Даир Славкович

Федоскины каникулы

Повесть

Перевел с белорусского Александр Тверской

А. Алексин

Книга. Автор. Переводчик

Городской мальчик Федос приезжает в село. Приезжает просто так, отдыхать… А оказывается, что он как бы отправился в путешествие, в мир неожиданных открытий, которые делает для себя самого. Тут и встречи с машинами, которых Федос никогда не видел, тут и радостное общение с белорусской природой: с пущами, озерами и лугами… А сказания и и легенды, которыми овеяна героическая биография Белоруссии! Но история — не только в легендах, она — и в сердцах людей…

Словно бы прост сюжет этой повести, но читаешь ее с увлечением, потому что веришь во все, что происходит на книжных страницах, и порой начинает казаться, что вместе с Федосом и ты сам приехал в белорусское село, к хорошим и добрым людям.

Писатель Даир Славкович знает детскую психологию, и ему удалось создать самобытные характеры юных героев: их не спутаешь, их хочется принять в круг своих друзей.

Повесть «Федоскины каникулы» одухотворена романтикой. Вместе с тем автор не уводит читателя от реальной жизни: он воспевает человеческое благородство, но гневен, когда речь заходит о расхитителях народного достояния, о наших недругах.

Для русских читателей Даира Славковича открыл один из лучших переводчиков произведений детской и юношеской литературы Александр Тверской, который в Белоруссии родился и вырос. Им написана популярная книга «Турецкий марш», в которой взволнованно повествуется о борьбе школьников белорусского города Витебска с фашистскими оккупантами.

Одним словом, республика, люди которой героически сражались за Родину в годы минувшей войны и сейчас героически трудятся, писателю бесконечно дорога. Вот почему он перевел повесть Даира Славковича, я бы сказал, очень бережно и с любовью.

Анатолий Алексин

С рук на руки

Пригородный поезд остановился. Из темно-зеленых вагонов высыпали на платформу пассажиры: с мешками, корзинами, бидонами и без вещей — с пиджаками и свитерами, переброшенными через руку.

— Слава богу, довезла, — вздохнула тетя Марфа и, поставив на землю тяжелый чемодан Федоса, сказала: — Сейчас пойдем на вокзал. Соня сказала, он нас там ждать будет.

«Он» — это дядя Петрусь. А «довезла» — это не о каком-то грузе было сказано, а о самом Федосе. А тетя Марфа совсем не тетя его, а соседка. Просто мама Федоса попросила ее, чтобы она за ним в дороге присмотрела и «сдала» дяде Петрусю. Как будто он маленький. Хорошо еще, что за ручку не водят. Можно подумать, что он дошкольник какой-то, а не человек, который перешел в четвертый класс. Но взрослых не переубедишь, сколько ни говори. Хоть плачь, сделают как захотят. До чего чудной народ! Как маленькие.

Федос глянул на Марфу искоса: не слишком ли заметно, что она его сопровождает? Ускорил шаг, чтобы держаться малость впереди.

Ох, эта Марфа, смех, да и только: сына, видите ли, проведать собралась. Может, думаете, в пионерском лагере он? Как бы не так! Солдат, в армии служит. А она — как маленького — проведать. Федос — будь он ее сыном — сгорел бы от стыда.

— Ишь ты, гляди, какой стал, озорник! Да я тебя еле узнал!

…Знакомый голос. Федос оглянулся: так и есть — дядя Петрусь. Дядя приветливо улыбался, и загорелая, гладко выбритая кожа на его лице вся так и играла мелкими веселыми и добрыми морщинками.

— Здравствуйте, дядя! — радостно закричал Федос и бросился к Петрусю.

— Вы, никак, Петр Михайлович? — Тетя Марфа вопросительно взглянула на Петруся и поставила чемодан на землю.

— Он самый! Здравствуйте!

— Похожи на его мать, — и тетя Марфа кивнула в сторону Федоса. — Что ж, получайте своего племянничка. С рук на руки. Соня занята. А я как раз в вашу сторону ехала, вот она меня и попросила мальчонку прихватить.

— Знаю. Писала сестра, звонила. Спасибо.

— До свиданья, тетя Марфа! — вежливо попрощался Федос.

— А ты не подгоняй… Вот так всю дорогу. Убежать даже хотел. В соседний вагон.

— От меня убегать не будет, — улыбнулся дядя Петрусь. — У нас тут хорошо — домой не захочет.

— Им всем лишь бы только с глаз долой. А ты, мать, переживай, порть себе кровь…

— Глядите, глядите! — неожиданно закричал Федос. — Электричка-то рога уже подняла! Сейчас тронется!

— Ух ты! — испуганно проговорила тетя Марфа. — И верно, того и гляди, без меня уйдет. Ну, до свиданьица! Значит, я вам непутевого этого передала. Вот чемодан его. Там письмо Сонино. Побежала я!

— Спасибо! Счастливого пути!

И Федос с дядей Петрусем пошли на площадь, туда, где ждала их дядина телега.

Брод

Дядя Петрусь помог Федосу взобраться на телегу, на сено, поверх которого постелено было домотканое рядно. Сам сел рядом. Чемодан Федоса пристроил спереди.

— Н-но, Буланый!

Молодой конь побежал рысцой по мощеной пристанционной улице. Когда миновали мостик через небольшую речушку, начался большак.

— Мне вожжи не дадите? — попросил Федос.

— Свернем на полевую дорогу, машин встречных не будет, тогда тебе и вожжи в руки. Хоть до самого дома. Хорошо?

— Хорошо! — подпрыгнул на своем месте Федос.

Дядя слово сдержал. Едва выехали на проселок, он сразу передал вожжи Федосу:

— Держи руль!

Федос осторожно взял в руки брезентовые ремни и не без страха подумал: «А что, если конь заартачится?»

Но Буланый шел так же спокойно, как раньше, легонько мотая головой и отгоняя слепней.

Колеса неторопливо катились по ровной дороге, лишь изредка подпрыгивая на камешках.

Федос чуть-чуть натянул правую вожжу. Буланый послушно подался вправо. Натянул левую — и конь пошел влево. Сердце Федоса радостно запрыгало.

— Дядя, а как сделать, чтобы он побежал?

— Дорога хорошая, можно скорость и увеличить. — И дядя Петрусь взмахнул кнутом над головой.

Буланый рванулся вперед так неожиданно, что Федоса отбросило назад и он коснулся спиною рядна.

Подъехали к реке.

— Как же мы на тот берег? Моста-то нет! — забеспокоился Федос.

— Зато брод есть, — спокойно возразил дядя Петрусь. — Ты вожжи держи посвободнее, опусти, вот так. Буланый сам и пойдет.

Федос сделал так, как сказал дядя, и конь смело вошел в воду.

Берег в этом месте был пологий, вода прозрачная, и сквозь нее просматривалось дно, обильно усеянное гравием.

Неглубоко, а все-таки жутковато.

— Не утонем? — на всякий случай спросил Федос.

— Все ездят, — сказал дядя.

Буланый неожиданно остановился, опустил морду в воду и начал пить. Федос хотел было взмахнуть кнутом, но дядя Петрусь придержал его за руку:

— Пускай напьется. Жарко.

Река и в самом деле оказалась в этом месте мелкой. Даже и до осей не доходила вода. Дядя и племянник легко перебрались на другой берег.

— А почему здесь мост не строят?

— Мост дальше, в Семковцах. Нам туда ехать ни к чему — за семь верст киселя хлебать. Брод-то вот он, рядом.

Выбравшись на другой берег, поехали узкой полевой дорогой. Справа и слева, совсем рядом, качались под ветром, кланялись и снова поднимались колосья. По всей ржи словно волны морские пробегали. А мокрые колеса шуршали по сухому песку: «Ах, хор-р-рошо! Ах, хор-р-рошо!»

Проехали поле, проехали по опушке мимо леса. И только когда Буланый остановился возле усадьбы, стоявшей немного в стороне от села, Федос вскочил:

— Приехали?

— Точно. Вон, гляди, тетя Настя бежит, тебя встречать. Погоди-ка, сейчас тебя высажу.

И дядя Петрусь хотел взять Федоса на руки и поставить на землю, но не успел: Федос сам спрыгнул в траву и тут же оказался в объятиях тети Насти.

— Здравствуй, здравствуй, мой маленький! Как доехал? Не очень устал? Солнышко головку тебе не напекло?

— Да нет, тетя Настя, все в порядке, — солидно отвечал Федос. — Брод по пути только один попался. А я — я почти всю дорогу вожжи держал.

— Ах ты, мой соколик! Ну до чего ж на маму похож! Ну, пойдем, пойдем в хату! Старик, бери чемодан!

Новые знакомцы

— Это ваша квартира? — спросил Федос, входя в кухню.

— Не квартира, а хата, — объяснил дядя. — Привыкли вы, городские, в квартирах жить. А в деревне у каждого свой дом.

После полуденной жары в хате было прохладно и уютно.

— Где бы у вас воды напиться?

— Что там вода — я кваску сейчас из погреба достану! — И дядя многозначительно поднял указательный палец: — Квас — первый сорт. Выдержанный.

Дядя вышел и вскоре вернулся с полным кувшином в руке.

Такого вкусного кваса Федос не пил еще никогда в жизни.

— Ну, как?

— Еще полстаканчика налейте, пожалуйста.

Пока мужчины пили квас, тетя Настя поставила на стол верещаку[1] с грибами, налила в миску сметаны, в красивом глиняном горшочке подала масло. А блины, оказалось, раньше на столе стояли. Под полотенцем.

— А зачем вы блины полотенцем накрываете? — спросил Федос.

— О! — улыбнулся дядя в усы. — Во-первых, так они не сохнут, не черствеют. А во-вторых, примета есть: блины под рушничком[2] — гости в хате.

— А масло зачем в зеленый лист завернуто?

— Это чисто вымытый свекольный лист. Масло в нем всегда свежее, вкусное.

Дядя Петрусь охотно отвечал на вопросы племянника. А для того все было внове, все непривычно и необычно, и обо всем хотелось узнать: и зачем у старых ходиков зеленая гиря на цепочке, и для чего на кухне такая огромная печь, и как в углу полочки держатся — вроде бы даже и не прибиты…

Дядя все объяснял подробно, обстоятельно.

Их разговор прервала тетя Настя:

— Ну хватит, старик, сказки сказывать. Ребенок голоден, а он лекции читает.

Федос хотел возразить, что он совсем не ребенок, но не успел. Дядя кивнул головою:

— Твоя правда, мать. Да вот только парень-то в деревне впервые. Все ему интересно… Э, да ты, брат, как я погляжу, и есть-то еще не научился!

— Скажете!

— И скажу. Делай так. Вот блин. Вилкой бери кусок масла, клади на блин. Теперь скручивай блин в трубку. Так. Потом надевай его, бездельника, на вилку, макай в сметану и ешь. Да не забудь молоком запить… Что, вкусно? А ты говоришь! Правильно есть — это, брат, тоже наука хитрая.

— Дядя, а почему у вас горшки большие? Вон там, возле печки. Кто это у вас по стольку ест?

— Думаешь, мы такие прожорливые? Нет. В этих горшках свиньям да курам картошка варится. А тот, белый, для воды. Воду в нем греем, кипятим.

Федос слушал дядю Петруся внимательно. Но вот внезапно отвлек его какой-то шорох в сенях. Он глянул туда и увидел высунувшуюся в дверь усатую мордочку.

— Это кот у вас такой? — спросил он дядю Петруся.

— Кот? Нет, енот!

Федос подумал, что дядя шутит.

— Ено-от? — засмеялся он. — Да ведь еноты только в Америке живут.

— Ошибаешься, брат. И у нас тоже.

— Правда? — удивился Федос.

— Чистая правда.

И словно для того, чтобы подтвердить слова дяди Петруся, желтовато-серый зверек вышел на середину комнаты и уставился на незнакомого человека своими круглыми и очень близко друг от друга расположенными глазами.

— Дутик, Дутик, — позвал дядя Петрусь, — поди-ка сюда!

Услышав свое имя, енот подошел к хозяину и уткнулся в его ногу.

— Где же вы его достали? — спросил Федос.

— В лесу, во время обхода подобрал. Маленького. Он один-одинешенек остался после лесного пожара. Ну, с тех пор у нас и живет. Сейчас, сейчас, Дутик, дадим тебе молочка.

У печи, на полу, стояло чистое блюдечко. В него то и налил дядя Петрусь молоко для своего питомца, а потом бросил туда несколько кусочков блина.

Дутик так быстро помчался к блюдечку, что показалось Федосу, будто пушистый серый мяч по полу проскользнул.

На подоконнике зашевелился рыжий кот.

— Кис-кис-кис! — позвал Федос.

Кот встал, сгорбился, потянулся, спрыгнул на пол. Не спеша и степенно подошел к блюдечку, из которого пил енот.

«Сейчас драка начнется!» — испуганно подумал Федос.

Но енот мирно подвинулся, дал место коту, и кот принялся хлебать молоко вместе с ним.

— Надо же? — удивился Федос. — Как в цирке.

— Друзья, сказал дядя Петрусь. — И едят, и спят вместе. Конечно, если Пыжик дома ночует. А другой раз шалят, балуются.

— Кота вашего, значит, Пыжиком зовут?

— Да. Микола наш так его назвал. Вот когда-нибудь соберем всех троих: Дутика, Пыжика и Дуная.

— А Дунай кто?

— Собака.

— Ах, у вас еще и собака есть?

— Есть. Годовалая.

— А она кота и енота не обижает?

— Наоборот, рада им всегда. Сам увидишь.

— Когда?

— Не спеши. Придет время.

Дунай

— Ложись, Федос, отдохни часочек. — Тетя Настя постелила кровать, взбила высокую и мягкую подушку. — Небось утомился в дороге: жара.

— Не хочется.

— Не спи, если не хочется. Так полежи.

Федос снял тенниску, брюки. Но ложиться раздумал.

— Обойдется, — проворчал он.

Шмыгнул на кухню, взял там со стола блин, вышел во двор. Осмотрелся. Слева, за забором, увидел небольшой сад, в котором росли яблони, груши, стояли пчелиные ульи. Между ульями похаживал дядя Петрусь. А над ним гудели пчелы. Справа — забор, а за ним грядки. Интересно, а куда тропинка ведет?

Она привела к воротам, которые были привязаны веревкой к верее[3]. За воротами начинался другой, весь разрыхленный и вскопанный двор. По нему расхаживали два поросенка. А у самого забора, в тени, в неглубокой ямине лежала растянувшись черная от грязи свинья. Она и ухом не повела — никакого внимания не обратила на Федоса. Зато поросята скосили на него свои маленькие глазки, захрюкали.

Вдруг где-то совсем рядом раздалось недовольное ворчание. Федос присмотрелся и увидел сперва конуру, а потом и вылезающую из круглого отверстия собаку.

Собака была белая с темными пятнами на брюхе, на боках и на шее. Федосу бросились в глаза большие и вислые черные уши и белая морда.

Федос и собака молча глядели друг на друга. Собака нехотя, больше по обязанности, зарычала…

— Дунай! Ты ведь Дунай, да? — заговорил наконец Федос. — Не рычи, братец, не надо. Я свой, понимаешь? Свой, хотя и приезжий. На!

Собака перестала рычать, наклонила голову, удивленно посмотрела на незнакомца в трусах и майке, на просунутый между штакетинами блин. Затем медленно подошла к воротам и осторожно, словно все еще сомневаясь в искренности помыслов Федоса, приняла из его рук угощение.

Мальчик осмелел, открыл ворота и подошел вплотную к собаке. Дунай приблизился и обнюхал его.

Федос протянул руку и, решившись, погладил собаку по густой шерсти на спине. Потом притронулся пальцем к ее черным бархатным ушам.

Так состоялось еще одно знакомство.

Гвардии сержант

Солнце пряталось за сосновый лес, когда на улице затрещал мотоцикл.

Федос стоял возле хаты и играл с цветами. Игру он придумал сам: не сходя с места и держа руки за спиною, понюхать как можно больше цветов. Однако чтобы сунуть нос в настурции, приходилось сгибаться в три погибели, а до маков можно было дотянуться, только встав на колени да еще при этом забрасывая голову вверх.

Мотоцикл остановился возле хаты в самый разгар игры. Федос не обратил на него внимания: мало ли какой транспорт ездил и останавливался возле их дома в городе. Но мотоциклист в комбинезоне ввел мотоцикл во двор и внимательно посмотрел на мальчика.

— Эй ты, — сказал он — какому богу кланяешься и о чем просишь?

— Я не кланяюсь. А в бога только некоторые старушки верят.

— Понятно. Бог побоку. Значит, ты делаешь жирафью гимнастику.

Федос отвернулся, не желая продолжать такой разговор.

— Правильно? С чумазым не о чем разговаривать, — шутливо проговорил мотоциклист за Федоскиной спиной. — Тогда разделение труда будет у нас такое. Ты будешь держать кружку с водой и по мере надобности ее наклонять. А я буду мыться. Когда стану таким чистым, как ты, тогда и познакомимся.

Сказав все это, мотоциклист вошел в хату.

Федос хотел было крикнуть, что это не его, мотоциклиста, хата, что в ней дядя Петрусь и тетя Настя живут. Но не успел. Мотоциклист тут же вернулся, держа в одной руке ведро с водою, а в другой кружку.

— Готов? Приступаем. — Мотоциклист сбросил комбинезон, ловко стащил через голову солдатскую гимнастерку.

Федос зачерпнул воды, начал поливать. А мотоциклист фыркал и с наслаждением подставлял под струю то голову, то загорелую шею, то каштановую от загара спину.

И только когда кружка загремела о дно ведра, мотоциклист выпрямился и тряхнул мокрой головой:

— Маловато. Но ничего. Хорошего понемножку. Теперь шуруй на третьей скорости в хату и тащи оттуда полотенце. Оно на гвозде, рядом с полочкой.

«Командует, как в своем доме», — подумал Федос. Но полотенце принес.

Мотоциклист вытерся, надел гимнастерку. Застегнул золотистые, блестящие пуговицы, достал из кармана маленькое круглое зеркальце. Глядя в него, причесался.

Федос неожиданно ощутил на своем лице солнечного зайчика и захихикал от удовольствия.

— Ты откуда? — спросил мотоциклист.

— Я теперь тут живу, — Федос кивнул головою на хату.

— И я тут живу. Чудно: под одной крышей живем, а друг друга не знаем. Как в городе.

Федос хотел возразить, что в городе он всех ребят знает — не только со своего двора, но и со всей улицы. Но мотоциклист снова не дал ему высказаться.

— Погоди, погоди. Да ты ведь из города! Это за тобой отец на станцию рано утром собирался. Ну, здорово, Федос Курносый Нос!

— Здравствуйте, — Федос пожал широкую сильную ладонь. — Только нос у меня не курносый. Ни капельки.

— Да ты не серчай! Про нос — это я так, для рифмы. Нам с тобой не ссориться, а дружить надо: мы ведь не кто-нибудь, а двоюродные братья.

— А как вас зовут?

— Микола! — И мотоциклист щелкнул каблуками сапог и вытянулся.

— Вы тракторист? Из армии недавно вернулись?

— Точно. Как дважды два. По секрету скажу: я не только тракторист. Я — танкист высшего класса и гвардии сержант. А теперь давай вместе мотоцикл в сарай закатим. Идет?

— Идет, товарищ гвардии тракторист и сержант!

Прошло немного времени, и на крыльце появилась тетя Настя.

— Микола! Федос! Вы что там так долго канителитесь?

— У нас лекция по мотоциклу, — отозвался Микола.

— Ужинать идите. Все на столе.

— Пошли, — сказал Микола. — А ну, кто скорей в хате окажется! Раз, два, три!

Федос сорвался с места и — бегом по дорожке, которая вела к хате.

Микола же запер сарай, перепрыгнул через забор прямо в огород, пробежал по борозде, с разбегу взял еще один забор и остановился у крыльца.

Федос удивленно посмотрел на брата. А тот рассмеялся:

— Всякий бег, брат, головою начинать надо, а не ногами. Ну, и тренировка тоже, конечно, кое-что значит. Не вздыхай, научишься. Пошли.

Длинный стол стоял в углу. За столом сидели дядя Петрусь, какой-то молодой мужчина и какая-то взрослая девушка. Тетя Настя суетилась, ставя на стол все новые тарелки и радушно потчуя гостей.

Для Миколы и Федоса было оставлено два свободных места на стоящей у стола скамье.

В большой глиняной миске лежала горячая картошка, посыпанная укропом. От нее шел пар. В другой миске плавали в рассоле малосольные огурчики. На сковородке золотились жареные шкварки. Дядя Петрусь резал хлеб.

— Тебе, может, лучше яичницу сделать? — спросила Федоса тетя Настя.

— Не хочу. Буду есть, что все едят.

Микола одобрительно подмигнул. Федос пододвинулся к нему поближе так, чтобы локти их чуть-чуть соприкасались.

— Ишь, подружились уже, — улыбнулась девушка. — А со мной дружить не хочешь? — повернулась она к Федосу.

— Я вас не знаю.

— Правильно. Представиться надо сперва, — согласился дядя Петрусь.

— Меня Марылей зовут. Я Миколина сестра, — сказала девушка и подула на горячую рассыпчатую картофелину. — Если захочешь, тебя с собой на работу возьму. Покатаю.

— На чем? — полюбопытствовал Федос. — Если на Буланом, то я с ним сам справлюсь.

— У меня конь не такой. Я — шофер.

Удивился Федос: «Вот так родня! Брат — танкист и тракторист, сестра — тоже на машине».

Марыля вдруг что-то вспомнила, отложила в сторону свою картофелину и резко заговорила, обращаясь к незнакомому Федосу мужчине:

— Что это у вас за порядки? Сегодня бензин в колхоз привезла — и ни заправщика, ни кладовщика. Искала, бегала, сигналила. Да так и уехала не солоно хлебавши.

— А он кто? — шепотом спросил Федос у Миколы.

— Бригадир. И тоже твой брат. Самый старший.

— Ну да! А как его зовут!

— Андрей.

— Ага! Вспомнил! Мне о нем мама рассказывала. Говорила, что он долго учился. И еще, что строгий он.

— Серьезный, это да. Да ты ешь, не разговаривай. Картошка с рассолом — это вещь, не какой-то там бульон с петрушкой. Атакуй!

Федос взял ложку. И, вспомнив «когда я ем, я глух и нем», больше уже не произнес ни единого словечка.

После ужина Микола достал из шкафа аккордеон.

— Марыля, на репетицию в клуб идешь?

— Спрашиваешь! Переоденусь только.

— На какую репетицию? — не понял Федос.

— Мы здесь концерт готовим.

— Вдвоем?

— Почему же вдвоем? — улыбнулась Марыля. — В колхозе молодежи хватает. После работы собираемся, репетируем.

— А после репетиции — танцы. — Микола закинул аккордеон за спину.

Вздохнул Федос. К тете Насте пересел. Она нежно обняла его, прижала к себе:

— По дому заскучал, мальчонка?

— Нет, так просто…

— Привыкнешь. Тебе у нас понравится. Сейчас я постелю. Спать пора.

Лена и Сергей

Проснулся Федос поздно. В хате никого уже не было. Оделся, вышел во двор.

На крыльце сидела девочка его возраста с золотыми, как солома, волосами, заплетенными в две аккуратные косички.

— Встал? — спросила она Федоса, как старого знакомого. Это Федосу не понравилось.

— А тебе какое дело? — грубо ответил он вопросом на вопрос.

— А вот такое. Все на работу ушли. Тетя Настя — на ферму. Сказала, чтобы я тебя накормила. Когда встанешь.

— Что-о?!

— Чтобы есть дала. Ты ведь городской, к готовенькому привык. Сам ничего не умеешь.

Федос насупился. Сразу на всех рассердился: и на себя за то, что проспал, и на эту девчонку, и на тетю Настю, которая приставила к нему няньку.

— Вот я покажу тебе сейчас, что я умею! — закричал он и схватил девочку за косу.

Девочка не двинулась с места, только голову в плечи втянула. А из-за забора, как гром среди ясного неба, загремело:

— А ну, отстань сейчас же! Ишь ты какой! Отстань, говорят, не то сам плакать будешь!

Федос отпустил косичку и обернулся на голос. За забором, на дороге, сидел на велосипеде незнакомый мальчик в выцветшей голубой майке. Одной рукой он держался за блестящий никелированный руль, другой — за штакетину.

— Защитник нашелся! — насмешливо скривил губы Федос.

— Поговори — получишь!

— Ха! Ну-ка, подойди поближе, если ты такой смелый!

— Получишь по заявке, имей в виду! — Велосипедист выпустил руль, ухватился руками за заостренные концы двух штакетин и прямо с велосипеда влез на забор.

Федос начал лихорадочно соображать и прикидывать, что лучше: броситься в контратаку или броситься в сени, закрыться там, а уж потом через окно показать язык…

Пока он так размышлял и думал, мальчишка спрыгнул с забора вниз, но зацепился майкой за острие штакетины и повис, беспомощно дрыгая ногами.

Первым порывом Федоса было захохотать, зло посмеяться над противником. Но он тут же передумал. Подбежал к забору, согнулся, подставил спину:

— Становись на меня. Тогда и отцепишься.

Незнакомец одной ногой встал на плечо Федоса, подтянулся на руках и спрыгнул во двор.

Он оказался немного выше Федоса. Голова его была наголо острижена.

— Драться будем? — спросил Федос.

— А ты надолго приехал? Тогда можно и потом.

Федос почувствовал, что драться мальчишке не очень-то хочется. Да и самому ему не хотелось так начинать знакомство.

И он сказал:

— На все лето. Успеем еще.

Потом обернулся и посмотрел на девочку. Она стояла и наблюдала за ними. На пунцовом лице ее ясно обозначена была обида.

— Плохой ты. Злой. Из-за тебя по ягоды с девочками не пошла, дома осталась… А ты… — И слезы покатились из девочкиных глаз.

Федос расстроился: в самом деле — нехорошо получилось. Но что ж теперь, маком перед ней рассыпаться, что ли! Сама тоже виновата: не надо было болтать, что вздумается. Сказал:

— Ладно, не реви. Больше не буду.

Плакать девочка перестала, но отвернулась. Всем троим стало не по себе.

— А хотите, я вам книжки покажу, которые привез? — предложил Федос.

— С картинками?

— А как же! С цветными!

Он вскочил, юркнул в хату, вытащил из-под кровати свой чемодан, раскрыл его, вывернул на пол все содержимое, схватил несколько книжек и снова появился на крыльце.

И как-то так получилось, что люди, которые только что едва не подрались, сейчас дружно сидели рядом, перелистывая заманчивые страницы, и с интересом рассматривали рисунки.

Однако всему приходит конец. Надоело и это. Тогда мальчик, который недавно еще рвался в бой, предложил:

— Давайте в прятки, а?

— Чур-чура, считать буду я! — весело отозвалась девочка. — Тебя Федосом зовут, — уже совсем дружелюбно объявила она Федосу. Я знаю, мне тетя Настя сказывала. А я — Лена, а он — Сергей.

Лене игра в прятки очень правилась. Она весело хохотала, носилась по двору, заставляла мальчишек жмуриться как следует, закрывать лицо руками и не растопыривать пальцы, не подсматривать. А Федосу все это было не по душе.

— Это твой велосипед за забором? — спросил он Сергея.

— Моей сестры. Она на почте работает, на нем в район ездит.

— А ты умеешь?

— А то! Я в школу еще не ходил, а педали крутил. Ногу через раму перекину и еду, чих на него!

— Ишь расчихался! — улыбнулся Федос.

— Так говорят. Ничего особенного.

— А меня научишь?

— Чихать?

— Да нет, на велосипеде кататься.

Сергей глянул на Федоса снисходительно:

— Захочу — научу.

— Так ты захоти поскорее!

Сергей поскреб стриженую голову, как-то нарочито глянул на тяжелые красные яблоки, вот-вот готовые упасть на землю, потом — в огород, на морковные грядки, вздохнул, помолчал еще немного и только после этого всего произнес:

— Ладно уж. За так научу.

Вышли втроем за ворота. С помощью Сергея и Лены, которые поддерживали Федоса, он вскарабкался на велосипед.

— На седло не садись — до педалей не дотянешься, — сказал Сергей. — Ленка, отойди!

Сергей вцепился в багажник и заговорил быстро-быстро, словно в такт вращающимся колесам:

— Теперь нажимай! Так-так-так!

Федос осмелел, быстро заработал ногами. И вдруг почувствовал, что едет один. Один на настоящем взрослом велосипеде. И — получается!

— Ура! — закричал он.

И тут колесо наскочило на камень. Велосипед рвануло в сторону, руль выскочил из рук Федоса, и начинающий гонщик шлепнулся на землю.

— Ах! — выдохнула Лена.

— Здорово прокатился! — захохотал Сергей. Он подбежал к Федосу и помог ему выбраться из-под велосипеда. — Цел?

— Не стеклянный, не разбился… — И чтобы не показать, как сильно болят у него правая рука и правая нога, Федос отвернулся и принялся стряхивать с себя пыль. — Ты лучше посмотри, как там велосипед — не сломался?

— Ничего с ним не сделается.

— Ой, мальчики! — спохватилась Лена. — Федосу-то ведь завтракать надо! Тетя Настя скоро придет, достанется мне на орехи. Я же обещала его накормить.

— Ладно. Пошли. Покажешь, где что, я мигом съем.

Вошли в хату. Лена достала сыр, масло, хлеб. Из печи вытащила яичницу. Из погреба — холодное молоко.

— Многовато на одного, — проворчал Федос.

— Нелегко тебе будет, — усмехнулся Сергей и прищурил свои и без того маленькие голубые глаза.

— А ты ему помоги, — сказала Лена. — Выручишь и его, и меня. К приходу тети Насти чтобы ничего не осталось.

— Выручать так выручать! — И Сергей схватил одной рукой ломоть хлеба, а другой — вилку.

Когда тетя Настя вернулась домой, стол был убран, посуда — вымыта. Федос, Сергей и Лена рассматривали альбом с фотографиями.

— Неужели все съел? — удивилась тетя.

— Да вы ведь сами видите, — сказал Федос. — Ничего не осталось.

— А мама твоя пишет, что у тебя плохой аппетит. Болезненный, мол, сынок у нее.

— Сами видите.

— Я-то вижу! Не слепая! — засмеялась тетя Настя и, сняв со стены небольшое зеркало, поставила его перед детьми.

Глянул Сергей в зеркало и покраснел до ушей: нос у него был в яичнице.

Елочка на крыше

— А зачем у вас на крыше елочка из фанеры? — спросил Федос дядю Петруся.

— Украшение такое. Одни петушков ставят, другие — что-нибудь еще. А у нас — елочка. Леснику она больше подходит.

— А лесники что делают?

— За лесом смотрят, лесное хозяйство ведут.

— Как это?

— Ну, от пожара охраняют и от тех, у кого руки загребущие. Помогают людям сажать новые деревья, расчищают делянки от старых, чтобы они не рухнули и не придавили прохожего. Дрова выдают.

— И трудно все это?

— Как тебе сказать. Легких работ не бывает. Зато интересно.

— Что же тут интересного? Целый день в лесу. Я ни за что в лесники не пойду.

— Кем же будешь?

— Таксистом! Все время по городу — ду-ду, ду-ду! Асфальт, красивые дома кругом, всюду люди. Хорошо! Не то что в лесу.

— Кому что нравится. А я вот с лесом давно подружился. Во время войны он меня и товарищей моих сколько раз от смерти спасал.

— Правда? Расскажите, дядя Петрусь!

— Как-нибудь расскажу.

— А когда вы теперь в лес пойдете?

— Я в лесу каждый день.

— Возьмите меня.

— Хоть завтра. Как думаешь, мать? — спросил дядя Петрусь тетю Настю.

— А далеко собираешься?

— В Савкин лес. Да ты не беспокойся, я хлопца на велосипеде подвезу.

— Тогда можно.

— Договорились. — И дядя Петрусь накрыл своей широкой ладонью лежавшую на столе руку Федоса. — Только вот что: спать сегодня пораньше ложись, а то завтра утром тебя и не разбудишь.

— Хорошо. Если надо, могу даже не ужинать. Прямо сейчас и лягу.

— Нет, уж это, брат, лишнее.

В дороге

Спал Федос тревожно, боялся проспать. Едва скрипнула кровать в соседней комнате, вскочил, начал торопливо одеваться.

Но дверь приоткрылась, и дядя Петрусь, появившись на пороге, сказал:

— Спи, неугомонный. Разбужу, когда время придет. Без тебя не уеду.

— Зачем же вы встали?

— Хозяйке собраться помогу. На ферму ей.

Федос разделся, забрался в еще не остывшую постель. И сразу же крепко уснул.

Приснилась мама. Она что-то делала, суетливо бегая по хате. Потом подошла, тронула его за плечо: «Вставай, Федос, пора». — «Посплю еще немножечко… Сегодня в школу не надо…» — «Как знаешь. Только в Савкин лес не попадешь». — «Тогда сейчас».

Открыл Федос глаза. А над ним — дядя Петрусь.

— А-а! — пробормотал Федос. — А я думал, это мама.

— Вставай.

Федос отбросил одеяло.

Завтракали втроем: Марыля, дядя Петрусь и он, Федос. Остальных дома уже не было. Когда убрали со стола, дядя Петрусь сказал:

— Возьми вон сумку с табуретки. Я велосипед выведу.

— А что в ней?

— Еда. Тетя Настя приготовила.

Утро было тихое, солнечное. Высоко в небе заливались жаворонки. Федос сидел на раме и держался за руль, на котором висела сумка с едой.

Тропинка пробежала сквозь траву и привела в сосновую рощу.

— Дядя Петрусь, зачем же мы велосипед брали? Лес — вот он, рядом.

— Лес — да не тот. Чтобы в Савкин попасть, надо этот лесок проехать, потом поляну, а потом еще болото обогнуть.

Дорога сворачивала то вправо, то влево. Под колесами мелькали солнечные пятна. Солнце уже встало, но в лесу не рассеялась еще ночная прохлада.

Над головою Федоса прогудел ранний шмель, где-то впереди порхала бабочка. На разные голоса пели птицы.

— Дядя Петрусь, кто это цвинькает?

— Синица дождя просит.

— Зачем же ей дождь?

— Низачем. Просто в народе так говорят.

— А кто это там в чаще плачет, как человек?

— Это черный дятел. Его песни всегда невеселые, даже когда все хорошо.

— Дядя Петрусь, а почему лес назвали Савкиным?

— Говорят, будто бы прятался там когда-то Савка. Давно это было, до революции. Бедных защищал, а богатым спуску не давал.

— Интересно. Как в сказке.

— Не сказка это, а быль, хоть и мохом поросла.

— Как мохом?

— Ну, не на нашей памяти было, а когда господа хозяйничали, когда тивуны[4] плетьми загоняли крестьян в барский двор на работу.

— Расскажите, дядя Петрусь!

— Длинная история.

— Ничего! Лес ведь Савкин тоже неблизко.

— Что Ладно, расскажу. Только давай уж тогда пешком пойдем, а то с велосипеда не очень-то расскажешь.

Давным-давно был помещиком в наших местах пан Пвук. Из немцев. Народ его Пауком окрестил. Все вокруг ему принадлежало: поля и деревни, да и сами мужики. Вот и жил он припеваючи, разве только птичьего молока ему не хватало. Зато у бедных мужиков дети даже хлеба вволю не ели. Но мало было этого пану. Издевался он над людьми своими, как только мог. Многих в могилу загнал.

Терпели люди. Говорили: «Плетью обуха не перешибешь».

А пан, знай, изгаляется себе. Однажды утром не с той ноги встал, управляющего вызвал и приказывает: «Послать в город дюжину холопов, пусть учатся. Мне и грамотные слуги тоже нужны». Что ж, панское слово — закон. Отобрал управляющий двенадцать хлопцев и отправил.

Был среди них и Савка Щелкун, сын крепостного крестьянина Якуба.

Остался Якуб на хозяйстве один. Тяжко старику без молодца-сына. Да что поделаешь? Пришлось меньшого сына о помощи просить. Мал Адась, слаб, да ведь и старик не сильнее. Так вдвоем, бывало, бревно и тащат полдня.

Как-то остался Адась дома один: старик Щелкун с самого рассвета на панском ноле траву косил. Глядь — пан со своими гостями скачет. Весело ему, а Адась так и похолодел: видит — панские кони их, Щелкунов, клин топчут!

Говорят: лучше с медведем обниматься, чем с паном повстречаться. Да ведь если рожь погибнет, что тогда? И семья с голоду умрет, и подати заплатить нечем будет…

Выбежал Адась из хаты, просит пана:

«Паночек, миленький, сверните в сторонку, бога ради! Это ведь наша полоска!»

«Прочь, быдло![5] — кричит пан. — Прочь, растопчу!»

И прямо на мальчонку коня направляет.

Увидел Адась над собою вспененную конскую морду, страшно ему стало. Бежать бросился. Да где там!

«Догнать и объяснить, что такое пан, а что холоп!» — пан Пвук своим гайдукам приказывает.

Как ни беги, а гайдуцкая плеть догонит.

Только вечером нашел старый Якуб своего сына. В борозде. До беспамятства избитого, окровавленного. Пока до дому нес, Адась умер у него на руках.

Встал старик на колени перед иконой и, горько рыдая, воскликнул:

«Боже праведный, неужто не выйдут боком волку овечьи слезы?..»

А панский тивун слова эти и услышал: под окном стоял, кто знает, откуда взялся, может, и нарочно пришел. Неспроста ведь про него говорили: волчий рот и лисий хвост.

Было плохо, а стало еще хуже. Пришла беда — отворяй ворота. Наутро схватили и самого старика, отвели на конюшню и выпороли. Много ли старику надо? Не прошло и двух недель, как он отдал богу душу. Умерла вскорости и его жена: какая женщина выдержит столько горя?

Прослышал обо всем этом Савка. Сбежал из города неведомо куда. Поискали, поискали да и забыли про него.

Забыл пан и о своих людях, которых послал учиться: не до того стало заболел, занедужил. И никто вылечить его не мог ни лекари чужеземные, ни шептуны чернокнижники. Как схватит его — охает, стонет, кряхтит, кричит.

Гайдуки по селам ездят, высматривают — кто радуется. Беда тому, на чьем лице улыбку заметят.

Но вот однажды появился в панском дворце человек какой-то. Лекарем назвался, просит, чтобы пустили его к пану.

Пан велел впустить.

Входит лекарь в его комнату. Пан на него смотрит, говорит:

«Многие меня лечили не помогло».

«От смерти, пан, лекаря нет. От нее не вылечишься, не откупишься. Но хворь твою я уж выгоню — не сомневайся».

«Лечи. Но помни: не сдержишь слова — каменья на тебе возить прикажу».

«Ладно, пан, согласен. Но ты уж делай все, что я скажу».

«Ладно».

«Ну вот, сейчас в дорогу собирайся, в лес поедем».

Пан карету подать повелел, лекаря рядом посадил, гайдуков кликнул.

Едут. Стража сзади верхом, бубенцы на уздечках малиновым звоном звенят.

К лесу приблизились, лекарь и говорит:

«Пану возле вон этой высокой сосны раздеться придется. Самому».

«Зачем же самому?»

«Люди на опушке подождут. Не пристало им, холопам, смотреть, как панская хворь наружу выходить станет. Да прикажи им, чтобы врачевать не мешали и сюда не лезли — что бы ни услышали».

Приказал пан гайдукам на опушке остаться и, что бы ни было, не вмешиваться.

Лекарь вожжи взял, карета панская дальше поехала, в лес.

У высокой сосны остановились. Разделся пан, а лекарь приказывает — сосну ту обнять и повторять: «Жив я буду — не помру, жив я буду — не помру…» А сам Пвука к дереву привязывает. Потом здоровенную дубину в руки — и давай по панской спине молотить.

«Ой-е-ей! Ой-е-ей! — застонал пан Пвук. — Ты что делаешь? Обещал хворь из меня выгнать, а лупишь так, что душа может выскочить».

«О душе, пан, не было уговору! — рассмеялся лекарь. — Как вылетит она из тебя, так и хвори конец. Помнишь слова: «Выйдут волку боком овечьи слезы»? Ну так вот: сдирал волк шкуру с овечек, а теперь и самому со шкурой расстаться пора».

Тут только понял пан Пвук, что не лекарь к нему пожаловал, а старший сын Щелкуна, Савка, и что не исцеление ему принес, а смерть. Дико заревел он, на помощь стал звать.

Гайдуки все слышали, но приказа панского ослушаться не смели и с места не тронулись.

Так и забил Савка пана Пвука до смерти.

Потом скрылся в лесу, и некоторое время не было о нем ни слуху ни духу. А когда объявился, узнали все: подобрал он парней молодых и здоровых, себе под стать, с ними вместе стал над злыми панами и над их подлыми прислужниками суд-расправу творить.

Долго гуляли они, добры молодцы, по нашей округе. До того самого времени, пока против них целое войско с пушками не вышло. Тогда только простился смелый Савка с родною земелькою и подался на Днепр, к запорожским казакам.

Много воды с тех пор утекло, а люди ничего не забыли, все помнят. И лес тот Савкиным до сих пор зовут…

Умолк дядя Петрусь. Не сразу заговорил и Федос. А потом сказал:

— Я сказку читал, там тоже что-то вроде этого.

Дядя Петрусь не ответил.

Город маленьких тружеников

Федос и дядя Петрусь снова на велосипеде.

Некоторое время казалось Федосу, что вот-вот выйдет из-за деревьев могучий и храбрый Савка. Но поворотов было много, а Савка все не выходил.

В какой-то момент бросился в глаза огромный, в рост человека, муравейник.

— Вот это да! — удивился Федос. — Не остановимся? Я его разворошу. Ух, потеха!

— Остановиться стоит, — сказал дядя Петрусь, — а ворошить не спеши.

— Вы не бойтесь! Я разок только палкой — и ходу. Муравьишки не догонят — мы ведь на велосипеде.

— Вот ты какой! — угрюмо усмехнулся дядя Петрусь.

Спешились. Федос приблизился к муравейнику.

— Дядя Петрусь, а кто муравейники строит?

— Сами муравьи. По малости, по травинке таскают.

— Куча мусора.

— Нет, это, брат, тебе никакой не мусор.

— А что же?

— Это город муравьиный, вот что! С улицами, квартирами, кладовыми.

— Город? А зимой что они делают?

— Зимой они в глубокие ходы забираются, друг за дружку держатся, и получается целый клубок. Так вот тепла-то и ждут. И только разведчиков своих посылают время от времени наружу.

— А если дождь идет — им не сыро, их не заливает? Муравейник — не зонтик. Гниет небось от снега и дождя.

— Нисколько! Пройдет дождь — муравьи крышу дома-города своего снимут, другой заменят. А старую высушат. В муравейнике температура и влажность — так же, как в кабине космического корабля, — постоянные.

— И весной? Не верится что-то.

— Что весной?

— За зиму ведь муравейник так замерзает, что весной не сразу нагревается.

— Ах вот ты о чем! Так ведь не ждут они, пока солнце согреет их муравейник, — сами дом свой обогревают.

— Печи топят? — усмехнулся Федос. — Или, может быть, паровое у них отопление?

— Ты не смейся. Почти что так. Только тепло они сами на себе носят. Выползает муравей на поверхность муравейника, отогреется под солнышком — и скорее обратно, в середину дома. Отдаст там свое тепло и снова спешит греться. И так — туда-сюда, туда-сюда — всё они бегают, каждый тепло на себе в дом приносит. Смотришь, и согрели, и высушили муравейник. А летом на время дождя входы в муравейник замуровывают.

— Так ведь дождь сквозь их крышу пробьется!

— Не очень. Они, брат, когда строят, все склеивают своей слюной.

— И комнаты в муравейнике есть?

— Таких, как у людей, нет. Каждый муравей по-своему строит свое жилье. Но есть и комнатки, где стены шелковой паутиной затканы. Особенно тепло и сухо там, где муравьиные яички, личинки лежат.

— А дом муравьиный — сверху или в середине муравейника?

— Дом — под землей.

— Как же они землю копают?

— Выгрызают. Иначе ходов не сделать. Муравьям ведь их очень много нужно. Да и землю они так разрыхляют, и становится она как губка, и губка эта тепло в муравейнике удерживает.

— Попалось бы им место такое, как тропинка, утоптанное, ничего бы не построили.

— Если муравьям попадается твердый грунт, затвердевшая земля, — спокойно возразил дядя Петрусь, — ползут они к воде и носят ее в своих зобах на место строительства столько, сколько нужно, чтобы размочить, размягчить почву.

Федос помолчал, подумал.

— Мы за город с папой ездили, — сказал он наконец, — и там тоже видели муравьев. Папа говорил, что даже в одном муравейнике они не все одинаковые.

— Правильно. Есть среди них рабочие, которые всю работу делают. Есть военные. Они охраняют город от нападений чужих муравьев. А есть и няньки, которые за личинками смотрят.

— Здорово! Даже не верится… Все равно не люблю муравьев: кусаются больно.

— Кусаются только, если их трогают. А так добрые они. И лесу от них польза большая.

— Какая?

— У леса много врагов. И уничтожают они его не меньше, чем пожары. Одни съедают кору деревьев, другие соки высасывают, третьи скручивают в трубочку листву или начисто обгрызают всю зелень. Бывает, что и корни портят. Вот тут-то и приходят на помощь муравьи — расправляются с вредителями.

— Ну и помощники! — засмеялся Федос. — Такие крохи…

— Не говори. Ученые подсчитали, что семья вот такого муравейника за лето уничтожает целую гору вредных насекомых: восемь полнехоньких самосвалов!

— Выходит, маленькие да удаленькие?

— Вот именно. Потому-то и надо муравейники охранять и беречь! Разворотишь его — крышу их дома разрушишь. Отремонтировать ее муравьям нелегко. Иной раз поврежденный муравейник они покидают совсем и переселяются на новое место.

— А кто враги муравьев?

— Из птиц дятел, из зверей дикий кабан, лесная мышь. Да мало ли этих врагов! Вот ежик. Он муравьев не ест. Но не прочь разгрести муравейник, чтобы полакомиться муравьиными яичками или жуками, которых муравьи пускают к себе на квартиру. Кажется, находятся и такие люди, которые по несознательности вредят своим добрым друзьям муравьям.

— Я не знал, — покраснел Федос. — Больше не буду.

Кто такие ворона и сорока

Двинулись дальше.

Молодая сосновая роща словно нарочно расступилась, чтобы дать место лесной дороге, неширокой и гладкой. Судя по тому, что колеи были на ней едва заметны, ездили здесь мало. Дорога эта даже травою поросла.

— Какая дорожка зеленая! — обрадовался Федос, хотя вообще-то вид у нее был довольно унылый.

— Осенью на обочинах грибов столько, что и сворачивать никуда не надо. Только успевай в кузов складывать. Белые, подберезовики, маслята…

Федос взглянул вверх и воскликнул:

— Смотрите, смотрите, на дереве что-то черное сидит!

— Где?

— Да вот, вот!

— Это гнездо воронье. Их тут много.

И в самом деле, где-то в вышине гулко закаркала ворона.

— В гнезде воронята?

— Были. Выросли, улетели. Ранние.

— А у нас в городе вороны тоже есть.

— Ворон всюду хватает. Гнезда же вьют они чаще в хвойных лесах, бывает, — и в старых, запущенных парках.

— Дядя Петрусь, а это кто скачет?

— Это? Сорока. Ишь, на суку вертится, длинным хвостом хвастается.

— Чего это она раскричалась?

— Не понравилось, что мы пришли.

— А кто лучше — сорока или ворона?

— Обе хороши. Всего и пользы-то от них, что бесплатные уборщицы в лесу.

— Как это так?

— А так. Например, погибла птица или зверь. Кто уберет? Ворона или сорока: они ведь падалью питаются.

— Значит, все-таки полезные они.

— Да, очищая лес, пользу приносят. Зато разрушают гнезда маленьких птиц, выпивают их яички. Высмотрит ворона или сорока гнездо с птенцами синицы, скворца — их в лесу тоже много, — или там, скажем, дрозда, или даже сойки, подкараулит, когда родители улетят, и утащит, съест птенчиков. Всех до единого.

— Вот разбойницы! — возмутился Федос и, схватив с земли шишку, запустил ею в сороку. Попасть не попал, но напугал здорово: пестрая крикунья мигом сорвалась с сука и скрылась где-то за деревьями. Но оттуда застрекотала пуще прежнего, словно дразня своего обидчика.

— А как бедным жаворонкам от ворон достается! — продолжал между тем дядя Петрусь. — Да что жаворонки — вороны и на зайцев нападают. Но за такое легкомыслие приходится им иной раз и головой расплатиться. Заяц — он не всегда убегает… Бывает от ворон и посевам вред: зерна пшеницы из земли выгребают.

— Разогнал бы я этих ворон и сорок, да так, чтобы перья полетели! — сказал Федос.

Дядя Петрусь ничего не ответил.

Чудесная кладовая

Давно уже остались позади и поляны и болото. За молодыми елочками пошел березняк, а его сменили сосны. Только это был уже настоящий лес: с высоченными и прямыми, как стрелы, золотистыми стволами, с буровато-черными комлями и густыми зелеными кронами, которые где-то под самыми облаками шумно разговаривали с ветрами.

В одном месте Федос увидел на стволах деревьев какие-то надрезы. А на земле под этими засечками стояли расширявшиеся кверху конусообразные глиняные сосуды. И стекал в эти сосуды прозрачно-желтый сок.

— Зачем это? — спросил Федос.

— Это живицу — смолу хвойную — спускают. А надрезы такие подсочками называются.

— А для чего живица нужна?

— Из нее много нужных вещей делают: скипидар, канифоль, смолу, деготь.

— Значит, в лесу не одни только грибы и ягоды, не только дрова?

— Э, братец! Без леса ни дома, ни корабля не построишь, угля из шахты не добудешь. Тетради, книги, вообще бумага — из чего, ты думаешь? Из леса. Из древесины даже и материю делают — шелка разные, — и спирт, и порох.

— Не знал я…

— Ты, братец, молод еще, многого не знаешь. В лесу мох растет, который в медицине применяется. Лечебный мох, понял?

— И грибы с ягодами…

— Хо! И грибы, и ягоды, и орехи. Да кроме них, много еще таких полезных растений, которые в войну партизанам и хлеб, и мясо, и молоко заменяли, да и лекарства тоже.

— Вот так кладовая!

— Да, братец, кладовая расчудесная!

Заячьи законы

В некоторых местах вдоль дороги были уложены готовые к отправке бревна и штабеля метровых кругляков с надписанными на них черной краскою цифрами. Дядя все это внимательно осматривал.

Но вот наконец дорога привела наших путников на широкую поляну. Федос почувствовал усталость. Хотелось полежать на траве.

Дядя Петрусь словно угадал, о чём думает племянник. Он глянул на часы и сказал:

— Ого-го! Время с нами будто бы наперегонки бегает. Вон уже сколько! Привал! Отдохнем, поедим малость.

В ложбинке журчал по камешкам лесной ручей. Федос и дядя Петрусь скинули рубахи, умылись студеной водой. Сразу стало легко и весело. Захотелось есть.

— Нравится здесь? — спросил дядя.

— Очень! — ответил Федос. — А земляники сколько! Что там тетя Настя нам с собою дала?

Сели на траву рядом с шероховатым комлем старой березы. Пока дядя Петрусь развязывал сумку и разворачивал пакеты с едой, Федос лакомился ягодами.

Ветчину нарезали тонкими ломтиками, клали на хлеб и ели вместе с перышками зеленого лука. Вкусно! Потом пили молоко прямо из бутылки. И похваливали за все тетю Настю.

Вдруг дядя Петрусь насторожился, приложил палец к губам, что, конечно же, означало: молчать и не шевелиться. Федос на всякий случай даже дышать перестал. Дядя Петрусь легким кивком головы указал на куст крушины. Рядом с этим кустом, шагах в пяти, сидел на траве зайчонок. Людей он не видел и спокойно грелся на солнышке.

Федоска даже поперхнулся от волнения.

— Давайте поймаем! — прошептал он.

— Нет, — так же шепотом отвечал дядя Петрусь. — Зачем пугать? Ему еще немало страхов испытать придется, пока вырастет. Да и взрослому зайцу тоже не сладко живется.

Зайчишка услышал незнакомые, подозрительные звуки и насторожился. И, смешно подпрыгивая, исчез в кустах.

— А почему он один разгуливает? Где его мама?

— Лисы и волки держат детенышей возле себя, пока они не вырастут. А у зайцев законы свои. Родился зайчонок, зайчиха покормит его — и будь здоров, живи как знаешь. Вот и остается зайчик один-одинешенек. Сидит где-нибудь под кустом тише воды, ниже травы. Подрастает, сил набирается.

— Да ведь так он и с голоду умереть может.

— Ну нет. Молоко зайчихи очень полезное. Поест зайчишка один раз — и может неделю бегать. А через неделю он уже и «сам с усам»: оправится, на ноги встанет, сам себе пропитание искать начнет.

— Вот они какие, зайчихи-то… Нехорошие…

— Зато бежит зайчиха-мать, видит зайчонка — своего, чужого все равно — непременно молоком накормит. Такие у зайцев законы.

— Интересно! А кто же маленьких зайчиков спасает от беды?

— Собака, лиса и волк находят зайца по запаху, который остается на его следах. А от маленьких зайчиков запаха нет никакого. Конечно, можно с хищником и носом к носу столкнуться. Да только такое не часто случается. Главные враги малышей — все те же вороны и сороки. Взрослых зайцев спасают в трудных случаях длинные ноги. А зайчишка маленький не так уж быстро и бегает. Так что чаще под кустом прячется.

Кончился привал, дядя Петрусь снова оседлал свой велосипед и усадил на него Федоса. Мальчик долго еще думал о хитрых заячьих законах.

Дома, перед сном, Федос подошел к дяде Петрусю, который о чем-то говорил с Миколой.

— Знаете, дядя, кем я стану, когда вырасту?

— Таксистом. Ты ведь уже говорил.

— Не-ет! Таксистом пусть кто-то другой становится. А я лесником буду. Я уже твердо решил.

Разрешение на рыбалку

— Ты куда собираешься, Микола? — Федос так и прилип к двоюродному брату, который укладывал в рюкзак ложку, котелок, алюминиевую кружку, соль в маленьком аптечном пузырьке, несколько картофелин и еще кое-какую мелочь.

Вместо ответа Микола хитро подмигнул и начал насвистывать известную песенку «На рыбалке, у реки…».

— Я с тобой!

Микола отвернулся, словно ничего и не слышал.

— Ты ведь обещал, — напомнил Федос.

— Во-первых, обещал я не сегодня, а вообще когда-нибудь. Во-вторых, я ночевать там останусь. На берегу. А в-третьих, сам знаешь… — Микола выразительно кивнул на мать.

Тетя Настя замешивала в это время корм для свиней. Федос подошел к ней и робко, смиренно заговорил:

— Теть Настя, а теть Настя, пожалуйста, пустите меня с Миколой…

— Куда это он тебя заманивает? — распрямила спину тетя Настя.

— На рыбалку.

— И не думай. А ты, парень, — мокрой рукой тетя Настя ткнула Миколу в бок, — ты малому голову не морочь: куда это ему на ночь глядя из дому подаваться!

— Я, мама, молчу. Как стена, — оправдывался Микола.

— Тетечка, миленькая, ну, пустите!

— За тебя я теперь отвечаю. — Теткин мокрый указательный пален, нацелился Федору прямо в нос. — Перед матерью твоей в ответе и перед своей совестью тоже. Не проси — не пущу.

— А может быть, пусть съездит? Не маленький… — вступился за Федоса дядя Петрусь.

Федос бросил на него взгляд, исполненный благодарности.

А тетя Настя рассердилась. Она стряхнула с рук в лоханку остатки травы:

— Спятил, старик, что ли! И он туда же. Ночью малый в хате должен быть. Сердце у тебя есть или нет?

— Мне, тетечка, и доктор на свежем воздухе спать велел. Для сердца, и вообще.

— Доктор велел? — переспросила тетя Настя. Ее голая до локтя рука уперлась в бок. — Так и велел на сыром берегу ночевать, туманом накрываться? Да?

Федоса так и подмывало соврать: доктор прописал именно рыбалку с ночлегом! Но он вовремя сдержал себя, вспомнив, что лгать нехорошо. Он только вздохнул:

— О том, чтобы на берегу, не говорил. А вот чтобы на свежем воздухе — так это точно.

— Между прочим, погода — как в Африке, — не поднимая головы, как бы самому себе сообщил Микола. — В Дубках, где ночевать будем, ни тумана, ни сырости. Шалаш там у нас. Земля в нем еловым лапником выстелена. На лапнике — сено. Спи, дыши — чем не курорт?

— Пусти, мама, — попросил и Андрей. — Ничего страшного. А в памяти у Федоса, может быть, на всю жизнь останется.

— Вы что все — сговорились? — Тетя Настя громыхнула пустым ведром. — Кто еще едет? — строго спросила она.

Федос бросился тете на шею, прижался к ней.

— Хватит… Ну, не надо, Федос, — заулыбалась она, растрогавшись до слез. — Так кто же еще?

— Наверно, бухгалтер, Антон Филиппович. Два сапога пара, — ответила за Миколу Марыля, которая тоже была недовольна тем, что Микола уезжает: ей хотелось бы пойти на танцы, а какие танцы без Миколы, некому будет играть на аккордеоне.

— Информация точная, — подтвердил Микола. — Без Антона Филипповича рыба не клюет.

Марыля не уговаривала брата, чтобы он остался. Знала: напрасный труд.

— Ну, вот что, — подвела итог тетя Настя. — Езжайте. Только глаз с мальчишки не спускать. И чтобы в воду не лез. Купаться не разрешаю. Понятно?

— Будет выполнено, — усмехнулся Микола. — За кроватью и подушками вторым рейсом заеду.

— Ишь ты! — снова рассердилась хозяйка. — Взрослый парень, а все шпильки подпускает. Остепениться пора бы!

— Не надо, мама. — Микола подошел к матери, обнял ее: — Не стоит волноваться. Все будет в полном порядке. — И, щелкнув каблуками своих армейских сапог, по-военному вытянулся: — Разрешите выполнять?

— Ладно, ступай, служака!

Какая бывает вода

И вот Федос сидит на мотоцикле за спиной у Миколы. Миновав зеленую аллею, въехали в какое-то село. У одной из хат, высокой и широкой — на четыре окна, остановились.

Из калитки вышел полный лысый мужчина в коричневом пиджаке, надетом прямо на майку.

— Точно прибыли! — одобрительно сказал он, посмотрев на часы. — Минута в минуту.

— Армейская привычка, Антон Филиппович.

— А это что за довесок? — лысый мужчина кивнул на Федоса. — Может быть, его вместо грузила на леску насадим?

— Родственник. Кандидат на звание рыбака. Сдаст экзамен — присвоим.

— А какой экзамен? — спросил Федос.

— На послушание и на улов.

— Слушаться буду. А рыбу удить не умею.

— Ладно, посмотрим, строго судить не будем, — улыбнулся Антон Филиппович.

Он выкатил на улицу свой мотоцикл с коляской, закрыл за собой створки ворот и предложил Федосу:

— Садись лучше со мной.

— Нет, я с Миколой.

Микола, не слезая с седла, нажал на стартер. Мотоцикл затарахтел, подпрыгивая, точно живой. Микола бросил взгляд назад, дернул рычаг на себя, мотоцикл рвануло вперед, и Микола с Федосом, оба в специальных шлемах, спустя несколько мгновений оказались уже за пределами села.

Федосу было немного страшновато.

Он крепко вцепился обеими руками в комбинезон Миколы. Ветер свистал по бокам, но достать Федоса за широкой Миколиной спиной не мог.

Микола сбавил скорость, наклонил голову:

— Держись, курносый нос, и рот не разевай, проглотишь ветер, тогда кто нам дождя с тучами нагонит?

Ехали полем, потом снова через какое-то село, потом по какой-то ухабистой дороге. Но разглядеть Федос ничего не успевал: все думал, как бы покрепче держаться, чтобы не упасть.

Наконец выскочили на широкую пойму, зеленую и словно подстриженную. Остановились. Подкатил и Антон Филиппович. Видимо, он всю дорогу ехал за ними.

— Прибыли на базу. Разгружайся. — Микола вытащил из гнезда и спрятал в карман комбинезона ключ зажигания.

А Федосу долго ли разгрузиться? Спрыгнул на землю — и все.

Трава в пойме скошена. Поодаль важно стояли молодые стога. На высоком берегу, у самой воды, — дубы. Под одним из них — шалаш. А за рекой, покуда хватает глаз, все луга и луга. Только у самого окоема[6] — лес.

Солнце стояло еще высоко. Река сверкала в его лучах червонным золотом.

— Как эта речка называется? — спросил Федос.

— Уса.

— Смешное название.

— Как бы ни называлась, а первым делом ополоснуться телом! — сказал бухгалтер и вытер скомканным носовым платком коричневую от загара просторную лысину.

Взрослые разделись, полезли в воду. Они плавали, весело плескались. Антон Филиппович после каждого ныряния долго тряс головою и отфыркивался.

— А ты что же? — неожиданно вспомнил он о Федосе, тоскливо сидевшем на берегу. — Хочешь рыбаком стать — учить быть с водою на «ты». Без этого экзамен не сдашь. Эх, елки-палки, счеты без костяшек! Не вода — лечебная ванна! — Антон Филиппович раскинул руки и откинулся на спину.

— А тетя Настя не разрешила. — Федос покосился на Миколу.

Тот застыл на какое-то мгновение на месте — думал, наверно. Потом кивнул головою:

— На пять минут, понял? Дома — ни гугу!

— Ни гугу! — как клятву, торжественно повторил Федос и в мгновение ока скинул рубаху.

Но войдя в воду, он далеко не пошел: не умел плавать.

— Ну, как водица наша? — спросил Антон Филиппович, выходя на берег.

— Теплая.

— Эх ты, «теплая»! — в тон ему произнес Антон Филиппович. — Теплым и суп может быть. Наша вода, брат, крепкая, как хорошо заваренный чай, ласковая, как материнские руки. Так оно, брат, и не иначе!

Простой способ ускорения лова

Рыбаки размотали удочки.

— Сейчас, Микола, я такую рыбицу поймаю, что и в ведро не влезет, — пообещал Федос. Ты мне только поскорее удочку размотай.

— Нет, брат, сегодня ты отдыхаешь.

— А я не устал.

— Тогда на завтра сил набирайся, нам не мешай.

— А ловить когда?

— Ловить на рассвете.

— А почему?

— Потому что коротка рыбацкая зорька предвечерняя. И с тобой нянчиться некогда будет.

— Берег ногами измерь, возле дуба погуляй, — добавил Антон Филиппович. — К воде — не подходи!

— Не вешай нос, Федос, — успокоил брата Микола. — Ты свое возьмешь. Рыба за ночь подрастет, потолстеет. Да и привадится. А ты походишь по берегу, червей себе на завтрашний лов накопаешь.

— Лопатка в коляске, — сказал Антон Филиппович.

Червяков Федоска отыскал только три штуки. По берегу зато вдоволь нагулялся, бегал босиком по мягкой траве и даже с пригорка бочечкой скатился. Обошел со всех сторон могучий дуб, насмотрелся на его толстенный ствол, на его богатую зеленую одежду. Попытался было залезть на его нижнюю ветку. Но дотянуться до нее руками не смог. Постоял, постоял под дубом, посидел на его узловатом корне, вылезшем из-под земли, а потом пошел под вербы, что склонились над рекою, опустив свои гибкие ветви к самой воде и еле слышно шелестя нежной листвою.

Хорошо было здесь, но захотелось Федосу взглянуть, что там дальше, за изгибом реки. Он пошел по берегу. И неожиданно набрел на то самое место, где сидел с удочками Антон Филиппович. Остановился Федос и стал посматривать. А смотреть, честно говоря, было не на что. То ли клева настоящего не было, то ли рыба слишком умная пошла, только поплавок сидел, как приклеенный, на поверхности воды. Бухгалтер нервничал.

— Валяй отсюда, хлопец, не стой над душой, как ревизор.

— Я ведь вам не мешаю, Антон Филиппович.

— Не мешаешь? А тень от кого, елки-палки? Вишь, на воде тень человека? Рыба — она ого-го! Ей подсказчики не нужны: сама во всем разберется…

Федос обиженно буркнул себе под нос «очень нужно!» и отошел в сторону. Кто знает, долго ли еще он сердился бы, не приди ему в голову одна отличная мысль.

«Если рыба боится человеческой тени, значит, можно ее этой тенью перегонять с одного места на другое! Например, туда, где уже столько времени понапрасну прозябают рыбаки».

Сказано — сделано. И Федос взялся за дело. Отыскал в лозняке сухую рогатину и воткнул ее в мягкую землю на берегу, над самой водой. На сук повесил свою одежду.

Да разве от коротеньких штанишек получится стоящая тень?

Федос снял с рогатины не достойную такого ответственного дела свою одежонку, а взамен ее принес и напялил Миколины штаны. Подумал и прибавил туда же еще штаны и пиджак Антона Филипповича.

Солнце садилось, бросая на чучело косые лучи. Дунул с поймы и пропал, потерялся в прибрежном камыше слабый ветерок. Фантастически огромная тень покачалась немного и застыла на поверхности воды.

— Рыболовы, называется! Простой вещи сами придумать не могли, — усмехнулся Федос. — Вот удивятся, когда вся рыба сама к ним пойдет! Лови, хватай, только не зевай!

От радости, что он так хитро придумал, изобретатель галопом помчался по берегу, дважды кувыркнувшись через голову. Потом решил посмотреть, успевают ли рыбаки вытаскивать рыбу.

Сперва подошел к Миколе.

Тот возился с наживкой.

— Ну как?

— Да никак.

«Рыба еще до него не дошла. Ничего, подожду, сейчас начнется», — подумал Федос.

Но время шло, а все оставалось по-прежнему. Федос помчался туда, где были воткнуты удилища бухгалтера.

Антон Филиппович совсем не ловил. Ходил по берегу и что-то искал.

— Эй, Микола! — закричал он наконец. — Ты не брал моей амуниции?

— Нет. А что?

— Пропала.

— Украли? Не может быть. — Микола вылез из-под обрыва. — Я там вон раздевался, а вы — там. Видите, майка ваша на месте. А вот и мой комбинезон, рубашка. Погодите… Где же мои штаны?

— Первый раз со мною такой баланс, счеты без костяшек!

— Наверно, кто-то пошутил.

— За такие шутки я два раза его окуну в омут и один раз вытащу!

— Федос, где ты? Здесь никто чужой не шатался?

— Не волнуйтесь, — спокойно ответил Федос. — Пойдемте, покажу, где ваша одежда.

И он побежал туда, где река делала крутой поворот и где он соорудил приспособление для ускоренного лова рыбы.

Но… ни рогатины, ни одежды не было. Они исчезли. И только столбом стоял на том месте над берегом комариный рой.

Наверно, если бы земля лопнула или речка поднялась и потекла бы на небо, Федос не так удивился бы. Он просто-напросто не поверил своим глазам и подумал, что перепутал место.

Но нет… место все-таки то, то самое… Вот и ямка на песке, оставшаяся от рогатины. Так что же?.. Неужели…

— Это что — прятки на современный лад или новая, секретная форма учета? — спросил бухгалтер.

— Погодите, Антон Филиппович, разберемся по порядку. Федос, где одежда?

— Она… наверно… утонула…

— Как утонула?!

— Я хотел тень сделать… чтобы рыба на вас… — Федос горько всхлипнул.

Бухгалтер хлопнул себя ладонью по лбу:

— Ах ты, счеты без костяшек! Все я, я виноват! Сам же мальчишку научил! У него-то ума, как у пескаря… Вот и остались мы с тобой, Николай Петрович, без штанов… Ты-то еще в комбинезоне до дому доехать можешь. Ну, а я? Каково мне в трусах и майке появиться? Так засмеют, что хоть в другой сельсовет перебирайся.

— Ничего, что-нибудь придумаем.

— Вот ведь удружил нам этот фокусник! Такое нарочно не придумаешь. Ну, вот что, рыбак-конструктор, — бухгалтер нахмурил косматые брови, — за такое изобретательство знаешь что полагается? Счастье твое, что крапива здесь не растет, а ремень уплыл вместе с штанами… Да перестань ты реветь, а то речка из берегов выйдет!

— Пройдем вдоль берега по течению, пока не стемнело, — предложил Микола. — Может быть, и выловим…

— Как же! Жди петрова дня — сыру наешься… Времени-то сколько прошло. А впрочем, делать нечего, пошли…

Миколины штаны нашли метров через сто: они зацепились за торчавшую из воды корягу и качались на волнах.

Пошли дальше. Но костюма бухгалтера отыскать не удалось.

— Завтра поищем, — сказал Микола. — Сегодня уже темновато. А сейчас давайте поужинаем и ляжем спать.

Наверно, комары тоже решили поужинать. Потому что с заходом солнца они, как голодные волки, набросились на рыбаков. Больше всех досталось бухгалтеру. И он сидел теперь, закутавшись в одеяло, которое тетя Настя дала для Федоса, мрачный и сердитый. Время от времени он хлопал себя огромной ладонью то по шее, то по лбу, то по уху.

Микола развел костерок, приготовил чай. Дым немного отпугнул комаров. В другой обстановке Федос услышал бы у такого огня много необыкновенных рыбацких историй. Но здесь было не до того. Ужинали молча.

Вскоре ночь охватила всю округу, застрекотали в траве беспокойные сверчки. Изредка слышалось плескание рыбы в реке.

— Что бы ни было, а спать надо. — Микола встал: — Пойду нащипаю из стога немного сена для постели. Вам, Антон Филиппович, одеяло. Федосу — мой комбинезон. А я в сено зароюсь. И спать будем, как ни один король не мечтал.

Федос лежал и думал: «Спим, как ни один король не мечтал… Так хорошо начался сегодняшний день и так плохо кончился…»

Кандидат в рыбаки смотрел на огонь, который вяло догорал в темноте, и думал, думал, думал, пока не уснул.

Тени у костра

Проснулся Федос от яркого света, падавшего на его лицо. Раскрыл глаза. Огонь, который почти погас перед сном, сейчас полыхал вовсю. И возле него сновали какие-то люди.

Федос протянул руку вправо — бухгалтер оказался на своем месте, влево — Микола тоже спал рядом. Значит, у костра — чужие… Кто они и что им нужно?

Федос принялся расталкивать взрослых:

— Микола! Дядя Антон! Проснитесь!

Спустя несколько секунд, всклокоченные головы поднялись и с тревогой повернулись к выходу из шалаша, освещенному яркими отблесками.

— Кто это там в темноте? — проворчал бухгалтер.

— Не разбойники? — прошептал Федос.

— Если так, то плохи наши дела, — притворно вздохнул Микола.

— Да не зубоскаль ты! — оборвал его Антон Филиппович. — Прав хлопец: кто знает, что это за люди…

— Смотрите, смотрите, дядя Антон, как они оглядываются, переговариваются.

— А что вам, Антон Филиппович, беспокоиться? Костюма они с вас не снимут. Потому что его нет. А пожалеть могут. Всякие ведь разбойники бывают, и добрые тоже. Кто знает, юбку еще подарят!

— Да перестань болтать, соль тебе на язык! «Костюм, костюм»… Про мотоциклы забыл?

— Мотоциклы — дело другое, — посерьезнел Микола. — В таком случае уточним обстановку. Ага… У костра их четверо. Надо думать, они все тут. Договоримся на крайний случай. Я беру на себя двоих сильнейших — способом самбо. Вам, Антон Филиппович, одного. И одного оставим Федосу. Как только я справлюсь со своими двоими, приду на помощь вам обоим.

Федоса дрожь взяла — от волнения и страха. Но хотя зубы его предательски стучали, он прошептал:

— Я своему под ноги брошусь! И — укушу.

— Иду первым! — Микола вышел из шалаша и направился к таинственным незнакомцам.

Антон Филиппович молча вытащил откуда-то из крыши шалаша увесистую палку.

Микола тем временем подошел к самому высокому из пришельцев и протянул ему руку. Затем точно так же поздоровался с остальными. После этого он откинул голову назад и громко расхохотался. Смеялись и незнакомцы.

— Что они там, щекочут его, что ли? — удивленно и недовольно проворчал бухгалтер.

Но в эту минуту Микола сам обернулся в сторону шалаша и закричал:

— Отбой, братцы! Атака отменяется. Сюда идите!

Бухгалтер бросил свою палку на сено, закутался в одеяло и вышел к людям. Федос вздохнул и пошел следом за ним.

У костра захохотали еще громче.

Федос увидел, что один из незнакомцев был в милицейской форме, остальные, судя по одежде, — колхозники.

— Добрый день или ночь, Антон Филиппович! — Милиционер отдал честь, приложив ладонь к нижней части лакированного козырька своей фуражки.

— Привет, участковый! Ты что это сам не спишь по ночам и другим не даешь?

— Вы лучше скажите, уважаемый Антон Филиппович, где ваши брюки и пиджак?

— Вот уж чего не знаю, того не скажу. Путешествуют где-то отдельно от хозяина.

— Ваш костюм коричневый был?

— Был да сплыл.

— Он задержан. Именно потому, что был без хозяина. Вот, получите, пожалуйста. И в следующий раз не пускайте штаны гулять по реке.

— Подумать только! И в самом деле мой костюм! — обрадовался бухгалтер. — Ах вы, счеты без костяшек! Вот это милиция! И на воде, и под водой сыщут!

— Сыскать-то сыщем, — улыбнулся участковый, — но вы, пожалуйста, бережнее относитесь к своей одежде. И вам, и людям спокойнее будет.

Оказалось, что женщины из соседнего села, придя вечером к реке за водой, увидели плывущую по реке одежду и выловили ее. Участковый уполномоченный, житель этого же села, был дома. Его позвали. Милиционер прибыл на место происшествия. И в кармане пиджака обнаружил какую-то размокшую квитанцию на имя Антона Филипповича. Собралась толпа. Но вот кто-то сказал, что на берегу реки, под дубами, горит костер и ночуют какие-то типы.

Тогда участковый взял в собой трех дружинников, и все четверо пошли к костру.

Что было дальше, читатель уже знает.

Смеху было много. Не смеялся один только бухгалтер. Он очень спокойно, так, словно все происходящее его не касалось, принялся выкручивать и просушивать над огнем свои костюм. Лицо его сияло от удовольствия.

— Большое вам спасибо, товарищи! Микола, надо подбросить людей домой. Не топать же им назад пешком!

Федос остался у костра. Два мотоцикла, один из которых был явно перегружен, отчаянно рыча моторами и щедро разбрасывая яркий свет фар, врезались во мрак.

Федос обошел шалаш. Ему совсем не было страшно. Потому что всюду вокруг — своя земля, свои, добрые, всегда готовые прийти на помощь друг другу люди.

Вскоре вернулись Микола и Антон Филиппович. Утомленные тревогами этой ночи, они снова улеглись в шалаше, чтобы хоть немного вздремнуть перед рассветом.

Экзамен

Проснулся Федос поздно. Рядом никого: все куда-то ушли. Вылез из шалаша.

Было теплое солнечное утро. По луговине озабоченно расхаживали скворцы.

Федос отправился искать своих и нашел Миколу у воды, на вчерашнем месте.

— Встал? Порядок. Сделай зарядку и умойся. Там, где вчера купался, у самого берега, на мелком месте.

— Не-ет! Сейчас я рыбу ловить должен. Ты обещал.

— Сделаешь, что сказано, дам удочку.

На траве капельки росы. Они сверкают, переливаются в лучах солнца, как бисер.

Федос проделал несколько упражнений и помчался умываться. Вода была холодная, не то что вчера вечером. Но умыться пришлось.

— Готов? Чист? Рыба тебя чураться не станет? — прищурив правый глаз, Микола придирчиво осмотрел брата. — Ну, тогда за дело! Вот тебе удочка укороченная, а вот горох. Забрасывать не спеши. Присмотрись сперва, что к чему.

С этими словами Микола надел набрякшую вареную горошину на свой крючок и взмахнул удилищем.

Прошла минута-другая. Внезапно белый шарик поплавка качнулся, от него пошли по воде круги, и он исчез в глубине. Микола повел удочкой в сторону, проворно подсек, и в воздухе затрепетала, словно танцуя, серебряная плотвичка.

— Здо́рово! — Федос весь так и засветился.

— А, мелочь! — сказал Микола. Он снял рыбешку с крючка и небрежно швырнул ее в ведерко.

Федос заглянул туда.

— Ого-го! Много уже!

— Кое-что. Ну, понял теперь, как ловят?

— Ага.

— Тогда бери удочку, наживку в жестянке и дуй вон за тот кустик.

Федос сидел с полчаса. А рыба все не ловилась. Хотел было в другое место перейти, как вдруг поплавок завертело, закрутило, повело вниз. Дернул Федос удочку и выбросил на берег небольшую красноперку.

— Поймал! Поймал! — завопил он.

— Поймал, и ладно, — сказал Микола. — Не кричи. Если ты рыбак, сиди тихо, лови следующую.

Но «следующая» почему-то не шла. Подошел Микола.

— Где улов, кандидат? Показывай.

Кандидат принялся искать глазами свою красноперку. Но ее нигде не было.

— Я ведь в руках ее держал… С крючка снимал, — растерянно бормотал Федос.

— Адреса у нее не спросил?

— Она была, была!.. Не веришь?! — На глазах Федоса появились слезы.

— Верю: поймал. Но положил на траву, у самой воды. Вот она и ушла. Бывало такое и со мной на первом курсе рыбацкой академии.

— Жалко, такая красивая рыбка была…

— Какая?

— Красноперка.

— Не жалей. У тебя все еще впереди. А пока воткни удочку в землю и сбегай вон туда, где сосна, Антона Филипповича позови. Пора о завтраке подумать.

Когда Федос подбежал к Антону Филипповичу, тот уже сам складывал снасти.

— Привет сплавщику чужой одежды! Микола прислал?

— Да. Завтракать.

— Иду. Ранний клев кончился. Ну, как мой улов?

— Ого! — восторженно воскликнул Федос, заглянув в ведерко, до половины заполненное рыбой.

— Внушительно, а? И учти: без всякой тени и каких-либо других достижений техники, счеты без костяшек!

…Огонь разложили на том самом месте, где и вчера. Антон Филиппович чистил рыбу, Микола готовил приправу. Федосу было поручено собрать хворост.

— Проголодался? — Микола положил брату на плечо свою сильную руку. — Другой раз, поди, на рыбалку не станешь проситься? Зато уха будет — пальчики оближешь, да что там оближешь — вместе с ложкой проглотишь. Кстати, удочка твоя где? Оставил в воде? Э, нет, так негоже. Сбегай принеси, а то и ее унесет, как ту одежду.

Федос подошел к своему кусту. Удочка оказалась на месте, а вот поплавок исчез.

«Неужели рыба на крючке?..» — Федос с силой рванул удочку на себя. В воздухе блеснула красноперка. Но она оказалась снулой, а изо рта у нее что-то торчало. Федос снял рыбешку с крючка и вытащил из рыбьего рта какую-то бумажонку. Развернул. Это была… записка! Написанная простым карандашом. Бумага не успела еще размокнуть.

«Прости меня, Федос, за то, что я от тебя убежала: очень хотелось в воду. Знаешь, говорят: «Как рыба в воде». А я где? Но ты хороший мальчик, и поэтому я решила вернуться к тебе. Чтобы ты мог получить звание рыбака. В ухе буду я самой вкусной. Будь здоров!»

Федос сразу догадался: Миколина работа!

Лена и лимонад

— Федос, хочешь лимонаду? — спросил Сергей.

— Хочу. А где его взять?

— В магазине сколько хочешь. Только привезли. Свежий.

— Так ведь деньги нужны.

— А у тебя нету?

— Были. Я тете отдал.

— Ворона.

— Сам ты ворона.

— Ладно, не сердись. Можно и без денег обойтись.

— Как?

— Яйца сдать.

— Какие яйца?

— У тебя, я вижу, в голове самой главной кнопки не хватает, чих на нее.

— Но-но! Поосторожней, а то дочихаешься.

— Да ты слушай! В магазине яйца принимают куриные. На заготовки. Хочешь — два, хочешь — двадцать десятков.

— Да ну?

— И платят за них деньгами. Вот тебе и ну. А за деньги можно и лимонаду купить. Теперь понял?

— Так я ведь не курица.

— Зато у твоей тетки несушек полный сарай.

— Ты что — хочешь, чтобы я вором стал?!

— Чудак ты — каким вором? Что, земля перевернется, если десяток яиц возьмешь? Куры-то каждый день новые несут.

— А вот посмотрим, перевернется или нет, — Федос размахнулся и саданул Сергею кулаком в подбородок — приемом, который показал как-то Микола.

Сергей не устоял — упал в крапиву. Но тут же вскочил и отбежал в сторону, крича:

— Ну, погоди! Я хлопцев подговорю, тогда узнаешь, куда солнце заходит, чих на тебя!

Настроение было испорчено. Енот Дутик подбежал, повертелся у ног Федоса, ожидая угощения. Но Федос оттолкнул его ногой и пошел в хату.

После обеда тетя Настя послала Федоса в магазин. За солью и сахаром. На улице он носом к носу столкнулся с Леной. Она ехала на велосипеде, а Сергей бежал сбоку, придерживая его.

Настроение у Федоса испортилось.

— Смотри, как я уже катаюсь! — закричала Лена издалека.

— Хорошо! — засмеялся Федос. — Жалко, что два колеса, а не три. На трех ты бы сразу чемпионкой стала.

— Научусь сама, потом и тебя научу, ладно?

— Учительница! Ты хоть на столб не наткнись!

— Какой ты колючий сегодня! — Лена остановила велосипед, спрыгнула на землю. — А у нас с Сергеем лимонад есть. Хочешь — угостим.

— Сама пей… со своим Сергеем!

— Вот ты какой! А я думала, ты умный, добрый… Ну и не надо! Подумаешь!

— Какой есть, такой есть! Хвостом за тобой бегать не стану!

— А тебя и не зовут. Поехали, Сергей.

— Катитесь, катитесь! Лимонад ваш выдохнется. Снова придется по куриным гнездам шнырять!

Сергей молчал, словно то, что говорилось, трогало его не больше, чем прошлогодний снег.

На велосипеде

— Марыля, научи меня на велосипеде кататься!

— Отстань, Федос. Некогда мне. Ты что, не видишь, что в хате делается?

— Ну, Марылечка!..

— Вот нытик! Так вот приспичило?

— Очень-очень!

— Тогда бери тряпочку, протирай мебель. А я пол буду мыть. Порядок наведем — поучу.

— Хорошо.

Тетя Настя только руками всплеснула, когда дверь открыла:

— Федос, маленький мой! Слабенький! Кто это тебя работать заставил? Марыля, как не стыдно!

— Да что ты так беспокоишься! Только здоровее будет. А к тому же и выгодно ему.

— Но он ведь…

— Никакой я не слабенький и не больной. А такой, как все! — рассердился Федос и принялся изо всех сил тереть ножку стола.

— Что ж, коли так, то ты, Федос, молодец. Только не спеши, а то стол сломаешь.

Тетя Настя поправила платок на голове и пошла к двери. На пороге обернулась и посмотрела на Федоса. Внимательно, ласково.

Когда в хате воцарился полный порядок, а выкрученная тряпка была аккуратно вывешена для просушки во дворе, Марыля сказала:

— Выводи велосипед из с арая, помощничек!

Помощничек расставил руки так, словно за руль велосипеда держался, пригнулся, как в седле, и быстро-быстро заработал ногами.

Марыля засмеялась:

— Тебе и велосипед никакой не нужен. Только бы багажник и звонок приладить.

Учила она Федоса на дороге, за воротами. Он учел свои прежние ошибки, не разгонялся и не кричал «ура!», как тогда, в день знакомства с Сергеем и Леной, когда впервые вскарабкался на раму. Теперь больше на дорогу поглядывал, камни и ухабы старался объехать.

Марыля требовала:

— Смелее держись. Рулем равновесие поддерживай. Вот так.

Велосипед становился все более и более послушным.

И все же Федос трижды приземлился. Один раз распластался на упавшем велосипеде. Это когда хотел красиво, по-взрослому сесть, изящно закидывая ногу. В другой раз самому пришлось выбираться из-под велосипеда. Таково было наказание за попытку перекинуть ногу через раму на ходу. А в третий раз Федос перекувырнулся через руль.

— Обогнал велосипед, — пошутила Марыля.

Она Федоса не винила. И сам он тоже себя не ругал.

Как бы там ни было, но уже через час Федос довольно уверенно держался на раме, крутил педали, более или менее пристойно владел рулем.

— Ну, на сегодня хватит, — наконец сказала Марыля. — А то своими боками такие ямы выбьешь, что Микола на мотоцикле не проедет.

— А завтра опять поучимся, хорошо?

— Еще и руль из рук не выпустил, а уже на завтра договариваешься.

— Марылечка! Ты пойми: мне во как нужно научиться!

— Чемпионом стать хочешь?

— Нет мне ей доказать нужно.

— Кому это «ей»? Что доказать?

— Так, — смутился Федос.

— Секрет?

— Никакой не секрет. Просто хочу научиться ездить не хуже задаваки Сергея. Так завтра потренируемся?

— Если в рейсе не задержусь?

— Не задерживайся, Марылечка, очень прошу! А в хате я еще до твоего возвращения уберу. Все, и пол вымою. Чисто-чисто, вот увидишь!

По болоту

Трактор ревет так, что уши закладывает. Вокруг — далеко-далеко — болото, пересеченное канавами. По краям высокой стеной стоят леса: березняк, орешник вперемежку с хвойными деревьями.

Когда-то и здесь было болото. Его осушили. Теперь на одном конце клином сахарная свекла зеленеет, на другом — черный торфяной простор.

Нигде ни души. Только Федос с Миколой и трактор «ХТЗ». Братья сидят рядом, на рыжевато-красном клеенчатом сиденье.

У трактора спереди большой совок, напоминающий длинную блестящую лопату. Сейчас он поднят. Зато работают прикрепленные сзади диски, которые режут сухой торфяник на мелкие кусочки. Федос знает, что участок надо сперва как следует продисковать. Потом Микола уберет диски, и трактор будет сгребать торфяную крошку в высокий вал. Это сделает широченный, похожий на лопату, совок. Вон сколько уже возвышается этих валов! Миколина работа.

— Зачем столько торфа? — кричит Федос в самое Миколино ухо.

— На компот.

— Ну, правда!

— Высохнет — на машины погрузят и в колхоз повезут, на фермы.

— Там склад?

— Нет, засыплют туда, где скотина стоит.

— Коровы любят торф? Едят?

— Ты что, Федос, кто же это торф ест? На подстилку он идет. Удобрят коровы эту подстилку — компост получится. Его на поля вывезут. Удобрение — первый сорт!

— А удобрение зачем?

— Тю-у! Приехали. Чтобы земля урожай хороший давала, ее подкармливать надо. Вот на эту самую подкормку удобрения и идут.

— Выходит, мы работаем, чтобы хлеба больше стало? — Сказал Федос «мы» и смутился: высмеет Микола, он такой. Но брат сказал на этот раз вполне серьезно:

— Правильно. Урожай в будущем году больше будет. А в этом году коровы здоровее станут, больше дадут молока.

— Когда крошку собирать будем?

— Как только кончим дисковать. Через час примерно.

Торфяную крошку сгребать — дело интересное. Диски убрали. Микола нажал на какой-то рычаг, широкий совок, похожий на лопату, опустился. Трактор подполз к валу и полез прямо на него. Конечно, наверх не забрался, но Федоса отбросило назад, и теперь он лежал на спинке сиденья, словно в кресле самолета, который набирал высоту. Совок сдвинул груду торфяной крошки на гребень вала.

Микола повернул рукоять, трактор пополз назад. Потом снова стал сдвигать торф к валу. Вал прямо на глазах рос и вширь и ввысь.

А Федос лежал и думал… о Сергее и Лене: «Где они сейчас? Что делают? Лена, наверное, все еще сердится. Дружить больше не захочет…»

Обедать решили под кустом, где стоял мотоцикл. Первым делом Микола приказал Федосу помыться. Сам он сначала намочил руки в ведре с бензином, потер их одну об другую, и только после этого полез в холодную прозрачную реку.

Обедали молча. Ели сухую крестьянскую колбасу из зимних запасов тети Насти. Домашняя колбаса, провяленная в запечке, а потом высушенная на солнце под крышей, приятно пахла тмином и чесноком. Как хороша она была со свежим хлебом и сладкими зелеными огурчиками! Запивали ее прохладным молоком.

Высоко над головой заметил Федос какую-то птицу, которая не летала, а словно висела в воздухе.

— Кто это, Микола?

— Вражеский истребитель. На колбасу нацелился.

— Хватит, Микола, я серьезно спрашиваю!

— Ястреб-тетеревятник. Добычу высматривает.

— Тетеревов?

— Не обязательно. Он всем птицам лютый враг. Особенно птенцам.

— А тут у вас тетерева водятся?

— Есть.

— Вот бы посмотреть! Я ни разу не видел.

— Повезет — так и сегодня увидишь.

…Снова уселись на трактор.

Федос смотрел в окно кабины и под гул мотора думал: «Интересно, какие они, тетерева, маленькие или большие?»

Неожиданно Микола остановил трактор:

— А хочешь, Федос Курносый Нос, научиться трактором управлять?

— Я? А можно, да? — У Федоса дух перехватило от радости. — Это ведь не Буланый!

— Попробуем. Я первый раз проехался тоже в твои годы.

Поменялись местами. Микола нажал на педали, потянул за ручку. Трактор помаленьку тронулся.

— Теперь держи рычаги! — скомандовал Микола.

Федос так вцепился в ручки рычагов, что казалось, никакая сила не сможет его от них оторвать. Все так и запело в душе его.

«Эх, не видят ребята из нашего класса, Лена… Да и этому Сергею не помешало бы нос утереть. Сбавил бы гонору!»

Трактор полз и полз. Миновал торфяные валы, пошел по участку, только недавно очищенному от кустарника и поросшему бурьяном.

Вдруг немного впереди трактора, на земле, увидел Федос большую черную птицу с красными бровями и белыми полосками на крыльях. Она подняла голову и сердито глянула на трактор, который двигался прямо на нее. Будто хотела сказать: «Ты куда едешь? Ослеп, что ли?»

Федос потянул правый рычаг на себя, и трактор вежливо объехал странную птицу.

— Микола, а это кто?

— Тетерев и есть. Его еще «токовиком» называют, и «болтуном», и «чернышем». Вот сколько имен!

— Что же ты раньше не сказал? Я бы тогда рассмотрел его как следует.

— Вон слева еще один. Отпусти правый рычаг, а левый понемногу выжимай на себя. Мы их объедем и развернемся.

Этот второй тетерев был поменьше первого. Но характером такой же важный и величественный, словно птичий принц. Трактора он тоже не испугался. Видно было, что к машинам птицы привыкли и знали: хотя и грохочут они так страшно, а вреда не причиняют.

— Я хочу, чтобы они взлетели! — сказал Федос.

Микола остановил трактор. Движок застучал потише.

— А теперь покажись ему в полный рост.

И как только Федос ступил на широкую, припорошенную торфом тракторную гусеницу, тетерев мгновенно поднялся в воздух. Крылья снизу оказались у него белыми.

— А что он тут делал?

— Семенами разных трав лакомился. Красив, а?

— Очень! Знаешь, Микола, я, когда вырасту, тоже трактористом буду.

— Ну, нет, этого не может быть.

— Почему?

— Ты же хотел таксистом стать. Потом в лесника превратился. Сколько же можно специальности менять?

Федос только вздохнул:

— И трактористом интересно. Очень интересно. Вырасту — буду трактор водить! И всех своих друзей покатаю.

Канава

На другой день Федос снова уговорил Миколу взять его на болото. Только — странное дело! — кататься на тракторе больше ему не хотелось.

Микола дисковал торф и сгребал крошку в валы. Федос ходил по сухому торфянику, пугая тетеревов.

В старых канавах была зеленая топь, квакали жабы. У одной из таких канав Федос увидел маленьких птичек с длинными клювами и длинными, тонкими, как соломинки, ногами. Птички эти бегали прямо по поверхности воды, словно по асфальту. Как зачарованный, смотрел Федос на этих бегунов, чем-то напоминавших артистов балета.

— Кулики. Они такие легкие, что держатся даже на воде.

— Первый раз вижу.

— Тут, на болоте, еще и не такое увидишь. Ладно, прыгай ко мне: полдничать пора.

— Сейчас.

— Ты, никак, на другой конец канавы собираешься? Обходить?

— Я быстро!

— Ну, нет. Так дело не пойдет. Давай прыгай!

— Ничего себе, прыгай через такую канаву!

— Смотри! — и Микола ловко перепрыгнул канаву и оказался рядом с Федосом. Потом взмахнул руками и в то же мгновение водворился на свое старое место.

— Хитрый какой! Ты большой. У тебя ноги длинные.

— А ты просто трусишка. Попробуй! Разгонись и прыгай по моей команде.

Федос вздохнул. Делать было нечего.

— Раз, два, три!

Сердце сжалось. Федос разбежался и прыгнул. Ничего страшного не случилось. Перепрыгнув на другой берег, Федос ткнулся носом в торф. Только и всего.

— Ура! — закричал он. — Наша взяла! Микола, ты немного подожди, я еще разок прыгну.

Разогнался — и гоп! Снова на другом берегу. А потом осмелел и решил прыгнуть, как Микола, — без разбега. И… плюхнулся в канаву. Сильные руки брата выхватили его оттуда. Все это произошло так быстро, что Федос даже испугаться не успел.

— Вот и хорошо, теперь ты боевое крещение получил! — сказал Микола, но так, чтобы Федос не обиделся: была в этих словах не насмешка, а что-то ободряющее.

— Все равно научусь прыгать, как ты! — улыбнулся Федос, хотя впору было и заплакать: весь он промок в болотной жиже. — Я теперь ничего не боюсь.

— Уверенность в себе и смелость — половина дела. Но на половине коня только барон Мюнхаузен скакал. Да и то в сказке. Прыжки — тоже наука. Овладевает ею тот, кто спортом занимается. Ну, а сейчас раздевайся — и в реку.

Федос искупался и, сполоснув свою одежду, развесил ее на кусте.

Под вечер на дороге появился бензовоз. Подъехав к первому валу, он остановился. Федос увидел, как шофер вылез на подножку, проворно взобрался на крышу кабины, козырьком приложил руку к бровям и осмотрелся.

«Трактор ищет», — догадался Федос.

Микола тоже, наверно, заметил, что привезли горючее. Он бросил работу и быстро поехал к дороге. Федос помчался к бензовозу и вдруг остановился как вкопанный: на кабине стояла Марыля!

Она была в синем комбинезоне, на голове — белая косынка.

— Ну что, Федос, не узнал? — усмехнулась сестра. — А я тебе что-то привезла.

Марыля спустилась на землю, достала из кабины целлофановый мешочек.

— Орешки! — закричал Федос и запрыгал на одной ноге.

— Да. Это меня шоферы угостили. Держи.

— Ой, Марылечка, спасибо!

И он принялся орудовать гаечным ключом.

— Федос, поедем со мной! — сказала Марыля, ласково глядя на брата, с удовольствием уплетающего ядреные орехи.

— Нет, Марылечка, сегодня я уж здесь, с Миколой, останусь. А завтра утром попрошу тетю Настю, чтобы с тобой отпустила. На весь день.

Вечером, когда на мотоцикле возвращались домой, Федос увидел у колодца Лену. Она тоже его заметила и… помахала рукой.

«Она совсем и не сердится! — обрадовался Федос. — И Сергей, наверно, тоже отошел. Не поеду я завтра никуда. Лучше с ними поиграю», — подумал он.

Текущие дела

На следующий день Федос встал поздно. Откровенно говоря, проснулся он рано. Но притаился и лежал, не двигаясь, чтобы не попасться на глаза Марыле. Когда же за ней захлопнулась дверь и велосипедные шины прошелестели за окном, Федос мгновенно отшвырнул в сторону одеяло и вскочил.

Дядя Петрусь брился перед настенным зеркалом: собирался в районный центр. В зеркале, кроме дядиного лица, видно было окно, угол двери и кур, гулявших во дворе. А вот появился и петух. Нет, не петух — король! Огненно-рыжий, словно весь в золоте червонном, с алым гребешком, похожим на корону.

Федос наскоро позавтракал.

— Я пошел, — сказал дядя Петрусь, — не забудь кур покормить.

Накрошить крошек — это пустяк, всего одна минута. Снять зеркало со стены и поставить его посреди двора — тоже дело нехитрое.

— Цып-цып-цып! — весело заговорил Федос, и хлебные крошки посыпались на землю перед зеркалом.

Петух первым подбежал, тюкнул клювом, проглотил крошку и, высоко задрав голову, принялся громко созывать кур.

Настроение у него, судя по всему, было хорошее. Но вдруг он увидел в зеркале какого-то второго петуха. Этот второй петух точно так же, как он сам, кукарекал, отставив немного в сторону правую ногу. Тоже созывал кур. Да как же он посмел, этот чужой петух, этот пришелец, звать кур, которые не имели к нему никакого отношения! Нет, это уж слишком!

Петух заволновался, угрожающе наклонил голову, вытянул шею. Перья на шее встали дыбом.

Но второй петух, тот, что в зеркале, ничуть не испугался. Он тоже нахохлился.

Словно камешком щелкнуло по стеклу — так сильно клюнул петух в свое отражение. И грянул бой!

Федос диву давался: куры окружили петуха, а своих отражений в зеркале словно и не замечают. Только крошки их занимают и притягивают. А петух по-прежнему, как шальной, на зеркало бросается, ничего кругом не видит. Налетит — и тррах-тррах! — по стеклу. Потом наклонит голову, на минутку успокоится, ждет. И снова на непрошеного гостя.

В конце концов после очередного, особенно сильного удара зеркало упало. И петух с удовлетворением и гордостью увидел, что его противник исчез. Он наступил лапой на зеркало, словно попирая побежденного врага, и окончательно утихомирился.

— Вот так Петька! — услышал Федос голос Лены.

Обернувшись, он увидел ее, а рядом — Сергея.

Федос схватил зеркало. Солнечный зайчик запрыгал по лицам друзей.

— Не надо, Федос! — проговорила Лена, прикрывая глаза ладонью.

— Сверкнул фарой и выключай: мы едем навстречу! — закричал Сергей и загудел, как будто он сам машина.

— Вы ко мне?

— Не к петуху же! — Сергей словно нажал на клаксон. — Би-би. Бип-бип-бип! Слезай, Лена, приехали!

— Опять за яйцами куриными? — насторожился Федос.

— Нет. Мне яйца эти уже сто лет не нужны. И без лимонада проживу, подумаешь!

— Я, Федос, до вчерашнего дня не знала, что вы с Сергеем поссорились.

Лена взяла Федоса за руку. И настороженность Федоса пропала. Ссоры словно и не было.

— А я и не сержусь. Ни капельки!

— Я тоже! — с облегчением сказал Сергей.

Он хотел сказать что-то еще, но Федос остановил его:

— А на какие деньги ты лимонад покупал, Лену угощал?

— Не он покупал, а я. Ездила в книжный магазин за учебниками. Сдачу мама разрешила себе оставить. Сергей попросил лимонад купить. Вот я и купила.

— Эх вы! Почему же меня не позвали?

— В следующий раз позовем, — сказала Лена.

— Ты свободен или дело есть? — спросил Федоса Сергей.

— Дело вечером будет, когда Микола придет. Будем с ним вон те дрова в сарай складывать.

— Зачем же вечера дожидаться? Давайте сейчас вот и сложим! — предложила Лена.

— Без Миколы?

— А что Микола? Он после работы усталый будет, — сказал Сергей.

— Начали! — скомандовала Лена.

Работа пошла хорошо. Федос с Сергеем носили поленья в сарай, а Лена складывала их в аккуратную поленницу.

— Быстрее, мальчики! — приговаривала она, ловко укладывая поленья.

Всем было весело. Когда окончили, Лена попросила Федоса, чтобы он принес веник:

— Я во дворе подмету. А вы мусор выбросите.

Так и сделали.

Потом угощались крыжовником, хрупали морковочку, играли в прятки.

Когда Федос закрывал глаза ладонями, перед тем как идти искать, он оставлял щелочки между пальцами, но не для того, чтобы обмануть своих друзей. Ему хотелось украдкой посмотреть на Лену, раскрасневшуюся от работы, на ее очень заметные среди зелени большие голубые банты, вплетенные в косы.

Зато Сергей прятался так ловко, что только один раз довелось ему искать. В тот раз Федос и Лена забежали за густой куст крыжовника, стоявший у самого забора.

— Лена, ты такая… — неожиданно для самого себя проговорил Федос.

— Какая? — Лена вроде бы не поняла, что хочет сказать Федос, но почему-то покраснела.

— Хорошая!

Лена еще больше смутилась, выбежала из-за куста и тут же попалась на глаза Сергею.

Только в обед, когда пригнали коров, Сергей и Лена собрались уходить.

— Больше ссориться не будем? — спросил Сергей.

— А зачем? — заулыбался Федос.

Вернулась тетя Настя и, едва увидев сложенные дрова, забеспокоилась:

— Зачем же ты так себя мучаешь, мальчик мой! Тебе же нельзя! Ты ведь слабенький!

— Слабенький? — покачала головою Марыля. — Ничего себе, слабенький…

— Деточка моя! — не унималась тетя Настя. — Да зачем же? Ах ты, ах ты, да ты устал, наверно! Ох, не случилось бы чего, не стряслось!

— Не сотрясется поленница, крепко сложена, — пробормотал Федос.

— Да не о поленнице я! — Тетя продолжала причитать: — О тебе! Ну зачем было придумывать себе такие хлопоты?

— Не я — Лена придумала, — рассердился Федос. — И работали втроем: она, Сергей и я. Между прочим, никакой я не «бедненький», и не «слабенький», и не «больной».

Под вечер дядя Петрусь привез большой воз сена, которое он накосил на лесных полянах, и свалил его возле хлева. Федос разбежался и нырнул в стог. Голова закружилась от мяты, от запахов буга и леса, Федос замер на мгновенье, потом вскочил, снова разбежался и снова нырнул. Он нырял и кувыркался до тех пор, пока не вылез из будки Дунай и не стал на него лаять.

Потом сено носили всей семьей в сарай на сеновал. Федос бросился было помогать, но тетя Настя отогнала его:

— Не надо, маленький, не надо, хватит с тебя! И так устал, пока полешки складывал.

Зато утаптывать сено в сарае никто ему не мешал. И он бегал, проваливаясь в сухую душистую траву, прыгал и, раскидывая руки, заваливался на спину.

В этот вечер тетя Настя разрешила Федосу ночевать на сеновале вместе с Миколой.

— Ну, пошли со мной, — сказал Микола. — Только смотри, чтобы все в порядке было. А то и мои штаны куда-нибудь отправишь. Как тогда, на реке.

В колхозном клубе

Федос давно одет и ждет Марылю. Стряхнул пылинки с наглаженных брюк, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, которая была еще теплой и пахла утюгом и дымом. Нагнулся и без надобности протер тряпочкой новенькие скрипучие сандалики. А потом руки за спину и важно прошелся по комнате. Праздничный, нарядный.

Марыля все еще вертелась перед зеркалом. Такие у нее красивые брови, а она их зачем-то подрисовывает, веки подводит.

Федос подошел к ней, заслонил зеркало, заглянул в лицо: скоро ли?

— Ты что, стеклянный? — рассердилась сестра.

Черный тушевый карандаш Марыли едва не коснулся его носа, и он отскочил в сторону.

Подошел к умывальнику, набрал воды в ладонь и в который раз попытался пригладить непослушный оттопыренный вихор.

— Ну, а сам-то ты готов, торопыга? — сказала Марыля, словно не он ее ждал, а она его.

— Сто лет уже готов!

— Тогда поехали!

Думаете, тетю Настю нужно было уговаривать, чтобы пустила на вечер? Нет. И не только потому, что с Марылей. Вся семья собралась туда. И сама тетя тоже. Только вот коров на ферме подоит.

…Клуб — в самом центре села. Одноэтажный, деревянный. Из отесанных потемневших бревен с трещинками и желтыми смолистыми суками.

Двери клуба широко, на обе половинки, распахнуты. Пол в зале кажется золотистым: некрашеные половицы вымыты до блеска. На аккуратно выбеленных стенах — большие плакаты. Рядами стоят скамьи. Узкие, низкие, без спинок. От стены до стены. Сцена небольшая, с раздвинутым синим занавесом, на сцене — стол под зеленым сукном, трибуна.

Пока Федос разглядывал клуб, Марыля куда-то исчезла.

Народу в клубе было еще немного. Большинство толпилось у входа.

Невесть откуда вынырнул Сергей.

— Пришел, да? — усмехнулся он, завидев Федоса. — Ишь расфуфыренный какой!

— Сам ты растопыренный! — покраснел Федос. — Пойдем и сядем поближе к сцене.

— Ха-ха! Я тебе вон где местечко занял! — И Сергей схватил Федоса за руку и потащил его к раскрытому окну, рядом со сценой. Там, на подоконнике, сидел уже рыжеволосый парнишка в красной майке и, деловито доставая из-за пазухи плоские стручки молодого зеленого гороха, вылущивал из них сладкие горошины и отправлял их в рот.

У Федоса слюнки потекли.

— А ну, подвинься! — скомандовал ему Сергей. — Садись, Федос!

— На окно? Зачем же? На скамейке-то лучше…

— Я всегда отсюда кино смотрю. В зал лучше не суйся: народу набьется знаешь сколько! Обязательно турнут. Скажут: «Молодой, ноги здоровые, постоять можешь». Да на окне и лучше: шею вытягивать не надо — и так все видно. А надоело — раз! — и во дворе. — Сергей ловко крутнулся, перебросил ноги за окно и весело поболтал ими в воздухе. — Чем не дверь, чих на нее?

Уселись.

— Петь, дай нам стручков!

— Не дам! Свои иметь надо. — Рыжеволосый отвернулся.

— Ну, погоди, барсук скупой! Созреют у нас яблоки — хоть наизнанку вывернись, хоть землю ешь — ни одного не получишь!

Рыжий задумался. Спустя минуту достал из кармана и дал Сергею и Федосу по полной горсти стручков. Федосу почему-то не хотелось брать угощение, но молодой горох такой сочный, такой вкусный!..

И вот все трое дружно наслаждаются деревенским лакомством, а вылущенные стручки так же дружно вышвыривают через плечо, за окно.

Клубный зал постепенно наполняется людьми. Становится тесно, душно, шумно.

За окнами стемнело, а в клубе светло: горят большие яркие люстры.

На сцену поднялся высокий стройный мужчина, подошел к столу, громко объявил о начале вечера.

— Председатель колхоза. Николай Захарович, — шепнул на ухо Федосу Сергей.

Председатель начал рассказывать о том, как проходила сеноуборка в колхозе, как работала каждая бригада. Федос слушал невнимательно: крутился, искал глазами Марылю, дядю Петруся, Лену. И никого не мог отыскать. Но вдруг до него донеслось:

— Еще быстрее мы закончили бы уборку трав, но кое-кто никак разобраться не мог: то ли он на сеноуборке, то ли на сенокурорте. Вот, скажем, есть у нас такой шофер в четвертой бригаде, Павулин. Приехал на прошлой неделе на покос, руки в бока и стоит, ожидает, пока ему женщины машину нагрузят. Видит, что не так скоро погрузка закончится, вот и прилег в тенечке и задремал.

Все засмеялись.

— А протереть бы ему, Павулину, сонные глаза свои, — продолжал председатель, — да вокруг посмотреть, как люди работают. Здесь у нас первой бригаде даже дети помогают. Вместе с женщинами ворошили и сгребали сено ученики Алексей Русак, Семен Дубицкий, Лычковская Светлана. Особенно хорошо поработал на конных граблях Сергей Шамко. Большое им всем спасибо от правления колхоза! С завтрашнего дня, товарищи, начинаем уборку зерновых. Надо, чтобы каждый комбайн, каждая автомашина, каждый колхозник…

— Ты?! — удивленно толкнул локтем в бок друга Федос. — Работал?

— Да ну! — отмахнулся Сергей, напуская на себя равнодушный вид. — Чего уж там! Два дня всего и работал. Почему не поработать, если просят?

«Смотри ты! — подумал Федос. — Со взрослыми вместе работал, и не похвастался даже».

Начался концерт художественной самодеятельности.

На сцену вышла Марыля. Она объявила первый номер — выступление колхозного хора.

Федос сидел как на иголках, ерзал на своем месте.

— Ты что? — обернулся к нему Сергей. — Уйти хочешь? Валяй! — и Сергей мотнул головой в сторону раскрытого окна.

— Нет, нет, — ответил Федос, не спускавший глаз с сестры.

— А сейчас, — объявила Марыля после того, как хористы покинули сцену, — перед вами выступит самый юный участник нашей самодеятельности Федос Малашевич.

— Ты?! — в свою очередь удивился Сергей.

А рыжеволосый Петя даже рот разинул.

— «Песня белорусских пионеров», — звонко разнесся над залом голос Марыли.

Федос вышел на сцену, глянул на зал, заволновался. Во рту пересохло. Но тут он увидел в зале тетю Настю. Она сидела в первом ряду, ласково и ободряюще улыбаясь. И Федосу стало легче. Он почему-то вспомнил школьный зал, где выступал не один раз, и как-то сразу успокоился.

Микола, который появился на сцене со своим аккордеоном, словно почувствовав это, заиграл вступление, и Федос запел:

Гори наш костер, не сгорая,

Под самое небо взлетай,

Всю Родину нашу от края до края

Сияньем своим озаряй!

Зал замер. Федос ощутил, что так внимательно его не слушали еще никогда. Только какие-то две женщины перешептывались между собой, и Федос услышал:

— Чей это? Чей?

Но на них зашикали.

Когда Федос кончил, ему долго аплодировали. А больше всех старался Сергей. Тетя Настя вытирала глаза уголком платка, взволнованно и радостно улыбалась и что-то отвечала обратившейся к ней соседке.

После концерта были танцы.

Федос огляделся кругом, ища Сергея и его товарища. Но ни того, ни другого нигде не было видно. Федос сладко зевнул. Тетя Настя издали заметила это и, подойдя к племяннику, сказала:

— Ну, Федос, хорошего понемножку. Пошли домой?

— Пошли, — кивнул головой Федос.

Но в это время на улице кто-то закричал громко и тревожно. Потом послышалась чья-то хриплая ругань.

Микола отложил в сторону аккордеон, достал из кармана красную повязку с надписью «дружинник» и вышел. За ним, на ходу повязывая такие же повязки, устремились еще трое парней.

— Что это там, тетя Настя? — спросил Федос.

— Кажется, Адам Комаровский. Он недавно только из тюрьмы вышел, а снова за свое. Выпьет лишку — и к людям пристает.

Когда вышли на крыльцо, Федос увидел, как несколько человек усаживают в кузов автомашины какого-то мужчину.

— Сколько ему начислим, Антон Филиппович? — услышал Федос голос Миколы.

— Воевал? Сопротивлялся? — спросил оказавшийся рядом с Федосом колхозный бухгалтер, тот самый, с которым он познакомился на рыбалке.

— Еще как! Девушек оскорбил, драться пробовал.

— Тогда пятнадцать, елки-палки!

— Есть пятнадцать! — ответил Микола.

Машина, сверкнув фарами, тронулась.

На крыльцо поднялся Микола.

— А я думал, ты уехал! — сказал Федос. — Что ты там делал?

— Видишь ли, братец, у нас в колхозах вытрезвителей нет, как в городе. И КПЗ тоже не водится.

— Чего? — не понял Федос.

— Камера предварительного заключения. С пьяницами мы по-своему расправляемся. Если он тихий, не буянит — покатаем на машине и домой доставим, а проспится — поговорим. Ну, а если уж ругается или рукам волю дает, тогда за несколько километров отвезем и выпустим в поле. Там пускай себе буянит. Пока до дому доберется, вся дурь из головы выветрится. А стоимость перевозки в любом случае с него высчитают. Как за полную машину груза.

— Пятнадцать — что такое?

— Этот тип буянил, даже дружинника ударил. Поэтому его отвезут за пятнадцать километров.

— А почему у Антона Филипповича спрашивали, на сколько отвезти?

— Бухгалтер сегодня дежурный член штаба народной дружины. Ну, ладно. Я пойду в клуб. Мне ведь играть еще надо.

Самозванец

На следующее утро Федос завтракал, когда под окном прогудела машина. Хлопнула дверца кабины. В хату вбежала Марыля.

— Мама, давайте посылку дяде Язэпу. Еду на нефтебазу. — Она увидела Федоса. — Встал, работничек? Со мною прокатиться не желаешь?

— Спрашиваешь!

— Тогда — бегом.

Федос оставил на столе едва начатый завтрак и выскочил из-за стола.

— Да вы хоть с собой что-нибудь прихватите! — забеспокоилась тетя Настя.

— К обеду не ждите.

— Вот, вот, я и говорю!.. Сейчас, одну минуточку, все соберу. Там еще неизвестно — удастся ли пообедать в столовой или нет.

В кабине было просторно и чисто. По краям стекол — голубая тесьма с кистями. Над передним стеклом укреплено зеркальце, рядом маленький букетик полевых ромашек.

— Хорошо здесь у тебя, Марыля! — Федос заглянул сестре в лицо. — Я бы всю жизнь так ездил.

— Вот болтун! Еще на прошлой неделе с трактора слезать не хотел, говорил трактористом буду.

Федос промолчал: сестра была права.

Бензовоз ехал быстро. Время от времени на мощеной дороге попадались ямки, и тогда Федоса слегка подбрасывало.

Марыля сделала движение рукой, и зазвучал голос диктора.

— Даже радио есть?

Марыля покрутила колесико:

— Сама вставила. Меня транзистором премировали. За то, что пятилетку свою за три года выполнила. Вот я и подумала: зачем ему дома пылиться — ведь там и приемник, и проигрыватель. И поставила в машину.

Заиграла музыка.

— Целый день в машине провожу. А с приемником не заскучаешь.

— А я знаю, как твоя машина называется: «ЗИЛ».

— Точно. «ЗИЛ»-бензовоз.

— Бензин в цистерне возят? В той, что сзади?

— В ней.

Водители многих встречных машин приветливо кивали Марыле, приветствовали ее поднятием руки или короткими гудками. Она улыбалась, отвечала тем же.

— Кто они?

— Знакомые мои. Много их у меня.

На повороте, где милицейская будка и желтый мотоцикл, «ЗИЛ» притормозил. Федос подумал, что Марыля хочет выйти из кабины, а она переключила скорость и выехала на асфальт.

— Ты что, растерялась, да?

— Нет, — улыбнулась Марыля. — Там знак был на столбе — треугольник углом вниз и надпись «Стоп!». Сигнал водителю: выезжая на шоссе, притормози и только после этого двигайся дальше.

Проехали какой-то поселок. Свернули на боковую улочку в самом его конце. Остановились возле высокого зеленого забора. Марыля подошла к воротам, отворила калитку и сказала Федосу:

— Подожди минутку. Я посылку передам.

Она взяла фанерный ящичек, стоявший на полу кабины, и скрылась во дворе.

Федос перебрался на шоферское место. Мотор не работал, но ключ зажигания торчал в своем гнезде, и Федос ощутил себя на мгновение настоящим водителем.

На тротуаре сам с собою играл в классы мальчик поменьше Федоса.

— Эй ты! — крикнул ему Федос. — На проезжую часть улицы не выходи!

— А я и не выхожу, — ответил мальчик и подошел к кабине. — Тебя куда везут?

— Везут! — фыркнул Федос. — На нефтебазу еду. За бензином.

— Один? — недоверчиво спросил малыш.

— Как видишь.

Малыш уставился на него, как на чудо.

— А где ты работаешь?

— В «Сельхозтехнике». Тут недалеко.

Федос вылез из кабины, обошел машину, по-хозяйски постукал ногой по скатам, снова забрался в кабину. Конечно же, на шоферское место.

— А кто эта девушка, что к нам пошла?

— Пассажир. Прихватил по дороге.

В это время из калитки вышла Марыля.

— Ого! Уже познакомились!

Федос покраснел и мигом съехал с Марылиного места.

Марыля завела мотор. Машина тронулась.

Федос нагнул голову, чтобы не встретиться взглядом с мальчиком.

«Догадается, что соврал. Смеяться будет потом».

— Что ты там потерял на полу? — спросила Марыля.

Федос покраснел и опустил голову.

Грузовик на дороге

Когда приехали на нефтебазу, Марыля остановила машину у проходной и сказала Федосу:

— Вылезай.

— Почему?

— Посторонним вход и въезд на базу запрещен.

— Я не посторонний. Я — твой брат.

— Брат не брат, а здесь горючее. Мало ли что может случиться. Давай, давай, вылезай, не задерживай. Сзади еще один бензовоз подходит.

Пришлось подчиниться. Марыля въехала в железные ворота, обе половины которых были широко распахнуты, а Федос остался у проходной. Присел на корточки и веточкой, валявшейся под ногами, принялся рисовать на песке танк.

— Хорошо рисуешь, — услышал он над собой чей-то голос.

Подняв голову, увидел пожилого усатого человека в синих галифе и зеленой гимнастерке, подпоясанной широким солдатским ремнем.

— Только танк твой стреляет в ту сторону, куда стрелять не имеет права, — продолжал мужчина.

— Это почему же?

— Бензохранилище там. Туда стрелять запрещается.

— А если там враги?

— Врагов на нашу территорию пускать нельзя. Они знаешь как навредить могут!

— А если они переоденутся и все-таки пролезут?

— Хорошими людьми прикинутся?

— Ага.

— Тогда их распознать надо. Но только это уж не танками делается.

Федос стер свой танк и хотел было нарисовать его правильно, но тут из ворог показался «ЗИЛ» Марыли.

Поехали дальше.

Асфальтированное шоссе быстро-быстро помчалось навстречу. Деревья, кустарники, трава на обочине стремглав понеслись назад. Замелькали телеграфные столбы.

Федос сперва считал их, потом сбился со счета, высунул в окно руку и принялся ловить упругую струю встречного ветра.

За поворотом лента дороги поползла в гору. Мотор загудел натужно, тяжело. На обочине Федос увидел грузовик, стоявший с полным кузовом камня. Возле грузовика стоял с поднятой рукой шофер.

Марыля сбавила газ, остановилась.

— Что у тебя, Павулин?

— Полуось заднего моста полетела.

— Плохи твои дела.

— Загораю.

— Что это ты тут с утра пораньше с камнем?

— Так… одному человеку помогал…

— Халтурил, значит, и машину угробил.

— Черти ее не возьмут. Заменю полуось, и забегает, как курица.

— Сам ты курица. В колхозе уборка, каждая минута дорога, а ты тут левачишь! Все только о себе! У-у, хапуга несчастный!

— Ты мне мораль не читай. Лучше техпомощь вызови.

— Была бы я на месте председателя, я бы тебе такую техпомощь оказала!

— Не болтай, езжай поскорее. Да захвати моего пассажира.

Федос только сейчас увидел какого-то маленького человека со сморщенным лицом. Человек этот сидел на обочине, на пыльной траве. Без шапки, взлохмаченный, грязный. Без пиджака.

— Слышь, прихвати, — повторил Павулин.

— Этого? Комаровского? Ни за что!

— Не дури. Свой кореш, подвезти надо. Его вчера обидели.

— Ты не знаешь, что этот «свой» вчера возле клуба выделывал… Ему пятнадцать километров присудили. Так ему и надо! Пускай пешочком теперь добирается, ножками поработает!

— Молчи ты, активистка! — послышалось с обочины. Федос увидел, как перекосилось от злобы лицо Комаровского. — Я еще до тебя доберусь!

— Не пугай, мы не из пугливых. Смотри, чтоб в другой раз туда не отвезли, откуда ни один дружок не воротит.

— Ну, ладно… — Адам поднялся, схватил булыжник и, нетвердо ступая, зашагал к бензовозу.

— Марылечка, смотри! — побледнел Федос.

Она не успела ответить.

— Адам! Ты что! Стой, говорят! — Павулин бросился наперерез Комаровскому и выхватил у него камень.

Тот посмотрел на Марылю маленькими мутными глазами и проговорил злобно:

— Ты, ты… Как тебя… не попадайся мне больше на глаза. И брату своему, гармонисту, передай: пусть не очень-то в клубе командует. А то я ему враз музыку испорчу.

Последние слова Комаровского долетели уже сквозь шум мотора. «ЗИЛ» рванул с места, выехал на асфальт и помчался по шоссе.

— Страшный Адам этот, правда, Марылечка? — Федос пододвинулся поближе к сестре.

— Тунеядец. Такие норовят за чужой счет жить, да еще всех в страхе держать. Ничего, не станет человеком — мы ему покажем.

Марыля покачала головой и поехала дальше.

Домой Марыля и Федос вернулись поздно. Сперва бензин возили в колхоз, потом еще один рейс на нефтебазу сделали. Федос так накатался, что едва переступил порог хаты. Опустился на стул, оперся о стол, подпер голову руками.

— Совсем ребенка замучила, бесстыдница! — напала на Марылю тетя Настя.

— Жив будет! — засмеялась Марыля, — Правда, Федос?

— Буду, — еле слышно отозвался Федос и через силу улыбнулся.

Дутик и Пыжик, видимо, соскучились по Федосу: только услышали его голос — и тут как тут. Енот и кот так и вертелись у ног мальчика, кот весело мурлыкал. Но усталому и сонному Федосу было не до них.

Пыжик обиделся на невнимание к своей персоне, отошел в сторону и улегся в уголке. А Дутик не хотел уходить, он все еще надеялся, что сможет расшевелить своего друга.

— Сергей и Лена сегодня в колхозе работали, — сказал Андрей. — Помогали солому скирдовать.

— Солому? — сонно переспросил Федос, словно в соломе было все дело.

Он уже полудремал. Не слышал, как его раздели и отнесли на кровать.

А ночью Федосу приснились Комаровский с Павулиным. Они стояли на дороге. В руках у Адама была полосатая палочка, как у регулировщика. Только показывал он ею не вперед по шоссе, а в кювет. Павулин хохотал и радостно потирал ладони, ожидая, что машина подчинится полосатой указке и полетит вниз с обрыва. Федос не выдержал, закричал:

— Марыля!

Но Марыля крепко держала руль, машина повиновалась ей и мчалась туда, куда вела дорога — прямая, широкая, ровная.

— Ты чего кричишь? — послышался из соседней комнаты голос сестры.

— Марылечка, а те двое не собьют нас с дороги?

— Спи спокойно, Федос, — ответила сестра. — Нас с дороги никто не собьет.

На бригадном дворе

Солнце стоит высоко. Дома тетя Настя и Федос.

— Тетя Настя, а тетя Настя, можно, я к Андрею сбегаю, а?

— На бригадный двор? Сбегай, деточка.

Теперь получить разрешение стало легче, чем раньше. Тетя уже не так сильно волнуется за Федоса. Он заметно изменился: окреп, понравился, загорел, стал крепче спать, аппетит у него появился отличный.

Бригадный двор от дома недалеко — «шишкой добросишь», как любит говорить дядя Петрусь.

Обычно, пока пройдешь по длинной-предлинной улице, разных людей встретишь: и взрослых, и детей. А сейчас — ни души. Даже возле магазина никого не видно. Все на уборке. Страдная пора!

Бригадный двор — в самом конце села. Уже издалека слышны доносящиеся оттуда голоса. Но вот Федос у околицы. Он видит бригадный двор. Вот так двор! Да это ведь не двор, а площадь! И всюду — машины.

— Эй, друг, не зевай! Беги-ка поскорее вон туда! Там твои товарищи давно уже работают, — сказал колхозник, в котором Федос тотчас же узнал отца Сергея.

Не прошло и минуты, как Федос был уже рядом со своими приятелями. Сергей и Лена стояли на вершине огромного скирда и утрамбовывали ногами солому, которую вилами подавали им снизу два колхозника.

— Здравствуйте! — сказал Федос.

— Приветик! — откликнулся сверху Сергей.

— Давай к нам! — весело закричала Лена, увидев Федоса.

— Хитренькая! Как это я до вас доберусь?

— А ты зайди с другой стороны. Лестница там.

Федос обогнул скирд и благополучно добрался до верху, но едва ступил на мягкую поверхность, как тут же провалился по колени в солому. Едва выкарабкавшись, принялся бегать по стогу.

— Смотри, малый, на вилы напорешься, — сказал один из колхозников, стоявших внизу.

— Пришел, так работай, а не прыгай, как жеребенок, — добавил другой.

Федосу пришлось заняться делом. Но не прошло и получаса, как старший колхозник скомандовал:

— А ну, босоногая команда, живо вниз! Кто-нибудь до амбара бегом — бригадира надо найти.

— Поехали! — Лена схватила Федоса за руку и, прежде чем он успел опомниться, потащила вниз. Они съехали со стога в кучу соломы, лежавшей внизу.

Лена вскочила первой. Поправила платьице, помогла подняться Федосу.

— Не рассыпался?

— Нет!

— Ну и хорошо. Побежали дядю Андрея искать.

В противоположном конце бригадного двора стоял необычный дом: всего-навсего две стены и крыша.

— Не достроили. Наверно, досок не хватило, — сказал Федос.

— Да ты что! — засмеялась Лена. — Это же весы.

— Весы? Разве весы бывают такие?

— Да, это весы, но не простые, а те, что машины и телеги взвешивают. Въедет на них груженая машина или телега, и видно, сколько она вместе с грузом весит. Потом груз выгрузят и порожний транспорт взвесят. Вычтут из первого веса второй, вот и получится, сколько тянет сам груз. Ну, например, картошка там или свекла.

Федос с интересом посмотрел на дом-весы.

В это время нагнал их Сергей.

— Вы что так быстро помчались?

— Так, пожала плечами Лена.

— А почему вон у той хатенки совсем стен нет? — спросил Федос, показывая на какую-то крышу с подпорками.

— А это крытый ток. Если зерно не совсем сухое убирают, то его высыпают на этот цементный пол. Здесь его сушат, перелопачивают с боку на бок, — объяснил Сергей и добавил: — У нас в колхозе и механизированную сушилку строят.

— А те вон хлева зачем?

— Не хлева, а амбары, — сказала Лена. — В них зерно хранят.

— А почему они на ножках?

— Столбики для того, чтобы вода до пола не доставала, чтобы амбар проветривался и чтобы мышам да крысам подступа не было. — Сергей говорил медленно, с чувством, с толком, с расстановкой, ну прямо как учитель в школе, и все становилось ясно.

На стене одного из амбаров увидел Федос красный щит с ведрами, лопатами, топориками.

— На случай пожара, — не дожидаясь вопроса, сказал Сергей. — Вот этот баллон с двумя ручками — это ручной огнетушитель.

Федос с уважением смотрел на своих друзей: все они знают!

Бригадира Андрея Петровича, как его здесь все называли, ребята нашли в амбаре, когда поднялись туда по высоким ступеням.

Лошади

Не так уж много времени прошло с того дня, как Федос впервые побывал на бригадном дворе, а кажется — целый год. Все теперь было знакомо до мелочей. Да что бригадный двор! Даже в конюшне Федос своим человеком стал. Бегает сюда с Сергеем почти каждый день. С колхозным конюхом дядей Степаном познакомился.

У дяди Степана лицо рябое. Он в детстве болел оспой. А брови у него густые, широкие. На вид дядя Степан угрюмый. А на самом деле — добрый.

Кто показал Федосу, как запрягать и распрягать лошадь? Он. Для Сергея все это — пустяки. А для Федоса — не так-то просто.

А кто разрешает по двору — до самого желоба водопойного и обратно — на пустой телеге проехаться? Опять-таки он, дядя Степан. И лошадей поить, и в конюшню их заводить, и сена им подбрасывать — все это удалось Федосу проделать много раз только потому, что дядя Степан и разрешил, и научил.

Сегодня Федос и Сергей возили воду к комбайну. Коня Князя дали Сергею, а ездили на нем оба. Вожжами правили по очереди: когда ехали в поле — Сергей, обратно — Федос.

Правит Федос как настоящий колхозник. Сам дядя Степан хвалит:

— По вождению «пятерка». Осталось двигатель изучить.

Наверно, и Лена похвалила бы, если увидела. Жаль, ее нет: к родственникам в город уехала.

Вечерело. Красный шар солнца опускался за горизонт. Но Федос и Сергей не уходили из конюшни. Они собирались вместе с дядей Степаном вести лошадей в ночное. Что такое «ночное»? А вот что. Время от времени лошадей ночью выгоняют на пойму[7], чтобы они подкормились там да полакомились травами сочными и вкусными.

Договорились с тетей Настей и с родителями Сергея, что дети проводят табун до поймы, а потом воротятся домой. Дядя Степан останется на пойме.

Перед отправкой лошадей надо было напоить. Пили они из длинного деревянного желоба. Пили по-разному. Одни тихо и как-то очень жадно, видимо истомившись от жажды, раздувая розовые ноздри. Другие — нехотя, поминутно вскидывая головы и всхрапывая, встряхивали густыми гривами и только тогда вновь припадали к желобу.

Наконец дядя Степан объявил «посадку».

Сергею горя мало. Вцепился в гриву Вороного, ногою в его колено уперся — рраз! — и он уже на спине коня. Сидит, как в кресле, покачивается.

А Федос? Он ведь никогда в жизни верхом не ездил. Взялся за уздечку и думает: как же все-таки на спину Князя забраться?

— Что, брат, троллейбус двери не открывает? — смеется Сергей.

— Подожди. Отнесу вот ведро и подсажу, — говорит дядя Степан.

Федосу и стыдно, и обидно.

— Ты Князя к телеге подведи, с телеги запросто залезешь, — советует Сергей. А сам на Вороном красуется. Сидит, как настоящий кавалерист.

Федосу завидно. А куда денешься? Подвел Князя к пустой телеге. Думает: «Хорошо еще, что Лены нет. Вот посмеялась бы сейчас надо мной».

Князь не сразу встал, как нужно. Сперва головой к телеге приткнулся. Но вот Федос поставил его рядом с телегой и с телеги кое-как взобрался на широкую, гладкую спину коня. Однако тут же спохватился: поводья-то внизу остались. Забыл их Князю на шею забросить.

Выручил дядя Степан. Улыбнулся, подошел, подал поводья.

Зато как здорово мчался Федос по селу! Сперва лошади шли потихоньку. Но едва Сергей пришпорил коня, все остальные помчались догонять. И Князь тоже.

Федос вцепился в гриву, боясь, как бы он не сбросил его на полном скаку. Ногами крепко сжал лошадиные бока.

И не упал. Даже весело стало: не такое уж хитрое это дело — верховая езда!

Тут лошади пошли спокойнее, и Федос даже подогнал Князя:

— Н-но!

Но у Князя на этот счет собственное мнение. Он шел, не торопясь и не меняя аллюра[8].

Льняной поезд

Четверо ребят: Сергей, Федос, тот самый рыжеволосый Петька, с которым в клубе на подоконнике рядом сидели и который горохом угостить не хотел, и еще один мальчик. У каждого запряженная лошадь. Вывозят лен с поля. Нагружают по очереди. Сперва один воз, потом другой, третий… А едут цугом — один за другим. Это Сергей придумал. Так и грузить сподручней, и ехать веселей.

Рядом с ребятами только один взрослый. Он работает вместе с ними.

И вот льняной поезд, как называет Федос колонну из четырех телег, отправляется в очередной рейс по полевой дороге.

Скрипят старые колеса, пылит дорога под копытами лошадей.

Федос, который успел приобрести повадки деревенского мальчика, лежит на животе поверх аккуратно уложенных льняных снопов и легонько шевелит вожжами:

— Н-но, Князь! Н-но!

Но Князем не больно покомандуешь, сам знает, где как идти. Что ж, это еще лучше. Можно даже на некоторое время довериться лошади, перевернуться на спину и ехать, глядя в высокое-высокое, голубое-голубое, чистое-чистое небо, любоваться белыми шелковистыми облаками. Облака, наверно, мягкие как пух. А лен, когда в снопках, не мягкий, а жесткий как проволока.

Но что снопики льна под боком в сравнении с небом, которое так высоко и которое рождает смелые мечты. Смотришь на небо, и кажется, что ты летишь в ракете. В космической. Спокойно так летишь и летишь. Кругом тишина, тишина и простор. Там, внизу, на Земле, мама волнуется. И Лена — тоже. Она даже плачет. Сергей ее успокаивает. А она ему: «Отстань, пожалуйста! Садись на свой велосипед и катись!» А тетя Настя только руками разводит: «Ну кто бы мог подумать, что наш Федос…»

А ракета летит, летит…

Вперед, к звездам!

Тррах тарарах!

Федоса бросило в сторону.

«Ракета сломалась?.. Ой, да это ведь с телегой что-то случилось!..»

— Ребята! — закричал Федос. — Телега переворачивается!

Но задние колеса громыхнули, и телега снова встала в исходное положение.

— Не спи! — наставительно произнес Сергей, оборачиваясь. — Совсем с дороги сбился.

И правда: когда Федос опустил вожжи и перестал управлять Князем, конь свернул с дороги в клевер. Если бы Федос не закричал, ребята, которые ехали впереди, не оглянулись бы, да так и оставили бы его одного.

Федос осторожно выехал на дорогу и теперь уже не сводил с нее глаз.

На перекрестке — машины. Льняной поезд уступает дорогу технике. Бензовоз останавливается, из кабины высовывается Марыля:

— Ну, как работается, Федос?

— Хорошо! Вот бы дала нам еще сигнал и транзистор!

Марыля смеется. «ЗИЛ» фыркает и скрывается за поворотом.

Лес горит

Дядя Петрусь озабочен. Дома бывает редко. На вопрос, что случилось, отвечает коротко:

— Жара. В небе сушь, как в печи.

Каждому понятно, почему это так беспокоит дядю Петруся. В такую пору от искорки до пожара — один шаг, одно мгновение. Порой неизвестно, от чего загорается лес. Поэтому и не вылезает лесник из лесу. Переночует дома, наскоро перехватит чего-нибудь — и был таков.

Молча ест дядя Петрусь. Один. Федос сидит напротив, посматривает на потемневшее, небритое лицо лесника, на шершавые ладони его. Спрашивает не без робости:

— А можно мне с вами после обеда пойти?

Дядя отодвигает пустую тарелку, откладывает в сторону ложку.

— Что ж, пошли, если хочешь.

…Они идут лесной тропинкой. Велосипед лесник ведет за руль. Молодая сосновая роща не спасает от невыносимой жары. Песок на дороге, как горячая зола, ступни так и обжигает: ведь Федос последнее время ходит, как все деревенские дети, босиком. Духота. Дядя Петрусь часто останавливается, углубляется в кусты, принюхивается.

— На днях дождь должен быть, тогда полегчает, — говорит он. — А пока лес в опасности.

— Но ведь пожар сам по себе не вспыхнет?

— Сам по себе нет. Но в такую погоду он через малейшую щелочку пролезть может.

— Как так?

— Разложили, например, костер. Пастухи или кто другой. Собрались уходить, потушили. А искорка в горячей золе тлеет. Дунул ветер — и побежал огонь по сухому вереску, по иголкам… От курильщиков тоже беды много бывает. Да и вообще, мало ли что может случиться.

— Куда же мы сейчас?

— Пройдем болотце, перейдем через ручей, в лесок заглянем. Там нынче лес валили. Чего доброго, еще надумают сучья жечь.

Болотце невелико. А вот и ручей с кладкой-жердочкой. По ней и перешли. Велосипед дядя в руках перенес.

За ручьем — холмик. Федос разогнался и взбежал на вершину холма, поглядел вниз, осмотрел все кругом, но ничего не заметил. А дядя Петрусь нахмурился, помрачнел.

— Не нравится мне, как себя здесь птицы ведут. Встревожены они чем-то…

Прошли еще с полкилометра. И вдруг увидел Федос: навстречу им, людям, во весь опор мчалась лиса, не обращая на них никакого внимания.

— Лиса! Лиса! — закричал Федос.

Но дядя Петрусь даже и не глянул на лису: настолько был занят своими мыслями.

Не прошло и минуты, как выскочил из кустов большой заяц. Казалось, он бежит наперегонки со своим врагом.

— Дядя Петрусь, дядя Петрусь! — снова закричал Федос. — Смотрите, смотрите, заяц за лисой гонится!

Но лесник словно окаменел. Непонятно было: прислушивается он к звукам или принюхивается к запахам. А из лесу теперь уже явственно тянуло гарью. Дядя Петрусь встрепенулся. Прищурился.

— Пришла-таки беда… Горит лес.

— Где? Не видно.

— Видно. Спасать надо лес… Дорогу домой найдешь?

— Найду.

— Я записку напишу. Беги в колхоз. В правление.

Лесник быстро расстегнул потертую полевую сумку. Карандаш забегал по бумаге.

— Держи! — сурово, тоном приказа произнес дядя Петрусь. — Быстрее, как можно быстрее! Понятно?

— Ага. Мне бы велосипед ваш…

— А ты умеешь?

— Умею.

— А через ручей? Через кладку?

— Переберусь как-нибудь.

— Бери. И помни: в случае чего — леший с ним, с велосипедом. Бросай и беги: лес спасать надо.

— А вы как же?

— Я топор возьму — и на линию. Тут рядом. Попробую молодняк вырубить. Может быть, хоть немного огонь задержу.

И дядя Петрусь отвязал от велосипедного багажника топор.

Федос взял велосипед, залез на раму и помчался.

До болота не доехал — долетел. Вот и ручей. Как тут быть? Попробовал идти по кладке, ведя велосипед по дну ручья. Не получилось. Дно оказалось илистым, колеса засасывало. Перенести в руках, как дядя Петрусь, — об этом нечего было и думать: не под силу такое мальчишке. Тем паче, что идти надо по жердочке.

«Неужели и в самом деле придется бросить велосипед? Пешком когда еще до правления добежишь! А лес горит…»

Снова попробовал провести велосипед по дну. Снова не вышло. Да еще еле назад вытащил.

Беспомощно осмотрелся, в растерянности уселся на кочку.

Из лесу тянуло дымом. Над головой летели и летели птицы — всё в одном направлении. Они спасались от лесного пожара.

— Что же делать?! — в отчаянии воскликнул Федос, вскакивая с кочки. — Неужели бросать велосипед? До села и за час не добежишь. Но и на месте сидеть не дело…

Где-то рядом заметил Федос два еловых кола. На них, наверно, кто-то опирался, когда переходил ручей весной, в половодье.

— Вот бы доску еще… Хоть одну… Да ведь где ее, доску, в лесу-то возьмешь?! А что, если… — И Федос бросился туда, где лежали колы. Быстро разделся. Связал колы посередине майкой, по краям — брюками и рубашкой. В следующую минуту сооружение легло на воду рядом с жердочкой. Федос взял велосипед и взошел на кладку. Как только переднее колесо наехало на плот, все сооружение, а за ним и велосипед опустились на дно ручья. Но велосипед не затягивало больше в ил!

Медленно и осторожно двигался Федос, нащупывая колесами затопленный самодельный мостик из связанных кольев.

На середине ручья кладка закачалась. Федос почувствовал, что теряет равновесие и вот-вот упадет в воду.

«Утонет велосипед — все пропало, — промелькнуло в голове. — Огонь погубит лес, а может быть, в борьбе с огнем погибнет и дядя Петрусь… Нет, надо удержаться, надо, надо во что бы то ни стало!»

Федос напрягся, качнулся — и удержался!

Еще немножко, совсем немножко… Мостик, миленький, хорошенький, не качайся, полежи спокойно одну секундочку, только одну!..

Гоп! — и Федос на берегу. Вот и все!

Дрожащими руками вывел велосипед на тропинку. Залез на раму, с радостью нащупал ногами педали. Скорей, скорей!..

Он не знал, долго ехал или нет. Нажимал на педали, казалось, сильнее, чем мог.

Вон и село! Близко, совсем близко. Но на повороте, где утрамбованная тропинка стыковалась с песчаной дорогою, велосипед наскочил на корень старой березы, что росла у самой обочины. Федос со всего маху трахнулся набок и больно ушиб колено.

— А-а-а! — закричал он от боли. Слезы горохом посыпались из глаз.

Едва поднялся. Осмотрел велосипед. Цел. Скорее в правление!

…Он вбежал в контору, тяжело дыша. И растерялся: записка — в кармане брюк, а брюки — на дне ручья. Стоял и не мог вымолвить ни слова.

— Что случилось? — Председатель и колхозники, находившиеся в правлении, окружили Федоса. Он был весь перепачкан торфом. Даже лицо. Колено в крови. С трудом выдавил из себя:

— Скорее!.. Лес горит!..

— Где?

— За ручьем… Николай Захарович, там дядя Петрусь!

— Один?

— Один.

— Тридцать первый квартал, — сказал председатель и, обернувшись к счетоводу, добавил: — Антон Филиппович, звоните в район. Остальные — в село: собирайте народ с лопатами, топорами. Я — на поле. Возьму оттуда две машины, людей, соберу нашу колхозную противопожарную дружину.

— Мне что делать? — спросил у Николая Захаровича Федос.

— Отдыхай. Ты свое дело сделал.

И председатель вышел из конторы.

Федос был уже дома, когда по дороге промчались в лес грузовики с мужчинами. Следом за ними прогрохотали две пароконные подводы. Тоже с людьми.

Вечером стало известно: пожар удалось сбить. Потушили лес. Эту весть принес Микола.

Вернулся и дядя Петрусь. Был он обессиленный, пропахший дымом, со следами копоти на лице и обожженными бровями. Одежда лесника местами обгорела.

Федос понимал, что сейчас не до него, и не заводил никаких разговоров. Но дядя Петрусь сам подошел к племяннику.

— Спасибо, брат, — как равному сказал он. — Я и не думал, что ты так быстро управишься.

Потом спросил:

— А с коленом что?

— Ушиб немного. Распухло.

— До свадьбы заживет. Лес спасли. Это главное…

Тетя Настя ходила по хате и все охала.

На следующее утро районное радио передало сообщение о лесном пожаре. Федос услышал, как в числе других, кто особенно отличился в борьбе с огнем, были названы фамилии дяди Петруся и его, Федоса.

Сперва даже не верилось. Но Марыля и Микола стали Федоса поздравлять.

— Да бросьте вы! — смутился Федос. — Я ведь и огня-то не видел. Наверно, это не меня называли, а моего однофамильца.

— Какой там однофамилец! Ясно было сказано: «Петр Михайлович Каляда и Федос Малашевич».

Сердце Федоса радостно заекало.

Через два дня Федоса с дядей Петрусем вызвали в правление колхоза.

Дяди дома не было: еще на рассвете отправился в лес. С Федосом пошла тетя Настя.

В правлении сидело несколько мужчин. Один из них, совершенно незнакомый Федосу, одет был в темный китель с зелеными петлицами и нарукавными знаками лесного хозяйства. На столе лежала перед ним желтая кожаная папка.

— Так вон ты какой, Малашевич! — Незнакомец поднялся и, как взрослому, протянул Федосу руку. — Парень что надо. Настоящий защитник природы. За смелость и решительность при тушении лесного пожара районный отдел лесного хозяйства награждает тебя грамотой.

— Да я и не тушил… — покраснел Федос.

— Ты сумел быстро вызвать людей на помощь. Они ликвидировали очаг… — Незнакомец вынул из папки грамоту: — Да бери же, заслужил!

— А… дяде Петрусю?..

— Нет, вы посмотрите на молодца! Не хочет брать грамоты, пока не узнает, наградили ли его дядю! — засмеялся человек в кителе. — Бери-бери. Петра Михайловича мы вызовем специально в район и там, в присутствии всех лесников, наградим.

— А это тебе от правления колхоза, — председатель Николай Захарович протянул Федосу сверток. — Новый костюм.

Футбол в комнате

Второй день идет дождь. Нудно барабанит по стеклам. Омытая дождем картофельная ботва словно заново зазеленела в огороде.

Над садом время от времени пролетают мокрые вороны.

На молодой яблоне поблескивает хрустальными каплями густая листва. Яблоки, румяные и золотистые, настолько красивы, что как-то даже не верится, что они настоящие. Кажется — игрушечные, сняли их с новогодней елки и повесили сюда.

Колено у Федоса уже давным-давно не болит. Да только скучно. Носа за двери не высунешь. А смотреть в окно надоело. Правда, дядя Петрусь говорит, что дождь — это ох как хорошо. Он, наверно, прав: в самом деле дождя давно не было. Но пока приходится сидеть дома одному. Взрослым не скучно: дождь или солнце — они все равно каждый день уходят на работу. Конечно, если разобраться, то Федос в доме не один.

Кот Пыжик тоже не очень-то любит лазить по набрякшему водой песку, по мокрой траве. В такую погоду он отдает предпочтение печке или удобно усаживается в уголке кровати.

О еноте Дутике и говорить нечего: он всегда там, где сухо, уютно и три крыши над головой. Иными словами — под столом. Свернулся косматым пушистым кольцом и дремлет.

— Дутик! Пыжик! Хватит валяться, вставайте!

Пыжик отвечает «мяу!», а Дутик лежит, не шелохнется, словно и не слышал ничего.

Тогда Федос идет на хитрость. Он достает из кухонного шкафа кувшин с молоком и наливает оттуда малость в кошачье блюдечко.

— Кто первый!

Кто? Оба!

Молока чуть-чуть, на самом донышке. Несколько раз лизнули — и нет. Енот сердится: стоило ли тревожить из-за такого пустяка. Кот тоже невесел.

А Федос на енота не обращает внимания. Ему поиграть бы. Привязал нитку к бумажному мячику — и давай таскать по полу.

Пыжик смотрел, смотрел — не выдержал, бросился догонять. Бумажный мячик, ведомый Федосом, переместился к Дутику. Тот попытался отогнать его от себя, но вместо мяча угодил лапой в кошачий нос. Кот зашипел от гнева и бросился на невольного обидчика.

Он вскочил на енота и цапнул его когтями за ухо. Но и енот не лыком шит. Стряхнул с себя полосатого забияку, зубами его за холку, зарычал грозно.

Федос уж и сам не рад, что такое затеял. Еле растащил разбушевавшихся драчунов.

Бросил им яичную скорлупу.

И легкая скорлупка, похожая на белую лодочку, запрыгала по комнате.

Федоса осенило.

— Так гонять бесполезно, — объявил он. — Ворота поставим. С двух сторон.

Дутик и Пыжик против ничего не имели: ворота так ворота, и спокойно смотрели на Федоса, который в одном углу комнаты поставил на пол картонную коробку из-под обуви, а в противоположном — два пустых глиняных кувшина.

— Футбол так футбол, — сказал Федос. — По всем правилам. — И, выпрямившись, как настоящий судья, громко и торжественно провозгласил: — Объявляю начало матча между командами «Острая мордочка» и «Пушистый хвост»!

В следующее мгновение Федос резко и коротко свистнул и покатил скорлупу по полу.

Команда «Пушистый хвост» в лице своего единственного игрока Пыжика молниеносно загнала два гола в ворота противника. Затем три — в свои собственные. Но вот инициативу, то есть скорлупу, перехватила «Острая мордочка» и потащила ее сперва на край поля, иначе говоря — под стол, а оттуда — к печке. Судья Федос вернул мяч в игру, и Дутик сразу взял прицел на ворота. Только с другой стороны, сзади.

Пыжик припал на передние лапы, нетерпеливо пошевелил длинным полосатым хвостом и вопреки элементарным правилам игры бросился силой отбирать мяч.

В ответ енот цапнул кота зубами за хвост.

Строгий судья предупредил:

— Тот, кто еще хоть раз применит силовые приемы, будет немедленно удален с поля. Это вам не хоккей.

Но то ли правило оказалось слишком сложным, то ли игроки просто-напросто вошли в раж, только Федос не успел оглянуться, как увидел Пыжика сидящим верхом на Дутике. Кот трепал противника зубами за холку и одновременно когтями задних лап изо всех сил драл енотовую шубу.

Пришлось вывести безобразника из игры.

Но он, пренебрегая указаниями судьи, рвался обратно.

За такие вещи по головке не гладят. И Федос посадил Пыжика в стоявший у печи чугун. В тот самый, в котором тетя Настя варила картошку для свиней. Сверху он прикрыл чугун фанеркой, на фанерку поставил большую деревянную солонку.

— На три минуты выведен из игры, — объяснил судья наказанному игроку и засек время по ходикам, висевшим на стене.

Нельзя сказать, что такой оборот дела обрадовал енота. Он уселся посреди комнаты и, тревожно озираясь, заскулил.

— Ничего не могу сделать. Пыжик грубо нарушил правила. Проси не проси — три минуты отсидит.

Кот, как почти все провинившиеся, не был согласен с судьей и истошно вопил, а енот никак не мог понять, откуда эти вопли доносятся.

Кот, словно чувствуя, что его жалеют, разошелся еще больше.

Но судья по-прежнему был неумолим.

— Вот, вот, поплачь. В другой раз не будешь вести себя так. Матч — это матч. Это тебе не мышей ловить.

В ответ на эту нотацию из чугуна послышалось злобное ворчание.

— И не угрожай. Отсидишь — выпущу. Минута осталась.

Чугун начал ходить ходуном, а потом даже закачался.

— Напрасно. Ничего не получится.

Теперь Дутик, кажется, догадался, откуда исходят вопли кота. Он подбежал к чугуну и вспрыгнул на край фанерки. И в тот же миг грохнулся на пол вместе с фанеркой и солонкой, из которой посыпалась соль. А из чугуна ракетой вылетел ошалелый кот.

Первым делом он прыгнул прямо на голову своему мучителю. Федос еле успел прикрыть ладонями глаза. Но Пыжик расценил это движение по-своему. Ему, наверно, показалось, что эти руки хотят поймать его, чтобы снова посадить в ужасный чугун. И он с перепугу прошелся когтями по голове и по рукам судьи.

— Ай-я-яй! — закричал Федос.

Кот же с силой мяча, посланного одиннадцатиметровым штрафным ударом, полетел вниз и угодил в один из кувшинов, который совсем еще недавно служил штангой ворот. Стук и звон черепков подняли в душе Пыжика целую бурю. Не помня себя, он бросился на марлевую шторку у печи. Она затрещала. Кот брякнулся об пол, а потом шуганул в закрытое окно. Дзенькнуло и посыпалось стекло. В кухне стало тихо.

В эту минуту хлопнула дверь, и вошла тетя Настя.

Лесная кондитерская

Федоса никто не отчитывал. Тетя Настя молча убрала следы баталии: осколки стекла, глиняные черепки, вымела рассыпанную соль. Только Микола вечером, когда стеклил окно, пошутил:

— Кота за такие проделки вообще исключить из команды надо бы, а, судья?

Но у Федоса было тяжко на душе. Он чувствовал себя виноватым. Ему хотелось куда-нибудь уйти.

И поэтому, когда дядя Петрусь снова собрался в лес, он умоляюще заглянул в дядины глаза:

— Возьмите меня, пожалуйста, с собой!

— Что ж, ты у нас человек заслуженный, — сказал дядя Петрусь. — И если тетя Настя не возражает, то я согласен.

Тетя Настя кивнула головой:

— Как же его в лес не пустишь? Он ведь лес спасал… Да и скучно ему.

Посмотрел Федос, а лицо у тети не сердитое, доброе, будто ничего и не случилось.

Дядя Петрусь отправился в кладовку и вернулся оттуда с тремя вещами: зеленым эмалированным бидончиком, сумкой и двустволкой. Двустволка была старая, потертая. И все же холодный металлический блеск ее просто-напросто загипнотизировал Федоса.

А дядя Петрусь положил в карман три желтых латунных патрона с красными глазками капсюлей на шляпках.

Федос даже подпрыгнул в предчувствии чего-то такого удивительного и замечательного, чего не видывал ни разу в жизни.

Они шли по обычной тропинке в самый обыкновенный лес. Но Федосу казалось, что идут они по сказочной дороге в волшебный мир, куда пускают далеко не всех. Еще бы! Ведь на плече, на широком ремне висело у дяди Петруся не что-нибудь, а настоящее охотничье ружье!

Погода выдалась на славу. Небо бледно-голубое, августовское. Ни облачка. На граве и на цветах — куда ни глянь — сотни и тысячи маленьких радуг. И казалось Федосу: нет, это не капельки воды сверкают и переливаются золотистыми и розовыми огоньками, а лучи солнца рассыпались на множество лучиков.

Лес после дождя словно помолодел, обновился. Деревья и кустарники вымыты до блеска. Травка, совсем еще недавно поникшая от жары и суши, снова выпрямилась. На дороге и в низких местах — чистые и прозрачные лужицы.

— Куда идем, дядя Петрусь? — подпрыгивая на ходу, спросил Федос.

— В кондитерскую, — ответил дядя Петрусь, загадочно улыбаясь.

— Куда?

— В кондитерскую, — повторил дядя Петрусь, и Федос понял, что пока больше ничего он не объяснит.

Федос обиделся, умолк.

Но долго дуться ему не пришлось. Не прошло и четверти часа, как подошли они к неглубокой ложбинке и дядя Петрусь сказал:

— Кондитерская открыта.

Федос хотел было рассмеяться, но, поглядев туда, куда показал дядя, воскликнул:

— Так это же малинник! А малины сколько! О-го-го!

— Вот я и говорю: кондитерская открыта. Заходи, пожалуйста, любой и каждый!

— Ясно, понятно, очень приятно! — скороговоркой выпалил Федос школьную поговорку, которую часто произносили и его одноклассники, и он сам, и прямо по росистой траве, сквозь мокрые кусты, позабыв все на свете, ринулся вперед. — Спелая малина! Сладкая! — приговаривал он, засовывая в рот целые пригоршни душистой и сочной ягоды. — Почему же ее никто не собирает?

— Как так не собирают? Люди едят, птицы лакомятся. Да вот два дня лил дождь. Кому же мокнуть охота? Малинка и поспела.

— А-а-а! Угу! — Чем глубже Федос уходил в малинник, тем меньше слов удавалось ему выговорить.

Дядя Петрусь тоже собирал малину, но только клал ее не в рот, а в эмалированный бидончик.

Перехватив вопросительный взгляд племянника, он сказал:

— Домой отнесем. Всех угостим. Им-то в лес ходить некогда.

Федос подумал, что дядя прав, и стал ему помогать. Вдвоем они очень быстро наполнили бидончик до краев.

— А теперь и моя очередь, — улыбнулся дядя Петрусь и тоже вдоволь наелся малины.

Потом сказал:

— Дальше пошли. Кондитерская большая. Это еще не все.

— Здо́рово! — радостно прокричал Федос, предвкушая новое удовольствие.

Выйдя из малинника, прошли заболоченную опушку и поднялись на поросший густым кустарником холм. Федос больше не искал глазами витрин и прилавков, как в первый раз, а внимательно приглядывался к кустикам.

— Вижу! — закричал он наконец. — Красные и черные ягоды. Похожие на малину. Но это ведь не малина, правда?

— Ежевика. Попробуй, не оторвешься. Только выбирай самую спелую — черную.

Ежевика понравилась Федосу еще больше, чем малина.

— Вкуснотища! — облизнулся он, поглаживая живот. — Но уже многовато получается. Если есть здесь еще какие-нибудь такие ягоды, я уже и попробовать не смогу…

— Есть! — весело откликнулся дядя Петрусь. — Как не быть! Кондитерская лесная велика. В городе такого большого магазина не сыщешь!

— Пошли туда! Есть не буду — так хоть посмотрю.

Прошли еще немного. Дядя Петрусь остановился на широкой поляне. Но здесь Федос, как ни присматривался, никаких ягод не увидел.

— Нет ничего. Одни удочки растут, — сказал он, показывая на длинные ветви высокого кустарника.

— Удочки, верно, — улыбнулся дядя Петрусь. — Но не только. Ты вверх посмотри!

— Орехи! Вот они где! А я и не знал, что они так растут…

Целую сумку орехов набрали. Полные карманы. А Федос еще и за пазуху насовал.

Выстрел над лужайкой

— Дядя Петрусь, а почему нигде грибов не видно? — спросил Федос, когда они оказались среди высоких развесистых елей.

— Сухо было в лесу.

— Сухо? Так ведь дождь лил.

— Дождь дождем, да все же грибы не так-то легко появляются после засухи.

В эту минуту дорогу перебежал маленький рыжий зверек с пушистым хвостом.

— Белочка? — удивился и обрадовался Федос.

— Она.

Еще через несколько шагов Федос заметил на земле несколько пестрых птичьих перышек.

— Какая-то птица потеряла, — сказал он.

— Тетерев. Потерял, да. Но, видать, с головой вместе. Ястреб, наверно, напал.

— А-а! Ястреб-тетеревятник! Я знаю! Он — враг всех птиц.

За разговором не заметил Федос, как вышли на широкую лужайку с густым ольшаником по краям и редким березняком посередине.

Свернули в густую сочную траву, которая росла вокруг березок.

Неожиданно рядом послышалось хлопанье крыльев. Большая черная птица, выпорхнув прямо из-за спины Федоса, шумно поднялась в воздух.

— Тетерев, — уверенно заявил Федос.

— А ты что, их видел уже?

— Два дня по болоту гонял, когда с Миколой ездил.

— Вот как!

— А почему вы не выстрелили в него?

— Во-первых, жалко его: уж больно красив. Во-вторых, заказник[9] у нас. На три года охота запрещена. Чтоб больше птиц и зверей развелось.

На большой кочке среди травы Федос снова заметил несколько перьев. Маленьких, сизых. Он вопросительно посмотрел на дядю Петруся.

— И здесь разбойник клювастый похозяйничал. Голубя дикого убил.

— Его самого убить надо! Или гнездо разорить, чтобы жить было негде.

— Правильно. Весной я два гнезда ястребиных уничтожил. Двух тетеревятников убил. Но пара еще осталась. Недавно я подсмотрел, где они часто садятся.

— И ружье…

— Да, для того и взял.

— А где это место? — затаил дыхание Федос.

— Вон видишь стога… — И дядя Петрусь указал пальцем в левый угол лужайки.

— Так побежали туда!

— Нет, брат, так нельзя. Их ведь запросто можно спугнуть.

Дядя Петрусь, а за ним Федос вошли в кусты и, стараясь не шуметь, стали пробираться в нужном направлении. При каждом прикосновении к ветвям с листьев падали крупные капли. На спину, на плечи, на голову. Раз даже показалось Федосу, будто за шиворот кто-то из кружки водой плеснул.

— Ой-е-ей! — тихонько пропищал он.

— Ты что? Лесного дождичка испугался? — усмехнулся дядя Петрусь.

Сам он не обращал на капли ни малейшего внимания.

Прошли еще несколько шагов. Вдруг дядя Петрусь остановился и еле слышно прошептал:

— Смотри, вон он, на стогу! Видишь?

Федос глянул сквозь кусты на стог и увидел на нем большую нахохлившуюся птицу, похожую на орла.

— Тетеревятник! — вырвалось у Федоса. — Дядя Петрусь, стреляйте же скорее!

— Тише! У него не только глаз, но и слух острый. Стрелять отсюда далеко. Мы вот что, бидончик с малиной да орехи здесь оставим. И ты останься. Не высовывайся. Тихо стой. А я попробую к нему поближе подкрасться.

Федос остался в ольшанике. А дядя Петрусь, пригибаясь, стал пробираться к стогу.

Серая птица по-прежнему сидела на своем месте и, казалось, дремала.

— Стреляйте же, стреляйте, дядя Петрусь! Близко уже! — едва не закричал Федос.

Но лесник знал, что делать. Очутившись на открытом месте неподалеку от стога, он лег на росистую траву и пополз.

Тетеревятник, видимо, что-то почуял. Он встрепенулся, повернул голову в одну сторону, потом в другую. И кажется, заметил опасность: расправив крылья, неторопливо поднялся в воздух.

— Все! Эх, проворонили…

Но дядя в мгновение ока вскочил, и словно само собою вскинулось вверх ружье.

— Поздно, поздно, дядя Петрусь!

Раздался выстрел, и все заволокло дымом. Федос потерял из виду и дядю, и ястреба.

Но вот послышались шаги. Напрямик, по кочкам и по воде, шел дядя Петрусь. В руках держал он ружье и большую серую птицу с бурыми и желтыми крапинками.

— Успели? А я думал, не успеете… — заговорил Федос.

— Отвоевался, волк с крыльями. Всё. Второй пока где-то прячется.

Федос рассматривал могучие крылья, большущие черные когти и словно железный загнутый клюв.

На ферме

— Федос, — сказала тетя Настя, — ты за что меня обижаешь? Тебе не стыдно?

— Я? Вас?!

— Да. С Миколой на болоте был, с Марылей на машине катался. Из лесу, если бы можно было, совсем не вылезал бы. И с Андреем в бригаде работал. Только вот на мою работу посмотреть не хочешь.

— Так вы ведь на ферме. А что там может быть интересного? Коровы одни.

— А знаешь ли ты, что такое ферма?

— Ну… большой хлев, где коровы живут.

— Эх ты! На селе все лето провел, а фермы животноводческой не видел. Вот управлюсь, на работу пойду, тебя возьму. Сам увидишь. Хорошо?

— Ну, хорошо… — неуверенно пробормотал Федос.

На коров глядеть какой интерес? Хотелось увидеть Лену. Она ведь уже, кажется, из города вернулась. Но нехорошо и тетю Настю обижать.

…По дороге на ферму встретились с колхозницами в белых платочках.

А вот и ферма: длинное кирпичное строение с красной крышей. В строении этом, внутри, был длиннющий коридор — из конца в конец. По обе стороны — стойла. Нетрудно было догадаться: для коров.

— Чистота какая! — восхитился Федос.

— Так нужно, — сказала тетя Настя. — Коровы чистоту не меньше, чем люди любят.

Вокруг было много всякого оборудования: электрические светильники с плафонами, разноцветные провода, трубы.

— А где же коровы? — поинтересовался Федос.

— На выгоне. В обед сюда пригонят.

— Доить?

— Да. Электродоилками. Вон они там, где бидоны, рядом с ними.

В эту минуту что-то черное и громоздкое поплыло по воздуху прямо на Федоса.

— Осторожно! Под вагонетку попадешь!

— Вагонетка? А как же она так, без рельс?

— По подвесной дороге бегает. По канату. Вон, видишь?

— Вижу. А зачем?

— Корма развозит. Когда-то все здесь руками делали. Да легко ли это! Поди потаскай. Силос, свекольник, картошка…

Федос утром и вечером видел, как дядя Петрусь у колодца поил из ведра Рогулю: перед выгоном и когда она возвращалась в хлев.

— А где же вы поите коров? Колодца возле фермы вроде бы нету.

— Водопровод здесь.

— А кто кран открывает? Сами коровы?

— Вот, поди сюда, посмотри. Это поилка. В ней сейчас воды нет. Но на дне железка-педаль. Захочет корова пить, ткнется в поилку, нажмет мордой на педаль — и побежала водичка! Чистая, холодная! Напилась корова, подняла голову — и вода остановится, течь больше не будет.

— Хитро придумано! — удивился Федос и, нагнувшись, нажал ладонью на педаль.

В то же мгновение поилка стала наполняться водой. Убрал руку — приток воды прекратился.

— А почему в стойлах солома не подстелена? Ведь дядя Петрусь подстилает.

— Незачем. Сухой торф подстилаем.

— А-а-а! Вспомнил: торфокрошка! Которую Микола запасает.

— Вот, вот. А потом использованную торфокрошку вывозим отсюда на поля. Хорошее удобрение получается. Даже очень хорошее.

— А выносите его отсюда ведрами, да?

— Скажешь тоже, ведрами! А подвесная дорога зачем? Вон, видишь, вторая вагонетка? Специально для этого.

Никогда не думал Федос, что на ферме может быть столько интересного.

Долго смотрел он, как работала машина, которая измельчает корма, как лента транспортера подавала их и как другая лента выбрасывала зеленую массу прямо на площадку. Там стоял худощавый парнишка, чуть побольше Федоса, и вилами сгребал крошево в вагонетку. Когда вагонетка наполнялась, парнишка отцеплял крюк, и вагонетка ползла к кормушкам.

— И весь этот салат — коровам?

— Салат! — снисходительно усмехнулся парнишка. — Да это же зеленая подкормка. Поедят ее наши коровки — и сразу молока прибавят. Много-много. Ты молоко любишь?

— Люблю.

— Вот и вспоминай этот наш «салат», когда молочко будешь пить. Там, у себя, в городе.

— А ты откуда знаешь, что я из города?

— У нас в деревне все друг друга знают. Да и тетя твоя про тебя рассказала. — Паренек умолк, потом неожиданно предложил: — Хочешь на вагонетке прокатиться?

— Я? — переспросил Федос, не зная, разрешит ли ему кататься тетя Настя. Он оглянулся, но тети нигде не было видно.

— Давай, залезай!

Раздумывать было некогда. Федос мгновенно очутился в вагонетке и отлично проехался через всю ферму.

Спустившись на землю, он увидел тетю Настю. Она стояла рядом с молодой дояркой.

— Можно, я возьму подводу и поеду за свекольной ботвой? — спросила доярка тетю Настю, и Федос почувствовал, что его тетя здесь главная.

— Нет, Зина, — ответила тетя Настя. — Ты сходи-ка за электриком. Пускай в третьем доильном аппарате мотор посмотрит. Что-то с перебоями работает. Ну, а за ботвой поедет… Федос! — неожиданно распорядилась она. — Как, Федос, с лошадьми управишься?

— Спрашиваете!

— Вот и хорошо.

— А зачем коровам ботва? — спросил Федос. — Они ведь на пастбище траву едят.

— Траву-то едят, а еще хотят! Молоко у коровы на языке: больше съест, больше даст. Ну, ладно, пойдем, покажу тебе, куда ехать.

Ох и накатался Федос в этот день! Два раза ездил на колхозные огороды, где росла сахарная свекла с лопушистыми зелеными листьями.

Листья обламывали три колхозницы и… Лена. Едва увидев Федоса, она подбежала к нему. Вместе грузили свеклу на подводу, вместе возили на ферму.

Сидели рядом, на прохладных мягких листьях. Радостно смеялись, весело поглядывая во все стороны с высоты груженой подводы.

— Я и в городе скучала по деревне, — призналась Лена.

— И я скучать буду, когда уеду, — негромко сказал Федос.

— По… ком?

— По Гнедому… Н-но!.. — и Федос взмахнул вожжами.

Консервы для коров

Прошло несколько дней.

Однажды после обеда вышел Федос за околицу, на дорогу. Глянул — и не поверил своим глазам. Там, где вчера было гладкое поле, теперь возвышалась зеленая гора. И возле нее сновал трактор: туда-сюда, туда-сюда.

Чудеса!

Федос постоял на месте, посмотрел, посмотрел да и побежал к зеленой горе. А подбежав, увидел: гора эта — не земляная, а из ссыпанного травяного крошева. А неподалеку была яма, наполненная до краев таким же крошевом. Трактор ездит взад-вперед и трамбует все, что в яме.

«Зачем же он в землю корма закапывает?»

Федос подбежал к трактору. Глядь — а в нем Микола.

Федос в первый момент едва не присел от неожиданности. А потом забежал вперед, встал перед радиатором, руками машет, кричит.

Остановился трактор, Микола из кабины вылез.

— Ты что, Федос, от работы меня отрываешь?

— А ты зачем салат коровий в землю зарываешь? Его коровы знаешь как любят? Молока от него прибавляют… А ты — в землю. Уезжай отсюда, а то тете Насте и Андрею расскажу!

— Ах ты Федос Курносый Нос! — И Микола даже присвистнул от удивления. — Так ведь я и стараюсь, чтобы в колхозе побольше было молока, чтобы на зиму коровам и телятам хорошие корма запасти!

— Разве так запасают? Свалил все в яму и гусеницами топчешь! Стой здесь и не шевелись!!

— Вот так штука! — покачал головой Микола. — Выходит, я арестован. Тогда, наверное, и Андрея надо взять. Ведь это он меня на эту работу направил.

— Андрей? — растерялся Федос.

— Конечно. Туда, говорит, за околицу, к ямам да траншеям, зеленую массу подвезли. Лошадьми трамбуют ее, колесным трактором, а ты давай следом за ними гусеницами пройдись.

— А зачем же в яму?

— Так это ведь все знают: сенаж.

— На какой сенаж?

— Утрамбуют массу, пленкой специальной покроют, сверху торфокрошкой, землей засыплют. Консервы получатся.

— Ничего не получится, — снова насупился Федос. — И коровы есть не будут. Потому что сенаж этот сгниет.

— Нет, брат, дудки. Как свеженький, сохранится. Конечно, если быстро уложишь и утрамбуешь хорошенько. Еще и хлебом пахнуть будет. Сенаж — это, брат, корм первый сорт. Видишь, сколько ям и траншей кругом?

Оглянулся Федос — и правда: еще несколько ям глубоких.

— Так почему же ты здесь один?

— Не один — с трактором. У него силенок — будь здоров! А люди обедать пошли. Колесный трактор на заправку поехал. Я остался, потом пообедаю. Всем-то сразу нельзя: сенаж может не получиться, если приготовленная зеленая масса наверху залежится. Ее как можно скорее закрыть нужно… Вон, видишь, и второй трактор на подмогу идет.

И верно: широкой полевой дорогою двигался к силосным ямам трактор «Беларусь». А из деревни, деловито шагая, спешили колхозники.

Федос шмыгнул носом, переступил с ноги на ногу и проговорил:

— Знаешь что, Микола, ты никому не рассказывай.

— О чем?

— Ну, о том, что я… тебя не пускал… Обещаешь?

— Конечно, Федос, о чем речь. Пусть мой трактор жеребенком станет, если проговорюсь.

— Дай слово!

— Даю два.

Посылка

На имя Федоса Малашевича пришла посылка. Почтальон вручил извещение.

После обеда Федос с тетей Настей отправился в село, в почтовое отделение.

Почта занимала половину дома под новой шиферной крышей. В другой половине был медицинский пункт. Сюда однажды Сергея водили, когда он крыжовника объелся.

Обычного барьера и широкого стекла с окошечками не было. Просто низенькая деревянная перегородка, стол, шкаф, два кресла.

Девушка, сидевшая за перегородкой, ответила на приветствие и придвинула к себе ящичек, перевязанный веревкой, на которой было несколько больших сургучных печатей.

— Паспорт у вас есть? — спросила девушка.

Федос сперва не понял, к кому она обращается. Потом покраснел. Потому что его впервые в жизни, как взрослого, назвали на «вы». И еще потому, что паспорта у него еще все-таки не было.

— Может, я за него распишусь? — спросила тетя Настя.

— Нет, — ответила девушка. — Тут ясно сказано: для Малашевича Федоса. Пусть сам и распишется.

— А с паспортом как же? — заволновалась тетя Настя. — У меня ведь с собой нет его…

— Вас я знаю. Его, — девушка глянула на Федоса, — его тоже в нашем селе уже знают. Напишем: «Лично известен».

— Вот и хорошо! — с облегчением вздохнула тетя Настя.

— И я вас тоже знаю, — сказал Федос девушке. — Вы — Сергея сестра, и он на вашем велосипеде катается.

— Точные сведения. Распишитесь и здесь.

Федос заторопился, засуетился. То ли перо было непривычное, то ли из-за чрезмерного старания, но он даже язык высунул, выводя свою фамилию.

Настроение испортила последняя буква «ч». Ее хвостик предательски поехал в сторону. А когда Федос попытался это исправить, с пера соскользнула здоровенная клякса.

Только этого и не хватало!

Федос закусил губу. Девушка не закричала, не замахала руками. Даже корить не стала, как обычно делают взрослые: «Такой большой, а…» Покачала головой, взяла бумагу из рук Федоса, осторожно промокнула, что-то надписала и выдала посылку.

Несли посылку вдвоем — на палке; продели ее под шпагат и держали каждый за свой конец.

Дома ящик открыли. Там оказался виноград. И еще — письмо, в котором мама настоятельно просила, чтобы Федос тепло одевался, не ходил утром по росе. И, не дай бог, не перегревался бы на солнце, а сидел бы где-нибудь в тени. Под виноградом в целлофановом мешочке лежали два платочка — Марыле и тете Насте, рубашка для дяди Петруся, красивый галстук Андрею, цветной пояс — Миколе.

— Виноград пускай в ящике останется, — сказала тетя Настя. — Будешь понемножку лакомиться.

— Не-ет! — возразил Федос. — Это не так вкусно. Положите его в буфет. А после ужина на стол поставьте. Пусть все едят. Мне только две кисточки нужно: Сергея и Лену угостить.

Тетя Настя ничего не сказала. Только обняла Федоса, прижала его к себе и поцеловала в лоб.

Адъютант деда Макара

После ужина тетя Настя дала всем по кисточке винограда с крупными прозрачными ягодами.

— Рано созрел, — заметил дядя Петрусь, рассматривая бледно-желтые зернышки.

— Болгарский, — с видом знатока уточнил Федос. — Оттуда каждый год к нам в город привозят.

— Чего только землица не родит, — приговаривала тетя Настя, смакуя каждую виноградинку.

— Ну, ладно, хватит вам! Я тоже вас могу угостить, — сказал Микола и, вытащив из кармана, развернул свой пояс с блестящей золотистой пряжкой. — С кого начнем? С Федоса?

— Хитренький! Сперва сам попробуй!

В эту минуту дверь отворилась и в хату вошел высокий худой старик с глубоко запавшими глазами на темном морщинистом лице.

Старик поздоровался, снял шапку, сел. Федос увидел, что волосы у него седые.

Едва старик заговорил, Федосу сразу стало понятно: это — дед Макар, сторож колхозного сада. Приходился он каким-то дальним родственником тете Насте и был, вероятно, человек интересный: его имя, как сразу вспомнил Федос, часто вспоминали в доме.

Мужчины поговорили о том о сем, но вот дед Макар сказал:

— Пришел я к тебе, Петрик, на несколько зарядов пороху одолжить. Вороны, чтоб их грипп с аппендицитом, житья не дают, целыми стаями на яблони набрасываются. В правлении колхоза обещали патронов готовых купить. Да пока там расшевелятся, воронье не одну яблоню обберет.

— Вот какие! — возмутился Федос.

Дед Макар в его сторону даже головы не повернул.

— Так порох есть, Петрик?

— Найдется. — Лесник встал, вышел в соседнюю комнату и вскоре вернулся с бумажной пачкой, на которой нарисован был белый медведь.

Зернистый порох отсыпал деду в небольшую бутылочку, закупорил ее. Федос пододвинулся к деду Макару.

— А когда вы, дедушка, ворон стрелять будете?

Старик повернулся, смерил прищуренным взглядом Федоса, словно прикидывая: отвечать или нет? Потом наморщил лоб и сказал:

— Сегодня набью патроны… — Он загнул длинный, весь в мозолях, палец на руке. — А с утра, как прилетят, так и дам им, злодейкам, жару.

— А мне посмотреть можно?

— Вон ты о чем! Спать еще будешь в такую рань.

— Я рано встану, вы только разрешите прийти.

Дед умолк. Притихли все.

— Вы его сегодня к себе возьмите, — посоветовал Микола. — На одну ночь. Места в садовом тереме хватит.

У Федоса сердце так и запрыгало в груди. Микола глянул на него и, наверное, догадался, что у брата на душе. Потому что прямо-таки насел на деда:

— Да чего тут думать! Берите Федоса адъютантом на одно сражение. Пусть переночует, на вашу битву с воронами поглядит. А после победы — домой вернется.

— Защитник выискался! — недовольно проворчал дед Макар.

— Дедушка!.. — жалобно проговорил Федос.

— И правда, возьмите его, пускай увидит, какой у нас в колхозе сад, — вставил Андрей. — Парень ведь из города. Настоящего сада никогда еще и не видел.

— Ни одного разочка! — подтвердил Федос.

— Ну, если ни разочка… — неожиданно улыбнулся дед Макар. Но тут же строго добавил:

— Пошли, адъютант. Отдаешь, Настя?

— Отдаю. Это ведь рядом.

Микола шепнул в ухо Федосу:

— Дед разговорчивый. Расшевелишь — выложит много интересного. Спроси его, например, куда он телят гонял.

В саду

Когда вышли за околицу, начало смеркаться. А вот и колхозный сад. Он весь обнесен высокой проволочной сеткой.

— Зачем эта сетка? — спросил Федос.

— От зайцев.

— А зачем зайцам в сад лазить?

— Они кору молодых яблонь любят.

Вошли в сад через калитку, что рядом с большими воротами; ворота были на замке, а калитка открыта. По ту сторону от ограды — чисто выметенная дорожка. А по обе стороны от нее — яблони, яблони. Конца-краю им не видно. Много их, словно сосен в лесу. Только растут правильными рядами, а меж рядов — аккуратные дорожки.

На пригорке увидел Федос хатку. Самую обыкновенную: из бревнышек, под шифером. Но небольшую.

— Вы здесь живете?

— С напарником. Сад сторожим.

Вошли в хатку. Дед Макар щелкнул выключателем. Ярко вспыхнула лампочка. В углу комнаты стоял сколоченный из досок стол и старая деревянная скамейка. Другой занимала русская печь с лежанкой и застланный овчинным тулупом топчан. Справа от двери Федос увидел ящик, доверху наполненный яблоками-паданцами. От них распространялся по всей хатке приятный кисловато-душистый запах.

— Сейчас тебе постелю. Ложись и спи. А я набивать патроны сяду.

— Мне посмотреть можно?

— Ляжешь — и смотри себе.

Спорить было бесполезно. И Федосу ничего не оставалось, как согласиться.

— На топчан тебя, гостюшка мой, положу. Сена принесу. И не жестко будет, и опять-таки дух такой, что хоть еще одну нюхалку у кого занимай. — И дед Макар направился к двери.

— Я, дедушка, с вами. Помогу, — вскочил Федос.

За хаткой стоял небольшой стожок.

— Откуда же сено в саду? — удивился Федос.

— Траву меж деревьев подсеваем. Скосили, в стожки сложили, с другими делами управятся — перевезут.

Топчан выстлали сеном. Сверху положили овчинный тулуп, шерстью вверх. Накрылся Федос суконным одеялом.

— А вы где ляжете, дедушка?

— На печи.

— Разве вы ее топите?

— Да. Падалицы на ней сушу.

Лежать на тулупе очень уютно. Федос немного приподнялся на локтях, чтобы стол был лучше виден. На нем дед Макар разложил латунные гильзы, поставил бутылочку с порохом, коробочку с блестящими красно-белыми пистонами, наконец, самодельную дробь.

Про Федоса дед словно забыл. Он принялся насыпать порох в гильзы, старательно отмеривая его наперстком.

— Дедушка, а правда, что вы много чего знаете? — спросил Федос.

— Поживи с мое и ты будешь знать, — ответил дед, по-прежнему глядя на наперсток и не обращая внимания на Федоса.

— Дедушка, — вспомнив напутствие Миколы, спросил Федос, — а куда вы телят гоняли?

— Что?! — Руки деда затряслись, и наперсток упал на стол. Черные зернышки пороха, похожие на маковые, высоко подпрыгивая, посыпались во все стороны. — Откуда узнал?

— Я… Я… — испуганно забормотал Федос.

А дед остыл так же неожиданно, как и вспыхнул. Вздохнул:

— Миколка наболтал, да?

— Он не болтал, он просто сказал, чтобы я вас спросил…

— За уши его выдрать некому, — неожиданно рассмеялся дед Макар.

У Федоса словно гора с плеч свалилась. И правда: что там ни говори, а напроситься к человеку на ночлег и на охоту, а потом так его рассердить — это уж слишком.

— Я думал, что вы… что я… — начал оправдываться Федос.

— Ладно уж, расскажу! — махнул рукой дед. — Лелей только тихо. Ты небось пословицу о Макаре слышал?

— Не-а.

— Говорят: «Я тебя загоню туда, куда Макар телят не гонял».

— Это о вас?

— Ты знай слушай, не перебивай… Говорят так, если хотят человеку пригрозить. Откуда пословица эта пошла, не знаю. Но думаю, появилась она очень давно. Когда выгоны и пастбища все кругом барскими были. А бедным пастухам приходилось стадо пасти на болотах да в чащобах, а через них пройти — не каши поесть.

— А вы тут при чем?

— Слушай же! Я и был одним из тех пастухов. Малыш был совсем. Учиться мне одну только зиму довелось. Ведь за науку тогда платили. А у отца моего денег было мало. Да и хлеба тоже. Семья-то — ого-го!

За зиму я кое-как читать научился. А весной отец отдал меня в пастухи: чужой скот пасти. Телят.

Погоню, бывало, стадо, сам книжку из-за пазухи вытащу — и читать. О телятах позабуду. А им только того и надо: мигом в чей-нибудь клевер залезут. Или барского овса отведают. И начнется шум-гам.

Отец кнутом со мной «поговорил». А читать все равно хочется. И тогда я вот что придумал. Стал гонять телят на болото. В клин между двумя канавами. Загоню, чтобы никуда сбежать не могли.

Сперва мне это с рук сходило. Да вот как-то раз наш деревенский поп это заметил. Зачем нечистая сила его на болото принесла, не знаю. Подкрался он ко мне сзади. А я читаю себе во весь голос, беды не чую. Телята травку пощипали, смирно лежат, словно книжку слушают. И поповские — тоже. Казалось бы — все хорошо.

А тут поп — хвать меня за ухо, вырвал книжку из моих рук и давай ею же колотить. Бил-бил, всю книжку порвал.

А дома еще и отец вожжами отстегал…

Тогда-то и переделали у нас в деревне старую пословицу. Говорить стали: «Я тебя загоню, куда Макар телят гонял книжки слушать». Мне целый год проходу не давали — все вспоминали, как мне от попа досталось. Жалели, конечно. Но и смеялись тоже. Люди ведь разные есть.

— Смешного, по-моему, мало, — серьезно заметил Федос. — Просто вам учиться хотелось, а не давали.

— Молодец ты, брат! — воскликнул дед Макар. — Мал еще, а вот, поди, разобрался, что к чему. А в мое время и взрослые-то не все это понимали…

Долго еще дед говорил о своем тяжелом детстве. Но теперь слова его доходили до сознания Федоса словно сквозь туман или через глухие заросли. Мальчик уснул.

— Эй, охотник, вставай-поднимайся! — дед Макар тряс Федоса, ухватив его за свесившуюся с топчана голую ногу. — Охота ждать не будет.

Федос поднял сонную голову, глядя на деда ничего не понимающими, еще не проснувшимися глазами. Но спустя мгновение, вскочил и быстро-быстро оделся.

— А вороны уже прилетели, да, дедушка?

— Полон сад. Слышь, каркают?

Дверь хатки распахнута. Виден утренний сад, освещенный первыми лучами солнца.

Дед Макар достал из-за печи старую одностволку:

— Ну, в добрый час!

Вышли. Росистая трава сразу охладила босые ноги Федоса, согнав с него последние остатки сна.

— Слушай меня, — сказал дед Макар. — Ты не очень-то высовывайся. Спрячься за смородиновый куст, вон туда, и смотри. А я поползу.

— По мокрой траве?

— Ну… не то что поползу… Пригнусь и подкрадусь.

— Понятно, — усмехнулся Федос.

— Ничего тебе пока не понятно! — насупился дед.

Федос прикусил язык: опять не угодил. Надо быть поосторожнее, а то прогонит Макар домой — и вся охота!

— Так вот, — проговорил между тем дед Макар, и всю сердитость с него как рукой сняло. — Я подкрадусь и выстрелю из своей пушки. Одним махом всех зверей уложу.

— А мне будет видно из-за куста?

— Как в кино. Только не перебивай. Вороны хорошо знают, что по утрам бывает здесь только один человек. Поэтому смело летают оттуда, от забора, к тому вон дубу. А если я, как обычно, иду от дуба к забору, они, чтоб им неладно, обратно поворачивают.

— Я должен… — поторопился отгадать свою задачу Федос.

— Ты должен сперва тихо-тихо сидеть в засаде. Пока они кружиться будут. А когда на яблони усаживаться начнут, ты должен вскочить, закричать на них и камнями их напугать. Надо заставить их в воздух подняться.

— А дальше что?

— Дальше не твоя забота. Воронье на меня полетит. А я уж, будь спокоен, дам ему жизни!

— Здорово придумано! — восхищенно воскликнул Федос. — Вы словно командир в бою.

— Бой и есть. Ворона — она паданцы не ест. Норовит яблоко на дереве загубить. Клюнет, испортит — бросит. Стая ворон за день, поди, полвоза яблок загубит. Ну, ладно, за дело!

Все шло, как было запланировано. Дед Макар согнулся и, крадучись, стал пробираться в конец сада. Правда, надежно спрятана была только его голова.

Федос подумал, что если вороны выставили караул, то дедов план прахом пойдет. Сам же Федос согласно приказу спрятался за смородиновый куст. В укрытии было сыро. Зато противник его не видел.

Вороны проявили непростительную беззаботность и самоуверенность. Они проворонили не только Федоса, но и сторожа с ружьем. Федос видел, как дед Макар подкрался, встал во весь рост и бабахнул.

Что тут началось! Вороны с шумом взлетели, а дед, малость повозившись с ружьем (видимо, перезаряжал), еще раз пальнул по ним влет.

Стая шарахнулась в сторону и полетела прямо на Федоса. Эх, если бы и у него было ружье!

Вороны, однако, не приземлились. Промчавшись над яблонями, над кустами смородины и над хаткой, с карканьем подались в лес.

Дед Макар подошел к Федосу.

— Что же это, дедушка, не упала ни одна?

— Подумаешь, не упала! — хмыкнул дед. — Пускай их улепетывают. Зато напугал я их так, что и знакомым своим закажут, как в наш сад летать. А забудут — снова напомню.

Не хотелось Федосу так рано домой возвращаться. Он вошел в дедову хатку, забросил на печь влажную от росы одежду и шмыгнул на топчан, под тулуп. Место было еще теплое, уютное. Повернулся лицом к темной неоштукатуренной стене, подогнул колени. Сладко зевнул.

— Вот это правильная стратегия, — кивнул, входя, дед Макар. — Доспи, брат, свое. А я тем временем тебе белого налива и сочных груш наберу. Лучше «беры» груш не бывает.

Очередь

— Завтра наша очередь, — сказала тетя Настя, — а послать некого.

Федос думал, что очередь — это очередь в магазине или на автобусной остановке. Выяснилось — совсем не то. Нужно было гнать на пастбище коров со всей деревни. Пасти их весь день, а вечером пригнать домой. Так делали все дворы по очереди. Поэтому и называлось «очередь». Теперь дошла она до семьи лесника.

— Кого бы послать? — ломала голову тетя Настя. — Я с коровами занята, Микола на ферме, Марыля машину бросить не может. Об Андрее и речи нет.

— А дядя Петрусь? — подсказал Федос.

— Ему в лесу рано утром быть надо: по дрова люди приедут.

— Тогда меня отправьте.

— Что ты, деточка! Не твоя это работа за коровами ходить.

— Но ведь есть же пастухи и моих лет!

— Есть-то есть…

— Я справлюсь, — упрямо сдвинул брови Федос. — Сергея в помощники позову.

— Разве что так — вдвоем… До обеда. И только. А потом Петрусь из лесу вернется, подменит.

Сергей охотно согласился. Его мама тоже не возражала.

Чтобы утром не искать друг друга, ребята решили заночевать в одном месте. На сеновале.

Тетя Настя дала им две подушки. А овчины хватило одной на троих.

Сергея положили между Миколой и Федосом. Перед сном Микола тронул Сергея за плечо:

— Ты у нас на сеновале впервые. Значит, присягу принять должен.

— Что?

— То. Повторяй за мной: «Я, Сергей, лучший из людей… Обещаю…»

— Обещаю.

— «Не вскакивать, не брыкаться, в стороны не бросаться…» Повторяй!

— Не вскакивать, не брыкаться, в стороны не бросаться… — эхом отозвался Сергей.

— «Ночью не петь, чужих снов не смотреть».

Сергей снова повторил, но сказал:

— Хватит. Я тебе не попугай.

Разбудили пастушков ни свет ни заря, когда солнце еще не взошло. Выпили они по кружке парного молока. Сергей перекинул через плечо пастушью сумку с завтраком. И — пошли.

Тети Насти дома уже не было: на ферму отправилась. Дядя Петрусь со двора корову выгнал. Рогуля медленно плелась по дороге, время от времени утыкаясь мордой в придорожную траву.

— Готовы, пастухи?

Ответили дружно, вместе:

— Угу!

Дядя Петрусь дал Федосу длинный кнут из сыромятной кожи. Сергей взял прут.

— Погоняй.

Прохладное росистое утро бодрило. Радовало и волновало новое, непривычное слово «пастух». И это ведь не игра, а самая настоящая работа. Которую доверили потому, что выполнить ее больше некому. Федосу захотелось и вид обрести серьезный — взрослый.

Постоянного пастуха в селе не было. Пасли коров два человека. И выгоняли одновременно с двух концов деревни.

Подошли к первым хатам.

— Вы-го-няй! — изо всех сил затянул Сергей.

— Вы-го-няй! — повторил Федос, которому не хотелось отставать от товарища.

Коровы после ночи шагали лениво, часто останавливались, мычали. Стадо росло, увеличивалось возле каждого двора. Сергей взял у Федоса кнут и, громко хлопая им, покрикивал время от времени:

— Куда, Зорька? Ах ты, Рябая! Назад! Я тебе покажу!

По всему было видно, что Сергею гнать коров на пастбище не впервой. Федос завидовал ему и старался во всем подражать.

Дядя Петрусь помог выгнать коров за околицу и вернулся домой.

Тетя Манефа, вместе с которой ребятам довелось пасти стадо, была женщина в годах, с сухим, в оспинах, лицом, огрубевшими сильными руками. Белый платок, длинное черное платье, на которое был наброшен полинялый мужской пиджак, и, наконец, резиновые сапоги — все это придавало ей вид человека строгого. Шагала она по-мужски: широким шагом.

— Городской? — спросила она у Федоса.

— Ага, — ответил он.

— К леснику приехал, — уточнил Сергей. — На лето.

— Лето, считай, отпето… У меня тоже в городе дочка. На заводе, а сын на море служит… Ну, принимайте вправо от дороги, на овсяное жнивье. Трава там больно хороша.

Коровы неторопливо передвигались по овсяному полю. Овес давно уже был сжат и вывезен. Жнивье укрылось зеленым ковром сочной молодой травы.

Казалось Федосу, что вот-вот случится что-то страшное: то ли буря разыграется и разгонит стадо и пастухам придется, рискуя жизнью, спасать скот, то ли начнется гроза, хлынет проливной дождь с громом и молнией и туго придется и людям, и коровам. Но только ни бури, ни ливня не предвиделось: ярко светило солнце, погода была сухая, теплая. Начало припекать.

Тетя Манефа села завтракать прямо на меже. Развязали и ребята свою пастушью сумку. С аппетитом ели сало с большими ломтями хлеба. Макали в соль мясистые помидоры.

— Вот всегда бы так вкусно было! — сказал Федос, с удовольствием разжевывая рыжую корку домашнего хлеба.

— Захотел! Так только в лесу и в поле бывает!

Запили молоком из зеленых бутылок.

— Хотя бы волк из лесу выбежал и на коров бросился! — вздохнул Федос.

— Где ты у нас волка, чих на него, увидишь? Их давно здесь нет.

— Жалко. А то бы я… Вот так! Так! Так! — Федос вскочил и начал стегать кнутом направо и налево.

— Осторожно, я же не волк, — сказал Сергей, отодвигаясь.

Оказалось, что в обед скотину не гонят теперь по дворам. Просто подводят поближе к деревне. И женщины с ведрами, накрытыми марлей, приходят доить. Когда подошли к дому лесника, вышла и тетя Настя с дядей Петрусем. Тетя — доить корову, дядя — подменить пастушков.

— Не уйду, — насупился Федос.

— До вечера будем пасти, — сказал Сергей.

Тетя Манефа, которая вернулась из дому (ребята отпустили ее глянуть на свое хозяйство), услышала этот разговор и поддержала мальчишек:

— А что? Пусть себе пасут. Не очень-то устали. Кто сызмалу сумку пастушью не потаскает, тот до старости света белого не узнает.

Дядя Петрусь молча оставил ребятам приготовленные для себя харчи и ушел.

На этот раз коров пустили по ржавой стерне. Сами уселись под одним из стогов соломы, которые торчали по всему полю перевернутыми горшками. Играли в «ножички». Сергей научил. Подолгу смотрели, как плывут облака.

— Ты кем хочешь стать? — спросил Федоса Сергей.

— Я?

— Ты.

— Сперва хотел моряком. Потом таксистом, лесником, трактористом…

— А я сперва продавцом хотел быть. Лимонад, конфеты, пряники — все вкусное продавать. А теперь, как ты, передумал: агрономом хочу. Хороший агроном знаешь что может?

— Что?

— Землю скатертью-самобранкой сделать. Вот что!

Вечером, когда пригнали коров и Федос пришел домой, дядя Петрусь спросил:

— Ноги гудят? Тяжело?

— Ага, — признался Федос и сел на скамейку.

— Зато молоко, которое сегодня на столе у всей деревни, люди пьют благодаря вам, пастухам.

Радостная улыбка появилась на усталом лице Федоса.

«Пограничники» и «диверсанты»

Кот Пыжик замаскировался среди цветов. Енот Дутик прилег напротив, на грядке, среди огурцов. Пыжик, крадучись, ползет на дорожку, посыпанную желтым песком и ведущую от ворот к дому. Ни единая травинка над ним не шелохнется.

— Как шпион к границе подкрадывается, — говорит Федос Сергею.

Они сидят на крыльце и внимательно следят за котом и енотом.

Кот уже у самого края палисадника. Притаился, ждет удобного момента для нападения. Дутик заметил противника и приготовился к отпору. Только хотел кот прыгнуть на енота, а он сам на него — скок! И покатились клубком.

— Давай и мы поиграем в границу, предлагает Сергей.

— Давай, — соглашается Федос. — Только пограничник я!

Кому охота быть нарушителем границы, диверсантом! Но Сергей соглашается: не обижать же друга. К тому же прятаться не менее интересно, чем искать.

Договорились, где можно прятаться: во дворе, в огороде, на всем участке. Но дальше — ни шагу. А дорожка от ворот до дома теперь не просто дорожка, а государственная граница. Серьезный и внимательный, ходит по ней пограничник.

Вдруг что-то — шмыг! шмыг! — перепрыгнуло на другую сторону. Пограничник всматривается в грядки, кричит:

— Сергей! Пыжик и Дутик тоже побежали к тебе. Вас теперь трое. Ничего, я все равно справлюсь!

Ответа нет: кто же станет себя выдавать!

У самого погреба шевельнулись лопухи. Мгновение и пограничник залег с палкой-автоматом. Но нарушитель тоже не прост. Он отползает назад, обходит погреб и прокрадывается заставе в тыл.

Осмотрелся, выхватил из кармана бумажку, карандаш, что-то записал. Листок бумаги прикрепил к двери дома. Сам в три прыжка очутился за столбом, на котором висит умывальник, присел, ждет.

Пограничник полежал, полежал — ничего подозрительного. Встал, снова ходит. Взад-вперед, взад-вперед, взад-вперед. Подошел к хате раз, другой, третий, наконец заметил бумажку. Подошел поближе, прочел:

«Зевака ты, а не пограничник.

Шпион».

Обидно Федосу. Даже губу закусил. И в это мгновение к погребу бросился кот, а за ним енот. Палка-автомат — к плечу!

— Та-та-та! — прокричал Федос. — Дутик и Пыжик убиты!

Но «убитые» умирать не собираются. Наоборот, услышав свои имена, они, как безумные, начинают носиться вокруг дома.

— Я убил двоих! — запальчиво кричал Федос.

Маленький комочек земли ударяет его в грудь.

— Зато третий тебя кокнул. — Сергей вылезает из-за столба. — Моя взяла. Я победил.

— Мальчики, во что вы играете? — Лена появилась совершенно неожиданно.

— В границу.

— Я с вами.

— Кем же ты будешь?

— Медсестрой могу.

— Не подходит. Мы стреляем метко, убиваем наповал. Раненых и контуженых не бывает. Не нужна нам медсестра.

— Будешь помогать мне искать его, — кивает Федос на Сергея.

— Если так, то я не играю, — дуется Сергей. — Ишь, дурака нашли: их двое, я один. Пусть Лена за меня будет.

— Чего захотел! Как же я тогда один против вас двоих?

— Ползать по грядкам не хочу, — заявляет Лена. — Знаете что, прячьтесь оба. Я искать буду.

Мальчики хитро переглядываются: посмотрим, что из этого получится!

Лена зажмуривает глаза, считает до тридцати. Затем тщательно осматривает огород, весь участок. Нигде никого. Кот с енотом тоже бросили дурачиться и исчезли.

Но в одном месте легонько шевелится картофельная ботва. Потом — в другом, третьем, пятом…

— Что за чудеса! — шепчет Лена. — Почему же сразу всюду шевеление?

Она всматривается, всматривается и думает. Разгадка приходит неожиданно. Все очень просто. Среди картофеля посажены тыквы. Мальчишки натягивают тыквенные ростки, словно вожжи. И от этого сразу несколько кустиков картофеля шевелятся. Лене становится смешно. Она садится на скамейку и ждет: что же будет дальше? А над картофелем показываются уже два растопыренных пальца и слышится лай: «Р-р-р… Гав-гав!» Ах вот оно что! Пальцы, должно быть, изображают собачьи уши…

По лицу девочки пробегает улыбка.

— Ну ладно, подождите! Раз граница, так будет, как на границе!

И Лена бежит к хлеву. Навстречу ей вылезает из конуры Дунай. Лаять на Лену он не стал: они ведь знакомы. Только вопросительно смотрит своими большими глазами: зачем пожаловала?

Девочка достает из кармана фартука и бросает собаке конфету. Дунай хлопает пастью и на лету ловит угощение. Мгновенно проглатывает и еще ласковее смотрит на Лену.

А Лена колеблется секунду, а потом решительно подходит к конуре и выпускает Дуная. Тот, почуяв свободу, мчится галопом к калитке. Но калитка заперта, и приходится вернуться назад.

Вдруг где-то в углу участка слышит Дунай: «Гав! Гав!»

Этого, естественно, стерпеть нельзя, и Дунай бросается туда.

Его ободряет голос Лены:

— Ищи их, хорошо ищи!

И тут же, словно в ответ, голос Сергея:

— Ой! Спасите! Дунай рубашку порвет!

Диверсант выскакивает из-за высокой ботвы, машет руками. Дунай крепко вцепился в его рубаху.

— Пусти, Дунай! Как не стыдно! Ко мне! — кричит Федос.

Собака отпускает Сергея и с радостным визгом кидается на знакомый голос. Федос только немного приподнялся, чтобы посмотреть, что с Сергеем, а Дунай уж и его самого сбил с ног. Он не кусает хозяина, но рад с ним пошалить. Потом Дунай бежит куда-то вправо и выгоняет из огорода спрятавшихся там Дутика и Пыжика.

Диверсионная группа вражеских лазутчиков полностью ликвидирована. Лена стояла на дорожке-границе, сложив ладони под подбородком и дурашливо качая головой:

— Бедненькие мои шпиончики, не ходите больше на границу. За загородкой с поросятами вам куда спокойнее будет.

— Нашла над чем смеяться! — проворчал Федос. — О собаке уговора не было.

— Еще не хватало, чтобы пограничник у шпионов разрешения спрашивал: пустить собаку или нет! — фыркнула Лена.

— Василиса Премудрая нашлась! — съязвил Сергей. — Дать бы тебе разок приемом самбо, чтобы знала, что такое диверсант!

Лена бросила на него быстрый взгляд. Сергей стоял лицом к ней. За ним была низенькая скамейка. Лена мгновенно оценила обстановку и сильно, двумя кулачками толкнула Сергея в грудь. Тот взмахнул руками и полетел через скамейку в палисадник.

Как ни хмурился Федос секунду назад, а сейчас не удержался и захохотал:

— Ай да Ленка!

Лесные тайны

Под ногами похрустывает сухая хвоя, потрескивают ветки. В лесу полумрак. Грибники разошлись в разные стороны: каждый ищет грибы по-своему.

— Нашел! Я нашел боровик! — объявляет Сергей.

Федос смущен: его корзиночка пока пуста. Хотел было подойти к товарищу — глянуть на его находку, но в эту минуту услышал голос Лены:

— Федос, иди сюда! Тут маслят полно!

Лена где-то совсем близко. Там, где рядом с молодыми хвоями растут кустики можжевельника.

Федос запросто разыскал Лену и увидел рядом с нею множество желтых и коричневых грибов, по шляпке словно маслом смазанных, и от этого красиво лоснящихся.

— Ого-го! Вот это да! — удивился и обрадовался он. — Под каждым кустиком, под каждым деревом!

— Не бери старых, молодые срезай. Вот такие, видишь?

И корзиночка Федоса заполнилась доверху буквально за несколько минут. Федоска принялся уже одни только шляпки собирать. Маслят было так много, что хоть косой коси. Но вот заметил Федос какой-то гриб, отличающийся от маслят. Сухой, не «намасленный», но тоже красивый.

— Смотри, Лена, какой я нашел. Не знаю только, как называется.

Федос осторожно, бережно, у самой земли срезал толстую белую ножку. Гриб упругий, крепкий, как огурчик молодой. Шляпка темно-коричневая сверху и матово-белая снизу. Не гриб — загляденье!

— Ой, Федосочка, да это ведь боровик! Где ты его выискал?

— Вот здесь, под елкой. А вон и еще один!

— Ой, я тоже вижу!

Наперебой бросились к редким и таким радостным находкам.

— Знаешь что, — сказала Лена. — Мы попали на хорошее местечко. Надо здесь все осмотреть. Не торопись.

— Давай. А маслята куда девать?

— Высыплем пока. Вот хоть сюда.

Федос бегал с места на место, с места на место. Но боровиков больше не было видно. А Лена все нагибалась и нагибалась и что-то находила.

— Лена, ты какие грибы берешь?

— Белые. Их в этом месте много.

— А мне больше не попадаются.

— Потому что ты суетишься. Меньше бегай, больше присматривайся.

Остановился Федос, осмотрелся. И правда: сразу увидел под деревом боровичок. Загнулся, чтобы срезать, и заметил, что рядом мох и другие еловые иголки торчком стоят. С чего бы это? Отодвинул мох, а там боровик. Федос на колени стал, еще раз присмотрелся. И еще один белый гриб попал в его корзинку.

Потом пошли в березовую рощу. Глянул Федос направо и замер.

— Сергей! Лена! Скорей сюда! Тут боровиков тьма-тьмущая!

И Федос принялся складывать грибы не в корзину, а прямо на землю, в кучку.

Друзья ждать себя не заставили, сразу прибежали.

Но, увидев грибы, Сергей захохотал:

— Ой, помру со смеху! Тоже мне боровики нашел, чих на тебя! Это же подберезовики.

— Человек в городе живет, откуда ему знать? — вступилась за Федоса Лена. — Вот, смотри, Федос, ножка у подберезовика тонкая, длинная и в крапинку, а не гладкая, как у боровика. И шляпка посветлее, да и помягче.

Пошли дальше.

Сразу за березовой рощей началась роща смешанная: кроме березок появились осины, ели.

Сергей, который шел впереди, обернулся и приложил палец к губам:

— Тише, а то спугнете. Самое боровиковое место.

— Точно, — согласилась Лена. — Ты, Федос, под каждую елочку заглядывай.

Присев, она приподняла нижние ветви ближайшей ели и сразу же вытащила белый гриб.

— Ого, какой толстячок! — обрадовался Федос.

— Ищи и ты. Наверняка найдешь.

Федос подошел к двум молоденьким елочкам, встал на колени, заглянул под колючие лапки.

— Есть! И под соседней елочкой тоже вижу!

— Собирай спокойно, не торопись.

— Как вы там? — Сергей подал голос с другого конца рощи.

— Кое-что нашли! — откликнулся Федос.

— У меня полведра! — похвастал Сергей.

— Кто хвалится, у того из рук валится, — ответила ему Лена. — Ты бы Федосу помог. У него совсем мало.

Сергей подошел к Федосу и принялся ему помогать. Вскоре и в корзине Федоса стало много-много боровиков.

— Здесь неподалеку могила партизана, — задумчиво произнес Сергей. — Пошли?

— Пошли! — отозвался Федос.

— Дядя Петрусь говорил, что это партизанский пулеметчик, — подошла к ним Лена.

— А дядя Петрусь разве партизаном был? — удивился Федос.

— Чудак! Он же отрядом командовал! — прищурился Сергей. — Неужели он тебе не рассказывал? А мой дед у него в отряде воевал.

— Как его звали?

— Так же, как меня, — Сергеем. А дядя Петрусь кличку имел: «Лесник». Отряд так и назывался: «Отряд Лесника».

— Директор нашей десятилетки Петра Михайловича в День Победы в школу приглашал, — вспомнила Лена. — Он нам рассказывал, как фашисты партизан боялись.

— А где эта могила?

— Вон там, у дороги.

И вот ребята — под огромными дубами, которые, словно часовые, стерегут могилу партизана.

Невысокая деревянная ограда. Желтый песок. Цветы.

На сером камне обелиска прочел Федос вслух:

— «Здесь похоронен двадцатилетний пулеметчик партизанского отряда Михась Шапеня. Погиб в бою 10 июня 1943 года. Герои вечно будут жить в памяти народной».

Лена поставила на землю свое лукошко и побежала в поле. Нарвала и принесла васильков, ромашек. Положила их на могилу.

— Вот эту ограду, — сказала тихо, — ребята из нашей школы сделали. Из девятого класса.

— А березы Петр Михайлович посадил. Сразу после войны. Мне дед рассказывал.

— Мой отец тоже партизаном был, — сказал Федос. — В бригаде Дунаева. На Полесье.

— А моя мама в отряде Лесника работала связной. Хотя была она тогда девочкой.

И подумал Федос, что вот живет он с дядей Петрусем сколько времени под одной крышей, а не знает, что был дядя знаменитым партизанским командиром и что могилы его боевых товарищей разбросаны по полям и лесным опушкам.

«В чистом поле, под ракитой…»

В комнате темно. Светлыми пятнами выделяются окна. Сдержанно, глуховато звучит голос дяди Петруся.

— …Попал к нам Михась Шапеня не совсем обычным путем. С отрядом шел я на боевое задание. Остановились в маленькой хатке у самого леса. Решили дождаться ночи и двигаться дальше в темноте, чтобы не заметили нас фашисты. Я и мой начальник штаба развернули трофейную немецкую карту.

В это время и привел часовой коренастого крестьянского парня лет девятнадцати, в грубой домотканой рубахе.

— Кто такой? — спросил я его.

— Здешний я. Шапеня. Хата наша вон за теми дубами.

— Отец где?

— В Красной Армии.

— За что задержали? — спрашиваю часового.

— В отряд просится, товарищ командир. Говорит, что стрелять умеет.

— А из чего стрелять-то? — спрашиваю парня. — У нас оружия и так не хватает.

Парень растерялся сначала. Потом тряхнул головой, серыми глазами сверкнул:

— Оружие достану, товарищ командир.

— Вот когда достанешь, тогда и приходи. Поговорим.

— А где же я вас найду?

— Там, где вражья кровь водою льется, где фашист плачет, а не смеется…

— Ха! Здорово вы ему! — сказал Федос. И еще ближе придвинулся к дяде Петрусю.

— Иначе нельзя было. Не могли же мы каждому встречному свои планы выдавать. О них и в отряде-то не все знали. Да ты слушай. В следующее воскресенье утром в районный центр, где находился фашистский гарнизон, потянулись люди. Одни по вызову оккупационных властей, другие — обменять кое-что на соль. Районный центр окружен был полицейскими постами, дзотами, пулеметными точками. Усиленная охрана стояла у всех въездов в местечко.

У одного из дзотов дежурили два полицая в черных шинелях с серыми воротниками и нарукавниками. На головах пилотки черные. За такую форму да за дела черные прозвал их народ «Черными воронами».

На плече одного — винтовка. У ног другого — ручной пулемет. Каждого остановят, кое-кого обыщут.

Около полудня на дороге парень появился.

— Стой! — скомандовал полицай с винтовкой. — Куда лыжи навострил?

— Не видите, что ли? В партизаны.

Шутка понравилась. Засмеялись полицаи. Тот, который у пулемета стоял, привычно бросил:

— Документы давай.

Парень к полицаям вплотную приблизился, руку в карман засунул. Словно бумажку там ищет.

Полицаи ждут.

Но вместо документа выхватил парень из кармана молоток. Большой, как у печников бывает.

И вот уже один полицай рухнул на землю. Второй побледнел, отшатнулся, с плеча винтовку сорвал. Да выстрелить не успел. Парень бросился к нему, свалил и его.

Все это произошло в считанные секунды. Парень схватил пулемет и винтовку и помчался к кладбищу, которое виднелось на ближнем холме. Даже обыскать убитых, снять с них патроны времени не оставалось: рядом — караульное помещение. Там остальные полицаи.

Спрятавшись за ближайшим домом, чтобы перевести дыхание, смельчак оглянулся и увидел, что по дороге едут на подводах фашисты, пушку небольшую за собою тащат. Еще минута-другая — и подкатят они к дзоту, увидят убитых полицаев, поднимут тревогу. И ясное дело, оцепят округу.

Решение созрело мгновенно. Едва подводы с фашистами поравнялись с тем местом, где стоял парень, застучал пулемет. В упор. Передние солдаты падали, сраженные пулями. Остальные соскочили с подвод, залегли, открыли ответный огонь. Стреляли во все стороны, не разобравшись, откуда били по ним.

Услышав стрельбу, высыпали из караульного помещения полицаи. Они увидели убитых часовых и с криком «Партизаны! Партизаны!» залезли в дзот и оттуда открыли шквальный огонь в ту сторону, откуда шла пальба, то есть по фашистам.

Фашисты в свою очередь развернули пушку и давай палить по дзоту.

К посту подошло подкрепление. В бой вступили минометы.

Только спустя полчаса обе стороны опомнились.

— А парень этот погиб, да? — спросил Федос.

— Нет. Пока фашисты со своими прихвостнями сражались, он до кладбища добрался. Оттуда ползком — до самого леса. До ночи бродил, а ночью на него мои разведчики наткнулись. Так мы с ним второй раз встретились. И уж теперь долго не расставались.

— Так это был…

— Конечно, он. Михась Шапеня… — Дядя Петрусь помолчал, закурил. Огонек сигареты то вспыхивал, когда лесник затягивался дымом, то капелькой крови еле-еле тлел в темноте. — Был у Шапени еще один талант. Оказался он гармонистом, да каким! В село, бывало, придем, агитаторы наши, если обстановка позволяет, народ соберут, сводку почитают. О том, как Советская Армия и партизаны фашистов бьют, расскажут. А потом Шапеня свою гармошку растянет да как заиграет «Широка страна моя родная», «Катюшу» или «Синий платочек»! Не поверишь, поди, а ведь плакали люди…

Дядя Петрусь последний раз затянулся, потушил окурок.

— Особенно нравилась всем песня «В чистом поле, под ракитой…».

Однажды нам сообщили, что в район прибыли каратели. Командование бригады выслало вперед наш отряд. Мы хотели устроить засаду, чтобы первыми ударить по врагу. Но он нас опередил — на войне всякое бывает.

В открытом бою партизанам долго сражаться не с руки. А тут еще к фашистам подкрепления прибывать стали. Мы увидели, что нас обходят, чтобы окружить. А с боеприпасами не очень-то у нас.

Решили: фашистов задержать, отряд сохранить.

Приказал ребятам отступить. Для прикрытия вызвал группу добровольцев. Многие захотели в нее войти. Отобрал шестерых. Михася Шапеню командиром назначил. Дали мы им побольше патронов, гранат.

Группа Шапени задержала врага. Отряд тем временем из ловушки выбрался.

Как рассказывали потом, Михась собрал своих ребят и сказал:

— Баста, братцы, выполнена задача. Наши, но всему видать, ушли. Пора и нам удочки сматывать. Только всем вместе не выйти. Давайте так: вы все — через ельник к болоту. Я прикрою. У меня два полных диска и лимонка.

— А сам?

— Выберусь. Не первый раз.

Партизаны умели отходить быстро и неслышно. Были и сплыли. Словно растаяли.

Через несколько минут фашисты перешли в атаку. Шапеня принял бой. Один.

О том, что было дальше, рассказывали потом пленные фашисты.

Шапеня перебрался на самую вершину холма, чтобы лучше видеть врагов. Те сперва не догадались, что он один, хотя чувствовали, что партизан немного. Пулемет Шапени время от времени вздрагивал, и два-три фашиста навечно зарывались носом в песок.

Но вот фашисты появились и со стороны леса. Шапеня понял: отступать некуда, он — в волчьем кольце. К тому же кончились патроны.

И фашисты перестали стрелять. Наступила зловещая тишина.

Тогда Михась снял с пояса лимонку. Вытащил из нее предохранитель, сжал гранату в руке. Встал в полный рост, вышел на дорогу.

Фашисты видели его. Могли пулями изрешетить с ног до головы. Но зачем? Теперь ведь можно этого проклятого пулеметчика взять живым.

Молча, с автоматами наготове смотрели эсэсовцы на Шапеню. Они ждали, что партизан заплачет, поднимет руки вверх или бросится на колени и станет просить у них пощады.

Но он неожиданно запел:

В чистом поле, поле под ракитой,

Где клубится по ночам туман,

Там лежит, сырой землей зарытый,

Там схоронен красный партизан…

И видать, страшно карателям стало. Потому что вскинули они автоматы. Офицер отрывистым, как лай, приказом остановил солдат.

Черные мундиры сдвинулись ближе друг к другу и, по-прежнему не произнося ни звука, пошли на нашего парня. А он, смело глядя смерти в глаза, снова запел:

На траву, да на траву степную

Он упал, простреленный в бою.

За народ свой, за страну родную

Отдал жизнь короткую свою.

Когда враги подошли к нему совсем близко, граната словно сама собою взлетела вверх. Раздался взрыв. Это была смерть Шапени. Но и смерть врагов!..

Дядя Петрусь умолк и опустил голову. Некоторое время молчали все.

— А дальше, дальше что было, дядя Петрусь?..

— Похоронили мы нашего Михася через два дня, когда на это место вернулись. Салюта не было: берегли патроны. Салют на следующую ночь дали — на железной дороге. Эшелон с танками и снарядами под откос шуганули. Там еще цистерны с бензином были. Вспыхнули они, да так, что стало светло как днем.

Телеграмма

Хорошая собака Дунай: красивая, спокойная. Одно плохо — яму каждый день роет рядом со своей конурой. Выроет яму, уляжется в нее на холодный песок и от удовольствия даже голову на лапы положит. А потом за ней приходится эти ямы зарывать. Делает это Федос не потому, что велено, а так, по собственному желанию.

Вот и сейчас засыпал Федос очередную яму, ногами утрамбовал. Приставил лопату к забору, по двору прошелся. А работа — сама навстречу: в заборе штакетина оторвалась. На земле валяется.

Взять в сенях молоток и два гвоздя — много ли на это времени нужно?

Тук-стук, тук-стук — и готово.

Отошел Федос на шаг, бросил взгляд: ровно ли прихватил. И тут увидел, что к калитке подъехал на велосипеде Сергей.

— Федос, тебе телеграмма!

— Где она?

— Сейчас получишь. Она ведь пешком идет.

— Кто? Телеграмма?

— Да нет! Почтальонша. Меня спрашивала, дома ли ты.

— А от кого телеграмма?

— Не знаю. Хочешь, я на почту, к сестре, слетаю, спрошу?

— Нет, ты лучше навстречу почтальонше езжай!

— Давай вместе! Садись!

Федос сел на раму, и Сергей что было мочи заработал ногами.

Почтальоншу с большой брезентовой сумкой, до отказа набитой газетами и журналами, увидели ребята еще издали. Подъехали. Федос расписался и получил телеграмму. В ней была наклеена всего-навсего одна строка: «Субботу приеду. Мама».

— Уедешь? Домой? — тихо спросил Сергей.

— Мама завтра приезжает.

— Скучно будет без тебя.

— А мне, думаешь, весело?

Комок земли несильно ударил Сергея в спину.

— Это кто там бросается, чих на него? — вскочил Сергей.

— Противник — там! — командирским голосом крикнул Федос. — Заходи, Сергей, с фланга, а я в лоб ударю. Атакуем!

— Ура-а-а!

Со двора — писк и смех. На улицу выскочила Лена.

— Не надо, мальчики! Сдаюсь.

— Дать бы тебе как следует, чтобы знала, как на людей нападать! — насупился Сергей.

— Ну ладно, и не больно совсем, не притворяйся, пожалуйста, — засмеялась Лена. — Мальчики, что это вы тут такое интересное читаете?

— Телеграмму, — Федос протянул листок Лене.

Она пробежала глазами текст. Схватила Федоса за пуговицу, заглянула в глаза:

— Как? Ты уедешь?

— Если ты оторвешь ему все пуговицы, то он никуда не уедет! — сострил Сергей.

— Ох, прости, Федос… Так ты насовсем?..

— До следующего лета… Мне тоже не хочется уезжать.

— Верим.

— Знаете что, — Сергей достал из кармана носовой платок, — или плачьте, и я буду вам слезы вытирать, или будьте людьми, и побежали на бригадный двор новые машины смотреть. Недавно привезли.

— Какие машины?

— Одна срезает картофельную ботву, другая сама картошку выкапывает.

— Лучше уж на машины посмотреть, — вздохнул Федос. — Только сперва покажу нашим телеграмму.

— Я с тобой, — шагнула вперед Лена.

— А мне что, прикажете с поросятами под забором лежать, вас дожидаться? — Сергей прищурил глаза. — Вместе так вместе.

Велосипед пристроился на отдых во дворе возле дома Лены. А хозяин его вместе со своими друзьями помчался вдоль по улице. Все трое держались за руки.

Наследник партизана

Шли по обочине дороги, покрытой толстым слоем пыли. Где-то далеко позади осталась деревня, выгон с рыжими пятнами разостланного льна. Вот и холм, вот и дубы, а за ними — лесная опушка.

У самой могилы партизанского пулеметчика Михася Шапени остановились.

Лена отворила калитку ограды, положила к подножию серого камня букет красных георгин. Казалось, холодный камень потеплел: то ли от ярко-алого пламени цветов, то ли от горячих девочкиных рук.

Постояли молча.

— Сюда я через год приеду. Обязательно! — сказал Федос.

Слова его прозвучали как торжественное обещание.

— Теперь куда? — спросил Сергей.

— Мне хочется попрощаться с лесом. — Сказал это Федос и смутился. Схватил с земли сухую ветку и принялся стегать ею траву, сшибая головы поздних и без того готовых обсыпаться одуванчиков, переламывая стебли колючего осота, широкие, с полосами листы подорожника.

— Осторожно, рубака. Не сорняки — меня своей саблей искалечишь, — сказала Лена.

Вошли в лес. Молодые березки встретили редкой желтой листвой. Вообще повсюду заметны были уже не очень яркие, но все же довольно выразительные краски осени. Казалось, деревья начали было перекрашивать свое убранство, а потом спохватились: «А хорошо ли выйдет? Не будут ли над нами смеяться?» Да так и замерли. До поры. До норы до времени.

Словно флажки кто-то понавешал на вершины молодых осип: зажглась, запламенела молодая листва.

— Вы как хотите, а я в грибную нору по дороге не ходок, — и Сергей свернул в молодняк, где посреди пожухлой травы там и тут зеленели островки мха.

— Мы же не за грибами пришли, — возразила Лена. — Никто даже корзинки не взял.

— У меня шашка есть. А вы с Федосом в твою косынку собирайте.

— А совесть у тебя есть? — рассердилась Лена. — Федос завтра от нас уезжает, а ему, видите ли, грибочки искать приспичило!

— Ладно, — виновато усмехнулся Сергей, — поплетусь с вами. Если боровик увижу, глаза зажмурю и перешагну. Так и быть. — И он так комично вздохнул, что Федос не выдержал, засмеялся.

— Тогда у тебя, наверно, разрыв сердца получится. Давайте уж лучше пособираем грибы. Все вместе.

Лене собирать грибы не хотелось. Но она согласилась: не спорить же с Федосом накануне его отъезда.

Прошло больше часа. У Федоса и Лены была уже почти полная косынка подберезовиков и моховиков. Попалось и несколько боровиков. Собрали бы больше, но Лена поцарапала ногу о валявшийся на земле острый сук. Ходить по иголкам стало ей трудно. Прихрамывая, шла она по дороге. Федос тоже перестал охотиться за грибами и присоединился к ней.

А на Сергея никак не было угомону. Он снял рубашку и, связав рукава с воротником, соорудил что-то среднее между мешком и корзинкой, потому что шапка его давно уже была полна грибов.

Майка, в которой остался Сергей, не оберегала его от острых хвойных иголок. Но мальчик словно не замечал уколов и ссадин. Позабыв обо всем, лазил и шнырял он по сосновой роще, копошился под елями, придирчиво рассматривал можжевельник.

Федос много раз уже звал друга, но тот не обращал на это внимания.

Наконец, Федос не выдержал.

— Если ты не оставишь хоть немного грибов белкам и не выйдешь к нам, то мы одни пойдем домой! — прокричал он.

Угроза подействовала.

Сергей высунулся из-за деревьев:

— Ладно, пускай по-вашему будет. Но только вы идите ко мне. Место здесь — о-хо-хо! Хоть посмотрите.

Подошли к Сергею. Уселись втроем под развесистой елью неподалеку от дороги. Хлеб и желтые помидоры, которые были у Лены, разделили на три части.

Завтрак подходил к концу, когда совсем рядом, на дороге, проходившей через лес, показалась автомашина.

— «ГАЗ-51», — уверенно определил Сергей.

Федос спорить не стал.

Грузовик замедлил ход.

Из кабины соскочили на землю двое. Они не заметили ребят.

— До вечера здесь оставим, — сказал один. — Место такое, что ни одна собака не пронюхает.

— В райцентре загоним. Кучу денег оторвем. Ни за что! Ха-ха!

— Море водки получится. Зерно-то колхозное, высшего сорта. Семенное!

— Колхоз не обеднеет.

— А если обеднеет — так что? Нам какое дело?

— Чтобы ну и не рвать, мешки таскаючи, разверни-ка драндулет и задним ходом к кустам подавай.

— Другой бы спорил.

Загудел мотор. Грузовик начал разворачиваться.

— Правее давай, правее! Вот так! Еще немного… Стой, стой, куда же ты на сухую елку лезешь!

Что-то громко треснуло. Машина остановилась.

— Что там? — послышался озабоченный голос водителя.

— Стоп-сигнал высадил.

— Куда же ты смотрел, дурак! Почему не сказал? Ослеп, да?

— Не скули. Новый ввернешь. Вечером с меня бутылка.

Лена не сразу поняла, что к чему, и уже намеревалась подойти к машине, чтобы попросить подвезти до дому. Но Федос крепко схватил ее за руку и сделал знак, чтобы она молчала и вообще не шумела.

— Вот какие! — сжал кулаки Сергей. — Семена украли в колхозе! Урожай.

В этот момент один из приехавших на машине зашагал в ту сторону, где стояли дети.

— Прячься! — скомандовал Сергей.

Все трое в мгновение ока бесшумно исчезли в кустах, прихватив с собой грибы.

На поляну вышел мужчина среднего роста, худой, с лицом хорька и маленькими глазками, которые бегали под кепкой со сломанным козырьком. Одет был этот человек в новый синий костюм, весь перепачканный какими-то серыми пятнами. На ногах — стоптанные сапоги.

— Дело сделано! — сказал он.

Лицо и даже голос этого человека показались Федосу знакомыми. Откуда?..

А тот настороженно огляделся, заметил возле ели и пнул носком сапога впопыхах забытую ребятами бумагу, в которую был завернут завтрак.

— Ты где там шляешься? — послышался голос оставшегося возле машины. — Помогай, не сачкуй. Калымик-то пополам!

— Смотрю, чтобы глаза лишнего не было. — И он вернулся к машине.

— Ну и что?

— Тихо, как в могиле. Да и чего там! Попадись кто — так нас-то двое!.. А лес — он спокон веку молчит и молчать будет.

— Страшный ты мужик, Адам.

— Какой уж есть. Подавай!

Ребята спрятались — рядом с грузовиком. Им было отчетливо видно каждое движение преступников, место, куда они начали таскать и скидывать один за другим огромные мешки.

— Из нашего колхоза машина! — вырвалось у Лены.

— Тс-с! — Сергей приложил палец к губам, потом прошептал: — Обоих знаю. Шофер из четвертой бригады. Павулин. Второй — Комаровский Адам. Пьяница, чих на него!.. Судили — отсидел, вернулся. Отец говорит: не работает нигде, шляется по ночам.

И тут Федос вспомнил все: замечание, которое сделал на вечере председатель, лентяя шофера, скандал в клубе, слова Миколы о каком-то типе, который буянил… Вспомнил дорогу с нефтебазы, испорченный грузовик и человека, который, пьяно шатаясь, с камнем в руке шел на бензовоз, на Марылю.

Тем временем двое кончили разгрузку, закрыли борт грузовика. Павулин чихнул.

— Правду подумал, — сказал он. — У меня за сиденьем бутылка. Выпьем за удачное начало.

Они полезли в кабину.

— Бежим в колхоз, расскажем! — загорелась Лена.

— Ишь ты, какая умная! Драпанут и отвертятся: ничего не знаем.

— Отвертятся, — согласилась Лена. — И семена перепрятать могут. А над нами все только смеяться будут.

«Раскусить надо и обезвредить… Тут каждый помогать должен», — всплыли в памяти Федоса слова усатого вахтера из проходной нефтебазы.

— А что, если с ними? — произнес он вслух. — Тогда уж не убегут, не отвертятся?

— Ой, не надо! С такими бандюгами шутки плохи! — ужаснулась Лена.

— Да ну! — сказал Федос. Но и ему самому стало страшно от собственной мысли. Почему-то вспомнились мама, тетя Настя, дядя Петрусь… Стоп! Дядя Петрусь — разве был он трусом, когда командовал партизанским отрядом? И неожиданно, как живой, вырос перед Федосом веселый пулеметчик Михась Шапеня. Михась внимательно посмотрел Федосу в глаза и тихо, совсем тихо, так, чтобы не слышал больше никто, сказал: «Ты что же это, Федос, клятву пионерскую забыл?» — «Страшно мне, Михась». — «А мне, думаешь, не страшно было? Я победил свой страх. Честно выполнил долг». — «Я… я тоже выполню!» — «Так выше голову, пионер! Будь готов!» — «Всегда готов!» — «И помни: ты — наследник партизана!»

Разговор этот продолжался, наверно, мало времени. Совсем мало. Может быть, даже одно мгновение. Потому что ничто вокруг не изменилось. Только что-то забилось, застучало в груди, а в горле стало сухо, да загорчило во рту.

— Я их выслежу! — каким-то чужим, но решительным голосом прошептал Федос.

— Я с тобой. — Сергей встал рядом с Федосом.

— Хорошо. Лена, остаешься здесь. Помни: ты на боевом посту. Все мы боремся с врагом, с самым настоящим врагом. Жди нас: мы вернемся. И не одни.

Мотор грузовика заработал. Федоса словно что-то подбросило. Он выскочил из укрытия и помчался к машине. Подбежал, подпрыгнул, ухватился руками за задний борт, подтянулся на руках и перевалился за шершавые доски кузова.

Рядом мягко шлепнулся Сергей.

Не плачь, Лена!

На лесной дороге сильно трясло. Но вот лес кончился. Дорога побежала по полю, подбрасывать стало меньше.

Ребята подняли головы. В кузове лежало запасное колесо, стояли пустые ящики, железная бочка, валялся стальной трос, лопата, лом. Бочка и ящики заслоняли заднее стекло кабины.

Там, в кабине, и думать не думали, что за ними следят. Да еще таким необычным способом.

На дороге послышался шум приближающегося мотоцикла. Машина остановилась. Остановился и мотоцикл.

— Почему не в конторе? — крикнул мотоциклист, обращаясь, видимо, к шоферу.

— А чего я там не видел? — грубо ответил Павулин.

— Где же ты был?

— Колесо село. За запасным ездил. Теперь домой.

— Председатель собрал всех механизаторов и шоферов на совещание. Я заходил, слышал, как он ругал тех, кто опаздывал.

— Выдумал еще… Совещание какое-то!

— А ты и не знал? Что — дома не ночевал?

Павулин не ответил. Со скрежетом включил скорость. Машина помчалась вперед.

— Может быть, лучше выскочим, когда он к деревне подъедет? — шепотом спросил Сергей. — А то еще завезет неизвестно куда.

— Разговор слыхал? — так же тихо проговорил Федос.

— Слыхал. Ну и что?

— А то, что он теперь к правлению колхоза сам подкатит.

— А если нет?

— Побоится.

Наконец машина остановилась.

— Контора колхоза, — прошептал Сергей.

И в ту секунду, когда хлопнула дверца кабины, ребята спрыгнули из кузова на землю.

— Вот сопляки! — прошипел шофер. — На чужих машинах разъезжаете? Ну, ладно, в другой раз колесом так прижму, что кишки через рот повылезут.

Но «сопляки» не ответили. Они со всех ног бросились в правление.

Шофер побледнел. Его напарник пулей вылетел из кабины, рванулся на крыльцо, за мальчишками. Павулин весь обмяк, охнул и поплелся следом.

В правлении колхоза шло совещание. Было людно, тесно, накурено. Трактористы, комбайнеры в промасленных комбинезонах собрались на летучку. Собрались обсудить то, что наболело, что было важно. В углу сидел Антон Филиппович.

Федос и Сергей вбежали в комнату одновременно.

— Где председатель? — прямо с порога громко крикнул Сергей.

— Здесь я. Что случилось?

В ту же секунду появилась на пороге растрепанная фигура Комаровского с всклокоченной головой.

— Николай Захарович! — Сергей указал на преступника. — Он вместе…

— Ага, хулиган, вот ты где! — громко перебил его Комаровский. — Разбили чужие окна, а теперь прибежали прятаться в контору? Марш отсюда! Товарищу председателю некогда со всякими проходимцами возиться. Я с вами еще поговорю! — И Комаровский схватил за шиворот Сергея, потом Федоса. И потащил их назад, к выходу.

Колхозники зашумели.

— Подожди! Отпусти детей! — послышался властный голос.

— Да вы, товарищ председатель, не волнуйтесь, не теряйте время дорогое на чепуху. Нашкодили эти недомерки, только и всего. Я сам с ними рассчитаюсь.

С этими словами Комаровский дал Сергею хорошего пинка коленом, тот не удержался и полетел кубарем. Комаровский нагнулся, чтобы схватить его, но не успел. Сергей вскочил и выбежал на середину комнаты. Федос использовал момент, изо всех сил рванулся и тоже оказался на свободе. И тоже отскочил к столу председателя.

— Николай Захарович! Он — преступник. Украл в колхозе семена. Целую машину!

— Стукач сопливый! Человека под монастырь подводишь? — взревел Комаровский. Тяжелые шаги огромных сапог приблизились. Налитые кровью глаза уставились в лицо Федоса.

Но Федос не отступил.

Комаровский понимал: учинить расправу ему не дадут. Он остановился, опустил глаза, попытался улыбнуться. Но вместо улыбки получилась кислая гримаса.

— Не боюсь я вас, и никто не боится, — негромко, но так, чтобы все слышали, твердо сказал Федос Комаровскому прямо в лицо. И вдруг почувствовал, что ему не хватает воздуха. Голова закружилась. — Вы преступник! — закричал Федос. — Враг! В таких Шапеня там, под дубами, из пулемета!..

— Ах, блоха, ах, гнида! Клевещешь на честного человека?

— Я клевещу? А кто в лесу мешки только что спрятал с семенами? Кто?!

— Семена ржи они украли с Павулиным! — словно разом выдохнул Сергей.

В комнате стало тихо. Слышно было, как тяжело дышал, сжав кулаки, Федос.

— Ничего не понимаю: то стекла какие-то, то семена, — поморщился председатель.

— Врут они, оба врут! — закричал с порога Павулин.

— Стоп! Обожди-ка. Твой семафор пока еще закрыт, помолчи. Давай, Малашевич, все по порядку рассказывай.

— Воды, — попросил Федос.

Стакан с водой стоял на столе, и ему сразу дали напиться.

Федос жадно глотнул, широко раскрытым ртом вдохнул воздух и почувствовал, что голова перестает кружиться, а дышать становится легче.

— Николай Захарович, мы в лесу были. Втроем. Видели, как они — вот этот и шофер — краденое колхозное зерно прятали. Слышали их разговоры. Они зерно в районном центре продать хотели.

— Врешь, сукин сын!

— Ложь!

— Неправда? Тогда… тогда скажите, где вы стоп-сигнал на своей машине разбили? — резко обернувшись и глядя прямо в глаза Павулину, спросил Федос.

— Не знаю, — пожал плечами Павулин. — Может, вчера где-нибудь. Но кому какое дело! Я разбил — я заплачу.

— Вчера вечером у тебя стоп-сигнал в порядке был, — заметил кто-то из водителей. — Сам видел.

— Сегодня, полчаса назад, вы его в лесу о сухое дерево стукнули! Когда задним ходом в чащу заезжали прятать зерно. Да не верьте им ни в чем, Николай Захарович! Поехали: мы и мешки покажем, и осколки их стоп-сигнала.

— Место точно знаешь? — Председатель пристально посмотрел на Федоса.

— Еще бы! Мы ведь с ними вместе приехали. В кузов прыгнули, легли тайком и прикатили.

— В лесу наш пост остался, — кивнул Сергей, — Ленка.

— Щенки! — прохрипел Павулин.

Адам молча пошел к двери.

— Куда, дорогой? Задержись, пожалуйста. Ты ведь еще про рамы ничего не рассказал. Выкладывай свою беду. — И председатель язвительно прищурился и, ломая спички, закурил.

Но Адам словно не слышал. Спокойно, будто сказанное относилось вовсе не к нему, шел к выходу.

И тогда выросла перед ним коренастая фигура Миколы.

Адам остановился, глянул ледяным, немигающим, как у змеи, взглядом на тракториста. И вдруг выхватил из-за голенища сапога финский нож.

Все замерли. Адам бросился на Миколу.

— Люди! Спасите парня! Миколочка!..

Это был жуткий женский крик. Но пошевелиться там никто и не успел. Федос видел, как брат молниеносным, ловким движением перехватил руку с финкой и, с силой вывернув ее, рванул на себя, швырнул Комаровского на пол. Нож отлетел в сторону.

Все повскакали со своих стульев, несколько мужчин бросились к Адаму. Только Федос и Сергей остались на месте. Да еще побледневший Павулин. Но и за его каждым движением следил Микола.

Когда Адама Комаровского связали, Николай Захарович сказал:

— Товарищи! Собрание наше можно считать закрытым. Задачи ясны всем. За работу. А ты, Алексей, и ты, Игнат, садитесь в машину Павулина — и в лес. За зерном. Я тоже поеду. Пионеры, — председатель кивнул Федосу и Сергею, — со мной в «газик».

— А с этими что делать, елки-палки? — спросил бухгалтер, указывая на задержанных.

— Судить будем. Пока пусть здесь отдохнут. Спешить им некуда. А чтобы не скучали, оставим с ними Миколу Каляду и еще кое-кого из дружинников.

Час спустя машина с зерном стояла у крыльца колхозной конторы.

Ребята возвращались домой возбужденные. Лена всхлипывала.

— Да брось ты, Ленка, не плачь. Противно! — сердился Сергей. — Чего плакать теперь? Их ведь поймали!

— Я… я так, — оправдывалась Лена. А сама продолжала плакать. Плечи ее вздрагивали.

И Сергею, и Федосу было очень жалко Лену. Но обнять худенькие вздрагивающие плечи, чтобы ее успокоить, ни тот, ни другой не отважились. Даже думать об этом не смели.

До свидания, друзья!

Мама Федоса приехала не в субботу утром, а в тот же день — в пятницу. Мамы ведь вообще любят забирать детей или отрывать их от любимых дел раньше времени. Такой уж у них характер.

Откровенно говоря, Федос был очень рад приезду матери. Очень рад. Однако… лучше было бы, если бы приехала она на день или два позже.

Она без конца спрашивала, не болел ли он, не кашлял ли, не ныло ли у него в груди, не кололо ли в животе.

Федос краснел:

— Мама, я совсем здоров. Ну, совсем-совсем!

Мать смотрела на загоревшего и заметно окрепшего сына и без конца повторяла:

— Неужели это мой сын? Не понимаю…

— Я тоже не понимаю, — шутил Федос. — Знаешь что, мама, давай об этом у Миколы спросим.

— Мое дело сторона. — Микола равнодушно зевнул. — Пусть документы покажет.

— Ах вы, остряки! Над женщиной смеетесь. Марш по местам! — улыбаясь, сказала тетя Настя.

После ужина в доме лесника долго еще горел свет. Мама Федоса с широко раскрытыми глазами слушала рассказы родственников о приключениях ее сына. И время от времени всплескивала руками:

— Боже мой! Боже мой! Неужели все это он, мой Федос! — и незаметно смахивала слезу.

На следующее утро, когда Федос босиком, в одних трусах вместе с Миколой выскочил во двор на зарядку, мама пришла в ужас.

— Сыночек, что ты делаешь, ты ведь заболеешь! Вернись сейчас же!

— Не заболею, ма, не бойся. А домой вернемся, я и тебя зарядку делать научу.

Мама никак не могла поверить своим глазам, увидев, что Федос двумя руками выжимает Миколину гантель и что моется холодной колодезной водой.

Потом пришли Лена и Сергей.

А вскоре к воротам подъехал бензовоз и, скрипя тормозами, остановился. Из него выпрыгнула Марыля в комбинезоне и быстро вошла во двор. Она очень торопилась. Даже в дом не зашла. Только приоткрыла дверь, крикнула:

— Готовы? Я еду за горючим. До самой станции довезу.

Интересно, почему, когда прощаешься с близкими тебе людьми, так щекочет в носу, а слезы словно кто-то нарочно выталкивает из глаз?

Федос поглядывал то на дядю Петруся, то на тетю Настю. Только на Лену и Сергея не смотрел. Боялся, что не выдержит, разревется, как маленький.

— Так ты уж пиши нам, — попросил на прощание Сергей и шмыгнул носом. — Марки разные интересные наклеивай. Обещаешь? А?

— Буду писать, — деланным грубым голосом отвечал Федос.

— И… приезжай в будущем году, — тихонько сказала Лена.

— Сперва ты и Сергей на зимние каникулы — ко мне.

— Приезжай летом, — словно не слыша Федоса, повторила Лена.

— Приедет, приедет, — пообещала за Федоса его мама. Потом наклонилась, обняла девочку за плечи и поцеловала.

Наконец машина тронулась. Федос выглянул в окно.

Дядя Петрусь, тетя Настя и Сергей с Леной стояли у ворот, махали руками. Федос тоже помахал им.

Марыля проверила, хорошо ли закрыты дверцы кабины.

Бензовоз быстро набирал скорость и мчался так, словно у него появились крылья.

Примечания

1

Вереща́ка — жидкое мучное блюдо с кусочками мяса, колбасы, свиными ребрышками и грибами.

2

Рушни́к — вышитое льняное полотенце.

3

Вере́я — один из столбов, на которые навешиваются створки ворот.

4

Тиву́н — здесь: надсмотрщик.

5

Бы́дло — скот. Так презрительно называли помещики крестьян.

6

Окоём — горизонт.

7

По́йма — заливной луг, то есть заливаемая во время половодья и паводков низкая часть речной долины, где растут хорошие травы.

8

Аллю́р — вид ходьбы лошади (например, галоп, рысь, иноходь).

9

Зака́зник — временный заповедник.

Content

Даир Славкович
Федоскины каникулы

А. Алексин Книга. Автор. Переводчик

С рук на руки

Брод

Новые знакомцы

Дунай

Гвардии сержант

Лена и Сергей

Елочка на крыше

В дороге

Город маленьких тружеников

Кто такие ворона и сорока

Чудесная кладовая

Заячьи законы

Разрешение на рыбалку

Какая бывает вода

Простой способ ускорения лова

Тени у костра

Экзамен

Лена и лимонад

На велосипеде

По болоту

Канава

Текущие дела

В колхозном клубе

Самозванец

Грузовик на дороге

На бригадном дворе

Лошади

Льняной поезд

Лес горит

Футбол в комнате

Лесная кондитерская

Выстрел над лужайкой

На ферме

Консервы для коров

Посылка

Адъютант деда Макара

В саду

Очередь

«Пограничники» и «диверсанты»

Лесные тайны

«В чистом поле, под ракитой…»

Телеграмма

Наследник партизана

Не плачь, Лена!

До свидания, друзья!

Примечания