Юлия Александровна Венедиктова

Армас

Зона надежды

Повесть

Благодарю всех, кто, сам того не зная, принял участие в создании этой книги.

Спасибо вам за вашу деятельность и неравнодушное отношение.

Спасибо больничным клоунам Василисе Ивановой из Вологды и Константину Седову.

Спасибо поэту Екатерине Михайловой.

Спасибо поисково-спасательному отряду «Лиза Алерт».

Отдельное спасибо Григорию Сергееву, Ирине Воробьевой, Насте Boom Bap, Евгению Лапочкину, Алексею Булгакову, Анне Шипиловой, Ираклию Джапаридзе, Максиму Максименко.

И конечно же спасибо маме за веру и поддержку.

Без вас «Армаса» бы не было.

Суббота

Эпиграф к лету

Я стою в штабе и наблюдаю за Ольгой. Клавиатура под ее пальцами стрекочет словно автоматная очередь. Принтер на столе выдает новую порцию ориентировок.

Я беру одну в руки. Она еще теплая и чуть влажная от обилия краски.

С фотографии на меня смотрит девочка. Золотистые глаза-блюдца, полные солнечных зайчиков, носик кнопочкой. Каштановые кудри кажутся теплыми и жесткими. Юркая лесная белочка.

Из текста под фото узнаю, что у девочки имеется свежая царапина на щеке и синяк под коленкой. Подвижная личность. Лето только началось, а она уже успела вкусить его по полной.

У меня щекочет в носу. Потому что вчера был День защиты детей, а они с братом потерялись в лесу. Брату девять лет, ей – шесть, их зовут Вова и Аня Коваленко.

Поиски ведутся без малого двадцать шесть часов. Сутки. Одни.

Я так долго рассматриваю листовку, что кажется совсем родной эта девчонка, убежавшая из дому в красных туфлях без каблуков, джинсовом комбинезоне и повязанной на поясе розовой кофте.

Ольга кричит в трубку, что в лес выдвигается новая группа и с ней – Суворов. И через минуту я вижу его самого. В компании с Клюквой, Сэмом и Максимом он идет к штабной «газели». Замечает меня, но не удивляется. Мыслями он давно уже там, в лесу, ищет девочку чуть больше метра ростом и ее брата.

– Можно с вами? – кричу я и умоляюще смотрю на Суворова.

На секунду он замирает. Считывает с моих серо-голубых информацию.

«Пожалуйста… Может быть, в последний раз…» – транслирую я мысленно. И не рассчитываю на успех. Это же Суворов. Он непоколебим, как Эверест.

Уже отвернувшись, он бросает мне:

– Рядом.

Спасибо. Толку от меня гораздо меньше, чем от поисковой собаки.

В машине еще люди. Я не знаю никого, кроме Объекта. Он радуется мне, как щенок. Обнимает за плечи пухлыми теплыми руками, которые еще пахнут беляшами. Шарит по карманам и достает древний шоколадный батончик. Такой раритет даже есть опасно. Но я покорно грызу. Он считает, что чем я больше ем, тем здоровее становлюсь. Совсем как мама. Следом сует мазь от комаров и рассказывает о новых потеряшках.

Рядом с Объектом я везде чувствую себя как дома. Он неуклюжий, шумный и очень добрый.

Редкие жилые дома мелькают за окнами газели. Кончается одна зона риска – город, начинается другая – лес.

«Газель» останавливается на поляне. Вместе со всеми я выскакиваю наружу.

Здесь разбит выездной штаб – станция, палатки, антенна связи. Вокруг много людей – местные, МЧС, волонтеры. Воздух наэлектризован от напряжения и надежды на лучшее.

Пока я осматриваюсь, Суворов уже освоился – сменил усталого и грустного координатора, получил всю важную информацию и изучает на карте отработанные квадраты.

Подъезжают новые поисковые экипажи. Это наши, добровольцы поискового отряда «Армас».

– Где родственники? – спрашивает Суворов.

– Мать в больницу увезли, – отвечают ему. – Здесь прадед.

Неподалеку стоит старый мужчина, белый, как лист бумаги, и прямой, словно гвардеец королевской армии. Размеренно и четко, в который уже раз, он описывает произошедшее.

Вову и Аню, как водится летом, привезла мать, они играли и озорничали. Пошли к соседке кормить кроликов. И не вернулись назад.

В конце прадед добавляет:

– Я знаю, я виноват. Но как же за ними уследить, угнаться…

Мне неимоверно хочется подойти, взять его за руку и сказать, что все будет хорошо. По-другому и быть не может…

Деревню и прилегающие территории прошерстили вчера, опросили и соседку с кроликами. Благо желающих помочь поискам очень много.

Вокруг нас сомкнул еловые лапы лес. Повезло еще, что не смешанный. Еловый лес прозрачный, и кустов не так много. Людей в цепь прочеса можно расставлять на широком расстоянии.

Я слушаю переговоры в рациях и отбиваюсь от комаров. Видимо, репелленты у Объекта тоже старые.

Суворов делает пометки на карте; он выглядит таким собранным, сконцентрированным на задаче. Но я замечаю его тревожные взгляды. Уже жалеет, что взял. Нужно выпить таблетку, и я незаметно давлюсь ею в стороне. Как мне кажется, незаметно. Но он щелкает меня по носу и говорит:

– Зеленый цвет лица не скроешь. Марш в машину.

Точно жалеет. Это действительно последние поиски в моей жизни.

– Может, это маскировка, – ворчу я под нос, не двигаясь с места. – Ты думаешь, одному тебе можно мерзнуть во имя кого-то?

К вечеру холодает значительно. Усталые поисковики сбиваются вокруг костра. Они давно отработали свои квадраты, но не разъезжаются. Я даже знаю, о чем они думают.

«Как я могу вернуться и спать в теплой постели, если знаю, что где-то в лесу бродит ребенок. Ребенок. Ты представляешь?!» – так говорила мне Клюква.

Так живут они все. Растираю руки и трусь заледеневшим носом о воротник кофты. Все-таки июнь – лишь эпиграф к лету.

Зато я на свободе. Впервые за долгие-долгие дни нахожусь на улице. Это счастье – не натыкаться глазами на белые стены, составляющие твой мир. С благодарностью вдыхаю воздух. И тут же обрываю вдох. Все так относительно. Место, где я почувствовала себя вольготно, стало тюрьмой для ребятишек.

Лес – он не друг. Он слишком хитрый и опасный, чтобы им быть.

– Найдена розовая кофта, – оживает рация.

Пространство вокруг нас накаляется и замирает. Я вижу, как пульсируют жилки на висках Суворова. Как врач хватает за руку прадедушку ребят. Тошнота подкатывает к горлу, я вся обращена в слух. Мы ждем. Пять минут, десять… Это может длиться часами. Мы перестаем надеяться, когда из рации раздается:

– Найдены. Живы!

Слезы непроизвольно льются из глаз, я безжизненно болтаюсь на руке у Суворова. Он улыбается. Он так редко улыбается.

Штаб превращается в улей. Мы снова стали свидетелями чуда.

Поисковая группа «Лиса-4», нашедшая детей, возвращается из чащи.

Наконец я вижу золотоволосую белочку, скорчившуюся на руках у спасателя. Натерпелась, бедняжка. Брата несут следом. Они истощены, и глазенки пока не светятся счастьем. Даже на родного прадеда почти не реагируют.

Заплаканные, грязные. Зато живые.

Я тоже хочу взять Анютку на руки, прикоснуться к спасенному ребенку, быть хоть немного причастной. Ловлю ее несчастный взгляд и улыбаюсь уголками губ: не грусти, малышка, все уже хорошо.

А когда отвожу от нее глаза, замечаю… Вадима. Он выходит из леса с Баффи на поводке. Он – из «Лисы-4». Он участвовал в поисках. И теперь явно намерен подойти ко мне. Лихорадочно соображаю, куда можно скрыться, увильнуть от разговора с ним. Я совсем не готова! Только не сегодня.

К счастью, Суворов хватает меня за плечи и усаживает в машину к Руслану, нашему поисковику.

– До подъезда, – следует команда.

Это значит – доставить меня прямиком до дома и глаз не спускать, пока не окажусь в квартире. Краткость – сестра не только таланта, но и нашего командира.

А из суворовского телефона уже звучит Ольгин голос:

– Новый поиск.

Не участвовать в двух поисках подряд – правило нашего отряда. Для всех, кроме Суворова. Мы бережем людей, Суворов не бережет себя.

Я поворачиваюсь и смотрю в окно, пока поляна с людьми не скрывается за деревьями.

– Вот это денек, – проносится в голове. – И это еще не все.

В пути я, кажется, задремываю. Потому что Руслану приходится окликать меня несколько раз. У него такой испуганный вид, когда я, взъерошенная, выбираюсь из машины! Еще бы, а вдруг окочурилась по дороге?! Хихикаю и показываю ему, чтобы уезжал, я в порядке.

Гляжу на два окна на шестом этаже. Надеюсь, не ошиблась адресом. Вот будет весело.

Не ошиблась. Папа стоит на пороге и не верит своим глазам. Совсем как я в лесу.

– Пустишь? – спрашиваю с опаской.

– Агата…

– Папа, назад не вернусь.

Таких твердых интонаций у меня еще не было.

Неужели характер вырабатывается?

– Пожалуйста… Несколько дней, пока мама не приедет.

А, нет, не вырабатывается.

– Сейчас не самое лучшее время, Агата, – убеждает он, помогая распутать шнурки моих кед. – Нужно еще немного потерпеть и вернуться полностью здоровой.

– Или не вернуться. Я больше не могу там, пап. Ничего не меняется. Я устала.

Прохожу вперед, разглядывая обстановку. Это мой дом, пусть и почти незнакомый. На стенах – рисунки сестры. Кривые человечки, изображающие нашу семью. Синий папа, желтая мама и между ними красная маленькая клякса с улыбкой, выходящей за пределы головы. Меня на рисунке нет.

– Ужинать будешь? – озадаченно интересуется папа.

Прислушиваюсь к себе. Больничный суп и батончик Объекта. Я давно потеряла интерес к еде. Но сейчас, после поездки в лес… Я не то чтобы голодна… но аппетит, должно быть, признак здоровья.

– Я зверски хочу есть! – стараюсь не сфальшивить и смеюсь.

Папа смеется тоже, но вид виноватый.

– Только у меня ничего нет.

И тут до меня наконец доходит. Те бульоны, от которых я воротила нос в больнице, те набившие оскомину фрукты и соки, вылитые в унитаз… А что ели они здесь?

– Четыре яйца. Хватит?

– Мне хватит и одного.

В ванной я долго ищу свое полотенце. Все шкафы забиты дурацкими – с Машей и медведем, с феями. Мое, пушистое и голубое, прячется на дне полки.

Кажется, у меня нет дома. Есть место, где лежат мои вещи. А потом? Их сложат стопочкой и вынесут на помойку?

Яичницу мы делим строго пополам.

– А что бы ты хотела вкусного? – интересуется папа, уводя тему от главного, тяжелого и острого. – Какое-нибудь экстравагантное блюдо. Или, может, фастфуд?

– Даже так? – удивляюсь я. Что-то типа последнего желания? У меня нет аппетита, но, чтобы его порадовать, начинаю импровизировать. – Мне бы хотелось вареников. Как у бабушки в Риге были, помнишь? С вишней, с картошкой, с творогом.

– Ага, горяченькие, со сметанкой, – мечтательно подхватывает папа и подливает мне чаю. – Помнишь, как ты уронила маме на платье целую тарелку?

– Точно! А потом на нее накинулся кот и зализал все платье до дыр! Бабушкины вареники были нарасхват.

Повисает неловкая тишина. Когда люди долго не общаются, между ними зарастают любые тропинки. И ни топоры, ни газонокосилки, ни натянутые вопросы не пробьют эти заросли непонимания. Только время, проведенное вместе.

Смотрю на темноту в окне, разбавленную огоньками света. Будто в космическом корабле сижу, приземлившемся в чужой мир.

Пока папа убирает посуду, иду в свою комнату. Маленькая каморка, которую так и не успела обжить. Стерильная чистота. Все вещи, разносчики пыли, упакованы мамой в коробки. Все мелочи, безделушки, составляющие мою жизнь, убраны с глаз долой. На столе только вечный календарь показывает 7 января. Меняю кубик на второе июня и падаю на кровать. Ноги гудят, перед глазами все плывет. За последние полгода это, пожалуй, лучший день в моей жизни. Вспоминаю Суворова, его брови домиком, белочку Анюту, благополучно вернувшуюся из леса. И только одного человека гоню из своих воспоминаний, но перед глазами все равно встает его удивленно-радостное лицо. Я не должна об этом думать, я должна выпить таблетку.

Сегодня я сбежала из больницы, где меня уже пять лет лечат от тяжелой болезни. Сбежала от капельниц, бесконечных осмотров. Пустых надежд. И если это значит, что я подписала себе смертельный приговор… Пусть так. Единственное, чего я хочу, – подарить себе время. Безбашенное, свободное, не зависящее от других. Время для себя и тех, кого люблю, но так редко вижу.

И будь что будет.

Начало лета. Начало новой жизни. Или начало конца.

Воскресенье.

Ничего не бывает зря

Как здорово. Проснуться не по расписанию, не от бесцеремонного появления медсестры. Самой устанавливать границы собственного утра.

Распахиваю шторы пошире, чтобы безмятежное июньское небо раскрасило голубым все окно.

Ночью мне снилась Баффи, молодая добрая овчарка. И я снова вспоминаю нашу первую встречу с Вадимом.

Было 7 января. Я чувствовала себя на редкость хорошо, и доктор Гриб, мой врач, включил человечность и отпустил домой аж до вечера. Я не могла позволить себе бездарно распорядиться ценными часами и из дома тут же позвонила Объекту.

Мы приехали в «Армас» в разгар праздничных посиделок. Там было весело, вкусно и самое главное – никаких потеряшек. Все звонки, от которых вздрагивала Ольга, были поздравительными. А потом и вовсе привезли новые комплекты оборудования – спонсорский подарок на Рождество. Праздник удался.

В девять Суворов поручил Объекту доставить меня в больницу. И мы даже почти дошли, но «мистер грациозность» растянулся на дороге и подвернул лодыжку. Я предложила вызвать «скорую» или позвать Суворова. Но Объект категорично отмел оба варианта. Врачей он боялся до колик в животе, даже ко мне в больницу приходил тихий и застенчивый. А перед Суворовым не хотел показываться беспомощным.

– Он уже отбивал тебя у полиции, вытягивал из болота и даже расплачивался за тебя в кафе, когда ты схватил ватрушку и бросился наутек. Думаешь, вывих лодыжки заставит его относиться к тебе хуже?

– Объявили новый поиск, и я забыл расплатиться…

– Да ладно, ладно. Я же знаю, ты не вор. Ну, поддался разок природному инстинкту – добыл еду силой. С кем не бывает.

– Издеваешься над ослабевшим другом… Вот если бы были у меня сейчас обе ноги рабочие, я б как встал да как дал тебе пинка!

– Да будь у тебя хоть четыре рабочие ноги, ты бы так не сделал.

– Это правда. Любовь очень зла и несправедлива, – вздохнул Объект, устремляя взор в звездное небо. – И за какие такие грехи ты мне досталась, Агата?

– Лучше подумай, за какие грехи мы оба достались несчастному Суворову…

– В этот раз он окончательно во мне разочаруется. Не рассказывай ему, пожалуйста, какой я слабак. Я уж лучше отлежусь немного, и пойдем дальше.

– Ты же так воспаление легких заработаешь! Ну куда ты ползешь, Саша?!

– Я же тебя провожаю, – неподдельно удивился вопросу Объект.

– Давай лучше я тебя провожу.

– Такого задания не было!

Иногда рядом с Объектом я чувствую себя воспитательницей ясельной группы детского сада. И в тот раз взяла ситуацию в свои руки. И даже попыталась придать несчастному вертикальное положение. Выбилась из сил.

Мы долго стояли, подпирая друг друга. Со стороны – будто два влюбленных. При этом я тихо ненавидела его упорство, а он наглаживал ногу и тихонечко подвывал.

В таком состоянии нас и застала игривая овчарка. Она сделала самое удивленное собачье лицо, на какое только была способна, и обошла нас по кругу.

– И-и-и-и, – еще протяжнее загудел Объект.

– Она не собирается тебя есть, – успокоила я. Хоть и сомневалась: ведь от него вечно пахнет продуктовым магазином.

– А если она нас. ну, это… пометит…

За решением этого философского вопроса мы не заметили появления хозяина собаки. Молодой парень, моего примерно возраста, так же недоуменно нас оглядел и спросил:

– Помощь нужна?

– Да, – нехотя отозвался Объект.

«Ты сам напросился», – подумала я, передавая Объекта этому добровольцу.

Украдкой я разглядывала тонкий прямой нос парня, выбившуюся из-под шапки прядь темных волос. Интересно, какого цвета глаза?

К счастью, Объект жил неподалеку. К еще большему счастью, на первом этаже. Мы сдали его изумленной матери и облегченно вывалились из подъезда.

– Передохнем? – спросил парень и первым плюхнулся на скамейку. – Говорил мне папа: ходи в качалку. Месяц посещения спортзала не дает тебе права называться профессиональным спортсменом!

Я едва улыбнулась. Эта дистанция далась мне с большим трудом. Овчарка потерлась лбом о мои колени и завиляла хвостом.

– Отличная собачка.

– Ага, зовут Баффи. Отец взял щенка, пока я отдыхал в лагере. Хвастался: «Я взял самого лучшего кобелька во всем городе и назвал Буффоном». Это футболист такой, его любимый вратарь.

– Упс, какой облом.

– Да уж! Я приехал и мигом распознал в Буффоне девчонку. Но она и правда замечательная. Если хочешь обрести верного друга, собака – самый подходящий кандидат.

– Хм, мне и Объекта хватает…

– Того парня? А почему «Объект»?

– Это секрет. Из серии «О чем стыдно рассказать в новой компании». Поэтому для чужих он просто Саша.

– А что у него за полоска с символами на куртке? Интересная такая.

– Эта нашивка указывает, что Объект – доброволец поискового отряда «Армас».

– Клады, что ли, ищет?

– Людей. Они часто теряются, если не в курсе.

– В курсе. Просто…

– Не обращал внимания, понимаю. Ладно, проехали.

– Нет, не проехали! Расскажи поподробнее.

Он и вправду казался заинтересованным.

– У нас есть отряд по поиску людей. Его организовал один очень хороший человек пять лет назад. Люди должны знать, что, если их ребенок не вернулся из школы, им есть куда прибежать или позвонить. Мы не берем денег и не получаем их. Мы просто добровольцы, которым не все равно. Пафосно, конечно, звучит. Просто у нас такие люди… О них книжки надо писать и ордена давать. Или хотя бы не мешать, когда они ищут.

Каждый раз, когда рассказываю об «Армасе», комок подкатывает к горлу. Замолчала, чтобы голос перестал дрожать.

– Просто так ведь в отряд не приходят. Только те, кто остро чувствует чужую беду. Или сам пережил нечто подобное.

– Круто, – сказал он. – И многих находят?

– Почти всех. Тут главное не тянуть. Первые часы – самые важные. Мы не полиция, любого принимаем без заявления. Пусть это будет даже ложная тревога, мы только порадуемся. Ладно, пойду я, замерзла.

Он вскочил и пошел за мной.

– Подожди! Я тоже хочу в отряд.

– Тебя не возьмут.

– Хм. Чего так? У меня высокий IQ, высоченный просто! Пятерка по географии и ОБЖ. Я даже компас пару раз в руках держал. И, не забывай, выдающееся спортивное достижение – целый месяц спортзала.

Он был комичен и дурачился по полной, но явно не осознавал моего трепета перед Армасом.

– Это похвальные характеристики, но они ни на что не влияют. Просто ты несовершеннолетний.

– Стоп. А ты? Только не говори, что тебе двадцать восемь и в наличии муж и трое детей. Я уже губу раскатал.

Мне жутко хотелось сострить. В его стиле, но после парализующей фразы про губу ничего дельного не лезло в голову. Поэтому я просто сказала:

– Я не участвую в поисках. Я просто есть в отряде. И это не обсуждается.

Он обогнал меня и преградил путь. Пришлось слегка задрать голову, чтобы не таращиться на его подбородок, а смотреть в глаза.

– Я серьезно хочу в этот отряд. Помогать.

Каре-зеленые. С песочными искорками в глубине.

– Подрастете – приходите. Будем рады.

Секунда искренности закончилась, и он снова принялся паясничать.

– А я все равно приду. Совру, что мне двадцать пять и школа МЧС за плечами. И в подтверждение продемонстрирую виртуозное владение компасом.

– Это как же?

– Достал компас из кармана, посмотрел с умным видом, показал на север!

– И где север?

– Там.

– Там юг, умник.

– Хм, странно. Когда я днем выходил из дома, там был именно север.

– И как родители не боятся выпускать тебя из дома? Совсем не ориентируешься в пространстве. Придется тебя проводить.

Даже сейчас, вспоминая этот разговор, леденею. Я сама предложила парню его проводить?

– Отец, у меня только отец. Но он знает, что мне нереально везет. Стоило нам с Баффи перепутать север с югом, как нас тут же нашел самый красивый поисковик отряда «Армас». Правда, Баф?

Я покраснела. В моей копилке к пятнадцати годам значится лишь один виртуальный роман. Ну очень мне было скучно в больнице.

– Кстати, девушка, если вы твердо намерены меня проводить, может, сначала повеселимся? Прямо по курсу, а прямо я различаю немного лучше, чем север и юг, – каток. Покатаемся на коньках? Такая романтика – зимний вечер, Рождество. Нет, Баф, ты постоишь у бортика. Будь деликатнее, я не тебе предлагаю свидание.

Самой смешно и немного стыдно вспоминать, как при слове «свидание» сорвалась с места.

– Эй, постой!

Он рванул за мной, схватил за рукав куртки и поскользнулся. Мы упали с грохотом и визгом. Я ушибла колени и локти, а Вадим (тогда я еще не знала, что он именно Вадим) утонул в сугробе. Сначала мы с Баффи откапывали его, потом втроем искали шапку и телефон. Он вытряхивал из карманов снег, а фонари освещали снежинки в его темных волосах.

– Понял, что на каток ты не хочешь. Может, позже? Выкроишь для меня часок в своем плотном графике?

– Вряд ли. Может быть, году в две тысячи восемнадцатом.

– Отлично, сходим на один из матчей чемпионата мира по футболу. А пока давай я тебя провожу, а не наоборот?

Ага, приведу его в больницу и денег попрошу на операцию.

– А я уже пришла. Вот мой дом. Пока.

– До свидания.

Он удивленно смотрел, как я торопливо ухожу в темноту чужого двора.

– А может, я все же проскочу в отряд? – крикнул он вслед. – По блату! Через знакомство с человеком, нахождение которого там даже не обсуждается.

– А мы не знакомы.

– Как это, не знакомы? Я Вадим. А ты?

– Агата.

– Ух ты!

Он еще что-то кричал, но я уже дворами бежала в больницу.

Вадим тогда смотрел на меня так, будто… я в самом деле ему понравилась. Хорошо, что была зима и он не видел, что я лысая.

Прошло полгода, мои волосы отросли до звания модной ультракороткой стрижки. А Вадим, значит, каким-то образом попал в «Армас». Почему Суворов позволил ему участвовать в поисках, да еще в лесу?

– Агата, проснулась? Скоро будем завтракать.

Папа входит в мою каморку. В руках пакет.

– Я был у доктора Гриба.

Смотрит на меня долгим, смущенным взглядом. Ясно, пережил серьезную битву с Грибом и потерпел поражение. Мой доктор – человек сложный, и я была бы рада больше с ним не встречаться. Только поначалу его фамилия вызывала у меня усмешку, теперь – исключительно нервную дрожь. Даже если бы папа бился за мою свободу, как зверь, доктора Гриба он бы не переубедил.

– Мне удалось выторговать для тебя неделю так называемого отпуска. Потом придется вернуться, сдать анализы. А там… кто знает.

– А там очередная операция. Пап, это не кончится никогда. Какая разница, умру я после десятой операции или после тридцатой?

– Не говори так. Наша победа уже близка, доктор уверен. Вот таблетки.

Из пакета на стол перекочевывают коробочки.

– Завтра к десяти на прием.

– Ты же сказал, неделя отпуска.

– Жить будешь дома. Доктор только на тебя посмотрит.

– Думаю, он не меньше меня рад моему побегу.

Папа выходит, а я выстраиваю из лекарственных упаковок Великую Китайскую стену. Пусть Гриб и не мечтает увидеть меня на этой неделе. Отпуск есть отпуск. Потом вернется мама из санатория и хочешь не хочешь отправит в палату. Но это будет потом. А пока у меня каникулы, как у нормального человека!

В ванной я пою и даже пытаюсь танцевать. Врезаюсь в полочку, на пол летят все мамины бутылочки и розовые флакончики сестры. Надо же, у нее косметики раза в два больше, чем у мамы.

На кухню бреду виновато-тихая.

– Неуклюжий тушканчик вернулся…

– Судя по грохоту, он в отличной форме, – хохочет папа, снимая фартук. – Я, признаться, очень рад его возвращению.

Мы обнимаемся. Наконец-то.

– Мне тебя не хватало, – говорим одновременно и смущаемся.

– Что у нас тут такое вкусное? Вареники, настоящие!

– Не совсем настоящие, из магазина.

Действительно, не бабушкины. Да бабушкиных и не будет больше никогда. В щедром куске теста не сразу найдешь начинку. Следом за папой я поливаю их сметаной до краев тарелки – этакий суп.

– Не забудь зайти к Грибу. Завтра в десять.

– Пап, ну пожалуйста…

– Нет! Один осмотр, а дальше делай что хочешь.

– Хочу смотреть «Сверхъестественное» ночь напролет, есть шоколадки, а фантики бросать прямо на пол, хочу врубить музыку на полную мощность. Хочу иметь личное пространство. Спасибо. Было очень вкусно. Особенно чай.

– Рецепт чая – целиком мое авторство, – хвалится папа. – Что ж, Агата, отличный план. И чем из списка займешься сейчас?

– Сейчас я пойду в отряд.

Смотрю на отца вопросительно. Он пододвигает стакан с водой – запить таблетку – и говорит:

– Отлично. Только не допоздна. Возьми телефон. И привет Объекту.

Бегу к себе за наушниками и ныряю в старые любимые кеды. Любоваться на себя в зеркало не имеет смысла. Бледная лабораторная крыса с торчащими в разные стороны клочками волос никуда не делась. На месте и синеватая полоска губ, и чернота под глазами. На себя смотреть – только расстраиваться.

Спускаться решаю пешком, но вскоре понимаю, что переоценила свои возможности. Сердце стучит, как бешеное, в глазах темнеет.

Поднимаю глаза на наши окна и выдавливаю улыбку – знаю, что отец на меня смотрит.

Бодро выхожу со двора и падаю на скамейку. Дышу глубоко и вскоре прихожу в себя. Дети поблизости чертят на асфальте классики.

Включаю плеер и понимаю – свобода! Я могу сидеть на этой скамейке, а могу – на соседней. Могу купить чипсы и скормить их голубям, а не соседям по палате. Могу даже отобрать у девчонок мел и написать что-нибудь неприличное! Могу, но не буду.

В плеере поет «Coeur de Pirate» («Сердце Пирата»). Голос Беатрис Мартин легкий и свежий, как ветерок ранней весной. Я фанатею от нее уже несколько лет, но в больнице стараюсь не слушать. Не хочу, чтобы связались воедино ее голос и белые стены, процедуры, специфические запахи. Беатрис – моя музыка-праздник. Привет из мира нормальных. Красивые французские слова заставляют меня блаженно щуриться. Беатрииис! Прыгаю по свеженачерченным классикам и, передавая ход девчонкам, улыбаюсь. Под такую музыку хочется совершить массу шалостей и глупостей. Подпеваю, и неважно, что лягушка в болоте грассирует лучше меня. Увлекаюсь и чуть не пропускаю нужный поворот. Вот он, дом нашего отряда. Двухэтажное кирпичное здание с названием на фасаде. Под окнами клумбы. Запущенные; конечно ухаживать некому. Среди сорняков проглядывают редкие пятна цветов.

На стоянке много машин. У дверей оживление, явно не рабочее. Среди прочих замечаю Суворова, Объекта, Руслана. Даже Ольга покинула свой пост. Объект бежит навстречу, размахивая руками. По дороге врезается в стенд с листовками, но ушибленный лоб не охлаждает его пыла.

– Нашли! Нашли! Марусю Борисову!

Отплясывает вокруг меня некое подобие лезгинки, а я от души хохочу. Марусю, больную детским церебральным параличом, искали целых четыре месяца. Объект весь март сообщал последние новости. Мобильные штабы разворачивались то в одном, то в другом районе города, отрабатывались разные версии и догадки. Через месяц даже Саша потерял оптимистичный настрой, – найти живой больную девушку не представлялось возможным. Небольшая группа добровольцев продолжала выходить в город вместе с родственниками, опрашивать свидетелей, отрабатывать варианты. Все не зря.

– Живая! Нашлась! – Объект продолжает отплясывать танцы разных народов мира.

– Потрясение, тише будь, – хмыкает брюнетка, стоящая на крыльце.

Она явно старается быть ближе к Суворову. Что ж, осуждая Объекта, она плюсовых баллов не заработает. Суворов хоть и старше Саньки всего на десять лет, относится к нему по-отечески, покровительственно.

– Теперь в зал, – говорит Суворов.

– А что там? – спрашиваю я.

– Лекция, – шепчет притихший Объект. – Ну, я побегу, помочь обещал с компьютерами.

– Тогда лучше близко к ним не подходи, – советую я, но он уже гопаком срывается с места.

Иду по коридору, разглядываю фотографии с поисков, улыбаюсь знакомым лицам. Из кухни тянет свежим хлебом и супом.

Мышкой проскальзываю в зал и радуюсь его наполненности. Лекцию проводит один из самых опытных наших поисковиков. Показывая изображения на проекторе, он объясняет, как вести себя на поисках в лесу. Сажусь в ближайшее кресло и замираю.

Через два ряда передо мной сидит та самая скептически настроенная брюнетка. Уткнулась носом в смартфон и забыла обо всем. Новенькая, их видно за версту. Особенно тех, кто пришел в отряд не из благих побуждений. К счастью, таких меньшинство. Не благое побуждение у них обычно одно. Суворов. Молчаливый щетинистый супергерой. Спасает их детей, сестер, соседей, и всё – они у его ног. На следующие поиски они приезжают в полном обмундировании, чтобы стать его статистками. Подносить карту, отгонять мух от его крепкого торса. Полное обмундирование они понимают по-своему – разрисованные лица, кокетливые наряды. Таких Суворов отправляет домой не задумываясь.

Некоторые возвращаются. Например, девушка Катя. Пришла года два назад, после того как к ней подошли с ориентировкой. Носиться по городу, собирать разные артефакты показалось ей чрезвычайно занятной игрой. Надо же чем-то разбавлять бурную клубную жизнь. Позже пришло понимание, что за каждой фотографией стоит история живого человека. Катя научилась носить резиновые сапоги вместо шпилек, не спать ночами, обзванивая больницы и морги, утешать бьющихся в припадке родственников. Даже прошла курсы экстремального вождения. Сняла наращенные волосы и стала опытным поисковиком с позывным «Клюква». Пропитание в виде ягод в лесу находит ее само.

Прошлым летом они с Максимом поженились. Приходили к стенам больницы, и Клюква кинула мне букет невесты. Иногда Клюква говорит:

– Когда вырастет достойная смена, мы осядем дома и усыновим детей. Не меньше четырех!

Но абсолютное большинство наших добровольцев пришло сюда по велению сердца. Потому что их близких искали и нашли. Или не нашли.

– Погрешность навигатора в лесу может достигать пятидесяти метров. Самый точный инструмент – это компас. Поэтому при прочесе пользуемся только компасом. Когда чешем по квадратам, старший смотрит на навигатор, чтобы недалеко улететь за линию сетки. Там, где выходы железных руд ближе к поверхности земли, в районе болот, компас начинает врать. Но это встречается редко. А навигатор врет всегда. В идеале оптимальная численность группы прочеса – пять человек. Из них грамотными, обученными может быть один, лучше всего три человека. Старшего рекомендую ставить в середину [1].

Дверь за спиной тихонько скрипит. Кто-то присаживается рядом. Вадим. Я деревенею и таращу глаза перед собой.

– Старший в центре, наиболее подготовленные поисковики по краям. У старшего навигатор и компас. На флангах – компас. И фланговые нам задают коридор, в котором движется группа. Если на группу два навигатора, они по флангам. Так координатору будет проще оценить, насколько качественно мы закрыли квадрат прочеса.

Краем глаза замечаю, что Вадим смотрит на меня и демонстративно пыхтит, как закипающий чайник, – обрати на меня внимание, я перекипаю! Горячее дыхание обжигает ухо, и мне становится смешно. И страшно. Мы разговаривали один раз полгода назад. Что вообще происходит?! Поворачиваю к нему голову:

– Чего?

– Привет!

– Здравствуй.

– Если у вас появился отстающий член команды, получается отрыв фланга от старшего. Человек отстал – фланг начинает провисать. Если у нас, наоборот, спортивный товарищ, фланг впереди.

– Я Вадим, помнишь?

– Помню.

– Если поисковик отстал от группы, он стоит на месте и не двигается. Заря [2] должна быть в курсе.

– Неужели ты не знаешь, что должен делать поисковик?

– Повторенье – мать ученья.

Я зануда, да. Но не думает же он, что я буду прыгать от радости при новой встрече?

– Вообще-то я ищу Пирата, – сообщает он, немного смущаясь.

– Что?

– Мне сказали, что старое оборудование зимой куда-то убрал Пират. Теперь хожу, ищу человека с деревянной ногой и попугаем на плече.

Уши и щеки заливаются краской. Вообще-то Пират – это я. Потому что слушаю группу «Сердце Пирата», а не потому, что нога деревянная. Но Вадиму об этом не скажу.

– Возможно, я знаю, где Пират спрятал оборудование.

– Покажешь?

Выбираемся из зала и направляемся к кладовке. Седьмого января, когда привезли новые комплекты, я лично рассовала старые по коробкам. А вечером мы с Объектом встретили незнакомца с собакой.

– Чувствую себя героем приключенческой повести. Идем искать спрятанный Пиратом клад! Помнишь, как в романе…

– Я не читаю романов, повестей и даже рассказов, – перебиваю я его.

Он замолкает и переваривает информацию. Пусть считает меня бестолковой дурищей, но в больнице я и правда читала только стихи. В них концентрация чувств на сантиметр текста больше. Я пила эти эмоции, неиспробованные, неизведанные.

– Агата? Все нормально?

Оказывается, я стою у двери склада и не двигаюсь ни вперед, ни назад. Замечталась.

В кладовке темно и душно. Добираюсь до выключателя, сшибая пару коробок. Вадим чихает три раза, отмахиваясь от поднятой пыли.

– Будь здоров. Зачем тебе сломанный хлам?

Пока подставляю стул и лезу за коробками, он чихает еще.

– У отца золотые руки. Думаю отнести ему все. Если починит хоть часть – будет здорово.

Благосклонно киваю. Идея очень хорошая. Здесь лишнего не бывает.

Пока он складывает в рюкзак нерабочие рации и навигаторы, я выхожу и бреду обратно в зал.

– Если обнаружен потеряшка, команда «стоп» становится очень важной для вашей группы. Он лежит, мы оцениваем – есть угроза жизни? Пробуем установить диалог. Стараемся не двигаться, чтобы не затоптать следы вокруг. Если потеряшка не живой, полиция будет изучать все следы вокруг. Поэтому подходит только один человек, остальная группа стоит и не шевелится. Таким образом вы не создадите себе проблем. Если полиция приедет и увидит, что следы накрыты ветками, полиэтиленом, – вообще хорошо. Проверяем наличие жизненных функций. Координатор обязан вызвать «скорую помощь». Если потеряшка не живой, на месте остается один, остальные уходят. Вызывается полиция, все поисково-спасательные работы прекращаются.

Лекция заканчивается. Сообщается о тренировочных сборах, где новички получат необходимую практику. Я бывала на таких раньше, очень полезно.

Скептическая девушка выходит из зала первой. Многие остаются, чтобы задать вопросы и записаться на сборы. Я выхожу предпоследней, перед самим лектором.

– Спасибо за лекцию.

Он смотрит на меня, запирая дверь.

– Ты тот самый легендарный Пират?

– Вроде того…

– Не болей, боец!

Бездумно слоняюсь по коридорам. Сую нос то в компьютерный зал, то на кухню. Везде рабочая суета. Лектор ошибся. Я совсем не боец, наоборот, тот еще нытик… Забираюсь с ногами на подоконник. Со стоянки одновременно отъезжают три машины. Неужели новый поиск?

– Кхе-кхе! – раздается над ухом.

Опять он. Ну и назойливый же тип.

Машет листками бумаги перед моим лицом.

– Агата, Суворов сказал расклеить.

Сердце отбивает барабанную дробь. Соскакиваю с окна и хватаю листок. Так и есть – новый поиск.

Бабушка, 1939 года рождения. Страдает болезнью Альцгеймера. Забывает данные о себе.

– Здесь пятьсот.

– Мало!

Останавливаемся у Ольгиного стола. Она отмечает, что мы ушли на расклейку ориентировок.

– Подождите минуту, сейчас еще пятьсот будет.

Я отворачиваюсь и вцепляюсь в стойку. Голова кружится, подкашиваются ноги. Как не вовремя…

– Готово, забирайте.

Беру два скотча, и мы направляемся к выходу. Взволнованный Вадим болтает без умолку.

– Здорово, что старушка потерялась в нашем районе. То есть плохо, конечно, что потерялась. Но хорошо, что поблизости. И время работает на нас.

– Как она потерялась?

– Вышла гулять с внуками. Или правнуками, не помню. Те только отвернулись – нет бабули. Соседние дворы обегали с нулевым результатом. Вот и получается, что глаз да глаз нужен не только за детьми!

– Не смешно. Клей ориентировки.

– Куда, например? Я пока только в лес на поиски выходил.

– Сюда, например. На остановки, столбы, останавливай людей и спрашивай, заходи в магазины, киоски. Давай разделимся. Оставайся здесь, я пойду на ту сторону.

– Подожди! Давай обменяемся номерами телефонов. Вдруг мне понадобится неотложная консультация.

Он колдует над телефонами, а до меня доходит, что неотложной консультации не будет, он просто хитро заполучил мой номер.

Перебегаю дорогу.

– Агата!

– …?

– Я боюсь один!

Демонстративно закатываю глаза и берусь за работу. Первая листовка находит место на столбе, вторая на дереве. Обычно коммунальные службы быстро от них избавляются. Что ж, повторим процесс, если потребуется. Краем глаза слежу за Вадимом. Он зубами отдирает скотч и выравнивает листок по кирпичику. Вот перфекционист!

Подхожу к двум женщинам на остановке:

– Здравствуйте. Не встречалась вам эта бабушка? Нет? Возьмите ориентировки и, пожалуйста, позвоните по указанным номерам, если встретите. Она больна.

Следующую листовку сую продавцу фруктов. Черноволосый белозубый парень, немного старше Вадима.

– Добрый день.

– Здравствуй, девушка!

– Вы бабушку не видели?

– Столько бабушек проходит, красавица…

– Если все же увидите, позвоните по этим номерам. Ей требуется помощь.

– И позвоню, и даже яблочком угощу. А телефончик твой? Персик будешь?

Беру два. Второй как бы для Вадима. Но не удерживаюсь и съедаю оба. Сроду мне продавцы ничего не дарили! И чего у нас так плохо относятся к гастарбайтерам?

Вадим машет мне с противоположной стороны. Бурно жестикулирует и изображает непонятные символы. Надоело ему, наверное. Наигрался мальчик в спасателя мира.

Следующую двадцатку ориентировок пристраиваю на видные места и в руки прохожих. Время утекает сквозь пальцы. Нашей потеряшке может понадобиться медицинская помощь. Хоть погода благоприятная: свежий ветерок не дает солнцу окончательно раздухариться.

Мечтаю снять джинсовку, но не хочется смущать окружающих следами от капельницы на руках.

Вадим собрал вокруг себя сразу трех девиц в шортах, ему точно не до моих рук. Вряд ли о старушке и ее Альцгеймере разговаривают. Теперь я хоть в обморок перед ним грохнусь, не заметит. Тьфу ты, совсем не о том думаю.

– Здравствуйте, вы бабушку не видели? Приглядитесь. А вы?

Нет, нет, нет. Никто не смотрит на старушек, и даже на одиноко бредущих детей. Всем плевать.

Мой компаньон совсем пропал из виду. Может, оно и к лучшему. Люди в отряде, конечно, нужны. Но не такие безответственные. Естественный отбор по-армасовски – либо ты остаешься навсегда, либо уходишь, едва столкнувшись с трудностями.

Захожу в маленькое здание из светлого кирпича. Какая-то фирма. Охранник на входе читает газету.

– Здравствуйте, к вам такая женщина не заходила? Может, просила о помощи.

– К нам такие не ходят.

– А можно, я оставлю вам ориентировку?

– Иди отсюда, пока не получила.

Следит, пока я не отойду, и возвращается к чтению. В отместку заклеиваю ориентировками всю дверь. Чтоб ты замучился их отдирать, властелин мира.

В кармане нащупываю две персиковые косточки. Можно посадить в горшок. Никогда не занималась подобным. А вдруг выйдет толк, и после меня в мире останется персиковое дерево.

Теплая рука опускается на плечо. Я быстро поправляю джинсовку. Глаза у Вадима довольные, будто нашел пять тысяч рублей.

– Мальчик на велике сказал, что видел нашу бабулю в супермаркете!

– Так чего ты прохлаждаешься? Дуй в магазин.

– Был я там. Опросил четырех кассиров и двух охранников. Без толку. Либо пацан перепутал, либо они невнимательные вороны. Сам магазин обошел на три круга, под каждый холодильник заглядывал.

– Все бы тебе веселиться.

– Может, это форма психологической защиты. Я чего пришел-то? Может, пойдем вместе на мою сторону? Там хоть какие-то знаки появляются.

– Хорошо. Подожди.

Пока он хлопает длинными ресницами (и почему у мальчишек они обычно лучше, чем у девчонок?!), бегу назад, к палатке с фруктами. У продавца наплыв покупателей. Одним он взвешивает виноград, другим расписывает прелести апельсинов.

– Эй…

– Красавица! Нашлась твоя бабушка? – Радуется мне, будто встретил старую знакомую.

– Нет еще. Как тебя зовут?

– Башир, что означает «вестник радости»!

Как красиво. А вот мое имя переводится как «добрая, хорошая», и это абсолютная неправда!

Возвращаюсь к Вадиму.

– Сразу бы сказала, что тебе нравятся работящие. Я, между прочим, забиваю за тридцать секунд пятьсот гвоздей.

– Угу, левой ногой.

– Как ты угадала?! А руками – так вообще подковы гну.

Переходим дорогу. Лихач на красной иномарке не останавливается, хотя мы идем по зебре. И Вадим придерживает меня за локоть.

– Как твое имя переводится?

Делает умное лицо и говорит:

– В переводе с древнекитайского имя Вадим означает «человек, приятный во всех отношениях». В переводе с египетского – «великий ум, мыслитель». А древние римляне говорили про Вадима кратко, но емко: «Супермен»!

– Так и говорили?

– И еще много всяких лестных определений. А твое имя что означает, о прекрасная Агата?

– В переводе со всех языков мира: «Испепеляющая взглядом наглых врунов»!

В молчании приклеиваем несколько листков. Не хочется казаться беспомощной, но все же произношу:

– Давай посидим, ногу натерла.

Ноги мои в старой удобной обуви чувствуют себя хорошо, а вот общее состояние оставляет желать лучшего.

– Ух, как вовремя ты предложила! Я так устал, так измучился. По дороге потерял несколько позвонков и суставов, но мужественно молчал. Не хотел выглядеть перед тобой трухлявым пнем. Я ведь старше тебя на целый год и два месяца.

Плюхается на ближайшую лавку и картинно отдувается. Он очень легко к себе относится, и это его плюс.

– Откуда ты знаешь? Про год и два месяца?

– Вскрыл архив ФСБ. Ну не смотри на меня так гневно, испепеляющая взглядом Агата! Поспрашивал про тебя у разных осведомленных людей.

– Например.

– Например, у Объекта.

– Что он еще говорил?

– Что ты владеешь ушу, джиу-джитсу, жмешь от груди пятьдесят кэгэ и бегло говоришь на всех скандинавских языках. Не смешно, да? Он просто сказал, что если я тебя обижу, то сначала он мне накостыляет, а потом и Суворов подключится.

Улыбка растягивает губы. Вот это больше похоже на правду. Надеюсь, Санька не разболтал ничего лишнего.

– Ну, чего расселся, трухлявый пень?! Дел невпроворот.

Вместе мы бодро опрашиваем прохожих и сворачиваем в переулок, здесь спокойно и прохладно. Доклеиваю последние пять листовок.

– Агата, а почему все-таки «Объект»? Он же Сашка.

– Даже не знаю, стоит ли посвящать тебя в эту леденящую душу историю. Было это четыре с половиной года назад. Суворов организовал первый тренировочный сбор в истории «Армаса». Новичками были все, опыта соответственно никакого. Сначала была теория, а потом нас вывезли в лес. Меня взяли с собой, чтобы посидела на полянке, на солнышке погрелась. Объект, то есть еще Саша, выделялся среди всех. Он был шумный, восторженный, неловкий. Как, впрочем, и сейчас. Лет ему было девятнадцать. Взрослый человек, как будто бы. Суворов и еще несколько обученных людей выделили тех, кто будет исполнять роль потеряшек. Их должны были спрятать в глубине леса. Остальные делились на группы, которые называются «Лисами», ты уже знаешь, и слушали инструктаж. А потом все поняли, что что-то не так. Никто не орет, не задает наивные вопросы и не роняет ближайшие березы.

– Потерялся наш Санька.

– Ага. Увлекся, отдалился и заблудился. Вот так Саша из поисковика-добровольца превратился в объект поисков. Искали его аж семь часов. Он же типа умный – лекцию посещал. Применял все полученные знания на практике, в основном из разряда «что не стоит делать», и пер с энтузиазмом танка в самую чащу. Дождь начался, мы испугались, что даже собаки его теперь не найдут. Но нашли. Уже темно было. Он даже похудел от нервов. Щеки пропали, и голос потише стал. Большинством голосов его хотели близко к отряду не подпускать. Но Суворов вступился. Он ведь очень хороший, Санька наш. Каждую потерю переживает, как личное горе. За эти годы стал собраннее. И не вздумай его подкалывать. Хоть слово скажешь – я тебе так накостыляю, что мало не покажется! И Суворов не понадобится.

Отдуваюсь после такого монолога.

– Я даже ему немного завидую… – говорит Вадим и резко меняет тему. – Скоро вечер, а бабушку мы так и не нашли. Завтра понедельник, многие поисковики пойдут на работу. А я, как проснусь, снова займусь этим делом. Ольга мне даст новые ориентировки?

– Конечно даст. А почему тебе вообще разрешили участвовать в поисках? Ты несовершеннолетний, неопытный.

– Не такой уж и неопытный.

– Я не про виртуозное владение компасом сейчас говорю.

Он вспоминает нашу первую встречу и улыбается.

– Я с весны штурмую Суворова. И на лекции ходил, и на собрания. Но решающим козырем стала Баффи. Она отличный поисковик. Умная, спокойная, понятливая. Если бы не она, меня бы, конечно, не взяли. Ну и папа документально заверил, что не препятствует.

– Здорово. То есть без Баффи тебя не берут?

– Конечно нет. Толку-то от меня…

– А где она сейчас?

– Баффи в декретном отпуске.

– Ух ты. У вас пополнение!

– Скоро намечается. Какое-то время она будет заниматься малышами, а потом вернется. Ей нравится помогать людям.

– А можно…

– Что?

Мне хочется попросить щенка, такого же умного, как мама. Но я не уверена даже в завтрашнем дне.

Нам одновременно приходят эсэмэски, и мы хватаемся за телефоны.

– Бабушка нашлась! – вопит Вадим и подпрыгивает.

– Живая! – вторю я.

Эсэмэс-рассылка «Армаса» своевременно сообщает обо всем важном.

– Зря мы, наверное, весь день это клеили…

– Ничего не бывает зря. Может, свидетели опознали бабушку на ориентировке, наклеенной именно тобой, и позвонили в отряд. Ничего не бывает зря.

– Я тебя провожу, – вызывается Вадим.

– Я поеду на автобусе. Всего три остановки.

– Тогда провожу до автобуса!

Некоторое время идем молча. Дикая усталость давит на плечи. Зато на душе светло. До остановки рукой подать, а из-за поворота показывается мой автобус.

– Чем завтра собираешься заниматься? – спрашивает Вадим, переводя взгляд с меня на приближающийся транспорт.

– Очень много дел.

– Может, смогу помочь?

Автобус раскрывает дверцы, выпуская осоловевшую от жары толпу.

– Нет. Ты ведь соврал, что Суворов велел взять меня на расклейку?

Вадим смущенно жмурится.

– Он сказал взять себе партнера и отметиться у Ольги. Я выбрал самого лучшего.

– Привет Баффи! – кричу напоследок.

Автобус увозит меня домой. Сижу на теплом сиденье, прижавшись носом к пыльному окну. Пока еще видна фигура Вадима. Он стоит в островке света – высокий, в джинсах и яркой майке – и машет мне. И, я знаю точно, он улыбается.

Папа встречает меня в прихожей. Он обувается, согнувшись в три погибели.

– Наконец-то! А я уже хотел звонить. На пару часов вызвали на работу. Нос грязный. – Он щелкает меня по носу и смеется. – Перекуси бутербродами и выпей таблетку, Агаша. Приду – поужинаем.

– Хорошо, пап. Я возьму твой ноутбук?

– Ага, – раздается уже с лестницы.

Агашей он зовет меня с раннего детства. Всегда мечтал о двух милых дочках. Агаша и Агнюша – две сестры. Никогда не станут подругами.

В умывальник с меня льются водопады черной воды. Самые въевшиеся разводы оттираю какой-то приторно пахнущей жидкостью из розового флакона.

Бутербродов мне не хочется, ограничиваюсь двумя ломтиками колбасы. Беру из кухни папин ноутбук и бреду в свою каморку. Как же здорово валяться на мягком после такого насыщенного дня! Съедаю колбасу и ныряю в Интернет.

Всю мало-мальски полезную технику мы продали. Компьютер, пылесос, большой телевизор, хлебопечку. Продали и квартиру, чтобы оплатить мои бесконечные операции. Спрашивается, зачем такие жертвы, если они мне не помогают? Кстати, пора выпить таблетку.

У нас была хорошая квартира, но из-за меня папа теперь спит на кухне, а мама теснится с сестрой в зале.

Сайт сообщает, что у имени «Вадим» два значения; первое – «сеющий смуту». Вот трепло, древних египтян приплел. А второе – «имеющий привлекательность, зовущий». Да уж…

«Вадиму нравится говорить правду в глаза, он прямолинеен. Вадим таинственный и скрытный человек. Сложно понять, что он на самом деле думает».

Вы уж определитесь – прямолинейный или скрытный? Сочиняют от балды трактовку имен, – как и гороскопы, – а мы верим.

«С годами Вадим несколько теряет свою мужественность». Ну и ерунда.

На другом сайте нахожу свое имя:

«Агата отличается спокойствием, твердостью и редкой последовательностью».

Хм, похоже на правду.

«Очень часто Агата занимается общественной деятельностью».

Стопроцентное попадание.

«Всю заботу о доме она может возложить на мужа, а сама уедет в командировку».

Если мне удастся дожить до собственной свадьбы – так и будет.

«Подходят для брака: Авраам…»

Да уж, если встречу хоть одного Авраама, считай, замужем.

«…Алексей, Вадим».

Сердце совершает кульбит и падает в желудок.

Впрочем, ерунда. Мы абсолютно несовместимы. Буду ждать своего Авраама. Представляю приглашение на свадьбу: «Дорогие друзья! Агата и Авраам приглашают вас…»

Как же его ласково называть? Аврик, Врамик, Авраашечка?

– Хихикающая дочь – нет зрелища прекраснее.

– Папа! Уже?

– А чего на работе долго делать? Получай подарок.

Он протягивает фигурную деревянную дощечку с надписью: «Личное пространство Агаты».

– Табличка на дверь! Я ее сейчас прибью.

– Лучше я сам. К ужину картошечки нажарим?

Отличный день, идеальный вечер. Мы топчемся на кухне, ломтики картофеля румянятся на сковородке.

За окном – все тот же мир, живущий своей жизнью, зажигающий огоньки света в темноте, но я больше не кажусь себе чуждым пришельцем. Чувствую слово «уют» на вкус и на ощупь.

Рассказываю папе про сегодняшнюю старушку.

– Здорово! Горжусь своей неравнодушной дочерью. Кстати. – Он отправляет в рот зажаристый ломтик и задумывается. – А меня к вам примут?

– Конечно. Еще и будут держать в заточении, пока не найдешь пару десятков потеряшек.

Не смешно. Кажется, общение с Вадимом дурно влияет на мое чувство юмора. Главное, чтоб папа не шутил.

– Думаю взять отпуск. Дадут, куда денутся. И с тобой в лес, на поиски. Со мной Суворов разрешит.

От удивления роняю вилку. Точно не шутит.

– Пап, это было бы супер. Просто нереально круто! С тобой, на поисках! Почувствовал бы, каково это.

– Ну а что? Если наши поиски – дело наших же рук, будем стараться. Ты вот сегодня вернулась совсем другая. И глаза горят, и нос грязный. Теперь я почти не жалею, что эти дни ты проводишь не в больничных стенах. Только не забудь, Агата, завтра в десять у доктора Гриба.

Понятно, сначала сходи к Грибу, потом возвращайся в больницу, а потом, может быть… когда-нибудь, если повезет, снова выбраться оттуда живой…

– Агата? Обещаешь?

– Обещаю.

Завершение этого почти идеального дня тоже хорошее. Я смотрю «Сверхъестественное» и ем шоколад.

Среди ночи меня будит боль. Рыжей молнией она проносится по телу, и еще долго в темноте я слышу ее раскаты. К ней можно привыкнуть и даже перетерпеть. Главное, глубоко дышать и не паниковать раньше времени.

Понедельник

Плакать будем потом

Сижу на лавочке и смотрю на окна детского отделения. Сегодня я честно пришла к больнице в десять утра. Кабинет доктора Гриба в соседнем здании, скрытом многолетними соснами, и мы точно не встретимся. Я просто пришла к больнице, как и обещала папе.

Дышу воздухом, слушаю Беатрис, отгоняю мошку.

Из третьего корпуса выходит женщина с мальчиком на руках. Поравнявшись со мной, задумывается, потом садится рядом. Серое усталое лицо, жирные волосы скручены в небрежный пучок. Она была бы красавицей, если бы не печать усталости. Ребенок сидит между нами, неестественно закинув голову, и смотрит в одну точку. Женщина звонит кому-то и тихим голосом сообщает новости. Потом откидывается на спинку и оглядывает меня.

– Пациентка?

– Ага. Доктора Гриба.

По тому, как вскидывает брови, понимаю, что о моем лечащем враче она наслышана.

– Ну хоть это нас не коснулось. Хотя не знаешь, что и лучше.

– По-моему, лучше всего здоровая жизнь.

– Не помню, как это. Уже пять лет мне кажется, что каждый день несет только странные вести, новые диагнозы, траты, разочарования. Мира вне больниц не помню.

– Забавно. Я тоже – пять лет. Но как вчера помню жизнь без боли. Когда бегала по улицам, ходила в цирк с папой.

– Говорят, доктор Гриб ас в своем деле. Многих вытаскивал с того света. А ты вроде неплохо выглядишь. Немного синенькая, немного зелененькая, зато на своих двоих ходишь, не в палате лежишь.

– Вы меня пару лет назад не видели. Тогда не только синенькая, но и желто-фиолетовая была. Гриб ставит на мне всяческие эксперименты. Мне даже кажется, он держит меня из исследовательского интереса. Конечно, это я от злости говорю. Он лучше знает, что делать. Просто я устала. Не умираю, но и не живу.

– Я тоже устала. Девять месяцев счастливого ожидания – так мечтала быть мамой. А потом тьма, тьма, тьма. Вижу – не нормальный, не как все, не живой. Страшно. Врачи «кормят завтраками» – подождите, потерпите, он развивается нормально. Потом – как снег на голову – диагнозы.

С года, каждые два месяца живем в больницах. Бесконечные массажи, процедуры. Ходить научились недавно, почти не говорим. Не принимает чужих людей, ест плохо – постоянно рвет. Пытаюсь привыкнуть, что Миша всегда будет не как все. Отсталый, другой, никому не нужный, кроме меня. Некоторые научились принимать такую жизнь; я видела таких матерей, спокойных, терпеливых, с мудрыми глазами. Живут, любят, делают, что могут. Я – пока нет. Еще кажется, что проснусь, а Миша совсем здоровый, бегает и говорит, играет с игрушками. За что нам это?

У меня нет слов, чтобы подбодрить ее. И даже сказать: «Все будет хорошо» – не поворачивается язык. Хорошо вряд ли будет.

Мальчик Миша, сидящий рядом со мной, начинает подавать признаки жизни. Качает ногой и медленно поворачивает голову. Пытаюсь улыбнуться, увидев пустые глаза. Ведь это просто ребенок, больной ребенок. Он фокусирует взгляд на моем лице и…

– Аааа!

Крик, который вырывается у него, мало похож на человеческий. Он дергается, булькает и орет, орет. Мать хватает его и машет мне: уходи, исчезни. Я ухожу, не оглядываясь, быстро и испуганно.

Сердце колотится, в ушах еще стоит его вопль. Почему он так закричал, посмотрев на меня? Такие дети видят больше, чувствуют острее. Как животные чуют плохих людей и надвигающиеся катастрофы. Что он увидел в моих глазах? То, о чем я боюсь подумать, но постоянно чувствую?

Прыгаю в автобус, даже не взглянув на номер, и пытаюсь восстановить дыхание. Но становится только хуже. Противно пахнет бензином, духами и едой. Я попадаю в какую-то мысленную черную дыру и выныриваю при виде знакомых мест.

Выхожу и осматриваюсь. Родной район. Место моего детства. Через дорогу – школа и старый дом. Бывшие друзья, первые учителя, двор с разбитой песочницей и визгливой соседской собакой. Место, где проходило детство, кажется сокровенным.

Неторопливо шагаю, рассматриваю мельтешащих детей. Стайка девчонок шушукается у лотка с мороженым, мальчишки гоняют на роликах и велосипедах.

Почему одни теряются и не находятся, а другие сами бегут, лишь бы из дома? Почему одни здоровы, а другие больны и с самого рождения ничего не видят, кроме врачей? Зачем мальчик Миша родился таким, что даже не в состоянии разглядеть жизнь вокруг себя, улыбнуться своей матери?

И почему большинству плевать на мальчика Мишу и на всех остальных…

И почему мне «повезло» побывать на разных сторонах?

– Агата?

Выныриваю из потока риторических вопросов. Передо мной, распахнув черные глаза, стоит бывшая одноклассница.

– Ты?

«Еще жива?» – слышится в ее вопросе.

Вглядывается в лицо сосредоточенным взглядом.

Как же ее зовут? Гурамова… А имени не помню. Зато помню, как она сидела затаившейся мышкой на последней парте и вжимала голову в плечи при каждом взгляде учителя.

Да я и сама такая была. Впрочем, я такой и осталась. А Гурамова теперь так и пышет воинственностью и раскрепощенностью. Яркая косметика, загорелые ноги в миллиметровой длины шортах. Смело.

– Как ты, Агата? Лучше?

– Великолепно.

Главное, не начать кашлять кровью в этот момент. Шучу, конечно. До такой степени я еще не разложилась.

– Слушай, – предлагает она после душевных терзаний, отразившихся на лице, – мы завтра с ребятами собираемся в кафе на Герцена, отмечаем сдачу экзаменов. Приходи тоже. Всем было бы интересно на тебя посмотреть.

Ну да, я занятный экспонат…

– Придешь? В пять часов.

Я киваю раньше, чем успеваю подумать.

Гурамова убегает, махнув на прощанье рукой, стараясь ко мне не прикоснуться. Кстати, да. Точно неизвестно, как оно все там происходит, может, и воздушно-капельным передается.

Бывшие одноклассники ко мне в больницу не приходили. Их можно понять. Людям неудобно, когда рядом кто-то умирает. Теперь у меня и одноклассников нет. Только репетитор, но и он уехал в отпуск.

Может, жизнь вернет мне тех, кого когда-то отвратила болезнь?

Навстречу идет влюбленная парочка. У обоих одинаково дурацкие улыбки, и даже одеты они в одном стиле.

А меня вдруг посещает интересная мысль.

Если уж мне так «повезло» побывать и там, и здесь, поиграть за команду здоровых, вжиться в шкуру больных, видеть глаза потеряшек, бегунков…

Есть масса людей, которые с этим никогда не сталкивались и живут в иных плоскостях. У них другие заботы и радости, и нет смысла рассказывать им, что хорошо, а что плохо. А я… Возможно, я могу быть кому-то полезной.

Выуживаю из кармана джинсовки телефон и набираю Объекта.

– Саша, помнишь, ты рассказывал про Кирилла? Может, попробуем… Отец даст машину? Когда будет удобно? В среду? Отлично.

Немного подумав, звоню Вадиму.

– Ты хотел помочь? В среду мы заедем за тобой. Пришли адрес эсэмэской.

Ночью лезу в Интернет. В друзьях Объекта нахожу Кирилла. Вглядываюсь в фотографию улыбчивого человека с гримом на лице. Ничто не указывает на то, что он преодолел серьезную болезнь. Сейчас ему двадцать шесть, а в детстве он чудом избежал диагноза ДЦП. Проведенное в больницах время не прошло зря, сначала он просто развлекал и смешил больных детей, теперь стал больничным клоуном Веснушкой. Профессиональным, прошедшим специальное обучение. Да, на больничных клоунов тоже учатся.

Больничные клоуны ходят в больницу регулярно и даже в экстренных случаях им позволено помогать. Например, поддерживать ребенка перед операцией.

На страничке Кирилла натыкаюсь на запись.

«Один день из жизни больничного клоуна.

Два раза в неделю мы мажем щеки красной помадой и нацепляем носы – круглые, клоунские, яркие. Куда же без них.

Яркая одежда – само собой. Это не сложно. Сложно держать улыбку. Нас, конечно, этому учили. И мы очень стараемся. Еще учили не привыкать к ним, к грустным больным малышам. Но это не получается вовсе.

Внимание! Клоун Веснушка и клоун Нюня готовы!

Предоперационная – ты больше не предоперационная, а волшебный телепорт. Травматологическое отделение объявляется ареной спортивных побед и свершений, а палаты – территорией игры и чудес.

Кто у нас здесь? Витя! Какой ты сегодня румяный, Витя. Держи машинку.

Мы будем перед ним прыгать, хохотать, катать машинку и посвящать в великие русские богатыри.

Я знаю, что завтра Вите предстоит сложная операция. Он жутко бледный от волнения.

Нюня, чего ты распустил сопли? Витя тебя ударил? А ты не воруй его машинку, не воруй!

Аркашка, привет! Видишь, я перекрасил кудри в рыжий, как и обещал! А гольфы видишь? Все полосатые! Полосочка красная, белая, желтая, зеленая.

Нюня, чего ты разнюнился? Хочешь такие же гольфы? Не реви, лучше скрути для Аркашкиной мамы цветочек из шарика.

Аркашка стремительно слепнет, он уже даже маму едва различает.

А здесь кроватка Марьямки. Маленькая кокетка и модница. Даже после уколов заплетает косички и, стесняясь кривых зубов, прикрывает ладошкой рот.

Если Марьямка хохочет, забыв об условностях, значит, ты выложился по полной.

Хохотала.

Она умерла утром, и на ее кроватку еще никого не переселили.

Это первая смерть, которая прошла рядом.

Чего ты замолчал, брат Нюня? Пой, крути собачек из шариков. Плакать мы будем потом. После…»

Я выключаю ноутбук и долго ворочаюсь, прежде чем заснуть.

Вторник

Свои и чужие

К добру ли телефонный звонок, вырывающий из объятий крепкого сна? Подозреваю, что нет. Ранним утром и поздним вечером звонят либо те, кому остро необходимо сообщить нечто плохое, либо бесцеремонные друзья. И я им с утра не товарищ!

Бормочу проклятия и шарю рукой по кровати. В какой угол завалился этот диверсант?

– Ори тише, – упрашиваю я его, морщась от головной боли. – Папу разбудишь.

Но подлец не унимается.

Не иначе доктор Гриб соскучился по своей «любимой» пациентке. Ну уж нет, пусть встреча со мной останется для него несбыточной мечтой.

Наконец нащупываю телефон – он забился в угол пододеяльника – и долго выковыриваю беглеца непослушными пальцами.

Но как только вижу, от кого был звонок, остатки сна в панике разбегаются в разные стороны. Клюква! Наша боевая, тянущая все на своих плечах, ломовая лошадка поисково-спасательного отряда «Армас».

Когда она последний раз мне звонила?

Скорее всего никогда. Изредка мы общаемся тет-а-тет, именно от нее я получаю самые вкусные вкусности в больнице, и самые ободряющие пожелания тоже от нее. И ни одного звонка. Для нытья и дружеского участия у меня есть Объект.

Что же такого должно произойти, чтобы Клюква позвонила мне ни свет ни заря?

Замечаю время на дисплее. Хм, уже не совсем «ни свет ни заря» – половина десятого. Папа давно на работе, и другие нормальные люди заняты своими делами.

Нажимаю несколько кнопок и слушаю автоответчик:

«Вы находитесь в меню голосовых сообщений. У вас одно новое сообщение от абонента номер…»

Механический голос проговаривает цифры долго и старательно, будто на приеме у логопеда.

Следом раздается звонкий торопливый голосок Кати – Клюквы.

«Агата, привет! Тут возникли кое-какие неполадки… Твоя помощь нам очень бы пригодилась. Нет, нет, ничего сложного. Форма одежды – удобная, обувь разношенная, настроение веселое, боевое, самочувствие хорошее. Если все вышеперечисленное в наличии, жду тебя в „Армасе“. Если что не так, звони, разберемся. В общем, просыпайся, потягивайся, завтракай. Жду. Твоя Клюква».

Думаю, если бы Клюква была моим лечащим врачом, я бы в два счета встала на ноги. Обладает она какой-то целительной силой. И неугасающим энтузиазмом.

Пулей слетаю с кровати. Потягивания и завтрак оставлю для другого дня, более спокойного и обстоятельного. А сейчас скорей в «Армас»! Подумать только, я там кому-то нужна.

Только примешь решение жить на всю катушку, возможности так и сыплются со всех сторон.

На кухонном столе под газеткой папа оставил бутерброды. Но меня мутит от одного только вида кружевного ломтика сыра.

Если бы у нас был пес, я бы слыла хорошим едоком. Но нет поблизости бездонного рта, в котором исчезает вся недоеденная пища. Поэтому просто убираю бутерброды в холодильник, а то засохнут.

К содержимому холодильника я совершенно равнодушна, зато шкаф преподносит сюрприз. Обнаруживаю в глубине полки летние штаны салатового цвета и с удивлением влезаю в них. Я их носила последний раз лет в двенадцать! Пожалуй, пятая точка у меня раньше даже посолиднее была. Ах, вот где подвох – штаны мне коротки. Подворачиваю, превращая в бриджи.

Вытягиваю из недр шифоньера канареечную кофту. Раньше она мне жутко не нравилась, но теперь я вижу главные ее достоинства – наличие рукавов. Это же настоящее спасение в жаркий день.

И чего я вцепилась в эти пыльные джинсы и грубую джинсовку? Надо бы сделать полную ревизию шкафа. Одним махом разноображу гардероб, раз уж детские вещи мне до сих пор годны. Может, заодно пошарить в вещичках сестры? Пусть поделится обновками.

Это я так шучу неудачно. До размеров ребенка-детсадовца я еще не исхудала.

Вожусь с ключами и слышу за спиной шаги. По лестнице под ручку спускаются две старенькие бабули. Приветственно киваю им через плечо и слышу шушуканье кумушек.

– Ты откуда такая будешь? – наконец решается спросить одна, оглядев меня с ног до головы.

– Я здесь живу. Вообще-то.

Ключ все никак не уместится в замке, я начинаю торопиться, кумушки глядят воинственно. Еще примут за вора, полицию вызовут, объясняй, почему ты здесь редкий гость.

– А мы тебя здесь раньше не видали. Только вертлявую пигалицу. Она еще в носу вечно ковыряется. А тебя раньше не было.

Я улыбаюсь кумушкам во весь рот и даже хихикаю. Ключ легко входит в замок, и я сбегаю вниз по ступенькам.

– Наркоманка, что ль? – слышу за спиной. – Зеленая какая-то, нервная.

Здесь еще долго будут перемывать мне косточки. Это вы, бабушки, еще синяков на моих руках не видали.

Вспоминаю, все ли из списка Клюквы у меня с собой.

Одежда – мало того что удобная, так еще и летняя, легкая! Настоящая роскошь в последнее время. Обувь что ни на есть разношенная, даже дырка в подошве имеется. Сгодится для сухой погоды. Настроение боевое, а самочувствие хорошее. Я готова к настоящим подвигам. Другое дело, что подвиги «Армаса» чаще всего заключаются в рутинных делах – обзвонах, обходах, опросах. Но это не умаляет их важности.

В штабе благодатная полутьма, прохлада и тишина. Иду по коридору, стараясь не нарушать гармонии. Ольга за своим столом прижимает плечом телефонную трубку, изредка кивает незримому собеседнику и что-то строчит в блокноте. Улыбается мне уголками губ, машет вправо и рисует цифру «шесть» в воздухе. Видимо, там находится Клюква.

Дверь шестого кабинета распахнута, но сам он пуст. Я здесь еще не бывала. Чаще всего тут проходят собрания для старших групп и координаторов. Обстановка напоминает ученический класс, только сейчас столы и стулья сдвинуты к дальней стенке, повсюду стоят коробки, пакеты, на подоконнике навалена куча бумаги. На столе в центре стоит включенный компьютер.

Позади раздается шум, стук и кряхтенье. Поворачиваюсь и долго моргаю, чтобы прогнать видение. Но оно не прогоняется, потому что вполне реально.

Передо мной стоит Клюква. Правая нога в гипсе, левое колено забинтовано. Одной рукой она опирается на костыль, другой сжимает стакан с коричневой жидкостью.

– Костыль где-то посеяла, – говорит она и смеется. – Посторонись!

Грохоча, протискивается к столу и опускается на стул перед компьютером.

– Будешь кофе? Можешь хлебнуть из моего стакана. А вот если хочется целую порцию, придется сбегать за ней самой.

– Я бы принесла тебе поесть, – бормочу я, разглядывая обновленную версию Клюквы.

Она ловит мой взгляд и хмурит брови.

– Эй, я не инвалид! Просто маленький перелом.

– И? – вопрошаю я, переводя взгляд с гипса на забинтованную коленку.

– И незначительный ушиб. С этим живут! Помнишь, на зимних поисках Суворов так дико отморозил конечности, что встал вопрос об ампутации?

– Да, Объект рассказывал. Но Суворов крутой мужик. А ты девушка.

– Пфф, ну и что?! – Клюква сверкает глазами, но потом смягчается. – Ну поплакала вчера немного. Исключительно от обиды.

– И все же, Катя, ты настоящий герой. В таком виде продолжаешь трудиться… Образец для всего «Армаса».

– Это ты для всех нас образец. Когда мы видим прозрачную Агату, приехавшую на Санькиной таратайке повидать нас, мы с утроенными силами бросаемся на поиски.

Чувствую, как обдает жаром щеки, и отвожу взгляд в сторону.

– Очень не вовремя я навернулась, – жалуется Катя. – Сейчас такая горячая пора.

– У нас всегда горячая пора.

– Но лето! Ты же понимаешь, Агата. Лето! Все вылезают в лес – грибники, ягодники, дети, пенсионеры. А еще городские поиски, акции и детский дом, с которым мы сотрудничаем. Нужно все проконтролировать, согласовать, привезти, рассортировать, упаковать. Дела не ждут.

– Как хорошо быть всем нужной, – говорю я, чтобы вернуть ее с небес на землю.

– А то! – отвечает Катя и расплывается в улыбке. – Тем и живем!

– Я, кстати, ничего про детский дом не знаю.

– Мы взяли шефство. Помогаем материально, да и моральный дух поднимаем. Уже несколько раз туда приезжали, наши мальчики давали лекции и уроки. Через несколько дней предстоит новый визит, я тебя поэтому и вызвала. Одной не управиться, увы.

– Ух ты! Я поеду в детский дом.

– Пока нет. – Клюква хлопает меня по коленке, остужая мой пыл. – Список уже сформирован, нам остались лишь рутинные дела. Давай сейчас с ними покончим, а потом я расскажу о наших поездках подробнее.

– Идет.

Мне без разницы, чем заниматься. В «Армасе» нет дел мелких, неважных.

Клюква роется на столе и находит розовый стикер. Размашистыми буквами записывает адрес.

– Смотри, Агата, здесь находится ателье, в котором мы заказывали спортивную форму для наших воспитанников. Знакомая швея, Олеся, сшила комплекты с хорошей скидкой. Еще она продумала весь дизайн и разработала нашивки-эмблемы. Не сомневаюсь, дети будут выглядеть модно. Тебе нужно съездить к Олесе и забрать форму. Да, это далеко, с пересадками. Возьми себе попить. Деньги есть?

– Есть.

– Возьми еще эти. И номер телефона. Как только подойдешь, позвони. Олеся тебя встретит, отдаст одежду. Деньги мы ей уже заплатили.

– Все поняла.

– Удачи! – несется мне в спину, а я тороплюсь взяться за работу.

Выйдя на крылечко, рассматриваю бумажку с адресом. Путь не близкий, просто ужас. Несколько лет назад мы с мамой ездили в тот район, в больницу со специальным оборудованием. На каком же автобусе туда лучше добраться?

Настраиваюсь на долгий, мучительный путь, ступаю в плавящийся асфальт. От него исходит сокрушительный жар, словно вся земля направила на меня свое дыхание. Чтобы осилить этот путь, мне нужно дополнительное сердце. Сердце Пирата.

Шарю по карманам и леденею. О нет. Хуже ситуации и представить нельзя.

Со всех ног мчусь назад, пролетаю мимо удивленной Ольги, вздымая кипу листов с ее стола. Клюква испуганно таращится на меня из-за монитора и кидается навстречу, случайно пиная костыль. Я уворачиваюсь от этого чуда медицины и перевожу дыхание.

– Что случилось? – орет Катя, нависая надо мной.

– У тебя наушники есть? Свои забыла…

– Тьфу ты! Черт тебя дери, Агата! У тебя были такие глаза, будто за стенами «Армаса» весь мир разрушился! Забирай треклятые наушники и не показывайся, пока не выполнишь задание.

Она кидает мне свои белые наушники, оседает на стул и начинает нервно хохотать. Я гляжу на нее виновато и выхожу. Отсутствие наушников – это, конечно, не разрушенный мир, но тоже очень, очень плохо.

На ближайшей остановке, той, где мы недавно расстались с Вадимом, изучаю щиты с расписанием и выясняю номер подходящего автобуса. Время его прихода затерто.

Проходит пять минут, десять, пятнадцать. Автобусы сменяют друг друга, нет только моего. Покупаю в ларьке теплую приторную газировку, от которой не только еще больше хочется пить, но и подташнивает.

Вокруг собираются люди. Они все такие разные, но почти одинаково потные и взъерошенные. Не иронизирую, ни в коем случае. По степени взъерошенности я неоспоримый лидер. И не только душным летом, а вообще по жизни. Например, есть такие, кто вечно затягивает и откладывает все на потом, у других образ жизни – минимализм, а мой вечный стиль – взъерошенная растрепа.

Румяная кругленькая бабуля чуть не сшибает меня своими авоськами.

– Деточка, сто пятый не проезжал?

– Нет, – бормочу я и смотрю на монитор телефона. – Я его уже почти час жду. Может, сегодня он вообще не ходит.

– Ходит, милая, ходит. Раз в час и ходит. С минуты на минуту появится. А ты, бедняжка, на жаре столько времени простояла? Вот беда, беда.

Она ставит сумки на мостовую и с энтузиазмом в них шурует.

– Свеженькое, мигом тебя на ноги поставит. Я специально сюда через весь город еду, за молочком да за сметанкой.

Я не знаю, как отказаться, случай подворачивается сам.

– Глядите, сто пятый!

В толчее мы с ней теряемся. Я только вижу, как какой-то мальчишка уступает бабуле место. Мне место, естественно, никто не уступает, и я прижимаюсь спиной к пыльному окну.

Минут через двадцать дорога становится невыносимой. Автобус трясет на выбоинах, и у меня начинают болеть руки от бесконечного хватания за поручни. Чихаю от жары и пыли и чувствую себя разбитой. Даже не могу поверить своему счастью, когда место передо мной освобождается. Отгораживаюсь от мира голосом Беатрис и с наслаждением вытягиваю ноги. От сиденья несет разогретой обивкой, от моего соседа справа – перегаром. Но в целом… Жизнь прекрасна, если не зацикливаться на мелочах.

Просыпаюсь от громкого возгласа, перекрывающего музыку в моей голове:

– Конечная!

Кроме меня и кондукторши, в салоне никого нет.

– Как конечная? А улица Танковая где? – хриплю я.

– Назад поедем, будет тебе Танковая, – отвечает кондукторша.

Выдыхаю и оседаю в кресло. Нужно просто еще немного подождать, и цель будет достигнута. Но она продолжает:

– Стоянка пятнадцать минут. Выйди пока.

Приходится подчиниться.

Такое ощущение, что я на краю мира. Передо мной во весь горизонт раскинулся лес, лишь несколько полуразваленных избушек виднеется между деревьями. Вряд ли здесь есть потенциальные пассажиры сто пятого.

Разминаю ноги, приседаю и тру колени. Брюки разворачиваются, открыв свою настоящую длину. Ну и пусть.

Кондукторша и водитель закрылись в своем транспортном средстве и устроили пир на весь мир. Женщина за обе щеки уплетает что-то, несомненно вкусное и, тыча в меня пальцем, болтает.

А у меня вдруг начинает бурчать в животе. Что это? Чувство голода? Не может быть, оно для нормальных людей.

С пыльной дороги ступаю на траву. Чем дальше в лес, тем легче дышать. Березовая рощица дарит покой и умиротворение, но грохот в моем животе становится еще более неприличным. Прижимаюсь к прохладному стволу, рассматриваю букашек, снующих по шероховатой поверхности.

Громкий гудок вынуждает меня бросить это медитативное занятие и мчаться к автобусу. Спасибо, что не забыли про меня.

– За проезд плати, – велит сытая кондукторша.

Должна же она была подобреть после еды. Но, видимо, не настолько, чтобы посчитать меня постоянным клиентом, сполна заплатившим за свою невнимательность.

– А вы мне скажете, когда будет Танковая?

– Да скажу. И штанины подтяни, горе луковое.

Постепенно автобус заполняется. Я снова начинаю клевать носом. Усиленно щипаю себя за запястье. Сегодня я специалист по потерянному времени.

– Танковая! – вопит кондукторша с задней площадки, и я несусь к дверям.

Нужный дом находится быстро. Но он ли это? Обыкновенная старая пятиэтажка. Обхожу вокруг три раза, чтобы убедиться, что здесь нет таблички «Ателье» или чего-то в том же роде. Набираю номер.

– Але, – доносится из трубки.

– Олеся? Я от Клюквы.

– Что?!

– То есть от Кати… Она еще ногу сломала… Форма для детдома…

– А, проходи. Пятая квартира.

Дверь подъезда открыта, да еще подперта кирпичиком. Всклокоченная блондинистая голова высовывается из распахнутой двери пятой квартиры. Надеюсь, Клюква отправила меня в безопасное место.

– Привет. Заходи.

Олеся, зевающая блондинка в ярком халате, заводит меня к себе.

– Я думала, у вас ателье.

– Ателье наше через два дома отсюда. Хочешь, зайди. Снимем мерки, сошьем тебе приличные брюки.

– Спасибо, мне и в этих удобно.

– Удобно? – Олеся вскидывает тоненькую бровь. – Это понятие из другой возрастной категории.

Она снова зевает и вытягивает из-за кресла объемный пакет.

– Принимай работу. Вот такая у нас форма. Ты проверь, швы посмотри, количество посчитай.

– Я верю.

– Чего?! Вежливая какая. Тем более не для себя берешь. Вот здесь полоски, сзади номера, естественно, без фамилий. На груди эмблема.

– Красивая.

– Ага. Моя авторская разработка.

– Спасибо вам. А можно у вас умыться?

– Иди, конечно. Слева по коридору.

В ванной смотрюсь в зеркало. Умываю лицо ледяной водой. Руки мылю жидким земляничным мылом. Провожу по волосам деревянной расческой и выхожу.

– Другое дело, – говорит швея. – Ты, оказывается, молоденькая девчонка. Осталось брюки нормальные сшить.

– Спасибо вам за все. Ну, я пойду на остановку. Неразбериха там какая-то со сто пятым автобусом.

– Если срезать дворами, можно выйти на другую остановку. Там много транспорта ходит. Давай провожу.

Олеся, видимо, очень легкая на подъем девушка. Как есть в халате, она ныряет в мягкие пушистые тапки и выходит за мной.

– Тут недалеко. К тому же меня здесь все знают, – отвечает она на мой удивленный взгляд.

И гордо ведет меня по задворкам спального района.

На балконах сушатся примерно одинаковые простыни, ползунки и футболки. С игровых площадок доносятся детские голоса.

Олеся показывает место, где проходит ее жизнь.

– Здесь наше ателье, красивая вывеска, правда?! А через дорогу мои родители живут. Видишь, окна с синими занавесками на третьем этаже? Вот в этот детский сад я ходила тысячу лет назад. У нас была такая смешная воспитательница…

Мы идем минут пятнадцать, пакет с формой тяжелеет в моих руках. Лучше бы спокойно стояла на остановке, ждала родной сто пятый.

Моя разговорчивая спутница вспоминает истории из босоногого детства. Еще она здоровается с каждым прохожим и через одного затевает «содержательную» беседу.

Наконец мы выныриваем из закоулков к малюсенькому ржавому строению, символизирующему остановку. Олеся тут же засовывает меня в переполненный автобус, я даже не успеваю разглядеть номер. Последнее, что слышу от швеи:

– Сорок минут, и будешь на месте. Катюшке привет.

Сорок минут?!

В «Армас» приползаю на четырех конечностях, держа пакет в зубах и вся покрытая испариной. Перевожу дыхание на ступеньках и предстаю перед Клюквой в вертикальном положении.

– У тебя щека грязная, – «здоровается» она, высовываясь из-под стола.

– Ты чего там делаешь?

– Документы рассыпала.

– Я соберу.

Лезу под стол, и на хребет мне падает костыль. Ойкаю и ударяюсь головой о столешницу.

– Ой, прости, – смущается Катя.

Листы бумаги после общения с полом приобретают сероватый оттенок.

– И попа, – продолжает Клюква.

– Что попа?

– Тоже грязная. В смысле штаны.

Выползая из-под стола, бьюсь виском об ее забинтованную коленку. Взвываем обе.

– Держи свои документы. А вот, кстати, форма. Красивая получилась.

– И маленький отчет о выполненном задании, – требует Клюква, засунув голову в пакет.

– Я была в лесу на краю света…

– В Лукоморье, – хихикает мой руководитель, разглядывая шедевры дизайнерской мысли Олеси. – Постой, Лукоморья не было обозначено в обговоренном маршруте.

– Так получилось. Занесла нелегкая. Еще я изучала особенности кондукторского дела в России, потом обошла половину города по трущобам, выслушала историю одной жизни… Как-то так все было.

– Да уж, – задумчиво произносит Клюква и внимательнее присматривается ко мне. – Задание выполнено на пятерку, объявляю благодарность. Но выглядишь ты как маленький сморщенный кабачок.

– Тогда уж изюм, – спорю я. – Маленький сморщенный виноград. Но вообще я полна сил.

Меня умыли земляничным мылом и чуть не напоили чудодейственным молоком.

– Сильно измучилась? Если что…

– Нет, я полна сил, бодрости и энергии.

– Вижу я твою энергию… К счастью, у нас только одно маленькое дело и осталось. Нужно зайти в фотосалон на соседней улице и забрать фотографии.

– Делов-то! – радуюсь я легкости задания.

– Стой! Деньги возьми.

В фотоателье гудит кондиционер, шумы улицы врываются в окно.

Единственный покупатель – молодая девушка – обсуждает что-то с продавцом в форменной майке.

Удивительно, что сюда вообще кто-то ходит. Я думала, сейчас никому не нужны живые фотографии…

– Фотография на паспорт? Или, может, персональная фотосессия? – перекидывается на меня продавец, едва девушка отступает. При этом хитро подмигивает, будто предлагает запрещенные препараты.

– Издеваетесь? С моей физиономией только увековечивать себя для потомков.

– У нас хорошие визажисты. Конфетку сделают из любого…

Я мечтаю уничтожить его взглядом, но лишь сухо произношу:

– Я хочу забрать заказ.

Получив пухлый конверт, громко хлопаю дверью.

Из ближайшей пиццерии тянет едой. Так соблазнительно… Ноги сами заводят внутрь.

Потолкавшись в не менее голодной очереди, беру две мексиканские пиццы и две коробки сока.

Моему встревоженному желудку мексиканская пицца показалась особенно питательной. Клюква щурится от удовольствия, отправляя первый кусок в рот.

– Мне определенно нравится с тобой работать, коллега. Вот это аппетит! – восхищается она и хватает второй кусок, чтобы не отстать от меня.

Сама не понимаю, что на меня нашло, – пицца исчезает во рту со скоростью света. Чтобы скрыть смущение, открываю конверт с фотками.

И ахаю – снимки получились дивными. Надеюсь, хамоватый продавец делает их не сам.

В полном молчании мы рассматриваем мордашки детдомовских детей. Распахнутые глаза и улыбки до ушей говорят сами за себя.

– У них не так много детских фотографий набирается, – поясняет Клюква. – Вот мы и решили сделать побольше профессиональных снимков.

– А еще можно купить фотопринтер и распечатывать прямо на месте. Не так художественно получится, зато быстро. И весело, наверное.

– Хм, неплохая идея. Определенно, твои молодые мозги отменно работают. Поправляйся скорее, чтобы мы завладели ими по полной, – зловеще произносит Катя. – А для этого нужно хорошо кушать, пицца стынет!

– Неправда! Она все такая же теплая и обалденно вкусная.

– Вот, видишь?! – Клюква машет передо мной снимком. – Те самые суворовские шашлыки! Я эти фотки у нас оставлю и размещу на стене славы в фойе.

Суворов с взъерошенными волосами, колдующий над мангалом, выглядит презабавно. Следом идут снимки детей, уплетающих жареное мясо.

– Что-то я Объекта здесь не наблюдаю.

– А мы его и не брали! Зато он записался на нынешнюю поездку. И даже обещал показать детям мастер-класс по лепке пельменей. Сказал, что кто, если не он, подготовит их к самостоятельной жизни?!

– Одним его пельменем можно целую деревню накормить. Он как-то приносил мне их в больницу; я решила, что это бледные чебуреки. А вообще он неплохо готовит. Все-таки давно отдельно от родителей живет.

– Вот фотографии с Девятого мая. Мы ездили в больницу к ветеранам. Вспоминали под гитару все военные песни, наплакались…

Я перебираю снимки, от которых нежностью сводит сердце.

Волонтеры с букетами, старики со слезами на глазах, лысые, с острыми локтями… Бабушки в застиранных больничных халатах, но с аккуратно причесанными седыми волосами.

Дедушка, вытянувшийся в струнку, будто принимает не красные гвоздики, а правительственную награду.

Старушка, схватившись за голову, с детским восторгом смотрит на букет.

Как здорово, что они еще живы и мы успеваем поблагодарить их.

Клюква в обнимку с двумя разрумянившимися бабушками. Еще одну, совсем сухонькую, держит на руках Объект.

– Надеюсь, этот донжуан ни одну старушку не поломал.

– Этот донжуан собрал вокруг себя весь цветник, просто купался в женском внимании. Обаял всех своей застенчивой улыбкой и румянцем. Мы пришли к выводу, что старики тают перед детьми и Объектом.

– Хороший он у нас… Кстати, а который час?

– Без двух минут пять.

– О нет! Меня ведь ждут!

– Свидание?

– Хуже.

– Не может быть! – дурашливо вопит мне в спину Катя. – Разве бывает что-то хуже свидания?!

К месту встречи мы с Гурамовой подходим одновременно, с противоположных сторон.

– Где ты ходишь? – возмущается она, будто не перебегала сейчас дорогу в неположенном месте. – Идем быстрей.

Хватает меня за руку и волочит за собой к двери кафе, похожего на шкаф, из которого дети попадали в Нарнию.

– Я помню эти штаны, – продолжает бурчать Гурамова, заталкивая меня в узкую дверь. – Ты в них с турника упала на физкультуре. Они тебе коротки сейчас!

– Теперь это бриджи, – оправдываюсь я и натыкаюсь на кадку с неизвестным, но очень колючим растением.

– Понаставили тут, прямо перед входом! – горячится Гурамова.

А я обвожу взглядом забитый людьми зал и вижу шумную компанию в глубине. Желудок сводит, и мексиканская пицца чуть не выпрыгивает, когда Гурамова подталкивает меня к бывшим одноклассникам.

Все лица знакомые, пусть изрядно повзрослевшие. Здесь явно не все, человек десять.

Топорков Женька – ух, и натерпелась я от него, пока мы сидели за одной партой. Аська Клевцова, всегда томная и меланхоличная. Костя Гунько, Дашка Потапова, Ирка Березова…

– Смотрите, кого я вам привела!

– О-о-о!

– Агата!

Меня усаживают на стул, пододвигают пластиковый стакан с пивом и разглядывают, словно под микроскопом.

– Как ты? Мы много про тебя слышали.

Почему же ни разу не пришли, хочется спросить мне, но вместо этого растягиваю губы к ушам и интересуюсь:

– А почему вас так мало? Где остальные? Где Ленка Черникова?

С Ленкой мы дружили с первого класса, а потом все как-то развалилось.

– Ленкины родаки еще в седьмом классе в Европу укатили, ее забрали.

– У нас вообще многие поуходили. Носков на повара будет учиться, представляешь?!

– Вот это да!

– Панькова в мед пошла, а Васин… Помнишь Васина?

Как не помнить первого и единственного человека, признавшегося мне в любви.

– Кое-как девять классов домучил, хотели на второй год оставлять. ГИА едва не завалил. Теперь на автомеханика пойдет, если не загуляет.

Гурамова сидит возле меня, лениво потягивает пиво. Остальные наперебой делятся новостями:

– А Вика Макарова, носатая такая, она еще в восьмом классе залетела!

– Куда?

– Ну забеременела, Агата! Экзамены сдавала с огромным пузом, а потом пропала.

Еще бы не пропала, ведь вы наверняка глаз с нее не сводили и шушукались за спиной.

– Я ее на днях видела, – подает голос Гурамова, отставляя стакан в сторону. – С ребенком гуляла. Про мужа смолчала и вообще пыталась от меня поскорее отделаться. А у тебя, Агата, хоть парень есть?

– Парень? Нет…

– Понятное дело. Если немного поработать над внешним видом – все будет. Хотя для больной ты не так уж и плохо выглядишь.

Спасибо на добром слове.

– Расскажи про больницу. Я никогда там не лежала.

Топорков тычет ей в бок локтем и перенимает инициативу:

– Я лежал в больнице. Позже расскажу, каково лежать в палате с девяностолетним дедом или вообще в коридоре, когда мест нет. Агата, ты почему не пьешь? Может, тебе мороженого принести? А давай сходим завтра в кино?

Что это, жалость? Любопытство? Прикол?

Мы были совсем не близки, когда он подкидывал жуков мне в портфель или заливал чаем тетрадки.

– Извини, не могу. На самом деле у меня много дел.

– Да ладно! Какие могут быть дела? Не выпендривайся.

– У меня, правда, важное дело в отряде.

– В каком отряде, Агата? В пионерском? Советский Союз давно отменили!

Они хохочут так, что на нас оглядываются посетители.

– В поисковом, – шепчу я, чувствуя, как горят щеки.

– Еще и такие бывают? И чего ищут, клады? Тогда я с тобой!

– Увы. Всего лишь людей.

– Пфф, я-то думал, что-то интересное.

– А помогать людям, по-вашему, не интересно?

– Слышала я про этот отряд, – говорит Аська Клевцова, и все головы поворачиваются к ней. – Болтовни много, а толку ноль. У наших соседей сын десятилетний пропал. Стали они в полицию звонить, потом, от отчаяния, видимо, в отряд этот. Там сразу забегали. Двое суток возня продолжалась. Всех достали – выспрашивали, вынюхивали, подозревали, бумажки клеили. А потом пацан сам объявился! Просто уезжал к дружку по Интернету в соседний город.

– А у меня был парень волонтер, – вторит Дашка Потапова, накрашенная, как Леди Гага. – Двадцать лет, а в голове, кроме пропавших людей, нет ничего. В фэйсбуке постоянные просьбы о репостах, времени на меня не хватает, потому что не умеет расставлять приоритеты. Если бы они там хотя бы деньги зарабатывали, а то ведь простое сотрясание воздуха.

– Как вы не понимаете? – спрашиваю я, а голос предательски дрожит.

Мне хочется сказать о том, что бурлит сейчас в душе. Обо всей истории нашей «болезни».

Да, мы не получаем денег. Да, постоянно думаем о потеряшках и, разглядывая людей на улицах, ищем не симпатичные мордашки, а лица с ориентировок. И естественно, нам хочется поделиться этим со всем миром. Ведь если все будут знать, у потеряшек будет больше шансов на спасение. И да, дорогие бывшие одноклассники, ставшие мне настолько чужими, в любой момент вы можете стать героем той самой ориентировки, мимо которой равнодушно пройдут другие. Другие, но не мы…

Мне хочется сказать все это, но из горла рвутся лишь клокочущие звуки.

И становится страшно. Оттого, что я не могу защитить отряд. Не могу объяснить этим дуракам важность дела, которое совершают мои друзья.

Чувствую слабость во всем теле. Вместо пламенной речи я с шумом отодвигаю стул и ухожу.

Стоя за кадкой с неизвестным, но жутко злобным растением, набираю номер Объекта.

Слышу его теплый голос и чувствую себя полным ничтожеством.

– Саш, забери меня, – шепчу в трубку и вытираю рукавом щеки. – Я не смогла, я трус.

Он забывает все вопросы, кроме главного – куда ехать.

Уткнувшись лбом в прохладную стенку, слушаю гудки.

Он уже заводит машину, он уже едет. Только мне будет стыдно смотреть в его глаза.

Гурамова и Топорков извлекают меня из-за кадки и ведут к столу.

– Чего ты, в самом деле, – ворчит Гурамова, принося мне воды.

Болтовня перетекает в спокойное русло. Меня благоразумно не трогают.

Они появляются втроем – Объект, Максим и Суворов. В грязных штормовках, защитных штанах, заляпанных резиновых сапогах. И лица у них такие суровые, будто приехали на бандитскую разборку.

Все кафе затаив дыхание смотрит на моих спасителей.

Максим обводит взглядом зал, потирая кулаки. А Объект в своем репертуаре – сражается с кустом-прилипалой у двери. Кажется, куст побеждает, потому что Санька теряет равновесие и заваливается на пол, получая колючей веткой в лицо. Максим оборачивается и разнимает свару, растаскивает противников по углам – Объекта поближе к Суворову, а куст – как можно дальше от входа.

Суворов первым замечает меня. Он иронично и спокойно смотрит в мои глаза, и мне не нужно никаких слов и ободрений с такой-то группой поддержки! Мне просто хочется плакать оттого, что они у меня есть.

Опускаю голову и шмыгаю носом, пока они шагают в нашу сторону. Одноклассники не сводят глаз с чудо-процессии.

– Уютное местечко, – громко отмечает Максим и подволакивает ко мне сразу два стула.

На них тут же усаживаются Санька и Суворов.

Недовольный Максим бегает по забитому залу в поисках стула и, кажется, отбирает его у ребенка. Мы с Объектом смеемся, а Максим ретируется к нам.

Я сижу, зажатая Сашкой и Суворовым. От них пахнет костром и тревогой, со стороны Объекта еще тянет чем-то сладким. Я опускаю глаза и вижу, что у него мокры обе штанины выше колен. Он заливается краской и шепчет мне на ухо:

– Это не то, что ты подумала. В машине пил газировку и облился. Как ты?

– Уже лучше, – шепчу я и глажу его руку. – Прости, что позвонила в такой нелепой ситуации. Но…увидела вас, и мне сразу полегчало.

– Три пива! – кричит Максим.

Суворов отрицательно качает головой. Объект, немного подумав, – тоже.

– Еды, еды закажи, – трубит он.

– Одно пиво и две минералки для моих мальчиков, – не унимается Максим. – Ах, черт с ним! Три минералки и ни одного пива!

Мы с Объектом хихикаем над его терзаниями, девчонки во все глаза таращатся на Суворова и Макса.

Пока Максим со всеми знакомится и представляет «своих мальчиков», я осмеливаюсь взглянуть на Суворова.

Меня обдает жаром его темных глаз.

– Как ты?

– Спасибо. Нашли? – спрашиваю чуть погодя.

Ведь ради кого-то были нужны эти резиновые сапоги и штурмовки.

– Пока нет. Болотистая местность. Парень, двадцать лет.

У меня сердце заходится от стыда. Оторвала их, перетянула одеяло на себя, да еще и не смогла отстоять перед горсткой подростков.

Пока я краснею и чувствую собственную никчемность, приносят минералку и хот-доги.

Потом все долго слушают, как Максим и Сашка упражняются в красноречии. Они наперебой делятся историями из практики «Армаса». У них гораздо лучше, чем у меня, получается быть адвокатами нашего отряда.

Я замечаю, как с лиц моих сверстников сходит гримаса пренебрежения. Даже Потапова смотрит на поисковиков новым взглядом.

Затаив дыхание сама слушаю яркий рассказ Максима. О том, с каким треском на вчерашнем поиске сломала ногу его жена, Клюква. И как они ломились в травмпункт, пугая мирных калек. И как Катя требовала у врача прямо сейчас, немедленно, целую ногу, ведь она ей так нужна, жизненно необходима! И как сегодня его «старушка», стуча костылями и щелкая зубами, обзванивала всех в поисках помощи и заполучила меня. Так что и мне досталась порция уважительных взглядов. И я даже рассказываю, какую работу мы сегодня провернули.

Максим снова перетягивает одеяло на себя. У него сотни историй и яркий ораторский талант. И если он вздумает написать книгу о нашем отряде, она точно удастся. Она будет не только грустной, но и оптимистичной. Будет вызывать приступы хохота и острое желание действовать.

У Суворова звонит телефон, и я придвигаюсь, чтобы слышать взволнованный голос на той стороне связи.

– Нашли паренька. Полуживой. «Скорая» везет в больницу. Все будет хорошо.

– Не сомневаюсь, – произносит Суворов и встает.

Макс и Сашка подскакивают вслед за ним.

Суворов берет меня за руку, и мы уходим.

Песчаная буря

Во сколько бы я ни проснулась, солнце уже на месте.

Слышу, как папа собирается на работу. Вчера он спросил о встрече с Грибом, и мне пришлось импровизировать.

С моих слов получилось, что Гриб осмотрел меня с головы до пят и был приятно удивлен. Сказал, что свобода идет мне только на пользу, и следующая наша встреча назначена на июль. Папа мне не поверил и сразу позвонил уважаемому Боровику Мухоморовичу. Даже на другом конце комнаты я слышала доносящееся из трубки:

– Это не шутки и не игрушки, Агата поступает очень глупо, а вы ей потворствуете. Все наши многолетние усилия могут оказаться напрасными.

На этих словах я расплакалась и убежала в каморку. Какие такие особые усилия прикладывал Гриб, если болезнь все время возвращается? Она прорастает во мне, завоевывая клетку за клеткой.

После назидательной тирады Гриб велел нам приезжать сию же секунду. Папа вызвал такси, и через час у меня уже брали анализы на биопсию.

Одно радует – домой отпустили. Но по первому звонку Гриба я мигом должна материализоваться в его кабинете. Звонок, естественно, будет на папин телефон, потому что мне совсем нельзя доверять.

Веки наливаются тяжестью, и в следующий раз я просыпаюсь уже в двенадцать. Вот это да! Сама собрала людей на хорошее дело и опаздываю.

Умываюсь и чищу зубы с закрытыми глазами – хочется досмотреть посетивший на рассвете сон. Но он не возвращается.

Пробегая к двери мимо зеркала, замечаю на щеке красные полоски от подушки. И как это Вадиму удается смотреть на меня с симпатией? Я неприбранное неухоженное чудовище. Хорошо еще, что прекратила экспериментировать со штанами не по размеру.

На маршрутке за семь минут добираюсь до дома Объекта. Он крутится возле старенькой отцовской машины.

– Не заводится?

– Сейчас полетит, как миленькая!

С трудом втискиваюсь на заднее сиденье. Там тюки с одеждой, гримом и другими нужными прибамбасами. Раздается протяжный вой. Ясно, Сашка еще и баян захватил.

– Как здорово подготовился!

– Кирюха поделился. Хотел с нами поехать, но в последний момент не получилось. А жаль, мог бы нам такой мастер-класс преподать.

– Надеюсь, успеваем.

– Самое то. Кирюха посоветовал это время. После завтрака они еще сонные и процедуры проходят, а сейчас как раз пообедают. Понятное дело, внутрь нас не пустят. И тем не менее… Дети – они даже в больнице дети, ты же понимаешь, Агаш. Им всегда сказки хочется.

Когда раньше Объект рассказывал мне о Кирилле, я радовалась еще одному чудесному человеку в своей копилке и грустила, что пока не могу стать таким же клоуном. Потому что нахожусь по другую сторону.

Сегодня я надеюсь хоть немного приблизиться к своей мечте.

Вадим топчется возле своего дома. На нем клетчатые шорты до колен и желтая футболка. С ним Баффи на поводке.

Ловит наши удивленные взгляды:

– Чего? Вы же сами не сказали, куда ехать.

Вадим с Баффи с трудом влезают в машину.

– Но Баффи же в декрете.

– И что, она теперь не человек, что ли?! Ей гулять надо, воздухом дышать, косточки грызть. У вас, случайно, косточки нет? Я бы чего-нибудь погрыз.

– Не завтракал? – удивляется Объект. Он не понимает, как это возможно пропускать законные приемы пищи. – У меня где-то булка завалялась, а еще…

– Ребят, давайте потом о еде.

– Кстати, да! Что делать надо?

Пока Объект убеждает Вадима, что у него прирожденный шутовской талант, я глажу Баффи. Почему у собак глаза умнее и выразительнее, чем у большинства людей?

Неподалеку от больницы мы останавливаемся, чтобы загримироваться. Объект натягивает безразмерный синий комбинезон и рыжий кудрявый парик. Я рисую ему красные щеки и гигантские веснушки. Вадим выуживает из пакета красный пиджак в белый горошек, но никак не может подобрать штаны, – одни сваливаются, другие не налезают.

– Оставайся в шортах, они у тебя веселенькие, – предлагает Объект. – И цилиндр на голову нахлобучь.

Вадим послушно напяливает шляпу, и они с Объектом колдуют над моим лицом. Сначала тихо хихикают, а потом ржут в голос. В зеркало я не решаюсь посмотреться, лучше не знать, как меня разукрасили эти великие гримеры. Салатовая пачка балерины болтается на поясе. Разноцветные клоунские носы как финальный штрих. Заодно приукрашиваем Баффи, прицепляя ей на загривок розовый парик. Объект достает баян, играет он вполне сносно. Остается лишь надеяться, что детишек мы развеселим, а не напугаем.

Такой разноцветной толпой бежим к окнам детского отделения. Впереди, будто Карлсон, потерявший пропеллер, переваливается с ноги на ногу Объект. О баяне он совсем забыл или поленился тащить, поэтому его волочет Вадим. При беге инструмент издает душераздирающие звуки, сигнализирующие о нашем появлении.

Беременной Баффи очень идет розовый цвет. Меня срубает приступ смеха, и я отстаю. Задираю голову и вижу, что бег сумасшедших клоунов не остается незамеченным. Окна во многих палатах открыты. Первыми нас замечают две девушки-медсестры и мальчик, сидящий на подоконнике второго этажа.

Объект выбирает удобную площадку, просматриваемую из всех окон, и резко тормозит. Вадим врезается в него и падает в клумбу с петуниями. Гармошка верещит, я хохочу и теряю пачку. Мальчик на подоконнике привстает и неуверенно улыбается.

Не дожидаясь, пока я верну пачку на место, а Баффи достанет хозяина из клумбы, Объект хватает баян и начинает:

– Я Бананчик, клоун классный, а со мной мои друзья – клоун Клепа, клоун Вася и собака, не моя!

Мы с Вадимом переглядываемся. Бананчик? Я снова не могу сдержать смешок, а Вадим кланяется и вопит:

– Веселись, честной народ! Клоун Клепа к вам идет!

То есть я клоун Вася… Понятно.

– Наше представление способствует выздоровлению. Песню запевай!

Объект трясет плечами, как старая цыганка, и затягивает бодрую песню про ежика. Я не знаю слов, но пытаюсь угадать рифму.

Объект прыгает, переворачивается, топает, я повторяю движения за ним. Вадим жонглирует кроссовками.

Детей на окнах становится больше. Они оттаивают на глазах и улыбаются. Некоторые смотрят с недоверием, но не уходят.

Я отпускаю себя и погружаюсь в это безумие с головой. Периодически осознаю себя то танцующей канкан, то поющей песню, которая сама сочиняется, то разудало играющей на баяне. Хорошо, что нас в палаты не пускают, иначе мы бы все разнесли.

Вадим изображает птеродактиля, а Объект – тираннозавра. Я тоже начинаю чувствовать себя вымершим существом. Сердце выпрыгивает из груди, в боку колет, пот течет ручьями, но это сейчас совсем не важно. Детский смех подстегивает меня на очередные сумасшествия. Мы становимся дрессированными пуделями Вадима, танцевальным ансамблем «Оладушка» (это уже ноу-хау Объекта). Я так даже в детстве не играла.

Вдохновленный Объект совсем расходится и провозглашает:

– А теперь выступают артисты большого-пребольшого театра!

Хватает меня за талию и подкидывает. Наверное, в его мечтах я должна была грациозно лететь, совершая тройные тулупы, но я визжу, растопыриваю ноги и попадаю Объекту в челюсть.

Пока мы приходим в себя – Саша собирает зубы, а я поправляю пачку, – на арену выходит Вадим и выдает целый мастер-класс по брейк-дансу.

Мы хлопаем глазами, дети хлопают в ладоши, а Баффи подхватывает начинание хозяина. Встает на задние лапы и поет, потом кружится именно так, как ожидал от меня Объект.

Санька подыгрывает ей на баяне, мы с Вадимом танцуем танец маленьких лебедей на заднем плане. К лапам нашей оперной дивы летит недоеденное яблоко, и мы заканчиваем концерт. Под аплодисменты бежим к машине, Баффи несет в зубах трофейный фрукт. По взглядам Объекта понимаю, что он бы тоже не отказался от такого презента.

Избавляюсь от пачки и в изнеможении падаю на сиденье. Вадим садится рядом, я чувствую его плечо.

– Думаю, все прошло неплохо! – радуется Объект, заводя машину.

– Просто супер! Вы видели, как они улыбались?!

– Кажется, мы немного скрасили им день, – соглашаюсь я.

– Если потренируемся, можем с гастролями по всему городу разъезжать, – осеняет Объекта.

– Ага, а потом и по стране, – вторит Вадим.

– Предлагаю отметить фурор в кафе. Вот в этом, например. Я плачу.

Саша пристраивает машину на стоянке и открывает дверцы мне и Баффи.

Заходим в светлый зал и ловим заинтересованные взгляды посетителей. Вадим подмигивает нам и кричит:

– Цирковая собака, алле-гоп!

Баффи машет передними лапами и поет, дергая головой.

Все хлопают, а мы выбираем столик у большого окна. К Вадиму подходит мальчик и просит сфотографироваться с собачкой. В кадр влезаем мы все, и фотография получается яркая и веселая.

– Кажется, я нашел легкий способ заработать!

– Эх ты, коммерсант, – фыркаю я, не в силах оторвать взгляд от его каре-зеленых глаз. – На детях хочешь заработать!

Объект приносит поднос с горой хот-догов и пирожных. Любовно ставит его на стол и бежит за напитками. Нам совсем лень ему помогать. Мы набрасываемся на еду.

Фотосессия с Баффи набирает обороты, но уже без нашего участия. Сашка набивает рот хот-догами, Вадим добывает из теста исключительно сосиски, я наслаждаюсь молочным коктейлем.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Объект и с озабоченным видом прикладывает руку к моему лбу.

Пугаюсь, что сейчас начнет оттягивать язык, приподнимать веки и мерить температуру или извлечет из комбинезона фонендоскоп.

– Все хорошо, – шепчу кротко.

Вадим смотрит на нас с нескрываемым изумлением.

– А ты как себя чувствуешь, клоун Клепа? – выкручивается Объект, перегибается через стол и хлопает его по лбу.

– Ой-ой-ой, можно подумать! А сам-то, клоун Бананчик!

Мы хохочем на все кафе и чуть не падаем со стульев.

– Не Бананчик, а Воланчик вообще-то, – обижается Объект.

– Мне тоже показалось, что Бананчик! Думаю, Санька в своем стиле – называет себя едой.

– А твой, Вадим, нижний брейк – это вообще нечто. Лучший номер дня.

– Ага, прибеднялся, что в спортзал всего месяц ходил, а сам такое выдал!

– Клянусь, это был абсолютный экспромт, – машет руками Вадим. – Сам не пойму, как получилось! Какое-то вдохновение нашло. Махнул ногой – и понеслось…

– Надо было заснять наше выступление, запечатлеть для потомков. Или для компромата!

– Дети сейчас рождаются со встроенной функцией непрерывной съемки, – выдает Объект. – Так что через пару часов поймаем наше выступление на YouTube.

– Звездой YouTube я еще не просыпался, – радуется Вадим.

– И не проснешься вообще, если еще раз выковырнешь сосиску из моего хот-дога! Ковыряй сосиски из своих!

– То есть мы уже их поделили?!

– Да! Я себе вот эти положил, а ты их жрешь!

Не могу без смеха смотреть на эту клоунскую перепалку.

Объект хлопает Вадима по рукам и ныряет под стол, чтобы не получить в ответ.

– Мальчики! Ведите себя подобающе! – говорю учительским тоном.

Объект ударяется головой о столешницу, и стакан с моим коктейлем опрокидывается и выливается ему на макушку. Он трясет головой, словно собака, и брызги летят на меня.

– Мы и ведем себя, как подобает клоунам, – булькает от смеха Вадим. – Клоуну Бананчику просто надо меньше есть. Потому что выглядит он, как клоун Арбузик!

– Воланчик я! Во-лан-чик! – кипятится мокрый Объект.

– Молчи, мальчик! – делает высокомерную физиономию Вадим. – У тебя еще молоко на губах не обсохло. И на щеках, и даже на шее!

Я хохочу до икоты.

– Я сегодня столько калорий сжег, что мне можно и даже жизненно необходимо, – придумывает аргумент Сашка. И тоже начинает нервно смеяться.

– Ты чего?

– Помните, как мы лезгинку танцевали?

– Нет. – Я неподдельно удивляюсь. – Я вообще будто не я была.

– Пнула меня три раза, еще и в челюсть ногой заехала! А сейчас аффективную строит! – возмущается Объект, ища поддержку у Вадима.

– Про челюсть помню, прости. А про остальное – ничегошеньки.

– А как песню про гномов пела, помнишь?

– Что-то пела, но про гномов не знаю ни одной песни, вы меня сейчас обманываете! Спелись, клоуны!

Оба подскакивают и поют:

– Гном Бим, гном Бом, гном Бам, гном Бум!

– А дальше?

– Я не помню.

– Я тоже. Что-то про дом.

Не помню, чтоб пела такую песню. Точно, аффективная. Гном Бам! Это ж надо.

Съедаем тонну сладостей, кидаемся друг в друга пластиковыми трубочками. У Баффи нос и лоб перемазаны мороженым, – благодарные дети угощали. Объект еще не обсох от коктейля, и на улице на него сразу кидаются мухи.

В машине меня подташнивает от бензина и запаха молочного напитка.

– Довези до следующего поворота, – прошу Объекта.

– Давай лучше до дома.

– Нет, хочу немного пройтись.

Вадим и Баффи выходят вместе со мной. Бредем по тротуару, отгороженные от всего мира стеной деревьев. Два клоуна и собака. У Вадима вид одухотворенный, будто и не он выписывал фортеля у больницы. Даже размазанный грим его не портит.

Мне вдруг очень хочется поймать свое отражение в любой зеркальной поверхности. Странно, никогда не переживала за свой внешний вид. Просто волнуюсь, что они мне там нарисовали… Просто волнуюсь.

– Агат, это был потрясающий день. Я когда с тобой познакомился, совсем другой жизнью зажил.

– Да ладно тебе.

– Нет, правда. Я раньше совсем другим был. Не знал, что можно так жить. И необщительным был.

– Вот уж точно никогда не поверю.

– Серьезно! Рот лишний раз не открывал, свое мнение держал при себе. А встретил седьмого января этого года самую красивую в мире девушку и расцвел! И актерский дар открылся, и даже владение брейк-дансом из космоса пришло.

Баффи ворчит и чешет ухо. Даже собака не хочет слушать эту наглую ложь.

– Перестань, Вадим. Я понимаю, что постоянно привирать – это твой авторский стиль общения. Но откровенную ложь слышать не хочу. Лучше просто молчи.

– Вот те раз. Я уже собрался тебе в любви признаться, а ты…

Он останавливается и хватает меня за запястье. Пульс трепыхается под его пальцами.

Песочные искорки на дне каре-зеленых поднимаются в бурю.

– Так можно или нет?

– Что?

– Признаться в любви.

– Нет.

– Почему?

– Ты многого не знаешь.

– Я хочу узнать. Очень.

– То, что я могу рассказать, тебе не очень понравится.

Вырываю руку и бегу прочь.

Так больше нельзя. Поигралась новыми ощущениями, и будет. Пора переворачивать страницу.

Хочется тихонько прошмыгнуть в свою комнату и уткнуться носом в подушку. Ковыряю в замке своим ключом и сразу чувствую неладное. В прихожей прибавилось обуви – босоножки и розовые детские сандалии. Из кухни раздаются голоса.

Дверь моей каморки распахнута, и я чувствую себя обворованной.

Она стоит у кровати и примеряет мою зеленую футболку. Рисуется перед зеркалом. Маленькая очкастая стрекоза. Пучеглазая муха.

– Выйди отсюда. Я не хочу, чтобы ты трогала мои вещи.

Надо видеть ее глаза. Будто встретила Халка в туалете. Еще разревется…

– Брысь, муха.

Выбегает, задев меня куцей косичкой по бедру.

– Агнюша! – кричит мама из кухни. – Ты где там притихла?

Я не ожидала, что они так быстро вернутся из санатория. Когда мы виделись в последний раз? Не помню. Нас обычно разводят в пространстве обстоятельства. Сестра меня точно плохо помнит. Но уже в том возрасте, когда задают много вопросов. Поэтому, конечно, знает.

На меня похожа… И тоже не совсем здорова. В этом я виновата целиком. Двух больных детей наша семья не потянет.

Иду в ванную и ожесточенно смываю грим, грязь, пыль, смятение.

В коридоре сталкиваюсь с мамой. Если бы не позволение доктора Гриба, ехать бы мне уже в сторону больницы.

– Надеюсь, доктор Гриб понимает, что творит? – говорит она вместо приветствия. – Есть будешь? Мы с папой борщ варим.

– Нет.

«Здравствуй, доченька, я тоже рада тебя видеть. Это так здорово, что доктор Гриб позволил тебе провести время с нами…»

Закрываю двери и шторы в каморке и долго лежу на кровати.

Когда выбираюсь в туалет, Агния уже спит на диване в зале. Сопит и ворочается. Скоро к ней присоединится мама. Но пока они выясняют отношения с папой.

– Она действительно нормально себя чувствует.

– Она тебе просто не говорит!

– Доктор Гриб ее внимательно осмотрел и написал тысячу рекомендаций на любой случай. В конце концов, у нас есть его телефон и человеческое участие. И он даже вскользь упомянул о положительных эмоциях, необходимых каждому человеку. Иногда это важнее и полезнее любых наблюдений врачей.

Папа мой адвокат. Но обвинительная сторона всегда берет нахрапом.

– А если ей станет плохо на улице? Сегодня весь день ее не было дома. Как ты можешь быть таким безразличным?! Спокойно уходить на работу, когда дочь пропадает неизвестно где и с кем?

– Очень даже известно. Она ходит только в отряд. Сашка всегда рядом. И Суворов.

Суворов – слово-пароль. Но иногда не действует даже оно.

Не собираюсь слушать дальше. Защита будет разбита в пух и прах лавиной контраргументов, подкрепленной более весомыми аргументами. Санька-Объект, по ее мнению, самый безответственный и непутевый в мире человек. Положительных эмоций в отряде не дождешься, там одни слезы и трупы потеряшек. А носиться по лесу в резиновых сапогах для больного человека – это вообще за гранью добра и зла. И тэ дэ и тэ пэ.

Ночью меня атакует песчаная буря. Она приносит жар и голоса зачеркнутого прошлого.

«Это был потрясающий день».

«Можно признаться в любви?»

«Я хочу узнать. Очень…»

Бегунок

«Есть простые правила: не догоняй двух зайцев, до утра не гуляй в трех соснах, если сильно боишься к кому-нибудь привязаться, то не надо, – бояться поздно».

Екатерина kaitana Михайлова

Сегодняшний день не в пример прохладней вчерашнего, и моя джинсовка не мозолит глаза окружающим. Шагаю в магазин – сама вызвалась. Нет желания любоваться сестрой.

Аллея, по которой вчера шла с Вадимом…

Этого больше не повторится.

Задираю голову к небу и часто-часто моргаю. Все, забыли.

Несколько минут соображаю – купить все в маленьком магазинчике или пойти в супермаркет? Давно я не занималась шопингом, пусть даже и продуктовым.

Пока верчу головой, замечаю мальчишку. Знакомое лицо, какое знакомое лицо… На нем старый спортивный костюм с дыркой на коленке и драные кеды. Он прыгает в подъехавший автобус, и я не намерена его отпускать. Запрыгиваю на заднюю площадку и, прячась за пассажирами, рассматриваю пацана.

Есть у нас давнишний клиент-бегунок. Полная семья, заботливые родители, а он бежит из дома и бежит. И чего ему, спрашивается, надо? Хотя иногда я его понимаю…

Я еще не совсем уверена, он это или нет. На ориентировках разглядывала худое треугольное лицо, но то – фотографии.

У некоторых, кстати, хранятся фотки лишь трех-пятилетней давности. И как по таким искать постоянно меняющихся детей? Просят нас, например, найти десятилетнего оболтуса, а с фотографии таращится еще очаровательный бутуз… И ни грамма хулиганских замашек в чистых глазах. У бегунка, к счастью, много свежих фото, ведь родители знают о его наклонностях.

Он держится за поручень и интенсивно жует жвачку. Я вспоминаю, как Объект прибежал ко мне в палату, будто зимний ураган, в развевающемся белом халате и долго рассказывал о хорошем мальчике, пропавшем уже две недели как. А они, пол-«Армаса», каждый день рыщут по городу и боятся его найти. Потому что зима, и реальнее всего найти остывшее тело в сугробе. Потом меня посетил уже восторженный Объект, который был счастлив, что мальчик Коля нашелся. Живой! Грязный, простуженный и почему-то дико злой, но живой. Никто не знал, что он бегунок, а не потеряшка. А еще через месяц все повторилось – обескураженный Объект, поиски…

И сейчас эта маленькая дрянь получит у меня за все!

Пока я раздуваю ноздри и бью копытом, пацан преспокойненько дожидается нужной остановки и пулей вылетает наружу. Я бросаюсь за ним, но толстая кондукторша, прозевавшая бегунка, отыгрывается на мне. Хватает мертвой хваткой и трясет оплату.

Отсчитывая деньги за проезд, краем глаза слежу за клиентом. Он бодро шагает к рынку. Понятно, на дело пошел. Пропитание добывать. Только этого мне не хватало.

– И за него плати! – требует тетка.

– Еще чего! Я его первый раз вижу.

– То-то глаз с него не сводишь! Все вы с одной шайки-лейки. Плати давай.

Ссыпаю ей всю мелочь и несусь за мальчишкой. Ну погоди у меня. Из одной шайки-лейки, значит! Хм, неужели я так же жутко выгляжу?

Идет по мясным рядам, мерзавец такой, добычу пожирнее выбирает. Сейчас схватит тушку поросенка и даст деру. Я-то знаю.

Но он проходит мимо мяса. Ну не вегетарианец же! Мимо колбас и овощей… и исчезает. Я мечусь по рядам и сталкиваюсь с ним нос к носу. Неужели заметил хвост? Не может быть, у меня проколов не бывает. Смотрит нахально, сложив руки на груди.

– Ты кто такая?

На коленке дырка, а наглого корчит!

– Я кто надо. А ты Матвеев Николай Григорьевич, две тысячи третьего года рождения, на животе родимое пятно, телосложение худощавое?

Улыбка сползает с его лица. Он толкает меня и бросается наутек.

Значит, точно он, гад!

Бегу за ним и ору что есть силы:

– Стоять, не двигаться, Матвеев Николай Григорьевич, две тысячи третьего года рождения, рост сто пятьдесят два сантиметра, был одет в олимпийку синюю, штаны спортивные, черные, склонен к побегу и воровству!

Он сворачивает в закоулок и упирается в стену. Делает звериное лицо, обнажив верхние зубы, и рычит.

– Тебе чего надо, поганка? Поисковик, что ли? Иди, знаешь куда, поисковик?!

У добровольцев нет полномочий, чтобы привести бегунка домой насильно. Нужно звонить в полицию и ждать. Маленькое хамло об этом тоже знает.

У добровольцев нет таких полномочий… Но я не доброволец! Я сама по себе. Частное лицо.

Подхожу к нему вплотную… и отвешиваю оплеуху. То ли акустика в этой подворотне хорошая, то ли у меня тяжелая рука, но удар получается сильным, а хлопок звонким. Он хватается за ухо и корчится.

Дергаю его за шиворот и шепчу:

– Слышишь, ты, Матвеев Николай Григорьевич, сейчас мы с тобой вместе пойдем домой. Возьмемся за ручки и пойдем. Только попробуй сбежать. Я тебя теперь везде найду. А за поганку вот тебе еще!

Возвращаемся назад теми же закоулками. Я волоку бегунка за локоть. Он пыхтит мне в спину и, судя по тому, как горят уши, думает обо мне очень плохо.

Набираю Объекту:

– Саша, где бы ты ни был, приезжай к рынку. Скорее.

Мой трофей зыркает по сторонам – ищет возможности сбежать. Но я умело давлю на него авторитетом, в смысле придавливаю взглядом и изо всех сил держу руками.

Как известно, в драке побеждает та собака, в которой больше драки. А меня он разозлил не на шутку. «Поганку» вообще не прощу!

– Тебе что, больше всех надо?

– Конечно, а на кого еще полагаться, кроме себя? Вот чего тебе дома не сидится, инфузория в кедах? Мама и папа тебя любят, компьютер есть…

– Тоже мне радость – компьютер…

– Лучше в бега, да? Ты родителей с ума сводишь. Тратишь силы, и время, и нервы наших поисковиков.

– А я вот слышал, вас лисами называют.

– У пеших групп позывной «Лиса». Экипажи на машинах зовутся «Ветер». У штаба – позывной «Заря». А есть еще авиация – самолеты, вертолеты, они – «Борт».

Хм, кажется, он заговаривает мне зубы. Нельзя терять бдительность. И я держу его еще крепче, для верности наступив на развязанные шнурки.

У Объекта отпадает челюсть, когда он понимает, кто в моих руках.

Едем в абсолютной тишине. Сашка бросает на меня взгляды, полные любопытства. Как же ему не терпится услышать о нюансах моей поисковой операции! Мальчишка скорчился на сиденье и надул грязные щеки.

А у меня пропадает вдруг весь запал, и праведный гнев больше не застит глаза.

Когда Матвеев Николай Григорьевич медленно, по-черепашьи, выползает из машины у своего дома, адрес которого Объект знает наизусть, я вижу просто ребенка. Мальчика, которому отчего-то неуютно дома. Может, они и правда плохие родители?

Поднимаюсь вслед за ним на третий этаж. Здесь чисто и пахнет едой. И дверь у них красивая, дорогая, и симпатичный коврик лежит на полу.

– У тебя есть телефон?

Кивает.

Диктую ему свой номер и говорю:

– Когда твои немного отойдут, позвони мне. Свожу в наш отряд, познакомлю с хорошими людьми.

– А они меня побьют, – заключает он.

– Дурак ты. Они будут тебе искренне рады. Ты даже не представляешь как.

Вытирает нос кулаком и застенчиво улыбается. Куда делся уличный зверек?

– До свидания, Коля. До скорой встречи.

Уже увереннее подходит к своей красивой двери и давит пальцем на звонок.

Я отхожу в тень, отступаю с авансцены.

– Коля? Коля! Пришел! Сам! Сынок!

Нет, они не плохие родители. Просто так бывает тоже.

По дороге домой в красках расписываю Объекту свои похождения. В стиле: «Я ему бамс, а он мне тыдышь! А он такой бежит, а там тупик, и я ему бамс!» И про «поганку» не забыла пожаловаться.

Объект от души смеется и называет меня грозой бегунков.

Прошу не рассказывать об этом Суворову, ведь я нарушила все, что только можно. Он проболтается, не сомневаюсь. Суворов вечно его раскалывает… Но Суворов не будет ругаться. Может, самую малость станет мною гордиться. Мне бы этого очень хотелось.

Мы празднуем мое боевое крещение в парке, запивая мороженое лимонадом. К третьему ванильному рожку и двадцатому Санькиному тосту начинаю чувствовать себя бывалым поисковиком. Представляю, как буду сидеть на возвышении и читать новичкам лекцию, черпая примеры из богатого личного опыта. А после, так и быть, раздам парочку автографов.

В собственной прихожей сталкиваюсь с папой. О боже! Магазин… Разворачиваюсь и резко выхожу на лестничную площадку.

– Уже сходил. Надо же было Агнию завтраком кормить. И обедом. И уже скоро ужином.

Даже так! День пролетел незаметно. Хотя логично – только до рынка мы ехали на автобусе целую вечность. И все это время я сосредоточенно разглядывала профиль Матвеева Николая Григорьевича. Не очень-то хорошая из меня наружка. Но это только пока.

Сестра возится в углу со своими игрушками и бросает на меня тревожные взгляды. Наверняка лазила в моих вещах. Мамины взгляды далеко не тревожные, а очень даже конкретные. Мне ничего не остается, как скрыться в своем маленьком «бомбоубежище».

Веду носом, как ищейка, и проверяю, все ли на месте. Расческа лежит на другой стороне стола. Или у меня паранойя?

Здесь, собственно, и интересоваться нечем. Но запретное всегда привлекает.

Плюхаюсь на кровать и от нечего делать задремываю. Будит меня дверной скрип. Маленькая очкастая муха опять сует сюда свой нос. Кидаю подушку.

– Видела, что на двери написано?

Интересно, она умеет читать? Вру, не интересно. Хотя я в ее возрасте точно читала.

Хочу выйти на балкон, подышать воздухом, послушать птиц. Или лучше пройтись по улице? Может, еще какой бегунок подвернется. Перевыполню план.

Папа видит мои терзания.

– Может, прогуляетесь вдвоем? Пара кружочков вокруг дома не повредит.

– Пап… Я не хочу гулять. Я просто хожу туда-сюда, слоняюсь.

– Тогда, может, посмотришь с Агнией мультики? Покажи ей свои любимые.

– Хорошая идея, пап! Пойду смотреть «Сверхъестественное»!

– Агата! – Смотрит укоризненно.

– Да я же не против ее присутствия. Пусть посидит рядом. Даже интересно, кто ей больше понравится – Дин или Сэм?

Папе проще меня ненавидеть, чем испытывать позитивные чувства. Но он так не умеет.

– Где мама?

– Спустилась к соседке.

Возвращаюсь в комнату и вижу, что телефон лежит не на кровати, а на столе. Очкастая муха в зале прячет глаза, делает вид, что полностью поглощена игрой с растрепанной куклой. Я стою над ней и не знаю, что сказать. Она не выдерживает первой. Спрашивает писклявым голосом:

– А почему у тебя есть своя комната, а у меня нет?

Ах, вот в чем дело. Пресловутый квартирный вопрос всему виной.

– Потому что таких, как я, надо держать в огороженной территории, ясно? Рррр.

За ужином она сверлит меня маленькими светлыми глазенками и назло громко хлюпает бульоном. Потом вдруг пододвигает половинку булочки к моему локтю и убегает.

Наверное, позарилась на часть моей территории. Подлизывается.

– Она тянется к тебе, – вздыхает мама.

– Ты всегда мечтала о сестре, – вспоминает отец.

– Я мечтала о старшем брате. И он у меня есть.

– Было бы неплохо, если бы этот так называемый брат сам приходил сюда, а не таскал тебя по всем городским закоулкам.

– Мама права. Мы не против твоих друзей, наоборот. Но хотим, чтобы ты чаще была на глазах.

– Я просто стараюсь проводить время с любимыми людьми.

Произношу и ощущаю жестокую двусмысленность фразы. Вижу, как больно она бьет по папе.

Он приходит ко мне перед сном и садится на кровать.

– Прости. Я неправильно выразилась. Скоро вы снова сможете запереть меня в палате, а пока я хочу наслаждаться общением с друзьями. К тебе это не относилось.

– Зря ты так, Агаш. Мама очень старается.

– Нет, я все понимаю. Агния слабенькая. И младшая. Младших всегда любят больше.

– Ой-ой, как у некоторых, однако, разыгралась фантазия! А любить двоих одинаково совершенно невозможно?

– Конечно нет.

– Ну-ка, расскажи, дорогая доченька, кого из нас ты любишь больше – меня или маму?

– Ну пап! Это запрещенный прием.

– Просто твоя теория нежизнеспособна, Агаша. Мама за вас обеих жизнь отдаст.

– Я не хочу больше про маму. Я понимаю, она устала. Даже из санатория приехала уставшей.

– Из какого санатория?

– Она говорила – надо Агнию в санаторий свозить. Иначе, где они были эти дни?

– Ездили в деревню к родственникам. Деньги занимали. Можно назвать и санаторием, конечно, – свежий воздух, коровы, куры. Они и мед привезли, который ты вчера ела. И вообще, я же тебе говорил! – улыбается он.

– Не помню! Полежи со мной.

Лежу, пристроив голову на папином плече.

Значит, не в санаторий ездили…

Интересно, как там Матвеев Николай Григорьевич, две тысячи третьего года рождения?

И так ли все, как нам кажется?

Пятница

Здравствуй, Миша

В штабе прохладно и тихо. Только привычно поскрипывает принтер и шумит старенький компьютер. Уже вторые сутки ищут парня, моего ровесника.

Некоторое время помогаю Ольге обзванивать больницы, покупаю пять пачек листов А4 (тяжеленные!) и приношу ей пюре с котлетой из кухни. Вид у Ольги встревоженный…

Из штаба отъезжает последний экипаж, и стоянка пустеет. Тихо и хорошо. Хорошее место выбрал Суворов для «Армаса» – чуть в стороне от суеты, но в удобном районе. Ну, и мой дом близко, что самое приятное.

Стою на крылечке и вспоминаю разговор за ужином.

Когда мы жили в старом доме, Объекту приходилось ездить за мной через полгорода.

Точнее, на самый первый тренировочный сбор меня взял сам Суворов. В то время я прошла первое обследование у доктора Гриба и ждала результатов дома в тоске и унынии. Суворов великодушно взял меня в лес под свою ответственность, где я и познакомилась с Санькой, стремительно ставшим Объектом. Он чувствовал себя самым несчастным существом в мире, неудачником, провалившим сборы, и мы сдружились. А потом меня надолго закрыли в больнице, и Сашка был самым частым моим гостем. Тогда казалось, что поиски для него закрыты, но Суворов взял шефство над нашим недотепой и вырастил неплохого поисковика. Неунывающего и верящего в высшую справедливость, при которой люди находятся быстро и безболезненно.

А потом случились поиски семилетней Нади Ермоловой. Она всего лишь погналась за бабочкой, а искали ее пять дней. Сашка наткнулся на нее, холодную и безжизненную, первым.

Много дней никто не видел Объекта, не слышал его голос в телефонной трубке.

У каждого поисковика есть такие поиски. Черта, заходя за которую, ты либо не можешь продолжать, либо уже не можешь бросить.

Видеть фото тех, кого ищут, погрузиться в мозаику их жизни, выстраивая общую картину привычек, друзей, интересов. Гореть, чтобы у других была надежда.

А найти тело. Не у каждого хватит сил вернуться.

Он вернулся. Уже навсегда. Я знаю, что он каждый год приходит к Наде и приносит цветы.

В общем, он выдающийся, наш Объект. И еще успевал нянчиться со мной, веселил, держал в курсе событий; иногда, если я была дома, а не в больнице, вывозил в цирк. Только благодаря ему я из унылой амебы превращалась в нормального ребенка. Кажется, имею полное право считать его братом.

Сажусь на траву прямо под окнами и подставляю лицо солнцу. Очень жарко. Зато здесь можно снять джинсовку и не стесняться своего внешнего вида. Включаю плеер. Голос Беатрис делает момент идеальным. Хочется сидеть так бесконечно. Лениво дергаю ближайшие сорняки.

Через некоторое время мою идиллию нарушает звук приближающейся машины. С трудом разлепляю веки и вижу сероватую физиономию Объекта. Чувствовал он, что ли, что я так интенсивно о нем думаю?

– Тащишься на солнышке?

– Уж развлекаюсь, как могу. А ты чего?

– Суворов отправил домой отдыхать изо всех сил.

– Это как?

– Спать, пока не надоест. Пока не захочется пулей выскочить из кровати. Только тогда возвращаться под его крыло.

– Тогда что ты тут делаешь? Быстро спать, а то Суворову пожалуюсь!

– Решил машину здесь оставить. Кстати, Агаша…

Даже не издевается, когда называет меня детским именем. Не умеет.

– Чем ты занимаешься в воскресенье?

– Тем же, чем обычно, – ищу приключений на оставшийся отрезок жизни. Или ничего, на солнышке греюсь.

– Тогда, может, сходим на праздник?

– Какой праздник?

Что еще за праздники летом? С Днем защиты детей меня уже не поздравляют… Других не знаю. Новый год, Восьмое марта, что там еще бывает? День кошек, день дурака. День рождения у него осенью, это точно.

– День города, Агата!

– А-а. Ну, это совсем не те приключения, что я ищу.

– Друзья зовут развеяться. Хочешь, заеду за тобой?

Выжидающе смотрит. Как ребенок на чужую погремушку.

– Подумаю.

– Подумай хорошенько, Агаш. Мне с тобой как-то уютнее.

Приятно. Хочется обнять и чмокнуть его в нос. Но я только лениво машу вслед. Не так-то просто научиться выражать эмоции.

Кажется, я засыпаю под ненавязчивую музыку «Coeur de Pirate». Вздрагиваю от резкого телефонного звонка и ударяюсь головой о стену.

– Что случилось, Саш?

– Ничего. Я уже дома. Спать собрался и тут вспомнил. Агаш, ты, случайно, мой паспорт не видела?

– Хм, какой интересный вопрос! А с чего я его должна видеть?

– Ну, вдруг случайно попался на глаза…

– Подожди. Когда ты видел его последний раз, помнишь?

– Помню! Во вторник днем. Я положил паспорт в карман, когда мы поехали в больницу.

– Зачем?

– Посетили мысли, что полиция может заинтересоваться группой лиц с раскрашенными мордами.

– А нас с Вадимом почему не предупредил? – кричу возмущенно.

– Вы дети. Я за вас отвечаю.

Да уж… Кто еще за кого отвечает.

– Открою тебе секрет: паспорта мы уже получили. Ложись лучше спать, а я что-нибудь придумаю.

Тут и думать нечего. Поеду к больнице – искать удостоверение личности этого растеряши. Он такие коленца там выкидывал, радиус поиска может достигнуть пятисот метров.

Вспоминаю, где мы ставили машину в тот раз, и прочесываю каждый квадратный сантиметр. Клумба, в которую мы периодически ныряли, выглядит униженной и оскорбленной. Редкие уцелевшие цветочки упорно отворачиваются от меня.

Шарю руками по траве, чуть не рыхлю носом землю. Чего не сделаешь ради любимого «братца».

А вот и он! Смотрит на меня со страницы бордовой книжечки. Фу, здесь уже муравьи поселились.

Обтираю паспорт о джинсы и поднимаю голову. Замечаю знакомые лица. Грустная женщина и ее сын Миша. Мальчик, умеющий звучать громче аварийной сирены. Подходить или нет? Вряд ли они захотят снова встретиться со мной на узкой тропке.

Женщина выглядит хуже, чем в прошлый раз. Но улыбается мне. Значит, подойду.

– Привет.

– Здравствуйте.

– Неплохо выглядишь.

– Вы тоже.

Своеобразная больничная вежливость.

– Как вы?

Довожу их до двери приемной и переминаюсь с ноги на ногу. Сильно пахнет больницей. Неуютно.

– Как всегда. Ночью надеемся на лучшее, а днем окунаемся в суровую реальность.

Мальчик Миша совсем не поворачивает голову и, к счастью, не смотрит на меня.

– Хотя вчера Миша даже поиграл с девочкой. Как сумел. А сегодня опять закрылся. А на себя я давно рукой махнула. Поэтому можешь не врать про сносный вид.

Вдруг она охает и оседает на пол. Я пытаюсь ее поддержать, вернуть в вертикальное положение. Бесполезно. Она без сознания.

Открываю дверь приемной и кричу:

– Эй, помогите! Быстрей!

Не узнаю свой голос. Удивительно, но меня слышат. Две медсестры появляются неизвестно откуда и кидаются к нам. Взвалив на себя Мишину маму, утаскивают ее в кабинет.

Миша так и стоит на улице у двери. Понимает ли он, что происходит?

Понимает. Потому что делает то, что умеет лучше всего. Орет. Лицо сразу становится красным, как свекла. Рот с мелкими зубками изгибается в крике.

Не знаю, что делать. Я боюсь его. Нам на помощь больше никто не бежит.

Это всего лишь маленький мальчик. Точно такой, как моя сестра.

Хватаю его на руки. Стараюсь не смотреть в лицо.

Машет руками, как ветряная мельница. Не могу совладать. Получаю по лицу и зажмуриваю от ужаса глаза.

Время останавливается. Этот ужас будет вечно, вечно, вечно…

Он орет, и лицо его, красное и круглое, готово взорваться.

Я прижимаю его к себе изо всех сил, так что кажется, тонкие косточки трещат. Больше не знаю, что предпринять. Осознаю, что кричу тоже.

Он пугается и замолкает. Закостеневшее тельце становится мягким сдувшимся шариком. Почти не чувствую его тяжести, целую в макушку. А он заглядывает мне в глаза каким-то другим, осмысленным взглядом.

Может, обычно он просто витает где-то там, на своей планете, и его надо лучше звать?

Несколько раз тихо повторяю его имя, потом свое. Вот и познакомились, Миша.

Хожу по крылечку и показываю на деревья, небо, и он даже иногда следит за моим пальцем.

Рассказываю про солнце, которое смотрит на мальчика Мишу и хочет его согреть, такого маленького и заплаканного. Про птицу, которая летела через все небо, чтобы спеть Мише песню, про мир вокруг. Собственный голос звучит чуждо, приглушенно. Вряд ли Миша понимает хоть что-то. Но испытывает какие-то свои чувства, которые держат его здесь, заставляя включить внимание.

Пожалуй, Миша, иногда я бы могла играть с тобой.

Наконец возвращается его мама. На ее щеках даже играет слабый румянец.

– Все уже хорошо. Укол сделали. Просто я переутомилась.

Смотрит на нас вымученно, но улыбается.

Мальчик Миша спит у меня на руках. Из уголка рта свисает слюна. А на моей шее и плечах еще краснеют отпечатки его пальцев.

Суббота

Мы с тобой одной крови

Прячусь за остановкой от палящего солнца. Жду.

Матвеев Коля приходит вовремя. У него чистые уши и даже глаза как будто отмытые. Выглядит нормальным ребенком, вполне довольным жизнью. Но я вглядываюсь внимательнее. Кто знает, когда синдром бегунка снова даст о себе знать? Нужно постоянно держать руку на пульсе.

Сегодня утром я сама ему позвонила. Мы в ответе за тех, кого приручили. То есть отловили в темной подворотне.

– Привет, Коля!

– Привет!

Ах, мы ведь с ним не знакомились.

– Кстати, меня зовут Агата.

– Знаю, слышал.

Улыбается застенчиво. С ним ли мы дрались на рынке?

А может, он того… в меня влюбился? Я его мужественно спасла от бродяжнической жизни, он немного подумал и разглядел мою ослепительную улыбку.

Чего это я? Давно мне в любви никто не признавался? Ветер свободы ударил в голову? И везде мерещатся поклонники.

В конце концов, я намного старше его! Да и влюбляются в меня раз в десятилетку.

Покровительственно хлопаю его по плечу, и мы садимся в маршрутку.

– Как дома?

– Нормально. Поорали немного, потом телефон новый купили. Все как обычно. Теперь названивают каждые двадцать минут. Непонятно, что их больше волнует – не сбегу ли я снова, или не продал ли еще телефон. Но с тобой вроде спокойно отпустили.

– Только сбеги мне!

Грозно ударяю кулаком по коленке. А саму жутко подмывает спросить, каково это – испытывать зуд бродяжничества. Накрывает в одну секунду, так что пятки чешутся, или мысли о побеге зреют несколько дней? Предусмотрительно откладываются сухари и деньги или все решается спонтанно, без оглядки на ресурсы? Почему теплый дом меняется на городские трущобы?

Не спрашиваю. Не буди лихо, пока оно тихо.

Объект открывает не сразу. Волосы вороньим гнездом, глаза осоловелые.

На нем футболка с Симпсонами и штаны горчичного цвета. Если бы я не была его другом, назвала бы этот цвет по-другому. Впрочем, какая разница, в чем человек ходит дома.

Долго трет глаза и моргает, приглядываясь к моему спутнику.

– Напоминаю. Это Матвеев Николай Григорьевич, две тысячи третьего года рождения.

– …Рост сто пятьдесят два сантиметра, телосложение худощавое. Помню, помню. Не один час медитировал на ориентировку. Просто не ожидал увидеть вас вместе снова.

Бегунок отводит глаза и чешет затылок.

– Привыкай! – восклицаю я и снова хлопаю Колю по плечу.

Он закашливается и протягивает Объекту руку.

– Очень рад! – улыбается Объект.

Бас у него, как у разбуженного среди зимы медвежонка.

– Долго спишь, дружище!

– Выполняю указания Суворова.

– Кстати, вот, возьми.

Протягиваю паспорт. Весь вечер оттирала его от земли, грязи и переселяла муравьев в горшок с фиалками. Но Санькино лицо так и осталось зеленоватым.

– Агата! Спасибо!

Обхватывает меня руками, и я чувствую запах печенья от его пижамы.

– Не ожидал уже увидеть его в целости и сохранности.

– Почти в целости. В графе «семейное положение» приписала: «Женат на отряде „Армас“».

– Эээ… Это, конечно, правда… Судорожно ищет нужную страничку.

– Да шучу, расслабься.

– Я так и понял. Спасибо гигантское, что нашла. Я уж думал, пойду новый паспорт получать, новым именем назовусь. Каким-нибудь редким, экзотическим.

– Авраам! – выпаливаю я.

Объект устремляет взгляд поверх моей головы и прищуривается.

– Авраам, Авраам… А что, было бы интересно.

– Нет уж! Ходить тебе Сашкой Объектом до конца дней. Можешь дать нам адрес Коваленок? Вова и Аня, которые потерялись первого июня.

– Не знаю. Сейчас позвоню Ольге. Ой, может, в гости зайдете?

Спохватился.

– Нет, спасибо. Мы у порога.

Уходит в квартиру и через три минуты возвращается с бумажкой.

– Близко! Всего через три квартала. Надо будет и мне к ним заглянуть.

– Спасибо. – Моя очередь благодарить.

– А может, вы кушать хотите? Я еще не завтракал.

Коля отрицательно машет головой:

– Мама откармливает, как гуся на Рождество.

Это первые слова, которые он произносит при Объекте. Сашка удивляется и смотрит на мальчишку заинтересованно. Наверное, прикидывает, когда зайти к нему в гости. То есть не к нему, а к его хлебосольной маме.

– Мы лучше пойдем, – говорю я.

Уже у лавочек во дворе он догоняет нас.

– Стой, Агата! Ты подумала насчет завтра?

– Нет. Еще думаю.

Вообще-то я твердо решила не ходить. Что я там забыла? Что за праздник – день города? Шум, салют, винтажный исполнитель в подарок.

Заходим в магазинчик, расположенный в доме Объекта. Покупаю килограмм шоколадных вафель и два килограмма пряников, тоже шоколадных, моих любимых. Не себе, конечно, беру. Но в гостях лучше всего есть то, что любишь сам.

– Смотри! – восклицает Коля. – Кукурузные палочки! Сто лет не ел.

Я, признаться, тоже. Вроде, это детская еда.

– Хочешь? – неуверенно спрашиваю.

Сколько стоят эти дурацкие палочки? Надеюсь, дешево. Коля роется в карманах и покупает два большущих пакета. Точно дешевые.

На всякий случай говорю:

– Покажи, пожалуйста, телефон.

Достает новенький, с сенсорным экраном.

– Думаешь, что продал уже? – смеется он. – Мне карманные деньги тоже дают.

– Нет, просто интересуюсь телефонами.

Вру. И правда боялась, что телефон уже ушел к барыгам и мистер Матвеев растрачивает добытое.

Мы идем по улице неторопливо, прячась от солнца в тени. Иногда мы с Объектом ходим в гости к бывшим потеряшкам. Мне интересно, что бывает после. После того, когда стало страшно. Опасно. После того, как ты себя уже похоронил. А чудо происходит.

– Тебе не жарко? – спрашивает Коля.

Он положил пакет палочек себе на голову.

– Жарко.

– Тогда почему не снимешь кофту?

Я приспускаю кофту с плеч. К счастью, синяки на сгибах локтей почти прошли.

– Ты наркоманка, – ахает он, чешет лоб, моргает глазами и морщит нос.

Просто нервный тик какой-то. Успокою малыша.

– Нет. Я сбежала из больницы.

Сказать ему правду несложно. Не то что некоторым другим.

На Колином лице расплывается удивленная улыбка:

– Так мы с тобой одной крови?!

– Точно. Я бегу из больницы, ты – из дома.

Сворачиваем направо. Дом Вовы и Ани в трехстах метрах.

– Ты часто ходишь к ним в гости? К тем, кто нашелся?

– Редко. Хотелось бы чаще, но нет возможности. К тому же не думаю, что им приятно меня видеть. Если прогонят, не обижусь.

Живут Коваленки на первом этаже. Я давлю на звонок, а Николай шаркает ногами и вытирает нос рукавом. Прихорашивается.

Дверь открывает пухлая симпатичная женщина – мама. Вспоминаю, что ее увезли в больницу в тот день. Хорошо, что все обошлось.

– Здравствуйте, вы из «Армаса», да? Проходите!

Толкаемся в тесной прихожей, вежливо раскланиваемся.

– Ваши к нам теперь часто заглядывают. Проходите, дети в зале. Кушать будете? Хоть чаю налью.

Зал – небольшая комната со светлыми коврами на стене и полу. Я наступаю на маленькую машинку и морщусь. Вова уткнулся носом в компьютерный монитор, белочка Аня валяется на диване с яркой книжкой.

– Привет, я Агата.

– Коля, – говорит Коля и закашливается.

Я улыбаюсь и трогаю его лоб. Тьфу, совсем как Объект.

Коваленки мигом бросают все дела и разглядывают нас.

– А я тебя помню, – говорит Аня. – Ты была там, в лесу.

И миленькое личико темнеет.

– Была там, а теперь здесь! – отвечаю нарочито бодро. Как клоун Бананчик. – Ты любишь пряники?

– Я люблю, – отзывается Вова.

Их мама приносит стаканы с чаем и выпечку на тарелке.

– Угощайтесь пирожками, вчера напекла.

Обжигаю язык чаем, глазею по сторонам. На подоконнике лежит тощий двузубый заяц в повязке «Армаса». Здесь точно был Суворов.

– Чего вы в такую жару дома сидите? – интересуется Коля, сметая пирожок за пирожком. Он и сам рад есть, как гусь, а на маму сваливает!

– Обычно мы летом всегда в деревне, – отвечает Вова. Он ест мои пряники. Приятно. – Но не в этот раз. Анька не хочет.

– Боишься леса?

Девчушка опускает глаза и кивает.

– Главное, всегда в том лесу гуляли, – горячится Вовка, давясь чаем. – И ничего! А тут!

– Всю ночь в лесу спали? – осведомляется Коля, заглотив целую вафлю. – Как же вас звери не сожрали?

Я пинаю его под столом и корчу гневную рожу. Стол мелко трясется. Как бы Анечка не разревелась.

– Вот я, когда в подвале ночевал, – «исправляет» ситуацию Колька, – на меня как крысы повалили! Я сплю как младенец, а они как полезут! Вот такущие! Хвост с мою, нет, с твою, Аня, руку. Глаза красные, злые, как у нашего дворника. Прут на меня, тарахтят, как тракторы.

Кажется, я понимаю, зачем он бегает из дома. За острыми ощущениями. Разве может человек, тем более четкий пацан, получить их в теплом сытом доме?

– И как ты спасся? – спрашивает Вова, сглотнув.

Сейчас пойдет перечисление головокружительных подвигов.

– Одну в нос пнул, другую с плеча скинул, в третью куском кирпича швырнул. И убежал! Да ну их нафиг, эти подвалы.

Я его даже как-то зауважала.

Подбоченясь, наслаждается произведенным эффектом. У Коваленок он теперь звезда.

– Ой, а будете кукурузные палочки?

Сначала они дружно набрасываются на палочки и запихивают их в рот горстями. А потом начинается кукурузная битва. Палочка едва не попадает мне в глаз, и я включаюсь в борьбу.

Здорово, что я взяла бегунка с собой. С девятилетним Вовкой они вообще спелись.

После кукурузного побоища и мучительной уборки выходим на улицу. Играем в прятки, качаемся на качелях. Колька часа два травит байки из тяжелой бродяжнической жизни. А я сижу рядом с ними и радуюсь тому, что эти люди возникли в моей жизни.

Уходим, пообещав приходить почаще.

– Только не смей Вовку своими побегами соблазнять, – говорю я строго на прощание.

– Нет, ты что. Это совсем другое, – отвечает Колька. И, уже отойдя метра на три, кричит: – А ты клевая!

– Ты тоже! – ору в ответ и бегу домой.

На щеки падают первые капли дождя.

Гроза разыгралась такая, что дом потряхивает.

Я лежу в своей каморке и жмурюсь от каждой молнии, сверкнувшей в окно. Для полного антуража смотрю «Сверхъестественное». Щекочу нервишки.

Вспоминаю кусок ветчины в холодильнике. Идти за ним лень, а кушать хочется. Завтра его уже не будет. Интересно, что победит – лень или голод?

На экране – девочка, которая видит в окне костлявую скрюченную руку. Кажется, в моем окне тоже мелькает что-то похожее на руку. В ноутбуке какой-то тип влезает в окно и подходит к девочке.

«А-а-а!» – кричит она.

Я вздрагиваю, сбрасываю ноутбук с живота и бегу на кухню. Очень хочется ветчины.

Жую долго и основательно. Стараюсь не чавкать, чтобы не разбудить папу. Он с головой накрыт пледом и не реагирует на вторжение. Запиваю ветчину молоком.

В окна кухни стучит ветка. Или не ветка?

Как табун лошадей, бегу назад. Ветчина не успокоила мои нервы.

Дин и Сэм наставили пистолеты на седовласую старуху в инвалидном кресле. Кажется, она умерла еще в прошлом веке.

«Кто там?» – кричит старуха, и мы все вздрагиваем.

Дверь в мою каморку протяжно скрипит, и на пороге возникает маленькая фигурка в белом одеянии.

– А-а-а, – пищу я, страстно желая спрятаться в ноутбуке у Дина и Сэма.

Полумертвая старуха выглядит такой безобидной…

– Можно к тебе? – шепчет чудовище из ужастика и ныряет ко мне под бок.

Молния освещает комнату, и я убеждаюсь, что это не киноуродец, а реальный персонаж – моя сестра. Назойливая очкастая муха.

Она высовывает нос из-под одеяла и жалуется:

– Мама спит очень крепко.

Вообще-то она говорит «клепко».

– Папа храпит на кухне.

Она говорит «хлапит», да-да. А я не картавила в детстве.

– А мне так страшно, страшно.

Тут «р» звучит практически отчетливо.

Я не знаю, как реагировать на эту информацию. Не гнать же ее, в самом деле. Но спать в одной кровати – не очень радужная перспектива. Хотя мне тоже страшно.

Вообще было бы логично, если бы мы спали в этой комнате, а мама с папой в зале.

Влезет сюда еще кровать? Или хотя бы раскладушка… Надувной матрас… Потому что спать вместе с ней я больше не собираюсь. Она мне своим сопением дырку в пижаме прожжет.

– Ты хочешь еще одну сестру?

Она хмурится и долго соображает. Если такая, как я, – то вряд ли, однозначно. Уточняю:

– Она не будет похожа на меня.

– Не знаю, – бормочет она и с каждым ударом грома придвигается ко мне все ближе.

Дипломатично выключаю ноутбук и сдвигаюсь на краешек кровати. Маленькая муха вертится рядом, пыхтит и вскоре засыпает.

Воскресенье

Хочу жить

Ты ничего не знаешь обо мне. И только поэтому ты единственный, кто мог в меня влюбиться.

Когда я умру, я завещаю тебе мою улыбку. Я еще не знаю, когда улыбнусь, но точно знаю, что причиной этого будешь ты.

Надо видеть мамино лицо, когда она распахивает дверь каморки и видит нас в одной кровати. Мне приходится признать, что произошедшее – не страшный сон, а реальность. А сама муха выглядит вполне довольной и выспавшейся.

Вылезая из кровати, чудом не наступаю на папин ноутбук. Руки пахнут ветчиной.

Когда выхожу из ванной, муха все еще валяется на моей простыне.

– А ну, брысь! Хорошего понемножку.

Она больше не вздрагивает от моих слов. Совсем расслабилась.

– Хочешь посадить волшебное дерево?

– Да!

– Тогда бегом одеваться!

Мы берем два стаканчика из-под сметаны и спускаемся во двор.

У мухи Агнии острые загорелые колени, на правой – белая царапина. Голубой сарафан волочится по траве, пока она наковыривает в свой стаканчик землю.

– Ай-ай-ай! – вопит и отбегает в сторону. – Жук! Большой.

– Чтобы посадить волшебное дерево, нужно пройти испытание, – философствую я.

Смотрит недоверчиво, с прищуром. На стеклах очков виднеются крошки земли.

– А ты какое испытание пройдешь?

– Вообще-то я пытаюсь с тобой подружиться. А это испытание из испытаний. А если серьезно, семена волшебного дерева я добыла после сложных испытаний. Ты себе даже представить не можешь, каких. А если я тебе расскажу, ты не уснешь от страха никогда.

Переваривает информацию, сложив руки на груди. Подкладываю в ее стаканчик земли.

– А если ты мне не веришь… Я преодолею эту клумбу одним прыжком. А еще могу тебе на голову землю высыпать. Тоже неплохое испытание.

Визжит и убегает домой.

В моей комнате мы устраиваем торжественную посадку деревьев.

– Это вестник радости, – говорю я, протягивая ей персиковую косточку.

Главное, чтобы она не возмутилась, почему я ем персики без нее. Но она молчит и копирует меня. Так же наклоняет голову и придвигает стаканчик.

Высунув язык от усердия, кладет косточку в ямку и присыпает землей.

– Когда появится росток…

Даю процентов десять на то, что он вообще появится…

– Когда появится росток, мы пересадим наши волшебные деревья в большие кадки.

– А потом на улицу?

– Может быть.

– Ой, а что это вы тут делаете? – Мама хлопает в ладоши и сюсюкает, будто общается с умалишенными.

А я, между прочим, в абсолютно трезвом уме и твердой памяти занимаюсь глупостями.

– Мы сажаем листики радости, – сообщает Агния.

– Как здорово! Только не сажаем, а садим. Или как правильно? – Мама задумывается.

– Я не знаю, как правильно, но не листики, а вестники радости.

– Девочки, идите завтракать. А растения свои поставьте на подоконник, только, пожалуйста, не на самое пекло.

Солнце после вчерашней бури как ни в чем не бывало вернулось на свое место. И не стыдно ему совсем, что уходило, оставив нас с грозой и непогодой.

За столом родители не могут на нас налюбоваться, будто мы молодожены.

– А я слышал, как ночью мышка опустошала наш холодильник! С таким наслаждением поедала запасы, я спать не мог от шорохов.

Я смущаюсь, а Агния пугается и поджимает ноги.

Папа торопливо допивает чай. Он опаздывает на работу.

– Хоть и к одиннадцати, все равно умудряюсь опоздать! Уснуть не мог, полночи ворочался.

– Ну прости! Я старалась есть тихо, – каюсь я.

– Не только из-за тебя! Грозы боялся.

– Я тоже ворочалась и боялась, – вторит Агния.

– А еще весь центр закрыли. Дополнительный крюк на маршрутке.

– В связи с чем это? – удивляется мама.

– Праздник не только у нас – дружные дочки. А у всех – День города.

– Точно! То-то мамочки с нарядными детьми гуляют. Шарики, сладкая вата.

– Знаю, – сообщаю я. – Объект приглашал вечером выйти.

– Так сходи, развейся, дочь. Я побежал, закройте за мной!

– А ничего, что ты в брюках и спальной майке? – Оглядываю его скептически. – Или на праздник сойдет?

– Эх! Не сойдет даже на праздник.

Бежит переодеваться.

Агния жует кашу и улыбается, смешно морща нос. Проглотив очередную порцию, оборачивается и выжидающе глядит на подоконник, – не вытянулись ли еще наши волшебные деревья? Я ловлю ложкой солнечного зайчика, заставляя его скакать по стенам.

Мама запирает дверь за переодевшимся папой и возвращается к нам. Молча и совершенно синхронно мы приникаем к окну. Стоим плечом к плечу (Агния скорее висит на нас), смотрим, как папа выходит из подъезда и торопливо пересекает двор. Оборачивается и машет нам. Мы машем в ответ. Все так уютно и радостно, как в моем безоблачном детстве. Неужели еще может быть так же?

Я чувствую что-то такое, отчего сводит зубы. И та рука, что вчера стучалась в окно киношной девочки, теперь сжимает мое сердце.

И пусть мы теперь живем в малюсенькой квартирке, и папа вынужден искать вечные подработки, а мама – брать больше ночных смен… Пусть даже я буду делить комнату с младшей сестрой… Все это кажется теперь решаемым, неважным.

Потому что я снова хочу жить.

Будто солнце осветило ту часть возможного, которую я не видела в своей темноте.

– Значит, вечером ты идешь гулять с Сашей? – спрашивает мама, убирая посуду.

– Не-а. Не пойду. Думаю, Объект переживет. А нам надо растить волшебное дерево.

Агния кивает. Нет ничего важнее наших вестников радости.

– Но почему? Погода хорошая. Саша – парень надежный. Как только устанешь – доставит домой.

Как в лес, так он – безответственный элемент, а в городе ему можно доверять?! Двойные стандарты!

– Не люблю шум. Суета, толкотня… Да и надеть мне нечего.

– Это как раз не проблема! – радуется мама. – Тетя Маша жаловалась, что Динке выпускное платье не налезает. Купили еще год назад, а Динка потолстела. Пришлось новое выбирать. Я сейчас спущусь, посмотрю, что там за платье.

– Не надо, мам! Мне и платье носить нельзя. Оно наверняка с короткими рукавами, а у меня синяки еще не прошли. И обуви нет. И вообще, когда я гулять ходила?

Но мама уже уносится к соседям.

– А я б погуляла, – говорит Агния. – Когда я вырасту, ты будешь брать меня с собой?

– Хм. Конечно. Я буду старенькая, скрюченная и кто-то должен будет переводить меня через дорогу. На Объекта тут надежды нет, он старше меня. Так что это будешь ты, внученька!

Говорю дребезжащим голосом и тяну к ней трясущиеся руки, и она с визгом отскакивает.

Все-таки еще побаивается!

Мама возвращается с видом феи-крестной, приготовившей сюрприз. В руках у нее синее платье-футляр на лямочках.

К сожалению, оно мне нравится. Эх, как жаль, что без рукавов; оно – сногсшибательное. И цвет насыщенный, густой, и фасон оригинальный…

Видя мое вытянувшееся лицо, мама восклицает:

– Алле-оп!

И вытаскивает из кармана халата две тканевые полосочки. Ленты для волос? Очень кстати…

– Это митенки.

– Кто? Какого Митеньки?

– Агата! Они не принадлежат никакому мальчику. Это такие перчатки без пальцев. Засовывай руку. Видишь, они длинные и тонкие. Жарко не будет, и все проблемы решены. Скорей меряй платье.

Беспрекословно подчиняюсь. Кажется, шмотка поработила мой мозг.

Когда выхожу из каморки, чувствую себя скованно.

Агния кричит:

– Вау!

А мама мечтательно улыбается:

– Ты красавица, Агата.

У платья рюши в районе декольте, и у меня даже будто появляется грудь. Я не выгляжу в нем тощей, изможденной, болезненной. И глаза на синем фоне играют ярче.

Замечаю только сейчас – я больше не бледная лабораторная крыса, за эту неделю лицо неплохо загорело, а белые, вечно спрятанные руки скрыты перчатками со смешным названием.

– Бегу мыть голову!

Когда открываю дверь ванной, слышу:

– Хочу быть, как наша Агата.

После душа этот образец для подражания, то есть я, похож на перезрелый одуванчик. Местами волосенки прилипли к голове, на макушке топорщатся дыбом.

Мама колдует феном над моей прической. Одуванчик становится равномерным и приемлемым. Ультрамодный такой одуванчик.

Краситься я тоже не умею. Мне это не нужно было. Мысли о том, в каком виде меня из реанимации повезут в морг, особо не пугали. Какая разница, будут ли замазаны круги под глазами?

Зато мама умеет. Красит меня, а потом обезьянку Агнию. Совсем чуть-чуть. Чтобы отстала.

В зеркале новая я выгляжу веселой, немного отвязной. И мне это нравится. И, надеюсь, не только мне.

Вызванный Объект приезжает быстро и смотрит с недоверием. Сейчас пощупает и попросит вернуть настоящую Агату.

– Меня не подменили, – уверяю его. – Я все та же занудная и хмурая особа. Только с накрашенными глазами. Ясно?

– И в платье… Ты. В платье. Кто бы мог подумать?!

Обувь мне тоже выделила мама. Черные босоножки на небольшом каблуке.

Она дает Объекту последние указания по моей транспортировке – велит доставить домой, как только устану, или не позже часа ночи.

Агния чешет подбородок и размышляет вслух:

– Чего-то не хватает…

Возвращается из комнаты с розовой баночкой в руках и прыскает на меня. Сначала я думаю, что это перцовый баллончик или средство от насекомых, и прячу лицо. Когда облако рассеивается, принюхиваюсь. Это ее детские духи. И не так уж они противно пахнут, просто очень сладко. Иду знакомиться с пчелами.

Только в День города узнаешь, сколько веселых ярких людей живет вокруг. Подростки, семейные пары с детьми, пожилые, влюбленные повсюду. Они машут шариками, пританцовывают под звучащую повсюду музыку и закусывают шашлыки сахарной ватой.

Чувствую себя в толпе не в своей тарелке. Объект крепко держит меня за руку, чтобы не потерялась.

– Хочешь сок? Вату? Хот-дог?

Вокруг аттракционы, палатки с игрушками и едой, беспроигрышные лотереи. И Объекту хочется успеть везде.

Мы стреляем в тире и промахиваемся, пытаемся достать игрушку из автомата и тоже впустую. В лотерею выигрываем зубную щетку, а во второй заход – носовой платок. Покупаем втридорога синего зайца.

Объект рвется попрыгать на батуте, но там большая очередь из детей, которые ростом ему по колено, и ему надоедает ждать.

Падаем в освободившиеся пластиковые стулья и с наслаждением вытягиваем ноги.

– Хочешь потанцевать?

Сашка дергается на стуле, и я волнуюсь, как бы пластик не треснул.

– Там же вроде дискотека восьмидесятых…

– Ну и что? – возмущается он. – Музыка как музыка, я на ней рос!

Я не хочу танцевать под музыку его молодости. И не под какую другую.

– А вот и ты, дружище! – раздается над ухом.

– Да не один, с невестой.

Друзья Объекта. Я их никогда не встречала. Три парня и четыре девушки. Они называют свои имена и острят по нашему поводу. Саша смущается.

Эти люди не из «Армаса». Они говорят на другом языке. Но, как бы там ни было, я рада, что у Саньки есть друзья.

Встаю, чтобы размяться. Оглядываю разномастный народ. Неужели здесь отплясывают те же люди, что в будни с хмурыми лицами бредут на работу? Или их подменили, нагнали массовку к празднику? Или просто людям нужен для радости официально выделенный день…

Каре-зеленые вселенные врываются в поле моего зрения внезапно, и я вздрагиваю.

Он стоит в метре от меня.

Подходит близко-близко.

От него волнующе пахнет туалетной водой, а от меня несет детскими духами…

Нас толкают, и я случайно задеваю рукой его полосатый джемпер. Мягкий, шелковистый.

– Ты обалденно выглядишь.

Голос бархатный, вязкий. Думаю, это баритон.

– Ты тоже неплохо.

– Я приглашаю тебя на свидание.

В этот раз при слове «свидание» я не бросаюсь наутек. Хотя так и подмывает.

– Вон туда. В глубине парка есть поваленное дерево.

– Очень романтично.

– Я нашел его с помощью компаса; думал, ты оценишь! Буду ждать тебя там, как только прогремит салют. И до самого утра. Готов узнать любую, даже самую ужасную правду.

– Я не приду.

– Я буду ждать.

Он уходит, и это лучшее, что он может сделать. Мне больше не хочется веселиться. Музыка кажется слишком громкой. И платье дурацкое, слишком вычурное. Не в моем стиле. Возомнила себя королевой красоты.

Я хочу туда, где чувствую себя, как рыба в воде. Туда, где мое море.

– Мне нужно побыть одной.

Объект смотрит непонимающе. Для него визит Вадима остался незамеченным.

– Пойду в «Армас», можно?

– Я провожу.

– Не надо. Вокруг много людей. И они дружелюбны. Я не пропаду.

– Как только захочешь домой…

– Позвоню. Сразу позвоню.

Телефон я не взяла, его просто некуда положить. Но он есть в «Армасе».

Бреду по улицам, погруженная в себя. Еще жарко, но чувствуется приближение вечера.

Интересно, он правда будет ждать?

Зачем ему эта встреча? Чтобы расставить все точки? Узнать правду и понять, что между нами пропасть…

Он совсем меня не знает. Встретил девочку, которая заинтриговала и пропала на полгода, увлекся.

Но я не совсем обычная, зачем ему эти проблемы в 16 лет. Моя жизнь – это узкий больничный коридор. Из палаты на обследования. Один звонок доктора Гриба – и я снова себе не принадлежу. Я пациент. Это мой главный социальный статус. Не будет же он три раза в неделю носить мне йогурты. Глупо.

Я не приду сегодня. Пусть сидит хоть сутки. Зато поймет, какая я равнодушная, необязательная особа.

Крыша моего «Армаса» мелькает в промежутке между домов.

Я жутко натерла ноги и ползу как древняя старушка.

– Девушка! Давайте знакомиться, – кричит подвыпивший парень с противоположной стороны улицы.

Ускоряю шаг.

– Ты похожа на Хайди Клум!

Хм, неплохо, хоть и неправда. Очень даже! Или это в том смысле, что ей уже лет сорок?

Мне вдруг становится весело. Ну не было у меня парня и не надо!

Перебегаю дорогу и снимаю туфли. Асфальт горячий, мелкие камешки впиваются в пятки. Зато крыльцо «Армаса» отрезвляюще ледяное. Ойкаю и забегаю внутрь.

Глаза привыкают к полумраку в помещении. Прорисовывается фигура Ольги в обрамлении компьютера и принтера. Она сидит, опустив голову, а плечи подозрительно вздрагивают.

Я обмираю от нехорошего предчувствия и несусь к ней. Что случилось? Почему она плачет?

– Оля? Оля! Что стряслось?

Она поднимает голову и виновато улыбается. На ресницах дрожат две слезинки.

– У моей дочки близнецы родились. Я теперь бабушка, Агата.

Я оседаю на стул рядом с ней и перевариваю информацию.

– Так это же… здорово! Круто!

– Это не передать, как круто. Беременность была тяжелая, и вот все позади. Будешь сок?

Плеснув в стакан оранжевую жидкость, она мечтательно смотрит на потолок.

– Эх, Агата! Я ведь ее два года не видела. Вот замуж она вышла, уехала в другой город, и все. У меня потеряшки, у нее семья. Близняшки! Это так здорово.

– Мальчишки?

– Да!

– Так езжайте к ним. Должны же малыши с бабушкой познакомиться. Мы тут и без вас справимся.

– …

– Не сомневайтесь!

– Уверена?

– Безусловно. Ольга, мы добровольцы. И сейчас вы нужны в другом месте.

Думает пару секунд и развивает бурную деятельность. Звонит Суворову и сменщице, которая обещает прибыть через пару часов. Заказывает билет на вокзале.

– Представляешь, как удачно, на ночной поезд последний билет остался!

– Это хороший знак. Вы не волнуйтесь, я пока здесь посижу. Заявки принимать умею, что делать – знаю. Спокойно идите домой, собирайте вещи.

– Я останусь. Основное у меня с собой.

– А подарки детям? Это же такие меркантильные создания, даже в младенчестве!

Вспоминаю синего зайца, купленного Санькой. Где же мы его оставили?

– Сейчас на улице полно детской ерунды.

– Это ты хорошо придумала, Агата. Тогда я пойду? – спрашивает, неуверенно привставая.

– Давайте. Удачи.

– А ты чего босиком?

– Ноги натерла. Первый раз на каблуках.

– Возьми ключ, во второй кладовке валялись старые тапки. Холодно ведь по полу босыми ногами.

– Хорошо, спасибо.

Чмокает меня в щечки и, пританцовывая, идет по коридору.

Роюсь в кладовке, оставив дверь распахнутой, – вдруг звонок не услышу. Синие тапочки с дыркой на носке нахожу с трудом. К платью подходят!

Прикольно, я здесь совсем одна. На стоянке – три машины, но где их владельцы, непонятно. Наверное, отплясывают на празднике.

Просматриваю информацию, занесенную в компьютер. Два экипажа задействованы в поисках давнего потеряшки.

Открываю программу и осуществляю эсэмэс-рассылку: «Ольга стала бабушкой близнецов!»

Пусть армасовцы для разнообразия получат не информацию о новом поиске, а хорошую новость.

Минут тридцать мучаю «паука», потом открываю «сапера». Царапаю в «paint’e» кривые иероглифы.

Мир за окном становится серым и вскоре черным.

Бездумно блуждая по Интернету, натыкаюсь то на картины современных художников, то на кулинарные рецепты. Меня не интересует ни то ни другое. Только в животе начинает бурчать. Все громче, громче… Пугаюсь, хватаюсь за живот и понимаю, что это гремит праздничный салют.

Интересно, он и правда сидит сейчас там, на поваленном дереве, ждет меня, репетирует романтическую речь? Ага, зажигает свечи, раскладывает приборы на траве – создает атмосферу.

Решаю восполнить причитающуюся себе дозу романтики и нахожу на одном из сайтов слезливую мелодраму.

Когда глаза начинают слипаться, обращаю внимание на время – двадцать минут первого. Скоро позвоню Объекту. Дождемся сменщицы вместе и домой. Кстати, почему ее так долго нет? Нахожу ее номер в Ольгиных списках и набираю номер. С ней я почти не знакома.

– Здравствуйте, Марта Юрьевна. Вас беспокоит Агата из «Армаса».

– Детка, скоро буду! У мужа машина сломалась, чиним. Такси тоже вызвать не удается.

– Не торопитесь.

– Как там, без происшествий?

– Все спокойно.

Как только я говорю это и опускаю трубку, дверь открывается. Входит мужчина. У меня начинает пульсировать в висках. Сюда просто так не приходят, тем более ночью. У него кто-то пропал, и я обязана помочь. Пальцы мои мелко дрожат. А если я что-то сделаю не так?

Я справлюсь. Я знаю все, что нужно. Я видела это много раз.

Глубоко вдыхаю, и голова начинает кружиться.

Мужчина торопливо идет по коридору ко мне. Тяжелый стук каблуков отбивает секунды жизни его потеряшки.

Наши глаза встречаются. Единственный человек, на которого он сейчас надеется, – я.

Теперь я навсегда запомню это бледное лицо, сжатые в неровную ниточку губы, напряженно прижатые к бокам руки. Как Суворов навсегда запомнил первый свой поиск, как помнят другие поисковики.

Слышу шум машины. Наверняка один из экипажей вернулся. Вместе будет полегче.

– У меня потерялся сын.

– Мы его обязательно найдем.

– Он ушел на праздник. Я не сомневаюсь в его благоразумии и самостоятельности. Просто… он перестал отвечать на звонки.

Лицо мужчины с волевым подбородком делается детским, беспомощным и встревоженным.

– Я ему звоню, звоню… Никогда такого не было…

– Мы его обязательно найдем, – повторяю я. – Очень хорошо, что вы быстро обратились. Давайте сформулируем информацию о нем.

Язык не поворачивается сказать ему страшное, из кино про преступников, слово «ориентировка».

– Вы взяли фотографию?

Он ищет во внутреннем кармане пиджака фото и одновременно диктует:

– Бельков Вадим Сергеевич, шестнадцать лет.

Я смотрю на фотографию и боюсь верить своим глазам.

Шепчу непослушными губами:

– Сейчас все решу.

И бегу к выходу. Навстречу попадаются наши поисковики, но я даже не могу разглядеть, кто конкретно.

Сейчас все прояснится. Он ведь просто сидит и ждет меня на поваленном дереве. Только почему не берет трубку?

Бегу в тапочках по темным улицам и болезненно ощущаю стопами каждый камень, любую неровность. Поначалу жарко, но постепенно влажный воздух остужает мой пыл.

Наконец попадаю в район, где работают фонари. Как же далеко еще. Надо успеть.

Людей по-прежнему много. Они возвращаются домой или продолжают праздновать. У них веселые пьяные лица и громкие голоса.

Успеть. Хватаюсь за угол дома и перевожу дыхание. Холод окутывает плечи.

Может, у него телефон разрядился? Или потерялся в толчее. Так постоянно бывает.

Добегаю до того места, где встретила Вадима. До парка рукой подать. Там зловеще черное небо и исполинские деревья до туч. Совсем нет фонарей. Я же поисковик, почему так плохо экипирована на задание?!

Совсем нет мостовой, только старый разломанный асфальт. Больно наступать.

Прислушиваюсь. Тишина. Только ветер иногда шевелит ветки деревьев. Пахнет жухлой старой травой и мокрой землей. Там, за спиной, как будто лето, а здесь вечная поздняя осень.

Вижу поваленное дерево – ориентир для нашей встречи.

Вадима нет. Что и следовало ожидать. Где теперь его искать?

…Он лежит навзничь точно за трухлявым стволом. Недавно чистый джемпер набрал на себя листву, словно ежик.

Правый глаз подбит, под носом засохшие струйки крови. Губы разбиты тоже.

Падаю на колени рядом с ним и трясу за плечо.

– Вадим, Вадим! Очнись!

– Ты все-таки пришла.

Он приоткрывает один глаз, воспаленные губы расплываются в улыбке.

– Ты жив!

– И даже почти цел.

Я не могу унять дрожь. Шепчу одеревеневшими губами:

– Так бывает, я знаю, человек может лежать часами, и никто к нему не подойдет. А ты еще в самую глушь забрался.

– Это не глушь, это интимная обстановка, – улыбается он.

Закрывает глаза и надолго замолкает.

– Вадим… Вадим.

– Они меня били… Но я был, как зверь, ты же знаешь.

– Да, помню. Десять дней качалки, и ты король спортзала.

– Месяц, – поправляет он.

Меня трясет еще больше от холода и отпускающего напряжения. Слезы непроизвольно текут по щекам. Он мало похож на симпатягу, встретившегося мне седьмого января. Нос явно сломан и больше никогда не будет таким же прямым.

– Мне уже гораздо лучше. Телефон отобрали, представляешь?! И даже ботинки сняли, гады.

Я наклоняюсь и целую его в губы. На лице остается кровь.

Я вытираю ее, размазываю вместе со слезами и понимаю, – ее слишком много. На траву и мне в ладошку кровь капает, сочится из носа. Теперь уже моя кровь.

– Что с тобой, Агата? – спрашивает Вадим и садится.

– Я не знаю, – произношу я.

Не могу скрыть паники.

Вот оно. Началось. Слезы катятся безо всяких усилий.

Я представляла это совсем по-другому. Не так жалко…

Страшно. Мне совсем не больно, просто дико страшно. Оглушительно, тошнотворно страшно. И я перестаю понимать происходящее. Мир вертится вокруг и исчезает. Остается только шум в моей голове и ощущение, что она сейчас взорвется.

В следующий раз, когда открываю глаза, вижу перед собой лицо Суворова. Смотрит пристально и строго.

– Выговор тебе! – говорит он и хватает меня на руки. – Почему я захожу в штаб и застаю стойку пустой? Телефоны звонят, факсы идут. Выговор. Сам дойдешь, боец? – кидает он Вадиму.

Тот кивает и ковыляет за нами. Я слышу его шаркающие шаги. Опускаю голову и чувствую лбом щетинистую суворовскую щеку.

– Суворов, я люблю тебя, – говорю я. В голове и в горле свербит. Перед глазами носятся, как оглашенные, рыжие мушки.

– А его? – удивляется Суворов.

– Его тоже. Только ему об этом знать не обязательно, – шепчу и снова проваливаюсь в небытие.

* * *

Как я оказалась в отряде?

Тот день я запомнила навсегда.

Мне было десять лет, и я гуляла на улице. Тогда мне впервые стало плохо, и я потеряла все ориентиры.

Очнулась ночью на какой-то лавочке и, как сейчас, увидела его глаза.

Меня уже искали родители и полиция. А Суворов просто ехал домой и знать не знал о поисковых работах.

Тогда все это еще казалось неприятным приключением.

Он не прошел мимо и не просто отвез меня в больницу, а пошел дальше. Тот день можно считать точкой отсчета для становления поискового отряда «Армас». Набирались люди, появилось помещение.

А я была для Суворова тем самым первым поиском, с которого все и началось.

* * *

В больнице к нам бросаются папа и мама. Вадим попадает в объятия отца.

В этом весь Суворов – успевает предусмотреть тысячу мелочей, обзвонить родственников, сообщить главное.

Последним я вижу лицо доктора Гриба.

* * *

Я лежу в палате, и голова моя абсолютно пуста.

Спускаю ноги с кровати и шлепаю по полу.

Синее платье с меня сняли, а в больничной одежде я даже пьяному не покажусь Хайди Клум.

За дверью шум, и я приоткрываю ее.

На диванчике в начале коридора сидят родители и Вадим с папой. Суворов и Объект на ногах. Все в белых халатах, как консилиум измученных врачей.

У Вадима вид гораздо лучше, чем был в парке. По крайней мере, кровь смыта и голова перебинтована.

По коридору шагает доктор Гриб, и все лица обращаются к нему.

– Пришли результаты анализов, – говорит он и разворачивает бумагу. – У Агаты Армас больных клеток не обнаружено.

Все молчат и переглядываются.

– А что это был за приступ? – шепчет мама, не в силах осознать сказанное.

– Переутомление, – разводит руками Гриб. – Забегалась наша Агата. Девочка ослаблена.

– То есть скоро вы отправите ее домой? – спрашивает Вадим.

– Мне тут здоровые не нужны. Тем более такие строптивые.

– С синдромом бегунка, – первым улыбается Суворов.

Все глядят на него и тоже начинают улыбаться.

– Это победа! – кричит Объект.

– Как здорово, – говорит папа Вадима. – А еще Баффи трех щенков принесла.

– Давайте нам всех трех, – хохочет мама и сжимает папину руку.

Они обнимаются все, сжавшись в тесный кружок, и безостановочно галдят.

Я сползаю по дверному косяку на пол и плачу. От счастья.

Примечания

1

Лекция – часть 3 из 3-го курса для старших групп ПСО «Лиза Алерт» от Stalker69 «Поле боя – лес», 2014, январь.

2

Заря – штаб.

Content

Юлия Александровна Венедиктова
Армас
Зона надежды
Повесть

Суббота Эпиграф к лету

Ничего не бывает зря

Понедельник Плакать будем потом

Вторник Свои и чужие

Песчаная буря

Бегунок

Пятница Здравствуй, Миша

Суббота Мы с тобой одной крови

Воскресенье Хочу жить

Примечания