Лепанто беспричинно наказывал, иных незаслуженно награждал. Второго визиря, старого Пертева Мехмед-пашу, который выступал против сражения, но храбро бился в нем, лишил звания визиря, не позволив ему даже оправдаться за чужие ошибки (потому что его вины в том не было). В то же время он наградил алжирского корсара, бега Улуджа Али (который тоже был против этого сражения!), потому что видел в нем героя. На самом же деле тот, увидев, что ситуация складывается не в пользу турок, вовремя или, если быть точнее, преждевременно уклонился от схватки. Он тайком выплыл из гавани Превезе, собирая по дороге остатки флотилии. Ему удалось собрать десятков восемь частью целых, частью поврежденных галер и с развевающимся флагом, отнятым у мальтийских рыцарей, едва ли не победителем прибыть в гавань Царьграда. За это отважное возвращение он получил звание нового адмирала турецкого флота. (Но, может быть, султан проявил хитроумие, чтобы безболезненно поставить его на место прежнего, убитого капудан-паши Муэдзин-заде.)

Конечно, Памук знал об этом больше меня. Он добавил:

– О психическом состоянии султана мне больше всего сказало его отношение к своему любимому старому другу челеби Джелалу, с которым он много лет пьянствовал, блудничал и делился всеми своими тайнами. Он отрекся от него, изгнал от двора только потому, что великий муфтий Эбусууд Эфенди счел его одним из виновников поражения (хотя и по сей день вряд ли кто может связать его с этой битвой или с принятием решения о сражении). Следует сказать, что и султан, и великий визирь в своих отношениях сохранили трезвость и не восстали друг против друга. Видимо, оба поняли, что это только бы усугубило положение дел, а также то, что им друг без друга пришлось бы значительно тяжелее. Оба продемонстрировали достойные похвалы жесты: Мехмед-паша не ссылался на свое отрицательное отношение к планировавшейся битве при Лепанто и не воспользовался возможностью свалить на кого-нибудь вину, что мог бы совершенно спокойно сделать. Султан не выказал великому визирю ни малейшего неудовольствия, не говоря уж о гневе. Самыми разными способами он дал ему знать, что понимает, насколько Мехмед-паша Соколлу был прав. Однако вслух этого так и не произнес.

Я спросил Памука:

– Как ты думаешь, принимая решение о начале сражения с христианским флотом, учитывал ли султан христианское происхождение первого и второго визирей, а также корсарского бега? Был ли он солидарен с мнением, высказанным адмиралом флота?

– Нет, я уверен в этом. Любой султан, находящийся у власти, имел сотни возможностей проверить верность своих подданных. Как ты думаешь, почему каждому из них приходилось преодолевать в своей карьере такое множество ступеней? И почему каждое карьерное восхождение длилось так долго? Ведь даже самый маленький шажок был для них испытанием их верности и амбиций! Султану не было нужды опускаться до оскорбления своих подчиненных, как то сделал Муэдзин-заде. Если султан сомневался, то отрубал голову.

Глава VI

Хотя поначалу возраст Баицы казался отягчающим обстоятельством в его предполагаемой карьере, спустя некоторое время он стал прекрасным дополнением к его талантам, старательности и целеустремленности, которые Баица демонстрировал в процессе обучения. К нему прислушивались не только те юноши, которым ничуть не нравилось принятие чуждой веры, воли или любого нового мировоззрения, но весьма часто к нему обращались и учителя, и старейшины из самых разных служб султана. На него все обращали внимание, так что он вместе с десятком подобным образом отмеченных учеников был определен для получения образования по ускоренному и сокращенному плану.

После трех лет, которые Баица провел в едренском сарае вместе с другими одаренными юношами, его стали обучать воинскому искусству. Через пять лет после завоевания Белграда, в апреле 1526 года, султан Сулейман отправился в новый поход на Венгрию. Любимец султана, великий визирь Ибрагим-паша, сам будучи родом из греческой Парги, пожелал, чтобы повелителя сопровождали взрослые ученики из сарая, с тем чтобы они как можно скорее получили закалку в настоящих боях и офицерские звания. Так что Дели Хусрев-паша, исполнитель доверительных и особо важных заданий, еще раз определил пути развития подрастающего поколения. Брата Мустафу он оставил в Эдирне при дворе, несмотря на то что тот попал в сарай раньше Баицы и уже поэтому был «старше» его.

В своей прежней жизни Баица воспринимал Белград как столичный город, в котором он ни разу не бывал. Он, как, впрочем, и все остальные, слышал о красотах этой великолепной крепости от торговцев, которые, если не считать военных, больше всех путешествовали по знакомым и незнакомым краям. Даже если не принимать во внимание их несколько преувеличенные россказни, все равно было понятно, что речь они вели о серьезно укрепленном городе. Он часто думал о нем, но не стремился попасть в него. Неподалеку от его родных мест протекала река Дрина, которая, как он полагал, не очень сильно отличалась от Савы и Дуная, а в других местах он видел немало небольших поселений-крепостей, так что он вполне мог вообразить, как выглядит столица. Путники говорили, что по величине своей столица не очень отличалась от главного города, выстроенного в 1404 году сербским деспотом Стефаном Лазаревичем[11].

Между тем, с тех пор как Баица стал Мехмедом Соколлу, его мнение о Белграде изменилось. Через пять лет после захвата города султаном Сулейманом Белград стал в первую очередь османской, а тем самым и важнейшей отправной точкой для походов в Центральную Европу с целью осуществления давней мечты султана – завоевания после Венгрии Австрийской империи. Теперь Баица рассматривал этот город как подданный империи, усвоивший ее стратегию и планы, осознавший военную мощь, и в то же самое время он ощутил совершенно новую эмоцию, которая весьма удивила его, потому что она внезапно возникла по отношению к городу, который он никогда не видел. Это могло случиться единственно по той причине, что в нем все еще жили остатки двойственности, в которой он воспитывался. А когда он увидел город, то понял, что должен был влюбиться в него именно так – без остатка и навсегда. Глядя на ворота, башни, стены и строения внутри этого Фичир баира[12], как и на дома в европейском стиле рядом с Калемегданом[13], на мощеные улицы и переулки со старыми православными церквями и строящимися мечетями, он понял, почему влюбился. Белград был похож на него: он был словно метис с отчетливыми признаками внедрения новой жизни в текущую историю, весьма отличную от предыдущей. В нем он видел и сербов и турок. Оба народа сосуществовали рядом, но он не мог видеть, спокойно они переносили соседство или просто терпели друг друга. Будущая судьба этого города была похожа на его собственную: сербы никогда не отрекутся от него, а турки будут считать его своим!

Если взглянуть на это шире, то эту его мысль подтверждали некоторые данные из общего сербско-турецкого прошлого. Первое турецкое нападение и первая успешная оборона Белграда произошли в 1440 году. Только пятнадцать лет спустя, через три года после захвата Константинополя и его превращения в Истанбул, султан Мехмед II в 1456 году начал новый великий поход на Белград. Такая поспешность свидетельствовала о том, какое значение придавала Белграду политика Османской империи. В битвах на белградских реках и их берегах защитники выказали невероятную отвагу, особенно сербские лодочники. Им удалось уберечь город. С этих дней Белград стал символом защиты ценностей Европы, он получил название Крепостной стены христианства[14]. Но в 1521 году Белград не устоял перед Сулейманом I Законодателем. Тот дал Белому городу[15] исламское имя Дар ул-Джихад[16], а чтобы досадить врагам, добавил к своему имени эпитет Великолепный.

Для турецкой империи этот город стал прекрасным трамплином для следующего продвижения к желанной цели – к Вене, а для сил Европы, объединившихся в союз против османов, – желательной границей, на которой им не приходилось жертвовать собою. Сербы занимали идеальное положение в интересах обеих сторон – и исламской и христианской: сплав, попавший для придания нужной формы между молотом и наковальней.

Это было в прошлом! Но что, если сербы отрекутся от него, Баицы-Мехмеда, а османы никогда не признают его за своего? О такой возможности он не смел думать, поскольку перед его взором возникло сходство или, скажем, возможное совпадение судьбы города с его собственной судьбой.

Теперь Баица узнал, что такое Царский тракт, который сербы называли Царьградским и по которому он прибыл. Он не мог знать, сколько еще раз пройдет по этой дороге, вьющейся в основном по речным долинам, туда и обратно. Царьградская дорога станет ярким символом всей его жизни.

Военачальники щадили мальчиков из Эдирне только в одном отношении: ни при каких обстоятельствах они не направляли их в первую боевую линию и не заставляли принимать участия в сражениях. Они не осмеливались рисковать их жизнями, поскольку молодые люди еще только должны были продемонстрировать султану и империи свои истинные способности, в том числе и в умении защищать страну. Но сначала им надо было выжить. Пока что было вполне достаточно насмотреться на кровь в непосредственной близости; не было нужды марать ею собственные руки. Первая встреча с массовой смертью потрясла Баицу и всех его товарищей настолько, что им едва удалось сохранить самообладание и продолжить исполнять весьма простые задачи, которыми их загружали аги. Было понятно, что начальствующие часто сталкивались с подобными ситуациями, так что не совершили в отношении детей ни одного неверного действия. Поход требовал от них и других командиров множества других неотложных действий, и это на первый взгляд извиняло их «невнимание» к юношам. Но на самом деле все было спланировано; аги позволяли юношам окрепнуть и понять, что их ожидает в будущем. Конечно, аги внимательно, но весьма скрытно следили, чтобы жизням воспитанников ничто не угрожало. Такая, казалось бы, заброшенность поначалу вносила в юношеские души страх, но после его успешного преодоления вопитанники вознаграждались уверенностью в себе.

Баица и его товарищи во время похода находились в подразделениях, занятых всевозможным обеспечением войск – воинов, янычар и территориальных отрядов. На каждого воина первой линии приходилось по несколько обычных солдат и солдат запаса, ремесленников, торговцев, обозных, призванных заботиться о том, чтобы каждый из воинов надлежащим образом исполнил свои обязанности. Именно тогда Баица понял важность стратегии, организации последовательности всех действий и задач, которые составляли единое целое. Если бы хоть одно звено из этой цепи выпало, над походом нависла бы угроза. Со стороны все выглядело иначе: приметны были выдающиеся бойцы, в то время как вся армада, обеспечивавшая победоносное продвижение, оставалась в глубокой тени. На этом примере Баица-Мехмед смог понять механизм существования всей империи. Бойцы в первых рядах (как султан и его ближайшие сподвижники в империи) больше всех рисковали собственными жизнями (то есть на них лежала величайшая ответственность за государство), иногда они и погибали, но зато в случае триумфа принимали на себя «бремя» славы и богатства (власти и роскоши в государстве).

Убийство, как самое приметное последствие этого похода, нисколько не интересовало Баицу и тем более не воодушевляло. В сарае его учили и этому искусству. Теперь он видел последствия этих уроков в жизни. Он был уверен, что количество смертей можно уменьшить, свести к необходимому минимуму. Сила не могла и не должна была применяться в полной мере, не должна была быть единственным мерилом успеха. Его интересовало, каким образом можно избежать смертей. Он легче привыкал к смерти, чем к убийству.

Его больше привлекали ремесленники и изобретатели. Они были ближе ему. Его удивляла их вера в собственное, еще не усвоенное, будущее знание: было видно, что их не удовлетворяло то, что они уже познали. Это было особенно заметно, когда султан или великий визирь давали им неожиданное, новое, невозможное на первый взгляд задание. Вера этих творцов в возможное полностью очаровала Баицу. Они подходили к решению каждой, даже самой мелкой проблемы с таким вниманием, словно от этого зависели судьбы мира.

Среди архитекторов и ремесленников он приметил человека, который был старше его более чем на десять лет, но который по своему вдохновению настолько отличался от всех прочих, что казался ровесником Баицы. И именно к нему чаще всего обращался Ибрагим-паша!

Однажды Баица оказался на таком расстоянии, что смог услышать, как визирь и тот архитектор разговаривали по-гречески. Баица знал, что великий визирь был греком, а теперь понял, что и этот молодой человек, как и он, Баица, приведен девширмом на службу Османской империи. В тот момент Ибрагим-паша внушал архитектору необходимость выдвинуться по службе, используя собственные идеи.

Баица, подслушав их, порадовался своему знанию греческого языка, которым он так прилежно овладевал в монастыре. Теперь у него появится, по крайней мере, еще один собеседник, с которым они сумеют сойтись во многих взглядах.

Именно когда он только подумал об этом, великий визирь заметил его нескрываемый интерес к разговору. Паша, похоже, прекрасно знал, кто таков Баица, потому что обратился к нему по-гречески, предложив познакомить его со своим собеседником.

– Это Синан, – представил молодого человека визирь. – Его готовят на должность старшего офицера, но его больше интересует архитектура. При необходимости его легче отыскать среди строителей, чем в рядах воинов. Он служит в личной охране султана; повелитель запомнил его и время от времени требует к себе, и тогда нам с начальником охраны Лютфи-пашой нередко приходится оправдываться из-за его отсутствия. Хотя, положа руку на сердце, нашему султану показалось, что больше пользы принесут идеи в его голове, чем сабля в его руке.

Баицу удивило такое дружелюбное обращение великого визиря к бывшему аджеми-оглану[17]. Но Ибрагим-паша объяснил и это:

– С первых дней 1511 года, когда Синана неполных девятнадцати лет привели из Анатолийской провинции Кейсарии в сердце империи, его определили к моему двору. В этом вы схожи: и тебя в таком же возрасте привели из Боснии, правда, несколько позже. Оба вы из семей православных христиан, а ты, Мехмед, едва не стал монахом. Синан показал себя храбрым и отличным бойцом еще пять лет тому назад во время завоевания Белграда, но он продемонстрировал и другие способности, которые могут принести империи намного больше пользы: Синан увлекается строительством, так что ему позволили изучить и это занятие. Вот идеальная возможность для изучения связи между разрушением и созиданием.

Услышав последние слова, Баица посмотрел на визиря с недоумением и недоверием, и тогда паша, самодовольно улыбаясь, объяснил ему:

– Вижу, ты не понимаешь, как можно учиться строительству во время войны, которая несет прежде всего разрушение?! А задумывался ли ты над тем, чем должно заняться войско до и после разрушения?

И в самом деле. Прежде это как-то не приходило Баице в голову.

– Так вот, мимары до наступления идут впереди войска и строят дороги, мосты, насыпи, валы. После боя может случиться так, что многое из построенного будет разрушено, и им придется чинить поврежденное. Наверняка придется воссоздавать и то, что будет разрушено нами при захвате городов и крепостей. Часто после штурма мало чего остается, а то и совсем ничего, и все это или хотя бы часть надо привести в порядок, чтобы в тех укреплениях, когда мы двинемся вперед, можно было оставить наши гарнизоны. Эти укрепления мы продолжим защищать. Правда, мимарам лучше работается в мирное время: тогда они могут воздвигать мечети, караван-сараи, безистаны, колодцы, минареты, больницы, медресе. Кроме того, и в мирное, и в военное время они могут строить гробницы.

Ибрагим-паша спохватился, что слишком увлекся разговором, и оставил молодых людей беседовать наедине.

С тех пор как Синан и Мехмед познакомились, они практически не расставались. Конечно, если позволяли обстоятельства. А они, по крайней мере сейчас, складывались для них удачно.

Глава Ё

На следующую встречу Памук явился вооруженным, как и я, хрониками, путевыми записками, заметками, обычными маргиналиями немецких, французских, венецианских, дубровницких, венгерских, сербских, польских, турецких путешественников, чиновников, авантюристов, посланников, шпионов, образованных рабов, торговцев – короче, всех тех, кто счел необходимым оставить свое мнение по поводу событий в Османской империи или же просто рассказ об этих самых событиях.

Мы были смешны сами себе: не хватало еще, чтобы мы, совсем как дети, которые обмениваются портретами любимых футболистов, начали хвалиться тем, у кого из нас этого добра больше… Дети делают это со словами «а посмотри это…», «а ты на это посмотри…». Но мы, достаточно взрослые люди, договорились, что будем использовать цитаты или сведения «в духе крайней необходимости и с наилучшими намерениями».

Памук первым стал излагать свое мнение о Соколлу:

– Султан Селим в решительный момент уяснил два важных факта, касающихся великого визиря, причем в следующей очередности. Во-первых, Мехмед-паша продемонстрировал исключительно высокий моральный уровень, чем превзошел окружение, ни разу не напомнив о своих предупреждениях не вступать в войну, и не злоупотребил возможностью подтолкнуть обиженного и легко поддающегося влиянию султана к желанию подвергнуть противников паши опале.

Я встрял:

– Не зря же его прозвали Высоким[18].

– Да, не зря. Знаешь, первыми при дворе на него обратили внимание женщины. Все они говорили о том, как он держит себя; вроде они прежде не встречали, чтобы мужчины так гордо разворачивали плечи, – продолжил Памук.

– Все счастье в том, что он был красавцем и, как говаривали в то время, видным, – попытался я развить эту тему. Но Памук продолжил свою мысль:

– Во-вторых, не допуская разночтения, визирь постоянно демонстрировал твердость, неколебимость и убежденность в том, что действовать надо немедленно. Султан не мог пожелать большего блага для империи в столь опасном состоянии собственного и всеобщего малодушия. Намерением немедленно построить новый флот паша вовсе не желал сказать, что надо как можно скорее ввязаться в новую войну, он подчеркивал только то, что неприятель задумается. Кроме всего прочего, это означало: Османская империя не склонила голову!

Я припас комментарий:

– Был в этом и элемент везения. Европейцы, несмотря на то что были опьянены неожиданной победой, вернули корабли в родные гавани, рассчитывая завершить дело в следующем году. Правда, следует признать, что уже приближалась зима и дальнейшее ведение войны на море становилось все более проблематичным.

– Да, ты прав. Возможно, предвидя такое развитие событий или зная о нем, Мехмед-паша именно поэтому и принялся настаивать на укреплении флота. Довольно скоро стало ясно, что противники не двинутся на столицу, однако великий визирь поспешил воплотить свою идею в жизнь: надо было всем – и своим и чужим – показать, как великая сила быстро возвращается в центр мироздания. И в самом деле история знает: благодаря стараниям великого визиря и исключительной организации дела османский флот был восстановлен всего за несколько месяцев! Мехмед-паша первым делом создал несколько верфей, на которых построили флотилию из ста пятидесяти новых кораблей! И все это – с конца 1571-го до начала 1572 года. Мало того, когда султан пожелал особо и лично выделить его, Соколович сказал, что верить надо не в него, а в силу империи. Какой султан отказался бы иметь рядом с собой такого человека? По правде говоря, долю внутренней убежденности (которую он не слишком охотно проявлял внешне и перед людьми) великий визирь по праву относил к схожему опыту четвертьвековой давности, когда он, будучи верховным командующим османского флота, вновь создал его, построив сотни новых кораблей. Это дело ему тогда нравилось больше, чем морские баталии. Поэтому непосредственное руководство сражениями на море он доверял более опытным мореплавателям. Он и тогда создавал новые, как тогда говорили, арсеналы для строительства кораблей, сведя их в один ужасающе мощный центр судостроения. Тем самым он завершил коренную реформу военно-морского флота и подготовил планы новых завоевательных походов на просторах Индийского океана, в Северной Африке и у европейских берегов Средиземноморья. Благодаря знаниям, дипломатическому искусству, любви к порядку, дисциплине и иерархии, а также реальности взглядов он подготовил капитанам почву для претворения своих планов. К новому возрождению флота после поражения Мехмед-паша подключил всю страну: все слои общества и все стратегические учреждения обязаны были откликаться на его приказы. Может быть, и не было особой нужды привлекать их все, но большой шум, намеренно устроенный великим визирем, должен был вновь мотивировать деморализованные массы внутри страны, а также напомнить всем за ее пределами, что Турецкой империи следует опасаться и в дальнейшем. Визирь знал, что делает. Сразу после поражения его посетил венецианский дипломат Марк Антонио Барбаро, который, несмотря на войну, не покинул османскую столицу, чтобы хоть каким-то образом узнать о дальнейших намерениях империи. Мехмед-паша, будучи искусным политиком, принял его дружески, но и не без цинизма: «Ты пришел посмотреть, не исчезло ли наше мужество после поражения?» И тут же поразил его сравнением: «Существует огромная разница между вашим и нашим поражением. Отобрав у вас Кипрское королевство, мы отрубили у вас руку; разгромив наш флот, вы нам сожгли бороду. Отрубленная рука никогда больше не вырастет, а сгоревшая борода отрастет еще гуще». И он был прав.

– Но таким великий визирь был и со своими, – ответил я Памуку, когда он рассказал мне это. – Когда вновь назначенный капудан-паша, который непосредственно помогал ему в восстановлении флота и не в меньшей степени был заинтересован в создании сильной армады, будучи при этом неплохим специалистом, усомнился в осуществимости планов визиря и выполнении его приказов, хронист изобразил заключительную, важнейшую часть их разговора так:

«Килидж Али: “Корабли построить легко, но за такое короткое время невозможно произвести столько якорей, канатов и других материалов”.

Мехмед-паша: “Мощь и богатство Высокой порты таковы, что, если понадобится, можно якоря изготовить из серебра, канаты – из шелковых нитей, а паруса – из атласа и бархата. Требуй от меня все, чего тебе не хватает, для любого корабля, и ты получишь”».

После этих слов, рассказывает хронист, адмирал «пал на колени пред визирем, вытянув руки, опустил на землю чело и ладони и произнес: “Я знал, что ты единственный, кто может создать новый флот”».

Мы с Памуком сообща пришли к выводу, что это – прекрасный образец нравоучительной притчи. Обе стороны конфликта позволили тщете овладеть собою: турки до, а европейцы – после битвы. И обе стороны, каждая по-своему, заплатили за эту слабость историческими последствиями. И как бы они поспешно и ловко ни смягчали их, ни приуменьшали и ни скрывали, даже задним числом заслужили за проявленное умение похвалу, им все равно пришлось заплатить за это немалую цену.

Глава VII

Чем дальше продвигалась османская армия, тем более справедливыми оказывались слова великого визиря. Воинские обязанности не столь серьезного, казалось бы, отряда сопровождения оказались не только очень важными, но просто необходимыми – без него армия вообще не могла бы продвигаться. Нередко приходилось преодолевать болотистую местность и форсировать реки, укреплять насыпи, старые стены, выкапывать или засыпать рвы… Без разных придумок и находчивости воинов этого отряда невозможно было ни преодолевать серьезные препятствия, ни разрушать крепостные стены. В распоряжении отряда были самые разнообразные инструменты и приспособления, лестницы, платформы, орудия с каменными и металлическими ядрами и зажигательными устройствами, повозки со стенобитными «баранами» и множество других орудий, о которых Баица не только не слышал, но даже и предположить не мог, что они существуют. Но, помимо всего прочего, оказалось, что воины этого отряда оказались исключительно отважными, потому что они зачастую шли впереди основных сил, а иногда и прикрывали их при отступлении. Они не были предоставлены сами себе, их, конечно же, защищали другие подразделения, но эти «мыслители» со всем жаром и отвагой сражались с неприятелем.

Новый знакомый Баицы Синан жадно впитывал знания других ученых и ремесленников, выдавал идеи и советы, при первой же возможности применял их на практике и в то же время не упускал возможности ввязаться в бой, но только для того, чтобы защитить сотоварищей или сохранить орудия, а не просто броситься в атаку на врага. Когда требовали обстоятельства, он думал и действовал необыкновенно быстро, но в часы отдыха и во время разговоров с Мехмедом был рассудителен и спокоен. Тот расспрашивал его о Белграде, в котором Синан побывал пять лет тому назад, о его планах, родном городе, семье и ее корнях… Ему нравилась уверенность Синана, которой не было у него самого (и не только потому, что тот был младше). Синан по-своему объяснял собственную уверенность. Он жил в селе, все обитатели которого были православными греками, но его окружали анатолийские поселения османов. То, что он родился на османской территории, не спасло его от судьбы, которая постигла Баицу, уведенного из захваченной страны. Он был османом хотя бы уже потому, что жил внутри империи, но его увели из дома точно так, как уводили неверных.

Решающей была кровь, а не территория.

Поначалу Синан, оценивая молодого Мехмеда, тоже счел важным мерилом кровь и бывшую веру, но вскоре передумал: конечно, эти факторы влияли на возможное возникновение тесной дружбы, но не они были решающими. Синану более всего понравился открытый характер Баицы, проявлявшийся в их отношениях. Разумеется, в военном бедламе юноша тянулся к человеку, который уже приобрел опыт не только в боях, страхе и печали, но и в вопросах неотчетливого происхождения тела и духа. Совершенно естественно, что Баица – неуверенный и взбудораженный молодой человек – стремился сблизиться с ним. Синан опять-таки прекрасно понимал, что неуверенность Мехмеда вызвана непрерывным гвалтом, характерным для всякого военного похода, и что она не является особенностью его характера. Впрочем, военные действия и состояли в основном из звуков: из ружейных выстрелов, грохота пушек, чавканья металла, вонзающегося в плоть, стонов, криков, призывов, предсмертных воплей, топота копыт, рокота барабанов, завываний флейт и труб, песен, громких команд начальников и тихой одинокой мольбы к Всевышнему… С ними смешивались естественные звуки природы: непрестанный дождь или раскатистый гром, потрескивание бивачного костра и шум страшных пожаров, журчание ручьев, обрушение мостов в бурные реки и удары морских волн по беспомощным кораблям… Поражения делали эти звуки пыткой, а победы превращали их в ласкающие ухо мелодии.

Общаясь с Синаном, Баица стал легче переносить тяготы военного похода. Он все чаще встречался с людьми, которые уже пережили все то, что сейчас выпало на его долю, и сумели преодолеть все трудности, благодаря тому что строго выполняли свои обязанности, и теперь были совершенно спокойны и уверены в себе. На подходе к Осиеку он повидал сотни, если не тысячи черахоров и мартолосов, которые на него подействовали успокаивающе. Черахоры действовали абсолютно надежно, хотя и состояли из населения пограничных провинций Османской империи. Все они были христианами, в основном мастеровыми самого разного рода: каменщики, плотники, кузнецы. Последние были самыми важными и нужными. Все прочие составляли тыл. А все вместе они обслуживали армию. Кроме них, этим занимались и жители окрестных сел, а также, если это было необходимо, и сами османские воины. Бо́льшая часть самых разнообразных работ приходилась на строительство и восстановление крепостей, мостов и дорог, а также на вырубку лесов, осушение болот, рытье рвов и перевозку военных припасов. Черахорам за работы платили, а также освобождали их от некоторых налогов, несмотря на то что их привлекали в приказном порядке, почти насильно. Баице весьма странно было время от времени слышать сербский язык, на котором они говорили открыто, не таясь.

Порадовало его и знакомство с несколькими воинскими начальниками. Среди них оказались и те, кто сохранил сербское имя, веру и все относящееся к ней, но были и такие, которым, как и ему, пришлось принять ислам.

Одним из предводителей мартолосов, христианских отрядов, которые в основном составляли гарнизоны в захваченных стратегически важных местах – в укреплениях и на мостах, в ущельях и на важных перекрестках, – был командир лодочников Петар Овчаревич. Он произвел на Баицу очень сильное впечатление своим поведением, отвагой и надежностью. Баица знал о том, каков Овчаревич был во время обороны Белграда в 1521 году, о его отступлении, когда уже не было никакой надежды на спасение, знал и о том, что Овчаревич получил лично от султана приглашение вновь собрать распущенный отряд лодочников и, возглавив его, встать на службу к Сулейману. Султан задолго до участия Овчаревича в новом походе на Белград оказал сербу исключительное уважение, предложив ему вместе с его лодочниками переселиться в Белград, и даже назвал квартал, в котором они поселились, в его честь – Овчар-оглу махалля. Овчаревич без обиняков объяснил Баице и присутствовавшему при разговоре Синану, что он своей вины не чувствует: его наняли в обмен на деньги и привилегии, при этом он остался сербом по происхождению, вере и имени, а участвовал он, как сам сказал, «в сбережении временно осажденного Белграда, который всегда будет сербским». Это смелое высказывание Баица тоже воспринял как героизм лодочника: султан и великий визирь, возможно, и посмеялись бы над его дерзостью, но не стали бы оспаривать его право думать именно так. Превыше всего они ценили его ежедневный героизм, который для них был важнее его дерзости. Все-таки Овчаревичу подчинялись тысячи сербов, состоявших на службе у Османской империи – пусть и временно, из хитрости или из каких-то иных соображений. Это был человек, который держал данное слово. Поэтому ему и позволяли многое.

Баица познакомился и с сыновьями знаменитого Яхъяпаши из семейства Яхъяпашича: Бали-бегом, Ахмед-бегом и Гази Мехмед-пашой. Все трое были известны как суровые воины, впрочем, как и их предки. Как и Овчаревич, они не делали проблем из своего происхождения, но, перейдя в новую веру, полностью отказались от прежней. Поэтому Баице не о чем было с ними долго беседовать. Это были неистовые завоеватели, слепо подчиняющиеся приказам своих хозяев, безумной храбростью и жестокостью пугавшие противника и завоевывавшие новые территории. Они побеждали, наслаждаясь боями. И были очень опасны.

Несмотря на то что все эти люди происхождением отличались друг от друга, подходом к собственной или чужой жизни, взглядами на правду, совесть или на что-либо иное, они делали одно общее дело – служили росту Османской империи! Это обстоятельство стирало все различия. Все было подчинено Единственному!

Это Единственное (империя) демонстрировало исключительную мощь, которая уже сама по себе парализовала противников. Еще не побежденный неприятель серьезно побаивался, а уже покоренный мир считал свое угнетенное положение вечным и неизменным. Казалось, что так было всегда и пребудет во веки вечные. Невозможно было представить себе силу, которая могла бы противостоять такой силище. Все видели только две возможности: смириться и раствориться в таком совершенном мире или воспротивиться ему мыслями, волей и внутренней силой. Но второй путь не мог принести освобождения; напротив, он притуплял смысл существования, потому что не в силах был предложить даже малейшую возможность перемен, а только усугублял подавленность и безволие. Тяжко было найти выход из такого положения целым народам, не говоря уж о потерпевшем поражение воине.

Тем не менее Баица, прислушиваясь к самым разным участникам похода, нащупал и первую хорошо замаскированную трещину в крепостных стенах непобедимой империи! Официальной причиной такого мощного похода было для султана возобновление извечной вражды с Венгрией. Однако иной, тайной причиной послужило поднятое годом ранее восстание янычар в Истанбуле. Султан и великий визирь опасались только своих самых преданных и элитных воинов! Понятно, что от удовлетворенности янычар своим положением зависела судьба империи. Их отвага и жертвенность были ядром османского общества. Так что в борьбе за империю или в восстании против нее их единство было исключительно опасным. Если они поднимались против своего властелина, их следовало как можно скорее усмирить. А после этого заводил легко уничтожали по одиночке. Но во время восстания никто не отваживался противостоять им. В то же время в борьбе за султана они были непобедимы, так что за выдающуюся храбрость, помимо обычной благодарности властителя, им часто позволяли грабить завоеванные территории. Обещания нового похода, данного султаном, хватило, чтобы недовольные янычары утихомирились и их бешенство, ярость и воинственность обернулись в другую сторону.

Баице пришлось стать свидетелем как своего, так и общего конфуза. Ему стало легче, когда он увидел, что проблему собственной двойственности с ним разделяет весь сербский народ! С одной стороны, он видел сербских лодочников в рядах турок, а с другой стороны – их вчерашних соратников по обороне Белграда среди венгерских воинов. Не имея собственного государства и обладая отечеством, по которому бродили грабители и завоеватели, сербы часто попадали в бессмысленные ситуации взаимного разделения. Турецкие и венгерские властители видели в этом явную и серьезную проблему, но не пытались решить ее, потому что их устраивала разобщенность сербов: так было легче владеть ими. Они сохраняли осторожность только в старании не допустить столкновения «своих» сербов с «чужими» и, не дай боже, позволить им сойтись в схватке. Но и в этом случае они действовали исключительно в собственных интересах.

Глава Ж

Удивительно, как мечта может воплотиться в жизнь!

В главе Ё я сравнил наше с Орханом Памуком поведение с поведением детей, которые обмениваются портретами любимых футболистов. Я дал такое сравнение по поводу нашего обоюдного хвастовства тем, кто из нас располагает более детальными сведениями об общем турецко-сербском прошлом. Подобное сравнение показалось мне неплохой иллюстрацией, потому что я вспомнил, как мы в конце шестидесятых, будучи детьми, на белградской мостовой часть своего небогатого детства (именно тогда Югославия начала избавляться от бедности классического социализма и стала входить в фазу руководства Движением неприсоединения и хулительного принятия капиталистических стандартов жизни) проводили, обмениваясь картинками знаменитых футболистов, которые мы собирали в своих альбомах, посвященных чемпионатам мира. Кроме классического обмена, мы использовали знаменитую когда-то игру в хлопки, с помощью которой по-спортивному, в поединке отвоевывали у противников отдельные картинки. Подобный процесс как-то активнее втягивал нас в историю. Нам казалось, что своей ловкостью мы влияем на итог, так что он становится не только результатом случайности или везения. Я помню, что никто не торговал этими картинками, деньги как категория не упоминались и уж тем более не использовались. Достаточно было послать заполненный альбом организатору лотереи и попытать собственное счастье путем извлечения записки с именем победителя из вращающегося барабана.

Почему я вспоминаю это? Потому что подобные сходства вызывают у меня странноватое суеверие, которым я вообще-то не страдаю и не придаю ему значения. Так вот, мы с Памуком прогуливались по одной из центральных белградских площадей по имени Теразие (еще одно турецкое слово в сербском языке). Его детское и неутолимое любопытство, как и мое, впрочем, привлекла толпа перед гостиницей «Москва», состоящая примерно из сотни взрослых мужчин и мальчиков школьного возраста. Подойдя к ним, мы увидели, что они обмениваются картинками футболистов перед июньским чемпионатом мира по футболу 2006 года в Германии! Я был сражен собственной интуицией, которая именно это явление (я, конечно, вспомнил о нем впервые после детских лет) отметила в рукописи еще незаконченной книги всего лишь за неделю до нашей встречи, и в той рукописи мы по этому поводу стали героями, именно Памук и я! И я тут же рассказал ему об этом. Вместо того чтобы просто ответить, он отреагировал еще красочнее: начал внимательно вглядываться в лица людей и в картинки. Его целиком захватила ситуация. Мне едва удалось оттащить его!

Готов поспорить, что он вернулся туда, потому что я из-за внезапного дождя оставил его в ресторане гостиницы, чтобы он, сидя у большого окна, мог записать в свою синюю тетрадь впечатления и обрисовать то, что он увидел в мечтах или «на самом деле».

Но я тоже вернулся. И убедился, что и в этой детскости (и детей и взрослых) также нет места деньгам. Как я узнал, единственная разница была в том, что заполненный альбом не участвовал ни в каких лотереях. В игру вступили взрослые, которые, наверное, были в душе детьми. Еще раз хочется подчеркнуть: взрослые здесь не сопровождали маленьких детей, но были с ними на равных – были детьми.

Про игру в хлопки они не знали.

А может, все это произошло небеспричинно и не случайно именно на площади по имени Теразие[19]?

Уверен, что у Памука остались впечатления от этого наивного обмена. Если бы у меня был хотя бы крошечный талант рисовальщика (как, например, у Памука), то я наверняка пребывал бы в растерянности: то ли написать что-нибудь об этих остатках простодушия, то ли зарисовать это явление.

Я никогда не был страстным болельщиком и знатоком игры в футбол. Но в ней меня притягивала необычность сопровождающих ее связей. Кстати, именно они делают мир занимательным. Так, недавно я смотрел фильм «Кубок» режиссера Кхьенце Норбу. Речь в нем идет о невероятном слиянии тибетского искусства с западноевропейскими технологиями кино. Мы видим буддийских лам Тибета, которые параллельно со своими тысячелетиями произносимыми мантрами умеют с детской наивностью в неописуемо далеких от нас пространствах и взглядах на современный мир заниматься организацией телевизионных трансляций с чемпионата мира по футболу внутри монастыря, и это при их далеко не футбольных устремлениях! Абсурдное слияние несоединимого вместе с необузданным юмором фильма на самом деле показывает, что все для человека, а особенно то, что на первый взгляд вовсе ему не подходит. В фильме играют сами себя натуральные тибетские ученики и учителя по именам Нетен Чоклинг, Лама Годхи, Джамьянг Лодро… Следовательно, опять ребята и взрослые мужчины.

И вот вскоре после того, как меня вдохновил этот фильм, в моем доме появился приятель, который вместе с этими «футбольными героями» провел целый год жизни на крыше мира! И произнес детскую фразу: «Совсем как в кино!»

Глава VIII

В один прекрасный момент ему показалось, что было бы неплохо разобраться в причинах поведения тех, кто перешел в новую веру, а также лучше понять раздираемых противоречиями людей, не сделавших этого.

Первых представляли янычары. Их беспощадно эксплуатировали, как будто у них не существовало корней, семей и любых других причин, чтобы жить. Все эти причины выдавили из них, заменив единственным желанием беззаветно служить султану. Хорошо обученные, они и вели себя в полном соответствии с этим: несмотря на тактику командиров, они преодолевали все границы храбрости и с одинаковой страстью бросались как в бой, так и в смерть. Но такое поведение одновременно и спасало их; ощутив такой порыв, противник ослаблял сопротивление, часто прибегая к тактическому отступлению, а иной раз и обращаясь в безоглядное бегство. Так Аллах или прежний Бог (или оба одновременно) спасал и их от собственного безумия. Потому в победах они были страшны. Подтверждая широко распространившиеся слухи об их неустрашимости, они часто грабили, насиловали, мучили и уничтожали побежденных. Иногда делать это им запрещал султан или великий визирь лично. Они не только наслаждались ролью кровожадных безумцев, но и неумеренно, проявляя отсутствие вкуса, демонстрировали свою преданность султану. Но если их лишали хотя бы части трофеев, они поднимали голос против своего начальника так же необузданно и дерзко. В таких случаях султан чаще всего стремился погасить недовольство янычар, подставив великого визиря. Были случаи, когда те, не считаясь ни с чем, свергали визирей, а кое-кого и убивали. Но если их успокаивали деньгами, золотом или чем-то подобным, они опять становились фанатично послушными своему хозяину, словно перед этим ничего такого и не было.

Баица считал такое поведение особой разновидностью сумасшествия, потому что его невозможно разумно объяснить. Их бунты были мощными, молниеносными, жестокими и очень опасными. После выполнения требований, а также после казни зачинщиков бунт угасал так же быстро. Внезапные перемены настроения янычар держали властителей в постоянном напряжении. Честно говоря, в этом наблюдалась некая регулярность; если требовалось беспрекословное подчинение, то надо было рассчитывать и на риск, время от времени возникающий при таком безоговорочном послушании.

Несмотря на то что подобное поведение янычар было вызвано переменой веры, Баица не счел это основной причиной. Все-таки эти люди со временем стали частицей живой легенды. Она делала их с военной точки зрения элитными отрядами, равных которым не было ни в армии султана, ни в любой другой армии.

Если и начиналось тление прежней веры под углями новой, то это чаще всего случалось с агами, бегами, пашами и другими начальниками поменявших веру воинов. Стремясь как можно быстрее, увереннее и легче сделать карьеру, некоторые из них становились более преданными Аллаху, нежели настоящие османы. Именно такими Баица считал Яхъяпашичей: отца и всех троих его сыновей. Они относились ко всем неверным с такой злостью, что кому-то из визирей приходилось то и дело успокаивать их и заставлять думать, прежде чем начать вершить суд над чужими жизнями.

С теми же, кого раздирала противоречивая двойственность, ситуация была намного сложнее.

Легче всего было умереть. Это мог позволить себе каждый неверный, который сразу, ясно и полностью хотел показать, что не желает принять новую веру. Но и этого было недостаточно, чтобы заслужить смерть. Кстати, османы вовсе не считали, что следует препятствовать их нежеланию. Напротив, они никого (кроме тех, кому это было определено девширмой) не принуждали принять их веру. Умереть можно было только в том случае, если бы неверные взялись за оружие.

Трудно было отказаться от ислама и при этом остаться подданным, сохранив свою веру. Но еще труднее было не отречься от собственной веры и поступить на службу вере чужой! Стороннему наблюдателю это могло показаться абсолютным корыстолюбием! Но существовал ли иной выбор? Разве остаться в живых – ненормально? Позорно? Умереть, чтобы существовать? Истребить народ, чтобы назавтра он умножился? Но как это сделать?

Все эти вопросы мучили Баицу. Он не видел в своем окружении людей, которые могли бы решить их.

Так как весь его народ был поделен на две половины, ни одна из которых не была образована естественным путем, то и каждая отдельно взятая личность тоже была расколота надвое, причем не по собственной воле. Или же, во всяком случае, такое решение ожидало каждого. И тут его ожидала ловушка: приняв такое решение, невозможно было остаться самим собой, и только.

Счастье лишь, что такое количество вопросов без ответа возникло во время военной кампании, так что Баице пришлось прерывать это своеобразное самоистязание ради участия в текущих событиях.

Столкновение на болотистом Мохачском поле двух армий, или, точнее говоря, венгерской тяжелой и потому менее маневренной конницы с османскими пушками, длилось всего два часа. Венгры были уничтожены артиллерией, не успев даже схватиться с конницей противника или его пехотой. Застряв в болоте, они стали прекрасной мишенью. В бою пострадал и сам король Лайош II. Дорога на Буду была открыта. В этом походе Баица познакомился со способностями нового друга. Синан с удивительной легкостью преодолевал все возникавшие в пути проблемы. И делал это быстро, без лишних слов. Закончив одно дело, он приступал к следующему, как будто ему и не приходилось ломать голову над предыдущим. Только однажды после того боя он сказал Баице: «В этот день, 29 августа, я стал свидетелем двух побед: в 1521-м под Белградом, и сейчас, в тот же день, пять лет спустя, у Мохача».

Баица видел, как визирь и султан впервые доверили Синану самостоятельно руководить работами. Кроме того, что тот был способен решать проблемы самого разного рода, его украшало умение обращаться к мастерам с неким особым уважением, что помогло ему достичь необыкновенной эффективности в работе. Все дружно и с большим желанием участвовали во всех этапах работ. Короче говоря, он обладал исключительными организационными способностями: как офицер, умел оценить обстановку, чтобы отдать своевременные, точные и правильные указания; как строитель, показывал незаурядные знания, а как производитель работ, заботился о подчиненных. Для системы, которой руководствовались великий визирь и сам султан, это был необычный прием, но они позволяли Синану пользоваться им, поскольку он приносил большую пользу. Например, когда на пути в Буду было полностью разрушено селение Осиек, то никто не помешал Синану немедленно приступить к его полному восстановлению. Покидая городок, он оставил в нем только нескольких аг и мастеров, которые в полном соответствии с его планами быстро организовали население и немедленно приступили к работам. Так что даже новые вассалы высказывали удивление скоростью, с которой в захваченном городе приступили к его восстановлению. К тому же это улучшало и впечатление, которое османы оставляли в простонародье и порабощенном дворянстве. Благодаря этому Синан если не вызывал уважение, то, по крайней мере, несколько смягчал суровую картину войны.

Баица внимательно наблюдал за поведением великого визиря Ибрагим-паши. Тот же делал вид, будто Синан приятно удивляет его, хотя было ясно, что именно он подталкивал его к этим «удивлениям». Предоставляя ему необыкновенную свободу действий, вряд ли позволительную для кандидата в офицеры и будущего официального строителя, визирь то ослаблял, то крепче натягивал узду, в которой держал командиров. Им нельзя было расслабляться, имея перед собой пример Юсуфа Синана. Очевидно, что великий визирь вовремя заметил способности любимчика и тем самым получил право продвигать его, но при этом пристально следил, чтобы тот своими трудами не вызвал в среде офицеров ненужной зависти. Таковой, конечно, невозможно было избежать полностью, но ловкой игрой Ибрагим-паши она была сведена к безобидным проявлениям. Великий визирь, всего лишь за год до этого женившийся на одной из сестер султана, на собственном примере убедился в том, что такое ревность. Пользуясь покровительством султана, он и в своих действиях регулярно чередовал властную жестокость с благородным всепрощением. Но при этом следил, чтобы такое поведение не позволило вычислить закономерность применения подобных приемов на практике. Или чтобы, не дай боже, приняли бы его решения за слабость.

Дней через десять после битвы на Мохачском поле войска султана, можно сказать, без сопротивления вошли в Буду. Там султан задержался на некоторое время, после чего перебрался в Пешт, приказав основным силам армии вернуться на родину. При себе он оставил вновь назначенного венгерского короля Яноша Запольяи, чтобы тот правил Венгрией как османский вассал. Правда, уже тогда султан знал, что это решение не примирит с ним сторонников Фердинанда I Габсбурга, брата Карла V и Марии Австрийской, вдовы Лайоша II. В результате султана ожидало новое возвращение в эти края. Но он давно планировал его, независимо от итогов борьбы за венгерский престол. Только неприятелю не было о том ведомо.

Проходя мимо Белграда, Баица пытался понять, что ему напоминает Белградская крепость, ее расположение и окрестности. Но не удалось – что-то мешало ему. И тогда ему в голову пришла сумасшедшая мысль: этот величественный вид был похож на нечто такое, чего он еще не видел!

Возле Белграда он расстался с Синаном. Султан требовал, чтобы воспитанники и будущие пажи[20] находились при нем, а строители должны были чинить разрушенное армией. В конце концов Баица вернулся в Эдирне, а Синан продолжил путь в Истанбул.

Глава З

Разговор о битве при Лепанто заставил меня провести параллель и сделать сравнение с Косовской битвой. Особого сходства между ними не было, но я решил сделать это, чтобы поразмыслить над последствиями поражения.

Каким бы шоком в то время не стало Лепанто для османов, поражение не заставило их встать на колени перед противником. Лепанто показало, что империя османов тоже ранима, что турки не должны быть слишком надменными, что за высокомерие тоже приходится платить. Благодаря мудрым действиям весьма храбрых людей империя вернула себе прежнюю уверенность. Эта сила была объективной, в отличие от ощущения слабости – оно-то было субъективным. Правда, зачастую необъективный фактор, абстрактный и основанный на психологическом впечатлении, а не на холодных цифрах и фактах, преодолеть гораздо труднее, чем действительное положение дел. Вероятно, потому, что он более склоняет к сдаче, а не к борьбе; потому, что, похоже, отчаяние неверия сильнее желания начать все сначала.

Важнее всего то, что османы не превратили Лепанто в мученическое поражение.

В отличие от них, сербы Косовскую битву 1389 года, которая случилась почти на двести лет раньше, восприняли как национальную трагедию. Частично это можно понять, потому что с того момента они все глубже погружались в рабство, теряя личную и коллективную свободу, царство и государство. Короткие периоды подъема и надежды не смогли изменить судьбу. У них оставалось немало точек опоры: язык, вера и церковь. Но и церковь утомилась.

Но это еще не стало концом. История продолжила ваять события, перемалывать судьбы, удивлять будущим… Словом, неустанно меняла обстоятельства. Но с историей Косовской битвы творилось нечто странное. А именно: с течением времени последствия этого переломного сражения теряли отчетливые характеристики исторически трагического поражения и приобретали контуры менее ощутимого явления, становясь в большей степени тенью возможного… Теперь речь шла не об изменении исторического факта, но об ином понимании этого самого факта. Интерпретация преодолела осмысление, изменилась система приоритетов: значение стало неважным, призрачность превратилась в суть. Поражение сцементировало судьбу целого народа на несколько последующих веков. Мифология редко проникала в предстоящие события. Скорее, она задним числом стала изменять толкование поражения исключительно с целью защититься от неизменности истории. Как со временем примириться с поражением, которое длится два, три или более веков? Это и в самом деле трудно принять.

Не тут ли родилась идея о храбрости, чести, коварном убийстве? Не это ли определило будущую судьбу XX или любого другого века?

Может ли поражение иметь диапазон от самоубийства до порабощения? Если ты не смог убить врага, то всегда мог убить себя. Если ты не смог одолеть его, то всегда мог победить себя.

Не из такого ли восприятия вещей рождается отчаяние? И рождаются ли крайности именно из отчаяния?

Битва стала мифом. Поражение стало победой.

С другой стороны, Памук, желая показать, как это выглядит, когда победитель ведет себя чересчур гордо, привел примеры из османских источников времен Мохачской битвы (тогда сербы, кстати, окончательно потеряли всякую надежду, что после Косовской битвы забрезжит или, по крайней мере, появится шанс или признак лучшего будущего).

Что касается неверных, непосредственно на поле боя, судя по личному военному дневнику Сулеймана, было насчитано двадцать тысяч погибших пеших и четыре тысячи убитых всадников. О своих потерях победитель не сообщает. Известно, что победители убили несколько тысяч пленников. Источники утверждают, что во всех боях, считая Мохачский, с венгерской стороны погибло более двухсот тысяч человек, а османское войско потеряло где-то от двадцати пяти до пятидесяти тысяч! Это была настоящая резня, свидетельствующая о том, насколько стратегическим и символически-важным было желание османов дойти до Вены! Собственно, каждая новая кампания была направлена на утоление этого желания.

Видимо, чтобы оправдать жестокость борьбы, количество мертвых, возможные угрызения совести самого султана, который некоторыми приказами позволил ничем не обоснованное убийство пленных, в том числе и гражданского населения, хронисты завоевателя, сообщая о Мохачской битве, утверждают, что с «вражеской стороны» погибли – и следует невероятный ряд эпитетов (словно не хватало просто победы) – «сыны ада, демоны, блудливые бродяги, свиньи, твердолобые упрямцы, пройдохи, собаки, неверные, извращенцы, преступники, лицемеры, уроды, нечистые силы, принявшие лик дьявола-мучителя».

Наверное, эти ругательные имена были призваны прославить (или, может быть, оправдать) важную победу. Но убийство после победы военнопленных и крестьян, захваченных на нивах (их, говорят, было четыре тысячи, не считая женщин), невозможно оправдать никакой стратегией. Да и ненавистью. А тем более – эпитетами.

Может, кое-кому покажется, что бесцельное убийство нескольких тысяч людей не стоит такого внимания, даже если то были жертвы обычной ошибки или необъяснимой похоти. Потому что эти цифры весьма комфортно теряются в сотнях тысяч других жертв. Если цифры в свидетельствах точны, а многие источники их подтверждают, то тогда действительно следует иметь в виду, что для того времени это в самом деле было огромным количеством!

Как бы то ни было, султан Сулейман и таким способом успешно подтвердил перепуганным европейцам свое прозвище – Великолепный. Кстати, а что, если именно с этого эпитета все и началось?

Глава IX

На третий год после первого военного опыта Баица весной 1529 года вновь оказался в свите великого визиря Ибрагим-паши, который теперь уже был беглербегом[21] всей Румелии и, кроме того, получил звание сераскера[22]. Проходя через Эдирне, великий визирь вновь собрал лучших воспитанников и подбодрил их заверениями в том, что их деяния послужат вящей славе великого султана.

Они прошли тем же путем, что и несколькими годами ранее. Баица уже мог кое-что предугадать и предвидеть, а что-то он уже знал. Но среди офицеров не было Синана. Баицу удивило, что его не было и среди всадников, прибывших из Истанбула.

Синан присоединился к ним после Эдирне, в восточной Румелии, точнее, во Фракии. Но Баица даже не мог этого предположить. Еще до желанной встречи, когда они приближались к реке Мерич[23], Ибрагим-паша все чаще загадочно поглядывал на него, словно желая намекнуть на что-то; все это выглядело более чем загадочно. Вскоре стало ясно, на что именно он намекал. В городе Узункопру[24] их ожидала большая, хорошо организованная группа празднично одетых дружинников, вассалов, музыкантов и простонародья из окрестностей. А перед ними стоял – Синан Юсуф! После того как он поклонился султану и приказал толпе разомкнуться, Баица понял причину предыдущей таинственности и нынешнего празднества: над рекой возвышался мост, которого три года тому назад здесь не было; выстроенный из светлого камня, он выглядел чрезвычайно элегантно. Мост был длинным и широким, стоял на двенадцати мощных быках. Опоры были сводчатыми, что придавало мосту прочность и красоту. А ширина свидетельствовала о его крепости и долговечности. Быки позволяли воде свободно струиться, но их устойчивость держала быстрый поток под контролем. Словно они уважительно признавали силу воды, но одновременно гордились собою.

Баице было приятно видеть радость местных жителей, которые наверняка лучше других понимали, насколько соединенные мостом берега изменят их жизнь. Но было интересно наблюдать и довольного султана, по приказу которого возвели мост. А Баица знал, что ничего этого не могло быть без покровителя Синана, его земляка Ибрагим-паши. И опять-таки оказалось, что вера великого визиря в кого-то (и их общая вера) – не просто прихотливое использование своей власти, а практичное и хорошее дело, предназначенное для всех.

Синану было приказано возглавить тылы, однако его то и дело призывали к великому визирю и султану. Оба они отныне подчеркнуто и часто называли его Мимаром. Баица на собственном примере, а не только на примере Синана прекрасно разобрался в желании властителя откровенно гордиться своими (чаще всего молодыми) избранниками. В частности, именно по этой причине их одевали намного роскошнее, чем то было дозволено придворным, занимавшим более высокое положение. Это не очень нравилось Баице, однако, пребывая в любимцах, он мог чаще встречаться с Синаном.

А тот ему во время похода рассказывал, как после всех работ в предыдущем походе на Буду властелин, видимо, удовлетворенный его знаниями, приказал (хотя Баице он сказал – «предложил») попробовать выстроить мост, причем самому все спланировать и рассчитать, а также пронаблюдать за строительством. Так что сразу после возвращения в Истанбул Синан засел за чертежи моста и расчеты, а несколько месяцев спустя организовал работы на берегах Марицы. За этими делами он провел полтора года, вплоть до торжественного проезда султана по новому мосту.

– Если по нему прошла огромная армия, а особенно артиллерия и мои обозы с тяжелым грузом, то жить этот мост будет в веках! Знаешь ли ты, Бая Мехмед, что это за чувство – знать, что твое дело переживет тебя самого?! И будет жить вечно.

Баице было трудно подтвердить слова друга. Баица еще ничего существенного не сотворил. Тем, что он уже сделал, не стоило хвастаться. Он молчал, позволив говорить другу, потому что тот страстно хотел выговориться, да и сказать ему было что.

– После всех этих крепостных стен, рогаток, рвов, временных мостов и паромов, а особенно после разрушения и восстановления того же, что было перед этим разрушено, мне показалось, будто я узнал, как какой камень, дерево и металл будут вести себя в различных условиях, – рассказывал он. – Очень важно уметь различать материалы и условия. Не бывает одинаковых строек, будь то барак или обычный колодец. Да и ни одна постройка чего угодно из одного и того же материала не бывает одинаковой. Каждый раз все создается снова и впервые!

Баица слушал его и поражался, с каким воодушевлением он говорит о камнях и глине – как о живых существах! Его захватило стремление созидать. А когда Синан стал говорить о замыслах, для осуществления которых еще надо учиться, Баица понял, что с ним говорит влюбленный человек.

Повествуя ему о муках при строительстве моста, он высказал весьма интересное мнение о своем деле. По Синану, мост был выстроен не только из камня с помощью лесов и связующих растворов, но и из воды! Причем не из любой, но из той именно, которую следовало преодолеть.

– Вода была такой только там и нигде в другом месте. Мне пришлось строить мост сначала для нее, а уж потом для людей!

Баицу слегка напугала эта непонятная фраза. На всякий случай он предупредил Синана:

– Может, не стоит рассказывать все про воду? Боюсь, тебя могут неправильно понять.

Но эти слова о воде заставили Баицу задуматься. Следовательно, Синан не боролся с рекой, не вступал в схватку с водой. Он сначала изучил ее: как она относится к тому или иному материалу, против чего не возражает, что любит и приберегает для себя и чего терпеть не может и стремится разрушить. Поймав себя на этой мысли, Баица заволновался. Вода-то ведь не живая! Но разве он сам в детстве не испытал на себе разницу в поведении ручьев, стремнин и рек? Каждая вода, по которой он плыл, была иной! Каждый холм и каждая гора, да что там! – каждое дерево отличаются друг от друга. Да, именно как люди. Каждый человек на свой лад.

Вне всякого сомнения Синан обладал исключительным талантом строителя, да еще каким. Но Баица понимал, что это не может быть единственной тайной и уж, во всяком случае, единственной причиной его успехов. Наверняка самое важное крылось в подходе к тому, что он делал. Баица понял, к чему в будущем необходимо подойти серьезно.

Надо изучать именно подходы.

Уже само приближение к Белграду продемонстрировало ему перемены, случившиеся за прошедшие три года. Берега Савы и Дуная стали огромными пристанями, которые способствовали развитию торговли с неизвестными прежде краями: азиатскими берегами Средиземноморья, Венецией, Дубровником, северными территориями Африки. Товар приходил отовсюду, а с ним и люди, новые обычаи, языки и рассказы о других народах. Но на этот раз торговля для Белграда отошла на второй план. Сейчас по его границам, заполнив берега и устья обеих рек, на километры вниз по течению бросили якоря турецкие боевые корабли. В ближайших и дальних окрестностях, по обоим берегам и вокруг Земуна расположились многотысячными лагерями войска. Вся мощь Османской империи, собранная отовсюду, от Боснии до Суэца, нацелилась прорваться в самое сердце Европы. Целью этого нашествия была Вена. Город, который и не был самым центром континента, но наверняка по праву считался его несущей опорой. Именно так выразился строитель Синан.

Баица не удивился, когда внутри крепости их радушно принял смедеревский санджак-бег, который, собственно, обосновался в уже тогда намного более крупном и важном, чем Смедерево, Белграде, несмотря на то что Смедерево все еще продолжало считаться официальным центром белградского края. Теперь Белград стал главным портом турецкого флота на Дунае, которым командовал все тот же санджак-бег, а именно не кто иной, как младший Мехмед-бег Яхъяпашич. Именно благодаря его довольно широко известной беззастенчивости султан счел младшего Яхъяпашича самым подходящим наместником.

Но это было решение властителя, на которое никто, кроме великого визиря, не смел повлиять. Когда поход уже начался, все нюансы характеров и особенности отдельных личностей были подчинены единственной цели – будущей победе. Османская мощь сплачивала ряды, стирая все ненужные различия, которые могли бы повлиять на настроения в войсках. Султан полагался на общую атмосферу.

Баица и Синан решили прогуляться по белградским улицам. У каждого из них были свои предпочтения, и они впитывали то, что казалось им важным в этом городе. Баица вслушивался в различные диалекты своего родного языка и развлекался, стараясь угадать, кто из каких краев родом. Кроме того, ему очень нравилось смешение многих других языков с родным, это забавляло его. Он подумал, что во всех городах должны говорить на многих языках, это обогащало бы каждого отдельного жителя.

Синан больше внимания обращал на постройки, чем на людей. Он больше смотрел, чем слушал. По его широко открытым глазам и молчанию Баица мог только догадываться, в каком направлении текут мысли друга: он словно принимал красоту некоторых объектов, иные отбрасывал и на их месте возводил новые. Действительно было странно, что они были вместе, но в то же самое время каждый в своем одиночестве.

И только позже, в грохоте битвы, они поняли, насколько их умам и телам было необходимо это наслаждение в индивидуальности. Впоследствии они лишились этого.

Когда султан повелел двинуться, османская армада на суше насчитывала более ста тысяч воинов, несколько тысяч верблюдов и лошадей и для людей, и для грузов, три сотни пушек. По Дунаю плыла флотилия из четырехсот судов с двадцатью тысячами мартолосов. Большая часть этой армады вновь прошла по болотистому Мохачскому полю, где их с поклоном встретил турецкий любимец и наследник венгерской короны Янош Запольяи с шестью тысячами всадников. Вместе они направились к Буде, чей гарнизон сдался без сопротивления, но это не спасло его от расправы. Сулейман счел, что это вместе с восстановлением на престоле Запольяи станет хорошим посланием австрийскому властелину и претенденту на венгерскую корону Фердинанду Габсбургу, который с двадцатью тысячами солдат укрылся за крепостными стенами Вены.

Ничего удивительного. И его ушей достигли ужасные вести о страшной резне и грабежах, обогнавшие турецкую армаду. Сулейман, желая на этот раз расчистить путь основным силам, послал вперед легкую кавалерию числом в несколько десятков тысяч сабель, которых возглавил разъярившийся смедеревский санджак-бег Мехмед-бег Яхъяпашич. К нему присоединились и татарские всадники, а за ними – акинджии[25], основным занятием которых было грабить то, что осталось после убиенных. Главная цель султана состояла в том, чтобы враг, прежде чем он вообще появится перед ним, пришел в ужас. И это ему более чем удалось: он перепугал весь западный мир.

Баица, наблюдая за действиями султана и великого визиря, начал понимать политику войн. То, чем занималась политика в мирные времена (а таковых было исключительно мало), было неприменимо в ходе войн. Полководец должен был определить приоритетные цели и последовательно добиваться их различными способами и действиями. В это число входили и такие крайности, как жестокость и милосердие, но только в том случае, если они способствовали победе. Все, что не помогало целям, моментально отбрасывалось. Полководцев, не выполнивших задач, или сменяли, или отрубали им головы. Даже на примере Синана было видно, как в зависимости от текущих потребностей менялись приоритеты: Синан, когда надо было проделывать какие-либо работы, руководил тылом, но время от времени его назначали командовать янычарской ортой[26] или же регулярными анатолийскими подразделениями. Хотя, следует признать, его никогда не посылали на первую линию боев. Он был слишком ценным кадром, чтобы рисковать его жизнью. Но в то же самое время покровители словно боялись упустить возможность как следует научить его воинскому искусству. Ибрагим-паша, заметив, что Синан и Баица продолжают дружить, решил последнего подключить к архитектору, рассчитывая, что тот тоже сможет кое-чему научить младшего воспитанника. Он назначил к ним наставником Лютфи-пашу, в обязанности которого входило следить за молодыми людьми и обучать их и в той же мере, если не в большей, оберегать их.

Армия появилась под крепостными стенами Вены 27 сентября, ничуть не испугавшись позднего времени года и участившихся дождей. Но храбрая и жесткая оборона, крепкие неприступные стены и непогода в течение двадцати дней осады, вплоть до 16 октября, не позволили добиться результата. Султан приказал сняться с лагерей, и армия отправилась вспять. Однако решение было принято с запозданием.

Баица не знал, что было страшнее: наблюдать гибнущих в боях людей или смотреть на отступающих, многие из которых, раненые, больные и измученные, оставляли свои кости на залитых дождями равнинах Славонии и Венгрии. Теперь он понимал, какое влияние на результаты похода оказывает понятие времени. Поход из османской столицы, с учетом зимней подготовки, мог начаться не ранее апреля и опять-таки по причинам времени должен был завершиться до наступления зимы. И тут возникала проблема, которую он в разговоре с Синаном назвал «достижимостью».

– Что это значит? – спросил его Синан.

– Ты должен знать об этом лучше меня. Это значит действовать по обстоятельствам. Если тебе перед походом известны все данные, от количества солдат, лошадей, верблюдов, пушек, повозок, оружия и мест отдыха до непредвиденных и предвиденных препятствий и всего прочего, и при этом все известно о предстоящем возвращении войска, тогда и следует рассчитать, каких границ может достичь армия. Чтобы стали известны пределы возможного продвижения войска, а тем самым и те, откуда уже не вернуться.

– Точно. Но ты забываешь, что границы завоеванного пространства постоянно продвигаются вперед, и это дает возможность создавать новые точки, откуда могут отправляться главные силы.

– Да, до Белграда такой точкой была София. Но и это меняется. Хотя некоторые вещи не подвержены переменам. Султан и сераскер всегда отправляются в поход из Истанбула, и это расстояние всегда остается одинаковым. Правда, когда пал Белград, появилась возможность накапливать силы под его стенами и потом двигаться дальше. Собственно, благодаря этому у империи появилась возможность двинуться на завоевание Венгрии, а также Австрии. Но даже если большая часть войска соберется там заранее, все равно придется ожидать прибытия султана. Вместе с ним приходит главная часть армии из Анатолии и восточной Румелии. Проблема бы не возникла, если бы султан правил из Белграда и из него отправлялся бы в поход весной. А ведь это возможно. Понимаешь? Боюсь, что сейчас не разрешить проблему расстояний. Только если бы осады стали короче и победы одерживались быстрее. И лучше всего, если бы ты или кто-то другой придумал, как огромное, вооруженное до зубов войско сможет двигаться быстрее и добираться до своей цели намного раньше, чем это произошло теперь.

Синан задумался:

– Да вот еще что: посмотри, если армия запаздывает с возвращением, как много небоевых потерь несет она без нужды. Но, во всяком случае, твои слова должны привлечь внимание. Ты понемногу становишься похожим на меня. Я бы назвал это расстоянием, на которое можешь бросить камень. О таких вещах нужно размышлять именно таким образом. Важно увидеть проблему. Если ты ее не видишь, то и не сможешь решить. И опять-таки, если ты проблему не видишь, это не значит, что ее не существует.

Глава И

Памук хотел переменить тему:

– Давай отдохнем от мертвых. Вот цитата из хрониста, современника османской военной кампании 1529 года, когда после неудачной осады Вены вместе с армией возвращаются торговцы с тысячами рабов на продажу и в первую очередь рабынь, которых он описывает так: «На базарах торговали красавицами, у которых лоб был как жасмин, высокие густые брови дугой, а стан как у райских гурий. Их прелесть была неописуема». Вот торгаш – он всегда торгаш! Но это последнее абстрактное предложение говорит о том, что словам верили, но в случаях очевидной и выразительной красоты не хватало слов, чтобы высказать то, что видят глаза. Оно даже говорит о попытках стать романтичным с помощью, откровенно говоря, неловко скроенной похвалы.

А потом сам себе возразил:

– В пользу моего предложения о бегстве от мертвых на этом бы и закончить, но жизнь, похоже, и тогда была сплавом угодного и неугодного. Тот же самый хронист после высказанной романтики хладнокровно, без паузы продолжает кормить нас следующим выражением: «Имущество, движимое и недвижимое, люди и животные, твари словесные и бессловесные, все прочее подверглось разорению или пало под саблями. Так был исполнен наказ пророка о том, как поступать с неверными». И тут вдруг исчезает красота человеческая, теперь они «твари словесные», что все-таки отличает их от животных, хотя и отправляет в один загон с «тварями бессловесными».

Но тут и я кое-что заметил:

– Но глянь теперь на предпоследнее предложение! Видишь, как он тут называет убийство? «Пало под саблями»! Ведь и тут автор пытается быть если не романтичным, то стилистически оригинальным. Наверное, ему было скучно называть вещи своими именами.

Памук улыбнулся:

– Ты выиграл!

– Да нет, дело не в этом. Я уже давно размышляю о двойственности человека, соединяющего в себе красоту и уродство одновременно, о творении зла и добра одной и той же рукой. Еще более драматичный пример я нашел у одного уважаемого сербского историка[27]. Он описывает странную картину, когда Мехмед Соколович в 1551 году во время похода на Тимишоару занял стратегически важное местечко Липово. И, продолжая поход, он оставляет в нем сильный гарнизон во главе с персом Улама-бегом. Летописец сообщает, что однажды этот очевидно умный начальник, прогуливаясь по городку, зашел в церковь, которую, как говорят, построил Карл I, и увидел в ней орган. Он заинтересовался инструментом, и попросил отца-капуцина, которого застал в церкви, сыграть ему, «и по этому случаю почувствовал величайшее удовольствие. После чего приказал вырвать у него пять зубов, заставляя сказать, где спрятаны ценности, которых не может не быть в церкви с такой музыкой». Видишь ли, меня просто сбивает с толку одновременная утонченность и жестокость, которые разделены несколькими секундами, и я не знаю, что их по существу разделяет или соединяет. Как такие особенности могут существовать одна рядом с другой?

Памук удивил меня быстротой своей проницательности.

– А что, если они существуют одна в другой?

– Не знаю, может ли такое быть. Можно ли сделать из этого некий общий вывод или же каждый пример существует сам по себе? – задал я вопрос ему и себе.

– Я склонен считать, что каждая история – история сама по себе. Вот, скажем, во время завоевания Кипра в 1570 году случилось то, что можно назвать трагедией из-за красоты. Когда османы после пяти недель осады захватили столицу Никосию, они убили все двадцать тысяч жителей. Исключение составили юноши и девушки, которых, как говорят, поделили между солдатами для наслаждения. После восьмидневного грабежа в городе собрали все драгоценности, от золота и украшений до пушек, и все погрузили на три корабля вместе с тысячью самых красивых девушек, которых следовало отвезти в Царьград и отдать в рабство. Но перед самым отплытием одна из девушек нашла запасы пороха и подожгла его. Все три корабля, вместе с девушками и богатством, взорвались и затонули в мгновение ока. Здесь красота решилась на трагический поступок. Если красота – утонченность, а самоубийство – банальность, то вот нам еще один сплав.

Так счел Памук.

Он не упомянул, что сераскером в том походе был Лала Мустафа-паша, который стал следующим моим примером беспричинной жестокости. Злость невозможно оправдать. Кстати, речь идет о младшем брате Дели Хусрев-паши из рода Соколовичей, некогда бывшем аджеми-огланом в едренском сарае, где ему, как самому младшему, покровительствовал его родственник, Мехмед-паша Соколович. Первый в то время был главнокомандующим в походе на Кипр, а второй – великим визирем Османской империи.

Но вот тот самый рассказ, что я подготовил Памуку:

– Мой пример следует сразу за твоим. И происходит он в том же самом месте; он продолжает твою историю. Итак, Лала Мустафа-паша сразу после Никосии двинулся на укрепленную Фамагусту, которую защищали всего лишь семь тысяч воинов. Был октябрь 1570 года, а весной следующего года паша обнаружил, что он все еще копает подземные ходы в направлении крепостных стен и строит бастион для семидесяти четырех пушек. Жестокие бои продолжались целых полтора месяца, пока у греков и венецианцев хватало боеприпасов, после чего был заключен договор о почетной сдаче. Он предусматривал, что комендант гарнизона Марк-Антонио Брагадино вместе с выжившими защитниками беспрепятственно погрузится в нанятые турецкие суда и уплывет в Канди. Перед этим турки должны были отойти на определенное расстояние от города. После того как все выжившие воины и жители города покинули крепость, в лагерь Лалы Мустафа-паши прибыл комендант гарнизона с десятью офицерами, чтобы передать ключи от города. Но тут паша потребовал то, что не было предусмотрено договором, а именно – оставить заложников как гарантов возвращения судов! Венецианец, требуя соблюдения данного слова, грубо возразил, паша же на это ужасно разгневался и велел зарубить всех офицеров. И тут Лала-паша начинает вести себя непонятным образом. Для начала Брагадино отрезали уши и нос, и пытки продлились следующие двенадцать дней. И вот слова хрониста: «Сначала к его ногам привязали каменный жернов, потом подняли на канатах к реям, откуда сбросили в море. Потом навесили на него две корзины с землей и заставили залезать на крепостные стены, которые латали солдаты. Каждый раз, проходя мимо сераскера, он должен был кланяться до земли. Напоследок на городской площади, перед позорным столбом, у которого бичевали турецких рабов, Марка-Антонио Брагадино живым посадили на кол. Вместо воплей венецианец поминал Господа, которого благодарил за данное ему чистое сердце, после чего испустил дух. “Где же твой Иисус? Почему он не пришел к тебе на помощь?” – бросил Лала Мустафа мертвому коменданту и приказал зарезать три сотни христианских пленников. Другие же были оскоплены». И на этом, мой дорогой, невероятная бесчеловечность не заканчивается, – я не смог удержаться и прокомментировал прочитанное: – Вот тебе и продолжение: «С Брагадино содрали кожу, и пока его тело, расчлененное на четыре части, висело над четырьмя городскими воротами, кожу, набитую соломой, пронесли по улицам города на носилках под красным балдахином, словно он живой и направляется к Лале Мустафе, чтобы передать ключи от города. В конце концов кожу вместе с головами других офицеров отправили султану в Царьград».

Следует признать, размышлял я, что мало таких преступлений было зафиксировано в хрониках. Возможно, граница человечности не позволяла хронистам той и другой стороны свидетельствовать о них. Некоторые приходили в ужас от этого, но были такие, что могли гордиться содеянным. Но были и исключения вроде процитированного. Возможно, в этом случае победило желание объяснить, какого именно поведения сераскер ожидал от побежденных, и потому таким вот образом «повторил» церемонию сдачи ключей от города.

После этого я продолжил вслух:

– Но и на этом рассказ не заканчивается. И только когда Лала Мустафа-паша, вернувшись из похода, с триумфом вошел в столицу, приведя ее жителей в состояние эйфории по поводу завоевания Кипра, султан осознал горькую истину.

Памук ошибочно предположил:

– Думаешь, он понял, что его сераскер переусердствовал в жестокости?

– Нет, это касалось империи, что еще хуже. Собственно, жестокость Лалы Мустафа-паши можно было объяснить тем, что он, а не султан и не великий визирь знал, что на Кипре погибли пятьдесят тысяч османских воинов! С этой цифрой никто не мог примириться. Никакой триумф не мог оправдать такие потери. Но, не желая умалять значение победы и сохранить ее для истории, султан не стал открыто наказывать Лала-пашу, а сделал это тайно: особым решением, сообщенным изумленному Лала-паше, все награбленное на Кипре было передано великому визирю Мехмед-паше Соколовичу! Этот поступок был в духе некоей внутренней правды, но остается вопрос: было ли это действенным наказанием за совершенное злодеяние?

Я не решился далее развить еще одну тему – о причине, вызвавшей это преступление, которая, возможно, притаилась в уголке сознания в виде придушенной прежней веры Лалы Мустафа-паши. Такое своеобразное доказательство преданности вере новой все-таки казалось невероятным. Разве над ним не стоял именно великий визирь, человек со сходным прошлым и таким же настоящим? Откровенно говоря, они совсем иначе воспринимали веру, преданность и человечность.

Или Лала Мустафа-паша был спровоцирован такой долгой осадой? Может быть, шесть месяцев бесплодной борьбы одолели его убежденность в окончательной победе? А может, он попытался стереть любой след поражения, которое он, безусловно, пережил, несмотря на несомненную победу, свидетелей которой было так много?

Вместо того чтобы начать развивать эту тему, я защитился иронией:

– А ведь ты хотел отдохнуть от мертвых!

Глава X

Опять они расстались. Баица вновь оказался в стенах едренского сарая, а Синан проследовал с великим визирем в Истанбул. Султан решил передохнуть в Эдирне, перед тем как поспешить в столицу. Поход всюду прославляли самым достойным образом. Словно властитель хотел сказать: «В будущем будет множество побед, так что я не должен каждую праздновать в Топкапи».

То, что они находились в одном дворце, ничуть не изменило привычный распорядок дня Баицы. Просто у него было странное ощущение, что за ним наблюдают, но это, скорее всего, было обычным заблуждением. Впрочем, властитель однажды решил посмотреть на него. Бая эту встречу назвал для себя смотринами. Султан молча рассматривал его. Потом неожиданно сказал:

– Ты тот самый, что измеряет, каких пределов может достичь турецкое войско? – и, не ожидая ответа своего воспитанника, громко рассмеялся.

Баица почувствовал унижение. Сначала ему было приятно, что Синан наверняка что-то рассказал великому визирю, а тот передал султану. Если все было так, а иначе и быть не могло, тогда за это надо было поблагодарить. Но не так, со смехом; похоже, что над ним издеваются. Но все-таки, размышлял он, после того как властелин отпустил его, султан по какой-то причине запомнил! Но только почему ему стало смешно?

Ответ на этот вопрос он получил несколько лет спустя. Султан под конец зимы покинул Эдирне и вернулся в Топкапи-сарай. Баица так и не увидел его до отъезда.

Теперь уже по принятому распорядку, с перерывом в три года, османское войско вновь двинулось на короля Фердинанда, который опять отнял власть у Яноша Запольяи в Венгрии. Эту кампанию летописцы назвали походом на Германию. Войска начали движение весной 1532 года, после чего, вернув Буду, подошли к Грацу, но уже когда начался сентябрь, было поздно продолжать поход на Вену. И опять город не удалось взять.

Баицу на этот раз в поход не взяли. И он не знал почему. Впрочем, он не привык расспрашивать. В Эдирне он продолжал изучать все науки и языки, одновременно начав знакомиться с придворным этикетом, вникал в отношения с представителями других держав, в тактику боя и тактику ведения политики.

Он слышал, что Синан участвовал в походе на Грац и опять поразил своего властелина строительными подвигами, которые внесли солидный вклад в новые победы. Баица не повидал его и при возвращении последнего, поскольку свита спешила возвратиться в столицу; позже он узнал, по какой причине.

Между тем едренский сарай посетил государственный казначей и один из самых важных, самых влиятельных и самых богатых людей империи – Великий дефтердар[28] Скендер челебия[29]. Он был знаменит яркой свитой, которая постоянно сопровождала его и выглядела так роскошно, что благодаря своему блеску ходила по лезвию бритвы, непростительно превосходя великолепие двора султана. Но властитель не трогал его по двум причинам. Во-первых, дефтердар безупречно трудился на ниве учета всех приходов и расходов империи. Но эта причина была менее важной, поскольку свою работу он так или иначе вынужден был выполнять хорошо. Вторая, более важная причина, которая оправдывала напыщенность челебии и сделала его знаменитым, заключалась в следующем: дефтердар тех самых пажей, которых таскал с собой, исключительно хорошо готовил к государственным делам, причем во всех отношениях. Самых талантливых он обучал тому, в чем ему не было равных, – финансам, а всех вместе – боевым искусствам и дворцовому и дипломатическому этикету. Именно он вооружал самых успешных, заранее отобранных воспитанников из числа завершивших обучение тонкостями знания и умением применять их в вершении государственных и придворных дел. Так что его труды, вложенные в самых способных юношей, в итоге приносили султану большую пользу.

На этот раз Великий дефтердар прибыл в сарай не ради решения финансовых вопросов, но для того чтобы подобрать новых пажей для своего сарая. Вскоре выяснилось, что его выбор практически совпал с тем, который давно сделал Дели Хусрев-паша, планируя продвигать своих избранников к вершинам власти. Так случилось, что в десятку избранных попал и Баица. Удивило только то, что выбор пал и на молодого Мустафу, о котором продолжал заботиться Баица, стараясь заменить ему отсутствующего брата Хусрева.

Случилось так, что на этот раз они вместе с юным Мустафой отправились в 1533 году завоевывать Персию. Однако их общее крещение обошлось без привычной жестокости: с помощью неких персидских союзников великий визирь в середине следующего года без сопротивления вошел вместе с пажами Великого дефтердара в столицу шаха Тахмаспа, город Тебриз. В этот раз пажи не стали свидетелями обычных грабежей, насилия или безумствования победителей на улицах, что всегда сопровождало захват каждого города. Вскоре стало ясно, почему османы сдержанно отнеслись к побежденным: некоторое время спустя султан возглавил войско и в последний день 1534 года торжественно вошел в Багдад. Осуществилась его мечта – он, глава исламского мира, захватил столицу халифа[30]! Теперь он мог наконец назвать себя падишахом[31] во всем сиянии этого титула. По этому случаю он пожелал показать себя законным и достойным своего положения правителем, особенно в глазах только что завоеванного персидского наследия.

Во время этого похода с Баицей случились две значительные перемены. Первой стала стычка его повелителя, Великого дефтердара Скендера челебии, с великим визирем Ибрагим-пашой. Их разногласия начались еще год тому назад, но они воспользовались походом на Персию для окончательного сведения счетов. Преимущество великого визиря состояло в том, что он был любимчиком султана и к тому же по-прежнему оставался мужем сестры Сулеймана. Ссора завершилась жестоко: на публичном диване в Багдаде Скендера челебию приговорили к смерти через повешение на городской площади. После казни все его владения были конфискованы и переданы в государственную казну. Кроме собственного дворца и множества различных строений, он оставил после себя шесть тысяч телохранителей, слуг и рабов. Среди них были и три сотни пажей, которыми он невероятно гордился. Говорят, именно это и послужило причиной зависти великого визиря: он располагал всего сотней таких пажей (в то время как подчиненные ему визири располагали шестью – восемью сотнями)!

Хотя это и означало, что Баица переходит на службу к султану (а может, и в сам столичный сарай), ему было жалко дефтердара, который обходился с ними очень хорошо. Зато теперь он понял, насколько важно соблюдать иерархию и не стараться подняться выше положенного по чину.

Вторая перемена состояла из двух частей и касалась Синана. При реализации первой части плана завоевания Персии Синан получил задание как можно скорее выстроить множество галер для перевозки войска. Он сумел выполнить приказ в рекордные сроки и передал полностью оборудованные суда сераскеру похода. Благодаря Синану османское войско быстро форсировало озеро Ван и тем самым упредило персидскую армию. Победа была быстрой и убедительной. Синану присвоили звание хасекия[32] лейб-гвардии султана.

После этого Мимар Синан прибыл в багдадский военный лагерь, чтобы повидаться с Баицей.

Они не скрывали радости от этой встречи. Баица, гордый старшим товарищем, рассказал ему, что все в войсках считают: если бы не его галеры, победы не было бы. Но Синан, похоже, не придавал этому особого значения. Он, конечно же, был благодарен, но поведал товарищу, что ему надоело оружие, наскучило разрушать и восстанавливать укрепления. Он хотел, по его словам, строить для жизни, а не для смерти. И тогда он поразил Баицу:

– Пришло время назвать тебе мое христианское имя.

Тут он сделал паузу, чтобы дать Баице время понять, что это его признание и есть доказательство желания заняться жизнью.

– Меня зовут Иосиф. Мой отец, каменотес и плотник, назвал меня в честь плотника из Галилеи, мужа Марии и отчима Христа.

Баицу это признание застало врасплох, и он молча уставился на друга; тот попытался отшутиться:

– Как тебе еще доказать, откуда я родом?

Они сидели в так называемом гостевом шатре. В тот момент, когда Баица, как и следовало ожидать, молчанием отвечал на вопрос, в шатер ввалились несколько пажей великого визиря, а вслед за ними вошел и он лично. Баица перепугался. Они вели себя как-то нервозно и нетерпеливо. Ибрагим-паша объяснил друзьям причину:

– Великий султан прослышал, что Мимар Синан здесь. Он пожелал увидеть его. И вот он прибывает.

Ни Иосиф, ни Баица, ни тем более Юсуф и Мехмед не успели прийти в себя, как султан уже появился в шатре! Все пали перед ним ниц в ожидании исхода этого неожиданного визита.

Властелин приказал им сесть на подушки напротив него, а великому визирю указал на место рядом с собой. К удивлению Баицы, он сначала обратился к нему:

– Значит, ты именно тот, которого наш герой предпочел властелину! Это к тебе, измерителю османской силы, пришел он хвастаться! Это ты рассчитал, что галеры смогут преодолеть Ван? А если бы ты сказал ему, что не смогут, он бы, наверное, отказался выполнять мой приказ и не стал бы строить корабли!

Султан, подчеркнув интонацией слова, означавшие измерения, полностью парализовал Баицу. Он ясно дал ему понять, что прекрасно помнит их предыдущую встречу и своим цинизмом заставил его смертельно испугаться.

– Но, к счастью, – продолжил жестоко шутить султан, – твои расчеты помогли ему.

Великий визирь тоже был удивлен, но первым понял, что властелин шутит, – и первым рассмеялся. А когда заулыбался и султан, Мехмеду полегчало, равно как и Юсуфу.

Смех защитил Баицу. Никто не смел противоречить султану, даже если он и журил в шутку. Однако хотя смех и помог, но не освободил от страха. Что же последовало далее?

Султан едва не поперхнулся от довольного смеха. А потом, словно почувствовав, что кое-кому было вовсе не до шуток, внезапно перестал хохотать:

– Не переживайте, я пришел с добрыми намерениями!

Он опять обратился к Баице:

– Если Мимар Синан приходит к человеку, чтобы поклониться ему или подружиться с ним, значит, тот человек того стоит. Я же тебя, как видишь, приметил еще раньше. И сейчас уверился в том, что был прав.

После этого он повернулся к Ибрагим-паше:

– Думаю, обоих следовало бы вознаградить. Как ты считаешь?

Баице показалось, что этим вопросом султан провоцирует великого визиря. Или же задает вопрос, не требующий ответа. Но Ибрагим-паша не поддался:

– Ну, Синан уже награжден высоким званием. А молодого ученика не стоит награждать авансом.

– Да, но для Синана это звание ничего не значит. Он хочет посвятить себя архитектуре. А юный Мехмед уже показал себя, измеряя османские успехи.

Иосиф и Баица переглянулись. Эти важнейшие в империи люди пикировались перед ними, как малые ребята. Развлекались ли они или же все-таки провоцировали Юсуфа Синана и Мехмеда Соколлу? Лучше всего было промолчать. Наверняка человек выглядит мудрее всего, когда молчит.

– Ты хочешь вознаградить его за дерзость?

– Называй это как хочешь, но он мыслит разумно, показал нам, насколько важно правильно планировать!

Но паша не поддавался. Теперь уже он принялся искушать султана:

– Любой другой человек в империи, решивший вслух произнести нечто подобное, был бы немедленно казнен. А ты желаешь отблагодарить его!

– Потому что он позволил себе усомниться в моем решении. Признаю, все прочие убили бы его, если бы услышали, как он комментирует поступки султана. Но, поскольку я понял это так, как услышал, а в этом и ты принял участие, я бы отблагодарил его за такую дерзость. Впрочем, пусть и везение сыграет свою роль во всем этом.

Великий визирь наконец сдался:

– Хорошо, а как ты его вознаградишь?

– Синана я уже наградил, но ты об этом еще не знаешь.

Султан умолк, чтобы все сумели засвидетельствовать удивление визиря. Потом продолжил:

– Я приказал ему в честь моей победы при озере Ван, в которой есть и доля его заслуги, на том месте, вблизи названного озера, немедленно воздвигнуть на мое золото мечеть моего имени!

После чего обернулся к Синану:

– Хочу посмотреть, как ты справишься с такими мерами. Ты ведь ради них пришел к своему другу? Если это так, то пусть и юный паж снесет в будущем часть ответственности и тем самым ощутит бремя собственного предвидения и в первую очередь расчетов!

Радость Баицы, вызванная известием о том, что Синан получил такое предложение, смягчила жестокое остроумие султана в его адрес. Теперь это не играло никакой роли; его лучший друг получил то, о чем не только не мог мечтать, но и не решался произнести вслух. А ведь со своей мечтой он пришел к нему, к первому и единственному, вот в чем дело!

О себе же он теперь мог и не особенно беспокоиться; возможно, султан и обидел его, но все-таки не сильно и с очевидной симпатией. Уже покидая шатер, Сулейман указал на Баицу и произнес:

– Если уж ему суждено быть в моем сарае, то я приставлю его буквально к своей ноге. Пусть будет моим рикабдаром[33].

Великий властелин при этом даже не взглянул на тех, кого оставил. Не успел Баица осознать, в какой ранг произвел его султан, как последовал новый сюрприз. На этот раз он исходил от Синана, который объяснил великому визирю и новоявленному рикабдару, что мечеть уже построена, но по требованию султана Великолепного он не смел им говорить об этом. Потом он вынул из скатанного в рулон коврика несколько листов бумаги, развернул их и показал им чертежи мечети, которую он воздвиг во имя Сулеймана.

– Я сделал их перед строительством. Теперь они устарели. Если бы вы только знали, какое это великое чувство – видеть то, что будет жить в веках благодаря воплощению мечты! Теперь мне и умереть не страшно.

Баица угадал. Синан действительно пришел, чтобы поделиться с ним радостью первого, как он сказал, «мирного» дела, но не перед тем, как приступить к нему, а по его завершении. Это была великая победа. Без мертвых. Баица мечтал, чтобы и войны заканчивались именно так.

Созиданием, а не разрушением.

Глава К

В соответствии с предыдущим разговором «об удалении от мертвых» я попытался иначе понять прочитанное Памуком и первоначально истолкованное мною предложение хрониста, в котором говорилось: «…все прочее подверглось разорению или пало под саблями». Это «пало под саблями» я понимал преимущественно как убийство, но это не обязательно было именно так. Позже мне пришло в голову, что это понятие могло означать и «овладеть», «взять под свое владение», а может, и еще что-то. В этом случае автор пытался соригинальничать, а не скрыть с помощью языка еще одно проявление жестокости.

Памук поздравил меня с добрыми намерениями, но не без насмешки. Понятное дело: с помощью языка я пытался несколько наивно оправдать поступки, какими бы они ни были. Тем не менее совершенно очевидно, что действия были убедительнее слов. Слова можно было использовать как лжесвидетелей: в таком случае истина и ложь равны на чашах весов.

Но раз уж речь зашла о насмешках, то у меня тоже оказалось в руках оружие.

Памук, хотел он того или нет (его не спрашивали), в середине 2006 года (точнее, 3 мая) вляпался в излюбленную американскую игру цифр, попав в не совсем обычный список журнала «Тайм» «Сто самых влиятельных личностей» мира где-то между Джорджем Бушем и Боно Воксом. Мне кажется, он оказался единственным писателем в списке!

– Как ты защитишься от подобных громких публичных заявлений, если можешь повлиять на них только задним числом, и то только в тех случаях, если твоим мнением вообще поинтересуются? И когда твое мнение уже не будет никому интересно, особенно если оно не совпадет с тем, объявленным. Хотя, может, оно и не слишком запоздает?

Я спрашивал его об этом так подробно и немного риторически, потому что факт был довольно свежим: список был напечатан незадолго до его поездки в Сербию.

– Юмором, – ответил Памук. – Попытаюсь быть остроумным. Разве не об этом меня расспрашивали журналисты в Белграде: почему я не задержался на пару дней в Америке и не отправился на прием по этому случаю, раз уж был там? Если ты помнишь, я ответил им, что запланировал поездку в Белград! Ведь это было именно так, к тому же и остроумно.

– Точно. Но ведь интересно, что тебя вставили между двумя «борцами за справедливый мир», тебя отнесли к ним. Впрочем, о различных методах этой борьбы каждого из них можно было бы и поспорить.

– И спорят. Даже методы лидера группы U2 часто подвергают критике. Те, кто не может сказать ничего хорошего об американском президенте, осуждают Боно за встречи с ним. И это понятно. Хотя, может быть, тот хитрит, зная, что без первого человека самой мощной державы мира невозможно достичь задуманного. Я же – совсем другое дело. Мои слова слушают и читают с особым вниманием, но я не строю иллюзий по поводу своего влияния и в первую очередь своих возможностей влиять на ход событий. Может, я просто придаю отваги другим людям, произнося вслух некоторые их неизреченные мысли, которые, даже если бы они открыто высказались, никогда бы не стали достоянием общественности.

– У тебя нет возможности влиять непосредственно, но заметно, что ты воздействуешь опосредованно или твое влияние сказывается позднее. Ты не обладаешь рычагами, но ты предлагаешь их. Возможно, это частично освобождает тебя от ответственности. А это не так уж и плохо. Но в этом есть и обратная сторона: тобой могут злоупотребить те, кому этого захочется. От их притязаний невозможно защититься. Всему есть своя цена.

– К великому счастью, у меня нет серьезных задумок изменить мир, равно как и нет желания осуществить такие перемены на практике. Мне и без того приходится расплачиваться за менее серьезные мысли. Счета мне предъявляют с разных сторон.

– Я бы сказал, что тебе предъявляют их со всех сторон.

Я подавил в себе желание перевести разговор на политику, припомнив прекрасную защиту Памука от нее: «Политика мне скучна!» Как бы надменно это ни звучало, от кого бы оно ни исходило, такое определение политики просто блестяще. Оно отправляет политику туда, где ей и место: к полезной, необходимой деятельности, но подальше от творческой сущности, как источника движения человека вперед.

Впрочем, пока мы вели речь о цифрах в литературе, это имело смысл. Математика в литературе и прежде всего вокруг нее была неисчерпаемой темой для творческого мышления. Это была вода, в которой мы прекрасно плавали.

Например, мы оба привыкли спрашивать друг друга, сколько страниц будет в романе, который мы как раз пишем, на какой странице рукописи каждый из нас остановился в данный момент, когда мы его закончим… Несмотря на то что в этих подсчетах был некий смысл, мы использовали их как повод для шутки, если и не для чего-нибудь потяжелее и посерьезнее. Из этого шутливого фантазма вырастали выражения о книгах, как о «крупных детишках», или «детишках средней тяжести», или о «частом или редком рождении детей» и тому подобное.

Но кроме этой шутливой математики, я очень любил и географию. Я мог привести себя в такое состояние, что задуманное мною, как писателем, не умел написать… без применения карт и географических атласов. А когда я углублялся в них, возникала неодолимая потребность использовать фотографии, картины, графику, чертежи, старинные гравюры – вообще все, что можно было включить в визуальный ряд. Обобщая, можно сказать, что разгадывание занимательных загадок иногда напоминало возвращение к младшим классам средней школы. Признаюсь, это радовало меня, потому что возвращало к неповторимому возбуждению, возникавшему при открытии чего-то нового! Я знаю, с подобным чувством ничто не может сравниться. Откровенно говоря, сочинительство мало чем отличается от процесса первоначального познания или открытия.

Один из своих романов после привычного предварительного исследования я написал, помнится, держа перед глазами фотоальбом, который все то время служил мне путеводителем по миру мечты. Парадоксально? Мечтать, опираясь на фотографии, которые, как кто-то сказал, «факт, запечатленный во времени»?! Иначе говоря, использовать самый что ни на есть (визуальный) документ для создания его противоположности – чего-то нереального. Как бы там ни было, факт незабываемый.

С другой стороны, у моего товарища, Александра Гениса, проблем с цифрами не было, даже шуточных. У него был собственный ритм сочинительства и, конечно, постоянная длина (в его случае лучше сказать – краткость) текстов, но это ничуть не мешало ему. Именно потому, что большую часть текстов он писал в основном для русской программы радио Нью-Йорка и, следовательно, должен был вести счет минутам – хронометраж на радио беспрекословный и абсолютный повелитель. Генис производил впечатление человека, которого ничуть не заботит время, выраженное в цифрах! Это меня очаровывало. Но поскольку он был сильно влюблен в древние знания Китая и Японии, а также прекрасно знаком с искусством и опытом Дальнего Востока, все внутри этого парадокса было на своем месте: и он, и время, и космос.

Так и не американизированный русский, Генис, собственно, был моим корректором. Каждый раз, теряясь в неоправданных пространствах, я вспоминал о его экономности в словах. Но и в ней не было бы особого смысла, если бы она не воспроизводила весьма концентрированную мудрость, а с ней зачастую – и отборное остроумие. Скажем, когда я недавно вернулся из своей первой поездки в Китай (где Генис бывал неоднократно) и написал ему о полученных там впечатлениях, он ответил: «Наверное, в прошлой жизни я был китайцем. Правда, я никогда не верил в прошлую жизнь».

Эта парадоксальность исходила и из самой его жизни, а не только из характера. А его жизнь была полна парадоксов. Когда я однажды спросил его, чем все они – русские – занимаются там, в Америке, в течении десятилетий живущие отдельно от своей страны, он ответил мне, что они постоянно критикуют американцев. Ему, например, пришлось в 1977 году покинуть Советский Союз, чтобы понять, что кратчайший путь к осуществлению мечты о свободе сочинительства и публикации на русском языке – отъезд из России!

Откровенно говоря, буквальная цитата и точнее, и лучше, и понятнее истолкования. Вот как об этом точно выразился Генис: «У меня была мечта. Я мечтал свободно писать и печататься на русском языке. Парадоксально, но самым коротким путем к этому был отъезд из России». Если бы мне вдруг удалось убедить все страны глобуса создать единый универсальный учебник о различиях и сходствах самых интригующих стран мира – Америки и России, но с идеальным дальневосточным непредвзятым взглядом, его создание я бы доверил именно Александру Генису.

Глава XI

Став придворным, следующие десять лет Баица уверенно продвигался по пути успеха. Тем не менее следовало знать, что такой успех далеко не всегда сопутствовал всем людям его положения. Он сам нередко задавался вопросом, что оберегало его от временных падений и, не дай боже, от гибели. Ответ на этот вопрос он получил намного позже: ему повезло с первым званием! Его на придворные должности назначали не приближенные султана, как это было принято. Из паутины известных обстоятельств его выбрал лично и непосредственно сам султан! Конечно, это не гарантировало его будущего уверенного пути к вершинам власти, но препятствовало любым другим попыткам повлиять на его судьбу, а таких было предостаточно. Сейчас его судьба зависела, как в милости, так и в опале, все-таки от единственного человека, хотя именно от того, кто обладал неограниченной властью. Хорошая, равно как и дурная, сторона такого положения состояла в том, что все зависело от настроения властителя. Это заставляло Баицу непрерывно быть бдительным и идеально выполнять данные поручения. Он даже моргнуть не мог, чтобы это не стало известно окружению султана. Конечно, тот не тратил зря время на то, чтобы не спускать глаз с Баицы, но возможность в любой момент увидеть его заставляла пажа быть в постоянном напряжении. Именно это помогало Баице воспринимать свое положение и состояние не как боязнь допустить ошибку, но как шанс властелина сразу заметить его успехи. Собственно, ему пришлось постоянно доказывать свои способности. Для любого другого человека это было невероятным испытанием преданности. Ему же просто следовало освободиться от этого ощущения.

Такое освобождение не лишило его понимания, основанного на чужом опыте: несмотря на любую защиту со стороны властителя, он не мог окончательно спастись от попыток завистников, ревнивцев и просто злобных людей помешать ему, навредить, сбросить с должности или вообще лишить жизни. Первое правило поведения на придворной арене гласило: отбросить наивность или, если это невозможно сделать, исчезнуть со сцены. Уже сама мысль об этом свидетельствовала о вступлении в придворную жизнь.

Очень сильно помог ему сам султан: все последующие звания, присвоенные Баице, свидетельствовали о его исключительной близости к властелину. Но насколько эта близость не спасала его от неизвестных, а потом и затаившихся конкурентов или противников, ровно настолько же она увеличивала нетерпение у известных ему врагов, а у некоторых из них – и ненависть.

Кроме того, что он был близок к султану по своему званию, Баица довольно много времени проводил рядом с ним еще по одной причине: Сулейман всю последующую декаду проводил в постоянном передвижении. А пребывая вне двора, он лишался многих разнообразных протокольных, а зачастую и просто излишних обязательств, которые обычно отвлекали его внимание. Глупо, но точно: вне сарая его передвижение, будь то в рамках лагеря или ставки, было ограниченно! В итоге он посвящал больше времени своему сопровождению и военачальникам. Для Баицы это означало службу без перерыва и без какой-либо передышки, потому что эта ограниченность заставляла его постоянно присутствовать у ноги султана. А поскольку властелин часто получал возможность убеждаться в его преданности и способностях, что ему, конечно же, нравилось, он все больше в делах опирался на своего пажа. Эта карусель причин и следствий превратилась в своеобразный заколдованный круг.

Было тут еще кое-что. Баица понимал, что тесная близость с султаном опасна. Причем это было видно на великолепном примере. Самый близкий друг детства властителя, первый после него человек в стране – великий визирь Ибрагим-паша – в один прекрасный день утратил доверие султана. Причем, похоже, по той причине, что слишком окреп во власти. Властелин вынужден был напомнить, где место главного визиря и что первый министр империи остается его рабом (в данном случае – греческим рабом), и не более того. И наказал его – смертью. Однажды ночью 1536 года он послал ему в постель шелковый шнурок.

С султаном (и новыми великими визирями, недолго с Аяс-пашой, а затем с Лютфи-пашой) за этот десяток лет чего только не пришлось пережить Баице: шестимесячный поход из Царьграда на Влёру и бои с венецианцами за Корфу в 1537 году; половину следующего года он провел в пути из Царьграда в Молдавию, где надлежало казнить непослушного вассала, воеводу Петра Рареша. Летом 1541 года султан отправился в Буду, захватил бо́льшую часть Венгрии, а два года спустя повторил путешествие, сопровождая его новыми завоеваниями. Если Сулейман не отправлялся в военные походы, то свое беспокойство усмирял частыми охотами, так что не давал роздыху свите.

Полное доверие время от времени выражалось в присвоении новых званий, которые раздавал султан. Однажды он назначил Баицу своим чоходаром[34]. Таким образом, Баица, занимаясь кафтанами властелина, тюрбанами, соболями, золотыми галунами и сотнями других деталей, которые составляли внешний вид султана, еще более оказался приближенным к нему. Это звание дало возможность другим придворным называть его агой. Следующей формой этой странной интимной и буквальной близости стала особая степень доверия: султан, наряду с привычными церемониальными мерами, начал доверять ему особые дела дипломатического, военного или полусекретного характера. Одновременно Баице был присвоен следующий чин: он стал силахдар-агой[35], что заставило его, высокого и стройного, сопровождать властителя во время появления последнего на людях и нести на правом плече его саблю; таким образом, он выделялся, даже бросался в глаза во время таких выходов. Потом султан произвел его в чешнегир-башу[36]. И этим жестом Сулейман как бы демонстрировал свое безграничное доверие к Мехмеду, показывая, что он не может и не хочет остаться без него. Но и это не стало окончательным званием: повелитель провозгласил его капиджи-башой[37]. Теперь перед Баицей открылся прямой путь к высочайшим государственным должностям. Потому что это высочайшее положение при дворе не только позволяло ему в рамках аудиенций представлять иностранных посланников властителю, но и дало султану возможность давать ему доверительные поручения: Баице полагалось доставлять секретные письма и указы Порты наместникам в провинциях, вручать шелковые гайтаны султана с катил-ферманами[38] и так далее. Так Баица стал при дворе влиятельной личностью, и ему улыбалось новое звание впервые вне дворцовой жизни – пост санджак-бега[39].

Во всех делах султана, а особенно во время военных походов, Мехмед не старался выказать мастерство воина. Воинское искусство его не привлекало, да и особых отличий в воинском деле у него не было. По этой причине все свои способности он направил на развитие искусства планирования, организации, переговоров и составления приказов… Султану нравилось, что Мехмед умел претворять замыслы в дела и все приводить к успешному завершению. Если бы это у него не получалось, то Сулейман утратил бы к нему всяческий интерес. А так Баица показывал, что его методы приносят видимые и прекрасные результаты. Султан весьма ловко испытывал его способности, поручая мелкие и почти необязательные дела, осторожно и почти незаметно переходя от них ко все более серьезным и важным задачам.

За то время, когда Баица / Мехмед становился общепризнанным любимчиком султана, его друг Иосиф / Юсуф обрел покровителя в лице великого визиря (и не его одного). В этот самый период, не считая вознаграждений за его военные таланты, Синан после участия в походах на Корфу и в Молдавию получил и гражданское признание (в том числе и за быстрое возведение моста на реке Прут в интересах армии, что оказало серьезное влияние на одержанную победу). Он был назначен субашой, официальным смотрителем за всеми строительными работами в различных частях империи. Вскоре после этого смерти и перемены в высших эшелонах сарая позволили ему получить наивысший ранг в строительном деле. Он стал мимар-башой, главным строителем империи. В 1538 году скончался прежний имперский архитектор Ачем Алиси-ага, и только что назначенный садр-и азам, великий визирь Лютфи-паша, с большим нетерпением дождался позволения назначить на его место Синана, который отныне именовался коджа мимар[40]. Впрочем, практически не было никого, кто мог бы на равных состязаться с ним в строительном деле: к тому же Лютфи-паша был его последним командиром в прежних военных походах в Румелии и Персии, так что он имел непосредственную возможность убедиться в многочисленных способностях Иосифа. Кроме того, он испытал его и в деле гражданского строительства: за два года до этого он приказал выстроить для себя настоящую баню. Так Синан возвел для него в царьградском Еникбахче роскошный хамам.

Мехмед и Синан использовали походы на Корфу и в Молдавию для того, чтобы по возможности чаще бывать вместе. Они первыми прошли по деревянному мосту Синана (за который его потом наградили) на реке Прут, доказав, что его строительство за тринадцать дней вовсе не означало, что мост просуществует ровно столько же (напротив, им пользовались многие годы). Тогда Баица увидел, как невозможное становится осуществимым: султана и великого визиря поразила скорость возведения моста, но важнее всего было то, что это сразило и противника! Причем в такой степени, что враги не только не перестали удивляться, но и не сумели подготовиться к обороне.

В этих походах, именно в это десятилетие войн и практически отсутствия в столице, Синан с Мехмедом стали свидетелями серьезных перемен в собственных жизнях, а также перемен в сумме своих лет. Синану было уже за пятьдесят, в свои зрелые годы он был увенчан высочайшими званиями, но он знал, что настоящие важные дела все еще ждут его. Мехмед в свои тридцать тоже был вознагражден, но главные его заслуги и награды были впереди… Он был моложе своего друга, и разница в возрасте не позволяла догнать его по наградам. Но то была внешняя сторона их отношений. По сути дела, Синан (иной раз открыто, вслух) игнорировал разницу в возрасте, потому что Мехмед был особо, не по годам мудр, и это помогало преодолеть ее. Уже тогда было понятно, что именно мудрость уравняет его со строительной практичностью ума Синана и поставит их обоих в абсолютно равное положение.

Это и случилось еще до того, как они стали думать об этом.

Глава Л

Все мы достаточно много времени проводим в поисках сходства или в так называемом стирании разницы любого рода. Скажем, разницы между Россией и Америкой. В этом мне, наряду с редко сохранявшими объективность представителями этих наций, помогали и посредники. Двое из них – канадцы. Но и между ними есть различие. Один из них – писатель Дэвид Хомел, американец, переселившийся в Монреаль и принявший канадское подданство. Второй – Леонард Коэн, канадец, переселившийся в Лос-Анджелес и сохранивший канадское подданство. Есть и третий, с которым я, правда, лично не знаком, по имени Рональд Райт, британец, который в Канаде пишет об Америке. Потому, наверное, я не знаю, какое подданство он выбрал. Почему я вспомнил о них? Да потому что и они, кроме всего прочего, как и Александр Генис, занимаются определением сегодняшней Америки. А серьезность и богатство различных точек зрения не основываются исключительно на разнице характеров тех, кто судит, но и на местах их рождения. Следовательно, они смотрят на этот мир с разных балконов. И каким бы широким ни был их взгляд, каждый из них видит разное.

Должен себе и другим объяснить, почему я в качестве примера выбрал именно Америку.

Да потому что это страна-вызов, такая огромная (и как тема, и как государство). В ней очень легко пасть, промахнуться, ошибиться. Так трудно выносить суждение о ней! Но также большая удача, если удается сказать о ней нечто соответствующее и точное. А чтобы добиться этого, как и в любом другом деле, необходимо быть компетентным.

Но о компетентных людях широкая общественность в основном даже не слышала. Эти компетентные люди были замкнутыми и тихими, однако в замкнутости и тишине вершили титанический труд во имя культуры своей страны. В той самой Америке я познакомился с некоторыми значительными, если не сказать, знаменитыми людьми, которых считают полезными и которые были некогда компетентными, но из-за своей известности в обществе со временем утратили суть компетентности. А почему? Потому что в большинстве случаев соглашались на предложенную им роль затейников, наверное, из-за пресыщенности собственным интеллектом и потому не смогли устоять перед возможностью стать знаменитыми. Если уж мы заговорили об этом, припомню, как Аллен Гинзберг изрек мне в Нью-Йорке без всякого повода с моей стороны странную истину, существенно важную для движения битников и для него лично: официально признанная дата начала движения битников в 1956 году (начало судебного процесса по поводу его ставшей тогда знаменитой поэмы «Вопль») является, собственно, концом поколения битников! В этом была абсолютная истина, хотя движение битников в то время (он сказал мне это в 1984 году) еще существовало: большинство участников были живы и активны, а прежде всех и всего – сам Гинзберг. Мало того, появились новые поколения – последователи этого движения, которые продолжили его. Но в то же самое время пик бита остался за спиной его создателя и за всеми нашими спинами. Было ли это высказывание Гинзберга подготовкой к оправданию его будущего литературного и эстрадного поведения, которое, мягко говоря, отошло от истоков? Да. Несколько лет спустя я напомнил ему об этом в Белграде, хотя и несколько стесняясь заводить разговор на эту тему. Но он избавил меня от стеснительности: признал, что я был прав! Он возвысился над собственным падением и доказал признанием, что действительно был вождем нескольких поколений. Однако вынужден был, опасаясь падения, поразмыслить, каким он останется в памяти. Ведь он же был символом тех исключительных людей, которых история превратила в явление типа «Битлз» и Боба Дилана! Кстати, разве его встречи с ними не являются историческими событиями? А когда он умер, смерть оказалась в проигрыше, потому что он одолел ее, оставшись у многих в доброй памяти, как того и заслуживал. И я соответственно с уважением и пиететом согласился с просьбой одной ежедневной газеты написать о нем прощальный текст. Я даже передал редакции весьма дорогую для меня фотографию с ним, на которой также был и Питер Орловски (ее мне так и не вернули). Наверное, это стало искуплением моего дружеского упрека.

Наверное, ради такого же акта искупления Гинзберг тогда «открыл» мне свое мнение о датах движения битников (кажется, после этого он стал говорить об этом открыто, когда понял, что такое «признание» не повредит движению). А поступил он так потому, что я поставил его в ситуацию, полностью соответствующую ему самому! Вот что это означает: тогда я снимал документальный телевизионный фильм о нем, работал всей командой с ним несколько дней подряд и в сжатый период времени заставил его быть самим собой. Гинзберг «обязан был» перед камерой отвечать на мои вопросы, читать строки из своих стихов и поэм, петь, играть на инструментах, исполнять китайские фокусы (на крыше здания) и много еще чего, причем исключительно в атмосфере собственного дома. Вот так, совершенно не имея на то намерения, я привел его в состояние «чувствительного “я”», «всеприсутствующего», обращенного в самое себя до такой степени, что Гинзберг утонул в том, чем он в сущности был, и даже медитация не была нужна ему (хотя во время интервью он сидел в позе лотоса и время от времени, чтобы восстановить дыхание, произносил мантру АУМ). Откровенно говоря, мы и ранее медитировали с ним в моей тогдашней маленькой белградской квартире (которая, до сих пор не могу понять почему, ему очень нравилась). Но тогда медитация была нам необходима, чтобы освободиться от излишней светскости и вернуться в собственное «я».

Что касается его квартиры на Нижнем Ист-Сайде Манхэттена, мне показалось, что там я вернул Гинзберга самому себе и тем самым заставил его в большей или меньшей мере стать тем, кем он был.

Однако следует внести ясность в одно большое заблуждение, что я, возможно, сделаю впервые. Хотя и было похоже, что Аллен Гинзберг занимался некими эгоистическими, собственными проблемами, на мой взгляд, на самом деле он всю жизнь занимался определением Соединенных Штатов. Из-за этих упорных поисков у него и возникали такие серьезные трения с властью. Он возвышался над ней, обладая способностью и мужеством выражать вслух не только понятые им истины, но и собственные заблуждения.

Под вопросами самоопределения подразумеваются не только нации и иные коллективные образования (как это часто воспринимают на Балканах и в «старой» Европе). Речь идет о вопросах, кто мы в сущности, лично, индивидуально. На первый взгляд узкий, но на деле, видимо, широкий взгляд на самоопределение.

Существует еще одна затаенная причина этой части интимных поисков определения Америки и себя в Америке, очень странная и, похоже, вообще случайная: большинство из упомянутых выше знакомых мне людей имели или продолжают иметь семейные связи с Россией через своих предков с давними и сложными славянско-еврейскими корнями. Если эта констатация и покажется просто обычной спекуляцией, то фактом все равно остается то, что некоторые из них занимались вопросами Америки, исходя из одновременного восприятия иудаизма и христианства (как западного, так и восточного). Были они правы или нет, но тем самым они, во всяком случае, расширили и обогатили специфическое поле поиска самоопределения США.

Особенность понятия самоопределения содержится уже в самом этом понятии. Собственно, научное и лингвистическое объяснение состоит в единстве противоположностей, потому что свидетельствует о том, что «самоопределение есть комплекс признаков, которые особу или предмет характеризуют в целом и по которым они отличаются от других особ или предметов». Следовательно, комплекс различных признаков в сумме составляет сходство, которое затем становится различием по сравнению с другими! Если нам известно, что самоопределение коренится в «идентичности» (новолатинское identitas), то есть в «соответствии», становится очевидным, что это понятие выказывает свою сущность только тогда, когда благодаря / вопреки сходству возникнет различие. Как будто язык в самом начале своего воздействия обрек это понятие на противоречие! Потому и не вызывает удивления, что этим вопросом занимаются все, каждый с большим или меньшим успехом, но, во всяком случае, непрерывно. Это противоречие, желая по возможности расширить круг тех, кто может понять его, часто отдавали на откуп популизму, притупляя тем самым острие его важности, в результате чего вопрос тонул в мелкотемье и злоупотреблениях.

Следует вернуться к тем самым компетентным и тихим.

Глава XII

Место рождения влияет. По личному, интимному восприятию своей родины Иосиф и Баица отличались. Это было особенно заметно, когда отъезды в края отдаленные, которыми империя уже владела или намеревалась завоевать, стали более частыми. Персия, Аравия и Румелия распростерлись на трех континентах! Османская империя расползлась по Азии, Африке и Европе, она плавала по многим морям, которые их соединяли и разъединяли.

Поскольку Иосиф был родом из Анатолии, он с большим удовольствием отправлялся на Восток. Баице подобные поездки давались труднее. И, напротив, походы по родной Румелии возвращали ему, собственно говоря, ранее знакомое чувство простора еще до того, как он в него вливался. За потаенную радость поездок на родные земли приходилось платить. Под главным неприкосновенным предлогом для поездки – «так приказал султан» – крылся еще один, его личный: в самой глубине души он вынужден был согласиться с представлением о себе как о воине, который без колебаний берет то, что принадлежит ему. И не из-за того, что он отвоевал это, но поскольку всего лишь подумал, что оно принадлежит ему, а потом решил (уже подумав) отобрать его. Это была жертва, которую приходилось приносить ради побывки на родной земле, которой он был предан до мозга костей. Даже по прошествии стольких лет после увода из Боснии и Сербии его охватывало сильное волнение (не такое заметное, но более сильное, чем в присутствии властелина), когда он вновь вступал в родные края или даже когда просто приближался к ним. Он понимал, что в такой момент Мехмед превращается в Баю, а после возвращения Баица вновь становится Мехмедом. Со временем двойственность стала для него естественным состоянием, которое заставляло постоянно, непрерывно думать о ней; она ломала, мучила его, но иногда и вознаграждала, но ему все время приходилось бороться с ней. Она словно требовала признать, что двойственность – это он сам.

Юсуф только в географическом отношении был более осман, чем Мехмед. Баица не мог не понимать, что территория империи была для Юсуфа естественной средой обитания в раннем детстве; он родился в самом сердце османской земли, хотя его родители османами не были. Благодаря тому что сами они были родом из других краев и не только по этой причине они сумели привить ему многое от христианства, чтобы он мог успешно бороться со своей двойственностью. В Румелии, которая была ему знакома только по завоевательным походам, он строил военные объекты и многое разрушал, но зато в мечтах об османском центре, равно как и о его востоке, он создавал мечети, школы и больницы. Сербия и Босния были для него окраиной империи.

Баица признавал разницу, но мириться с ней вовсе не собирался. Он говорил другу, что свои взгляды можно и нужно менять и что когда-нибудь ему придется строить и на окраинах, даже если он об этом и не думал.

– Разве сам султан не считает Сербию, Боснию, Славонию равноправными частями империи? Даже когда говорит о них как о пути следования к Вене? А разве мог бы он сказать о Венгрии, что она всего лишь путь к Вене? А если бы у него были планы завоевания северных стран, то где была бы граница? Так можно любую часть империи назвать окраиной. Впрочем, в какой-то момент любой клочок земли в самом деле был частицей, отрезанной от центра. Новые завоевания постоянно меняли границы, а тем самым не только их положение и формы, но и значение таких понятий, как «центр» и «периферия».

– Ты, конечно же, прав. Но пойми, я родом из тех мест, которые всегда принадлежали империи. А твоя родина совсем не такая, как моя. Может, она навсегда останется частью империи, но ведь не так давно она не была такой, не так ли?

– Останется она в империи или нет, ты стал бы строить в моих краях, если бы тебе предложили, а не приказали?

Синан мог и не отвечать. Они оба знали, какое страстное желание строить вызвала у него мечеть на озере Ван. Она обращалась к нему, она своим совершенством доказала, что его мечты могут воплотиться в жизнь!

Глава М

В семидесятые и восьмидесятые годы XX века Белград выглядел как центр мира. Или, по крайней мере, как один из центров. Или же весь мир представлялся таким? Преувеличение? Конечно. Но все-таки духовная сторона жизни всегда процветала в той среде, так что преувеличение не такое уж сильное. В тот белградский мир вливалось так много интересных (так называемых общественных) людей, что были и такие, которые незаметно приезжали сюда и незаметно уезжали, так что об их пребывании становилось известно только после их отъезда.

Уже под конец этого цикла, или тенденции, в октябре 1989 года в город прибыл поэт из Соединенных Штатов Америки Кенвард Элмсли. В Белграде он пробыл чуть более недели. Я принимал его как переводчик и как коллега-писатель, показывал ему достопримечательности города и прежде всего знакомил с людьми. Планировалось в конце визита представить его широкой публике. Надо было только придумать как. Оказалось, что это не так-то и легко. Собственно, Элмсли был, что называется, литератор-многостаночник. Кроме профессии поэта, он обладал еще несколькими эпитетами: 1) прозаик, автор нескольких романов и рассказов. Среди прочих авторов он печатался в известном журнале «Пари ревю»; 2) драматург; 3) автор оперных либретто; 4) автор текстов для так называемой легкой музыки. Некоторые его песни можно было услышать в музыкальных автоматах, а исполнял их Нат Кинг Кол; 5) композитор; 6) издатель, директор издательства «Z Press». Американская общественность использовала в отношении его два не столь часто употребляемых выражения: одно из них было «singing poet» (потому что он действительно часто пел свои стихи) и второе – «songsmith» (слово song – песня – продолжало smith, что было обозначением ремесла, как в профессии blacksmith – кузнец. Таким образом, его считали кузнецом песен). Кенвард Элмсли на самом деле принадлежал к настоящей, не популистской элите. По этой причине его иногда поддерживали голоса со стороны, как это, например, однажды сделал известный писатель Джон Эшбери в журнале «Парнас» («Parnassus»): «Элмсли – единственный подкупленный поэт». Возможно, он знал, что тот подрабатывал в американских университетах, в которых устраивал литературные «представления» перед сотнями и тысячами молодых людей. То же самое он делал и во время путешествий по миру.

Возможно, именно эта форма самовыражения повлияла на его идею устроить в Белграде вместе со мной нечто вроде перформанса. Так что старый житель Нью-Йорка и молодой обитатель Белграда несколько дней разучивали роли, декламировали, пели, танцевали, читали, и все это под музыку Элмсли, записанную на магнитофон. В день события (состоявшегося в Студенческом культурном центре) у меня случились сильные приступы боли из-за воспаления плевры. Кен, увидев, что я не то что едва двигаюсь, но и ходить не в состоянии, хотел было отказаться от представления. Но я возразил. Я героически вышел к публике. За секунду до этого Кен опять потребовал прекратить выступление, но на этот раз по той причине, что публики собралось четыре с половиной человека! Причем двое были из американского посольства. Наверное, по заданию. Но я опять отказался. Улыбнувшись, я сказал, что мы должны быть профессионалами. Я держался так, словно привык выступать ежедневно! И все-таки в конце прозвучали аплодисменты. Дело было сделано.

Поскольку вскоре после этого он должен был уехать, я предложил устроить для общественности розыгрыш. У меня была возможность подготовить это, поскольку я (прошу любить и жаловать) также обладаю несколькими специальностями. В то время я редактировал в журнале «НИН» рубрику «Люди», которая вкратце знакомила читателей со всякими любопытными вещами, касающимися знаменитостей. Итак, после биографических сведений о Элмсли я в этой рубрике задал ему вопрос: как ему удается сводить концы с концами, занимаясь сочинительством элитной литературы и публичным чтением написанного? Он рассказал мне, как это тяжело (и объяснил почему), и в конце добавил, что в качестве финансовой помощи ему кое-что «капает» и от дедушки! Естественно, последовал вопрос: а кто у него дедушка? Ответ был таков: Джозеф Пулитцер.

Как и следовало ожидать (точнее говоря, как мы и ожидали, если не сказать, срежиссировали), общество пришло в смятение. Интерес журналистов к нему просто накалился. Но было поздно. Журнал, как и планировалось, вышел из печати, когда Элмсли уже уехал.

А вот теперь и мораль. Будучи потомком Джозефа Пулитцера с момента рождения, этот внук, подрастая, со временем понял, что его творческому будущему, к которому он стремился, будет угрожать его собственная фамилия. Он хотел добиться успехов в творчестве благодаря качеству, не прикрываясь именем знаменитой семьи. Он понял, что, имея такую фамилию, никогда не будет уверен, воспринимают ли его как самостоятельного автора или же только в основном благодаря семейным привилегиям. Подобное поведение стало своего рода обоюдоострым лезвием: жизнь художника не была легкой, зато сам он остался искренним. В отличие от него брат не переменил фамилию, и так называемая желтая пресса весьма часто описывала его разного рода приключения, к которым он был склонен. Со временем Элмсли в биографические данные начал «вставлять» и деда, потому что сам он к тому времени уже имел устойчивое реноме серьезного автора. Теперь он избегал называть свою настоящую фамилию только в устных интервью и на телевидении, защищаясь тем самым от людей, хватающихся за любую сенсацию. Но, как мы видели, он мог и пошутить на эту тему.

Честно говоря, в самоопределении Элмсли был один момент, касаться которого я опасался. Стоит напомнить, что именно Джозеф Пулитцер (1847–1911) вместе с несколько более молодым Уильямом Рэндольфом Херстом (1863–1951) был создателем желтой прессы. Оба они, владея огромным числом газет и журналов, добились миллионных тиражей именно публикацией сенсационных текстов. (Херст был создателем комикса «Yellow Kid», в честь которого эта пресса и получила свой цвет или же название.) Возможно, что дедушку Пулитцера начала грызть совесть, и в 1903 году он основал журналистские курсы в Колумбийском университете. Серьезной личностью он продолжал оставаться и post mortem, когда в 1917 году была установлена Пулитцеровская премия за журналистику, карикатуру, литературу (проза, поэзия, драматургия, биографические и исторические книги), а с 1943 года – и за музыкальные произведения. Следует признать, что своих целей он добился, потому что теперь всеми признано, что выше Пулитцеровской премии есть только одна – Нобелевская. Или, точнее будь сказано, самая известная после Нобелевской премии – Пулитцеровская, если и не самая ценная.

Итак, совершенно очевидно: я пришел к необходимости упомянуть все эти данные, так как я понял, что именно они были движущей силой поведения Элмсли в обществе. Не буду поминать его поведение вне общества: например, много позже он пригласил меня к себе в Америку, чтобы мы вместе занялись переводом одной моей книги на английский! Моя скромность одолела его скромность: я отказался.

Частичное «сокрытие» собственного самоопределения Элмсли (как его бегство от всего бульварного) и есть рассказ об Америке. Его поведение само по себе говорит о современной Америке. Его поведение уже само по себе право открыто выражать, объяснять или квалифицировать собственную культуру и страну, начиная с примера собственного дедушки-магната. Не потому, что «мы так захотели», а потому, что он (К. Э.) заслужил это.

Кенвард Элмсли был тихим, а стал и компетентным. Смущает то, что его дед был шумным (в мировом масштабе), а в конце, в том самом, буквальном – после смерти, и он обрел компетенцию.

Наверное, и это тоже демократия.

Глава XIII

Их словно одновременно охватило неодолимое желание созидать, а не разрушать. Или, по крайней мере, больше строить и меньше рушить. Они пришли к этому, поскольку ощутили благодать созидания того, что приносило пользу другим, чем другие могли воспользоваться. Тем более они уже оставили за собой много руин, достаточно поучаствовав в разрушениях, которые делали несчастными других. Но самым сильным мотивом стало личное удовлетворение. И Баица, и Синан знали, какая тонкая грань отделяет принятие решения творить добро, а не зло. Они бывали свидетелями таких решений. Пока они были только свидетелями или исполнителями чужих решений, это еще можно было вынести. Но с возрастанием их будущей ответственности, по мере их карьерного роста, который загонял их в тиски самостоятельных решений, они стали размышлять над тем, как они должны относиться к самим себе и к собственным решениям. Короче говоря, к этому следовало подготовиться. Это не должно было застать их врасплох. Помимо всего прочего, с ростом ответственности возрастала и цена растерянности. Не для других. Для них. Они размышляли и откровенно разговаривали об этом, правда, с глазу на глаз, признавая, что большая власть влечет и большую ответственность. Хотя для кого как. Это правило действовало, но не для всех. Были и такие, что воспринимали большую власть без соразмерного увеличения ответственности. Некоторые даже пренебрегали ею, ободренные собственной большой властью. Ослепленные собственным величием, они забывали, что властью их наделил тот, кто сильнее их, и это было рискованно. Так им сильнейший иногда напоминал о себе, и это кончалось плохо. У зарвавшихся чиновников отнимали деньги, имения и титулы. Иной раз и головы.

Тяга к созиданию (не только буквальному) проявилась в виде естественного нежелания разрушать. Причем в тот момент, когда Иосифу и Баице стало ясно, что они окончательно зажили жизнью Юсуфа и Мехмеда. Этому способствовало и благоволение к ним великого визиря и султана, которые награждали их высокими чинами. Они не могли не видеть, что полное возвращение к тому, кем они были прежде, более невозможно. Да, отчасти это было возможно, у них было время, чтобы продумать способы такого возвращения. С того момента, когда стало понятно, что их новая жизнь развивается по возрастающей, сама собой возникла потребность позаботиться о своих семьях. Об этом они нередко советовались.

Когда по приказу султана из Анатолии, а значит, и из родного города Синана началось переселение нетурецкого населения на Кипр, Мимар уже обладал достаточной свободой, для того чтобы заступиться за родителей перед великим визирем. Его просьба была услышана, и родителей оставили в покое, даже приказав местным властям дополнительно позаботиться о них.

Положение семьи Баицы было намного сложнее. Вся его родня жила далеко от центра империи (хотя уже и внутри ее), и она была многочисленной. Многие годы ему не удавалось узнать, живы ли родные, не говоря уж о том, были ли они здоровы. Во время посещения Белграда он посылал самыми разными путями весточки своим в Соколовичи, но так ни разу и не узнал, получили они их или нет. Помочь семье удалось, когда он стал силахдар-агой при султане. Товарища по сарайской школе по имени Ахмед-бег, тоже серба, хорошо знающего окрестности и людей, отправили собирать в Боснии подушную подать, и он предложил свои услуги. Баица попросил товарища привезти в Царьград кого-нибудь из Соколовичей. Так что много лет спустя он увидел перед собой двух своих братьев и отца. Правда, тогда он не знал, что младший брат остался в Боснии с матерью, а перед ним предстал похожий на него двоюродный брат. Мать оставила младшего при себе, потому что не захотела отпускать своих сыновей со словами: «Если они не со мной, то мне все равно, мертвы ли они или живут по-царски».

К сожалению, два года спустя старший брат Мустафа умер в Галатасарае. Баица отдал его имя младшему, которого перевели из Галаты ко двору султана, где он провел под наблюдением своего преуспевающего брата следующие семь лет. Он и своего отца Димитрия перевел в ислам, назвав его Джемалудин-бегом, а в честь своего друга-строителя добавил к этому имени имя Синан. После того как Баица / Мехмед получил в подчинение зиямет[41] и основал в Боснии вакуф[42], назначил отца его мутевелием[43]. Вскоре в гости к нему приехала мать, которая была очарована успехами сына. Но сама она все время спешила возвратиться в Боснию, и Баица понял, что там у нее остался кто-то из дорогих ей людей. А кто мог быть для нее дороже и важнее его? Наконец мать призналась ему, что там, дома, остался его настоящий брат, и попросила прощения за обман, за подмену братьев.

У Мехмеда между тем не было никаких причин сожалеть о том, что двоюродный брат Мустафа был рядом с ним. Поскольку тот перед этим выучился на парикмахера и массажиста, то вскоре стал при дворе бербер-башой[44], а позже, во время похода на Персию[45], продемонстрировал исключительную отвагу. Так он заслужил должность сборщика податей в Боснии. Там он продолжил карьеру, дослужившись до боснийского санджак-бега, высшей из возможных должностей – стал военным и гражданским правителем Боснии от имени османского султан-хана.

Узнав, что его младший брат остался в Соколовичах, Баица немедленно послал за ним людей. Это было жестоко по отношению к матери, но сейчас он знал, что она убедилась в его обеспеченной жизни, и потому решил, что легче перенесет отъезд последнего сына в надежное будущее (которое уже предусмотрел Баица), чем его будущий неминуемый уход из семьи. Ведь рано или поздно каждый ребенок вырастает. К тому же Баица надеялся, что сможет уговорить ее и с помощью отца Димитрия / Джемалудина Синан-бега.

Но родного брата постигло несчастье. Едва Баица устроил его на воспитание в сарай Ибрагим-паши на Ат-Мейдане, молодой парень расхворался и вскоре умер.

Баицу потрясла беда. Он решил, что в этой смерти есть и его вина. Он спросил Синана, не за перемену ли веры карает его христианский Бог смертью братьев. И тогда Синан весьма лукаво и мудро неожиданно спросил Баицу, застав его врасплох:

– А ты что, отрекся от него?

Баица, ни секунды не раздумывая, ответил:

– Нет.

А Синан в ответ:

– Ну вот видишь!

И спас его.

Глава Н

С другим тихим и компетентным, весьма важным хранителем записанных слов я познакомился за пять лет до встречи с Элмсли, в 1984 году в Нью-Йорке. Я узнал о его существовании намного раньше, читая книги, которые он публиковал. Речь идет о Джеймсе Лафлине, легендарном издателе, основателе издательства «New Directions» («Новые направления»).

В чем оригинальность его самоопределения? Да, его предки прибыли из Ирландии. Да, начиная с деда, семья прославилась как обладатель одного из четырех крупнейших сталелитейных заводов Америки. Не оригинально? Да. И тут начинается его борьба за собственное самоопределение. Ему и в голову не могло прийти продолжить семейное дело. Такой же скучной молодой Джеймс считал и учебу в Гарварде. Блестящий знаток литературы, он пишет знаменитому волшебнику мысли Эзре Паунду, и тот позволяет ему поступить в его неформальный частный Эзъюверсити (Ezuversity), или Эзуверситет, в далекой Европе. Так Лафлин в 1935 году покидает Америку и прибывает в небольшой итальянский город Рапалло неподалеку от Генуи. Очарованный своим учителем (1885–1972), он на всю жизнь останется его почитателем, пропагандистом и учеником. Вот тут мы и подошли к возникновению его самоопределения. Всю жизнь быть чьим-то учеником! По собственной воле быть не чьей-то тенью, а пребывать в чьей-то тени! Вот как это случилось. Правда, многое из этого уже стало известно после смерти Лафлина (1914–1997), тем более что именно благодаря фонду Лафлина библиотека Гарвардского университета обладает одним из лучших собраний документов по интеллектуальной истории США. Однако многое я услышал от него самого в упомянутом 1984 году, а также после, из переписки с ним.

Перед возвращением в Америку Лафлин решился продемонстрировать профессору кое-что из своего литературного творчества. Постоянное опасение получить дурную «оценку» превратилось у него в ежедневный страх и настоящий ужас. Но даже его поэтическое воображение было не в состоянии представить слова, которые Паунд высказал ему (воспользуюсь цитатой, которую мне привел сам Лафлин): «Безнадежно. Не быть тебе писателем никогда!»

Сказать так жестко молодому человеку двадцати с небольшим лет, который все надежды возлагал на собственные стихи, равно как – если не еще больше – на своего идола, было просто безумием. Или гениальностью? Похоже, и тем и другим. Потому что, когда такая оценка вызвала у юного студента настоящий шок, Паунд после короткой паузы продолжил: «Но ты можешь сделать кое-что полезное для литературы». У потрясенного Лафлина нашлись силы задать вопрос: «Что именно – полезное?» Паунд ответил: «Ты мог бы попробовать стать издателем».

Наверное, величие Паунда в том и состояло, что он новым и неожиданным предложением заставил воспрянуть духом своего ученика, у которого в мгновение ока разрушил все мечты, и подал ему надежду на выход из лабиринта, не позволяя окончательно пропасть.

Тут и начинается истинное величие Джеймса Лафлина. Прислушавшись к учителю, он стал основателем, пожалуй, самого важного, если не самого лучшего издательства в Соединенных Штатах! Эта работа стала для него своей, но укутанной плащом Эзры Паунда. Он и тридцать лет спустя откровенно признавался, что пользовался советами Эзры Паунда! И он не стыдился этого, напротив, гордился!

Паунд выполнил данное ученику обещание: первым передал для издания свои рукописи, после чего попросил поступить так же своих друзей. Так Лафлин стал издателем Уильяма Карлоса Уильямса, Лоуренса Ферлингетти, Гэри Снайдера, Генри Миллера, Теннеси Уильямса, Кеннета Рексрота, Майкла Макклура, Денизы Левертов, Джерома Ротенберга и сотен других писателей. Заслуга его, кстати, двойная: кроме того что Лафлин представил миру целые поколения авангардистских и современных американских авторов, он перенес в США лучшие перья Европы, Латинской Америки, Азии: Дилана Томаса, Джойса, Лорку, Гете, Сартра, Камю, Кено, Кокто, Борхеса, Паса, Набокова, Пастернака, Кафку, Монтале, Мисиму…

После того как он стал признанным мерилом ценности во всемирном издательском деле, он решил открыто признаться в том, что опять пишет стихи. А потом начал издавать их. И тогда стало видно, что Паунд оказал на него огромное влияние. Впрочем, Лафлин и не скрывал этого: часто его стихи походили на строки учителя, темы их взаимно переплетались, из-за угла у него торчали уши кантоси, китайской каллиграфии, то и дело появлялись эпиграммы – столь любимые Паундом. За такую преданность судьба вознаградила его еще одним признанием: поэзия Лафлина была признана.

Итак, этот храбрый человек стал хорошим поэтом, после того как исполнил совет Паунда. После того как без малейшего следа тщеславия и ревности десятилетиями издавал книги других. Паунд оказался неправ в том, что касалось таланта его ученика.

Или он все время был прав, только в ином смысле? Убедившись в том, что Джеймс Лафлин с самого начала был хорошим поэтом, он солгал ему, поскольку был убежден в его таланте издателя. Обманывая ученика, он рисковал, но все получилось: Лафлин остался и прекрасным поэтом, и великолепным издателем. Невероятное сочетание? Да, но возможное. А результат прекрасный и справедливый. И очень полезный для нашего мира.

Глава XIV

Хотя Синан и смягчил его чувство вины за смерть брата, Мехмед принужден был найти еще какой-нибудь способ как-то залечить потерю, а может, и восполнить ее.

Возвратившись после сбора податей, Ахмед-бег, к счастью, прислушался к нему и составил детальный список всех Соколовичей, которые еще оставались в родных краях. Так что Баица смог организовать их переезд в Царьград. Кроме Мустафы, в новую жизнь быстро влились Ферхад, Алия, Дервиш и еще один Мехмед, его тезка. В столицу прибыла и его двоюродная сестра. Не только братья быстро продвигались в учебе и на службе, «продвинулась» и сестра, выйдя замуж за Джефер-бега, сына боснийского алай-бега[46]. Вместе с мужем она переехала на жительство в Печуй, где у нее родился сын Ибрагим[47].

Это все, что он мог сделать поначалу. Но что надо было сделать по существу, чтобы смягчить боль и забыть о смерти? Смерть брата внесла смятение в его понимание последовательности. Разве не должны сначала умереть старые и только потом молодые, которые успели состариться, а потом уже и самые младшие, которым должно хватить времени, чтобы постареть? Баица не хотел, чтобы очередность смертей в мирное время смешивалась с той, что случается на войне. Там смерть – погибель. Она неестественна. Дома умирают «как положено», когда приходит время. Дети не должны умирать! Не должно быть смерти для детей.

И вот на тебе, случилось. Последовательность изменилась. Может, стоило бы сначала умереть, а потом жить? Может, именно это с ним и случилось? Сначала он умер, когда покинул свой дом, а теперь ожил в другом городе. Сначала он писал слева направо, а теперь – справа налево. Сначала он слушался других, а теперь другие слушаются его. Сколько книг он прочитал, листая страницы правой рукой налево, а сколько потом левой направо? Сколько на церковно-славянском и сколько на арабском? Сначала славянские и греческие книги, а потом – персидские и османские. Перо то в одной, то в другой руке смущало его точно так же, как и ятаган или сабля в них. Лучше всего было бы брать оружие обеими руками одновременно. Или перебрасывать его из одной руки в другую. Когда его обучали в сарае бою, то все думали, что это у него такая манера, и не мешали ему вводить в заблуждение противника. Перебрасывание оружия не влияло на его ловкость в бою. Напротив. Эта слабость стала преимуществом. Благодаря этому он стал известен.

Смерть брата как-то не сочеталась ни с Богом, ни с Аллахом. Ей не подходили россказни о иной жизни в раю и на небесах. Эта смерть была несправедлива.

И взглядами на смерть он делился со своим другом Синаном. И у того примерно в то же время появился странноватый опыт общения со смертью.

– Знаешь, наш командующий флотом Хайреддин Барбаросса приказал мне построить для него гробницу! Меня это удивило, я поинтересовался: оказалось, он здоров и до смерти ему далеко! Я не осмелился расспросить, зачем это ему прежде времени. Хотя я его понимаю: если он прикажет мне это на смертном одре, то можно не успеть похоронить его там. А уж будучи мертвым, он вообще не сумеет приказать построить гробницу.

Его рассказ приободрил Баицу.

– Да, правду говоришь, хотя и шутишь одновременно.

Но для такого приказа должны быть и более глубокие причины, чем смерть до завершения строительства гробницы, и наоборот.

– Ну, скажем, желание увидеть, где именно он будет покоиться.

– А может, надежда тем самым отогнать от себя смерть?

– Или призвать ее?

– Он не сказал тебе, чего это вдруг ему потребовался мавзолей? Ведь должен же был хоть как-то объяснить!

– Ну, сказал, что очень доволен мечетью, которую я построил, медресе и мектебом[48] для нашей правительницы, жены султана Хасеки Хюррем[49].

– Что же, эта отговорка лучше всякой причины.

Тогда они даже не подозревали, что вскоре после беседы об этой гробнице они заговорят еще об одной, поводом для возведения которой стала настоящая смерть. Баица опять вынужден был размышлять о последовательности. Внезапно, без видимых причин, умер самый старший сын султана, Мехмед Шехзаде, наследник престола и самый любимый из троих сыновей Сулеймана. Ему было всего лишь двадцать два года. Вдобавок этот молодой человек оставил после себя ребеночка. Дочка Шехзаде была слабой утехой для султана, он всю жизнь страдал от потери сына.

Трудно было сопоставлять и соизмерять подобные события, но Баице показалось, что подобная последовательность, когда сначала умирает ребенок и только потом отец, намного страшнее боли, которую ему причинила смерть брата. Несмотря на то что ему не пришлось испытать ничего похожего, его ужасала сама мысль о том, как должен чувствовать себя родитель, если вместо него из жизни уходит собственный ребенок. И тогда он впервые задумался о детях, которых у него еще не было.

Султан повелел Синану немедленно выстроить для сына роскошную гробницу, чтобы «соразмерно великому страданию» подготовить планы для последующего строительства мечети Шехзаде, как и других принадлежащих к ней зданий.

И Баица, и Иосиф поняли, что должны как-то защититься от всех этих смертей. Тем более что Баица не знал, как ему их перенести, потому что и личную драму султана он воспринимал как собственную, очень глубоко, особенно потому, что ему все время приходилось быть рядом с ним. После смерти Шехзаде султан все чаще нуждался в Мехмед-аге как в собеседнике и в разговорах убеждал его в том, что после смерти любимого сына почти все для него потеряло смысл. Правда, никому другому Сулейман в этом не признавался: на людях он оставался все таким же решительным самодержцем.

Все-таки Синану было легче. Все эти смерти он обратил в дело. Перевел их в иной материальный облик. Мехмеду же оставалось только раздумывать, что было не самым лучшим лекарством. Следовало найти другое. Он все-таки нашел выход, и может, он не помог моментально решить проблему, но Баица предложил его Синану. Он счел, что это надо обсудить вдвоем.

– Я хотел бы присоединиться к тебе в твоих трудах. Ты оставляешь после себя такие отчетливые, видимые следы. Я завидую тебе. Может, и мои действия когда-нибудь, если султан доверится мне, отзовутся в будущем. Но пока что я не могу одолеть смерти, что преследуют нас…

– Что ты имеешь в виду?

– Хочу каким-нибудь образом подключиться к строительству хамама.

Синан подозрительно глянул на него:

– Хамама?

– Да, потому что хамам так много значит. В нем отмывают не только тело. Не только его поверхность. Он удаляет из тела все нечистоты. Омовение дает нам удовольствие такого рода, которое намного выше обычной прелести. И оно доступно каждому. Ты уже строил хамамы для влиятельных людей, а нам следовало бы (вот видишь, я уже говорю во множественном числе!) построить их для всех людей. Общественные хамамы! Как можно больше! Если строятся кухни для сирот, то почему бы и не бани? И мы с тобой смогли бы таким образом и строительством, и омовением смыть с себя кое-какие грехи, если они у нас есть.

– Идея неплохая. Еще никто не видел от хамама ничего, кроме добра. А кем ты видишь себя в строительстве?

– Никак иначе, кроме как артельщиком. Умей я строить, взял бы в руки камень… А так или пусть некоторые бани назовутся моим именем, потому что я оплачу их строительство, или я найду для тебя других жертвователей, достаточно богатых и желающих оставить после себя что-то чистое и прекрасное. А может, когда-нибудь придет час, и мы сможем сами решать, сколько, где и каких хамамов будет в империи. И тогда наши желания и замыслы будет оплачивать имперский диван. Может, мы оба вскоре сможем влиять на великого визиря и даже на самого султана, и тогда империя развяжет мошну для своего ритуального и буквального омовения.

– Будь ты латинским христианином, я бы подумал, что желаешь искупить грехи. Но по моему греческому и твоему сербскому православному обычаю достаточно просто очиститься.

Глава О

Как Италия (точнее, та часть северного берега Адриатического моря, которую образует дуга от Генуи до Триеста) связала перепиской и встречами Эзру Паунда, Джеймса Джойса и сербского волшебника Димитрия Митриновича, так и меня она связала с двумя дорогими мне выдающимися писателями.

Эти двое были Хуан Октавио Пренс и Хорхе Луис Борхес. После моего литературного вечера в Триесте, который состоялся в ноябре 2006 года и на котором вступительное слово с очаровательной теплотой произнес пожилой господин – Хуан Октавио Пренс, аргентинец с белградской биографией, а в тот момент – президент Триестского ПЕН-центра (!), мы, едва познакомившись, поняли, что должны как можно скорее побеседовать с глазу на глаз. И уже на следующий день сидели в рыбном ресторане за растянувшимся по-французски обедом, наслаждаясь общением. Связующая личность, с которой мы оба были знакомы, послужила темой данной истории. Это была Мария Кодама, супруга Хорхе Луиса Борхеса. Пренс давно дружил с ними обоими, а я имел удовольствие вместе с Марией Кодамой присутствовать на представлении театрального фестиваля БИТЕФ, после чего мы ужинали в одном из белградских богемных ресторанов. Я привлек ее внимание, потому что был одним из немногих, знавших, что она писательница, и который к тому же интересовался ее рассказами (а не только рассказами ее мужа), а также она знала, что я написал роман о средневековой Японии (ее отец был японцем). Ее экзотическая внешность тоже стала предметом нашей с Хуаном беседы, конечно, из самых благородных побуждений. Поводом для истории Пренса послужило ее реальное отсутствие, в отличие от виртуального присутствия в нашем общении.

Итак, анекдот этот случился в Марокко. Там проходил какой-то конгресс, в котором участвовали и Пренс, и Борхес. В свободное время, когда Мария Кодама куда-то ушла, они вдвоем прогуливались по Марракешу, наслаждаясь беседой, после чего отправились на заседание упомянутого конгресса. Когда они вошли в зал, раздались аплодисменты присутствующей там мировой элиты. И тогда Борхес обратился к Пренсу: «Похоже, тебя узнали».

Мой собеседник хотел попутно сказать, каким чародей мечты был простым и остроумным человеком, вопреки общепринятому мнению о его замкнутости и суровости. Но прежде всего он желал косвенно показать мне, каково это быть рядом с великим человеком и при этом не унизить себя размышлениями о собственной неважности или бестолковым сравнением. Смысл был таков: в той иерархии у каждого есть свое место. Как Пренс мог почувствовать неловкость в присутствии Великого Писателя, так могла себя чувствовать в его присутствии и супруга Борхеса, да к тому же еще и как писатель. Так она себя чувствовала и после его смерти, когда даже эхо его имени не могло защитить ее. Разве не так она чувствовала себя и на театральном фестивале в Белграде? Или я в присутствии стольких Знаменитостей, которых знал в своей жизни? Или кто-то еще в присутствии Пренса или в моем присутствии, кто считал нас Известными, Знаменитыми или Великими? Да, поменяться ролями совсем легко!

Или другой пример, приведенный Пренсом в нашем разговоре, когда я объяснил ему, что именно меня интересует в связи с измененным самоопределением в книге, которую пишу. Он сообщил, что как раз сочиняет автобиографический роман (не автобиографию!), и разъяснил мне на личном примере свое видение разницы между этими жанрами: в его удостоверении личности, там, где указывается месяц рождения, стоит «родился 25-го месяца»! Вот слова Пренса, произнесенные им по-сербски:

– Если этот истинный факт употребить в самом начале автобиографии, то это будет прекрасно. Но если его же вставить в роман с элементами автобиографии, то это будет дешевый и наивный приемчик.

Я добавил:

– И никто не поверил бы приведенным вами реальным сведениям о настоящей ошибке, которую вы не придумали, потому что писатель поступил бы иначе!

Как это странно! Факт из реальной жизни, абсурдная ошибка какого-то бюрократа обладает смыслом в реальной автобиографии, но в книге о себе, произведении художественном не «воспринимается», потому как не является достаточно (литературно, фантасмагорично) утонченным.

Мне было жаль, что пришлось расстаться с этим достойным и обаятельным, веселым человеком. У него можно было многому научиться.

Однако тут продолжал присутствовать Джеймс Джойс.

Я сидел в Триесте, в кафе «Джойс» с видом на площадь Понтероссо, хорошо известной югославам времен социализма и особенно важной в те годы, когда западно-коммунистическая страна Тито, в отличие от прочих государств Восточного блока (для которых она сама по себе была окном в мир), содержала спецпоезд для выездов в мир. Он отправлялся из Белграда и, пройдя Загреб и Любляну, осуществив попутно политическую концепцию братства и единства, в конце пути в качестве приза прибывал на «гнилой Запад» – в Триест. Понтероссо представляла собой социальную реальность: это был настоящий блошиный рынок, созданный для югославов, то есть рынок под открытым небом с дешевым и некачественным товаром, начиная с одежды и кончая всякой ерундистикой. Обычный посетитель с Востока не мог позволить себе дорогих покупок и тем более торговаться в нормальном магазине (за исключением «Джованни»). Ему была отведена улица, но все-таки – на Западе! И эта улица была символом рынка. Может, и неким расплывчатым образом другой, вероятной свободы. Она создавала возможность для появления мелкой фарцовки, которая в раннем и среднем социализме заменяла несуществующее частное предпринимательство. Вероятно, это место было зачатком будущей товарной биржи у сербов, а может, и шире. Площадь у Красного моста в разные исторические моменты предлагала дождевики, пошитые из почти несуществующей материи (если и поджечь, она исчезала с невероятной скоростью) – знаменитые «болоньи», нейлоновые чулки, жевательную резинку и наиважнейший продукт освобожденного ума – джинсы! Хотя название площади, как и самого моста, могло намекать на еще кое-что, равно как и товар, который мог идти с этим «в комплекте», не могу припомнить, чтобы я хоть раз видел здесь ночных бабочек.

Возбуждение, вызванное появлением на этой площади, возникало при виде ближайшего к ней здания, на четвертом этаже которого некогда жил (с видом на Понтероссо) Джойс, а также при виде весьма заметной православной церкви сербской диаспоры, которая обладала в Триесте завидной устойчивостью и многолетней торговой традицией. Покупатели даже не знали, что знаменитый американский продукт, который они тут покупали, придуман двести лет тому назад – джинсовую ткань произвели сначала в Италии (в недалекой Генуе), и только потом она попала в США, чтобы превратиться там сначала в рабочие штаны, а потом – в легенду.

Маленький человек не смел поднять голову, чтобы полюбоваться архитектурой, или отправиться на экскурсию по городу. Хотя он и мог совершить эту экскурсию совершенно бесплатно. Нет, утром все начиналось, торговля шла, пока ноги держали, потом перекус прямо на улице бутербродом, захваченным из дома (незапланированной роскошью было поедание знаменитой итальянской пиццы), а вечером следовало погрузиться в обратный поезд. Ночевали на скамейках в купе. А перед этим ночные страхи – обнаружат ли таможенники все эти джинсы, футболки… а у покупателей побогаче – ботинки. Выплата пошлины или, не дай боже, конфискация «товара» были настоящей трагедией. Но в конце концов путешественник возвращался в отечество с Запада, причем как победитель.

Я же являл собою особый случай. Мои поездки в Триест были какими-то шизофреническими: много раз я приезжал сюда, как и большинство, описанным выше способом. Особенно во время первоначальной фазы социализма. Но такие поездки чередовались, совсем как слои крема и коржи в торте, с совершенно противоположными визитами, когда я, едва став совершеннолетним, садился в шикарный спортивный автомобиль своей матери (которая не жила со мной и не разделяла мои привычки) и ехал в нем на техобслуживание в тот самый город. Это был настоящий повод для путешествия. По дороге я заезжал в разные уголки Словении и Хорватии (от Любляны, Шмарьешке Топлице, Нового Места до Копра, Опатии, Порторожа и Умага) и наблюдал за другой социалистической жизнью, о которой мало кто подозревал в других местах. А в Триесте, ожидая, пока автомобиль обслужат, поражаясь видом автомехаников, которые занимались своим делом в чистых белых халатах, я останавливался в шикарных гостиницах и смотрел на все тот же город и на все тех же своих и чужих людей совсем другими глазами.

Для тех, кто возвращался как обычно, было еще одно утешение: говорили, что «Триест живет за счет югославов» и что он «пропал бы, если бы нас не было». И, к сожалению, только потом, когда уже «нас не было», можно было рассмотреть иное, настоящее лицо города. И все-таки эта истина справедлива лишь частично: мой сегодняшний взгляд сквозь витрину кафе отражается от парковки, занимающей половину некогда для меня / нас столь важной площади, но остаток пространства был все-таки интереснее. Другую часть площади (следовательно, вдвое меньшую, чем та, которую ранее занимали ее конкуренты) унаследовали иммигранты из стран Африки. На прилавках, все так же открытых, они продавали поделки из своих родных мест, а также всевозможные тряпки. Изредка среди них появлялся кто-нибудь из местных торговцев с овощной тележкой. Разница была лишь в том, что эти наследники Понтероссо не спешили к родным очагам. Они оставались здесь, и их не поджидали никакие вечерние поезда.

Я только не понял, кому они все-таки продавали товар (ведь не могли же они его спихивать несуществующим югославам): своим или чужим? И кто вообще был здесь своим, а кто – чужим?

Глава XV

Баица и предположить не мог, что, изложив Синану свою идею, он призвал на себя воду.

После Дрины у Вишеграда, Савы и Дуная в Белграде, Дравы, Прута и Марицы, а также после озера Ван настала пора морей. С реками было трудно совладать, они, словно кошки, были сами по себе и ласкались только тогда, когда у них было желание. Озера были неподвижны и казались неживыми. Моря на первый взгляд были более ручными, нежели реки, зачастую из-за своей ширины – необозримые, но и не очень серьезно угрожающие. Они умели быть верными, как собаки, были менее склонны к эгоизму и весьма предсказуемы. Ничего подобного Баица не мог сказать о реках: все они были для него одинаково пресными.

Размышляя о том, как вода неприметно вошла в его сознание, он припомнил, что, например, ему приходилось во всякой воде шагать, скакать, плыть – и он плавал. Конечно, если позволяли обстоятельства. Он вспомнил, как на него всякий раз смотрели с удивлением – и когда был мальчишкой, и позже, во время военных походов, потому что мало кто тогда умел плавать! Реже в детстве и часто во время войн он повидал многих, кто тонул в той самой воде, что освобождала его. Встреча с огромным пространством воды и ее прикосновением у многих вызывала страх. Так он заметил, что вольготность и отсутствие боязни заставляли этих людей бояться и его.

Наверное, россказни о его «храбром отношении к воде» достигли ушей султана, и в один прекрасный день властелин призвал его на совет визирей. Получив вызов, Баица впервые за долгое время испугался. А собственно, почему бы и не испугаться: ему впервые открыто приказали явиться на совет лиц чиновников империи! Естественной реакцией на подобное приглашение стал испуг – меня призвали, потому что я нечто утаил и потому буду наказан.

И когда он появился перед падишахом и диваном, страх после первой фразы султана, обращенной к нему, только усилился:

– Мехмед-ага, пора тебе оставить двор!

Баица вздрогнул. Ему никто даже и не намекал на возможную ошибку, и эти слова шокировали его. С невероятной скоростью в мыслях пронеслись все его поступки, даже самые безобидные, но которые тем не менее могли вызвать гнев властителя. Он ведь безоговорочно выполнял все поручения Сулеймана, всегда стремился добиться лучшего результата, за что его всякий раз поощряли… Он перебрал в памяти все, что только мог, стараясь обнаружить возможную ошибку, но безрезультатно. Так что оставалось только покориться судьбе, то есть новому повелению султана.

– Верный Хайреддин Барбаросса умер. Его место следует немедленно, сей же момент занять. Поэтому я лишаю тебя многолетней близости ко мне и назначаю новым капудан-пашой Османской империи. Хочу, чтобы ты властвовал водами так, как владел собой во время личной службы при мне!

Ах! Ему полегчало, а то он было совсем обомлел. Так вот что означал приказ «оставить двор»! Впервые занять должность вне стен сарая. Получить, собственно, такую награду!

Но после облегчения и исчезновения первого страха возник другой: он никак не считал себя способным или готовым к тому, чтобы командовать всем имперским флотом! Особенно после легендарного пирата, грека Барбароссы, который за годы верной службы превратил наглую, грабительскую эскадру в достойный и мощный османский флот. Сильнейшие средиземноморские флоты стали всерьез побаиваться Хайреддина и его «пиратов», сочтя их более чем серьезной опасностью.

Султан прочитал мысли Баицы. И сказал:

– Наши силы в Средиземноморье недостаточны. Хочу, чтобы наш флот стал самым сильным!

В тот 1546 год у Соколовича не возникало проблем с новой должностью и званием капудан-паши, равно как и с наследием Хайреддина Барбароссы. Но все-таки в глубине души он серьезно опасался за себя и не был уверен в том, что сможет сделать больше, чем такой надежный, храбрый и талантливый боец, как его предшественник. То есть его пугали не легенды, как правило, сопровождавшие усопших гигантов, но страх из-за того, что ему не приходилось мериться на поле боя с кем-нибудь подобным. И опять-таки ему дали понять, что он должен иным способом добиться желаемых результатов! Это следовало сделать.

Так оно и было. Барбаросса создал мощный морской флот, который был не очень эффективен из-за неважной организации. Именно это обстоятельство предоставляло Баице шанс. Уже для исполнения первых планов по модернизации он создал отличные предпосылки: при поддержке султана повысил налоги и в Пери, напротив города и сарая султана, начал строить большую верфь. На стройке работало более ста мастеров и надзирателей, которые на ста тринадцати стапелях могли заложить ровно столько же кораблей одновременно. Так создавалась флотилия из новых кораблей больших размеров, большей маневренности и более современных. Как только одна галера спускалась на воду, тут же закладывалась новая. Через несколько месяцев флот пополнился более чем сотней новых судов. Параллельно с этим шла военная подготовка новых экипажей для галер. Полностью была пересмотрена система управления, а главной новацией стало то, что всеми реисами[50] командовал один верховный начальник – Мехмед Соколович. Даже командиры, прославившиеся независимостью и склонностью к самостоятельным действиям, были приведены к порядку и послушанию, да и сами они поняли, что под единым командованием они станут сильнее, чем если бы оставались вольными стрелками, действуя недостаточно согласованно. Все эти перемены ничуть не уменьшали доли их будущей добычи, чего они, откровенно говоря, побаивались. Напротив.

Мехмед мог не заботиться о победах на море. В рядах командиров и капитанов у него было много настоящих морских волков. Их вполне хватало для успешных сражений. Дела, которыми он занимался, были намного важнее: он обеспечивал им победы. Без его упрямства, методичности, хладнокровной решимости и ясного понимания предстоящих дел невозможно было обеспечить долгосрочный успех.

Так что смерть привела его к новой жизни. Он страдал от многих предыдущих смертей, а тут случилась первая, но далеко не последняя, которая так помогла ему, что ему не надо было задумываться о будущем. Смерть сама устроила его.

Правда, она опять заставила его задуматься над другой смертью, которая полностью выбила его из колеи, указав на отсутствие неприкасаемых: друга султана с детских лет, великого визиря Ибрагим-пашу, именно по приказу Сулеймана удавили в зале рядом с комнатой своего товарища и властителя. Султан намеренно выбрал такое место совершения казни, чтобы все знали: казнить Ибрагим-пашу приказал именно он, и его воля не зависит ни от чего.

Наказание смертью было его исключительным правом. Выходило, особенно после убийства близкого человека, что ближайшим другом султана была сама смерть.

Глава П

Кафе «Джойс» процветало по той самой причине, что гениальный писатель на четвертом этаже этого здания начал свою трудную жизнь квартиросъемщика в марте 1905 года и прожил в этой квартире всего лишь два месяца (его выбросили из-за приметной беременности Норы, которая не была благословлена формальным браком). Но символика состояла в том, что это был первый адрес в Триесте из девяти за два периода его жизни в городе (1905–1915 и 1919–1920), и это также извиняет рационально придуманный рекламный ход. Впрочем, имеет смысл платить за предоставленную возможность наслаждаться с того же места тем же видом (правда, под несколько иным углом, поскольку вы на первом этаже), что и Джойс в свое время. Может, именно этот вид на канал Гранде и маленькую площадь Понтероссо вдохновил Джойса на завершение «Дублинцев», или на написание «Портрета художника в юности», или поэмы «Джакомо Джойс», или заставил начать «Улисса» с того момента, когда он приехал из Пулы, чтобы приступить к преподаванию в знаменитой школе иностранных языков Берлица всего в нескольких кварталах от квартиры на пьяцца Понтероссо. Тут после связи с Норой в 1905 году у писателя родится сын Джорджо и в 1907 году – дочь Луиза.

Меня весьма заинтриговало и заинтересовало сегодняшнее отношение жителей Триеста к Джойсу, а также его отношение к городу, в котором он так по-разному, но всегда нелегко жил. Да, в Триест его привели поиски работы, но нельзя сказать, что они заставили его прибыть сюда: он по собственной воле решился принять участие в конкурсе на это место. По правде говоря, его брат был постоянным гарантом и вечной жертвой долгов Джойса. И все-таки странно, что упорно оставаясь в Триесте, он с таким же упорством оставался захваченным Дублином и своей Ирландией, из которой он также по своей воле уехал. Я хочу сказать, что его жизнь в Триесте можно истолковать двояко. Первое – если бы ему этот город не нравился, он не смог бы написать в нем столько замечательных страниц. И второй очевидный факт – пребывая в одном городе, он постоянно писал о другом. Немножко обидно для Триеста. И опять-таки стоит напомнить, что своих детей он назвал итальянскими именами! Не было ли это благодарностью за предоставленное «убежище»? (В одном из писем к Норе, когда они некоторое время жили врозь, он действительно называл Триест городом, который принял их под свое крыло. Во многих письмах он не скрывает эмоционального отношения к нему, выражая его на итальянском языке.) Наверное, оба эти факта и являются максимально возможной истиной о Джойсе. Впрочем, жители Триеста посмертно воздали ему за это должное десятками разных прекрасных способов. Они пренебрегли всем негативным и приняли его как родного. Установили в парке его бюст, воздвигли его бронзовую фигуру (в натуральную величину) на мосту Понтероссо, где с рукой в кармане, шляпой на голове и с книгой под мышкой он направляется к своему первому тогдашнему дому. Для туристов подготовили экскурсию по сорока важным местам, составляющим «Триест Джойса», навесили мемориальные доски на каждый дом, имеющий к нему хоть какое-то отношение, издали и книги-путеводители о нем… Все это было результатом специального проекта «Laboratorio Joyce», инициированного местным университетом. Такое отношение писателя к городу и города к писателю похоже на джентльменское соглашение о взаимном принятии, признании и присвоении. Тем самым самоопределение становится бесспорным. Даже если в его закреплении позже появились отдельные элементы культурного туризма.

Отсюда естественно вытекает, что и в наши дни в Триесте живут и активно, открыто работают писатели, как мне сказали, шестнадцати разных национальностей. И потому совсем не удивляет, что их ПЕН-центром руководит аргентинец (обе дочери которого от жен с разных концов мира родились в Белграде!).

Некогда Триест и Джойс были разными полюсами магнита, а сегодня они составляют единый полюс магнита интернационализма и место литературного паломничества, которое привлекает новых поклонников Джойса и весьма известных его наследников.

Глава XVI

Новое назначение Мехмеда не вызвало удивления. Народ долгое время постоянно видел его при султане. Обществу был понятен такой выбор: если властитель держал его в такой близости, то почему бы и не назначить его на важную должность в провинции, которая – смотри ты! – весьма отдалена от столицы. Наверное, всех бы гораздо больше удивило, если бы Сулейман вдруг еще больше приблизил Баицу к себе! А так все было в порядке.

У тех, кто был ближе к самому сараю и немного больше знал о происходящих в нем событиях, не было никаких причин противиться такому решению: Мехмед, находясь в непосредственной близости от властелина, не совершил ни одного неверного поступка.

Третья группа, которая имела право комментировать решение султана, была самой компетентной. Это были реисы, капитаны, командиры военных кораблей, а также закаленные в походах военачальники. Последние не могли сказать ничего дурного о поведении Мехмеда во время войны: многие из них были свидетелями не только его отваги, но и рассудительности, которая так помогала ему во всем и не гнала его на безрассудную смерть. Между тем у морских командиров был повод для ревности, они не очень-то верили в будущие способности Соколлу, потому что у него и вправду не было опыта в морской стратегии. Однако он сразу отогнал все их сомнения и развеял недоверие, объявив, что не станет вмешиваться в то, чего не знает. Он сказал, что предоставит им возможность как можно скорее добиться успехов в том, что им хорошо знакомо. Итак, сражения и победы оставались за ними. Окончательная слава принадлежала им, ну и ему тоже. А прежде всего – великому султану. Но превыше всего – всесильному Аллаху.

Завершив обещанную реорганизацию флота и построив множество кораблей, он призвал к себе всех начальников. Сообщив о завершении великих дел, он продолжил:

– Ваша задача – приумножать победы. С помощью всемогущего Аллаха и по повелению великого султана Сулеймана Кануни я приказываю, куда вам предстоит плыть и что завоевать во славу нашей империи. Овладеем Средиземноморьем, Красным и Черным морями и всем прочим, что обнаружим. А затем настанет черед и далекой Индии. Никто не посмеет отнять у вас славы. От вас зависит завоевать ее.

Этими словами он не только переубедил недоверчивых начальников, но и окончательно привлек их на свою сторону, так что они поклялись ему в верности. Теперь он уже мог сказать, что командует флотом.

Султан Сулейман следил за ним иногда исподволь, но чаще открыто. Он был доволен, что его мнение о Соколлу оказалось верным. Так, Баица / Мехмед показал себя отличным организатором, убедительным оратором, а также прекрасным стратегом (ранее это его свойство подвергали сомнению). Впрочем, разве то, что он сотворил с флотом, не было особого рода сражением? И в нем он показал себя более чем хорошо.

На сердце у султана потеплело: он воспитал превосходного слугу и идеального раба.

И для империи. И для себя.

Глава Р

А что нам делать с несуществующими югославами? На тему этого национального самоопределения, а особенно в поисках его, даже сотни книг вряд ли смогли бы дать четкий ответ. Сколько бы их не написали. А куда уж мне с несколькими моими фразами.

Сегодня, пока история еще не опровергла сама себя, как это обычно и происходит, «югослав» остается всего-навсего географическим понятием, так сказать, исчезающим топонимом, этнографическим определением, затерявшимся среди тысяч других типа «южный славянин»; или в более широком смысле это понятие означает группу народов или племен, как, например, славяне. И не более того. Так будет до тех пор, пока на Балканах не возникнет некая новая утопия, пока не совершат новое покушение или в интеллектуальной элите не народится некий гибридный пост-мега-плюс-инджекшн-романтизм.

Или если староновые югославы не будут признаны хотя бы на бумаге двадцать седьмым национальным меньшинством в Сербии! А такие требования уже появляются в общественности, ставятся перед Скупщиной Воеводины, сербской провинции с наибольшим в ней количеством национальностей. Но такая идея не может иметь юридического обоснования: закон говорит, что национальное меньшинство может существовать только в том случае, если имеет собственный язык, а не какие-то диалекты уже существующего. А ведь официально язык, на котором югославы говорили, – сербохорватский – более не существует в одном пакете с несуществующими народом и государством.

Югославы продолжают пребывать в состоянии зимней спячки.

Югославы – явление виртуальное.

Югославы – воспоминание. Не только прошлое. Есть еще и живые. Точнее – живущие. Что-то вроде вампиров. (Это когда политики употребляют любимое риторическое определение своих противников – «овампирившиеся», или еще чаще говоря об абстрактном негативном явлении – «овампирившиеся силы»…)

Что если они возжелают крови?

Впрочем, разве не развитая Европа XIX века наделила существующее балканское пространство несуществующим именем Руритания, чтобы в очередной раз сварить ее в людоедском котле? Или ее роль в этом всего лишь незаслуженно преувеличенный эпизод? Возможно, на том политическом пиршестве она была не главным блюдом, а всего лишь приправой. В гуще топонимов (Дунай, Карпаты, Румыния, Румелия, Сербия, Трансильвания, Шумадия, Болгария) легко прижилась и Руритания. Откровенно говоря, речь идет о практически единственном случае, когда англо-саксонская выдумка повлияла на фактографию и вставила в историю надуманную, ложную, литературную истину. Она сумела сделать то, что считалось невозможным, но таким желанным для писателей и литературы, и тем самым добилась права на торжество. Но почему именно на примере Балкан?

Возможно, история, как некий живой организм или как образ из художественного произведения, по собственной инициативе спланировала это попеременное укрупнение, а потом измельчение балканских черноземов и камней. Кажется, что существование этого плана известно всем, а его исполнение еще не окончено. Однако неизвестен ответ на вопрос: зачем? По диалектическим причинам? Из корыстолюбия? Потому что так надо? По убеждениям? Из-за излишка силы? Ради развлечения?

И перед югославами были поставлены две задачи: немного укрупнить Балканы, после чего измельчить их. Первое задание выполнялось медленно и завершилось после окончания войны, а второе – с помощью войн – быстро. Вот почему мне так и не удалось понять, как это делают инструменты с помощью инструментов. Или машины для измельчения других машин. Действительно ли надо было сначала выдумать и создать сплав, то есть смесь разных материалов, которая была бы крепче одного единственного? Объединенные силы природы против одной единственной?

Алхимия, которая творит исключительно ради уничтожения.

Совсем как люди.

Глава XVII

Командование османским флотом стало для Мехмеда первым периодом, в котором он своими мыслями и голосом принимал участие в принятии важных решений. Новое высокое положение физически отдалило его от властелина, и чтобы как-то смягчить это, он предпринял хитрый ход: решил, что командовать он будет непосредственно из Истанбула и не станет лично возглавлять флот в походах и сражениях. Тем самым он предоставлял возможность закаленным флотоводцам триумфально входить в порт после одержанных побед во главе своих галер, в полной мере ощущая личный вклад в них. Это позволило Баице сохранить для себя драгоценную возможность видеться и советоваться с султаном, а иной раз и беседовать с ним накоротке на темы, которые далеко не всегда касались его должности. Этот пятилетний период стал весьма важным для обоих, потому что они могли внимательно присмотреться друг к другу: счастливым обстоятельством было и то, что они дополняли друг друга, оценивая события, а также могли сравнивать предполагаемые меры и указания. Сулейману нравилась смиренность Мехмеда, которую не следовало путать со своеобразной надменностью и тщеславием, рядившимся в одежды скромности. Все это делало их отношения еще более близкими.

Они не были увлечены своей близостью. Баица не мог и не смел мечтать о подлинной близости с повелителем, несмотря на то что провел столько времени непосредственно рядом с ним. Султан в свою очередь не предполагал, что с кем-либо, кроме друзей детства, тем паче с тем, кто был прежде всего рабом, он сможет выстроить дружеские отношения (потому что этого просто не могло и не должно было быть). Но удивительными были странные, доверительные, а иной раз и просто заговорщические отношения, взаимодополняющие их замыслы. Нельзя было сказать, что их отношения напоминали игру, скорее это было чем-то вроде упражнений.

Награждая Мехмеда за труды, султан произвел его из аги в пашу. Так что положение Баицы укрепилось благодаря присвоению невоинского звания. А новое положение обеспечило улучшение материального положения. Так что теперь он мог привести в Стамбул своих младших племянников из рода Соколовичей. В школах и разных службах империи уже вовсю пробивали свой путь Алия, Мустафа, Ферхад, Дервиш и тезка Мехмед. С их помощью Баица выстраивал уверенность в себе, а их присутствие вернуло и укрепило чувство близости к своему прежнему главному краю. Такое положение дел казалось ему и более справедливым и нравилось намного больше.

А об участившемся интимном общении на родном языке и говорить нечего.

Последнее укрепляло его, но одновременно и печалило. По многим причинам. Сначала это напомнило ему о том, что только мать не пожелала переехать в Стамбул и перейти в другую веру, упорно повторяя, что хоть кто-то из Соколовичей должен остаться в родных краях и это должна быть именно она и кто-нибудь из оставшихся ребят. Она вынесла превращение мужа Димитрия в Джемалудин-бега. Сына Баицу благословила во время поездки к нему, посетовала, что чувствует: его сестра, скорее всего, «выйдет в турки» – но свой теперь осиротевший дом ни в какую не хотела поменять на новый.

Второй причиной, опечалившей Баицу, было осознание того, что среди стольких женщин, окружавших его, он не увидел ни одной, которая могла бы стать его женой. Молодой, высокий и стройный[51], он очень нравился девушкам и женщинам в сарае и за его стенами. Он был привлекательным независимо от положения при дворе. И привлекательность его возросла еще больше, когда он стал пользоваться большим уважением. Не только девушки, но и замужние женщины давали ему понять, что весьма рассчитывают на его снисхождение, благодаря его молодости и красоте и несмотря на его положение раба при султане. Он был для них просто идеальным предметом для телесных утех без обременительных последствий. К тому же он ни от кого не требовал никаких обязательств. Баица не отказывал им, но нельзя сказать, что наслаждался такими связями. Однако это не вызывало в нем смиренности. Он предполагал, что в этих отношениях может, вероятно, появиться «та самая» смиренность. Тогда он еще не знал, что имя такой смиренности – любовь.

Девушкам нравилось в интимной болтовне хвастаться тем, как они искушали Мехмеда (угощая его своей молодостью даже тогда, когда одной ее было недостаточно). На это намекали весьма осторожно и двусмысленно и многие замужние женщины. Баица никак не намекал на то, что хотел бы жениться. Так его упорное нежелание выбрать будущую спутницу жизни переросло в черту характера, которая была у всех на виду, – его провозгласили закоренелым холостяком!

Когда эти слухи дошли до него, Баица сначала разозлился. Как вообще можно было приклеить к нему подобный ярлык! Однако поразмыслив и поняв, что он не сможет остановить распространение слухов, Мехмед / Баица решил использовать их в своих интересах: благодаря им его оставят в покое, а если он когда-либо решится доказать обратное – женитьба сама скажет за себя. Впрочем, если бы пришлось кому-нибудь объяснить причину, по которой он не может найти себе супругу, Баица бы заявил: он хочет говорить с ней по-сербски! Нет, это не означало, что он хочет жениться исключительно на сербке, просто ему была нужна жена, которая говорила бы по-сербски как на родном языке. Он был убежден, что настоящие супружеские отношения могут возникнуть только тогда, когда супруги говорят на общем языке, а не только едины телом и духом. Разве кто-нибудь мог понять его?

Глава С

Когда некоторые явления несколько подзабываются (или изменяется угол, под которым их рассматривали ранее), то они приобретают иной облик, новые особенности и вообще много что в них изменяется. В таком случае возможными станут и югославы: вполне вероятно, что со временем воспоминание о них превратится в ощущение.

Вот вам еще один пример невозможного, но существующего, правда, несущественного…

В Сирии и сегодня существует греческий православный монастырь во имя Святой Феклы, воздвигнутый в IV веке, и церковь, в которой литургию / мессу служат на арабском языке. Источники утверждают, что монастырь и церковь находятся также в греческом, но католическом селе! И священник – монах и монахини, иные, совсем не похожие на греков, служат перед прихожанами, среди которых можно встретить верующих всех национальностей и цветов кожи. При этом постоянными и активными участниками служб являются мусульманские паломники, которые посещают монастырь на пути в Мекку, равно как и христианские паломники и евреи по пути в Иерусалим. Христианские слуги божьи принимают всех с распростертыми объятиями, полагая, что они служат всем верам и религиям. То есть не только своему Богу, не только самим себе. Почему бы и не быть такому? Кстати, во время службы священник читает молитву на Христовом арамейском языке. Разве и этот язык принято считать несуществующим? Или как бы полумертвым? Это село по имени Мамула – одно из трех существующих, где все еще говорят на языке Христа. Из-за языка ли или из-за преданного служения всем верам – не знаю, но Святая Фекла – самый старый действующий богослужебный приход. Если посмотреть с этической стороны, такими должны бы быть и все прочие более молодые религиозные общины.

Это позитивное смешение вер, рас и хаотичной открытости навстречу Другому и Иному вызвало к жизни еще один невероятный факт (о котором я уже вскользь упомянул): греческая православная церковь и монастырь находятся в греческом католическом селе! Существует два объяснения этого абсурда. Первое – немецкая редакция, рассказавшая об этом, ошиблась; второе – есть у греков нечто, существующее на грани невозможного, – целое село католиков православного вероисповедания!

Действительно, богослужение в монастыре Святой Феклы в день Великой пятницы снимала немецкая телевизионная группа (сюжет был показан 8 апреля 2006 года в одной из сербских программ), и камера запечатлела там необычную икону, на которой изображена святая Мария, а на заднем плане – небольшой лик турка. Диктор пояснил, что это образ человека, который некогда хотел перестроить монастырь в цитадель, но Мария заставила его отказаться от этой идеи. Говоря современным языком, похоже, они поняли друг друга и прекрасно сотрудничали.

Стоит ли после этого удивляться куда более заметному примирению двух вер в одном человеке! Мехмед-паша Соколович, ради того чтобы переубедить в Османской империи тех, кто сомневался в искренности его мусульманской веры, девять раз (!) совершал хадж. Поэтому в некоторых источников Мехмед-пашу Соколлу можно обнаружить под именем Хаджи Мехмед. Следовательно, и тогда приходилось доказывать приверженность вере, если вы некогда случайно каким-либо образом исповедывали какую-нибудь иную. Но и эти доказательства вовсе не могут служить доказательством верности. Это формальная проверка убеждений. Все-таки только тот, чье сердце и душа подвергаются сомнению, знает, какому Богу (или богам) он молится. Паломничество Мехмед-паши практически не отличается от нынешнего, «современного» путешествия в неизведанное. И целью, а также и вопросами, которые, помимо религиозных, ставят перед собой, отправляясь в такой путь. Каждое путешествие совершается во имя чего-то (реже – кого-то), по его окончании падает с души камень, находится какой-то ответ, нечто приносится в жертву высшим целям.

Правда, могут случиться удивительные вещи. Я мог бы привести в пример самого себя. Собственно, в последние годы, наверное, по причине того, что я уже намотал невероятный километраж, мои чувства перед поездками претерпели изменения, да и, признаться, перед возвращением из них тоже. Как именно? Прежнее подразумевавшееся возбуждение или трепет перед отъездом наряду со сдержанной радостью превратилось в какое-то весьма странное ощущение грусти. Это стало повторяться и перед возвращением из путешествия: удовольствие при мысли о возвращении к своему и своим дополнялось ощущением мягкой и нежной печали, вызванной необходимостью покинуть место временного пребывания. Если бы кто-то вынудил меня найти разницу между такими отъездами и возвращениями, то я, признаюсь, сделал бы это. Мне кажется, что я лучше понимаю печаль отъезда из края, где я находился временно, чем ту, что возникает перед отъездом из своего дома. Печаль оставления своего намного сложнее; она состоит из предчувствия, дилеммы, затаенного нежелания уезжать.

Может быть, тайна кроется в возрасте. Известно, что пожилые люди, в отличие от молодых, неохотно покидают дом, даже на короткое время. В старости появляется физиологическая неуверенность, которая в свою очередь вызывает психологическую, и это понятно: когда тело начинает отказывать в послушании и становится зависимым от помощи других, родных, близких людей, а в поездках их нет рядом, тогда картина ограниченной самостоятельности становится предельно ясной. Тело воздействует на дух! Даже если тело состарилось, а дух еще нет. В этом случае дух не в состоянии победить тело. Утверждать противоположное – все равно как если бы разборчивый потребитель чистого афганского продукта, смешанного с курительным табаком, обалдев от смеси, которая уложила его в кровать и заставила неподвижно лежать двадцать четыре часа, в то время как его мозг мчался со скоростью триста километров в час, стал бы утверждать, что он мысленно промчался несколько тысяч километров. Да, это так: мысль преодолела это расстояние за секунду. Но тело при этом не сдвинулось ни на миллиметр.

Но я еще не настолько стар. Я только вступил в процесс старения. Или же впервые осознал его. Хотя тело меня еще не предает. Правда, не знаю, существует ли вообще граница, определяющая начало старения, и тем более неизвестно, где именно она находится и как ее обнаружить, однако я не только начинаю задумываться над этим процессом с помощью других, более опытных людей, но и самостоятельно прихожу к некоторым заключениям. Впрочем, может быть, именно начало раздумий о старении и есть его начало?

Но, по правде говоря, я припоминаю – когда мне улыбнулась возможность всерьез заняться литературой, я впервые стал расспрашивать о старении, памяти и долголетии. Это было в начале семидесятых, мне было лет двадцать пять (наверное, процесс старения еще не начался), после прочтения книги «До невозможного» сюрреалиста и лингвиста Джордже Костича, который описал в ней свое детство с Джордже Йовановичем и Оскаром Давичо (вплоть до создания знаменитого альманаха «Невозможное» в тридцатые годы XX века). Костич написал ее уже в приличные годы, а я, прочитав ее прилично молодым, был поражен его памятью и описанием удивительных деталей детства. Мне повезло, что через своего товарища Бору Джоковича, одного из самых талантливых писателей, которых я знал (и который вскоре после этого, к сожалению, перестал эксплуатировать, по крайней мере открыто, свой талант), я смог выразить Джордже Костичу свое удивление. Его ответ был в той же мере удивительным и неожиданным для меня, возможно, в силу суровой правдивости и необычайной мощи. Впрочем, именно таким образом этот очаровательный и тихий член академии, который на склоне лет издавал книги молодых авторов в Калькутте (!) на «прекрасной древесной бумаге», продемонстрировал, насколько истинным сюрреалистом в литературе и живописи он был.

– Человек в старости понимает, насколько сокращается его будущее время, – ответил мастер. – Из-за этой нехватки будущего человек как бы компенсирует время, все чаще возвращаясь в молодость и детство. Так он создает иллюзию одинаковой длительности времени. Словно прошлое может заменить и продлить будущее. Затуманивается правда об отсутствии будущего, проясняются картины прошлого. Или проще говоря: чем меньше времени остается человеку, тем больше он ищет его в прошлом.

Это было своеобразным укреплением памяти. А с ее помощью делались новые выводы. Наверное, именно так рождается мудрость. Пересмотр давно известного, но с использованием личной энергии будущего, которая автоматически превращается в энергию прошлого. В таком состоянии человек становится гиперчувствительным, он способен видеть явления лучше, яснее, точнее, а может быть, и правдивее.

Однако нельзя забывать важнейшую часть путешествия в старость. Это и есть то самое вечное возвращение, которое касается эмиграции, диаспоры, переезда «туда навсегда», которое почти всегда завершается отчаянными стенаниями и желанием возвратиться «перед смертью обратно» – в отечество – в родной город, а если его более нет, то в абстрактное пространство, ограниченное географическими рамками. Старость всегда возвращает людей в родные места. Желание умереть «у себя» становится страстью. А если смерть обгонит жизнь, то в завещании всегда найдется последнее желание (которое следует неуклонно выполнять) его автора припасть к груди родной земли даже в гробу или хотя бы в урне. Выражение «любой ценой» в таком случае является решительным и требует буквального исполнения.

Смерть всегда стоит на своем месте. Жизнь же всегда и всюду рассыпана.

Глава XVIII

Ему не удалось поговорить по-сербски с воображаемой женой, но он смог сделать это несколько лет спустя, обратившись в 1551 году почти ко всему миру в должности сераскира похода на Венгрию. Вот как это было.

Мехмед-паша, командуя флотом и не покидая лишний раз столицу, очень ловко проводил в жизнь захватническую политику с помощью исключительно храбрых, ловких и закаленных морских волков. Они были довольны тем, как капудан-паша выполнял их желания (начиная с обмундирования и галер вплоть до оплаты) и подчинялись всем его приказам. Способы их исполнения они выбирали сами, отвечая на приказы победами и принося богатую добычу, значительная доля которой перепадала им самим. Все окрестные моря принадлежали им.

Султан тоже был доволен. В ходе тесного общения он узнал характер Мехмед-паши, так что оказание ему такого доверия можно было считать весьма мудрым шагом. Он был уверен, что паша, занимая такое высокое положение, может весьма успешно командовать. Демонстрируя благодарность, Сулейман возвел его в должность беглербега Румелии. Теперь Баица мог быть уверенным в том, что перед ним открылась дорога к самым высоким званиям. Хотя было не совсем корректно сравнивать значимость различных государственных должностей, он осознавал, какую власть хотя бы и под собственным присмотром вручил ему султан. Румелия была огромным пространством, объединявшим самые разные народы – венгров, германцев, франков, испанцев, латинян, сербов, не столь уж далеких бриттов и многих других, и потому выглядела она как опасное образование, противящееся желанию султана покорить его. Вместе с тем именно по этой причине она была и уязвима: такое число королевств, империй, княжеств, государств-городов совсем не способствовало возможности договориться даже ради защиты от очевидных намерений османов.

Несмотря на серьезную озабоченность предстоящей борьбой с многочисленными врагами, как бы они ни были разобщены, новое назначение вызывало на его лице едва заметную улыбку: возможность вновь увидеть Сербию возвращала ему затаенную радость, а вместе с ней и его собственное, временно забытое имя.

Вскоре он получил от султана приказание начать ускоренную подготовку к походу на Венгрию. Эта часть подготовки пошла по накатанному пути: однажды запущенные, все детали механизма работали безукоризненно. Техническая сторона процесса практически не требовала вмешательства Баицы. Ему оставалось только продумать стратегию кампании. Душа нашептывала, что если он прислушается к ней, то внесет в военные действия как новую стратегию, так и дипломатические приемы. Однако он понимал, что без демонстрации личной отваги на поле боя никогда не добьется уважения у османов. Потому он старательно готовился слить воедино свои способности к руководству и неуклонность их претворения в жизнь. Проще говоря, следовало объединить способность к переговорам с неумолимым уничтожением.

Слово и ятаган, вино и кровь.

В войну легче ввязаться, чем выйти из нее. Ему предстояло применить на деле всю свою хитрость. Даже две: одну – для врагов, другую – для друзей. Он вовремя понял, что этот поход после завершения навсегда будет связан с его именем. Поэтому он не мог позволить себе ошибиться. Внимательно и прилежно готовясь, он нашел возможную формулу, похоже, даже спасительную: без сербов поход – не поход!

Параллельно с военными приготовлениями он разослал послов с письмами к сербским властителям, офицерам, полководцам (под чьим бы флагом они ни служили), призывая их присоединиться к его походу или, если они не пожелают этого, хотя бы избежать службы под командой противника. За это он обещал всем сербам исключительные привилегии в империи. Конечно же, все разосланные письма были на сербском языке. Поначалу этот жест снижал риск противодействия, если бы письмо попало в нежелательные руки, а позже он оказался ловким политическим ходом. Большинство сербов ответили положительно. А почему бы и нет? Впервые осман, занимающий такую высокую должность, обращался от имени империи непосредственно, да еще и по-сербски к десятилетиями расколотому народу, страдающему от лжи, обмана или привлекательных, но неисполнимых обещаний, которые наперегонки давали венгры, австрияки, латиняне и русские! Даже если и это послание было всего лишь очередным из ряда пустых посулов, все-таки его воспринимали лучше, чем предыдущие, потому что ложь, высказанная на родном языке, воспринималась приятнее.

Синан поддержал его идею:

– Я бы поступил точно так же, если бы язык был моим инструментом.

Мехмед был ему благодарен и ответил похвалой:

– Твой язык созидания всеобъемлющ. Потому я тебе и завидую. И еще он материален и служит долгое время.

– Не думаю. Да, он прочнее, тверже, и на первый взгляд его трудно уничтожить. Но подумай, чего только не претерпело записанное слово! Сколько таких посланий пережило катастрофы и дошло до нас! Так и иные твои слова переживут наше время и дойдут до тех, кто еще не появился на этом свете.

Баица задумался. Ему понравилась убежденность Иосифа. Словно угадав, тот продолжил.

– Да и ненаписанные, устные слова все переживут. Разве тебе недостаточно этого?

Но Баице не хватало этого.

– Твой язык созидания более доходчив: достаточно одного взгляда, чтобы понять его.

– Да, но как быть с ним, когда мы используем его для разрушения? Думаешь, тогда тоже достаточно «понять его»?

Мехмед промолчал. Синану еще предстояло потрудиться. И он сделал предложение, которое шло гораздо дальше замыслов сераскира:

– Думаю, когда ты остановишься на отдых в Белграде, пока будешь группировать силы перед окончательным броском на врага, у тебя будет время и возможность, даже необходимость подготовить последние письменные воззвания к неприятелю. И я думаю, что все эти письма, предназначенные и венграм, и австрийцам, и латинянам, и дубровчанам, следует тоже написать по-сербски.

Баица удивленно посмотрел на него. Он не мог сразу понять, было это предложение безоглядно дерзким или гениальным!

Глава Т

Вопрос национального самосознания в столкновении с цифрами может вызвать самые разнообразные последствия.

Косовские албанцы решают этот вопрос простейшим и самым быстрым путем – агрессивно высокой рождаемостью. Большим числом. Их соседи-албанцы в Албании – столкновением политики и культуры. Малыми числами. И с большим количеством нюансов.

Пример: писатель из Тираны Бесник Мустафай после окончания мандата посла Албании во Франции (до этого он был депутатом, основателем политической партии и т. д.) продолжил заниматься писательством и публичными выступлениями как литератор, однако со значительной дозой надменности и наглости (я ощутил это на собственном опыте во время нескольких публичных дебатов). Не знаю, продленное ли ощущение власти захватило его и привело к возобновлению политической карьеры, но в новой жизненной фазе он стал в своей стране министром иностранных дел. Однако ненадолго! Очередной поворот: наша общая французская знакомая сказала мне, что писатель отправил в отставку политика (исключительно по той причине, чтобы продолжить писать)!

Самый важный вывод, который можно сделать из этого примера: Мустафай – хороший писатель. Но если писатель отказался от должности политика, это еще не означает победу литературы.

Да и может ли вообще литература побеждать?

Другой пример: писатель, также из Тираны (в ней же он и родился), по имени Башким Шеху ушел из отечественной политики, так сказать, насильно (это не означает, что он страстно желал ею заниматься). Изгнан он был как член политической семьи, унаследовав политическую часть фамилии. Его отцом был долголетний премьер Албании Мехмет Шеху, который получил эту должность в 1945 году от Энвера Ходжи, ставшего первым секретарем ЦК КПА и президентом страны. Но в жесткой борьбе за сохранение политического самоопределения страны (Албания долгое время была оригинальным созданием внутри социалистического блока) лучшие друзья и ближайшие соратники разошлись по-балкански – весьма похоже когда-то поступали многие султаны и великие визири Османской империи – Ходжа убил Шеху. Его семья также пострадала: супруга и сыновья оказались в заключении, а Башким, в один прекрасный день оказавшийся на свободе, решил переселиться в Испанию. Там он стал секретарем Европейского парламента писателей и продолжил посвящать свой умеренный дух писательству.

Оба эти борца за лучшее будущее своей страны, наряду с политической борьбой и гражданским сопротивлением, существенно различные методы сражения за личное и национальное самоопределение материализовали на постоянном поле этой борьбы – в литературе. Несмотря на то что книги иной раз могут выглядеть как праздные воспоминания о событиях (даже если они рассказывают о только что происшедших или продолжающихся событиях), они обладают странной особенностью – оставаться в силе дольше политики.

Обратимся к крайнему атлантическому северу Европы – Исландии, явившей более показательный пример борьбы за национальное самоопределение.

Я легко и быстро сдружился со Сьоном, сочинителем текстов для певицы Бьорк, членом группы «Sugar Cubes» (или «Кусковой сахар»). Этот «человек ста профессий», как мне показалось, нашел весьма интересный ответ на вопрос, который я задал ему после того, как познакомился в Рейкьявике со многими весьма креативными личностями. Собственно говоря, я заметил, что каждый из них трудился в двух-трех местах, и это было для них чем-то вроде обязанности; это показалось мне странным, ибо невооруженным глазом было заметно, что в Исландии, на острове, отрезанном от всего мира и возникшем из вулканической лавы без следов зелени и природных богатств (кроме моря, гейзеров и рыбы), у жителей нет заметного выбора профессий, которыми можно было бы заняться. Однако сам Сьон был примером владения множеством специальностей. Он даже собственное имя переделал: рабочий псевдоним Сьон образовался от семейного имени Сигурьон Сигурдсон. Кроме сочинения текстов (этот удивительный исландец написал слова к песне Бьорк в фильме Ларса фон Триера «Танцующая в темноте» и в 2001 году был номинирован на премию «Оскар»; с английским композитором Джулианом Ноттом он сочинил композицию для квартета имени Бродского, которую я слушал во время гастролей квартета в Белградской филармонии, и создал еще много текстов и композиций), Сьон занимается живописью и драматургией, не говоря уж о литературе.

Так вот, я спросил его, почему так много исландцев занимаются самыми разными делами одновременно и почему у всех у них несколько профессий (заранее был исключен ответ, объясняющий это стремлением заработать: уровень жизни в Исландии и без дополнительных заработков выше, чем в Швейцарии и Норвегии). Сьон ответил мне (и позже его ответ подтвердили другие): это подсознательная страховка от исчезновения нации, а также одна из попыток покрепче закрепить национальное самосознание. Хотя бы путем виртуального умножения исландцев (их всего триста двадцать тысяч).

Столкновение цифр.

Глава XIX

Главнокомандующий походом послушался главного строителя.

Прибыв в Белград, он обосновался в диване белградского паши и, используя его и своих писарей, принялся рассылать письма на сербском языке по всей Румелии. Удивительнее самого факта официального обращения завоевателя, да еще от имени Османской империи к властителям и вождям латинян, венгров, австрияков, русских и других народов на сербском языке стало явно выраженное требование того же сердара отвечать ему на сербском! Тем самым Баица, поначалу даже не отдавая себе отчета, благодаря этой переписке создал новый дипломатический язык.

Поначалу его пугала возможная реакция султана на такую свободу действий. Несмотря на то что Мехмед предварительно объяснил ему причины своего поведения и в тот момент не услышал возражений, он знал, что для опалы достаточно будет любой мелочи. Тем не менее султан продолжил удивлять его своим отношением: он передал ему через посыльного, что Мехмед необычным поведением заинтересовал многих властителей Румелии, так что ему вскоре следует ожидать необычных гостей, с которыми, уверен султан, сераскер Мехмед-паша будет весьма предусмотрителен. Он написал буквально следующее: «Сербов ты сделал союзниками, а врагов смутил! Двух мух – одним ударом!»

И в самом деле: вскоре со всех сторон стали сообщать, что на большей части османской территории Румелии, как и на ее окраинах, появляются посланники разных князей, королей и дожей, а главное, как говорят, разные путешественники, которые прибывают отовсюду. Было не столь важно, что они служили своим господам шпионами: Мехмед-паша заранее и открыто оповестил о целях похода, условиях отказа от сопротивления и даже дате начала и направлении движения. Он мог себе это позволить – сила была на его стороне. А страх – на чужой.

Дал о себе знать и великий визирь Рустем-паша. Он слышал о проявлениях большого интереса к походу, как и о похвалах султана в адрес Мехмед-паши. Он (сам также серб по происхождению) рекомендовал Баице остерегаться «неверных» и не поддаваться на их лесть.

Баица прислушался к совету. Пригласил к себе одного из путешественников, которого ему лично рекомендовал великий визирь, – тот возвращался из Истанбула во Францию через Сербию и Белград. Рустем-паша подучил Баицу после обильного угощения украсть у путешествнника на одну ночь большую книгу, с которой гость не расставался и в которую записывал все свои впечатления от странствий. Таким образом Баица удостоверился в разнице между тем, что европейцы говорили ему и что они думали на самом деле. Вот выписка из дневника этого франка, касающаяся сербов:

«Делии – авантюристы, которые ищут приключений в самых опасных местах, где им предоставляется возможность выказать храбрость и героизм в ратных подвигах. Потому они с радостью следуют за войском султана без какой-либо платы (как и акинджии). Тем не менее большинство из них кормится и состоит на содержании у пашей, беглербегов и санджак-бегов, потому что каждый из них содержит в своей охране известное количество самых храбрых и преданных делий. Они обретаются в пределах Боснии и Сербии, которые с одной стороны граничат с Грецией, а с другой – с Венгрией и Австрией. Сегодня они называют себя сербами и хорватами, а на самом деле они иллирийцы, те самые, которых Геродиан в “Северной мечте” описывает как людей очень храбрых, крупных, хорошо сложенных, сильных, с львиным цветом лица, но по природе своей весьма злобных, по своим обычаям хуже варваров. Они примитивные в лукавстве, так что их легко можно обмануть. Турки называют их делиями, что значит “безумные и смелые”. Но сами себя они называют бойцами, что на их языке значит “те, кто вызывает людей на бой”. Каждый из них обязан сразиться с десятью противниками. Они вступают с врагом в открытый бой, используя при этом известную хитрость и уловки, унаследованные от предков, причем с такой ловкостью и отвагой, что чаще всего остаются победителями».

Приняв путешественника и географа по имени Николя де Николе из Дофина, который состоял в свите дворянина Д’Арамона, посланника французского короля, Баица за ночь в белградском сарае на Калемегдане переписал часть дневника, которая его заинтересовала. Особенно его задел пассаж о сербах:

«Первого делию я увидел в Эдирне, когда я с господином Д’Арамоном был в сарае Рустем-паши, великого визиря, на службе которого состоял делия. Он проводил нас к нашим покоям не столько по моей просьбе, сколько из желания получить бакшиш, что и случилось. Там я сделал набросок с него и его странной одежды… Его оружие составляли турецкая сабля и ятаган, в то время как в правой руке он держал булаву, то есть шестопер с золотыми перьями. Несколько дней спустя этот делия отправился из Эдирне с войском, которое Ахмед-паша (тот, которого после этого по приказу султана удавили в постели) вместо султана повел на Эрдель. Тогда я увидел его на коне, покрытом вместо попоны целой шкурой льва, передние лапы которого были закреплены на груди коня, а задние свисали позади. Булава его висела на задней луке седла. В правой руке он держал длинное полое копье с хорошо заточенным острием. Было в нем нечто особенное, что можно увидеть в очень точном рисунке на следующей странице. При этом я полюбопытствовал, спросив через драгомана, какой он народности и какую веру исповедует. Он на это мудро дал мне знать, что по народности он серб, а его дед был родом из персов, народа, который в древние времена был широко известен и пользовался уважением как самый богатый на всем Востоке. Что же касается веры, то он притворяется, когда живет с турками, по их законам, а так он христианин и по рождению, и сердцем, и всей своей волей. И чтобы убедить меня в том, он прочитал на народном греческом и на славянском языках “Отче наш”, “Богородица дева” и “Символ веры”».

Баица сделал для Рустем-паши копии с этого отрывка и еще с кое-каких мест книги путешественника и отправил тексты в Эдирне. Он знал, что великому визирю, как и ему, дополнительные знания помогут лучше преодолеть дилемму собственной двойственности, которая нависла над ними и не собиралась покидать их. Любой пример, напоминающий их судьбу, служил им утешением в их одиночестве.

Глава У

Один из самых утонченных, самых креативных и самых дерзких рассказов на тему национального самосознания я услышал от аргентинца Альберто Мангеля. Этот живший в Канаде писатель обладает одной из самых больших и самых хороших библиотек в мире, а вместе с ней и начитанностью – подобную начитанность редко где встретишь. Мангель принадлежит к типу исследователей не только собственной, но и чужих жизней. Одна из биографий, которые он написал, биография Хорхе Луиса Борхеса. Мангель отличался от других биографов гения двумя деталями: в молодости он был личным чтецом Борхеса, а когда созрел для того, чтобы что-нибудь написать о нем (терпеливо выжидая четыре десятка лет!), то написал также и о некоторых борхесологах.

Альберто Мангель несколько лет тому назад был гостем литературного фестиваля «Blue Metropolis», на котором пришлось выступать и мне. Нашу встречу еще до выступлений перед публикой организовал наш общий товарищ Давид Албахари (тоже отчасти канадский писатель). С самого начала мы прекрасно поняли друг друга и потому очень быстро занялись расшифровкой темы национального самоопределения на личных и чужих примерах, темы, которая самовоспроизводится по рецепту паутины – разрастается концентрическими кругами, охватывая все большее пространство.

Коснувшись темы самоопределения, Мангель привел следующий пример:

«Второй Мировой шекспировский конгресс проходил в апреле 1976 года в Вашингтоне. Апогеем конгресса должна была стать лекция Хорхе Луиса Борхеса о Шекспире под названием “Тайна Шекспира”, и тысячи специалистов сражались за места в самом большом зале отеля “Хилтон”, совсем как фанаты какой-нибудь рок-группы. Среди слушателей был и театральный режиссер Ян Кот, который, как и все прочие, боролся за место, с которого можно было услышать учителя, раскрывающего тайну. Два человека помогли Борхесу подняться на сцену и подвели его к микрофону. Вот как Кот описывает это:

“Весь зал встал с мест, началась долгая овация. Борхес не пошевелился. Наконец аплодисменты стихли. Борхес начал шевелить губами. Но из динамиков доносилось только слабое жужжание. В этих монотонных звуках я с огромным трудом разобрал одно единственное слово, которое раздавалось вновь и вновь, вроде как повторяющийся крик с тонущего вдалеке корабля: Шекспир, Шекспир, Шекспир…

Микрофон установили слишком высоко. Но никто в зале не отважился подняться на сцену и опустить микрофон ближе к лицу старого слепого писателя. Борхес говорил целый час, и в течение всего этого часа только одно повторяемое слово – “Шекспир” – достигало ушей слушателей. В ходе лекции никто не встал и не покинул зал. Как только Борхес закончил, все поднялись; казалось, заключительные овации никогда не прекратятся”, – вспоминал с изумлением Ян Кот. Вне всякого сомнения, Кот, как и другие слушатели, по-своему воспринял неразборчивый текст, так что в повторяющемся слове – «Шекспир, Шекспир, Шекспир» – присутствующие увидели разгадку тайны.

А может, больше и нечего было сказать? С небольшой помощью несовершенной технологии мастер мистификации добился своей цели. Он превратил свой текст в неприкрытый звуковой обман, и публика поддержала его…»

Да, я забыл добавить к сказанному: Альберто Мангель, аргентинец по рождению, канадец по подданству, француз по месту жительства, писал и пишет на английском языке. И даже пытаясь скрыть свое как бы несовершенное знание английского, он не сумел этого сделать: в переписке со мной он пользовался не английским и не испанским, а языком литературы. Но как бесконечно разнообразие структур ДНК, так и бесконечно множество языковых самоопределений таких волшебников слова. Важной связкой между Востоком и Западом (вроде Орхана Памука) является ливанец из Бейрута Амин Маалуф, который арабское происхождение смешал (не спутал, но соединил, а еще лучше – скрестил) с католицизмом своей семьи, арабский же алфавит – с латинским. Все книги, большинство которых связано с арабской культурой, историей и цивилизацией и прежде всего с вопросами национального самоопределения, написаны им на французском, неродном языке. И вот он, такой многообразный, с широкой и мирной душой, на конгрессе Международного ПЕН-центра в арктическом норвежском городе Тромсё в целях большего взаимопонимания прочитал свою лекцию на идеальном английском, закончив ее извинением за свой далеко не самый лучший английский! Перед ужином, сразу после лекции, я спросил, откуда у него такая скромность? И он ответил: «А разве люди вроде вас и меня, занимающиеся поисками совершенных слов, не обязаны менее всех других людей знать язык?» Чего еще я мог ожидать от скромного и настоящего путешественника (в качестве журналиста он побывал в самых невероятных уголках мира, даже вел репортажи из Белграда с похорон Иосипа Броз Тито в 1980 году), кроме ответа, который мне и в голову не мог прийти?

И опять-таки Маалуф прославился фразой, которой он объяснил и свое происхождение, и свое окружение: «Для того, кто живет в Ливане, важнейшей религией является сосуществование». Эту фразу он мог буквально применить и к Югославии Тито. Отсюда и его интерес к несуществующему государству. К сожалению, эти две страны, сколь разными они ни были, уничтожили понятие сосуществования. Прежнее мирное сожительство людей различных вероисповеданий внутри общих границ они заменили употреблением наихудшего из возможных объединяющих инструментов – гражданской войной.

Оказалось, что Тромсё, город на крайнем севере Норвегии, одна из последних точек «цивилизованного» мира, из которой в прошлом отправлялись все экспедиции к Северному полюсу, стал одинаково привлекательным и для писателей («пеновцев»). Словно и создателям слов казалось, что чистота обновления может начаться именно в таком далеком и холодном месте, из которого так много людей отправлялось в неизвестность. И в самом деле: эти пространства пробуждали в человеке необходимость поисков праначал и очищения. Они возвращали его в некоторое состояние, подразумевающее невинность и наивность. По этой причине сюда прибыли с разных сторон света совершенно несхожие и непохожие писатели: кроме Маалуфа, был здесь и норвежец Юстейн Гордер, и легенда латиноамериканской литературы и революции – Эрнесто Карденаль. Жаль, что не было Альберто Мангеля, который, увлекшись прозой Маалуфа, в свое время даже перевел его роман «Врата Леванта» с французского на английский. (Роман рассказывает о многократном смешении османских и армянских корней в судьбе человека, о любовной связи еврейки и мусульманина…)

Впрочем, все взаимосвязано. Держа слово на той же трибуне, Гордер еще раз подтвердил, что его Норвегия и в самом деле пробуждает в писателях утопическую убежденность и понятную детскую восторженность. Словами, улыбками, жестикуляцией рук, голосом наш хозяин более напоминал Гарри Поттера, нежели «серьезного литератора», и это – перед лицом других писателей.

Но… Всего лишь год спустя еврейская община в Осло обвинила его за то, что он открыто потребовал вывести израильскую армию из Ливана, и тем самым приговорила его к добровольному уходу из общественной жизни. И уничтожила в нем его детскость. Оба они, Маалуф и Гордер, беседовали в Тромсё, но никакого заговора они не организовывали. Впрочем, с таким же требованием к собственному правительству выступил и израильский писатель Давид Гроссман! Всего лишь через день после встречи с премьер-министром, на которой он официально вручил требование вывести израильские войска из Южного Ливана, там убили его сына, надевшего форму израильской армии. И я тогда опубликовал его книгу и упорно приглашал приехать в Белград! Как может измениться жизнь всего за секунду!

Мораль? Писатели-миротворцы не очень желательны. Политики и те, кто уверенно чувствует себя в политических вопросах, часто дают понять писателям, что их роль начиная со Средневековья не очень-то и изменилась: они всегда будут играть роль шутов, менестрелей. И точка.

Но и многоточие… Недавно лауреат Нобелевской премии Жозе Сарамаго неосмотрительно сказал, что его страна Португалия в будущем станет частью Испании, и ему пришлось выдержать массированную политическую атаку, но не со стороны достойного противника, оперирующего контраргументами, нет, несостоятельные политиканы требовали, чтобы он отказался от политики и продолжил заниматься писаниной. И ничего особенного в этом не было бы, если бы политики занимались политикой и не писали книг. Но куда там!

Необычным и успешным, равно как и редким примером удачного соединения того и другого, был также побывавший в Тромсё упомянутый Эрнесто Карденаль. Революционер, один из создателей «христианского марксизма», побывавший вновь обращенным католиком, священником-леваком, а после этого ниспровергателем Сомосы, министром культуры Никарагуа и постоянно пребывающий поэтом (пропагандистом эстетических стандартов Эзры Паунда и создателем своих «Кантос»). Человек, который отрекся от бывших соратников из сандинистского движения (капелланом которого некогда был), но никогда не переставал быть левым, монахом в душе, борцом с неправедным обогащением…

Этот друг моих друзей был для меня прежде всего символом непоколебимости поэзии. Это был человек, осуществивший утопию: в 1979 году в роли министра он многим казался клоуном, потому как читал стихи солдатам и полицейским, придерживаясь государственного принципа, в соответствии с которым «поэзия оказывала техническую поддержку армии и полиции». И став государственным служащим, он не сдался: чтением стихов он искоренил неграмотность в стране, где впоследствии поэтические книги печатались миллионными тиражами!

В свои восемьдесят лет он устроил в Тромсё выставку скульптур, литературный вечер, бесконечно шутил на серьезные темы и был самым молодым из всех писателей. Наследники Джеймса Лафлина из нью-йоркского издательства «New Directions» сообщили ему, что готовят к изданию в 2008 году его «Новые и избранные стихотворения (1950–2005)». Словно догадывались, что в 2007 году его выдвинут на соискание Нобелевской премии (в те же «соседние» годы выдвигались и некоторые другие «мои», такие же бунтарские и достаточно «старые» люди, которых я знал, – Коэн и Дилан). Поэзия – это музыка. И наоборот.

Откровенно говоря, я присутствовал в Монреале на акте открытого выдвижения кандидатуры Коэна и вместе с другими голосовал за него. Странно, но то, что было начато как несколько шутливая идея группы его товарищей (продюсеров телевидения, джазовых певиц и писателей), жители родного города сочли весьма заслуженным и серьезным поступком. Вскоре от этой идеи уже невозможно было отказаться: читатели, общественность и средства массовой информации довели дело до конца. Конечно, для такого человека «конец» не означает получение Нобелевской премии. Было бы наивным поверить в то, что серьезный человек на грани вечной альтернативы, к тому же самый старый «действующий» поп-рок-музыкант (даже старше Боба Дилана), в глазах сомневающихся навсегда «полупоэт – полумузыкант», может стать лауреатом этой премии. Хотя… Кто знает? Выражение «полурыба – полудевица» тоже часто использовали как издевку, а мечтателей оно настраивало на сказочный лад.

Глава XX

Дипломатическое наступление Мехмед-паши вполне успешно заменяло то, что прежде считалось единственно возможным и решающим, – огонь и меч. Конечно же, не полностью. Но даже примененное частично, оно сохранило тысячи жизней всех противоборствующих сторон. Правда, кое-где оно только отсрочило смерть, но в целом утвердило переговоры в качестве альтернативы смертям там, где и когда это было возможно. Для Баицы было важно прежде всего убедить самого себя в том, что он обладает способностями вести переговоры, в пользу которых он искренне верил. Он знал, что без жестокого применения оружия невозможно завершить поход, но это не мешало заменять его при каждой возможности перепиской и переговорами. Желание довериться слову было настолько сильным, что не покидало его даже в те моменты, когда он, оказываясь наедине с собой, впадал в отчаяние. А причин отчаиваться было с достатком. Затянувшиеся переговоры с лукавыми и изворотливыми претендентами и правителями Венгрии, Австрии и их враждующими между собой сторонниками, каждый из которых пытался отстоять во всеобщей сваре свои мелкие и крупные интересы, не способствовали завершению похода: увязнув в зиме, Баица был вынужден прекратить наступление и отвести войска на зимние квартиры, чтобы дать им отдых и с новыми силами продолжить поход весной. Султана это решение чуть было не разозлило, но великий визирь Рустем-паша защитил земляка и объяснил властелину, что следует подождать окончательных результатов действий полководца, который в этом походе (думается, небеспричинно) поступает не так, как его предшественники. Да, Баица потерял время, перенеся сроки окончания похода на следующий год, но не отказался от его продолжения. Войска остались на завоеванных границах и не помышляют об уходе с них: они стоят в непосредственной близости от неприятеля. Основные силы Баица сосредоточил в Белграде, Земуне, под Авалой и в ее окрестностях. Никто не отошел на изначальные позиции, даже в Боснии.

Произошло еще одно необычное событие. Все сербские полководцы вместе с солдатами вели себя так, словно им очень нравилось быть вместе, в одних рядах; они все чаще общались друг с другом, и это пробуждало в них ощущение того, что они есть, что они отважны и сильны, они дружны и в один прекрасный день смогут точно так же выступить, но уже ради собственных целей. Иные сербские вожди, которых по приказу сераскера помирили в стенах Белграда, не скрывали подобных мыслей от Баицы. Он же с радостью принимал их и выслушивал: всем им были приятны звуки родного языка, на котором можно было открыто говорить с высоким представителем великой империи. Иногда полководцам казалось, что теперь у них есть свой государь. И Баица был среди своего народа. Но он не был государем в собственной стране! Странно! Он, душой и родом из этих мест, и они, его подчиненные, того же рода-племени, что и он, служат другому господину и чужой державе.

Впрочем, сам султан Великолепный, который делами заслужил это громкое имя, сделал так, что сербы по праву ощутили себя избранными внутри империи. Конечно, они и дальше оставались всего лишь более привилегированным покоренным народом, но у них хотя бы была видимость того, что они сами управляют своей судьбой по своим законам. Во всяком случае, они чувствовали себя не как рабы. Они были частью чего-то. В тяжкие времена принадлежность была важнее отчаяния.

Баица молча принимал этот бессловесный и добровольный союз, но никогда не говорил о нем вслух. Вместо этого он предпочитал делать дело. И то лишь в том случае, если будет возможность, и таким образом, чтобы дело это пошло всем на пользу.

Уже зная, что он вернется в этот город, Мехмед-паша приказал за эту зиму все, что можно, в Белграде поправить, переделать и починить. Он также велел подготовить для более крупных работ планы, а для мелких – занять строителей и солдат, которые все равно не знали, чем заняться в долгие свободные дни. Работа поддерживала дисциплину в армии. Именно она стала так называемой хранительницей огня. Работа заменила ему Синана.

Разговоры с сербскими лидерами позволили ему составить четкое представление о состоянии духа в народе, о православной церкви и ее непреходящей нищете и опасном разрушении… Он видел, что народу не на что опереться, его растаскивают на все стороны навязанные ему государи. Сербам оставалось только то, за что можно было держаться: земля, ибо земля неподвижна. Но намеренно или нет чужие владетели и тут нашли способ лишить народ этой привязанности: когда они желали что-либо переменить, они, конечно, не передвигали монастыри, но переселяли людей. Самыми разными способами, хитростью, без зазрения совести они насильно или добровольно переселяли целые села и регионы туда, куда им было угодно. Изгоняли силой или привычным запугиванием, чтобы люди по собственной воле, «добровольно» покидали насиженные места, изредка подкупая их, нередко нанимая на службу, а чаще всего рекрутируя в армию. В таких отчаянных ситуациях людям не за что было ухватиться. Даже в мыслях, не говоря уж о действительности, они не могли сотворить хотя бы видимость сопротивления судьбе. И оставалась им только вера, которую опять-таки не могла поддержать церковь, которая медленно, но верно прямо на их глазах рассыпалась в прах.

Но раз уж рушились здания, следовало спасти мысли. Как можно скорее. Но как именно?

Может быть, и мысли восстанавливаются как здания и с помощью зданий!

И опять Баица пожалел, что рядом с ним нет Мимара Юсуфа Синана. Не турка, не грека – но Созидателя.

Глава Ф

Я ждал собеседника. Мне нужен был специалист, который смог бы объяснить, почему османы никогда не называли завоевание Европы войной и вообще не употребляли такого понятия, как «война». Для них это всегда был поход. Как будто само понятие «война» обязывало считать, что в этом случае им должен противостоять равноценный или, по крайней мере, как минимум уважаемый противник. Я не сказал бы, что такое определение требовало от них признания, что кто-то мог (или, не дай боже, должен был) быть лучше или сильнее их. Просто это говорило о том, что они вели себя незрело; как детишки, которые, пытаясь разогнать собственные страхи, беспрестанно бормочут ругательства то вслух, то про себя. Запретные слова в исключительных ситуациях обладают целительной силой!

Кажется, вместо того, чтобы называть явления своими именами, османы давали им названия, которые больше соответствовали их требованиям, так что они следовали традиции, начатой красочным эпитетом великого султана Мехмеда Завоевателя. Есть борьба, нет поражений, и войны нет, есть только завоевание. Следовательно, несокрушимый победитель не воюет, а захватывает и завоевывает. Отправляется в завоевательный поход. То, что мы сегодня назвали бы идеологическим понятием, перешло в разряд полулингвистических: неверные. Это было безосновательное исключение – назвать представителей всех других религий неверными. «Не различать» целых три (!) существующих веры – надо было сильно постараться, не так ли? Эта связь не случайна. И поход, и неверные возникли в тот момент, когда Мехмед Завоеватель завершил судьбу многовекового византийского царства, завоевав его величественную столицу – Царьград.

Уже в который раз, как известно, до и после этого история повторялась до изнеможения и досады: новые завоеватели стирали следы своих предшественников. И пытались сделать то же самое со своим будущим: не планируя его, словно не заботясь о своих наследниках, а тем более о тех, кто однажды покорит их. Как будто все начинается и завершается сегодняшним днем.

Сегодняшний день! Это просто другие слова для обозначения эгоизма!

Надменность – другое слово для обозначения поражения! С ним османы, следует это признать, справились на примере поражения в битве при Лепанто. Тогда они раз и навсегда поняли свою ошибку – думать о себе только в превосходной степени, а всех прочих презирать. Подобная ситуация сложилась и в другой раз, когда именно сын величайшего из всех султанов (который был даже величественнее Мехмеда Завоевателя) – Сулеймана Великолепного, султан Селим впал в настоящую паранойю от страха, опасаясь, что империя развалится, а Истанбул захватят за несколько дней. И кто же спас его словом и делом, убедив, что все вернется на круги своя, и немедленно восстановив уничтоженный флот? Его тогдашний великий визирь (некогда и адмирал флота) Мехмед-паша Соколлу / Соколович, родом из неверных, приведенный в результате похода из Боснии, а точнее – из Сербии.

Однако вернемся к языку и к тому, почему все это не называлось войной.

Собеседник прибыл. Или, точнее, на этот раз слушатель. Орхан Памук. Я вновь думал о Баице. Даже когда он был предводителем походов, особенно на территории Румелии, он не ощущал, что участвует в войне. Странно, хотя гибло множество людей, хотя брали пленников, захватывали чужое имущество, он все равно не был готов назвать все это войной! Но на это у него была своя причина.

– Ему помогло то, что османские войска всегда начинали движение весной и завоевания завершали (или прерывали) поздней осенью по понятным метеорологическим причинам, – предположил я. – И это обстоятельство делало походы сезонными. Подобное воспринималось, как нечто временное, что начинается, а потом останавливается, а то и вовсе исчезает. Такой взгляд на «войну» давал Баице возможность думать, что и Сербия с Боснией только временно (чтобы не сказать – сезонно) несвободны. Так он сохранил убежденность в том, что Сербия наверняка, а может, и Босния, да и Славония тоже однажды вновь станут частью прежних или будущих собственных царств. Он не примирился с мыслью о том, что навечно останется рабом или слугой у кого-то чужого.

Памук не пожелал только слушать:

– Американцы по той же привычке к циклическим ритмам борьбу во время президентских выборов называют кампанией. У нее есть своя амплитуда: чем ближе к цели, тем она набирает все большие обороты, чтобы потом взорваться победой либо поражением. После чего исчезает. Следовательно, о ней с самого начала известно, что она однократна и что в один прекрасный момент исчезнет.

Он попал в яблочко. У меня был и личный пример:

– Наверное, ты забыл, что бомбардировки Сербии в 1999 году также назвали кампанией. И я думаю, не только потому, что акция продолжалась недолго, «всего лишь» три месяца (в сравнении с продолжительностью настоящей войны), но и из-за всякого рода сопровождающей ее пропаганды, которая типична для любой кампании. И прежде всего ради того, чтобы конфликт (еще одно любимое слово-подмена) не назвали случайно войной. Война всегда была где-то там. Откровенно говоря, предыдущие войны на территории нашего бывшего большого отечества и для нашего тогдашнего президента тоже всегда были где-то там. Не знаю, известно ли тебе, что к тому же кампания 1999 года соответственно называлась «Ангел милосердия». «The Angel of Mercy». По-христиански, как и следовало. Католический подарок православным братьям. А если уж речь зашла об этом, совсем незамеченным прошло весьма неординарное, но давно желанное заявление главы римско-католической церкви папы Бенедикта XVI, сделанное в Стамбуле во время посещения царьградского патриарха зимой 2006 года. Он сказал, что разделение христианства на восточное и западное – скандал!

Памук вернул в разговор прежние времена:

– Хотя жизни Баицы и Юсуфа были всего лишь частицей времени, в течение которого Румелия терпела османское владычество, надо учитывать, что в так называемом временном состоянии приличная часть этой самой Европы оставалась под ним почти полтысячелетия!

– Верно, – согласился я. – Баица не мог предугадать этого, основываясь на опыте собственной весьма долгой жизни. Он не был ни прорицателем, ни пророком. Это мы сегодня можем увидеть.

– Но не потому, что мы пророки или прорицатели, а потому, что для нас это время уже минуло, – пошутил Памук.

Глава XXI

Султан и великий визирь нашли компромиссное решение, позволившее продолжить военный поход на Тимишоару, Буду и Вену. Не в полной мере удовлетворенный успехами Мехмед-паши, новым военным руководителем Сулейман назначил Ахмед-пашу, второго визиря Порты. На крайности султан и великий визирь не решились: Сулейман не отправился в поход лично (но символически благословил его из Царьграда), не отозвал и никак не наказал Мехмед-пашу. Он оставил его первым при новом сераскере, достаточно мудро использовав его как полководца, который, несмотря ни на что, успешно захватил часть Баната. Впрочем, султан имел на него и другие планы.

Баица замену воспринял с болью, но ему пришлось признать: всем было ясно, что он впервые возглавил такой серьезный поход и потому не обладал опытом закаленного в боях полководца, к тому же он сам понял, что его упорные переговоры сузили временные рамки для более серьезного и быстрого успеха. Но его метод переговоров не был опровергнут.

И Сулейман Великолепный, и Рустем-паша на самом деле были исключительно довольны им. Мехмед-паша широко распахнул перед ними двери еще одной возможности утонченного правления: он превратил хитрость в политику! Османскую стратегию больше нельзя было назвать коварной; теперь у нее было иное название – переговоры. Враги стали с уважением говорить о новом дипломате султана и, расхваливая его, давали понять, что склонны вести с ним дела. А для властелина и первого визиря это означало, что в будущем можно будет побеждать противника именно дипломатией. Им не хотелось терять людей. И еще кое-что: они увидели, насколько Мехмед / Баица, так уважаемый сербскими подданными, нужен им для сохранения хороших отношений с сербами; сербы ведь были самыми лучшими и самыми храбрыми бойцами.

Однако в целях успокоения общественности и при заметной частичной неудаче им пришлось лишить его, по крайней мере, верховного командования в возобновленном походе.

Баица засомневался в себе как в воине. Это никак не было связано с непрактичным самодовольством. Он понял, как важно для османов показать себя способным воином. Личный пример! Он запомнил это. Хотя ему и нелегко было прийти в себя из состояния хотя и частичной, но все-таки явной опалы и обрести волю к новым победам. Но это было вполне возможным: в итоге где-то там, вдалеке, его ожидало полное прощение властелина.

Между тем именно благоволение султана к Баице стало для некоторых пашей, аг и беков в отдельных районах Румелии причиной презрения к этому паше как к воину: они все еще руководствовались принципами воинской жестокости, которая не признавала ничего, кроме собственной силы. По этой причине они считали Мехмед-пашу мягкотелым придворным любимчиком, которому при любой возможности следовало показывать, что такое суровая отвага и внушение страха врагу. По этой причине некоторые османы в Боснии и Венгрии, едва дождались смены сераскера, уже зимой 1552 года, не дождавшись ни сборов, ни тем более приезда нового предводителя похода, по собственной инициативе начали завоевывать и грабить. И что было хуже всего для Баицы – добились в этом успеха, а также похвалы от вновь назначенного сераскера Ахмед-паши. Это молчаливо дозволенное игнорирование беглербега стало для них способом поиздеваться над Баицей, потому что под его предыдущим командованием они не могли развернуться, как им того хотелось. Но, дав волю своим чувствам, они явно переборщили; им не хватило ума разобраться в сдержанности султана, равно как они не учли того, что еще не раз могут оказаться во время походов под командованием Мехмед-паши. И слишком дорого им обошлось забвение того факта, что Баица остался румелийским беглербегом, то есть продолжал быть их начальником в мирное время. Все они тоже были нужны султану и великому визирю, но только в той степени, в какой служили для достижения поставленных целей, иной раз временных. Как ни крути, ни верти, они были наивными. Но это не означало, что их следует пожалеть. Напротив. Как бы грубо это ни звучало, они слишком рано начали ликовать над чужим израненным телом, увидев в нем желанный труп. И ошиблись. Потому что после каждого похода, или войны, наступает мир. А вместе с ним возвращался и беглербег Румелии Мехмед-паша Соколлу, он же Баица Соколович. И тогда никто не мог угадать, какое из этих имен для них опаснее всего.

Султан и великий визирь не стеснялись репутации, которой прежде в румелийских государствах пользовались османы, – жестокие завоеватели и плохие переговорщики. Но они поняли, что времена тоже меняются. И что к существующему ужасу, который они сеяли оружием, можно добавить переговорный процесс. Они признавались друг другу в том, что похвалы в адрес Мехмед-паши им весьма приятны. К тому же они пришли в Румелию для того, чтобы в ней остаться. И пребывали в ней достаточно долго для того, чтобы даже не возникал вопрос о сроках их ухода оттуда. Напротив, существовали планы проникновения в самое ее сердце. Завоеваниям не было видно ни конца ни края. Но великие походы и долговременные планы требовали перерывов и отдыха, различных подходов и решений, стратегии, которая вводила бы противника в заблуждение и держала его в постоянном напряжении даже тогда, когда перед ним не стояла в полной готовности огромная армия.

Для осуществления подобных планов Мехмед-паша им подходил идеально. Он мог быть тем самым, часто используемым и очевидным орудием, с которым было трудно бороться: данное слово могло обязывать, но не обязательно было исполнять его. Румелийский беглербег уже начал поднимать в цене империю: неверные желали иметь с ним дело, пытаясь сторговаться, а то и обмануть его. Но и Мехмед-паша не строил иллюзий. И он подобный подход использовал для тех же целей, но при этом рассчитывал на то, что победить должен лучший. Следовательно, ловкость могла одолеть проницательность. Поначалу этого Баице вполне хватало. Он еще не мог открыто признаться в том, во что в глубине души верил: в борьбе понятий «слово» – «меч» преимущество было на стороне «слова».

Ему не оставалось ничего иного, как при такой своей убежденности смириться и попытаться обуздать нетерпение. Он размышлял так: если окажется, что он на самом деле обладает способностями, за которые все прочие так или иначе ценят его, то эти способности он не утратит. И потому он должен поработать над теми чертами, которых, по мнению многих, у него нет, или же они в нем недостаточно развиты, или к которым он не питает особой склонности. А поскольку дело касалось особенностей поведения, которым можно обучиться, он решил сделать их новыми чертами своего характера. Может, кто-то и захочет обманываться насчет разнообразия своих способностей, но при этом не следует забывать, ради чего их стоит использовать, какой цели можно добиться с их помощью и каким из них нельзя давать полную волю. Он не хотел изменить себя. Это было невероятно трудным заданием: стать другим, сохранив себя.

Но ведь жизнь давно бросила его в эту жестокую игру! Как с одинаковой искренностью защищать два разных лица собственной личности перед самим собой и перед миром и при этом не чувствовать себя обманщиком, актером и лжецом? И при этом в самом деле не стать таковым.

Может, если только доказать, что различий не существует.

Глава X

Припоминаю свои долгие исследовательские и другие приготовления к написанию романа о друидах.

Во время одного из путешествий по бывшим кельтским землям Бретани исполнилась одна моя мечта. Но сначала о том, как эта мечта возникла…

Она возникла из связи музыки с архитектурой. Собственно говоря, когда рок-н-ролл считался главным современным и передовым направлением в музыке, параллельно с ним в шестидесятые и семидесятые годы прошлого века возникла еще одна особая музыкальная линия, которая тогда еще не имела названия. Формально она принадлежала к року, но была, скажем так, шире. Ее корни были в жестком индивидуализме отдельных музыкантов / композиторов и в их классическом музыкальном образовании (речь идет о людях, учившихся классической музыке в стандартных музыкальных школах и консерваториях). Первую линию представляли такие имена, как Донован, Боб Дилан… Другая, более интересующая меня в данный момент, закрепилась в музыке благодаря таким индивидуумам, как Иэн Андерсон, лидер группы «Jethro Tull». Его, как и группу «Gentle Giants» и тому подобные команды, чаще всего относили к направлению по имени симфорок. Это были люди, которые добросовестно и открыто пользовались в своих композициях классической музыкой. Само название направления, симфорок, говорило не столько о том, что напоминает эта музыка, сколько о том, что она в себе соединяет. Словом, это была, мягко говоря, композиционно-многослойная и в музыкальном отношении более требовательная музыка. Со временем в нее стали проникать элементы музыкального наследия различных культур, то есть не только и не преимущественно англосаксонские. Собственно, они дали жизнь тому, что содержало элементы народного творчества и позже выделилось в особое направление по имени world music, или этномузыка. Но тогда подобное течение еще не имело своего имени. В рок-н-ролле в то время преобладал единый музыкальный язык, который все еще недостаточно различал специфику отдельных музыкальных культур.

В нюансах таких музыкальных слияний появлялись голоса разнообразных композиторов, которые все вместе образовывали богатый и счастливый творческий период. Это было время, когда, наслаждаясь, «соревновались» создатели и слушатели этой музыки. Побеждать было необязательно. Единственно важным было достижение высокой степени счастья.

Но вернемся к связи между музыкой и архитектурой.

В Белграде есть несколько концертных залов для так называемой серьезной музыки. Есть и филармонический зал, правда, очень маленький. Но есть старый зал, который стал одним из символов города. Он был построен как составная часть завещанного городу прекрасно архитектурно решенного здания, в котором на протяжении десятилетий проводятся разнообразные культурные программы, вплоть до курсов иностранных языков. Спропектировал его архитектор Петар Баялович, тот самый, который в том же 1924 году закончил десятилетнее строительство здания, в котором я теперь живу, – того самого, на фундаментах сарая и безистана Мехмед-паши Соколовича. Этот чудесный строитель в нескольких своих важнейших творениях соединил сербскую и славянскую традиции с европейскими тенденциями, оставив после себя прекрасное наследие (например, грандиозное здание белградского Юридического факультета). В том же зале, расположенном в здании, названном Коларчев народный университет (фонд Илии Милосавлевича Коларца, 1800–1878), на протяжении десятилетий гастролировали все иностранные и отечественные знаменитости мира классической музыки. Почему? Да по той простой причине, что все они в один голос утверждали, что этот скромный зал обладает изумительной акустикой. Говорят, архитектор Баялович играл на скрипке и формально считался музыкально образованным, но это вовсе не гарантировало отличную акустику пространства. И еще утверждают, что он не нанимал ни одного специалиста в области акустики во время строительства здания, в народе сокращенно называемого Коларац.

Понятно, что в акустике просто отразился талант автора. А он у него был, да еще какой. Впрочем, достаточно сравнить визуальную монументальность Юридического факультета с небольшим домом Михаила Петровича Аласа[52] (1868–1943) на Косаничевой площади, которую Баялович выстроил по частному заказу в 1910 году. Не глядя на колоссальную разницу в размерах, дом этого знаменитого математика, предтечи кибернетики, создателя вычислительной техники (и рыбака, о чем свидетельствует его прозвище), весьма скромен, но есть в нем одна деталь – исполненное архитектором пожелание заказчика, благодаря которому этот дом прославился в Белграде. (Можно даже сказать, что позже и Белград стал знаменит благодаря этой «детали».) Скромный и достойный фасад украшает малюсенький балкончик, единственное требование, предъявленное архитектору, – во всем прочем он получил полную свободу – чтобы с него можно было видеть реку Саву. Этот самый красивый балкончик города вдохновил волшебника математики на написание путевых заметок и тем самым отблагодарил литературой архитектора за подаренный ему вид, окруживший музыку стенами и крышей.

И наконец вот слияние всего.

В 1970 году в рамках уже существовавшего этнозвука (который тогда еще не назывался таковым) появилась долгоиграющая пластинка, весьма странная, в основном посвященная року, но тем не менее особая. Необычен был и главный солирующий инструмент – арфа. Да еще какая! Вновь рожденная в XX веке кельтская арфа. По сравнению с известной, стандартной, она была значительно меньше. Струны у нее были металлические. Хотя ее обладатель говорил, что создатель этой арфы – его отец – струны чаще всего делал из конского волоса. Однако металлические струны обеспечивали более длительное и сильное эхо. Этот композитор и исполнитель приехал из Франции, точнее, из Бретани. Его звали Алан Стивелл, а пластинку – «Reflets». Музыка же была райская! Меня охватило естественное стремление узнать, чем вдохновлялся Стивелл (а также откуда взялась эта арфа и другие инструменты, которыми он пользовался).

Шли годы, и Стивелл (творческий псевдоним, на бретонском – старый фонтан) продолжал записывать новые пластинки, такие же великолепные. Время текло, он становился все известнее, зал белградского Коларца продолжал принимать всемирно известных музыкантов… И вот в один прекрасный день 1983 года в этом самом зале со своей кельтской арфой и музыкантами сопровождения появился и Алан Стивелл. Я был безмерно счастлив и пребывал в убеждении, что весь Белград наслышан об этом. Но вот на тебе – зал был, как это говорят, неплохо заполнен, но не битком набит. Я не мог понять этого. Однако концерт превратился в настоящую нирвану! Алан был в ударе. Пел он на бретонском, гэльском староирландском, французском и английском. То есть на кельтском, если бы таковой существовал как единый объединяющий язык бывших панкельтских земель, племен и народов. За плечами у него уже были десятки альбомов, концерты в парижской «Олимпии» и на Дублинском стадионе. И потому я гордился тем, что в таком маленьком пространстве, каким был зал Баяловича, он звучал великолепно. Не следует забывать, что для музыки того периода куда привычнее были концерты на открытых пространствах. Да, тогда массами владел рок. Good for rock. Good for masses.

Моя юношеская мечта была неким образом связана со Стивеллом; но все, что касалось его, словно требовало паузы длиной в десятилетие…

Тогда я мечтал поговорить с ним. Мое желание осуществилось несколько лет спустя, в начале девяностых, в самом сердце Бретани, в Ренне. Начало этого приключения обладало всеми элементами тайны, заговора, заметания следов, сокрытия, встреч в таинственных местах… Не из-за Стивелла, но из-за слияния наэлектризованной политической атмосферы во Франции (и не только в ней) и самой природы поведения и поступков известного числа бретонцев, с которыми я тогда был знаком.

Экстремизм. Новый национализм. Сепаратизм. И много еще чего.

Благодаря подруге-бретонке, которая радушно познакомила меня с таинственным современным кельтским миром Бретани, я ощутил свое привилегированное положение. Встречи такого рода предшествовали свиданию со Стивеллом. Еще до этого мы обошли места, которые невольно возвращали меня в далекое прошлое бардов. Потом я присутствовал на собраниях, которые не обладали никаким официальным или полукультовым характером, а были просто приватными посиделками приятелей, но они дышали атмосферой братства, особого единения, квазизаговора. А меня, сам не знаю почему (кроме гарантии, которой служило присутствие моей подруги), эти люди, не выказывая ни малейшего сомнения, принимали как своего! Помнится, на одном из таких собраний меня, не успевшего проронить ни слова, внимательно изучали. А когда ко мне обратились от имени всех присутствовавших, прозвучало: «Ты – кельт!» Меня очень приятно удивило данное определение, которое не допускало ни малейшего возражения. Многие из них и понятия не имели, как много кельтского наследия можно обнаружить на территории нынешней Сербии. Это знали лишь некоторые. Впрочем, о том, кажется, не подозревали и самые знаменитые французские и английские специалисты, изучавшие кельтов: в их объемистых книгах не было почти ничего о балканских просторах, кроме общих мест типа того, что дорогами этого пространства кельтские племена пользовались по пути в Дельфы. А на то, что кельтские скордиски основали мой родной город Белград (причем дважды!), они даже не намекали. Действительно не знали или были причины, чтобы не знать этого?

Наверное, вопрос покажется лишним, если вспомнить, что нечто подобное происходило и в Сербии, правда, в более мягкой форме, потому что нельзя было пренебрегать уже полученными знаниями о кельтском наследии. Но как-то старались обойти это сторонкой! Я не понимал, почему доказуемые и доказанные научные факты, выявленные немалым числом безусловно грамотных специалистов, в этом вопросе так старательно запихивают под сукно. Например, какая культура откажется похвалиться знанием о своих глубочайших исторических корнях? Какая цивилизация не желает помериться и сравниться с другими? Уже на примере древнего имени Белграда заметно неразумное или намеренное пренебрежение: общественность не устает гордиться римским именем Сингидунум и не желает замечать кельтское Синдудун, просуществовавшее четыре века в истории города. Странно, что это происходит с нацией, которая на грани XX и XXI веков стала известна миру благодаря драматическим событиям именно потому, что последовательно и упорно настаивала на собственной древности – и людей, и территории. Может быть, потому, что кельты все-таки не сербы. Но ведь нам же давно известно, что, кроме генетической наследственности, существует и то, что создано в результате наследования территории и пространства.

Эта нерешенная проблема моего дворика ничуть не уменьшает ответственности франко-британских кельтистов, которые по неоколониальной привычке игнорируют факт существования собственного наследия на другой территории. Или, если выразиться помягче, которые не интересуются этой частью наследия.

Что, это политика?

Судя по Алану Стивеллу, это так.

Глава XXII

Конечно, он сожалел о том, что под рукой не было Синана, но понимал, что это тоже судьба. Тяжкое бремя пережитого частичного полководческого поражения ему пришлось сносить самому, но и самому же предстояло освободиться от него. Синан при нем теперь присутствовал только в мыслях.

Когда летом следующего года был продолжен поход на Банат во главе со вторым визирем Порты, он понял, что гордость следует отодвинуть на второй план. Следовало забыть о своем высоком положении и вести себя как пристало обыкновенному солдату. Именно это возвращение к верноподданическому, безоговорочному послушанию без всяких излишних размышлений дало возможность другим, да и ему самому разглядеть в нем исключительно храброго воина. Теперь он командовал отрядами во многих битвах, часто рисковал жизнью и в итоге стал примером для солдат. Хронисты отметили эту его храбрость: «Соколович под Тимишоарой чудеса творил». Есть также сведения о том, что Мехмед Соколович в этом сражении (месячная осада Тимишоары)«так бросался на врага, что коня под ним убили выстрелом из ружья, его же самого Бог хранил, и он остался невредимым. Вскочил на другого коня и продолжил бой». Он завоевал всеобщее доверие: и обычных солдат в минуты их страха, и офицеров, которых он без лишних команд и приказаний личным героизмом вдохновлял на бой.

Слухи о его храбрости достигли султана и великого визиря быстрее, чем известия о боях в Банате. Когда был получен свежий рапорт сераскера об успешном походе, содержащий личные и откровенные похвалы Ахмед-паши в свой адрес, а также рассказ о подвигах Мехмед-паши, им обоим полегчало. Их мягкое отношение к прежним ошибкам теперь казалось вполне оправданным. Это дало им возможность с чистым сердцем продолжить благоволить Баице. А ему стало дышать легче, когда удалось отразить отравленные стрелы, с радостью пущенные в его сторону чересчур воинственными пашами, агами и бегами. Никто более не смел сомневаться в его героизме.

Но у Баицы был еще один «адский план», созревший, когда он продолжил поход как командир, равный второму визирю Порты. Ахмед-паша, захватив множество укрепленных городов, слишком легко и слишком быстро принял предложение беглербега Буды Хадума Али-паши объединить войска всех полководцев и увенчать военные успехи нападением на знаменитую крепость Эгер, которая доминировала в Верхней Венгрии. Во время встречи с сераскером с глазу на глаз Баица было воспротивился этой идее, но вскоре вынужденно отказался от своего упрямства, когда понял, что его опять обвинят в недостатке храбрости. О важности этого предприятия говорил и список участников осады: двухтысячному гарнизону Эгера во главе с воеводой Иштваном Добо (другом сербского героя Петра Бакича, который также сражался на австро-венгерской стороне) противостояло целых пятьдесят тысяч османов (в том числе и несколько тысяч сербских воинов под командой Мехмед-паши)! Во главе турецкого войска помимо второго визиря Ахмед-паши и беглербега Румелии Мехмед-паши Соколлу стояли и беглербег Анатолии Хасан-паша, беглербег Буды Хадум Али-паша, санджак стольного Белграда Арслан-бег, санджак Боснии Улама-бег, санджак Печуя Дервиш-бег, санджак Смедерева Хасан-бег, санджак Сегедина Мустафа-бег, санджак Хатвана Вели-бег. Под началом таких закаленных бойцов собрались все имевшиеся в наличии рода османской армии: янычары и спахии, акинджии, бешлии, азапы и мартолозы, тобджии и топарабаджии. Но вся эта мощь не помогла им. Произошло то, что и предвидел Баица: количество стало и ловушкой, и заблуждением, потому что крепость была стратегически идеальной, прекрасно спланированной и построенной, что и позволяло с легкостью защищать ее. Кроме того, османское войско давно не встречалось с такой практически безумной отвагой всего населения крепости, от солдат и стариков до женщин и детей. После длительной, более месяца, осады и ледяных проливных дождей, выпавших в середине октября, казалось, что в события вмешался Всевышний, который словно хотел дать знать, что существуют места и люди, которых следует оставить в покое. Ахмед-паше стало ясно, что следует отступить. Число погибших при штурме было запрещено упоминать.

Да и Баица не собирался никому ничего сообщать: вот и второй визирь потерпел неудачу, если не сказать поражение! Его «адский план» не предполагал действие, скорее в него было заложено бездействие. Достаточно было того, что он все заранее знал, но никто не прислушается к его совету не осаждать Эгер. Тем самым он дал понять, что ошибки присущи всем полководцам.

Это событие еще больше смягчило предыдущую неудачу Баицы. Особенно помогло ему то, что до султана в Топкапи сарае все-таки дошла весть о том, что планам захватить Эгер воспротивился только Мехмед-паша Соколович. Можно сказать, на своих ошибках он попытался научить других. Не вышло. Похоже, каждому предстояло совершить свою.

Серьезность поражения и гнев султана не смогла смягчить даже смена беглербега Буды.

Но Баица тоже не был доволен.

И опять он подумал о Синане.

Как ни крути, он все время завидовал тому, что Синан строит. С тех пор как тот перестал участвовать в походах как военный строитель, его просто завалили заказами, исходившими от высших чинов империи и от самого султана. Синану больше не надо было разрушать. Баица мог и про себя сказать, что участвует в строительстве империи, но ему не хотелось быть настолько наивным. Он знал, сколько крови ему еще придется пролить (раз уж он стал такой важной персоной), потому что по сути своей он был воином. А что есть главное дело для воина – тоже известно. Ему в любую минуту надо быть готовым убивать или быть убитым. И от этого его никто не мог уберечь. Но он рассчитывал на лучшее: если в один прекрасный день ему повезет, он не станет делать этого лично, ему достаточно будет приказать другим, чтобы те от его имени сделали это. Пока что ему в этом плане везло: на протяжении многих лет учебы он часто бывал на поле боя в рядах янычар, сражавшихся на важнейших направлениях, но при этом должен был выполнять приказ падишаха – не убивать самому, потому что это угрожало бы его жизни. А ее уже тогда ценили весьма высоко. Он должен был научиться убивать самыми разными способами, но только для того, чтобы эти знания использовать для обучения тех, кому и предстояло делать это. Его готовили для того, чтобы он командовал убийцами. Это спасало его от личного, «излишнего» участия в смертоубийствах. И это утешало.

Он ужаснулся сам себе. Все предлагаемое ему выглядело ужасно. Он и думать не смел, что все это является отражением его желаний.

Если он убивал и завоевывал для султана, то Иосиф, будучи Юсуфом, прославлял эти победы созиданием. А Баица все еще должен был доказывать, что он Мехмед. По всем счетам Синан заслуженно опережал его. Так что Баице приходилось притворяться мальчишкой, которого, как и всякого молодого человека, ожидает светлое и многообещающее будущее.

Глава Ц

Незадача культурологического наследия состоит в том, что оно всегда по определению делит людей на два лагеря: на тех, кто видит в нем сохранение своего национального самоопределения, и на тех, кто видит в этом наследии опасность. Следовательно, извечное за и против. Тем самым всякое занятие, даже чисто художественными вопросами внутри этой темы, подвержено политическому злоупотреблению. Именно об этом и рассказал мне Стивелл, когда мы встретились в одной корчме в Ренне. У него эта проблема переросла в страх. На пике карьеры, как это определили бы биографы, когда, скажем, только один его альбом, записанный в 1972 году на концерте в парижской «Олимпии», был продан в количестве двух миллионов экземпляров, он испугался ответственности, которую попытались на него возложить. Влияние, которым он благодаря своей музыке пользовался в Бретани, Ирландии, Уэльсе, Шотландии, Корнуэлле, Мэне и, дай бог памяти, в других местах Европы и на других континентах (Австралия, Новая Зеландия, США, Латинская Америка), испугало Стивелла, потому как он понял: многие слушатели ошибочно понимают его стремления оживить древние и угасшие культуры. Они переносят их на политику. Начали возникать разнообразные общества, объединения и группы с крайне сомнительными целями, злоупотребляющие его текстами, интервью и им самим как явлением. Их голоса все чаще звучали в обществе, становясь все более агрессивными. Стивелл начал всерьез думать, что в этом виновен он, но причин тому не находил. Любить что-то, понимать и делиться этим с другими вовсе не означает автоматически включаться в политику. Поняв, что его дело у других, что оно, став их делом, ушло из-под контроля, он решил уйти из общественной жизни. Он продолжал творить в тишине, но предпочел нигде не появляться. Он исчез.

Во время беседы со Стивеллом той зимой 1991/92 года в потаенном бревенчатом доме, защищенном от западной цивилизации, в самом сердце «восставшей» Бретани, у меня возникло шизоидное ощущение собственной двойственности, потому что в это же самое время моя страна распадалась, а ее жители убивали друг друга. Я, пребывая в мрачном настроении, пытался своим друзьям, в том числе и Стивеллу, спокойно объяснить, что я боюсь всякого национализма, в том числе и бретонского, уши которого торчали из всех уголков страны франков. Может, бретонцы никогда бы не взялись за оружие в желании достичь своих целей, как это сделали народы Югославии, но эта опасность существовала, и националисты грозились объединиться во всеобщее движение. Одно такое уже существовало, и оно получило идеальную возможность поднять голову.

После ухода в тень Стивелла его место попытались занять другие. С политических позиций. Все-таки история нового единения кельтских народов и культур богата. Идея панкельтизма в Новое время возникла в XIX веке и стала принимать самые разные формы организации, такие, например, как Кельтский конгресс, Кельтская уния, Кельтская лига и другие. Некоторые видели единство только в языке и культуре, но другие считали своей политической целью создание единого государства. Считают и сейчас.

После пика успеха, достигнутого в начале семидесятых, Стивелл, возвратившись из добровольного изгнания, вновь оказался там, где и был. И тогда, в начале девяностых, когда мы разговаривали с ним, нашлись те, кто использовал его в своих целях. Но общеполитические тенденции отступили, и он опять смог комфортно использовать свои идеи вне музыки. Сейчас, наверное, уже во второй раз (до этого – в начале восьмидесятых) он пережил ривайвл, или возвращение славы: его записи на компакт-дисках продавались по тысяче штук в день! И он продолжал говорить, что Донован – предтеча и создатель кельтского рока. Используя эту синтагму и для обозначения собственной музыки, он обогащал его названиями типа этномодерн, нью-эйдж (New Age), а то и просто фолк. Но он не желал быть вождем движения неокельтов. Какие бы преимущества это ни сулило. Например, политические поборники кельтского государства, принимая во внимание все территории, на которых в определенные отрезки времени проживали кельты, могли рассчитывать на территорию, вполне способную по площади конкурировать с новым государством, находящимся в процессе становления, – с Европейским союзом. В давние времена они были наемниками в войске Александра Великого, и вместе с ним участвовали в покорении Азии вплоть до границ Индии, и в связи с этим могли бы частично считаться и «владельцами» Ближнего Востока. Но это было бы уже чересчур.

О том, насколько были близки к взрыву настроения в панкельтском движении в некоторые периоды, в частности, в том, которому я был свидетелем, подтверждается тем, что его парамилитаристские формирования симпатизировали баскской сепаратистской организации ЭТА. В принципе это было понятно, так как исторические и этнические причины их сопротивления в достаточной мере совпадали, они были, так сказать, соседями по двору, а взаимная поддержка вполне соответствовала их программам. Власти Франции и Испании активно сотрудничали в подавлении террористического крыла ЭТА. Пиренеи были границей и одновременно местом перехода в чужой двор: французскую территорию испанские беглецы использовали как партизанский госпиталь и временное прибежище для перегруппирования и отдыха.

Однажды я понял, насколько глубоки были их связи. Бретонская подруга отвезла меня в соседний поселок, загадочно улыбаясь в ответ на вопрос, куда мы едем. А также где мы окажемся. Потому что везли нас так долго и такими окольными путями, что, когда мы оказались в соседнем селе, мне стало понятно: дело весьма серьезное – мы заметали следы! Потом нас встретила женщина, мы пересели в другую машину, и опять все повторилось: езда вокруг да около, непонятно куда, но только не прямо к цели. Под покровом заговорщической темноты мы прибыли в дом нашей хозяйки, что была за рулем.

Вечер проходил в атмосфере привычных посиделок втроем, привычной, но не совсем расслабленной. Через некоторое время стало ясно, по какой причине. К нам присоединился видный мужчина средних лет, загорелый и черноволосый, отлично говоривший по-французски и по-английски, но с легким испанским акцентом. Он производил впечатление открытого и добросердечного человека. Он не заводил разговор на общие темы, как это обычно бывает при знакомстве или во время первых встреч. Он был весьма прямолинеен, более чем любезен и утонченно вежлив. Только в конце вечера, когда хозяйка и Рауль Т. покинули столовую, моя приятельница шепнула, что наш собеседник – один из четырех руководителей организации ЭТА, отвечающий за переброску ее членов через границу в Пиренеях. У меня по спине пробежали мурашки. Кажется, в то время это были самые разыскиваемые государствами, полицией и секретными службами Европы люди.

Поскольку он понял, что я наконец узнал, кто он такой, этот исключительно образованный человек переменил тему разговора и начал откровенно рассказывать мне о движении, его целях и оружии, которым они пользуются для ее достижения. Он отвечал на любые мои вопросы. Он был настоящим фаталистом. Смерть он считал обыденным явлением и не отличал ее от текущей жизни. Но в один прекрасный момент он заставил меня запаниковать. Это была симпатия к моей нации, правда, высказанная весьма своеобразно.

– А почему вы, сербы, не начнете предпринимать террористические акции против врагов? – спросил он.

Я не понял его. В то время в моей стране шла кровавая гражданская война! Война, в которой в определенные моменты сражались «все против всех». Это истребление было более грубым и массовым, чем любой акт терроризма. Я не мог понять, что же он предлагает. Но потом понял.

– Я не имел в виду, что эти акции следует совершать на территории Югославии. Я имею в виду иностранные государства, которые выступают против Сербии и сербов, которые поддерживают хорватов и боснийцев-мусульман.

Я не мог поверить:

– Но я хочу, чтобы эта война прекратилась, и меньше всего желаю экспортировать ее!

Между тем Рауль настаивал на своем. Он сравнивал обстановку в Баскии и в Сербии (ему ничуть не мешало то, что одни хотят отделиться, а другие, напротив, сохранить единство), он делал из нее невероятные выводы и предлагал начать обучение террористическим атакам. Подобное сотрудничество представлялось ему совершенно нормальным.

– Если мы обучим вас действиям в гражданском конфликте, вы сможете помочь нам в военной подготовке, которая наверняка нам пригодится позже.

Рауль был уверен, что ему предстоит воевать.

А как я мог разубедить его в этом? Он использовал события и опыт моей страны, чтобы доказать свою правоту, пришел к выводу, что правда на сербской стороне! Наверное, потому, что все возложили всю вину на сербов. Признаюсь, я, который в любом случае не смог бы стать массовым убийцей (да и военачальником в любой армии), и в последующие годы почувствовал на собственной шкуре проклятие собственного народа. Особенно за пределами своей страны, какой бы она ни была в разные отрезки времени. К сожалению, я превратился в «проклятого серба» для многих издательств и других литературных учреждений.

Эта горячая преданность Рауля «сербскому делу» была тем более странной, что и я, и он знали, что моя подруга в этой войне была на стороне мусульман, как боснийских, так и косовских. Ничего удивительного: французы из-за огромной мусульманской диаспоры в своей собственной среде, унаследованной с колониальных времен, были на стороне косовцев и боснийцев, стараясь сохранить мир в своем доме. Присутствовала здесь и некоторая французская лицемерная потребность демонстративно и театрально защищать меньшинства. В этом моя бретонка (не забудьте – по определению сепаратистка) была француженкой. Впрочем, она осталась моей подругой, потому что не политика составляет суть дружбы. Или еще проще: политика – это не дружба.

И ее защита одной стороны, и экстремизм Рауля в защите стороны другой были всего лишь еще одним видом борьбы если не за открытие, то за возвращение временно утраченного национального самоопределения. Единственно утешительным во всех проявлениях их радикализма было то, что они готовы были ради принципов рисковать не только чужими, но и своими собственными жизнями.

Что же касается моей жизни, то это была одна из редких возможностей провести Новый год и Рождество (как католическое, так и православное) не со своей семьей, а во французской семье в окружении чужих детей. Увидев, что мне не удается скрыть тоску, мои прекрасные хозяева устроили так, что в моем куске пирога (не помню, был это христианский или языческий обычай) оказалась золотая монетка, после чего они вручили мне подарки и устроили виртуальное счастье.

Через месяц я вернулся в свою страну без свойств, символом освобождения которой, или оккупации (в зависимости от той стороны, за которую вы болели), стал город по имени Вуковар. Город, который в соответствии с существовавшими границами принадлежал Хорватии, но большинство жителей в нем составляли сербы. Стертый с лица земли, он стал городом-призраком, и вместо оригинального Вуковар / Vukovar получил международное, всем понятное имя Vukowar.

Месяцем позже после моего возвращения моя подруга бретонка, используя в письме своеобразный шифр, сообщила мне печальную, но не неожиданную новость: наша хозяйка «того» вечера арестована, убежище Рауля обнаружено, и он при попытке ареста был убит.

Глава XXIII

То, что Синан достиг вершин в своем мастерстве, став главным архитектором султана, не мешало Баице время от времени сравнивать себя с ним. Мехмед, раздумывая иной раз, кем он сам может стать в будущем, учитывая разницу в возрасте, боялся произносить это вслух. Но самой возможности невысказанного – догнать своего друга – хватало, чтобы забыть о всех смертях, с которыми ему пришлось столкнуться.

Да, Синан достиг вершин в звании, но не в делах. Еще нет! И вот именно это придавало Баице сил верить в то, что он способен догнать Синана. И в звании, и, возможно, в делах. Не столько ради соревновательного духа или какой-то абстрактной победы, сколько для того, чтобы облегчить свое долгое существование в состоянии войны, от которой он все еще не освободился. И вскоре он узнал, что его ожидает.

Сначала он пожалел о том, что пришлось покинуть Белград. Но его к этому вынудили: резиденция беглербега Румелии находилась в Софии, так что ради должного исполнения обязанностей ему следовало управлять европейской частью империи именно оттуда. Ранее ему не приходилось подолгу оставаться в Софии, потому что часто получал все новые поручения. Так случилось и на этот раз. Уже через несколько дней после назначения великий визирь во исполнение приказа султана велел ему немедленно прибыть в Истанбул, чтобы начать подготовку к походу на Персию.

Однако в поход Баица отправился не сразу. Его задержали в сарае. Стечение обстоятельств позволило ему увидеть внезапно разбушевавшиеся дворцовые интриги с близкого расстояния, но как бы со стороны. К счастью, его пребывание там оказалось временным, если даже и не случайным, что позволило ему не втягиваться в опасные игры. Дело в том, что султан, перешагнув порог старости, время от времени начинал странно вести себя. Любовь всей его жизни Роксолана, лишенная красоты, молодости и прежнего обожания, переключила свое прежнее внимание с мужа на собственное влияние в сарае. Великий визирь Рустем-паша отправился в поход на Персию, который проходил с переменным успехом. И то, что он был зятем султана и султанши, мужем их дочери Михримах, не спасло его от опалы: внезапно, повинуясь иррациональному порыву, Сулейман сместил с должности первого человека дивана. На его место султан назначил второго визиря Ахмед-пашу, завоевателя Тимишоары и недавнего соратника Баицы. Баицу спасла тень, в которой он находился. Если бы не это, то ему пришлось бы выбирать, на чью сторону встать: Рустем-паша был его земляком и покровителем, а с Ахмед-пашой он бок о бок сражался в жестоких битвах, что вернуло ему пошатнувшийся было авторитет в войсках. После того как было объявлено, что в скором времени ему следует присоединиться к походу на Персию, Баица несколько месяцев провел между Софией и Белградом. Это и помогло ему избежать многих неприятностей. В семье султана наступил трагический период: сплетники внушили султану ложную мысль о том, что его (но не Роксоланы) старший сын Мустафа собирается свергнуть Сулеймана с престола. Проблему усложняло то, что этот молодой человек пользовался популярностью в армии, так что решение Сулеймана – лишить Мустафу не только всех званий, но и жизни – не встретило одобрения в войсках.

Баицу это поразило. Ему были известны аналогичные случаи в истории Османской империи, но впервые он убедился в такой невероятной жестокости, как убийство собственного ребенка. Когда подобное явление начало набирать обороты, его оправдывали такими исключительно важными причинами, как сохранение престола, и совершали в основном тайно или прикрывая лживыми измышлениями. При этом никто, включая самого властелина, не решался открыто объявить либо признать, что отец убил сына. И только Сулейман без малейшего стеснения обнародовал признание и даже неоднократно, подчеркнуто повторил его. Словно гордился поступком! Баица не мог понять этого, несмотря на многочисленные объяснения и оправдания. Родитель убивает свое самое дорогое создание! К тому же у Баицы был тайный опыт отцовства: две рабыни уже родили ему двух сыновей, которых он пока что скрывал от окружающих, но только по той причине, что еще не решил, готов ли он открыто признать их своими. В этой тайне не было ничего плохого: она никому и ни при каких обстоятельствах не угрожала ужасной концовкой.

Единственное, что удалось султану наверняка, так это запугать ближайшее окружение и, похоже, весь свой народ. Слухи дошли и до его врагов. И они опять увидели в нем отчаянного варвара, что их еще больше перепугало.

Словно желая укрепить такое мнение, Сулейман неожиданно совершил еще одно громкое убийство: во время одного из заседаний дивана (за которым он наблюдал в свое окошечко в министерском зале Топкапи) султан отдал приказ сразу после его окончания убить первого визиря Ахмед-пашу! И в то же мгновение, прямо посреди двора, на глазах у всех министров, его удавили шелковым шнурком. Этому убийству было дано объяснение – личная корысть визиря в ограблении Египта, совершенном руками египетского валии[53], которого он назначил на это место. Но Баица, опять ставший свидетелем, начал распутывать клубок: повсюду и в любом событии оказывалась замешанной султанша Роксолана. Вскоре на должность главного визиря возвратили Рустем-пашу, и Баице стало ясно, что его кратковременное смещение было необходимо, чтобы не связывать убийство Мустафы с его правлением. Таким образом Хюррем Султан оградила его от всяческих подозрений в соучастии в убийстве. Зятю Роксоланы еще надо было послужить в обеспечении преемственности: теперь ее дети наверняка стали единственными кандидатами на престол.

Получив приказание продолжить дела в Софии и Белграде, Мехмед-паша возблагодарил и одного и другого Бога за то, что удалось избежать смертельного водоворота. Ему легче было воспринимать убийства на войне, потому как в этом случае проще было объяснить подобные смерти. Эти же столичные убийства были настоящей экзекуцией с моральными или иными намеками в адрес других людей. Они прекрасно заменяли угрозы, предвосхищая новые убийства. И каждый должен был правильно воспринять их.

После возвращения в Софию Баица получил еще одно любопытное объяснение причин последнего убийства. Сообщил о ней сам староновый великий визирь. Суть якобы была в том, что Ахмед-паша и его ставленник Дукаджин Мехмед-паша, наместник Египта, были албанцами, и они решили вытеснить из имперского дивана визирей славянского происхождения, которые были там в большинстве. Письмо завершалось неясными словами о некой «дружине», буквально – «мы не могли допустить этого». Кто, кроме Рустем-паши (серба) и Роксоланы (русской), были эти самые мы, Баица так и не узнал. Но уточнять и не желал; все-таки это могло втянуть его в игры, которых он в последнее время успешно избегал. Впрочем, цвет, длину, ткань и время применения шелкового шнурка всегда определял исключительно сам падишах. И было не столь важно, что кто-то оказывал на него влияние перед принятием решения. Важно было, что никому не удавалось воздействовать на него после принятого.

Но тут ему в гости явилась большая радость: Мимар Синан! Султан повелел другу Баицы воздвигнуть несколько мечетей в Софии и ее окрестностях. Первой из них уже присвоили имя – Баня Баши.

Неожиданно, в приливе нежности, Баица без околичностей признался, как он гордится другом:

– Видишь, каких высот ты достиг! Султан посылает тебя, чтобы ты по его замыслу оставил следы своего искусства по всей империи. Неужели найдется человек, который бы не позавидовал тебе?

– Да, я послужил многим, вот теперь они мне и возвращают: великому визирю Рустем-паше Опуковичу я построил караван-сарай и медресе в Галате. Хотя стоит признать, что он очень поддерживал нас обоих, когда мы с ним были в Сербии. Наверное, мы сами многое ему должны. В Ускюдаре я построил для его жены, любимой дочери султана Михримах, все, что она пожелала: от мечети и сарая до хамама и больницы. А поскольку умирают все, я воздвиг многим гробницы: правда, некоторым с запозданием, а иным – преждевременно.

Баица рассмеялся. Последнее не означало, что Иосиф был слишком поспешен или запаздывал с работой; «многие» к моменту получения заказа были уже покойниками, в то время как те, что делали заказ лично, наученные покойными, старались завершить все при жизни и без риска (или, по крайней мере, с минимальным риском) запоздать.

Синан не стал развивать тему:

– Давай лучше припомним наши прежние желания, в первую очередь – твои. Дела обстоят так, что тебе не придется долго ждать того времени, когда ты сможешь сам оставить по себе долгую память. Поэтому начинай думать о том, что ты хочешь оставить после себя и где, а о том когда – мы с тобой решим после того, как тебя вознаградят другие.

Мехмеда несколько удивила уверенность, с которой Синан сообщил ему нечто о том, что ему даже не приходило в голову. А тот продолжил с прежней уверенностью:

– Не могу удержаться, чтобы не намекнуть тебе. Хотя это будет не очень тонкий намек. Но все-таки… Я уже присмотрел несколько местечек, подумал о них как строитель, так что могу доложить тебе о том, что я обнаружил и что меня привлекло в них более других. Я сравнил положение Белграда и Истанбула на разных картах, точнее, их районов – Калемегдан и Золотой Рог. И вот к какому выводу я пришел: Белград с одной стороны ограничен Савой, а с другой – Дунаем, в Истанбуле же с одной стороны Черное море, а с другой – Мраморное. Точнее, один рукав Босфора перед Золотым Рогом превращается в узкий залив Халич, а основное его русло уходит в Мраморное море. Залив Халич – это истанбульская Сава, а сам Босфорский пролив – Дунай. В Белграде даже есть свой Ускюдар напротив Нижнего города по имени Земун и свои Принцевы острова в виде речных островков, которые время от времени появляются из-под воды… И не обращай внимания на то, что один город окружен реками, а другой – морями. Это обстоятельство ничего не меняет. Вода она и есть вода. Для нее всегда глубина была важнее ширины. Впрочем, если ты посмотришь на карты и планы обоих городов под разными углами, то найдешь куда больше сходства между ними. А если и не найдешь, то сможешь их создать!

Баица был поражен. Иосиф, похоже, зашел слишком далеко. Он или намекает ему на нечто важное, или разыгрывает его. Он никогда не задумывался над географическим положением Белграда в таком ключе: это город, «у которого с одной стороны Сава, а с другой – Дунай…» Каждый раз, когда следовало описать особое положение Белграда, все, в том числе и Мехмед, говорили, что «город стоит при впадении Савы в Дунай» или «в устье двух рек». И это было правильно, но некрасиво – может быть, потому, что должно было выглядеть романтичнее и поэтичнее. А ведь по сути было неточно. Об этом Баица сказал Синану. И получил лаконичный ответ:

– Но это самое простое и одновременно самое точное описание Белграда. И не я его выдумал, хотя был бы не прочь, если бы эту честь приписали мне. Я обнаружил это в тексте Мартина Фюме, служившего при дворе герцога Анжуйского[54]. Герцог подарил этот текст нашему султану, а тот передал его мне. И теперь слушай внимательно!

Синан сделал паузу, глядя прямо в глаза Баице. И продолжил:

– Наш падишах Сулейман Великолепный велел передать текст Мехмед-паше Соколлу! И не сказал зачем! Вот так! И что ты на это скажешь?

Синан наслаждался растерянностью Баицы.

– Ничего в этом странного нет, – наконец ответил тот. – Я ведь беглербег Румелии. Все знают, что ее неофициальный центр – Белград.

Баицу затронул лукавый намек Иосифа, который он вроде бы случайно обронил, о сходстве белградского Калемегдана и истанбульского Золотого Рога.

Глава Ч

Наверное, вопросами национального самоопределения и его изменчивости, перемены и замены я больше всего (в данном случае точнее было бы сказать – глубже всего) занимался во время многолетнего интереса к буддизму, и особенно к дзен-буддизму. Рациональный (европейский, североамериканский) ум не в состоянии правильно понять буддистское (Индия) ненасильственное противопоставление логике, чаньское (Китай) на первый взгляд прагматичное «логическое» восприятие и дзеновское (Япония) абсурдное упрощение отрицания явлений. И тем более не может воспринять его. И дальневосточные философии следует изучать и заучивать. Столько анонимных и весьма известных умов Запада бродило по просторам азиатских философий. Многие из них были не просто последователями новых знаний, но стали их истолкователями и проповедниками. Конечно, здесь мы говорим о философии, философских убеждениях или, точнее говоря, об образе жизни, о взглядах на жизнь, а не о религии. И не о культурном туризме.

Обстоятельства сложились так, что я принял участие в «спасении» одной исключительно полезной личности от опасности культурного туризма. (Кавычки здесь необходимы, ибо в буддизме надо серьезно считаться с собственной скромностью и незначительностью.) Итак, вот как произошло это «спасение».

Речь идет о жителе Загреба Чедомиле Велячиче, философе по образованию, профессоре университета по должности, бывшем дипломате по профессии, одном из лучших знатоков азиатских философий в мире и буддисте по определению. И о прекрасном человеке.

Такому знатоку вовсе не нужна была помощь человека вроде меня. Буддизм капитально отличается от других общетеоретических и интеллектуальных знаний тем, что предлагает и практические ответы. Так и жизненная стезя Чедомила Велячича сопровождалась практической проверкой собственных философских взглядов. Он достиг крайних пределов испытания собственной личности, определенных отказом от одних вещей ради поисков новых. Казалось, при этом он терял, а на самом же деле приобретал. Там, где не было «замены», оставалась пустота, которая, конечно, таковой не была. Следовательно, моя помощь никак не воздействовала на него, но наш взаимный обмен мнениями, а иной раз и переписка с элементами советов, планы и договоренности были частью тогдашнего мира, с которым он оставался в контакте. Я говорю о периоде после 1965 года, когда, оставив Загребский университет, он оставил и профессуру в индийских университетах, организовав в Шри-Ланке самую аскетическую из существующих буддистскую секту бикху (нищих). После этого следующие тринадцать лет жил в изолированном обществе своих священников, вдалеке от мира и цивилизованных населенных пунктов. Но и тогда, приняв новое имя Бикху Нянадживако, он не прекратил подвергать сомнению свой уход. В конце концов он покинул и это поселение и следующие пятнадцать лет, вплоть до своей смерти в 1997 году, жил в полном одиночестве («Живая природа с хижиной и пещерой» – так бы я назвал очерк о нем). Пищу он получал от окрестных жителей, которые делали это с уважением, сам же занимался медитацией, а также сочинением текстов и книг. Чем же он отличался от прочих монахов?

Ответ на этот вопрос находится в «Предисловии» к трехтомному изданию капитального труда «Эссе о дзен-буддизме», написанного более полувека тому назад величайшим знатоком и создателем моста между Востоком и Западом – даосцем Тентаро Судзуки. В момент полного сокрушения и скромности, присущей дзену, оправдывая себя за то, что вообще решился написать эту, да и десятки других книг на подобную тему, Судзуки пожаловался на величайших учителей в монастырях, которые упорно отказываются письменно поведать миру хоть что-нибудь о своих огромных и уникальных знаниях и даже не помышляют сделать это. Они ни разу не пошли далее написания коанов. Судзуки, слава богу, взялся за работу и осчастливил человечество. Ныне, с высоты прошедших лет, мы видим, что ему не помешало просветление, которое не раз случалось с ним. Напротив.

Итак, одним из немногих монахов, взявших в руки бумагу и карандаш и обогативших всемирное знание, был Бикху Нянадживако. Именно под этим именем он продолжил публиковаться. До этого бывший профессор еще под своим европейским именем написал и опубликовал двухтомные «Философию восточных народов» и «Межи азиатских философий» и множество других книг. Вероятно, этот писательский километраж заставил его в новом обличии продолжить теоретическую и научную работу наряду с одинаково драгоценным описанием личного опыта. Зрелость помогла ему избежать ловушек и заблуждений утопизма хиппи и не позволила превратиться в бродячего учителя, в искренних намерениях которого, возможно, можно было бы со временем усомниться.

Может быть, ему было легче, потому что буддизм сам по себе и Будду не воспринимал как бога, и человек мог обращаться к нему и к себе с известной спокойной непринужденностью. Таким образом, любые внутренние поиски в самом начале были лишены богобоязненности и потустороннего ужаса. Именно поэтому Бикху мог спокойно заниматься Сартровым экзистенциализмом (именно Велячич был у его истоков) или скользкими темами Ницше (сверхчеловек в буддизме уже существовал).

С профессором (я не мог заставить себя называть его иначе) Велячичем я поддерживал контакт с того времени, когда и столица Шри-Ланки Коломбо, и соседний город Канди стали слишком близки для него, и он покинул поселение буддистов, удалившись в хижину в пещере, не встречаясь практически ни с кем, но принимая и отправляя письма и поддерживая переписку. Я чувствовал себя избранным, потому что входил в малое число тех, с кем он поддерживал отношения. Кое-что из личного Велячич обнародовал в некоторых из позже опубликованных книг (таких как «От Непала до Цейлона» или «Письма с пустынного острова»). Этот и такой Велячич – Нянадживако интересовал меня. Чтобы было понятно, все его восприятие и понимание буддизма было сугубо личным. Все его книги и прочие тексты не носили научного, программного характера, они поведали нам интимную, личную историю о собственном уходе из мира, о своем собственном взгляде на знаменитое буддистское отвращение от мира, которое исходило из индийской абсолютно асоциальной этики, но не из антисоциальной. Об этом очень хорошо пишет ученица Велячича Рада Ивкович в послесловии к аскетической «хрестоматии» профессора «Песни нищих и нищенок». Эту декларативную антологию – свидетельство буддистского ухода от мира, пустынничества, аскезы и пути самоотрицания – по праву открывает стих, написанный более чем две с половиной тысячи лет тому назад, под названием «Носорог». Его повторяющаяся, завершающая каждую строфу фраза есть не что иное, как сконцентрированная истина всей этой философии и одновременно усвоенное Бикху Нянадживако жизненное и философское мотто: «Иди одинокий, как носорог».

Свое преобразование Велячич, по собственному признанию, совершал постепенно и фундаментально в течение всей жизни, начав его в четырнадцать лет и закончив (если это вообще возможно) в момент смерти. Это было не превращение социализма в классовое общество, Югославии в Индию, христианства в буддизм. Это был переход из одного собственного состояния в другое, интегральное превращение одной и той же личности внутри себя самой, превращение отвращения из презрения в равнодушное сочувствие. Это переход в состояние и звание нищего (бикху), который – подает.

Глава XXIV

Теперь Баица размышлял и о смерти. Иосиф сказал, что «умирают все», и казалось странным, что Баицу удивила такая обычная и давно известная истина. А потом он пришел в себя: ведь эта тема возникла не зря…

Он спросил Синана:

– Что ты хотел сказать, сказав умирают все?

– Как это что? Ведь все должны родиться и все должны умереть. Это всем известный закон жизни, один из тех, на которых все держится.

Мехмед подозрительно посмотрел на него. И решил быть «умнее» товарища:

– Нет, точнее или лучше этот закон сформулировать так: не все должны родиться, но все родившиеся – должны умереть.

Синан будто именно этих слов ожидал:

– Вот видишь, ты заслуживаешь всего хорошего, что с тобой может произойти. Люди должны больше к тебе прислушиваться, а не ты к ним. Хотя ты такие мысли изрекаешь именно потому, что внимательно прислушиваешься к другим. Я хочу сказать, что мы с тобой, похоже, друг без друга не можем. Или, по правде божьей, так, во всяком случае, должно быть.

Баица долго смотрел на Синана, после чего спросил:

– Нужно ли нам просить разрешения у султана, чтобы поехать в Белград?

Важнее этого неожиданного вопроса была другая часть ответа – согласится ли Иосиф на их поездку.

Мехмед-паша оставил в софийском сарае послание к султану, если оно вдруг потребуется, и отправился с проверкой в Белград и Сербистан, прихватив с собой гостя, чтобы вместе с ним присмотреть подходящие места для строительства во имя султана.

Они добрались до Дуная и тронулись вверх по течению, погрузившись на один из кораблей сопровождения личной флотилии падишаха. Все корабли, включая и этот, в ожидании властелина стояли вниз по реке на якорях в пристойном отдалении один от другого, чтобы в любой момент, если понадобится, принять Сулеймана на борт. Но пользовались ими редко. У Баицы это плавание пробудило воспоминания о том, как он командовал всем османским флотом. Правда, теперь он был похож на какого-то речного капудан-пашу, капитана единственного корабля и «хозяина» одной реки на несколько дней. Ему понравилось такое ироничное сравнение: это заставляло его не забывать о днях славы и днях поражений.

После двухдневного неспешного и расслабляющего плавания против течения они увидели на левом берегу Белград, а над ним, на возвышении, – тылы его крепости. Еще немного вперед, и увидели городок Земун. Бросили якорь у пристани Дорчол, которую достраивали османские и белградские мастера. Это место следовало наконец привести в полный порядок после многочисленных разрушений. Излучина перед объятием Савы с Дунаем была прекрасным местом для укрытия кораблей и якорной стоянки. Им даже показалось, что они подкрадываются к городу, потому что впервые проникли в Белград со стороны реки, поднявшись против течения Дуная, с тыла хорошо известной панорамы города. То, что они здесь увидели, очень понравилось им, но еще больше воодушевило их то, что предстояло здесь сделать.

Иосиф был прав: Дорчол по царящей там атмосфере напоминал Золотой Рог, но больше всего – по пестроте людей, которые здесь жили и работали. А вид с Дорчола на Нижний город и Калемегданское поле полностью совпадал с видом, открывающимся с Кадирги на сарай Топкапи и пространство перед ним. Баица и это слишком очевидное сходство связал со слабостью к собственному происхождению. К счастью, рядом с ним был лучший из всех возможных знатоков пространства и зданий, так что он мог спросить Синана об этой своеобразной навязчивой идее. Иосиф успокоил его. И более того.

– Во-первых, ты обнаружил это сходство под моим влиянием. Мои предыдущие поездки в Белград подтвердили мою правоту. А себя я проверил не единожды, прежде чем обратить твое внимание на такое сходство. Теперь, когда по твоему поведению я вижу, насколько я был прав, мне становится легче. Потому что мне и самому в какой-то момент показалось, что я просто выдумал несуществующее сходство.

– А во-вторых?

– Ну, во-вторых, я думал, что, как это бывает, сам убеждаю себя в чем-то, что мне кажется необходимым, но на самом деле является выдумкой. Так, иной раз мы за что-то так болеем, что в конце концов сами уверяем себя в победе того или иного своего убеждения. А оно вовсе и не победило. И мы этого не замечаем. Но когда я все неоднократно взвесил и примерил, то ощутил под собой твердую доказательную почву. Потом мне только и оставалось, что радоваться этому случайному или намеренному сходству. И поделиться радостью с тобой, потому что это касается тебя в наибольшей степени.

Баица решил остановиться на ночлег в доме Ферхад-паши в Нижнем городе, принадлежавшем сыну бывшего наместника Смедеревского санджака с таким же именем, резиденция которого в 1523 и 1524 годах располагалась в Белграде. Несмотря на то что ноги так и несли его в Дорчол, он послушался Иосифа. Тогда он понял, что у Синана в Белграде есть какое-то дело (может, и вовсе не порученное ему султаном) и что дело это весьма любопытно. И, помимо всего прочего, Синан к этому делу неплохо подготовился.

Вот часть разговора Синана с Ферхад-пашой.

– Помнишь, Ферхад-паша, как твой отец просил у падишаха позволения дать свое имя мечети неподалеку от твоего дома? Наверное, он решился на это, потому что знал, как султан ценил его вклад в завоевание Белграда. И все-таки его удивило данное ему разрешение. И опять-таки он знал, что можно было отступить от правила, по которому первую мечеть в очередном захваченном городе нарекали именем величественного султана; «свою» мечеть твой отец переделал из церкви францисканского монастыря. Впрочем, другие мечети получили имена в честь других наместников – Зайнуддин-аги и Ахмед-аги. Все они были перестроенными церквями, и потому не стоило им давать имя государя.

Синан мудро умолчал о том, что на следующий год после этого пашу неожиданно вызвали в Царьград и там сразу же казнили за различные злоупотребления. Этим актом султан лишил его благодарности, но имя его у мечети не отнял.

– А значит ли это, многоуважаемый Синан, что ты прибыл в этот Белый город, чтобы построить правильный дом для молитвы?

– И не один, а два!

– Неужели настолько велика нужда..? – не успев завершить глупый, дерзкий и опасный для него вопрос, Ферхад-паша тут же прикусил язык. Кто он был такой, чтобы обсуждать дела, касающиеся его властелина?

Синан сделал вид, что не обратил на вопрос внимания. Он продолжал:

– Ты не можешь помнить, но следовало бы знать: когда государь Сулейман завоевал в 1521 году этот Белый город, ему пришлось объявить одну из христианских церквей в Нижнем городе домом для поклонения. Ты только представь: неверную – и для поклонения всесильному Аллаху! И сколько таких церквей следовало превратить в месджиды[55] для воинов? Ведь им тоже следовало молиться! Но воинам приходилось дожидаться своей очереди. Так что, наверное, следует исправить ошибку и построить новые, правильные мечети.

Баица поначалу просто прислушивался к разговору, улыбаясь остроумию Синана. Но потом решил вмешаться:

– А свидетелем первого поклонения султана был Синан-коджа. Я – нет. Но нам, в недавнем прошлом православным, показалось странным, что османский правитель молится Аллаху в Христовой церкви, которую он объявил мечетью! И даже пять лет спустя, когда мы походом на Венгрию шли через Белград, картина оставалась все такой же: все мечети были переделаны из православных и католических храмов и церквей в молитвенные места. И ни одной настоящей мечети.

Ферхад-паша – младший забыл, что оба его гостя неоднократно бывали в Белграде. И эти слова искренне удивили его.

– Но тогда вы знаете много подробностей об этом… деле! Он сказал «об этом деле», потому что ему было страшновато более подробно изъясняться по вопросам веры, а особенно смешивая одну с другой.

Ему ответил Мехмед-паша:

– А почему бы и нет! Ведь это моя страна. Для многих в ней я все еще Бая Соколович. Да и Мимар Синан недалеко ушел: его предки были той же веры, только жили немного южнее. И они все еще зовут его Иосифом.

Иосиф не удержался и подколол приятеля:

– Давай, Мехмед, продемонстрируй знания, полученные в монастыре Милешева, где ты изучал книгу! Научи чему-нибудь нашего хозяина. Пусть он хоть что-нибудь узнает о великой мечети султана Сулеймана, в которую тот часто ходит. Правда, не так часто, как в ту, что именуется в честь его отца.

Баица опять рассмеялся, на этот раз громко. Ферхад-паша, как один из старост белградского кадилука, должен был ходить в молитвенный дом султана!

Но все-таки решил сказать все, о чем думал:

– Великая мечеть в Нижнем городе была прежде сербской митрополичьей церковью Успения Богородицы. Сначала был захвачен Нижний город, а после сдачи Верхнего города 29 августа 1521 года султан Сулейман утром следующего дня совершил в ней джуму намаз[56].

– Но знаешь ли ты, кто ее построил? – спросил у него Синан.

– Конечно, знаю. Мы много чего выучили вместе с монахами о властителях и их наследии. Построил ее сербский король Драгутин в конце XIII века. Ее покровителем и обновителем позже стал сербский властитель-деспот Стефан Лазаревич: в 1402 году он провозгласил Белград столицей сербского государства и перестроил Нижний и Верхний город, возвел стены, башни и все укрепления. Выстроил замок и двойные крепостные стены разделил рвом, выкопал огромный ров с материковой стороны города, навел разводные мосты, построил дома, библиотеку, часовню, ризницу… Все это описал несколько позже биограф деспота Константин Философ.

Синан прямо сиял от удовольствия. Он смотрел то на Мехемед-пашу, то на Ферхад-пашу, как будто говоря последнему: «Вот как этот мой ученик здорово отвечает!»

А на самом деле хотел сказать, что все сегодняшнее покоится на предыдущем.

Глава Ш

Велячич не стремился стать идеалом. Он просто шел своей дорогой, которая вела его к определенным станциям, на которых он останавливался. На них он отдыхал, оглядывался, а потом продолжал путь. Связующей идеей его пути была утопическая и примененная на практике философия ненасилия Ганди. И в этом Велячич был похож на другого дорогого мне человека, американца Гэри Снайдера. И не случайно. Этот антрополог получил исключительное образование. Один из лучших специалистов по культуре североамериканских аборигенов, по тибетскому и дзен-буддизму, в мире он был наиболее известен как представитель поколения битников и как великолепный поэт. И по праву. Кстати, именно за поэзию он получил Пулитцеровскую премию.

К своему преображению Снайдер готовился в Японии целое десятилетие в одном дзен-буддистском монастыре. Пройдя через жесткую ежедневную дисциплину полной аскезы, он, помимо всех своих официальных дипломов, смог посвятить себя особенной жизни, чтобы воплотить в ней теорию в практику. После возвращения на родину он поселился в Сьерра-Неваде, откуда отправлялся в свои путешествия по Америке, оберегая от посторонних семейную частную жизнь (супруга-японка, дети). Он изучал мифы, Древний Китай и Индию, писал лекции и этнографические эссе. И занимался землей. Природой.

Не знаю, каким образом, но в переписке с Чедомилом Велячичем (точнее, Бикху Нянадживако) мы оба пришли к идее вместе написать книгу о Гэри Снайдере. Наверное, мы одновременно почувствовали потребность осветить этого мультилингвиста со своих сторон. Кто-то из друзей Снайдера (и моих – Гинзберг, Орловски, Майкл Макклур, не помню точно) передал мне нарисованную от руки карту, по которой следовало отыскать его убежище: карта была похожа на те, с помощью которых отыскивают закопанные клады. Жаль, что я не открыл этот клад…

И ничего удивительного. Семидесятые годы были очень бурными и породили огромное количество идей. Но для их осуществления потребовалось бы по меньшей мере три жизни. Однако это опять-таки не означало, что от идей следовало отказаться.

Согласившись с более скромными целями, мы (несколько упрямцев: Д. Албахари, М. Ристович, Б. Джокович и еще кое-кто) в конце семидесятых начали выпускать «Тетради» (не «Книги» – вот вам доказательство отсутствия претензий), в которых мы соединяли всегда готовые к слиянию Дальний Восток с Западом. И наслаждались. Важнейшей, но не столь заметной частью этого дела были наши личные контакты с разными творческими и любознательными людьми во всех уголках мира. А разве может быть что-то более интересное, чем расширять горизонты и делиться ими с другими? Таким образом, я использовал уже существовавшую переписку с профессором Велячичем (по поводу издания в Югославии в то время авангардного эксклюзивного журнала «Хайку») и в 1978 году получил от него текст «Рала-хамие арания» – «Святой лес под черными скалами», который мы вскоре и опубликовали. Мы считали, что обычной публике, не говоря уже о любителях, будет очень важно получить из первых рук сведения об интимной пустыннической жизни людей, полностью отказавшихся от достижений цивилизации. Нянадживако даже среди аскетов тогдашнего Цейлона стал величайшим, поскольку во многих деталях и крайностях зашел дальше всех. Но, что интересно, и его не обошла «болезнь» старения и приближения окончательного угасания человеческой жизни: он начал размышлять о месте своего телесного упокоения. После десятилетий отсутствия в своей стране ему показалось, что Сербия смогла бы войти в шорт-лист. В соответствии с убеждениями он искал место своей смерти, а не место, где его закопают. Смерть была частицей умиротворения, окончательного угасания, нирваны. Он поинтересовался моим мнением, а я, испытывая глубочайшее уважение к нему, не решился ответить сразу. Но он понял меня и в качестве примера назвал некоторые острова на Адриатическом море. Именно этого я и ожидал – он ведь и был островитянином по своему духу (почти все сороковые военные годы он провел на острове Вис). Он полагал, что Млет или Корчула могли стать чем-то вроде продолжения его пребывания в Шри-Ланке. Степень его зависимости от острова и моря подтверждалась тем, что даже на Цейлоне, внутри острова, он сумел найти для себя настоящий островок! Не символический – буквальный. Остров, пусть и окруженный реками, а не морем! Простого удаления ему не хватало. Именно по этой причине я осмелился высказаться по поводу его идеи. И сделал это довольно грубо: я понял его стремление выбрать самые красивые и самые изолированные, прекрасно сохранившиеся и малонаселенные острова, равно как и весьма уединенные места на них, но все-таки напомнил ему, что Адриатический архипелаг – часть Европы и к тому же туристическая Мекка. Какую бы пещеру он ни нашел, он не сможет сохранить ее местонахождение в тайне. По его желанию и с его разрешения или же вовсе без таковых это место непременно станет главным аттракционом для туристических групп, которые включат его в туры (в качестве дестинации, как любят говорить в туризме) как редчайший и эксклюзивный объект. А то, что превращается в «дестинацию», пусть даже в «факультативную поездку», не слишком-то отличается от лицезрения животных в зоологическом саду.

Он согласился со мной.

Глава XXV

Позже Баица понял, что желание Иосифа услышать именно от него рассказ о великой мечети и ее прошлом было введением в замысел, который уже сложился у его приятеля-архитектора, и возник тот замысел, возможно, не в Белграде, а еще раньше, в Софии.

Градоначальник обязал нескольких знатоков окрестностей сопровождать их в походах по городу. Мехмед-паша и Синан прибыли в Белград без помпы и без особого сопровождения, следовательно, у принимающей стороны не должно было возникнуть каких-то особых обязательств, но это только взвалило на плечи градоначальника лишние проблемы. Никогда раньше ему не доводилось слышать, чтобы высокие официальные лица Порты наносили подобные визиты инкогнито, так что он не знал, как и поступить. Отсутствие внимания или его излишек могли одинаково обидеть их. Если они прибыли неофициально, то их смутило бы слишком навязчивое сопровождение, а его отсутствие было небезопасным! Баица и Иосиф не знали, что накануне в ночные часы заседал городской диван, обсуждавший одну-единственную тему: что делать в такой невиданной и странной ситуации с беглербегом Румелии и главным имперским архитектором? Белградские аги и беги задумались, не искушают ли их гости таким неожиданным визитом? Ничего толкового они не придумали, они даже упустили из виду главное: оба гостя по только им самим известным причинам отказались от всего, что намекало бы на официальную сторону их приезда. Так что ранним утром они всего лишь с несколькими сопровождающими, которые держались на приличном расстоянии, отправились на прогулку по городу.

Синан неожиданно признался Баице, что получил от султана приказ подыскать в Белграде место для возведения мечети в честь падишаха. И что именно с этой целью он отправился в Сербию через Софию.

– Особого выбора места для строительства важнейшей мечети нет: известно, где она должна быть главной доминантой и по возможности самой большой и самой дорогой. У нее нет и не должно быть соперника. Следовательно, место я найду легко и быстро. Другое дело, как мне удастся спроектировать ее. И потому этим я здесь заниматься не буду.

Баица промолчал. Было понятно, что Иосиф собирается посвятить его в какой-то иной план. Возможно, более важный.

– Я думаю, мы получили замечательную возможность еще лучше познакомиться с местом, где нам уже приходилось неоднократно бывать, но этой возможности недостаточно для того, чтобы нас ничто иное не отвлекало. В то же самое время нас оправдывает то, что мы прибыли сюда по наивысшему волеизъявлению султана, так что можем строить и собственные планы…

Синан выжидал, что скажет Мехмед.

– Какие еще «собственные планы»? – спросил Баица. – У меня есть планы, о которых ты хочешь сообщить мне?

– Ну, примерно так. Правда, ты еще не признался себе в том, что в глубине души вынашиваешь их. Ты стремишься к ним, но еще не уверен, что пришло время их осуществить. Ты осторожен, таким тебя знают многие. Может, слишком осторожен. Поэтому будет лучше, если о них расскажу тебе я.

И рассказал:

– Ты накрепко связан с Белградом и Сербией. Ты хочешь сделать что-нибудь для этого города и его жителей. К тому же ты много чего хотел бы сделать для всех сербов, но не будем об этом сейчас. Нам предстоит несколько дней прогулок по городу и его окрестностям. Чтобы увидеть, запомнить, приметить, набросать, а ты придумаешь, что могло бы сделать Белград лучше и красивее. Я предлагаю тебе претворить свои замыслы в действительность. В то, конечно, что мне под силу. Вот так!

У Баицы перехватило дыхание. Иосиф подарил ему мечту! Можно ли дождаться лучшего подарка от друга? Он предлагал ему тяжкую работу и годы труда! И это после множества построенных им мечетей, мостов, больниц, медресе, ханов, себилханов, имаретов, хамамов, гробниц, караван-сараев, базаров… Тот самый Синан, который строит своему господину самую большую в Истанбуле мечеть (не считая христианской Айя-Софии), а рядом с ней еще десятки зданий. Целый комплекс.

Словно прочитав его мысли, Синан продолжил:

– Султан дал мне много других поручений и, кажется, собирается дать еще… Он уже расспрашивает меня о водоснабжении столицы, о римских акведуках, о Топкапи-сарае и о многом ином. Но, хотя я не рассказывал тебе обо всех своих стройках, это вовсе не значит, что на них я должен присутствовать лично и уж тем более постоянно. Кстати, к тому моменту, когда я покончу со всеми стройками, ты станешь богатым. И тогда с присущей тебе осторожностью ты сможешь заказать мне исполнение мечты. Пока что я дарю тебе время на раздумья о ней.

Наконец Баица смог вымолвить:

– Ты предугадал даже это мое удивление! Позволяешь мне молчать, а сам говоришь за меня, чтобы позволить мне скрыть свое волнение. Чтобы смягчить мою боязнь. Не знаю, как и благодарить тебя! Я могу ответить тебе только искренностью. И, может быть, постараться показать тебе хоть частицу этого города и его людей. Мне все-таки известны их некоторые тайны; многие здешние жители благодарны мне за то, что я сделал для этого города, доставляя сюда после походов различные товары, поощряя новые ремесла и просто совершая перемены…

– Вот видишь, тебя тоже есть за что благодарить! Наконец-то и ты признал, что делал добро. Так что ты не просто имеешь право мечтать. Что касается меня, мое предложение стало плодом нового уровня свободы – я знаю, что многого заслужил своим трудом, и потому имею право быть несколько нескромным, и опять-таки когда сам захочу этого.

Это было точно сказано. Благодаря строительству Султановой мечети, которое развернулось по приказу Сулеймана в Золотом Роге, коджа Мимар Синан заслужил полное доверие султана и высочайшую благодарность за все созданное им ранее. Поэтому он и мог свободно предложить свою идею человеку, который был так близок ему.

Памятуя о своих обязанностях, они сначала обошли Верхний город. Плато, на котором тот расположился, было исключительно большим, что предоставляло отличные возможности для строительства падишаховой мечети. Природное положение возвышенности над устьем Савы и Дуная было настолько удобным, что любое возведенное здесь строение в хорошую погоду и при ясном небе можно было увидеть со всех четырех сторон света на большом расстоянии. Так что любое возведенное здесь здание невольно превращалось в памятник.

Мехмед поймал себя на том, что смотрит на это место глазами воина. Возведенное здесь укрепление любому показалось бы неприступным. Надо было только немного модернизировать его, и оно действительно стало бы таким. На редкость удачное расположение бросало вызов каждому серьезному полководцу. Именно поэтому его столько раз и атаковали: всякому хотелось попытать счастья. Как будто захват города становился делом чести. Все прошлое Белграда подтверждало: чем менее осуществимым казался его захват, тем более хотелось сделать это.

Он хотел проверить, не возникают ли у Иосифа подобные мысли, когда тот готовится к очередному строительству.

– Я знаю о твоих больших планах выстроить маленький городок вокруг будущей султановой мечети в Истанбуле. Из задуманного уже построены две медицинские школы. Ты начал строить здание для больницы. А мечеть окружишь еще двумя школами и караван-сараем. Наверное, и мавзолеем. Возведение мечети ты оставляешь на конец, чтобы венец творения стал еще более совершенным, или ты просто боишься грандиозности всего того предприятия?

Ему удалось удивить Синана.

– Да, вопрос непростой. В том, что ты сказал, есть зерно истины. Но в моем ответе будет и нечто практичное: это самое большое и самое трудное дело из тех, за которые я брался. И не только я. Никто прежде в Османской империи не сталкивался с таким огромным риском и вызовом. Ничуть не сомневаюсь: если что-то пойдет не так, я точно лишусь головы, причем немедленно! Но я не так боюсь, как хочу это построить. Строительство вокруг мечети дает мне время и возможность устранить профессиональные ошибки в планах, лучше организовать работы, отыскать подходящих мастеров и материалы. Знаешь ли ты, какой это труд – организовать работу пяти тысяч людей, утрясти все так, чтобы один этап строительства плавно переходил в другой, запланированный, а не случайно придуманный прямо на площадке? Строить следует без перерывов, без ошибок, терпеливо, не испытывая нужды в деньгах. Складно и организованно. Мне не на чем было учиться избегать ошибок, кроме как на собственном опыте. Да, примером для меня остается Айя-София, но рядом со мной нет ни одного ее строителя, чтобы то и дело спрашивать, как он сделал то или это, чего я не научился делать. Построить более совершенное здание становится все труднее. Это дерзкое желание. Почти неосуществимое. И мне остается только верить. Но в строительстве целый ряд деталей связан с практичностью. Мечту и искусство следует проверять расчетами, цифрами, формулами. Это помогает перебороть страх от возможной неудачи. Скажем, для строительства Сулеймании (как мы ее называем между собой) я взял три с половиной тысячи христиан и полторы тысячи мусульман. На первых я больше полагаюсь. А султану говорю, что эти полурабы обходятся дешевле. Но они и работают лучше. Среди них больше всего сербов, второе поколение тех, кого после падения Белграда пригнали в Истанбул на строительство водовода. Они вовремя справились с той работой, за что султан разрешил им назвать окрестности своей махалля Белградским лесом. А я нанял их сыновей, и они лучше других справляются с работой.

Баица вспомнил, что он еще хотел сказать другу:

– Айя-София служит образцом для всех строителей. Ты и сейчас упомянул об этом, а я вспомнил, как мы рассказывали Ферхад-паше о местах для поклонения, которые первоначально не были мечетями. Так разве эта мечеть мечетей, идеал идеалов, не была перестроена из византийской церкви? В ней пятьсот лет молились Христу и только последние сто поклоняются Аллаху. Все знают об этом, но считают нормальным, что христианское здание (которое отличается размерами, красотой и значением!) останется образцом для исламской архитектуры со времен захвата Константинополя!

Иосиф лукаво ответил ему:

– Может, потому, что это недостижимый идеал?! Почему султаны всегда поступают по собственной воле? Потому что их никто не в состоянии догнать, перегнать, одолеть, преодолеть.

Глава Щ

В первые дни января 2008 года я отправился в Австрию, прихватив с собой гору книг и бумаг, с помощью которых следовало попытаться закончить написание того, что должно было стать романом. Как я отважился на это? Похоже, когда я решал, какую из трех книг следует написать (и решил, когда узнал, что я, так сказать, сижу на фундаменте караван-сарая Мехмед-паши), образы и детали связались воедино сами по себе. Иногда факты сами делают свое дело, а иной раз мне кажется, будто я по собственной воле сделал их такими. Итак, это случилось за полгода до отъезда, когда я отказался от других, куда более привлекательных грантов и принял только этот, потому что осознал следующее: город, в который меня пригласили, по имени Кремс находится в восьмидесяти шести километрах северо-западнее Вены, на берегу Дуная. А Новый Сад, с которым меня связывает многое, находится на таком же расстоянии северо-западнее Белграда, на берегу Дуная. (Кстати, совпадение, подобное Золотому Рогу и белградскому Устью, сараю Топкапи и крепости Калемегдан.) Это не просто совпадение географического положения и километража. Причины такого совпадения можно найти любые, но я признаю только одну: иррациональность. А какая иная еще может быть, когда писатель отказывается от других, более привлекательных условий и обстоятельств, чтобы согласиться с тем, что невозможно разумно объяснить?

Перед самым отъездом я получил швейцарский журнал, отпечатанный на трех языках (немецком, французском, английском), с моим текстом, а также с текстом болгарского писателя Алека Попова, вдохновленным тем самым городом, Кремсом, в который я направлялся!

Тогда я сел в машину и благодаря случаю завернул в Новый Сад. Нет, я не сошел с ума и не остался в нем, убеждая себя: «Это Кремс». Я продолжил путь по следам героев своей книги, по сербско-венгерской Паннонской равнине, через Буду и Пешт в Вену. На этот раз и я не захватил Вену. Я объехал ее воображаемые стены и, следуя вдоль Дуная, прибыл в Кремс. В квартире, где я остановился, Дунай прилип к окошку. Вид – словно я дома.

Все казалось повторением прежней матрицы.

И разве османское стремление проникнуть в Европу не было таким же упрямым повторением собственных поступков: весеннее начало похода в тот же день, что и прежде, новое преодоление все того же пути, летние и весенние осады укрепленных городов, которые заканчивались день в день, как и раньше, борьба с подступающей зимой и успешное или неудачное возвращение на исходное место… Или в лучшем случае в Белград на зимовку. А потом опять все сначала.

Разве эта османская работа не была попыткой соединить несвязуемое? Разве нормальный человек мог бы додуматься до того, чтобы связать в одну империю Истанбул и Вену? Ну, похоже, такие нашлись. Причем очень упрямые. Проталкивая эту идею, они во что-то верили. И я не думаю, что эти попытки объединения с помощью войн они совершали только ради того, чтобы завоевать, пограбить и уничтожить. Зачем им Вена, если она уничтожена? Они и Белград разоряли, но потом восстанавливали его. Впрочем, точно так, как австрияки и венгры. И как все прочие.

И я «оправдываю» связь несвязуемого и своего с турецким, и таких примеров бесчисленное множество. Просто не многие бросаются в глаза.

Вспоминаю странный случай с исключительным человеком по имени Владимир Девиде. Он был профессором математики в Загребском университете, великолепным, всеми признанным специалистом, но необыкновенная судьба заставила его прославиться в совсем другой, я бы даже сказал, противоположной сфере: он увлекался традиционной японской поэзией хайку. Чтобы было понятно, он занимался ей не в ущерб математике (как мы бы сказали, не в ущерб «основному роду деятельности»). Просто большую часть самого себя он, японист-любитель, нашел в средневековом искусстве и, обнаружив это, не захотел от него отказаться. Человек в таком случае, естественно, спрашивает: а есть ли какая-то связь между математикой и поэзией? И понятно, что сходу тут не ответить. Правда, в хайку присутствует некая игра цифр: он состоит из трех строк, в которых содержится семнадцать слогов. В первой строке их пять, во второй – семь и в третьей – пять слогов. Японский язык верстается на слоги легко и точно. Это можно проделать и с сербским языком, как и с любым другим. Но с некоторыми языками такую операцию проделать трудно или вообще невозможно. Для японского языка это очень важная особенность, потому что из нее и выросла та поэзия и ее железное правило: для достижения вершин мастерства в сочинении таких стихов число и распределение слогов нужно безоговорочно соблюдать. Но этого, естественно, недостаточно для серьезного применения в поэзии серьезной математики.

Занятия профессора Девиде поэзией хокку, разумеется, любительские – это когда вы, не дай боже, не защитили на ней диплом, вынудили его как-то оправдываться перед общественностью. Подобное выглядело абсурдно, потому что в той немалой стране Югославии в середине семидесятых годов XX века не было никого, кто мог бы хоть немного сравниться с ним в сочинительстве хокку. Позже мы увидим, что и в мире было мало таких людей. Мне повезло в то время плотно сотрудничать с ним, так что я стал интимным свидетелем этого абсурда, заставившего его утомительно доказывать себе и другим, что это нормальное увлечение. Так вот, для того чтобы, опираясь на свое домашнее и общее воспитание, показать «неверным», что он занимается этой поэтической забавой по серьезной причине, профессор стал печатать статьи о связи поэзии хокку с линейной математикой. И что случилось? Поскольку статьи были «чрезвычайно серьезными», теперь Фомы неверующие стали упрекать его в существовании связи между поэзией и математикой! Их не интересовало, доказано ли существование этой связи, они подразумевали, что доказательства есть, но такой связи не должно было быть. В ответ на это Владимир Девиде ни в какие полемики не ввязывался, но написал несколько книг японской поэзии, о Японии, о культуре, о математике… В Японии он получил несколько премий на международных конкурсах хокку, самых больших в мире из всех возможных поэтических жанров, в них участвовало по двадцать тысяч поэтов с пятьюдесятью тысячами стихотворений. О японских государственных наградах и премиях лучше умолчу.

Журнал «Хайку», который я старательно редактировал под его учительской дзен розгой / волшебной палочкой, при нехватке денег, на плохой бумаге, с материалами, отстуканными на пишущей машинке и напечатанными на какой-то средневековой технике (то есть совершенно любительски), был настоящей гордостью Югославии; он стал одним из лучших в мире. Это было знаменитое пустоговорение: наконец-то мир признал в нас великую силу! Югославия – сила хокку! Прекрасно звучит.

Похоже, благодаря связи поэзии и математики. Из-за соединения несвязуемого.

Глава XXVI

Выслушав ответы Иосифа, Баица понял, как и каким образом тот, помимо обладания большим талантом, стал успешным Синаном коджа Мимаром! Потому что работами он руководил как воин! Что было в том решающим элементом? Важнейшее свойство – опять-таки наряду с талантом – умение все хорошо организовать. А этому Синан научился, будучи офицером османской армии, в походах, вместе с Баицей. Только так, а не в результате перемены веры Иосиф превратился в Синана!

Он научился планировать, сводить риски к минимуму, выстраивать стратегию, опираясь на предвидение вероятных исходов, обучать других, вдохновлять их собственным примером, добиваться доверия. Только после этого можно было требовать, приказывать, наблюдать, контролировать, наказывать и поощрять. А также знать наперед, почему и какие именно последствия могут возникнуть. И познать, что такое победа и что – поражение. И если полководец, усвоив все это, достигнет такого состояния, в котором его ничто не сможет удивить, то, можно сказать, подчиненные станут послушно есть из его рук. А если надо, то за него (а не только за общую цель) и погибнут.

Синан теперь командовал войском, в котором все было похоже на настоящую армию, кроме смерти. Если в его отрядах и умирали, то уходили на тот свет от болезни, иногда в результате несчастного случая, но среди навсегда уходящих не было убитых.

Утешившись подобными мыслями, Баица смог сосредоточиться на продолжении изучения Нижнего города. И этот осмотр они частично совершили по обязанности. Потому что все главное в этих двух районах Белграда было им известно по прежним приездам. Баицу привлекало (да и Иосифа тоже) предместье Нижнего города, которое располагалось в дунайской части Белграда – Дорчоле. Баица почувствовал, что здесь он должен стать гидом и хозяином Иосифа. Дорчол он ощущал своим.

Первое, что привлекло их внимание, были звуки. Шум и гам Дорчола был слышен и в других частях города. Уже по этой причине становилось ясно, что здесь человеку скучать не придется. Потом они направились в Верхний и Нижний Дорчол, или же в Главную или Нижнюю чаршию (их обитатели таким разграничением хотели довести до общего сведения, что это, так сказать, особые города со своими районами, а вовсе не старались мериться их достоинствами). Два эти «особых квартала», составляющие еще большее целое, разъединяла или же соединяла Длинная чаршия. Ее название было говорящим: в длину она вытянулась более чем на три тысячи шагов. Она начиналась от рыбного рынка у устья в Нижнем городе, а заканчивалась в глубинах чаршии, по которой проходил Царьградский тракт, ведущий к османской столице. Поскольку он шел вдоль Дуная, то всему району к привычному Нижнему городу добавил и это имя – Дунайское предместье. Оно было напичкано мастерскими ремесленников, лавками, разными магазинчиками, кафанами, фонтанами, колодцами, палатками со сладостями, чайными, крохотными хамамами…

Когда они вошли наконец в это столпотворение людей, животных, улочек, света и тьмы, то поняли, что составляет душу этого места: прежде всего люди. Здесь все обращались к ним, но не так навязчиво, как арабские торговцы, и не только для того, чтобы всучить какой-нибудь товар. Люди приветствовали их по-соседски, уважительно. Кто-то узнавал беглербега и объяснял соседям, что это «потурченец», и добавлял: «тот, который помогает сербам». Поначалу каждый раз эти слова задевали Соколовича, но потом он остановился и сказал себе: «Да, это я. И такой и другой».

Казалось, по пестроте жителей Белград ничуть не отставал от Истанбула или других больших городов. По одежде, языку, товару, говору и поведению можно было видеть, что здесь, кроме белградских сербов и приезжих из других краев Сербии, было много сербов, переселившихся из Боснии, – и католиков, и православных, и мусульман, а также дубровчан, турок, греков, евреев, армян, болгар, венгров, цыган… Они были постоянными жителями Белграда. За прилавками и в магазинах можно было увидеть и услышать торговцев – приезжих арабов, персов, татар, людей всех цветов кожи и языков мусульманского Востока. Кто-то приезжал сюда специально, а кто-то торговал, так сказать, проездом. Как сказал им один торговец, это был «настоящий Мисир Румелии»[57].

Отойдя от лавок и заглянув за них, они увидели еще одну красу этого края: почти у всех домов были свои сады или виноградники. Дома тонули в буйной роскошной зелени садов. Это делало тылы торговых рядов мирными – словно все силы природы всего в нескольких шагах от кипящего базара усмиряли беспокойный мир сотен звуков и движений.

Между тем следовало признать, что по сравнению с их прежними приездами в Белград всего этого – и звуков и движений – стало неизмеримо больше. Этот базар со временем, частично благодаря Мехмед-паше Соколовичу, стал заметным центром и перекрестком многих путей: и политики, и денег, и походов, и знаний.

Нашли причины для того, чтобы оставить здесь свой след и некоторые османские богатеи вроде Мехмед-паши Яхъяпашича, смедеревского санджак-бега и его брата Бали-бега, первого белградского аги в 1521 году (оба были сербами по крови). Первый оставил после себя мечети, текии, медресе, фонтаны… Он даже построил караван-сарай, который переделали в имаретский хан. Этот хан считали «божьим вакуфом», потому что каждый мог оставаться в нем целый месяц и не платить ни гроша, а «только должен был помолиться за душу благодетеля». Тут были караван-сарай султана Сулеймана Великолепного (в Нижнем городе, у реки Савы) и его царский хамам (на берегу Дуная), а также сарай и хамам Пири Мехмед-паши, великого визиря времен завоевания султаном Белграда, неподалеку от мечети Ферхад-паши.

Благодаря толпам, шуму и гаму Дорчол казался самым густонаселенным районом города. Подгоняемый любопытством, Баица пытался представить его без всех этих людей на улицах. А вскоре им представилась возможность увидеть его именно таким. Молодой подмастерье, представившийся работником князя Радиши Дмитровича, вручил приглашение хозяина посетить его сегодня вечером по указанному адресу. Баица любезно принял его и велел парню передать, что он непременно будет.

Иосиф, словно воспрянув ото сна, перестал зарисовывать махалу и удивленно спросил:

– Как ты отважился открыто и без стеснения принять приглашение от серба?

– Он вовсе не обычный горожанин. Он – сербский князь. А ты, похоже, не знаешь, что я, беглербег, по поручению султана наделил местных князей в сербских городах частью обязанностей, чтобы не сказать, властью, наряду с местными агами. Этот князь именно из таких князей! И еще: я понимаю твою озабоченность, но это не тот случай, чтобы ты слишком расстраивался из-за предстоящей встречи с сербом. Пока я это делаю открыто, великому визирю не о чем беспокоиться.

В условленное время они явились по указанному адресу. Дорчол не спал, но был тих. Он отдыхал весь, кроме нескольких кафан, из которых, словно из какого-то раструба, доносились голоса, не очень похожие на дневные.

Хозяин встретил их скромно, но держался при этом как-то торжественно. Он просил простить его за то, что принимает их по сербским обычаям.

Когда Дмитрович вышел, чтобы позвать еще кого-то из других комнат дома, Баица признался:

– Я и по службе, и неофициально переписываюсь с князем. Эту встречу мы запланировали давно, но ждали повода, который не зависел бы только от нас.

Иосиф удивленно посмотрел на него, но ничего не сказал.

Князь привел двух человек. Первый был молод, одет как дубровницкий дворянин, возраст второго скрывали длинная борода и одеяние православного монаха. Хозяин представил молодого человека как Трояна Гундулича из Дубровника, родом из знаменитой семьи Гондола из Луки, а второго – как иеромонаха Мардария из Мркшиной церкви у Косьерича.

– Вот по какой причине мы здесь собрались, – начал Дмитрович. – Молодой Гундулич получил от меня печатню, которую я в свое время купил, но пользоваться ей не смог. Мастер из него никакой, однако свой торговый талант он сумел приложить к этому делу. А дело может получиться доброе, хотя никто его таковым не считает. Но вот уже несколько лет он и его земляк Лука Димитрович (вот всего лишь одной буквой отличается от моей фамилии и уже не мой родич!) привозят из Анконы переплетенные в кожу литургические книги. Вот последняя партия в двести книг, все также в коже, на сербском языке и сербскими буквами отпечатаны в чужой стране – и все до единой проданы!

Князь остановился, глянул на пашу, словно прося разрешения продолжить. Иосиф заметил это и начал улыбаться.

– И вот однажды Мехмед-паша, зная об этих наших делах, спросил – собственно, предложил: а почему бы нам самим не печатать сербские книги? И то же самое предложил молодой Гундулич! Так что мы позвали иеромонаха Мардария, чтобы он приготовил нам книгу. Усердно потрудившись, он сделал Четвероевангелие, взяв за образец болгарско-славянское евангелие Макария 1512 года. Транскрипцию сделал сам, сделал и деревянные клише для букв и для всей прочей каллиграфии. И лично отпечатал все двести двенадцать страниц! Так что мы сегодня, 15 августа 1552 года, собрались здесь, чтобы отпраздновать первую белградскую книгу, точнее, первую, вышедшую из белградской печатни.

После этого князь и иеромонах внесли несколько больших, красиво переплетенных книг с текстами каллиграфически выписанных Евангелий.

Мардарий поблагодарил за поздравления:

– Спасибо вам, братья. Позвольте и вас, гости, в этот раз назвать так. Не обессудьте. Я счастлив, что мы сумели представить людям важное писание на церковно-литературном языке в сербской редакции старославянского языка. Сто лет тому назад Гутенберг придумал это чудо, но по сей день немногие могут похвастаться печатными книгами. После Венеции и Цетинья, а потом и Феодосия из сербского монастыря Руйно неподалеку от Ужице пятнадцать лет тому назад, а вот теперь и мы в Белграде! У нас не было литых свинцовых литер, которые очень дороги, но нам и деревянные неплохо послужили.

Баицу тронули эти слова. Это было серьезным подспорьем для грамотности и знаний, а не для разделения по языку и вере. Поэтому он не постеснялся напомнить присутствующим, что это его язык, а сам он из Соколовичей, потому и предложил сделать нечто подобное. Если Белград уже стал перекрестком путей и центром торговли, то пусть у города будут и свои книги.

– Белград слишком долго был в центре войн. Я думаю, что в будущем, как и в последние тридцать лет, воды Савы и Дуная будут для него мирными. Да, за это время в нем и рядом с ним были войска, но они более не трогали его. Войска продолжат уходить из него и возвращаться сюда, чтобы отдыхать или готовиться к следующим походам, но воевать в нем не будут. По меньшей мере еще сто лет. Я предрекаю это, как дервиш, чтобы с ощущением мира и благосостояния дать имя этому Евангелию: Белградское Четвероевангелие!

Мир и благосостояние всегда пробуждали в людях дополнительные стремления к согласию и покою. Так, в Белграде, в этот мирный для него период, случилось, что дубровчанин заложил традицию издания сербских книг. Более того, вся колония дубровницких торговцев начала писать по-сербски и кириллицей! Христианская (или латинская) чаршия, движимая хорошим заработком, стала инициатором лучшей жизни во всех других чаршиях. Даже обычный рыбный рынок стал предлагать больше самой разнообразной рыбы: от больших, тяжелых белуг и карпов до осетровых, от щук, налимов, стерлядей до сомов, севрюги и окуней. Словно Дунай и Сава, протекая рядом с соляными шахтами, впитывали из-под земли больше элементов, способствующих нересту рыб.

Оставшись в Белграде еще на несколько дней, Иосиф и Баица, каждый по своей должности, обязали османских и сербских старейшин как можно скорее выстроить пристани, таможни, школы, ханы и караван-сараи для все возрастающего количества гостей – и правоверных, и неверных, взяв за образец Дубровницкую республику, которая выделяла своим торговцам все больше кредитов для работы в Белграде и Сербии, а также велели им подумать о том, как лучше поддержать деловых людей. Баица лично обратится к султану с просьбой выстроить в Белграде речную верфь, как в Царьграде. Это дало бы людям работу и принесло бы хорошие деньги. И торговцы должны вывозить в Европу и Азию как можно больше товаров, а не ждать, когда это случится само по себе и товары сами по себе появятся на рынках. И даже, как видно, и блошиный рынок можно привести в достойный вид!

Баица встретился с несколькими высокопоставленными священниками православной церкви, которых привел к нему иеромонах Мардарий. Они рассказали ему, что сербская церковь подвергается двойной опасности: из-за отсутствия настоящего сербского государства народ полагается на нее, потому что видит в ней замену этого самого государства, однако у нее нет денег для спасения храмов от разрушения, не говоря уж о строительстве новых. И сама патриархия находится на грани исчезновения. Они опасаются за существование церкви. Не может вера в Бога существовать только в душе. Особенно когда ею следует делиться с другими.

Мехмед сказал им: пусть церковь продолжит заниматься своей верой и пусть не вмешивается в имперские и государственные дела, и православные вскоре почувствуют улучшение. Что же касается его, то он поможет.

Глава Ы

Может, иногда я имел право похвалить себя, если удавалось толково и в художественном отношении связать то, что мало кому пришло бы в голову связывать. Но точно так же я по праву нещадно критиковал себя, если не замечал подразумевающихся и совершенно очевидных связей.

Одну из последних неприятностей, вызванных незнанием или недогадливостью, я пережил в связи со своей книгой, беседуя с египетским писателем Гамалем Аль-Гитани о вопросе самоопределения в Османской империи XVI века. Мы встретились в его каирском доме осенью 2007 года, когда написание этой книги близилось к завершению. Наша беседа не имела бы для меня такого значения, если бы я не коснулся в ней составной части важной темы: как другие мусульманские народы смотрели на принятие (мое выражение) или лишение (его выражение) части национального, культурного самоопределения после порабощения османами.

Причин для разговора на эту тему именно с Гитани было немало. Он был общепризнанным знатоком прошлого египетской цивилизации, и в первую очередь Каира. Написал довольно много книг различного профиля, от исторических, исключительно фактографических, до художественных, основанных на художественном восприятии прошлого[58]. В то время, после смерти лауреата Нобелевской премии Нагиба Махфуза, он стал самым популярным из живых египетских, а может, и всех арабских писателей[59]. В последние годы он стал популярен и среди неграмотных (!), потому что те получили возможность смотреть телевизионный сериал о Каире и Египте, который долго снимал Гитани и в котором он появился и как комментатор. Я сам стал свидетелем этого широкого («письменного и устного») уважения во время наших прогулок по улицам Египта, когда к нему бесконечно подходили люди, целовали руки и благодарили за подарок про историю их города и страны. Такого выражения уважения я не видел нигде – за исключением, пожалуй, проявляемого к Орхану Памуку в его стране, но я знаю, что при всяком упоминании об этом каждый вспоминает и об угрозах, поступающих писателю от несогласных с ним. Естественно, мы не можем не упомянуть и об этой мрачной части популярности. Напротив, это выглядит еще сильнее на примере Гитани. Итак, несмотря на весь его несомненный патриотизм, даже несколько преувеличенный и чрезмерный, в основе которого лежит ясное, чистое и здравое суждение об исламе, он тоже, как и его турецкий коллега, стал объектом угроз. Более того, перед домом Гитани двадцать четыре часа в день дежурят полицейские: я был свидетелем их пересменок. Автомобиль и шофер-охранник находятся в его распоряжении круглые сутки по той причине, что государство хочет показать религиозным экстремистам, что оно поддерживает писателя! И не зря, потому что, общаясь с миром переведенными на другие языки книгами, он приносит благо своей культуре и вере, от которой он не отказывается и не сомневается в ней. Даже огромная любовь, с которой он разъяснял мне тонкости исламской архитектуры, когда меня в качестве наилучшего гида водил по ночным улицам Каира, не уменьшает ненависти фанатиков. Ради вечерней прогулки, впрочем, как и ради любой другой, ему пришлось подписать добровольный отказ от так называемого физического сопровождения.

Однако вернемся к нашему разговору. Поводом послужила моя фраза об опосредованном сходстве части общего прошлого Сербии и Египта, которое интересовало нас обоих. Белград стал подвластен Османской империи в 1521 году, а Каир всего лишь четырьмя годами ранее – в 1517-м! Роман Махфуза «Аз-Зейни Баракат» рассказывает о смене правителей-мамелюков османами и о первом периоде их власти в Каире, а тем самым и в Египте. Мой предстоящий роман повествует частично о Белграде и Сербии того времени под властью османов. Из этого разговора я почерпнул много полезного, но то, что удивило меня – и я возвращаюсь к началу этой главы, так это его резкая и негативная реакция на последствия той оккупации. Подразумевались рассказы об убийствах и насилии, однако наибольший эффект произвело следующее. Чтобы проиллюстрировать свое отношение, он в подходящем контексте привел сведения, которые уже использовал в одной из книг. Тогда турки переняли и перенесли в свою среду тридцать пять ремесел, причем не только знания о них – они увезли из Египта в Турцию всех, кто занимался этими ремеслами. Всех до единого! От мастера до помощника, подмастерья и ученика. Так они уничтожили следы существования целой области знаний и ее истории! Они более не существовали! (Восклицательные знаки – моя попытка хотя бы частично показать злость, с которой Гитани рассказывал об этом.) Я пытался утешить его рассказом о том, как османы после захвата Белграда угнали в турецкое рабство треть населения города (цифры несколько отличаются – в зависимости от источника)! Доказательство тому – водопровод в турецкой столице, который строила целая армия рабочих из Белграда, получившая в награду название махали, в которой они жили, – Белградская. Чтобы знали.

Увидев мое нескрываемое удивление, вызванное его гневом, он дал мне разумное объяснение:

– У меня есть право больше ненавидеть их, потому что мы с турками – одной веры. Ужасно, когда зло тебе причиняет человек одной с тобой веры. Разве только христиане могут привести подобного рода примеры из прошлого?

Я согласился с его риторическим вопросом.

Глава XXVII

В Софию они вернулись вместе. Синан и здесь сделал наброски и определил места, на которых следовало построить две мечети. Потом вернулся в Истанбул, где ему следовало продолжить наблюдение за строительством султановой мечети, точнее за тем, что предшествовало ей. В то же время под его присмотром в Текирдаге создавался подобный комплекс для великого визиря Рустем-паши (мечеть, караван-сарай, медресе и прочее).

К Мехмед-паше прибыл гонец с приказом от султана немедленно явиться в Топкапи-сарай, а все дела надолго передать подчиненным. Баица понял: готовился новый военный поход.

При дворе все детали он узнал от великого визиря Рустем-паши, которого султан Сулейман назначил верховным главнокомандующим в этом походе. Пока османское войско занималось Румелией и приближалось к Вене, персидский шах Тахмасп отбирал в Малой Азии у османов потерянные им ранее города. Делал он это жестоко, уничтожая не только целые гарнизоны, но и все население. Кроме того, сын шаха Исмаил Мурза, используя хитрость, сумел победить эрзерумского пашу Скендера и уничтожил больше тысячи его воинов. Султан, рассердившись и решив раз и навсегда покончить с этими гяурами, приказал второму визирю Ахмед-паше оберегать границы с Австрией, а Мехмед-паше оказал честь, повелев ему немедленно отправиться в Токат и зазимовать там, чтобы весной, как следует подготовившись, немедленно начать военные действия против персов.

Между тем в османском дворе происходили перемены, вызванные застоем в государственных планах из-за плохих отношений между некогда страстно влюбленными султаном и султаншей. А именно – начали происходить ужасные вещи. Султан Сулейман все чаще впадал в старческое слабоумие, хотя еще и не был настолько стар, а его супруга Роксолана, хворавшая все чаще, принялась с материнским эгоизмом, перешедшим все границы разумного, заботиться о наследниках престола. Поскольку у Роксоланы с султаном было два сына, ей серьезно мешал третий, любимец армии Мустафа, родившийся от связи султана с другой женщиной. Ее планам мешало то, что он был старше всех, что обеспечивало ему в будущем престол Османской империи. Но султанша не сдавалась: она и без того все чаще вмешивалась в государственные дела, а тут организовала слух о том, что Мустафа настраивает армию против самого султана, и сумела с помощью посредников, никак не подставляя себя под подозрение, убедить мужа в правдивости слуха. Для империи бунт в армии означал попытку свержения действующего монарха и, как следствие, самую непосредственную угрозу стране. По этой причине султан отложил все прочие планы и стал раздумывать над тем, что предпринять. И принял самое ужасное из возможных решений. Неожиданно он изменил предыдущий приказ о своем неучастии в военных действиях и появился на персидском театре, чтобы лично возглавить армию. После этого велел Мустафе со всеми визирями прибыть в военный лагерь. Сын, ничего не подозревая, был готов прийти на помощь, но вместо отца застал в султанском шатре семерых немых, назначенных его палачами. Несправедливо осужденный принц был удавлен, в то время как отец слушал его призывы о помощи, стоя во время совершения казни за пологом шатра. Сразу после этого казнили несколько самых преданных Мустафе полководцев, и в то же самое время евнух в Бурсе задушил малолетнего сына Мустафы, чтобы с его смертью эта ветвь в будущем не угрожала трону султана.

Вскоре, охваченный печалью из-за смерти любимого брата, умер еще один почти неизвестный сын султана, принц Джихангир, который в связи с постоянными болезнями с момента рождения никогда не появлялся на людях. После убийства брата он впал в меланхолию и депрессию и отказался принимать лекарства, которые поддерживали его жизнь.

Хотя Баица и эту трагедию наблюдал со стороны, она не давала ему покоя. Вместе с тем, находясь в стороне, ему было легче и лучше оценивать роль, влияние и способности людей в сарае. Он понял, что это еще не конец безумиям в семье властелина. А могло ли быть иначе, если султан оказался способен уничтожить своего сына и внука? Чтобы отвлечь внимание от собственного преступления и предотвратить бунт янычар, которые исключительно хорошо относились к принцу как к беззаветно храброму воину, Сулейман неожиданно отнял государственную печать у своего зятя, великого визиря Рустем-паши. Тот ничего не понял, кроме того, что в чем-то виновен. Печать султан передал второму визирю Ахмед-паше, которого срочно вернули из Румелии.

Правда, Рустем-паша в письме к Баице предъявил иное объяснение и другие причины, по которым он был удален. Но вскоре его вернули на прежнюю должность великого визиря, а его краткосрочный сменщик, Ахмед-паша, как оказалось, был просто игрушкой в руках исключительно коварных хозяев.

Такое убийство во враждебных туркам странах Европы восприняли как неразумный поступок. Принц Мустафа был воплощением доброты, преданности, уважительности и учености. Он поддерживал науки и искусства, защищал поэтов и ученых, да и сам писал стихи под именем Мухлиси. Серьезно занимаясь филологией и поэзией, он лично составил персидский словарь и написал труды, посвященные творчеству Руми, Саади, Яхьи, Хафиза и многих других. Особенно сожалели о его смерти ученые люди, открыто критикуя и султана, и великого визиря, рискуя тем самым собственной жизнью.

Мехмед-паша попытался извлечь из этого уроки касательно отношений родителей с детьми. Официально женат он не был, но решил еще лучше заботиться о своих двух сыновьях, Хасане и Курде, которых ему родили рабыни. В связи с большой занятостью он не мог часто видеться с ними, но благодарил Бога за то, что не должен скрывать их, и в первую очередь не по тем причинам, что его господин. Но, несмотря на это, он и не подозревал, что с ним еще может стрястись из-за этого!

Власть действительно иногда принимала ужасающий облик.

Империю вернуло в нормальную жизнь привычное продолжение еще одного военного похода. Теперь, подчиняясь новому командующему, лично султану, Мехмед-паша получил еще один знак признания и глубокого доверия: продвинувшись далеко на восток по направлению к Карсу, к пункту последнего персидского сопротивления, он возглавил левое крыло османского войска. Во главе правого был принц Селим, старший сын падишаха Сулеймана и султанши Роксоланы. Однако этому походу предшествовал один интересный момент, который отметили многие хронисты. Произошло это на торжественном параде по случаю начала военных действий. Анатолийские и караманские отряды принца Селима остались в тени величия воинов его подчиненного. «Взгляды зрителей дольше всего задерживались на красивой форме румелийского войска, которое возглавлял беглербег Мехмед Соколович. Со спин его воинов свешивались шкуры леопардов, со лбов свисали волчьи хвосты, на сапогах у них были длинные шпоры, щиты их были огромны, защитные нарукавники – синие и голубые, перчатки стальные, стяги красные и белые, все кони, как один, хной выкрашенные…»

Это был внешний вид, но о многом свидетельствующий, – Мехмед-паша сумел очень быстро сделать часть империи и богатой, и красивой. Султан за такое дело похвалил своего командира, желая показать всем, что он умеет выбирать подчиненных.

Все следующие победы над персами, от Сирии до Армении и Кавказа, были привычными. Баица и свои обязанности исполнял так же привычно. Он использовал все, что знал о сражениях и чему в них научился. Но он прекрасно понимал, где кончается героизм и начинается самовольство в командовании. Он внимательно следил за тем, чтобы каждый знал свое место и считался с ним.

Довольный султан не стал ждать возвращения в Истанбул, чтобы наградить победителей. В Амазии он собрал диван и ввел на нем Мехмед-пашу в Большой совет: назначил его третьим визирем Порты. На должность румелийского беглербега вместо Баицы он назначил еще одного серба по происхождению, бывшего янычарским агой, Пертева Мехмед-пашу.

По возвращении в Истанбул Баице предстояло выбрать место для собственного сарая. Теперь он, как член совета визирей, обязан был каждодневно быть под рукой у султана и государства. Он выбрал скромный дом в наиболее отдаленном от Топкапи-сарая месте, на берегах Сутлиджи, недалеко от пристани, вблизи мечети Эйюба. И не ошибся. Первым его соседом стал старый знакомый, эфенди Эбусууд эль Ахмади. Это был весьма образованный человек, особенно любивший европейскую часть Османской империи, в которой начиная с 1537 года провел много времени в качестве румелийского казаскера. Еще в 1545 году он был шейх-уль-исламом[60]. Наверное, это был единственный человек, которого слушался султан Сулейман. Он даже открыто признал его новое истолкование Корана и всей исламской традиции[61]. Он принял новые созданные им законы и не переставал удивляться его учености. С уважением относился к его заботам о последовательности и постоянстве законов в государстве, чтобы те не приспосабливались к временным потребностям. Падишах, видимо, из уважения называл его Ахмади[62].

И Ахмади, и Баица несказанно обрадовались тому, что в будущем смогут проводить время в общении.

Но первым гостем в его новом доме стал Иосиф. Он ненадолго зашел к Баице, чтобы показать: он знал об этом давно и даже намекал ему на то, что тот вскоре приблизится к правящей семье. Заодно он оказал ему особую честь, приведя с собой своих дочерей и сыновей. Чтобы оправдать краткость визита, он рассказал, что закончил в Дамаске мечеть султана с дивным сирийским садом. Закончил и больницу рядом с будущей Сулейманией, и теперь султан наседает на него, поскольку работы затянулись. Все шло по плану, но планы были слишком велики. Перед тем как срочно отправиться в Дамаск на открытие мечети для верующих, он смог повидать сыновей Баицы, которых наконец вместе с их матерями тот поселил в своем новом сарае. По совету Ахмади он нанял нового секретаря, ученого и верного ему Феридуна. Теперь вокруг него собрались все, кого он хотел видеть рядом.

Перед уходом Иосиф шепнул ему на ухо:

– Выглядишь так, будто сердце твое встало на место.

Баица моментально ответил:

– Сердце – да, но душа – еще нет.

Глава Э

Нам с Памуком повезло, что во время посещения бывшего дома, а ныне музея Иво Андрича в Белграде нас принимала Таня К., моя приятельница со времен учебы. Будучи сотрудницей учреждения по имени Музей города, она превосходно знала прошлое (скажем, жизнь и деятельность деспота Стефана Лазаревича, а также его белградскую библиотеку на грани XIII и XIV веков), но могла и о нашем лауреате Нобелевской премии рассказать что-нибудь интересное, обратив внимание на важные детали. Несмотря на ее шарм, а может, благодаря именно ему Памук проявил большую заинтересованность: внимательно слушая ее, он фотографировал самые разные предметы и документы в витринах и на стенах. Эта увлеченность жизнью его любимого писателя (а почему бы и нет, если такой талант из Сербии / Югославии так мастерски писал и о его культуре!) натолкнула меня на мысль продемонстрировать в конце экскурсии саму Нобелевскую медаль, которую Андрич получил в 1961 году. Я сопроводил показ словами, после которых, учитывая время, когда это случилось (май 2006 года), громко расхохотался:

– Теперь я должен признаться, почему привел тебя именно сюда.

И выдержал драматическую паузу. Он же растерянно ожидал продолжения.

– Потому что тебе представилась единственная в жизни возможность увидеть, как выглядит медаль Нобелевской премии в области литературы.

Шутка удалась, следующая премия досталась именно Памуку. Уже через несколько месяцев он держал в руках такую же медаль.

В промежутке между этими двумя медалями мы гуляли по Белграду, заходили в книжные магазины, топтали Калемегданскую крепость, с ее террасы в обществе твердой, утонченной, строгой и остроумной Виды Огненович, президента Сербского ПЕН-центра, любовались устьем, Земуном и воеводинской равниной, точно так, как это делали Баица / Мехмед и Иосиф / Синан. То и дело мы вспоминали их.

Это была именно та топографическая точка, на которой я вспомнил описание места, на котором мы находились. Автором описания был Константин Философ. А текстом – его знаменитое «Житие деспота Стефана Лазаревича», восстановившего город и перенесшего в него столицу. Белград, окруженный с трех сторон водой, напоминал ему господствующее положение Царьграда над Золотым Рогом и Босфором.

Дав волю фантазии, но придерживаясь существенных фактов, мы восстанавливали недоказанные ситуации прошлых времен.

Памук говорил о недостаточно известном падишахе империи Великих Моголов второй половины XVI века Джалалуддине Акбаре, младшем современнике моих героев, турке по происхождению. Его народ в 1526 году завоевал Индию (практически одновременно с падением Каира и Белграда) и провозгласил Дели монгольской столицей. После зверств, которыми наверняка изобиловала и та война, наступило время мира и процветания. Захватив престол, молодой Акбар сумел осуществить свою мечту: объединил христиан, буддистов и мусульман.

Почему Памук заговорил о нем? Потому что был уверен: Мехмед Соколлу и Джалалуддин Акбар должны были знать друг друга. Возможно, они встречались во время одного из военных походов Сулеймана в Персию, когда Мехмед Высокий со своими войсками преследовал неприятеля, так сказать, по следам Александра Македонского. Ему казалось, что оба они были бойцами, которые вступали в бой ради объединения, а не разделения, как люди, убежденные в том, что разные народы могут ужиться в одном человеке. Точно так же как и один и тот же народ во многих разных людях.

– Акбар в год смерти Мехмеда, или, как ты бы сказал – смерти Баицы, в 1579 году объявил воззвание, содержащее весьма толерантный взгляд на ислам – Божественную веру, – под нетолерантным названием «Декрет о непогрешимости»! И это действительно кажется безумным слиянием воедино утонченного мыслителя и тупого солдафона! Однако создается впечатление, будто он до объявления декрета не раз беседовал с Мехмед-пашой. Хорошо, не стану утверждать, что они писали его вместе. Но считаю, что они разговаривали о религиозных свободах и о праве на самоопределение.

У меня был свой пример.

– Город и порт Цезарея, южнее Хайфы в нынешнем Израиле, в конце I века до н. э. основал Ирод Великий. Римская империя провозгласила его центром римской провинции Иудеи. Сражаясь и убивая, Ирод в 37 году до н. э. захватил Иерусалим и стал королем Иудеи. После чего, неизвестно по какой причине, убил жену и двоих своих сыновей. И продолжил жить: восстановил иерусалимский храм, построил театр, амфитеатр, крепость, а также новые города. Он стал известным благодаря необыкновенно противоречивым поступкам: от исключительно важного в архитектурном отношении созидания цезарейского порта до насильственной эллинизации евреев; от избиения младенцев в Вифлееме (в связи с рождением Христа) до успешного объединения римлян, евреев, греков и арабов!

– Конечно, пятнадцать веков разницы с эпохой Баицы сделали невозможной их встречу, но это не значит, что о нем не мог хоть что-то прочитать великий муфтий Эбусууд эль-Ахмади, когда размышлял о том, стоит ли помогать своему другу Мехмеду спасать сербскую патриархию от уничтожения, – продолжил Памук.

– Не только мог, но наверняка читал. Все знания опираются на знания предыдущие. Вот тебе еще одно доказательство преемственности знаний в те времена. Первый создатель римских терм в 33 году до н. э., Агриппа, воздвиг их в Риме и во всех больших городах империи. И все другие бани, от Карфагена до османских хамамов, возникли по их примеру! Но, конечно же, не он их придумал, а перенял у древних эллинов. А те?

– Учитывая такие огромные расстояния во времени между настолько важными событиями, – философствовал я, – мне все больше кажется, что у всех этих людей одна половинка сердца была ледяной, а вторая – медовой. И в этой второй крылась их величайшая тайна. И вот, когда я смотрю на всех этих османских пашей, аг и визирей, которые правили здесь, на этом устье, и оставили после себя так много строений (правда, почти все они разрушены), я угадываю причины таких поступков. Они не просто желали оставить следы своего правления, отказывались от богатства, которое, если оно не было использовано в благотворительных целях, после их смерти все равно отняли бы и передали в сарай султану. Они поступали так не из распущенности и не из незнания.

– Хорошо, но тогда почему? По велению другой половинки сердца? – пошутил Памук, дав при этом точный ответ.

– Да, именно так. По велению той, что оттаяла. Значит, по причине любви, запертой за семью замками, потому что они боялись любить явно и открыто, показать другим, что могло их ранить. И все те, о ком мы сейчас говорим, просто любили этот город и, считая себя обязанными ему, возвращали долги своим наследием.

– Интересное предположение. Белград как банк. Хм, ладно. Я и так думаю, что после солнца и колеса банк, похоже, третья выдумка по значимости, естественно, для того, кому он принадлежит.

– Да. Такую триаду какой-нибудь христианский яппи наверняка бы превратил в новую Святую Троицу. Пожалуй, с банком все понятно, но зачем тогда две других трети – об этом он точно бы задумался. – Я напустил на себя важность. – Ну, солнце необходимо для поддержания экологии, а колесо, каким бы примитивным ни казалось это изобретение, олицетворяло бы для него технологию.

Но потом я вернулся к теме разговора:

– В некоторой степени я могу понять всех этих имперских эффенди, которые были сербами по крови. У них должно было быть некое особое чувство связи со страной, языком, отечеством, родней… Но и это чувство не было решающим. Возьмем, к примеру, семью Яхъяпашичей! Самые известные из них были ярко выраженными воинами: храбрые, решительные, готовые побеждать любой ценой. Они были непоколебимы в новой вере и относились к ней с уважением. Они отреклись от христианства и никогда, ни одной секунды не сомневались в новой вере. Ни отец, ни один из троих сыновей. Бали-бег был первым османским «губернатором» Белграда сразу после его падения в 1521 году. Султан Сулейман назначил его на эту должность, не опасаясь «конвертации» в прежнюю веру, потому что Яхъяпашичи были мусульманами больше, чем самые рьяные исламисты. Но опять-таки не случайно он отправлял их в края, откуда они были родом! Гази Мехмед-паша дважды был смедеревским санджак-бегом (1527–1533 и 1536–1541 гг.), в 1543 году стал беглербегом Буды, а год спустя возглавил Вишеград. Он оставил по себе в Белграде столько зданий, что и не сосчитать (как бы в восторге преувеличения сказал поэт из народа), а почему? Да ты и сам знаешь, потому что в хамаме его тезки в Вишеградской бане телесно очистился от того, чем другие пытались тебя замарать. Я тогда тоже очистил свою душу. Такое богоугодное дело, как хамам, оставляют другим только из любви!

– Хотел бы думать, что ты прав. Потому что столько заблуждений, а тем самым и невежества возникает в наше время, а что уж говорить о прошлом?

И Памук привел еще один пример:

– Хотя сегодняшний словарь неприменим ко всем нашим рассказам об истории, но Истанбул и Белград в то время были намного более открытыми, как сейчас бы сказали – космополитическими городами, чем кто-либо сейчас может себе представить или вообразить. Про Царьград это еще можно было бы сказать, но предрассудки все еще не преодолены. А про Белград ты вряд ли от кого услышишь, что, скажем, во времена твоего Мехмеда / Баицы, в 1557 году, его верфь (которую действительно заложил Соколлу / Соколович) в течение года спускала на воду по семьдесят пять кораблей, галер с тремя рядами весел, так называемых трирем! Сегодня бы их по нынешним габаритам назвали эсминцами! Таких результатов могла добиться только истанбульская верфь! Вероятно, это удалось только благодаря опыту, полученному Мехмедом Соколовичем в должности капудан-паши всего османского флота. Он обучил оба города быстро строить или, если того требуют обстоятельства, ремонтировать морские и речные суда.

Мне было приятно, что Памук знает об этом. Я дополнил его:

– Знаешь ли ты, что в протокольных книгах Венеции среди гербов важнейших портов был и герб Белграда конца XV века? Это значит, что белградская пристань уже тогда имела репутацию так называемого международного порта!

Мы словно соревновались в поисках подзабытых курьезов. Памук продолжал вытаскивать перлы из моря знаний. Мы, как дети, хвастающиеся друг перед другом, не ожидая завершения одной истории, начинали свои рассказы словами: «А знаешь ли ты…»

– Знаешь ли ты, что только в семидесятые годы XX века стало известно о шестиязычном сравнительном словаре, составленном в XIV веке, точнее где-то между 1363 и 1377 годами? Составил его правитель Йемена аль-Малик аль-Афдал Дирхам ад-Дин эль-Аббас из династии Расулидов. В нем параллельно представлены тысяча двести понятий из персидского, турецкого, (поздневизантийского) греческого, армянского, монгольского и силисийского (диалекта армянского языка, на котором говорили на юго-востоке нынешней Турции, в прибрежных районах Аданы) языков. Сегодня он хранится в Сане, в Йемене. Можешь ли ты представить себе тогдашние торговые пути, культуры и целые цивилизации того времени, когда нашелся человек, понявший необходимость соединения этих языков? Наверняка он сделал это не из тщеславия или праздности, а потому что счел это необходимым!

Памук продолжил экзаменовать меня:

– Как ты думаешь, каким понятием открывается этот словарь?

С учетом времени его создания мне было нетрудно ответить на этот вопрос.

– Скорее всего, с общего для всех и самого важного слова – Бог?

– Толковый ответ. В основном присутствуют все: от арабского Аллах, персидского Кудай, турецкого Тенгри, греческого О-Тηεοσ, армянского Астуатс до монгольского Тенгри. Некоторые слова он трактует любопытно. Скажем, понятию «дождевик» соответствуют слова в монгольском – дакъю, персидском – барани, турецком – ягмурлук… а в арабском – такого понятия нет!

– Думаешь, потому, что они в нем не нуждались из-за вечной жары и отсутствия осадков? По этой причине такой предмет им не был нужен, а следовательно, и слово?

Впрочем, насколько Памук меня удивил и обрадовал этими сведениями, ровно настолько и опечалил:

– Я годами разыскиваю нечто похожее, пятиязычный сравнительный словарь примерно того же времени. Он исключительно важен для меня, если только точна информация о том, что в нем, наряду с (османским) турецким, персидским, арабским и латинским, есть и старый сербский язык! Но пока что мне не везет. Или рассказы о его существовании не точны, или я не умею искать, вот он постоянно и ускользает от меня.

Такие сведения, безусловно, были исключительно важны. Они были выше потребности в хвастовстве или возвышении чьей-то культуры. Напротив, они говорили о других культурах, которые по самым разным причинам забывали о тех, «забытых».

Глава XXVIII

– Когда это я себя почувствовал создателем? – спросил себя Баица, размышляя о том времени, когда он стал Мехмедом. Раздумья о Синане не давали ему покоя, потому что они постоянно возвращали его непримиримое отношение к разрушению. Он никак не мог отогнать зависть, которую продолжал ощущать к созиданию Синана, искреннюю и беззлобную зависть. В полном отчаянии он мысленно перебирал прошедшие годы, отыскивая соломинку творения, за которую мог бы ухватиться. Почему именно сейчас, заняв весьма высокое положение, он опять начал мучить себя этим ранее успешно решенным вопросом? Ну, именно потому, что стал частицей совета, который принимал самые важные решения в жизни отдельных личностей и непосредственно управлял всей империей! Он не мог отказаться от собственной ответственности, тем более что в новой ситуации она только возросла. Она заставляла его осознать, где именно он сейчас находится. А изучение всей системы управления государством с безопасного прежде расстояния свидетельствовало о том, что он вступил на палубу корабля, который невозможно покинуть добровольно, пока капудан всех капуданов не решит, что они пристали к берегу. Плавание оказалось долгим, и прыгнуть в море не было никакой возможности. Его пассажиров, какими бы важными они ни были, можно было только выбросить за борт. По приказу одного-единственного человека.

И вода опять помогла ему! Он вспомнил, когда почувствовал себя творцом! Он тогда почти ничего не знал о морских сражениях, но именно тогда унаследовал место командующего флотом и взял на себя всю ответственность после смерти легендарного грека Хайреддина Барбароссы, пирата, а потом и главнокомандующего османскими морскими силами. Тогда он многим услужил и империи, и самому султану: создал новую верфь, на которой построили совершенно новый флот всего лишь за несколько месяцев! Он показал, что может делать все: от кораблей до реорганизации всей армии в решающие моменты завоеваний или обороны. Но сражения он оставил более опытным и искусным людям. Наверное, именно тогда падишах увидел, кто стоит рядом с ним – человек, который не теряет присутствия духа даже тогда, когда ужас смотрит в его глаза. Султан увидел в нем то, что сильнее любого страха: ответственность за оказанное доверие! Даже в вынужденной ситуации!

Теперь Баица без малейшей ревности припоминал приведенные Синаном имена строителей, мастеров и помощников, которые строили вместе с ним, или достраивали за него, или завершали начатое им дело. Главным его помощником был Хидает, и только он обладал особыми полномочиями по контролю над всеми работами в отсутствие Синана, от профессиональных до принятия решений, которые касались искусства. Строителями были Мехмед Чавуш и Мехмед Мустафа. Главный производитель работ по мрамору был Касим Мермери (о чем говорило и его родовое имя), а при нем – Мустафа Неби. Хачи Мустафа отвечал за стекло, Сефер, Ахмед и Али руководили мастерскими, конный спахия Баки отвечал за транспорт, а второй спахия Хусейн руководил простыми рабочими. Был еще торговец Тачир, обеспечивавший материалами, а грек Йорги и серб Симо выполняли особые задания. Время от времени привлекался и Эрме, помогавший Синану, когда работы было слишком много.

Баица запомнил их имена не только потому, что Иосиф часто упоминал их в разговорах, но и по особой причине: он хотел иметь рядом с собой таких же надежных специалистов, которых связывала бы общая цель и которые бы обладали надлежащими способностями. Это был самый верный способ окружить себя людьми, на которых можно во всем положиться. Но на его жизненном пути действовали иные правила. Поскольку продвижение по службе было связано с военными действиями (не будем говорить о завоевании чужого имущества в походах, о живых и мертвых), то понятие освоения включало в себя и характерные черты действующих лиц. Зачастую они даже в своих людях видели врагов и вели себя в соответствии с этим. В сочетании неодолимо привлекательной власти над другими с беззастенчивым обретением богатства государственная и военная служба выглядела как ловко замаскированное поле боя. А на нем с помощью иных методов вершились те же преступления и насилие, что и в походах. Разница была лишь в том, что злодеяния творились над своими и предшествовали им не убийства, а сплетни, оговоры и безоглядная ложь. Иной раз простые подтасовки завершались смертью. Откровенно говоря, стремящимся сделать быструю карьеру офицерам и высокопоставленным чиновникам в последнее время было с кого брать пример, даже в самой семье султана.

Помимо секретаря Феридуна, при Баице теперь состояли и его сыновья. Возможно, сосед Ахмади мог бы стать для него настоящей опорой, которую его Иосиф нашел в укрепившейся дружбе со старым поэтом Саи Челеби Мустафой, бывшим учителем султана Баязида Второго в школе Эндерун. К нему прекрасно относился и нынешний султан Сулейман, который также поддерживал поэтов и прочих людей искусства. Впрочем, он и сам писал стихи под псевдонимом Мухиби и обсуждал их с Челеби. И Ахмади, и Челеби были значительно старше и главного строителя, и третьего визиря, и, похоже, именно их огромный опыт очень многое значил для Мехмеда и Синана в их попытках стать проницательнее и практичнее. С другой стороны, оба эти мудреца считали, что Баица и Иосиф для них остаются лучшими собеседниками, потому что хотели многому научиться у них!

Тем не менее Мехмед не мог постоянно иметь при себе близких людей, как Синан. Люди, которых он ценил, а их было не слишком много, занимали различное положение на независимых друг от друга постах. Он понял, что над их сближением надо долго и серьезно работать. И он начал приглядываться еще внимательнее, чем, впрочем, старательно занимался всю жизнь. Это удавалось ему превосходно. Оценивая знания, поведение, опыт, искушенность, цели, которые он считал заслуживающими внимания, он начал строить планы возможного их приближения к себе. А это опять-таки означало, что теперь он должен намного практичнее оценивать себя и свои действия. Следовательно, надо было влиять на события, не полагаться на случайность и не вести себя так, будто происходящее его не касается. Все это не требовало каких-то дополнительных усилий или изменения собственного поведения. Это означало необходимость наблюдать и действовать с сосредоточенностью, которая заставляла его помнить, что все его поступки оказывают влияние на его собственную судьбу. Во всем этом ему помогали два факта. Во-первых, он стал сильнее всех благодаря собственным поступкам. Во-вторых, расположение и доброе отношение султана были очевидны. Его восхождение продолжалось исключительно долго, награды следовали одна за другой, и ни один этап в вознаграждении не был пропущен, какую бы должность он ни занимал. Каждое новое признание он заслуживал в результате своих огромных трудов. При этом султан демонстрировал некоторую странноватую неспешность, словно был уверен, что оба они проживут не менее ста лет!

Сидя в спокойной атмосфере нового дома, он видел, что вся его жизнь движется медленно, но зато по верному пути. Теперь следовало подумать о том, что связало бы его прошлое, а особенно – будущее с большей известностью и уверенностью.

И он пришел к выводу. Этой связующей материей была его большая семья. Соколовичи. В первую очередь молодые. Они – там! Как они были нужны здесь! Если бы они были здесь, все стало бы нашим! А если здесь все наши, то мы сильны! Так он думал.

Теперь, когда он стал третьим визирем империи, эта цифра перед званием обрела некий смысл. Он не забыл цифры, которые пришлось проскочить. Но следовало подумать и о тех, кто были перед ним.

План, в соответствии с которым он начал привозить племянников и прочих мужчин, старых и молодых, из Боснии и Сербии в Истанбул и Эдирне, оказался не просто умным, но и весьма практичным. Когда слухи о прибытии новых сербов из рода Соколовичей разнеслись по Царьграду, Баица заметил возникшее удивление в сарае, а потом и нарастание страха. Это его не очень вдохновило, но он воспринял новое состояние, потому что оно обеспечивало ему относительный покой: люди побаивались запросто подходить к нему и потому не отвлекали от дел. Окружение своими людьми выглядело как отделение Мехмеда новой стеной, за которой возводился фундамент новой власти. Как вскоре оказалось, это помогло ему в последующие, весьма бурные годы его жизни.

Все свободное время он проводил, прогуливаясь по берегу в компании муфтия Ахмади и в разговорах о государственном устройстве, о законах, о будущем, об отношениях с Европой и Персией. Но они наслаждались и беседами о художниках и поэтах, а также об огромном вкладе Синана в построение империи. Иногда они вместе посещали огромную территорию, на которой в честь султана воздвигали общественные кухни, больницу (со своей аптекой, хамамом и пекарней), караван-сарай, общественный хамам и четыре школы, а также текию для дервишей… В центре этих строений вздымалась мечеть, строительство которой близилось к завершению. По углам огромного здания возвышались четыре минарета. С этой площади открывался вид на истанбульскую пристань и Ускюдар на другом берегу.

Завершение строительства Сулеймании стало вызывать у султана нервозность. Новые события в семье государя начали еще серьезнее влиять на его странное поведение. Серьезно больная жена Роксолана, чувствуя приближение конца, спешила претворить в жизнь овладевшую ей идею: она желала увидеть на троне Османской империи младшего сына Баязида, который выглядел более способным, чем его брат Селим. Но закон был на стороне старшего. Исключительным правом наследия обладал старший сын, и это был Селим. Но мать не могла смириться и всячески старалась рассорить их, нахваливая младшего и подстрекая его к борьбе за престол. Ее зять Рустем-паша, муж дочери Михримах, наученный горьким опытом, в этот раз решительно уклонился от нового семейного заговора. Но это только помогло прочим, кто ради собственных интересов решительно вмешался в свару. Амбициозный Лала Мустафа-паша, младший брат Дели Хусрев-паши, родственник Мехмед-паши Соколовича, тот самый, которого Баица в Эдирне обучал наукам и покровительствовал ему в жизни, увидел в этом собственный шанс. То ли обозлившись, что султан когда-то отнял у его родного брата государственную печать, когда тот был великим визирем, отдав ее именно Рустем-паше, что привело к смерти Дели Хусрева, то ли по каким-то иным причинам он стал главным лицом в реализации сплетен султанши. Рустем-паша, чтобы никто не подумал о том, что он мстит брату бывшего великого визиря, обратился за помощью к Баице. Он попросил обратиться к тому как к родственнику и образумить его. Баица согласился, но к султану явился вместе с Ахмади, и оба они рассказали об играх, которые ведутся за его спиной. Сулейман принял это к сведению, видимо, не желая уничтожить последние следы отношений со столь прежде любимой Роксоланой. Гнев он обратил на своего любимца Мимара Синана! И теперь тот явился к соседям с тем, чтобы пожаловаться на неразумный поступок государя. Он рассказал им, что султан пригрозил ему смертью, если он в течение двух месяцев не передаст ему ключи от Сулеймании. К тому же падишах приказал немедленно закончить мавзолей для жены Хасеки Хюррем и его самого. После чего, не смягчив угрозы, но все-таки спокойнее сообщил, что позволяет ему и себе, как строителю, возвести собственный мавзолей во дворе мечети, так как он понимает: это будет самая красивая мечеть в империи. Синан не позволил обмануть себя. Когда Баица сказал ему: «Вот видишь, какую честь оказал тебе падишах, ты даже в смерти будешь близок к нему, пусть и в ногах, а ты боишься, что он убьет тебя!» – Синан ответил ему: «Это ничего не значит. Я могу выстроить себе гробницу на почетном месте, а он все равно убьет и меня, и ее, похоронив со всеми подобающими почестями! Не знаю, как должна выглядеть почетная казнь, но он в состоянии придумать и такой церемониал».

Эти слова, хотя и сказанные как бы в шутку, говорили о том, что Сулейман, несмотря на все свои странности, оставался самым мощным властелином в Азии и Европе.

Как бы там ни было, Синан точно в назначенный день сообщил о завершении работ. И тогда падишах опять удивил всех. На торжестве, какого еще не знал Царьград, перед всеми приближенными и всеми жителями султан передал ключи от мечети в руки Кодже Мимару Синану и велел ему отворить двери! И перед лицом всех присутствующих громко спросил его:

– А почему ты не написал на них свое имя?

Сулейман был серьезен. Он хотел таким образом похвалить его перед всеми, может быть, и слегка преувеличенно.

Синан не смутился:

– Кто я такой, чтобы написать свое имя на доме Аллаха? Султан расплылся от удовольствия – таких подданных у него еще не было.

Глава Ю

Я уж и не припомню, сколько раз приезжал в Турцию ради сбора материалов для этой книги. Даже отправляясь туда на отдых с семьей, кроме общего удовольствия, которое мы каждый раз получали в этой уникальной и странноватой стране, я всегда уворовывал хотя бы момент от права на туризм и отдых в попытках отыскать еще какой-нибудь материал. Выводы, к которым я приходил во время многолетних поисков, иной раз были весьма неожиданными. Примерно так, как я однажды, в одной из фаз жизни, потерял веру в литературу, поскольку решил, что нашел себя в музыке, которая мне тогда показалась привлекательнее литературы. Так и в поисках материалов о своих героях я нередко вдохновлялся увиденным больше, чем прочитанным. Однако повезло, что уже тогда главным героем наряду с архитектором Коджой Мимаром Синаном был, как мы сказали бы сегодня, политик – Мехмед-паша Соколович, а не какой-то писатель. Случись так, тот литератор оказался бы в книге в очень невыгодном по сравнению с архитектором положении. Потому что, так монументально восстав передо мной, убедительно торжествовала огромная сила возведенных строений, которые я, как и любой другой, мог попытаться описать. И провалиться. Потому что слова ничего не могли поделать с ними. Эти живые картины были величественны по сравнению со всем прочим. Наверное, здесь увиденное и пережитое сливалось воедино в некое неизвестное мне новое искусство. Несуществующее. Которое невозможно создать, потому что его основу составляли чересчур разнящиеся средства. Как превратить хамам в нечто новое, чтобы при этом оно, это новое, не было ни его фотографией, ни его описанием? И чтобы это было искусством.

Перед конкретной музыкой, которая в свое время отвратила меня от писательства, не было подобной проблемы, потому что она была новой, но возникшей внутри собственного искусства. Хотя и ее, откровенно говоря, создавали не писанные слова. А тогда какие же? Несуществующие! Валлийский композитор Карл Дженкинс в конце восьмидесятых годов XX века, опираясь на традиции классической музыки, которой он обучался, внес в уже известный тогда этностиль современной музыки совершенно новые элементы. Как всякий ловкий и несколько хитроумный знаток нот, он понимал, что тоньше всего задевать душу может инструмент, наиболее близкий к человеческому голосу, – виолончель, и весьма обильно пользовался ей, но вместе с ней – и голосом! Вместе с частичным солированием он ввел традицию женского хорового пения а капелла африканских племен в созданные им рамки. Но голосу он предназначил только пение, но не понимание. Язык, или исполняемый текст, был несуществующим, вымышленным. Так, рискуя что-то проиграть в композиции, суть всеобщего слушания он акцентированно передвинул в сферу прямого восприятия, а не привычного разделения на слушание и понимание текста. Может быть, потому, что он эту композицию, как я понял, посвятил именно богам: одному всеобщему и каждому в отдельности. Название его «Адиемуса» имеет латинские корни; видимо, он назвал его так, чтобы в композиции можно было узнать традицию, из которой вырос композитор. Ну, хорошо, по крайней мере, он имеет на это право, раз уж все прочее подчинил общему знаменателю. Потому что, как утверждает подзаголовок, это «Песни из святилища». Эту музыку (в этом случае следовало бы сказать – проект) он растянул на несколько лет и на несколько музыкальных томов. Благодаря ей мир стал лучше. Ну, а если и не мир, то, во всяком случае, я.

Как Дженкинс перед своим образом некоего бога, так и я стоял очарованным перед зданиями Синана. Мое детское удивление ничуть не умаляло предыдущее знание того, что я увидел перед собой. Наверное, температуру нагнетали и сами поиски, которые иной раз превращались в настоящее приключение. Особенно часто у меня перехватывало дыхание, когда я внезапно на открытом пространстве встречал строение, стиснутое другими, или когда оно вдруг являлось мне за поворотом. А особенно то, которое я, не находя, разыскивал из года в год. И если вдруг обнаруживал его… Однако счастье обнаружения часто превращалось в туристическое легкомыслие: приходилось сфотографировать «объект», что-то немедленно записать, рассмотреть столько деталей, сколько позволяло время или установленные правила, и все это впитать в себя с мыслью о том, что вряд ли когда-нибудь удастся сказать о нем что-нибудь стоящее. Со временем я превратился в объемистый архивный шкаф, который трудно передвигать с места на место из-за его веса. Но мегаломания собирания обильных сведений сама по себе не пугала меня. Всегда используется лишь исключительно малая часть содержимого этого шкафа. У меня есть опыт в этом деле. Сотни сведений, которые кто-то назвал бы излишними, исполняют ту же роль, что и воздушные подушки в автомобиле, они защищают нас от ударов неудач или болезней. Счастье, что писатель – упрямое существо, которое нелегко поддается неудачам и болезням. По крайней мере, старается не поддаваться.

Со временем я научился рассматривать здания, как музыку. Я полностью отключался от реальности и видел музыку. Когда появлялись духовые (о виолончели и не говорю), тона обретали широту, сложность в конце перерастала в сущую простоту – и здание занимало свое место на полочке. Шкаф исчезал. Сочинительство могло спокойно возобновиться.

Желая того или нет, Синан стал знаменитым благодаря своим самым крупным творениям. Это и понятно: мечети были местом, где обращались к Богу, знаменитыми спонсорами их строительства стали султаны и великие визири, которые тогда единственные сокрушенно предлагали все свое богатство более великому. Бесспорна монументальность Селимии в Эдирне и Сулеймании в Стамбуле. В них вложены знание, богатство, вера, умение всей империи. Потому что они – памятники всего всему. Подарок одной эпохи другой.

Но как Божьи дома связывали времена, так и мосты Синана соединяли берега и людей. На протяжении десяти лет он создал два абсолютно разных, но одинаково величественных моста: Буюк Чекмедже и Вишеградский. Один появился по необходимости, когда султан Сулейман, возвращаясь с охоты в Топкапи-сарай, едва остался в живых, свалившись вместе с конями в лагуну этого пригорода Истанбула, там, где она соединяется с Мраморным морем. Это был повод, но причина была в следующем: то была трасса, по которой османское войско десятилетиями направлялось в поход на Европу. Следующий поход планировался уже в следующем году. И возвращение из него. Так Синан по необходимости выстроил на пожертвования султана «мост-гору» или «четыре ослиных спины»! Мост выстроен в четыре свода, собственно, это четыре отдельных и соединенных между собой моста, каждый из которых плавно возвышается к своей горной вершине, той, по которой проходят, после чего опускается к своему окончанию – и так четыре раза. Двадцать шесть сводчатых опор этого странного моста кажутся – но только на первый взгляд – занимательным архитектурным сооружением. (Наверное, потому, что действительно напоминают четыре сгорбленных спины.) Но, помимо того что это действительно архитектурное чудо XVI века, оно – истинная красота, соединившая оригинальную элегантность и фундаментальность.

Вишеградский мост в Боснии – признание великого визиря Мехмед-паши Соколовича в любви к родному краю, в которую он вовлек друга, изначально православного, Мимара Синана. Мост был и долгое время оставался исключительно важным, поскольку соединял не просто два берега реки Дрины, но и две части мира. Этот мост выглядит более прочным, твердым и массивным, но он сохранил особо элегантную линию.

Оба моста являют собою, хоть и по-разному, автограф создателей. Единственное строение из всех примерно четырех сотен (по некоторым источникам, более четырехсот семидесяти) на трех континентах, на которых Синан оставил свое имя, – это мост в Чекмедже. Сохранилась даже его фраза, сказанная о нем: «Это шедевр среди всех моих строений».

На Вишеградском мосту послание вместо него оставил его товарищ Баица Соколович. Закончив строительство, Иосиф передал ему будущую славу этого моста, а сам ушел в тень.

Обо всем остальном, что они делали вместе (один как благотворитель и спонсор, а другой как проектировщик и строитель), и современникам, и потомкам хорошо известно. И потому интересно было узнать, на чем они хотели оставить личный след. Есть еще один факт, который, правда, оспаривается или недостаточно обоснован. Это процитированное личное мнение Синана об одном из своих строений. Его нет, как кое-кто мог бы подумать, в исповедальном тексте «Книга созидания» (воспоминания архитектора Синана), записанном под диктовку Синана его товарищем поэтом Саи Челеби Мустафой. Об этой книге ничего не было известно столетиями, и только совсем недавно ее представили общественности. Сама по себе, и по тексту, и по внешнему виду, она является произведением искусства. Но цитата, о которой я говорю, содержится в тексте другого тезки Саи Мустафы, у Эвлии Челеби, известного путешественника XVII века. Его описание всех земель Османской империи под властью Мурата Четвертого называется «Сейяхатнаме» и является результатом путешествий длиной в сорок лет! Так что неудивительно, что оно состоит из десяти тетрадей (томов). Правда, с текстом Челеби иной раз возникают проблемы, особенно когда он старается «педалировать» отдельные моменты, потому может случиться, что некоторые цифры им преувеличены или одно имя перепутано с другим. Но не стоит поражаться этому, если представить, а тем более сосчитать, сколько им пройдено километров, сколько он повидал и записал топонимов и имен собственных. Поэтому его возможные ошибки ничуть не уменьшают значимость того, что он сделал для всемирной истории.

Только из-за этой его особенности в неточности того или иного сведения, а также в связи с неимением иного письменного источника следует с некоторым сомнением воспринимать фразу Синана, процитированную в этом труде, которой он оценивает собственное произведение, мечеть Сулейман-хана в Верхнем городе Калемегданской крепости: «Этим минаретом в земле алманской[63] в Белграде, главном городе Унджуровины[64], я показал вершину своего мастерства. Это великое искусство. Пусть другие созидатели, если сумеют, повторят, хотя бы из дерева, так искусно построенный минарет» (перевод Хазима Шабановича). Еще одна причина усомниться: все говорит о том, что Синан прекрасно знал, в какой стране находится Белград, а также чьим главным городом он не мог быть.

Сам Челеби также восхваляет этот минарет, причем весьма оригинально: «Это очень светлая мечеть с элегантным и симметричным минаретом, который прекрасен, как воплощенное волшебство». Его текст вообще изобилует похвалами в адрес Белграда, который ему наверняка очень понравился и куда он неоднократно возвращался. Например, о всех пяти башнях, которые окружают белградскую цитадель (башня Небойша, Красная, Кровавая, Зиндан и Шахин), он говорит, как «они поднимаются к небу под облака» и что они «высоки, как башня Галата в Царьграде». При сравнении двух этих описаний становится заметной его «поэтическая свобода», которая невольно дезавуирует действительность. Белград для него «город, похожий на земной рай». Так что понятно, что он, даже преувеличивая, делает это не потому, что его кто-то или что-то вынуждает это делать. Преувеличение основано, мягко говоря, на большой симпатии.

Челеби, собственно, веком позже сделал то же, что и два наших героя, Мехмед и Синан: оставил свой след, который мы чаще всего связываем с понятием самоопределения.

По той же причине оба строили караван-сараи. Они служили для того, чтобы после преодоления дорог и мостов в них можно было передохнуть. Оба особо отличились в их строительстве: многие из тридцати одного известного сарая, приписываемого строителю Синану и жертвователю Соколовичу, воздвигнуты на путях османских походов от Стамбула на Балканы (в большинстве случаев к Белграду), связавших между собой разные города. Похожие торговые пути также обустроены сараями в Азии – от Каспийского моря через Алеппо, Бурсу, Стамбул вплоть до северного Средиземноморья.

Мехмед-паша Соколович (с архитектурной поддержкой Синана) счел возможным рядом с султанским Сулеймановым мостом в Чекмедже выстроить подобный многоцелевой сарай. То же самое он сделал и рядом со своим детищем, Вишеградским мостом. Хотя он и созидал в Боснии или Сербии под своим османским именем Мехмед-паши Соколлу, он ощущал себя Баицей Соколовичем, сохраняя мудрость: на родине он не оставлял в память о себе мечетей.

Все воздвигнутые сараи и ханы сделали более комфортными путешествия, торговлю, разведку, дипломатию, но и военные походы. Судя по этой специализации в строительстве, в наши дни связка Синан – Соколлу (понятно, во главе с кем) создала бы величайшую в мире систему отелей. А кто владел бы ею? Естественно, закоперщик.

Глава XXIX

Время изменило скорость.

Одно событие стало сменяться другим все быстрее и быстрее, словно в каком-то неутихающем водовороте, к тому же событий становилось все больше.

Баица вовремя почувствовал наступление бури. Он подготовился к ней, насколько это позволяли сделать его знания и положение. В такой ситуации невозможно было опереться на опыт, потому что ни у кого подобного опыта не было.

Синан не зря загодя и поспешно выстроил гробницу для султанши Роксоланы. Она умерла, не дождавшись последствий собственной ненасытности: раскола империи на сторонников и противников двух ее сыновей, двух родных братьев. Она успела увидеть свою гробницу рядом с величайшим богоугодным творением – величественной Сулейманией.

Как ни старались мудрые визири остаться в стороне от внутренних раздоров в семье султана, наступил момент, когда пришлось выбирать между враждующими сторонами. Мать Хасеки Хюррем была права, когда сочла младшего сына Баязида более способным к управлению империей. Так же полагал и ее зять, великий визирь Рустем-паша, а вместе с ним и Соколович. Но в империи следовало блюсти закон и порядок. Потому Баица, один из тех, кто обязан был поддерживать этот порядок, встал на сторону царевича Селима. Верховный закон о наследовании престола считал исключительно принципиальной передачу власти старшему наследнику. К тому же соблюдение закона было самым легким решением вопроса. Но, к сожалению, зачастую оно оказывалось и самым сложным.

Султан Сулейман предоставил сыновьям шанс помириться. Для примирения он выбрал самых честных на тот момент подчиненных, тех, в чьей справедливости и верности он не сомневался, и которые, пока еще не испорченные, показали себя не своенравными, но достаточно решительными. Он призвал к себе третьего визиря Мехмед-пашу Соколовича и Пертева Мехмед-пашу, которого немедленно произвел в должность четвертого визиря. Он дал им задание или примирить детей, или укротить их, а если будет надо – то и убить одного из них. Так в руках двух визирей, сербов по крови, оказалась судьба всей Османской империи.

Прежде чем приступить к выполнению задания, которое следовало выполнить незамедлительно, Соколович сделал две вещи: успел привезти из Сербии первых троих племянников и перевести их в ислам, пристроив в школу Топкапи-сарая. Там их опекали его сыновья Хасан и Курд, уже давно обучавшиеся в ней.

Второе важное дело он сделал с великим муфтием Ахмади: тот обещал ему полную поддержку идеи, которую они уже давно вынашивали во время прогулок и успели хорошо ее разработать. С разрешения султана Сербская православная церковь должна была организованно возобновить деятельность и получить самостоятельность особого рода. Она, конечно, признала бы подчиненность Царьграду, но для сербского народа могла бы стать своеобразной заменой самостоятельного государства. Но, конечно, ни Соколович, ни Ахмади не рассчитывали при этом только на великодушие падишаха. Это было бы слишком наивно. Да, его добрая воля была необходима, и казалось, что наступил подходящий момент, чтобы воспользоваться ей, потому что властелин ожидал от своего третьего визиря (при поддержке четвертого) решительной помощи в решении весьма чувствительной проблемы своих детей. Кроме того, он уже одобрил предложение Мехмед-паши без особого шума удалить на окраину империи Лалу Мустафа-пашу, участвовавшего в заговоре. Сулейман из доклада Баицы о наговорах этого паши и своем стремлении уклониться от участия в грязных и нечестных делах запомнил слова: «Вот видите, государь, и среди нас, Соколовичей, встречаются бесчестные. Я сам учил его и поддерживал, а он, похоже, именно из-за этого и невзлюбил меня!» Султану понравилась не только искренность визиря, но и то, что эти слова были произнесены тогда, когда он мог сказать то же самое о своем сыне!

Падишах знал, что из всех покоренных народов самыми лучшими воинами были сербы. Они участвовали во всех походах османов и храбро сражались в них. И даже на противоположной стороне – в стане врагов – их уважали как воинов. А с тех пор как во главе Румелийского беглербеглука встал Мехмед-паша Соколлу, похвалы в их адрес умножились. Мехмеда очень уважали все сербы, и более никто из османов не возражал против его склонности к сонародникам. Султан молча одобрял его уступки землякам и, что важнее всего, уважал открытый нрав Соколовича: тот ничего не делал тайком. Все решения он принимал и исполнял открыто, а в случае, если считал их слишком важными, испрашивал одобрения у великого визиря или лично у султана.

Баица переписывался со своим братом Макарием, который стал архимандритом в монастыре Хиландар на Атосе, советовался с ним по поводу обновления всех сербских церквей и монастырей и готовил его к новым делам. Об этом было известно Порте, как и о нескольких встречах братьев в Стамбуле и Белграде.

Сулейман тоже советовался с великим муфтием, как постепенно узаконить послабления, которые он делал сербам. Именно поэтому Мехмед-паша и Ахмади решили вместе доложить султану о желании предоставить самостоятельность сербской церкви.

Шейх-уль-ислам обосновал идею с точки зрения закона и права, но также и с точки зрения ислама. Он не видел никаких препятствий тому, чтобы великий государь отблагодарил своих подданных и предоставил им такое важное утешение в их Боге и их вере. Мало того, сербы под воздействием церкви стали бы более организованными во всех отношениях и тем самым лучше бы сотрудничали с турецким диваном. Будучи самым многочисленным христианским народом в Османской империи, многие сербы приняли ислам. Но власти уважали и пожелания тех, кто оставался приверженцем православия. Уважались и случаи, когда члены одной семьи исповедали разные веры. Империи, владеющей огромными территориями, были нужны сербы обоих вероисповеданий, потому что их можно было использовать в качестве чиновников на местах и тем самым значительно уменьшить число османов, поскольку в этой области существовали определенные проблемы. Так что сербы реально управляли частями собственной страны, утешаясь тем, что они остаются своими среди своих.

Третий визирь своим авторитетом гарантировал соблюдение договоренностей и законов.

И в самом деле, султан сразу же велел Ахмади, чтобы секретари подготовили все правовые, законодательные и религиозные бумаги и истолкования, чтобы он мог издать фирман с тугрой. Патриархом Сербской православной церкви назначили брата Баицы Макария[65]. Особым актом было одобрено выделение изрядной суммы на возобновления работы священничества с обязательством, что в дальнейшем сербская церковь со своей паствой сама обеспечит средства, необходимые для ее деятельности.

Султан был уверен, что это известие исключительно хорошо отзовется во всей Румелии, особенно в христианских королевствах и княжествах всей Европы. Этот шаг был, несомненно, полезен в политическом аспекте.

Мехмед-паше было приказано двигаться с основными силами в Кютахью, к принцу Селиму. Пертев Мехмед-паша отправился в Конью, к царевичу Баязиду, чтобы попытаться еще раз убедить его распустить отряды курдов, туркмен и сирийцев, которых тот собрал вокруг себя, и принудить подчиниться закону. Поскольку принц отказался от предложения паши, разозлившийся султан вступил на землю Малой Азии, чтобы показать серьезность намерений, и приказал Соколовичу с войсками и артиллерией выступить против сына Баязида. Принц отказался от последнего требования разоружиться и сдаться, и визирь развернул против него боевые действия. Через два дня бунтовщики потерпели поражение, а Баязид успел ускользнуть. Соколович преследовал его до персидской границы и там опять сошелся с ним и с его четырьмя сыновьями. Принц, проиграв и это сражение, с помощью Аяс-паши, который не любил Соколовича и принца Селима, перешел на сторону персидского шаха Тахмаспа. Пока что ему удалось спастись, но Аяс-пашу, эрзерумского беглербега, схватили и удавили.

Еще один более серьезный противник Баицы, Лала Мустафа-паша, продолжил враждовать с земляком; он распространял всяческие сплетни, пользуясь расположением к нему принца Селима. Тот даже продвинул его на должность тимишоарского беглербега, а потом вернул в Азию, назначив наместником Вана.

Торговля с персидским шахом продолжалась долго, но в конце концов успешно завершилась: после того как достаточно быстро убили более тысячи преданных членов свиты царевича, покровитель продал его вместе с детьми за четыреста тысяч золотых. Баязида вместе с четырьмя сыновьями казнили. Даже его пятого сына в возрасте трех лет удавили в Бурсе по приказу деда. Жестокость действий дивана и сарая не подвергалась сомнению: судьба империи должна быть защищена и сохранена.

Мехмед-паша Соколович вынес на своих плечах самую тяжкую часть работы, в то время как Пертев-паша окончательно завершил ее, выплатив деньги врагу-союзнику. Им обоим, в особенности первому, престолонаследник Селим был обязан по гроб жизни.

По возвращении в свой царьградский сарай Баица воспользовался заслугами в деле сохранения престола и занялся переводом своей большой семьи в столицу. Первого привезенного, уже получившего образование в придворной школе, старшего племянника Мустафу, он назначил в управу Боснийского санджака, выстроив тем самым постоянный и прочный мост между старой и новой родиной. Это же время он использовал для обустройства собственных дел и создания первых благотворительных фондов, для расстановки своих людей по наиболее влиятельным должностям, чтобы создать сеть, которая обеспечивала бы уверенное правление. Но его и Синана постоянный покровитель Рустем-паша скончался от болезни во время своего второго срока. Синан уже выстроил для него не только гробницу, но и караван-сарай в Эдирне. В Стамбуле строилась мечеть его имени.

Иосиф воспользовался возможностью и показал Баице планы мечети, которую по ним уже построили его мастера в боснийском Мостаре по просьбе Мехмед-паши Караджоза. И сказал ему:

– Как бы то ни было, следующим благотворителем в Боснии будешь ты. Видишь, что все меньше тебе остается преодолеть ступеней к вершине башни?

И в самом деле, сразу после смерти первого министра на его место назначили прежнего второго визиря Семиза Али-пашу, славянина. Баица занял место второго визиря. Пертев Мехмед-паша переместился на место третьего. Четвертым визирем стал Ферхад-паша (женатый на внучке султана Румайе, дочери его рано умершего любимого сына), а пятым визирем назначили также серба по происхождению, бывшего до этого румелийским беглербегом Мустафа-пашу Кизил-Ахмедовича.

В дальнейшую судьбу Баицы вмешалась Михримах, вдова покойного великого визиря Рустем-паши, дочь султанши Роксоланы. Она была не столь амбициозной, как ее мать; частично поучавствовав в ее аферах и обжегшись на них, теперь она тщательно обдумывала каждый шаг. Потому она тоже сосредоточилась на важных для империи планах, но не столь прямолинейно. Она рассчитала, кто мог бы принести наибольшую пользу державе, и получила разрешение отца Сулеймана и согласие брата Селима на организацию большого праздника. Да еще какого! В один и тот же день, потратив собственные деньги и собрав самых важных людей Порты, она устроила три свадьбы! В тот день престолонаследник Селим выдал замуж двух своих дочерей: Эсмехан (Эсма) получила в мужья Мехмед-пашу Соколовича, а вторая, Гевхерхан – Пияле – Мехмед-пашу. Кроме них, янычарский ага Абдулкерим женился на дочери убитого принца Мустафы.

И свадьба стала частицей ускорения, с которым продолжалась жизнь Баицы. От такого брака нельзя было отказаться, несмотря на то что юная невеста в свои шестнадцать лет могла быть его дочерью или даже внучкой, а по годам – супругой его сыновьям Хасану и Курду, которые среди прочих придворных также присутствовали на свадьбе. Матерью Эсмехан была Нурбану, венецианка из знаменитой семьи Баффо, супруга будущего государя. Эта связь окончательно определила дальнейшую линию жизни Баицы. С подобной жизнью он давно согласился. Прежде он еще мог кое-что в ней изменить. Теперь ему оставалось только трудиться над тем, чтобы проявлять себя еще лучше во всем без исключения.

Став зятем и нынешнего, и будущего султана, Баица обеспечил себе во всех отношениях наивысшую степень безопасности. Его судьбу не могло решить слово или решение всего лишь одного человека в империи! Баица понимал, что никто еще до него не добивался такого высокого положения. Но в этом он усмотрел и новые опасности: отдельные придворные, занимавшие высокие посты, кто из зависти, кто из-за грязных помыслов и изначальной ненависти к Соколовичу, просто не выносили его, а иной раз и открыто презирали. Конечно, они понимали, что он стал самым серьезным препятствием для их планов и теперь, став членом правящей семьи, ускользнул из сферы их влияния. И потому теперь они свое более или менее враждебное отношение прикрыли новой вуалью – хитростью. Вокруг Мехмеда образовался кружок льстецов, людей с пустыми идеями, несуществующих родичей, предлагающих услуги любого рода, – кого только не было среди них. Он понял, что ему придется защищаться, пользуясь тем, чего в его характере не было, – лукавством. Но было очень трудно встраивать в свой характер эту черту. Увидев, что злопыхатели со своими сплетнями пытаются влезть даже в супружеское ложе, он отказался от желания изменяться. Он сказал себе, что постарается остаться таким, каким он был, и поступать будет так, как того заслуживают обстоятельства. Объяснил юной жене, что не требует от нее любви только потому, что семья решила соединить их. Он будет уважать ее и не станет устраивать скандальные связи с другими женщинами. Эсма восприняла это как выражение добросердечности и уважения. Она высоко оценила его и была близка к тому, чтобы полюбить мужа. Когда Баица узнал об этом, то не раскаялся в своей решимости оставаться последовательным.

Теперь Мехмед-паша мог спокойно и без слишком резких движений разобраться с противниками внутри империи. Надо было заранее подготовить почву для предстоящего назначения его первым визирем. Если бы он не был готов к назначению, то оно могло бы обратиться поражением. Сначала он занялся своими противниками. Вызвал самого опасного, Лалу Мустафа-пашу, и открыто спросил, почему тот работает против него, не имея на то ни одной видимой причины. Полученный ответ он счел искренним, что едва ли не разоружило его. Однако он не показал этого.

– Потому, Мехмед-паша, что я все время вижу в тебе Баицу. Я не боюсь ни твоей двойственности, ни твоей измены исламу, но не в состоянии вынести ту легкость, с какой ты общаешься и с сербами, и с османами, с христианами и мусульманами. Ты не скрываешь, что поддерживаешь православную церковь, и одновременно совершаешь хадж. Все, даже великий султан, считают, что это не двоеверие, но именно так это выглядит. Именно потому, что я серб по происхождению, не понимаю, как можно быть христианином в Аллахе! Ты или одно, или другое, только так!

– Но я не хочу быть или одним, или другим. Я хочу быть собой. А поскольку я никогда не притворялся, то все время рисковал быть наказанным. Величайший после Аллаха падишах и шейх-уль-ислам, те, кто толкуют законы земли и неба, ни на секунду не усомнились во мне, как ты. Я все время служу им: как делами, так и собственной головой, которую готов положить на плаху.

– Но я-то хочу освободиться от этой двойственности! Я не желаю более быть тем, кем был. Я хочу забыть о своем прошлом. Но теперь, когда самые выдающиеся люди смотрят на тебя и видят в тебе твое и свое будущее, ты постоянно напоминаешь мне о прошлом!

– Я уверен, что ты не забудешь о том, кем был ранее, даже если рядом не будет меня. Знаешь ли почему? Потому что это невозможно! И в этом тебе помощи нет. Но ты мог бы помочь сам себе, принимая все так, как оно есть. Но для этого надо обладать исключительной силой. И теперь разберись, есть ли она у тебя.

На этом разговор был окончен. Баица уважал искренность Лалы Мустафы, но понимал, что тот никогда не станет его союзником, а может, навсегда останется для него врагом. Пусть так. По крайней мере, опасаясь возрастающего влияния Баицы, он будет менее открыто и не так громко подстрекать других. По крайней мере, Лала побоится передать содержание их разговора, особенно придворным иного происхождения – достаточно того, что все узнали о том, что он состоялся.

Важнее всего было то, что Баица угадал суть проблемы, с которой жил Лала Мустафа-паша. Тот не мог забыть о любви, внимании и мудрости, с какой Баица Соколович наставлял его, такого молодого, наукам в едренской школе – от физической защиты собственной жизни до того, как не потерять самого себя. Баица был у всех слишком на виду, он стал неприятным свидетелем того, каковым он был на самом деле. Вероятно, именно это заставляло его чувствовать себя человеком, которого в любой момент можно было обвинить в проступке, о котором знал только он – виновник.

Но Баица никого не винил, скажем, за то, что человек поменял или не изменил свою веру. Он мог критиковать любого за нечистые помыслы, но только не сами поступки. Помимо насильственного изменения веры, определившего его судьбу, оставалось еще множество причин, примеров и способов, которыми османы весьма ловко пользовались, обращая сербов в ислам. Это было удивительно, потому что сопротивление сербов было самым сильным и самым упорным. Но захватчики поняли, что легче всего получить как можно больше союзников мирным, а не военным путем. И в самом деле, оказалось, что с сербами легче бороться исламизацией, а не оружием. В этой войне они использовали все, кроме убийств: шантаж разного рода – от материального до морального, подкуп – от взяток до освобождения от налогов, от предоставления мелких привилегий до предложения высоких постов. Приняв иную веру, многие сербы потянули за собой в ислам родню и приятелей. Турки знали, что именно так будет легче и быстрее вовлечь в ислам других сербов, потому что внутри своей общины им гораздо легче или объединяться, или, напротив, раскалываться. Османам это нравилось: сербы работали вместо них, результаты были налицо, и они, оберегая своих соплеменников, оставляли среди покоренных сербов минимально необходимое число турок. Сербов тоже устраивало это, потому что они оставались среди своих, а насколько эти «свои» были действительно своими – совсем другой разговор. Многие из тех, что не переселились в Турцию, считали себя, так сказать, такими же, какими они были до перехода в ислам. А те, кто не согласились поменять веру, переносили их все-таки легче, чем настоящих османов. Ведь они помнили, что и те когда-то были своими. Правда, хватало и упрямых сербов, которые иногда семьями, а иной раз и в огромном количестве избегали принятия чужой веры и покидали родные края. Так, кочуя, они сопротивлялись туркам. Но чем активнее, разнообразнее и длительнее было это сопротивление сербов, упрямство противоположной стороны тоже становилось все эффективнее. Из всех народов, находившихся под османским игом, исламизация сильнее всего коснулась сербов, где бы те ни проживали. Понятное дело, если учесть, что сербы были самым многочисленным порабощенным христианским народом в Европе.

Глава Я

Я трепетал от мысли о том, буду ли когда-нибудь вознагражден открытием многоязычного словаря, который однажды показался мне всего лишь порождением собственной фантазии. Для меня важнее всего было понять, каково это – самому стать свидетелем того, что могло выглядеть, с одной стороны, как выдумка, а с другой – как настоящее, великое и к тому же научное открытие. Такая дихотомия не удивляла меня: с подобным явлением я сталкивался и прежде. На собственной шкуре почувствовал, что нельзя недооценивать любительство.

Вот пример.

Когда я приступил к изучению всемирной и югославской литературы, в то время официально существовавшей, то между мной и сербской средневековой литературой родилась необычная и совершенно неожиданная для меня любовь. Волею образовательной системы, но никак не по личному выбору я был так называемым англофонным школьником, в связи с чем на кафедре сербской средневековой литературы у меня возникли серьезные проблемы, потому что для изучения оригинальных текстов у меня не было необходимой предварительной языковой подготовки. Чтобы понимать тексты, написанные на церковнославянском или на каком-либо другом варианте древнего сербского языка (русско-славянский), следовало выучить старославянский язык. А чтобы выучить его, неплохо было бы овладеть русским. Итак, все было против меня. Но мое любительское увлечение чтением древних текстов (возникших в XII веке и позже), переведенных на современный сербский язык, не утихало. Так я с добросовестной помощью профессора Джордже Трифуновича продолжил заниматься этим делом. Я читал, изучал и писал тексты и в один прекрасный момент был страшно удивлен! Профессор Трифунович пригласил меня на беседу в свой кабинет, поскольку я накануне передал ему семинарскую работу на тему «Диалогические формы в “Житии святого Савы”» Феодосия Хиландарского (конец XIII века). Я был уверен, что, будучи весьма строгим профессором, в беседе он укажет мне на серьезные недостатки в работе или же в лучшем случае вернет ее на доработку. Но нет! У него даже не было ее под рукой! Он вызвал меня, чтобы сообщить о том, что она находится в редакции журнала «Язык и литература» Сербской академии наук и искусств и вскоре будет там напечатана! И не потому, что она была хороша, а потому, что была революционной! А почему? Да потому что я, работая над формами диалога, открыл корни драмы сербской литературы! Я не поверил в это. Хотя я и был зеленым студентом, все равно не согласился. Я задал профессору много вопросов, но до сих пор помню один, на который не получил ответа: «Но разве такое возможно при наличии десятков живых великолепных специалистов по древней сербской литературе, тем более после многовекового ее изучения?» Но я был вынужден поверить в свое открытие, после того как журнал вышел в свет, а в нем была напечатана моя работа. После того как многие начали похлопывать по девятнадцатилетнему плечу. После того, как меня по окончании факультета пригласили остаться на кафедре ассистентом. Я отказался. Но сохранил право на любовь к предмету и право на цитирование работ своего блистательного профессора. И на чтение древней литературы. И на любительское чутье.

Это ретроспективная убежденность. Но она доказывает, что иногда любительские предположения бывают правильными. В том числе и мои. Вероятно, тогда любовь и детская наивность сохраняются в неприкосновенности. Мой средневековый двойник сказал бы: так бывает, когда поют из тьмы.

Вот продолжение.

Пока я в январе 2008 года сидел в квартире-студии, предоставленной мне как стипендиату одного из австрийских фондов, и подводил к завершению последние главы романа о временах общей сербско-турецкой истории, рассказ о поисках «моего» словаря развивался своим чередом. Его единственный существующий экземпляр как-то незаметно переселился из библиотеки Айя-Софии в библиотеку Сулеймании. Словно Истанбул не пожелал сразу открыть мне тайну. Так что на мой вопрос об этом словаре (знает ли он что-нибудь о нем?), заданный мною тогда, даже Памук не смог ответить. Только на него! На все остальные – ответил.

А потом последовало несколько телефонных звонков из Белграда. Звонил господин Сава Анджелкович, сделавший это открытие, специалист во многих иных областях, но влюбленный в Истанбул и историю. Он информировал меня о каждом этапе путешествия посылки, которую мне давно следовало получить: копия рукописи поначалу пропала в Сараево, вновь сделана «с источника»… выслана из Стамбула, прибыла в Ниш… теперь в кабине какого-то грузовика на пути в Белград… (он опасался, как бы «неграмотный шофер не положил ее у обогревателя, где CD-диск может деформироваться!»). Он спрашивал, не послать ли ее мне в Кремс, в Австрию? Нет, мы разойдемся. Я вскоре возвращаюсь в Белград.

И наконец… Мы встречаемся на Теразие, в кафе гостиницы «Москва» (в саду которой я оставлял Памука в одиночестве набрасывать в зеленой тетради эскизы города и лиц). Включаю здесь, за столом, ноутбук, потому как не могу дождаться возвращения домой, чтобы увидеть, чем нас вознаградила судьба: и первое разочарование! В этом многоязычном словаре должен был быть сербский язык! Но его нет. Опознаю арабский (преобладающий), персидский, руми (греческий), опять арабский… Но сербского нет. К диску не прилагается никакого сопроводительного текста, нет даже самых элементарных сведений о его архивировании. Я беспомощен как никогда. Подавлен. Обескуражен. Мой дорогой собеседник разочарован. Тем не менее… Передо мной наверняка один из редчайших образцов космополитской лингвистики, созданный, вероятно, где-то между XIV и XVI веками, и он не был обычным ни тогда, ни сейчас. Потому что тут несколько языков, на которых параллельно изъясняется один и тот же мир! Свидетель языкового братства! Доказательство того, что и тогда мир был открытым, что он пытался объединиться, а не разъединяться.

А потом сыграла свою роль упрямая интуиция. В одной из четырех книг, составлявших единое целое из ста шестидесяти восьми страниц, я увидел, что к греческим понятиям (приведенным на греческом алфавите) были добавлены арабские, как заметки на полях переписчика или ученика. Кто-то на том (не предназначенным для этого) месте записывал перевод греческого понятия на арабском! Не на предназначенных для этой цели местах и не в соответствии с языковой структурой, по которой был выстроен словарь. Это навело меня на мысль о том, что я, возможно, не вижу того, что скрыто другими записями!

Так и случилочь. Востоковед Мирьяна Маринкович сразу же попыталась объяснить мне печать султана и подпись (единственное место, где появлялся турецкий язык!), но буквы были нечитаемыми, мелкими и плохо оттиснутыми. На диске не были видны цвета разных языков – в оригинале они были разного цвета, в черно-белом варианте – просто различного контраста и бледности. Последний из них, четвертый, был самым бледным и наименее читаемым. Но оказалось, что это опять арабский. Моя знакомая отнесла домой сделанную мной копию, чтобы как следует изучить ее. И уже наутро взволнованно потребовала, чтобы я пришел к ней. Среди других языков она нашла «лугат серви», или же «лугат серфи», – сербский язык! Эти слова были написаны арабскими буквами! И тем самым скрыты на целых (самых бледных) ста шестнадцати страницах самой большой книги из четырех существующих.

Содержание было еще интереснее структуры: оно состояло из понятий (в широком смысле), синтагм, изречений, полуфраз, частей диалогов… Это было что-то вроде параллельного словника, руководства по языку или образцом стандартно понимаемого словаря. Да еще на четырех языках! И тем более выбор тем: «Ищу тебя, потому что тебя видел», «Сколько уже у нас? Несколько дней», «Часовым сиди», «Что делаешь?», «Говорили, не сказавши», «Я тебя люблю от сердца», «Много ударю», «Не плачи, не плачи, ма ты плачи»… и тому подобные странности.

Для кого все это предназначалось? Я представил себе аджеми-огланов: они могли это учить в школах для янычар и придворных чиновников. Для кого еще? Так, наверное, для каждого, кто плакал, любил, бывал наказан и обращен к Другому. Для мужчины и женщины. Для завоевателя и порабощенного. Для старого и молодого. Для господина и раба. Любой с помощью этого словаря мог стать образованнее и богаче. И полезнее себе и другим.

Все это можно отнести и к нашему времени.

Это был еще один мой любительский вклад в науку. Очевидно, наши специалисты ничего не знали об этом словаре. Теперь они могут научно обработать его и предъявить общественности. Тем самым для всех нас прошлое и сегодняшний день могут стать богаче.

Этот мой эпизод любительства, проявленного к XV веку, мог бы неспешно завершиться, но, к счастью, существовали и другие эпизоды. Один из них просматривался в только что полученных сведениях, дававших возможность предположить наличие в Айя-Софии двух рукописей того же периода, написанных исключительно на сербском языке арабскими буквами, но без примесей какого-либо иного языка. Так сказать, сербские книги.

Какие исследования предстояли мне!

Но и на этом не заканчивается абсурдная связь языка и алфавита. Ярчайший пример подобной невозможной комбинации можно найти в молитвеннике, составленном в Белграде в 1567 году. Член тогдашней дубровницкой колонии торговец Мато Бора Божидарович получил в подарок молитвенник, написанный латинским шрифтом, но поскольку этот торговец врос в сербскую культуру и в кириллицу, то попросил своего приятеля Марина Николича переписать для него этот молитвенник кириллицей. Все это было бы понятно, даже и патриотизм латинянина, если бы переписчик не заблудился в несуществующих правилах чакавских, штокавских, иекавских и экавских диалектов. Так что весь молитвенник он приблизил к сербской кириллице, включая и написание всех его латинских частей без перевода кириллическим алфавитом! Отсюда в тексте столько латинских предложений, написанных кириллицей, как, например, это: «Ано салутис новстере 1567…»

Могу себе представить, к чему должны быть готовы ученые.

Итак, все направления были открыты. Именно эта свобода и бросила вызов моему исследованию.

Вспоминаю свою первую встречу с красавицей Селимией в Эдирне. Мое волнение неудержимо возрастало по мере приближения к ней. Я ехал из Белграда, словно на первое отроческое любовное свидание. Впервые я появился перед ней, такой огромной и элегантной, поздним вечером. Я не мог упрекнуть себя в том, что не успел войти внутрь нее; я проехал на машине тысячу километров, пересек границы трех стран и на одной из них по непонятным причинам проторчал слишком долго. И приблизился к цели, когда уже невозможно было войти в нее! Я обошел Божий дом со всех сторон, как кот вокруг горшка со сметаной, проверяя, не открыта ли хоть одна из дверей… И тогда с восточной стороны стены за железными воротами я увидел сторожа. Ничего я ему не сказал. Стоя напротив цепи толщиной в якорную, которая делила нас на два мира, я долго молча смотрел ему в глаза. И мой взгляд, похоже, сказал ему все. Он отстегнул цепь, открыл ворота и жестом пригласил меня войти. Он отвел меня к тыловой стороне Селимии и открыл дверь.

Если бы я, сам не знаю как, попытался заранее обеспечить такую привилегию, то ничего бы не получилось.

Мне было позволено, или, точнее говоря, предоставлена возможность в одиночестве войти в эту красоту!

Второй подобный случай произошел со мной в Стамбуле несколько лет спустя. Длительные поиски важных для меня деталей не погасили энтузиазма. Напротив. Так, после долгих поисков я напал на след месджида, который Синан построил «для себя». Это был молитвенный дом, который он возвел за свой счет в глубокой старости. Разного рода обстоятельства в течение многих лет не позволяли мне обнаружить его. Я даже подумал, что власти намеренно скрывают его. Так вот я уже начал мыслить параноидально. А он просто был маленьким, без купола и высокого минарета. Он спрятался среди других строений на улице, носящей имя Коджи Мимара Синана. Наверное, объективно глядя, он был несерьезным, хотя для меня стал необычайно важным.

Я пришел к нему невовремя. Он был закрыт, никого не было ни внутри, ни рядом с ним. Это был немолитвенный день. От бессилия мне оставалось только как какому-то мальчишке заглядывать в окна, чтобы увидеть хоть что-нибудь, после чего сказать себе, что не зря приплелся сюда. Я и в самом деле отчаялся. Я был глубоко убежден, считая это скромное строение, воздвигнутое Синаном, чем-то исключительно важным в его работе и жизни. И вот теперь, вновь воспользовавшись кошачьей символикой, мог только облизать горшок снаружи.

Когда кто-то обратился ко мне по-турецки, я понял, что сторож откуда-то, наверное, из крохотного домика напротив, вероятно, принадлежавшего ему, все это время наблюдал за мной. Наверняка он подумал, что давненько не видал такого упрямого и надоедливого туриста, и – сжалился. Не прерывая рассказа, хотя ему и было ясно, что я не понимаю ни слова, он открыл все двери мечети и терпеливо ждал, пока я не осмотрю все ее пространство.

Добросердечие обычных людей, которые в своем простом восприятии мира умеют распознавать чье-то неодолимое стремление и неутолимую жажду, делает мир лучше. Это было доказательством того, что каждое почему не обязано иметь свое потому. Достаточно, чтобы было это.

Глава XXX

Баица вместе с великим муфтием Ахмади предсказал, в каком направлении будут развиваться проблемы Османской империи в отношениях с Европой. Не военные, а более широкие, касающиеся прогресса, стагнации или регресса всей культуры и цивилизации султаната. Саму страну ожидала неминуемая борьба между старым и новым пониманием мира. Между застоем и началом перемен. Между слепотой и предвидением, развалом и прогрессом.

Симпатия будущего наследника принца Селима и нынешнего султана Сулеймана к Мехмед-паше предоставила ему возможность фундаментально размыслить о путях развития империи и долгосрочном планировании. Подобная подготовка к посту великого визиря предоставила ему шанс отвратить хотя бы временно большинство вероятных противников от активного сопротивления. Потому что и они понимали: тот, кого ждет пост первого министра империи, займет его надолго: давно уже о такой мощной поддержке его личности не говорили так откровенно и одновременно оба правителя – и нынешний, и будущий, хотя мудрый Баица не считал все готовым и решенным, пока оно не случилось. Не раз он становился свидетелем внезапных, неожиданных перемен в судьбе отдельных личностей и самой империи. Он оставался достаточно осторожным и умеренно активным.

С помощью великого муфтия и при молчаливой поддержке султана он принял участие в подготовке новых законов, и особенно в их правильном толковании. Он использовал любые возможности, начиная с лекций в медресе до различных публичных выступлений, чтобы в зависимости от места и аудитории объяснить опасность, грозящую империи, опасность, которая уже проявляла первые признаки: речь шла о попытке (намеренной или нет) неверного понимания образования. Дело в том, что отдельные регрессивно настроенные придворные, визири, улемы и другие лица, обладающие определенным влиянием, начали активно и настойчиво, и прежде всего ошибочно, считать образование обычным вероучением, а не изучением наук. Это отклонение могло обратить в катастрофу все успехи, достигнутые империей. Так, общую науку стремились обратить в вероучение, лишая тем самым Османскую империю новых достижений именно в то время, когда Европа стала подчеркнуто признавать знание, считая его главной движущей силой прогресса. Из этой уже очевидной стычки рождалось следующее противоречие: различные религиозные фанатики начали объединяться в секты и стали влиять на верующих и армию, настраивая их против так называемых неверных в их рядах, особенно если те занимали высокое положение. Они объясняли свои действия довольно путано и неотчетливо, но это все равно наносило значительный ущерб. Баице и всему дивану начала особенно мешать секта хамзитов, которую основал Хамза Бали Орлович. Этот дервиш родом из Боснии требовал от своих последователей признавать то невероятное единство Христа и Аллаха в рамках одной веры, то экстремистское исповедание ислама. Иногда его последователями становились ремесленники, но в основном янычары. Он то заявлял, что является шиитом, преданным Мухаммеду и его семье, то начинал гордиться своими боснийскими корнями. Именно из-за религиозной и идеологической путаницы, а также из-за быстрого распространения его влияния во всех концах империи он стал исключительно опасным. Когда он довел в Боснии исламских священников чуть ли не до истерики, его схватили и отправили в Царьград. В 1561 году его тайно, пытаясь избежать волнений, казнили, но это все равно вызвало бунт, которого никто не желал: смерть превратила его в мученика, и ряды последователей выросли.

Хамзиты в предыдущие годы нередко обращались и к Баице, и к Мехмед-паше – именно так они его называли в разные периоды в зависимости от того, на каком этапе религиозного фанатизма они находились. Они то хвалили его и просили помощи (денежной, моральной – открытой или тайной), то проклинали его как потурченца и продавшего душу и требовали, чтобы все бежали от него как от чумы. Баица не принимал все это близко к сердцу, ибо понимал, что речь идет о секте с непоследовательными и путаными идеями, но действия сектантов не считал легкомысленными.

Осторожность во всех делах стала его отличительной чертой, одной из наиболее ценимых им черт характера, которую он воспитал в себе и которая не раз помогала ему. Его осторожность нередко спасала и других. Несколько лет он возглавлял войско султана в самых разных походах, где его сопровождали сыновья и многие Соколовичи, назначенные с одобрения падишаха на высокие и ответственные должности. Наряду с битвами, Баица совершенствовал иные формы существования империи: от торговли, кораблестроения и законодательства до поддержания поэтов, включив в их сообщество самого верховного властелина.

Годы верной службы неумолимо привели его в 1565 году на место великого визиря Османской империи. Сулейман Великолепный Кануни назначил его всего лишь за год до тринадцатого по порядку, самого серьезного похода на Австрийскую империю. Во время прохода через Белград и Земун 27 июня 1566 года народ в последний раз увидел султана на коне, потому что вскоре грозный повелитель превратился в умирающего старика, которого носят на носилках и тешат в шатре. Осада Сигетвара осталась в истории благодаря Баице и его невероятной хитрости, когда в ночь с пятого на шестое сентября султан скончался, всего лишь за день до того, как храбро сражавшийся под командой Николая Зринского Сигетвар пал. Мехмед-паша продолжил служить под командой мертвого султана, не оповестив ни войско, ни ближайших визирей о смерти государя. Это помогло ему сохранить боевой дух и, несмотря на то что мечта падишаха – захват Вены – так и не осуществилась, успешно завершить этот поход. Тайну смерти своего уже забальзамированного господина он хранил в течение более чем полутора месяцев (!), точнее, вплоть до 24 октября 1566 года, когда уже двигался вместе с войском назад, в Истанбул, находясь в четырех ночевках перед Белградом. О его смерти он объявил только тогда, когда узнал, что ранее оповещенный им сын султана Селим во весь опор скачет из Азии к Белграду. (Принцу понадобилось всего лишь десять дней, чтобы достичь Холма для размышлений, как османы называли белградскую крепость.) Селим дожидался тела отца здесь, в доме Байрам-бега. Новый султан империи был провозглашен под стенами Белграда. В тот же день новый государь назначил Мехмед-пашу Соколовича своим великим визирем. Так титул Баицы был подтвержден второй раз за два года.

Последовавший период показал, что подготовка Мехмеда к должности хранителя великой печати империи была правильной: ему не пришлось приспосабливаться к новому властелину, не надо было придумывать ничего нового. Впрочем, перед встречей в Белграде с наследником престола он, возвращаясь из Сигетвара, успел назначить двух своих родственников на два стратегически важных поста в Румелии: Мустафа-паша Соколович стал наместником в Буде, а его младший брат Мехмед Соколович принял должность санджак-бега Боснии. Баица успешно занимался всеми делами империи, а новый султан, несколько тяготившийся государственными заботами, вручил их в его верные руки.

Баица уверенно правил все семь лет султана Селима. А почему бы и нет, если он накопил огромный опыт, служа империи в течение более чем полувека! Этот опыт пригодился и сыну Селима, новому султану Мурату Третьему. Несмотря на то что Мехмед-паше в то время было уже почти семьдесят лет, никто не мог составить ему конкуренцию в руководстве державой. Даже Мурат, который с первых дней невзлюбил Мехмед-пашу, не хотел добровольно отказаться от него. По крайней мере, пока. И сын, и внук Сулеймана Великолепного не измеряли опыт и приверженность Мехмед-паши величайшему османскому властелину по тому единственному году, который тот прослужил ему великим визирем. Они измеряли его способности по всем пятидесяти годам, которые он провел рядом с султаном. Они понимали, что из всех званий, которыми его наделял властелин, больше всего было таких, которые предполагали, что он будет не ближайшим, а как можно более близким своему хозяину. Было понятно, что султан желал видеть его рядом с собой и потому выбирал должности, которые позволяли удерживать его рядом. И даже когда Баица стал великим визирем, он по приказу Сулеймана переселился, чтобы быть еще ближе к султану, в сарай на Ат-Мейдане, у подножия Топкапи-сарая. Баица без удовольствия оставил доброго соседа шейх-уль-ислама Ахмади, вынужденно отказавшись от совместных прогулок.

Такого верного и преданного чиновника в государстве давно не видели. Разве держава не дала ясно понять, чего она хочет, назначив его великим визирем трех султанов, оказав ему честь и доверие, которого так и не увидел ни один глава дивана?

А чего же хотел он? Оставить по себе след в камне. Где?

В родных местах.

После конца (вода)

Со временем отношения между Синаном и Мехмедом приобрели новые, несколько странные очертания. В связи с нынешними высокими положениями их обязанности возросли, так что все меньше времени они могли проводить вместе. С другой стороны, благодаря прекрасному взаимопониманию их дружба ничуть не ослабла, просто им пришлось смириться со своим положением. Но они не сдались, а придумали способ, как оставаться вместе даже на расстоянии. Какой? Просто каждый делал свое дело в рамках прежних планов и договоренностей: Баица финансировал, а Иосиф строил. Наконец-то теперь, как предвидел Синан, Мехмед мог позволить себе оплатить собственные замыслы. Оба они догадались, что в большинстве случаев их будет связывать вода. Кроме того, что она была источником жизни и эту самую жизнь поддерживала, вода обладала величественной способностью влиять на физическое и духовное очищение человека. Поэтому они считали ее идеальной связующей тканью (Синан сказал бы, «связующим материалом») той жизни, которой они некогда жили, с их нынешним существованием.

В то время когда в Большой чаршии Белграда Мехмед-паша с помощью Синана выстроил фонтан, был готов и совершенно новый (рядом с уже существующим) хамам Баицы. Его назвали Ени хамам[66]. Прошло немногим менее ста лет, и в 1658 году очень интересную похвалу воде, а также жителям Белграда дал французский путешественник А. Пуле. На примере Белграда он попытался объяснить глубокий смысл существования общественных бань: «Бани в Леванте, собственно говоря, являются парилками, потому что человек в них не купается, хотя и моется, демонстрируя, что все люди справляются с делами, к которым испытывают наклонности, и что дух этих людей… настолько утончен во взглядах на бани, что нам было бы трудно подражать им» (курсив мой. – В. Б.).

Это определение Пуле в своем философском созвучии указывает на общую черту, характерную для сербов и османов того (и не только того) времени: такая вода и ее употребление обладали живительной силой. Она была составной частью очень важной склонности обитателей Балкан к гедонизму, состоявшему из тончайших вариаций на тему самоудовлетворения вплоть до мазохистского исполнения собственных желаний (начиная с пищи и далее). Как сказал Эвлия Челеби примерно в 1660 году: «Все эти люди умеют наслаждаться и веселиться и дружат с чужаками. Встречают их гостеприимными трапезами и открытыми дверями».

И Синан, и Мехмед прожили долгую и богатую жизнь[67]. Но даже когда они только предполагали, что их жизни будут таковыми, они стремились к тому, чтобы судьбы их были связаны навсегда. Как сами они были прочно связаны со своими предыдущими жизнями. Их взаимосвязь со временем только крепла.

Все свои предположения и условные открытия я должен был сверить с Орханом Памуком. Он был для меня образцом объективности: достаточно хорошо знал и Восток, и Запад и не впадал в крайности одной и другой «стороны».

Поскольку мы ведем разговор о воде, Памук напомнил мне, что султан Сулейман поручил Синану привести в порядок водопровод в Истанбуле. Это поручение выглядело весьма прагматичным, потому что ни один большой город не мог жить без постоянного водоснабжения, тем не менее взгляд султана на воду был необычным. В одном из документов он объявил Синану и народу: «Хочу, чтобы вода попала в каждый уголок города. Пусть построят фонтаны там, где только возможно. Колодцы пусть выроют повсюду, пусть даже там, где это невозможно. Пусть свежая вода будет повсюду. Пусть все мои подданные пользуются ею и молятся за мою вечную державу». Во всяком случае, благодаря им обоим столица получила акведук Кагитане (1557) и Кирк-чешме (1564), Маглоба и Узун. В том числе благодаря и гражданам сербского Белграда, которые после его падения переселились в Стамбул, чтобы строить там водопровод и упомянутые акведуки, и вскоре после переселения основали посреди Истанбула свой новый Белград. Местные жители, видимо, в их честь дали отдельным районам города похожие имена: Белградские Ворота, Белградский Лес…

– Вода вмешалась и в историю с Айя-Софией, – продолжил мой рассказ Памук. – Кроме того что Синан укрепил подпорные стенки этого чуда архитектуры и мечты каждого строителя того времени, приложив тем самым руки к христианскому, а потом и мусульманскому храму, который ныне примирил эти религии, став музеем, он внес в этот комплекс и нечто новое. Любовь Сулеймана и его жена Хасеки Хюррем задолго до этого, в 1557 году, пожелала, чтобы для нее возвели хамам, обязательно рядом с Айя-Софией, с отделениями для мужчин и для женщин. И у нее получилось! Как ты думаешь почему?

– Кажется, знаю. Она воспользовалась тем, что это сделал бывший христианин. Ведь она «в своей прежней жизни» была Роксоланой, дочерью русского священника. Близость бывшей византийской церкви поддерживала своеобразное равновесие в ее новой жизни. Не думаешь ли ты, что простым совпадением является то, что в 1573/74 году именно Синану / Юсуфу / Иосифу было приказано или, точнее говоря, разрешено произвести серьезные реставрационные работы на Айя-Софии? Кроме укрепления стен, он выстроил два минарета и именно там возвел гробницу султану Селиму.

– Правда, Синан строил хамамы по всей империи. Хотя мне дороже всех тот, что он выстроил для дочери Сулеймана Михримах в 1565 году рядом с медресе в Эдирнекапы.

– Знаешь, – добавил я, – мне нравится его неудержимость в строительстве. Не столько энергия, которая легко угадывается в его строениях, сколько непринужденность в выборе места – будь то столица или провинция. Комплекс, который я посетил в Люлебургазе, на полпути между Эдирне и Стамбулом, выглядит волшебно и непретенциозно и идеально вписывается в атмосферу провинциального города. Я думаю, секрет Синана состоял в том, что он понимал: архитектура означает не только строительство, но и умение наилучшим образом заполнить занимаемое строением пространство и тем самым сделать его единым целым с окрестностями. Прежде я не обращал на это внимания, но он открыл мне глаза. Так же как однажды я понял, что скульптура должна возникать не в результате добавления материала, а, напротив, после его изъятия!

– Есть что-то и в том, что он прожил почти сто лет. Заметно, что время позволило ему с комфортом изучать то, что ему хотелось. Похоже, он понял, что время можно использовать именно для этого, еще во время походов по Венгрии, когда он доказывал себе и другим, что умеет восстанавливать разрушенное. Будучи офицером-сапером, он удачно и быстро восстановил укрепление в Банате (известная методика походов: разрушь, чтобы занять, а заняв – немедленно восстанови). Начальство при возвращении армии пожелало оставить его там комендантом гарнизона, чему он упорно воспротивился, рискуя даже лишиться жизни за непослушание. Но он настолько был убежден в своем будущем, что в военное время сумел пробиться к великому визирю, и тот посодействовал отмене приказа. Десятилетия спустя точно так же, упорствуя в предвидении, он сумел с четырнадцатью тысячами рабочих всего за шесть лет построить свою самую красивую мечеть – Селимию, которая была элегантнее даже Сулеймании. Ее возведение стало исполнением его предвидения.

Я добавил:

– Мне кажется, она красивее всех мечетей в мире. А эти ее минареты! Его идея – сделать в каждом по три лестницы, чтобы три человека могли подниматься по ним, не встречаясь! Но, прежде чем в связи с этой красотой напомнить еще кое о чем, хочу сказать тебе, что Синаном, если говорить об Айя-Софии, двигало чувство соперничества. Он долго скрывал навязчивое желание построить в одной из своих мечетей купол больше, чем у нее. И когда он наконец в 1575 году сделал это на Селимии, победа величиной всего в несколько десятков сантиметров значила для него больше, чем то, что Османская империя, да и весь исламский мир не видели до этого более прекрасного дома Аллаха!

Но и Памуку было что добавить.

– Я думаю, что это было его наивысшее достижение. Айя София была тяжким бременем для всех христианских и исламских архитекторов; казалось, невозможно превзойти ее совершенство. История сделала Синану непревзойденный комплимент, навсегда утвердив в Турции выражение, которое, собственно, и не претендует на то, чтобы сравнивать эти мечети: Айя-София – солнце, а Селимия – месяц. Но ты хотел что-то добавить по поводу ее красоты! – продолжил Памук.

– Да, конечно. Кое-кто сравнивает Селимию с Тадж-Махалом в Агре. Но я вспомнил об этом не в связи с нашим разговором о сравнениях, а потому что этот перл персидской архитектуры в Индии на самом деле настоящее наследие Мимара Синана! Среди нескольких главных создателей этого чуда из семи чудес мира, Тадж-Махала (1632–1648), встречаются османские и персидские имена: Мехмет Исаджери, Иса Мухаммад Эфенди, Устад Иса – все они были учениками Иосифа / Синана!

Теперь мы с Памуком состязались. Он нанес последний удар:

– Да, и создатель знаменитой мечети Султанахмет, более известной как Голубая мечеть на Ат-Мейдане, рядом с Айя-Софией, Мехмед-ага, был последним учеником Синана!

И только Памук решил, что стал победителем, как я финишировал с еще одним фактом:

– И ее не было бы, по крайней мере, там – на Ипподроме[68] (известно, что султан потребовал возвести ее исключительно на этом месте), если бы в это не вмешалось имя Соколовича!

Памук удивился:

– Как это?

– Да так, что на этом месте был сарай семьи Соколовичей, который в свое время от султана получил лично Мехмед-паша Соколович по случаю вступления в должность великого визиря. Уважая отношение предка и величайшего султана к одному из лучших великих визирей всех времен, султан Ахмет должен был сторговаться о цене с сыном Мехмед-паши. Когда он наконец выкупил сарай (за огромные деньги и без каких-либо скидок), он тут же разрушил его, чтобы на старом фундаменте выстроить мечеть Султанахмет, по его и Мехмед-аги признанию, взяв за образец Сулейманию Синана. Но давай вернемся к воде. Знаешь ли ты, как еще раз наши два приятеля встретились «у воды»? Баица, которому несколько раз приходилось отправляться в хадж, чтобы успокоить не в меру горячих и подозрительных мусульман, попросил Иосифа построить для него в святом городе Медине хамам! Не мечеть, но хамам! То же самое попросил сделать в Конье и Карапинаре.

Мы расстались. Памук уехал на Принцевы острова, а я остался в стамбульской жаре, чтобы завершить поиски завещания Синана. Он очутился у воды, и я в качестве вознаграждения окажусь тоже рядом с ней – если найду искомое.

Я в который уже раз перешел Галатский мост (на его северном окончании, где у генуэзцев всегда был свой укрепленный квартал, я всегда покупал у продавца с тележкой самый вкусный в мире свежевыжатый апельсиновый сок). На этот раз я припомнил, что этот мост вполне мог быть построен руками Леонардо да Винчи, когда султан Баязид Второй объявил, что планирует построить его через Золотой Рог. Тогда венецианцы предложили ему да Винчи, который в 1502 году создал проект моста, в то время самого большого в мире – длиной от 240 до 350 метров, шириной 24 метра. Султан отказался от проекта и сделал предложение другому человеку искусства – Микеланджело. Того предложение не заинтересовало. Так цепь отказов отложила строительство моста на целых три века.

Так вот, завещанием «моего» архитектора я называл месджид, маленькую мечеть, которую заказчик Синан поручил строить архитектору Синану. Или, как позже будет понятно, клиент Иосиф архитектору Синану. Или заказчик Синан – тайному архитектору Иосифу. Все равно как.

Когда я наконец обнаружил ее посреди жилых домов густо населенного центра, то понял, почему так непросто было найти: она была более чем скромной и маленькой. Одного из двух самых заметных символов любой мечети не было, а второй едва ли вообще существовал. Вместо обязательного купола – обычная четырехскатная крыша, как у любого семейного дома в любой стране. Мечеть без купола! Меня удивила ее крохотность. А минарет! Он был настолько низким, что поначалу я даже не понял, что это такое. Конечно, я и не ожидал увидеть строение гигантских размеров. Но увиденное застало меня врасплох. В дворовой части был целый ряд колод с водой для стирки, а за ней – небольшой дополнительный дворик в приятной тени деревьев. На стене у входа надпись Mimar Sinan Mescidi Serifi 1573. У входа – деревянная подставка для обуви. Внутри – все по человеческой мерке. Именно так, как и должно быть. Монументальность служит иным целям. Здесь человек оставил завет другим людям, а не султан – всему миру[69]. «Мой» выбрал и способ, как об этом поведать. Только сфотографировав мечеть перед уходом, я понял, что она построена из кирпичей двух цветов, чередующихся горизонтальными линиями. Как в Византии.

Были ли это заветы двойственности, от которой невозможно было отречься?

Позже, совсем недавно, я посмотрел документальный фильм, снятый в Анатолии, в селе Синана, точнее – Иосифа, Агирнас, населенном в то время греками. Правда, фильм был снят не в селе, а под селом! Кадры демонстрировали бесконечные тоннели и многочисленные подземные залы площадью до четырех тысяч квадратных метров (!), обнаруженные во время ремонта обычного, но исторически важного дома в течение 2003 и 2004 годов. Это небольшое строение, под которым нашли целый параллельный поселок, было родным домом Иосифа. Дом, из которого он ушел, чтобы стать Юсуфом Мимаром Синаном!

Мне кажется, что тот подземный мир под его ногами (предназначение которого так и не выяснено) определил и судьбу, и профессию Иосифа.

Как и мне определили тему книги фундаменты караван-сарая Баицы / Мехмед-паши под моим собственным домом в Дорчоле, так сказать, под моими ногами.

Конец конца

В то время когда Синан начал строительством скромно отдавать долг своему родному краю и бывшей юности, чаще всего устраивая фонтаны в Кайсерии и в районах Хаслар и Визе (фонтанами как источниками воды ежедневно пользовалось обычное население), подобного рода ностальгия охватила и Мехмеда. И он начал скромно, выстроив фонтан в белградском Верхнем городе, рядом с Сулеймановой мечетью. И еще один – в родном селе Соколовичи. По поводу более значительных планов, которые Баица готовил для Белграда, он советовался с Синаном. Ведь они столько раз вместе обследовали и измеряли город.

Баица высказал другу свою идею:

– Я очень долго думал о том, что ты мне когда-то рассказал: о странном сходстве положения и облика Золотого Рога в Истанбуле и белградского Калемегдана с окрестностями. Постараюсь быть точным: истанбульский сарай Топкапи вместе с окружающими его стенами очень похож на белградский Верхний город со стенами! И мне пришла в голову идея, которая вносит смысл в это сходство, а мне, если ты согласен и будешь хранить тайну, дает возможность оставить о себе добрую память.

Синан обрадовался:

– Хорошо, что ты задумался об этом. Следы, которые мы оставляем после себя, должны иметь глубокий смысл или завет поважнее прочих. Я тогда и подталкивал тебя к этому. Слушаю тебя.

И слушал его, широко раскрыв глаза.

– Я нашел небольшое пустое место на Кадырге для строительства моей мечети. Поскольку место гористое, ты намучаешься со склонами, но мне кажется, что именно это тебя и вдохновит. Потому что, когда площадка выровняется, останется один довольно крутой склон, часть которого можно будет использовать. Узнав, какой вид открывается оттуда на Мраморное море, ты не сможешь отказаться. Площадка невелика, но мне хочется, чтобы ты рядом с мечетью построил школу. Ну и, конечно, фонтан во дворе. Я дарю тебе свои идеи, потому что ты знаешь, я не горделив и не самолюбив, и потому ты сам решишь, в какой мере можно будет указать и на мой вклад. Единственное, чего мне хочется, так это чтобы мозаика была голубого цвета – нечто среднее между водами Мраморного моря и Дуная с Савой.

Синан улыбнулся:

– Так ты еще кое-что прячешь в рукаве! Давай, рассказывай!

– Помнишь белградский Нижний Дорчол, ту часть, что возле Латинского квартала? Так вот, в том месте, которое выходит на Длинную чаршию, хочу построить караван-сарай и безистан. Я видел, сколько путников и торговцев приходит туда, и будет их еще больше, потому что Белград становится очень важным городом…

Синан прервал его, задав вопрос:

– А почему ты там не хочешь построить дом Аллаха?

Баица укоризненно посмотрел на него:

– Ты дразнишь меня? Разве недостаточно того, что я переметнулся в ислам, неужели теперь мне надо и других уговаривать сделать это? Нет, сербы будут жить там и верить в своего Бога. Я не хочу менять это. Это лишило бы смысла всю мою помощь Сербской церкви! И еще кое-что: не думаешь ли ты, что это выглядело бы так, словно я пальцем тычу в глаза сербам и всем другим христианам? Нет, пусть они и от меня получат что-нибудь доброе.

– Но я сказал так только потому, что заметил: места, которые ты предлагаешь для строительства в Истанбуле и Белграде, похожи!

– Не похожи, а одинаковы! Идентичны! Потому я и хочу строить на них. Я точно измерил все расстояния и увидел в них смысл: на своих местах в обоих городах мои строения будут словно срисованы друг с друга! Их южные стороны будут на одинаковом расстоянии от Мраморного моря и соответственно от Дуная. С востока у одного из них сбоку залив, а у другого – Сава… И так далее. Все расстояния одинаковы. Но у меня есть еще одно требование в том же духе!

Синан не переставал удивляться:

– И какое же?

– Хочу, чтобы проекты и прочая подготовка были спланированы так, чтобы ты возвел оба строения одновременно!

У Синана не было слов. Да, Баица и в самом деле превратил его изначальную идею в шедевр!

– Фантастика! Согласен безоговорочно. Вот это поручение!

Архитектор взялся за работу, подгоняемый товарищем, очень быстро подготовился и два года спустя завершил строительство двух зданий. Одно было прекрасной небольшой, но и не маленькой мечетью[70]. У нее был крутой дугообразный вход через двор наверху, по лестнице, под которой находилась медресе. Решение сложной проблемы пересеченной местности теперь выглядело очень простым! Голубой цвет плитки победил все прочие! Классные помещения, двор, семь небольших куполов на крыше мечети, внутренние молитвенные помещения – все выглядело скромно, но сделано было с великой любовью.

В то же самое время архитекторы Синана закончили спроектированные им караван-сарай и безистан у подножия белградского Холма для размышлений. Менее торжественные, эти строения выглядели в городе как две красавицы, от которых никто не мог отвести взгляда. А многие пошли еще дальше. Жители Белграда стали нарядно одеваться, отправляясь полюбоваться ими: эти строения освободили их от давней привычки нарядно одеваться дома, а не при выходе из него. С помощью красоты они победили прежнюю гордую привычку не красоваться перед османами. Теперь они желали показать себя во всей красе. Строения пользовались успехом, они стали известны всей Европе: не было ни одного путешественника, который не описал бы их в своих сообщениях, статьях или путевых заметках.

Синан привез Мехмеду копию доски, висевшей над входом в белградский сарай, текст для которой придумал его друг и поэт Мустафа Саи Челеби: «Ушли все те, кто ночевал в этом караван-сарае».

И тогда Баица стал называть Белград городом, поддразнивая Синана, который любил порассуждать о разнице между, скажем, селением, чаршией, махалой, поселком и кварталом.

Синан, закончив работы, спросил его:

– Чего же ты все-таки добился, построив от своего имени здания в двух городах?

У Баицы ответ на это был готов:

– Теперь я могу смотреть на твое творение здесь и думать, что я там. И наоборот. Разве это не замечательно?

– Да. Плохо, если бы это просто утешало тебя.

Пять лет спустя они возобновили этот разговор.

Баица попросил Синана построить для него еще одну мечеть, которая должна была быть немного больше, чем предыдущая, на истанбульском Азапкапи. И одновременно выстроить прекрасный каменный мост в Боснии, на Дрине, у Вишеграда.

Подготовительные работы затянулись, но мир увидел еще два прекрасных строения, осуществленные благодаря замыслам, эмоциям и стараниям двух товарищей[71]. Синан никогда прежде не видел друга таким довольным и потому спросил, не кажется ли ему, что Баица исполнил свои самые заветные мечты.

Мехмед подтвердил это, но сказал, что у него есть еще одна просьба:

– Наибольшую радость за всю мою жизнь, не считая детей, доставил мне ты. Потому я и решил доверить тебе еще одну свою тайну, хранителем которой ты должен стать.

– Неужели какое-то предчувствие заставляет тебя сказать мне об этом?

– Именно так. Мне не повезло родиться раньше, вместе с тобой, и мне не доведется пережить тебя. Хотя, я должен радоваться и этому своему возрасту. Тебе уже сейчас почти девяносто и, похоже, ты будешь жить вечно! По этой причине я и доверяю тебе свою тайну. Итак, ты знаешь мою молодую супругу Эсмахан, дочь султана Селима, внучку султана Сулеймана Великолепного, которого я называю Государем Века, и султанши Хасеки Хюррем, которую я зову Роксоланой. Так вот, вскоре она останется вдовой, и пусть она после моего ухода будет самой обеспеченной женщиной. Надеюсь, ни один из моих друзей не оставит ее без внимания! Ей по-прежнему нельзя иметь детей мужского пола, поскольку они являли бы опасность для престола. Но я не мог ее, такую молодую, лишить радостей материнства, и она тайно родила мне сына. Да, он жив и здоров! Я оставил его в семье, вот он сейчас изображает перед нами прислугу. Его имя – Ибрагим, я зову его Йованом. Вот я и хотел, чтобы ты знал об этом. Пожалуйста, присматривай за ним. Это не составит тебе труда. Ты ведь со своей толпой детишек, пятью дочерьми и двумя сыновьями, навострился в этом. Курд и Хасан давно уже самостоятельные люди, и я не беспокоюсь за них. Ах да, я их тоже называю другими именами.

Синан только казался удивленным. Но таковым не был.

– Значит, ты решил вовремя озаботиться, хотя, как я вижу, ты жив, но все равно хочешь оставить после себя и детей, и дома, и победы, и благодеяния… А теперь я должен получить от тебя и завещание. Хотя, должен признаться, это мне надо тебе его оставить.

– Ты все шутишь, но я все-таки оставил тебе несколько слов, которые стоит прочитать, когда меня больше не будет. Я знаю, что ты с Саи Челеби готовишь книгу с описанием всего сделанного тобой и, возможно, с завещанием. И тут тебе повезло обзавестись пишущим товарищем, так что он сможет изобразить тебя в самом выгодном свете. Я же оставлю себя разным толкователям.

– Хорошо, я понял. И ты издеваешься над моим характером. Но почему бы нам не сэкономить время? Взял бы да и рассказал о том, что ты для меня написал. На смертном одре наверняка ведь не успеешь, да и я могу оказаться в отъезде. К тому же я не люблю читать письма мертвых друзей.

Баица поразмыслил и решился:

– Хорошо. Но только в том случае, если ты воспримешь эти слова как часть еще одной нашей беседы. Я стараюсь избегать высокопарных слов, хотя хочется казаться мудрым. Выскажу тебе некоторые мысли, которые или терзали меня много лет, или стали итогом моих размышлений. Скажем, я знаю, что старался избежать лишней воинской славы, потому что никогда не мог смириться с насильственной смертью. Мне больше нравится считать себя мудрецом, который отвечает за свои слова, а не высокопоставленным государственным деятелем, который следит за тем, чтобы не сказать ничего лишнего. Я знаю, что постоянно ощущал в душе что-то вроде борьбы за существование. Похоже, это из-за того, что меня насильно увели из дома. Но это научило меня управлять собой и другими. Я постоянно был настороже и овладел двумя способами управления собой: внутренним и каким-то тайным, в котором я так и не разобрался. Изучая опыт правления всех султанов и многих других высокопоставленных лиц, включая себя самого, я понял, что все они делятся на две категории: на тех, кто владеет мечом, – и таких неизмеримо больше, и на тех малочисленных, которые владеют щитом. Таким правителем-щитоношей был сербский король Урош Неманич[72]. Он практически был примером для меня. Может, он уродился таким, может, обстоятельства складывались в его пользу, может, еще что-то… Хотя я готов поверить, что это в некоторой степени связано с его супругой, Еленой Анжуйской. С той самой, что добровольно перешла из католичества в православие. Из любви к вере и к человеку. Потому как, мне кажется, самой главной из причин, по которым она предпочла выбрать щит, а не меч, была любовь.

– А как ты сжато, одной фразой мог бы охарактеризовать сущность тех, кто владеет исключительно мечом? – Синан желал получить развернутый ответ.

– Почти у всех правление, а также жизнь заканчивались одной невысказанной фразой, предназначенной для подданных, и она была признаком слабости их правления, а может, и их собственной немощи: «Приказываю вам любить меня!»

Post mortem: статистика. Коджа Мимар Синан-ага

Окончательный список строений Синана, а также их количество трудно уточнить. Причина прежде всего кроется в давности времени, в котором он жил и работал, исчезновении некоторых созданных им объектов, а также в огромном количестве и разбросанности архивных источников, равно как и степени их недостоверности. Самыми точными и примерно самыми достоверными кажутся списки в следующих источниках:

1. Tezkiretu’l-Bunyan (текст, посвященный великому визирю Сиявуш-паше 1582–1584).

2. Tezkiretu’l-Ebniye (текст посвящен автору обоих текстов, писателю Мустафе Саи Челеби, умер в 1595 году).

3. Tuhfetu’l-Mi’marin (анонимный автор, текст написан, вероятно, в девяностые годы XVI века).

Первые две рукописи неофициально считаются автобиографией Синана, потому что их якобы сам Синан диктовал своему другу Саи Челеби. Некоторые части написаны другим почерком, не Челеби, и предполагается, что это почерк самого Синана. Совсем недавно эти два текста были обнаружены в библиотеке Сулеймании и опубликованы под названием «Книга строительства (Воспоминания архитектора Синана)».

К сожалению, и в этих трех списках количество построенных Синаном зданий не совпадает: общее их число во всех трех источниках – 477. Из них 314 совпадает во всех, 40 – в двух, а 123 – только в одном. Вот образец четвертого списка строений (общим числом 370), о которых говорится, что их спроектировал и построил Синан:

– 94 больших молельных дома (cami),

– 57 высших школ / факультетов,

– 52 малых молельных дома (mescit),

– 41 баня (hamam),

– 35 дворцов (saray),

– 22 гробницы / мавзолея (turbe),

– 20 домов для ночлега (kervansaray; han), – 17 общественных кухонь (imaret),

– 8 мостов,

– 8 складов,

– 7 школ (medrese),

– 6 акведуков,

– 3 больницы (darussifa).

Нереализованные, но продуманные проекты:

– создание Суэцкого канала,

– соединение каналом Дона и Волги.

Хаджи Мехмед-паша. Соколович Высокий

Нет никакого сомнения в том, что Османская империя достигла своего пика во время правления Сулеймана Великолепного Кануни (1520–1566). По инерции тенденцию величия уже созданной империи продолжили его наследники, сын Селим Второй (1566–1574) и внук Мурат Третий (1574–1595).

За период правления султана Сулеймана, длившийся сорок шесть лет, сменилось в общей сложности десять великих визирей (точнее, девять, ибо один из них дважды занимал эту должность). В среднем каждый из них оставался на посту премьера по четыре с половиной года (точнее, 4,6 года). Сулейман унаследовал двух великих визирей подряд от своего отца Селима Первого в период с 1520 по 1523 год. И только они были неславянского происхождения. Все следующие первые министры, вплоть до его смерти, по его личному выбору были славянами.

1. Хадим Сулейман-паша (представитель белых евнухов из султанского дворца).

2. Пири Мехмед (член улемы) до 1523 года.

3. Ибрагим-паша (1523–1536).

4. Аяс-паша (1536–1538).

5. Лютфи-паша (1538–1544).

6. Рустем-паша Опукович (1544–1553).

7. Кара Ахмед (1553–1555).

8. Рустем-паша Опукович (1555–1561).

9. Семиз Али-паша (1561–1565).

10. Мехмед-паша Соколович (1565–1579).

Дольше всех на посту великого визиря (в два приема, с перерывом) удержался Рустем-паша Опукович (пятнадцать лет), потом Мехмед-паша Соколович (четырнадцать лет). За ними – Ибрагим-паша (тринадцать лет). Все остальные правили недолго.

В период после кончины Сулеймана Великолепного Кануни, после смерти Селима Второго и вплоть до правления Мурата Третьего (1565–1579), в течение четырнадцати лет должность великого визиря занимал Мехмед-паша Соколович. Он – единственный из великих визирей, которому была доверена государственная печать во время правления трех султанов (жизнь его и соответственно должность была насильно оборвана).

После убийства Соколовича в 1579 году (после его непрерывного четырнадцатилетнего управления государством) и после смерти султана Мурата Третьего в 1595 году до правления его сына Мехмеда Третьего в 1603 году, то есть за двадцать три года, сменилось двадцать три великих визиря – в среднем они правили по одному году.

В период после завоевания Константинополя в 1453 году до конца правления Мустафы Третьего (сына Мехмеда Третьего) в 1623 году (то есть за сто семьдесят самых значительных лет Османской империи) в империи было сорок семь великих визирей. В среднем каждый правил примерно по три с половиной года (точнее, 3,6 года). Мехмед-паша Соколович с четырнадцатью годами в должности великого визиря правил почти в четыре раза дольше любого из них.

Сноски

1

Имеется в виду рассказ Иво Андрича «Мост на Жепе» – первоначальный набросок к роману «Мост на Дрине» (прим. пер.).

2

Крытая торговая улица (прим. пер.).

3

Детей нетурецкого происхождения из захваченных стран по девширму (дань кровью) отводили в османские сараи, где их интенсивно готовили к службе янычарами в элитных отрядах турецкой армии или к службе при дворе.

4

В сербском языке, особенно с начала девяностых годов XX века, это слово оскорбительно означало новомодные музыкальные и другие исполнительские направления, преобладавшие в тот период и льстившие публике, удовлетворяя самые низменные эстетические и другие страсти. Они проявлялись под фальшивой личиной народного искусства, пользуясь тем, что их отдаленные корни покоились в национальном этносе. Такое злоупотребление соответствовало близоруким, популистским целям националистической политики. Это понятие не относилось к целому блоку оппозиционных направлений в искусстве, в том числе исполнительскому.

5

Раб, слуга, вассал.

6

В Турции он известен под этим именем (по-турецки Кануни), а в Европе – как Великолепный.

7

Галиот (от итал. galeotta) – небольшая галера с числом весел от 16 до 20. Очень быстроходное военное судно средней величины.

8

Корабль, вооруженный крупнокалиберной артиллерией.

9

Официальный дипломатический переводчик, чаще всего при иностранных посольствах в Турции. В данном случае речь, скорее всего, идет о посланнике.

10

Письменный приказ султана, подтвержденный тугрой – печатью султана; монограммой, составленной из имени и титула.

11

Имеется в виду город Смедерево (прим. пер.).

12

По-турецки – Холм для размышлений. Так турки называли возвышение, на котором строили крепость.

13

По-турецки – городское поле, от кале – город, мегдан – поле.

14

Antemurale Christianitatis (лат.).

15

Славянское племя сербов, как свидетельствовал византийский император и историк Константин Банрянородный, заселило византийский Сингидон в начале VII века. Имя Белый город, Белград, сербы дали городу из-за белизны известковой скалы, на которой располагалась крепость, выстроенная из камня того же геологического происхождения и цвета.

16

Дом священной войны (тур.).

17

В янычары насильно забирали детей исключительно иностранного происхождения из числа порабощенных христианских народов и исламизированных боснийцев и арбанасов.

18

Соколовича действительно прозвали Высоким (тур. Tavil) прежде всего из-за исключительно стройной фигуры, которая еще сильнее подчеркивала его рост.

19

От тур. terazi (устройство для измерения веса и размера. Как весы и как предмет измерения).

20

Паж (фр. page, от греч. παιδίον – дитятко, маленький раб, молодой раб; новолат. – pagius; итал. – paggio). Прежде: молодой дворянин, готовящийся стать рыцарем, или молодой дворянин на службе у властителя.

21

Наместник (как нынешний губернатор) самой большой военно-административной области Турции – беглербеглука.

22

Верховный командующий военным походом.

23

Марица (по-сербски и по-болгарски), Эброс (по-гречески).

24

Ныне Свиленград в Болгарии.

25

Легкая кавалерия, составленная из турок и балканских мусульман. Речь идет об отрядах, базировавшихся исключительно в пограничных регионах Османской империи. Они подчинялись весьма строгим правилам. Во времена относительного мирного затишья перед ними ставилась задача совершать набеги на приграничные районы и постоянно беспокоить противника.

26

Отделение корпуса янычар. Одна орта насчитывала четыреста человек.

27

Радован Самарджич «Мехмед Соколович».

28

Говоря современным языком, шеф финансов в центральном правительстве. Кроме Великого дефтердара в Царьграде, в каждом регионе и в каждом пашалуке государства были свои, местные дефтердары.

29

Челеби(я). Так в основном называли образованного человека благородного происхождения, то есть воспитанного господина. Со временем так неформально стали называть принцев. Позже в отдельных случаях это определение стало частью личного имени.

30

Верховный религиозный вождь всех мусульман.

31

Падишах (перс.), властелин всех королей, самодержец, синоним, объединяющий титулы властителя, царя, суверена, великого султана (один из титулов прежних турецких султанов).

32

Звание, равное званию янычарского аги.

33

Рикабдаром называли личного дворянина султана, задачей которого было помогать султану сесть на коня и сопровождать его в поездках, быть рядом с ним во время пеших походов. Эта на первый взгляд несущественная и почти оскорбительная для дворянина роль на деле была прямо противоположной: она указывала на неограниченное доверие властителя к тому, кто ее исполнял.

34

Чохадар был обязан заботиться о гардеробе султана.

35

Командир императорских щитоношей, в обязанности которого входила забота о вооружении султана.

36

Управляющий дворцовыми кухнями, обязанный пробовать все блюда и напитки, предназначавшиеся султану.

37

Великий капиджи-баша был самым главным начальником всех придворных стражей.

38

Приказание подчиненным удавиться или покончить жизнь самоубийством иным способом.

39

Военный и гражданский наместник санджака. Несколько санджаков составляли беглербеглук (пашалук).

40

Верховный мимар / строитель / архитектор; второе слово из этого звания в истории с Синаном превратилось в имя собственное Мимар.

41

Крупный военный гарнизон.

42

Фонд, доходы от которого идут на поддержание религиозных или просветительских учреждений или на другие благотворительные цели.

43

Управляющий вакуфом по шариатскому праву, или вакуфнами.

44

Главный парикмахер при османских дворах.

45

1548–1549 год.

46

Старейшина помещиков в санджаке.

47

Название города имеет значение, потому что ее сын получил по нему имя и стал известен под ним как турецкий хронист Ибрагим Печуйлия.

48

Медресе – любая средняя и высшая школа, в то время как мектеб – начальная.

49

Речь идет о знаменитой любви, бывшей рабыне Роксолане, дочери русского православного священника.

50

Командир военного корабля или капитан торгового судна, командующий частью или целой флотилией.

51

Именно из-за внешнего вида в сарае сначала женщины, а потом и все остальные прозвали его Высоким, и зачастую этот эпитет добавляли к его официальному имени: Мехмед-паша Высокий.

52

Алас (сербск.) – рыбак (прим. пер.).

53

Наместник провинции в Османской империи.

54

Напечатан в 1526 году под названием «История волнений в Венгрии и Эрдели».

55

Месджид, как и мечеть, – молельный дом, но более узкого значения и важности. Мусульмане могут совершать молитвы в одиночестве, кроме пятничной молитвы и в Байрам, когда молиться следует всем вместе в мечети. Так что в краях с преимущественно турецкой цивилизацией месджидами были небольшие квартальные мечети, в которых можно было молиться по пятницам и в Байрам. Часто у них даже не было минаретов.

56

Обязательная пятничная молитва. В «Дневнике похода султана Сулеймана против Белграда», содержание которого диктовал сам Сулейман, по этому поводу говорится: «С божьей помощью крепость Белграда сегодня взята… Городские муэдзины пропели со стен эзан». И далее: «Пятница… Благородный султан счастливо проследовал по вновь построенному мосту и вошел в Белград. Совершил пятничную молитву. Нижнюю церковь переделали в мечеть».

57

Как Румелия была старым именем европейской части Османской империи, так и Мисир был старым названием Египта.

58

Из первых я бы выделил монографию о египетской столице «Тысяча лет Каира», из вторых – роман «Аз-Зейни Баракат».

59

О Махфузе он написал две книги. Они провели детские годы в двадцати метрах друг от друга, на одной улице (по которой мы прошлись вместе с ним). Он сказал мне, что он теперь самый старый живой друг Махфуза.

60

В Европе эта должность более известна как великий муфтий. Это главный толкователь религиозных законов. Ахмади лично много сделал для улучшения военных судов. Его реформа османского государственного права привела к укреплению улемы (науки и религиозного учения) и превращения ее во всеобщую систему.

61

Многие утверждают, что он был лучшим толкователем Корана во все времена.

62

Опора.

63

Германия.

64

Венгрия.

65

Следующие тридцать лет должность патриарха Печской патриархии, то есть Сербской православной церкви, занимали исключительно члены семьи Соколовичей: Макарий (1557–1571), Антим (1571–1575), Герасим (1575–1586) и Сава(тий) Соколович (1586).

66

Новый хамам.

67

Синану не хватило одного года до ста лет. Он прожил девяносто девять. И Мехмед бы, вероятно, прожил не меньше, встретив глубокую старость весьма активным и подвижным, если бы на семьдесят четвертом году не был убит фанатичным последователем культа хамзитов.

68

Греческое слово ипподром означает место для проведения скачек, то есть бегов. В турецком языке ему соответствует термин «ат мейдани», составленный из слов ат – конь и мейдан – поле.

69

После несметного числа построенных больших и малых, но неизмеримо значительных зданий, которые выдержали пять веков и обогатили Османскую империю, и турецкую, и исламскую, и мировую культуру, Мимара Синана достойно вознаградил его повелитель. Сохранился вакуф (бумага – указ, которым закрепляется имение) султана Сулеймана от 1563 года, в соответствии с которым Синан имел право владеть восемнадцатью зданиями, тридцатью восемью мастерскими, девятью домами, полем, мельницей, тремя фонтанами, малой мечетью и школой. Именно о малой мечети идет речь.

70

Мечеть Мехмед-паша Соколлу, Кадырга, была построена в течение 1571 и 1572 годов. В эти же сроки на Дорчоле был выстроен караван-сарай и безистан.

71

Мечеть Мехмед-паша Соколлу, Азапкапи, была построена в течение 1577 и 1578 годов. В те же сроки был возведен и Вишеградский мост (мост на Дрине), Босния.

72

Правил Сербией с 1243 по 1276 год.

Content

Владислав Баяц
Хамам «Балкания»

Хамам, или Искусство бытия

Post mortem: статистика. Коджа Мимар Синан-ага

Хаджи Мехмед-паша. Соколович Высокий

Сноски