Мария Воронова

Краденое счастье

© Воронова М., 2017

© Адарченко Е., фото на переплете, 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Самым любимым отдыхом Зиганшина был поход в лес за грибами. Как только начинался сезон, Мстислав Юрьевич доставал с чердака корзину и болотные сапоги и рано утром отправлялся в лес, по счастью, начинавшийся сразу на задах его участка. Отмахивал километров десять или пятнадцать, преодолевал бурелом и болото и, рискуя заблудиться, пробирался в самые глухие лесные уголки.

Не было большей радости, чем среди узловатых корней старой ели, под ржавой прошлогодней хвоей разглядеть крепкую бархатистую шляпку боровика и с замиранием сердца срезать ножку, гадая, червивый или нет. А потом выбраться из чащи на полянку, поросшую густой и высокой травой, поблескивающей от солнечных лучей, предвкушая хороший урожай грибов, которые так любят прятаться в траве.

Зиганшин замечал, что в лесу его покидают обычные тревоги и тягостные раздумья, и вообще в голове становится по-хорошему пусто, мысли текут словно сами собой, неспешные и простые, и в душе воцаряется благость и спокойствие.

Увы, теперь с одинокими походами в лес пришлось завязать, как и со многими другими привычками.

Три месяца назад трагически погибла единокровная сестра Зиганшина, оставив двоих детей[1], и Мстиславу Юрьевичу пришлось взять племянников к себе, потому что иначе их определили бы в детский дом. Вся жизнь его изменилась, причем совсем не так, как он предполагал, и оказалось, что у него, одинокого холостого мужчины, абсолютно нереалистичные представления о детях, но Зиганшин старался и ни одной секунды не жалел о принятом решении. Наоборот, прошло совсем немного времени, и ему стало казаться, что ребята были с ним всегда, и непонятно, как это он раньше жил один. Как было возможно делать все, что хочется, ни на кого не оглядываясь, и думать только о собственных интересах? Теперь такое нельзя было даже вообразить, и слава богу!

Дети пристрастились ходить за грибами не меньше, чем сам Зиганшин, и любимое времяпрепровождение превратилось в какую-то профанацию. Света с Юрой не могли угнаться за Зиганшиным, поэтому пришлось существенно снизить темп и следить за племянниками, чтобы не заблудились, вместо того чтобы высматривать грибы. У Светы был острый глаз, а Юра еще не умел сосредоточиться, пропускал хорошие грибы, страшно огорчался, и Мстиславу Юрьевичу приходилось деликатно «наводить его на цель», а не складывать добычу в собственную корзинку.

Сегодня Зиганшин привел детей на свое любимое место, в посадки. На островке ровной земли среди болотных кочек лесники высадили ровные, в ниточку, ряды елей, теперь деревья подросли, сплелись ветвями, и нужно было продираться сквозь них, чтобы обнаружить ярко-желтые россыпи лисичек или заметить вдалеке силуэт благородного дубовика.

Мстислав Юрьевич стал хищно выглядывать добычу. Сегодня ему не везло, а Света, маленькая «хапуга», уже насшибала полкорзинки белых, и то, что девчонка оказалась впереди, сильно бесило Зиганшина.

«Она полностью сконцентрировалась на грибах, а я должен все время за ней и Юрой смотреть, поэтому ничего удивительного, что у нее больше, – думал Зиганшин, злясь на себя, что нуждается в столь детских утешениях. – Итак, большая грибная охота уходит в разряд воспоминаний. Элина, кажется, тоже. Домой ее теперь не позовешь, а суетиться, искать место, ей-богу, того не стоит. Она все время боится, что муж каким-то образом застукает, я переживаю, что дети одни, в общем, никакой радости».

Он вздохнул. Чувствуя, что Элина, давняя любовница и деловой партнер, в глубине души обрадовалась избавлению от сексуального компонента их отношений, Зиганшин не хотел признавать справедливость этого открытия.

«Ладно, заслужила, – улыбнулся он, – любовница – минус, что дальше? Похоже, на очереди служба».

Зиганшин состоял в должности начкрима одного из отделов полиции города. Он не хотел снимать погоны, но необходимость перемен виделась ему все яснее. Дело было не в том, что служба требовала почти все его время, и не в опасностях, которым он изредка подвергался. Если он выйдет в отставку, не станет прохлаждаться на пенсии, а найдет нормальную работу, требующую времени, а может быть, и отваги. Детей надо поднимать и воспитать достойно, а без денег сделать это непросто.

Дело было в другом. Во-первых, Мстислав Юрьевич прекрасно понимал, что достиг своего потолка по службе и до конца просидит в кресле начальника криминальной полиции. Имеется у него один недостаток, погубивший, наверное, не меньше блестящих карьер, чем пристрастие к вину: он слишком хорош на своем месте. Создал дисциплинированный и компетентный коллектив, обеспечил прекрасную раскрываемость, бесперебойное функционирование коррупционных схем… Какой руководитель захочет лишиться столь твердой опоры, пусть даже через служебный рост этой самой опоры?

Да, Зиганшин был королем в своем отделе, но прекрасно понимал, что в масштабе всей шахматной партии он всего лишь пешка, причем именно та самая, которой пожертвуют ради спасения настоящего короля, и в последнее время интуитивно улавливал, что фигуры на доске выстраиваются как-то неблагоприятно.

Пока Мстислав Юрьевич был один, сам по себе, перспектива ареста и суда не слишком его пугала, он принимал ее как неизбежный риск, необходимое условие, чтобы стать кем-то большим, чем простой опер, точно так же, как он, попав на войну, знал, что может быть убит, и мирился с этой мыслью, потому что прослыть трусом казалось еще хуже.

Теперь все изменилось. Что будет с детьми, если его посадят? Никто не станет хлопотать даже о том, чтобы им попасть в хороший детский дом… Пусть они не родные его дети, а племянники, но раз он взял их на воспитание после смерти сестры Наташи, значит, тень его позора ляжет и на них.

Зиганшин нагнулся к поросшей изумрудным мхом кочке, где ему показался боровичок. Нет, всего лишь поганка, с досадой понял он, и тут же заметил желтые шляпки лисичек, причудливой формой похожие на цветы. «Скоро уже осень, – подумал он, глядя, как, кружась, опадают листья с одинокой старой березы, – дети в школу пойдут, надо определяться. Тем более я только что раскрыл серию убийств, самое время уйти, так сказать, под гром аплодисментов».

В том, что он найдет достойное место, Зиганшин не сомневался, гораздо сложнее будет выйти из нынешнего «бизнеса» так, чтобы никто не затаил на него зла, но знал, что справится и с этим.

Тут он увидел метрах в пятнадцати от себя прекрасный белый гриб. Даже на таком расстоянии было понятно, какой он крепкий и ничуть не червивый. Боровик гордо стоял, не скрываясь в хвое и пожухлых листьях, как его собратья, даже странно, что опытный грибник Зиганшин не заметил его раньше.

Мстислав Юрьевич стал выпрямляться, чтобы подойти, но тут чудо заметил Юра и, охнув от восторга, бросился к боровику.

«Вот азартный! – улыбнулся про себя Зиганшин. – Порода наша такая, грибная…»

Тут его будто по голове ударило, он замер с рукой, протянутой к очередной лисичке. Наша порода… Что-то показалось очень важным в этой мысли, и Мстислав Юрьевич нахмурился, чтобы не упустить ее. До этой минуты он воспринимал Свету и Юру как несчастных осиротевших детей своей погибшей сестры, которых ему пришлось взять на воспитание главным образом потому, что никто другой не согласился. Им руководило чувство долга перед Наташей, ничего больше.

А они же его родные, у них общая кровь! Света с Юрой – внуки его отца, и это очень важно. Пока непонятно, почему важно и что последует из его открытия, которое он покамест сделал больше на уровне сердца, чем разума, но со временем все станет яснее.

Решив немного разведать окрестности, Зиганшин и дети неожиданно очутились в мертвом лесу. Из старого высохшего болота, покрытого травой цвета охры, торчали высохшие серые стволы с остатками коры и в пятнах лишайников. Невысокие и тонкие, они почти беззвучно валились, стоило Зиганшину их задеть.

Дети примолкли, и вдруг воцарилась до неправдоподобности полная тишина. Зиганшин заметил, как между кочек промелькнул и исчез хвост змеи, раздалось тяжелое хлопанье крыльев, и совсем близко от них на мертвое дерево опустилась ворона. Покрутив головой, она каркнула, и Зиганшин почувствовал, как Света прильнула к нему.

Небо вдруг стало стремительно гаснуть, затягиваться тучами, темными, как черника. Поднялся ветер, и Мстислав Юрьевич быстро увел детей обратно в посадки, где, как ему казалось, риск попасть под падающее дерево меньше.

После сильного порыва все снова стихло, и вдруг небо прорезала короткая вспышка белого света, а через секунду прямо над их головами раздался тяжелый и сильный удар грома. Дети вздрогнули, и Зиганшин прижал их к себе, не зная толком, послужат ли его руки какой-нибудь защитой от молнии.

Он посмотрел вверх и едва не ослеп от новой молнии, на секунду словно бы нарисовавшей в сером небе карту реки со всеми притоками. В этот раз громыхнуло еще быстрее, почти одновременно со вспышкой света, и Зиганшин понял, что они находятся в эпицентре грозы.

Племянница спрятала лицо у него под мышкой, а Юра, кажется, собрался плакать.

– Не бойтесь, – сказал Зиганшин, – перед лицом настоящей опасности нужно сохранять спокойствие. Вот случится какая-нибудь фигня, тогда и попаникуем.

Юра всхлипнул, внимательно посмотрел на него, хотел что-то спросить, но только съежился под новым ударом грома.

– Скорость звука меньше, чем скорость света, – назидательно сообщил Мстислав Юрьевич, – поэтому, если мы слышим гром, то молния уже миновала, не причинив нам вреда. Главное, отставить страх, и все будет хорошо!

– А сейчас настоящая опасность? – прошептал Юра взволнованно, но твердым голосом.

– Ну как, – улыбнулся Мстислав Юрьевич, – не совсем настоящая, но и не настолько ерундовая, чтобы можно было впадать в отчаяние.

– А почему нельзя плакать? – спросила Света. – От нас же ничего не зависит.

Зиганшин постарался сделать из своего тела что-то наподобие навеса для племянников. И, неудобно извернувшись, произнес:

– Очень мало в жизни такого, когда от тебя ничего не зависит. Всегда что-то можно сделать. Вот вы сейчас начнете плакать, я тоже растеряюсь и не смогу быстро вывести вас из леса.

Тут небо со страшным грохотом будто раскололось, и зарядил такой сильный ливень, что от напора водяных струй у Зиганшина заболела спина. Редкие молодые елочки, под которыми они прятались, нисколько не спасали от дождя.

Лило так, что в трех шагах ничего не стало видно, и Зиганшин только надеялся, что сильный дождь не может продолжаться долго. «Хорошо, что Найда с нами не пошла», – подумал он.

Найда все же была не охотничьей, а служебной собакой и не особенно любила походы за грибами, а с тех пор, как некоторые ретивые соседи стали требовать, чтобы Зиганшин водил ее на поводке и в наморднике даже в лесу, он разрешал четвероногой подруге оставаться дома.

За шумом дождя и грозы почти ничего нельзя было расслышать. Юра молча дернул Мстислава Юрьевича за руку и показал на дерево за его спиной. Зиганшин обернулся: на ветке сидела совершенно мокрая крупная птица, ястреб или канюк, и, крутя головой, бесстрашно смотрела на людей. Под таким дождем ей не взлететь.

Зиганшин отвернулся и крикнул детям, чтобы тоже не смотрели. Как иначе дать понять птице, что они не враги, а товарищи по несчастью, он не знал.

Гроза стихла так же внезапно, как и началась. Тучи пролились, и небо снова стало чистым и солнечным.

Как Зиганшин ни пытался закрывать детей, все равно они промокли насквозь, поэтому решили двигаться к шоссе и ловить попутку, чтобы быстрее оказаться дома. Лесной тропой до деревни было километра четыре, самым быстрым ходом не меньше сорока минут, и Зиганшин боялся, что дети простудятся. Посадив Юру на закорки и взяв все три корзины с грибами, которые хозяйственная племянница наотрез отказалась оставить, Мстислав Юрьевич сказал Свете бежать впереди него и двинулся за ней.

Выйдя на шоссе, Зиганшин остановился. По другую сторону дороги начиналось поле, заросшее сочной высокой травой, где-то совсем далеко виднелись крыши соседней деревни и кроны яблоневого сада, а небо над всей этой бесконечностью висело чистое и голубое, с белым новорожденным облачком, и солнце светило в лицо как ни в чем не бывало. Будто и не прошла только что ужасная гроза. «Вот бы и у людей так, – вздохнул Зиганшин, – погоревал, сколько надо, и снова на душе хорошо и ясно».

Со страшным скрипом и дребезжанием подъехала старая «буханка» цвета хаки, своеобразный раритет, украденный, как подсказывала Мстиславу Юрьевичу оперативная смекалка, из ближайшей воинской части, на котором владелец лесопилки возил небольшие заказы.

Зиганшина в округе уважали, поэтому лесопильщик остановился и принял грибников на борт. Прежде чем залезть в машину, Юра по очереди снял резиновые сапожки, вылил из каждого, наверное, по кружке воды и захохотал. Мстислав Юрьевич подумал, что первый раз после смерти Наташи слышит смех этого мальчика, и тоже улыбнулся.

Возле ворот Зиганшина маячил сосед Лев Абрамович, совершенно сухой, как с завистью отметил хозяин.

Пересидел, значит, грозу дома, а как распогодилось, сразу помчался с очередной нелепой претензией. Не стал даже ждать, пока трава подсохнет.

Выпрыгнув с высокой подножки «буханки», Мстислав Юрьевич пригласил незваного гостя в дом.

Поджатые губы Льва Абрамовича не сулили ничего хорошего, мировая скорбь и вековая мудрость прямо-таки сочились из него, но Зиганшин другого не ждал.

Наскоро извинившись, он усадил гостя в качалку на веранде, отправил Свету переодеваться в сухое, сам быстренько сменил отяжелевшую от воды лесную амуницию на треники и майку, растер Юру махровым полотенцем и наказал одеться в пижаму и шерстяные носки.

Рассудив, что сосед не развалится, если еще пять минут подождет, Мстислав Юрьевич достал из чулана бутылку виски, судя по оформлению, дорогого и пафосного, и пошел растирать детям ноги, чтобы не простудились.

Племянники сидели на кровати Светы, одним клубком с Найдой и ее щенком Пусиком. Как бывает после пережитой опасности, ребята находились в состоянии лихорадочного веселья, но тут уж, понимал Зиганшин, их никак не успокоить, пока не сгорит адреналин.

Натирая Светину узкую ступню, с такими же длинными, как у него самого, пальцами, Зиганшин размышлял, что могло понадобиться старому хрычу.

Семья, состоявшая из деда Льва Абрамовича и внучки Фриды, появилась в деревне около месяца назад. В один прекрасный день в ворота зиганшинского дома постучались. Отворив, Мстислав Юрьевич увидел сухонького старичка с продолговатой головой и унылым носом-огурцом. Старичок был облачен в ковбойку с коротким рукавом и допотопные серые брюки, вид которых почему-то вызывал в памяти старомодный эпитет «штучные». Ремень, туго затянутый на стройной талии старичка, составлял прекрасный ансамбль с босоножками, уместными скорее в музее, чем на ногах живого человека.

Вежливо представившись, старик сообщил, что будет жить в доме напротив и планирует зимовать здесь, значит, есть смысл наладить добрососедские отношения.

Зиганшин изобразил восторг, да, впрочем, и действительно обрадовался. Обычно к середине сентября дачники разъезжались, и он до апреля оставался один в деревне. Пока был сам-перст, одиночество его не тяготило, но с детьми спокойнее знать, что рядом есть живая душа. В случае если он вдруг упадет с лестницы и сломает шею или еще что-нибудь в этом духе, племянникам хоть будет куда бежать.

Мстислав Юрьевич показал Льву Абрамовичу собак, познакомил со Светой и Юрой, провел по своим владениям, после чего мужчины дружески простились, обменявшись телефонами.

После Зиганшин часто видел нового соседа. Неугомонный дед носился по окрестностям с мольбертом, зарисовывая местные красоты. Его издалека можно было узнать по ковбойке, а в холодные дни, на которые оказалось щедро нынешнее лето, по щегольскому хамфри-богартовскому плащу, видимо, ровеснику самого Хамфри Богарта, и по черному берету.

Мстислав Юрьевич всегда был приветлив, Лев Абрамович отвечал тем же, и казалось, равновесие достигнуто.

Недели через две после знакомства сосед позвонил с вопросом, не знает ли Зиганшин добросовестных и работящих мужиков, которые согласились бы починить крышу за разумную плату.

Таких мужиков Зиганшин не знал, но простая вежливость требовала от него хотя бы оценить масштаб бедствия, и он отправился к соседу.

Его встретила внучка Льва Абрамовича Фрида, такая же щуплая и маленькая, как дед, и совсем по-детски застенчивая. Ее хорошенькое личико с лучистыми зеленовато-серыми глазами и аккуратным носиком сильно портила вздернутая верхняя губа, открывающая крупные белые резцы, отчего Фрида походила на зайца. По-настоящему красивы оказались только волосы, того удивительного медно-рыжего оттенка, которого нельзя добиться никакой краской. Они обрамляли физиономию Фриды наподобие сверкающего ореола и так искрились под солнечными лучами, что Зиганшин не сразу смог отвести от них взгляд.

Девушка была одета в простое ситцевое платье. Мстислав Юрьевич быстро понял, что из выпуклостей оно скрывает только ребра, и сразу потерял к Фриде всякий интерес. Он любил статных дам, и если случалось иногда отклониться от эталонных пропорций женской фигуры, то только в плюс, но никак не в минус.

Лев Абрамович поселился в очень старом, но добротном доме. Сруб стоял на фундаменте, сложенном из огромных серых валунов, и бревна его давно почернели от времени. Мансарду, очевидно, пристроили много позже, лет через сто после закладки дома. Внутрь Мстислав Юрьевич не заходил, но в открытую дверь заметил, что рыжая краска почти стерлась с досок пола и ступеней узкой лестницы, ведущей на мансардный этаж, и рисунок на обоях уже нельзя разглядеть. Зато печь светилась от свежей побелки – наверное, Фрида пыталась, как могла, украсить быт.

Оказавшись на крыше, Зиганшин сказал, что гораздо дальновиднее и в конечном счете выгоднее будет не латать дыры, а постелить новый рубероид, а еще лучше шифер. Лев Абрамович замялся и ничего не ответил, из чего Зиганшин заключил, что дед с внучкой сильно стеснены в средствах.

«Что ж, в дождь избы не кроют, а в вёдро и так не каплет», – пробормотал он и ушел, пообещав подумать над проблемой.

В воскресенье утром Зиганшин достал из сарая рулон рубероида, который хранил на всякий случай, взвалил на плечо лестницу и отправился к соседям.

Пока жил в старом доме, Мстислав Юрьевич поднаторел в починке крыш.

Он провел у соседей прекрасный день, сдирая прохудившиеся лохмотья рубероида, затем промазывая дыры специальной мастикой, запах которой вызывал в памяти разные приятные детские хулиганства. Потом прижимал новые куски, прокатывал специальным валиком, следя, чтобы ненароком не свалиться.

В Льве Абрамовиче он нашел превосходного помощника, расторопного, но не суетливого. Дед исправно варил мастику, подавал инструменты, а главное, не бегал вокруг дома и не кудахтал, что, мол, сейчас Зиганшин упадет.

Солнце пригревало, с крыши открывался прекрасный вид на луг, вдалеке, за полоской деревьев, угадывалось озеро и поблескивали золотом купола церкви соседней деревни. Мстислав Юрьевич вдруг почувствовал, что душа его летит, воспаряет над просторами, и не от каких-нибудь божественных мыслей, а просто потому, что такая красота вокруг.

«Как бы действительно не упасть», – одернул он себя и больше уже до конца работы не глядел по сторонам.

Когда дело было сделано и Зиганшин спустился с крыши, Фрида встретила его с ведром теплой воды и ковшиком. Через узкое плечо было перекинуто ветхое, но кипенно-белое махровое полотенце.

Мстислав Юрьевич стянул рубашку, взял у Фриды розовый кусок мыла и стал умываться, разбрызгивая пену и отфыркиваясь.

Фрида поливала ему так, как надо, а потом он стянул с ее плеча полотенце, прижал к лицу, вдохнул аромат чистоты и утюга. И засмеялся.

Естественно, он категорически отказался от любого материального выражения благодарности за свой труд и сумел сделать это так, чтобы не обидеть интеллигентного Льва Абрамовича.

Словом, починка крыши могла бы стать началом крепкой дружбы, но не стала.

Тем же вечером его пригласили на ужин. Зиганшин накормил детей, поставил им очередной фильм про Гарри Поттера, нашел среди своих стратегических запасов спиртного бутылку хорошего вина и, попросив Свету красиво перевязать ее ленточкой, отправился в гости.

Оказавшись в совершенно деревенской комнате с маленькими подслеповатыми окнами и древними ходиками с кукушкой, Зиганшин подумал, как чужеродно смотрятся здесь Лев Абрамович и Фрида. Ни русская печь, ни лоскутное одеяло, ни высокая узкая кровать со спинками из никелированных прутьев, стоящая в углу, не могли затушевать интеллигентности и утонченности этих людей.

По стенам висело несколько картин, или, правильнее сказать, этюдов: букет пионов в круглой вазе и пара узнаваемых пейзажей – видимо, результат прогулок Льва Абрамовича по окрестностям.

Зиганшину картины понравились, он разглядывал их и восхищался не из пустой вежливости. Еще ему очень понравились оконные занавески ослепительной белизны и скатерть, при взгляде на которую сразу захотелось есть.

Фрида угощала салатом из зелени и котлетами с картошкой, а в явно старинной фарфоровой вазочке плавали невероятно вкусные малосольные огурцы.

Вообще сервировка была явно не из сельской жизни: белый тонкий фарфор со сдержанными золотыми ободками и тяжелые серебряные столовые приборы, украшенные на черенках затейливыми вензелями.

Интересное семейство, подумал Зиганшин, разворачивая старинную салфетку с полустертой монограммой.

Лев Абрамович откупорил вино и разлил по бокалам, но быстро выяснилось, что все трое являются убежденными трезвенниками, и, оценив глазами и носом тонкий букет, бутылку убрали, но Мстислав Юрьевич то ли от целого дня, проведенного на крыше, то ли от хорошей компании будто охмелел и расслабился больше обычного.

Поэтому, когда Лев Абрамович завел речь о политике и стал осторожно прощупывать Зиганшина на предмет его убеждений, не отшутился, как всегда, а искренне сказал, что не считает нужным думать и говорить о том, чего не только не может изменить, но и о чем вообще не имеет целостного представления.

«Если уж на то пошло, – продолжал он, – мы, наверное, потому так неважно живем, что не видим разницы между мыслями, словами и действиями, хотя только последнее имеет значение. Можно иметь распрекрасные убеждения, но что в них толку, если ты лентяй и трус?»

Лев Абрамович добродушно возразил, что стержнем любого действия является мысль, которая формируется и передается через слово.

Можно было бы согласиться и переменить тему, но Зиганшин почему-то закусил удила и заявил, что нечего болтать да раздумывать, а надо быть просто порядочным человеком, вот и все. И жить по собственной воле, а не растворять свой мозг в кислоте того или иного общественного мнения. Вспомнил зачем-то «Капитанскую дочку», в которой, на его взгляд, был выведен эталон честного и самостоятельного человека, не задумывавшегося о всякой сиюминутной политической ерунде, но живущего по совести, отчего в сердце его находилось место и любви, и отваге, и милосердию.

С авторитетом Пушкина Лев Абрамович вынужденно согласился, и если бы на этом Зиганшин заткнулся, все кончилось бы хорошо. Но нет, ему вдруг понадобилось сообщить, что он носит погоны, значит, слуга режима, а не его критик, и обязан выполнять приказы власти, нравятся они ему или нет. «Приказ – это святое! – заявил он. – Четкое исполнение дурного приказа приносит больше пользы, чем дурное исполнение хорошего». После этой пафосной сентенции за столом повеяло холодком, и Зиганшин почел за лучшее уйти сразу после чая, сославшись на детей.

Несколько дней Лев Абрамович избегал «слугу режима», но, увидев, как Зиганшин возвращается из леса, отрекомендовался страстным грибником и попросил в следующий раз взять его с собой.

«Ага, такой я дурак, тебе грибные места показывать», – хмыкнул Мстислав Юрьевич и повел соседа в рощицу, где, конечно, грибы попадались, но не чаще, чем в среднем по лесу.

Дед появился экипированный в старую полевую форму и с серьезным финским ножом за поясом. Он ловко пробирался через бурелом и обнаружил чрезвычайно острый глаз, находя грибы там, где Зиганшин и не подумал бы нагнуться.

К концу похода Лев Абрамович начал, кажется, что-то подозревать, а тут еще Юра возьми и ляпни: «А что мы в посадки не пошли, там же намного больше грибов!»

Мстислав Юрьевич отвел глаза. Самое ужасное, что он не мог даже попенять племяннику за длинный язык – официально Юра поступил как хороший и добрый мальчик.

Промямлив что-то невразумительное, что в посадки далеко и все бы сильно устали, Зиганшин раздраженно подумал, что истинный, природный грибник никогда не попросит собрата открыть свои тайные уголки, а если уж не сможет устоять, то с пониманием отнесется к невинному обману.

«Насшибал полную корзину и будь доволен!» – решил он и не стал обещать соседу экскурсию в посадки.

Но совесть его все же слегка пощипывала, особенно когда, проходя мимо соседского дома, он видел крышу, так прекрасно залатанную им самим. Мог бы быть в глазах Льва Абрамовича героем и полубогом, а стал солдафоном и жлобом…

Обычно Зиганшин мало волновался, что о нем думают люди, а тут почему-то хотелось исправиться, и он позвал деда с внучкой за черникой.

Сначала все складывалось прекрасно, он вывел соседей на действительно роскошный черничник, где росла не только крупная и обильная, но и по-настоящему сладкая ягода.

Фрида со Львом Абрамовичем пришли в восторг, и, казалось, все недоразумения забыты, но тут Зиганшин достал свой комбайн…

Это был конец! Все! Точка! Убей он сейчас олененка, он не пал бы ниже в глазах деда и внучки.

Фрида сказала, что куст черники растет двадцать лет не затем, чтобы Зиганшин содрал с него все листья в одну минуту, и робкий тихий голос не смягчил суровости ее слов.

Он пытался доказать, что комбайн не такой браконьерский, как были раньше, а щадящий, финского производства, им можно пользоваться легально, и сейчас все ходят за ягодами с комбайнами, руками никто уже не собирает.

Фрида ожидаемо возразила, что если все будут прыгать с крыши, он разве тоже прыгнет? Зиганшин нахамил, мол, привык разговаривать как взрослые люди, а демагогические приемчики на уровне пятого класса на него не действуют.

Лев Абрамович ядовито поинтересовался с кочки, уж не Мстислав ли Юрьевич на днях призывал жить своим собственным умом? Или собственный ум нужен ему только затем, чтобы нахапать побольше, не считаясь с чужими интересами?

Черничник располагался недалеко от дома, но дорогу к нему запомнить было трудно, и без Зиганшина соседям сложно было бы выйти из леса, не рискуя заблудиться. А Зиганшин мстительно продолжал собирать ягоды своим комбайном. Дед с внучкой в гробовом молчании паслись неподалеку, причем оказалось потом, что Фрида руками собрала почти столько же, сколько Зиганшин своей техникой, только у нее черника оказалась гораздо чище.

Она несколько раз подкатывала с увещеваниями, но Зиганшин делал вид, будто не слышит, и в деревню они вернулись вместе, но врагами.

До полного бойкота не дошло, но здоровались теперь сквозь зубы, и Лев Абрамович запретил Зиганшину разворачиваться с использованием своей территории, так что ему приходилось доезжать до конца деревни. Потом дед сделал замечание, что Мстислав Юрьевич берет Найду в лес без намордника и поводка.

Зиганшин тоже хотел на чем-нибудь поймать вредного деда, но служба и заботы о детях все время отвлекали.

А теперь вот Лев Абрамович зачем-то явился в гости…

Накинув шерстяную кофту, Мстислав Юрьевич вышел на веранду, где сосед, утомившись ждать, нервно ходил из угла в угол.

– Простите, что так долго, но дети, сами понимаете. Чем обязан?

– Послушайте, Слава, вы же из органов?

– Да, – подтвердил Зиганшин, – из органов и систем. Пищеварительная, кровеносная, всякое такое.

– Я сюда не шутить пришел! – воскликнул Лев Абрамович, но быстро взял себя в руки. – Слава, послушайте, вы знаете, кто поселился в крайнем доме?

Мстислав Юрьевич покачал головой. Он вообще мало следил за деревенской общественной жизнью, сосредоточившись на собственных делах. Да, кажется, проезжая мимо крайнего дома, он с недавних пор стал замечать там какое-то шевеление, но не придал значения.

Деревня, где жил Зиганшин, вообще была страшной глухоманью, хоть располагалась всего в часе с небольшим езды от Питера. От второстепенной дороги, связывающей райцентр с отдаленным поселком, отходило узкое разбитое шоссе, по которому не ходил уже никакой общественный транспорт, и требовалось преодолеть еще восемь километров или на машине или пешком, чтобы добраться до места. Еще дальше, через два километра, слава богу, находилась лесопилка, иначе зимой дорогу бы совсем заносило снегом.

Сама деревня представляла собой небольшую группу домов, расположенную по левую, если смотреть от города, сторону дороги, несколько поодаль от нее. А крайний дом находился по правую сторону, скрытый от посторонних взглядов разросшимися одичавшими яблонями.

Любящий уединение Зиганшин сначала хотел купить именно этот дом, много лет простоявший пустым, но ему сказали, что хозяин находится в местах лишения свободы, и Мстислав Юрьевич решил не осложнять себе жизнь сомнительной сделкой.

Теперь, видимо, домовладелец освободился.

– Это же прожженный уголовник! – воскликнул Лев Абрамович. – Слава, вы бы видели эту рожу!

– Рожа – не рожа, – протокольным голосом ответил Зиганшин, – а формально он отдал долг обществу и теперь волен жить, где хочет.

– Но это же я не знаю, что такое! – продолжал волноваться дед. – Он мне Фриду пугает! Девочка прибежала сама не своя… А у вас дети, между прочим!

– Я за ними слежу! – огрызнулся Зиганшин. – Знаете пословицу: держи дом на замке и не говори, что сосед – вор. Никогда нельзя оставаться беспечным, кто бы ни жил рядом с тобой.

– Нет, но это! Это же страшно и опасно. Поселилась какая-то сволочь, теперь шагу из дому не ступить! Как Фрида одна теперь пойдет на автобус? Слава, надо что-то делать!

Зиганшин пожал плечами:

– Что именно сделать? Нельзя же уничтожать всех плохих людей, чтобы хорошим жилось спокойнее? Это плохо. Не так плохо, конечно, как собирать чернику комбайном, но все же нехорошо.

– Я думал, вы серьезнее отнесетесь! – вскричал Лев Абрамович и заходил туда-сюда еще быстрее. – Он совершенный отморозок, он может натворить все, что угодно!

– Но официально он теперь такой же человек, как мы с вами, и имеет такие же права…

– И право приставать к моей внучке? Ладно он нас ограбит, черт с ним, но за Фриду я реально боюсь!

Зиганшин задумался, ничего не отвечая.

– Я понимаю, о чем вы сейчас думаете. Что я враждовал с вами по каким-то выдуманным поводам, а перед лицом настоящей опасности сразу прибежал просить помощи…

– Нет, – перебил Мстислав Юрьевич, – я думаю, что могу врезать вам новые замки. Дальше могу устроить Фриде водительские права, если у нее нет. Возьмите какую-нибудь развалюху, и пусть ездит хоть до Метельского, а там пересаживается на автобус. Все безопаснее, чем пешком идти. Разрешение на оружие тоже сделать могу, но не советую. Что еще? Собаку заведите. Лучше бы, конечно, щенка, но раз такая ситуация, можно уже обученную из питомника взять. Тут тоже готов посодействовать. Вот, пожалуй, все. И не надо мне сейчас этой риторики, что мы, менты, только честных граждан прессовать горазды, а против всякой сволочи от нас защиты не дождешься. Пока наш новый сосед ничего не натворит, у закона к нему претензий быть не может. Это даже хорошо, что он тут поселился.

– Не понял?

– Благодаря ему вы с Фридой примете адекватные меры безопасности. Злодеи, знаете ли, прежде чем напасть, не всегда поселяются по соседству.

Лев Абрамович пожал плечами и посетовал, как несправедливо, что из-за одной гниды теперь придется менять весь жизненный уклад.

– Возможно, он не такая уж и гнида, – предположил Зиганшин. – Просто по дурости все время попадался, а к вашей внучке привязывается, потому что ему нравится, что она пугается. Для подобных людей чужой страх – лучшая пища.

– Но Фриде от этого не легче!

– Согласен, – кивнул Зиганшин, – но, думается, ей не придется долго это выносить. Надо же ему на что-то жить, или работать, или воровать, а тут ни на одном, ни на другом поприще не преуспеешь.

– Вы думаете?

Зиганшин сказал, что не видит способа, как человек может прокормиться в их глуши. Разве что шарить в округе по домам дачников, но люди теперь редко оставляют на зиму что-то ценное в своих загородных резиденциях. А лезть к кому-то из постоянно живущих опасно, пришибут.

– Ваши бы слова да богу в уши! – воскликнул Лев Абрамович и ушел, не дав никакого ответа на сделанные Зиганшиным предложения относительно водительских прав для Фриды, замка и собаки.

От визита соседа осталось смутное беспокойство, и после обеда Мстислав Юрьевич, убедившись, что дети надежно закрылись в доме, поехал к участковому, жившему в соседней деревне.

Дорогой он думал, что легко давать советы по укреплению обороны, когда ты состоятельный человек, а беспомощному интеллигентному старику куда деваться? У Льва Абрамовича с Фридой даже нет забора, так, стоят по периметру участка разрозненные кусты черноплодки, символизирующие живую изгородь. Если уж они не смогли крышу покрыть, то на нормальный забор тем более не хватит средств, вздохнул Зиганшин. А если последуют его совету относительно машины, то смогут взять только жуткую рухлядь, которая заглохнет в самый неподходящий момент, так что Фрида окажется совершенно беззащитна.

Участковый перекапывал грядки и при виде Зиганшина с явным удовольствием отложил это занятие.

Мужчины сели на нижнюю перекладину ворот, участковый закурил, а Мстислав Юрьевич просто подставил лицо солнцу. Лето близилось к концу, и в воздухе разлилось светлое и горьковатое предчувствие осени.

Листья уже кое-где меняли цвет на золотой и красный, на клумбах распустились пышные осенние цветы, а ветви яблонь склонились к земле под тяжестью плодов.

Даже сигаретный дым, летевший прямо в нос, вдруг показался Зиганшину приятным.

Хотелось просто сидеть и ловить ускользающие мгновения лета.

– Не знаешь, что за мужик у нас поселился? – спросил он.

Участковый рассказал, Зиганшин присвистнул.

Он ожидал, что ему сообщат биографию обычной уголовной шушеры, а тут человек из пятидесяти прожитых лет почти половину провел в местах лишения свободы, и все за преступления против жизни. Последний срок Николай Реутов мотал за убийство и изнасилование.

Мстислав Юрьевич никогда не считал себя ханжой и полагал, путь к спасению открыт для всех, даже для убийц. Но только не для насильников.

А тут… Лев Абрамович волновался не зря, с подобным субъектом мог бы ужиться разве что Достоевский.

Участковый заверил Мстислава Юрьевича, что провел с Реутовым беседу в жестких тонах и собирается уделять ему особое внимание, ибо среди подотчетного контингента Николай как бриллиант в короне.

Зиганшин слабо улыбнулся, как, наверное, улыбается врач, когда коллега рассказывает о перспективах лечения обнаруженного у него рака четвертой стадии.

Впрочем, участковый – мужик расторопный и дельный, может быть, есть у него какие-то методы держать Реутова в рамочках.

Вернувшись домой, Зиганшин переоделся в форму и поехал к дому Реутова. Проще было бы дойти пешком, но он решил, что на джипе будет солиднее.

Участок зарос высоким бурьяном, всюду торчали ржавые стебли конского щавеля, лишь от шоссе к дому была протоптана дорожка. Сам дом оттого, что в нем долго никто не жил, осел, чуть завалился набок и с маленькими подслеповатыми оконцами имел заброшенный вид. Баня и сарай почти исчезли в зарослях высокой крапивы, а сразу за забором высилась куча мусора – какие-то изогнутые ржавые кровати, кастрюли с прогнившим дном, куски толя и склизкие от старости доски.

Грустно было думать, что человек может жить в таком запустении.

Зиганшин два раза коротко нажал на клаксон. Дверь дома открылась, и к нему вышел хозяин.

Что ж, его внешность вполне соответствовала образу старого сидельца. Тощий сутулый мужик весь в морщинах, непромытый, одетый в какое-то рванье.

Но в деревне мало ли кто как одевается, главное – особый пустой и одновременно настороженно хищный взгляд, какого Зиганшин никогда не замечал ни у кого, кроме сидельцев.

Он вышел из машины. Увидев форму, Реутов инстинктивно отпрянул, и Мстислав Юрьевич шагнул к нему, дружелюбно улыбаясь.

– Добрый день, уважаемый! Слышал, вы наш новый сосед?

– Ага, начальник, – подтвердил Николай, обнаружив серьезную недостачу зубов и прокуренный сиплый голос.

– Вот и славно, – Зиганшин улыбнулся еще шире, – а я в доме под красной черепичной крышей. Заходите, если будет какая нужда.

Реутов нахмурился и ничего не сказал.

– Вот и познакомились. Надеюсь, мы с вами мирно уживемся, без всяких…

Мстислав Юрьевич хотел сказать «эксцессов», но осекся.

– Базару нет, начальник, – с жаром подтвердил Реутов.

На том и простились.

«Злобить его пока незачем, – размышлял Зиганшин, – а тем более раскидываться пустыми угрозами. Пока он не набедокурит, мы ничего не можем, разве что наркоты ему подкинуть. С другой стороны, он хоть и полный отморозок, все же должен понимать, что насиловать женщин под носом у подполковника полиции не самое разумное занятие. А может, тупо дать ему денег, чтобы свалил в город? Нет, не вариант. Он их в три дня пропьет и вернется, зато будет понимать наше бессилие, раз мы готовы откупаться».

* * *

Руслан проснулся, как от толчка. Днем удавалось ненадолго забыть, что Инги больше нет, но по ночам мысль о ее смерти безжалостно била, будто ножом, вырывала из сна, и сердце наполнялось тупой безнадежной тяжестью.

Прошел почти месяц после ее трагической гибели, а легче нисколько не становилось.

Он лежал тихо, с закрытыми глазами, стараясь не разбудить жену, но Лиза все равно почувствовала, что Руслан проснулся.

– Руслан, если тебе надо, иди, – шепнула она, зная его привычку по ночам пить в кухне чай, не зажигая света.

Первое время после операции он не поднимался ночью, боясь, что шумом от своих костылей перебудит весь дом, но Лиза с мамой уверяли, будто спят крепко и его ночные прогулки их совершенно не тревожат.

«Наверное, врут», – подумал Руслан, протягивая руку за костылями.

Он осторожно пробрался в кухню, зажег газ под чайником и, подумав, достал из тайника бутылку виски. Может быть, если выпить сто грамм, удастся заснуть хоть на три часа, до утра? У него теперь новая должность, будь она неладна, для которой нужна свежая голова.

Руслан мучительно тосковал, может быть, не по Инге, а по невозможности вернуться в прошлое и все исправить. Ему казалось, что Инга будет всегда, и впереди еще миллион лет на то, чтобы попросить у нее прощение и загладить свою подлость. А теперь придется всегда носить в себе тяжелый груз вины… Тут Руслан одергивал себя и заставлял думать не о собственных горестях, а о трудной и трагической судьбе, выпавшей на долю молодой женщины, бывшей когда-то его любовницей.

Потом понимал, что все его сетования и сожаления не способны ничего изменить и, может быть, так он делает только хуже Ингиной душе.

Руслан ходил в храм, но, странное дело, если после ампутации ноги благодаря церкви он обрел силу духа и желание жить, то сейчас молитвы ничуть не помогали.

В храме негодование, что жизнь так несправедливо обошлась с Ингой, только усиливалось, и он с мучительным стыдом думал, что сам был частью этой несправедливости.

За те три года, что они были любовниками, Инга рассказывала о себе скупо, да Руслан не сильно интересовался, но все же мог понять, что она родилась в семье холодных, живущих напоказ людей и с младенчества была приучена «соответствовать» и «заслуживать».

Вот и вышло, что красивая и талантливая девушка могла жить яркой и полнокровной жизнью, а вместо этого соответствовала и заслуживала, не зная, что не только не обязана любить, но еще сама может быть любима, как слепой не знает солнечного света. Будто еще в младенчестве ее закутали в некую полупроницаемую мембрану, через которую от нее к людям шло и тепло, и любовь, и помощь, и поддержка, а от людей к ней не поступало совершенно ничего. Так что Инга привыкла жить без обратной связи.

В юности Инга полюбила женатого мужчину, родила от него ребенка и несколько лет состояла в унизительном положении любовницы, но вскоре после того, как нашла в себе силы порвать эти отношения, сошлась с Русланом, что оказалось ничуть не лучше для нее.

Они познакомились, когда Инга пришла к ним в клинику на должность заведующей отделением хирургии кисти. Руслан заинтересовался красивой и энергичной девушкой, она тоже обратила внимание на молодого профессора, и между ними быстро завязался роман не роман, но что-то вроде того.

Руслан тогда был женат, и хоть психическое заболевание его супруги Оли делало брак формальностью, менять Руслан ничего не собирался. Наоборот, он запретил себе влюбляться в Ингу, не желая ненужных, как ему казалось, переживаний и проблем. Он с самого начала отношений создал себе стереотип, что они – два одиноких самостоятельных человека, которым ничего друг от друга не надо, кроме секса, и твердо следовал этому стереотипу, несмотря на то, что время шло и они становились ближе, хотел он этого или не хотел.

Руслан не желал знать, что Инга, может быть, любит его и хочет стать частью его жизни – наоборот, если он видел такие знаки, то хамски игнорировал их.

Потом он поступил совсем уж некрасиво. Ольга умерла, он опьянился свободой и захотел романтики, посчитав, что имеет на это право после долгих лет верности больной жене, если не физической, то хотя бы формальной. О том, что Инга шла вместе с ним этим путем, он не думал.

Руслан увлекся пустой и подлой девушкой, а Ингу выбросил из своей жизни, не задумываясь о том, как глубоко ее ранит. Она же ведь сильный самостоятельный человек и никогда не хотела от него ничего больше, чем еженедельные встречи в постели!..

После его предательства судьба, кажется, решила, что с Инги достаточно. Жизнь ее переменилась, словно по волшебству. Она вышла замуж, родила второго ребенка, и личное счастье совпало с бурным карьерным ростом – Инга стала ректором медицинской академии.

Она расцвела, вся будто засветилась изнутри, и, встречая ее, Руслан думал, что этот чудесный свет был в ней всегда, просто суровая и судьба и долгая несчастливая жизнь пригасили его.

Почти год назад Руслан и Инга вместе попали в ДТП, он пытался уберечь ее – и действительно, молодая женщина почти не пострадала, а Руслан сильно покалечился, и впоследствии из-за осложнений пришлось отнять ногу.

Тогда он решил, что этим искупил свою вину перед Ингой, но чем больше проходило времени, тем менее героическим и значимым казался Руслану собственный поступок. Да, он пытался заслонить женщину, но кому, как не ему, опытному хирургу, знать, что в таких делах правит случайность, и трудно предвидеть, кто примет на себя главный удар. Руслан утешался только тем, что жизнь бывшей возлюбленной пошла на подъем и после трудной и несчастливой молодости Инге предстояла интересная яркая зрелость. Но в августе ректор медицинской академии Стрельникова стала жертвой серийного убийцы…

Руслан глотнул виски и закашлялся. Коллега нынешней жены Лизы, работающей следователем, Мстислав Зиганшин, звонил вчера, говорил, что убийцу вычислили и на днях возьмут.

Руслан долго не знал, что ответить, потом, спохватившись, поблагодарил Мстислава Юрьевича. Он не верил в возмездие, в то, что родным жертвы становится легче, если убийцу подвергают наказанию. Конечно, преступников надо ловить и изолировать, чтобы обеспечить людям безопасность, но знание, что маньяк пойман, нисколько не облегчит Руслану боль утраты.

Хорошо, что больше он уже никому не повредит, но все же лучше бы его поймали раньше, чтобы Инга осталась жива.

Зиганшин сказал, что раскрытие удалось благодаря помощи Руслана и Колдунова, но даже сознание собственной причастности к возмездию не помогало.

Больше всего хотелось вернуться в прошлое и все изменить. Как оно бы там дальше пошло, никто не знает, но Инга, скорее всего, не погибла бы.

И он бы не встретил Лизу…

Руслан познакомился с будущей женой на исходе зимы, когда его невезучий двоюродный брат Максимиллиан Голлербах попал в серьезную переделку, едва не закончившуюся обвинительным приговором. Лиза расследовала дело Макса, и только благодаря ей получилось установить истину. Руслан сначала просто восхищался этой молодой женщиной, но быстро почувствовал, что признательность переходит в нечто большее.

Тяжело заболев и перенеся ампутацию, Руслан принял решение расстаться с Лизой, но та не отступилась, и, наверное, только благодаря ей Руслан не впал в отчаяние и пережил превращение в инвалида настолько легко, насколько это вообще возможно.

К Лизе у него было не просто влечение и симпатия, с ней он впервые испытал сильное и спокойное чувство общности и понял, что означает выражение «муж и жена – плоть едина».

Руслан был счастлив, но понимал, что недостоин этого счастья и ничем его не заслужил. Если бы он только тогда остался с Ингой! Но думать о том, что могло бы быть, – самое бесполезное занятие на свете. Хотя думай не думай, а от горьких сожалений все равно не избавиться.

Он посмотрел на часы – половина четвертого. Надо идти спать, завтра назначены важные совещания. После смерти Инги профессор Колдунов какими-то титаническими усилиями, задействовав мощности, о которых Руслан боялся даже думать, устроил, что Руслана Волчеткина назначили на должность ректора. Мол, раз оперировать ты в полную силу не можешь, давай руководи.

Руслан отказывался, говорил, что критерием должно быть не отсутствие ноги, а наличие мозгов, и если в первом он абсолютно уверен, то во втором – не очень. Но наставник быстро сломил его сопротивление.

Ян Александрович Колдунов был одним из лучших хирургов города и, несмотря на то, что ему уже перевалило за шестьдесят, продолжал активно трудиться и не только много оперировал сам, но и ставил на крыло молодых докторов. Руслан отдавал себе отчет, что назначением обязан только блестящей репутации Яна Александровича и его обширным знакомствам, приобретенным за сорок лет самоотверженной работы. Колдунов поручился за него, значит, надо оправдать доверие.

Он принял должность, но потом стали мучить угрызения совести. Что-то очень подлое виделось Руслану в том, что он занял Ингино место, освободившееся именно в ту минуту, когда наступившая инвалидность поставила крест на его хирургической карьере.

С Колдуновым Руслан не мог об этом говорить и поделился с Зиганшиным, к которому чувствовал странную симпатию. Лиза призналась, что до недавнего времени терпеть не могла своего начальника криминального отдела, и они все время цапались из-за принципиальных разногласий и просто так. Но жизнь распорядилась так, что им пришлось действовать вместе, и корыстолюбивый бирюк Зиганшин раскрылся с неожиданной стороны, как-то незаметно для всех став и другом дома.

Во время того разговора Мстислав Юрьевич подумал, а потом сказал, что когда в бою убивают командира, солдаты не садятся бессильно рыдать, а продолжают наступление, и кто-то занимает место командира, даже если ему страшно и не совсем понятно, что делать.

«Пока жив, иди сражайся, а упадешь, когда убьют», – буркнул Зиганшин.

После этой встречи Руслан огляделся и обнаружил, что все занимаются своими делами. Даже Колдунов, бывший искренне привязан к Инге, после ее смерти продолжал жить как раньше.

А Руслан никак не хотел возвращаться к привычному ритму, может быть, надеялся, что его скорбь хоть немного поможет тени Инги удержаться среди живых…

На пороге кухни появилась Лиза, смешная и сонная в ситцевом халатике, накинутом поверх ночной рубашки. Она остановилась в дверях, с робкой улыбкой глядя на Руслана. Он не рассказывал Лизе о том, что несколько лет был любовником Инги, и очень не хотел, чтобы ей как-нибудь стороной стало все известно. Не потому, что боялся ее ревности, дело, в конце концов, прошлое, а стыдился своего предательства. Ему казалось, Лиза не сможет любить его, если узнает всю правду.

– Ты хочешь чаю? – спросил он угрюмо.

Лиза покачала головой.

– Тогда иди спать. Иди, Лиза, я хочу побыть один.

Лиза исчезла в темном коридоре, оставив Руслана один на один с чувством вины.

Жена думает, что он переживает из-за потери ноги, волнуется, справится ли с новым назначением, и готова всем сердцем поддержать его, а он замыкается в себе. Но разве он имеет право быть счастливым теперь?

Подумав, Волчеткин плеснул себе еще на полпальца. В объятиях Лизы он мог бы заснуть и без этого, и, наверное, она нашла бы какие-нибудь по-настоящему утешительные слова, от которых он чувствовал себя не таким скотом, как сейчас. Чувствовал бы не таким, а был бы еще большим!

У старых грехов длинные тени, и теперь по всей его жизни будет тянуться черный след предательства.

* * *

Повернув с шоссе на разбитую дорогу, ведущую к дому, Зиганшин заметил впереди велосипедиста. По рыжим волосам и щуплой фигурке он опознал Фриду и ухмыльнулся, глядя на ее неуверенную, типично дамскую манеру езды. Одета девушка была в черные брючки и совершенно несуразную пеструю вязаную кофту. «Для полноты образа не хватает только белых шерстяных носочков на колготочки. Интересно, кто она по профессии? Библиотекарша или училка рисования, не иначе», – подумал Мстислав Юрьевич, тормозя.

На его предложение подвезти Фрида стала робко отнекиваться, но Зиганшин, не слушая, сложил ее допотопный «Аист» и засунул в багажник, немного рисуясь, что у него так ловко все выходит.

– Садитесь, Фрида, – он распахнул перед ней дверь джипа, – или вы боитесь, если я браконьер, то и с женщинами позволяю себе всякое?

Девушка смутилась и даже слегка покраснела, но, вместо того чтобы сесть, шагнула на обочину.

«Да, такую напугать много ума не надо, – хмыкнул Зиганшин, – может быть, этот придурок Реутов просто посмотрел не под тем углом, а дед погнал волну на ровном месте».

Стоял прекрасный вечер, теплый, но уже по-осеннему прозрачный. Листва на обступивших дорогу деревьях уже подернулась сильной и яркой желтизной, но трава на обочине еще оставалась сочной и зеленой. Сразу за небольшой насыпью начинался пруд с черной и неподвижной, как зеркало, водой, на поверхности которой лежали опавшие листья. Тянуло немного сыростью и тлением, и Зиганшин подумал, что именно в такие вечера человек не боится смерти.

Фрида вдруг потянулась вверх, и Мстислав Юрьевич увидел на ветке одинокое крепкое яблоко.

Он сорвал его, удивляясь, какое оно выросло большое, круглое, почти белое, словно светящееся изнутри.

– Мы с вами прямо как Адам и Ева, – сказал он, протягивая яблоко Фриде, – только змея не хватает. Но, думаю, если мы спустимся с дороги в лес, быстро его найдем.

Фрида молча села в машину.

Они съели яблоко, откусывая по очереди, и Зиганшин с наслаждением чувствовал во рту кисловатую мякоть.

Он спросил у Фриды, не страшно ли ей ехать одной. Время еще не позднее, но путь пролегает через безлюдные места, в случае опасности тут никого не дозовешься, особенно теперь, когда дачники в большинстве уже уехали в город.

– Страшно, – тихо призналась Фрида, – но делать нечего.

– Я каждое утро в полвосьмого стартую на работу и возвращаюсь примерно в это время, так что могу вас подхватывать, – сообщил Зиганшин. – Все-таки спокойнее, чем на велике.

Фрида робко улыбнулась и сказала, что и так уж они с дедом злоупотребили добротой Мстислава Юрьевича.

– Ну кто ж знал, что тут упырь такой поселится! Теперь мы, честные люди, должны сомкнуть свои ряды! – воскликнул Зиганшин и подумал, что может называться честным человеком только с большой натяжкой. Вздохнув, он насупился и замолчал.

– Ой, смотрите, какая рябина красная! – воскликнула Фрида.

Зиганшин притормозил, залюбовавшись старой рябиной. Тяжелые красные гроздья светились в лучах закатного солнца и в обрамлении золотистых листьев казались особенно нарядными.

– Хотите, нарву вам веток? – обрадовавшись смене темы, предложил Зиганшин.

– Нет, что вы! Пусть растут. Когда все листья опадут, эти ягоды долго еще будут напоминать о прошедшем лете.

– Да, будут, – согласился Зиганшин, и попутчики замолчали, поглощенные красотой открывшегося за поворотом леса во всем блеске начинающейся золотой осени.

Мстислав Юрьевич вдруг поймал себя на том, что тяжелый осадок на душе, вызванный волнениями сегодняшнего долгого дня, в обществе Фриды куда-то пропал, и вообще ему рядом с ней стало спокойно. Что было тому причиной, хороший вечер, или яблоко, чудом выросшее возле дороги, или сама девушка, он понять пока не мог. Мстислав Юрьевич покосился на свою спутницу, и она, уловив его взгляд, улыбнулась. «Ну и зубы все-таки, – вздохнул он, с грустью вспомнив о собственных мостах и коронках, – настоящая королева запруды могла бы быть. Просто Саджо и ее бобры… Как их там звали, Чикени и Чилеви вроде бы?»

Он с неожиданной ясностью вспомнил, как Наташа, сестра, читала ему эту книгу во время болезни, а он слушал с детским замиранием сердца. Автора звали Серая Сова, и он был настоящий индеец, стало быть, ерунды написать не мог.

Если бы мог, Мстислав Юрьевич поблагодарил бы Фриду за чудесное воспоминание, но не скажешь же: «Знаете, Фрида, ваши бобриные зубы напомнили мне кое-что хорошее».

Но сейчас, сидя в машине рядом с почти незнакомой девушкой, глядя на розовеющее закатное небо, он впервые подумал о погибшей сестре без мучительного и горького чувства.

Проводив Фриду до дверей, Зиганшин быстро ретировался, чтобы не видеться с Львом Абрамовичем. Все же политические разногласия у них слишком сильны, чтобы общий противник заставил их объединиться в прочный альянс. Так, холодный договор о взаимопомощи, не больше. Но тут появлялся еще один аспект…

С появлением Николая Реутова Зиганшин усилил меры безопасности для детей. Если раньше он разрешал им гулять на улице вместе с детьми дачников, то теперь запретил покидать участок. Уезжая, следил, чтобы Света закрыла за ним ворота, и на всякий случай взял с нее слово, что если они будут сидеть дома, то запрутся изнутри. Калитку на задах участка Мстислав Юрьевич запер на висячий замок, а ключ спрятал.

Он боялся, что Света с Юрой, как все нормальные дети, все равно станут убегать на улицу, но тут, слава богу, друзья их уехали в город, и нарушать запреты стало особенно незачем.

Лето кончалось, и вопрос школы встал во всей остроте. Юра шел в первый класс и пока не знал, чего ему хочется, а Света определенно боялась возвращаться в свою прежнюю школу. Наташа отдала ее в престижную гимназию, где учились в основном дети состоятельных родителей, и девочка среди них чувствовала себя не то чтобы изгоем, но третьим сортом.

Конечно, ситуацию можно было переломить, и директор не осмелился бы отказать в приеме Юре, но заставлять детей тратить каждый день по три часа на дорогу казалось Зиганшину неправильным. Кроме того, им бы пришлось торчать на продленке, ожидая его со службы. Служба начальника криминальной полиции такого рода, что иногда задерживаешься допоздна.

Он съездил в местную школу, расположенную в большой деревне за двенадцать километров от дома.

Школа располагалась в старой помещичьей усадьбе, и светлые широкие коридоры, высокие сводчатые потолки и невесть как сохранившаяся оранжерея произвели на Мстислава Юрьевича интригующее впечатление. «За такой школой и покурить приятно!» – ухмыльнулся он.

В старинном здании учиться гораздо интереснее, чем в типовой коробке, где воздух можно ножом резать уже после первого урока.

Для детей из отдаленных деревень ходил школьный автобус, на котором Света с Юрой могли бы приезжать домой сразу после уроков, но теперь, когда рядом поселился уголовник, Зиганшин боялся, чтобы они возвращались одни.

Заручившись согласием администрации обеих школ, он тем не менее тянул с решением, хоть до первого сентября оставалось всего несколько дней.

Дорогой он поделился с Фридой своими сомнениями, и она, робко улыбаясь, сказала, что думать тут нечего, ибо дедушка, Лев Абрамович, поступил в местную школу на должность учителя физики и рисования. Здесь работают сильные преподаватели, например, учительница русского и литературы не кто иная, как удалившаяся на покой профессор с филфака.

Для Льва Абрамовича, сказала Фрида, не составит никакого труда забирать с собой детей и следить, чтобы они вошли в дом без приключений.

«А я работаю сменами и всегда смогу покормить их обедом, если дома, – скромно добавила она. – Мы же одни остаемся зимовать, должны выручать друг друга».

Сказав это, Фрида сильно покраснела, и Зиганшин отвел глаза, чтобы не смущать ее еще больше.

За ужином они с детьми все еще раз обсудили и приняли решение учиться здесь. «Ладно, утром я буду отвозить их с Львом Абрамовичем, а возвращаются пускай на школьном автобусе. Старый гриб, конечно, не самая надежная защита, но я проведу с Реутовым еще парочку воспитательных бесед. Прорвемся как-нибудь! Сейчас я пойду в отпуск, будет время отладить «логистику», и проверить, как оно работает. Если засбоит, переведу в городскую школу и нагружу маму, пусть забирает их сразу после уроков, кормит обедом и ждет, пока я освобожусь», – решил Зиганшин и воспрял духом, как всегда, когда в голове у него созревал четкий и ясный план.

Он немного повозился в саду, и, когда перекапывал грядки после огурцов, в калитку постучался Лев Абрамович. Вместо приветствия вредный дед сразу заявил, что Слава слишком глубоко копает, на штык, а надо на полштыка. Иначе он переворачивает землю плодородным слоем вниз, что в следующем году отрицательно скажется на урожайности.

Зиганшин ничего не ответил, и Лев Абрамович, скорбно покачав головой, обещал присматривать за Светой с Юрой.

Читая между строк его речи, можно было понять, что ради безопасности детей Лев Абрамович готов поступиться принципами и снизойти до общения с солдафоном и браконьером.

Мстислав Юрьевич поблагодарил – и с силой загнал лопату в землю.

Оставшись один, он снова вспомнил богатый на события сегодняшний день и почувствовал, как возвращается тягостное чувство, названия которому он не мог определить.

Кажется, реализована изящная оперативная комбинация, задержан серийный убийца, это повод для радости, а не для тревоги, а вот поди ж ты…

Зиганшин переживал тем больше, что в принципе не был склонен к рефлексиям и не имел привычки до бесконечности переосмысливать раз принятое решение.

Около полутора лет назад в области объявился очередной серийный убийца. Зиганшин служил в городской полиции, к областникам отношения не имел, поэтому не вникал в подробности и знал только информацию, которая могла бы понадобиться ему в работе. Например, если бы этот маньяк в своей привычной манере совершил преступление на территории, подведомственной отделу Зиганшина, оперативники сразу бы поняли, с чем имеют дело.

Первой жертвой стала тридцатипятилетняя женщина, красивая, успешная и богатая. Такие редко становятся жертвами серийных убийц, поэтому обмотанную вокруг ее шеи новогоднюю гирлянду из тех, что называют «дождиками», сначала расценили как попытку запутать следствие и выдать преступление по личным или корыстным мотивам за деятельность маньяка.

Тело было найдено обнаженным, в нескольких метрах от проселочной дороги, не совсем в глухомани, но и не в оживленном месте. Движение по этой дороге такое вялое, что вполне можно успеть выбросить тело и сжечь машину, оставшись незамеченным.

Картина преступления вырисовывалась следующая: некто подсел к женщине в машину, оглушил ее ударом по голове, занял место водителя и привез свою жертву в безлюдную местность, съехал на обочину, где спокойно и с комфортом задушил бельевой веревкой, благо просторный салон нового «Мерседеса» не стеснял движений. Затем раздел тело, обмотал шею «дождиком» и выкинул из машины, которую поджег.

Как покинул место преступления, осталось непонятным. Может быть, прошел пешком пять километров до трассы и поймал попутку, или семь километров до железнодорожной станции, откуда уехал на электричке, или же у него был где-то рядом припрятан транспорт, следов которого опергруппе не удалось найти.

Ясно, зачем преступнику жечь автомобиль. Хоть из-за столба пламени от горящей машины тело будет быстро обнаружено, а не пролежит в листве неделю, а то и год, риск оправдан. Огонь уничтожит следы убийцы, которые тот обязательно оставил в машине. Какой-нибудь волосок на подголовнике сиденья может стоить ему свободы, зачем рисковать?

Но если поджог – вполне разумный поступок, то зачем вытаскивать тело, особенно если ты не хочешь выставить его напоказ в какой-нибудь адской инсталляции, как делают маньяки из мрачных скандинавских детективов (в своей практике Зиганшин такого пока, слава богу, не встречал)?

Гораздо проще и безопаснее сжечь тело вместе с машиной, а не выбрасывать его в канаву, небрежно маскируя ветками.

Наверное, решил областной следователь, это сделано специально, чтобы представить бытовое преступление как дело рук маньяка, и долго разрабатывал окружение покойной, и даже чуть не посадил мужа, но тут произошло убийство с точно таким же modus operandi[2]. Жертвой оказалась женщина близкого возраста, заведующая кафедрой химии университета. Ее обнаружили в другом районе области, много дальше от города, и в таком тихом месте, что прошло три дня, прежде чем местные жители вызвали полицию.

Вероятно, они видели и столб дыма, и потом обгоревший остов машины, но не сочли нужным на это как-то реагировать, пока водитель грузовика случайно не остановился по своим естественным надобностям именно в этом месте и не обнаружил труп с гирляндой на шее.

Пришлось признать, что действует серийный убийца, а поскольку его визитной карточкой был новогодний «дождик», то циничные оперативники присвоили злодею кодовое имя «Человек дождя».

Следователь оказался въедливым мужиком с незашоренным мышлением и еще некоторое время потратил на гипотезу, что вторая жертва тоже была убита по каким-то вполне человеческим мотивам, а преступник где-то услышал про обстоятельства первого преступления и решил повторить его. Но первая жертва происходила из влиятельной семьи, была замужем за известным в городе кардиологом, и семья сделала все, чтобы детали смерти молодой женщины не попали в СМИ.

Общих знакомых у жертв тоже не нашлось, зато они имели примерно один тип внешности и схожие жизненные обстоятельства.

Пришлось признать, что в области действует серийный убийца, нацеленный на женщин тридцати-сорока лет, стройных, светловолосых, ухоженных, уверенных в себе и преуспевших в жизни.

Как эти умные женщины оказались во власти Человека дождя, оставалось неясным. Почему позволили ему сесть к себе в машину? Были знакомы? Но анализ их звонков, эсэмэсок и профилей в соцсетях показал, что они ни с кем не контактировали в последние дни, кроме привычного окружения.

Тайный любовник? Приключение, такое острое, что даже телефонами решили не обмениваться, чтобы не спалиться перед своими половинами? Вариант, но вообще глупость. Никто ж не мешает записать любовника как какую-нибудь Олю Иванову.

И вообще, дамы такого уровня не знакомятся с кем попало, только в кругу друзей или по службе, и о появлении нового лица в их жизни должен был кто-нибудь знать.

Зиганшин не любил слишком глубоко погружаться в бездну человеческой жестокости, строго ограничивался той информацией, которая была ему необходима для службы, поэтому принял к сведению характеристики маньяка, посочувствовал областным коллегам, не имевшим перспективных зацепок для поимки серийника, и забыл про это дело.

Но тут маньяк снова дал о себе знать.

Очень может быть, Мстислав Юрьевич, погруженный в домашние заботы, и вовсе не узнал бы о третьей жертве, если бы не Руслан.

Муж Лизы Федоровой вдруг позвонил с просьбой о встрече, и почему-то обязательно на нейтральной территории, хотя начкрим, зная, как тяжело Руслану на костылях, готов был приехать к нему домой или на службу.

Зиганшин помнил, как Лиза помогала ему после гибели сестры, буквально удержала на краю пропасти, был ей благодарен и готов ради нее на многое.

Странно, он много лет проработал с ней в одном отделе, считая ленивой, глуповатой и занудной девушкой, и не имел ни малейшего желания сближаться, но, когда обстоятельства вынудили их предпринять совместное расследование, Мстислав Юрьевич понял, что Лиза не только очень хороший человек, но и прекрасный специалист. Может быть, не горит на службе, но излишний фанатизм в работе – это как фуражка: мужчину облагораживает, а на женщине выглядит неуместно.

Даже ее хобби, писательство (Федорова писала романы в стиле фэнтези под псевдонимом Лиза Шваб), теперь стало Зиганшину симпатично, и он снизошел даже до того, что подумывал прочесть в отпуске несколько Лизиных произведений.

Он не хотел признаваться себе, но, наверное, симпатия к Лизе чуть-чуть заполняла в его сердце огромную пустоту, образовавшуюся после гибели Наташи.

Они договорились увидеться в кафе, которое Зиганшин знал как тихое и безопасное в санитарном отношении.

Мстислав Юрьевич приехал первым и, увидев Руслана, ковыляющего к столику, чуть не онемел от удивления. Он виделся с Лизиным мужем всего несколько раз, но успел составить о нем впечатление как о жизнерадостном и стойком духом мужике, которого даже ампутация ноги выше колена не смогла вогнать в депрессию.

Теперь же к нему приближался сокрушенный, сломленный человек, так что Зиганшин испугался за Лизу, не случилось ли с ней чего-нибудь плохого.

Глухим голосом, отводя взгляд, Руслан сказал, что Инга, его начальница, вчера вечером найдена убитой. Он не возмущался, не требовал немедленно найти и покарать преступника, просто и по-деловому спросил Мстислава Юрьевича, нельзя ли сделать так, чтобы тело поскорее отдали родным? Муж, сказал он, совершенно раздавлен и не в состоянии заниматься похоронами, а у Лизы нет нужного административного ресурса, вот и получается, что кроме как Зиганшина и просить-то некого.

Потом Руслан признался, что несколько лет состоял Ингиным любовником, хотя Мстислав Юрьевич и сам уже понял это по его виду.

Они немного посидели молча. Зиганшин совсем недавно потерял сестру и знал, что никакие слова не способны утишить боль и тоску.

Он обещал помочь с похоронами и проследить, чтобы, если о связи Руслана с Ингой станет известно следствию, Лиза об этом не узнала. Подумав, сказал, что приложит все усилия к поимке преступника, и Руслан только поморщился в ответ, как от зубной боли.

Зиганшин отвез Руслана домой, а сам вернулся в отдел за информацией.

Инга Валерьевна Стрельникова стала третьей жертвой Человека дождя. Обстоятельства ее смерти несколько отличались от двух предыдущих случаев. Инга не водила машину, следовательно, преступник в этот раз воспользовался собственным транспортом. Молодая женщина ушла бегать, как делала это каждый вечер в течение многих лет. Наверное, она не боялась стать жертвой преступления: все же Петергоф довольно спокойное место, особенно летом, в девять часов вечера еще много гуляющих и безопасно почти как днем. Кроме того, она считала, что, будучи спортсменкой, способна убежать от любого злоумышленника.

Итак, уложив спать младшего сына и цыкнув на старшего, чтобы не заигрывался в компьютере, Инга надела спортивный костюм и отправилась на пробежку. Она устала за день и, возможно, осталась бы дома, но к мужу приехал бывший ученик, мужчинам хотелось поговорить запросто, а не развлекать хозяйку светской болтовней, поэтому Стрельникова проявила деликатность.

Друзья, естественно, увлеклись беседой, выпили, и Виктор Викторович только в двенадцатом часу спохватился, что жена еще не вернулась.

Сначала он не встревожился, решив, что она или увлеклась упражнениями, или забежала в круглосуточный гипермаркет и бродит там среди товаров. Позвонил на мобильный, но он оказался выключен. Тут Стрельникова кольнуло беспокойство, и они с другом выскочили на улицу.

Бестолково побегав по парку и покричав, мужчины наконец отправились в полицию. Там у Стрельникова с большим трудом приняли заявление об исчезновении человека и отправили его домой.

Поскольку пропала все же не местная алкашка тетя Маша, а высокопоставленная чиновница и образцовая мать семейства, выполнены были все необходимые действия, в том числе кинологический поиск, но безуспешно. Собака проследила путь женщины от дома через парк до шоссе, где Инга, очевидно, села в машину. Мобильник, скорее всего, покоился на дне ближайшего пруда, и распечатка звонков не дала никакой зацепки.

А в шесть утра поступило сообщение об обнаружении тела молодой женщины. На этот раз Человек дождя не стал завозить жертву в дебри, просто выкинул на обочину одной из второстепенных дорог, проехав двадцать километров от Петергофа.

Одежду Стрельниковой не нашли, вероятно, убийца забрал ее с собой. Хорошо, если оставил на память, это может потом послужить уликой, а если выкинул, то теперь уж не найдешь и следов преступника на ней не обнаружишь.

Новогодняя гирлянда на шее жертвы оказалась точно такой же, как в двух предыдущих случаях, поэтому сомнений в том, что действовал Человек дождя, у следствия не было, а то, что убийца отклонился от привычного образа действия, говорило о том, что ему важен не тип, а личность жертвы, следовательно, скорее всего, он был знаком с Ингой Валерьевной и имел что-то конкретно против нее.

Возможно, первые жертвы выбирались именно потому, что внешне, манерами и более чем успешной карьерой напоминали Стрельникову, просто убивать незнакомых женщин представлялось более безопасным, и наличие у них автомобиля упрощало дело.

Но после двух таких убийств преступник понял, что должен уничтожить своего настоящего врага, и рискнул.

В пользу этой версии говорило еще следующее обстоятельство: легко понять, что перед тобой успешная женщина, когда она, прекрасно и дорого одетая, ухоженная, с идеальной прической, садится на водительское место роскошной иномарки. Даже если ты ее лично не знаешь, поймешь, что дела этой дамы складываются превосходным образом.

Но вот бежит по парку Инга Стрельникова, разгоряченная, растрепанная, в старых разбитых кроссовках и сером спортивном костюме, по которому в сумерках непонятно, сколько он стоит.

Кто эта женщина? Ректор? Кассир из соседнего супермаркета? Домохозяйка? Да кто угодно!

Или следует предположить, что социальный фактор не влиял на выбор жертвы, убийцу привлекал только определенный тип внешности.

Но Зиганшин сам был неплохим спортсменом и знал, что на высоте тренировки у всех один тип внешности, называется «красный и потный».

Первая жертва была счастливо замужем, но на момент убийства муж ее находился в командировке за границей, вторая жила одна, поэтому заявления об их исчезновении поступили не сразу, и чем они занимались непосредственно перед похищением, установить не удалось. Но все в их окружении в один голос утверждали, что женщины не увлекались спортом, и ни за что, ни при каких обстоятельствах не отважились бы выйти на улицу, не приведя себя в безукоризненный вид.

Таким образом, ухоженность в двух первых случаях стала немаловажным критерием выбора жертвы, почему же убийца пренебрег ею с Ингой?

Взглянув на часы, Зиганшин подхватился и, в секунду собравшись, стартовал домой, к детям, но дорогой напряженно размышлял над информацией, которую ему по дружбе слил областной следак.

Интерес его был не вполне бескорыстным. Как уже говорилось, после смерти сестры Лиза сильно ему помогала, и душевной поддержкой, и всякими конкретными делами, так что мало-помалу он привязался к ней, как умел. Руслан тоже нравился Зиганшину, в сущности, эти двое остались единственными взрослыми людьми, с которыми он мог быть искренним и про которых знал, что им на него не наплевать.

Дело об убийстве ректора крупнейшего медицинского вуза не спустишь на тормозах, начальство будет выжимать результат, и, не имея реальных зацепок, начнешь гоняться за химерами. В частности, доложишь, какой ты умный и въедливый, узнал, что Руслан Романович Волчеткин состоял любовником жертвы, и затаил на нее злобу, и убил, предварительно задушив еще двух женщин для тренировки и для отвода глаз.

Потом, конечно, выяснится, что в момент гибели первой женщины Руслан лежал в реанимации после тяжелого ДТП, и непонятно, как ему удалось угнаться за Ингой на одной ноге, а тем более увезти ее за двадцать километров, если у него нет машины с ручным управлением или, на худой конец, с автоматической коробкой передач.

Все это выяснится, но прежде Волчеткину помотают нервы, а главное, вся грязь дойдет до Лизы.

А Зиганшин не хотел, чтобы Лизе было больно. Так что надо быстренько найти этого Человека дождя, пока следствие не додумается до чего не надо.

Толковых идей в голове не появлялось, но чтобы успокоить совесть, он решил съездить на место обнаружения тела.

Следователь, Леха Кныш, был человек умный, но бестолковый. Есть такие люди, вечно опаздывающие, срывающие важные встречи, обрушивающие чужие планы, и всегда этому находится оправдание, так что им и предъявить-то нечего. Перед носом подобного человека вечно образовываются ужасающие пробки, интернет у него в телефоне вырубается именно в ту секунду, когда ты просишь что-то поискать, курьер единственный раз в жизни заблудится, доставляя заказ именно к нему, но, что интересно, только когда заказ этот адресован кому-то из членов семьи, – а для него лично все приходит без приключений. Ни одна просьба к такому человеку не бывает выполнена, всегда мешает какой-то не зависящий от него фактор. То в принтере вдруг кончается бумага, и непонятно, где взять новую, то у человека ломается телефон именно за десять минут до того, как ему звонят с просьбой экстренно выйти на дежурство, то начальника не оказывается на месте…

Как человек на восемьдесят процентов состоит из воды, так общение с Лешей настолько же состояло из его объяснений, почему злая судьба не позволила ему сделать то или другое. При этом он был неизменно доброжелателен и открыт, гостеприимен, радушен и всегда готов услужить, излучая уверенность, что уж в этот-то раз все получится. Будь Леша чуть пособраннее, стал бы великолепным работником, но, не видя для себя перспектив служебного роста, он взял за жизненный принцип поговорку: «Лучше всех в колхозе работала лошадь, но председателем она так и не стала», и полностью расслабился. Живость ума и опыт позволяли ему держать раскрываемость на приличном уровне, чтобы руководство не гневалось, а больше Леша ничего не желал.

Если бы Кныш находился в подчинении Зиганшина, Мстислав Юрьевич сделал бы из него толкового сотрудника, как это случилось в свое время с Васей Шаларем.

Васька со своей южной хитростью поначалу решил прикидываться дурачком, рассудив, что с безмозглого спрос невелик. Он демонстрировал усердие, буквально ел глазами Зиганшина, с детским энтузиазмом брался за любое поручение, но выказывал исполнительность за гранью идиотизма, бомбардируя Мстислава Юрьевича уточняющими вопросами.

Первые дни Зиганшин искренне думал, что такой вот ему достался глупенький, но старательный опер, пока не раскусил тонкую стратегию: Шаларь просто ждал, когда Зиганшин поймет: чем возиться с идиотом, проще и быстрее сделать самому.

Что ж, начкрим тоже умел прикидываться. Он стал писать Шаларю подробнейшие инструкции, типа «если он то, то вы это, а если он это, то вы то», к неудовольствию других оперов, затягивал планерки, до тошноты объясняя Василию, что надо делать, лицемерно вздыхая, мол, человек новый, надо ему дать освоиться. Через две недели начальственной заботы и опеки он без всякого предупреждения вызвал Васю и сказал: «Или нормально работаешь, или пошел на хрен». Дальнейшая жизнь показала, что Шаларь выбрал первый вариант.

К сожалению, Леша Кныш был, во-первых, следователем, а во-вторых, подчинялся области, так что оставалось только принимать его как есть или не иметь с ним дела.

Поэтому Зиганшин удивился, когда Леха не только согласился побывать с ним на месте обнаружения тела, но еще и приехал без опоздания.

…Мстислав Юрьевич походил по обочине, ни на что особенно не надеясь, и вдруг острым глазом грибника выцепил в траве маленький черный параллелепипед.

Это оказалась флеш-карта. Леха задокументировал находку по всем правилам, тормознув автомобиль с семейной парой и заставив их выступить понятыми.

Зиганшин походил еще немного, но, как и думал, ничего больше не нашел, и они поехали к Лехе в отдел, где насели на компьютерщиков, чтобы аккуратненько открыть содержимое флешки перед тем, как отправить на дактилоскопическую и прочие экспертизы. Хотя после того, как флешка двое суток пролежала в мокрой траве, надежды на получение информации оставалось мало.

Но, к счастью, флешка прочиталась. Там оказалось всего несколько изображений, заставивших Леху поморщиться, а менее закаленного юного компьютерщика и вовсе отшатнуться от монитора.

– Ну их в задницу, эти маньяческие фотки! – вскрикнул Леша. – Мы-то еще думаем, чего наш серийник такой скромный, за год с небольшим всего три жертвы, а он вон чего!

Зиганшину тоже было почти невыносимо смотреть на собак со вскрытыми животами и грудными клетками, но он заставил себя не отворачиваться.

Что-то показалось странным в этих снимках, и Мстислав Юрьевич попросил компьютерщика скинуть их ему на почту.

Парень посмотрел на него с подозрением, но просьбу выполнил, и, вернувшись к себе в отдел, Зиганшин уставился в монитор, пытаясь понять, что насторожило его в собачьей расчлененке.

Наверное, Человек дождя с удовольствием сделал бы то же самое с женщинами, но его остановили соображения чисто практического плана. Фотографии все были крупным планом, и окружающей обстановки в кадр попало очень мало, но по кусочку кафельной стены и металлической столешнице создавалось впечатление, что это не ванная и не кухня. А что? Морг? Тайное убежище? Но что тогда мешает преступнику отвозить в это убежище женщин и спокойно над ними глумиться?

А если не тайное, то как тогда?

Тут Мстислав Юрьевич заметил в углу одной из фотографий хирургический инструмент, похожий на вилку с сильно изогнутыми зубцами. Такие штуки он раньше видел на картинках в старых учебниках по судебной медицине. Приглядевшись, он сообразил, что в фотографиях присутствует какая-то система, и то, что она не ясна ему, не значит, что ее нет. У Зиганшина было правило думать только тогда, когда нельзя нигде узнать. В данном случае узнать было где, и он позвонил Руслану.

Перекинул ему фотографии, не забыв предупредить о тайне следствия, и стал ждать результат.

Через два часа, когда Зиганшин уже подъезжал к дому, Руслан перезвонил с просьбой посвятить в дело Яна Александровича Колдунова, на что немедленно получил согласие.

Зиганшин сам не мог понять, как относится к Колдунову, с которым судьба свела его в ходе одного запутанного расследования. Для дружбы у них была слишком большая разница в возрасте, кроме того, Ян Александрович вообще терпеть не мог ментов, но иногда Мстиславу Юрьевичу хотелось, чтобы профессор его усыновил, что ли…

Хирурги почти всю ночь просидели над фотографиями, и утром выдали ценнейшую информацию. По старой кафельной плитке и фрагменту оцинкованного стола Ян Александрович опознал помещение: операционную вивария кафедры оперативной хирургии. За точность он ручался.

Раньше операции на собаках являлись непременным компонентом учебы в медицинском институте, но благодаря деятельности защитников животных лавочку прикрыли, и теперь виварий находился на нелегальном положении. Отдельные предприимчивые доктора подпольно лечили там домашних животных за полцены против пафосных ветеринарных клиник, а с научной целью операции проводились редко, только если доктор разрабатывал принципиально новую методику. На фотографиях как раз были сняты этапы новаторской операции, и Ян Александрович даже назвал имя аспиранта, занимавшегося этой темой.

Зиганшин доложил новую информацию Лехе, и аспиранта взяли в разработку.

Ярослав Игоревич Михайловский, двадцати шести лет, был единственным сыном академика Михайловского, родившимся у того на склоне лет от молодой жены. Ярослав отлично учился и выбрал своей специальностью кардиохирургию, проявляя в ней не меньше таланта, чем отец в биохимии. Даже самые злые языки утверждали, что мальчик уникально одарен, а трудолюбие и усидчивость делают его почти гениальным, и вообще молодой Михайловский представляет собой довольно редкое явление вундеркинда в хирургии.

Ему еще не доверяли самостоятельно выполнять операции на сердце, но, начав ходить на дежурства еще во время учебы в школе, Ярослав к получению диплома врача умел виртуозно выполнять все экстренные вмешательства, стал прекрасным диагностом и обладал обширными знаниями в любой медицинской специальности.

Отзанимавшись день на кафедре, Ярослав или шел на дежурство, или отправлялся в морг, где отрабатывал технику на трупах, и научился так шить коронарные артерии, что любо-дорого. Когда утвердили тему диссертации, научный руководитель договорился об операциях на собаках, и Ярослав каждую неделю ездил в виварий. Поскольку все происходило неофициально, ему помогали студенты из научного общества.

Производительность труда Ярослава изумляла всех, особенно научного руководителя, привыкшего, что аспиранты все делают в самый последний момент. За месяц он представил подробнейший обзор литературы и постоянно радовал кафедру статьями. То интересный случай из практики, то обзор с ярким и неординарным статистическим анализом. В общем, аспирант мечты.

В то же время сотрудники отмечали в его поведении некоторые особенности. Ярослав трудно сходился с людьми, несмотря на вежливость и хорошие манеры, чуждался женщин, бывал довольно резок в суждениях и не умел работать с больными.

Михайловский ставил диагнозы быстро и точно, так же оперировал, но разговаривать с пациентами не умел, больные его не любили и часто просили заведующего отделением назначить им другого доктора. Внешне он был вполне привлекательным худощавым парнем, может быть, не до конца еще сформировавшимся, с длинной почти детской шеей и узкими плечами, тонким голосом, но ничего отталкивающего в нем не замечалось, и молодые докторицы и сестры часто заигрывали с ним. Он пугался, замыкался в себе и явно начинал избегать девушку, позволившую себе лишнее, вплоть до того, что если нужно было сообщить ей что-то по работе, просил это сделать коллегу мужского пола.

Еще у него была странная для хирурга стеснительность. Ярослав никогда не переодевался вместе со всеми в ординаторской, а брал хирургическую робу и уходил в туалет.

Но все это относили на безобидные чудачества гения.

Оперативники ненавязчиво поговорили с ребятами, помогавшими Михайловскому в виварии. Это оказалась влюбленная пара, причем девочка ходила помогать аспиранту ради науки, а мальчик – за компанию со своей возлюбленной. Они охотно рассказали, что Ярослав умный парень, но «дрищеморф» и вообще себе на уме. Разница в возрасте небольшая, ему двадцать шесть, им по двадцать одному году, но общаются они строго по делу и с большим напряжением. Если бы Ярослав мог все делать сам, ни за что не брал бы их с собой.

После сотрудников кафедры оперативники стали опрашивать администрацию, и секретарь ректора сообщила, что приблизительно за месяц до гибели Инги Валерьевны у нее состоялся разговор с Михайловским на повышенных тонах, и, судя по всему, уже не первый. В общих чертах конфликт сводился к следующему: Ярослав Игоревич считал, что его на кафедре гнобят, используют, как научного негра, а оперировать не дают, хотя всем ясно, что он умеет это лучше некоторых профессоров. Он уже на первом курсе прошел этап стояния на крючках, и заслужил право работать самостоятельно, а если Инга Валерьевна не верит, то пусть пойдет с ним в морг, и он ей покажет свою великолепную технику, которую она, как бывший хирург, оценит по достоинству.

Инга Валерьевна сказала, что никому не позволяет разговаривать с собой в подобном тоне, и выставила вон зарвавшегося аспиранта.

Ничего конкретного сказано сотрудниками не было, но начал прорисовываться образ организованного несоциального убийцы с хорошо выраженной «маской нормальности».

Интеллектуальность, эгоцентричность, эмоциональная холодность… Ну а остальные признаки еще не проявились по молодости лет.

«И какой нормальный человек станет добровольно ходить в морг и кромсать трупы, скажите на милость! А потом еще собачек потрошить!» – восклицали оперативники, а Зиганшин ленился объяснять, что тут как раз нет ничего страшного. Что хирург, оттачивающий мастерство на трупах, более гуманен, чем тот, кто сразу со студенческой скамьи приступает к лечению живого человека.

Наконец Михайловского вызвали на беседу. Начали с того, что предъявили флешку, которую Ярослав уверенно опознал и обрадовался, что пропажа нашлась.

Когда Леха сказал, где именно она нашлась, Ярослав отреагировал спокойно и сказал, что понятия не имеет, как она оказалась рядом с телом Инги Валерьевны. Конфликт с ней он тоже уверенно отрицал, называя перебранку обычным рабочим моментом. Кроме того, добавил он, Инга Валерьевна вняла его аргументам и поговорила с начальником кафедры насчет оперативной активности, так что у него нет к ректору никаких других чувств, кроме уважения и благодарности.

Михайловский держался с достоинством и производил впечатление искреннего человека, так что Леха начал прикидывать варианты, как еще флешка Ярослава могла попасть на место обнаружения трупа Стрельниковой.

Михайловский-старший давно жил и работал в Праге, и до недавнего времени Ярослав жил с родителями, но, окончив в Чехии медицинский факультет, вернулся на родину, поступил в аспирантуру и поселился с бабушкой в огромной старой квартире на Кирочной. Год назад бабушка умерла, и парень остался один.

Он не водил к себе гостей и вообще все свободное время проводил один, так что алиби подтвердить оказалось некому, и Леша вынес постановления о задержании и производстве обыска дома, машины и рабочего места Михайловского.

На кафедре парень владел одним письменным столом, и то на паях с двумя другими аспирантами. Занимались по очереди, поэтому тут осмотрели больше для соблюдения формальностей, чем действительно надеясь что-то найти.

А вот в машине, великолепной «шестой» «Мазде», на переднем пассажирском сиденье обнаружили женские волосы и следы полиэстерового волокна серого цвета, предположительно совпадающего с тем флисом, из которого была сшита спортивная куртка Инги. Кроме того, эксперты взяли образцы грунта с покрышек, чтобы сравнить его с пробами грунта в месте обнаружения тела.

Оставалось только удивляться, почему такой осторожный преступник, сжигающий машины жертв, чтобы не оставлять улик, не нашел времени съездить на автомойку, раз уж воспользовался для убийства собственным транспортом.

В самом дальнем углу багажника обнаружился пакет с новогодними гирляндами, и по их количеству становилось ясно, что маньяк планировал долгую и плодотворную карьеру. А в бардачке нашлась золотая сережка, парная к серьге, обнаруженной на первой жертве. Улик набиралось вполне достаточно для предъявления обвинения и просто для того, чтобы дожать неопытного Михайловского и добиться от него признания.

Леха Кныш пригласил Зиганшина поучаствовать в допросе, и Мстислав Юрьевич поехал, хотя не видел никакого удовольствия торжествовать над слабыми, даже если это маньяки и негодяи.

Просто он хотел дождаться результата из первых рук и отчитаться Руслану.

Он не пошел на допрос, а сидел, гонял чаи с областным опером Сергеем Александровичем, с которым его связывало боевое прошлое.

Немного вспомнили былое, а в основном грустили, что жизнь как-то не задалась, и не то чтобы плохая, а романтики и порыва в ней совсем не стало. Сергей сказал, что у него явно остеохондроз крыльев, ни расправить их, ни полететь, и Мстислав Юрьевич сначала согласился, а потом вдруг вспомнил Фриду с ее зубами и почему-то улыбнулся.

Допрос продолжался больше трех часов, прежде чем Леха вызвал конвой.

Сергей любил курить и, напившись чаю, устроился на подоконнике с сигаретой. Зиганшин встал рядом, глядя во двор. Михайловского как раз вели к автозаку, парень шел спокойно, без истерики. Прежде чем влезть в машину, он повернулся, и Мстислав Юрьевич вдруг поймал его взгляд, полный растерянности и боли.

Отчего-то ему, матерому оперу, вдруг стало не по себе. Будто он сделал что-то очень нехорошее, даже постыдное.

К Михайловскому робко шагнула какая-то женщина, но конвойный отстранил ее, и она осталась стоять, не крича и не сопротивляясь.

Зиганшин присмотрелся. Это некрасивое, но удивительно притягательное лицо нельзя было не узнать.

Через минуту он, крикнув: «Серега, это ж мама Галя!», несся вниз, слыша за спиной топот друга.

Галина Ивановна служила хирургом в полевом госпитале, куда Зиганшин имел несчастье попасть во время своей боевой службы. Ранение его оказалось не тяжелым, он быстро восстановился и до выписки помогал медикам в качестве санитара, которых наблюдалась острая нехватка.

Наверное, он был влюблен в своего доктора, никак иначе нельзя определить то чувство душевного подъема, которое двадцатилетний Митя ощущал, когда «мама Галя» входила в палату.

Не он один обожал эту женщину, большую, ширококостную и очень некрасивую. Все ребята оживлялись и улыбались, когда она стремительно, мужским шагом входила в палату, и все старались геройски себя вести во время болезненных перевязок.

Нельзя сказать, чтобы Галина Ивановна сильно сюсюкала и нежничала с солдатами, но вытаскивала с того света самых безнадежных и всегда старалась сохранить человеку конечность, если была хоть малейшая возможность сделать это.

Она работала сутками напролет, при массовом поступлении доходя от усталости до полумертвого состояния, но при внешней суровости и резкости находила, что сказать раненому, чтобы он не пал духом и поверил в свое выздоровление.

Вернувшись с войны, Зиганшин никогда не забывал «маму Галю». Наверное, он молился бы за нее, если бы умел, а так просто воспоминание об этой чудесной женщине жило в каком-то уютном уголке памяти и питало его уверенность в том, что мир не такое уж безнадежное место, как кажется на первый взгляд.

Хоть прошло почти два десятка лет с их последней встречи, Галина Ивановна почти не изменилась, осталась такой же сильной и крепкой женщиной, какой он ее помнил. Наверное, на лице прибавилось морщин, но это было совершенно неважно.

– Галина Ивановна? – Зиганшин осторожно тронул ее за локоть.

– А? – Она обернулась к нему, с неохотой оторвав взгляд от выезжающего на дорогу автозака.

– Вы нас не помните?

– Простите, нет.

– Ну да, глупо было бы надеяться на это, – пробормотал Мстислав Юрьевич, – мы ваши бывшие пациенты из полевого госпиталя.

– Надо же, при каких обстоятельствах пришлось встретиться, – улыбнулась Галина Ивановна грустно.

– Поднимемся ко мне, – сказал Сергей, – расскажите, что случилось, может быть, мы сможем помочь.

Галина Ивановна оказалась наставницей Михайловского. Именно к ней он стал ходить на дежурства сразу после поступления в аспирантуру, и она делилась с ним всем, что знала и умела сама.

Посвятив всю жизнь хирургии, мама Галя осталась одинокой, не смогла создать семью и с годами растеряла даже друзей юности.

Зиганшин украдкой вздохнул, прекрасно зная, как любимая работа пожирает всю жизнь, так что оглянуться не успеваешь, а ты уже одинокий старик.

В общем, Галина Ивановна была совсем одна, и Ярослав, только приехавший из Праги, оторванный от родителей, не умеющий сходиться с людьми, чужой среди соотечественников, тоже оказался, как сказал бы Маяковский «последний глаз у идущего к слепым человека».

Конечно, не может быть дружбы у пятидесятилетней женщины и молодого парня, но Галина Ивановна считала Ярослава за сына, и он тоже привязался к ней, как умел.

Оба верные своему призванию, они не тратили время на всякие глупости типа совместного отдыха, но знали, что не оставят друг друга в беде.

– Вот беда и пришла, – заключила Галина Ивановна и достала сигарету.

Сергей тут же поднес ей огонька, а Мстислав Юрьевич подумал: ситуация такая, что еще чуть-чуть и сам закуришь.

Ради Галины Ивановны он был готов на многое, но как тут выручить человека, если сомнений в виновности Ярослава почти нет?

Он не успел переговорить с Лешей и не знал еще, признался ли Михайловский в инкриминируемых ему убийствах, но улики представлялись достаточно весомыми, противопоставить им можно разве что безупречное алиби.

Зиганшин позвонил своему приятелю в следственный изолятор и попросил позаботиться о Михайловском, чтобы его не тронули сокамерники.

Сергей дал координаты нескольких хороших адвокатов, и пока это было все, что они могли сделать.

– Ярослав точно не убийца, – тихо сказала Галина Ивановна, глубоко затянувшись и по-мужски резко выпустив дым, – то, что он странненький немного, это ничего не значит, все гении с левой резьбой. В глубине души он хороший и добрый человек и, знаете ли, слишком увлечен работой, чтобы тратить время на выслеживание женщин. Вы ошиблись, ребята, страшно ошиблись.

Она поднялась, и Зиганшин пошел проводить. Неожиданно для себя самого он обещал во всем разобраться и обменялся с Галиной Ивановной номерами телефонов, сказав, чтобы звонила в любое время.

Нужно было бы отвезти маму Галю, но Мстислав Юрьевич хотел еще вернуться и поговорить с Лешей, поэтому он, не слушая возражений, поймал ей такси.

– Я все сделаю, Галина Ивановна, – сказал он, – обещаю, что он сядет, только если действительно виноват.

Она только грустно улыбнулась в ответ.

* * *

Взяв корзину, Фрида вышла в сад набрать яблок.

Наступил сентябрь, все настоящие хозяева уже давно собрали урожай, а у них все висят никому не нужные плоды, пригибают ветки к земле.

Дождя не было, но денек выдался серенький и мокрый, с утра стелился туман, и краски осени потускнели, даже любимые Фридины кусты черноплодки с их багряными листьями и черными ягодами терялись в пасмурном дне.

«Так и мое существование», – вздохнула девушка, потянувшись за самым красивым яблоком на ветке.

Иногда ей казалось, что вот-вот она проснется и все окажется нелепым сновидением, но чаще сном представлялась прежняя жизнь, такая ясная, незыблемая и расписанная на много лет вперед.

Неужели это она была счастливой девушкой, без пяти минут женой и кандидатом наук? Но эти пресловутые пять минут оказались роковыми, все, что она считала таким надежным, рассыпалось и исчезло.

В школе, а после в институте Фрида занимала незавидную вакансию самой непопулярной девушки. К сожалению, судьба помещала ее не к таким же страшненьким зубрилам, как она сама, а к настоящим живым людям с разносторонними интересами, и стать своей среди них никак не получалось.

Ее не обижали и посмеивались скорее добродушно, чем зло, но за человека не считали.

Поступив в аспирантуру, Фрида вдруг оказалась среди таких же, как она, увлеченных наукой людей, которым было неважно, что она некрасивая и чудаковатая.

Она почти физически чувствовала, как душа ее выпрямляется и расправляет крылья, невесть откуда берутся силы и, кажется, она даже становится умнее.

Глядя на себя в зеркало, Фрида видела теперь не робкую моль, а хорошенькую девушку со смелым веселым взглядом, и эта девушка имела право красиво и со вкусом одеваться.

Раньше Фрида носила все скромное и консервативное, боясь привлекать к своей особе лишнее внимание, слишком хорошо помнила, как в девятом классе связала себе берет и на целый месяц стала объектом насмешек. Теперь она стала посещать разные интересные магазинчики и покупать то, что действительно нравится ей, а не стандартные безликие одежды, зная, что у сотрудников есть дела поважнее, чем смеяться над ее обликом.

Она была счастлива и с оптимизмом молодости считала, что так будет всегда. С радостью дописывала диссертацию, потому что это была настоящая работа, а не унылое и бессмысленное исследование, затеянное исключительно ради получения ученой степени.

Фриде нравился аспирант с дружественной кафедры, и порой перед сном она позволяла себе помечтать о нем, понимая, что мечты никогда не станут реальностью, такой красивый и способный парень не обратит внимания на тощую заучку.

Но судьба вдруг перестала скупиться на счастье, и вскоре аспирант уже ухаживал за ней.

А потом… Потом все посыпалось. Благополучная и безмятежная жизнь стала словно выталкивать ее из себя, как организм выталкивает занозу, распознав в ней чужеродный элемент.

И наступил день, когда дедушка сказал: «Фрида, не надо цепляться за обломки. Оставим все и отправимся в новый путь».

Они решили, что полная перемена жизни отвлечет их. Пока будут осваиваться в новых условиях и приспосабливаться к новым обстоятельствам, станет не до бесполезных сожалений о том, что могло бы быть.

«Хуже всего, когда мотор крутит вхолостую, – говорил дед, – а когда выполняется работа, это совсем другое дело».

Однако деревенский дом пугал Фриду, она чувствовала себя словно в гостях у Бабы-яги, и порой, когда смотрела на грубые доски потолка, в которых торчал почему-то большой крюк, на нее наваливалась такая тоска и безысходность, что становилось горько во рту.

Потом дед объяснил, что крюк предназначен для люльки с младенцем, а вовсе не для комфортабельного самоповешения, как она думала.

Огород тоже наводил на нее тоску. Они вселились только в конце июля, и сажать было уже поздно, но на следующий год придется делать все, чем занимаются деревенские жители. Между тем Фрида понятия не имела, как оно все происходит.

На деда тоже надеяться не приходилось, Лев Абрамович обладал огромными знаниями во многих областях, но сельское хозяйство никогда не относилось к сфере его интересов.

Кроме того, она боялась не справиться чисто физически. У нее даже освобождение от физкультуры было из-за сколиоза, а тут надо копать и носить тяжести.

Но зато сколько сразу появляется ясных и конкретных целей! Изучить до весны принципы огородничества, наладить быт, освоить русскую печку так, чтобы не только топить, но и готовить в ней. Это все трудно и, может быть, бессмысленно, но не так глупо, как сидеть на развалинах своей жизни, ожидая, что вдруг все как-нибудь да склеится.

Например, чем вздыхать о пролитом молоке, лучше подумать вот о чем: она собирает яблоки для пирога, а духовки-то нет. Печку топить уже поздно. Она, ладно, спит наверху, в мансарде, а дед всю ночь промучается от духоты, и она еще не умеет управляться с этой древней системой. Что можно приготовить из яблок на плитке? Мусс? Оладьи? Или сварить пару банок варенья?

Задумавшись, Фрида не услышала шагов и вскрикнула, когда за спиной у нее сиплый голос произнес:

– Здравствуй, красавица!

– Здравствуйте, – Фрида отступила, прижавшись спиной к яблоне и подняв корзину к груди.

– Ну чего ты боисси? – прохрипел новый сосед, глядя на нее своими пустыми глазами и делая странные, дерганые движения руками, будто перекидывал из одной в другую какой-то невидимый предмет.

– Я не боюсь. Что вам угодно?

– А ты не знаешь? – Сосед шагнул вперед, и сквозь намертво прокуренную его одежду Фрида ощутила запах перегара и немытого тела. – Ну что ты, тресси, мнесси, а дать не даесси?

Она закричала, понимая, что это бесполезно. Дед уехал в город (тут Фрида с некоторым опозданием вспомнила, что он велел ей не выходить из дому до своего возвращения), а сосед Слава, кажется, тоже в отлучке, а если и нет, то вряд ли услышит.

– Не подходи, сволочь, – сказала она тихо и замахнулась корзиной.

– Ой, ты страшная какая…

Сосед взялся за толстую крепкую ветку, отрезав ей путь к отступлению. Фрида подумала, как глупо сделала, что сразу не побежала от него в дом, зажмурилась и заорала так громко, как могла, надеясь, что крик отпугнет его.

Нет, он стоял, так же ухмыляясь, видимо, наслаждаясь ее беспомощностью и страхом.

Фрида снова закрыла глаза, не в силах смотреть на его отвратительную физиономию, и решила драться до последнего, как только он на нее нападет. Сердце вдруг стало очень большим и колотилось быстро-быстро, ноги дрожали.

– Помогите! – крикнула она снова, поняла, что никто не придет, и приказала себе не сдаваться.

Вдруг она услышала, как ее зовут по имени, открыла глаза. К ним бежал Слава, сосед, в кухонном фартуке и ножом в руке.

Николай резко отступил и развел руками:

– Все, все, начальник, не кипишуй!

– Фрида, он вас не тронул? – Слава зачем-то дал ей в руку свой нож и пошел на Николая.

– Начальник, да я ничего! Не знаю, чего она зашугалась!

Слава резко, почти без замаха ударил Николая по лицу, тот упал. Фрида отвернулась.

– Если я тебя еще раз увижу тут поблизости, пришибу, слово даю, – сказал Слава спокойно, – даже сажать тебя не стану, падаль.

Николай поднялся и ушел, что-то прошипев себе под нос.

– Вы в порядке? – спросил Слава таким тоном, что сразу стало понятно: ему все равно, в порядке она или нет.

– Да, все хорошо, не беспокойтесь.

– Ну ладно тогда, – он взял нож, который Фрида все еще держала в руке, – а что, Льва Абрамовича дома нет?

Фрида покачала головой.

– Тогда пойдемте к нам. Этот гад, конечно, не вернется, но одной вам сейчас не нужно быть. Пойдемте, не спорьте, а то у меня обед сгорит. Я ж готовлю.

Фрида послушно отправилась за ним, чувствуя неловкость, что человеку, с которым она так высокомерно обошлась, пришлось защитить ее.

Она не интересовалась политикой, поэтому убеждения соседа, так возмутившие дедушку, не произвели на нее никакого впечатления.

Но комбайн… Фриду воспитали так, что любые проявления жадности и «хапужничества» претили ее натуре, и философия «можно все, пока никто не видит» была ей отвратительна.

Сосед, угрюмый мужчина с мрачным лицом, настоящий бирюк, сразу не то чтобы не понравился ей, но вызвал смутное чувство тревоги и беспокойства, и Фрида старалась лишний раз не попадаться ему на глаза.

Потом он пришел чинить крышу и держал себя очень просто, так что Фрида решила, что ошиблась в оценке этого сурового дядьки.

В разговоре он хоть и позволил себе резкие замечания, но в целом произвел впечатление умного человека, и Фрида обрадовалась, что не совсем они с дедом будут одиноки зимой.

«Раз у него дети, – думала Фрида, – значит, есть жена, просто сейчас она в отлучке, а когда вернется, может быть, станет моей подругой. Ну, или на будущий год расскажет, что куда сажать, чтобы у меня стал участок хоть на десять процентов такой же красивый, как у них».

Но когда она увидела, что сосед собирает ягоды комбайном, сразу и бесповоротно разочаровалась в нем.

Когда человек хочет урвать свое любой ценой и не имеет внутренних табу, считала Фрида, общаться с ним не только противно, но и опасно. Со своим юношеским максимализмом и неопытностью Фрида не предполагала, что мужчинам бывает просто лень заниматься кропотливой работой сбора ягодки за ягодкой. Теперь помощь Зиганшина представала совсем в другом свете. Наверное, он не просто пришел на выручку дедушке и внучке, а оказал им услугу, чтобы они чувствовали себя обязанными и потом из чувства долга делали бы, как он скажет.

Правда, Фрида, как ни напрягала ум, не могла сообразить, чем они могли бы быть полезны соседу, но в его бескорыстие все равно больше не верила. Она была слишком хорошо воспитана, чтобы выказывать свое презрение, и внешне оставалась вежлива, но очень сдержанна.

Когда Зиганшин от чистого сердца подвез ее на машине, она даже не нашла в себе сил поблагодарить, сидела и дулась из-за этого комбайна. И она не осудила бы соседа, если бы он, услышав ее вопли, продолжал заниматься своими делами… Но он прибежал.

Войдя в дом, Фрида взглянула в зеркало и обрадовалась, что оделась сегодня так красиво и хорошо. Она вообще, переехав в деревню, стала особенно тщательно следить за своей внешностью, зная, как легко можно опуститься на самое дно, если давать себе маленькие поблажки. Всегда найдутся оправдания не погладить, а потом не постирать, не заштопать носок и ходить с оторванной пуговицей, ведь сельский быт такой сложный… И оглянуться не успеешь, как ты уже неопрятная тетка с засаленными волосами в перепачканных землей тренировочных штанах!

Сегодня Фрида заплела косу-колосок, свою любимую прическу, надела облегающую футболочку цвета бордо и широкую длинную юбку из кусочков джинсовой ткани, а сверху накинула большую шаль, вязанную крючком в технике «квадрат». Футболочка была из корзины со скидками попутного гипермаркета, а юбка и шаль – авторской работы, купленные в маленьком бутике. Фрида до сих пор помнила, как увидела эту шаль, настоящее произведение искусства, в витрине, и с восторгом поняла, что шаль обязана принадлежать ей. Пришлось немного поджаться, и Фрида боялась, что, пока она копит деньги, шедевр попадет в чужие руки, но, слава богу, обошлось.

Она немного задержалась перед зеркалом, пригладила волосы, растрепавшиеся после пережитого страха, приложила ладони к раскрасневшимся щекам.

Как давно она не смотрелась в большое зеркало! В их с дедом новом обиталище ей приходилось довольствоваться коробочкой с тенями, в зеркальце которой хватало места для одного только глаза.

Слава принял у нее шаль и почему-то усмехнулся. Фрида с неудовольствием перевела взгляд на свои ноги, обутые в белые шерстяные носки и галоши. Портит весь образ, и этот Слава еще чего доброго подумает, что она опускается, превращается в настоящую деревенскую бабку.

Переступив высокий порог, она оказалась в гостиной, обставленной по-европейски и с большим вкусом, поздоровалась с сидящими за столом детьми и растерянно остановилась.

– Простите, не могу оказать вам должного гостеприимства, – сказал Слава с усмешкой, – и развлекать вас светской беседой. Хотите, поставлю вам какой-нибудь фильм, или пойдемте со мной в кухню?

– В кухню.

– Добро.

Сосед провел Фриду в большое помещение, обставленное так, как она видела раньше только в американских сериалах. Только старая печь, такая же, как у них с дедом, вносила диссонанс. По беспорядку, царящему на столах, было ясно, что готовкой занимается неискушенный человек.

Прежде чем вернуться к работе, Слава взял планшет и уткнулся в него, с раздражением шепча что-то себе под нос.

– А давайте я? – вдруг решилась Фрида.

– Что вы?

– Давайте я все приготовлю. Я неплохо это умею.

– Соблазн слишком велик, чтобы я ему сопротивлялся, – Слава быстро снял фартук и надел на Фриду, – вот, пока вы не передумали. Я планировал борщ и котлеты.

– Принято. А если вас не затруднит сходить за корзинкой с яблоками ко мне во двор, сделаю еще яблочный пирог.

Слава пошел за яблоками, а Фрида огляделась. Кроме печки, у соседа имелась прекрасная электроплита, набор современной посуды элитного класса, к которой настоящая продвинутая хозяйка относится с известной долей недоверия, потому что ничего нет лучше бабушкиных чугунных сковородок и алюминиевых кастрюль! А вот ножи, шикарные и безусловно дорогие, оказались туповаты. Фрида пожала плечами. У них с дедом всего три ножа, купленные лет двадцать назад, плюс специальная штука для чистки овощей, но Лев Абрамович их регулярно точит, приговаривая: «Готовить тупыми ножами даже хуже, чем работать с тупыми людьми!», поэтому нехитрая утварь служит лучше, чем Славин пафосный набор.

Вообще похоже было, что кухню обустраивал или мужчина, или чрезвычайно бестолковая женщина. Все неудобно, не под руку, куча всякой ненужной утвари на виду, а нужную не найти.

Перед ее приходом Слава только разложил продукты и начал чистить картошку. Фрида улыбнулась, глядя, как толсто он срезал кожуру, по сути делая из круглого овоща куб.

Когда Слава вернулся с корзинкой, она попросила его поточить ножи, а сама стала мыть овощи, чтобы за шумом воды не слышать скрежета точильного камня.

И как-то получилось, что Фрида закрутилась по хозяйству, все расставила под свою руку, и так увлеклась, что забыла про соседа.

Странно, обычно она чувствовала себя скованно с малознакомыми людьми, старалась выбрать интересную для них тему разговора, а сейчас сновала по чужой кухне, думая только о том, как бы приготовить такой вкусный борщ, чтобы Слава обалдел от восторга. Фрида настолько забылась, что начала тихонько напевать себе под нос из репертуара любимого рокера Всеволода Мешкова, но тут сосед, устроившийся в углу с каким-то рукоделием, фыркнул, и Фрида осеклась, вспомнив, что у нее нет ни слуха, ни голоса.

– Слушайте, вы такая расторопная, прямо как Золушка, – улыбнулся сосед, и Фрида удивилась, как просияла его мрачная физиономия. Вдруг стало ясно, что сосед – красивый молодой мужик, и, поняв это, Фрида почувствовала, что легкость покидает ее.

– Обычная, ничего особенного, – буркнула она и высыпала в суп капусту, нарезанную тончайшей соломкой.

– Такой аромат, что даже голова кружится. – Слава вернулся к своему занятию. Как Фрида рассмотрела, он пришивал лямку к брезентовому рюкзаку. – А вы умеете фаршированную рыбу делать?

Фрида остановилась и почувствовала, как дрогнуло ее лицо. Она положила нож и вытерла руки полотенцем:

– Это сейчас был сарказм?

Слава отложил рюкзак, не забыв воткнуть в него иголку, и встал.

– Что вы, Фрида, – сказал он мягко, – просто я много слышал хорошего об этом блюде, а попробовать как-то не пришлось. И если бы я издевался, то сказал бы «фагшигованная хиба». Ну или как-то так, я не мастер передразнивать.

– Да?

– Да. Давайте расставим все точки над «i», Фрида. Я не антисемит и вообще считаю все эти предрассудки страшной глупостью. Быть антисемитом все равно что кататься на коньках в гипсе.

– В смысле?

– В смысле мы все знаем, что, выходя на лед, можно поскользнуться и что-то себе сломать. Но если для профилактики заранее загипсовать себе конечности, то и от падения не убережешься, и далеко не укатишься. Я встречал в жизни многих людей, и все были разными. Некоторые были добры ко мне, некоторые – нет. Одни предавали, другие выручали. С кем-то было интересно, глупость других приводила в изумление. По-всякому бывало, но никогда, ни разу, ничего не зависело от их пола, возраста, национальности и сексуальной ориентации.

Фриде стало стыдно за свою вспышку.

– Извините меня, – попросила она, опустив взгляд, – я так остро реагирую, потому что меня из-за этого выжили с работы.

– Неужели такое еще бывает? – удивился Зиганшин.

– Бывает. Я сама не верила, это было больше похоже на какой-то сатирический рассказ, чем на реальность, но уйти пришлось по-настоящему.

Слава вздохнул и сказал, что если уж у терроризма нет национальности, то в приличном коллективе тем более ничего подобного не должно быть.

– Ну ничего, – улыбнулась Фрида, – я нашла новую работу, и, кажется, она будет интереснее прежней. Еще раз простите мою вспышку. Фаршированную рыбу я вам сейчас не приготовлю, но настоящий еврейский яблочный пирог – смогу. Хотите? Только нужна сметана.

Сметана обнаружилась в нужном количестве, и Фрида взялась за дело.

Слава забросил свое рукоделие и просто сидел, наблюдал за ней и приговаривал, что нет в жизни ничего более приятного, чем смотреть, как другие работают.

Когда пирог уже покрывался золотистой корочкой, из города вернулся дед. Кажется, он немного обиделся, что внучка пошла в гости к соседу, может быть, испугался, что она там наберется неподобающих убеждений, но Фрида все ему рассказала, и Лев Абрамович долго тряс руку Славе и остался на ужин.

Они очень душевно посидели, дедушка рассказывал про школу, как там будет интересно учиться Славиным детям, спрашивал, что им нравится, любят ли рисовать, и ни разу не обмолвился о политической обстановке.

Но когда гости вышли в сени и стали прощаться, Лев Абрамович вдруг покачнулся и схватился за косяк.

– Ничего, ничего, – сказал он кинувшимся к нему Славе и Фриде, – я здоров, просто как представил сейчас, что могло бы быть, если бы вы не подоспели, так голова закружилась. Я ваш должник на всю жизнь теперь…

Зиганшин проснулся с чувством, что с ним происходит что-то очень хорошее. Немножко полежал с закрытыми глазами, прежде чем понял, что у радости вкус Фридиного яблочного пирога.

Потом подумал о Реутове и резко сел в кровати. Положение серьезное, так что нечего блаженствовать, вспоминая хороших людей и вкусный ужин.

Может быть, Лев Абрамович с Фридой думают, что он спас девушку и отвадил Реутова раз и навсегда, но они ошибаются.

Николай просто захотел обратно на зону, вот и все, поэтому осмелился полезть к Фриде. На свободе у него нет ни нормального жилья, ни куска хлеба, ни друзей, ничего. Он изгой, который, наверное, даже не дотянет до весны в своей хибаре. Или сожжет ее, или замерзнет, или помрет с голоду. К чему такие приключения, если можно изнасиловать девушку и оказаться в привычной среде, где он если не в авторитете, то по крайней мере среди своих? Есть крыша над головой, питание, общение, что еще надо для счастья?

Надо крепить оборону, пришел к выводу Зиганшин. Или открыто поговорить с Реутовым и устроить ему посадку за какое-нибудь престижное преступление. Или позвонить брату Руслана Максу Голлербаху, вдруг тот сможет устроить Николая в психоневрологический интернат? В общем, нужно что-то делать.

Потом мама Галя. Зиганшин сам был ранен легко и, наверное, все равно поправился бы, но, лежа в госпитале, он видел, сколько жизней спасла Галина Ивановна, сколько ребят благодаря ей остались нормальными людьми, а не калеками. Так что никак нельзя остаться в стороне, когда единственный близкий ей человек попал в переплет. Пусть этот близкий человек – серийный убийца и лишил жизни женщину, которую любил его друг…

Мстислав Юрьевич вздохнул и принялся рассеянно водить бритвой по щекам. Он любил утреннее бритье, особенно момент, когда, сняв щетину, брызгаешь в лицо спиртовым одеколончиком из аптеки. Кожу щиплет и холодит, от этого мозг взбадривается и выдает пару-тройку умных мыслей.

Конфликт интересов, конечно, налицо. Но! Друг найдет успокоение, только когда будет наказан настоящий убийца. Значит, надо иметь стопроцентную убежденность, что Человек дождя не кто иной, как Михайловский. Вот и все. Конфликт исчерпан.

«Вот пошел я в отпуск отдыхать, а хлопот больше, чем по службе», – весело думал он, насыпая детям утренние хлопья в молоко.

Сам тоже поел, думая, что надо прекращать лениться и научиться варить нормальную кашу на завтрак.

Потом Зиганшин отвез детей и Льва Абрамовича в школу, подбросил Фриду до райцентра и поехал в город, взяв с деда страшную клятву, что он сам не повезет детей на школьном автобусе домой, а дождется его возвращения.

Фрида заступала на сутки, так что сегодня о ней можно было не волноваться.

Зиганшин думал, что вчерашняя шаль – вершина безвкусицы, но сегодняшняя куртка далеко ее превзошла. Нашитых как попало разномастных лоскутков уже было довольно, чтобы вызвать ужас в любом здравомыслящем человеке, но создатели на этом не остановились, а украсили свое творение вязаными вставками с норвежским узором и пришили к карманам какие-то таинственные древние амулеты.

«Бедная девочка, – ухмылялся он про себя, – представляю, как ее гнобили в школе, если она с детства так одевалась. Я бы уж точно… И зубы не оставил бы без внимания… А уж имя-то какое! Ого-го! Сам бог велел! У меня тоже имечко не подарок, но удавалось скрываться за псевдонимом «Митька», а ей куда деваться? Фридка… Фридка-Фригидка!»

Тут Зиганшин внезапно почувствовал, что мысль скользит куда-то не туда, и энергично потряс головой.

Выйдя из машины, Фрида словно забрала с собой его хорошее настроение. Остаток пути он ехал и злился, что из-за одной сволочи они все теперь должны бояться, прятаться и менять свои планы.

И непонятно, сколько это еще будет продолжаться. Хорошо, если Реутов попадется на какой-нибудь краже и сядет, а если нет? Если он так и будет жить рядом, выглядывая любую брешь в их обороне, чтобы нанести удар?

Несмотря на некоторую вольность в обращении с законодательством, Зиганшин обладал развитым чувством справедливости и в юности даже мечтал о том, чтобы стать судьей. Но сейчас он, как ни напрягал мысль, не мог найти правильного решения, так, чтобы, с одной стороны, не ущемить права Реутова, и с другой – позволить нормальным людям жить нормальной жизнью, не оглядываясь на каждый шорох.

Он настроился на долгую перебранку с Лешей, на пространные объяснения, почему никак нельзя удовлетворить его просьбу, но Кныш наслаждался своим новым статусом грозы серийных убийц и без всяких разговоров выписал Мстиславу Юрьевичу отдельное поручение на допрос Михайловского.

– Он в глухую несознанку ушел, – предупредил Леша, – так что ты сейчас тупо время потеряешь. Подожди результаты экспертизы, тогда и дожмем его. Никуда не денется.

Зиганшин честно рассказал о Галине Ивановне и признался, что хочет только одного – точно знать, что они не упекли за решетку невиновного человека.

– Точнее не бывает! – фыркнул Леша.

– Вот именно поэтому, – буркнул Мстислав Юрьевич, взял бланк поручения и отправился в следственный изолятор.

Он давно не бывал в этом тоскливом и безнадежном месте и уже подзабыл процедуру, но, слава богу, деловые знакомства имел везде, поэтому через час с небольшим уже сидел в допросной и ждал, когда приведут Ярослава Михайловского.

Только когда парень вошел, Мстислав Юрьевич с неудовольствием вспомнил, что ничего не купил ему, ни сигарет, ни еды.

Оказавшись в допросной, Ярослав стал нервно расхаживать из угла в угол:

– Нет, это бред! Полный бред! – повторял он. – Откуда взяли, что я убийца? Ингу Валерьевну я очень уважал, зачем мне ее убивать? Бред, бред и бред!

Зиганшин сидел молча и ждал, пока молодой человек выпустит пар. В камере ты все время на виду, не пошумишь, а тут можно немного облегчить душу.

– Послушайте, Ярослав, успокойтесь и сядьте, – наконец сказал он, – ну или ходите, только постарайтесь слушать и понимать, что я говорю. Я вам не враг.

– Да? Неужели? Но вы тоже думаете, что я убил Ингу Валерьевну?

Ярослав схватил себя за волосы и сильно потянул. Наверное, этот жест если не успокаивал его, то приводил в чувство.

– Я ничего не думаю. Пришел из-за Галины Ивановны, которая беспокоится о вас. И вот она-то не верит в вашу виновность.

– Правда?

Зиганшин кивнул и сказал, что Ярослав может быть уверен – Галина Ивановна думает и заботится о нем и сообщит родителям в Прагу.

– Наверное, уже сообщила, и они летят сюда. В общем, Ярослав, держитесь и знайте, что для вашей защиты будет сделано все возможное.

– Интересно, кому-то что-то померещилось, а я теперь должен защищаться, – фыркнул Михайловский, – родителей беспокоить! Мой отец, между прочим, старый человек, и ему совершенно ни к чему все эти потрясения! Не понимаю, почему наша жизнь должна переворачиваться вверх дном из-за чьих-то больных фантазий!

– Ярослав, улики против вас достаточно серьезны, – сказал Зиганшин мягко, – еще раз прошу поверить, что я вам не враг. Поскольку я очень обязан Галине Ивановне, то ради нее пойду на многое, чтобы облегчить вашу участь, и если не смогу помочь, то уж точно не сделаю вам хуже. Расскажите мне правду.

– Правда в том, что я не понимаю, откуда взялся этот бред! Я, приличный человек, вдруг сижу среди каких-то быдланов!

– Тише, тише, – осадил его Зиганшин, – быдланов вы еще не видели. Вы сидите в самой безопасной камере во всем изоляторе. Допускаю, что там не с кем поговорить о высоком, но вас не покалечили и не изнасиловали. Поверьте, это большое преимущество.

– То есть я еще должен подвергнуться насилию из-за вашего произвола? – выкрикнул Ярослав и заметно побледнел.

– Давайте перейдем к делу. Итак, главный вопрос: виновны вы или невиновны? Подумайте, прежде чем ответить, потому что если вы будете меня обманывать, то я ничем не смогу помочь.

– Нечего мне думать, я никого не убивал! Господи, ну что же это такое! Как сделать, чтобы мне поверили и выпустили отсюда?

– Спокойно, Ярослав, я для этого и приехал. Давайте разберем все улики.

Михайловский сел. Сначала он смотрел на Мстислава Юрьевича раздраженно и настороженно, огрызался, но быстро втянулся в диалог и к середине разговора рассуждал уже не как подследственный, а как ученый, поставивший дикий эксперимент с собой в главной роли.

Почему его флешка нашлась там же, где тело Инги Валерьевны, он объяснить не смог. Точнее, предложил множество вариантов, ни один из которых не удовлетворил бы даже самый доброжелательный суд. Это раньше надо было дублировать информацию, а теперь зачем, если все хранится в облаке? Сломался компьютер, ничего страшного, покупаешь новый, заходишь со своей учетки, и все восстанавливается. Так что флешка нужна довольно редко. В частности, студенты, которые помогают ему на экспериментах с собаками, не хотят помещать фотографии нигде у себя, чтобы не прослыть жестокими, они с фотоаппарата скидывают на флешку и отдают ему.

Он сохраняет информацию в своем облаке, и после этого флешка может валяться где угодно. Иногда он забывает ее в гнезде рабочего компьютера, иногда в ящике стола, иногда дома. Ее мог взять кто угодно, и не с дурными намерениями, а просто вдруг понадобился носитель информации. Могла даже сама Инга Валерьевна прихватить. Зашла в ординаторскую, побеседовала с сотрудниками, а флешку машинально сунула в карман.

Машиной он вообще пользуется редко. Это подарок отца на двадцать пять лет, и хоть водит он хорошо, но поскольку живет в центре, всюду ходит пешком или в крайнем случае в метро. Это получается намного быстрее и спокойнее.

Обычно машина скучает в гараже, и только раза два в месяц Ярослав выводит ее проветриться. Едет в область, в какое-нибудь интересное историческое место.

Мстислав Юрьевич подумал, что эта привычка свидетельствует не в пользу молодого человека: раз катается по области, значит, изучил топографию и знает, где можно без помех угробить свою жертву. Хотя машину подарили на двадцать пять лет, стало быть, совсем недавно… Но тогда это объясняет, почему в первых двух случаях он использовал транспорт жертвы, а со Стрельниковой – свой.

Гараж, сказал Ярослав, располагается далеко от дома, отец купил его еще в дремучие советские времена. Как были тогда построены длинные ряды кирпичных боксов, так и стоят. Ни камер, ни охраны гаражевладельцы не позаботились приобрести.

Мстислав Юрьевич поморщился. Гаражные кооперативы – это такая головная боль, такой рассадник криминала, что остается только возносить к небесам ежедневные молитвы, что его территорию в свое время обошла стороной постройка этой заразы.

На всякий случай он записал координаты гаража Михайловского и решил съездить туда, потолкаться среди завсегдатаев и на полудикой шиномонтажке, которая там обязательно есть.

Ключи от машины и от гаража, для удобства похитителей нанизанные на одну связку, Михайловский держал в своем рюкзаке. На вопрос, почему не дома, разумно ответил: «Чтобы не создавать себе лишних проблем, если автомобиль понадобится срочно».

Кроме кафедры, клиники и вивария, молодой человек нигде не бывал, не зажигал по клубам и даже не посещал библиотеку. Зато, приходя на работу, зашвыривал рюкзак на диван в ординаторской и до вечера забывал о нем. Врачи, особенно хирурги, не сидят целый день в ординаторской, они ходят на операции, в обходы, просто беседовать с больными, консультировать в другие отделения, а если они еще занимаются наукой, то по научным делам. В ординаторской часто никого не бывает, и вытащить ключи мог кто угодно. С одним только условием: этот кто угодно должен быть вхож во врачебные круги.

Или необязательно? Мало ли родственников является на беседу с доктором? Похититель может прикинуться как раз таким радетелем за ближнего своего, или, того лучше, медпредом. Вариантов масса.

Но это все фантазии, которые разбиваются о непреложный факт: когда сотрудники полиции стали изымать ключи от машины, те спокойно лежали в рюкзаке.

Зиганшин сказал, что больше у них, скорее всего, не будет возможности поговорить наедине, так что если Ярослав хочет чем-то поделиться, сейчас самое подходящее время.

Михайловский покачал головой.

– Ярослав, теперь дело за Галиной Ивановной и вашими родителями. Пусть нанимают адвоката, и дальше я буду уже общаться с ним. Если вы настаиваете на своей невиновности, то мы будем пытаться добыть доказательства в нашу пользу. Но если вы все же сделали то, в чем вас обвиняют, признайтесь если не мне, то хотя бы адвокату. Вас осудят и без вашего признания, но вовремя сказанная правда поможет вам получить самое мягкое наказание из возможных.

– Я ничего не делал, – простонал Михайловский, – ну хоть вы-то мне поверьте!

– И еще один момент: в камере, пожалуйста, держите себя с достоинством, но вежливо. Не провоцируйте.

Михайловский только махнул рукой.

Зиганшин редко полагался на интуицию, но почему-то вышел из следственного изолятора почти уверенный, что бедняга Ярослав никого не убивал.

Его возмущение и негодование не выглядело наигранным, хотя Мстислав Юрьевич знал, что есть люди, которые врут, как дышат, а есть и такие, что говорят чистую правду с таким видом, будто лгут.

«Впечатление и доказательство – это совершенно разные понятия», – напоминал себе Зиганшин, но все равно сочувствовал парню, попавшему в такой ужасный переплет.

* * *

После смерти Инги из кабинета убрали все ее личные вещи, но Руслану было тяжело в нем находиться на правах хозяина. Сидеть за ее столом, включать стационарный компьютер, с экрана которого ни у кого не поднялась рука убрать заставку: семейную фотографию Инги с мужем и детьми, на которой они, счастливо улыбаясь, прижимаются друг к другу, не зная, что их ждет.

Наверное, вещи, обстановка, все это было ни при чем, просто, когда он садился в ректорское кресло, сразу думал: «Сейчас Инга меня застукает и прогонит!», и только через минуту вспоминал, что она уже никогда не войдет в свой кабинет.

Наваливалась глухая тоска, он пытался забыться в работе, углублялся в документы, быстро терял логику в ворохе бюрократических штампов и раздраженно думал: «Что за глупость, надо Инге позвонить, пусть объяснит!»

Он дал себе слово, что доведет до конца все начинания Инги. Последнее время они нечасто беседовали по душам, но сейчас, тоскуя по ней, Руслан вспоминал, что она говорила во время их свиданий, когда еще не была ректором. Рассказывала ему, что хотела бы изменить, что внедрить, от чего отказаться, а он почти не слушал, только говорил, что она очень умная.

Теперь эти разговоры всплывали в памяти, и Руслан планировал переделку приемного отделения, открытие шокового зала и палат наблюдения – в общем, делать то, что считала нужным Инга, но не успела.

Он так привык к костылям, что тянул с протезированием, понимая, что это дело непростое и небыстрое.

Сначала нужно будет подгонять протез, потом учиться на нем ходить, и хоть сейчас это не какая-нибудь деревянная нога, как у пирата, а современное функциональное устройство, все равно потребуется много сил и времени, чтобы к нему привыкнуть. Лучше отложить, пока он освоится с новыми служебными обязанностями. Пока и на костылях он всюду успевает.

Секретарша принесла ему кофе и доложила, что в приемной сидит разъяренный Царьков и требует аудиенции.

– Требует – примем, – улыбнулся Руслан.

Заведующий кафедрой кардиохирургии Царьков слыл великим гением, которому удалось сохранить природную доброту и простоту манер.

Он действительно со всеми был ласков и любезен, так что Руслан сам не понимал, за что недолюбливает этого хорошего человека. Царьков когда-то вел у студента Волчеткина курс сосудистой хирургии, так что официально мог считаться его наставником, которого не принять – верх неблагодарности.

– Пригласите. И, Катенька, если вас не затруднит, спросите, что он хочет, кофе или чай, и сделайте. Я бы сам его угостил, но костыли…

Руслан развел руками.

Ему нравилось козырять перед сердобольной секретаршей своей немощью.

Вошел Царьков, и по его непривычно суровому виду стало ясно, что он настроился на серьезный разговор:

– Руслан Романович, надо что-то делать!

– Безусловно. Всегда что-то надо делать, это жизнь.

– Вы понимаете, что надо как-то реагировать? Задержан убийца Инги Валерьевны, и кто же это оказался? Не кто иной, как наш аспирант!

«Все-таки профессия накладывает отпечаток на человека, – подумал Руслан, – бедняга прочел столько лекций, что теперь слова в простоте не скажет. Сплошная риторика».

– Наш аспирант, – продолжал Царьков, вышагивая перед Русланом, словно перед аудиторией, – а мы сидим и никак не реагируем!

– А как мы должны реагировать? – развел руками Руслан. – Ингу-то все равно не вернешь. Ингу Валерьевну, – быстро поправился он.

– По крайней мере мне непонятно, почему маньяк-убийца до сих пор числится у меня в аспирантуре!

«Мало ли в твоей аспирантуре перебывало маньяков-убийц», – про себя ухмыльнулся Руслан. Сейчас Царьков слегка успокоился, а в расцвете лет хватался за самые рискованные операции, даже за те, которые заведомо были обречены на провал. Его научные интересы балансировали на грани жизни и смерти, и в среде хирургов он имел заслуженное прозвище «Джек-Потрошитель», а пропагандируемые им операции за глаза называли «новым методом хирургической эвтаназии». Руслан тогда был совсем молодой доктор и не мог судить, насколько оправдан риск, на который идет Царьков, но считал его подвижником, руководствующимся самыми благородными мотивами. Только освоившись в профессии, он начал понимать, что не совсем все было бескорыстно в этом подвижничестве.

Руслан вздохнул и жестом пригласил Царькова успокоиться и сесть.

– Маньяком он станет только после суда, а покамест Михайловский такой же гражданин, как и мы все, только обвиненный в убийстве.

– Вы уж меня простите, Руслан Романович, но почему меня никто не обвиняет в убийстве? Вас? А его обвиняют, значит, есть к тому основания! – Царьков подошел к Руслану совсем близко и уставился ему прямо в глаза, опершись ладонями о стол.

Руслан хотел рассказать историю своего брата Макса, но быстро передумал. Разгневанный собеседник может это перетолковать так, что противно станет слушать.

– Закон даже запрещает нам увольнять человека, пока он находится под следствием, – сообщил он Царькову.

– Увольнять, может быть, и запрещает, не знаю, – поморщился тот. – Слава богу, за всю мою карьеру не привелось сталкиваться с подобным до нынешних дней. Но отчислить человека из аспирантуры мы имеем право, надеюсь?

– За что? Парень почти гений! Если он невиновен, я бы не хотел терять такого специалиста.

– О чем вы думаете только? – воскликнул Царьков с такой явной ноткой театральности, что Руслан живо представил его в роли какого-нибудь благородного отца на сцене самодеятельного театра, – погибла молодая женщина, а вы взвешиваете, хороший ли специалист ее убийца! Я просто потрясен вашей бесчувственностью!

– Смерть Инги Валерьевны – тяжелый удар для всех нас, – сказал Руслан тихо, – и я понимаю, как трудно смириться с гибелью человека, которого мы все любили. Должно пройти время, чтобы стих наш гнев и негодование на судьбу. Оно еще долго будет нас терзать. Но понимаете, в гневе можно разбить тарелку, но не чужую жизнь. Нельзя взять и прогнать Михайловского просто потому, что мы скорбим и нам надо как-то выплеснуть свое горе.

– Вы, видимо, не понимаете всей серьезности положения! Мы два года обучали человека и не разглядели, что он маньяк-убийца! Я уж не говорю о том, что мы должны были распознать отклонения психики у него еще до приема в аспирантуру! Как мы это объясним?

– Ах, вот в чем дело! – понял наконец Руслан. – Так сказали бы сразу, что боитесь за себя, зачем было демагогию разводить?

– Не только за себя, между прочим!

Руслан усмехнулся:

– Надеюсь, вам известно, что возмездие должно быть беспристрастным. И уж тем более в нем не должно быть страха. Надеюсь, вы меня простите, – он показал глазами на свои костыли, – что я не встаю вас провожать. Извините.

Царьков фыркнул и ушел, почти что хлопнув дверью, но в последний момент у него не хватило духу на этот жест.

Руслан грустно улыбнулся. А с какой смелостью этот человек уговаривал пациентов на крайне рискованные операции! Наверное, чем непринужденнее человек распоряжается чужой жизнью, тем больше боится за свою. Кажется, Монтень сказал: «Трусость – мать жестокости»?

Если бы Царьковым двигала боль от утраты близкого человека, которая у многих людей выливается в жажду мести, Руслан отнесся бы к нему с сочувствием. Но нет, он явился с одной целью – обезопасить себя.

На душе стало так тяжело, что он просто не мог нести этот груз домой, ужинать с женой и с мамой и наслаждаться их любовью так, словно имеет на это право.

Если бы Макс до сих пор жил у Волчеткиных, он доверился бы ему и поговорил о том, что его гнетет, но, несмотря на все уговоры и просьбы, брат съехал накануне свадьбы Руслана и Лизы. Некоторое время все думали, что к Христине, но оказалось, ничего подобного! Бедняга снял квартиру через дорогу от работы и жил там один. Осторожно задав несколько вопросов, Руслан понял, что Макс не настроен обсуждать свою возлюбленную. У Христины тоже ничего не удалось выяснить, она как-то быстро исчезла из жизни их семьи, и после болезни на работу в реанимацию не вернулась. Наверное, мама все знала, но она хорошо умела хранить чужие тайны, так что бесполезно было спрашивать.

Волчеткин с женой много раз звали блудного брата обратно, но Макс категорически отказывался, мол, надо им жить своей семьей, а не какой-то коммуной. И так он уже злоупотребил гостеприимством Волчеткиных, приютивших его после развода.

Руслан чувствовал себя неловко: вроде бы все получалось естественно и логично, но если взглянуть на ситуацию повнимательней, вырисовывалась совсем другая картина. Как на рекламных щитах с меняющимся изображением. Он пользовался помощью брата, пока болел, но как только все наладилось, сразу попросил его на выход. «Какой-то я несуразный человек, – подумал Руслан грустно, – приношу только горе или в лучшем случае хлопоты. Макс выходил меня, а я даже не нашел слов уговорить его остаться с нами. А когда он попал в передрягу из-за своей влюбленности, вытащила его Лиза, а не я. В общем, ничего хорошего».

Руслан растопырил пальцы и пошевелил ими, стараясь убрать накопившуюся за день усталость. Он скучал по хирургии, но все же к лучшему, что не придется больше оперировать, потому что ладони от костылей сбились в хлам. Раньше у него были такие чуткие руки, а теперь стали прямо клешни с мозолями, твердыми, как камень.

Он набрал Лизин номер и сказал, что придет домой поздно, пусть ужинают без него.

– Хорошо, – сказала она грустно.

– Просто много работы.

– Да, Руслан, я понимаю.

– Я знаю, ты у меня умница, – сказал он и сам поморщился, так фальшиво это прозвучало.

* * *

Зиганшин приехал на десять минут раньше, но Галина Ивановна уже прохаживалась возле серого гранитного бортика подземного перехода.

Они долго не могли договориться о месте встречи, в ресторан мама Галя категорически отказывалась, а «просто прогуляться», как предлагала она, Зиганшин считал невежливым. Наконец он вспомнил, как Руслан расхваливал ему свой любимый книжный магазин на Невском, мол, там можно не только литературой затариться, но и интересно провести время, и в кафе посидеть.

Мстислав Юрьевич специально взял запас времени, чтобы найти место для парковки, но внезапно оно освободилось прямо перед его носом, и, не веря своему счастью, Зиганшин с точностью часовщика втиснул свой брутальный джип между двух дамских машинок.

Он прошел галереей Гостиного двора, рассеянно заглядывая в нарядные витрины. Несмотря на яркий блеск стекол, дорогие товары и оригинальное оформление, чувствовалась во всем горьковатая нотка уныния и упадка. Зиганшин решил, что это мерещится ему, или просто он постарел, и ощущение праздника ушло из сердца.

Притормозив возле зеркала, он увидел крепкого русоволосого мужика с обветренной физиономией и тяжелым взглядом серых глаз. Мама находила в нем сходство с Джудом Лоу, но Мстислав Юрьевич считал, что просто она увлечена этим артистом, вот он ей и мерещится везде.

Зиганшин пригладил волосы. Он никогда не думал, красив или нет, но сегодня почему-то захотелось произвести на маму Галю хорошее впечатление.

В жемчужных сентябрьских сумерках Невский казался лихорадочно оживленным, люди двигались так быстро, будто хотели от чего-то спастись, и вообще в воздухе была разлита какая-то тревожность.

Галина Ивановна, не видя его, закурила, и Мстислав Юрьевич спрятался за арку, чтобы дать ей возможность насладиться сигаретой.

«Совсем не изменилась, – думал он, глядя, как она, прислонившись к невысокой гранитной ограде подземного перехода, мечтательно выпускает дым, – только сменила камуфляж на джинсы и ветровку, вот и все».

Тут он внезапно подумал, что если бы не эта пожилая и некрасивая женщина, он мог быть мертвым уже без малого два десятка лет. Если бы не мама Галя, не стало бы у него ни Наташи, ни племянников, ничего!

Он вдруг так остро ощутил себя живым, что закружилась голова, и пришлось несколько раз глубоко вдохнуть.

«Вот стоит человек, подаривший мне шестнадцать лет жизни», – думал он, не понимая, как назвать чувство, овладевшее им.

Любовь? Благодарность? Просто ему хотелось сделать так, чтобы Галина Ивановна была счастлива, вот и все.

Дождавшись, пока она докурит и аккуратно выбросит сигарету в урну, Мстислав Юрьевич вышел из своего укрытия.

В «Парке культуры и чтения» они сразу прошли на второй этаж, в уютное кафе, достаточно тихое для разговора, не предназначенного для чужих ушей.

Устроившись за столиком в самом дальнем углу, они посмотрели друг на друга. Зиганшин растерялся: давно он не пребывал в таком смятении души. Хотелось что-то делать, как-то передать маме Гале свою молодость и силу, поделиться тем, что он взял от жизни за эти шестнадцать подаренных лет.

– Я был у Ярослава, – сказал он, когда официантка приняла заказ и отошла, – не волнуйтесь, Галина Ивановна, он цел и невредим и даже не сломлен духом, чего я, откровенно говоря, очень боялся.

– Спасибо… – собеседница нахмурилась, и Зиганшин понял: она не помнит, как его зовут.

– Митя, – подсказал он тихонько.

– Спасибо, Митя.

– Пока не на чем. Вся работа впереди.

Галина Ивановна вдруг поморщилась и стала сильно тереть ладонью переносицу. Зиганшин заметил, что на глазах ее появились слезы, и отвернулся.

– Что вы, Галина Ивановна, не надо. Не плачьте. Мы сделаем все возможное, чтобы оправдать Ярослава, если он не виноват.

– Да я не поэтому… Просто так странно, что вы хотите что-то сделать для меня, – она всхлипнула и махнула рукой, – я очень чуткая на такие вещи, простите. Обычно люди уходят, считая, раз я их вылечила, то они мне больше ничего не должны. А вы появляетесь, когда я в отчаянии, и сами предлагаете помощь только потому, что когда-то я вас оперировала… Это просто чудо, я иначе не знаю, как назвать.

– Вы только не плачьте, – попросил Зиганшин, с ужасом понимая: еще чуть-чуть, и он сам расчувствуется.

Чтобы не смущать Галину Ивановну, а заодно привести мысли в порядок, он отошел к стойке и попросил добавить к заказу еще воды и чизкейк.

Вернулся, когда она справилась с волнением, и сухо спросил, взят ли уже адвокат?

– Ой, Митя, там такое… Прилетело семейство, и началось! Папа Михайловский с детства не приучен к реалиям жизни, весь в науке, а жена – просто овца, больше ничего. Оба искренне считают себя небожителями, и покамест кроме возмущения, как тупые менты посмели привязываться к их царственному ребенку, я ничего толкового от них не слышала.

– Ну так, может быть, они с другими небожителями порешают?

Галина Ивановна покачала головой:

– Не тот уровень. Я уж им говорила, давайте действовать, нет времени ждать, когда вас попустит вся боль русской интеллигенции, но толку пока ноль. Митя, если бы у меня были деньги, то я сама бы наняла адвоката, но увы… Я простой хирург экстренной помощи, и всех моих накоплений хватит только на какого-нибудь придурка.

Мстислав Юрьевич сказал, что тут бывает трудно угадать. Молодой неопытный адвокат может провести дело гораздо лучше, чем его маститый коллега.

– В конце концов, я сам тоже юрист, – усмехнулся он, – и всегда посоветую вам сменить адвоката, если увижу, что он не справляется с работой.

– Вы собираетесь и дальше следить за нашим делом?

– А как же? Предстоит искать доказательства невиновности Ярослава или хотя бы факты, которые поставили бы под сомнения найденные следствием улики. Адвокат сам не станет этим заниматься, он предложит вам нанять частных детективов, а их услуги стоят дорого.

– Насколько дорого?

– Для вас бесплатно. Я сейчас как раз пошел в отпуск и займусь…

– Но, Митя…

– Больше того, закон не поймет, если я стану действовать за вознаграждение.

Галина Ивановна закрыла глаза рукой, и Зиганшин с тревогой подумал, что она снова сейчас заплачет.

– Но я не могу это принять… У папы Михайловского есть деньги, – сказала она глухо, – а вы будете тратить свое время просто так, зачем? Слишком уж большая цена за то, что когда-то я наложила вам пару швов.

– Немножко времени за шестнадцать лет жизни небольшая цена, – буркнул он, – отказа не приму, Галина Ивановна. Другое дело, если вы сомневаетесь в моей компетентности, но я дам вам координаты людей, у которых вы сможете навести обо мне справки. Но без ложной скромности, я хорош! В конце концов, дослужился до подполковника в тридцать шесть лет.

– Да? Молодец, – улыбнулась мама Галя, и ее некрасивое лицо совершенно преобразилось.

– Я понимаю, вам неинтересно обо мне знать, – хмыкнул Зиганшин, – кем я стал, раз вы не помните, кем я был раньше. Просто привожу свое звание как свидетельство того, что я не полный дурак.

Галина Ивановна нахмурилась и внимательно вгляделась в его лицо:

– Нет, не помню. Вот если бы вы мне сказали, куда вас ранило, а еще лучше показали рубец…

Убедившись, что на них никто не смотрит, Мстислав Юрьевич передвинул стул так, чтобы оказаться лицом к стене, и оттянул ворот футболки, открывая свой рубец на правой стороне груди.

Когда-то шрам был плотным и багровым, но потом побелел, истончился, и Зиганшин редко о нем вспоминал.

– А, ну конечно! – торжествующе вскричала Галина Ивановна, и Мстислав Юрьевич поспешно привел себя в порядок. – Господи, солдатик! Конечно, я тебя помню! У тебя осколок застрял в двух миллиметрах от сосудистого пучка, а такое везение редко случается. Не иначе, как Бог свою руку подставил в последнюю секунду. Даже в наносекунду, наверное. Еще чуть-чуть, и тебе бы перебило подключичную артерию, и все. Остался бы на месте лежать. А второе чудо, что осколок все же не проткнул тебе сосуд во время транспортировки и на операции за счет вторичного смещения. Санитары – молодцы, да и я тоже молодец иногда бываю.

– Ничего себе, – поежился Зиганшин, – а я думал, ранение неопасное, раз не в живот. Я ж даже сознания не терял.

– Тогда к чему весь этот пафос насчет спасенной жизни? – засмеялась мама Галя.

– Ну не моей конкретно. Какая разница, все мы там были.

Они посидели немного в тишине.

– Слушай, а ты же все письма писал своей девушке, если я ничего не путаю? – наконец сказала Галина Ивановна.

– Не путаете.

– Ну да, целыми днями писал, еще бумагу у меня выпрашивал. Как, дождалась она тебя?

Мстислав Юрьевич покачал головой:

– Она уже вышла замуж, когда я вернулся.

– Вот зараза!

– Знаете, там такой жених нарисовался, что я не сержусь. Владимир Иваницкий, может, слышали?

Галина Ивановна присвистнула.

– Так твоя бывшая девушка – мадам Иваницкая? Красавица из красавиц… Хочу сказать, губа у тебя не дура.

– Ну а то, – улыбнулся Зиганшин.

Договорившись быть на связи и сразу сообщать друг другу обо всех новостях насчет Ярослава, они попрощались, и Мстислав Юрьевич поехал забирать мать и племянников из Мариинского театра.

В честь начала учебного года мама решила порадовать детей и устроить им праздничные выходные. В пятницу – спектакль в Мариинке, в субботу – Эрмитаж, а в воскресенье, так уж и быть – кино.

Мстислав Юрьевич немного тревожился, что уезжает на три дня, оставляя Льва Абрамовича с Фридой, но те успокоили его, мол, теперь, когда они знают, на что способен Реутов, будут проявлять максимальную осторожность. Продуктов у них полно, погода плохая, выходить из дома особенно не за чем, запрутся и станут себе валяться на диване и читать.

Зиганшин не то чтобы соскучился по своей городской квартире, но все же время от времени надо напоминать маме с ее новым мужем Виктором Тимофеевичем, что хозяин тут он, а не они и лишняя ночевка будет кстати.

Он договорился с Виктором Тимофеевичем, что тот утром выведет собак, и с наслаждением предвкушал долгий сон, чтобы встать, когда уже совсем невыносимо станет валяться под одеялом, а не по звонку будильника и не от того, что тебе в лицо тычется холодный мокрый нос.

Потом он хотел повидаться с Русланом и Лизой, а может быть, поговорить еще с Колдуновым, чьему опыту и чутью сильно доверял. Вдруг хирурги вспомнят что-нибудь важное, что можно будет трактовать в пользу Михайловского?

В общем, планов было море, но, войдя в квартиру, он встретил укоризненный взгляд Найды, которой городские интерьеры пришлись явно не по вкусу.

Мстислав Юрьевич погладил ее, надеясь успокоить, но неожиданно сам разволновался и никак не мог унять тревожное сосущее чувство.

То ли воспоминания были виноваты, то ли беспокойство за беспомощных дедушку и внучку, но Зиганшин, расцеловав всех домочадцев, схватил со стола пирожок с капустой, позвал собак и отправился в обратный путь.

Он выехал из города поздно, уже совсем стемнело. В темном пасмурном небе не было видно ни одной звезды, и за исключением нескольких метров дороги, на которые падал холодный свет фар, его окружала тьма.

По радио передавали седьмую симфонию Бетховена, и Мстиславу Юрьевичу внезапно показалось, что он летит один в темноте и пустоте, где-то очень далеко от земли, оставив позади все переживания, страсти и хлопоты.

С неожиданной ясностью вспомнилось, как они с Леной впервые были вместе, и чувство восторженной всепоглощающей любви вдруг заполнило его сердце. Эта любовь была частью его самого, и, наверное, только благодаря ей он сейчас летел…

Все обиды и разочарования исчезли, как разметанные ветром сухие листья, а любовь осталась, потому что она и была этим ветром, и ветром был он сам.

Впервые он увидел Лену, когда перешел в четвертый класс. Он выиграл какую-то то ли олимпиаду, то ли конкурс и попал в класс с математическим уклоном, сформированный из таких же победителей, как он.

Посмотрев на Лену, он понял, что в ее лице скрывается какая-то очень важная для него тайна, и мучительно вглядывался ей в глаза, надеясь найти ответ, пока она не рассмеялась и не состроила ему рожицу.

Он долго не знал, что это и есть любовь, и не понимал, почему при виде одноклассницы у него внутри становится пусто и страшно, а ноги подгибаются. Он даже не замечал, что Лена – самая красивая девочка в школе, Митя ни с кем ее не сравнивал.

Только к седьмому классу признался себе, что влюблен.

Тщательно оберегаемые подростковые секреты редко остаются тайной для родителей. Мама быстро догадалась о его чувствах и сказала: «Митюша, ты очень крутой, раз выбрал такую королеву. Не теряйся, верь в себя, и все получится!»

Он верил в себя и становился все круче и круче, чтобы быть достойным Лены. Но главное, нужно было вырасти, превратиться из мальчика в мужчину.

А пока ему хватало того, что он видит свою возлюбленную каждый день, и иногда она бросает на него мимолетный взгляд.

Слава богу, половое созревание на заставило себя ждать, и к шестнадцати годам Митя приобрел вполне приличный вид, выгодно отличаясь от одноклассников, похожих на растрепанных детенышей динозавров, только что вылупившихся из яйца и немедленно подвергшихся эпидемии прыщей.

Внешне все казалось таким банальным: медляк на дискотеке, провожание домой, поцелуй под дверью, но Митя чувствовал себя словно в раю.

В десятом классе они стали любовниками, и он знал, что Лена – его женщина навсегда. Митя всерьез считал ее своей женой, и то, что они сейчас должны скрываться от родителей и жить отдельно, казалось ему какой-то глупостью. Он устроился на подработку грузчиком, чтобы чувствовать себя «добытчиком» и «главой семьи», и в результате провалил экзамены в университет. Увы, любовь не способствует четкой работе ума…

Но Зиганшин ни о чем не жалел. Сразу после выпускного он представил Лену родителям и будущность свою видел совершенно ясно. Жить ради жены и будущих детей, ради них делать карьеру, чтобы они ни в чем не нуждались и гордились им.

Поэтому, оказавшись в армии, он без колебаний отправился в зону боевых действий, чтобы Лена гордилась мужем-героем.

А вернувшись, узнал, что она вышла замуж за очень состоятельного человека, глубокого старца, как ему тогда казалось, Иваницкого.

Зиганшин не винил ее, понимая, что Лена слишком хороша для такого обычного парня, как он. Олигарх Владимир Иваницкий подходил ей гораздо больше, и, наверное, она была с ним счастлива. Они с мужем отдавали часть своего колоссального состояния на добрые дела, интернет пестрел статьями о благотворительности супругов, на которые Мстислав Юрьевич постоянно натыкался. Лена, чья красота с годами не увяла, а только стала более четкой, с удовольствием позировала фотографам то на фоне своего загородного дома в обнимку с тремя детьми, то в больнице, где ее радением появилось новое оборудование, то на конкурсе юных дарований.

И Мстислав Юрьевич почти ненавидел себя за то, что, когда он смотрит на фотографии бывшей возлюбленной, сердце его переворачивается почти так же, как в четвертом классе, когда он впервые увидел Лену.

После измены Лены он не превратился в женоненавистника, но остался однолюбом.

Ни к одной девушке его не влекло так мощно и неодолимо, и никогда он не чувствовал больше волшебного слияния душ и тел, как было у них с Леной, а без этого создавать семью казалось ему глупостью.

Он будто заново пережил восторг их первого поцелуя, странное и мучительное чувство нежности, которое испытал, прикоснувшись к ее телу. Тогда он на секунду понял все о смерти и бессмертии, и сейчас, кажется, смерть снова махнула над ним своим крылом.

– Вот он я, смотри, Господи, и ересь моя вся со мной, – услышал он по радио и счастливо улыбнулся.

«Больше я не буду тосковать о Лене, – понял он, – но теперь знаю, что станет моим воспоминанием в последнюю секунду жизни».

В небе неожиданно показалась большая и яркая луна, осветив Зиганшину путь. Он увидел серебристые поля вокруг, полосу леса вдалеке, и мысли его успокоились.

– С Богом, в дальнюю дорогу! Путь найдешь ты, слава богу! Светел месяц, ночь ясна, чарка выпита до дна! – громко продекламировал он и засмеялся, услышав, как Найда, чуткая к настроению хозяина, завозилась на заднем сиденье.

Подъезжая к деревне, Мстислав Юрьевич так погрузился в размышления о деле Михайловского, что заметил мчащегося ему наперерез Льва Абрамовича в самую последнюю секунду.

Он резко затормозил, прошипев себе под нос нехорошее слово. Сосед бросился к водительской дверце и стал бестолково дергать за ручку, пришлось махнуть ему рукой, чтобы отошел.

– В чем дело? Фрида цела? – быстро спросил Зиганшин, выходя.

– Слава богу, слава богу!

Темная ночь не могла скрыть волнения Льва Абрамовича, и, глядя на него, Мстислав Юрьевич встревожился.

– Вы не знаете, как позвонить в полицию с мобильника? – сосед помахал перед ним зажатым в кулаке телефоном.

– Слушайте, не знаю… Сто двенадцать вроде бы, или как-то так. Я сам себе-то не звоню. А что случилось?

Вместо ответа Лев Абрамович повел его к себе.

– Вот, – сказал он, входя в комнату.

Зиганшин присвистнул. На полу возле печки лежал Реутов, на первый взгляд совершенно мертвый.

Присев на корточки, Мстислав Юрьевич потрогал пульс на сонной артерии, посмотрел зрачки…

– Не трудитесь проверять, – сказал Лев Абрамович раздраженно.

Зиганшин опустил покойнику веки и внимательно осмотрелся. Причина смерти была ясна. В левом подреберье торчала рукоятка кухонного ножа.

Он покачал головой и встал.

– Вы?

– А кто же еще?

Зиганшин только остро взглянул на соседа.

– Так а что вы хотите? – вспылил Лев Абрамович, – у меня не было бы второй попытки, в конце концов, я старый человек!

– Где Фрида?

– Спит наверху. Она после суток.

– То есть она ничего не видела?

– Нет. И давайте не шуметь до приезда полиции. Девочка устала на работе, пусть уж отдохнет, сколько получится.

– Ну пусть. Как все произошло?

Лев Абрамович рассказал, что Фрида ушла спать в десять, а он по-стариковски засиделся допоздна с планшетом и только хотел ложиться, как уловил на крыльце какую-то возню. Он схватил с буфета нож и насторожился. Возня не прекращалась, наоборот, стала яснее.

Притаившись в углу, он услышал, как дверь открывается, и скорее почувствовал, чем разглядел очертания человека, вошедшего в дом. По кислой вони Лев Абрамович догадался, кто его непрошеный гость, но тут Реутов существенно облегчил ему задачу, включив свет. Догадавшись, что явился тот не с лучшими намерениями, Лев Абрамович нанес удар.

– Какого хрена вы не заперлись?

– Ну, знаете, Слава, я старый человек! У меня аденома, я выхожу помочиться три-четыре раза за ночь. Естественно, отправляясь спать, я обязательно замкнул бы дверь.

– И сразу убивать надо было?

– Ну а как иначе? На моей стороне был только фактор внезапности. Если бы у нас завязалась драка, он легко бы меня убил и надругался бы над Фридой, а этого я позволить не мог. Я должен был или лишить его жизни, или ранить так серьезно, чтобы он не смог ничего делать. Но это, – вздохнул Лев Абрамович, – одно и то же, я ведь и «Скорую» не знаю как с мобильника вызывать. Да и пока бы они доехали…

– Я вас понимаю. Слушайте, но как же так! Я же предупредил, что уезжаю, просил соблюдать особую осторожность, а вы…

– Что толку теперь об этом говорить? И вы все равно не успели бы прибежать.

– Да не в том дело! Он же видел, как я уезжаю с детьми, и решил, что путь свободен.

– А, да! Не подумал, старый дурак.

Тут они услышали шаги наверху и переглянулись. Зиганшин встал в дверном проеме так, чтобы загородить тело, лежащее возле печки.

Фрида спускалась по лесенке. В темноте ее было почти не видно, девушка еще не добралась до прямоугольника света, льющегося из комнаты, но Мстислав Юрьевич чувствовал, какая она сонная и теплая.

– Что случилось, дедушка? – спросила она.

– Фридочка, ты только не волнуйся, – начал Лев Абрамович, выныривая из-под руки Зиганшина, которой он закрывал дверной проем.

Пришлось больно ущипнуть деда, чтобы тот заткнулся.

– Все в порядке, Фрида, – громко сказал Зиганшин, – я просто зашел посоветоваться с Львом Абрамовичем по очень важному делу. Простите, что разбудил.

– Может быть, я вам чай сделаю? – Фрида уже спустилась, и Зиганшин вдруг разволновался, глядя на нее, такую милую в халатике и с перекинутой через плечо косой.

– Нет-нет, не беспокойся, – Лев Абрамович встал рядом с Зиганшиным так, чтобы дверной проем оказался полностью закрыт, – мы сами. Это мужской разговор, так что иди к себе.

– Но…

– Пожалуйста, Фрида, иди спать, – произнес сосед с нажимом, и девушка, скороговоркой пожелав им спокойной ночи, быстро поднялась наверх.

– Что ты пялишься! – вдруг возмутился Лев Абрамович, когда внучка ушла.

– Да больно надо!

Дед фыркнул.

– Я специально пялился, чтобы она быстрее ушла. Или ты хотел, чтобы мы тут чай все вместе с трупом распивали? Короче, полицию вызывать нельзя, если ты, конечно, на старости лет не хочешь изведать лагерной романтики.

Зиганшин притворил дверь и сделал Льву Абрамовичу знак, чтобы говорил шепотом. Покосившись на тело, он подумал, что надо бы его чем-нибудь закрыть.

– Если ты думаешь, что будет самооборона, вынужден тебя разочаровать. Тут даже на превышение ее пределов не катит, даже на причинение смерти по неосторожности не натянешь. Дай бог, если квалифицируют как аффект, но на это я бы не стал надеяться.

– Но, Слава, он вломился ко мне в дом…

– Где это видно? – жестко перебил Зиганшин. – Замки не взломаны, входная дверь на месте, на вас ни царапинки…

– Раз уж перешли на «ты», давай так и будем.

– Давай. На тебе ни царапинки, а Фрида не просто цела и невредима, а даже не проснулась. Где тут самооборона? Объективно вырисовывается совсем другая картина. Бедный каторжник зашел попросить хлебушка, а ты его взял и грохнул. Потому что он одним только фактом своего существования оскорблял твою интеллигентскую натуру. Вот и все. Допустим, я расскажу, как он пугал Фриду. Но у нас разве есть закон, который запрещает человеку разговаривать с девушкой? Вреда здоровью он не причинил, а то, что она боялась, – так это ее личные проблемы.

– Но разве тот факт, что он без спросу среди ночи вошел в наш дом, ничего не значит?

– Может, у него живот заболел, и он пришел таблетку попросить, – фыркнул Мстислав Юрьевич, – знаешь, мне противно его обыскивать, и потом, если мы все же решим вызвать полицию, лучше ничего не трогать, но! – он учительским жестом поднял палец. – Даже если мы у него найдем перо или что-то в этом духе, это не считается, раз он не пустил оружие в ход. Ты думаешь, Фемида ради тебя чуть-чуть сдвинет с глаз повязку и подумает, ах, какой милый образованный старичок и какой противный Реутов, просто фу!

– Ну есть маленько.

– Так вот все будет с точностью до наоборот. Ты хотел сам защищать себя, свою семью и свой дом, а у нас не любят людей, которые способны действовать. У нас все борются за свои права и первым из них считают право быть рабом и негодяем. Я во многом могу ошибаться, но не в том, что тебе навесят реальный срок, и срок немалый. А учитывая твой возраст и то, что грохнул ты не фраера, а блатного, могу гарантировать, что с зоны ты не вернешься. Или сокамерники уработают, или заразишься каким-нибудь дерьмом.

– Но с другой стороны, – задумчиво сказал Лев Абрамович, – я лишил жизни человека и должен понести наказание, а насколько оно окажется адекватным, это уж не мне судить. В конце концов, вдруг он действительно пришел за таблеткой?

– Ага, а когда Фриду подкараулил в саду, это он ей предложение делал. Послушай, старик, ты же не один. Подумай, что будет с твоей внучкой, если тебя посадят? Я не спрашиваю, но, наверное, что-то происходит в вашей жизни, что вы, городские люди, очутились в нашей глухомани?

– Это да, – протянул Лев Абрамович и энергично почесал в затылке.

– Вот видишь. Рискну предположить, что Фрида кинется тебя выручать. Спустит на адвоката все до последней нитки, в результате ты пойдешь на зону, а она – бомжевать.

Помолчали. Взглянув на часы, Зиганшин с удивлением понял, что находится у деда всего двадцать минут, хотя ему казалось, прошло несколько часов.

Лев Абрамович сел за стол, так, чтобы оказаться спиной к трупу, и закрыл лицо ладонями. Совесть и любовь к внучке сейчас вели в нем нелегкую борьбу. Мстислав Юрьевич подумал, что, если бы он не отправился домой под влиянием смутного порыва, бедняге сейчас надевали бы наручники. Дозвонился бы он как-нибудь в полицию…

Зиганшин стоял возле закрытой двери и прислушивался, чтобы перехватить Фриду, если она снова проснется. Скорее бы уж дед на что-то решился! Мстислав Юрьевич понимал, что, уговаривая соседа не сообщать в полицию, вешает на себя статью «укрывательство преступления», но преступать закон было ему не в диковинку, и, в конце концов, почему бы разок не оскоромиться ради хороших людей?

Наконец Лев Абрамович опустил руки.

– А что делать, чтобы не сесть? – спросил он глухо.

– Тут мне придется вынести дверь, избить тебя до полусмерти, изнасиловать Фриду, а потом мы позвоним в полицию и скажем, что все это дело рук Реутова. Нам поверят, но гарантирую, мы будем так по-идиотски вести себя на допросах, что подозрения возникнут даже у самого доверчивого следака. Или второй вариант, реалистичный: мы сейчас аккуратно возьмем труп и по-тихому его закопаем.

Лев Абрамович фыркнул:

– Как у Пушкина, что ли? Оставь его, перед рассветом, рано, я вынесу его под епанчою и положу на перекрестке?

– Типа того.

Дед покачал головой, и Зиганшин решил быстро его дожать:

– Слушай, ты думаешь, у матерого зэка будет достойное погребение? Ага, сейчас! В лучшем случае пойдет на пособие для студентов, а потом в биологический могильник. У него же нет никого родных, и хватится его только участковый, когда явится с очередной проверкой. А не найдя дома, вздохнет с облегчением, свалил и свалил, воздух чище будет.

– Все равно нехорошо…

– Да блин, он уже умер! Вызвав полицию, ты его не оживишь, а садиться в тюрьму ради того, чтобы он лег не в землю, а в ванну с формалином, лично я смысла не вижу.

– Слава, а ты считаешь, я был прав?

– Ну конечно! Давай уже начинать, а то утро скоро. Фрида проснется… Кстати, если сомневаешься, вот тебе знак свыше. Если бы Господь хотел, чтобы ты признался, он бы разбудил твою внучку и сделал так, чтобы она все увидела. Тут уж пришлось бы признаваться, Фрида и лжесвидетельство – две вещи несовместные.

Они взяли два больших мешка для мусора и упаковали тело. Нож Зиганшин решил не вынимать, но тщательно протер рукоятку от отпечатков на всякий случай.

Открыв все двери, Лев Абрамович встал в подножие лестницы, чтобы преградить путь Фриде, если та вдруг решит спуститься к ним, а Зиганшин вытащил тело в сад.

Совсем распогодилось, ночь казалась ласковой и теплой, а черное небо было сплошь усеяно звездами, и виднелась даже широкая полоса Млечного Пути. Луна, тревожная и яркая, светила где-то в стороне, и Мстислав Юрьевич подумал, жизнь в глухомани определенно имеет свои плюсы. На десять километров в округе не найдется ни одного свидетеля. На всякий случай он осмотрелся и, прежде чем подогнать машину к участку Льва Абрамовича, прошелся по деревне. Нет, все тихо, дома стоят пустые, некоторые даже с заколоченными ставнями.

Выпустив собак к себе во двор и шепотом извинившись перед ними за вынужденное заточение в машине, он въехал к соседу.

Прежде чем погрузить тело Николая в машину, Зиганшин надел на него еще пару пластиковых мешков и загерметизировал стыки скотчем.

После короткого совещания решено было захоронить Реутова на его же участке, в сарае.

В лесу темно и нехорошо из этических соображений, а на своем участке – это почти могила. И если вдруг кому-то по странной случайности придет мысль гулять среди ночи по окрестностям, он не увидит, чем занимаются в сарае злоумышленники.

Как ни был Мстислав Юрьевич уверен в успехе операции, все же поостерегся оставлять следы протектора возле реутовского дома, встал на шоссе, и оставшиеся пятьдесят метров до сарая тащил труп на себе, чувствуя, как намокают джинсы в высокой траве. Лев Абрамович освещал ему путь фонариком, готовый при малейшем шорохе погасить его.

«Жаль, что распогодилось и вышла луна, – думал Зиганшин, изнемогая под тяжестью своей скорбной ноши, – нас заметят без всякого фонаря, если что. Правильно говорят, идеальных преступлений не бывает. Вроде все продумаешь, а потом раз, и сорвется из-за мелочи какой-нибудь. Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним идти… Бедняга Лев Толстой! Поплатился военной карьерой за этот стишок… Ладно, не о нем сейчас надо сокрушаться. Есть проблемы поострее».

Дойдя до сарая, он сбросил тело на пороге, согнулся, упираясь ладонями в колени, и шумно задышал. Лев Абрамович тем временем открыл дверь, оказавшуюся незапертой, и втащил тело внутрь.

В свете фонарика они увидели картину бедности и запустения. Доски пола, когда-то массивные и добротные, теперь сгнили, щели между ними были заполнены какой-то трухой, и Зиганшин с облегчением подумал, что не составит особого труда вскрыть пол, а потом уложить обратно так, что никто ничего не заметит. Ну и некому будет замечать. Участковый – парень разумно ленивый и не станет надоедать бывшему зэку частыми проверками, раз уж тот живет под носом у подполковника полиции. Позвонит Зиганшину, тот уклончиво ответит, что вроде все тихо, потом скажет: «Слушай, а ведь я его давно не видел». Участковый придет, увидит на всех дверях замки (как раз есть несколько старых висячих замков, которые все руки не доходили выбросить), пожмет плечами, мол, вольному воля, и уедет. В конце концов, Реутов вышел не по УДО, а отмотал весь срок и теперь свободная птица. «Был, – поправился Мстислав Юрьевич, – пока не залетел ко Льву Абрамовичу, прости Господи».

В просторном сарае оказалось пусто, и только один угол занимали старые инструменты, сваленные как попало, какие-то обрывки фанеры, доски и прочий хлам. Этот угол был застелен листом линолеума, и, отогнув его, Мстислав Юрьевич с радостью увидел земляной пол. Он приободрился: задача существенно упрощалась.

Освободив угол от хлама, убрав линолеум, Зиганшин выбрал среди инвентаря самую приличную лопату и приступил к делу, попросив Льва Абрамовича отогнать машину к его дому. Так, на всякий случай. Идеальных преступлений не существует, но к ним надо стремиться.

Дед молча схватил ключи и умчался, приладив фонарик так, чтобы подельнику было видно.

Он вообще оказался прекрасным товарищем, этот странный старик.

Мстислав Юрьевич считал себя сильным и умелым человеком, но все же боялся не успеть до рассвета. Однако работалось на удивление легко, приступая к делу, он полагал, что почва окажется гораздо более плотной и лежалой.

Энергично всаживая лопату в землю и радуясь тому, как спорится работа, он почти забыл о том, что мертвый Реутов лежит рядом, завернутый в мусорные пакеты.

«Вдруг я не прав и надо было вызвать полицию? – раздраженно подумал Зигашин, продолжая копать в том же высоком темпе. – Да нет, бред! Самооборону ни за что бы не признали, народ у нас такого не любит. Он хочет знать, что быть скотом безопасно… Что будет ай-яй-яй, а не нож под ребро. И все равно Абрамыч принял единственно верное решение. У деда не хватило бы сил вышвырнуть Николая из дому живым, вот и пришлось действовать наверняка».

Он прикинул, что было бы, возобладай в Льве Абрамовиче гуманистическое начало. Вернувшись в понедельник вечером из города, Мстислав Юрьевич застал бы остывшие трупы соседей и, вполне возможно, пожарище собственного дома. Словом, пейзаж напоминал бы какое-нибудь древнее славянское поселение после набега викингов.

Реутову было нечего терять: смертную казнь отменили, а пожизненное в его ситуации не такая уж плохая штука, особенно если хорошенько гульнуть напоследок.

Скрипнула дверь, и в сарай осторожно вошел Лев Абрамович.

– Слава, давай я! А ты отдохни.

Чтобы не сбиться с темпа, Зиганшин молча помотал головой. Вот-вот должно было открыться второе дыхание.

Лев Абрамович понял и настаивать не стал, только взял фонарь и направил в яму, чтобы Зиганшину было виднее. Но это было ни к чему, пот заливал злосчастному могильщику глаза, и он ничего не разбирал перед собой, механически размахивая лопатой с одной только мыслью: успеть до рассвета.

– Слава, стой, – вдруг закричал Лев Абрамович, – стой, остановись немедленно! Да стой же, черт!

Опомнившись, Зиганшин воткнул лопату в землю и с силой выдохнул:

– Что?

Лев Абрамович молча перевел луч фонаря на горку земли, которую уже успел выкопать Зиганшин. Сверху лежал, глядя на них пустыми глазницами, человеческий череп…

«Прах к праху, – почему-то пронеслось в голове Зиганшина, – ashes to ashes».

От мысли, что вся работа насмарку, и теперь придется хоронить Реутова в другом месте, его охватил ужас. Ну подумаешь, череп, что за беда, в конце концов? Может, он тут уже двести лет лежит, еще с до отмены крепостного права…

– Вот оно, настоящее еврейское счастье, – вздохнул Лев Абрамович, – ты, Слава, прислушиваешься к знакам свыше, так, пожалуйста, тебе недвусмысленный сигнал, что мы не правы и должны вызвать полицию.

– Не спеши с выводами, – Мстислав Юрьевич присел на корточки в выкопанной яме и осторожно провел растопыренной ладонью по грунту. Вот и ребра… На костях не осталось даже следа плоти, значит, тело покоилось здесь не меньше пяти лет, а вероятно, много больше. Точнее скажут только судебные медики, проверив останки на следы хрящей и связочного аппарата. Или не скажут, потому что не узнают?

Он вспомнил, что видел в куче хлама маленькую тяпку, и попросил Льва Абрамовича передать ее.

Конечно, если они сейчас закопают сюда Реутова, это будет вообще не по-христиански. Но с другой стороны…

Не находя достойных аргументов, Зиганшин осторожно убрал тяпкой немножко земли вокруг скелета.

– Да блин! – воскликнул он, выпрямляясь. – Прости, Абрамыч, но надо звонить в полицию.

Возле скелета лежала новогодняя гирлянда, изрядно потускневшая в земле, но все же было ясно, что она в точности такая же, какими Человек дождя украшал своих жертв.

– Таки, конечно! – Лев Абрамович достал из кармана брюк мобильник. – Что набирать? Сто двенадцать?

– Вроде да… Погоди! Стой!

– Но раз решили, так нечего рассусоливать. Если честно, мне эта затея с самого начала не нравилась.

Зиганшин хмыкнул и вытер ладонью лоб, забыв, что рука вся в земле:

– То есть мы сейчас позвоним и скажем, что убили соседа, решили скрыть преступление путем сокрытия трупа, начали выкапывать могилу своей жертве, но нашли в земле чей-то скелет и как честные граждане сообщаем в полицию?

– М-да, как-то не круто. А что делать?

Мстислав Юрьевич задумался. Найденное тело – не просто останки какого-то неизвестного человека, которого, наверное, за давностью лет давно перестали искать. Из-за новогодней гирлянды скелет становится бесценной уликой, благодаря которой можно будет попробовать доказать невиновность Михайловского. Ну или хотя бы расшатать обвинение против него.

Лев Абрамович сказал, что это знак судьбы. Какой там! Не знак, а перст! Помощь свыше, не иначе. Он так хотел помочь Галине Ивановне, что судьба сплела события в той единственной последовательности, благодаря которой смогла открыться тайна, много лет хранившаяся в земле.

Но судьба судьбой, а для ментов надо придумать какое-то более приземленное объяснение.

– Короче, – сказал Зиганшин, – обратного хода у нас нет. Мы себе помимо убийства еще парочку статей навесили. В том числе организацию преступного сообщества, именуемого в простонародье шайкой.

– Слава, я все возьму на себя, не сомневайся!

– Все? И даже это? – Мстислав Юрьевич показал на могилу, над которой успел основательно потрудиться. – Прости, но по тебе видно, что без посторонней помощи ты даже воробья не похоронишь. Короче, пойдем за машиной. Есть у меня в лесу одно тайное местечко, там и упокоим бедолагу. А завтра часов в одиннадцать я приду к нему в гости и очень удивлюсь, почему все нараспашку.

Излагая свой план, Зиганшин тщательно протирал лопату и все, чего касался, снятой с себя футболкой. Приступая к работе, он надел трикотажные перчатки, но всегда лучше перестраховаться.

– Нет уж, вместе теперь все делать будем! Это не обсуждается.

– Ну ладно, вместе придем.

– И смысл? Все равно придется объяснять, какого хрена мы копали яму в сарае у зэка.

– Да не мы! – сказал Зиганшин с досадой, внимательно оглядывая сарай на предмет возможных улик против них. – Реутов сам копал, а зачем да почему, откуда нам знать? Мы просто пришли с ним поговорить. Допустим, хотели предложить ему работу. Или, наоборот, ругаться с ним хотели, чтобы к Фриде не лез. В общем, приходим, а тут такое. Мы вызвали полицию, а дальше пусть у них голова болит о том, что произошло.

Лев Абрамович скептически поджал губы:

– Разве мы сторож брату моему?

– Вот именно! Может быть, Реутов под картошку себе яму копал, увидел скелет и сбежал со страху. А может, наоборот, он там хранил клад, как в «Острове сокровищ». Вариантов масса.

В своих скитаниях по лесу Зиганшин давно заприметил маленький пруд, заросший почти до состояния болота. Вода в нем была мутная и вязкая, сплошь затянутая ряской по поверхности, и Мстислав Юрьевич всегда чувствовал беспокойство, проходя по кромке этого пруда, думая, что если оскользнется и упадет, то вода уже не отдаст назад своей добычи.

Кроме того, водоем располагался удивительно удачно. С трех сторон он был окружен болотом, непроходимым и пользующимся у грибников дурной славой. Люди там нет-нет, а пропадали, и последние годы никто из местных в те края не ходил. Но по краю пруда проходила старая заброшенная просека, по которой можно было проехать на джипе, имея водительский талант.

Зиганшин взглянул на часы и снова удивился, как медленно течет время. Еще только половина четвертого, а столько всего произошло…

В лесу стояла удивительная тишина, какой никогда не бывает днем. Луна висела над землей очень низко, освещая просеку тусклым мертвенным светом, в котором, впрочем, ничего нельзя было разглядеть, кроме очертаний и теней. Подъехав к пруду почти вплотную, он поставил машину так, чтобы фары светили на берег. Появились контуры больших валунов, нависшего над водой старого мертвого дерева с потрескавшейся корой. Все выглядело незнакомым и призрачным, и Зиганшину стало не то чтобы страшно, а проснулось древнее первобытное чувство опасности.

Привязав к телу несколько пакетов с камнями, они бросили его в пруд, и постояли, наблюдая в свете фонаря, как потревоженная ряска вновь смыкается на поверхности воды.

– Ты жил, как жил, не нам тебя судить, – вдруг тихо произнес Лев Абрамович, – но мы будем за тебя молиться, и может быть, душа твоя спасется.

– Поехали, – сказал Зиганшин и зашагал к машине, – ты дорогу запомнил?

– Да…

– Видишь, тропинка отходит? Пройдешь по ней с километр, увидишь старые посадки, там белых – косой коси. Только прошу тебя, отец, не злоупотребляй.

Лев Абрамович дико посмотрел на него и отшатнулся:

– Слава, как ты можешь сейчас об этом думать?

– Могу и тебе советую. Совесть нас все равно будет мучить всю жизнь, давай хоть до завтрашнего вечера к ней не обращаться, пока не закончим дела с ментами. На текущий момент у нас две задачи – отмыться и выспаться.

– Удивляюсь твоему хладнокровию и прагматизму.

– Да? – хмыкнул Зиганшин. – А я вот удивляюсь твоей твердой руке и точному удару. Дальше что?

– Ничего, Слава. Абсолютно ничего.

– То-то же.

* * *

Руслан поужинал и лег, радуясь, что благодаря изматывающему труду по пятнадцать часов в сутки бессонница перестала его мучить. Теперь, как только голова касалась подушки, он забывался тяжелым сном и утром вставал почти с такой же мутной головой, как лег. Горе немного утратило остроту, но не потому, что он смирился с потерей или стал меньше переживать, просто все чувства в нем притупились, и отчаяние, и радость, и все остальное.

Работа поглощала все его внимание и силы, но куда-то исчез прежний азарт и энтузиазм, та радость от сознания, что живешь не зря, благодаря которой Руслан многого добился. Объективно он стал мудрее и справедливее, но в душе воцарилось равнодушие и пустота.

Лиза сидела за столом, набирая на ноутбуке новую книгу. Кажется, дело у нее спорилось, пальцы так и летали над клавиатурой, а на лице с быстротой молнии сменялись самые разные выражения. То она хмурилась, то улыбалась, то поднимала бровь, а иногда вытягивала губы трубочкой. Видимо, между персонажами шел жаркий спор.

Руслан улегся на спину, положив ногу на диванный валик. Все же он слишком рано завалился в кровать, еще нет десяти вечера. Хотел попросить Лизу, чтобы принесла чайку, но решил, что нехорошо отвлекать человека от работы, ради чашки чая выдергивать из волшебной страны.

Глядя на жену, он удивлялся, как она все успевает: и выполнять трудную и ответственную работу следователя, и писать книги, и держать дом в безукоризненном порядке. Руслан очень любил маму и честно пытался не признаваться себе, что до женитьбы никогда так вкусно не ел, но факт есть факт… Он очень хотел, чтобы Лиза перестала работать следователем, но не знал, как попросить ее, чтобы это не выглядело как посягательство на личную свободу жены.

Сегодня его навестил старший Михайловский. Впрочем, навестил – не то слово. Ворвался. Влетел. И чуть не растерзал.

Несчастный отец негодовал, как администрация, которая обязана заботиться об аспирантах и всячески их опекать, допустила арест сына по сфабрикованному и нелепому обвинению и почему ничего не делается для немедленного освобождения Михайловского-младшего?

Руслан пытался успокоить и утешить академика, но успеха не достиг. Хотел рассказать про Зиганшина, что тот держит руку на пульсе и старается добыть доказательства невиновности Ярослава, но Михайловский не был настроен на прием информации.

Несколько раз повторив, что Руслан обязательно будет уволен за халатность и разгильдяйство, академик удалился так резко, что бедный ректор не успел даже предложить ему денежную помощь.

«Ну и хорошо, что не успел! Дам тому, кто действительно нуждается. И про Зиганшина, слава богу, не сказал, мало ли как старый дурак перетолкует… Академик, а надо же, какой психопат! Неудивительно, что у такого папаши сын вырос маньяком-убийцей… Или нет?»

Заведующий кафедрой и аспирант, причем другой кафедры – это совершенно разные весовые категории, но в хирургии, как, наверное, и в других специальностях, люди сходятся не только по должностям и рангам, но и по личным качествам. Ум, стремление развиваться, трудолюбие, интерес и азарт порой объединяют людей с разных этажей социальной лестницы.

Руслан не дружил с младшим Михайловским, но выделял его среди других аспирантов и ординаторов, понимая, что при хорошем наставнике через пять лет это будет непревзойденный мастер своего дела.

Странности Ярослава не смущали его, в конце концов все гении маленько пришибленные. Как говорит Макс: «Нет более мучительного расстройства психики, чем талант». Наоборот, думал Руслан, помня, как беспечно тратил юные годы на девушек и гулянки, нелюдимость Михайловского только поможет ему быстрее преуспеть в профессии.

Ярослав сохранил еще подростковую хрупкость, недорисованность. Высокий узкоплечий парень с тонкой шеей и слабым подбородком, он казался совсем юным и не старался этого исправить, как делают многие молодые доктора, отращивая бородки или нарочито солидно одеваясь.

Михайловский ходил аккуратно подстриженным и выбритым, в одежде предпочитая стиль: «никогда, никогда я не брошу кеды». Джинсики, кроссовки, яркая курточка и рюкзачок – такой наряд уместен на мужчине и в пять лет, и в пятнадцать, и в двадцать пять. Наверное, он не внушал женщинам особого страха, и они легко становились его жертвами. И Инга, естественно, не ждала от него ничего плохого…

Или нет? Убийца кто-то другой? Раз сомневается матерый сыскарь Зиганшин, так уж ему, Руслану, сам бог велел…

Волчеткин покосился на жену. Нехорошо, что жизнь их началась с тайны и не то чтобы обмана, но чего-то очень к этому близкого.

Если Лиза узнает, что он у нее за спиной общается с Мстиславом Юрьевичем и помогает ему в неофициальном расследовании, ей будет очень неприятно.

Отвлекшись от ноутбука, жена поймала его взгляд:

– Что, Руслан?

Он покачал головой, но Лиза не вернулась к своему занятию.

– Знаешь, Руслан, – вдруг сказала она, – мы с тобой слишком долго жили одиночками и привыкли все переживать сами с собой.

– Это ты к чему?

– К тому, что я не жду от тебя откровенности и такого, знаешь, нытья взахлеб.

Руслан приподнялся на локте:

– А ты сама?

– Что я?

– Ну ты сказала, что не ждешь от меня откровенности, потому что знаешь, что я привык переживать все сам с собой. Но может быть, ты хочешь мне пожаловаться и чем-то поделиться? Может, ты хотела бы избавиться от привычки к одиночеству?

– Да при чем тут я?

– Ты моя жена и имеешь полное право навязываться и ныть, сколько тебе хочется.

– Мне пока нечего жаловаться.

– А мне тем более.

– Ладно тогда, – сухо сказала Лиза, поднимаясь, – принести тебе чаю?

Руслан кивнул и подумал, что она ждала от него совсем другого ответа. Лучше бы ему признаться, что не готов пока открыться другому человеку, даже такому близкому, как Лиза, что загвоздка в нем, а не в ней. Она так хочет быть хорошей женой, волнуется, что в сложный момент жизни, когда на него разом свалилось увечье и новая трудная работа, она не оказывает ему должной поддержки. Наверное, семейная жизнь виделась ей совсем иначе, чем обслуживание двух холодных и замкнутых людей. Мама отнеслась к жене сына довольно сдержанно, во всяком случае гораздо суше, чем он от нее ждал, и, кажется, именно Лизино желание услужить оттолкнуло Анну Спиридоновну от невестки. А может быть, причина в том, что она так и не простила сыну, что он утаил от нее свою болезнь, но думает, что сердиться на него сейчас, когда он стал инвалидом, мелочно и вообще недостойно материнских чувств, поэтому выливает все негодование на Лизу? Снова он получается виноват. От мысли, сколько он наделал глупостей и нехороших дел, Руслан едва не застонал. Если бы можно было все исправить и жить весело и свободно, чтобы каждый глоток воздуха не был отравлен горечью прежних грехов!

* * *

После странного ночного визита соседа Фриду снедало самое недостойное любопытство. Что такое могло произойти у него, что он пришел к дедушке за помощью? И такого, чтобы ей нельзя было об этом рассказать?

Дедушка редко говорил с ней строго, но если уж говорил, Фрида понимала, что дело серьезное и не нужно спорить, поэтому, когда он приказал идти спать, она беспрекословно поднялась наверх, но, конечно же, не уснула. Лежа в своей постели, она слышала звук мотора соседской машины, хлопанье дверей, какие-то еще непонятные звуки, но окно ее комнаты располагалось с противоположной от входной двери стороны дома, а даже если бы оно давало прекрасный обзор, Фрида не стала бы подглядывать, раз дедушка хотел сохранить свои дела в секрете.

Впрочем, шум во дворе быстро стих, и, построив несколько версий неожиданного визита соседа, Фрида не заметила, как заснула.

Утром она поднялась рано и увидела, что дед энергично намывает пол внизу. Девушка бросилась отнимать у него тряпку, но Лев Абрамович прогнал ее тем же суровым голосом, каким ночью приказывал идти спать, Фрида даже немного испугалась, вдруг обидела его и не заметила, но дедушка словно спохватился, ласково заметил, что ему кажется, будто она заболевает, а если нет, то все равно у нее ужасно усталый вид, поэтому лучше всего будет, если она заберется в свою кровать и проведет день с книгой, а он похлопочет по хозяйству сам.

Что ж, Фрида поднялась к себе и засела в комнате, как принцесса в башне, понимая, что дедушка со Славой просто не хотят, чтобы она путалась у них под ногами.

Она действительно устала на работе, ей, как новенькой, поставили целую серию «сутки через сутки», и накопился серьезный дефицит сна, поэтому Фрида дремала почти весь день.

Следующие сутки у нее были рабочие, и, лишь возвращаясь со смены, она заметила подозрительную активность на участке Реутова. Там стояло несколько серебристых машин с синей полосой и сновали незнакомые люди.

Дедушка рассказал, что в сарае Николая нашли старое захоронение, а его самого, наоборот, уже три дня найти не могут. Кажется, он хотел еще что-то сказать, но передумал и только рукой махнул.

Все это было очень любопытно и загадочно. Конечно, никакой связи между ночным разговором и находками в доме Реутова не было и не могло быть, но по отдельности оба этих события представляли большой интерес.

Неизвестные скелеты почему-то всегда будоражат воображение. Земля открывает свои неразгаданные тайны, и судьба требует возмездия, даже если убийца сам давно покоится в земле…

Подъезжать к дедушке было бесполезно, Фрида много раз имела случай в этом убедиться. Что-что, а секреты дед хранить умел.

Оставалась слабая надежда разговорить соседа, хотя тот тоже не был похож на болтуна.

После дежурства Фрида отправилась в супермаркет, купила пару довольно приличных рыбин и весь приклад, необходимый для блюда, которое Слава мечтал попробовать.

«Перед этим ты не устоишь, расколешься! – весело думала девушка по пути к автобусной остановке. – Конечно, такой огромный пакет на руле велосипеда будет мне мешать, но чего не сделаешь, чтобы узнать всю правду!»

Входя в автобус, она каждый раз боялась, как пассажиры отнесутся к ее складному велосипеду. Иногда водитель попадался хороший, вспоминал, что его драндулет оснащен багажным отделением, и клал туда Фридину поклажу, но чаще делал вид, что его это не касается, и приходилось втискивать своего двухколесного друга в салон, под проклятия и шипение старух. Странно, автобус всегда ходил полупустым, и Фрида никому не мешала, а сумки с колесами у бабок занимали немногим меньше места, чем ее велосипед, но все равно, стоило ей войти, как сразу раздавались возгласы: «Думает, это специально для нее автобус подали», «лезет, как к себе домой», «из-за таких, как ты, ездить невозможно» и прочая патетика в том же духе.

Фрида понимала, что глупо на это реагировать, но все равно у нее сразу портилось настроение.

Сегодня против обыкновения ее никто не задирал, Фрида без приключений доехала до дома и, выпив для бодрости две чашки кофе, принялась за дело.

Существует два способа фаршировки рыбы – кусочками и целиком. По вкусовым качествам выходит примерно одинаково, кусочками даже вкуснее, но истинный виртуоз должен уметь начинить целую рыбину.

Только тогда Слава ахнет и от восторга и изумления, может быть, что и расскажет…

Разложив в нужном порядке все ингредиенты, Фрида хотела приступить к самому ответственному этапу – препаровке, но никак не могла найти нож.

«Уму непостижимо, куда он делся», – бормотала девушка, обыскивая весь дом. Она никуда нож не уносила, а дед – человек редкой аккуратности и внутренней дисциплины. Собственно, это именно он учил ее, что все должно находиться на своих местах, особенно предметы общего пользования. «Где взял, там положил!» – этот лозунг Фрида слышала в детстве не один и не два раза.

Она вышла даже в сад и поискала под кустами – ножа не было.

Фрида посмотрела на часы: идет урок, звонить дедушке нельзя. «Наверное, ходил в лес и потерял», – решила она. Но почему тогда на дне корзины лежит любимая дедушкина финка? С какой стати ему брать кухонный нож, если «штатный» инструмент для сбора грибов на месте?

Фрида вздохнула: куда бы ни пропал нож, нельзя больше тратить время на его поиски. Операцию «Рыба и истина» нужно провести до возвращения Льва Абрамовича из школы.

Пришлось взять другой нож, не такой удобный, но достаточно острый, чтобы аккуратно разделать рыбину, не повредив кожицы.

…Наконец блюдо оказалось готово. Фрида с удовольствием посмотрела на результат своих трудов. Одна рыбинка выглядит на пять с минусом, эта останется им с дедушкой, а вторая – просто шедевр.

Уложив шедевр красиво на тарелку и прикрыв серебристой выпуклой крышкой (крышка была от кастрюли, но иногда использовалась в качестве аксессуара для подачи блюд, как в ресторанах), Фрида задумалась, что делать дальше.

Просто постучать к соседу? «Большое спасибо», – скажет он, возьмет подношение, даже не поднимая крышки, и захлопнет дверь перед ее носом. Человек он угрюмый и не осложняет себе жизнь слишком хорошими манерами.

Нет, тут нужна военная хитрость. Фрида позвонила Славе и сказала, что приготовила специально для него и детей фаршированную рыбу. Она планировала говорить небрежным тоном, но, кажется, это не очень получилось, в самом начале разговора ей стало неловко за свою навязчивость.

– Когда вам будет удобно, чтобы я занесла? – спросила она неуклюже.

– Фрида, вы в окно смотрели? Ливень такой, что всю вашу стряпню смоет, пока вы идете! – засмеялся Слава.

Она смешалась и, пробормотав «извините», отсоединилась, чувствуя себя неуклюжей и нелепой дурочкой.

За окном действительно стеной лил дождь, и шум его слышался совершенно отчетливо. Как можно было не заметить?

«Как была ты, Фрида, не от мира сего, так и осталась, – грустно сказала себе девушка, – а фаршированная рыба – не золотая, она твоих желаний выполнять не станет!»

Убрав в кухне, она хотела подняться к себе и поспать до возвращения деда из школы, но тут раздался стук в дверь.

Фрида открыла и вскрикнула от страха. На пороге стояла страшная темная фигура в капюшоне.

– Господи, – сказала фигура, снимая капюшон и оказываясь соседом, – ну разве можно быть такой пугливой, Фрида?

– Ой, простите…

За спиной Славы тугими струями падала вода, так что ничего было не разглядеть, крупные капли барабанили по доскам крыльца, спадая с крыши, и поток из сточного желоба с ревом стекал в пожарную бочку, как настоящий водопад.

– Можно войти? – Сосед наконец решился нарушить ее замешательство.

Фрида поспешно отступила с порога.

Слава молча снял плащ-палатку, отряхнул ее на крыльце и вошел. В свитере с высоким воротом он напомнил Фриде Хемингуэя, только без бороды.

– Простите, что побеспокоил, но любопытство оказалось сильнее меня.

«И меня тоже», – подумала Фрида и подняла крышку.

– Ого! Не думал, что такое возможно!

Фрида улыбнулась и предложила отрезать на пробу кусочек от дедушкиного экземпляра. Слава энергично запротестовал, мол, ни за что не позволит портить такую красоту, а вот просто чаю выпьет с удовольствием.

Фрида подала чай, радуясь, что у нее осталось еще немного печенья собственного изготовления.

Через несколько минут она поняла, что угодила в свою же ловушку и вместо расспросов подробно рассказывает соседу о себе. Фрида осеклась, решила смять разговор, но Слава слушал так внимательно, без показной участливости, что ей вдруг самой захотелось исповедаться ему.

– Папа попал в автокатастрофу и тяжело заболел, – сказала она, – потребовалось лечение в Германии, и мы решили, что я продам свою квартиру и буду жить у них.

– А потом?

– Потом папа умер. Лечение было проведено хорошо, но развилась тромбоэмболия, довольно частое осложнение.

– Соболезную. Но почему вы здесь-то оказались?

– Папина жена не разрешила мне жить у нее. Сказала, что ей с детьми и так еле-еле хватает места, а продавать квартиру ради лечения в Германии, когда точно так же можно было умереть и у нас, – это было мое решение, за которое она не отвечает.

Слава покачал головой:

– Вы простите, что спрашиваю, но раз уж мы начали об этом, разрешите мне все понять до конца. То есть папина жена – это не ваша мама?

Фрида покачала головой:

– Моя мама давно живет в Америке, с тех пор как я закончила школу. А папа женился десять лет назад, у него двое детей, и я, честно говоря, хотела жить с ними вместе. В семье чтобы…

– Вот поэтому я и не женюсь, – сказал Слава задумчиво, – люди сходятся, расходятся, а дети потом не знают, куда себя прислонить.

– Но как же? – удивилась Фрида. – А Света и Юра?

– Это племянники, – сухо ответил Слава, и Фрида поняла, что дальше лучше не выспрашивать.

Чтобы скрыть смущение, она подлила соседу еще чаю.

– Но вы же наследовали за отцом? Как могла мачеха выгнать вас, это прямо сказки братьев Гримм!

Фрида улыбнулась:

– Дело в том, что папа купил свою квартиру пять лет назад и по каким-то соображениям записал собственниками только детей и жену, так что я ничего не наследовала.

Сосед присвистнул.

– Не повезло вам. Но вы же должны были хоть прописаться к отцу? Как минимум? Вы же передали немаленькие деньги…

– Знаете, я так боялась, что отец с женой подумают, будто я им не доверяю, – улыбнулась Фрида, – я же надеялась, папа поправится, и я буду с ними жить, и мне не хотелось, чтобы у них были основания вспоминать, как я торговалась. Ну, в общем, мне казалось, очень нехорошо требовать гарантий.

– Понимаю, – сказал сосед серьезно, – и как вы выпутались?

– Сначала я растерялась, но тут, слава богу, меня выгнали из аспирантуры. Не было бы счастья, как говорится. Пришел новый завкафедрой и сразу заявил, что разгонит нашу синагогу. Начал с меня.

– Слушайте, Фрида, вы какие-то ужасы рассказываете!

– Вы мне не верите? – Фриде почти до слез стало обидно, что сосед считает ее фантазеркой.

– Что вы, конечно, верю! – Слава вдруг так странно посмотрел ей в глаза, что пришлось срочно отвернуться, – просто мне кажется, вы хороший работник и выгонять вас решительно не за что!

– Ну как не за что? По его мнению, диссертация моя – полнейший бред, и он не может рисковать своей репутацией ученого, допуская к защите подобное, простите, говно. Надо писать все заново, а за те несколько месяцев, что остались до окончания аспирантуры, я ничего не успею, так что нет смысла начинать. Можно было бы взять меня старшим лаборантом на кафедру и оформить соискательство, но, увы, ставка занята. И вообще, после аспирантуры он должен меня трудоустраивать, только если диссертация готова и сдана в ученый совет. Мою писанину он в ученый совет нести не может, так что давай, до свидания.

– Вот скотина!

– Да не говорите! Особенно обидно, что работа объективно была хорошая, даже новаторская. Это я не хвастаюсь, так оно и есть.

– Ни секунды не сомневаюсь, – вежливо заметил Слава, – а дальше что?

– Дальше покатилось, – усмехнулась Фрида.

Ей вдруг захотелось рассказать все, и о своей растерянности, и о слабости сотрудников кафедры, которые, нахваливая ее работу в частных разговорах и предрекая Фриде большое научное будущее, не стали защищать злополучную аспирантку перед новым заведующим. И о предательстве жениха тоже почему-то хотелось рассказать, как некрасиво он повел себя, узнав, что невеста осталась без приданого. Вместо того чтобы быстро слинять, он задержался, доказывая Фриде и, наверное, в большей степени себе самому, что разрывает отношения только потому, что его девушка оказалась равнодушной и эгоистичной стервой, а проза жизни тут совершенно ни при чем.

– Знаете, Слава, в школе и институте меня считали немножко пришибленной, не от мира сего…

– Неужели? – перебил сосед скорее вежливо, чем удивленно.

– Ну да, посмеивались и не брали в свою компанию, но всегда защищали. А в аспирантуре я наконец попала в команду единомышленников. Так я думала, во всяком случае. Меня любили и ценили, и я чувствовала себя будто в большой семье. Но когда понадобилась поддержка…

Она вздохнула. Кажется, сосед, несмотря на внешнюю суровость, человек доброжелательный, но все же в качестве жилетки его использовать нехорошо.

– Так часто бывает, Фрида. Все эти дружные сплоченные коллективы до первой беды. Пока ты счастлив и благополучен, ты член трудовой семьи, но случись что, тут же остаешься совсем один. Реально крепкие отношения только там, где работают четкие коррупционные схемы.

– Вы думаете? – удивилась Фрида.

– Да что тут думать? Все же на работу люди ходят зарабатывать, а не дружить, а всякая там теплая атмосфера – это обман, иллюзия, которую коллеги создают для психологического комфорта. Особенно от этого страдают одинокие люди, которые действительно видят в коллективе некий суррогат семьи, но в итоге им приходится признать свою ошибку. Впрочем, не слушайте, – усмехнулся Слава, – вы же поступили на новое место, и вдруг там как раз настоящая сплоченная команда, а я вас расхолаживаю. Если на моем жизненном пути преобладали разочарования, это еще не значит, что так же должно быть у вас. Лучше расскажите, что было дальше.

– В общем, дедушка сказал мне: «Фрида, глупо биться в запертую дверь, особенно когда твой дом горит! Прыгаем в окно!» Нашли для меня работу по газетному объявлению, сложили его накопления и то, что у меня осталось от продажи квартиры, как раз хватило, чтобы купить этот дом. Дедушка сказал, что приключения нам не помешают.

– Как в воду глядел, – задумчиво протянул Слава.

Фрида удивилась:

– Что вы имеете в виду?

– Ничего, так. Получается, вам есть где жить в городе?

– И да и нет. Лев Абрамович сдал свою квартиру. Она маленькая, однокомнатная, нам было бы тяжело там разойтись. Я-то ладно, а дедушка привык жить один, и, боюсь, я быстро стала бы его раздражать.

– Ну, если бы вы каждый день ему готовили такое, то не стали бы. Но вообще вы с ним молодцы! Умеете держать удар, – сосед поднялся, – что ж, спасибо за чай. Поеду в школу за нашими домочадцами.

В сенях Фрида все же решилась и спросила про страшную находку на участке Реутова. Слава поморщился, и вдруг показалось, что ему неприятен ее праздный интерес.

– Мне своей службы хватает, чтобы я еще свой нос в чужую совал, – сказал он строго, и Фриде сразу стало стыдно.

– Я просто хотела узнать, вернется ли Николай?

Сосед нахмурился:

– Думаю, Фрида, он больше не побеспокоит вас. Но вы проявляйте разумную осторожность.

Отправив детей в школу, Зиганшин освободил небольшой кусочек свободного места на столе в гостиной, который Света с Юрой плотно завалили своими учебниками и разными тетрадками. «Вот потом из таких детей и вырастают бюрократы, – со вздохом подумал Мстислав Юрьевич, выливая разноцветную воду из стакана для кисточек. Юра вечером рисовал и не убрал краски, – не потому, что для дела надо, а просто они себя уютно чувствуют только в горе бумаг».

Он хотел закрыть краски, но вместо этого взял еще влажную кисточку, поводил ею по ванночке черной краски и прочертил тонкую линию на листе плотной шершавой бумаги.

«А ну-ка!» – налив в стакан свежей воды, Зиганшин, высунув кончик языка, смешал алую краску с охрой, добавил желтого, потом коричневого и не успокоился, пока не получился оттенок точь-в-точь как Фридины волосы.

Трезво оценивая свои художественные способности, Мстислав Юрьевич схематично нарисовал лицо, не озадачиваясь портретным сходством, и принялся изображать прическу, думая, как трудно передать это волшебное сочетание густоты и легкости.

«До Тициана мне, конечно, далеко, но все же… Интересно, у Абрамыча есть портреты внучки?»

Вспомнив деда, Зиганшин поскучнел. Он был прав, что уговорил старика скрыть преступление, но все же топить Реутова в пруду – нехороший поступок.

Совесть еще долго его не отпустит, и неподатливая тяжесть трупа будет вспоминаться в самый неподходящий момент.

«Странно, – подумал Мстислав Юрьевич, – я человек-то говенный, и есть много дел, за которые мне должно быть реально стыдно, а мне по фигу! А тут поработал ради хороших людей, но сижу и мучаюсь. Слушай, совесть, а как по-другому? Передачи таскать Абрамычу в тюрягу, а малахольную Фриду взять к себе в дом? Не вариант ни разу. Или надо было на себя свалить? Ага, а о Свете с Юрой кто бы заботился, пока бы я сидел? Мама? Смешно… Прости, Николай, что лишили тебя достойного погребения, но иначе никак».

Зиганшин вздохнул. Договариваться с совестью – бесполезное занятие, единственное, что помогает, – это работа. Надо вычислить этого чертова Человека дождя. Может быть, если получится оправдать Михайловского, на душе станет легче, в конце концов, именно их с Львом Абрамовичем преступная деятельность помогла вырвать у земли надежно спрятанную тайну.

…Утопив тело Реутова, они поехали к Зиганшину отмываться и отстирываться. Слава богу, Мстислав Юрьевич в свое время не пожалел денег на сушилку, и Лев Абрамович смог вернуться домой в своей одежде, не возбуждая у внучки лишних подозрений.

Расходясь, они обещали друг другу лечь и выспаться, но, естественно, не сомкнули глаз и с трудом дождались полудня, срока, который наметили себе, чтобы пойти к Реутову и удивиться открывшейся в сарае картине.

К удивлению Зиганшина, Лев Абрамович, прежде чем идти, придумал легенду, что они хотели договориться о мелких работах в огороде, и так тщательно гонял подельника, будто их собирались забросить во вражеский тыл.

Впрочем, у правоохранительных органов не возникло к ним вопросов.

Мстислав Юрьевич позвонил Леше Кнышу, чтобы тот подъехал и сразу взял дело себе, поскольку найденная новогодняя гирлянда указывает на связь останков с Человеком дождя.

Злой Кныш ожидаемо ответил, что после этого Зиганшин ему больше не друг, и вешать на себя дикий геморрой в виде скелетов неизвестно кого, умерших неизвестно когда и непонятно как, на основании одного только елочного украшения – поступок, достойный камикадзе, а не разумного человека.

Чтобы утолить его боль, Мстислав Юрьевич обещал всецело помогать на общественных началах, на что Кныш плюнул ему под ноги и процедил: «Уже помог, спасибо!»

Зиганшин не обиделся, зная, что есть раны, исцелить которые способно только время.

Главное, Леша делился с ним информацией, и за это можно было простить ему грубость.

После того как судебные медики и криминалисты изучили захоронение, выяснилось, что в сарае Реутова покоились тела не одного, а троих человек. Предстоял еще лабораторный и рентгеновский анализ, но визуально по строению костей и состоянию зон роста можно было утверждать, что останки принадлежат взрослым женщинам, скорее всего, не моложе двадцати пяти – тридцати лет.

Ничего, позволяющего установить личность жертв, в захоронении обнаружено не было. Вероятнее всего, документы убийца сжег в печке, а одежду выкинул где-то в другом месте. Единственная зацепка кроме злополучных новогодних гирлянд, которую удалось найти криминалистам после того, как они фактически просеяли землю из захоронения, – дешевенький кустарный браслет из ракушек с надписью «Ялта-92». В части идентификации тела это ничего не давало, но позволяло думать, что хотя бы одна из жертв погибла не раньше девяносто второго года. Но то, что браслет был обнаружен на самом дне захоронения, давало основания предполагать, что он принадлежал первой жертве, а не последней.

Зиганшин вздохнул. Косу Фриде он дорисовал и даже украсил ее небольшим бантиком, но на листе оставалось еще порядочно места, и он приступил к изображению шали, подбирая самые дерзкие сочетания цветов.

Итак, что мы имеем? Три убийства женщин, совершенных в период с девяносто второго до, самое позднее, две тысячи десятого года. Эксперты проведут еще ряд уточняющих анализов, но посмертные изменения тела зависят от такого количества разных факторов, что судить о давности захоронения можно только ориентировочно. Кстати, найденный браслет совсем не значит, что первая смерть произошла именно в девяносто втором году. Возможно, поездка в Ялту так много значила для женщины, что она носила этот сувенир несколько лет…

Леша Кныш пробовал сопротивляться, кричал, что еще неизвестно, может быть, эти женщины умерли естественной смертью, и пусть эксперты сначала докажут, что это не так, а гирлянды вообще ничего не значат, но Зиганшин украдкой показал ему кулак, и друг угомонился, прошипев: «Дело шьешь, начальник!»

Для убедительности следователь вспомнил казус женщины из Линдоу, когда работники компании по добыче торфа нашли череп, и полиция арестовала местного жителя, который признался в убийстве жены и сокрытии ее трупа, а потом британские ученые выяснили, что голова принадлежала женщине, скончавшейся в первом или втором веке нашей эры.

«Ага, – согласился Зиганшин, – и на браслете имеется в виду Ялта девяносто два до нашей эры. Как я сразу-то не догадался!»

К сожалению, страшная находка ничего не изменила в представлении Леши о виновности Михайловского. Флешка есть, следы потерпевших в его машине есть, алиби нет – слишком весомые аргументы, чтобы их могли перевесить какие-то археологические находки. Правда, пофигизм Кныша, как все на свете, имел оборотную сторону: Леша не стал задаваться вопросами, с чего бы вдруг Николаю разрывать собственный сарай и исчезать и почему соседи, не застав Реутова дома, стали совать нос во все углы? Почему просто не ушли восвояси, когда он не отозвался?

Будь Мстислав Юрьевич следователем, обязательно зацепился бы за столь явные несообразности… Но Леша, к счастью, совсем другой человек.

Зиганшин начал прорисовывать бахрому у шали.

Итак, две серии убийств. О первых трех жертвах ничего пока неизвестно, и причина их смерти действительно неясна. Единственный факт, на который можно опереться, – это новогодние гирлянды.

Допустим, Реутов – Человек дождя. Он убивает женщин и закапывает тела в сарае, украшая их елочной мишурой из психопатических соображений, вникать в которые смысла нет. Но на последние три убийства у него лучшее алиби, которое только может быть: он сидит в тюрьме! Зиганшин нахмурился. Надо уточнить у участкового, но вроде бы Николай появился в деревне уже после смерти Стрельниковой.

И вообще может оказаться, что алиби у него не только на нынешние, но и на прошлые убийства.

Зиганшин отложил портрет соседки в сторону, выудил из кучи детских бумаг относительно приличный огрызок и записал, что надо спросить у участкового даты отсидок Николая.

Потом набрал на кисть побольше синей краски и, принявшись рисовать юбку, вдруг подумал, как выглядит Фрида без одежды, и мучительно покраснел, будто сделал что-то нехорошее.

– Да ну на фиг! – Он вскочил, смял рисунок, быстро бросил в печку и вышел на улицу.

Стоял серый пасмурный денек, сад поник, и с неба моросило, но Мстислав Юрьевич поднял воротник куртки, свистнул Найду и пошел прогуляться.

На ногах ему всегда лучше думалось.

Он пожалел, что нельзя вызвать Лизу и все с ней обсудить. Все же она очень грамотный следователь и умный человек, и, как говорится, может, когда хочет. Если бы Руслан не хотел утаить от жены, что раньше был любовником Инги Стрельниковой, Мстислав Юрьевич обязательно бы посоветовался с Лизой, и, наверное, привлек бы ее к работе. Жаль, что Волчеткин такой скрытный, все же Холмсу без Ватсона очень тяжело…

Ладно, ничего не поделаешь, придется думать самому. Допустим, Реутов помимо своей официальной богатой криминальной биографии еще и маньяк и как-то ухитрялся совмещать явные преступления и отсидки с тайными убийствами. Плотный график, конечно, но при умелом тайм-менеджменте чего только не сделаешь!

В две тысячи первом году он садится за изнасилование и убийство, в ходе которого почему-то не счел нужным воспользоваться своим ритуальным предметом, «дождиком», а через четырнадцать лет Ярославу Михайловскому независимо от Реутова тоже приходит в голову фантазия убивать женщин с помощью новогодней гирлянды.

Фетиш слишком странный, чтобы прийти в голову двум людям пусть с интервалом в двадцать лет, но в одной географической области.

Если бы было наоборот: первая серия трупов на виду, а вторая сокрыта, можно было бы предположить, что Михайловский узнал о преступлениях Реутова и либо бескорыстно вдохновился ими, или специально оставлял «дождик» на жертвах, имитируя его почерк.

Но тела были до последнего времени спрятаны в земле, о них никто не мог знать, а значит, и подражать тоже не мог.

Можно допустить, что это – не все жертвы Человека дождя, кем бы он ни был, и он орудовал где-то в других областях. Там находили трупы с новогодними гирляндами, информация стала откуда-то известна Михайловскому, и парень решил использовать эту деталь, чтобы запутать следствие.

В размышлениях Зиганшин не заметил, как вышел на шоссе. От дождя асфальт потемнел и почти сравнялся цветом с низко нависшим над ним небом, трава на обочине пожухла, а кромка леса расплывалась в тумане. Он взглянул на часы, убедился, что до времени, когда надо ехать за детьми в школу, еще долго, и быстро зашагал в деревню, где жил участковый. Найда мягко трусила рядом с ним.

Как только признали, что трупы с новогодними гирляндами – это серия, сразу запросили другие регионы, не случалось ли у них чего похожего. Не случалось, стало быть, Михайловский должен был сам придумать эту деталь. Версию, что бедняга Ярослав являлся исполнителем и первой серии убийств, Мстислав Юрьевич отмел как несуразную.

В девяносто втором году он едва родился, но даже если принять, что все женщины были убиты около пяти лет назад, когда Ярослав достиг совершеннолетия, все равно он в это время жил в Праге и не приезжал домой даже на каникулы.

Итак, у одного алиби на первую серию смертей, у другого – на вторую.

Беседа с участковым дала не слишком много, но после нее Зиганшин обрел внутреннюю убежденность, что Реутов непричастен не только ко второй, но и к первой серии смертей. Он сел в девяносто первом за разбой и убийство и провел на зоне шесть лет, пока не вышел по УДО.

Конечно, в жизни всякое бывает, но трудно представить себе женщину, которая станет шесть лет носить сувенир из отпуска. Больше никуда не выбиралась и хранила память об единственном отпуске? Только копеечные ракушки способны были в тот день завершить образ, больше никакие украшения не подходили?

Мстислав Юрьевич вдруг сообразил, что сам был на море последний раз еще школьником, с родителями, и с тех пор нигде не отдыхал, поэтому не знает, как люди поступают с сувенирами.

Он собирался в свадебное путешествие с Леной, мечтал об этой поездке и, когда лежал в госпитале, очень ясно себе представлял, как оно будет, а потом вернулся домой и узнал, что невеста вышла за другого. С тех пор море и путешествия вообще потеряли для него всякую привлекательность.

Кажется, в детстве он привез-таки с моря «куриного бога» – камушек с дыркой посередине. Считалось, что он приносит счастье, и, вернувшись домой, Митя некоторое время таскал камушек, а потом быстро куда-то его задевал.

Или жертва была совсем опустившаяся? Кто-то, разбирая старые вещи, выбросил браслетик, а она на помойке подобрала незадолго до гибели?

Вариантов – миллион, можно бесконечно тасовать факты, как карты в колоде, но ему важен такой расклад, при котором Ярослав будет оправдан.

А это возможно, только если принять гипотезу, что маньяк один, и он не Реутов и не Михайловский, а кто-то третий.

Матерый преступник, неглупый и изворотливый. В начале карьеры работал очень осторожно, принимал все меры безопасности, надежно прятал трупы, но потом расслабился, «профессионально выгорел» или просто постарел, занемог, стал неспособен выкопать могилу и начал оставлять тела на виду.

«Или тупо я поселился, – хмыкнул Зиганшин и потрепал Найду по загривку, – раньше-то после дачного сезона деревня вообще пустая стояла. Копай – не хочу! А я все же мент, и надо быть сильно дерзким человеком, чтобы у меня под носом трупы хоронить. Кстати, откуда-то маньяк должен был знать об этом дивном месте, что деревня нежилая и в реутовский дом никто не сунется. Может, ездил по окрестностям, будто хочет дачу купить, как это в свое время делал я?»

Видимо, чертов «дождик» имеет для него какой-то сакральный смысл, раз он оставляет столь своеобразную визитную карточку, ведь, если бы не эта деталь, никто бы и не подумал объединять дела галеристки, завкафедрой и ректора. Особенно въедливые опера могли бы обратить внимание на похожий почерк, но без гирлянды ничем бы это не кончилось.

Вернувшись домой, Зиганшин тяжело вздохнул. Хорошая гипотеза – третий неизвестный, но где его искать? С чего начать? Хорошо, когда есть профайлер, который сразу выдает: «Белый мужчина от тридцати до сорока, живет один, работает в охране, водит такую-то машину». А бедному одинокому сыщику что делать? Куда наступать?

Мстислав Юрьевич посмотрел на стол и еще больше расстроился. Оказывается, рисуя Фриду, он так задумался, что испортил Юре все краски. Надо было смешивать оттенки на палитре, а он прямо в ванночках, старый идиот!

С другой стороны, будет племяннику наука следить за своими вещами, а не разбрасывать их где попало.

Несмотря на педагогический порыв, Зиганшин взял самую толстую кисть и попытался минимизировать ущерб. Ругаться с детьми и читать им наставления он пока не научился. В общем-то, не у кого было, родители не любили тратить на воспитание энергию и время.

«Запомни, Митенька, в жизни тебя ждут не наказания, а последствия, – говорил папа, – и наш долг тебя к этому подготовить».

Мамины методы были еще проще: «Делай что хочешь, Мстислав, только потом не плачь!», эти слова стали девизом его детства.

Как-то он рассказал Наташе о мамином подходе, и сестра едва не расплакалась. «А у меня было с точностью до наоборот, – сказала она с волнением, – прекрасно помню свой детский кризис независимости, когда я заявила своей маме и ее сестре, что хочу делать, что хочу. Мне тут же провели часовую лекцию о том, что нельзя делать, что тебе хочется, так поступают только очень плохие и эгоистичные люди, а хорошие поступают, как нужно, и никогда ответственные взрослые люди не делают того, чего хотят. А самое смешное было знаешь что? Что ни разу никто не спросил меня, а чего же я, собственно, хочу! Они даже не подумали, что я могу хотеть каких-то хороших вещей… Но так или иначе, – заключила Наташа, – а с тех пор я всегда делала только то, что нужно, но далеко не всегда это было лучше того, чего я хотела».

Когда осиротевшие Наташины дети остались на его попечении, Зиганшин вспомнил тот давний разговор и обещал себе, что не станет ломать детскую психику, а поскольку штука это хрупкая, то лучше он будет просто кормить и защищать, а воспитывает пускай его мама в те редкие минуты, когда ей припадает охота повозиться со Светой и Юрой.

Неожиданно он подумал, что некоторые вещи о родителях начинаешь понимать, только когда сам обзаводишься детьми. Его мама всегда пользовалась репутацией эгоистки с некоторым флером раздолбайства, но сейчас Мстислав Юрьевич вдруг понял, что эта кажущаяся беспечность требовала больших душевных сил, чем суровая опека Наташиной матери.

Сколько мама провела бессонных ночей, когда он был на войне? Сколько ей понадобилось мужества, чтобы отпустить его в аэроклуб, когда он в девятом классе решил научиться прыгать с парашютом?

Мстислав Юрьевич достал телефон и набрал мамин номер:

– Я хотел спросить, как ты приучила меня к порядку?

– Не помню, Митюша. Просто не убиралась в твоей комнате, наверное. Ты же знаешь мой принцип: чтобы уложить ребенка в девять вечера, надо не укладывать его в девять вечера, а поднять в семь утра.

– Я запишу этот афоризм. И, мама, я тебе не говорил… – он запнулся, – но ты же знаешь, что я тебя люблю?

– Ты заболел?

– Нет, все в порядке, не волнуйся. Просто надо, наверное, иногда говорить такие вещи.

– Наверное… Но ты точно здоров? И никуда не собираешься?

– Мам, у меня теперь дети, куда я поеду?

– Тогда не пугай меня. Я знаю, что ты меня любишь, но вообще-то растила тебя не для этого.

– Да? А для чего? – оторопел Мстислав Юрьевич.

– Не знаю, просто. Ты родился, что мне было делать? Лучше скажи, ты завтра в город собираешься?

– Да, у меня встреча.

– Хорошо, Митюша, на обратном пути заскочи за пирогом с капустой.

* * *

Руслан немного удивился, когда Зиганшин попросил о встрече. Он знал, что Мстислав серьезно занимается расследованием убийства Инги, но не представлял, чем может быть ему полезен.

Хотя какая разница, главное, есть повод задержаться на работе, а если повезет, Лиза будет уже спать, когда он вернется.

По просьбе Зиганшина Руслан взял с собой Яна Александровича, и в назначенное время друзья появились на пороге тихого кафе.

Как ни был Руслан заинтригован, все же отметил, насколько предусмотрительно Мстислав Юрьевич выбрал место встречи. Недалеко от работы, мало народу, и есть столики с диванами, а для Руслана это важно.

Обстановка ему тоже понравилась: сдержанная и нейтральная, никакого нарочитого декорирования и «атмосферы».

Когда все устроились удобно и сделали заказ, Зиганшин осмотрелся и вполголоса рассказал о страшной находке.

– Ничего себе у вас там жизнь кипит на свежем воздухе! – воскликнул Колдунов. – А ты ведешь разве это дело?

– Нет, я в отпуске.

– А как тогда в тему вписался?

Руслан сконфуженно потупился, не зная, кому из собеседников посылать тайный сигнал: Яну ли Александровичу, чтобы перестал расспрашивать, или Зиганшину, чтобы молчал. Но, к его удивлению, приятель сказал совсем не то, чего Руслан боялся:

– Из-за Галины Ивановны. Она мне в свое время жизнь спасла, так что я у нее в долгу.

– Галька? – просиял Колдунов. – Чудесная тетка, я прямо рад, сынок, что ты с ней знаком! Да, вроде бы она покровительствовала этому несчастному мальчику… Одинокий человек, что поделаешь…

Ян Александрович вздохнул и достал сигареты.

– Вообще грустно, что есть такие люди, – вдруг заметил он, медленно выпустив дым, – у которых жизнь берет многое, а взамен не дает абсолютно ничего. Такая диспропорция ужасная.

– Ты о чем? – спросил Руслан, зная, что, если друга потянуло на философию, нечего даже пытаться перевести разговор на другие темы.

– О Гале. Она же как хирург нисколько не хуже меня, а то и получше, потому что не пьет. Боевой опыт у нее равен моему, а что в итоге? Я профессор и счастливый человек, а у нее ничего нет, кроме работы, на которой она не продвинулась дальше рядового врача. Почему так? Это никак нельзя объяснить ее личными качествами, пожалуй, я не встречал человека более компетентного, чем она. Ты вспомни, принимал ли когда у нее дежурство с хвостами?

– Да вроде бы нет… Но я стал работать по экстренке не так давно.

– Тогда просто поверь мне на слово. Человеку, принимающему смену у Гали, абсолютно не к чему придраться. Ты скажешь, что раз она хороша на своем месте, пусть на нем и остается, но она много раз доказывала, что справится с любой работой. Вот просят ее подменить заболевшего коллегу, Галя выходит на отделение. Целый день ее не слышно, не видно, но в шестнадцать ноль-ноль все документы оформлены, эпикризы написаны, больные осмотрены, осложнения выявлены, гнойники вскрыты, гнилые ноги отрезаны. Ой, прости, Руслан!

– Ничего.

– Или в поликлинику ее высаживают: как по волшебству, очереди нет, больные довольны, все грыженосители и холециститники направлены на санацию, инвалидности сделаны, лекарства бесплатные выписаны, и даже больничные листы оформлены без ошибок. Казалось бы, любой руководитель должен драться за такого идеального работника, но Галя прозябает обычным дежурантом. Почему так, я не знаю.

– Но раз у нее есть боевой стаж, она должна была какие-то привилегии получить, – вмешался Зиганшин.

Ян Александрович усмехнулся и с силой потушил окурок в пепельнице:

– Должна, но не обязана! Я тебе говорю, это какая-то загадка природы. Ей даже взяток никто не дает за операции. Всем суют конвертики в карман, а ей – нет, будто у нее на лбу написано: «Я давала Гиппократу». Ну ладно, не все способные люди делают карьеру, но у нее и личная жизнь не сложилась, я даже не помню, чтобы за ней кто-то ухаживал за все двадцать лет нашего знакомства. Всегда одна, хотя наверняка хотела создать семью.

– Да, – сказал Зиганшин с неожиданной печалью в голосе, – есть на свете люди-родники. К ним приходят только брать, как воду из природного источника, а когда он иссякнет, просто забывают.

– А пока вода бежит, то и слава богу! – подхватил Колдунов. – Будем пить, не думая, откуда что берется! Мы знаем, что нельзя плевать в колодцы, а в родник-то что ж не плюнуть?

Руслан вдруг втянулся в это неуклюжее жонглирование аллегориями:

– Стало быть, есть люди-колодцы, люди-источники, а еще кто? Люди-ведра?

– Люди-люди еще есть, – сказал Зиганшин без улыбки.

– Люди-насосы, – азартно воскликнул Колдунов, – особенно среди бабок часто встречаются. Такие холеные, ухоженные старухи, просто ужас. Глядя на величавую повадку, можно предположить, что она как минимум подарила человечеству важнейшее научное открытие, а на самом деле даже близко нет. Все жизненные достижения заключаются в том, что человек полвека выедает мозги своим домочадцам.

– Ой, не говори, – содрогнулся Руслан, – они всегда говорят: «Я должна отдыхать после обеда». Или: «Я должна обязательно поесть в двенадцать часов». Должна? Кому?

– Или вот еще: прикатит такая императрица в три часа ночи в приемник, потому что ей показалось, будто где-то что-то кольнуло у нее. Или тупо родственники плохо себя вели, по ее царскому мнению.

– Холецистоинфаркт, короче говоря.

– Именно! В общем, королева вселенной на смертном одре, окруженная раболепными родственниками. И обязательно с двух до пяти утра, потому что в зловещих ночных декорациях сцена умирания выглядит гораздо трагичнее и романтичней! Ну, сам знаешь, это представление только для родственников, врача сии эпичные картины не особо впечатляют, ты быстро проверяешь симптомы раздражения брюшины, делаешь снимки на газ и уровни, и, не найдя повода для операции, тут же начинаешь засыпать. Но чтобы полностью себя обезопасить, предлагаешь госпитализацию чисто на всякий случай. И как реагирует бабка?

Руслан засмеялся:

– Она закатывает глаза и самоотверженно произносит: «Если надо, то кладите!»

– А ты опытный доктор!

Зиганшин кашлянул и деликатно постучал ложечкой по своей чашке:

– Слушайте, мужики, я понял, что вы ненавидите людей почти так же сильно, как я, так что давайте перейдем к делу, а то у меня дети дома одни.

Руслан с Колдуновым быстро приняли серьезный вид, а Зиганшин, убедившись, что поблизости нет никого, кто мог бы их подслушать, продолжал:

– У нас довольно много фактов и улик, чтобы считать маньяком Ярослава Михайловского, но если мы хотим доказать обратное, то приходится строить теории на пустом месте.

– А мы хотим доказать обратное? – осторожно спросил Ян Александрович. – Не получится ли так, что мы поможем убийце избежать наказания? Я не кровожадный человек и понимаю, что Ингу уже никак не вернуть, но, наверное, мне станет немного легче, если я буду знать, что возмездие состоялось. А может быть, и нет, – перебил Колдунов сам себя, – с другой стороны, когда я совершал врачебную ошибку, то всегда рассуждал в духе: «Не можешь спасти больного – спасай доктора». Поэтому, наверное, я не имею права требовать справедливости.

– Требуй – не требуй, какая разница, если ее все равно не существует? – хмыкнул Зиганшин. – Короче, мужики, сейчас все против Михайловского, поэтому не будет большой беды, если я один выступлю в его защиту.

– Допустим, – остро взглянув на Мстислава, сказал Ян Александрович.

– Вы же хотите настоящего возмездия, а не просто раскатать первого попавшегося человека, чтобы удовлетворить жажду мести? – спросил Зиганшин. – Ну и все! Если это Михайловский, мы должны быть железно, непоколебимо убеждены. Иначе мало того, что пострадает невиновный, так еще настоящий убийца будет жить на свободе и радоваться, как ловко он нас провел.

Ян Александрович задумчиво кивнул, а Руслан почувствовал такую боль оттого, что Инги больше нет, что пришлось крепко, до хруста, сжать кулаки. Так было не в первый раз. В ежедневных заботах он отвлекался, почти забывал о смерти подруги, а потом вдруг, внезапно, сознание утраты словно раскаленным прутом пронизывало его сердце.

– Я подумал вот о чем, – сказал Зиганшин мягко, и Руслану показалось, будто он специально отводит от него взгляд, – если мы предположим, что убийца не Михайловский, то это должен быть кто-то из его окружения. Пока рано утверждать, целенаправленно ли наш неизвестный подставлял беднягу Ярослава или просто решил воспользоваться его беспечностью и одолжить автомобиль без ведома хозяина, но в любом случае он должен был знать, что у парня есть машина – раз, он редко ею пользуется – два, где стоит тачка – три и откуда взять ключи – четыре. Это минимум. А если он завершил свою серию и решил подсунуть нам Михайловского в качестве убийцы, чтобы закрыть таким образом вопрос и жить спокойно, то он тоже наверняка выбрал не первого попавшегося человека. Должен был знать об особенностях характера Ярослава и о том, какую улику нам подкинуть, чтобы это не выглядело откровенной подставой. Мне кажется, выбор флешки с фотографиями научных экспериментов – это изящный ход, который мог сделать только человек с медицинским образованием.

Зиганшин сделал паузу, и Руслан с Яном Александровичем энергично закивали.

– Возьмем меня, – продолжал Мстислав, несколько заваливаясь в лекторский тон, – если бы я решил подставить Михайловского, то моя мысль работала бы в совсем другом направлении. Я взял бы у него какую-нибудь эксклюзивную вещь, которую он привез из Праги, желательно такую, на которой можно было бы найти ДНК, или клочок бумаги с записями, сделанными рукой Ярослава, но выводить следствие на человека через его научную работу…

Мстислав развел руками.

– Такое впечатление, что его устраивали оба варианта развития событий, – сказал Руслан, – он же флешку положил не на видное место, а бросил в траву по принципу прокатит – не прокатит. И ведь сначала не прокатило! Флешку Мстислав нашел уже после того, как место… – Руслан запнулся, – как эксперты все осмотрели. Если бы он сильно хотел подставить Михайловского, положил бы улику на видное место. Зачем только ему эта игра?

– Вникать в ход мысли психопата – дело пустое. Может, сомневался, продолжать ему убивать женщин, или нет, и решил: если закроют Михайловского, то я остановлюсь, а если нет, можно еще покуражиться. Или Ярослав его обидел незаметно для себя, и убийца рассудил подкинуть улику, а дальше предоставить действовать судьбе. Если Михайловский виноват, то высшие силы позаботятся, чтобы его взяли, а нет, так флешка останется незамеченной. Можно выдать еще с десяток примеров ущербной логики, но мне кажется, разумнее будет вычислить убийцу и потом спросить его, зачем да почему.

– Если он существует, – заметил Колдунов.

– Согласен. Но давайте примем это как «дано», пока не доказано обратное. Я говорил с Михайловским в СИЗО, и он признался, что вне работы у него знакомых нет. Школьные и университетские друзья остались в Праге, а здесь он не знакомился ни с кем, кроме коллег. Знает, что какие-то люди проживают с ним на одной лестничной клетке, но ни как их зовут, ни кто они такие, понятия не имеет. Насколько помнит, в гости к себе он никого не приглашал, только один раз Галину Ивановну, и то давно. Ярослав – человек замкнутый, но не скрытный, и если спрашивали, какие блага ему достались от папы-академика, честно отвечал, так что про машину и гараж знали все, по крайней мере мужская половина, но кто именно проявлял интерес к автомобильной теме, он, конечно, не помнит. В общем, мне надо потолкаться у него на рабочем месте, жалом поводить. Вдруг появится какая-нибудь зацепка?

– Как я понимаю, не в качестве мент… Полицейского? – спросил Колдунов.

– Ну естественно!

– Можем сказать, что ты новый аспирант, – фыркнул Ян Александрович, – бывают такие тупые, прости господи, что ты никого не удивишь своим низким уровнем подготовки.

– А если будешь прилежно работать, может, еще и защититься успеешь.

– Мужики, давайте серьезно.

– Журналистом можно. Якобы ты пишешь статью…

– Лучше книгу, – перебил Колдунов.

– Книгу о старейшей кафедре.

– Она не старейшая.

– О наилучшейшей кафедре. Я тебя официально представлю, и ходи себе, собирай материал. Главное, чтобы твоя спасительница не проболталась, кто ты такой.

Мстислав обещал поговорить с Галиной Ивановной, предложил Руслану подбросить его до дома, а когда тот отказался, энергично пожал друзьям руки и ушел.

Оставшись вдвоем, приятели переглянулись и заказали коньяка. Волчеткин тосковал по Инге, а Ян Александрович сегодня оперировал тяжелого больного, не смог удалить опухоль из-за ее распространенности, терзался от своего бессилия и не хотел нести эти тягостные переживания домой, к жене и детям.

Все же врач – особая профессия, подумал Руслан мрачно, болтая перед глазами пузатым бокалом с тягучим янтарным содержимым. От наших действий, как ни крути, зависит, жить человеку или умереть, и чем старше и опытнее становишься, тем тяжелее этот груз ответственности. Даже после банального аппендицита мы не можем успокоиться, пока не станет ясно, что осложнений нет, а уж если они возникают, очень долго ломаем голову над тем, почему это произошло, можно ли было предотвратить и чьей вины больше: врача, организма пациента или просто судьбы? Мы остаемся после работы, иногда проводим ночи у операционного стола, иногда – за книгами и статьями, чтобы поймать единственный шанс человека на выздоровление, а порой просто дать ему надежду. Мы подвергаем себя риску заражения всякими «приятными заболеваниями», потому что это наш долг. Словом, делаем много разных вещей, от которых освобожден обычный человек. Но большинство ничего этого не видит, и когда с пафосным закатыванием глаз восклицает: «Врач – особая профессия», совершенно искренне считает, что главная особенность нашей профессии – работать бесплатно. Почему понятие о святом врачебном долге и служении трансформировалось в головах обывателей в «вы обязаны нам помощь оказать!»?

Народ видит в медиках обслуживающий персонал, а не подвижников, и действительно, подвижников становится все меньше. Наверное, когда уйдет Колдунов, канет в прошлое целая плеяда ответственных, самоотверженных и талантливых докторов, видевших свое призвание в том, чтобы помогать людям.

Огромная утрата, восполнить которую будет невозможно.

Даже он, лучший ученик Яна Александровича, стремившийся перенять не только знания и опыт, но и душевное благородство наставника, уже размолот между жерновами бюрократизма власти и потребительства населения.

Руслан вздохнул и без слов чокнулся с Колдуновым. Тот выпил и стал черенком чайной ложки изображать на салфетке схему сегодняшней операции:

– А если бы я тут прошел, как думаешь? Может быть, надо было взять на турникеты?

– Успокойся, ради бога! Ты же был в здравом уме во время операции?

Колдунов кивнул.

– Значит, если бы существовало решение, ты бы его нашел.

Ян Александрович заказал еще по сто грамм коньяка и вдруг сказал, что Ингу, конечно же, убил Михайловский, но раз Руслан пытается ловить какие-то призрачные шансы для его оправдания, то должен понимать, как трудно смириться с тем, что ничего не можешь сделать.

– Но иногда это единственный способ жить дальше, – вздохнул Руслан.

* * *

Услышав, как он открывает дверь, мама вышла в прихожую.

– Добрый вечер, Руслан, – сказала она строго, – твоя жена уже спит, поэтому не шуми.

Он вдруг подумал, что хватит тянуть с протезированием. Неважно, что он приноровился к костылям, но вид его усеченного тела всякий раз действует на мать, как нож в сердце.

– Ты выпил? – Анна Спиридоновна с неудовольствием отпрянула, когда он попытался поцеловать ее. – Что ж, пойдем, я покормлю тебя ужином, чтобы завтра не болела голова. Но, прошу тебя, будь поосторожнее с алкоголем! Особенно теперь…

Руслану стало стыдно:

– Мама, мы с Колдуновым просто посидели, после операции стресс снять.

– Видно, придется мне позвонить старому гаду и предупредить, чтобы не смел тебя спаивать!

– Ты еще его родителям позвони, – фыркнул Руслан, ощущая себя трудным подростком, – серьезно, мам, не волнуйся обо мне. Я никогда не допивался до состояния «Але, «Скорая»! приезжайте, тут мужчине плохо!» и не собираюсь делать этого впредь. Но если тебя беспокоит моя дружба с бутылкой, я готов перейти на полнейшую трезвость.

Мама ничего не ответила и ушла в кухню, где стала быстро готовить ему омлет с колбасой.

Руслан устроился на диванчике и вздохнул, подумав о Лизиных котлетах в холодильнике. Он с теплотой вспоминал о них весь день, но мама захотела покормить сына собственной стряпней.

– Я давно хотела спросить тебя, сынок, – Анна Спиридоновна поставила перед ним тарелку с омлетом, довольно плоским и скомканным, – ты несчастен?

Руслан уже приготовился зачерпнуть кусочек яичного месива, но, услышав тревогу в голосе матери, отложил вилку:

– Нет, я очень счастлив. А почему ты решила…

– Ты целыми днями пропадаешь на работе, пьешь, ходишь смурной. Да и супруга твоя, прости, не производит впечатления счастливой новобрачной.

– Почему ты говоришь «супруга»? Почему не Лиза?

Мама поджала губы, как умеют это делать только женщины.

– Я получил новую должность, совсем другого уровня, чем была у меня раньше, – продолжал Руслан, – и не понимаю, почему тебя удивляет, что я пропадаю на работе и хожу смурной. Мне просто нужно освоиться на новом месте, что тут такого удивительного? Разве вы с папой не учили меня отдавать все силы любимому делу?

– Учили. Но, возможно, твоя жена воспитывалась в другой среде, и твой трудовой энтузиазм не слишком ей по душе? Иначе почему она выглядит такой пришибленной?

– Может быть, потому, что ты ее недолюбливаешь и не даешь себе труда это скрывать?

– А почему я должна ее любить?

– Ну не знаю… Любила же ты эту девку приблудную, так почему бы не отнестись хорошо к жене родного сына?

Мама усмехнулась:

– Это твой выбор, а не мой, и, откровенно говоря, ты меня крайне удивил. Увлечься следователем?

– Не понял?

– Как можно всерьез принимать человека, который хочет сажать людей в тюрьму?

– Мама, – воскликнул Руслан изумленно, – что ты говоришь! Это все равно что сказать: как можно любить меня, человека, который вспарывает людям животы! Вот уж не ожидал от тебя.

Мама насыпала заварки в пузатый фарфоровый чайник с павлинами, который он помнил с рождения, и вид тщательно прорисованного узора птичьих хвостов неожиданно напомнил ему детство, тысячи уютных вечеров в этой кухне, когда они сидели за ужином вместе, папа, мама и он, и жизнь представлялась увлекательным приключением и нескончаемым счастьем.

– Мне кажется, я вполне вежлива с твоей женой, – сказала мама строго, – но, надеюсь, мне оставлена свобода любить тех, кого я сама хочу.

Руслан вздохнул. Что такое женская вежливость, он знал прекрасно.

– Знаешь, я тебя не понимаю, – сказал он осторожно, – ты хорошо относилась к моей первой жене и ухаживала за ней до конца, хотя она была душевнобольная, потом любила Христину с полной башкой тараканов, а когда в семье появилась нормальная здравомыслящая женщина, ты почему-то нос воротишь. Придумываешь какие-то нелепые отмазки, мол, она хочет сажать людей в тюрьму. Да если бы она этого хотела, мы бы сейчас с тобой Максу на зону передачи отсылали. Не хочу напоминать лишний раз, но все-таки интересно: мой брат чуть не схлопотал срок из-за дурости Христины, но ты продолжала носиться с ней, как с родной дочерью. А Лиза спасла его, но почему-то стала тебе врагом номер один.

– Руслан, хороший человек не пойдет в следователи. Кроме того, у них у всех жуткая профессиональная деформация.

– Ну я женат не на всех, – усмехнулся Волчеткин, с ужасом понимая, что, кажется, это они с мамой сейчас ссорятся, – тебе просто не в чем реально упрекнуть невестку, вот ты и выдумываешь. Почему так, мама? Может, тебе нравится быть покровительницей и спасительницей и мне следовало взять в жены ущербную женщину, чтобы ты осталась довольна?

– Да потому что! – мама отшвырнула крышку от чайника, которую держала в руках. Руслан машинально проследил взглядом, что она упала на прихватку и не разбилась. Мама тем временем принялась расхаживать по кухне. – Ты вздумал психоанализом заняться? Лавры брата покоя не дают?

Волчеткин съежился, втянул голову в плечи и затих. Маму было очень трудно вывести из себя, но если уж это происходило, оставалось только надеяться, что останешься жив.

– Хорошо, я тебе скажу, почему! Потому что родной сын услал меня черт знает куда, ни словом не обмолвившись, что заболевает! И я сижу в этом сраном санатории как дура, а когда наконец возвращаюсь домой, нахожу там сына-инвалида и какую-то толстую бабу, которую мне предлагают числить своей родственницей! Это она подговорила тебя не сообщать мне о своей болезни?

– Мам, да ты что, – пискнул Руслан.

– Ага, так я и поверила! Специально заставила тебя меня услать, может, и денег дала на путевочку, чтобы тебя охомутать. Ясное дело, ты скорее женишься, если никого другого не будет рядом. Это азы соблазнения мужиков!

Чтобы не разбудить Лизу, мама кричала на него шепотом, и от этого было еще страшнее.

– Но…

– Без но! Ты не подумал, что я хотела быть рядом с тобой? Что, в конце концов, я имела на это больше прав, чем посторонняя баба? Может быть, если бы я была рядом, нашла бы лучших врачей и ногу удалось бы сохранить!

– Мама, поверь, большая удача, что удалось сохранить все остальное, – пробормотал Руслан, но мама его, кажется, не услышала.

– Я должна была ухаживать за тобой! Я! А не какая-то там чужая девка! Она лишила меня святого права разделить страдания сына, а после этого я должна к ней хорошо относиться? Сейчас! Шнурки только поглажу и начну ее любить!

Руслан подвинул к себе костыли и встал. Выглянул в коридор и прислушался. Кажется, все тихо, им удалось не разбудить Лизу. Он закрыл дверь поплотнее и повернулся к матери, так и оставшись стоять на костылях.

– Мама, ты все сказала?

– Что?

– Это все претензии к моей жене? Или у тебя еще парочка камней припрятана за пазухой?

Мама фыркнула и достала сигареты из шкафчика с приправами. Руслан тоже захотел угоститься, но вспомнил предостережение Колдунова и не стал.

– Почему ты сразу не сказала, что возненавидела Лизу? Мы-то думали, ты хорошо к ней относишься после заморочки с Максом.

– А что бы это изменило? – спросила мама грустно. Она никогда не могла долго злиться и бушевать.

– Мы бы сняли квартиру, а Макс мог продолжать жить здесь.

– Да… Рискуя впасть в пошлость, все же вспомню пословицу про ночную кукушку, которая дневную перекукует.

Руслан опустился на диван рядом с матерью и прислонился к ее плечу.

– Послушай меня, пожалуйста. Когда я решил скрыть от тебя свою болезнь, то думал только о твоем здоровье. Помнишь, как тяжело ты перенесла аварию?

– Мне до сих пор стыдно за свой чертов сердечный приступ! Будто истеричка последняя свалилась…

– Ну что ты говоришь! – Почувствовав, что устал, Руслан лег, свернувшись на коротком диване, и положил голову матери на колени. Она погладила его по волосам и глубоко затянулась сигаретой.

– Если бы ты знал, как я мучилась оттого, что по сути оставила тебя одного!

– Ты не оставила. Давай я объясню тебе ход своих мыслей.

– Попробуй.

– Я знал, что когда ты вернешься и увидишь меня без ноги, это станет для тебя ужасным шоком. Но это будет уже свершившийся факт, с которым остается только примириться. Тяжелый удар, но один удар. А если бы ты осталась ухаживать за мной, ты пережила бы тысячу таких ударов. Ты бы умирала вместе со мной, и страх за мою жизнь мог убить тебя. Думаешь, я не хотел тебя видеть?

– Думаю, нет, раз услал.

– Очень хотел! Но я понимал, что должен тебя обезопасить и сделать так, чтобы ты не заболела, раз уж в своей судьбе ничего не могу изменить. Не могу передать словами, как мне тебя не хватало, но инстинкт самосохранения подсказывал, что если я начну переживать, что ты переживаешь о моем состоянии, мы с тобой войдем в такой резонанс, что умрем оба.

Мама легонько дернула его за волосы.

– Может быть, ты и прав, – сказала она грустно, – даже точно прав, но все равно, сидит во мне эта заноза…

– Ну тогда знай, Лизе я тоже не сказал о своей болезни. Как только понял, что дело пахнет керосином, сразу порвал с ней отношения, якобы она мне больше не нравится. Вот хоть у Колдунова спроси, если не веришь.

– Правда?

– Зуб даю! Я планировал быть одиноким инвалидом, только Макс меня сдал Лизе, и то не сразу, а только когда я уже почти поправился.

– Почему же он мне тебя не сдал?

– Слушай, мама, а ты не находишь, что это как-то неправильно? Я остался без ноги, но адаптировался, научился ходить на костылях, планирую встать на протез, карьера моя вышла на новый уровень, несмотря на увечье… Словом, я полностью примирился с потерей конечности и даже не сильно грущу по этому поводу. Но страшно терзаюсь и переживаю оттого, что не сказал тебе вовремя. Почему так? Ты же хотела меня поддерживать и ободрять, а получается наоборот. Все время затягиваешь меня обратно в эту ситуацию.

Мать задумалась и долго сидела молча, поглаживая его макушку, как в детстве.

– Старость, что ты хочешь, – пробормотала она наконец, – а с ней все прелести дисциркуляторной энцефалопатии, в частности эгоцентризм и патологическая обидчивость. Ты уж прости меня, ладно?

– Это ты меня прости. Наверное, я не должен был сам решать, что тебе по силам, а что – нет. Но раз уж мы отважились высказать друг другу свои обиды, давай на этом закроем тему моей ноги раз и навсегда, ладно?

– Ладно. Простили друг другу, и теперь ты счастлив? И у вас с женой все хорошо? Почему же тогда вы такие мрачные? Ну ладно, Лизу я третирую, а ты-то что?

И Руслан решился. Он рассказал маме все про себя и про Ингу, ничего не скрывая и не приукрашивая.

Выслушав его, мама долго молчала, а потом взяла новую сигарету.

– Могу сказать тебе только одно, – произнесла она сухо, – мучить жену – это плохой способ чтить память бывшей возлюбленной.

* * *

Зиганшин уже целую неделю ошивался на кафедре в образе журналиста. Легенда была такая, что он, представитель центрального канала (о чем имелось почти настоящее удостоверение), решил написать документальную книгу о врачебных буднях, а может быть, и на телепередачу материала наберет.

Руслан лично представил его сотрудникам кафедры, мол, Мстислав Юрьевич будет тут у вас присутствовать почти незримо, чтобы собрать правдивую информацию о работе врачей, он никому не помешает своей деятельностью, но просьба к сотрудникам оказывать ему всяческое содействие, потому что книга важна не только для журналиста, но и для кафедры. Михайловский арестован, и очень скоро журналисты устроят настоящую вакханалию, ибо хирург-маньяк – это такой лакомый сюжет, что лучше не придумаешь. Кафедра окажется в центре общественного внимания, и честный репортаж о ее работе, конечно, не затмит Михайловского, но все же хоть немножко остудит накал страстей.

Пусть население увидит, что кафедра – не кузница серийных убийц, а приличное учреждение.

Наверное, поэтому доктора были с ним доброжелательны и, если и сердились, что он целыми днями пасется в ординаторской, никак этого не показывали.

Впрочем, это сидение и разговоры «за жизнь» покамест мало что давали. Мстислав Юрьевич узнал много нового об оптимизации здравоохранения, но эта шокирующая информация ни на шаг не приблизила его к разгадке личности Человека дождя.

Из тех, кто имел в ординаторскую свободный доступ, только четверо подходили по возрасту на роль серийного убийцы. Остальные доктора в девяносто втором году были еще совсем детьми. Еще на кафедре работал профессор Журавлев, частенько заходивший попить чайку с молодежью, но его кандидатуру Мстислав Юрьевич отмел сразу. Девяностолетний профессор так плохо видел, что даже по клинике передвигался в сопровождении кого-нибудь из докторов.

Деда обычно приводили в ординаторскую после одиннадцати, когда врачи заканчивали обход, усаживали его за стол заведующего, который лично заваривал огромную чашку чаю и подавал профессору вместе с блюдечком с конфетами.

Журавлев пил чай, а молодые доктора спрашивали о сложных больных, которым затруднялись поставить диагноз или не знали, как лечить, и всегда профессор находил какое-то решение. «Все же опыт – великая штука, – думал Зиганшин, – его ничем не заменить, никакими книгами, стандартами и инструкциями».

Итак, Мстислав Юрьевич выделил четырех наиболее вероятных кандидатов.

Заведующий кафедрой Царьков, плотный невысокий мужчина с очень красивым лицом, производил впечатление внимательного доктора и доброго и участливого человека. Он со всеми держался просто и благожелательно, всегда был готов прийти на помощь, и такова была сила его обаяния, что прожженный мент Зиганшин едва не подпал под него.

Единственное, что насторожило: это привычка заведующего довольно крепко душиться. Попадая в шлейф дорогого одеколона, висящий в коридоре после прохода Царькова, Мстислав Юрьевич невольно морщился и думал, что все же лучший запах мужчины – это его отсутствие.

На следующий день после официального представления Зиганшина Царьков отеческим жестом зачем-то приобнял его за плечи и пригласил в свой кабинет таким тоном, что бедный начкрим почувствовал себя мелкопоместным дворянчиком, неожиданно попавшим в луч царской милости. «Вот угадал человек с фамилией, ни прибавить, ни отнять», – мрачно думал он, усаживаясь напротив завкафедрой.

Кабинет Царькова оказался обставлен с приятной глазу простотой, почти по-домашнему, и чувствовалась в антураже женская рука. «Неудивительно, – вздохнул Мстислав Юрьевич, – такой красавец, наверняка за ним тетки стадами бегают, только успевай принимать женскую заботу».

Хозяин, не спрашивая, налил гостю чрезвычайно дорогого коньяка, плеснул и себе и завел пафосный рассказ о священном долге врача, борьбе со смертью, служении людям, милосердии и прочих сладких штучках, причем так густо замешивал, что Зиганшин всерьез стал опасаться, что к концу аудиенции у него разовьется моральный диабет.

Вроде бы Царьков не произнес ни одного неправильного слова, но Мстислав Юрьевич вышел от него с твердым убеждением, что это гнида, каких еще поискать.

Дальнейшие наблюдения подтвердили гипотезу, что под маской добряка скрывается жадный, эгоистичный и трусливый человек.

Казалось бы, он хорошо относился к сотрудникам, но в отношении этом было столько снисходительности и ложной опеки, что никто из молодых врачей не мог почувствовать себя готовым специалистом, перерасти статус ученика, хотя многим давно пора было это сделать. Царьков не давал никому работать самостоятельно, якобы заботясь о пациентах, а если речь шла о какой-нибудь совсем пустяковой операции, то все равно врач должен был представить пациента заведующему и испросить высочайшего разрешения.

Царьков не брезговал мягким газлайтингом, ему ничего не стоило запутать подчиненного, а потом снисходительно прощать мнимую ошибку и обещать, что если тот будет работать над собой, то рано или поздно станет прекрасным специалистом.

Мелкотравчатость его натуры прекрасно проявилась в реакции на ситуацию с Михайловским. Конечно, любой руководитель почувствует себя в довольно пикантном положении, если его подчиненный убьет вышестоящего начальника, но можно при этом сохранять выдержку и достоинство. К сожалению, у Царькова не хватило на это духа. Он долго распинался о «вопиющем случае, бросающем тень на безупречную репутацию кафедры», выражал надежду, что Ярослав будет наказан самым примерным образом, и не забыл подчеркнуть, что лично почти не знал Михайловского, общался с ним только на заседаниях кафедры и при всем желании не мог разглядеть его гнилое психопатическое нутро, а вот «помощнички» прохлопали, что в принципе неудивительно, потому что в этой жизни никому ничего не надо, кроме денег, которые на самом деле грязь и тлен.

Сам завкафедрой, разумеется, в отличие от своего ленивого и алчного коллектива, являлся истинным подвижником, при любом удобном случае произнося перед сотрудниками пафосные речи наподобие той, что удостоился Зиганшин.

Позиционируя себя самоотверженным врачом и страстным ученым, Царьков требовал того же и от своих подчиненных. Засиживаться после окончания рабочего дня, ходить в вечерние обходы, приезжать в выходные считалось здесь не безумием и не дефектом организации труда, а нормой жизни.

Поднаторевший в коррупционных схемах, Зиганшин быстро просек ситуацию: Царьков брал деньги с пациентов, и брал очень много, можно сказать, драл, но не считал нужным ни с кем делиться.

«Ну и жук!» – ухмыльнулся Мстислав Юрьевич, прикинув, что было бы, применяй он подобные методы в собственной работе.

Заставлял бы своих оперов сутками просиживать в засадах, без конца собирал бы их на совещания, нагружал всякими поручениями, а денежки клал бы себе в карман, взамен потчуя коллег разглагольствованиями о святом долге полицейского защищать граждан, не щадя живота своего. Как скоро в желтой прессе появились бы заголовки следующего содержания: «Невиданный разгул преступности! Загадочная смерть полицейского! Неизвестные утопили в унитазе начкрима одного из отделов полиции прямо в отделе полиции»?

Нет уж, воззвание к высоким чувствам – самый низкий способ руководить людьми.

* * *

Учебной частью кафедры заведовал некто Клименко, массивный мужчина лет пятидесяти с почти карикатурно величавыми манерами, всегда тщательно, с иголочки одетый. Его правильная физиономия, наверное, могла бы быть приятной, но из-за высокомерного выражения казалась просто глупой.

Благодаря своим инициалам В.М. он имел прозвище «ватно-марлевый».

При общении «ватно-марлевый» обнаруживал несомненные признаки ограниченности и самодовольства, выказывая то, что начкрим про себя именовал «синдром Юрки Гагарина». Он давно заметил, что тупые люди с амбициями часто называют известных людей пренебрежительно-уменьшительными именами, например: «Майка Плисецкая», «Димка Хворостовский» ну и так далее. Потом они очень любят порассуждать о том, почему все уважение достается первопроходцу, ведь последователи повторили его подвиг и даже превзошли, а о них почему-то никто не знает. Зиганшин подозревал, что подобные разговоры ведутся не для того, чтобы увековечить память последователей, а именно чтобы принизить значение первопроходца, потому что мысль о чужих успехах невыносима людям такого склада, как Клименко.

Насколько мог понять Мстислав Юрьевич, в науке это был полный дуб, а к лечебному процессу его давно никто не подпускал, так что Клименко целыми днями перекладывал бумажки, а когда надоедало, принимался поучать тех молодых докторов, которые не успевали от него спрятаться.

Некоторую человечность ему придавала разве что привычка жениться на своих аспирантках.

Зиганшин спросил «ватно-марлевого» завуча, что он думает о Михайловском, и получил неожиданно мудрый ответ, что виновность или невиновность злосчастного аспиранта пусть определяет суд, а до его решения думать не о чем.

* * *

…Доцент Сережкин оказался полной противоположностью завучу. Развеселый алкоголик, он мало заботился о впечатлении, которое производит на людей, одевался будто на слет бардовской песни, а хирургический костюм всегда был чудовищно измят, несмотря на то что сестра-хозяйка этот костюм каждый раз тщательно наглаживала (Зиганшин видел это собственными глазами, иначе не поверил бы).

Познакомившись с Зиганшиным, Сережкин стремительно перешел с ним на «ты» и, рассказывая о своей работе, употребил несколько нехороших слов, извинился, мол, медицина без мата – что врач без халата, и продолжил в том же духе. Мстислав Юрьевич не любил сквернословов, но, странное дело, речь Сережкина, несмотря на превалирование ненормативной лексики над другими словами, оказалась удивительно четкой и доходчивой.

Ради интереса Зиганшин посетил одно занятие Сережкина с аспирантами и обнаружил, что, не имея специальной подготовки, тем не менее понимает, о чем идет речь, настолько доцент оказался хорошим преподавателем. А то, что подача материала происходит через «твою мать», так это издержки производства…

Он вел научное направление, не входящее в компетенцию заведующего кафедрой, поэтому был самостоятельной «боевой единицей», а не прислужником Царькова, как остальные, и даже профану Зиганшину было ясно, что Сережкин делает вещи мирового уровня.

Доцент не разглагольствовал о высоких материях, как Царьков, и не тратил энергию на создание внушительного образа себя, как Клименко. Он просто работал и, как Левша, за бутылку делал филигранные операции, выполняя которые в любой цивилизованной стране стал бы богатейшим человеком.

Проведя сложнейшее протезирование клапана, Сережкин переодевался в джинсики и драные кеды, накидывал парусиновую ветровку, от старости давно потерявшую свой первоначальный цвет, и бежал к автобусной остановке, не забывая по дороге посетить магазин. «Пойдем на экскурсию «Люби и знай свой край!», – говорил он заведующему отделением Тиглиеву. – Я покажу тебе прекрасное произведение архитектурного зодчества – пивной ларек!» И, убедившись, что рабочий день официально закончен, друзья исчезали. Обычно через пять минут в ординаторской появлялся Царьков с требованием обхода, и, обнаружив отсутствие двух ключевых фигур, разражался очередным панегириком врачебному долгу и презрительными нападками на «помощничков», которые заняты черт знает чем вместо высокого служения.

Друг Сережкина Тиглиев остался последним кандидатом на роль Человека дождя. Высокий горбоносый мужик лет сорока пяти, он был красив той темной мужской красотой, которая сводит с ума даже самых уравновешенных женщин.

Общения с ним у Зиганшина совсем не получилось, не из антипатии или каких-то принципиальных разногласий, просто Тиглиев вел себя угрюмо на грани хамства со всеми без исключения людьми, кроме, пожалуй, профессора Журавлева.

Являясь заведующим отделением, Тиглиев впрямую не подчинялся Царькову и, наверное, поэтому состоялся как врач. Зиганшин выяснил, что он не достиг такого высочайшего уровня, как Сережкин, но в ургентной хирургии не имел себе равных.

Так горячо пропагандируемое Царьковым милосердие и участие Тиглиев отвергал напрочь. «Жалобы? Короче! Еще короче! Замолчите и отвечайте на мои вопросы! Показывайте!» – вот, пожалуй, весь набор слов, которым Тиглиев пользовался при общении с больными.

Если пациент пытался что-то возразить или высказать собственное мнение, Тиглиев молча протягивал ему бланк отказа от лечения и ручку.

Его можно было бы назвать мизантропом, но при всей внешней грубости заведующий отделением никогда не бросал больных без помощи и отлично знал свое дело.

У Зиганшина создалось смутное впечатление, что Тиглиев – это демоническая версия его самого, и, прикинув, как сам бы отреагировал на присутствие в отделе какого-то непонятного журналистишки, он решил даже не пытаться наладить контакт с этим суровым мужиком.

Тиглиев, как и Сережкин, не верил в виновность Ярослава, выразив свое мнение кратко: «Полный дебил, но не убийца». Столь же лапидарно он отозвался о правоохранительных органах в целом, Зиганшин хотел было возмутиться, но вовремя вспомнил, что он в данный момент журналист.

Обнаружился еще один деликатный момент: Царьков требовал, чтобы Тиглиев ассистировал ему на всех больших операциях, и при этом тормозил его научную карьеру так же, как душил докторскую Сережкина.

Мстислав Юрьевич никогда не понимал, зачем люди делают такие вещи. Как дикари, ей-богу, которые верили, что если сожрешь врага, станешь таким же сильным и умным, как он. Не станешь, увы. Зиганшин считал, что дать человеку профессионально вырасти и раскрыться – долг руководителя, и старался своих подчиненных подтягивать, а не гнобить. Если среди его оперов появлялись толковые ребята, он наставлял их и помогал перейти на руководящую должность, когда подходило время. А потом оказывалось, что у него везде знакомства и друзья, и многие вопросы решались очень просто.

«Кто же из них?» – думал Зиганшин, расхаживая по пустой учебной комнате. Его привел сюда Сережкин, чтобы «журналист» изучил историю кафедры, наглядно представленную на стендах.

Неожиданно для себя Мстислав Юрьевич подпал под таинственное обаяние старинных фотографий и стал внимательно разглядывать, представляя, какие были судьбы и характеры у людей, изображенных на них.

«Теперь уже никогда не узнать правды, – думал он, вглядываясь в застывшие лица на портретах, – когда уходишь, становится важным не кем ты был, а каким тебя помнят. И кто помнит лучше, друзья или враги».

Зиганшин нахмурился, вспомнив про женщин, найденных в сарае Реутова. Удастся ли когда-нибудь узнать их имена? Кто они были, как выглядели и что им удалось сделать прежде, чем они были убиты? Помнит ли кто-нибудь о них сейчас, тоскует ли, а может быть, еще ждет…

Но прошлое – это такой игрок, который никогда не открывает все свои карты.

Если не вычислить Человека дождя, его давние жертвы так и останутся безымянными. Родители их могут быть еще живы и проводят дни в тоске и неведении, вздрагивая от каждого стука в дверь. А если у этих женщин были мужья и дети, они должны знать, что произошло, что мама не бросала их.

Но как ни хотел Зиганшин поймать серийного убийцу, вынужден был признать, что покамест продвинулся очень мало.

За последнюю неделю он узнал много нехорошего о здравоохранении и его оптимизации, о том, что коллектив научных работников – ужасное кубло, или, как говорила его мама, «кобрятник», но эти сведения нисколько не приблизили его к разгадке.

Когда Фрида рассказала, как ее выгнали из аспирантуры, Мстислав Юрьевич отнесся к словам девушки с долей скепсиса, решив, что она не лжет, конечно, а просто неправильно поняла ситуацию. Теперь, узнав академическую кухню изнутри, он поверил, что соседка говорила чистую правду.

Но как ни страшен мир науки, все же очень сомнительно, что серийный убийца нашел в нем пристанище. Царьков? Сволочь и нарцисс, но, кажется, вполне доволен миром и собой, адекватно реализует свои амбиции, к чему еще рисковать? Особенно если имеешь административный ресурс извести неугодного тебе человека придирками и доносами в вышестоящие инстанции. Клименко? Типичный эпилептоид, и по психотипу в принципе подходит. Но с другой стороны… Миром, может, он и недоволен, а вот собой – полностью! И череда молодых жен косвенно свидетельствует, что у него нет особых сексуальных проблем.

Доцент Сережкин? Только если ему ставят бутылку за каждую убитую женщину. Ну а завотделением слишком явно ненавидит человечество, чтобы быть тайным маньяком.

Зиганшин понял, что не может судить объективно, потому что искренне восхищается Сережкиным и Тиглиевым и совсем не хочет думать о них плохо.

Впрочем, «подходит – не подходит», «может – не может» – это не что иное, как гадание на кофейной гуще. Если серийный убийца настолько организован, что умеет носить «маску нормальности», то маска эта может быть любой: и мизантроп, и алкаш, и кто угодно.

Поэтому нужно отбросить психологическую лабуду и сосредоточиться на сборе оперативной информации. Покопаться в прошлом этих людей, не было ли у них точек пересечения с Реутовым, не пропадали ли люди в их окружении, да просто изучить биографии, иногда благодаря рутинным проверкам всплывают самые неожиданные вещи.

Если бы Леша Кныш был хоть вполовину таким добросовестным, как Лиза! И если бы на него хоть на десять процентов так же действовал авторитет начкрима! Но Леша – бездельник и разгильдяй, он ни за что не станет делать ничего сверх самого необходимого. Мстислав Юрьевич пытался работать с ним одной командой, но Кныш высказался в духе, что за Михайловского и за скелеты, конечно, спасибо, а дальше мы сами.

И самолюбивый Зиганшин не мог заставить себя позвонить ему снова.

– Мстислав Юрьевич, вы здесь? – произнес кокетливый голос, и начкрим чуть не выпрыгнул в окно на манер гоголевского Подколесина.

На пороге стояла Оксана Васильевна Черных, терапевт отделения. Зиганшин скрипнул зубами. Вот кого бы он с удовольствием стал подозревать, если бы не женский пол!

Черных была очень ухоженной женщиной средних лет с умеренно расплывшейся фигурой и круглым поросячьим лицом. Волосы, черные и густые, были хороши, но она убивала всю их прелесть, заплетая на макушке в девичью косу, неуместную ни для возраста, ни для должности.

Зиганшин терпимо относился к некрасивым женщинам, признавая, что многие бывают чертовски обаятельны, и смотреть на них порой приятнее и интереснее, чем на скучные правильные лица. Но к Оксане Васильевне лучше всего подходил старомодный эпитет: «отталкивающая внешность».

Работы у Черных было мало, и она целыми днями просиживала в ординаторской, создавая вокруг себя атмосферу конфликта и психологического напряжения, без чего не могла существовать, как рыба без воды. Наблюдая за ней, Зиганшин от души порадовался, что служит в мужском коллективе и гарантирован от инсинуаций таких вот стерв.

Оксана Васильевна подхватывала мимоходом сказанное слово и раздувала мощный пожар, питая пламя конфликта дровами такой отборной демагогии, что нечего было и думать потушить его водой здравого смысла. Особенно доставалось Галине Ивановне. Глядя, как Черных третирует маму Галю, Зиганшин трясся от злости и был на волоске от того, чтобы нарушить самую главную заповедь настоящего мужика: никогда не вмешиваться в женские склоки.

Например, Галина Ивановна торопится на утреннюю конференцию. Бежит из приемника, от пациента, думает, что опаздывает, но, войдя в ординаторскую, видит, что начальство еще не подошло. «О, никого нет!» – восклицает мама Галя с облегчением. Не самое удачное замечание, но всем нормальным людям понятно, что имеется в виду. Всем, только не Оксане Васильевне. «Как это никого! – Черных трагически закатывает поросячьи глазки. – Значит, мы никто! Вот вам, пожалуйста, этика и деонтология!»

Или Черных читает историю болезни, что, кстати, не входит в круг ее обязанностей, но надо же имитировать работу! Видит там запись Галины Ивановны: «С историей болезни ознакомлена, дополнений нет». Как понял Зиганшин, это стандартная фраза, но тем не менее она вдруг вызывает бурное возмущение Оксаны Васильевны. «Как так можно! – восклицает она с пафосом, дождавшись, когда Галина Ивановна сядет работать с бумагами. – Настоящему врачу всегда есть что добавить к анамнезу! Подобной фразой доктор расписывается в формальном отношении к пациенту, невнимательности и некомпетентности!»

И что тут возразить?

Мстислав Юрьевич не спрашивал у Галины Ивановны, почему Черных постоянно к ней цепляется, и так понятно. Человек, неспособный созидать себя, пытается разрушать других. Склочника очень трудно одолеть, потому что он всегда прикрывается высокими материями и интересами дела, но одно средство Зиганшин, пожалуй, знал. Человек лезет в чужие дела, когда у него мало собственных, поэтому если уж не получается избавиться от подобного сотрудника, надо нагрузить его работой так, чтобы ему вздохнуть некогда было, а не то что смаковать чужие огрехи.

Оксана Васильевна была так противна Зиганшину, что он не сразу заметил романтические поползновения в свою сторону. Чаек с домашними плюшками показался ему актом вежливости, и только когда терапевт без всякой необходимости потерлась об него внушительным бюстом, Мстислав Юрьевич сообразил, что его соблазняют напролом, с безрассудной отвагой женщины, которой нечего терять.

– Изучаете историю? – Черных сложила губки бантиком.

Отодвинувшись к самому дальнему стенду, Мстислав Юрьевич признался, что да, изучает.

– И как вам? Интересно?

Он кивнул и пристально уставился на фотографии. На этом стенде были отражены достижения кафедры в последнее время, и целая колонка посвящалась работе сотрудников на театре военных действий.

Приглядевшись, Зиганшин с удивлением узнал Клименко в молодом веселом докторе на групповой фотографии. Завуч, тогда еще стройный парень, одетый в полевую форму, стоял среди солдат на крыльце какого-то здания, наверное, полевого госпиталя, и улыбался.

Господи, как же он так одеревенел? Как превратился в напыщенного педанта?

А вот мама Галя, совсем молоденькая. Даже на черно-белом снимке видно, как азартно блестят глаза, а выражение такое, будто она только что смеялась и снова расхохочется, как только фотограф уберет аппарат.

Глядя на нее, Зиганшин невольно улыбнулся.

– Кого вы там рассматриваете? – спросила Черных, растягивая слова и подойдя к нему гораздо ближе, чем нужно для общения малознакомых людей.

– Да вот, смотрю, – он отступил, оказавшись у самой стенки, – Галина Ивановна такая хорошенькая.

– Да уж, героиня, куда там! А я считаю, что нормальная женщина не пойдет с мужиками шататься!

– Вы не правы! – только и смог ответить Зиганшин.

– Конечно, не пойдет, тем более добровольно. Это надо совсем уж себя не уважать… С другой стороны, она прекрасно устроилась. Поболталась немножко среди солдат и теперь всю оставшуюся жизнь может творить что угодно! Она ж героиня!

Зиганшин промолчал. Раньше, когда он был маленьким, героями войны принято было восхищаться, и никто не смел ставить их подвиг под сомнение. Но в последнее время он частенько слышал, что воевать идут только глупые и бестолковые люди, которым нечего дать обществу, кроме собственной жизни, а умный должен беречь себя, и, собственно, именно в этом заключается гражданское мужество – отсидеться в безопасности, чтобы потом, может быть, порадовать человечество каким-нибудь великим открытием.

Подобное мировоззрение казалось ему отвратительным. Зиганшин понимал, что Черных просто хочет подчеркнуть собственную нежность и домовитость на контрасте с боевой Галиной Ивановной, но милее она от этого не становилась.

– Я вас очень прошу, – сказал он тихо, – не говорите плохо о Галине Ивановне хотя бы при мне. А лучше вообще не говорите.

– Ну понятно, – протянула Оксана Васильевна с презрительной усмешкой, – славное боевое прошлое затмевает все остальное. А мы, значит, люди второго сорта получаемся и слова не можем сказать героям, даже глаза на них лишний раз поднимать.

– Оксана Васильевна, никто не требует, чтобы вы шли защищать свою Родину, но хотя бы уважайте тех, кто делал это для вас!

Черных вдруг заговорщицки ему подмигнула и придвинулась еще ближе, так что пришлось вжаться в стену, чтобы выгадать хоть несколько сантиметров личного пространства.

– Не все так просто с этой Галиной Ивановной, если хотите знать, – сказала Оксана Васильевна доверительным тоном, – не знаю, что ее понесло по горячим точкам, но уж не из патриотизма она это сделала, поверьте мне. Эта психопатка элементарно не могла найти себя в мирной жизни, а после своих командировок только хуже свихнулась. Она реально неадекватная бывает на рабочем месте…

– Господи, что вы такое говорите!

– Ну а как вы думаете, почему из всех сотрудников Михайловский только с ней сблизился? Почувствовал родственную душу! Помяните мое слово, скоро выяснится, что они вместе проворачивали эти ужасные убийства. Галя жутко, буквально по-звериному ненавидела Ингу Валерьевну, поэтому я совершенно не удивлюсь такому повороту!

Зиганшина охватило столь сильное чувство гадливости, что он едва не задохнулся. Бесцеремонно отстранив наседавшую на него Черных, он бросил «никогда больше не заговаривайте со мной» и, отвернувшись от нее, вышел.

Поднимаясь по широкой мраморной лестнице в ординаторскую, он вспомнил про ярость отвергнутой женщины, которая, как известно, страшнее всего, но быстро сообразил, что выяснил все, что мог, и дальше толкаться на кафедре нет смысла.

Он тепло простился с Сережкиным, получил величавый кивок от Клименко, слащавое напутствие от Царькова, и напоследок Тиглиев отвел его к Журавлеву. Мстислав Юрьевич был уверен, что старый профессор вообще не замечал его присутствия, но тот внезапно поднялся из-за письменного стола и протянул ладонь для рукопожатия.

– Вы обладаете способностью стабилизировать сомнения, – вдруг сказал старик, с молодой силой стиснув руку Зиганшина, – в вас определенно больше света, чем тьмы.

– Бывает с ним такое, все же девяносто лет, – вздохнул Тиглиев, когда они вышли от профессора, – но крайне редко. Крайне.

* * *

Мысль, что придется втискивать велосипед в старый тесный автобус, а потом еще ехать шесть километров до дома, была невыносима. Ноги категорически отказывались участвовать в этом мероприятии, и Фрида разозлилась на себя за то, что такая слабая.

Заступая на смену, она оставалась единственным анестезиологом-реаниматологом на стационар и роддом, так что работы всегда хватало. Нужно было наблюдать пациентов в реанимации, давать наркозы на экстренных операциях, а если хирурги вдруг решали передохнуть, немедленно просыпался роддом, и Фрида, поручив больных самой опытной сестре, неслась туда давать анестезиологическое пособие на кесарево сечение. По штатному расписанию в роддоме должен быть свой анестезиолог, но в условиях кадрового голода приходилось дежурить поодиночке.

Новая работа мало походила на размеренное, даже сонное существование кафедры. Решив на третьем курсе стать анестезиологом, Фрида сразу стала ходить на дежурства, там дела было побольше, и ситуации, по-настоящему критические, но в крупном стационаре дежурит целая бригада, всегда есть с кем посоветоваться.

Здесь она могла совещаться с хирургом или терапевтом, но решать все приходилось самой.

Фрида прилежно занималась в институте и аспирантуре, и к своим двадцати восьми годам знала и умела, наверное, больше, чем среднестатистический молодой специалист, и все же на прежней работе рядом всегда были старшие товарищи, которые подсказывали и ободряли.

Самостоятельно принимать решения и отвечать за них было ей внове, но Фрида не унывала. «Пока что я справлялась со всем, что мне подсовывала жизнь, справлюсь и с этим», – решила она.

Поработав месяц, она почувствовала благодарность к своему гонителю. Если бы не его антисемитизм, Фрида, благополучно защитившись, так бы и осталась на кафедре вечной ученицей, проводя за год столько наркозов, сколько она тут давала за смену.

Возможно, ей даже удалось бы убедить себя, что работа на кафедре чрезвычайно важна и необходима человечеству, но когда Фриде приходилось пропускать дни из-за болезни отца, это оставалось незамеченным и несущественным для производственного процесса, а здесь попробуй не выйди на смену! Сразу вся больница окажется парализована!

Попав в адский котел под названием «центральная районная больница» и проварившись там как следует, Фрида перестала считать свою диссертацию новаторской. Конечно, с защиты ее снимать не стоило, но, ей-богу, это был детский лепет по сравнению с тем, что она могла бы написать теперь!

Она потихоньку переосмысляла свое исследование, находила в нем слабые места и начала собирать новый практический материал, в котором недостатка не ощущалось. «До нового года родится идея, – решила девушка, – а там оформлю соискательство и в конце концов стану кандидатом наук! Так даже лучше, будет у меня не мертворожденная вымученная диссертация ради диссертации, а нормальная работа. Попозже, но поинтереснее».

Зная, что не умеет сходиться с людьми, Фрида старалась держаться с коллегами вежливо, но холодновато. Пусть не получится дружбы, зато никто не сможет высмеивать или предать. «Возможно, они надо мной и ржут, – думала самокритичная девушка, – но я, к счастью, об этом не знаю».

Увлеченному человеку работа обычно только прибавляет сил, но сегодняшние сутки побили все рекорды. В результате несчастного случая на стройке поступило сразу восемь человек в тяжелом состоянии, и пришлось сильно постараться, чтобы всех спасти. Из дома вызвали второго хирурга, травматолога и операционную сестру, а анестезиолога найти не смогли. Наверное, наученные горьким опытом, они просто не отвечали на звонки из приемного отделения, и Фрида не могла их за это порицать.

Когда работаешь в режиме «сутки через сутки», редко «сутки через двое», хочется провести выходной с семьей, а не возвращаться на любимую службу, с которой только что ушел, тем более если знаешь, что за целый день напряженного труда тебе заплатят максимум двести рублей. И хоть Фриде пришлось давать два сложных наркоза параллельно (что в принципе запрещено), и тут же проводить реанимационные мероприятия, и делать назначения, она не сердилась на коллег, за плечами которых было по двадцать лет изматывающей и неблагодарной работы.

Фрида с трудом понимала, как ей удалось дать наркозы на двух спленэктомиях, одной трепанации, одной торакотомии, вывести пострадавших из травматического шока и наутро сдать всех сменщику живыми и в состоянии настолько приличном, насколько позволял характер повреждений.

Сменщик восхищенно поцокал языком.

– Можешь гордиться собой, – сказал он, – точнее, тем, что от тебя осталось после безумной ночки.

И Фрида на заплетающихся ногах пошла гордиться. Переодевшись в джинсы и любимую куртку из «лоскутиков», девушка всерьез задумалась, не вызвать ли ей такси. Всего тысяча рублей, и через сорок минут она будет уже дома. Целая тысяча! Отдавать ее лишь для того, чтобы оказаться дома на час раньше – глупое барство и расточительство.

При покупке дома они с дедушкой, к счастью, обошлись без долгов и кредитов, но оказалось, что для таких сугубо городских жителей, как они, сельская жизнь обходится недешево.

Шагнув в необычно яркое и теплое для сентября утро, Фрида зажмурилась и остановилась, с наслаждением подставив лицо солнцу.

Обидно, что такой прекрасный денек придется тратить на сон, ну да это дело известное. Когда у тебя выходной, на улице ливень, град и буря, но стоит заступить на смену, погода немедленно налаживается.

Фрида посмотрела ввысь: на небе ни облачка. Листья на деревьях вокруг больницы уже сильно пожелтели, но на клумбах вовсю цветут пышные и яркие осенние цветы, будто говоря, что не все еще позади и надо ловить последние минуты уходящего лета.

Девушка перевела взгляд на свой любимый шиповник. Одна его ветвь пробилась сквозь щель в бетонном парапете и росла будто отдельно от всего куста. Наверное, ей было сложнее, чем другим ветвям, переплетающимся между собой, но она не унывала и цвела так же ярко, как остальные.

«Как странно, что цветы еще не облетели и соседствуют с почти зрелыми ягодами, – подумала Фрида, – что ж, осень, чудесное время, когда начало примиряется с концом и все возможно».

Вдруг она почувствовала, как ее мягко берут за локоть, и вскрикнула от неожиданности. Кажется, она даже немного подскочила.

– Боже, Фрида, – сказал сосед, – я скоро сам начну вас бояться.

– Но нельзя же так подкрадываться!

– Вы не слышали меня, что оставалось?

– Извините. А вы сюда по делам? Заболели? Если что, вы только скажите…

– Слава богу, здоров. Просто мы с Львом Абрамовичем прочитали в интернете про ваши подвиги, я сообразил, что вы сильно устанете, и решил съездить за вами.

Фрида потупилась, чувствуя, как к щекам приливает горячая волна то ли благодарности, то ли неловкости.

– Не стоило, – промямлила она, – ничего особенного я сегодня не сделала. Мне так неудобно, что вы сорвались ради меня…

Слава молча сложил ее велосипед и пошел к машине. Фрида в смятении поплелась за ним.

– Если неловко, можете считать, что я поехал за свежими газетами. Дурацкая отмазка, но почему бы и нет?

Слава вежливо помог ей сесть в машину, отчего Фрида смутилась еще больше.

– Но как же вы оставили детей? Вдруг вернется Николай?

– Не вернется.

– Откуда вы знаете?

– Не вернется, и все.

Слава нахмурился и молча сел за руль. Сосредоточившись на том, чтобы выехать с территории больницы, он не смотрел на Фриду даже искоса, и она подумала, что, наверное, кажется ему какой-то запредельной трусихой и дурой, имеющей к тому же еще привычку совать нос в чужие дела.

«Ничего нет хорошего в том, чтобы оказаться объектом благодеяния человека, который тебя презирает, – вздохнула Фрида, – лучше бы я сейчас тряслась в автобусе и слушала от бабок проклятия своему велосипеду».

– Можно поинтересоваться, как у вас все прошло, – вдруг спросил Слава, – или лучше не надо?

– Пока все живы, а больше ничего не могу сказать.

– Врачебная тайна?

– Нет, чтоб не сглазить.

– А! – Сосед энергично и быстро, чтобы не терять управления, поплевал через плечо и постучал по условно-деревянной отделке приборной панели: – Молчу-молчу! Но я вчера, конечно, сильно удивился, когда ваш дедушка сказал, кем вы работаете.

Фрида вежливо улыбнулась, забыв, что Слава смотрит на дорогу, а не на нее.

– Грош мне цена как оперу после этого, но я был уверен, что вы или филолог, или в крайнем случае искусствовед. Настолько убежден, что даже не спросил у вас о профессии.

– Почему? Потому что я красиво одеваюсь?

Слава вдруг захохотал резко и басовито.

– Ой, простите, – он попытался сделать серьезное лицо, но губы снова разъехались в улыбке, а на глазах, кажется, выступили слезы, – просто вспомнил кое-что, вам неинтересно. Вы красиво одеваетесь, но нет, не поэтому.

Фрида вдруг подумала, что первый раз видит его таким радостным, и ей стало так приятно, что ничего не захотелось выяснять и тем более думать, что он смеется именно над ней.

– Вы произвели на меня впечатление утонченной и робкой девушки, немножко слишком хрупкой для нашего кондового мира, – продолжал сосед, отсмеявшись и вытерев глаза ладонью.

– В общем, я такая и есть.

– Не совсем такая, раз боретесь со смертью и побеждаете.

Фрида поморщилась:

– Не люблю этот пафос. Я просто отработала смену, и все. Знаете, как говорят летчики: если ты идешь в полет как на подвиг, значит, ты к полету не готов.

Сосед рассеянно кивнул и снова погрузился в собственные мысли. Фрида тоже расслабилась и украдкой зевнула. Машина как раз остановилась на светофоре, и Слава, предложив Фриде немного подремать в дороге, перегнулся через нее, чтобы опустить спинку сиденья. Внезапно он оказался очень близко, его жесткая щека коснулась Фридиного лица, и девушка ощутила азартный ужас, как в детстве на американских горках, когда страшно и жутко, сердце обрывается, но в глубине души точно знаешь, что с тобой не случится ничего плохого.

– Вот так, спите, – буркнул Слава, и Фрида послушно закрыла глаза, но, конечно же, не уснула, а всю дорогу поглядывала на соседа сквозь опущенные ресницы.

«Хорошо, что мы совсем разные, – думала она, – он сильный, красивый, уверенный в себе и никогда не заинтересуется утонченной девушкой, что, как известно, на мужском языке обозначает пришибленная дура. Стало быть, у меня нет надежды на взаимность, и я смело могу влюбиться. Призрак надежды измучил бы меня, а очевидно, безответная любовь станет интересным приключением. Можно сделать геройское усилие воли и задавить чувство в зародыше, только зачем? Если мое сердце будет так волшебно и волнующе замирать всякий раз при виде Славы, это же здорово!»

Она вспомнила своего жениха и улыбнулась, забыв, что притворяется спящей. После разрыва с ним она долго еще страдала, тосковала и до тошноты подробно вспоминала лучшие и худшие моменты их любви, пытаясь объективно разобраться и понять, кто действительно был виноват в разрыве и нельзя ли склеить разбитую чашку?

Жених казался ей хорошим человеком, пока она не познакомилась со Славой. Наверное, биологические инстинкты преобладали над логикой в тот день, когда сосед приходил к ним чинить крышу, но стоило ей увидеть Славу за работой, образ жениха поблек и тоска куда-то улетучилась.

Она вспомнила, что жених ни разу, никогда ничего не сделал сам, только великодушно прощал Фриду за то, что она не идеал. Согласившись выйти за него замуж, Фрида должна была обеспечить всю практическую сторону, а он и так делал над собой гигантское усилие, отказавшись ради неудалой невесты от перспектив брака с клоном Анджелины Джоли и единственной наследницей Рокфеллера в одном лице.

Фриде даже в голову не пришло, что продажа квартиры приведет к краху ее помолвки. Она рисовала в воображении идиллические картины, как они живут все вместе у отца, благо квартира у него большая, пятикомнатная. С тех пор как он ее купил, бизнес пошел на спад, поэтому и не нашлось денег на лечение, но все же держался, и Фрида думала, если вдруг станет тесно, папа поможет молодым взять ипотеку.

Оставшись без жилья, девушка не впала в отчаяние, напротив, решила, раз у нее есть жених, то ничего не страшно. Будут снимать, как тысячи молодых пар, а потом накопят на первый взнос и впрягутся в ипотеку.

Но жених действовал в своем излюбленном стиле великодушного прощения. Как раньше он прощал ей маленькую грудь, так сейчас простил продажу квартиры. Но ему надо же где-то жить, поэтому если Фрида в кратчайшие сроки раздобудет где-то жилье, желательно не хуже, чем прежнее, он, так уж и быть, извинит ее непрактичность и женится. Ну а нет…

Стыдно вспомнить, но Фрида действительно некоторое время чувствовала себя виноватой перед женихом, что лишила его недвижимости, которую он уже считал своей.

Было одно обстоятельство, мешавшее девушке признать бывшего полным подонком: до секса у них дело так и не дошло.

Странное в нынешнее время целомудрие долго еще не давало ей покоя, и только сейчас Фрида сообразила, что не благородство это было, а обыкновенная серая и скучная низость и трусость. Просто он боялся брать на себя лишние обязательства, вот и все.

Машину тряхнуло на кочке, и Фрида решила, что после такого толчка можно и проснуться, открыла глаза и осмотрелась. Они находились на самом сумрачном участке пути. С обеих сторон дорогу плотно обступили высокие ели, и солнечные лучи едва пробивались сквозь их верхушки. Между ними затесалось чахлая березка, желтая листва которой ярко выделялась на фоне изумрудных мохнатых веток.

Преодолев мрачный лесной коридор, они выехали на пригорок, с которого открывался такой простор, что у Фриды всякий раз захватывало дух.

Проезжая на велосипеде, она останавливалась здесь: полюбоваться пейзажем и отдышаться после подъема.

Глядя на бледный диск солнца в небе пронзительной голубизны, Фрида поняла, что сейчас, в эту самую минуту, она абсолютно счастлива.

Раньше счастье казалось ей совокупностью определенных достижений, его надо было добиваться и заслуживать, и копить, откладывая на потом, чтобы насладиться, когда для этого появится весомый повод.

Замужество, кандидатская степень и работа на кафедре представлялись ей непременными компонентами счастливой жизни, а обернулись какими-то пыльными декорациями, в которых она бестолково тыкалась, не зная ничего другого и не желая знать.

И только когда декорации рухнули, ей открылся настоящий мир.

Не такой, наверное, уютный, как старые декорации, наоборот, опасный и недружелюбный, но одно правило жизни в нем Фрида поняла: единственное, что можно делать со счастьем, – это испытывать его.

Надо делать то, что тебе по душе, а в остальном довериться судьбе.

Как говорят хирурги: живое заживет, а мертвое – отвалится.

* * *

Мстислав Юрьевич не представлял, зачем ему еще может понадобиться образ журналиста, но на всякий случай решил себя не раскрывать и подослал в отдел кадров Шаларя. Действовать следовало осторожно, чтобы не насторожить подозреваемых, поэтому Вася снял копии с личных листков учета кадров всех сотрудников кафедры, якобы это чисто формальная проверка. Он просил кадровичку хранить молчание, но надежда, что она выполнит обещание, была слабая.

Может быть, оно и к лучшему, если проболтается. Вдруг повезет, и настоящий маньяк занервничает и совершит какую-нибудь хрестоматийную глупость, вроде звонков во все инстанции с требованием приструнить наглых ментов.

Но покамест все было тихо, и оставалось только прибегнуть к старой доброй дедукции.

Зиганшин изучил биографии своих подозреваемых сначала по отдельности, потом все вместе, приложил к биографии Михайловского, и, на всякий случай, к жизненному пути Михайловского-папы, слава богу, о нем в Википедии была опубликована исчерпывающая информация.

Потратив на это кучу времени, Мстислав Юрьевич так и не нашел, за что зацепиться, даже крохотной несообразности. Царьков закончил Военно-медицинскую академию, сразу поступил в аспирантуру, защитился и много лет болтался на кафедре в должности сначала ассистента, потом доцента. В сорок лет осилил докторскую, благодаря чему случился резкий карьерный взлет: Царькова назначили начмедом одного из крупных московских военных госпиталей. Полтора года он там продержался и вдруг резко вышел на пенсию, хотя по возрасту и званию мог еще служить и служить. Получив при личном общении некоторое представление о характере Царькова, Зиганшин сообразил, что бедняга столь поспешно вылетел на пенсию потому, что сильно опозорился на рабочем месте. Хотя… После того как он фатально ошибся с профессией Фриды, Мстислав Юрьевич понял, что нельзя полагаться на такую мифическую штуку, как «знание людей».

На всякий случай он пометил себе прояснить причины отставки, хотя не представлял как. Сам Царьков правды не скажет, а на московских коллег выхода у Зиганшина нет.

Впрочем, гораздо интереснее, кто дал свежеиспеченному военному пенсионеру кафедру в академии, после того как он обмишурился в госпитале? Неужели не нашлось более подходящих кандидатов? Может быть, Михайловский-отец поспособствовал, за что Царьков потом принял в аспирантуру Михайловского-сына? Если завкафедрой дружил с Михайловскими, мог знать про гараж и все остальное. Но почему он тогда на всех углах орет о виновности Ярослава?

Нет, отсюда, пожалуй, ничего не выжмешь.

Читая биографию Клименко, Мстислав Юрьевич почувствовал, что невольно проникается симпатией к этому бюрократу. Завуч тоже учился в Военно-медицинской академии, но в отличие от своего шефа не стал прятаться по аспирантурам, а честно поехал служить на Дальний Восток. Провел там пять лет, потом отвоевал обе чеченских кампании и только после этого поступил на кафедру. Зиганшин улыбнулся. Может быть, Клименко ни черта не делает на своем рабочем месте, но следует признать, что занимает он его вполне заслуженно.

Что в этой честной жизни может изобличить маньяка? Разве что пресловутый комбат-стресс, который Клименко якобы мог заработать, участвуя в боевых действиях.

Мстислав Юрьевич скептически относился к этому диагнозу. Бывало, он просыпался от ужаса с бешено колотящимся сердцем, или вдруг внезапно приходило воспоминание, быстрое, как удар ножа, и ноги подгибались от страха, не пережитого и не прочувствованного тогда, во время боя. Иногда голова кружилась от мысли: «Неужели это был я?», но Зиганшин знал, что если потребуется, снова пойдет и не допустит в себе малодушия.

Он был убежден, что комбат-стресс возникает не потому, что парень побывал под пулями, а гораздо позже, когда он возвращается домой и убеждается, что никому не нужен. На войне психика меняется, но не в сторону болезни, а скорее наоборот. Человек становится мудрее, отважнее и… Сам он испытал странное чувство ясности, когда мир стал таким понятным и родным, что смерть представлялась просто возвращением куда-то, где нет слов. Уже вернувшись, Зиганшин прочел стихотворение Семена Гудзенко «Когда на смерть идут – поют…» и вздрогнул, так точно поэт описал его тогдашние переживания.

Да, он хлебнул лиха, но вернулся к любящим родителям, которые помогли ему пережить измену Лены, поступил в школу милиции, и служба его складывалась удачно.

Но бывает совсем иначе. Вернувшись с войны, человек обнаруживает, что все места заняты домашними мальчиками и девочками, которые получали образование, пока он рисковал жизнью. Что ж, человек устраивается охранником сутки через трое и убеждается, что не только он сам, но и его заслуги тоже никому не интересны. Умные мальчики, понятия не имеющие, что такое опасность, со знанием дела рассуждают о его душевных изъянах, выстраивая такую цепочку: воевал – комбат-стресс – псих.

Отсюда и начинается пьянство, наркомания и прочие радости. А вот если бы ребятами, вернувшимися из зоны боевых действий, занимались по-настоящему, обеспечивали им полноценную реабилитацию у психолога, предоставляли возможность получить хорошее образование, и, главное, чтобы в обществе было твердое понимание, что герой – это герой, а не сумасшедший, то психические расстройства у военнослужащих встречались бы очень редко.

Но Клименко нечего обижаться на судьбу, он хорошо устроен и, как большинство дураков, производит впечатление несокрушимого душевного здоровья.

У Сережкина с Тиглиевым оказались весьма пресные биографии. Институт, аспирантура у одного, ординатура у второго, и дальше работа на одном месте с умеренным повышением в должности. Настолько все гладко, что аж противно, и не понять, что скрывается за этой благодатью.

По-хорошему следовало теперь обыскать их жилища, машины и гаражи, а в идеале установить наружное наблюдение, но Леша Кныш не собирался нарушать покой добропорядочных граждан на основании эфемерных доводов Зиганшина.

Дело казалось тупиковым, и Мстислав Юрьевич даже приуныл, но быстро подбодрил себя любимой поговоркой «Гестапо обложило все выходы, но Штирлиц вышел через вход» и сообразил, что если ответа нет в настоящем, надо искать его в прошлом.

Вдруг обнаружится связь между женщинами, похороненными у Реутова, и кем-то из фигурантов?

Задать такой вопрос гораздо легче, чем на него ответить.

При тщательном осмотре захоронения и обыске в доме Николая не нашлось ничего, что могло бы указать на личность хотя бы одной жертвы.

По останкам тоже ничего нельзя было сказать. Никаких прижизненных костных травм. Часто в таких случаях помогает зубная карта, но она отвечает на вопрос «этот человек или не этот», а не «кто этот человек». То же и с идентификацией личности по ДНК. Хороший метод и высокоточный, но надо иметь образец для сравнения.

Кныш, кажется, не рассчитывал на удачу, поэтому подошел к делу формально. Отослал запросы в местный отдел полиции и в архивы судов относительно дел о признании человека умершим и на этом успокоился.

Казалось бы, логично предположить, что жертвы жили где-то неподалеку от своего будущего захоронения, но Зиганшин думал, что все они петербурженки. Нынешняя серия показывала, что Человек дождя не привязан к местности, а спокойно колесит по области.

Правда, перевозить труп довольно рискованно, так что, возможно, он доставлял их к месту захоронения живыми. Как? Опаивал чем-нибудь? Теперь уже не скажешь.

По факту исчезновения человека заводится разыскное дело, которое ведется до обнаружения пропавшего в живом или мертвом виде или до момента признания его умершим.

Признание умершим – прерогатива гражданского суда, и если родственники не делают соответствующего заявления, то человек так и числится среди живых и разыскное дело благостно пылится на задворках чьего-то сейфа.

Архив судов Зиганшин решил отдать на откуп Кнышу, рассудив, что Леша вредный и злой, только когда ему пытаются навесить лишнюю работу, а просто поделиться информацией он всегда готов.

Мстислав Юрьевич с ужасом представлял себе гору разыскных дел, скопившуюся в архиве ГУВД с девяносто второго года. Время еще было такое лихое, люди пропадали часто и не только гибли, но и сбегали от следствия или конкурентов. Как среди всего этого вычленить хотя бы десяток, ну ладно, хотя бы пятьдесят женщин, с которыми целесообразно идентифицировать найденные останки?

Пока что кроме пола и возраста есть только один поисковый признак – прямая или косвенная связь с медициной. И то не факт.

Но отступать было некуда, и, купив здоровенный букет цветов, банку кофе и коробку конфет, Зиганшин отправился в архив.

Тетки встретили его приветливо, он не стал особенно ничего темнить, почти честно рассказал про страшную находку поблизости от собственного дома, и искренность оказалась вознаграждена.

Архивариусы лопатили вместе с ним старые дела, помогали разбирать каракули в документах, заполненных от руки, но при всем энтузиазме результата не было.

После небольших колебаний Зиганшин отложил в сторону дело о розыске одной медсестры, которая давно уже не работала по специальности, а вела такой образ жизни, что ее исчезновение никого не удивило. На девяносто процентов это не то, но хоть какой-то результат…

На второй день пребывания в архиве Зиганшин слегка запаниковал, почувствовав, как тупеет от бумажной работы, а чаепитие с тетками приобретает зловещую притягательность.

«Лучше бы я в засаде сидел», – вздыхал Мстислав Юрьевич, стараясь не думать, что за сухими документами скрываются человеческие трагедии.

Он был уже близок к отчаянию, когда позвонил приятель с добрыми вестями. Памятуя о том, что если не признать пропавшего человека умершим, разыскное дело не прекращается, Зиганшин, не особенно рассчитывая на успех, закинул удочку во все отделы на предмет «поскрести по сусекам», вдруг найдется давно заброшенное дело с подходящими характеристиками.

Приятель раньше служил опером под его началом, показал себя чрезвычайно толковым работником, поэтому, когда освободилась вакансия начкрима в одном из отделов полиции, Зиганшин не поленился и пропихнул парня на должность. Что ж, редкий случай, когда добро возвращается добром. Приятель постарался для своего наставника и нашел-таки дело гражданки Верховской, пропавшей аккурат в ноябре девяносто второго года. На момент исчезновения она работала заведующей отделением в крупной питерской больнице.

Услышав эту информацию, Зиганшин стремительно сорвался с места, даже не допив чай, и помчался в отдел к другу, провожаемый уверениями теток, что они ему все найдут и рассортируют.

Опер, работавший с делом Верховской, давно вышел на пенсию, настолько давно, что ни у кого из нынешних сотрудников не нашлось его телефона, поэтому пришлось ориентироваться по документам.

Пролистав дело, Зиганшин узнал, что Татьяна Николаевна Верховская, двадцати семи лет, заведующая отделением эндоваскулярной хирургии, пропала предположительно шестнадцатого ноября девяносто второго года. Ее муж, служивший терапевтом в той же больнице, в тот день находился на суточном дежурстве и ничего о передвижениях жены сказать не мог.

В пятом часу вечера Верховская, уходя с работы, заглянула к нему, и больше живой он ее не видел. Утром муж спокойно сдал смену, поднялся в кабинет жены и, не найдя ее на рабочем месте, решил, что она просто опаздывает.

Несмотря на молодой возраст, Верховские, поженившись девятнадцатилетними, имели солидный стаж супружества, поэтому муж не стал дожидаться Таню ради поцелуя в щечку, а спокойно поехал домой спать.

Сотрудники Татьяны Николаевны тоже не встревожились, решив, что она, наверное, отправилась на какую-нибудь конференцию, к которым вообще питала слабость, и не предупредила. Или предупредила, да они забыли.

Сотовые телефоны тогда были еще роскошью и имелись только у самых богатых и высокопоставленных людей.

В общем, пока Верховский выспался, а сотрудники сообразили, что вроде бы нет сегодня никаких интересных конференций, а есть, наоборот, очередь пациентов, которые ждут ангиографии, прошел целый день.

Дальше начались обычные в таких случаях мытарства: уговоры в милиции принять заявление, обзвон сначала родственников, потом подружек, потом справочных больниц.

Зиганшин знал: когда начинают серьезно заниматься розыском, близкие уже так истощены, что воспоминания о каких-то значимых мелочах, могущих навести на след, сгорают у них в огне тревоги и отчаяния.

Верховский утверждал, их жизнь до исчезновения Тани текла размеренно и обычно, жена нигде не бывала без него, и он не помнит, чтобы она собиралась куда-то шестнадцатого числа.

Кроме мужа, у Татьяны была мать, высокопоставленная чиновница в Минздраве. Она жила в Москве и про сиюминутные планы дочери не знала. Имелся еще старший брат, подводник, служивший на Севере и почти утративший связь с семьей.

Сотрудники все дали стандартные и бесполезные показания.

Пока была жива мать, с ее чиновными возможностями, поиск велся довольно активно, во всяком случае, дело регулярно пополнялось бумажками, а потом активность сошла на нет.

Приятель был действительно грамотным работником и пробил нынешние координаты Верховского и опера, возбудившего дело, не дожидаясь просьбы Зиганшина.

Мстислав Юрьевич поблагодарил, но решил сначала съездить на работу, вдруг там что-нибудь вспомнят о Татьяне Николаевне, хоть и минуло четверть века.

Ожидания его полностью оправдались. Немного поблуждав по больничным коридорам, он нашел большую двустворчатую дверь самого современного вида, толкнув которую оказался в красивом холле, с, кажется, мраморными стенами. Впрочем, он не успел разглядеть обстановку, потому что сразу налетели хорошенькие девушки в разноцветных хирургических пижамках и вытолкали его вон. Он еле успел попросить, чтобы позвали кого-нибудь, кто давно работает.

Минут через десять вышла сухопарая женщина с мрачным лицом и привела его в крохотный кабинет с пронзительно-больничной мебелью и голым окном.

Оробев под ее строгим взглядом, Зиганшин многословно извинился, что беспокоит занятых людей, и изложил суть дела.

Женщина нахмурилась и подняла телефонную трубку с таким свирепым видом, что Зиганшин решил, будто она вызывает охрану вышвырнуть его вон. Но нет, она всего лишь попросила зайти какую-то Антонину Семеновну.

Мстислав Юрьевич имел в голове устойчивый стереотип, что женщина-хирург – это обязательно суровая, слегка мужиковатая тетя, поэтому к виду Антонины Семеновны оказался не готов.

В кабинет вошла такая сочная дама, что у Зиганшина захватило дух. Лет, ей, наверное, было около пятидесяти, но хирургический костюм цвета бордо облегал весьма волнующие формы, а полные чувственные губы заставили бы любого мужчину утратить хладнокровие.

Антонина Семеновна бросила ему один из тех взглядов красивой женщины, которые говорят, что интерес его замечен, оценен и принят к сведению, и Зиганшин стал лихорадочно прикидывать, как бы сделать так, чтобы продолжить общение в неформальной обстановке. В каком-нибудь пафосном кафе, например, а там кто знает…

– Так о чем вы хотели поговорить? – спросила Антонина Семеновна. Голос у нее оказался таким же сексуальным, как она сама, пришлось собрать всю волю, чтобы сосредоточиться на деле.

Зиганшин, как джентльмен, уступил Антонине Семеновне единственный стул напротив письменного стола хозяйки и устроился на узкой кушетке для осмотра больных, но кабинет был очень мал, и как Мстислав Юрьевич ни отодвигался, все равно оказывался к своей собеседнице слишком близко, и мысли его путались.

Только когда Антонина Семеновна сказала, что Верховская была очень тяжелым человеком, Зиганшин опомнился.

– То есть?

– Я чувствую себя немного подлой, – тонко улыбнулась доктор, – по идее, я должна говорить о Тане только хорошее, но вы же пришли не панегирики выслушивать, а за полезной информацией, верно?

– Верно.

– Поэтому я расскажу правду. Татьяна была замечательный врач и, наверное, хороший человек, но на роль руководителя она не подходила абсолютно. То есть трудно найти кого-нибудь, кто был бы способен командовать людьми меньше, чем она. Коллектив переживал, что она пропала, сочувствовал ее судьбе, но никто не тосковал по ней, а я вообще, стыдно сказать, испытала облегчение.

– Вот как?

– Очень тяжелый человек она была, просто невероятно. Буквально заставляла нас всех себя любить.

– Все же она была вашей начальницей, – улыбнулся Зиганшин.

– Знаете, когда руководитель просто требует, чтобы ему угождали, это понятно и нормально, а тут было совсем другое. Такое впечатление, будто у Тани была инструкция: «Как добиться всеобщей любви», и она выполняла ее строго по пунктам, а потом обижалась, что мы не поддаемся. Будто мы какая-то глина в ее руках, право слово.

– Может быть, она просто растерялась? Все же стать завотделением в двадцать шесть лет – серьезное испытание.

Антонина Семеновна рассмеялась:

– Вы, наверное, думаете, что я сама хотела быть заведующей и завидую Тане до сих пор? Так вот, молодой человек, ничего подобного! Я в первую очередь мать семейства, а остальное мне ехало-болело!

– Это точно, – вмешалась мрачная женщина, – Антонина Семеновна у нас ходит на службу, только чтоб развеяться от семейных забот.

– Кому что нравится, – миролюбиво заметила Антонина Семеновна, – наше отделение было вновь созданным, как теперь говорят, инновационным, и я туда перешла только потому, что работа все же полегче, чем на неотложке. Но после месяца работы с Таней едва не запросилась обратно. Она сразу стала меня рядить в свои лучшие подружки, как-то резко прикипела.

– Что ж плохого в приятельских отношениях?

– Так просто и не объяснишь… Ну, например, она сразу начала меня баловать. Давай, мол, буду отпускать тебя пораньше. Ну, ок! Потом говорит, раз у тебя дети маленькие, можешь опаздывать. Я снова ок! Целую неделю расслаблялась, хотя и не наглела. А дальше смотрю, она чуть что ко мне с задушевными разговорами пристраивается. И любит-то она меня, и восхищается, какая я молодец, все успеваю. Если бы я была заведующей, а она моей подчиненной, вопросов нет. Но когда наоборот, то это, мягко говоря, странно. Как-то раз я сижу себе спокойно, пишу истории, вдруг Таня мне приносит чай с конфеткой, хотя я ничего не просила у нее. Говорит, ты, наверное, устала, на, подкрепись. А я как раз пыталась сидеть на очередной диете, поэтому чай взяла, а конфету не стала, мол, прости, Таня, но я сладкое не ем. Сказала и забыла, и через неделю на ее глазах съела шоколадку, просто надоело уже себе во всем отказывать. И пошло-поехало! А почему ты тогда не взяла, а сейчас ешь? Может, тебе из моих рук противно брать, поэтому ты солгала, что не употребляешь сладкое? Э, думаю, пора завязывать с этой дружбой. Ну на фиг, лучше буду вовремя приходить на работу, чем отчитываться за каждый вздох. Но было уже поздно! Главное, я готова была на хорошие приятельские отношения, но она буквально мне нож к горлу приставляла, вымогая страстную дружбу. Подарила шарфик, будто петлю на шею надела. А почему ты не носишь? Тебе неприятны мои подарки? У меня плохой вкус? Пришлось каждый день рассекать в этом чертовом шарфе, как дуре, лишь бы Таня не привязывалась. Но все равно она мне покоя не давала. «А почему ты грустная? Что случилось? Это я тебя обидела?» – только и слышно было от нее! Или вот еще: «А давай проговорим!»

– То есть?

– Таня начиталась каких-то психологических книжек, в которых утверждалось, что любые непонятки надо проговаривать. Бррр! Слово-то такое, будто полы вскрывать. Чуть не каждый день она меня мучила: «А почему ты так сказала? А что ты имела в виду? А какие были твои глубинные мотивы? А я вот почувствовала то-то и то-то, потому что в детстве была лишена материнской ласки и ощущаю все острее, чем другие люди». Ну ощущай на здоровье, я-то тут при чем! – в сердцах воскликнула Антонина Семеновна – Если знаешь, что у тебя проблемы, так решай их сама, а не заставляй людей обращаться с тобой бережно и осторожно, как с тухлым яйцом.

– Может быть, она испытывала к вам… эээ… интерес определенного рода? – осторожно спросил Зиганшин, стараясь унять собственный интерес к сексапильной докторше.

– Да нет! В том-то вся и глупость, что весь дикий накал страстей был только ради чистой дружбы, – вздохнула Антонина Семеновна, – причем она так ловко подвела, мол, вот, смотри, я стараюсь, все для тебя делаю, открываю тебе душу, и если ты посмеешь в ответ меня не полюбить, то ты бессердечная сволочь, и ничего больше.

– Я понял, что Татьяна Николаевна была навязчивым и трудным в общении человеком. Но почему вы сказали, что она не годилась на должность заведующей?

– Ну как? У руководителя в приоритете должно быть как заставить людей сделать дело, а не как заставить их себя любить.

– Согласен. А еще что-нибудь можете рассказать о Верховской?

Антонина Семеновна нахмурилась:

– Для своих лет она была достаточно грамотным специалистом. Интересовалась новыми достижениями в нашей области и вообще много читала. И, знаете, ко мне она подлизывалась, но в работе совсем не была бессловесной и робкой, наоборот! Даже удивительно, боялась меня задеть неловким взглядом, а руководству высказывала свое мнение достаточно резко. Я-то сама не ходила на планерки, но многие мне говорили, что Таня слишком много на себя берет.

Зиганшин напрягся:

– Кто?

– Да бог с вами! Откуда я помню через столько лет…

– Конфликты были у нее на этой почве?

– Что-то вертится в голове, вроде бы кто-то сетовал, что Таня дала публичную отповедь какому-то заслуженному доктору, но кто мне это говорил и что за доктор, хоть убейте, не вспомню. Я вообще никогда не увлекалась сплетнями.

Мстислав Юрьевич внимательно посмотрел на собеседницу.

– Антонина Семеновна, – строго сказал он, – пропадает молодая успешная женщина. Не думаю, что в вашем окружении такое случается каждый день, и как бы вы ни относились к Верховской, ее исчезновение наверняка стало серьезным потрясением для вас. Вы ведь наверняка вспоминали всю историю вашего знакомства, какие-то подробности и несообразности. Неужели ничего не показалось вам подозрительным?

– Нет! Абсолютно ничего!

– А с кем она еще дружила, не знаете? Может быть, любовник у нее был?

Антонина Семеновна покачала головой:

– Точно нет! Таня была со мной просто запредельно откровенна, вываливала все, хоть я ни о чем ее не спрашивала.

– И что вы помните?

– Господи, да я старалась вообще ее не слушать! Сплошной поток обид на мать и на все человечество. Сначала я пыталась убедить Таню, что не все кругом враги, но быстро поняла, что это бесполезно. Разумные аргументы она не воспринимала, а для того, чтобы сказать: «Да, конечно, ты права», совершенно не обязательно слушать всякий бред. Но про любовника я бы, наверное, запомнила.

– А она не рассказывала о новых знакомствах? В материалах дела сказано, что она любила посещать научные конференции, может быть, там встретила кого-то, не с романтической подоплекой, так с профессиональной?

Антонина Семеновна покачала головой. Немного поколебавшись, Зиганшин назвал фамилии своих подозреваемых, на всякий случай разбавив их парочкой ничего не значащих имен, и спросил, не упоминала ли Верховская кого-нибудь из них.

Собеседница нахмурилась, то ли сделала вид, будто вспоминает, то ли действительно хотела помочь, и после долгой паузы сказала, что Таня никогда о них не говорила.

Зиганшин не думал, что муж причастен к исчезновению Верховской, но поинтересовался им, чтобы отвлечь Антонину Семеновну от обдумывания предыдущего вопроса. Докторша ответила, что Верховский совершенно заурядный человек и звезд с неба не хватает, но как муж – просто недосягаемый идеал. Он так здорово играл с Таней в ее психопатические игры, что она никогда не жаловалась на него.

Мстислав Юрьевич никогда не считал себя оголтелым мужским шовинистом или сексистом, но вышел из клиники с убеждением, что мир стал бы немного лучше, предоставь женщины работать мужикам.

Мужчины, даже глупые, ориентированы делать дело, а дамы – строить отношения, и страшно подумать, сколько энергии уходит впустую на все эти «кто что сказал» и «как посмотрел».

Возблагодарив судьбу, что руководит сугубо мужским коллективом, Зиганшин позвонил Льву Абрамовичу. Дед рапортовал, что Света с Юрой доставлены домой, Фрида их покормила, так что Слава может располагать собой.

Он усмехнулся. То, что соседи стали звать его Славой, а не Митей, как все остальное человечество, приятно будоражило воображение, будто он становился немножко другим.

Зиганшин поехал к Верховскому, думая, что время рабочее и придется его ждать, но удача и тут проявила себя во всем блеске.

Муж Татьяны отдыхал после суток и открыл дверь сонный и слегка помятый. Он жил там же, где застало его исчезновение жены, в тоскливой хрущевской пятиэтажке.

В крохотной стандартной квартирке, каких Зиганшин за время службы повидал бесчисленное множество, было вполне опрятно, но отсутствие женской руки ощущалось сразу.

Хозяин, лысеющий крепыш средних лет, пригласил его войти, даже не спросив о цели визита.

Сообщив, что он полицейский и расследует обстоятельства исчезновения Татьяны Верховской, Мстислав Юьевич подобрался. Реакция хозяина могла оказаться любой, в том числе и самой негативной.

Но Верховский будто обрадовался, захлопотал, усадил гостя на продавленный диван в гостиной и предложил чаю, от которого Зиганшин категорически отказался.

– Появились какие-то новые факты? – спросил Верховский напористо.

Мстислав Юрьевич отвел глаза и малодушно промолчал о страшной находке. Пока ничего точно не ясно, не стоит бередить человеку душу. Он промямлил, что поскольку дело не закрыто, нужно по нему работать, вот и все.

– Но меня так давно никто из ваших не беспокоил… Я уж решил, что никто Танечку больше не ищет.

– Ну что вы, – соврал Зиганшин и приступил к расспросам.

Верховский старательно вспоминал свой брак, и видно было, что это ему приятно. Наверное, он никогда не забывает о жене, но поделиться, рассказать другому человеку – это немножко больше, чем просто воспоминания.

Он полюбил Таню с первого взгляда и весь первый курс уговаривал выйти за него замуж. Наверное, она рассчитывала на более выгодную партию, чем плюгавый Верховский, и долго шпыняла своего ухажера, но парень проявил волю к победе и в марте был вознагражден согласием.

Мать Татьяны приняла жениха неожиданно доброжелательно и, благословив молодых, уехала работать в Москву.

Скоропалительный брак оказался крепким и счастливым, его не пошатнуло даже отсутствие детей – у Тани никак не получалось забеременеть. Верховский признавал, что женат на женщине гораздо более одаренной и амбициозной, чем он сам, поэтому с удовольствием взял на себя хлопоты по дому, и никогда у них не случалось скандалов ни из-за быта, ни из-за денег.

Время было трудное, но они держались. Иногда неделями ели один хлеб, и подрабатывали каждый на двух работах, чтобы хоть в одном месте получать зарплату. (Зиганшин вспомнил, что действительно была такая практика – не платить людям деньги по полгода. Сам он был еще маленький, но мама рассказывала, что ей на предприятии даже дали бумажку, что зарплату задерживают, поэтому она может ездить в общественном транспорте бесплатно.)

Молодая семья привыкла к нищете и даже втянулась в хроническое приключение безденежья, как вдруг Таню назначили заведующей во вновь созданное отделение эндоваскулярной хирургии.

– Мы так радовались, – сказал Верховский грустно, – если бы я знал, что она через четыре месяца исчезнет…

Со вступлением Тани в новую должность жизнь супругов резко изменилась. Появились «левые» деньги, и довольно много, так что ребята сначала даже растерялись.

Зиганшин про себя усмехнулся, подумав, что сексапильная Антонина Семеновна ни слова не сказала о теневой экономике в отделении. А он тоже дурак, упустить такой важнейший аспект! Эндоваскулярная хирургия на тот момент только начинала развиваться, спрос значительно превышал предложение, и понятно, что никто никому ничего просто так не делал. Очень может быть, Антонина Семеновна чувствовала себя обойденной, отсюда и неприязнь к Верховской. Признаваться менту в коррупционной деятельности ей не хотелось, а очернить Татьяну – очень хотелось, вот и придумала психологическую заумь. Эх, женщины…

Став хорошо зарабатывать, Таня первым делом приоделась и стала выглядеть умопомрачительно хорошо. Муж всегда считал ее красавицей, но теперь, в шикарной одежде, с прической, сделанной в дорогом салоне и с качественным макияжем, она превратилась в настоящую королеву.

В доказательство своих слов Верховский достал фотографии. Они лежали тут же, на секции старой «стенки» с полированными дверцами и золотистыми ручками в форме цилиндриков, и было ясно, что хозяин часто листает эти альбомы в ярких веселых обложках.

Действительно, на первых снимках Таня выглядела хорошенькой и стройной, но ее сильно портил мрачный взгляд исподлобья, и одета она была, как позволяла разглядеть старая фотография, бедно и несуразно.

Даже на свадебных фото она смотрела как-то затравленно, и Зиганшин подумал, что, по достоинству оценив аккуратный носик и большие глаза, все же не стал бы подбивать клинья к подобной девушке.

Но время шло, и на снимках, сделанных незадолго до исчезновения, представала уже уверенная в себе, холеная дама с приятной улыбкой. От мысли, что, возможно, он несколько дней назад видел скелет этой счастливой молодой женщины, Зиганшину стало не по себе.

– А вы никуда не ездили отдыхать? – внезапно спросил он, чтобы уже покончить с сомнениями.

– Ездили, – сказал Верховский с удивлением и подал Зиганшину другой альбом, – Танечка еще не выработала себе отпуск, но в конце сентября она взяла три дня за свой счет, и мы, как настоящие олигархи, метнулись в Крым на уик-энд.

– В Ялту?

– В Ялту.

«Вот и все, – подумал Зиганшин тоскливо, – нужно ему сейчас рассказать, где его жена».

Но вместо этого спросил:

– Скажите, а почему вы не подавали иск о признании Татьяны умершей? Все же столько лет прошло…

Верховский встал и прошелся по своей унылой комнате. Зиганшин заметил вдруг, как выцвели и обтрепались обои, потрескался потолок, в унылой стенке плохо прилегали дверцы, а громоздкость и безвкусность дивана явно выдавали его происхождение от советской мебельной промышленности. В этой комнате ничего не меняли после пропажи Татьяны.

– Когда человек умирает, – мягко улыбнулся Верховский, – привыкают его не ждать. А мне пришлось привыкнуть ждать. Каждое утро просыпаться и говорить себе: сегодня тот день, когда она вернется. И я просто не знаю, как это – в одно прекрасное утро решить: она не вернется.

Мстислав Юрьевич молча наблюдал, как Верховский открывает форточку и закуривает.

– Если вы думаете, что у меня какие-то меркантильные соображения, то нет, – продолжал хозяин, – эта квартира досталась мне от бабушки, Таня тут только прописана. Мать одно время собиралась подать иск, чтобы избежать неразберихи с наследством, но потом просто написала завещание в пользу старшего сына. Простите, если из-за моей пассивности у вас статистика страдает, только я действительно не могу себя пересилить и написать ходатайство о признании Тани мертвой.

– Понимаю, – вздохнул Зиганшин и трусливо подумал, что ничего еще не ясно, и мало ли браслетов с надписью «Ялта-92». Надо точно знать, прежде чем лишать человека последней надежды.

Он внимательно пересмотрел альбомы, надеясь увидеть какое-нибудь знакомое лицо, но Верховские предпочитали снимать друг друга рядом с разными достопримечательностями, групповых фотографий почти не попадалось, да и те были со стороны мужа.

Как мог осторожно, Зиганшин коснулся темы возможного любовника, и Верховский совершенно спокойно ответил, что в Таниной жизни не было ничего подобного. Он может утверждать это точно, потому что после того, как жена пропала, он, не надеясь на милицию, сам искал ее, расспросил всех коллег, подруг и даже одноклассников и нанимал частного детектива, который тоже тщательнейшим образом изучил окружение Татьяны.

– А у вас ничего такого не было? Никаких романов на стороне? Глупость, конечно, но вдруг обманутый соперник решил отомстить вам таким изощренным образом?

Верховский рассмеялся:

– Знаете, я никогда не думал даже об измене. Чтобы там внутренняя борьба между похотью и супружеским долгом, так нет. Да и какой из меня соперник, смешно, ей-богу!

Мстислав Юрьевич вышел от Верховского в подавленном настроении. Разговор ничего не дал, кроме знакомства с очень хорошим и очень несчастным человеком, которому вскоре предстоит пережить полный крах всех своих надежд. В том, что Таня Верховская нашла свой последний приют у Реутова, он почти не сомневался, потому что в конце беседы случайно, будто по наитию, выяснил одну деталь. Оказывается, супруги буквально накануне исчезновения Тани решили купить дом в деревне. В те годы с деньгами творилась страшная чехарда, рубль взял привычку то обесцениваться, то менять свой внешний облик, доллары казались чуть надежнее, но все равно существовал риск, что их оборот внезапно прикроют, поэтому разумнее всего представлялось хранить средства в недвижимости. Скупать городские квартиры пока не хватало, и практичная Таня предложила покупать участки, мол, лишними не будут.

«Не знаешь, где найдешь, где потеряешь, – вздохнул Зиганшин, – лучше бы они по кабакам шатались или путешествовали».

Прощаясь, он оставил свою визитку, сказав, что Верховский может звонить в любое время, если что-то вспомнит, или просто так, и попросил подумать, где можно найти кровных родственников Тани, если вдруг потребуется генетическая экспертиза.

Почему-то супруги стали ему небезразличны, Мстислав Юрьевич сочувствовал Верховскому и переживал о трагической судьбе Тани так, будто знал ее.

Теперь Антонина Семеновна больше не казалась ему такой привлекательной и милой дамой. Таня страдала от отсутствия ребенка и, хоть была счастлива с мужем, нуждалась, наверное, в женской поддержке.

Но гораздо проще объявить нуждающегося в помощи навязчивым психопатом, чем тратить на него силы и время. Особенно если у тебя самого все прекрасно и ты наивно убежден, что так будет всегда.

Мстислав Юрьевич мало следил за развитием передовой общественной мысли, но уловил общую тенденцию, что надо окружать себя позитивными людьми, сторониться нытиков и исключать из круга общения всех негативных (читай тех, от кого нет пользы). И особенно важно дружить с теми, кто лучше тебя.

«Однако, – хмыкнул Зиганшин, – если люди захотят общаться только с теми, кто лучше их, то все останутся совершенно одиноки. Впрочем, это затруднение легко разрешимо, если догадаться, что нет людей лучше или хуже, а все разные. Взять хоть Реутова и нас с Абрамычем. Вроде мы однозначно лучше, но в итоге мы зарезали и утопили его, а не он нас. Диалектика, куда деваться».

Уже заведя двигатель, он решил проверить телефон и обнаружил одну новую эсэмэску. Опер, курировавший дело Верховской, готов был с ним встретиться.

Зиганшин задумался. Очень мало надежды, что бывший опер, старый уже человек, вспомнит что-то сенсационное, а путешествие по следам Тани Верховской сильно вымотало его. С другой стороны, опер не позвонил, а отстучал эсэмэску, значит, не отстает от прогресса и, наверное, кое-что еще соображает.

А главное, некрасиво получится, если он сначала сгоношил весь отдел искать этого аксакала розыска, а потом даже не ответит. Никто не пожелает ему больше помогать, скажут: «Ты сам, Зиганшин, не знаешь, чего хочешь!»

Евгений Германович, так звали опера, назначил встречу в сетевой кофейне рядом с метро, Зиганшин еле нашел место для парковки, поэтому слегка опоздал.

По телефону Евгений Германович сказал, что похож на Луи де Фюнеса и больше ничего не прибавил к ориентировке собственной внешности, Зиганшин принял это за стариковскую причуду и только вынул мобильник, чтобы идентифицировать своего собеседника, как увидел за столиком у окна человека, так поразительно похожего на французского комика, что без колебаний шагнул к нему.

В кафе играла какая-то невнятная музыка, и хоть народу в зале было прилично, соседние с ними столики пустовали. Можно было говорить о деле, не опасаясь, что кто-то подслушает.

Как и ожидалось, Евгений Германович не рассказал ничего существенного, кроме, пожалуй, восторгов в адрес Антонины Семеновны, чья греховная красота не оставила его в свое время равнодушным. Припомнил он и Верховского, о котором отозвался с большим сочувствием, а вот Танину мать назвал злобной диктаторшей.

Он добросовестно опросил всех знакомых пропавшей молодой женщины, провел тщательный осмотр ее жилища и рабочего места, но с нулевым результатом. Что ж, Евгений Германович разослал запросы во все полагающиеся места и стал ждать, когда обнаружится труп, а вместе с ним и новые улики. В то, что Таня исчезла добровольно, он не верил ни секунды.

«Да, – подумал Зиганшин разочарованно, – вполне можно было пообщаться по телефону».

– А почему вдруг такой интерес к старому делу? – спросил Евгений Германович.

Мстислав Юрьевич замялся. С одной стороны, существует такое понятие, как тайна следствия, а он и так последнее время только тем и занимается, что выбалтывает ее всем, кому не лень слушать, но с другой… Старый оперативник потратил свое время, и надо быть последней свиньей, чтобы не удовлетворить его любопытство.

Оглядевшись и понизив голос, Мстислав Юрьевич рассказал все.

– Надо же, – усмехнулся Евгений Германович, – теперь моя совесть стала немножко чище, а то я думал, вдруг что-то упустил.

Зиганшин покачал головой и заметил, что маньяк, он и есть маньяк, его вообще труднее всего искать, особенно когда даже трупа нет и серия неочевидна.

– С другой стороны, я мог бы обратить внимание на то обстоятельство, что Верховская хотела купить участок.

– Ну, знаете! Это сейчас легко говорить, когда знаешь ответ. Но можно ли себе представить, что уравновешенная женщина вдруг сорвется смотреть участок непонятно с кем и даже не скажет мужу, куда поехала? Верховский сказал, покупка земли у них была только в теории, они даже газету объявлений еще не покупали.

– Не забывайте, что тогда не было мобильников и люди не могли каждые десять минут сообщать близким о своих передвижениях. Она по дороге домой увидела объявление на столбе и сорвала номер. А тут как раз телефонный автомат на пути попался, она и думает, дай позвоню, а то вдруг участок уплывет, больно он дешевый. Если бы она из дома набрала, то мы бы вычислили номер по распечатке, а из автомата как угадаешь…

– Ну да, а бумажку сунула в карман, поэтому вы ее не нашли.

– В общем, позвонила, маньяк начинает нагнетать, мол, давай прямо сегодня, а то другие покупатели есть за эту мизерную цену. Ну и все.

– Многовато совпадений. С другой стороны, никто ж не мешает нашему серийнику быть настоящим риелтором. Кстати, это объясняет его хорошее знание местности. Если он четверть века колесит по области, продавая участки, то знает места, где можно сжечь машину и сбросить труп, не привлекая к себе лишнего внимания.

Евгений Германович вздохнул, и Зиганшин поспешил уверить его, что тогда вычислить серийника было просто нереально.

– Новогодняя гирлянда? – вдруг спросил старый оперативник, нахмурясь. – Слушайте, а было такое убийство, только очень давно, в начале восьмидесятых. Но там с раскрытием.

– Как? – Зиганшин едва не подскочил.

– Девчонки убили свою одноклассницу и поглумились над ней. Вы человек молодой и, конечно, не помните, что в те годы все прямо носились с трудными подростками. И фильмы-то про них снимали, и книги писали, и науку всякую двигали. Прямо как с ума посходили! Сегодня я в банде малолеток еле жив остался, а завтра иду с женой в кино, и мне показывают, какие это на самом деле тонкие и ранимые личности.

Зиганшин подумал, что в строгие советские времена интерес к трудным подросткам был для общества единственным способом заглянуть в темные глубины человеческой природы. Первый робкий шаг на пути в бездну.

А потом быстро началась перестройка, вместе с ней гласность, и трудные подростки, конечно же, не выдержали конкуренции с матерыми серийными убийцами.

– В общем, – продолжал Евгений Германович, – был такой известный журналист Божко, любитель посмаковать социальные проблемы, так он прямо вцепился в ту несчастную гирлянду и хотел писать очерк о циничности современных детей, но у одной девчонки оказались высокопоставленные родители, и ему быстро заткнули рот.

– Вы лично занимались этим делом?

Евгений Германович картинно развел руками:

– Оно даже не на нашей земле было. Товарищ в курилке рассказывал, а я почему-то запомнил.

* * *

Вечера становились уже по-осеннему темными и промозглыми, наступало время домашнего уюта, мягкого света настольных ламп и шелеста книжных страниц, время, когда в душе просыпаются древние воспоминания о беспомощности перед стихиями и о том, что иногда тепло другого человека – единственный шанс остаться в живых.

Руслан сидел в своем кабинете и смотрел в большое арочное окно, за которым ничего не было видно, кроме черноты.

Не хотелось выходить на улицу, будто там его действительно подстерегали мрачные осенние демоны.

Все разошлись по домам, и стук его костылей станет гулко отдаваться в пустом высоком коридоре, а если он вдруг поскользнется и упадет, некому будет помочь ему подняться.

Волчеткин вздохнул, достал визитку колдуновского друга, занимающегося протезированием, положил в центре стола, чтобы завтра прямо с утра позвонить и записаться на прием, и отправился в путь.

Он привык, что жена всегда ласкова с ним, поэтому, когда она сухо сказала: «Мой руки и иди ужинать», даже не поцеловав его, Руслан встревожился, но, увидев в кухне празднично накрытый стол, решил, что забыл про какую-нибудь значимую дату и Лиза имеет полное право сердиться.

Однако, садясь, и восхищенно оглядывая блюдо со своей любимой сельдью «под шубой» и переведя взгляд на горку румяных пирожков, выглядевших как персонажи русской народной сказки, Руслан так и не смог сообразить, что за повод послужил всему этому великолепию.

Теперь, став калекой, он вынужденно пренебрегал хорошими манерами и садился за стол первым. Дождавшись, когда он устроится в своем уголке, мама села с таким напряженным лицом, что Руслан понял – она тоже ничего не понимает.

Лиза обнесла их блюдом с канапе (!) и заняла место в торце стола.

Некоторое время семья поглощала пищу в гробовом молчании.

Наконец, когда Руслан почувствовал, что сейчас вскипит от напряжения, Лиза отложила прибор и сказала:

– У меня к вам серьезный разговор. Обычно такие вещи женщины обсуждают сначала наедине со своим мужем, но я не хочу, чтобы потом вы, Анна Спиридоновна, могли предъявить мне какие-то претензии, поэтому говорю сразу вам обоим.

– Лиза, я могу уйти.

– Нет, ни в коем случае! Хорошо это или плохо, но родители воспитали меня в убеждении, что ни при каких обстоятельствах нельзя быть эгоисткой, и всю сознательную жизнь я считала, что заботиться о себе просто стыдно, – продолжала жена спокойно и даже немного насмешливо, – всегда хотела помочь и услужить, и сделать так, чтобы людям рядом со мной было если не приятно и интересно, то, по крайней мере, комфортно находиться. Никто не может меня упрекнуть, что я когда-либо ставила свои интересы выше интересов близких, и, войдя в вашу семью, я очень старалась вести себя так, чтобы ваша жизнь если и не стала лучше, то уж во всяком случае нисколько не изменилась к худшему.

– Лиза, к чему ты это говоришь? Мы видим и ценим твое отношение…

– Спасибо, Анна Спиридоновна, – сказала Лиза строго, – но дело в том, что скоро все изменится. Появится человек, который действительно не сможет обойтись без моей заботы, и я уже не смогу угождать вам так, как до сегодняшнего дня. Это не значит, что я перестану вести дом. Наоборот, я буду это делать еще лучше, чем раньше, потому что раньше я не хотела похваляться перед вами, Анна Спиридоновна, своими умениями, чтобы вы не чувствовали себя плохой хозяйкой. Но я больше не хочу и не буду и просто не имею права тратить силы и энергию на размышления о том, почему мой муж такой хмурый, и как догадаться, чем ему помочь, когда он не изволит потратить тридцать секунд, чтобы объяснить причину своего плохого настроения. Я не смогу позволить себе роскошь перебирать и анализировать весь прошедший день, чтобы понять, чем провинилась перед ним и как могу загладить свою вину. И, простите, Анна Спиридоновна, с этого момента я больше не стану проявлять шпионскую сноровку, чтобы стараться как можно реже попадаться вам на глаза, потому что знаю, что сильно раздражаю вас одним только фактом своего существования. Все это я вычеркиваю с сегодняшнего дня.

– Лиза, но мы… – начали Руслан с матерью одновременно, и оба осеклись под ее строгим взглядом.

– Я знаю, что вы скажете, поэтому не трудитесь объяснять, как вы хорошо ко мне относитесь. Лучше подумайте, готовы ли вы дальше жить в новом режиме, или лучше нам сразу разойтись, не мотая себе нервов.

– Ты, Лиза, с ума, что ли, сошла? – выпалил Руслан. – Я ни за что не хочу с тобой разводиться.

– Ну так веди себя, как человек! А не как печальный демон, дух изгнанья, тоже мне еще! – фыркнула Лиза. – Анна Спиридоновна, вы меня простите за резкие слова, я прекрасно понимаю, что вы не обязаны меня любить, тем более когда видите, что рядом со мной ваш сын пребывает в состоянии полного упадка, но прошу вас, избавьте меня от ощущения, что я сижу на горячей сковородке! Конечно, родители прекрасно натренировали меня в этом виде спорта, но больше не могу я жить, каждую секунду ожидая, что меня обидят или оскорбят. Прежде чем начать этот разговор, я тщательно проанализировала свое поведение в вашем доме и могу поклясться, что не дала реального повода ни для чего такого, кроме того, что вышла замуж за вашего сына.

– Но ведь и я тебя не оскорбляла, – попыталась оправдаться мама Руслана.

– Анна Спиридоновна!

– Все, все, Лиза! Ты права, – мама растерянно улыбнулась, – ты совершенно права, и я надеюсь, что вскоре мы с тобой прекрасно поладим. А сейчас положи мне, пожалуйста, на тарелку пирожков и налей чаю, чтобы я могла спокойно и с удовольствием посмотреть сериал у себя в комнате. От всей души поздравляю тебя, детка.

– А что случилось? – рискнул спросить Руслан.

Женщины вдруг обменялись грозным, каким-то доисторическим взглядом, так что Руслан немного испугался.

Мама ободряюще погладила Лизу по плечу и вышла. Жена молча стала убирать со стола.

– Лиза, прости мою невнимательность, но я никак не вспомню, какой сегодня праздник…

Она фыркнула:

– Ты не невнимательный, ты тупой. Мне казалось, я понятно выразилась, что жду ребенка.

От потрясения Руслан не мог сказать ни слова. Непонятно почему, но он, взрослый человек с медицинским образованием, как-то упустил из виду, что от семейной жизни бывают дети.

– Так что думай, – Лиза быстро сновала по кухне, – готов ли ты к этому, и если нет, давай разойдемся сразу, пока я еще на ходу. Эгоисткой мне уже не стать, но вдруг сегодня по дороге из женской консультации меня с большим опозданием озарила идея, что на всех не услужишь и заботиться нужно не обо всех подряд, а только о тех, кто сам не может о себе позаботиться. Ребенок нуждается во мне, ты – нет, так что выбор очевиден.

– Но почему ты противопоставляешь? – спросил Руслан.

– Да потому что! – Лиза резким движением поставила перед ним чашку, не пролив при этом ни капли. – Руслан, без обид, но я не могу допустить, чтобы ребенок рос в психопатической обстановке. Я сама в ней выросла и знаю, как это ужасно. Чтобы ребенок с младенчества приучался заглядывать папочке в глаза и думать, чем же таким он мог любимого папочку расстроить, я уже молчу о любимой бабушке, нет, не бывать этому, пока я жива! Мне даже наплевать, если скажут, что я струсила жить с инвалидом. Хорош инвалид, целый ректор.

– Лиза!

– Что?

– Помолчи, пожалуйста, одну минуту.

Жена вышла из кухни, и Руслан остался в одиночестве. Машинально глотнув чаю, он вдруг понял, что все в одночасье изменилось, даже воздух будто сделался другим. Он совершенно отчетливо почувствовал, как круг времени сдвинулся на одно деление, переместив его из центра в тень, на второй план, как бывает на старинных часах с фигурками.

Горечь от утраты Инги и чувство вины остались при нем, но внезапно потеряли остроту, потому что он перестал быть главным героем, уступив это место своему ребенку.

А у второстепенных персонажей и чувства, слава богу, второстепенные.

Вся его предыдущая жизнь вдруг стала не просто чередой разнообразных поступков, а опытом, благодаря которому он сможет защитить свое дитя, понять его и предостеречь. Значит, неблаговидные поступки, которых он стыдился, тоже были нужны, ибо негативный опыт – тоже опыт.

Перспектива становится простой и ясной: надо засунуть свои переживания куда подальше, вот и все.

Черт возьми, он даже на эту паузу не имеет права!

Руслан, как мог быстро, вскочил, схватил костыли и отправился за Лизой. Жена лежала на кровати с книжкой и делала вид, будто внимательно читает.

Он лег рядом, крепко обнял ее и прижал к себе.

– Мешаешь читать, – буркнула Лиза.

– Ладно, ладно, – Руслан положил руку ей на живот, – читай, я с ним пообщаюсь.

– Или с ней.

– Ну да. А ты кого хочешь?

– Не знаю. А ты?

– Тройню. Слушай, ты, наверное, думаешь, вот он приперся со своими поцелуями и решил, что все в порядке, будто бы он меня и не изводил все это время. Нет, Лиза, я знаю, что виноват перед тобой…

– Да при чем тут виноват или не виноват! – она все еще делала вид, будто читает. – Ты знаешь, с каким чувством я сегодня готовила ужин? Будто собиралась на собственную казнь! Я была уверена, что ты с радостью ухватишься за идею развода, а это для меня все равно что смерть, но жить дальше в отчуждении я тоже уже не могла.

– Лиза, послушай… – начал Руслан и осекся. Еще вчера он мог признаться жене, а сегодня уже нет. Теперь она носит под сердцем его ребенка, и надо защищать ее и беречь. Время, когда Лиза могла бы стать ему мудрой и всепрощающей утешительницей, прошло, и слава богу.

– Я понимаю, что ты поглощен новой работой и, наверное, не всю боль от потери ноги ты можешь разделить со мной. Руслан, это нормально. Я не требовала у тебя полной откровенности, но неужели нельзя хоть чуть-чуть мне доверять? Хоть чуточку приоткрыться, на секунду допустить, что я могу тебя утешить, а не только покормить обедом и выгладить тебе сорочку? Знаешь, я жила все это время, будто тебя в соседней комнате бьют и пытают, а я заперта, слышу, как ты кричишь, но не могу выйти и тебе помочь.

– Прости меня, Лиза, но я всегда был один, сколько себя помню. С родителями особенно не откровенничал, потому что не хотел их огорчать, а Оля была такая слабая… Мне нужно привыкнуть, что я больше не сам по себе.

Пожав плечами, Лиза перевернула страницу.

– Послушай, я вел себя как идиот, но единственное, почему я это делал, – хотел уберечь тебя от собственных… Не будем говорить «демонов», скажем: заскоков. Ни черта из этого не вышло, но я старался.

– Спасибо.

– Насчет мамы, кстати, тоже не волнуйся больше. Я с ней поговорил и все выяснил. Она думала, что это ты ее услала в санаторий, чтобы быстренько меня на себе женить, пользуясь моим беспомощным состоянием, поэтому была с тобой так холодна. Но я ей все объяснил…

– Вот за это настоящее спасибо, – улыбнулась Лиза и отложила книгу, – ну что, помирились и забыли?

– Конечно!

– Я только вот что хочу тебе сказать…

Поскольку Руслан обнимал ее все крепче, Лиза мягко отвела его руку и поднялась с постели.

– Я вот что хочу тебе сказать, – повторила она, отойдя к самой двери, – ты знаешь, что я пишу книги. Раньше я садилась за работу, только когда чувствовала прилив вдохновения и писала, что хотела: образы, возникающие в голове, какие-то свои мысли и рассуждения. Иногда поддавалась соблазну и описывала такие вещи, которые мне хотелось, чтобы произошли со мной, в общем, любила себя в искусстве, а не искусство в себе. Но время шло, я взрослела, в жизни оставалось все меньше надежды на перемены к лучшему, и я поняла, что литературное творчество – это не только способ забыться в мечтах. Это работа, стало быть, пишу я не для себя, а для читателей. Людям интересно, что происходит с моими героями, а не со мной лично. Сейчас ты поймешь, к чему я это все говорю. Осознав, что литература – это труд, я стала читать книги по писательскому мастерству и садиться за работу не только по требованию души и сердца, а каждый день. Бывают периоды, когда текст будто сам льется на лист, а бывает и наоборот. Сидишь и выдавливаешь из себя корявые фразы, будто бредешь по колено в песке. И каждый раз думаешь: «Зачем так себя истязать? Лучше сериал посмотрю, пока вдохновение не вернется. Все равно получается такой ужас, что переписывать придется каждое слово». И оно действительно так, Руслан, когда нет вдохновения, продуктивность почти нулевая, но видишь ли, в чем дело… Когда заставляешь себя работать, ты будто наращиваешь мускулы и становишься сильнее, и когда приходит вдохновение, ты делаешь больше и лучше, чем если бы просидел за компьютером кучу времени, набирая одно слово в час.

– Аналогично как если ты научаешься хорошо оперировать плохими инструментами, то с хорошими становишься просто виртуозом, – с пониманием произнес Руслан. – Но к чему ты вдруг мне это говоришь?

– Так и в любви точно так же, Руслан, – объяснила Лиза. – Бывает душевный подъем, а бывает и спад, но все равно нельзя опускать руки.

– А у тебя бывает спад?

– У меня? – Лиза сделала нарочито искреннюю гримаску. – Нет! Ну что ты! Конечно же, нет!

– И у меня нет. Если что, знай, это не спад, а припадок сволочизма. Знаешь что, подай мне, пожалуйста, джинсы, я хочу сбегать за цветами.

– Да ну зачем? Пойдем лучше к Анне Спиридоновне и отметим нормально. Я не думала, что все обернется так хорошо, но на всякий случай припасла для вас бутылку вина.

* * *

Мстислав Юрьевич давно знал, что жизнь почти никогда не оправдывает ожиданий человека. То, что кажется трудным и мучительным, делается удивительно легко, а самая ничтожная мелочь вдруг становится непреодолимым препятствием. Причудливое и непредсказуемое течение жизни, кроме того, еще никогда не бывает равномерным, то это жалкий полуиссохший ручеек, то стремительный и разрушительный водопад, и ничего тут поделать особенно нельзя.

Так и в расследовании: то ничего нет, а потом вдруг на тебя обрушивается лавина фактов, которые ты даже не надеялся когда-нибудь узнать.

Давнее дело убитой школьницы нельзя было оставить без внимания, и Зиганшин мучительно прикидывал, как бы так поднырнуть во мглу веков, чтобы вытащить его на свет. Журналист Божко умер, фамилии потерпевшей Евгений Германович не помнил, а вернее, не знал, и твердо мог сказать только, что все произошло накануне Нового года, но какого именно, неизвестно.

Когда Зиганшин почти готов был признать свое поражение, оперативник внезапно позвонил сам. Он поговорил с приятелем, занимавшимся тем убийством, тот связался со следователем, тогда молодым специалистом, а сейчас заслуженной пенсионеркой, воспитывающей внуков.

Эти трое пожилых людей готовы были тратить свое время, вспоминать то, что, может быть, им вовсе не хотелось вспоминать теперь, когда годы освободили их от обязанности погружаться в человеческую грязь и мерзость. Мстислав Юрьевич сразу предупредил, что действует как частное лицо, но почему-то ни одному из них не пришла в голову вполне естественная мысль, что раз частному лицу надо, пусть оно само и дергается, наверняка же не бесплатно, а мы стараться просто так не будем.

Через несколько дней Мстислав Юрьевич снова приехал в кофейню на встречу с Евгением Германовичем и бывшей следовательницей, носящей многозначительную фамилию Каинова.

Каинова оказалась приятной сдобной дамой с уютными фиолетовыми кудряшками. Чуть смущенно улыбаясь, она рассказала, что в молодости мечтала сделать карьеру сценариста детективных фильмов и для этого делала заметки по ходу своей следственной практики. Потом ее быстро повысили в должности, и писать сценарии стало не то чтобы лень, а некогда. Но блокноты она из сентиментальности сохранила, и, как только старый друг попросил о помощи, она тут же взяла стремянку и полезла на антресоли, где в самом дальнем углу под рулонами обоев и толстым-толстым слоем пыли покоился почти окаменевший старый чемодан с ее заметками.

Дело Ани Лисовец она помнила потому, что нельзя остаться равнодушным, когда умирает человек в самом начале своего пути. Само расследование было рутинным и не потребовало от Каиновой ничего, кроме выполнения стандартных действий и оформления бумаг.

В коллективе подростков всегда идет жестокая борьба за власть. Почти никто из ребят не остается сам по себе, все делятся на касты, обычно это, условно говоря, «элита», «гопники» и «ботаны», и, иногда, совсем жалкая категория двоечников, у которых не хватает задора примкнуть к гопникам.

В каждой касте может быть деление на подкасты, настолько ювелирно тонкое и точное, что впору поучиться социологам, и все группировки имеют своих лидеров, которые конкурируют между собой за звание верховного господина. Напоминает феодальную раздробленность, но у подросткового возраста вообще много общего со средневековьем.

В школе, куда в девятом классе поступила Аня Лисовец, место верховного лидера занимала Света Поливанова. Дочка директора универмага, она, без сомнения, принадлежала к элите, а яркая внешность и бесшабашное поведение позволили ей стать королевой школы.

Очевидно, Света была человеком неглупым и дальновидным, поэтому сумела наладить отношения с предводительницей гопников, Леной Стожко, так что вскоре они стали лучшими подругами, и уклад школьной жизни от феодальной раздробленности сделал шаг к абсолютизму. Девочки держали все старшие классы, Света подкрепляла свой авторитет подачками, эпатажными выходками и дерзостью с учителями, а Лена была у нее вроде Берии, руководя хорошо отлаженным репрессивным аппаратом из поклонников-гопников.

Никто не осмеливался идти против них открыто, наоборот, девочки попроще старались заслужить их дружбу, надеясь, что статус приближенных позволит им выделиться из серой массы.

Так обстояли дела, когда в школу пришла Аня Лисовец. Она оказалась удивительно красивой девочкой, не просто миловидной, а такой, что от взгляда на нее перехватывало дыхание.

Обычно, признавая девушку красивой, приходится идти на компромисс, либо не замечая какое-то несовершенство, либо убеждая себя, что оно придает внешности дополнительный шарм.

Во внешности Ани изъянов не было. Такие прекрасные женщины рождаются, наверное, раз в сто лет, и люди долго еще потом хранят о них память.

Говорят, что красавицы обладают дурным характером, но Аня была доброй и умной девочкой. Она хорошо училась, легко сходилась с людьми, и очень скоро Света с Леной заметили, что все их рыцари теперь поклоняются Ане Лисовец.

Началась травля, в которой с удовольствием участвовала почти вся женская половина школы. Педагоги реагировали вяло. Во-первых, они все являлись женщинами, а во-вторых, ссориться с папой Светы, директором универмага, было значительно глупее, чем с папой Ани, младшим научным сотрудником НИИ.

Чем больше девочки третировали Аню, тем больше влюблялись в нее мальчики, и девочки злились еще сильнее. Получался замкнутый круг.

Наконец Лена Стожко обнаружила, что может опираться только на хулигана по кличке Урюк, с которым на тот момент состояла в интимных отношениях, и опора эта становится все более шаткой. Нет, Урюк любил ее, как прежде, но друзья его попали под обаяние Ани, и бедный гопник, вынужденный выбирать между дружбой и любовью, оказался в затруднительном положении.

Если бы в педагогическом коллективе нашелся хоть один волевой и неравнодушный человек, а учительницы меньше благоговели перед директором универмага, трагедии удалось бы избежать. Но взрослыми в этой истории владело странное равнодушие.

Накануне Нового года девочки решили преподать Ане урок, чтобы она раз и навсегда уяснила, кто здесь главный, и подстерегли ее во дворе за школой.

Место это пустынное, жилые дома стоят в отдалении и перпендикулярно школе, так что никто ничего не увидит из окон, и прохожие бывают редко. Сколько раз девочки здесь курили и пили вино, и никто ни разу их не заметил.

Света с Леной выбрали трех самых преданных своих подруг и, подкараулив Аню на пути из магазина, заманили во двор, якобы поговорить.

Разговор быстро перешел в избиение. Девочки повалили Аню на землю, хорошенько попинали ногами, плюнули на нее и разошлись, уверенные, что она встанет, отряхнется и пойдет домой. Но вечером Аню нашли мертвой.

Было бы очень большой дерзостью предполагать, что в восьмидесятом году Каинова ошиблась. Вина девочек подтверждалась судебно-медицинской экспертизой, и все они, кроме Светы, дали признательные показания, между которыми расхождений оказалось ровно столько, чтобы принять их за правду.

Каинова помнила, что передавала дело в суд без всяких внутренних сомнений, испытывая только глубокое сочувствие к погибшей Ане и жалость к малолетним дурам, так ужасно начавшим свой жизненный путь.

Мстислав Юрьевич записал данные, по которым можно поднять дело из архива суда, и, горячо поблагодарив за информацию, простился с собеседниками. Прощаясь, он дал им свои карточки и сказал, что всегда рад будет помочь, хотя по опыту знал, что такие люди редко о чем-то просят.

Привыкнув быть руководителем, Зиганшин немного растерялся, когда на него свалилось столько работы. Он уже забыл, каково это – все делать самому.

Нужно возвращаться в архив ГУВД, трясти дела «потеряшек», не будучи уверенным, что связь пропавших с медициной – это действительно поисковый признак, а не его дурацкая фантазия. Пока еще не доказано, что в сарае Реутова обнаружено тело именно Тани Верховской, а Зиганшин просто выдает желаемое за действительное.

Потом тащиться в архив суда, выпрашивать дело Ани Лисовец, выписывать данные малолетних преступниц и как-то устанавливать, где они обретаются сейчас.

При этом нельзя забывать ниточку Верховской. Похоже, придется снова надеть на себя маску журналиста и повращаться в медицинских кругах. Можно как бы случайно сболтнуть, что якобы Таня была его знакомой, или, того лучше, двоюродной сестрой, и посмотреть на реакцию.

Работы – море, и один он вряд ли сможет осилить все направления.

Но Ярослав сидит, Кныш того и гляди передаст дело в суд, и после обвинительного приговора вытаскивать беднягу станет намного труднее, поэтому нужно работать изо всех сил.

Мстислав Юрьевич подумал, не устроить ли Леше текущую презентацию своих наработок, но рассудил, что это только подтолкнет следователя, всеми силами избегающего лишней работы, быстрее закончить дело Михайловского передачей в суд.

Потребовалось много времени, пожалуй, больше, чем позволительно, прежде чем Мстислав Юрьевич вспомнил про адвоката Ярослава. Нужно было сразу подумать об этой новой мощности, когда ему позвонила Галина Ивановна и сообщила, что папа-академик наконец вышел из штопора и взял защитника. Предложенные Зиганшиным кандидатуры он не стал даже рассматривать, а нанял какого-то модного хмыря. Фамилия Горчаков была на слуху, но что он такое и насколько хорош в деле, Мстислав Юрьевич не знал.

Если давать себе совсем честный отчет, то, наверное, он поддался детскому желанию оказаться в глазах Галины Ивановны настоящим чародеем сыска. Чтобы – раз! – и вытащить разгадку на свет, как кролика из шляпы. Чтобы все в растерянности, а он герой, и Михайловский на свободе.

Но правильно говорит пословица, один в поле не воин, а путник. Кто знает, сколько начинаний закончились крахом оттого, что человек хотел все делать сам?

После недолгого колебания Мстислав Юрьевич связался с Горчаковым и рассказал о своих наработках.

Заварив себе большую чашку чаю, Зиганшин вышел с ней за калитку и посмотрел вдаль, на опушку леса, где среди деревьев мелькали яркие курточки детей и безумные одеяния Фриды. Девушка повела Юру собирать желуди, чтобы делать из них потом человечков и коней. Света была уже взрослая для таких занятий, но она сильно симпатизировала Фриде и пользовалась любой возможностью побыть с ней.

Мстислав Юрьевич вдруг подумал, как было бы хорошо жениться на Фриде. Дом стал бы веселым и радостным местом, а он сам – счастливым человеком.

Рассеянно наблюдая за девушкой, он стал рисовать себе картины идиллической жизни, сознательно избегая мыслей о плотской стороне брака, ибо понимал, что фантазии эти подействуют на него слишком сильно.

С тех пор как Зиганшин случайно, поправляя спинку кресла в машине, прижался к Фриде, он не мог больше думать о ней спокойно.

Поэтому мечтал, как она вернется сейчас с детьми и пойдет не к себе, а к нему домой, снимет свое несуразное пальто и позовет семью обедать…

Тут подошел Лев Абрамович и прервал его приятные размышления.

– А, заходи, подельничек, – улыбнулся Зиганшин, – чаю хочешь?

Лев Абрамович покачал головой, и они уселись оба на скамеечку возле калитки, как два деревенских деда.

Зиганшин прихлебывал свой чаек, а Лев Абрамович просто сидел рядом, глядя вдаль. Над мелкой порослью осин и березок на опушке возвышался огромный старый дуб в расцвете золотой осени, окрасившей его листву в благородную охру. Кое-где выделялись алыми всполохами верхушки кленов, а дальше начинался мрачный строй вековых елей, и над всем этим висело такое головокружительно прозрачное голубое небо, что захватывало дух.

– Я думал, – сказал Лев Абрамович, – что старость моя будет такой же ясной и красивой, как этот день. А вместо этого…

Он вздохнул и с досадой махнул рукой.

– Ты был прав, Лев Абрамович, и принял единственно верное решение. Плохо, конечно, что пришлось лишить жизни человека, но твоей вины в том нет.

– Да? Ну все равно странно, что я хожу как ни в чем не бывало. В школе, на минуточку, работаю… А вдруг все не так было, как я тебе рассказал? Вдруг я псих и на меня накатывает временами? Вдруг Реутов реально ко мне за солью заглянул, а я взял и убил его из чистой злобы? Вот ты отпускаешь своих детей со мной, и в лоб тебе таки не влетит, что ты оставляешь их одних рядом с убийцей. Не думал ты об этом?

– Не думал.

– А теперь будешь?

– Теперь буду! Спасибо тебе, Лев Абрамович, разбудил паранойю.

– Ну вот видишь. Эх, лучше бы меня судили.

– Да чем же лучше?

– Ну признали бы официально, что я действовал в рамках самообороны, и ты бы не волновался, что дети рядом со мной, пока тебя нет. То, что я не жестокий псих, а просто человек, умеющий постоять за себя, стало бы не вопросом твоего доверия ко мне, а решением закона. Да мне бы самому было много легче искупить вину, чем там суд назначит, и жить дальше спокойно.

Зиганшин вздохнул:

– Нет у нас сейчас справедливого правосудия, и взять негде.

– Разве ты умнее всех, знать, что справедливо, а что нет?

– Ну давай в церковь сходим.

Лев Абрамович остро взглянул на него:

– Вот уж не думал, что ты верующий.

– Как сказать, – замялся Зиганшин, – с войны вернулся, так был верующий, а потом… Тут достижения науки, там житейские дела, так оно все и покатилось. Нет, серьезно, давай сходим, вдруг поможет?

– Ты, друг мой, не забыл, с кем разговариваешь? Я ж еврей.

– А, да, извини.

Помолчали. Лев Абрамович сорвал засохшую уже травинку и задумчиво прикусил ее. Фрида с детьми закончили собирать желуди и возвращались по высокой пожухлой траве, держась за руки и чему-то смеясь.

Старик встал:

– Я что-нибудь придумаю, Слава, чтобы тебе не переживать за детей. Буду попозже приезжать из школы, чтобы ты уже дома был, или вдруг Фриде служебное жилье от больницы дадут, я тогда в город уеду.

– Да прекрати! Тоже еще, Раскольников в действии. Все же Николай не старушка-процентщица был.

Лев Абрамович хлопнул его по плечу и пошел к себе.

Приехав на кафедру, Зиганшин попал в самый разгар собрания. Решив, что журналисты должны быть люди простые и наглые, он бесцеремонно вошел в ординаторскую, сел на диван и стал внимательно слушать, как Царьков разоряется о гнусности взяток.

«Так всегда, – подумал Зиганшин грустно, – самая лютая ханжа – это бывшая проститутка. А иногда и не бывшая».

Поводом для страстной речи Царькова послужила жалоба мамаши с сердцем настоящей спартанки. Она не уследила за ребенком на прогулке, тот упал с качелей и рассек бровь, мамаша схватила его в охапку и обратилась в приемное отделение, где доктор предложил наложить либо обычный шов бесплатно, либо косметический, но за деньги. Мать посчитала, что принцип дороже красоты родного сына, и помчалась по инстанциям.

Царьков так крыл незадачливого доктора, что Зиганшин огляделся: нет ли где поблизости виселицы с болтающимся на ней телом при табличке «Он нарушил клятву Гиппократа».

В довольно-таки цветистых выражениях завкафедрой расписывал, что взятка унижает и дающего и берущего и это тяжкое уголовное преступление. А еще если врачи будут брать за медицинские услуги себе в карман, учреждение захиреет, разорится, врачи окажутся на улице, сопьются и станут побираться по помойкам.

«Неплохой манипулятор, – лениво размышлял Зиганшин, – причем на всех уровнях. Тонкий намек на бездарность сотрудников, мол, им даже пойти некуда, если больница разорится, между тем нормальный врач всегда найдет работу. Дальше – наглая ложь. Человек называет взяткой то, что ею не является, но говорит так убедительно, что вряд ли кто станет проверять. Сам-то Царьков прекрасно в курсе, что взятка, а что нет, и вся эта пропитанная гуманизмом тирада служит одной цели – чтобы пациенты заносили только ему, и никому другому. И, наконец, апеллирование к эмоциям, а не к здравому смыслу. В самом деле, чисто по-человечески все это выглядит очень волнующе. Окровавленный страдающий ребенок, взволнованная мать и хапуга-доктор, настроившийся срубить бабла на чужом несчастье. Но что поделать, если у него служба такая? Почему бороться с болезнью можно, а зарабатывать на этой борьбе нельзя?»

Царьков между тем забрал в грудь побольше воздуха, чтобы продолжить панегирик врачебному долгу. Зиганшин решил, что не в состоянии дальше терпеть этот понос милосердия, и поднялся с места.

– Простите, у меня вопрос, – веско сказал он.

Царьков лучезарно улыбнулся «представителю прессы».

– А если бы доктор предложил матери оплатить услуги через кассу? Тогда это не было бы вымогательством?

– Ну нет…

Завкафедрой развел руками. Видно, ожидал, что журналист, как представитель населения, станет яростно клеймить взяточников-докторов.

– Стало быть, когда один доктор просит денег, это он наживается на чужом горе, а когда целое учреждение – это гуманизм в лучшем своем проявлении?

– У нас на уровне приемного отделения вообще нет платных услуг! Все бесплатно! – огрызнулся Царьков. – Врач обязан оказывать неотложную помощь!

– Помощь – да, косметику – нет, – буркнул Тиглиев.

– Вот видите, – продолжал Зиганшин, – если в приемном нет платных услуг в принципе, какой урон учреждению нанес доктор? Да, как честный гражданин и работник, он должен был предложить матери обратиться в кассу, но если ее нет? О неоказании помощи тут речь тоже не идет. Врач готов был зашить рану тем, что Родина дала. А с какой радости он должен бесплатно делать косметический шов нитью, купленной за собственные деньги, чужому ребенку? Может, у него своих десять человек? А у этого ребенка своя мать есть, которой тысяча рублей дороже красивого шва. Ее выбор. И, кстати, денежная благодарность врачам взяткой не является.

– Да неужели? Кто вам такое сказал? – протянул Царьков, и Мстислав Юрьевич невольно позавидовал его апломбу. Сам он умел с подобной уверенностью говорить только то, в чем был твердо убежден.

– Ну, я как-никак ю… – начал Зиганшин в запальчивости. К счастью, в последний момент удалось опомниться, – юридические вопросы изучал к своим статьям. Так вот взятка – это преступление против государственного управления, и совершить его способно только должностное лицо. Врач может реально влететь за левый больничный, но никак не за конвертик, который ему сунут в карман за хорошо сделанную операцию.

Он сел, злясь на себя, что едва не спалился. Вот так, наверное, и попадаются шпионы!

– Ребятушки, ну мы же с вами врачи, – Царьков сменил негодующий тон на проникновенный, – мы выбрали такую специальность! Деньги – это грязь, тлен и ничего больше, а радость от спасения жизни…

Дальше Зиганшин не слушал, мимоходом подумав, что не встречал среди тех, кто декларирует, мол, деньги – грязь и тлен, ни одного по-настоящему бескорыстного человека.

Он внимательно оглядывал присутствующих, вдруг на чьем-нибудь лице промелькнет тень тревоги из-за его почти провала. Вдруг кто-то догадался, что значила затянутая буква «ю» в его речи?

Действительно, он оказался в центре внимания. Все, кто мог обернуться, чтобы это не выглядело хамством по отношению к Царькову, смотрели на него, но в глазах докторов читалось только восхищение. Сережкин, не скрываясь, показывал большой палец, и даже медальный профиль Тиглиева смягчился в улыбке. Как ни всматривался, Зиганшин не заметил ни в ком подозрения и тревоги.

Как только Царьков кончил свою духоподъемную речь и вышел, доктора окружили Мстислава Юрьевича.

– То есть вы хотите сказать, наш удел – это моральное осуждение, и больше ничего?

– Да почему осуждение-то? – фыркнул Зиганшин. – Нет, сирым и убогим, безусловно, надо помогать, но меня поражает та легкость, с которой все наши граждане готовы причислить себя к данной категории.

– А это точно-преточно не взятка? – допытывался Сережкин.

– Я спрошу на всякий случай у знающих людей, но на девяносто девять процентов точно. Врач не попадает под критерии специального субъекта для данного преступления.

Сережкин засмеялся:

– Ну даже если и нет, все равно вы Царькова здорово осадили. Я потрясен!

– Что это с тобой? – спросил Тиглиев.

– Что? А, ты в этом смысле? – ухмыльнулся Сережкин. – Да у меня на днях газовщики колонку меняли, и за все время работы я не слышал от них ни одного нехорошего слова. Вот и решил, что тоже культурный буду и откажусь от употребления ненормативной лексики. Сразу столько слов интересных появляется в обиходе. Восхитительно, великолепно, чрезвычайно, я потрясен, ну или там какое-нибудь отнюдь!

Тиглиев пожал плечами и вернулся к своим историям, Сережкин уткнулся в компьютер, и на Зиганшина они больше не обращали внимания, но он чувствовал, что отношение к нему коренным образом изменилось. Раньше он был пусть приятным и необременительным гостем, но все равно досадной помехой, а теперь благодаря выходке с Царьковым превратился в почти своего парня. Мстислав Юрьевич немного поддался тщеславию и пожалел, что мама Галя сегодня не работает и не видит, какой он молодец.

Он прикидывал, как бы получше воспользоваться благоприятной ситуацией и завести разговор о Тане Верховской, как вдруг в голову пришла простая и ясная идея. Зачем сначала дышать архивной пылью, выискивая подходящих «потеряшек», а потом выяснять, не были ли доктора знакомы с такой-то и такой-то, когда можно просто спросить, пропадали в их окружении люди или нет. Он сейчас журналист, а не мент.

Для вида пошатавшись по коридорам и сфотографировав бронзовый бюст какого-то бородача с десяти разных ракурсов, Зиганшин дождался, пока Тиглиев с Сережкиным сядут пить чай, и присоединился к ним.

В непринужденной беседе признался, что много пишет на криминальную тему и, как всякий журналист, мечтает создать шедевральный роман, в идеале детективный.

Много лет назад у него исчезла подруга, поэтому тема без вести пропавших в мирное время людей особенно его волнует.

Друзья сочувственно покивали, но на лицах их Зиганшин не прочел ничего, кроме законного недоумения людей, которым ни с того ни с сего начинают изливать душу.

Что ж, Мстислав Юрьевич перевел разговор на автомобили, но оба собеседника оказались приверженцами физических нагрузок и алкоголя, поэтому ходили пешком.

Закруглив разговор, псевдожурналист стукнул в дверь кабинета завуча. Клименко восседал в академической тиши и неподвижности, обложившись бумагами лишь для вида, и, кажется, обрадовался гостю.

Зиганшин спросил про фотографии, которые видел в музее кафедры, и дальше провел неожиданно увлекательный час, беседуя с Клименко о былых деньках, как со старым товарищем.

Он едва не забыл, зачем пришел, и, только вставая, спохватился и выдал свою легенду про интерес к пропавшим людям, заранее убежденный, что Клименко ничего интересного ему не скажет. Но тот вдруг нахмурился и сделал Зиганшину знак сесть на место.

– У одного моего товарища пропала жена, – сказал Клименко спокойно, – правда, очень давно, двадцать лет назад или даже больше.

Мстислав Юрьевич затаил дыхание.

– К сожалению, подробности мне неизвестны, – продолжал завуч, – мы с ним познакомились в девяносто девятом, когда уже прошло несколько лет после исчезновения жены. Знаете, как это бывает, у человека иногда возникает потребность поделиться наболевшим, и в такой момент нехорошо выпытывать детали.

– А как вы думаете, он согласится со мной поговорить?

Клименко пожал плечами:

– Честно говоря, мы с тех пор не пересекались. Он дальше по военной линии пошел, я выбрал научную стезю… Мы не были друзьями, просто это единственный случай бесследного исчезновения человека в моем окружении, слава богу!

Клименко не знал ни адреса, ни телефона своего боевого товарища, но только Зиганшин успел подумать, как муторно будет устанавливать его, когда нет даже гарантии, что он живет в Петербурге, как завуч сказал: «Оксана Васильевна должна его хорошо знать».

Оказывается, Черных приняли на необременительную должность терапевта именно по протекции этого товарища, который вдруг лет десять назад прорезался из небытия, ходатайствовал за Оксану Васильевну и исчез обратно. Как обычно происходит в таких случаях, Клименко выказал огромную радость, но телефона приятеля не сохранил.

Мстислав Юрьевич вышел от Клименко, разве что не приплясывая. Наметилась ниточка к еще одной жертве, это серьезный прорыв!

Следующим шагом логично представлялась беседа с Оксаной Васильевной, но Зиганшин медлил. «Маленький шаг для человека, огромный ужас для меня», – хмыкнул он, встретившись взглядом с этой жуткой женщиной.

Если бы она хоть рассердилась на него за резкое обращение и нахамила при новой встрече, можно было сейчас таким же хамским тоном спросить телефон Зырянова (так звали товарища Клименко), но, увы, Оксана Васильевна источала мед и елей.

Первое, что она сделала, когда увидела его, это прижалась пышной грудью, и протянув: «Что ж вы от нас так резко убежали?», вложила в голос столько сексапильности, что Зиганшин чуть не поседел. В общем, связываться с ней было крайне опасно, и Мстислав Юрьевич позвонил Шаларю.

* * *

Зиганшин не слишком жаловал модных адвокатов, но Василий Ильич Горчаков произвел на него впечатление дельного мужика.

Мстислав Юрьевич не привык к роли просителя и, переступая порог роскошного офиса, чувствовал себя немного не в своей тарелке и заранее готовился отнестись к адвокату с неприязнью, но, слава богу, объективность оказалась сильнее детских эмоций.

Василий Ильич Горчаков принадлежал к тому складу мужчин, которых Зиганшин про себя именовал «мордатыми», то есть имел мощную шею и щеки по ширине плеч, а в остальном теле сохранил юношескую стройность.

Две лысины на его мощной голове, со лба «от дум» и с затылка «от дам», никак не могли слиться воедино и выдавали в адвокате разностороннего человека.

Глаза скрывались за толстыми стеклами очков, и трудно было понять, красив ли Горчаков, уродлив или просто никакой.

Он встретил Зиганшина в отлично сидящем костюме-тройке цвета соли с перцем, стоившим, наверное, целое состояние, но офис, большой и светлый, был обставлен очень просто, легкой функциональной мебелью, без показной роскоши.

Критически оценивая адвоката, Зиганшин понимал, что сам тоже подвергнется анализу, поэтому подготовился к встрече. Из дальнего закоулка шкафа был извлечен и наглажен костюм благородного цвета маренго, всегда представлявшийся Мстиславу Юрьевичу шикарным, но, оказавшись рядом с щеголеватым Горчаковым, он вдруг почувствовал себя одетым будто в коробку из-под телевизора.

Впрочем, неловкость быстро прошла, стоило заговорить о деле. Зиганшин не стал экзаменовать Горчакова и выпытывать его адвокатскую стратегию, понимая, что ничего, кроме раздражения, это не вызовет.

Представившись и кратко пояснив свой интерес к делу, он рассказал все, что удалось выяснить.

Горчаков кивал, делал пометки в блокноте и задавал очень толковые уточняющие вопросы, так что Зиганшин к концу сам стал разбираться в материале лучше, чем перед началом доклада.

– Работа проделана большая, – сказал адвокат, – проделана большая. Но как доказать, вот в чем вопрос!

– Докажем, – буркнул Зиганшин, – было бы что.

– Допустим, вы правы, – адвокат снял очки, чтобы протереть их, и взгляд его сразу сделался отрешенным и растерянным, – мой подзащитный невиновен, а в области уже четверть века орудует маньяк. Допускаю также, что, если мы соберем наиболее полную информацию на всех жертв, нам удастся его вычислить. Вычислить, но не доказать его вину. Не доказать.

– Ну хотя бы у вас будет внутренняя убежденность в невиновности Ярослава. Уже кое-что, – вздохнул Зиганшин.

Горчаков резким движением насадил на нос очки и заметил, что это, увы, не гарантирует успех.

Мстислав Юрьевич спросил, как там поживает Михайловский в камере, но оказалось, что Василий Ильич выбил ему изменение меры пресечения на домашний арест.

Немножко позлословили о безалаберности Леши Кныша и о его знаменитой лени, адвокат обещал поднять дело Ани Лисовец, и на этом мужчины расстались, весьма довольные друг другом.

Шаларь то ли уважал своего начальника, то ли хотел показать, как ловко он справляется в его кресле, но данные на Геннадия Анатольевича Зырянова Мстислав Юрьевич получил в тот же день.

У Геннадия Анатольевича была славная биография. Родом из Владимирской области, он сразу после школы поступил в Военно-медицинскую академию и, получив диплом врача, успел еще повоевать в Афганистане.

Вернувшись, учился в адъюнктуре, защитил диссертацию. Потом была командировка в Нагорный Карабах в самом разгаре вооруженного конфликта, и, только пройдя первую чеченскую войну, Зырянов успокоился и осел на должности начальника отделения в alma mater.

Он женился в январе девяносто второго года, а в апреле девяносто третьего жена пропала, в связи с чем было заведено разыскное дело.

Поиски не дали результата, и в соответствующие сроки Геннадий Анатольевич подавал иски сначала о признании жены безвестно отсутствующей, а потом об объявлении ее умершей.

Вскоре после того, как последний иск был удовлетворен, Зырянов вступил в новый брак, в котором пребывал до сих пор, и, вероятно, был счастлив, поскольку наплодил четверых детей.

Собрав весь отмеренный ему запас деликатности, Зиганшин позвонил по присланному Шаларем номеру и выдал вранье про журналиста, решив, что попытка не пытка, а если пошлют подальше, можно будет сыграть открыто, то есть сунуть гражданину удостоверение под нос и хорошенько припугнуть.

Зырянов не то чтобы прямо послал, но долго мялся, прежде чем назначил Мстиславу Юрьевичу прийти к нему домой завтра, после восьми вечера.

«Мутный какой-то, – пожал плечами Зиганшин, убирая телефон, – не хочешь с журналистом разговаривать, пошли на фиг, и всего делов».

Мстислав Юрьевич привез детей в город, снарядил их в сопровождении мамы на новый мультик в киноцентре, оставил денег на кафе на тот случай, если вдруг придется задержаться, и отправился к Зырянову.

Геннадий Анатольевич жил в Московском районе, в типичном сталинском доме с арками, колоннами и завитушками по фасаду. Конечно, все это великолепие было слеплено непонятно из чего, от колонн отваливались целые куски, обнажая унылое цементное нутро, и из арок кое-где торчала ржавая строительная арматура, но стены были недавно покрашены в благородный терракотовый цвет и выглядели очень мило, если не придираться к мелочам.

Зиганшин настраивался на сугубо деловой визит, поэтому удивился, когда ему открыла миловидная полная женщина и, обдав ароматом пирогов, пригласила войти.

Мстислав Юрьевич в легком недоумении отдал женщине куртку и из темной, но просторной прихожей шагнул вслед за ней в гостиную, большую комнату в два окна.

Чувствовалось, что Зырянов не купается в роскоши, но живет неплохо. Впрочем, когда у тебя четверо детей, при любых доходах особенно не пошикуешь.

Мебель почти вся из магазина ИКЕА, но подобрана со вкусом и с умом. Женщина, усадив Мстислава Юрьевича в легкое кресло, куда-то исчезла, так что он остался один и смог без помех осмотреться. Да, все ладненько, добротно, а вот книг совсем нет. Зиганшин вздохнул. Он любил бывать в таких домах, где книги в каждой комнате, и даже в коридоре, и стоят не корешок к корешку, а хаотично, будто в движении.

Он стал осматриваться дальше и обратил внимание, что в комнате неправдоподобно чисто. От журнального столика еще пахнет полиролью, и нигде ни пылиночки, а стекла в шкафу с посудой абсолютно прозрачны. Наверное, бригаде криминалистов не удалось бы найти тут ни единого отпечатка пальца, не говоря уж о волосках или других объектах биологического происхождения.

На противоположной стене висело несколько семейных фотографий. Зиганшину хотелось их посмотреть, и только он задумался, вежливо ли будет в отсутствие хозяев встать с кресла и подойти, как вошел Зырянов, высокий сухопарый человек средних лет, чем-то похожий на Клинта Иствуда.

Мужчины обменялись рукопожатием, оказавшимся у Геннадия Анатольевича сильным и сухим, и Зиганшин только хотел приступить к делу, как вплыла давешняя женщина, держа в руках большой поднос.

Без единого слова она поставила его на подоконник и, накрыв журнальный стол салфеткой, белой, как вольтова дуга, стала расставлять чашки, чайнички, сахарницы, конфетницы и блюдо с пирожными, явно домашними.

– Что вы, не стоило, – пробормотал Мстислав Юрьевич.

– Вы же наш гость, – улыбнулась женщина и буквально впихнула ему в руку какой-то пирожок.

Чай оказался неплох, ароматный и насыщенного багряного цвета.

– Я думала, Гена отложит ужин до вашего прихода, – говорила женщина, мягко улыбаясь, – но он сказал, что вы не будете. Но если хотите, я с огромным удовольствием вас покормлю.

Зиганшин покачал головой, думая, как противостоять такому напористому гостеприимству.

– Мне тяжело думать, что вы уйдете и не попробуете моих фирменных огурцов, – вздохнула женщина, – но уж варенье вы просто обязаны отведать! Вот, пожалуйста, здесь вишневое. Берите, не бойтесь, оно без косточек, по старинному рецепту. Уверяю вас, вы не скоро забудете этот вкус! А я сейчас принесу еще клубничного!

– Ни в коем случае! – вскричал Зиганшин.

– Уверяю вас… – пропела женщина и с неожиданным для своей полноты проворством исчезла, чтобы через несколько секунд появиться снова, с хрустальной вазой на длинной тонкой ноге. Варенье выглядело аппетитно: ягодка к ягодке и прозрачный сироп, а не то месиво, что получается у большинства хозяек, но как бы то ни было, он должен помнить, что пришел не с добрыми вестями и не имеет права преломить хлеб с Зыряновыми.

Он умоляюще посмотрел на Геннадия Анатольевича.

– Дорогая, у нас деловой разговор, – робко пискнул тот.

– Так разве я мешаю?

Только отчаянный храбрец способен ответить правду на подобный вопрос жены…

Мстислав Юрьевич понял, что время потрачено зря. В присутствии этой специалистки по варенью Зырянов ничего не скажет, а выгонять ее – тоже не вариант. Геннадий Анатольевич будет злиться, предвкушая неминуемый скандал, который начнется, как только за Зиганшиным захлопнется дверь, и все равно ничего не скажет.

– Что же вы ничего не кушаете? – женщина посмотрела на него с таким умильным видом, что Мстислав Юрьевич захотел немедленно посадить ее в обезьянник.

– Машенька, может быть, ты займешься своими делами, а мы тут сами…

– Ну что ты говоришь такое? Что о нас подумает гость?

«Гость уже думает, что простота хуже воровства», – усмехнулся Зиганшин, прикидывая, как бы так повести беседу, чтобы время не пропало совсем уж зря.

Говорила преимущественно Машенька, и по тому, как уверенно она описывала душевное состояние Зырянова в момент исчезновения первой жены, Мстислав Юрьевич заподозрил неладное. Лишь когда выяснилось, что в девяносто третьем году Машенька еще мирно ходила в школу в городе Севастополе, он решил отставить версию о ее причастности.

Наконец, продираясь сквозь охи-вздохи и бесконечное потчевание вареньем, удалось выяснить вот что: Полина Зырянова никакого отношения к медицине не имела. Окончив наряду с общеобразовательной художественную школу, она поступила в Aкадемию художеств, где делала большие успехи. Несмотря на богемное окружение, Полина вела приличный образ жизни, выглядела ухоженной и красивой и в живописи не искала революционных путей, а прилежно овладевала мастерством художника. При этом многие находили ее выполненные в классической манере работы талантливыми и предрекали девушке большое будущее. Полина не пила, не притрагивалась к наркотикам, так что не было никаких оснований думать, что это будущее не состоится.

На четвертом курсе ей, как прекрасной рисовальщице, предложили сделать иллюстрации к монографии профессора из Военно-медицинской академии.

Полина отправилась выполнять заказ и познакомилась с Геннадием Зыряновым, новоиспеченным кандидатом наук и героем двух войн.

После короткого романа предложение руки и сердца было сделано и принято. Молодые люди скромно расписались в загсе и вместо пышной церемонии уехали в свадебное путешествие. («В Крым?» – с тоской спросил Зиганшин и тяжело вздохнул, получив утвердительный ответ.)

Геннадий Анатольевич устами Машеньки утверждал, что был счастлив в первом браке, насколько можно быть счастливым с женщиной, страстно увлеченной работой. «Но в юности, конечно, не обращаешь внимания на бытовые неурядицы», – добавила Машенька, видимо, твердо решив произвести впечатление мудрой и объективной дамы.

С наследником решили повременить: Полине нужно было закончить академию, и время вообще стояло неспокойное, мало кто тогда отваживался на прибавление семейства.

Восьмого апреля девяносто третьего года Геннадий отправился на суточное дежурство, а Полина собралась «на натуру». Портреты давались ей не очень хорошо, зато она тонко чувствовала природу и умела передать на холсте очарование какого-нибудь дикого уголка.

Одногруппник Полины подрабатывал быстрыми портретами на Невском и заодно продавал ее пейзажи, которые расходились влет, составляя существенную прибавку к скудному бюджету молодой семьи.

Часто художники, да и вообще творческие люди, обнаружив, какая именно грань их таланта приносит выгоду, начинают ее нещадно эксплуатировать, со временем стирая эту самую грань до плоскости откровенной халтуры, но Полина себе такого не позволяла.

Вместо того чтобы штамповать пейзажи, не выходя из мастерской, она ездила с мольбертом по всей области в поисках красивых и захватывающих видов.

Уходя, Зырянов спросил, куда именно поедет жена, и в ответ услышал, что она еще не решила. Обычно все зависело от случая: если подойдет трамвай, она поедет в Стрельну, а нет – отправится в метро, а там по ситуации. Будут места в вагоне – доедет до Финляндского вокзала, а нет – выйдет на Балтийской. Доверять судьбе вообще было в ее характере.

Геннадий только попросил ее не отходить далеко от транспортных путей, потому что в апреле погода бывает очень переменчива.

На том расстались.

Зырянов весь день был занят на операциях, потом писал истории болезней и только в восьмом часу вечера позвонил жене. Городской телефон не отвечал, а мобильников тогда еще не было. Геннадий выглянул в окно: стоял теплый весенний вечер, в совершенно ясном небе висело бледное закатное солнце, и на земле никаких следов дождя.

Он решил, что Полина увлеклась, или напутала с электричками, или закончила работу в один день и сразу повезла своему патлатому другу на реализацию, ну а там уж не выберешься без чашки чая и порции высокодуховных разговоров.

В общем, муж не встревожился и решил позвонить позднее, но тут поступил пациент с тяжелым «огнестрелом», Зырянов побежал в операционную и работал там до половины второго ночи. Пациента удалось спасти, но это стоило Геннадию Анатольевичу огромного нервного напряжения. Дальше была довольно острая беседа с «братками» пострадавшего и нескончаемая вереница аппендицитов до самого утра. Сдав дежурство, бедный доктор не пошел домой отсыпаться, а приступил к своим обязанностям ординатора, после бессонной ночи думая исключительно о том, как бы не совершить какой-нибудь ужасной врачебной ошибки.

О том, что вчера он не дозвонился до жены, Геннадий вспомнил только по дороге домой.

Оказавшись в пустой квартире, Зырянов почему-то не встревожился, а упал на диван и мгновенно уснул. «Полина, должно быть, вышла в магазин или обиделась и поехала к родителям», – промелькнула короткая мысль на пути от входной двери к подушке, вот и все.

Но Полина больше никогда не вернулась.

– Геночка очень сильно переживал, что не сразу забеспокоился, – вздохнула Машенька, – он думает, если бы сразу принять меры, то Полину удалось бы найти. Но ведь это не так, правда же? Кто бы стал ее искать раньше, чем через три дня? Вот вы журналист, так, наверное, знаете?

Зиганшин кивнул.

– Ну что бы изменилось, если бы он сразу всполошился? – лопотала Машенька. – В милиции тогда вообще никто ничего не делал.

– Я не знаю, но вдруг был шанс? Если бы я не спал, как колода…

– Ну что ты говоришь, Геночка! Ты же везде искал, всем звонил, и все тебе сказали, что ничего не знают. Что бы изменилось, если бы ты услышал это на несколько часов раньше?

– Не изменилось бы ровным счетом ничего, – сказал Зиганшин, понимая, что эти самые несколько часов будут жечь Геннадия Анатольевича до самой смерти, и ничего с этим не поделаешь.

Если и существует лекарство от угрызений совести, то это явно не доводы логики и рассудка.

Наконец Мстислав Юрьевич сообразил, как выманить Зырянова на разговор тет-а-тет. Соврал, что курит, и попросил Геннадия Анатольевича выйти с ним на лестницу. В принципе, он бы не удивился, увяжись Машенька за ними, но она осталась «освежить стол».

– Вы уж извините, – мягко улыбнулся Зырянов, глядя, как «журналист» усердно хлопает себя по карманам в поисках несуществующих сигарет, – Машенька нигде не бывает, живет только интересами семьи, поэтому радуется каждому новому лицу. Она, как забеременела нашим старшим сыном, перестала одна выходить из дома. У нее сразу начинается приступ паники, вплоть до обморока. Какое-то время она пыталась с этим бороться, мы даже ходили с ней к психотерапевту, но никакого толку.

Мстислав Юрьевич пожал плечами, думая, что когда женщина не хочет работать, изобретательности ее нет предела.

– Знаете, – продолжал Зырянов, – мне иногда кажется, что это судьба Полины произвела на нее такое сильное впечатление. Может быть, она считает меня кем-то вроде Синей Бороды и боится, что, если уйдет куда-нибудь одна, тоже бесследно исчезнет.

Зиганшин сочувственно вздохнул, хотя в чем-то он Машеньку понимал. Если бы он сам был девушкой, сто раз бы подумал, прежде чем выходить замуж за человека, у которого жена пропала при невыясненных обстоятельствах. Сто раз подумал, а на сто первый плюнул и сбежал от такого жениха. И пусть у Геннадия Анатольевича нашлось вполне убедительное алиби (соседка видела, как живая и здоровая Полина выходит из дома в тот час, когда Зырянов уже стоял у операционного стола), но осадочек, как говорится, остался.

Наверное, юная и наивная Мария «за муки полюбила» красавца в расцвете лет, с романтической профессией и боевым прошлым. Пережитая трагедия прибавляла очарования избраннику, а ее любви сообщала ноты высокого сострадания и самоотверженности. И только забеременев, она вспомнила, чем, собственно, кончается история Отелло и Дездемоны.

Мстислав Юрьевич сказал, что забыл сигареты в машине, и мужчины поднялись в квартиру.

За пять минут их отсутствия Машенька успела переменить чайный сервиз на кофейный, а вместо сладкого изобилия на столе теперь красовались вазочка с оливками и тарелка с несколькими разными сортами сыра, нарезанного чрезвычайно тонко.

– Сыр следует резать тонкими листиками, ибо гости едят его книгами, – Зиганшин взял кусочек и подмигнул хозяйке.

Как знать, вдруг ему удастся раскрыть тайну исчезновения Полины, и тень сомнения исчезнет из ласковых глаз Машеньки? И она снова отважится выходить на улицу одна?

Мстислав Юрьевич сердечно поблагодарил супругов за гостеприимство и поднялся.

– А откуда вы про нас узнали? – вдруг спросила Машенька. – Все-таки столько лет прошло.

– Мне рассказал доцент Клименко.

Зырянов нахмурился:

– А кто это?

– Доцент Вадим Михайлович Клименко.

– Не припоминаю.

Зиганшин почувствовал себя неловко. Действительно, представляясь, он не упоминал «ватно-марлевого» завуча, просто сказал, что журналист, и Зырянов, наверное, решил, что он взял его данные из официальных источников.

– Клименко, Клименко, кто же это такой?

– А Оксану Васильевну Черных знаете? – нашелся Зиганшин, чтобы не описывать внешность завуча, довольно заурядную.

– Ксюшенька? – воскликнула Машенька с восторгом. – Ну конечно! Это наш добрый ангел!

Зиганшин обомлел, услышав такую характеристику терапевта, но спорить не стал.

– Да, Ксана мне очень помогала, когда пропала Полина. Ее отец был высокопоставленным чиновником в прокуратуре, и только благодаря ему хоть что-то делалось для поисков жены. С тех пор мы дружим.

– Ну так Клименко – это тот самый человек, которого вы просили составить протекцию Оксане Васильевне. Вы с ним еще воевали…

– А! Вадька! Неужели получил-таки доцента? Дуб дубом же был! – Геннадий Анатольевич засмеялся. – Но мужик хороший, и я рад, что он меня помнит.

* * *

Последние дни дедушка стал сильно задерживаться на работе, приезжая на последнем автобусе. Фрида переживала, что он идет один по темной лесной дороге, и Слава, понимая ее беспокойство, ездил встречать Льва Абрамовича к остановке, если был дома.

В эти дни беспокойство за деда сменялось угрызениями совести, что они нагло злоупотребляют добротой соседа и заставляют его делать то, что ему совсем не хочется. Опять-таки бензин. Но как предложить ему компенсировать транспортные расходы, чтобы не быть обвиненной в крохоборстве, Фрида не знала.

К счастью, она пришлась по душе Славиным детям. Света льнула к ней, инстинктивно чувствуя потребность в общении со взрослой женщиной, и Юра тоже, хоть и копировал сдержанную манеру своего дядюшки, а все же любил другой раз посидеть у соседки на коленях.

Фрида не делала над собой никаких усилий, чтобы полюбить Славиных племянников или заставить себя проявить милосердие к детям, потерявшим мать, но наступило время, когда она стала считать Свету и Юру неотъемлемой частью своей жизни, так что теперь трудно было представить, что когда-то она не знала об их существовании.

Фрида не задумывалась, любит ли она этих детей, хороши они или плохи, какие у них характеры и что получится из них со временем. Просто они стали будто ее родными, вот и все.

Теперь дедушка не возвращался с ребятами на школьном автобусе, Света с Юрой сами садились и ехали домой. Поскольку автобус предназначался для развозки учеников, водитель делал крюк и, страшно ругая разбитую дорогу, доставлял детей до самой деревни.

Если Фрида была не на дежурстве, обязательно выходила проследить, чтобы две маленькие фигурки с огромными рюкзаками на плечах благополучно дошли до дома.

Как-то сам собой, без всяких договоренностей установился ритуал: Фрида махала им рукой, дети подходили, звонили Славе: «Дядь Мить, мы к Фриде, можно?», в трубке раздавалось громкое ворчание, мол, можно, но вы должны понимать, что надоедаете занятому человеку.

Фрида кормила Свету с Юрой обедом, а потом они или шли гулять, если стояла хорошая погода, или дети садились за уроки, а она занималась своими делами, иногда подсказывая, как решить какую-нибудь коварную задачку.

Чувствуя, как хорошо у нее получается растолковать материал, Фрида с легкой горечью думала, что могла бы стать отличным преподавателем, если бы ее не выгнали из аспирантуры, но потом соображала, сколько важных вещей не узнала бы тогда, и горечь исчезала, уступая место радостному предвкушению новых событий.

У Светы в классе планировалось литературное чаепитие, к которому ей надо было что-то испечь, и девочка приехала из школы в угнетенном расположении духа. Что ж, Фрида прекрасно помнила свою бытность круглой отличницей и глубокую уверенность, что мир непременно рухнет, если ты не выполнишь задание, поэтому немедленно повела детей к себе.

Только сказав: «Спокойно! За дело берется профессионал» самым уверенным тоном, Фрида вспомнила, что находится в деревенском доме, где в ее распоряжении всего лишь электроплитка и старая русская печь.

Она налила детям борща, а сама заметалась по дому, ища выход, потому что обмануть доверие Светы никак невозможно.

Идеальный вариант – пойти к Славе, у которого кухня оснащена всеми современными приборами, но как он отреагирует на вторжение? Наверное, не очень хорошо. Ждать его возвращения из города? Но он может приехать в десятом часу или позже, и все это время Света будет переживать.

Как вариант – чизкейк без выпечки. Или жареные пирожки? Но они до завтра остынут и потеряют все очарование.

Фрида подала второе – котлеты с пюре и свекольный салат, и задумчиво расставила перед собой имеющиеся продукты, чтобы сообразить, что можно из них сварганить без духовки. «Бездуховная пища чтобы получилась, – усмехнулась девушка, – ладно, вроде есть способ выпекать бисквит в кастрюле на плите. Опасно, конечно, пробовать, но деваться некуда».

В интернете она быстро обнаружила искомый рецепт. Отзывы к нему оказались самые восторженные, и Фрида приободрилась.

Алюминиевая кастрюля цилиндрической формы есть, бумага для выпечки тоже каким-то чудом обнаружилась, видимо, Фрида купила ее по привычке, машинально. Дело за малым: правильно понять инструкцию и строго следовать ей.

Быстро убрав со стола, Фрида со Светой приступили к делу. Юра, как настоящий мужчина, презирал кулинарные занятия, но согласился взбивать миксером яйца. («Минимум десять минут, Юрий, это очень важно!»)

До недавнего времени Фрида была твердо убеждена, что для бисквита надо взбивать компоненты яйца отдельно, и даже ничтожная капелька желтка, попав в белок, не позволит ему превратиться в «крепкую пену». Прочитав у одного уважаемого кондитера, что яйца взбиваются для бисквитного теста целиком, Фрида решила, что это или опечатка, или кондитер не смог внятно изложить рецепт, или, того хуже, выжил из ума, что посягает на аксиомы поварского дела.

Наверное, целый год ей потребовался, чтобы решиться взбить белки вместе с желтками и понять, что кондитер совершенно прав. «Может, и за дело меня поперли с кафедры, – усмехнулась она, вручив Юре миску с яйцами и миксер, – с таким косным мышлением в науке делать нечего».

Когда тесто было залито в кастрюлю, кастрюля поставлена в сковороду, крышка обернута полотенцем и вся конструкция водружена на плитку, в дверь постучали.

– Я за детьми, – улыбнулся Слава, не переступая порога.

В сени выскочила Света, румяная, растрепанная и кое-где присыпанная мукой:

– Дядь Мить, еще сорок минуточек! Мы с Фридой торт для школы делаем.

– Света, не прыгай, а то не поднимется, – подбежала к ней Фрида. – И вы, Слава, проходите, только осторожно.

– Что ж, пройду.

Сосед снял ботинки и прошел в комнату неслышно, как кошка.

– Света, как тебе не стыдно, – сказал он, улыбаясь, – ты знаешь, кем Фрида работает?

– Доктором!

– Не просто доктором, а реаниматологом! Это очень трудная профессия, – устроившись на стуле в углу так, чтобы не мешать Фриде готовить, Слава посадил Юру на колени, а второй рукой притянул Свету к себе, – так что нельзя требовать от человека, который целые сутки напролет спасает людей, чтобы он пек тебе торты. Надо было мне сказать.

– И ты бы спек? – фыркнула Света.

– Ну нет, конечно. Но все равно, всегда сначала надо хорошо подумать, можешь ли ты решить проблему самостоятельно, и только потом просить о помощи.

– Я хорошо подумала.

– Ладно.

Бисквит потихоньку выпекался, готовый крем остывал в холодильнике, и для сиропа было все готово, а Фрида никак не могла найти, чем занять руки, чтобы отвлечься от пристального взгляда соседа. Он смотрел на нее тяжело и тягуче, кажется, даже с неприязнью, и Фрида смешалась, забыла, что нельзя ходить по кухне, чтобы не спугнуть бисквит, и полезла в ящик буфета за кондитерским мешком.

– Представляете, взяла, – сказала она неестественно весело, – еще думала, зачем мне в деревне кондитерский мешок, а все же купила. Как знала прямо! Ну, Света, сейчас мы с тобой соорудим настоящий шедевр. Хотя нет, не сейчас. Надо подождать, пока бисквит остынет.

Фрида быстро взглянула на Славу. Юра дремал, притулившись у него на груди, и Света крепко обнимала дядю. Они трое – семья, а ей рядом с ними места нет. Наверное, пеняя Свете, Слава хотел деликатно объяснить навязчивой соседке, что она – посторонняя, чужая, и он помогает ей из жалости, просто потому, что она такая никчемная. А со своими детьми он прекрасно справляется и без ее помощи.

Нет в их жизни для нее места, которое она так навязчиво пытается занять.

– Давайте я все сделаю, а утром перед школой заберете, – пробормотала Фрида.

– Я хочу сама украшать! – заявила Света.

– Но это еще часа два ждать минимум. Если мы станем наносить крем по горячему, все наши розочки расплывутся.

– А можно мы у вас тогда погостим? – вдруг сказал Слава.

– Господи, ну конечно! – Фрида даже радостно засмеялась оттого, что догадки ее оказались глупыми и неверными.

Но взгляд соседа оставался мрачным и тяжелым, и, на секунду раскрывшись, девушка тут же снова почувствовала себя скованно и неловко.

– Фрида, а вы можете меня покормить? – спросил Слава, поудобнее перехватывая Юру, который так разоспался, что стал сползать с дядюшкиной коленки, – все равно чем, без разницы. Просто я сейчас занят очень тягостными делами, а у вас так хорошо.

Фрида молча помогла ему уложить Юру на диванчик, освободила часть стола Свете под делание уроков, а на второй половине накрыла Славе обед.

* * *

Помощник Горчакова оказался исполнительным и расторопным человеком, он не только поднял дело об убийстве Ани Лисовец из архива, но и постарался установить теперешнее положение фигурантов. Услышав эту новость, Зиганшин обрадовался и поздравил себя с тем, что не связался с Лешей. Кныш, скорее всего, выразил бы горячее желание помочь и рьяно взялся за дело, но вскоре оказалось бы, что архив сгорел, дело украли, а единственная сотрудница, которая может что-то рассказывать, ушла в отпуск на два года. В общем, как всегда, нашлась бы тысяча совершенно объективных причин, не позволивших добиться результата даже человеку с такой могучей работоспособностью, как у Леши.

А тут два дня – и все готово. По-хорошему следовало сначала встретиться с помощником адвоката и узнать, что ему удалось выяснить в архиве, но Зиганшину не терпелось увидеть Елену Сергеевну Брянцеву, бывшую Лену Стожко, единственную из осужденных за убийство Ани Лисовец, которую удалось найти. «Пусть она сначала расскажет свою версию событий, а потом уж проверим все по официальным документам», – решил Мстислав Юрьевич и отправился в путь.

Кажется, Лена Стожко относилась к тому редкому типу людей, которым наказание идет впрок. Отбыв срок, девушка больше не попадала в поле зрения правоохранительных органов. Сейчас Елена Сергеевна трудилась директором одного из сетевых магазинов «шаговой доступности» и, судя по документам, состояла в браке и имела двух уже взрослых дочерей.

Зиганшин предполагал, что такая благополучная дама не захочет лишний раз вспоминать о своем прошлом, и более чем вероятно, что ни члены семьи, ни сослуживцы не знают о ее судимости, поэтому, если он хочет что-то узнать, действовать следует со всей возможной деликатностью.

Идти к Елене Сергеевне домой – не вариант ни разу, а вот на работе, где у нее, как у директора, есть свой отдельный кабинет, может быть, и удастся наладить контакт.

Магазин располагался в бывшей советской стандартной «стекляшке», унылой двухэтажной коробке серого кирпича с плоской крышей и окнами-витринами.

Зайдя внутрь и пошатавшись по торговому залу, Зиганшин решил, что директор Елена Сергеевна неплохой. Хоть супермаркет предназначался для людей небогатых, в зале не чувствовалось налета уныния и нищеты, как часто бывает в подобных магазинах. Все чистенько, бодренько и даже позитивно.

У расставлявшей товар симпатичной девушки в очень хорошенькой форменной шапочке он спросил, как найти Елену Сергеевну, и после небольшого колебания был препровожден в узкую, но светлую комнатку на втором этаже.

Брянцева оказалась типичной бизнес-бабой, с внушительными формами и незыблемой прической в стиле Маргарет Тэтчер.

Под ее взглядом Зиганшин слегка оробел и, сев на указанное место напротив Елены Сергеевны, не сразу смог подобрать слова.

– Слушаю вас! – сказала Брянцева с нажимом.

– Простите, что беспокою, – начал Мстислав Юрьевич, – речь пойдет об одном трудном для вас воспоминании… Сразу хочу предупредить: вы вправе отказаться от разговора, и если сейчас прогоните меня, это не будет иметь для вас никаких последствий. Но…

– Да переходите уже к делу!

– Аня Лисовец.

Елена Сергеевна вдруг поникла, и Зиганшину стало стыдно, что он нарушил покой этой наверняка положительной женщины.

– Извините, – тихо сказал он, – я бы не пришел, не будь в этом крайней необходимости.

Собеседница взяла со стола ручку и стала бесцельно вертеть ее в пальцах. Зиганшин невольно обратил внимание на изящную форму кистей и безупречный маникюр Елены Сергеевны.

– Прошло тридцать шесть лет, – сказала Брянцева глухо, – какая может быть необходимость вспоминать это теперь?

– Появились новые обстоятельства, которые заставили нас усомниться в результатах расследования. Скажите, вы действительно… – Зиганшин проглотил слово «убили», – сделали то, за что вас осудили?

Елена Сергеевна кивнула:

– Что толку отпираться теперь? Дуры злые были, малолетние, вот и натворили.

– Еще раз прошу прощения, но не могли бы вы вспомнить еще раз, как все было? Понимаю, что это тяжело, но может оказаться ключом к раскрытию тяжкого преступления.

Елена Сергеевна покачала головой, встала, выглянула в коридор и, плотно притворив дверь, приступила к рассказу.

Она не сообщила ничего принципиально нового. Наверное, если бы не дружба со Светой Поливановой, Лена не особенно бы переживала из-за растущей популярности Ани Лисовец. Ее молодой человек был ей верен, и любовь его выдержала испытание разлукой и судимостью невесты, а потом браком, бытом, детьми и всем остальным. Туповатый гопник Урюк оказался на удивление хорошим мужем, они с Еленой по сей день живут душа в душу.

У Светы на личном фронте складывалась совсем другая ситуация. В каждой школе есть альфа-самец, звезда раннего полового созревания, недосягаемая величина. Иногда бывает, что он обладает реальными достоинствами, а иногда – ничем, кроме яркой внешности и чего-то вроде животного магнетизма, но все девочки сходят по нему с ума.

Света была слишком независимой, чтобы безответно влюбляться, она просто решила, что раз является королевой школы, то ей нужен король, но повела себя слишком прямолинейно, и альфа-самец не ответил на ее авансы.

Сначала Света спокойно относилась к Ане, полагая, что та слишком робкая и интеллигентная, чтобы узурпировать ее власть, но вскоре до нее дошло, что если она сама и остается королевой школы, то Аня приобретает статус богини. А когда отвергнувший ее парень стал ухаживать за Аней, Света разозлилась. Терпеть такое было уже невозможно.

Аню хотели только унизить и напугать. Лена часто бывала свидетельницей драк, устраиваемых ее верным Урюком, и знала, что даже после жестоких побоищ ребята расходятся по домам целые и невредимые, максимум с разбитыми носами. Света обладала довольно хрупкой конституцией и не верила в свою физическую силу, а три девчонки, которые пошли с ними, не думали ни о чем, кроме того, как бы оказаться в ближнем кругу Поливановой. Да, они несколько раз ударили упавшую Аню ногами, но не сильно, просто, чтобы она поняла все свое ничтожество и больше никогда не высовывалась. Как бы человек ни был хорош, но если он запуган, то теряет всю свою привлекательность. Без уверенности в себе нет ни красоты, ни ума.

В общем, они оставили Аню на снегу, убежденные, что через минуту она встанет, отряхнется и пойдет домой.

– А вы не боялись, что Аня заявит на вас в милицию?

Елена Сергеевна пожала плечами:

– Вы себя помните в пятнадцать лет? Главное – самоутвердиться, а там хоть трава не расти! Кроме того, мы, естественно, сказали Ане, что если она только попробует пожаловаться, с ней разберутся серьезные люди.

Мстислав Юрьевич вздохнул. Скорее всего, Аня действительно промолчала бы, но не из страха, а чтобы не волновать родителей.

После ареста Света Поливанова показала себя настоящим лидером. Она единственная из всех не дала показаний, а когда подключился ее отец, поставила условие: или он помогает всем, или никому. В результате все пятеро получили достаточно мягкие приговоры.

Три подружки не выдержали удара, быстро скатились в криминальную среду и, скорее всего, погибли от наркотиков, а Лене со Светой удалось выстоять.

Лена примерно вела себя в колонии, окончила школу с неплохими оценками и мечтала только об условно-досрочном освобождении. Не то со Светой. Какой-то бес все время толкал ее под руку, она, несмотря на хрупкое сложение, ввязывалась в драки, потеряла селезенку и несколько зубов, но в итоге заняла в колонии то же положение, что и в школе.

Она отсидела срок от звонка до звонка, обросла связями и, выйдя на волю, занялась каким-то крайне сомнительным бизнесом. Кажется, валютой, во всяком случае, таким опасным делом, что нельзя было рассказать о нем лучшей подруге. Но тут началась перестройка, законы изменились, и Света развернулась по-настоящему. Если Лене было важнее всего «простое женское счастье» и «дом – полная чаша», то Свету будоражил сам процесс, риск и хитроумие комбинации, а на баснословные доходы она смотрела спокойно. Могла за три дня заработать столько, сколько Лена за три года, и тут же пожертвовать все деньги на благотворительность. Похоже, азарт в бизнесе заменял ей и любовные переживания, потому что она не заводила ни с кем романов, хотя пользовалась большим успехом у мужчин.

Зиганшин хотел спросить, не стала ли Поливанова после колонии приверженкой однополой любви, но постеснялся.

– А как бы мне найти Светлану?

До этого момента Елена Сергеевна разговаривала с ним, может быть, не слишком охотно, но спокойно, а сейчас вдруг сардонически рассмеялась:

– Я сама хотела бы знать, как бы ее найти!

– То есть?

– Света исчезла почти двадцать пять лет назад, – вздохнула Брянцева, – и с тех про я ничего о ней не знаю. Наверное, ее давно нет в живых, сами знаете, какое тогда было время. Братки вывезли в лес – и пишите письма.

– Ну да, – сказал Зиганшин кисло, – тем более если она занималась криминальным бизнесом.

Возможно, он сейчас идентифицировал третью жертву, а может быть, и нет. Таких совпадений не бывает. Не должно быть.

Ну а если и да, это только хуже все запутывает. Эх, как жаль, что нельзя поделиться с Лизой! У Мстислава Юрьевича буквально язык чесался все ей рассказать, и он уже придумал, как вывести Руслана за скобки всей этой истории, но вчера Волчеткин позвонил и под большим секретом сказал, что Лиза ждет ребенка, и попросил последить, чтобы жену не обижали и не давали ей сложных и опасных дел.

Теперь к Лизиной светлой голове путь заказан: беременным женщинам не годится смаковать всякие ужасы, а главное – у них катастрофически падает интеллект, и все, что не касается будущего ребенка, становится совершенно безразлично.

Придется думать в одиночестве. По-хорошему, надо проговорить все варианты с адвокатом, но Зиганшина грызло не то чтобы честолюбие, а совершенно детский азарт непременно решить задачку самому, не заглядывая в ответ.

– Простите, – сказал он осторожно, – я хотел бы задать вам еще один вопрос. Он бестактный, праздный и, наверное, даже хамский, так что вы смело можете ничего не говорить…

– Да задавайте, что уж теперь… Не пойму, к чему вам все это надо, но спрашивайте.

– Вы прошли суд и отбыли наказание. Скажите, вы считаете, что искупили этим свою вину? Нет-нет, боже упаси, – воскликнул он, увидев, как исказилось лицо Елены Брянцевой, – я это не к тому, что вам мало дали, или еще что… Наоборот, вы были слишком молоды и не отдавали себе полного отчета… В общем, я неправильно выразился, простите. Я хотел спросить, стало ли вам легче на душе?

Елена Сергеевна энергично потерла лоб ладонью.

– Стало, – тихо сказала она, – я действительно думала, что искупила свою вину. Но ровно до той минуты, как родилась моя старшая дочь. Как только я взяла ее на руки, уже никакого значения не имело, отсидела я или нет. Только став матерью, я осознала, что сделала, и больше не знаю покоя. Всякий раз, как дочери не отвечают на звонок или задерживаются больше чем на десять минут, у меня останавливается сердце.

– Извините, – пробормотал Зиганшин, поднимаясь, – я злоупотребил вашим временем и терпением.

– И все без толку, – усмехнулась Брянцева, – никакой сенсации я вам не сообщила.

Мстислав Юрьевич дал ей свою визитную карточку на всякий случай, вдруг вспомнится что-то важное или понадобится помощь полиции. Он уже вышел за дверь, как сообразил, что забыл уточнить один момент. Постоял секунду, колеблясь, но все-таки вернулся.

– Скажите, а зачем вы положили на Аню новогоднюю гирлянду? Чья это была идея?

Елена Сергеевна усмехнулась:

– Да, помню, следовательница нас тоже пытала этой гирляндой. И дядька какой-то усатый все хлопотал насчет нее. Но когда мы уходили, никакой гирлянды не было.

– Как так?

– Вот так. Не было, могу поклясться чем хотите. Если бы мы хотели поглумиться, так что-нибудь другое положили бы, уж не гирлянду явно.

– Откуда ж она тогда взялась?

– Думаю, как-нибудь выпала у Ани из пакета. Да какая разница теперь?

Мстислав Юрьевич поехал в свое любимое кафе. Время ланча как раз закончилось, и в тишине пустого зала он сделал вялую попытку собрать мозги в кучку и выработать полнокровную версию из дряблой плоти фактов.

На своей должности он уже забыл, каково это – давать задание не подчиненному, а самому себе. Подчиненного нагрузил и спокойно ждешь результата, а когда знаешь, что этот самый результат придется добывать собственными головой и ногами, сразу версия кажется неважной и бесперспективной, и лень нежно шепчет на ухо, мол, не заморачивайся, Митя, поищи, где светло.

Покамест у него все на уровне догадок и допущений, а то, что представляется перспективной версией, вполне может оказаться простым совпадением. Например, в первой серии жертв есть художница, а в нынешней – галеристка. Случайность? Или маньяк каким-то образом связан с изобразительным искусством? Две жертвы из первой серии исчезли, когда их мужья находились «на сутках». Это о чем-нибудь говорит? Убийца имел доступ к графикам дежурств? Сразу в двух стационарах? Потом график графиком, а люди всегда могут поменяться сменами.

Надо узнать, может быть, Царьков или кто-то из его сотрудников подрабатывали в этих стационарах в девяносто втором и девяносто третьем годах. Зиганшин усмехнулся. Он не верил, что кто-то из докторов является серийным убийцей. Все же маньяк – по определению человек с серьезными психическими отклонениями, и за столько лет они бы проявились.

Но тогда он остается вовсе у разбитого корыта. Что дальше, проверять версию «маньяк-риелтор», высказанную Евгением Германовичем? Вполне, кстати, ничего себе идея, жизнеспособная. А как риелтор получил ключи от машины Михайловского? Да мало ли… Чем фантазировать, надо как следует трясти Ярослава. К счастью, теперь он дома и в спокойной обстановке будет соображать лучше, чем в камере.

«Короче, Зиганшин, сыщик из тебя как из лягушки прокурор, – вздохнул он и заказал еще чашку кофе, – сколько времени уже толчешься, узнал кучу житейских историй, а не продвинулся ни на миллиметр. Линия Реутова у тебя полностью завалена. Где сидел, с кем, почему именно его дом выбрали, чтобы прятать тела? Или он один-разъединственный одинокий зэк на всю Ленобласть? Давай-ка соберись и действуй. Кныша потряси как следует, пусть поделится результатами, хотя если уж я не сдвинулся с мертвой точки, то этот разгильдяй тем более».

Мстислав Юрьевич навестил Михайловского, сидевшего дома с браслетом на ноге. Он думал, что застанет парня в унынии и растерянности, но, судя по разложенным на столе монографиям, Ярослав занимался своей наукой.

Такая стойкость духа вызывала уважение и окончательно убедила Зиганшина, что злосчастный аспирант никого не убивал.

Он попросил Ярослава вспомнить дни, предшествовавшие убийству Стрельниковой, буквально по минутам, и записать любое событие, выбивающееся из повседневной рутины. Любое необъяснимое знакомство, телефонные звонки, коммерческие предложения, навязчивые родственники пациентов, внезапное дружелюбие кого-то из сотрудников, все, что угодно.

Михайловский обещал подумать, но признался, что вряд ли из этого выйдет толк. Он обычно так погружен в собственные мысли, что не обращает внимания на происходящее вокруг.

Зиганшин напомнил парню пословицу про спасение утопающих, отказался от чая и поехал на кафедру, решив осторожно прокачать тему подработок своих подозреваемых, в каких стационарах и когда они совмещали, а заодно запастись их фотографиями. Вдруг найдется человек, который опознает преступника не по фамилии, а по внешности?

Естественно, первым человеком, встретившимся ему в ординаторской, оказалась Оксана Васильевна. Зиганшин мгновенно напустил на себя страшно деловой вид и хотел юркнуть обратно в коридор, но не успел.

Терапевт с удивительным проворством вскочила от письменного стола и, доверительным жестом взяв за руку, усадила пить Зиганшина чай.

Мстислав Юрьевич с тоской огляделся. Кроме Оксаны Васильевны в ординаторской никого не оказалось, и он вспомнил, что сегодня – операционный день, стало быть, помощи ждать неоткуда.

Пришлось сесть и покорно принять не слишком свежую кружку с чайным пакетиком, как каракатица, выстреливающим из себя облака заварки.

Оксана Васильевна подвинула ему открытую коробку конфет и, заговорщицки улыбнувшись, спросила, не хочет ли он немного коньяку.

– За рулем! – буркнул Зиганшин, мрачно думая, на что рассчитывает эта баба. Слава богу, он не делал ей никаких авансов, ничем не дал понять, что интересуется ею, а потом, он же младше ее минимум на десять лет, и то по самым осторожным подсчетам. Максимум, что между ними может произойти, – это однократный пьяный секс, но ради этого так суетиться…

– Ладненько, тогда кушайте конфетки, – ласково проворковала Оксана Васильевна, снова пододвигая ему коробку. Мстислав Юрьевич задержал взгляд на ее руках. Крупные, широкие, почти мужские, с насильственно приданной ногтям миндалевидной формой. За красивые руки Зиганшин многое мог простить женщине, но здесь, увы, не тот случай. – Мне птичка нашептала, что вы встречались с Геной Зыряновым…

Мстислав Юрьевич неопределенно пожал плечами.

– Интересовались пропажей его первой жены? – Черных внимательно посмотрела ему в глаза.

– Хотел написать статью о душевном состоянии людей, переживших исчезновение близкого родственника, – солгал Зиганшин и сам себе удивился. Раз уж Черных сама подняла эту тему, следовало вцепиться в нее и вытрясти всю оперативную информацию, а не отговариваться.

– Ну и Геночка вам, конечно, не сказал, что Галина Ивановна была его походно-полевой женой?

От изумления Зиганшин едва не расплескал чай из кружки, из которой делал вид, что пьет. Молча уставился на Оксану Васильевну.

– Да, они сошлись, когда были в Карабахе, – продолжала та так зло, что в голосе появились визгливые ноты, – а после она ему покоя не давала! Все никак не могла успокоиться, что он не женится на ней по-настоящему!

– Слушайте, но какое это имеет отношение…

– Может быть, и самое прямое! Я бы задумалась, если женщина сначала за тобой бегает, потом угрожает, а потом пропадает твоя молодая жена… Но Гена не рассказал о Гале ничего в милиции, а сами они копать не стали. Тогда никому ничего не надо было.

Мстислав Юрьевич почувствовал почти физическую тошноту.

– Оксана Васильевна, вы понимаете, что говорите? – спросил он тихо. – Ваш знакомый непорядочно обошелся с девушкой, обманул ее, а вы на этом основании чуть ли не обвиняете Галину Ивановну в убийстве? Я не знаю, как там было на самом деле, но разве можно ставить девушке в вину, что она не сразу поверила, что возлюбленный не собирается выполнять свои обещания?

– Ой, прямо-таки обещания! Нечего было шляться, вот и все! А то сначала она ноги раздвигает перед всеми, а потом удивляется, ой, а почему это на мне никто не женится? Да потому что кому надо на гулящей девке жениться!

Зиганшин встал. Чувство гадливости оказалось таким сильным, что он хотел молча уйти, но нужно было заступиться за Галину Ивановну.

– Понимаете, Оксана Васильевна, на войне будущее такой же чудесный дар, как и любовь. Там иначе смотришь на многое, особенно на время и на значение слова «завтра».

– Ну так там и надо оставлять эти взгляды, а не тащить в нормальную жизнь! – взвизгнула Черных.

– Да? А может быть, проще? Всем, кто там был, там надо было и остаться? Чтобы не мешать нашей нормальной жизни? Сделал свое дело, защитил наши задницы, и все, спасибо, можешь помирать. А то вернешься живой, уважай тебя потом, уступай… На фиг надо, верно?

– Не надо утрировать!

– Оксана Васильевна, – с трудом сдерживая ненависть, заговорил Зиганшин, – не знаю, зачем я это вам говорю, потому что вы все равно меня не поймете. Просто Галина Ивановна в свое время спасла мне жизнь, и я очень хочу оградить ее от ваших нападок. На войне люди все разные. Есть добрые, есть злые, умные и дураки, бесшабашные и осторожные, нравственные и не очень. Как в жизни. Есть те, кто уважает власть, а есть и такие, кто ее ненавидит. Есть даже такие, которые не любят свою родину. Но эти люди встали и пошли, когда возникла такая необходимость. Сейчас я скажу, может быть, выспренно, и у вас от моего пафоса зубы сведет, но факт есть факт. Эти люди готовы были отдать жизнь, и многие отдали, не ради личной выгоды, а просто потому, что родине это было нужно. Ради вас, Оксана Васильевна, ради вашего безопасного существования. Они это сделали, и на этом точка.

– Так я не умаляю ничьих подвигов, о чем вы! – Терапевт справилась со злостью, и на ее лице снова засветилась сладкая улыбка. – Вы, наверное, не поняли меня. Но, согласитесь, одно дело выполнять свой долг, а бегать за мужчиной – совсем другое.

– Тогда просто запомните: я запрещаю вам злословить о Галине Ивановне. Если вы еще хоть раз обидите ее, будьте уверены, что очень сильно об этом пожалеете.

– Интересно, что вы мне сделаете?

– А вы попробуйте, и узнаете! – Мстислав Юрьевич вышел, еле удержавшись, чтобы не хлопнуть дверью, и спустился в учебную комнату, которая, по счастью, пустовала.

Он принялся ходить между столами, сожалея о своей вспышке откровенности. Зачем он стал объяснять этой дуре такие вещи, которые люди или чувствуют инстинктивно, или не понимают никогда?

Воюют не боги, а люди, и подвиги совершают тоже люди, но нельзя судить героев обычным человеческим судом. Хотя бы потому, что они часто получают высшую меру – смерть.

«С другой стороны, – думал Зиганшин, – я тоже воевал, и вроде довольно неплохо, но если бы начал думать, раз я герой, то мне все позволено, то это было бы нехорошо с моей стороны. Нет, я, конечно, не идеал и вытворяю всякое, но никогда не оправдываюсь славным боевым прошлым. Все же это лучшая часть меня, и глупо было бы разменивать ее на мои коррупционные грешки. Пусть уж будет так, что меня испортила мирная жизнь. Но я никогда не позволю, чтобы грязные сплетни этой сумасшедшей поколебали мое уважение к Галине Ивановне. Она спасала нас, рискуя собственной жизнью, вот и все. Остальное неважно».

Мстислав Юрьевич так разозлился после беседы с Черных, что едва не забыл, зачем приехал. «Выговор, что ли, объявить самому себе? – подумал Зиганшин-начальник о Зиганшине-опере. – И то правда, на службе редко встретишь такую бестолочь, как я!»

В этом расследовании он чувствовал себя примерно как врач крутого медицинского центра, всегда имеющий в своем распоряжении любое обследование и анализы, которого внезапно выдернули из привычной среды и посадили на фельдшерско-акушерский пункт, оставив из всех методов диагностики только глаза, уши и пальцы.

Или, того хуже, как пятилетний ребенок, который вместо того, чтобы позвать взрослых к задыхающейся бабушке, начинает лечить ее с помощью игрушечного докторского набора.

Немного успокоившись, Мстислав Юрьевич заглянул к Клименко, который улыбнулся ему почти по-человечески, но ничем не помог. Вадим Михайлович сам никогда не подрабатывал и понятия не имел, чем занимались его сослуживцы четверть века назад.

Зиганшин вздохнул и отправился к Колдунову, который все про всех знал. По пути он размышлял, не вычеркнуть ли официально Тиглиева с Сережкиным из списка подозреваемых. В начале девяностых они были еще студентами. Потом вспомнил, что все уважающие себя студенты как раз и ходят на дежурства, чтобы к диплому приобрести хоть какие-то практические навыки.

Колдунов вроде бы обрадовался приятелю, но сказал, что убегает на операцию, и если что вспомнит, то сам позвонит.

Тяжелое настроение, возникшее после разговора с Черных, не оставляло Зиганшина, он чувствовал себя словно в чем-то виноватым. Ясно стало только одно: пора прекращать самодеятельность и объединять усилия со всеми заинтересованными в этом деле лицами, к которым, с большой натяжкой, следует причислить и Лешу Кныша.

Договорились собраться в семь вечера, раньше у Горчакова никак не получалось, и Мстислав Юрьевич снова отвез детей к матери. Он предвкушал если не упреки, то хотя бы ненавязчивое напоминание, что у матери вообще-то есть своя жизнь и она не может все бросить и сидеть с детьми, но против ожидания его встретили благосклонно и даже радостно.

Чувствовалось, что Василий Ильич Гончаров искренне заинтересовался делом, а Леша, напротив, сидел в самом темном углу адвокатского кабинета с отрешенной физиономией.

– Да уж, – фыркнул Кныш, выслушав подробный и обстоятельный доклад Зиганшина, – все это слишком складно, чтобы быть правдой. Вы, ребята, просто подпали под обаяние совпадений, а реальность – это вам не стройная логическая конструкция. Да, была в восьмидесятом году девочка, до смерти забитая озверевшими одноклассницами. Что делать, такова жизнь. Ну, в девяносто втором году пропала Татьяна Верховская, а в девяносто третьем – Полина Зырянова, ну и что? Время было такое, неспокойное. Верховскую наркоманы ограбили, убили, а труп выкинули в залив. Реалистично? Более чем! Полина шлялась с мольбертом по всей области, так чего удивляться, что ее изнасиловали какие-нибудь колхозники? Вполне житейское дело. Про исчезновение Светланы Поливановой я вообще молчу. Чтобы, занимаясь криминальным бизнесом, вдруг стать жертвой серийника, это надо родиться очень невезучим человеком. Ты же сам говоришь, был в архиве, видел, какая там куча дел на пропавших. Почему именно эти женщины, а не любые другие из той кучи? Потому что ты полагаешь, что маньяк – врач? Ну так ты сам себе противоречишь, Митя! Если у него хватило ума получить высшее образование, так тем более он бы сообразил искать жертв вне своего привычного окружения.

– Логично, – вздохнул Зиганшин, переглянувшись с адвокатом.

– Извини, конечно, но от желания помочь близкому человеку ты утратил объективность и тупо подгоняешь факты под свою версию, преувеличивая одни и игнорируя другие. В том, кто убил Аню Лисовец, надеюсь, ты не сомневаешься?

Зиганшин промолчал.

– Пока тебя ждал, я посмотрел копию приговора и хочу тебе сказать, что доказуха там крепкая. Потом осужденная тебе все подтвердила, чего еще надо? Неужели она бы не ухватилась за возможность оправдаться, если бы была не виновата?

Горчаков заметил, что Елена Сергеевна – умная женщина и понимает, что раз уж она отсидела свой срок, то восстанавливать истину смысла нет. Сейчас о ее прошлом почти никто не знает, а получится ли доказать непричастность к преступлению спустя столько лет – еще большой вопрос.

– Ну ладно. Хотя мне не верится, что пять малолетних дур так филигранно сговорились, чтобы выгородить кого-то. Один человек еще может взять на себя чужую вину, два… С большой натяжкой, но допускаю. Но в группе обязательно найдется малодушный, который испугается срока и расколется. Или тупо человек врать не умеет.

– А если не девочки выгораживали кого-то, а следователь? – спросил адвокат. – Например, настоящий убийца Ани был высокопоставленным человеком, и его следовало любой ценой вывести из-под удара. А что? Если девочка действительно была такая красавица, вполне могла приглянуться какому-нибудь педофилу.

– Нет, Василий Ильич, не получается сказка, – покачал головой Зиганшин, – для того, чтобы отмазать большого чиновника, не стоило проявлять такую избыточную активность. Всегда можно повесить преступление на какого-нибудь реального урку, зачем вовлекать девчонок, раньше ни в чем противозаконном не замешанных, да еще пять штук? Да еще у одной из них папаша – директор магазина. В восьмидесятые это, знаете ли, было ого-го! Потом этот чертов дождик. Если бы девочки оговорили себя тогда, и сейчас Елена Сергеевна упорствовала бы в своей лжи, то ли из нежелания ворошить прошлое, или там из страха, неважно, но она бы сказала, что да, уходя, они бросили гирлянду на тело Ани. Зачем ей говорить, что гирлянды не было?

– И зачем?

– Моя версия такая, что кто-то видел, как девочки избивали Аню. Он не пытался ее защитить и не позвал на помощь, просто наблюдал, оставаясь незамеченным. Потом девочки убежали, он подошел к Ане и смотрел, как она умирает. Потом украсил ее тело новогодней гирляндой. Что уж там щелкнуло в его голове, не знаю, но сформировался стереотип, фетиш, который он в дальнейшем с успехом реализовывал.

Леша сказал, что у Зиганшина теория бежит далеко впереди фактов. Все его построения такие шаткие, что на их основании даже как-то неприлично назначать генетическую экспертизу найденных останков. Вот если уговорить Верховского и Зырянова самих найти живых кровных родственников Тани и Полины и оплатить экспертизы из своего кармана, тогда другое дело. Тогда, может быть, если результат вдруг окажется положительным, Леша согласится поискать родных Светланы Поливановой, которая, кстати, вообще не вписывается в этот ряд. А вообще у него куча дел, и он просто не имеет права тратить свое рабочее время, которое, как известно, принадлежит не ему, а государству, на проверку нереалистичных версий.

– Что ж, мак семь лет не родил, а голоду не было, – усмехнулся Мстислав Юрьевич, – и без тебя докопаемся до истины.

– Ой, ну докопаетесь, ну и что! И будете сидеть с этой истиной, как дурень со ступой. Знать-то мало, надо доказать.

– Леша, тебе же все равно надо прошерстить всю биографию Реутова. Где родился, учился, с кем дружил, где и как сидел, какое место занимает в иерархии блатных. Маньяк там или нет, но кто-то же закопал в его сарае тела трех женщин, пока он мирно отдыхал на нарах? Мы исходили из того, что его дом выбрали, потому что он заброшен, но теперь я думаю, что мы ошибались. Мало ли заброшенных домов по области?

Кныш нехотя согласился. На том и разошлись.

Зная Лешу, Мстислав Юрьевич не надеялся на быстрый результат, и каково же было его удивление, когда нерадивый следователь позвонил следующим же утром.

Зиганшин как раз отвез детей и Льва Абрамовича в школу, посадил Фриду в автобус до райцентра, а сам вернулся домой и стал собираться за клюквой. С этим расследованием он совершенно забросил походы в лес. Кроме того, его жгла потребность увидеть пруд, в котором они утопили Николая, и убедиться, что там все в порядке.

Он натянул уже один болотный сапог и потянулся за вторым, как засветился телефон, показав на экране, что звонит Кныш.

– Да неужели, – фыркнул Зиганшин и взял трубку.

– Мить, я, конечно, продолжаю думать, что твоя версия – это бред, – напористо сказал Леша, – но может быть, и не полный.

– К сути.

– Ты будешь смеяться, но Реутов учился в той же школе, что и Аня Лисовец, и ее убийцы.

– Иди ты!

– Мить, я сам припух. Слушай, раз ты в теме, может, съездишь туда, пошукаешь? Вдруг что всплывет? Конечно, будет очень неплохо, если этот придурок Реутов вдруг объявится и сам все объяснит, но в нашем деле глупо надеяться на такие подарки судьбы.

– Еще как глупо, – сказал Зиганшин, снимая сапог.

Школа оказалась на вид почти точно такой же, в какой учился Мстислав Юрьевич: высокое четырехэтажное здание с двумя флигелями пониже, в которых располагались актовый и спортивный залы. На фасаде виднелись робкие следы культа личности в виде барельефов, представляющих красивых молодых людей за работой или за спортивными занятиями. Видно, школу построили на переходе от сталинского ампира к тоскливому минимализму хрущевских коробок.

Прежде чем войти, Мстислав Юрьевич прогулялся вокруг здания, мимоходом спугнув стайку детей с сигаретами. Бежать за ними с лекцией о вреде курения Зиганшин не стал.

Следовательница Каинова не солгала. Даже при желании трудно придумать ландшафт, более подходящий для преступной деятельности. Жилые дома в глубине квартала отстояли метров на двести, к тому же были обращены к школьному двору глухими боковыми стенами. Мстислав Юрьевич прошел подальше. Сейчас все пространство заставлено припаркованными автомобилями, а в восьмидесятом году если кто и имел личный транспорт, то предусмотрительно держал его в гараже. Метро и магазины находятся по другую сторону, а за школой только широкая полоса линии электропередачи и дальше промзона. Никакой необходимости ходить мимо школы у жителей квартала нет, и дети могут вечерами творить все, что угодно. Реальную опасность представляют только собачники, но они обычно считают, что гулять со своим четвероногим другом и патрулировать окрестности – не одно и то же, поэтому стараются ни во что не вникать. Допустим, сейчас охрана, видеокамеры, а двадцать пять лет назад никто об этом и мечтать не мог.

С другой стороны, охрана охраной, а детишки курят как ни в чем не бывало. Ради интереса Мстислав Юрьевич заглянул под тронутый ржавчиной козырек, прикрывающий черную лестницу в подвал. Ага, вот они, родимые, атрибуты сладкой жизни! Тут тебе, пожалуйста, и банки из-под пива, и окурки, и даже разбитая бутылка.

Так что технический прогресс – дело хорошее, но он не работает, если никому ничего не надо.

На охране сидел пожилой благодушный дядька, сказавший, что из старых кадров в школе осталась только физкультурница.

Мстислав Юрьевич отправился в спортзал. На подступах к нему в коридоре все стены оказались испещрены большими фотографиями разных соревнований, причем некоторые были черно-белыми.

Он присмотрелся: на этих снимках дети выглядели неуловимо по-другому, и одеты иначе, чем теперь, так что это действительно очень давние снимки, а не работа фотошопа.

Проходя через мужскую раздевалку, он вдохнул густой запах свежего тестостерона и потных кроссовок и улыбнулся. Какие-то вещи остаются неизменными.

Мстислав Юрьевич зашел в зал во время урока. Он деликатно остановился на пороге, наблюдая, как высокая учительница с обветренным лицом и подтянутой, но мужиковатой фигурой ловко управляется с оравой галдящих детей. Она периодически дула в свисток и зычным басом то и дело выкрикивала фамилии ребят.

Какие-то два злостных нарушителя дисциплины уже ползли по периметру «гусиным шагом».

«Old school», – ухмыльнулся Мстислав Юрьевич, у которого от воспоминаний о том, сколько он сам намотал кругов в приседе на уроках физкультуры, едва не свело икры.

Поймав его взгляд, учительница крикнула: «В колонну по два становись! бегом марш!» – и подошла к непрошеному гостю.

Несмотря на свирепый вид, она живо откликнулась на просьбу вспомнить давние события. Зиганшин снял ботинки и в одних носках прошел за ней через зал в узенькую преподавательскую, убранную очень скупо, но женственно. Так же как и в коридоре, стены были плотно увешаны фотографиями, на узкой длинной полке теснилось множество кубков, но занавески на окне пестрели самыми пошлыми цветочками, а чайник, стоявший на отдельном столике, оказался прикрыт кружевной салфеточкой. Но больше всего Зиганшина удивил высокий, до потолка, стеллаж, весь заполненный книгами. Названия были вытиснены далеко не на всех корешках, но по тем, что удалось прочитать, Мстислав Юрьевич понял, что физкультурница интересуется своим предметом и имеет вкус к хорошей литературе.

Усадив его на круглую вертящуюся табуретку, физкультурница встала в дверях и пустилась в воспоминания, периодически восклицая: «Горелов, я все вижу!» или «Орешкина, немедленно слезь с каната!»

Ирина Александровна (так звали учительницу) рассказала, что пришла в школу всего за год до трагедии, поэтому всей подноготной ее участников не знает, а то, что знает, почерпнуто больше из досужих разговоров в учительской, чем из собственного опыта. Аня, да, сразу обращала на себя внимание редкой красотой, но со спортом не дружила, а в последнее время, когда травля ее развернулась в полный рост, почти перестала ходить на физкультуру.

– Почему? – удивился Зиганшин. – Какая связь?

– Прямая. В женской раздевалке можно легко стать объектом злых и жестоких шуток. Я даже не хочу рассказывать вам, как изобретательны бывают девочки на этот счет. Кроме того, в спортивной форме ясно видны все особенности фигуры, и можно их публично высмеять. Короче говоря, Аня приходила в зал, не переодеваясь, и просила меня дать ей какую-нибудь бумажную работу, чтобы не быть прогульщицей. Что ж, я шла навстречу. Несколько раз попыталась говорить с их классной руководительницей о том, что надо решать проблему, но в ответ получила только отповедь, что я, во-первых, молодой специалист, а во-вторых, курица – не птица, Болгария – не заграница, женщина – не человек, а физрук – не педагог. И я поверила, что только все испорчу, если полезу разбираться. До сих пор чувствую себя виноватой.

Свету Поливанову Ирина Александровна запомнила не только как хулиганку, но и как девочку с большим спортивным потенциалом. Для многих видов спорта время было уже безнадежно упущено, но если бы Света занялась хоть легкой атлетикой или каким-нибудь боевым искусством, могла бы добиться серьезных успехов, а главное, ее агрессия трансформировалась бы в здоровую спортивную злость. Ирина Александровна даже говорила с мамой Поливановой, но та в ответ нагрубила и запретила дочери даже приближаться к любой спортивной секции. Она очень боялась, что дочь как-нибудь покалечится, и в отместку за этот страх Света проделывала все более рискованные вещи.

Остальных фигуранток Ирина Александровна помнила в основном в виде справок об освобождении от физкультуры, добытых сомнительными путями.

– А не помните ли вы случайно такого Николая Реутова? – спросил Зиганшин, ни на что не надеясь, но был вознагражден радостной улыбкой.

– Коля? Господи, это же был звезда школы! Такой красавец, мама не горюй! Все девчонки поголовно были влюблены в него, да что там! Даже учительницы втихаря слюни пускали!

– Н-да? – Мстислав Юрьевич приподнял бровь, настолько отзыв не вязался с тем засиженным зэком, которого он знал.

– Ну да! Прямо Дискобол Мирона, косточка к косточке, мышца к мышце!

Зиганшин украдкой поморщился, вспомнив, где сейчас находится это совершенное когда-то тело.

– Учился, правда, он не очень, но был прекрасным футболистом, – говорила Ирина Александровна, – да что я вам рассказываю, лучше-то, как говорится, один раз увидеть!

Она посмотрела на часы, дунула в свисток и крикнула: «Урок окончен! Переодеваемся и идем в столовую!», и когда дети, дико топоча, умчались из зала, легко вскочила на стул и сняла с верхней полки стеллажа стопку старомодных фотоальбомов, тех, в которые снимки наклеивали на плотные картонные листы.

– Мой муж – страстный фотолюбитель, – улыбнулась Ирина Александровна, быстро листая страницы, – обожал делать репортажи с наших соревнований. Нащелкает полную пленку – и печатает целый день, так что мне в ванную не зайти. Некоторые снимки у него получились такими удачными, что он их даже в журналы посылал. Жалко, не приняли нигде, а теперь что ж… Не надо ничего знать и подбирать всякую экспозицию, ходи себе с айфоном да и щелкай все подряд. Ага, вот и Коля.

Она подала Зиганшину раскрытый альбом. Он посмотрел на красивого белобрысого парня с открытой улыбкой и смелыми глазами, и сердце заныло не от чувства вины, а от сознания бессилия перед жизнью, которая перемалывает людей. На других фотографиях с разворота были запечатлены моменты футбольного матча, а Коля был снят крупным планом, с поднятым над головой мячом, видимо, в момент радости от победы. Наверное, он забил решающий гол в тот день.

– Симпатичный мальчик, – сухо сказал Зиганшин.

– В жизни он был еще интереснее, только вот кончил не очень хорошо. Анина смерть оказалась для него слишком тяжелым ударом. Среди взрослых людей почему-то бытует мнение, что дети легче переносят беды, уж не знаю почему. Наверное, думают, если с физическими страданиями молодой человек справляется лучше старого, то и с моральными та же самая история. Но это не так. Мимоходом сделанное замечание может нанести детской психике ущерб, сравнимый с ампутацией конечности. Когда жизнь бьет нас во взрослом возрасте, мы, может быть, страдаем сильнее, но остаемся такими, как есть, а в детях ломается какой-то стержень. Так вышло с Колей.

– У него был роман с Аней?

Ирина Александровна покачала головой:

– Нет, не думаю. Он все же был для нее простоват. Спортивный примитив, как выражались в мой адрес родители мужа. Но если бы судьба позволила ему пережить опыт первой любви, пусть и неразделенной, Коля развился бы в хорошего человека. Потом его в сборную не взяли, через год отец скоропостижно умер, а мать пустилась во все тяжкие… В общем, солоно ему пришлось. Только представьте: пацан остался хуже, чем один – с пьющей матерью. Ей до сына дела нет. Когда пьяная, то пьяная, а в редкие минуты трезвости все силы тратятся на то, чтобы мужика найти. Учителям проблемы Кольки до луны. Делай что хочешь, только не мешай педагогическому процессу. Они даже двойки ему не ставят, чтобы статистику не портить, настолько мало их волнует его образование. Зато гопники ждут с распростертыми объятиями!

– А вы? – заглянул в глаза Ирине Александровне Зиганшин. – Насколько я понял, у вас с ним были доверительные отношения?

Ирина Александровна досадливо махнула рукой:

– Я как раз ушла во второй декрет. Конечно, можно было с ним видеться и пытаться ставить мозги на место, но меня тогда волновали исключительно собственные дети.

Зиганшин кивнул и спросил, помнит ли она, с кем Коля был особенно дружен. Физкультурница покачала головой, мол, не только не помнит, а и не знает. Она не была классной руководительницей у этих детей, и с Реутовым близко общалась только благодаря его спортивным достижениям.

Искать настоящую классную руководительницу, по мнению Ирины Александровны, не имело смысла. Она вышла на пенсию около десяти лет назад и уже тогда выказывала явные признаки маразма. Но самое главное – после Нового года учительница должна была перейти в гороно, а трагедия с Аней поставила крест на всех ее карьерных планах. Счастье еще, что не подвергли уголовному преследованию и не уволили с волчьим билетом.

Естественно, дама, всегда бывшая бездушной формалисткой, после того окончательно возненавидела детей.

Оставалось обратиться к документам. Ирина Александровна сказала, что классные журналы хранятся всего пять лет, потом из них создаются сводные данные об успеваемости, хранящиеся дольше, двадцать пять лет, но срок уже вышел и для них. Остается книга учета бланков и выдачи аттестатов о среднем образовании, которую школа должна хранить семьдесят пять лет.

Лавируя между стремительно несущимися куда-то детьми, Зиганшин с Ириной Александровной спустились в канцелярию. Там молодая дама с милым сдобным лицом так увлеченно вязала, что Мстиславу Юрьевичу стало жаль отрывать ее от этого занятия.

Наверное, дама в свое время была ученицей Ирины Александровны, потому что, услышав просьбу, мгновенно вскочила, ушла в дальнюю комнату, через минуту вернулась с гроссбухом и сама открыла его на нужной странице.

Зиганшин сфотографировал разворот на телефон, без какой-либо ясной цели пробежал глазами список и похолодел. В соответствующей строке каллиграфическим почерком было выведено: «Карлина Галина Ивановна».

Он почувствовал, как на сердце падает злая, безнадежная тоска, и молодая дама сразу перестала казаться милой.

«Да нет, не может быть! – потряс он головой. – Мало ли полных тезок на свете. Да нет, бред! Ну а если и она, это совершенно ничего не значит!»

Пришлось сделать над собой усилие, чтобы спросить, помнит ли Ирина Александровна Галю Карлину.

Оказалось, прекрасно помнит. Девочка не только серьезно занималась легкой атлетикой, но и отлично училась, так что ей совсем чуть-чуть не хватило до золотой медали.

– У нее был очень развит командный дух, – сказала Ирина Александровна, – шла отстаивать честь школы на любые соревнования и выкладывалась по полной, даже если это было совершенно не нужно лично для нее. Один раз я попросила ее сходить на какую-то районную фигню, и она согласилась, а потом я узнала, что на следующий день после соревнований итоговая контрольная по алгебре. Я сразу к ней, говорю, ладно, не надо, лучше подготовься как следует, а она – нет. Если это важно для школы, то пойду. Главное, я потом просила математичку сделать Гале послабление, а она уперлась. Еще посмеялась надо мной, мол, будет девочке хороший урок про баланс личного и общественного.

«Это точно мама Галя», – подумал Зиганшин и спросил, не осталось ли у Ирины Александровны фотографий Карлиной.

– Ну как же, – засмеялась та, повела его в коридор возле спортивного зала и остановилась перед большим фотопортретом.

Да, муж физкультурницы действительно был талантливым фотографом. Его камера запечатлела юную бегунью за несколько шагов до финиша. Девушка размашисто и в то же время целеустремленно бежала впереди, настигаемая соперницами, лица которых были смазаны так, что они казались скорее бесплотными тенями, а может быть, и собственными демонами девушки. До ленточки оставалось совсем чуть-чуть, ровно столько, чтобы кто-то из соперниц в стремительном спурте мог вырваться вперед.

– Муж считает, что это его лучшая работа, – сказала Ирина Александровна, – поэтому я не разрешаю снимать ее, хотя многие требуют освободить место для достижений нынешних учеников. Жаль, негатив потерялся… Мы, конечно, перевели снимок в электронный формат, но он от этого много потерял.

Мстислав Юрьевич рассеянно кивнул. Никаких сомнений в том, что Галина Ивановна Карлина не кто иная, как его мама Галя, не осталось.

У него хватило сил вежливо проститься с учительницей физкультуры и кивнуть охраннику на выходе, но, сев в машину, Зиганшин со всей силы саданул кулаком по торпеде.

Этого не может быть, и тем не менее все сходится! Все сходится…

Нет, Леша Кныш был прав, когда говорил, что все это слишком складно, чтобы быть правдой.

Немного отдышавшись, Зиганшин достал телефон и нашел номер томной пышной красавицы Антонины Семеновны.

– Извините, что беспокою, но дело срочное, – начал он без предисловий, – скажите, вы знакомы с Галиной Ивановной Карлиной?

– Конечно! Это супертетка! – засмеялась собеседница. – А вы не заболели ли часом? Если да и она вам предлагает операцию, соглашайтесь и ни о чем не волнуйтесь. Сделает лучше, чем себе.

– Нет, я здоров. Мне нужно знать, Галина Ивановна была знакома с Верховской?

В трубке помолчали.

– Насколько мне известно, только шапочно, – наконец сказала сексапильная докторша, – но была тем не менее одна некрасивая история. Дело в том, что место завотделением обещали Гале за командировку в Карабах. Как бы ты перспективный доктор, но если мы тебя сразу после института назначим заведующей, народ не поймет. А вот если ты себя проявишь на передовой, это же совсем другое дело. Она и поехала, но, близко зная Галю, думаю, что не за назначением, а потому что считала это своим долгом.

Зиганшин кивнул, забыв, что собеседница его не видит.

– В общем, поехала она, а когда вернулась, увидела большую фигу вместо должности. Еще бы назначили кого-то заслуженного, а то такую же зеленую докторицу, прямо с грядки. Просто у нее мамаша подсуетилась. И народ, главное, все понял, – Антонина Семеновна рассмеялась, – никто не потребовал объяснений.

– Галина Ивановна сильно переживала?

– Трудно сказать. Помню, мы встретились на Пироговском обществе, и я допустила ужасную бестактность. Сказала, мол, как жалко, что не ты, Галя, моя начальница. Пальцем ткнула в больное место. А она только засмеялась и говорит: «Ах, дорогая, если бы мне пришлось руководить такими же людьми, как я сама, все было бы прекрасно. Но все люди разные, и мне проще самой десять аппендицитов за ночь сделать, чем заставить тебя работать. Ты ж, – говорит, – как угорь, выскальзываешь все время».

Немного подумав, Антонина Семеновна сказала, что после командировки Галя не то чтобы изменилась, а стала тише и добрее и сильно грустила, хотя старалась никому не показывать своего состояния.

Зиганшин бросил телефон на сиденье и сильно сжал ладонями виски. Все мыслили стереотипно и искали серийного убийцу среди мужчин, несмотря на то что на жертвах не было найдено следов сексуального насилия.

Конечно, способ убийства не слишком дамский, но кто сказал, что женщина в хорошей физической форме не способна задушить другую женщину?

Все сходится, черт возьми, и зыбкая конструкция обретает фундамент.

Галина Ивановна учится в одном классе с Реутовым. Возможно, они дружат на почве спорта или домашних заданий, которые туповатый Коля скатывает у отличницы Гали. Впрочем, строить догадки нечего, когда есть Елена Сергеевна, способная рассказать, как оно все было.

Может быть, Галя тоже влюблена в Николая и ненавидит Аню не меньше, чем другие девочки. Что происходит на заднем дворе школы в канун Нового года, теперь сказать трудно, но Галя получает сильнейшую эмоциональную разрядку, символом которой для нее становится новогодняя гирлянда.

Галя не попадает в поле зрения правосудия, заканчивает школу, одолевает медицинский институт. Наверное, учеба поглощает ее мысли, смерть Ани забывается, отходит на задний план… Но тут происходит командировка в зону боевых действий, а там – пресловутый комбат-стресс. Точнее, не там, хотя это страшное потрясение для девушки – оказаться в центре вооруженного конфликта.

Стресс возникает, когда Галя возвращается в мирную жизнь и обнаруживает, что обещанное место занято, а возлюбленный знать ее не хочет.

Непонятно только, почему она стала мстить ни в чем не повинным женщинам. Таня Верховская откуда могла знать, что занимает чужую должность? Ей предложили, она согласилась, вот и все. По логике, надо убивать главврача, подписавшего приказ, или Танину маму, выклянчившую место для дочери. И Полина Зырянова тоже не знала, кого ее жених соблазнил и бросил до того, как сделать ей предложение.

Зато убийство Светланы выглядит вполне логичным: она лишила жизни Аню, заронила в душу Гали жажду убийства, а теперь купается в деньгах и вообще прекрасно себя чувствует.

«Стоп, Зиганшин, ты соображаешь, о ком думаешь! – перебил он себя. – Ты думаешь о маме Гале, о женщине, спасшей тебе жизнь! А ты теперь бесстыдно препарируешь ее душу! Осади! Только факты, никаких догадок и психоанализа».

Но факты оказались неутешительными. Только Галина Ивановна точно знала, где найти машину Ярослава, а также его привычки. Только она могла залезть в рюкзак Михайловского, не вызывая особых подозрений.

Итак, с первыми тремя жертвами связь очевидна, но в нынешней серии только Стрельникова имеет отношение к Галине Ивановне. Или нет? Галеристка – жена известного в городе врача, может быть, тут причина? Остается завкафедрой химии… Или все наоборот? Пока была возможность прятать тела, она расправлялась с теми, кого действительно ненавидела, но сейчас ситуация изменилась.

В деревне живут люди, и хоронить женщин в доме Реутова становится рискованным. Кроме того, в пятьдесят лет силы уже не те, неизвестно, хватит ли их на то, чтобы выкопать могилу. Уничтожить хочется только Стрельникову, женщину, воплотившую в своей жизни все несбывшиеся мечты. Но следует отвести от себя даже тень подозрения, поэтому прежде надо убить минимум двух случайных успешных и богатых сучек, чтобы направить следствие по версии маньяка. Ну и для подстраховки на всякий случай ненавязчиво предложить кандидатуру маньяка. Именно тонко и ненавязчиво, чтобы следователь почувствовал себя очень умным и не торопился расставаться с прекрасной версией, иллюстрирующей его невероятный профессионализм. Галеристку и завкафедрой не жалко. Они и так получили уже слишком много от жизни, превысили лимит.

Зиганшин скрипнул зубами. Он не хотел погружаться в темную и душную логику серийного убийцы, но уже ничего не мог с собой поделать.

«Человек-родник», – сказал про Галину Ивановну Колдунов. Да, так и есть, это объективно. Она многое давала миру, ничего не получая взамен. Бегала на каких-то дурацких соревнованиях, чтобы поддержать престиж школы, а эта самая школа не дала ей даже маленькой поблажки на контрольной. Спасала людей в зоне боевых действий и не получила даже скромной должности завотделением. Говорят, если ты делаешь добро бескорыстно, оно обязательно к тебе вернется. К маме Гале не вернулось. Она не обрела счастья в семье и детях, ни в чем не преуспела.

Зиганшин вспомнил один свой давний разговор с Русланом. «Понимаешь, дело даже не в нашем мастерстве, – говорил приятель, – не в том, что мы там филигранно вырезали аппендицит или еще что-нибудь заштопали. Человек поправляется, потому что мы передаем ему энергию, и потом эта энергия должна к нам вернуться в виде благодарности. Не обязательно конверт, а просто человек должен почувствовать благодарность и найти способ донести ее до доктора. Может, статью в газету напишет, или пирог спечет, или там носки свяжет, без разницы, но врач должен возместить свои потери. Сейчас этого не происходит, люди не только забирают от доктора энергию, необходимую для выздоровления, но и норовят качнуть еще лишку с помощью жалоб на врача и обращений в прокуратуру. Вот и получается, что доктор дает, и дает, и дает, и у него уже нету, а он все равно дает, потому что планида у него такая, но в конце концов наступает момент, когда, чтобы продолжать жить, надо запитаться. И вот, не получая хорошую и чистую энергию благодарности, врач инстинктивно ищет грубую энергию скандалов. Отсюда пресловутое хамство докторов, и стремление сделать «чем хуже, тем лучше».

Наверное, в какой-то момент Галина Ивановна полностью истощилась, и инстинкт самосохранения толкнул ее на такой жестокий способ восстановиться. «Я столько сделала для людей, и у меня ничего нет, а эти сучки не делали ничего, а все имеют. Хватит, нажились» – логика понятная и прямая, ничуть не хуже, чем у комиссаров революции, которых одно время считали даже героями и называли в их честь улицы, города и предприятия.

Зиганшин поморщился, понимая, что ищет оправдания там, где их нет и не может быть. «С другой стороны, Лев Абрамович убил вон Реутова, а я его вообще не осуждаю… Это была самооборона, необходимость. Убийство есть убийство, и Галине Ивановне оно, может быть, тоже казалось необходимостью. Что ж делать-то, Господи?»

Часть его мозга, ответственная за профессиональную деятельность, уже набрасывала план оперативных мероприятий: снова поговорить с Еленой Сергеевной, расколоть Зырянова на предмет давней связи с Галиной Ивановной, на всякий случай порыскать в окружении мужа галеристки и завкафедрой химии – вдруг всплывет факт знакомства с Карлиной.

Только он не сможет разрабатывать человека, когда-то спасшего ему жизнь…

Что же делать? Например, позвонить Леше и сказать, что ничего интересного в школе не обнаружилось, абсолютно никаких зацепок. Просто совпадение, и то не настоящее, а результат передергивания и подтасовки фактов.

Кныш не станет ничего перепроверять, а наоборот, вздохнет с облегчением и закинет дело о найденных у Реутова останках в самый долгий ящик, откуда оно будет извлечено на свет только если, не дай бог, обнаружится труп Николая. Зато бедняга Михайловский отправится в суд, а потом на зону.

Будут еще жертвы у его молчания. Если Галину Ивановну не остановить, она рано или поздно снова убьет.

Зиганшин откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и отдался воспоминаниям. Вот Галина Ивановна меняет ему повязку, ощупывает рану, хмурит брови, но, поймав его взгляд, сразу улыбается. Вот она бежит в операционную… Да полно, не может мама Галя быть убийцей, все это глупость и страшный сон!

Или может, потому что врач полевого госпиталя поневоле привыкает к смерти и она перестает казаться исключительно уделом стариков?

Никогда раньше у Зиганшина не было так муторно на душе.

* * *

Вернувшись из роддома, где пришлось дать наркозы сразу на двух кесаревых, Фрида бросилась проверять пациентов в реанимации, в том числе одного новенького, поступившего во время ее отсутствия. Бросать тяжелых больных неправильно и даже противозаконно, но куда деваться, если ты одна на все про все?

Самое смешное, что ты никогда не оправдаешься, если с пациентом что-то случится, пока ты в роддоме, или, наоборот, пострадает роженица, потому что ты не успеешь добежать. Виноваты будут не администрация, не решившая кадровые вопросы, и не правительство, установившее оскорбительно низкую оплату труда медработников, а исключительно ты, рядовой врачишка. Ты должен при полном отсутствии грамотной организации и необходимых ресурсов так извернуться, чтобы всех спасти, иначе горе тебе. По логике, чем выше должность, тем больше мера ответственности, а в медицине почему-то совсем наоборот.

Фрида сделала назначения, убедилась, что все пациенты стабильны, а медсестры на посту, и решила немножко перевести дух.

Сделав себе чашку кофе, девушка накинула на плечи шаль и вышла на крыльцо. Она часто видела, как сосед выходит на улицу и пьет чай, прислонясь к забору, и почему-то захотелось перенять эту привычку, будто стать немножко ближе к нему.

Солнце село, но над крышами домов на пригорке еще догорали последние отблески заката, а выше небо было уже совсем черным, и горела в нем одинокая звезда.

Из открытой двери на асфальт падал длинный прямоугольник тревожного белого света, а дальше почти ничего нельзя было разглядеть. Где-то в отдалении слышался шум моторов, размеренно простучал поезд и дал короткий зычный гудок, в котором ей послышалось обещание приключений.

Она потихоньку пила кофе, быстро остывавший на холодном осеннем воздухе, а в другой руке держала телефон, чтобы не пропустить вызов от девочек из реанимации или из приемного.

– Фрида, – вдруг позвали из темноты.

Она испугалась, дернула рукой, так что остатки кофе выплеснулись на землю, и едва удержалась от крика.

– Я это предвидел, – хмуро сказал Слава, подходя и отбирая у нее кружку, – поэтому не сразу подошел, чтобы вы не обожглись.

– Простите, но я никак не думала вас встретить. Что-то случилось?

– Нет-нет, не волнуйтесь, – он подошел совсем близко и посмотрел так, что Фрида снова почувствовала себя словно на американских горках, даже голова немного закружилась.

Она подумала, что, наверное, после напряженного рабочего дня выглядит не слишком хорошо: растрепанная, измученная, в простой хирургической робе, застиранной до салатного цвета, который не идет к ее рыжим волосам и белой коже. Но каким-то первобытным женским чувством Фрида понимала, что нравится Славе и такой.

– Я приехал, потому что захотел вас видеть, – просто сказал он, – у меня сейчас наступил трудный момент, не знаю, как поступить, поэтому и приехал к вам.

– Вы хотите совет?

– Даже не знаю. Дело не такого рода, чтобы я мог спрашивать у вас совета, но я почему-то думал, что у меня прояснится в голове, если я вас увижу.

Она только развела руками. Что тут можно сказать?

Странное чувство вдруг овладело ею. Не влюбленность, не восторг и даже не очарование ясного осеннего вечера, а какое-то неподвластное словам ощущение близости со Славой, будто его сила перетекает к ней, но не питает, а будит ее собственную силу, о которой она и не подозревала раньше.

Усталость мгновенно прошла, и Фрида, удивляясь своей смелости, положила руку Зиганшину на плечо.

– Уверена, что вы примете правильное решение, – сказала она.

Слава вздохнул:

– Боюсь, Фрида, что правильного решения тут вообще не существует. Нельзя предавать человека, который спас тебе жизнь, но если я этого не сделаю, могут пострадать другие люди. Как быть?

– Знаете, Слава, дедушка всегда говорит, что милосердие должно быть с короткими руками, потому что когда заглядываешь далеко вперед, обычно получается фашизм. Например, если ко мне привозят наркомана, я же все равно его спасаю, хотя прекрасно знаю, что в будущем он ничего не сделает хорошего, кроме того, что украдет или убьет за дозу, и еще неизвестно сколько народу перезаражает ВИЧ.

– Я понял, Фрида, спасибо.

Она посмотрела на экран телефона. Пять минут, которые она себе отвела на кофе и «проветривание мозгов» истекли. Фрида попрощалась, досадуя, что слова выходят такими сухими, что не получается ободрить Славу и помочь ему чем-то кроме дедушкиных афоризмов.

– Слушайте, а может, мы с вами сходим куда-нибудь? – вдруг спросил Слава. – В ресторан там или в театр?

– Простите? – похолодев, переспросила Фрида.

– На свидание, говорю, пойдем? Не хочу ничего говорить сейчас, наспех, но…

Он улыбнулся, Фрида улыбнулась в ответ и кивнула. Они потянулись друг к другу и сразу отпрянули.

– Нет, не будем на ходу, – Слава взял ее за руку, – давайте я закончу свое нехорошее дело и сразу пойдем?

– Пойдем. – Фрида нерешительно поднялась на крыльцо. – Слава, я сейчас должна бежать, но я с вами.

– Все-все, бегите! Ничего не буду желать, чтобы не сглазить.

Вернувшись в ординаторскую, Фрида села писать истории болезни, но никак не могла сосредоточиться. Рука застывала на середине фразы, и даже стандартные клише дневников, написанные тысячи раз, улетучились из памяти непонятно куда. Есть у реаниматологов фраза «формально в сознании», так вот она лучше всего характеризовала состояние Фриды сейчас.

«Он всего лишь пригласил тебя на свидание», – строго напоминала себе Фрида, но мысль уже уносилась на годы вперед, рисуя в воображении счастливую жизнь и общих детей, которых она будет воспитывать вместе со Светой и Юрой.

В голове бушевал настоящий ураган мечты, с невероятной скоростью детские коляски сменялись борщами, те – поцелуями и поездками в Крым, чтобы наконец немного угомониться и притормозить на деятельной старости в окружении сонма внуков.

Влюбившись в Славу, Фрида сразу приняла, что никакой взаимности тут быть не может, и не позволяла себе воображать картины их общего будущего, а сейчас, когда он подал ей надежду, мечта словно с цепи сорвалась.

Потом Фриде становилось жутко: возможно ли в одночасье из одинокой, никому не нужной девушки превратиться в счастливую возлюбленную? Наверное, придется сильно измениться, может быть, в чем то даже ломать себя.

Она пыталась обуздать воображение, говорила себе, что чуда еще не произошло, и у Славы ничего другого в планах нет, кроме как провести с ней один приятный вечер после завершения тягостных дел.

Потом думала, что надеяться на счастье и так страстно желать его вообще нехорошо, так можно ненароком нарушить баланс мироздания.

И все же губы ее расплывались в счастливой улыбке, и где бы ни был сейчас Слава, она посылала ему мысленный привет и потихоньку молилась, чтобы он быстрее справился со своим испытанием.

В третьем часу ночи из приемного отделения позвонил хирург, буркнул «ножевое» и бросил трубку. Кликнув анестезистку, Фрида пошла в операционную готовиться, чтобы по ее вине не было упущено ни одной минуты из так называемого золотого часа.

Однако показатели гемодинамики у пострадавшей оказались достаточно стабильными, она оставалась в сознании, так что можно было надеяться, что анестезиологическое пособие пройдет мягко и не потребует героических мероприятий.

На этапе транспортировки никто не стал извлекать нож из раны, рукоятка его торчала в эпигастральной области женщины.

Теперь хирурги удалят нож только после того, как откроют брюшную полость.

К счастью, сегодня дежурил опытный и рукастый доктор, через две минуты после Фридиного разрешающего кивка была сделана не только лапаротомия, но и ревизия брюшной полости. Повреждена только передняя стенка желудка, кровотечения нет, можно пока расслабиться и работать в штатном режиме.

Приподнявшись на цыпочки, Фрида через дугу заглянула в рану и, убедившись, что там действительно все в порядке, перевела взгляд на тазик, в котором лежал извлеченный из раны нож, ожидая момента, когда у санитарки появится время его аккуратно упаковать и передать полицейским.

«Такой же почти, как наш, – вдруг пришло в голову Фриде, – он же так и не нашелся… И дедушка меня почему-то не ругал, что я все разбрасываю, где ни попадя».

Мысль имеет такое свойство, что если уж пришла в голову, то прогнать ее оттуда невозможно. Только Скарлетт о’Хара могла сказать себе: «Я подумаю об этом завтра», а у обычных людей все наоборот – чем неприятнее мысль, тем полнее она завладевает сознанием.

Сначала таинственный ночной визит Славы, такой конфиденциальный, что дедушка, вежливый и воспитанный человек, даже не позволил ей накрыть чай. Потом какая-то непонятная возня в саду, а на следующий день у Николая в подвале обнаруживаются человеческие тела. И тут же исчезает нож! Любимый дедушкин инструмент, между прочим, которым он пользовался двадцать лет, а то и больше. Да он должен был весь дом перевернуть в поисках! А потом ее заставить пройти вторым рейдом! Или хотя бы отругать за разгильдяйство и сказать: «Пока не отыщешь, ты мне не внучка», а не пожимать плечами, мол, найдется – хорошо, а нет, так и не надо.

Фрида проверила показатели на мониторе, спросила у хирургов, достаточно ли расслаблена пациентка, и, получив утвердительный ответ, села на свою вертящуюся табуретку в углу операционной и стала думать дальше.

После той ночи Слава с дедушкой вдруг стали друзьями, хотя до этого Лев Абрамович соседа не жаловал и говорил, что можно объединяться с подобными людьми, но сближаться – ни в коем случае.

Но не в этом дело, в конце концов, мужская дружба ничуть не хуже женской и так же мало подчиняется логике. Настораживает другое: дедушка с соседом вдруг стали поразительно беспечны и больше не требовали повышенных мер безопасности от своих домочадцев. Почему? Как они могли быть уверены, что Николай не вернется?

Если в бытность Реутова Слава не выпускал детей одних за ворота, то сейчас спокойно позволяет им самостоятельно приезжать на школьном автобусе. А дедушка стал где-то засиживаться вечерами и не боится, что внучка одна и представляет собой великолепную мишень для Николая.

И пол… Зачем дедушка в то утро мыл пол, если никогда этого не делал ни до, ни после? Всегда был доволен тем уровнем чистоты, который обеспечивала внучка, да и не могло там за двое суток скопиться столько грязи, чтобы он вот прямо начал задыхаться и стал наводить порядок, не в силах дождаться, пока Фрида проснется.

Наверное, все это паранойя, просто за окном глубокая ночь, и мозг, который вынуждают работать, когда все порядочные люди спят, выдумывает всякую чушь в отместку хозяйке. Или это реакция на восторженные мечтания. Подсознание дало сигнал, что фантазии ее слишком хороши, чтобы быть правдой, вот дурные мысли и полезли, как черти из преисподней.

Если очень постараться, можно уговорить себя, что это паранойя. Нож случайно выплеснулся из таза во время мытья посуды, а дедушка не стал ругать внучку, решив, что и так ей досталось от судьбы. Слава приходил обсудить какую-нибудь животрепещущую политическую новость, а то, что они перестали держать оборону от Николая – это вообще не показатель. Человек не способен долго жить в напряжении, в постоянном ожидании атаки, вот дедушка с соседом и убедили себя, что после страшной находки у себя в сарае Николай никогда не вернется.

Да, на какое-то время это может сработать. Но противные мысли будут возвращаться снова и снова, и придется без конца убеждать себя в собственной паранойе.

Фрида вздохнула. Мало что в жизни забирает столько сил и энергии, как боязнь правды.

* * *

Позвонив в квартиру Галины Ивановны и ожидая, пока она откроет, Зиганшин волновался, как перед боем.

– Привет, солдатик, чего хотел? – сказала Галина Ивановна весело.

Мстислав Юрьевич молча вошел. Снял обувь, несмотря на протесты хозяйки, повесил куртку на крючок и шагнул в комнату.

Несмотря на взвинченное состояние духа, он сразу обратил внимание, как обстановка не подходит образу резкой и решительной Галины Ивановны, да и сама она дома совсем другая, чем он привык думать.

Комната поражала уютом и наличием женской работы, здесь хотелось и работать, и отдыхать, и вообще делать что-нибудь хорошее. Мама Зиганшина была большой поклонницей сериала «Аббатство Даунтон», и он посмотрел пару серий с ней за компанию, так вот скромный интерьер Галины Ивановны почему-то напомнил ему интерьеры аббатства. «Или просто всякая чушь лезет в голову от волнения», – раздраженно подумал Мстислав Юрьевич, садясь на краешек дивана.

Галина Ивановна была в белой блузке и цветастом сарафане, немного растрепанная и очень милая, и дома гораздо сильнее напоминала саму себя с той старой фотографии, чем на службе.

– Галина Ивановна, – сказал Зиганшин глухо, чувствуя, как от волнения сохнет во рту, – я пришел, чтобы вам помочь. Поверьте, что бы вы ни сделали, я вам не враг и не стану осуждать вас.

Карлина улыбнулась:

– Это хорошо, что не станешь. Мне для полного счастья только не хватало, чтобы меня осуждали всякие сопляки неизвестно за что.

– Давайте просто решим, что делать, чтобы никто не пострадал, – глядя в пол, сказал Зиганшин. – Я здесь не как полицейский, а как спасенная вами душа, поэтому вы можете мне довериться.

– Слушай, спасенная душа, хватит говорить загадками, – фыркнула Галина Ивановна, – и, кстати, ты в курсе, что человек сам спасает свою душу, за него никто не может это сделать?

– Ситуация такая, что я даже не знаю, как начать. – Мстислав Юрьевич встал и начал расхаживать по комнате. – Прежде всего поверьте, что рядом со мной вам ничто не угрожает, я ни при каких обстоятельствах не причиню вам зла.

– Короче.

– Галина Ивановна…

– Еще короче.

– В общем, появились доказательства, что вы и есть… – Зиганшин остановился, зажмурился, как перед прыжком в воду, и выпалил: – Серийный убийца.

– О господи, Холмс! Но как вы догадались? – расхохоталась его собеседница. – Серьезно, Митя, что за чушь?

– Не чушь, – упрямо повторил Зиганшин, – вы же учились в школе вместе с Аней Лисовец?

Галина Ивановна кивнула, и Мстислав Юрьевич рассказал о новогодней гирлянде, о Тане Верховской, занявшей место, обещанное Карлиной, о Полине Зыряновой, пропавшей жене человека, так некрасиво обошедшегося с Галей, о Светлане Поливановой и о том, что муж погибшей галеристки является известным кардиологом и ровесником Галины Ивановны, стало быть, мог иметь с ней роман, и о необычной дружбе с Ярославом Михайловским.

Когда он закончил, Галина Ивановна долго сидела молча, и Мстислав Юрьевич испугался, что сейчас она действительно во всем признается.

– Не, ну логично, че, – наконец сказала она и взяла с подоконника сигареты. Прикурила, со вкусом затянулась и медленно выпустила дым в потолок, – ты прямо меня убедил! Вот если бы я точно не знала, что этого не делала, то поверила бы тебе без всяких колебаний.

– Правда не делали? – Зиганшин напрягся.

– Ну конечно нет! Не веришь мне, спроси у Колдунова. Мы с ним в день убийства Инги оперировали жуткий непроход, и как зашли в живот, так там и оставались почти до самого утра. Я, конечно, не ас дедукции, но мне всегда казалось, что в таких случаях сначала надо алиби проверять, а потом уж обвинениями бросаться. Кстати, кто тебе сказал, что Зырянов был моим любовником?

– Черных.

– Ты эту дуру слушай больше, она с детства врет, как Геббельс. Сама хотела его охомутать… Впрочем, я не имею привычки злословить, тем более перед людьми с таким богатым воображением, как у тебя. Не дай бог, спровоцирую новый взрыв дедукции. Нет, ну это надо было придумать! – рассмеялась Галина Ивановна. – Горизонт ровный? Ровный, я с земли не скатываюсь? Не скатываюсь! Ну вот и отлично, значит, она плоская. Вот твой уровень рассуждений. Ладно, пойдем на кухню, я тебя покормлю.

Зиганшин стал отнекиваться, но Галина Ивановна сказала, что это очень важно. Раз он пришел к ней в дом с нелепыми обвинениями, то теперь, когда все выяснилось, должен преломить хлеб, чтобы между ними не осталось недомолвок и обид. «Или ты все еще меня подозреваешь?» – спросила она строго, и Мстислав Юрьевич последовал за ней.

В просторной кухне царили уют и чистота, и Зиганшин, убедившись, что его подозрения оказались беспочвенными, стал с любопытством оглядываться по сторонам. Все было выдержано в гамме от кремового до цвета молочного шоколада, кухонные шкафчики радовали глаз затейливыми, очень женственными узорами, и повсюду виднелись всякие милые пустяки в виде салфеточек, вышитых прихваточек или плетеных сухарниц. Висящая над плитой посуда блестела, будто только из магазина, а на специальной полочке стоял в полной боевой готовности кухонный комбайн. Зиганшин купил себе точно такой же, когда приготовление еды для племянников стало неизбежностью.

Он почему-то представлял дом Галины Ивановны совсем иначе, колеблясь между ультрасовременным хай-теком с его минимализмом и острыми углами и романтическим беспорядком с туристским уклоном. А оно вон как…

Галина Ивановна предложила ему рулетики из баклажанов с орехами, тыквенный крем-суп и на второе треску в апельсиновом (!) соусе. «Если все съешь, на десерт получишь шоколадный торт», – улыбнулась она.

Мстислав Юрьевич вспомнил, что из-за переживаний ничего не ел со вчерашнего дня. Весь вечер метался, как дурак, и только поездка к Фриде на работу немного его успокоила, но все равно ночь прошла без сна. Он тысячу раз перебирал в уме аргументы и почему-то теория о виновности Галины Ивановны казалась ему чрезвычайно стройной и незыблемой. Было, правда, одно обстоятельство, мешавшее ему безоговорочно принять свою идею, но Зиганшин счел его несущественным, особенно после того, как утром, не позавтракав, отвез домочадцев в школу, а приехав в город, полдня лежал у матери на диване, ожидая назначенного для визита часа. А всего-то надо было заехать в клинику и посмотреть график дежурств Галины Ивановны! Не дай бог, если у него в подчинении когда-нибудь появится опер, такой же дебильный, как он сам!

Зиганшин был такой голодный, что съел штук пять рулетиков, прежде чем понял, насколько они вкусные.

– Боже, – только и смог сказать он, закатив глаза в неописуемом блаженстве.

– Ну а то, – фыркнула Галина Ивановна, – я настолько крутой повар, что у меня даже свой кулинарный блог есть, и довольно популярный. Хочешь, тоже подпишись.

– Обязательно, – кивнул Мстислав Юрьевич и подумал, что надо обязательно познакомить Фриду с мамой Галей. Они, обе страстные кулинарки, быстро найдут общий язык.

– Нет, ну не укладывается у меня в голове, – Галина Ивановна резко поднялась с табуретки, – конечно, все как бы одно к одному сходится, но, ей-богу, не понимаю, как ты, солдат, мог поверить, что я безумная маньячка?

– Простите…

– Ты ешь, ешь, не отвлекайся. Знаешь, такое чувство неприятное, вроде будто я в чем-то реально виновата, недостаточно хороша, что ли, что обо мне можно такое подумать…

Зиганшин сказал, что по-настоящему не верил в виновность Галины Ивановны, но решил, что правильнее будет с ней открыто объясниться, чем вынюхивать стороной.

– Ну так бы и спросил! А то с порога начал: пойму! не осуждаю!

Она налила ему супу такого приятного оранжевого цвета, что Зиганшин невольно улыбнулся.

– Знаете, что еще меня смущало? Вы не старались дружить со мной, чтобы следить за ходом расследования. Настоящий серийный убийца вряд ли пренебрег бы такой возможностью, эта публика любит держать руку на пульсе.

– Бывает, – вздохнула мама Галя, – иногда какая-нибудь мелочь ломает всю стройную концепцию. Другой раз смотришь больного, и по всему выходит, что у него аппендицит. И локализация болей, и Щеткин, и лейкоцитоз, и вся классика жанра. Но аппетит сохранен. Казалось бы, несущественный момент, куда ему конкурировать с симптомами раздражения брюшины, и ты, конечно, берешь пациента в операционную, потому что иначе тебя просто не поймут, но аппендицита там, как правило, не оказывается. Надо искать что-то другое.

– Да, надо искать, – сказал Зиганшин, увлеченно работая ложкой, – не просто же так вокруг вас все завернулось.

Мама Галя рассказала, что в школе у нее с первого класса была и до сих пор остается лучшая подруга, приревновавшая Галю, когда та хотела принять новенькую Аню Лисовец в их компанию. Тамара, так звали подружку, считала, что дружбы втроем не бывает, и Галя сблизится с Аней, а ее забросит.

– Так что хоть Аня мне нравилась, но я решила не предавать Томку, – вздохнула Галина Ивановна, – знать бы заранее, чем это потом обернется…

– Слушайте, вы такой верный человек, – не выдержал Зиганшин, – как же получилось, что вы остались одиноки?

Галина Ивановна улыбнулась:

– Верные и преданные чаще всего остаются одни, тебе ли не знать?

– Ну я вообще-то надеюсь, что сегодня вечером буду уже не один.

– Дай бог, желаю тебе счастья. Чувствую, солдатик, тебе если не сказать правды, ты нафантазируешь удивительных вещей, поэтому признаюсь: у меня был любимый человек.

Галина Ивановна вдруг совсем материнским жестом взъерошила ему волосы и продолжала:

– Говорят, что сестры любви – это вера и надежда. А я думаю не так. Смерть и свобода – вот настоящие сестры любви. Мы с моим возлюбленным вместе были в командировке, и он оттуда не вернулся, но того, что произошло между нами, мне хватило на всю оставшуюся жизнь. Ты думал, наверное, вот женщина с неустроенной судьбой, куда как подходящая кандидатура на роль ужасной маньячки. Так ты меня извини, конечно, что не оправдала твоих надежд, но я ни одного дня в своей жизни не была несчастна. Да, горя было немало, но я справлялась с ним. Колдунов периодически сокрушается, как ужасно, что я не сделала карьеры и всего лишь рядовой врач, но я таки тебе скажу, что ответственный дежурный хирург – это не рядовой врач. Это самый главный начальник, потому что ночью все начальство, которое главнее, мирно спит. Я довольна своей работой и счастлива, что помогаю людям и приношу пользу своей стране. Родители меня учили спрашивать только с себя, поэтому что правительство не повышает медикам зарплату, или больные там скоты неблагодарные – это их личное дело, а я выполняю свой долг. И счастлива этим. Многие думают, что это ущербная логика, а на самом деле надо ныть и жаловаться и работать настолько плохо, насколько возможно, а самое лучшее без конца ругать и протестовать, а я считаю, делай что должен – и будь что будет. Зато я никогда не впадала в уныние и ощущаю себя свободным человеком, что еще нужно для счастья? Нет, конечно, если бы мне посчастливилось в любви, и родились бы дети, мои взгляды кардинально изменились бы. Или дети выросли глубоко несчастными людьми, потому что пафосные лозунги вряд ли скрасили бы им нищее детство.

Галина Ивановна рассмеялась и ловким движением заменила Зиганшину пустую тарелку из-под супа на небольшое блюдо. Рыба идеальной кубической формы полита прозрачным янтарным соусом, а горстка картофельного пюре украшена узором в виде волн и увенчана маленьким помидорчиком и веточкой укропа. Как она успела навести красоту, Зиганшин не заметил и не стал об этом думать, а только с наслаждением потянул носом ароматный парок.

– Благодаря сменной работе у меня много свободного времени, – пояснила доктор. – Я смотрю сериалы, читаю, готовлю всякие изысканные блюда, придумываю рецепты и публикую их в своем блоге. Раньше помогала Томке с детьми, а теперь с внуками. Когда мне маньячить-то?

– Да понял я уже, – буркнул Зиганшин, – вы меня простите, Галина Ивановна.

Он доел божественно вкусную рыбу, а шоколадный торт ему упаковали для племянников в специальную коробочку.

Мстислав Юрьевич понимал, что его присутствие вряд ли приятно Галине Ивановне после того, в чем он ее обвинил, и дальнейшие расспросы могут только сильнее ее оскорбить, поэтому лучше от них пока воздержаться. Ему бы очень не хотелось, чтобы мама Галя подумала, будто он ей не верит и пытается подловить на каких-нибудь несообразностях. Ничего, зато теперь у него развязаны руки, и можно спрашивать всех обо всем.

Выйдя от Галины Ивановны, Зиганшин посмотрел на часы. Время еще рабочее, есть шанс застать товарища Зырянова на службе и побеседовать с ним по душам. Без сладкого надзора Машеньки он, может быть, расскажет что-нибудь интересное.

Для гарантии откровенности Геннадия Анатольевича Зиганшин решил больше не притворяться журналистом. Он показал удостоверение вахтерше на входе в клинику и поднялся к Зырянову, который, по счастью, оказался свободен и мирно пил чай с домашними пирожками.

Решив, что вежливость и деликатность он уже демонстрировал, и без особого эффекта, значит, пришло время суровости, Зиганшин резко толкнул удостоверение Геннадию Анатольевчу прямо в глаза и без приглашения сел напротив.

– Я вел оперативную разработку, – сказал он туманно, – но теперь, к счастью, могу говорить с вами открыто. И подобной же открытости ожидаю от вас.

Зырянов пытался возмутиться, что нельзя, пользуясь гостеприимством честных граждан, проникать к ним в дом под безобидной личиной журналиста и все вынюхивать, но Мстислав Юрьевич поднаторел в демагогии такого рода и коротко парировал, что делал это не для собственного удовольствия, а в интересах службы, цель которой, между прочим, заключается в охране и защите честных граждан. После этой отповеди Геннадий Анатольевич положил наконец свой пирожок и начал отвечать на вопросы.

Он познакомился с Галей в Карабахе. Симпатичная молодая докторица чрезвычайно понравилась ему, он попытался ухаживать, но у нее уже вовсю развивался роман с начальником отряда, и Геннадий Анатольевич быстро переквалифицировал свою влюбленность в хорошие рабочие отношения.

Он считал Галю товарищем по оружию, поэтому, когда ее жених погиб, Геннадий счел своим долгом поддерживать девушку не только на театре военных действий, но и в мирной жизни. Он периодически приглашал ее в театр или в кафе, помогал, если требовалась какая-то мужская работа по дому, и усердно знакомил Галю со своими неженатыми приятелями, хотя у девушки и так не было недостатка в поклонниках. Наконец она призналась, что хочет сохранить верность покойному жениху, и попросила Гену больше не хлопотать об устройстве ее личной жизни.

После его женитьбы на Полине встречи с Галей стали реже, пока не прекратились совсем, хотя он познакомил молодую жену с боевой подругой, и женщины быстро нашли общий язык. Но то ли Галя не захотела быть «другом дома», то ли просто была мудрым человеком и понимала, что мало какой женщине приятно напоминание о неизвестном ей прошлом мужа, то ли решила, что с ней поддерживают отношения из милости, но она очень деликатно самоустранилась, и от прежнего тесного общения остались только поздравления с праздниками.

Когда Полина пропала, Галя пришла на помощь, обзвонила всех, кого могла, чтобы поискам Зыряновой уделили самое пристальное внимание, поддерживала Геннадия в самый острый период, а потом снова как-то незаметно исчезла.

– Знаете, – задумчиво сказал Геннадий Анатольевич, – Галя человек действия. Она не умеет сидеть и пережевывать с тобой тысячу раз одно и то же. Придет, оценит обстановку, сделает все, что от нее зависит, и исчезнет, поэтому даже среди собственных родственников она считается суховатым и холодным человеком. Зато какая-нибудь раскисшая баба, пальцем не шевельнувшая реально, зато смакующая твои невзгоды, почему-то воспринимается как невероятная добрячка.

Зиганшин спросил про Черных и услышал, что именно ей принадлежит почетный титул «друга дома», от которого отказалась Галина Ивановна.

Геннадий Анатольевич познакомился с ней очень давно, когда Ксана была еще студенткой последнего курса, а он – бравым клиническим ординатором, много лет они поддерживали ни к чему не обязывающие приятельские отношения, и только когда Полина пропала, ситуация изменилась.

Черных живо откликнулась на его беду и обещала помогать, поскольку отец у нее был какая-то важная шишка в прокуратуре и имел административный ресурс надавить на ментов, чтобы хоть как-то шевелились, потому что в начале девяностых у них были совсем другие заботы и хлопоты, чем поиск пропавших жен.

В общем, трагедия положила начало крепкой дружбе мужчины и женщины, помехой которой не стала даже Машенька.

Наоборот, Ксана сразу приняла ее и стала опекать, как старшая сестра, а когда у Маши развился невроз и она перестала выходить из дома, помощь подруги стала поистине бесценной.

Так и не сумев создать свою семью, Оксана Васильевна находила уют и радость у Зыряновых и с удовольствием нянчила их многочисленных детей. «Сейчас, – сказал Геннадий Анатольевич, – она больше Машенькина подружка, чем мой друг».

Мстислав Юрьевич попросил еще раз хорошенько вспомнить все обстоятельства исчезновения Полины, предшествовавшие этому дни и даже недели, назвал все фамилии, хоть раз всплывшие при расследовании, и предложил крепко подумать, не было ли в его жизни хоть мимолетного знакомства с кем-то из них. Зырянов шапочно знал Ингу Стрельникову и завкафедрой, а о галеристке только слышал, как о молодой жене кардиолога, с которым у него были слабые приятельские отношения. «Врачей много, но медицинский мир узок», – усмехнулся Геннадий Анатольевич, и Зиганшин ушел от него с твердым убеждением, что собеседник ему если и не нагло врал, то по крайней мере сильно недоговаривал.

Заводить платоническую дружбу с женщиной – странное и дурное дело. Нет, если вы муж и жена, или родственники, или товарищи по работе, то флаг вам в руки, когда любовные, родственные или трудовые отношения обогащаются дружбой – это большая удача. Но просто так дружить с бабой, с которой больше ничего не связывает… Это удел перверзных нарциссов[3]: рисовать перед дамой красочное полотно своей никем не понятой души не с целью переспать, а просто за ради женского восхищения.

А если не нарцисс, то проходимец или, как вариант, полный идиот, неспособный заработать на услуги профессиональной няни и поэтому отдающий душевное тепло женщине с нулевой самооценкой.

Зырянов не походил ни на один из этих типов, но тем не менее сначала дружил с Галей, а потом проделал тот же фокус с Оксаной Васильевной.

Ну ладно, с мамой Галей все понятно, она боевой товарищ, это святое. Но Черных… Геннадий Анатольевич не девушка, зачем ему сдалась такая страшная подруга? И потом это низко – использовать нереализованные материнские инстинкты в собственных целях, фактически превращая женщину в бесплатную прислугу.

Может, он и есть маньяк? Алиби у него вроде бы твердое, но если копнуть поглубже, появятся разные неприятные вопросики. Например, почему все решили, что Полина пропала именно тем утром, когда Геннадий Анатольевич отправился на дежурство? Может быть, она мирно вернулась «с натуры» и оставалась дома, пока Зырянов не позвонил с работы и не предложил встретиться где-нибудь в городе. Она поехала в обозначенное место, где муж ее и убил, а тело спрятал, потом пришел домой и заявил о пропаже, соврав, что проспал эти несколько часов между возвращением с работы и обращением в милицию.

Подождал несколько дней, а потом спокойно поехал и захоронил тело в сарае Реутова.

Или вообще просто: по возвращении с работы разгорается скандал, в ходе которого Геннадий случайно убивает жену. Дальнейший ход его мыслей понятен и не оригинален. Он находит способ незаметно спрятать тело и заявляет об исчезновении. По счастливой для Зырянова случайности Полина, вернувшись из поездки, никому не звонила и ни с кем не виделась, так что некому свидетельствовать, что она была жива все время, пока муж находился на работе.

В общем, все складывается для женоубийцы невероятно удачно, остается только улучить момент и надежно спрятать тело.

Ну хорошо, а остальные жертвы? Или все убийцы области негласно сговорились прятать трупы на участке Николая? Аномальная зона там у него?

Хотя почему он решил, что Геннадий Анатольевич скрыл тело жены именно у Реутова? Очень может быть, останки Полины находятся совсем в другом месте, генетическая экспертиза еще не проводилась.

Маньяк сам по себе, а женоубийца Зырянов сам по себе. Но даже если так, сам он не признается, а доказательств нет.

Мстислав Юрьевич помедлил. Ему хотелось скорее к Фриде, поделиться с ней радостью, что все его подозрения оказались беспочвенными и теперь на душе спокойно и легко, но с другой стороны, к любимой женщине надо возвращаться не с облегчением, а с победой. Серийника-то он так и не поймал!

«Лучше я сегодня максимально сделаю, а завтра весь день посвящу нашему свиданию, – решил Зиганшин, – с утра баню вытоплю, костюм наглажу, все дела. Я ж с деревенской жизнью совсем забыл, что импозантный мужчина и светский кавалер, а не грубый мужлан».

Он позвонил Антонине Семеновне, рассудив, что эта умная, язвительная и с цепкой памятью дама наверняка в курсе если не фактов, то сплетен уж точно.

Сексапильная докторша доброжелательно откликнулась на просьбу о встрече и сказала, что как раз пропадает в вихре генеральной уборки и рада случаю прервать этот процесс. Домой по причине «дикого бардака» не приглашает, но в кафе на первом этаже охотно спустится.

Зиганшина это более чем устраивало, да и ехать оказалось недалеко.

Прибыв на место, он занял столик и набрал Антонину Семеновну. Она появилась очень быстро, одетая с тем сдержанным шиком, который становится понятным только на настоящих красавицах: прямая узкая юбка и простой пуловер цвета беж, казалось бы, ничего такого специально не подчеркивали, но отвести глаза от фигуры Антонины Семеновны было весьма проблематично.

Она категорически заявила, что будет только черный кофе, и, быстро сделав заказ, Мстислав Юрьевич приступил к расспросам.

Услышав о его интересе к Зырянову и Черных, Антонина Семеновна рассмеялась:

– Знаете, в чем основная трагедия юности? – вдруг спросила она.

– В прыщах?

– Ну ладно, вторая трагедия. В том, что мальчики хотят секса на один раз, а девочки – вечной любви, причем и те и другие верят, что партнеры хотят того же, что и они сами. С годами ситуация сглаживается, некоторые мужчины тоже начинают хотеть любви, а женщины понимают, что обещать не значит жениться, но до этого сильно страдают. С Оксанкой и Геной получилось именно так.

Антонина Семеновна подтвердила, что Зырянов познакомился с Оксаной на дежурстве и пару раз переспал с ней по пьяни или просто по глупости, не имея никаких далеко идущих планов на ее счет. Она тогда была студенткой выпускного курса и на дежурства ходила для того, чтобы показать себя в выгодном свете и добиться места в ординатуре или интернатуре.

В общем, Гена думал, что она немножко посветит лицом перед старшими товарищами, добьется положительного решения да и забросит ночную работу, но не тут-то было.

Оксана вцепилась в молодого человека, по выражению Антонины Семеновны, «как вошь в овчину». Она специально подстраивала так, чтобы график ее совпадал с графиком Зырянова, и подвергала молодого доктора жестокому моральному прессингу в виде признаний в неземной любви и претензий относительно утраченной невинности. Бедный Гена не знал, куда деваться от своего истинного счастья, и, наверное, в итоге сдался бы, но тут случилась командировка в зону боевых действий. Зырянов там проявил себя очень хорошо, по возвращении получил должность в академии, и к ним в больницу больше не возвращался. Возможно, не в последнюю очередь для того, чтобы не видеться с Оксаной, которую взяли сначала в интернатуру, а потом на должность терапевта приемного отделения.

На вопрос, был ли он знаком с Верховской, Антонина Семеновна, немного подумав, ответила отрицательно. При Зырянове Таня еще не работала в больнице, а потом они занимались разными направлениями хирургии и вряд ли даже просто сталкивались на научных и научно-практических конференциях.

– То есть Геннадий Анатольевич не ценил дружбу с Оксаной Васильевной? – уточнил Зиганшин.

– Какой там! Он на все был готов, чтобы не видеть никогда эту бешеную!

– Да? – удивился Зиганшин. – Тем не менее сейчас они являются хорошими друзьями.

– Это вам Оксанка сказала? – засмеялась Антонина Семеновна. – Знаете, ей надо было идти не во врачи, а в журналисты. Поразительное умение, вроде бы придерживаясь фактов, так все исказить, что просто ужас. Приведу пример: как-то Галя Карлина ходила в гости к Зыряновым и потом на дежурстве, которых она у нас брала два-три в месяц, поделилась впечатлениями. Вы, наверное, не помните ясно начало девяностых, время было такое своеобразное, и не то чтобы голодное, но около того. И вот Гена где-то вычитал, что из молодой крапивы можно не только делать суп, но в жареном виде она тоже прекрасна. А Галя ж фанат кулинарии, ей только кинь идею. В общем, она набрала крапивки, пожарила и отнесла Зыряновым. И рассказывает нам, какая вышла из этого рецепта несусветная гадость и как они с Полиной смеялись над Геной, мол, автор идеи, кушай-кушай свой деликатес. Такая милая семейная зарисовка, мы тоже похихикали и забыли. Проходит время, и Оксана вдруг извлекает этот эпизод на свет божий и рассказывает уже в таком ключе, что молодая жена по наущению идиотки Гали кормит мужа черт знает какой травой, а он настолько раздавлен и деморализован супружеской жизнью, что не имеет сил возразить. Я до сих пор помню, с каким пафосом Оксанка воскликнула: «И он ел! Давился, но ел!» Понимаете? Вроде бы факты она не исказила, но получилась абсолютно другая история. Так, наверное, и с дружбой.

– Нет, мне Зырянов сказал, что они дружат.

Антонина Семеновна нахмурилась. Перейдя на дневную работу, она стала брать меньше дежурств, а со временем совсем от них отказалась, и знакомство с Оксаной сошло на нет, так, здоровались, сталкиваясь в коридорах. А потом Черных перешла на другую работу, и Антонина Семеновна совсем о ней забыла.

– Вроде бы у нее был длительный роман с каким-то женатым мужиком, и она ждала, когда он разведется. А может быть, и не было. Но в любом случае, если Гена подпустил к себе Оксану после того, как она ему чуть не вынесла весь мозг, то он просто невероятно изощренный мазохист. Это тем более странно, что Зырянов очень симпатизировал Гале Карлиной, а на Черных она действовала хуже, чем красная тряпка на быка.

– Может быть, она просто ревновала?

– Да нет, тут были все симптомы застарелой ненависти. По идее, Генка не женился ни на той, ни на другой, так оставьте, как говорится, ненужные споры! Живите дальше мирно! Но нет, Оксану аж перекашивало всякий раз, как она видела Галю, или когда о ней только заходила речь. Даже смешно было за ней наблюдать, когда она следила за Галей, чтобы сразу доложить, если та вдруг сделает ошибку. Но не тут-то было, Галька – ас, и придраться к ней просто невозможно.

Больше Антонина Семеновна не смогла вспомнить ничего интересного, и Зиганшин поехал домой, с неудовольствием сознавая, что этот суматошный, наполненный визитами день ни на шаг не приблизил его к разгадке.

Зырянов, конечно, фигура мутная, но мало ли таких мужиков, которые сначала имеют слабость переспать с женщиной, а потом не имеют сил открыто и определенно послать ее подальше. Зиганшин вспомнил, сколько его собственных друзей женились на всяких жутких бабах только потому, что те проявляли настойчивость и промысловую выдержку, а не плакали тихонько в подушку, как поступают брошенные хорошие и скромные девочки! Когда предлагают дилемму: «Или ты со мной, или подонок», не у всех хватает хладнокровия и рассудительности сообразить, что мнение данной конкретной бабы еще не эталон, и лучше пять минут побыть в ее глазах подонком, чем мучиться всю жизнь.

В общем, Геннадий Анатольевич, видимо, являет собой тип классического интеллигента, так как завис в высшей точке проблемы и балансирует на ней много лет, никак не разрешая. И Оксана как бы с ним, и он как бы не подонок.

Все это прекрасно, но уголовно не наказуемо. Взрослые люди, пусть сходят с ума, как хотят, потому что к серийному убийце эта коллизия явно не имеет отношения.

Зиганшин приехал домой в начале девятого и только хотел позвонить Фриде, как Света с порога сказала, что соседка просила его зайти к ней сразу по возвращении.

Это было не похоже на робкую Фриду, и Мстислав Юрьевич побежал к ней в дом, даже не спросив, обедали ли дети.

Девушка встретила его приветливо, но сухо, совсем не так, как он представлял себе. Впустив его в дом, она отпрянула, пресекая всякие попытки обнять себя, провела его в комнату и позвала Льва Абрамовича.

Мужчины переглянулись, как два нашкодивших школьника, и сели за стол, стараясь держаться вместе.

– Я хотела говорить с вами обоими сразу, – сказала Фрида решительно, и Зиганшин почувствовал, сколько сил она потратила, готовясь к разговору, – чтобы вы потом меня не обвиняли, будто я хотела вас поймать на противоречиях, или еще что-нибудь такое. В общем, я хочу знать правду, вот и все.

– Какую правду? – спросил Лев Абрамович, хотя обоим было ясно какую.

– Правду о том, что случилось в ту ночь, когда пропал Николай.

Мстислав Юрьевич почувствовал, как тупо и безнадежно сжимается сердце. Правду знать ей никак нельзя. Он посмотрел на ее нежное лицо в ореоле золотисто-рыжих волос, на хрупкие маленькие руки… Что с ней будет, когда она узнает, что совершил дедушка, единственный родной человек на земле?

Наверное, если бы тогда они вызвали полицию и Лев Абрамович чистосердечно бы признался во всем, это не поколебало бы любви Фриды к деду, но благодаря мудрым советам Зиганшина он стал не только убийцей, но и укрывателем трупов, а это уже другое дело в глазах нормального человека.

– Фрида, – тихо начал Лев Абрамович, и Зиганшин быстро толкнул его ногой под столом.

– Погоди, дай я сам скажу, – он задержал дыхание, как перед прыжком в воду.

«Что между нами было, – молниеносно пронеслось в голове, – только обещание сходить со мной на свиданку. Я даже не знаю, нравлюсь ли ей по-настоящему. Потом у меня дети, тоже нехорошо было бы вешать их Фриде на шею… Она достойна лучшего, чем я, грубый, старый и циничный. Но даже если она в меня вдруг влюбилась, по сравнению с дедом я все равно ничто. Отец умер, мать черт знает где болтается, остался только дедушка. И вдруг такое…»

– Фрида, я убил нашего соседа, – сказал он спокойно.

– Как?

– Не притворяйтесь удивленной, думаю, что вы знали это прежде, чем задали вопрос.

Фрида тяжело опустилась на табуретку и сжала ладонями виски.

– Я надеялась, что правда состоит в чем-то другом, – глухо сказала она.

Лев Абрамович сделал выразительное движение глазами, и Мстислав Юрьевич украдкой показал ему кулак.

– Это была самооборона в чистом виде, внучка.

– Но почему нашим ножом?

На этот вопрос так сразу было не ответить.

– Тебя интересуют подробности? – вскипел Лев Абрамович. – Не достаточно ли знать, что у нас не было другого выхода?

– Достаточно, извините, – болезненно морщась, Фрида потерла лоб, – просто не укладывается в голове. Я верю, что иначе было никак, и, конечно же, никогда никому не скажу, за это, Слава, вы можете быть спокойны.

– Спасибо.

Зиганшин встал и, неловко простившись, вышел.

Дома он заварил себе чаю и тупо сидел, грея руки о кружку. Дети поняли, что с ним творится что-то не то, и, быстро поев творога со сметаной, ушли наверх.

Мысли будто застыли, и Зиганшин сидел в тишине, прислушиваясь то к поскрипыванию половиц, то к равномерному тиканью часов.

Чай остыл, и Мстислав Юрьевич, накинув лесную куртку, вышел за калитку и увидел в тусклом свете единственного фонаря маленькую фигурку.

Он поспешил ей навстречу.

– Слава, вы меня простите, – сказала Фрида торопливо, – я не хочу, чтобы вы думали, будто я думаю о вас плохо. Вы спасли меня от Николая, и я буду последней ханжой, если после этого стану вас порицать и говорить, что убивать нехорошо. Может быть, я бы и сама его убила тогда, если бы вы не подоспели.

– Ну это вряд ли у вас получилось бы чисто практически.

– Неважно. В общем, вы, наверное, были правы. Только, Слава, я не смогу пойти с вами на свидание.

Он молча кивнул.

– Понимаете, я не смогу преодолеть страх и недоверие и только измучаю вас, в самый неподходящий момент вспоминая, что вы убили человека.

– Не надо объяснять, Фрида. Я хоть и поступаю плохо, но понимаю разницу между добром и злом.

Девушка покачала головой:

– Вы мне так нравитесь, Слава… Да что там, я сильно влюблена в вас, но есть вещи, через которые я не могу переступить.

– Да я в общем, на это и не надеялся особо, – пожал плечами Зиганшин. – И не оправдывайтесь, вы ничего мне не были должны.

Немного постояли молча, и была секунда, когда Зиганшину показалось, что Фрида передумает, но, зябко поведя плечами, она пошла к себе.

– Фрида! – окликнул Зиганшин. – Я тоже вас люблю.

Повернулся и зашагал домой.

«Как хорошо, что я признался! – вдруг пришло ему в голову. – А мог бы смалодушничать, и Абрамыч сказал бы правду, и тогда ужас! Мысль, что родной дедушка – убийца, выбила бы у нее всю почву из-под ног и переломала бы всю душу. Господи, спасибо тебе, что надоумил!»

Он внезапно понял, что тоска покинула его сердце, и улыбнулся. Сестры любви – смерть и свобода, и, кажется, сейчас к нему пришла младшая сестра. «Ну и старшую тоже встретим с радостью, – засмеялся он, – хотя ждать будем без нетерпения».

Главное, Фрида сейчас спокойна, стало быть, он тоже счастлив.

Утром Лев Абрамович долго тряс ему руку, от избытка чувств даже употребив несколько слов, о которых Мстислав Юрьевич никак не думал, что они имеются в лексиконе этого рафинированного интеллигента.

– Внучку благодари, – буркнул он, – стал бы я ради тебя, старого, подставляться. Ты, главное, не смей признаваться, а то вдруг благородство взыграет, не дай бог. При любых обстоятельствах иди в глухую несознанку, понял?

Тут подбежали дети, и дальше обсуждать дела стало невозможно.

Выгрузив своих пассажиров у школы, Зиганшин задумался. Можно поехать к Елене Сергеевне на работу, или к Верховскому домой, если тот не на смене. Больше всего хотелось поговорить с Галиной Ивановной – и по делу, и просто так, но Зиганшин подозревал, что после вчерашнего визита она вряд ли захочет снова его видеть.

Постояв немного на обочине, он вдруг понял, что после не слишком успешной работы рядовым опером очень хочет снова почувствовать себя начальником, и отправился к Леше Кнышу, узнать, что тот уже сделал, и слегка взбодрить, чтобы сделал побольше.

Друг сидел в кабинете, и по всему было видно, что бездельничал, но при появлении Зиганшина включил режим «страшный недосуг»: заметался по кабинету, раскидал бумаги и выложил из карманов аж целых два телефона.

Не обращая внимания на эту суету, Мстислав Юрьевич растянулся на стуле для посетителей и молча ждал, пока Леша наиграется в важного человека.

– Ты видишь, сколько у меня дел? – Кныш обвел рукой свой кабинет с разбросанной по нему документацией. – Не могу я все бросить и играть с тобой в Шерлока Холмса, ибо начальство спрашивает с меня не это. А вот это!

Он энергично стукнул по корочке какого-то дела.

– Ладно, давай что есть, – вздохнул Зиганшин, – с паршивой овцы…

Возмущенно фыркнув, Леша открыл ящик стола, долго там рылся и наконец подал ему несколько листков бумаги с установочными данными на Реутова. Мстислав Юрьевич бегло посмотрел их. Что ж, Леша действительно не перетрудился. Родился, проживал, учился, сел. Отец умер, когда Коля был школьником, мать – во время его очередной отсидки, и, поскольку не подсуетилась вовремя с приватизацией, бедняга Реутов остался без питерского жилья, и, выйдя на свободу, вынужден был поселиться в деревенском доме, унаследованном от бабушки.

Интересно, кому досталось его жилье? Соседям? Так, а кто у нас соседи?

Зиганшин внимательно взглянул на выписку из домовой книги и присвистнул.

Кажется, теперь все сходится…

Он быстро набрал номер мамы Гали и спросил, не училась ли она случайно в школе вместе с Черных, и, получив утвердительный ответ, сказал:

– Леша, кажется, я раскрыл тебе серию.

Оксана росла болезненным ребенком, почти не ходила в садик и даже во дворе с другими детьми гуляла редко, большую часть времени сидела дома, предоставленная самой себе.

Она рано научилась читать и с удовольствием погружалась в волшебные сказочные миры, игнорируя скучную реальность.

Поступив в первый класс, девочка растерялась. Некрасивая, полноватая, бедно одетая, не имеющая навыков общения в детском коллективе, она воспринималась одноклассниками как пустое место. Никто не хотел с ней дружить, и даже соседка по парте при первой возможности пересела к кому-то другому. Нет, она была не настолько уродливой, чтобы стать официальным пугалом класса, на эту роль подошла другая, очень толстая девочка, а Оксане приделали кличку «Хрюха» и будто забыли про нее. В классе было еще несколько аутсайдеров, но девочка не хотела сближаться с ними, решив, что это окончательно погубит ее шансы преуспеть в коллективе. Она просила родителей отдать ее в какую-нибудь секцию, чтобы добиться успеха и признания хотя бы там, или купить ей красивые вещи, но маме с папой было не до нее, они исступленно зарабатывали на жилищный кооператив и не могли уделять время ребенку. Мама была счастлива уже тем, что девочка перестала болеть, и боялась, что занятия спортом вернут в обиход вечные простуды и бюллетени.

Оставался единственный выход – искать утешения в собственном воображении. Оксана забывалась в мечтах, грезила наяву и, по сути, жила в своей вселенной, где она была самая красивая, смелая и великодушная принцесса, с целым сонмом преданных подданных. Она мудро правила, совершала великие подвиги и была окружена морем поклонников. Иногда случались неприятности, заговоры и происки врагов, и принцесса теряла все, но верные рыцари вставали на ее защиту, справедливость торжествовала, и враги были жестоко наказаны. Девочка живо представляла, как подлых врагов с лицами особенно противных одноклассников пытают, а потом публично казнят разными жестокими способами.

Оксана так глубоко погружалась в свои мечты, что миражом начинала казаться скучная комната в коммуналке со «стенкой», предметом гордости родителей, и она сама – пухлая девочка с маленькими глазками и круглым, будто опухшим носом.

Но время бежало, детство заканчивалось, и волшебный мир съеживался и тускнел, пока не уменьшился настолько, что в него уже нельзя было поверить.

В реальности, из которой теперь было некуда бежать, оказалось неуютно. Одинокая унылая «Хрюха», она, несмотря на примерное поведение и приличную учебу, не нравилась даже учителям. Ее редко вызывали к доске и ставили четверки за отличные ответы. Какое-то время Оксана пыталась поднажать, выделиться хотя бы знаниями, но педагоги не оценили ее стараний по достоинству, и девочке надоело. Она поняла, что отличница – это не знания и не ум, а особое клеймо. А на ней, увы, стоит клеймо серой посредственности, которое не перешибешь никакими блестящими ответами.

«Вот Галька Карлина, – думала она с ненавистью, – и страшная, и толстая, и одета черт знает как, и не умнее меня, а почему-то любимица всей школы! Председатель совета дружины!» Еще Оксана, одинокая девочка, с которой никто не хотел общаться, страшно завидовала тому, что у противной Гальки есть верная подруга Томка.

Галя училась на класс старше, но иногда заходила к Коле Реутову, своему товарищу по спорту, жившему в одной коммуналке с Черных, и Оксану просто трясло от ненависти, когда она видела эту вечно сияющую физиономию.

«Почему ей все, а мне – ничего?» – думала Ксюша, и как-то поделилась своими соображениями с матерью. Та сказала, что дело не в Гале и не в Оксане, а в том, кто их родители. Что люди преуспевают в жизни не благодаря своим реальным заслугам, а «по блату», и если бы у Гали Карлиной не было влиятельных родственников, никто и никогда ее бы председателем совета дружины не назначил. А простым честным людям приходится очень тяжело. Даже если они очень много работают и становятся уникальными специалистами, всегда найдутся блатные, которые присвоят результаты их труда.

Наверное, Оксана выбрала неподходящий момент для разговора, когда мама была опечалена какой-нибудь неприятной рабочей ситуацией, иначе подумала бы, прежде чем махом обрубать дочери все жизненные горизонты.

Но разговор состоялся, и Оксана почувствовала себя будто в западне. Ей категорически не нравилась реальность, но выхода не было. И она погрузилась в чтение, которое не давало такого полного эффекта погружения, как детские фантазии, но все же позволяло отвлечься.

Книг в доме было достаточно, и Оксана читала все подряд, ориентируясь только на один критерий – увлекает или нет. Понадобилось совсем немного времени и чуть побольше книг, прежде чем Оксана поняла одну простую истину – существует такая вещь, как секс, от которого мужчины очень зависят. Если женщине удается подцепить мужчину на крючок плотских удовольствий, она может из него веревки вить.

Так, может быть, именно тут кроется выход из постылой реальности? Старые авторы тему секса доносили до читателя в завуалированной форме, и приходилось буквально расшифровывать их намеки и иносказания, но главное Оксана поняла: есть искусные любовники и любовницы, а есть такие, от которых тошнит. Дело за малым – стать такой искусной любовницей, чтобы мужчины умирали от восторга и готовы были на все, лишь бы пережить наслаждение еще раз.

Как ни были скромны старые писатели, но даже они заставляли краснеть официальную советскую мораль. Тема секса была под строгим запретом, и почерпнуть информацию о том, как доставить мужчине максимальное удовольствие, было решительно негде.

Что ж, Оксана отправилась к бабушке на выходные и, улучив момент, внимательнейшим образом проштудировала соответствующий том Большой медицинской энциклопедии.

Остальное пришлось по крупицам добывать из произведений Мопассана, навеявших на Оксану глубокое уныние и чувство близкой смерти.

Вскоре она почувствовала себя так уверенно, что без особого труда совратила Кольку, соседского парня. По этому красавцу сходила с ума вся женская половина школы, но Оксана прожила с ним бок о бок всю сознательную жизнь и знала слишком долго и слишком хорошо, чтобы влюбиться. Коля был грубоват и туповат, и Оксана, обостренно чувствующая чужой потенциал, понимала, что единственный шанс для Коли преуспеть – это спорт.

Разговаривать с ним было скучно, но для оттачивания мастерства он вполне годился. Вопросы морали Оксану не мучили абсолютно. Ей было четырнадцать, Коле – пятнадцать, почти Ромео и Джульетта.

Наверное, это были лучшие два месяца в ее жизни. План сработал в точности, как она задумала, они с Колей занимались любовью при каждом удобном случае, и Оксана находила все новые и новые способы доставить ему наслаждение.

Даже Галя стала бесить ее меньше. Когда девушка приходила к Реутову и начинала отчитывать его за пропуск соревнований, ее зычный голос и комсомольский задор уже не действовали Оксане на нервы. «Зато мы кое-что делали такое, о чем ты понятия не имеешь», – злорадно думала она.

Все шло хорошо, и Оксана позволила себе размечтаться. Она представила, как становится Колиной официальной девушкой, как идет по коридорам, и все перешептываются: «Смотри, вот Оксана Черных, представляешь, Колька Реутов – ее парень!»

Она предвкушала, как в один момент вознесется на недосягаемую высоту, все станут ей завидовать, и заранее купалась в лучах этой зависти.

Потом думала, что Колин папа, добродушный дядя Валера, обрадуется, что сын связался с девочкой из интеллигентной семьи.

Он всегда к ней хорошо относился, называл «дочей», а когда узнает, что она нравится его сыну, вообще полюбит. Он работает бригадиром грузчиков в порту, имеет доступ к дефициту, вон, Колька у него всегда упакован в импортные шмотки. Может быть, он и ей что-нибудь подарит… Например джинсы или кроссовки… Или джинсовую куртку…

Оксана представляла себя в модных шмотках, под руку с Колькой идущей из школы. Или она придет к нему на тренировку и по-хозяйски поцелует в щечку, чтобы все видели: Коля ее парень, ее собственность.

Все это могло произойти, и картины, нарисованные ее воображением, воплотились бы в реальности, но тут в школу пришла Аня Лисовец.

Увидев ее впервые, Оксана едва не обомлела: девушка почти с фотографической точностью была похожа на тот образ принцессы, который представлялся ей в детских мечтах.

«Как же так? Значит, и реальность может быть сказочной, но только не для меня?» – тоскливо подумала Оксана и возненавидела Аню в первую же секунду, как увидела.

Дальше было только хуже. Коля, без пяти минут официальный парень, вдруг влюбился в Аню настолько, что больше не хотел ничего делать со своей подружкой.

Это был удар, но Оксана выдержала его с честью и смогла разыграть карту: «Я дарила тебе наслаждение, дурачок, но раз ты больше не хочешь, то и мне не надо». Она мило улыбалась Кольке и иногда, зная, что он дома, выходила к общему телефону в коридоре и имитировала фривольный разговор.

Тот день начался с совершеннейшего пустяка. Оксана увидела, как учитель физики, передавая Лисовец классный журнал, улыбнулся и назвал «Анечкой».

Почему-то этот эпизод сокрушил Оксану окончательно. Физик, плешивый затертый мужичонка, никогда не был предметом ничьих девичьих грез, но суть в другом. Оксана неплохо успевала по его предмету, всегда делала домашние задания и прекрасно вела себя на уроках, но оставалась для него «Черных». А тут сразу Анечка!

Оксана вдруг остро почувствовала несправедливость мира, в котором судьба твоя тускла и незавидна, если только ты не красивая женщина. Можно в совершенстве овладеть искусством любви, но мужчина убежит от тебя и всех твоих секретных приемов наслаждения, как только ему улыбнется какая-нибудь красавица. Можно быть очень умной и ответственной и прекрасно работать, но все лавры отдадут красавице, только чтобы лишний раз на нее посмотреть, а то и просто без цели, лишь потому, что она такая существует. Мама говорит, что все делается по блату, но, видимо, не все. Если у тебя точеный носик, лучистые глазки и легкая фигурка, остается только руки подставлять и ловить благодеяния, которыми станет осыпать тебя жизнь.

Господи, ну чем же Аня заслужила, что родилась такой? И в чем провинилась она, Оксана, что родилась НЕ ТАКОЙ?

«Ты украла мою жизнь!» – с тоской подумала Оксана, и сердце зашлось от злости, что она не может наказать Аню за это невольное воровство.

Весь день она провела в смятении и гневе, а после уроков не пошла домой. Там Колька, перед которым надо разыгрывать довольство и беззаботность, а Оксана чувствовала, что сегодня сил у нее на это не хватит.

Она тайком покуривала, хотя очень боялась, что об этом узнает мама. Лояльная во многих других вопросах, курения она бы дочери не простила, и Оксана всегда тщательно пряталась, когда чувствовала необходимость затянуться сигареткой.

Бесцельно пошатавшись по улицам, поглазев на витрины и предновогоднюю суету, Оксана купила в киоске пачку сигарет «Ту-134» и спички. Сунулась в какой-то незнакомый двор, но нарвалась на неравнодушную пенсионерку, которая так развизжалась, что Оксана убежала. Шел седьмой час вечера, самое время пойти за школу, где или никого, или тусуются гопники, которые, может быть, если увидят, что она при куреве, благосклонно отнесутся и примут в компанию.

Но за школой было пусто, и Оксана на всякий случай спустилась по лесенке, ведущей в подвальную дверь, чтобы стать совсем незаметной, и никто не смог бы даже случайно ее увидеть и доложить маме, мол, а ваша дочка курит.

Так она стала свидетельницей избиения Ани.

Нужно было закричать, выбежать из укрытия и звать на помощь, так поступили бы все героини ее любимых книг и Галька Карлина. Но вместо этого Оксана затаилась и не дыша смотрела, как девочки побивают Аню, очнувшись только, когда сигарета дотлела до самых пальцев.

Душевное ее состояние резко переменилось. Уныние куда-то улетучилось, уступив место спокойствию и азарту.

Когда девчонки ушли, Оксана достала новую сигарету и не спеша ее выкурила, загадав, что если за это время Аня поднимется и уйдет, так тому и быть.

Тем временем в голове скользили хладнокровные мысли, что вокруг настолько темно, что она едва узнала Свету Поливанову и ее отряд, и то не столько по лицам, сколько по общему облику и приметным вещам.

Ну а Аня, конечно же, не помнит, в чем ходит ничтожная «Хрюха», и не опознает ее, особенно если закрыть лицо шарфом.

Выбросив окурок, Оксана подошла к Ане и, не наклоняясь, посмотрела ей в глаза. А когда девочка попросила о помощи, коротко и сильно, без замаха, ударила ее ногой в живот.

– Ты думала, что украла мою жизнь? – спросила Оксана хрипло. – Нет, извини! Я заберу свое!

С каждым ударом ей становилось все легче, а когда она наступила на ненавистное лицо, внутри будто лопнул какой-то нарыв, мешавший жить в полную силу.

Лишь много позже она подумала, почему Аня не кричала. От страха, или Света ушибла ей область гортани? Но как бы то ни было, девочка лежала тихо, и Оксана утратила осторожность.

Все равно чего-то не хватало. Оксана огляделась. Невдалеке валялся Анин пакет, из которого торчал кусок новогодней гирлянды.

Оксана осторожно, не снимая перчатки, вытянула ее и разложила на Анином теле – и внезапно ощутила такое космическое счастье, такое спокойствие, что даже удивилась. Она и не подозревала, что в тусклой и постылой реальности возможно подобное переживание.

В окрестностях по-прежнему никого не было. Вечер, все заняты предновогодними хлопотами, украшают елки под ласково воркующий телевизор, и как бы ни была красива Аня Лисовец, сейчас до нее никому нет дела.

Оксана засмеялась и отошла подальше.

Метрах в двухстах от школы стоял высокий старый клен, за стволом которого вполне можно было спрятаться.

– А ну-ка! – от пришедшей в голову мысли Оксана радостно засмеялась.

Скрывшись за деревом и закурив новую сигарету, девочка, мимоходом удивившись, как это ее не тошнит от такого количества никотина, вызвала в памяти, как и куда Света с подружками убегали со школьного двора.

Ага, если встать так, то тело Ани не видно. Можно ли на таком расстоянии и при таком освещении узнать человека в лицо? Ну так мы и не станем ничего утверждать, просто у Светочки папа директор универмага, и он может покупать любимой доченьке дефицитные импортные вещички со светоотражающими полосочками. А Светочка любит раздаривать подружкам белые трикотажные шапочки, каких больше ни у кого нет…

– Вы не хотели замечать «Хрюху» и брать ее в свою компанию? Ладно. Это был ваш выбор, а не мой! – Оксана снова засмеялась и в превосходном настроении отправилась домой, не забыв прогуляться еще часок, чтобы выветрить запах сигарет.

Она дождалась, пока тело Ани обнаружат и обстоятельства ее гибели станут известны каждому первокласснику. Целый час просидела дома, пытаясь заплакать, но радость оттого, что ненавистной Ани больше не существует, пересиливала все. Хотелось петь и танцевать и всем рассказывать, что есть все-таки в мире справедливость, и Лисовец получила по заслугам за то, что украла ее жизнь. Официально она не дружила с Аней и могла сильно не скорбеть, но все равно следовало изображать печаль, а не радость.

В общем, чтобы придать себе зареванный вид, пришлось резать лук. Убедившись, что выглядит достаточно грустной и взволнованной, Оксана отправилась в милицию. Там она прерывающимся голосом сказала, что ей кажется, хотя она и не уверена, и даже не знает, хорошо ли поступает, выдавая товарищей, хотя вдруг и возводит на них напраслину, но в общем, она думает, что видела Свету Поливанову с подружками, убегающими вечером со школьного двора.

Оказавшись на публике, она вдруг обнаружила в себе способность плакать легко и непринужденно.

С ней говорила инспектор по делам несовершеннолетних, добрая, видно, тетка. Она напоила Оксану чаем и, пока ждали следователя, прочитала лекцию о настоящей дружбе, что товарищ должен не покрывать, а помогать бороться с недостатками и все в таком духе.

Следовательница оказалась молодой женщиной с въедливым взглядом, так что Оксана даже испугалась, но быстро взяла себя в руки. Трогательно всхлипывая, она попросила не брать с нее официальных показаний, потому что у нее очень строгая мама и просто убьет, если узнает, что она ходит иногда вечерами за школу курить.

Женщины переглянулись:

– Что ж, без крайней надобности не будем портить девочке биографию, – сказала следовательница, и, наверное, надобности такой действительно не возникло, потому что Оксана больше никогда ее не видела.

Оксане очень хотелось купить такую же гирлянду, как она бросила на тело Ани, но было страшно, и она отважилась сделать это только перед следующими новогодними праздниками, и то поехала в центральный универмаг. Зато взяла сразу восемь штук, и потом незаметно спрятала среди другой мишуры.

Коля сильно переживал Анину смерть, а Оксана вдруг открыла в себе дар великодушной утешительницы. Она сидела с ним, гладила по плечу, поила чаем и произносила огромное количество успокаивающих и ободряющих слов. Ей было глубоко плевать, даже если бы он с горя повесился, но, утешая, она чувствовала свою власть над ним, и над покойной Аней, и над всеми остальными людьми, которые никогда не смогут сделать то, на что отважилась она.

Потом наступил выпускной год и связанная с ним нервотрепка. Оксана не имела склонности к какой-то определенной профессии, но, узнав, что ненавистная Галя Карлина поступила в медицинский, она решила тоже отправиться туда.

Занималась, не поднимая головы, а тем временем скоропостижно умер Колин отец, мать стала спиваться, а сам Коля забросил спорт и плотно связался с компанией урок. Он никуда не поступил, нигде не работал, и Оксана понимала, что зона – это только вопрос времени, причем ближайшего. Чем ниже он опускался, тем сильнее становилась его привязанность к соседке, и хоть он стал теперь противен, и знакомство с ним никому не делало чести, Оксана все же не отталкивала его окончательно. И не прогадала. Прежде чем сесть, Николай успел кое-что добыть своим преступным промыслом и оставил ей неплохие деньги и машину по доверенности, на которой они один раз вместе съездили в деревню, навестили его бабку.

Это был неплохой день: ясное июльское солнце, купание в озере, крынка настоящего молока и сгорбленная старуха с морщинистым лицом, продубленным солнцем и ветрами.

Потом Оксана лежала на сеновале, Коля поднялся к ней, и они занялись любовью очень просто, без всяких вывертов и изысков, и Оксана думала, может быть, если бы удалось остаться здесь и просто жить, как Колина бабка, ни перед кем не пытаясь выхвалиться, а только радуясь каждому хорошему дню… Если бы жить, чувствуя запах сена и наступая на землю босыми ногами, тогда, может, и Коля не казался бы таким грубым и тупым, а Анина смерть изгладилась бы из памяти.

Но остаться было никак нельзя.

Во время следствия и суда над Колей она снова разыгрывала великодушную утешительницу и всепрощающую подругу, стараясь, однако, чтобы никому не стало известно о ее связях с уголовником. К счастью, всю официальную и финансовую сторону взяли на себя Колины «бандюшата», ей оставалось только делать вид, будто она добивается свиданий, и собирать передачи.

Получая от него письма, полные слезливого фальшивого надрыва, Оксана злорадно хихикала, но в ответ отправляла такую же сентиментальную галиматью.

Коля просил ее позаботиться о матери – что ж, Оксана исправно покупала ей водку, в приятном предвкушении, что скоро займет ее комнату, когда женщина наконец допьется до смерти.

Все же она получила медицинское образование и явные признаки цирроза печени распознала без труда.

Тем временем надо было устраивать личную жизнь.

Во время учебы у Оксаны случилось несколько вялых романов, но ей хотелось выйти замуж хорошо, даже шикарно, чтобы занять подобающее положение в обществе.

Она не поступила сразу после школы и сначала была обескуражена провалом, а потом решила, что так даже лучше. Все провалившиеся девочки шли в санитарки или лаборантками на кафедры, чтобы заработать дополнительные гарантии для поступления, а Оксана отправилась на завод и за год скопила достаточно денег, чтобы обзавестись приличным гардеробом. Кроме того, физический труд пошел ей на пользу, она очень похудела, и цвет лица стал просто идеален.

Что ж, это сработало. В институте она больше не была Хрюхой и пустым местом, но звездой все равно не стала, и по-настоящему завидные женихи не обращали на нее внимания.

Когда Колька стал подкидывать деньжат, Оксана, не задумываясь, тратила на поддержание своей красоты.

Происхождение этих средств было ей безразлично, хоть бы даже кого-то убили из-за них, главное, что она выглядит ухоженной.

Угрызения совести вообще никогда не мучили Оксану, и воспоминания об Ане вызывали только приятные чувства. «Если Бог не хотел, чтобы я это делала, пусть бы создал меня такой же красивой, как она», – смутно думала Оксана.

Познакомившись с Геной Зыряновым, Оксана подобралась и начала охоту. Она была в отличной форме, но на всякий случай посидела на диете и удвоила свои занятия шейпингом – направлением физкультуры, появившимся совсем недавно и стоившим бешеных денег. Ей бы никогда его не потянуть, если бы не Колькино наследство.

Ей казалось, главное – затащить Гену в постель и продемонстрировать в ней свое искусство, а там уж он с крючка не слезет. Внешне Зырянов чем-то напоминал Кольку, и Оксана решила, что он так же незатейлив и прост в управлении, как ее друг.

Когда Гена после двух удивительных ночей решил, что изысков с него достаточно, она растерялась. Что делать? Снова демонстрировать беззаботность? Но с Колькой эта тактика не сработала никак, даже наоборот. Логика у мужчин очень примитивная: раз женщина довольна, значит, я молодец.

Нет, не зря говорят, что за свое счастье надо бороться! И Оксана стала разыгрывать спектакль: «Я отдалась тебе потому, что безмерно тебя люблю! Больше собственной жизни и чести! Ты мне ничего не должен, но не можешь запретить любить себя и мечтать о взаимности, потому что подал надежду, переспав со мной!»

Главное, не забывать гениальную в своей абсурдности фразу: «Моей любви хватит на двоих» и произносить ее с должным придыханием. Даже с подвыванием можно, что мелочиться. Ну и «мы в ответе за тех, кого приручили», куда же романтичной девушке без «Маленького принца».

Оксана несла эту галиматью, пуская хрустальную слезу из уголка идеально накрашенного глаза, но чувство вины в Гене, очевидно, спало очень крепко.

Когда она узнала, что Гена едет в район боевых действий, роль убитой горем невесты далась ей настолько хорошо, что Оксана едва сама себе не зааплодировала. На самом деле она ненавидела Гену даже чуть сильнее, чем все остальное человечество, и мысленно пожелала ему быть разорванным снарядом на мелкие кусочки, раз уж он никак на ней не женится.

Дальше у нее выдалось тяжелое время. Окончив институт, Оксана с трудом устроилась на должности, не сулящей карьерного роста, из поля зрения исчезли даже редкие ухажеры, зато Галька Карлина вернулась героиней, а Зырянов женился черт знает на ком.

«Раз уж не получилось выйти за богатого влиятельного человека, надо самой стать таким человеком», – решила Оксана. В мечтах она видела себя в кресле руководителя, представляла, как холодным тоном, с невозмутимым лицом вышвыривает неугодных сотрудников и как они умоляют о пощаде. Но она непреклонна, и оставшиеся лебезят и унижаются, лишь бы только сохранить рабочее место.

Но все это происходило только в мечтах, а жизнь напоминала детскую игру в «стульчики», в которой неуклюжая Хрюха выбывала на самом первом этапе. Все ухитрялись занять хорошие места, и лишь она оставалась неприкаянной.

Зависть и ненависть душили ее и требовали какого-то выхода, как электрический заряд должен собраться в молнию и поразить определенную цель. Галя? Слишком старое чувство, уже привычное и скучное. А вот Татьяна Верховская – это другое дело! Ровесница, а уже завотделением, и все потому, что у этой сучки влиятельная мамаша! Да еще и замужем!

Видеть, как Верховская свободно себя чувствует среди больничного руководства и почти на равных общается с главврачом и начмедом, было невыносимо. «Почему она вытянула счастливый билет, а я опять сижу в заднице?» – спрашивала себя Оксана, и в голове возникал уже знакомый ответ: «Потому что она украла твою жизнь».

Что можно сделать, как отплатить воровке? Оксана написала бы на нее донос, если бы знала, как, куда и что писать, чтобы клевета достигла цели. Но, увы, оставалось только молча терпеть и молиться о справедливости.

Потом Таня прилюдно отчитала ее на общебольничной конференции. Оксана пропустила пневмонию и направила к хирургам с холециститом, а Таня сама решила послушать легкие и поставила правильный диагноз. Дело вообще житейское, и совершенно необязательно было разражаться пламенной речью о халатном отношении и недосмотре, которые могут стоить пациенту жизни.

Оксана сделала вид, что приняла справедливую критику, но унижение запомнила и поклялась, что это не сойдет Верховской с рук.

У нее не было ясного плана мести, но интуитивно Оксана поняла, что не нужно открыто говорить о своем отношении к Тане. Прежде всего пусть случай с отповедью забудется, а там посмотрим.

Она даже стала лучше и внимательнее работать, чтобы у принципиальной Верховской больше не возникало к ней нареканий.

Когда кто-то случайно обмолвился, что Таня с мужем хочет купить участок, Оксана едва не задохнулась. «Вот, значит, как! Обычные доктора еле сводят концы с концами, не знают, хватит ли еды до зарплаты, иногда по несколько дней голодные сидят в буквальном смысле слова, а эта тварь землю покупает! Ладно, хочешь землю – будет тебе земля!»

Она никогда не ездила на работу на Колькиной машине, боялась, что так обнаружится ее связь с уголовником, и получилось, что никто из сослуживцев не знал, что она умеет водить автомобиль.

Оксана все продумала, и самый замечательный пункт ее плана состоял в том, что от него в любую секунду можно было отказаться и все переиграть, если что-то пойдет не так.

Она тогда работала по сменному графику, сутки через трое, знала назубок графики остальных дежурантов и взяла в привычку во время смен Таниного мужа объезжать вокруг больницы два или три раза, не больше.

Ей повезло уже на четвертый заход увидеть Таню, спешившую к автобусной остановке. Оксана окликнула ее и предложила подвезти.

Пока Верховская садилась, Черных внимательно огляделась. Нет, кажется, никого из знакомых не видно. Она перехватила Таню достаточно далеко от проходной, кроме того, Верховская из-за связи труда с ионизирующим излучением заканчивает на час раньше и выходит, когда все остальные еще сидят на рабочих местах.

Устроившись на переднем сиденье, Таня восхитилась шоферским мастерством коллеги и вдруг искренне и горячо извинилась за давнюю выволочку.

«Ага, сейчас я растаяла, – ухмыльнулась про себя Оксана, – орала ты при всех, а прощения просишь наедине».

Ей не пришло в голову отказываться от своих намерений из-за Таниного раскаяния.

Но внешне она напустила на себя страшно растроганный вид и прерывающимся голосом произнесла, что сама была во всем виновата и по большому счету благодарна Татьяне за резкость, поскольку она заставила ответственнее относиться к работе.

В знак примирения предложила поехать посмотреть участок, который хочет продать ее хороший знакомый, и Таня согласилась.

Бабка к тому времени умерла, успев буквально в последние секунды жизни захватить приватизацию. Она быстро оформила на себя домик, написала завещание в пользу внука и с чувством исполненного долга скончалась, последняя из постоянных обитателей деревни.

В этом заброшенном месте можно было делать все, что угодно, и Оксана убивала Таню долго, наслаждаясь каждой секундой ее боли и унижения, а под самый конец обернула вокруг шеи одну из своих новогодних гирлянд, чтобы снова ощутить то незабываемое чувство.

Яму в сарае она выкопала заранее, а когда сбросила туда труп, вдруг подумала: «Зачем я буду полностью засыпать? Еще пригодится…»

Но все же засыпала и постелила лист линолеума. Тщательно заперла за собой дверь, думая, что скоро зима, пойдет снег и все укроет.

Разрядка в этот раз оказалась такой же сильной и полной, но ее не хватило так надолго, как с Аней.

Через месяц вернулось прежнее уныние и ненависть, и мучительная зависть к Полине Зыряновой, о которой много рассказывала Галя Карлина.

«Это обо мне она должна рассказывать, – кололи острые мысли, – это я должна была занять положение жены героя. И заняла бы рано или поздно, если бы не подвернулась эта сука! Поганая тварь украла мою жизнь! Да, растащили по кускам, Анька забрала красоту, Танька – карьеру, а эта гадина – любовь! А у меня ничего нет и никогда не было! Разве это справедливо?»

Она долго не понимала, что делать, но помогла случайная встреча в магазине «Океан». Зырянов, пронзительно красивый в военной форме, ходил вокруг прилавков с морепродуктами весьма экзотического вида в сопровождении стильной брюнетки, совсем не похожей на художницу.

Встретившись с Оксаной глазами, Гена хотел сделать вид, будто они незнакомы, но Оксана бесцеремонно подошла.

На сей раз была выбрана мизансцена «юность ушедшая все же бессмертна».

Ослепительно улыбаясь, она представилась бывшей коллегой Гены, из тех времен, когда они только овладевали премудростями профессии и были очень хорошими друзьями.

– Полиночка, после того, как Галя рассказывала о вас столько хорошего, я просто счастлива познакомиться с вами лично, – улыбнулась Оксана, следя за тем, чтобы не переборщить с умилением.

Кажется, не переборщила, потому что Полина улыбнулась в ответ и завела светский разговор о приготовлении морских гадов.

– О, это нужно у Галечки спросить! Она у нас непревзойденный повар! – с энтузиазмом воскликнула Оксана. – Я знаю только, что с кальмаров надо обязательно снять кожицу и варить всего несколько минут, иначе они станут резиновыми. Поэтому для гарантии лучше их запечь в духовке.

Убедившись, что она не собирается кидаться к нему на шею с любовными признаниями, Гена тоже оттаял, так что при расставании они обменялись номерами телефонов.

Теперь надо было выждать время, чтобы Гена забыл об этой встрече.

Потянулись дни, но теперь, когда появилась цель, Оксана легко переносила ожидание, воображая детали предстоящего дела и смакуя их.

Когда истекло два месяца со дня их встречи, Оксана начала действовать. Галя обмолвилась как-то, что Гена дежурит сутки каждое воскресенье, а Полина ездит «на натуру», и она запомнила на всякий случай. Теперь вот пригодилось.

В первое воскресенье ничего не вышло, а уже в следующее была сымитирована случайная встреча и предложено прокатиться на дачу. «Там такие пейзажи, Полиночка, что ты ахнешь! А потом мы с тобой чайку попьем, и вечером я тебя доставлю в целости и сохранности!»

Дальше все повторилось в точности, как с Таней.

Оксана проявила выдержку и позвонила Гене, только когда Галя рассказала ей об исчезновении Полины.

«Такое дело, что надо забыть все прошлые недоразумения, – решительно и сухо говорила она, – сейчас Полина – это безусловный приоритет, и все силы надо сосредоточить на ее поисках, а уж отношения будем после выяснять, когда она найдется!»

Зырянов мялся, и Оксана усилила нажим: «Я любила тебя, Гена! Любила по-настоящему, и не оскорбляй мое чувство, отказываясь от помощи!»

Она соврала, что отец работает в прокуратуре («не последний человек» – сказала туманно, зная, что Зырянов не станет расспрашивать и уточнять), и почти каждый день звонила, рассказывала небылицы, как папа всех строит и спрашивает результаты, но зацепок пока нет.

Потом поехала к нему домой, хотела сварить обед и прибраться, но обнаружила, что проклятая Галька и тут ее опередила. Пришлось осторожно распустить слух, что Галя – любовница Зырянова, и, может быть, надо ее спросить, почему его жена пропала?

Оксана хотела заявить на Галю в милицию, но не знала, как это сделать, не привлекая к себе лишнего внимания, и решила не рисковать.

К счастью, Галя сама отошла от Гены, наверное, чтобы остановить разрастающийся поток сплетен.

Оксана, наоборот, подождала, пока новость об исчезновении Полины остынет, и тогда уж стала наказывать Зырянова тесной дружбой.

Она прекрасно видела, что неприятна ему и сама по себе, и своей беспардонностью, но это только подстегивало и раззадоривало ее решимость.

«Не хотел любви, получай так!» – злорадно думала она, изображая преданную женщину, которая, утратив всякую надежду, светлое чувство любви трансформировала в не менее светлое бескорыстное служение своему кумиру.

Тут уж надо быть невероятной сволочью, чтобы послать такую женщину подальше, и Зырянов терпел.

Потом он женился на Машеньке, настолько глупой и недалекой женщине, что Оксана не смогла даже возненавидеть ее по-настоящему. Что она украла? Материнство? Но у Черных не было шишки чадолюбия.

Ей нравилось ощущать свою власть над Зыряновыми, нравилось знать, что Гена ненавидит ее, но терпит, потому что иначе придется не только признать себя негодяем, но и объясняться с Машенькой, искренне считающей Оксану доброй, мужественной и самоотверженной женщиной, которой просто немного не повезло.

Нравилось взвинчивать Машенькин невроз, наедине с ней то и дело упоминая, какая Полина была независимая, самостоятельная и бесхозяйственная, не чета нынешней Гениной жене. И что она, Оксана, никогда не верила в Генину причастность к ее исчезновению, и понадобилось все ее красноречие, чтобы убедить папу, не последнего человека в прокуратуре, в том, что Машенькин муж ни в чем не виноват и копать в этом направлении – только тратить силы зря.

Нравилось думать, что, если она только захочет, сможет уничтожить любого члена семьи так, что комар носа не подточит, и оставшиеся будут рыдать у нее на груди и просить утешения.

В свое время Оксана настояла, чтобы крестить детей Зыряновых, и с недавних пор заметила, что Гена с Машенькой стали к ней много ласковее, чем прежде. Ход их мыслей проследить было нетрудно.

Папа умер в две тысячи пятом году, так и оставшись в памяти Зыряновых не последним человеком в прокуратуре, и Оксана осталась вдвоем с очень немолодой мамой в неплохой квартире.

Когда-то они упоили мать Реутова до смерти, получили ее комнату и быстро приватизировали. Оксана по такому случаю даже смоталась к нему в зону и наплела всякой ерунды, мол, лучше пусть они, чем посторонние люди, они-то помнят, что Коля имеет право на свои метры, и по-соседски всегда вернут ему его кусок, а вот если вселится посторонний человек, тут уж без вариантов.

Когда Коля освободился первый раз, семья Черных, поразмыслив, пустила его жить в бывшую его комнату, рассудив, что он все равно скоро сядет снова и лучше пусть немножко поживет неофициально, чем официально добивается правды по суду. Коля пожил дома немножко дольше, чем им бы хотелось, но зато сел шикарно, за изнасилование и убийство, так что появился реальный шанс, что с зоны он никогда не вернется. Но на всякий случай они, немного подкопив, обменяли эту квартиру на другую.

В общем, до Гены с Машенькой дошло, что добрая одинокая тетя Оксана может оставить в будущем свою квартиру кому-то из их детей, и они стали с ней очень милы.

«Ну-ну, получите вы квартиру», – усмехалась Оксана, намеками укрепляя их в этой гипотезе.

После убийства Светы Поливановой у нее пропал азарт и вечная ненависть куда-то испарилась. Она и убила-то однокашницу, стыдно сказать, не из ненависти, а из-за денег.

Вернувшись из колонии, Света, естественно, не могла ходить на встречи одноклассников и из друзей детства вынуждена была общаться только с Леной, своей подельницей. Но та была поглощена семейными заботами, и, случайно встретив Оксану во дворе, Света первая к ней подошла.

Оксана сначала испугалась, вдруг Поливанова откуда-то узнала, кто их сдал в милицию, и хочет разобраться, но оказалось, Света просто ностальгирует.

Ненависть Оксаны к неформальному лидеру школы была удовлетворена, когда она настучала следователю, так что она пошла на контакт без всякой задней мысли.

Они несколько раз встречались, ходили в кафе «цеплять мужиков» и, наверное, так и проприятельствовали бы всю жизнь, если бы не случай. Ирония судьбы, но Оксана ничего не планировала и не подкарауливала, а действительно случайно встретила Свету, выехав на Колькиной машине «побомбить». Поливанова села к ней и, поставив на колени некрасивую большую сумку, стала искать сигареты, а Оксана краем глаза увидела внутри сумки пачки денег.

Кажется, она сама не знала, куда ехать, может быть, боялась конкурентов или «крыши», и Оксана предложила просто покататься и по пути заехать к ней на дачу.

Свету она убила быстро и без удовольствия. Спрятала тело, пересчитала деньги (оказалось двадцать тысяч долларов, не так уж и много) и, на всякий случай бросив машину в соседнем пустующем дворе, вернулась домой на общественном транспорте.

Забрала автомобиль только в следующие выходные, когда стало ясно, что ею и деньгами никто не интересуется.

Жизнь становилась размеренной, монотонной и спокойной. Оксана видела, что есть женщины гораздо несчастнее ее, и на общем фоне она выглядит не так уж и плохо. Свободная, подтянутая, с неплохой фигурой, созданной благодаря регулярным занятиям шейпингом. Лицо, может быть, не идеальное, но моложавое и ухоженное, спасибо Светиным денежкам.

Благодаря Генке удалось получить престижную и, главное, необременительную работу, потому что раз нет карьерных перспектив, зачем надрываться?

Правда, семейная жизнь не складывается, вожделенного кольца на пальчике не было и нет. Вялотекущий роман с женатым коллегой не увенчался успехом. Он весьма охотно наслаждался ее любовным мастерством, но разводиться не спешил. Увести его из семьи так и не удалось, и через пять лет ожидание надоело Оксане Васильевне. Наверное, можно было бы решить проблему постылой жены отработанным способом, но Черных не чувствовала той внутренней убежденности, которая помогала ей в прежних убийствах. Сказать, что жена коллеги украла ее жизнь, было никак нельзя, хотя бы потому, что коллега женился задолго до того, как познакомился с Оксаной. Была еще одна трусливая мыслишка, про которую Черных притворялась, что не думает ее вовсе: «А вдруг он все равно на мне не женится, даже если жены не станет?»

Впрочем, если во времена ее молодости замужество было непременным атрибутом благополучия женщины, в противном случае она считалась жалкой неудачницей, то с годами людское мировоззрение менялось, стало возможно сочетать одиночество и успешность, и Оксана чувствовала, что ради вывески не готова терпеть в доме постороннего человека и угождать ему, ломая сложившийся распорядок. Утром – кофе, после работы – фитнес или косметолог, сериалы, книги, сон в одинокой, но очень уютной постели. Визиты к Зыряновым.

Обыденность убаюкивает человека, заставляет жить в приятном полусне, и Оксана Васильевна не только совершенно успокоилась, но стала редко вспоминать былые приключения. Аня, Татьяна Верховская, Полина, Света – все это происходило будто бы не с ней.

Но тут произошло два события, грубо вырвавшие Оксану из дремы. Во-первых, ее давний любовник, утверждавший, что нельзя бросить жену, с которой прожил двадцать лет, вдруг прекрасно развелся, чтобы немедленно жениться на какой-то молодой фифе.

И только Оксана осмыслила этот удар, как последовал новый: Ингу Валерьевну назначили ректором.

Черных всегда недолюбливала эту амбициозную бабу, а тут почувствовала, как в душе с молодой силой оживает прежняя ненависть. «Вот кто украл мою жизнь», – без конца теперь билось в голове.

Было небольшое утешение, что Инга – одинокая мать, брошенная любовником, но когда та вышла замуж и родила второго ребенка, чувства Оксаны Васильевны зашкалили.

Впервые за много лет она достала с антресолей пакет с теми новогодними гирляндами и стала перебирать их, мечтая, как восстановит справедливость.

Машина к тому времени совсем развалилась, и если ездить на ней еще можно было с горем пополам, но для преступной деятельности она категорически не годилась, а деревня Реутова оказалась обитаемой не только в летнее время.

Что ж, Оксана Васильевна умела ждать и планировать. Решив, что к Инге она находится слишком близко и может попасть в поле зрения следователей, Оксана решила удовлетвориться другой жертвой, связь с которой не так очевидна.

Новая жена бывшего любовника подходила как нельзя лучше, и хоть Оксана не питала к ней такой острой ненависти, но чисто логически если кто и украл ее жизнь, так это именно молодая сучка. Каким секретом она обладала, что ей удалось выдернуть кардиолога из грядки, в которой он пустил, казалось, очень глубокие корни?

Выслеживание увлекло Черных, проснулся давно забытый азарт, и трудности только будоражили Оксану Васильевну, заставляя снова чувствовать себя молодой.

Она вычислила эту молодую жену, проследив за бывшим любовником, изучила ее привычки и подстерегла на парковке у пафосного супермаркета, который, несмотря на весь свой пафос, экономил на видеокамерах. Впрочем, никто бы не узнал почтенного терапевта в костюме велосипедиста, шлем надежно скрывал ее лицо.

Быстро оглушив женщину ударом по голове, Оксана Васильевна отвезла ее за город, где задушила, раздела и обмотала вокруг шеи гирлянду, вновь испытав почти забытое чувство блаженного освобождения.

Потом достала из багажника складной велосипед и мирно проехала тридцать километров до железнодорожной станции, как раз успев к первой электричке. Она знала, что есть станция гораздо ближе, поэтому опрашивать свидетелей будут там, а об этой станции, расположенной на другой ветке, даже не вспомнят.

К сожалению, облегчение было недолгим. Инга Стрельникова никуда не делась, и видеть ее каждый день, такую успешную и счастливую, было просто невыносимо.

Черных снова попыталась обмануть себя, вспомнив завкафедрой химии, самоуверенную дуру, загубившую ее научную карьеру. Несколько лет назад она пыталась написать диссертацию на стыке терапии и фармакологии, но при утверждении темы вдруг нарисовалась эта химичка и в три минуты убедила ученый совет, что уважаемый соискатель пытается заняться такой чушью, о которой даже стыдно говорить.

Тему не утвердили, и двери науки захлопнулись перед носом Оксаны Васильевны, слегка прищемив его.

С химичкой вышло еще проще. Будучи одинокой женщиной, она любила ходить в кино, причем на поздние сеансы, вот Оксана Васильевна ее и подстерегла.

Дальше все было сделано, как и с женой бывшего любовника.

Это преступление помогло всего на несколько дней, и Черных поняла, что, пока Инга жива, покоя ей не видать.

Она стала внимательнее прислушиваться к разговорам коллег и выяснила, что Стрельникова имеет привычку бегать вечерами.

Потом случился конфликт ректора с аспирантом Михайловским, и Черных сообразила – вот прекрасный шанс.

И будет очень прекрасно и справедливо, если этот рафинированный мальчик, сын академика, с детства получавший от жизни все самое лучшее, немного хлебнет дерьма. А если повезет, то и ненавистная Галька Карлина вместе с ним. Слишком уж рьяно она его опекает!

Улучив момент, Оксана взяла флешку и ключи из его рюкзака и отправилась в Петергоф, где жила Инга. В первый раз ничего не вышло, машину и ключи пришлось вернуть на место, но в следующую попытку все прекрасно сошлось.

* * *

В этом году из-за частых дождей листья осыпались рано и сразу сгнили, превратившись в черную склизкую массу. Трава пожухла, и деревья стояли черные и голые, будто нарисованные тушью на низком свинцовом небе, с которого из растворяющихся друг в друге туч моросил мелкий дождик.

Зиганшин по привычке стоял возле калитки и держал в озябших ладонях чашку горячего чая.

Темная полоса старых елей вдалеке подернулась туманом, и старый дуб, под которым Фрида собирала с детьми желуди, оголился и поник.

Мстислав Юрьевич перевел взгляд на соседний дом. Там было тихо, и ни в одном окне не шевельнулась занавеска.

Раньше он, выходя на улицу пить чай, всегда замечал какое-то движение: или мелькнет отсвет рыжих волос, или качнется занавеска, или просто мигнет свет, и ему было приятно думать, что Фрида подсматривает за ним. Теперь же только тишина и неподвижность.

Недавно звонил Кныш – с известием, что освободил Михайловского. Оксана Васильевна в плотной разработке, но судебные перспективы пока сомнительны, а при грамотном адвокате и вовсе безнадежные. Что ж, зная Лешу, можно смело биться об заклад, что Черных останется безнаказанной. Кныш умудрялся разваливать дела и покрепче этого.

Поколебавшись, Мстислав Юрьевич набрал Галину Ивановну.

Она отозвалась доброжелательно и поблагодарила за спасение Ярослава.

– Ну что вы, – сказал Зиганшин, – я ничего такого не сделал и до сих пор чувствую себя в долгу перед вами! Если только вам что-нибудь понадобится, прошу вас, сразу обращайтесь!

В трубке помолчали, и он подумал, что связь прервалась, как Галина Ивановна отозвалась:

– Слушай, солдатик, ты действительно хочешь быть мне полезным?

– Ну да, конечно.

– Тогда вот что. Я не могла тебя просить об этом, потому что ты реально помог оправдать Ярослава, и вообще хороший мужик, а я, конечно, последняя свинья неблагодарная, но если ты фактически желаешь мне добра, пожалуйста, сделай так, чтобы больше я никогда о тебе не слышала.

– Но…

– Ты меня пойми, солдат. Я как вспомню, в чем ты меня обвинил, так мне жить не хочется. А потом думаю, что ты старался не просто так, а ради Ярослава, и признаю, что не имею никакого права на тебя сердиться. Но раз уж ты такой великодушный, пожалуйста, сделай одолжение, исчезни из моей жизни!

– Да не вопрос, Галина Ивановна.

Они попрощались, но Карлина тут же перезвонила снова и сказала, что если ему или близким вдруг потребуется что-то по медицинской линии, договоренность немедленно отменяется.

– Хорошо, Галина Ивановна.

Убрав телефон в карман, он обнаружил, что чай почти остыл, но возвращаться домой пока не хотелось.

У соседей хлопнула дверь: на улицу вышел Лев Абрамович, по случаю дождя в застегнутом на все пуговицы двубортном плаще с кушаком и в берете.

– Привет, – сказал он тихо, – а у нас новости.

– О?

– Фрида получила служебное жилье.

– Правда? Поздравляю! Вы рады, наверное?

– Да не то слово! А то мы же умные с ней люди оказались: сначала дом купили и только спустя много времени подумали, как она будет на работу добираться, когда погода поменяется? Прямо растерялись, а тут такая удача! Теперь Фридочке только дорогу перейти, и все.

– Ну а ты что? – скрывая тоску и тревогу, спросил Зиганшин. – С ней поедешь?

Лев Абрамович покачал головой:

– Нет, там комната в общежитии, куда мне? Можно было бы в город вернуться, но я ж квартиру свою сдал, да и школу бросать нехорошо.

– Нехорошо.

– Перезимуем как-нибудь, а, Слава?

– Перезимуем.

Примечания

1

Прочитать об этом можно в романе М. Вороновой «Пропущенный вызов». – Прим. ред.

2

Способ совершения преступления (лат.).

3

Психопаты.

Content

Мария Воронова
Краденое счастье

Примечания