Александр Звягинцев

Под сетью и мечом (сборник)

Министр на доверии. Дело Сухомлинова

Август 1917 года. Первая мировая в разгаре. Российская империя, сломанная заговорами и революцией, лежит в развалинах. Будущее страны скрывается в непроглядной мгле. А в Петрограде, в главном зале Офицерского собрания, идет судебный процесс. И какой! За ним следит весь изнемогающий от бесконечной войны мир.

Это было уникальное дело — перед судом присяжных глава военного ведомства Владимир Сухомлинов. Казнокрад, взяточник, немецкий шпион — таков набор обвинений. Если докажут измену — бывшего царского министра ждет смертная казнь.

Большой бальный зал Офицерского собрания армии и флота России не случайно был избран для слушания дела. Величественные интерьеры этого здания вызывали чувство парадности, торжественности. И для того чтобы обставить эти слушания с наибольшей помпой, продемонстрировать, что законность в новой, «свободной» России куда сильнее старой, царской, лучшего места было не найти…

Правда, время было для этого не самое подходящее. Страна стремительно погружалась в хаос и разруху. Свои законы диктовала вооруженная толпа.

А ведь два года назад все было иначе.

Весной 1915 года на Юго-Западном фронте пала австрийская крепость Перемышль. Русские войска взяли турецкий Сарыкамыш. Армия Брусилова заняла основные перевалы в Карпатах… Гигантские победы! В стране необыкновенное воодушевление. По улицам Петрограда шествовали патриотические демонстрации, торжествующие победу. Демонстранты подходили к квартире Сухомлинова и приветствовали военного министра как победителя…

Они, конечно, не могли подозревать, что в эти же дни министр юстиции, он же генерал-прокурор империи Иван Щегловитов, получил донесение о серьезном государственном преступлении в Ставке Верховного главнокомандующего, бросающем тень и на самого военного министра Владимира Сухомлинова.

Щегловитов оказался перед тяжелейшим выбором. Все-таки идет война, а тут вдруг обнаружены факты, которые ставят под удар армию… И все-таки, поколебавшись, он направляет в Ставку товарища (заместителя) прокурора Петроградской Судебной палаты Жижина.

В сведениях, полученных генерал-прокурором, речь шла о шпионской деятельности в пользу Германии полковника Сергея Мясоедова, ближайшего помощника военного министра Сухомлинова…

Мясоедов был военным переводчиком в отделе разведки 10-й армии. Той самой, которая потерпела серьезное поражение в феврале 1915 года. Значительная часть ее центральных корпусов попала в окружение и была уничтожена немцами. Российские войска были выбиты из Восточной Пруссии, чего не ожидал никто. Это был гром среди ясного неба. Поползли слухи — предательство и измена… Виновника всех бед нашли мгновенно — Мясоедов! Кто еще так часто разговаривал с врагом, как не военный переводчик? Кто имел доступ к военным тайнам, как не офицер разведки?

18 марта 1915-го в Варшавской цитадели по делу Мясоедова начал работу особый военно-полевой суд. Уже вечером судьи огласили приговор — осужден как немецкий шпион. Через несколько часов Мясоедова повесили.

После поражения 10-й армии в начале 1915 года в России поднялась настоящая волна шпиономании. Она стремительно охватила общество. Все требовали немедленной расправы над проклятыми шпионами. Их искали на фронте, среди коммерсантов, журналистов и дипломатов. В столице громили немецкие магазины, выискивали людей с немецкими фамилиями, которых в России было великое множество. Под подозрение попал даже символический глобус, который венчал башню торгового дома «Зингер» в Санкт-Петербурге. В народе возникли досужие домыслы, что внутри этого стеклянного глобуса находится секретный радиопередатчик, который всю информацию прямо отсюда, из северной столицы, передает в германский Генеральный штаб. Причин для этих слухов не было никаких, кроме фамилии владельца торговой компании — Зингер. Почему-то считалось, что компания принадлежит немцам. На самом деле «Зингером» владели американцы. Но несчастный глобус это не спасло. Самые недоверчивые граждане все же проникли внутрь конструкции. Передатчика, правда, не нашли…

Пока повсюду искали изменников, вспомнили одну старую историю. Мясоедов тогда служил начальником жандармского отделения Петербургско-Варшавской железной дороги. Находилось оно в Вержболове. В то время это была пограничная станция между Россией и Германией, довольно важный пункт. Станция не простая, и пост не простой. По долгу службы Мясоедов имел право свободно передвигаться по обе стороны границы: встречал и провожал важных государственных сановников и обеспечивал их досуг.

Рядом находилось имение кайзера Вильгельма Второго, который приезжал туда на охоту. Пограничные русские власти традиционно представлялись монархам соседнего государства.

Общество страстного охотника Мясоедова пришлось кайзеру по душе. Он не раз приглашал полковника на обед и даже провозглашал в его честь тосты. Во время суда над Мясоедовым одним из доказательств было то, что у него нашли портрет Вильгельма Второго с надписью императора.

Был ли Мясоедов шпионом? Историки спорят об этом до сих пор. Но сомнений нет в том, что полковник злоупотреблял служебным положением и частенько нарушал закон: помогал нелегально переходить границу и переправлять контрабандный товар. Конечно же, за хорошую мзду. Его неподобающее для сотрудника спецслужбы поведение, склонность к коррупции привели к тому, что в 1912 году Мясоедова с позором выгнали из департамента полиции. Казалось бы, дорога на государственную службу была закрыта навсегда. Но только не для него. У него были покровители на высоких должностях.

Бывший жандарм пишет письмо военному министру Сухомлинову. Они знакомы давно, еще с довоенных времен. Тогда Сухомлинов был генерал-губернатором Киева. Их связывали общие дела, а жена полковника, Клара Мясоедова, дружила с госпожой Сухомлиновой. Министр решил помочь старинному приятелю и начал продвигать Мясоедова на приличные должности в военное министерство. Его предупреждали, что не надо этого делать. Предупреждало МВД, которое изгнало Мясоедова из своих рядов, однако министр заверил императора, что на Мясоедова можно положиться. Пообещал, что тот не будет иметь доступа к секретным документам. И… вскоре он своим приказом создал при министерстве Особое бюро якобы для составления отчетов и прояснения ситуации о революционной пропаганде в войсках. Туда он и посадил Мясоедова начальником разведки. Хотя премьер Столыпин говорил, что «этому человеку ни в коем случае нельзя доверять никакую ведущую должность, тем более такую высокую». Но Сухомлинов убедил императора…

На новом месте Мясоедов пользовался полным расположением министра. Он мог запрашивать информацию и в военной контрразведке, и в разведке, и в департаменте полиции. Что и зафиксировано было в ходе расследования по обвинению Мясоедова в шпионаже. В основном он собирал сведения в штабе контрразведки той самой 10-й армии, которая потерпела катастрофическое поражение в феврале 1915 года.

Естественно, что после суда над Мясоедовым взоры обратились на Сухомлинова.

На основании рапортов, полученных из Ставки, генерал-прокурор Щегловитов начал служебное расследование о связи должностного лица с врагом государства. Довести дело до конца он не успел — сместили. Его преемник на посту генерал-прокурора Алексей Хвостов считал своим долгом докладывать обо всех материалах, связанных с Сухомлиновым, самому императору.

Хвостов обратил внимание государя на особую важность фактов, указывающих на связь бывшего военного министра с врагом. Но Николай Второй вскоре вернул эти материалы без всякой резолюции.

Дело в том, что император искренне уважал Сухомлинова — ценил за преданность короне и прежние заслуги. Да и что сказать — герой Балканской войны, кавалер Георгиевского креста, командир эскадрона кирасирского его Императорского величества лейб-гвардии полка, генерал-губернатор Киева, начальник Генштаба Российской империи… Солидный и внушающий уважение послужной список.

Кроме того, Сухомлинов был по-человечески симпатичен императору. С ним Николаю II было легко. Он умел сочетать почтительное поведение и непринужденную беседу. Легко, с юмором мог говорить с царем о самых сложных и запутанных делах. Когда он приезжал во дворец на еженедельные доклады, их беседы с императором зачастую затягивались. Обычно, если все происходило нормально, император имел обыкновение во время беседы курить. Когда же его настроение менялось, он начинал переставлять на своем столе фотографии и другие безделушки. Сухомлинов это знал и при малейших признаках раздражения моментально менял тему разговора. Во всем, что бы он ни делал и ни говорил, он умел найти подход к императору и убедить его в своей точке зрения.

Военному таланту министра Николай II доверял безоговорочно. Тем более что в армии шли серьезные реформы и вроде бы весьма успешно.

Многие специалисты считали, что армия к 1914 году будет серьезнейшим образом отличаться от той, какой она была, скажем, десять лет назад во время Русско-японской войны.

27 февраля 1914 года газета «Биржевые ведомости» публикует статью с громким заголовком «Россия хочет мира, но готова к войне!» Статья без подписи, но все понимают, что автор — министр Сухомлинов. Он уже заверил императора, что армия пребывает в полной боеготовности, оставалось убедить в этом общественность. Сухомлинов расписывал новейшие изобретения, используемые в войсках, например, телефонную связь в каждой роте… Из статьи следовало, что Россия не победить в приближающейся войне не может.

Но в действительности все оказалось далеко не так благостно. Той же телефонной связи в каждой роте не было. А что уж говорить про радиосвязь, радиостанции!.. Не было, например, броневиков, очень плохо обстояли дела с авиацией.

Уже на второй год войны русские войска терпят одно поражение за другим. Они вынуждены отступать под градом снарядов немецкой артиллерии, ведь отвечать было нечем — к тому времени большая часть российского арсенала израсходована. Со всех позиций доносился стон — «Дайте снарядов!» Это был крик души русских офицеров. Уже в 1915 году фактически до 70 процентов офицерского состава кадровой армии было выведено из строя, погибли целые гвардейские полки…

Кто несет за это ответственность? Конечно, военный министр! Тот самый, что хвастал готовностью и поставил рядом с собой германского шпиона? А может, он и сам шпион?..

Столица гудела как растревоженный улей. То и дело находятся «свидетели» шпионских вылазок министра Сухомлинова. Говорили, что он, переодевшись то ли в крестьянина, то ли в кучера, ходил на какие-то конспиративные квартиры к какому-то немецкому инженеру… Это же полный бред! Прямых доказательств ни у кого не было, но поражения требовали отмщения. Общественное мнение значило уже многое — просто игнорировать его было нельзя в накалившейся атмосфере.

Известный депутат Милюков, которого называли «Цицероном Государственной думы», произнес тогда свою знаменитейшую фразу: «Что это — глупость или измена?» Всем было понятно: «Измена».

Сухомлинову припомнили все. И прежде всего, что он, министр, принял Мясоедова на службу, несмотря на заявленные ему предостережения, сообщал ему секретные сведения, подолгу беседовал, поддерживал с полковником дружеские отношения.

Пресса подняла шум: немецкий шпион — протеже военного министра!

Кроме того, Сухомлинова обвиняют в преступной халатности и сознательном бездействии — не обеспечил армию самым необходимым! Что ж, надо признать, — непринятием должных мер он фактически способствовал тому, что русская армия осталась без боеприпасов и без крупнокалиберной артиллерии в самый разгар боевых действий.

Николай II в создавшейся ситуации был вынужден принять меры. В июне 1915 года Сухомлинов получает от государя письмо, в котором тот извещает его об отставке с поста военного министра. Но при этом письмо носит очень доброжелательный характер, в нем говорится, что только под стечением обстоятельств император вынужден сделать этот шаг, а сам Сухомлинов остается всецело в памяти императора как порядочный, добросовестный воин и доблестный товарищ.

Но отставкой дело не кончится. «Ввиду соблюдения достоинства судебной власти» он был арестован. Это случится в начале апреля 1916 года. Но сделать это было очень нелегко.

Здесь надо сказать, что назначенный еще предшественником Хвостова для расследования прокурор Жижин, хотя и проводил расследование под наблюдением Ставки, но полученные указания начальства выполнял четко — направлял секретные донесения Щегловитову, а после отставки Ивана Григорьевича его преемнику. Последний доставлял эти рапорты на высочайшее усмотрение.

Представив очередной рапорт, Хвостов обратил внимание государя на особую важность приведенных в нем фактов, указывающих на связь бывшего военного министра с врагом. Но Николай II вскоре вернул эти материалы без всякой резолюции. Когда игнорировать «изменнические действия» Сухомлинова стало уже невозможно, была образована Верховная следственная комиссия, состоящая из членов Государственной думы и Государственного совета.

Комиссия работала ни шатко ни валко. Создавалось впечатление, что правительство пытается тормозить дело. Однако улики были настолько вескими, а преступление Сухомлинова настолько тяжким, что Хвостов добился назначения официального следствия, которое по его выбору производил сенатор Кузьмин, чья «чистота и самостоятельность» считались бесспорными.

К началу 1916 года генерал-прокурору стало ясно, что необходимо арестовать Сухомлинова. Он доложил дело новому председателю Совета министров престарелому Борису Штюрмеру. Тот вначале засомневался в целесообразности такой жесткой меры, но когда Хвостов припугнул того возможностью побега Сухомлинова, согласился. После этого Хвостов доложил и государю о том, что намерен арестовать Сухомлинова.

Николай II ответил весьма неопределенно:

— Да-да, я понимаю, что вы не испрашиваете указаний, я сам и не дал указаний…

По существующей тогда процедуре постановление об аресте Сухомлинова подписал сенатор Кузьмин.

Бывший военный министр, отставной генерал от кавалерии, Сухомлинов был арестован и заключен в Трубецкой бастион Петропавловской крепости в апреле 1916 года. Перед этим помогавший в проведении расследования сенатор Богородицкий допросил генерала в его квартире. Ему было официально предъявлено обвинение по статье 108 Уголовного уложения, то есть в способствовании и благоприятствовании неприятелю в его военных и иных враждебных против России действиях и шпионаже. По этой статье виновный мог быть подвергнут смертной казни.

Окончив допрос, сенатор Богородицкий сообщил бывшему министру, что, поскольку тот обвиняется в исключительно тяжком преступлении, вынесено постановление о его аресте. Сухомлинов некоторое время сидел молча, как бы в оцепенении, а затем, поклонившись, хрипло проговорил:

— Я к вашим услугам и считаю своей первейшей обязанностью подчиниться суровому велению закона.

В крепости Сухомлинову были предоставлены льготные условия содержания: в камере поставили складной столик и кресло, на кровати появились настоящий матрац и постельное белье, ему разрешалось гулять два часа в день (в два приема). Комендант крепости, старый знакомый Сухомлинова, бывший командующий войсками Одесского военного округа генерал Никитин, посещал арестованного в его камере.

Арест министра стал мировой сенсацией.

Газеты тогда взорвались убийственными сообщениями не только в России, но и во всем мире. Ведь привлекали к ответственности не просто министра, а военного министра Российской империи! Причем во время ведения боевых действий.

После ареста Сухомлинова начались неустанные хлопоты о нем высших сановников и даже самой императорской четы. Уже на следующий день к Хвостову явились ходатаи, говорившие, что «несчастный старик» арестован необоснованно и что государь, конечно же, будет «огорчен такой мерой». Генерал-прокурор разъяснил им, что императору уже все известно, а арест Сухомлинова произведен правильно.

Николай II во время докладов Хвостова всегда спрашивал о ходе расследования и подчеркнуто интересовался: нужна ли такая крайняя мера к старику, который «никуда не убежит»? Намеки были совершенно очевидны.

Давление на генерал-прокурора шло со всех сторон. Однажды премьер-министр Штюрмер сказал ему, что императрица Александра Федоровна крайне встревожена тем, что Сухомлинов содержится в крепости. Будь он в тюрьме, она бы скорее примирилась с этим обстоятельством. На это Хвостов твердо ответил:

— Почему же вы не могли доложить императрице, что заключение Сухомлинова в крепость вызвано именно соображением по возможности облегчить ему содержание под стражей? Судебной власти нужно только, чтобы он содержался в одиночном заключении. Между тем, если бы он был заключен в тюремное здание, он подвергся бы общему тюремному режиму.

Тем не менее Штюрмер предложил Хвостову самому объясниться с императрицей.

На следующий день Александра Федоровна приняла генерал-прокурора. Государыня была обходительна, тем не менее стала указывать на невозможность совершения военным министром такого тяжкого преступления. В конце беседы Александра Федоровна сказала, что верит Хвостову, но тут же добавила:

— Может быть, вас все же обманывают…

Прокурор был непреклонен. Он ответил, что хорошо знает людей, которые ведут следствие, и что собраны неопровержимые доказательства виновности Сухомлинова.

Очередная стычка между императором и Хвостовым произошла в Ставке. После рассмотрения какого-то материала, принесенного генерал-прокурором, Николай II, отойдя по своему обыкновению к окну, неожиданно сказал:

— Повелеваю вам прекратить дело Сухомлинова.

Александр Алексеевич ничего не ответил. Тогда государь, повернувшись к нему лицом и немного повысив голос, повторил свое распоряжение, спросив прокурора, почему тот молчит.

— Думаю, как бы лучше исполнить волю вашего величества, — ответил Хвостов. — Прекращение дела о Сухомлинове, безусловно, вредно для государства и для династии. Но если вы, ваше величество, настаиваете на том, то я бы сделал так: я бы прекратил дело по собственному почину. Не сомневаюсь, что скоро вред такой меры станет очевидным. Тогда ваше величество может уволить меня как неугодного министра юстиции, а имя ваше не будет к этому прикосновенно.

Николай II удивленно поднял брови, однако быстро взял себя в руки. Взвесив все «за» и «против», государь принял решение — он отказался от намерения прекратить уголовное преследование Сухомлинова. Хвостов покидал Ставку победителем.

По этому случаю известный правовед того времени Сергей Завадский писал: «Я смею думать, что Хвостов избрал единственный путь, на котором была вероятность успеха; такое щепетильное желание оградить царское имя от нареканий даже за действительно отданное царем распоряжение тем более исключительно, что обычно сановники наши предпочитали свои ошибки прикрывать именем монарха».

30 июня 1916 года состоялся очередной доклад Хвостова императору. На сей раз Хвостов представил государю фотоснимки с различных следственных документов, писем Сухомлинова, его дневника. Этот доклад «с иллюстрацией» произвел на Николая II сильное впечатление. Тем не менее император неожиданно предложил Хвостову взять отпуск. Министр сказал, что он не может покинуть министерство более чем на две недели. На это государь ответил:

— Когда вернетесь, приезжайте ко мне с докладом, потом опять уезжайте в отпуск, потому что нужно беречь ваши силы.

Хвостову пришлось подчиниться, и он взял отпуск. Однако уже через неделю он был освобожден от должности министра юстиции и генерал-прокурора. Такова была манера императора расставаться с теми, кем он был недоволен.

Назначенный новый генерал-прокурор Александр Макаров оказался таким же несговорчивым, как и Хвостов, и также отказался прекратить дело Сухомлинова.

В ходе прокурорского расследования почти на всех знакомых четы Сухомлиновых был найден серьезный компромат. Например, друг семьи Николай Соловьев был уличен в шпионаже в пользу Германии. Судьба другого близкого приятеля министра, Сергея Мясоедова, уже была известна. Подобная участь скорее всего ожидала бы и коммерсанта Александра Альтшиллера, но он вовремя, еще до начала войны, бежал из страны в Австро-Венгрию, поэтому приговор был заочным. Тем не менее Альтшиллер потом был признан виновным в шпионаже против Российской империи. Еще одного завсегдатая дома Сухомлиновых, артиллерийского офицера Иванова, во время войны осудили за передачу противнику плана вооружения Кронштадтской крепости…

Вот такие люди крутились в доме военного министра. Был ли сам министр вовлечен в антироссийскую деятельность? Передавал ли врагу важную информацию?

Прямых доказательств этому следствие не нашло. Однако было очевидно — хотел того Сухомлинов или нет, в силу своей неразборчивости он мог открыть нечистоплотным «друзьям» доступ ко многим тайнам государственной важности.

Доказать, что Сухомлинов грел руки на военных заказах, было очень сложно. Вновь зашли разговоры о том, что министра пора отпустить.

Очень хлопотала за него императрица. Отчего Александра Федоровна так волновалась о Сухомлинове? И здесь возникает фигура Григория Распутина.

Как известно, Распутин имел большое влияние на императрицу. А вот что тобольского старца связывало с арестованным министром? Как выяснилось, ничего. Только… жена Сухомлинова — красавица Екатерина. Она не раз навещала Распутина, вела с ним долгие беседы. А самое поразительное, что Распутин потом 69 (!) раз приезжал к любимой супруге военного министра за довольно короткий период времени. Это зафиксировали филеры, которые вели за Распутиным наружное наблюдение.

Очевидно, старец проникся, скажем так, симпатией к госпоже Сухомлиновой, и эту симпатию он, так или иначе, внушил императрице. Так что Александра Федоровна, вполне вероятно, именно поэтому настойчиво инструктировала венценосного супруга по данному вопросу.

Однако удержать бывшего военного министра в крепости Макаров не смог. Император продолжал давить и на Макарова, и на министра внутренних дел Протопопова. Последнему он говорил о Сухомлинове:

— Неужели я поверю, что он изменник? Просто легкомысленный человек. Мне жалко его, старика. Что вы думаете, если ему поменять меру пресечения, выпустить под домашний арест?..

Протопопов ответил, что это может вызвать «большой шум». Но император никак не желал видеть опасные последствия такого шага. Жалость к старому знакомому оказалась сильнее государственных и династических интересов. И 11 октября 1916 года Сухомлинов был переведен из крепости под домашний арест.

Освобождение Сухомлинова не удовлетворило никого — ни его сторонников, ни императора. Николай II направил генерал-прокурору Макарову телеграмму с повелением прекратить дело. И только в результате категорического возражения Макарова монарх согласился не приводить в исполнение свое повеление. В результате Макаров не задержался на опасном посту главного хранителя законности.

Но и заступивший на место Макарова генерал-прокурор Николай Добровольский, считавшийся ставленником Распутина и ближе всех своих предшественников стоявший к царской семье, также не стал прекращать дело Сухомлинова. Стоит напомнить, что Добровольский очень рано лишился отца, и его воспитывал отчим. А отчим был преподавателем у Александра II и учил трех светлейших князей. Так что мальчика очень хорошо знала царская семья.

Царская семья полагала, что Добровольский наконец прекратит дело «несчастного» Сухомлинова. Однако, несмотря на почти родственные отношения с царем, Добровольский ему отказал. Мало того, генерал-прокурор настаивал на том, что Сухомлинова надо судить! Он знал мнение императора, но кривить душой не стал.

После обстоятельного доклада производившего следствие сенатора Кузьмина и наблюдавшего за ним обер-прокурора Носовича Добровольский пришел к выводу, что имеются все основания для предания Сухомлинова суду. Об этом он решил поговорить с Николаем II начистоту.

Добровольский представил государю специально составленный схематичный план «окружавшего Сухомлинова немецко-австрийского шпионажа». Слушая Добровольского, император очень нервничал. По мере того как перед ним разворачивалась «картина отягчающих Сухомлинова улик», волнение это усиливалось. Государь не раз прерывал доклад восклицаниями:

— Неужели это все так?! Я бы никогда этому не поверил! Я так верил этому человеку, я не только уважал его, я его прямо любил!

Добровольский продолжал говорить. «Карта измены» — так прокурор назвал представленную государю схему. На большом листе бумаги он отметил всех фигурантов этого дела. Они были разделены на несколько групп в зависимости от близости к Сухомлинову и от тех деяний, которые им непосредственно вменялись. И от того, как Сухомлинов мог либо воздействовать на них, либо от них зависеть.

Кружков было семнадцать. Вырисовывалась целая преступная сеть махинаторов, шпионов и взяточников…

Император, не выдержав, воскликнул:

— Это какой-то кошмар! Он казался мне таким чистым, честным и бесконечно преданным человеком!

Добровольский, сделав небольшую паузу, заметил:

— По закону по окончании следствия материалы должны быть представлены вашему величеству для испрошения согласия на внесение дела в 1-й департамент Государственного совета на предмет предания Сухомлинова суду.

Николай II промолчал…

Пытаясь усилить свои позиции, генерал-прокурор продолжил:

— Смею заметить, ваше величество, что общественное мнение сильно взбудоражено и осыпает нас, я имею в виду правительство, судебную власть, обвинениями и даже угрозами, считая, что мы стремимся это дело затушить. Мой верноподданнейший долг вынуждает меня доложить вам, что в случае вашего несогласия на передачу дела в Государственный совет все эти обвинения будут обращены против вашего величества.

Император напрягся и, глядя прямо в глаза Добровольскому, сказал:

— После всего, что я от вас слышал, очевидно, что дело должно быть рассмотрено Государственным советом. Только суд может оправдать Сухомлинова, если на это у него будут какие-нибудь надежды…

Здесь нам надо отдать должное Николаю II — получив серьезные доказательства, он не стал настаивать на своем. Но своего искреннего огорчения он скрыть не мог.

В начале февраля материалы следствия были предъявлены Сухомлинову для ознакомления, а в марте предполагалось представить дело государю и в Государственный совет.

А теперь, когда обстоятельства дела нам уже известны, приглядимся повнимательнее к фигуре господина военного министра.

Накануне войны журнал «Огонек» рассказывал своим читателям, «как живет и работает военный министр, генерал-адъютант Сухомлинов». К материалу прилагались многочисленные фотографии интерьеров квартиры, в которой живет министр: кабинет, красная гостиная, зеленая гостиная, зал для танцев, столовая и будуар супруги Сухомлинова… Сейчас бы такой материал назвали рекламным. Организовал ли его сам министр или журналисты постарались — кто его знает. Но тот факт, что министр допустил фотографов в свои покои, свидетельствует о том, что он был заинтересован в публикации.

Что же мы узнаем из репортажа?

Военному министру, члену Государственного Совета, Владимиру Александровичу Сухомлинову тогда было 64 года — он полон сил и здоровья и работает без отдыха с утра до ночи, никогда не жалуясь на усталость.

Министр встает в седьмом часу утра и прямо с постели отправляется в свой служебный кабинет, чтобы просмотреть полученные за ночь телеграммы и почту. В 9 часов он одевается, выпивает стакан молока и, если нет спешного дела, выходит на полчаса погулять.

Вся армия знает приветливость и доступность министра, который всех принимает одинаково любезно. Если же кому надо сделать внушение за упущение по службе, генерал Сухомлинов делает это с большой твердостью и тактом.

Во втором часу министр завтракает, причем на еду тратит очень мало времени, не обращает внимания на меню и довольствуется простыми кушаньями. Министр совершенно не пьет вина и не курит.

Обладая творческим умом, генерал Сухомлинов за четыре года пребывания у власти ввел множество реформ, начиная с реорганизации армии, нового устава о воинской повинности, развития военного воздухоплавания и кончая введением в армию автомобилей. Мысль о каждом нововведении захватывает министра, он живет ею, как художник своим произведением.

Около 8 часов вечера министр обедает, причем подается ему два, а по праздникам три блюда, если только нет приглашенных к обеду.

Два раза в неделю, по вторникам и субботам, министр делает доклады государю императору.

Весь день министра проходит в неустанной работе, и ему даже нет возможности хотя бы изредка поехать верхом, если не считать смотров и парадов. Но перед строем генерал Сухомлинов преображается: красиво держится на лошади, принимает воинственный вид и чрезвычайно импонирует войскам.

Главные недруги министра были не во дворце императора, а в Государственной думе. Да что недруги — враги.

Здесь речь заходила о самых болезненных вопросах, связанных с армией, но Сухомлинов, человек старой закалки, не был готов их обсуждать. Особенно — затраты на оборону. Министр постоянно просит все больше и больше денег на нужды армии. Но депутатам непонятно, куда они деваются.

Сухомлинов же считает ниже своего достоинства отчитываться перед Думой — он всегда держался особняком, политики и политиков чурался. Ему достаточно было благоволения императора. Он ни разу не пришел в Думу и не выступил перед депутатами. Не было у него союзников ни в Государственном Совете, ни в кабинете министров. У него были очень напряженные отношения и с премьером Столыпиным. Тот его явно недолюбливал. Но еще более напряженные отношения у него будут с Коковцовым, преемником Столыпина в должности председателя Совета министров. Они просто не выносили друг друга. Коковцов даже однажды на заседании правительства позволил себе такое высказывание: «Закон военному министру не писан».

В итоге Сухомлинов рассорился со всей политической и финансовой элитой Петербурга. Его поддерживал только император.

Кстати, его не принимал и высший свет. О скандале, связанном с его личной жизнью, знала вся страна. То, как он «заполучил» свою жену Екатерину Бутович, обсуждали даже в Думе.

Разница в возрасте у них была 34 года, когда они познакомились, Екатерине Викторовне было всего лишь 24 года, генералу Сухомлинову уже 58. Мало того, она была замужем! Ее муж был богатый землевладелец, статский советник по последнему чину. Тогда они жили в Киеве, где Сухомлинов служил генерал-губернатором.

Слухи о романе градоначальника и молодой помещицы быстро дошли до ее супруга. Взбешенный изменой муж пишет императору письмо с просьбой оградить жену от домогательств всесильного Сухомлинова. Никто и никогда не беспокоил царя по такому поводу! Государь оставил депешу без ответа.

А Сухомлинов твердо решил добиться развода Бутовичей. Во что бы то ни стало! Он нанял дорогих адвокатов, подключил все свои связи. Екатерина тоже не сидела сложа руки — диктовала мужу условия развода. Она добивалась опеки над сыном. Бутович за сына боролся страстно. И Екатерина отступилась. Сына оставить отцу она согласилась, но вот от денег не отказалась.

Развестись по законам Российской империи было не просто, требовалось особое разрешение Синода. Для этого нужен был какой-то серьезный повод. И этот повод чудесным образом появился — измена Бутовича с некоей француженкой.

Нанятые Сухомлиновым господа добывают доказательства, что Бутович содержит любовницу, некую мадемуазель Н. Однако Бутович ни в чем не сознается. Француженка тоже оказалась не лыком шита — обращается к правительству своей страны, просит защитить ее честь. И предъявляет справки весьма интимного свойства — из них следует, что она девственница, поэтому измены просто не могло быть…

Скандал вышел на международный уровень. Газеты захлебываются от восторга. Документы поступают в российское министерство юстиции, главой которого в тот момент был Щегловитов. Любовная история киевского губернатора появляется в повестке дня думских депутатов. Дума выступает с резким осуждением поведения и методов Сухомлинова. Вердикт таков — развода быть не может.

Однако постановление Думы не имеет никакой юридической силы. По законам Российской империи последнее слово — за Святейшим Синодом. Но и Синод тоже против. Сухомлинов использует последнюю возможность добиться заветной цели — он обращается за всесильной поддержкой к Николаю II, который и делает распоряжение Синоду — этот процесс довести до конца, причем в пользу Сухомлинова. 11 ноября 1905 года Бутовичей, наконец, развели. А через два дня Сухомлинова и его молодую возлюбленную обвенчали. «Совет да любовь» сопровождали этот брак недолго. Сухомлинов дорого заплатит за свою позднюю страсть. Этот странный брак сыскал Сухомлинову очень дурную репутацию и в обществе великосветском, и в обществе петербургском. Что ему потом аукнется. А с другой стороны, видимо, страсть Сухомлинова была истинной и сильной, коли он преодолел все, что отделяло его от любимой женщины.

Арест мужа его жена перенесла стойко — без надрыва и истерик. Часто навещала Сухомлинова в крепости, носила передачи и заботилась об условиях содержания. Выхлопотала даже для него новую камеру — в прежней было сыро, холодно и темно. У него появилась такая мебель, которой не было в соседних камерах — кресло и небольшой столик. Стоит отметить, что заботилась о бывшем министре не только его жена — императорская чета тоже беспокоилась о его участи.

Надо отметить, Екатерина Викторовна вовсе не была хлопотливой домохозяйкой. В ходе расследования дела прокуратура обратила особое внимание на жену министра и ее окружение. За ней следили. В частности, выяснилось, что она не просто так часто посещала Перинные ряды Гостиного Двора — любимое место знатных дам того времени. Именно здесь, в Перинных рядах, мадам Сухомлинова встречалась с неким Николаем Соловьевым, бывшим агентом полиции.

Что связывало их? Бывшего агента полиции и министерскую жену? Романтические отношения или партнерские? Следователи выяснили, что Соловьев знаком с четой Сухомлиновых давно — был вхож в их дом и даже получил работу по протекции министра. Тот пристроил его в контрразведку. Как в свое время и Мясоедова.

Говорили, что должность Соловьев получил только благодаря мадам Сухомлиновой. Вообще вокруг нее крутилось много мужчин. Пока супруг был занят государственными делами, Екатерина проводила время в обществе весьма сомнительных кавалеров. Так в сопровождении бакинского миллионера Леона Манташева ездила в Египет. А с австрийским коммерсантом Альтшиллером отдыхала в его роскошном поместье вблизи Вены.

При этом заботливый муж был уверен, что супруга находится на курорте — считалось, что у нее слабое здоровье. И каждый день писал ей нежные письма. «Я вот здесь зашел, купил какую-то вазочку, тебе она обязательно понравится». Или вот: «Мне подарили скатерть из вологодских кружев, которая будет в твоем кабинете». Сухомлинов действительно очень любил свою жену, не жалел ни слов, ни средств.

Она же не отказывала себе ни в чем — лучшие европейские доктора, шикарные санатории. Постоянно около полугода она проводила на курортах — и Франция, и Италия, и Германия.

Обходилось эта жизнь недешево. Даже немалая министерская зарплата не могла покрыть все траты — запросы у молодой министерши были поистине царскими. Самым известным модным домом в Петербурге был тогда модный Дом Бризак. И вот с 1910 по 1915 год только в этом модном Доме мадам Сухомлинова заказала платьев на 30 тысяч рублей. Громадная по тем временам сумма. Лучшие наряды, самые дорогие ювелиры… Ах, она была так легкомысленна, так беспечна!

Следователи находили все новые и новые доказательства того, что Сухомлинов вряд ли мог обеспечить разгулявшуюся супругу, не запуская руку в государственный карман. За время, которое он занимал должность военного министра, его капитал увеличился более чем до 700 тысяч рублей. Причем было подсчитано, что жалованье, прогонные деньги, кормовые, представительские и все другие выплаты составили 263 тысячи рублей.

На следствии Сухомлинову был задан вопрос: «Откуда взялись эти лишние 537 тысяч рублей?» Он ответил, что выиграл на бирже. Но таких ставок в Петербурге не было..

Так в деле Сухомлинова появилась коррупционная составляющая. Условия тендеров по заключению тех или иных военных контрактов постоянно нарушались военным министерством. Перед войной на военные цели из казны выделялись огромные деньги — почти четверть бюджета Российской империи. За право получить оборонный заказ боролись крупнейшие мировые производители. Свои предпочтения Сухомлинов формировал по определенному принципу — добивался заказов для тех фирм, которые, как сейчас говорят, давали ему откаты. У компании «Виккерс» — известнейшая английская компания, выпускающая оружие, — были огромные преференции на российском рынке. А на российские компании из Тулы, которые на самом деле запрашивали цену существенно ниже, не обращали внимания.

Выяснилось, что участниками сомнительных сделок были те самые люди, которые в избытке толпились в гостиной дома военного министра. Вокруг Сухомлиновых крутилась масса авантюристов, каких-то темных личностей, падких на наживу. В этом потом обвиняли супругу министра, его подчиненных, ближайших сотрудников. Но неужели он сам был просто беспечен и наивен?

Почему же все четыре генерал-прокурора не согнулись под напором царя? И почему Николай II назначил на столь высокую должность именно таких людей?

Думается, все объясняется достаточно просто. Все-таки император в то сложное для России время подбирал на должность генерал-прокурора не покорных исполнителей, а твердых людей, на которых можно было бы опереться. Ведь на то, что прогибается, опереться нельзя.

Но до суда дело при царе так и не дошло. В феврале царь отрекся от престола в результате заговора самых близких ему людей и генералов. Власть перешла к Временному правительству.

Казалось, до министра Сухомлинова уже никому нет никакого дела и его скоро благополучно забудут. Но это было не так. В мае толпа вооруженных людей ворвалась в квартиру, где Сухомлинов все еще формально находился под домашним арестом. Они требовали суда над бывшим министром — война-то не кончилась и на фронте продолжали гибнуть солдаты. Его имя для народа по-прежнему было главным символом предательства.

Сухомлинова нашли в его доме, спрятавшимся среди перин и с подушкой на голове — он пытался таким образом укрыться от новых властей. Все же его извлекли из его постели и повезли в Таврический дворец, где заседали Дума и Петроградский Совет. Вот как он сам потом описывал этот эпизод:

«В то время, когда я так отстаивал свою голову, вспыхивает Февральская революция 1917 года, и какая-то компания вооруженных людей арестовывает меня на квартире и везет в Таврический дворец, где уже организовалась новая власть. Во время переезда в грузовом автомобиле субъект в очках держал против моего виска браунинг, дуло которого стукалось мне в голову на ухабах. Полнейшее мое равнодушие к этому боевому его приему привело к тому, что он вскоре спрятал оружие в кобуру. Затем несколько вопросов относительно моего дела и совершенно спокойные мои ответы на них окончились тем, что первоначальное неприязненное ко мне отношение превратилось в благожелательное.

У Таврического дворца снаружи и в залах, по которым я проходил, была масса народу, и никаким оскорблениям я не подвергался, как об этом неверно сообщали газеты. Действительно, всего один долговязый, кавказского типа человек произнес из дальних рядов: «Изменник». Я остановился и, глядя на него в упор, громко ему ответил: «Неправда!» Тип настолько уменьшился тогда в росте, что головы его больше не стало видно, и я спокойно продолжал дорогу, без малейших каких-либо инцидентов…»

На самом деле было не совсем так. Когда в Таврическом объявили о том, что ведут Сухомлинова, начался страшный шум — солдаты с винтовками с примкнутыми штыками сбегались для того, чтобы лично расправиться с этим старым, перепуганным человеком.

Навстречу Сухомлинову выбежал новый генерал-прокурор — Александр Федорович Керенский. Он закричал: «Не сметь прикасаться к этому человеку!», сорвал с него погоны — Сухомлинов был в мундире царских времен — и бросил солдатам, которые их стали рвать и топтать.

— Товарищи, если вы не верите мне, я готов застрелиться у вас перед глазами! — объявил Керенский представителям Петросовета. — Но мы должны судить его народным судом!

Керенский защищал экс-министра от самосуда вовсе не из благородства. Он имел далеко идущие планы — сделать Сухомлинова главным героем показательного процесса над старой властью. На этом процессе он мечтал блистать лично как главный обвинитель.

Сухомлинова вновь отправили в Петропавловскую крепость. После Февральской революции условия заключения здесь сильно изменились. Исчезла дополнительная мебель, исчезла удобная постель. А главное, узники теперь не могли себя чувствовать в безопасности. Питались они объедками с солдатской кухни, а по ночам охранники устраивали обыски и жестоко издевались над заключенными — бывшими генералами, министрами, князьями.

Революционная власть арестовала и Екатерину Викторовну. Она оказалась в одной камере с бывшей фрейлиной императрицы Анной Вырубовой. Кстати, Распутин как-то сказал, что он любит только двух этих женщин. Вырубова впоследствии вспоминала о времени в тюрьме:

«Катя всегда занималась, читала, писала, и из черного хлеба лепила прелестные цветы, краску брала из синей полосы на стене и кусочка красной бумаги, в которую был завернут чай».

Сам Сухомлинов коротал время с Щегловитовым — бывшим министром юстиции, тем самым, кто по иронии истории начинал уголовное дело против него. Его камера оказалась по соседству, и им даже разрешали вдвоем приходить в библиотеку, чтобы составить каталог этой тюремной библиотеки. О чем они тогда говорили, мы не знаем, но поговорить, согласитесь, им было о чем…

В кресле генерал-прокурора России в те революционные месяцы 1916 года очень недолго побывали еще: Переверзев, Ефремов, Зарудный. Последним, кто приложил руку к делу Сухомлинова, был Малянтович.

Какое-то время дело Сухомлинова привлекало внимание общества. Временное правительство вынуждено было даже передать его на рассмотрение Сената. Предварительно обер-прокурор Носович, который должен был выступать обвинителем на процессе, в течение нескольких дней докладывал материалы дела на Чрезвычайной следственной комиссии. Он прочитал членам комиссии составленный им обвинительный акт, а также подробно привел все улики, собранные следствием.

Сенатом оно рассматривалось с 10 августа по 12 сентября 1917 года. Председательствовал на процессе сенатор Таганцев, обвинение поддерживал обер-прокурор Носович, а защищал бывшего министра адвокат Казаринов. Большого интереса процесс уже не вызывал. К концу сентября 1917 года все-таки дело Сухомлинова как-то домучили, довели до суда…

Наполеоновский план Керенского сорвался — яркого показательного процесса не получилось. Противостояние Временного правительства и большевиков уже достигло предельного накала, дело шло к Октябрьской революции, большинство граждан думало уже об этом, а не о старике-министре… Правда, в первый день здание Офицерского собрания окружили вооруженные революционные солдаты, кричавшие: «Убийца! Предатель! Вор!» Угрожая перебить всех судей, солдаты требовали выдать им министра на расправу. Но коменданту удалось убедить разъяренных солдат не мешать суду, который, конечно, осудит виновного… В дальнейшем процесс шел спокойно.

Суд признал Сухомлинова виновным в государственной измене, в бездействии, превышении власти, а также еще и в подлогах. В окончательном виде приговор был объявлен 20 сентября. Сухомлинова приговорили к лишению всех прав, состояния и ссылке на каторжные работы.

Жена Сухомлинова Екатерина Викторовна была полностью оправдана, ее сочли непричастной к преступлениям мужа. Она вышла на свободу, и ее дальнейшая судьба туманна. По некоторым сведениям, Екатерина Викторовна не изменила своей привычке жить весело и в достатке и вскоре сошлась с офицером по фамилии Габаев. В условиях военного коммунизма он умудрялся заниматься крупной спекуляцией сахаром. По решению революционного трибунала весной 1921 года Сухомлинова и Габаев были расстреляны за злостную спекуляцию.

А Сухомлинов после Октябрьской революции был переведен из крепости в тюрьму «Кресты», откуда 1 мая 1918 года освобожден по амнистии в связи с достижением семидесятилетнего возраста. А вот прокурора Щегловитова казнили. Видимо, царский законник вызывал большую ненависть революционного пролетариата, чем министр-растратчик. Его расстреляли в Петровском парке в Москве. Принял он смерть стоически. Молча подошел к выкопанной могиле, перекрестился. После этого приставили к его голове револьвер, выстрелили…

Сухомлинов же, несмотря на возраст и все испытания, очень хотел жить. Конечно, гарантий, что за него не примутся снова, у Сухомлинова не было, и он решил бежать из революционной страны. Он приехал на вокзал, купил билет до Белоострова. Там какой-то рыбак по договоренности переправил его на другую сторону реки. Потом он добрался до границы с Финляндией. С тех пор начался уже эмигрантский период в жизни генерала Сухомлинова.

Восемь лет он жил в Германии, писал мемуары. Его история на бумаге получилась пресной и скучной — кругом враги и завистники, сам же он всегда был честен, добросовестен, объективен… Интереса она ни у кого особо не вызвала. Сухомлинов умер в Берлине, на скамейке в городском парке. Умер семидесяти восьми лет от роду, нищий, больной, одинокий старик…

Приведу в заключение несколько воспоминаний о нем современников.

«Сухомлинов, по моему мнению, человек способный, он быстро схватывает всякий вопрос и разрешает его просто и ясно. Службу Генерального штаба он знал отлично, так как долго был начальником штаба округа. Сам он не работник, но умеет задать подчиненным работу, руководить ими, и в результате оказывалось, что работы, выполнявшиеся под его руководством, получались очень хорошие».

Генерал А.Ф. Ридигер

«Сомнительный человек, этот генерал Сухомлинов… Шестьдесят шесть лет от роду; под башмаком у довольно красивой жены, которая на тридцать два года моложе его; умный, ловкий, хитрый; рабски почтительный перед императором; друг Распутина; окруженный негодяями, которые служат ему посредниками для его интриг и уловок; утративший привычку к работе и сберегающий все свои силы для супружеских утех; имеющий угрюмый вид, все время подстерегающий взгляд под тяжелыми, собранными в складки веками. Я знаю мало людей, которые бы с первого взгляда внушали бы большее недоверие».

Посол Франции в России Жорж Морис Палеолог

«Сухомлинова я знал давно, служил под его начальством и считал да и теперь считаю его человеком, несомненно, умным, быстро соображающим и распорядительным, но ума поверхностного и легкомысленного. Главный же его недостаток состоял в том, что он был, что называется, очковтиратель и, не углубляясь в дело, довольствовался поверхностным успехом своих действий и распоряжений. Будучи человеком очень ловким, он, чуждый придворной среде, изворачивался, чтобы удержаться, и лавировал для сохранения собственного благополучия».

Генерал А.А. Брусилов

Признаюсь, меня в этом диковинном деле всегда больше занимала не столько фигура министра и его веселой жены, сколько личности девяти прокуроров, которые занимались делом Сухомлинова.

Четверых из них расстреляли, трое бежали за границу, где влачили жалкое существование. Еще один умер в ссылке во времена гражданской войны. Эти люди исполняли свой долг, несмотря на огромное давление, которое на них оказывали.

Это были разные люди и по характеру, и по воспитанию, и по пути к своей высокой должности. Но объединяет их вот что — они были истинными государственниками, законоблюстителями. Они хорошо знали, что более всего подрывает авторитет власти — небрежение к закону, желание править вопреки ему. И всегда ставили величие и могущество державы выше карьеры.

Пощечина русскому Агасферу

Во время одной из командировок в Женеву я встретился с графом Сергеем Сергеевичем Паленым, с которым меня связывают давние дружеские отношения. Рандеву прошло в уютном кафе на берегу Женевского озера.

— Только дочитал очерк об Александре Федоровиче Керенском в вашей книге «Роковая фемида», — сказал мне Сергей Сергеевич. — Но вот одну любопытную деталь вы все-таки упустили. Я имею в виду скандальную историю, когда Керенский сообщил о том, что он арестовал Николая II и его семью. А ведь моя бабушка тогда в ответ при всем честном народе залепила ему увесистую пощечину. Понимаю, что вы этого могли и не знать, ведь об этом раньше нигде не писалось.

Я поблагодарил графа за ценную информацию. И тут к нашему разговору присоединился Иван Андреевич Гучков, внук того самого Александра Ивановича Гучкова, председателя Государственной думы и министра Временного правительства. Он передал привет от батюшки, напомнил об одном прекрасном вечере, который мы как-то провели вместе в доме Палена в Париже, и, в свою очередь, рассказал, что хорошо помнит Керенского, который бывал у них в гостях.

Слово за слово, и в ходе нашего разговора из небытия возникла фигура неординарного человека, который, оказавшись в нужное время в нужном месте, заметно повлиял на ход российской истории, за что и получил в свое время прозвище Агасфера русской революции. (Не все уже, наверное, помнят, что Агасфером называли иудея, который подгонял Иисуса Христа, когда тот нес свой крест на Голгофу; за это Бог обрек этого человека на вечные скитания.)

Своим невероятным взлетом Керенский был обязан случаю: в мае 1912 года он в составе комиссии сенатора С.С. Манухина участвовал в расследовании причин Ленского расстрела. Благодаря этому в том же году Керенского избрали от Трудовой партии в Четвертую Государственную думу. Он активно использовал думскую трибуну для борьбы с царским самодержавием и к началу Февральской революции был в Думе неоспоримым лидером. Помогли и масонские связи — с 1912 года Керенский состоял в масонской ложе и вскоре стал одним из ее руководителей. В 1915 году он был уже Генеральным секретарем президиума Верховного совета масонов России.

Александр Керенский имел репутацию «человека даровитого, но не крупного калибра», тем не менее его яркие и эмоциональные ораторские выступления неизменно привлекали всеобщее внимание. 2 марта 1917 года А.Ф. Керенский вошел в первый состав Временного правительства в качестве министра юстиции и генерал-прокурора и сразу же оказался на гребне славы. В те дни Керенский работал день и ночь и от напряжения иногда терял сознание во время выступлений. Он неоднократно выезжал в Москву, Финляндию, Царское Село, на фронт, всюду встречая восторженный прием. Ему приходилось решать одновременно множество сложнейших задач: и наведение порядка в столице, и замена старого чиновничьего аппарата, и образование новых судебных учреждений, и отмена устаревших, противоречащих «революционному правосознанию» законов, и расследование деятельности высших царских сановников. Популярность Керенского была огромна и все возрастала. Он умел, как никто другой, «зажигать сердца людей» и быть «всеобщим оракулом, вождем и любимцем».

Вскоре грянули июльские события 1917 года, сотни тысяч солдат и рабочих вышли на улицы Петрограда с требованием передачи власти Советам. Керенский фактически становится руководителем Временного правительства. После подавления корниловского мятежа в августе 1917 года и провозглашения России республикой Александр Федорович получил неограниченные права: возглавил Директорию из пяти человек и стал Верховным главнокомандующим. Последнее коалиционное правительство было им сформировано 25 сентября 1917 года, но продержаться ему суждено было только один месяц. 25 октября (7 ноября) 1917 года Временное правительство было низложено. Потерпев неудачу, в июне 1918 года Керенский эмигрировал и прожил за границей более 50 лет — сначала в Лондоне, потом в Берлине, позже — в Париже. Когда немецкие войска стали угрожать Парижу, он покинул Францию и перебрался за океан. В России у него осталась жена Ольга Львовна Барановская-Керенская с сыновьями Глебом и Олегом, которых Керенский бросил на произвол судьбы. Позже им удалось перебраться на Запад, обосновались они в Лондоне, где первое время жили в страшной нищете. В эмиграции Керенский вторично женился на Терезе Нелль, с которой прожил до ее кончины в 1946 году.

Александр Федорович умер в Нью-Йорке, но волею судеб был похоронен в Лондоне. И именно поэтому в один из субботних июньских дней, будучи на берегах туманного Альбиона, я и отправился на поиски могилы «русского Агасфера». Знал, что могила Керенского находится на каком-то муниципальном кладбище в британской столице, и свои поиски начал с Putney Lower Common Cemetery.

Покосившиеся облупленные надгробия, поваленные каменные кресты, развалившиеся памятники, затоптанные могилы, какие-то ямы, словно из них выкапывали покойников… и ни одной живой души! Казалось, холодный и безжалостный ветер времени ворвался на этот забытый богом пятачок среди громадного мегаполиса и разнес все в пух и прах, и некому было привести разрушенное в порядок. Я не мог поверить своим глазам. В Лондоне, кичащемся своей цивилизованностью, такое варварство и запустение! Хотелось как можно быстрее покинуть эту забытую равнодушными людьми часть города. Побродив среди обломков неведомых жизней и не найдя ничего похожего на фамилию Керенский, я направился к выходу.

Следующим пунктом стало Putney Vale Cemetery. Это кладбище не производило гнетущего впечатления. Аккуратная металлическая решетка, симпатичный двухэтажный домик в готическом духе при входе, широкие дорожки среди бесчисленных деревьев, образующих тенистые аллеи даже в январе. Поваленные, скособочившиеся надгробия встречались и тут, но они были очень редки и не вызывали столь тягостных чувств. Я зашел в здание администрации, взял план-схему захоронений известных людей, среди которых значился и Керенский, и направился в указанное место. Почти тут же наткнулся на свежую могилу — холмик засохшей земли, три горшка с цветами и оранжево-желтый деревянный православный крест. Какими судьбами занесло на днях православную душу на лондонское кладбище? Бог весть.

Прошел еще немного и сразу увидел слева, среди высоких, потемневших, «не наших» каменных крестов два невысоких, ярко-белых, словно мерцающих православных крестика. Подошел — действительно, могила Керенского.

Два чистеньких белых надгробия с пространством для зеленой травы. Под одним — сам Керенский, под другим — сын Глеб и первая жена Александра Федоровича Ольга Львовна. И не сразу понял, что по другую сторону от могилы Керенского место упокоения еще одного его сына — Олега. Без всякой ограды, с грязновато-облупившимся, заросшим травой и ушедшим в землю надгробием. Я стоял у этих могил и думал о том, что Керенский всю жизнь бегал от своей жены и сыновей, а смерть опять соединила их; думал и о том, что лежит теперь бывший верховный правитель России в чужой земле, на чужом погосте…

Я не имел удовольствия встречаться с Александром Федоровичем Керенским при его жизни. Но Генриху Аверьяновичу Боровику повезло, он виделся с Керенским в Нью-Йорке, причем дважды. И именно от Генриха Аверьяновича еще в середине девяностых, когда он был у меня в гостях, я услышал эту удивительную историю.

— Господин Боровик, — возмущенно говорил мне Керенский, — ну скажите у себя в Москве! Ну пусть перестанут писать, будто я бежал из Зимнего дворца в женском платье! Не было этого! Согласно нашему общему решению, уехал навстречу нашим войскам, которые все не прибывали и не прибывали из Гатчины на подмогу Временному правительству! Уехал на своем автомобиле и в своем обычном полувоенном костюме. Со мной на заднем сиденье сидел Кузьмин, командующий войсками Петроградского округа. А за нами шла другая машина, с американским флажком. В ней сидел один из моих адъютантов. Меня многие видели, я не особенно и скрывался-то. Солдаты, даже красные, если узнавали меня, отдавали мне честь!.. При чем тут женское платье?!

Жена Генриха Аверьяновича, Галина Михайловна, присутствовавшая при этой встрече, решила сделать комплимент бывшему премьеру Временного правительства: «Удивительный перстень у вас, таинственный! Видимо, старинный?» Керенский поднес к незрячим глазам руку с перстнем, потер его другой рукой, покрутил на пальце: «Ему две тысячи лет. Вокруг него много легенд. Рассказывают, что все, кто им владел, кончали жизнь самоубийством. Он достался мне от одного французского пэра. Мне понравился перстень на его руке, он и подарил. А ему подарил его какой-то восточный набоб. Он называл имя, но я забыл его. Тот набоб и рассказал французу о легенде. А пэр мне. Причем француз уверял меня, что набоб кончил жизнь самоубийством».

Генрих Аверьянович с большим мастерством рассказывал о деталях своей второй встречи с Керенским, которая состоялась у него через несколько недель после первой. Во время этой беседы, вспоминал он, в комнату зашла дама лет сорока, темноволосая, с приятным русским лицом и большими темными глазами. Это была Элен, которую он называл «мой генеральный секретарь».

В 1982 году, когда Керенский уже ушел из жизни, Г.А. Боровику позвонили в Москву из одного нью-йоркского театра и сказали, что собираются ставить его пьесу «Интервью в Буэнос-Айресе». Сообщили, что ее переводит на английский язык превосходная переводчица, у которой есть к нему несколько вопросов. Этой переводчицей оказалась та самая Элен, Елена Петровна.

Скоро во время одной из командировок в Нью-Йорк Боровик с женой познакомились с Элен ближе. Подружились. В беседах чаще всего, конечно, шел разговор об Александре Федоровиче Керенском. Элен тогда смеялась, шутила: «Я выполняю его завещание. Он все уговаривал меня написать книгу о нем. Говорил, что только я могу. Но у меня нет таланта».

В ноябре 1967 года Керенский тяжело заболел. Нужна была операция. Ее сделали 18 ноября, как раз в день рождения Элен. Он успокаивал ее: «Раз в день твоего рождения, значит, все будет благополучно». Операция, по словам врачей, действительно прошла удачно. Но ему удалили часть желудка и вывели наружу зонд. После госпиталя он вернулся в медицинское учреждение госпожи Симпсон. Она к нему очень хорошо относилась и, как всегда, приютила его. Своего дома у Керенского не было.

Однажды госпожа Симпсон позвала Элен и сказала, что он стал совершенно невыносим. Ему требуется уход. Но он ненавидит, оскорбляет медсестер. Всех гонит вон. Каждый раз ей приходится платить неустойку, а это большие деньги.

Надо было что-то делать. А у Элен тогда не было ни копейки. У самого Керенского тоже. Госпожа Симпсон звонила сыновьям Александра Федоровича в Лондон, но те никакой помощи отцу не обещали.

Как всегда, Керенского выручила одна знакомая дама. В его жизни добрые дела для него всегда делали преимущественно женщины. Мужчинам он нравился меньше. На этот раз знакомых дам было сразу две: княжна Илинская и ее кузина Флора Соломон, жившие в Англии. Через длинную цепочку знакомых они нашли клинику в Лондоне, начальница которой согласилась положить туда Керенского и предоставить ему уход.

Клиника была муниципальной, для самых бедных, то есть практически бесплатной. Клиника имела лишь один недостаток: она была абортной. В ней делались аборты женщинам с улицы, которым нечем было платить за операцию. Гораздо позже Елена Петровна узнает: когда лондонские поклонницы Керенского обсуждали это обстоятельство, одна из них сказала: «Ну и что? Он всегда любил женщин. Он будет себя чувствовать здесь в своей тарелке. Да он и не протянет долго. Во всяком случае, это гораздо лучше, чем умереть под забором».

Сыновья восприняли эту весть без восторга, но спокойно. Было условлено: ни одна живая душа, кроме самого необходимого узкого круга лиц, не должна знать ни адреса клиники, ни телефона. Так Александр Федорович Керенский, бывший министр-председатель Временного правительства России, был положен умирать в муниципальной абортной клинике одного из районов Лондона.

Госпоже Симпсон передали (а она передала Элен) тогда только одно: Керенского удалось с большим трудом устроить в клинику, где ему обеспечен хороший уход. Но администрация клиники поставила условие: полная секретность, иначе его «выбросят оттуда немедленно».

Перелет в Лондон сказался на самочувствии Керенского плохо. Он впал в бессознательное состояние. Очнулся уже в клинике. Встать не мог. Ему не говорили, в какое заведение он попал. Но постепенно он сам начал догадываться. В его палату заглядывали пациентки с изможденными лицами, сновали санитарки в грязных халатах с окровавленными тряпками и бинтами в руках. Ни одного мужчины. Однажды он спросил у медсестры: что это за клиника? Та ответила. Он пришел в ужас. Состояние его стало резко ухудшаться. Начальница клиники сообщила своим знакомым, которые по просьбе Илинской устраивали Керенского к ней, что ему все хуже, он постоянно без сознания, а в редкие минуты, когда приходит в себя, просит, чтобы вызвали Элен, так как жить ему осталось недолго. Об этом известили Елену Петровну.

На следующий день Элен прилетела в Лондон. Только войдя в клинику, поняла, куда попал Керенский. Он лежал худой, обросший бородой, очень бледный. Она подошла к кровати и назвала его по имени. Он сразу узнал ее голос, встрепенулся, открыл незрячие глаза. Она взяла его руку, погладила. Керенский несколько раз шепотом повторил ее имя и снова впал в забытье. Элен просидела рядом с ним несколько часов, не отнимая руки, пока он снова не пришел в себя. Не открывая глаз, он назвал ее имя.

В те дни в Лондоне стояла хорошая погода, и когда Александру Федоровичу стало немного лучше, он несколько дней с утра до вечера спал в кресле во дворе. Только ночевал в палате. Постепенно начал приходить в себя. Элен побрила его, и он снова стал похож на прежнего Керенского. Александр Федорович очень переживал, что земную юдоль ему приходится заканчивать в этом убогом и малопрестижном лечебном заведении. «Ты только представь, в энциклопедии будет написано, что бывший премьер России умер в абортной клинике…» — говорил он Елене Петровне.

Правда, он не упоминал о той легенде, которую приклеили к нему, о побеге из Зимнего в женском платье. Но Элен знала, что Керенский со страхом думает, как к этой легенде добавят еще и смерть в абортной клинике. Однажды он спросил: «А где мой перстень? Тот, старинный?»

Перстень находился в камере хранения.

— Принеси мне его, я хочу надеть.

И в ответ на встревоженный взгляд Элен успокоил: «Не бойся, я ничего не хочу с собой сделать. Просто я привык к нему».

Начальница клиники была поражена и обрадована: русский господин ожил! Пошел на поправку! Она была уверена, что он умрет в ее больнице, а смерть мужчины, тем более бывшего премьера России, в абортной клинике могла принести неприятности. Элен и Керенский решили: пока не поздно, пока он чувствует себя немного лучше, надо отсюда уезжать.

Но куда? На какие деньги? «Ну, неужели в Англии нельзя найти благородного лорда с поместьем, в котором он дал бы возможность спокойно и достойно мне умереть?» — однажды сказал Керенский.

И Элен взялась за это нелегкое дело.

После многих телефонных переговоров, встреч, просьб нашелся один лорд с поместьем. Его заинтересовала фамилия Керенского. Лорд, может, и происходил из старинного рода, но, судя по всему, не блистал ни умом, ни тактом. Александр Федорович возненавидел его в первую же минуту. Беседа кончилась скандально. Выяснилось, что лорд все напутал. Хотя у него и были собственный замок, герб и впечатляющее генеалогическое древо, но не было денег! И Керенский заинтересовал лорда только потому, что он предполагал поправить свои финансовые дела, сдав замок в аренду бывшему премьеру России. Керенский был в гневе.

Так закончилась попытка Керенского достойно умереть в английском родовом поместье. А Элен снова принялась искать выход из положения. И вспомнила об архиве Керенского. Когда она сказала ему об этом, он только махнул рукой: кому нужны его нынешние архивы? Что в них осталось после того, как большую их часть похитили в тридцатых годах агенты НКВД, а меньшую пришлось бросить, когда он бежал от немцев из Франции в США… Но она убедила его попробовать. И это ей удалось. Архив купил один американский университет.

Получив деньги, они переехали в Нью-Йорк.

Деньги уходили быстро: квартира, постоянная сиделка, лекарства — все это стоило дорого. Но однажды все переменилось. Керенский неожиданно упал в квартире. Его отвезли в госпиталь. Оказалось, он сломал шейку бедра. Попав в больничную палату, он сразу сник — видимо, вспомнил свое пребывание в лондонской клинике и уже на другой день, когда к нему пришла Элен, сказал ей: «Я устал. Я хочу умереть. Мое существование абсурдно». Элен пыталась успокоить его, говорила, что он поправится. «Чтобы поправиться, придется истратить все наши деньги. Но впереди новые болезни. И куда я попаду? Снова в абортную клинику?!»

Элен не верила, что он действительно хочет уйти из жизни. Но мысль о самоубийстве Керенского не оставляла, становилась все навязчивей.

… Однажды Елена Петровна ушла из госпиталя позже обычного. Весь день она провела с Александром Федоровичем, но он почти все время был без сознания. Прощаясь, Элен поцеловала его в лоб, и Керенский вдруг очнулся и произнес громко и явственно: «Я ухожу… ухожу… иди…» Это были последние слова, которые она слышала от него. 11 июня 1970 года в пять утра его осмотрела дежурная сестра. Он дышал ровно. Еще через полтора часа, в 6.30, к нему пришли, чтобы сделать укол. Но он уже был мертв.

Александр Федорович не был религиозным человеком. Однако хотел быть похороненным на православном кладбище и несколько раз говорил об этом Элен. Она обратилась в Анастасьевскую церковь, неподалеку от которой Керенский много лет прожил в доме госпожи Симпсон и которую иногда посещал. Но прихожанами там в основном были монархисты, и Элен ответили отказом: нет, господина Керенского им у себя отпевать не хотелось бы. После смерти отца прилетел Олег. Но он тоже ничего не смог сделать с похоронами в Нью-Йорке. В конце концов, Александр Федорович Керенский совершил свой последний путь снова в Лондон. Его погребли там, на кладбище, где хоронят людей неопределенной веры…

В память о Керенском Элен сохранила тот самый перстень «самоубийц». Она приезжала в Москву, и Галина Михайловна, супруга Генриха Аверьяновича Боровика, увидев этот перстень, как-то сказала: «Боже мой, это у вас перстень Александра Федоровича?»

По словам Генриха Аверьяновича, через несколько лет он опять приехал в Нью-Йорк в командировку и узнал, что год назад Элен умерла от злокачественной опухоли. Ее соседка рассказала ему, что Элен не хотела мучиться и совершила суицид, выпив огромную дозу снотворного.

Так завершилась известная мне часть истории перстня самоубийц. Кто теперь носит его и носит ли вообще — мне неведомо.

1995–2011 гг.

«Мне дан мандат и на зверей, и на людей»

1. «Вот такую партию мы тогда сыграли»

Анатолий Антонович Волин прожил очень долгую жизнь — 104 года. Двадцать лет из них он провел на вершине властной пирамиды — был Прокурором РСФСР, самой большой республики Советского Союза, а потом Председателем Верховного Суда СССР. Причем занимал он эти посты в самые тяжкие и выматывающие времена — в годы массовых репрессий, во время Великой Отечественной войны, в послевоенный период.

Жизнь и судьба юристов такого ранга в те годы часто висели на волоске, но Волин каким-то чудом уцелел, хотя, например, к концу 1937-го почти половина всех прокуроров на местах были сняты с работы и исключены из партии. Свыше 280 прокуроров и следователей тогда осудили, около ста из них — расстреляли. Из 44 прокуроров республик, краев и областей к высшей мере наказания были приговорены 23. И хотя прокуратура РСФСР, руководить которой Волина назначили в 1939 году, тогда сама непосредственно не вела следствия по такого рода политическим делам, он все же имел возможность не раз убедиться, от какой малости или даже случайности зачастую зависит судьба человека…

В свое время я часто бывал в гостях у Волина в его уютной квартире на восьмом этаже большого дома по Тверской улице, что рядом с Центральным телеграфом. Это были уже совсем другие времена, совсем другая страна.

Анатолий Антонович, несмотря на годы, был бодр, энергичен. Сразу становилось ясно, что хотя он и работает над мемуарами, но не живет прошлым, внимательно следит за всем, что происходит в стране, имеет обо всем собственное мнение.

Часто мы играли с ним в шахматы. Играл он блестяще, легко. Поэтому разыгранная партия не особенно отвлекала от разговора.

Как-то он сказал:

— Знаете, размышляя о собственной, можно сказать, уже прожитой жизни, я постоянно пытаюсь понять, что же определило ее? Под влиянием каких факторов, каких сил сложился мой жизненный путь, мой внутренний мир? Была ли моя жизнь моим собственным выбором или подхваченный мощной волной революции, я плыл по ее течению? Причем считая это все сметающее на своем пути течение моим собственным выбором…

Анатолий Антонович сделал свой ход и продолжил:

— Короче говоря, принадлежал ли я себе? Насколько были применимы к моей жизни такие прекрасные, гордо звучащие слова, как свободная воля, свободный дух, собственные цели, наконец, собственное жизненное кредо? Размышляю об этом, и… даже сегодня, с высоты моих лет, я не могу на эти вопросы дать однозначные ответы… Хотя, честно говоря, полностью самостоятельный выбор я сделал лишь в страшно далеком 1926 году, когда решил поступать на факультет права (судебное отделение) Ленинградского государственного университета. После этого я служил там, куда меня направляли партия и государство. Так было положено. Так я оказался в Карелии, куда очень не хотел уезжать из Ленинграда. Выбор был такой — или подчиниться партийной дисциплине, или положить партбилет на стол со всеми вытекающими последствиями…

Потом из его рассказа выяснилось, что именно в Карелии он начал работать в прокуратуре. Там же серьезно увлекся шахматами, стал даже чемпионом Петрозаводска. И так случилось, что благодаря шахматам он сумел вернуться в Ленинград. Было это так. В начале 1935 года на Всекарельское совещание судебно-прокурорских работников приехал нарком юстиции РСФСР Николай Крыленко. Будучи заядлым шахматистом, он захотел сразиться с кем-нибудь за доской. Что никого не удивило, ведь Крыленко редактировал шахматный журнал, возглавлял шахматную организацию СССР, был инициатором трех международных турниров в Москве.

В соперники наркому карельское руководство определило Волина. По словам Анатолия Антоновича, Крыленко играл слабовато, и первую партию он у него легко выиграл. По лицам партийных работников, плотно обступивших столик, за которым сражались нарком юстиции и прокурор, он понял, что совершил ошибку. Чтобы не огорчать именитого партнера, вторую партию он просто сдал. Общий ничейный счет вызвал вздох облегчения у карельской верхушки. Доволен был и нарком.

После игры Волин решился зайти к Крыленко в гостиницу, надеясь с его помощью вырваться из Карелии. Нарком принял молодого прокурора благодушно, внимательно выслушал и даже пообещал свое содействие.

Прошло несколько месяцев после его отъезда, и — никаких известий. Желание Волина уехать было так велико, что он пошел на неординарный по тем временам шаг — решился напомнить о себе наркому. Чем этот шаг может закончиться для него, он даже не хотел думать. Зайдя как-то раз в кабинет секретаря обкома, попросил соединить его по правительственной связи с Крыленко, сказав, что ему нужно срочно переговорить по одному важному делу. Трубку снял сам Крыленко. Он сразу же вспомнил Волина и признался, что за суматохой дел забыл о его просьбе. И пообещал немедленно все уладить. И действительно, вскоре в Петрозаводск приехал новый прокурор, а Волина отозвали в Ленинград.

— Можно сказать, мне повезло, — задумчиво сказал Волин. — Ведь скоро Крыленко стал наркомом юстиции СССР, началась борьба между ним и Генеральным прокурором Вышинским за влияние в органах юстиции… Кто его знает, вспомнил бы он в пылу этой борьбы обо мне? Ведь уже в январе 1938 года его сняли со всех постов, исключили из партии и арестовали… Кстати, шахматы тоже сыграли в этом свою роль. Его критиковали за то, что он тратит слишком много времени на альпинизм и шахматы, когда другие работают. Через несколько месяцев его расстреляли, суд продолжался двадцать минут… На вопрос председателя Крыленко ответил, что виновным себя признает и показания, данные им на предварительном следствии, подтверждает. Причем были арестованы и репрессированы почти все члены так называемой «группы Крыленко» — люди, которых он поддерживал и выдвигал. Под страхом пытки Крыленко оговорил почти всех своих сотрудников.

— Вы ведь тоже могли оказаться в их числе?

— Мог, наверное… Вот такую партию мы тогда сыграли с товарищем Крыленко.

— Зато его враг Вышинский даже пережил Сталина и умер в Нью-Йорке будучи представителем СССР при ООН. Правда, после его смерти в сейфе нашли заряженный «браунинг» и ходили слухи о самоубийстве…

— Все это ерунда. Никогда бы Вышинский не покончил с собой, не тот был человек… Знаете, я был знаком со множеством людей, жизнь которых теперь так обросла мифами, что уже и непонятно, где ложь, где правда. Хотя…

Волин, чуть прищурившись, посмотрел на меня.

— Вот, например, о Вышинском можно сказать ясно — человек очень образованный, способный, даже талантливый, но стопроцентно человек Сталина, готовый выполнить, не моргнув глазом, любое его указание. Да что не моргнув глазом — с усердием, творчески, с перехлестом. Да он и указаний не ждал — сам предугадывал. Это он первым подхватил тезис Сталина, что в определенных условиях «закон придется отложить в сторону». Для юриста такой подход просто немыслим! Главное для него было — возвыситься. Любыми путями… Ему нравилось помыкать людьми, играть их жизнями, унижать, оскорблять… В те годы повсюду был слышен голос только одного человека — Вышинского. От всех, кто пытался с ним конкурировать, он избавлялся, не выбирая средств. Поверьте, я знаю, что говорю, мне приходилось много работать с Вышинским. Он вот погребен у Кремлевской стены, но ни о каком-то его служении социализму и речи быть не может. Он просто был на стороне тех, кто наверху, у кого власть. Были бы другие, он и им бы служил, ни секунды не колеблясь.

— А сегодня?

— А сегодня он был бы за демократию, рынок и права человека, — усмехнулся Волин. — Проклинал бы Сталина и его клику…

— Ну а как вы сами сегодня относитесь к социализму?

— Я и сейчас считаю социализм лучшим устройством человеческой жизни, но признаю, что методы его построения у нас, особенно в сталинскую эпоху, были бесчеловечны.

— А наша нынешняя жизнь вам понятна?

— Представьте себе… Мы сейчас движемся по пути дикого капитализма. Я говорю это со всей ответственностью, потому что кое-что понимаю в экономике…[1] Если мы и построим когда-нибудь капитализм, то это будет капитализм самого худшего типа. В нем не будет ни настоящей демократии, ни благосостояния народа. Не будет главного…

— Что вы имеете в виду?

— Национальную идею! А без национальной идеи никакое государство не может существовать нормально. Оно всегда будет нестабильно, его всегда будут раздирать противоречия, накапливающиеся в обществе. А как сказано в Библии, дом, разделившийся внутри, не устоит…

Наше общество буквально захлебывается в море беззакония и коррупции. Цена человеческой жизни девальвирована, не утихает террор, растут бедность и нищета, проституция, наркомания, убийства… Зато исчезает все, что делает человека человеком, что придает смысл и ценность жизни. Представители преступного мира проникают в правительственные и коммерческие структуры, в политику, искусство… Можно сказать, профессия преступника становится такой же привычной, как и все остальные. Это та плата, которую мы платим и будем платить за тот путь, по которому пошли…

— А вы знаете другой путь?

— Дело не во мне. Знаете, меня все сильнее мучает вопрос: а по силам ли нам вообще добраться до правового государства? С нашей исконно слабой способностью рационально управлять сложным государством? С нашим неуважением к законности, нашим необузданным стремлением к свободе? Вернее, не свободе, а воле без конца и без края… Нет ли зерна истины в злых утверждениях, что Россия не успокоится до тех пор, пока не будет уничтожено все то, что есть у нее еще сильное и здоровое?

— Как-то это слишком невесело звучит, Анатолий Антонович…

— Но ведь надо смотреть правде в глаза. Со страной может случиться все, что угодно, если законы на деле не станут определять нашу жизнь. Именно беззаконие — страшный бич России.

Эта мысль действительно не давала покоя Волину. Даже когда 22 июля 1998 года в связи с 95-летием со дня рождения его тепло поздравил Генеральный прокурор Российской Федерации Ю.И. Скуратов, он в ответ прислал не просто благодарственную отписку, а серьезное и взволнованное письмо. В нем он писал:

«Сегодня, когда в нашем обществе все еще происходит драматическая переоценка всех ценностей: социальных, духовных и острее всего идейных, часто можно слышать, что старые кадры, кадры еще сталинской эпохи — консервативны, склонны к возврату прошлого. В общем, это справедливо, но справедливо и то, что передовая часть этого поколения, осуждая многое, что было в этом прошлом, и прежде всего жестокие сталинские репрессии, насилие как один из методов государственного управления, положительно воспринимает перемены, происходящие сегодня в обществе. Старые кадры лишь не приемлют тот глубоко антинародный принцип, по которому Россия жила всегда не столько под властью права, живущего в сознании народа, сколько по принципу: все рабы, кроме одного, принцип, который и сегодня еще не изжит полностью. Передовая часть старого поколения живет надеждой, что утверждение права, справедливых законов в реальной жизни народа, явится поистине историческим событием в государстве российском»…

И далее о месте органов прокуратуры в современном обществе:

«Не требует доказательств мысль, сколь важно избегать влияния со стороны различного рода внешних сил, а тем более давления этих, часто влиятельных сил, что не в интересах законности, а порой и опасно для общества, да и для самой прокуратуры. К этим внешним силам можно отнести и средства массовой информации, которым по их природе со времен Адама свойственна поспешность в подаче обществу сообщений о тех или иных фактах и событиях, не всегда поэтому достаточно проверенных, продуманных или просто преждевременных. Опыт жизни научил меня не поддаваться ажиотажу, а ведь жизнь — лучший учитель человека. Она, в частности, научила меня держать вместе тело и душу».

2. «Мечом и пером, делом и пламенным словом»

Работая над книгами по истории советской прокуратуры, я часто вспоминал рассказы Волина. И особенно его сравнение судеб Крыленко и Вышинского. Думал, что, пожалуй, эти два человека были самыми яркими и незаурядными юристами сталинской эпохи. Но абсолютно разными.

Крыленко был из породы революционеров, безоглядных разрушителей старой жизни, верящих в возможность построения социалистического рая на земле и готовых ради этого на любые жертвы, готовых пролить ради этого реки крови. Таким был, например, и тезка Крыленко — Николай Бухарин, «любимец партии», как называл его Ленин, «Бухарчик», так вроде бы любя и в то же время пренебрежительно звал Сталин. Будучи пусть и недоучившимся, но юристом, он оправдывал соединение в ВЧК функций органов следствия, суда и исполнения приговоров, хотя не мог не понимать, что это породит чудовищные злодеяния и произвол. Но миллионы жертв гражданской войны, голода, эпидемий, разрухи, одичания Бухарин считал «неизбежными издержками революции», был совершенно согласен с Троцким, который говорил, что, «если понадобится срезать триста миллионов голов — срежем».

Побыв недолгое время Верховным главнокомандующим в 1917 году, Крыленко уже весной 1918-го перешел в Наркомат юстиции РСФСР, где занялся организацией работы первых революционных трибуналов. Вначале он возглавил отдел, а затем — коллегию обвинителей Революционного трибунала при ВЦИК, учрежденного 16 мая 1918 года для «суждения по важнейшим делам». Его жена Елена Розмирович стала руководителем следственной комиссии этого трибунала.

Выбор его Главным государственным обвинителем не был случайным. Он слыл блестящим оратором и полемистом, при этом фанатично преданным идеям революции и безжалостным к ее врагам. Выступал он тогда почти беспрерывно — поддерживал обвинение по всем крупным контрреволюционным и уголовным делам, заслужив репутацию «Прокурора пролетарской революции». В некоторых белогвардейских изданиях его называли не иначе как «советским генерал-прокурором» — настолько велико было его влияние на правовую политику молодой республики. Ну а какой была «правовая политика» во времена террора, легко себе представить. Крыленко выступал обвинителем в процессах английского дипломата Локкарта, провокатора Малиновского, левых и правых эсеров, а также по делам бывшего царского прокурора Виппера, тюремного надзирателя Бондаря, сотрудника ВЧК Косырева и многих других. Выступал он исключительно с классовых позиций, был принципиально беспощаден к тем, кого считал врагами революции. Сейчас, когда читаешь его речи той поры, ясно видишь не просто твердость, но и неоправданную жесткость, предвзятость по отношению к подсудимым. В его речах все решали соображения революционной целесообразности.

Одним из самых громких процессов того времени был процесс правых эсеров, который проходил в Москве с 8 июня по 7 августа 1922 года.

Тогда Крыленко произнес в Верховном трибунале большую многочасовую речь, в которой с присущей ему революционной страстностью доказывал вину подсудимых — их было 34 человека. В самом начале своей речи он сказал: «Дело суда истории определить, исследовать, взвесить и оценить роль индивидуальных лиц в общем потоке развития исторических событий и исторической действительности. Наше же дело, дело суда, решить: что вчера, сегодня, сейчас сделали конкретно эти люди, какой конкретно вред или какую пользу они принесли или хотели принести республике, что они еще могут сделать, и в зависимости от этого решить, какие меры суд обязан принять по отношению к ним. Это наша обязанность, а там — пусть суд истории судит нас с ними».

История рассудила — сегодня никто не верит, что на этом процессе судили за конкретные дела, а не по политическим соображениям.

Крыленко много работал, с его именем неразрывно связана вся история становления органов советской прокуратуры. В сентябре 1928 года, оставаясь заместителем наркома, он был назначен прокурором республики.

В мае 1928 года в Москве под председательством Вышинского начался грандиозный политический процесс над группой «вредителей» в угольной промышленности, известный как «Шахтинское дело». Специальному присутствию Верховного суда СССР были преданы 53 специалиста старой буржуазной школы. По версии следствия, «вредители», инженеры и техники Шахтинского района Донбасса, были тесно связаны с бывшими собственниками предприятий, русскими и иностранными, и ставили своей целью «сорвать рост социалистической промышленности и облегчить восстановление капитализма в СССР». Поддерживал обвинение по этому делу Крыленко. Тогда они с Вышинским были вместе. Но уже 5 мая 1931 года Крыленко был назначен народным комиссаром юстиции РСФСР. Свое прокурорское место он уступил Вышинскому, новой восходящей юридической «звезде», который всего через несколько лет растопчет и предаст анафеме имя Крыленко, а его самого уничтожит.

На посту наркома юстиции Крыленко уже не выступал на громких уголовных и политических процессах, этим с упоением занимался Вышинский. Но он оставался верным проводником идей партии и правительства, по-прежнему громил «классовых врагов», по-прежнему был беспощаден к ним.

На 1935 год пришлись два юбилея Крыленко — тридцатилетие активной революционной и профессиональной деятельности и пятидесятилетие со дня рождения. В печати появилось много приветственных статей и поздравлений. В одном из них отмечалось: «Мечом и пером, делом и пламенным словом т. Крыленко отстаивал и отстаивает партийные позиции в борьбе против врагов революции, открытых и тайных». Тут надо заметить, что Крыленко был человеком разносторонних интересов. Среди советских прокуроров трудно найти другого, который имел бы такие далекие от юриспруденции увлечения и в которых он достиг подлинного мастерства. К пятидесяти годам Крыленко был не только лидером в юридической науке и практике, но и признанным альпинистом, не раз штурмовавшим неприступные горные вершины, иногда даже в одиночку. О своих походах он тоже написал несколько интересных книг. Кроме того, он активно занимался развитием советского туризма, руководил обществом охотников и шахматной организацией страны. Он еще был поклонником эсперанто и носил даже на груди зеленую звезду эсперантиста.

Но приближался 1937 год. Крыленко, уже нарком юстиции Союза ССР, находится в самом расцвете сил. Казалось бы, что ему может угрожать? Тем более он сам принимает самое активное участие в чистках органов юстиции, которые заканчивались арестами и расстрелами. Но обстановка была такой, что уже никто ни за что не мог поручиться. И Крыленко нес свою долю ответственности за происходящее.

Вот как вспоминал ее Анатолий Антонович Волин:

«Меня не коснулась роковая круговерть тех лет, но я насмотрелся, как судьба играет человеком, когда исчезает то один, то другой партийный, советский или иной деятель. Москва жила двойной политической жизнью — одной, официальной, на виду, другой — скрытой, в кругу семьи или друзей. Неистовствовал глубоко ложный накал бдительности, порой переходящий в явный психоз. Повсюду выискивались враги народа и их пособники, повсюду шла острая борьба с так называемым либерализмом и примиренчеством к врагам народа, вызывая обстановку, которой пользовались действительные враги народа, карьеристы, различного рода проходимцы да лица, сводившие личные счеты. Подметные письма, клевета, ложные доносы стали распространенным оружием в избиении честных людей. Всякий доносчик, «боровшийся» с либерализмом и примиренчеством, считался надежным, бдительным человеком, а сомневающийся, а тем более защищающий, считался подозрительным, если не прямым пособником врагов народа. Все это наводило на многих людей страх и неуверенность в завтрашнем дне, страх за жизнь мужей, отцов, братьев, сестер.

Заканчивался процесс Бухарина и других видных деятелей. Ошеломляли покаянные, униженные признания подсудимых, которые, как позже стало известно, были заранее согласованы в Кремле. Что творилось на Старой площади и на Лубянке, не знал никто, в том числе, как это ни удивит современников, Прокурор республики и я, его заместитель.

Не обзаведясь еще новыми друзьями, я чувствовал себя в Москве одиноким, не с кем было поделиться сокровенным. В те дни многие старались показать себя истинными революционерами, но искренне отваживались говорить только вдвоем — третий мог оказаться доносчиком».

26 июля 1937 года был арестован брат Крыленко, работавший на Уралмедстрое заместителем главного инженера (расстрелян в марте 1938 года). А в ЦК партии «неожиданно» стали поступать письма и заявления, в которых совсем иначе оценивалась деятельность Крыленко. В одном из них, озаглавленном «О хамах и иудах», сообщалось, что Крыленко груб по отношению к посетителям, а его «неистовый крик, топанье ногами, угрозы, стопудовые остроты… общеизвестны». Там же говорилось, что любимым изречением наркома было и есть — «расстрелять», причем произносимое им через неоднократное «р-р-р» и «металлическим» («под Троцкого») голосом». Приводилась фраза, якобы произнесенная Крыленко, когда тот был прокурором республики и одновременно руководителем Союза охотников: «Мне дан мандат и на зверей, и на людей…»

И это похоже на правду — темперамент у наркома был бурный, революционный.

Ну а дальше — арест. Обвинения в том, что Крыленко «является активным участником антисоветской организации правых и организованно был связан с Бухариным, Томским и Углановым. С целью расширения антисоветской деятельности насаждал контрреволюционные кадры правых в наркомате. Лично выступал в защиту участников организации и проталкивал буржуазные теории в своей практической работе».

Были и другие обвинения — все в духе столь почитаемой Крыленко «революционной целесообразности».

В ночь на 1 февраля 1938 года Крыленко арестовывают в своей квартире в доме № 25 по Новинскому бульвару.

Следствием занимался сотрудник госбезопасности Коган. Он и произвел первый допрос бывшего наркома. Однако «признательные» показания Николая Васильевича появились в деле только 3 февраля 1938 года, причем даже не оформленные официальным протоколом. Это было заявление Крыленко, адресованное наркому внутренних дел Ежову и написанное на разрозненных листках бумаги. Текст был такой: «Я признаю себя виновным в том, что с 1930 года я являюсь участником антисоветской организации правых. С этого же года начинается моя борьба с партией и ее руководством. Антипартийные шатания я проявил еще в 1923 году по вопросу внутрипартийной демократии. Если в этот период я из своих взглядов никаких организационных выводов не сделал, то внутреннее недовольство положением в партии не изжилось. Организационной связи с троцкистами я тогда не имел, организационной борьбы с партией не вел, но оставался человеком, оппозиционно настроенным на протяжении ряда лет…»

Далее он подробно излагал, в чем конкретно заключалась его «вредительская» деятельность. Свое заявление закончил так: «Признаю целиком и полностью громадный вред, причиненный моей антисоветской деятельностью делу строительства социализма в СССР».

Перелистывая более чем через 70 лет уголовное дело, я не переставал удивляться, как, несмотря на столь обширное заявление с признанием своей «вины», первый протокол допроса Крыленко был оформлен лишь спустя два месяца, 3 апреля 1938 года. Он был отпечатан на машинке на двадцати шести листах. И хотя после этого Николай Васильевич неоднократно вызывался к следователю, второй протокол допроса, теперь уже на тридцати листах, составлен лишь 28 июля 1938 года. Крыленко снова подтвердил свои признательные показания и даже назвал тридцать человек, якобы вовлеченных им в организацию правых. Люди эти были ни в чем не виноваты.

Примерно за десять дней до окончания следствия его делом стал заниматься сотрудник госбезопасности Аронсон. 28 июля 1938 года Аронсон предъявил ему обвинение в контрреволюционной деятельности, и в тот же день состоялось подготовительное заседание Военной коллегии Верховного суда СССР под председательством Ульриха. Обвинительное заключение, очевидно, было составлено загодя, так как на нем стоит дата «27 июля 1938 года».

Судебное заседание Военной коллегии Верховного суда СССР открылось 29 июля 1938 года в 13 часов 20 минут. На вопрос председателя Крыленко ответил, что виновным себя признает и показания, данные им на предварительном следствии, подтверждает.

Больше Крыленко никаких вопросов не задавали, сразу же предоставили последнее слово. Он сказал, что у него за плечами двадцать пять лет революционной работы и только восемь лет антисоветской деятельности, поэтому он надеется на соответствующее решение суда.

И суд действительно не замедлил дать ответ. Уже через несколько минут Ульрих объявил приговор: высшая мера наказания — расстрел с конфискацией имущества. Заседание продолжалось всего двадцать минут и закрылось в 13 часов 40 минут. Приговор был приведен в исполнение в тот же день.

Такой была судьба этого пламенного революционера.

3. «Специальные методы дознания»

Был ли революционером Андрей Януарьевич Вышинский — «Ягуарович», как называли его между собой коллеги, — большой вопрос. Особенно для того, кто знает его жизненный и, так сказать, творческий путь. Да, участвовал в студенческих беспорядках, вступил в бакинскую организацию РСДРП (меньшевиков), выступал на митингах и собраниях со страстными речами, громя самодержавие, эсеров и черносотенцев, создал боевую дружину из нескольких сотен рабочих, даже был ранен. Да, в 1906–1907 годах его дважды арестовывали, был приговорен к одному году заключения в крепости, где состоялось знакомство со Сталиным. Но в те годы кто из молодых в Российской империи не ждал революции? Это была мода, поголовное увлечение.

После освобождения из тюрьмы Вышинский не только сумел восстановиться на юридическом факультете в Киевском университете, но и блестяще его закончил. Потом опять вернулся в Баку, где занялся газетно-репортерской деятельностью.

В 1915 году он приезжает в Москву и два года работает помощником у Павла Малянтовича — знаменитого адвоката, специализировавшегося на политических делах. У Малянтовича было два помощника, фамилия одного из них была — Керенский, а другого — Вышинский. И если первый отблагодарил своего наставника, сделав его министром юстиции во Временном правительстве, то второй не пошевелил и пальцем для спасения Малянтовича, когда тот оказался в застенках НКВД. Именно в бытность Вышинского Прокурором СССР Малянтович будет арестован и в 1940 году расстрелян.

После Февральской революции Вышинский становится комиссаром милиции, ревностно выполняет указания Временного правительства, в том числе и по розыску Ленина, скрывавшегося от властей после июльских событий.

Октябрьская революция застала Вышинского на посту председателя Якиманской районной управы. Он не сразу поддержал большевиков, не верил, что они пришли всерьез и надолго. Зато когда понял это, в 1920 году вступил в ВКП (б) и сразу устроился работать в Наркомат продовольствия — ведь время тогда было не только тревожное, но еще и голодное. В одной из характеристик, сохранившихся в архивах наркомпрода, отмечается — «Энергия полная. Дисциплина средняя. В полемике ведет себя не совсем «товарищески». Собой владеет полностью. Ошибки признает не всегда. Более эффективно может быть использован на пропагандистском фронте». Тем не менее это дало возможность Вышинскому, конечно же, благодаря поддержке Сталина, делать карьеру. Вышинскому уже 37 лет, и он понимает, что надо спешить.

Уже в 1923 году в должности прокурора Верховного суда РСФСР он участвует в нескольких крупных процессах. Весной 1923 года в Верховном суде республики слушалось дело по обвинению в злоупотреблениях директора-распорядителя Государственной экспортно-импортной торговой конторы при Госторге Когана, его заместителя Зельманова и других. Вышинский темпераментно и красноречиво доказывал, что, хотя факты корысти со стороны подсудимых не установлены, все обстоятельства так и кричат о том, что «здесь пахнет жареным». Адвокаты категорически возражали против такой постановки вопроса, возобладала точка зрения обвинителя. Коган и Зельманов были приговорены к расстрелу, а остальные подсудимые — к различным срокам заключения. Здесь уже виден стиль и почерк Вышинского.

Затем в Ленинграде рассматривалось грандиозное дело судебных работников. Обвинителем выступал Вышинский. Скамью подсудимых заняли 42 человека — 17 следователей, судей и других служителей Фемиды и 25 нэпманов. Собственно говоря, прямой связи между всеми подсудимыми не было, в деле искусственно были соединены материалы о нескольких преступных группах.

Но Вышинский говорил вдохновенно, с театральным пафосом: «Взятка сама по себе — гнуснейшее орудие разврата, но она становится чудовищной, когда дается следователю или работнику юстиции. Ведь едва ли можно вообразить что-либо ужаснее судей, прокуроров или следователей, торгующих правосудием. Я требую беспощадного наказания, которое разразилось бы здесь грозой и бурей, которое уничтожило бы эту банду преступников, посягнувших на честь судейского звания.

Пусть этот приговор очистительной грозой пронесется над головами преступников. Я требую расстрела всех главных виновников».

Верховный суд счел недоказанной вину лишь двух подсудимых, которых и оправдал. Остальных приговорил к различным мерам наказания, семнадцать человек были расстреляны.

Учителями Вышинского можно смело называть деятелей Великой Французской революции, которые оперировали не столько доказательствами, сколько высокопарным красноречием, апеллируя не к закону, а к интересам революции.

В эти годы начинается эра репрессий и политических процессов. Для одних это была трагедия, а для других — удобная возможность отличиться, выслужиться или избавиться от личных врагов, получив от этого не только моральное, но и материальное удовлетворение. Здесь-то в полной мере и проявились дарования Вышинского. В дальнейшем на всех важнейших процессах 1930-х годов Вышинский, будучи уже руководителем прокуратуры, выступал в роли государственного обвинителя. Красноречие его не знало границ. Вышинский торжествовал свою победу еще до начала сражения, потому что знал, что все процессы — спектакли, в которых все, в том числе и обвиняемые, послушно исполняют предназначенные им роли. Знал это Вышинский и потому, что сам был одним из режиссеров-постановщиков этих спектаклей.

Когда в 1931 году Вышинский был назначен Прокурором РСФСР, сменив на этом посту Крыленко, о нем заговорили как о новой восходящей звезде на юридическом небосклоне. Ни одно важное событие в правовой жизни страны, будь то совещания, активы, громкие судебные процессы, особенно по политическим делам, не обходилось без участия Андрея Януарьевича. К этому надо добавить его многочисленные выступления в печати, издание книг и брошюр по правовой тематике, лекции и доклады на разнообразных конференциях и симпозиумах. Он чутко реагировал на все выступления Сталина, тщательно штудировал статьи вождя и тут же пытался использовать идеи вождя в своей практической деятельности.

Даже если дело касалось не политики, а культуры, он призывал громить и уничтожать: «Органы юстиции обязаны со всей беспощадностью обрушивать свои удары на головы оказывающих делу культурного строительства сопротивление, пытающихся дезорганизовать ряды борцов культурного фронта».

20 июня 1933 года ЦИК и СНК СССР приняли постановление «Об учреждении Прокуратуры Союза ССР». Первым Прокурором СССР был назначен известный государственный и политический деятель Иван Алексеевич Акулов, который не был юристом и не имел высшего образования. А.Я. Вышинский стал его заместителем.

Одним из первых громких дел, в расследовании которого принял участие Вышинский уже в новом качестве, было дело об убийстве Кирова. Сталин заявил, что «убийство Кирова — дело рук организации». Через несколько дней он добавил: «Ищите убийцу среди зиновьевцев». Эта установка стала для Вышинского определяющей. Он лично допрашивал арестованных, допросы больше походили на оформление предварительно выбитых показаний.

Убийство Кирова развязало руки властям для организации массовых репрессий по всей стране. Для того чтобы их проводить, по поручению Сталина срочно изменили процессуальный закон. Вышинский составил обвинительное заключение. Он же два-три раза ездил с Акуловым в ЦК к Сталину, и тот лично редактировал обвинительное заключение. Вышинский восторженно рассказывал, как тщательно и чисто стилистически редактировал Сталин этот документ. 26 декабря Сталин вызвал к себе Ульриха и Вышинского и дал указание провести процесс в два дня и приговорить всех обвиняемых к расстрелу. Тут же был составлен приговор по делу. Все подсудимые были приговорены к расстрелу. Через час приговор был приведен в исполнение.

3 марта 1935 года ЦИК СССР назначил Вышинского Прокурором СССР. Освобожденный же от этой должности Акулов был переведен секретарем ЦИК СССР, а спустя два года арестован и после скоротечного суда расстрелян.

Вышинский услужливо, с готовностью выполнял роль главного инквизитора вождя — она ему нравилась, он упивался ею. Он завладел всеми ключевыми позициями юридической науки и практики, его боялись.

Среди многих научных трудов академика Вышинского особенно высоко в те времена ценилась монография «Теория судебных доказательств в советском праве». Именно в ней приводился один из главных постулатов древних, который активно эксплуатировался репрессивной машиной: «Признание обвиняемого — царица доказательств». Особыми директивами НКВД разрешалось добывать это признание с помощью «специальных методов дознания», то есть с помощью пыток. Немногие вышедшие из застенков ГУЛАГа живыми и в своем уме рассказывали об этих «специальных методах» такое, что волосы становились дыбом. Многие из этих методов удивительно напоминают способы дознания святой инквизиции во времена мрачного Средневековья.

На одном из допросов арестованный нарком внутренних дел СССР Ежов, лично принимавший участие в пытках арестованных, рассказал, что идею о непригодности гуманного отношения к «врагам народа», отказывавшимся говорить «правду», подал Сталину именно Вышинский во время расследования дела Тухачевского. Сталин на это якобы сказал: «Ну, вы смотрите сами, а Тухачевского надо заставить говорить все и раскрыть свои связи. Не может быть, чтобы он действовал у нас один…»

Физическое воздействие на подследственных Ежов называл «санкциями». По его словам, Вышинский заверил, что органы прокуратуры не будут принимать во внимание заявления арестованных о побоях и истязаниях. Как показал Ежов, Вышинскому же принадлежит одобренная Сталиным идея создания так называемых троек, внесудебных органов с широкими полномочиями в составе начальника областного управления НКВД, прокурора области и секретаря обкома партии.

Если первое время с юридическими новациями Вышинского полемизировали, в частности, нарком юстиции Крыленко и директор Института права Академии наук СССР Пашуканис, то после устранения Крыленко, Пашуканиса и других «спорщиков» в теоретическую схватку с Андреем Януарьевичем уже никто не вступал.

Советские газеты печатали речи Вышинского на первых полосах. Они поражали своей велеречивостью: «Пройдет время. Могилы ненавистных изменников зарастут бурьяном и чертополохом, покрытые вечным презрением честных советских людей, всего советского народа. А над нами, над нашей счастливой страной, по-прежнему ясно и радостно будет сверкать своими светлыми лучами наше солнце. Мы, наш народ, будем по-прежнему шагать по очищенной от последней нечисти и мерзости прошлого дороге во главе с нашим любимым вождем и учителем — великим Сталиным — вперед и вперед, к коммунизму!»

Пафос, доходивший до истерики, прикрывал откровенную топорность и нелепость предъявляемых обвинений. Бухарина, например, обвиняли в том, что он начал свою шпионскую деятельность против советского строя… в 1912 году, когда строя еще не существовало вовсе. Но абсурд не смущал, даже некоторые иностранные журналисты писали, что обвинения скорее всего совершенно правдивы. В кинотеатрах шел документальный фильм «Приговор суда — приговор народа», снятый в марте 1938 года на процессе Бухарина и Рыкова. И с киноэкрана Вышинский, все больше распаляясь, кричал: «Изменников и шпионов расстрелять, как поганых псов! Раздавить проклятую гадину!» Призывал уничтожить «вонючую падаль» и «бешеных собак». Здесь уже виден человек, совершенно распоясавшийся.

Бывший Главный военный прокурор СССР Н. Афанасьев (при Вышинском он занимал должность прокурора Орловского военного округа) рассказывал: «Так каков же был Вышинский? Внешне строгий, требовательный — в общем, человек, чувствующий свой «вес», явно показывающий, что близок к «верхам», и сам являющийся одним из тех, кто на самом верху вершит дела. Таким Вышинский был перед подчиненными. А на самом деле Вышинский был человек с мелкой душонкой — трус, карьерист и подхалим. Так что вся «значимость» Вышинского — позерство и трюки провинциального актера, до смерти боящегося за свою карьеру, а главное, конечно, за свою меньшевистскую шкуру».

Однако Вышинский, как ни странно, репрессирован не был. Хотя периодически и над ним сгущались тучи, но что-то наверху в последний момент не складывалось и его не трогали. Он и сам понимал: чтобы уцелеть, пора бы и сменить сферу деятельности. Незаметно оставив свой пост, в 1940 году он уходит «в дипломатию» и становится заместителем наркома иностранных дел. В январе 1946 года Вышинского назначили главой делегации СССР на первой сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Поначалу, выступая, он еще употреблял выражения «наши американские и английские друзья», но очень скоро, по мере усиления «холодной войны», стали крепчать и его речи. Подтверждая, что «демократия — это есть ограничение тирании», он одновременно выступал против «принципа неограниченной свободы». Символично, что, когда в 1948 году ООН принимала Декларацию прав человека, позицию Советского Союза озвучил именно Андрей Януарьевич. Всю жизнь призывавший к расстрелу за любые проявления инакомыслия, теперь он сетовал на то, что в Декларации не прописано право на уличные демонстрации…

Он, и будучи представителем СССР в ООН, давал волю своей артистической натуре, на устраиваемые им концертные номера, в которые он по старой привычке превращал все свои речи, сбегались посмотреть. Человек с моментальной реакцией, блестящей эрудицией, богатейшим лексическим запасом, он славился непредсказуемыми выходками. «Вот он, поджигатель войны!» — мог крикнуть Вышинский, указывая на человека пальцем. При этом «Ягуарович» был примерным семьянином — еще в 1903 году он женился на Капитолине Исидоровне Михайловой и прожил с ней в счастливом браке свыше пятидесяти лет. Нежно любил свою дочь Зинаиду.

4. Личные обстоятельства

Помню, еще во время нашего первого знакомства с Волиным я не удержался и спросил, как ему удалось уцелеть в годы массовых репрессий. «Я никогда не держался за кресло», — коротко ответил он.

Вряд ли это что-то объясняет. Гибли тогда и те, кто делал карьеру любой ценой, и те, кто не держался за кресло, и те, кто никаких высоких кресел не занимал.

Можно пытаться объяснить судьбу Крыленко его принадлежностью к старым революционерам, его горячностью, несдержанностью, кипящим темпераментом. А судьбу Вышинского — хитростью, лицемерием, умением приспосабливаться, угодничать. Но опять же не все пылкие революционеры были расстреляны, были и такие, что прожили долгую жизнь, и не все хитрецы и приспособленцы избежали гибели, смогли обмануть судьбу.

Из этих историй можно сделать лишь один безусловный вывод. Когда закон в государстве попирается (не важно из каких соображений — революционной сообразности или карьерной выгоды, высоких мечтаний о грядущем счастье или низких расчетов), каждый человек может стать жертвой произвола, насилия. И личные обстоятельства становятся лишь деталями этого произвола, неумолимого и необъяснимого.

2007 г.

Грозный баловень судьбы, или По законам своего времени

По многолетней привычке в одну из суббот я заглянул в книжный магазин «Москва». Там в букинистическом отделе среди множества книг вдруг сразу бросился в глаза массивный, густо коричневый том в тяжеленном, словно бронированном, переплете.

Я узнал его сразу. «Настольная книга следователя», изданная в 1949 году, где среди трех авторитетных членов редколлегии и авторов был Лев Романович Шейнин. В свое время эта книга многому меня, начинающего юриста, научила. Самое поразительное — она и сегодня по отзывам многих практиков не потеряла актуальности. Разумеется, тут же вспомнил о Шейнине и подумал, без него в те годы такой труд не мог обойтись!

Лев Романович Шейнин был человеком с необычной биографией и удивительной судьбой. Он занимал тогда мои мысли еще и потому, что я работал над романом-хроникой о Нюрнбергском процессе, а Шейнин в нем участвовал, и даже был втянут в серьезную интригу, которая потом обернулась для него самого весьма печальным продолжением…

Человеком Лев Романович, конечно, был незаурядным. Многое успел сделать, многое пережил. Вот только исповедоваться — ни публично, ни в частных разговорах — никогда не желал, до конца дней своих хранил молчание о делах минувших. Что ж, чем оборачивается блуд словес, Лев Романович хорошо представлял, ибо был посвящен в правила игры, существующие в обществе, в котором он жил, и сам неукоснительно их соблюдал. И когда знаменитый актер Василий Борисович Ливанов в 60-х годах прошлого столетия, едва прикоснувшись к истории его жизни и будучи поражен услышанным, предложил написать Шейнину мемуары — это будет бестселлер! — тот посмотрел на него так, «будто в первый раз видел», и только негромко сказал: «Васечка! Вы что, с ума сошли?!»

Шейнин не считал возможным предать гласности тайны былых времен даже в ту пору, когда был к небу ближе, чем к земле. Он все равно молчал. Но и пружину молчания время от времени история приводит в движение…

О Льве Романовиче я говорил со многими — коллегами, друзьями, которых было не счесть, просто знакомыми и людьми, которым случайно довелось встретиться с ним на жизненном пути. И что-то из тайн, хранимых этим человеком, становилось более или менее понятным. Пусть не в деталях, а в виде общей картины. Весьма разнообразной и поучительной.

На работу в прокуратуру после Гражданской войны его, семнадцатилетнего студента литературного института, просто мобилизовали по комсомольской путевке только потому, что там некому было работать. И он, пылкий провинциальный юноша, мечтающий о литературной славе в столице, без всякой подготовки становится следователем, получает право арестовывать людей, отдавать их под суд, распоряжаться судьбами человеческими. И одновременно сталкивается с самыми темными и грязными сторонами жизни, с пороками и жестокостью, превосходящей порой все фантазии, доступные молодому человеку. И все это в условиях «обострения классовой борьбы», когда любые собственные промахи и даже проступки ничего не стоит оправдать «классовым чутьем» и «революционным сознанием».

И в этой ситуации сообразительный, умеющий мыслить и сопоставлять факты Шейнин, скорострельно окончивший юрфак МГХ, становится настоящим профессионалом следствия. Это замечают и достаточно быстро назначают следователем по особо важным делам. Мало того, он не забывает о литературных пристрастиях и начинает публиковать в журналах рассказы, написанные на основе тех конкретных дел, которые он вел. Уже через несколько лет появляется ставшая знаменитой книга «Записки следователя». Было ему тогда 24 года. А спустя год Шейнин пишет… учебник по криминалистике.

Его жизнь складывается на редкость удачно — карьера, литературная слава… Чего еще желать?

Но у каждого времени свои законы.

В 1934 году его привлекают для участия в расследовании убийства Кирова. Шейнин становится помощником Прокурора СССР Вышинского, он работает на всех процессах того времени, участвует в разоблачении бесчисленных «врагов народа», руководствуясь порой совсем не теми методами следствия, которые сам описывал в учебнике криминалистики. Это, надо полагать, спасло его самого от участи многих прокуроров, немалая часть которых в те годы тоже попала под каток репрессий, но наверняка сказалось на его отношении к жизни. Вероятно, именно тогда он понял, что есть вещи, о которых ему лучше не говорить никому и никогда. Тем более что и сам он в 1936 году был арестован, его подержали недолгое время в лагере на Колыме, а потом оправдали и вернули на службу. Это было суровое назидание, которое он запомнил на всю жизнь.

Шейнин возглавил следственный отдел Прокуратуры Союза ССР в 1935 году и руководил им более 12 лет. Он вел тогда жизнь баловня судьбы. Получал награды, выпускал книги, по его пьесам и сценариям ставили спектакли и фильмы. Одновременно этот грозный баловень раскрывал громкие уголовные дела, а при надобности по указанию свыше сажал в тюрьмы людей, устраивал по ночам допросы с пристрастием.

Жил он широко и роскошно, сполна пользовался всеми благами, которые ему предоставляли служба в прокуратуре и литературные занятия. Имел машину, великолепную двухэтажную дачу в Серебряном бору, был женат, но это не мешало ему заводить связи с другими женщинами. Как говорили про таких руководителей, был жизнелюб.

Его книги издавались огромными тиражами. Я и сам в молодости читал их взахлеб. Правда, наиболее придирчивые сотрудники правоохранительных органов поговаривали о них с иронией. В реальности, мол, все выглядит иначе, факты изменены, сюжеты подогнаны под жесткую схему… Конечно, это так. Но во-первых, это все-таки не отчеты о реальных делах и не комментарии к кодексам, а литературные работы. А во-вторых…

Сегодня, конечно, трудно поверить в раскаявшихся «воров в законе», которых он описывал. Тех самых, которые в едином порыве приходят в милицию, чтобы начать новую, честную жизнь. Как и трудно представить себе всех абсолютно безупречных и честных работников НКВД и МВД, думающих только о выполнении воспитательных задач, поставленных партией и правительством…

Однако есть в этих рассказах некое обаяние, которое делает их популярными до сегодняшнего дня. Может быть, дело в том, что они лишены плакатной назидательности и наставительности, автор не педалирует сугубо на идеологические моменты, а вот характеры преступников, сюжетные линии выстроены вполне занимательно, описаны весело и даже благодушно, снисходительно. Такое впечатление, что автор вполне понимает своих героев. Да, жулики, воры, спекулянты, мошенники, но ведь и люди же…

Мне кажется, чувство тревоги и ответственности за дела политические, особенно в тридцатые годы, не покидало Шейнина никогда.

Люди, знавшие Льва Романовича, чаще всего разделяли эту мою мысль. Большинство из них считали, что Шейнин не был напрямую причастен к фальсификации доказательств, истязаниям и пыткам. Последний, кто мне об этом сказал, был известный художник-карикатурист Борис Ефимович Ефимов. И было это в 2005 году.

Тогда я работал над документальным фильмом «Нюрнбергский набат» и встретился с Ефимовым, который трудился на процессе. И хотя было ему уже 105 лет, память он сохранил цепкую. Многое помнил до мелочей.

Вести беседу с ним мне было достаточно легко. Мыслил он, когда этого требовала тема разговора, правовыми категориями — и это было неудивительно, еще в 1917 году Ефимов поступил на юридический факультет Киевского университета и учился там у солидной профессуры. Говорил, что за четыре года до того, как он поступил на учебу в университет, его окончил Вышинский, с которым ему довелось встречаться в Нюрнберге. Общался Борис Ефимович там со многими прокурорами, судьями, следователями, контрразведчиками, но, вернувшись в Москву, близкие отношения сохранил только с Шейниным, который участвовал в суде народов в качестве помощника Главного обвинителя от СССР Руденко.

Ефимов называл его «весельчаком», «балагуром» и «душой компании». Утверждал, что они дружили. Он был для него «просто Левчик», а он для Шейнина — «Боря». Рассказывал, что Лев Романович хорошо запомнился ему не только как остроумный, легкий и общительный человек, но и как настоящий профессионал:

«Помню: выступает Шейнин на процессе по разделу об ограблении музеев и вывоза фашистами из СССР в Германию произведений искусства, а Геринг, который, как известно, сам всем этим заправлял, сидит на скамье подсудимых и нервничает. Снимает наушники, потом опять их надевает. Потом бросает их перед собой. Наконец, не выдерживает и раздраженно говорит Шейнину:

— Господин обвинитель, а вам не кажется, что вы здесь всех вводите в заблуждение, поскольку пользуетесь фальшивыми доказательствами?

Лев Романович тут же отбрил нациста № 2:

— А не кажется ли господину Герингу, что он уже не рейхсмаршал, которому позволено перебивать кого угодно, а просто обыкновенный преступник, который должен отвечать за свои преступления?

Тогда в Нюрнберге такая острая, молниеносная реакция со стороны Шейнина на реплику Геринга имела большой резонанс».

Кстати, о литературных трудах Шейнина Ефимов отозвался спокойно:

«У него были литературные способности. А профессия давала ему материал и возможности».

Встреча с Ефимовым, его воспоминания о Нюнбергском процессе заставили меня задуматься над одним из эпизодов в жизни Шейнина того времени.

Изучая материалы уголовного дела, возбужденного в 1951 году в отношении Шейнина, я наткнулся на допрос, в котором он, уже будучи арестованным органами МГБ, в своих показаниях утверждал, что одной из причин его ареста стал конфликт с руководителем бригады Главного управления «Смерш» полковником Лихачевым в Нюрнберге…

А суть конфликта заключалась в следующем.

Как-то еще до начала процесса контрразведчики донесли из Нюрнберга в Москву, что работники прокуратуры якобы «слабо парируют» на антисоветские выпады обвиняемых. Начались разборки. В дело лично вмешался Прокурор СССР К.П. Горшенин, находившийся в то время в Нюрнберге. Факты не подтвердились. Более того, было установлено, что Лихачев и сам сильно подставился. Разъезжая по Нюрнбергу на лимузине — черно-белом «Хорхе» с салоном, отделанным красной кожей, из гаража Гитлера, полковник вел себя крайне нескромно, даже вызывающе. Был заносчив и дерзок. Его побаивались. Во время проверки выяснилось, что Лихачев принудил к сожительству молоденькую переводчицу, которая забеременела. Он заставил ее сделать аборт. Его люди отыскали врача-немца, но срок беременности был уже велик, и операция прошла неудачно. Женщина погибла. Лихачев стал заметать следы, распускать слухи, что она была тяжело больна, однако в советской делегации (не без помощи прокурорских работников, как следовало из показаний Шейнина) узнали, что к чему. Ведь тогда в СССР действовал закон, запрещающий аборты. Собранную информацию Горшенин передал в ЦК партии и руководителю «Смерша» Абакумову. Лихачева отозвали из Нюрнберга и посадили на десять суток под арест.

Вот такие были в те времена сюжеты… И это еще не все!

Потом мне удалось установить, что материал о «мягкотелой соглашательской линии поведения нашей делегации в Нюрнберге» Сталину направил Берия. А Сталин дал поручение разобраться Молотову. Об этом мне стало известно в 2008 году от нашего посла в Швейцарии Игоря Борисовича Братчикова, который работал и долгое время поддерживал дружеские отношения с известным советским дипломатом Владимиром Семеновичем Семеновым. В одной из бесед Семенов ему рассказал, что в 1946 году, когда он был политсоветником главноначальствующего СВАГД (Советская военная администрация в Германии. — Прим. авт.), ему в Берлин позвонил Молотов и дал поручение съездить в Нюрнберг, посмотреть, как идут дела на процессе, и доложить о работе советской делегации. Семенов спросил: «Будут ли какие-либо установки?» Получил ответ: «Нет, не будут».

Приехав в Нюрнберг, Семенов собрал совещание, выслушал доклады наших сотрудников, работавших в трибунале. Затем присутствовал на самом процессе, на допросах Кальтенбруннера, Йодля, Розенберга и других. Спустя несколько дней снова собрал совещание. Сказал, что доложит в Москву, что работают советские представители хорошо, умело отстаивают утвержденную линию, а так как он не специалист в юриспруденции, то делать ему здесь нечего и он просит разрешить ему вернуться в Восточную Германию, где ему необходимо лично контролировать ход земельной реформы. Написал соответствующую шифртелеграмму и, получив согласие Молотова, вернулся в Берлин.

А спустя лет двадцать в санатории «Барвиха» Семенов встретил тогдашнего председателя Верховного суда СССР Смирнова, принимавшего участие в работе Нюрнбергского трибунала. Смирнов искренне поблагодарил дипломата за то, что четверть века назад он спас его и некоторых других советских участников Нюрнбергского процесса от вероятных репрессий. На что Семенов честно сказал: «Если бы Молотов сообщил мне о «сигналах» Берии, то не исключаю, что «по законам» того времени «что-нибудь» я бы в Нюрнберге нашел».

Вот так делались тогда большие государственные дела. Впрочем, только ли тогда…

Из Нюрнберга Шейнин возвращается триумфатором. Работа на высоком посту в прокуратуре, книги, фильмы, Сталинская премия за фильм «Встреча на Эльбе», слава… Он не отказывал себе ни в чем. Один из приятелей сказал как-то, что Шейнин вел распутный образ жизни и делал это с таким цинизмом, что все выглядело как «домашний публичный дом». Шейнин отрезал: «Я сожительствовал с рядом женщин, но в публичный дом свою квартиру не превращал».

В послевоенные годы среди московских интеллектуалов была очень популярна такая стихотворная байка: «На берегах литературы пасутся мирно братья Туры и с ними, заводя амуры, Лев Шейнин из прокуратуры».

И в то же время Шейнин работал над «Настольной книгой следователя», с которой начался наш рассказ. Книгой, по которой училось профессионализму не одно поколение следственных работников.

Однако жизнь в это время закручивает сюжет, который даже он, мастер драматургических ходов, не мог предусмотреть. Его нюрнбергский знакомый Лихачев становится заместителем начальника Следственной части по особо важным делам МГБ СССР и начинает заниматься делом Еврейского антифашистского комитета, готовясь привлечь к ответственности как можно больше людей и намечая возможные жертвы.

В 1949 году, как раз когда «Настольная книга следователя» вышла в свет, Шейнина неожиданно освободили от должности, не объяснив причин. Сказали, что назначат директором Института криминалистики, но…

Не назначили. Знак был, что и говорить, плохой. Шейнин сидел дома, писал рассказы, пьесы, сценарии. Выжидал, особенно не высвечивался, но при случае всегда «зондировал» почву, пытаясь понять, что его ждет. Он, конечно, догадывался, что освобождением от должности дело не закончится. На одной из вечеринок, на которых бывал Шейнин, подвыпивший сотрудник органов сболтнул: «Эх, Лева, Лева, старый уголовник!.. Умная у тебя башка, а все же мы за тебя взялись…» Кое-кто из его знакомых по писательскому цеху получил рекомендацию держаться подальше от Шейнина, так как его «выгнали» из прокуратуры по настоянию органов безопасности, а скоро вообще «возьмут». Разумеется, это дошло и до Шейнина.

Через несколько лет сам он объяснит такой неожиданный поворот своей замечательной карьеры знакомому только одним словом: «Михоэлс…»

Это очень походило на правду. Накануне увольнения Шейнин был командирован в Минск в качестве следователя по особо важным делам в связи с загадочной гибелью знаменитого артиста Михоэлса. Для многоопытного Шейнина не представило никакого труда установить, что никакой автомобильной аварии, о которой официально было объявлено, не произошло, а имело место подготовленное убийство, следы которого вели куда-то очень высоко… Видимо, от популярного писателя и авторитетного следователя ожидали, что он подтвердит факт «автомобильной аварии» и случайность гибели Михоэлса. Но факты подсказывали Шейнину другую версию, и его немедленно отстранили от дела, а вскоре и уволили.

Но дело было не только в Михоэлсе. Тогда уже усиленно раскручивался так называемый еврейский вопрос. Нужны были «заговорщики», которые могли сойти за организаторов заговора. Но и это еще не все.

Шейнин был для Лихачева находкой. Прокурорский работник, литератор, имевший обширные связи, особенно в еврейской среде, как нельзя лучше подходил на активную роль заговорщика. К тому же было известно, что Шейнин, осторожный и хитрый, обладавший удивительной изворотливостью, был очень боязлив. Многие его знакомые знали, что он панически боялся допросов с пристрастием и признавался, что он их не выдержит. После истории с Михоэлсом его никто из высокопоставленных знакомых не мог защитить.

Шейнина арестовали 19 октября 1951 года. Прокуратура даже не пыталась вступиться за своего бывшего сотрудника, отдавшего как-никак следственной работе более 27 лет жизни. Да, надо сказать, маховик был запущен тогда с такой силой, что все попытки были бы бесполезны. Летели головы и поважнее…

Поначалу Шейнин связывал свой арест с происками главы МГБ Абакумова. Когда в январе 1949 года сгорела дача Ворошилова, Шейнин со своей командой занимался расследованием. Была установлена халатность органов госбезопасности, охранявших объект, виновные отданы под суд. После этого, встретившись с Шейниным, Абакумов обронил: «Все ищешь недостатки в моем хозяйстве, роешься… Ну, старайся, старайся…»

Но думается, такая версия случившегося была притянута за уши. Ведь к этому времени Абакумов сам уже сидел в тюрьме и терпел пытки. Его даже одно время поместили в тесный холодный карцер без окон, без притока свежего воздуха, держали на хлебе и воде, включая беспрерывно холодильную установку. Описывая эти зверства в письме на имя Берии и Маленкова, Абакумов просил их только об одном: передать его дело в целях объективного расследования в Прокуратуру СССР.

В рамках дела, возбужденного против Абакумова, был арестован коллега Шейнина — прокурор отдела по надзору за следствием в органах госбезопасности Прокуратуры Союза ССР Дорон. Путем применения к нему незаконных методов ведения следствия от него добились показаний даже в отношении Генерального прокурора СССР и других руководящих работников органов прокуратуры. Сослуживцы Дорона мне рассказывали, что, когда после смерти Сталина бедолага был освобожден из-под стражи, он признался, что били его, «с оттяжкой» металлической пряжкой по обнаженным ягодицам, приговаривая: «Вот тебе материальное право, а вот тебе процессуальное право». Они утверждали, что в те годы якобы проводилась операция под кодовым названием «Пушкинская, 15-а» (место нахождения Прокуратуры СССР). По их версии после еще нескольких арестов сотрудников прокуратуры дело Дорона и Шейнина должно было быть объединено в одно производство.

В постановлении на арест Шейнина указывалось: «… изобличается в том, что будучи антисоветски настроен, проводил подрывную работу против ВКП (б) и Советского государства. Как установлено показаниями разоблаченных особо опасных государственных преступников, Шейнин находился с ними во вражеской связи и как сообщник совершил преступления, направленные против партии и Советского правительства».

Борис Ефимов во время нашего разговора вспомнил, что в те дни арест Шейнина многие восприняли вполне философски:

«Встретил на улице известного поэта, а он говорит:

— А знаешь, Боря, этого толстяка Шейнина посадили. Говорят, упал в обморок, когда за ним пришли. Там теперь, поди, похудеет…

— Да ты что? — остолбенел я. — Да он же сам всех сажает!

— Ну и что? Сажал, сажал и досажался…

Наверное, в этом «досажался» была доля истины. Здесь выразилось и отношение столичной культурной богемы к двойной жизни Шейнина».

Трудно было представить себе в лубянских кабинетах этого веселого полного жуира, который в своих рассказах писал о том, что презумпция невиновности выше всего, и считался чуть ли не автором «ставки на доверие» — особой формы установления контакта с допрашиваемым, а сам очень любил во время работы в Следственном отделе «ночные бдения», то есть допросы ночью, когда арестантам по несколько суток не дают спать…

Почему-то дело Шейнина «тянулось» два года, хотя другие, и куда более сложные и запутанные, заканчивались значительно быстрее. Видимо, потому, что «умная голова» умела тянуть время. Профессионал, он тонко чувствовал, чего от него хотят, высчитывал, что можно сказать, а чего нельзя, пытался угадать по течению допросов, как меняется политика на самом верху.

Допросы следовали за допросами, иногда они перемежались очными ставками, дело пухло, и к концу оно уже насчитывало семь огромных томов. Делом занимались в разное время семь старших следователей Следственной части по особо важным делам МГБ СССР. Его допрашивали не менее 250 раз, большей частью ночью, как правило, допросы начинались в 9–10 часов вечера и заканчивались далеко за полночь. Более года держали в одиночке, иногда в наказание «за провинности» лишали прогулок, книг, передач, во время допросов шантажировали, оскорбляли, грозили побоями. Однажды его даже заковали в наручники и не снимали их в течение шести дней. Все это довело Шейнина до такого состояния, что к концу следствия, по собственному признанию, запас его «нравственных и физических сил был исчерпан». Были периоды, когда его силы окончательно покидали и он в эмгэбэшной одиночке ощущал холодное дыхание смерти и слышал, как в ночной тишине она ему приговор читала.

Протоколы его допросов я внимательно изучал. Что и говорить — это тяжелое занятие. Наводящее на невеселые мысли.

В первый год ведения дела следователи усиленно «раскручивали» так называемый еврейский заговор. На этом этапе Шейнин давал показания охотно и подробно, «выдавал» всех и вся. Он говорил о своих «националистических» беседах с самыми известными деятелями советской культуры и искусства. «Закладывал» он и своих бывших сослуживцев по прокуратуре. Кстати, и того же Бориса Ефимова тоже присовокупил к числу заговорщиков, о чем я старому художнику во время нашего разговора говорить не стал.

Он с готовностью поведал о своих «националистических» беседах с Эренбургом, братьями Тур, Штейном, Кроном, Роммом, Рыбаком и многими другими известными деятелями культуры.

Вот только один отрывок из его показаний об Эренбурге: «Эренбург — это человек, который повлиял, может быть, в решающей степени на формирование у меня националистических взглядов… Эренбург говорил, что в СССР миазмы антисемитизма дают обильные всходы и что партийные и советские органы не только не ведут с этим должную борьбу, но, напротив, в ряде случаев сами насаждают антисемитизм…»

Следователи, видя его готовность, требовали показаний на Утесова, Блантера, Дунаевского и даже на Вышинского, руководившего знаменитыми процессами 30-х годов…

В своем письме на имя министра госбезопасности С. Игнатьева Шейнин потом писал: «Следователь пошел по линии тенденциозного подбора всяческих, зачастую просто нелепых, данных, большая часть которых была состряпана в период ежовщины, когда на меня враги народа… завели разработку, стремясь меня посадить, как наиболее близкого человека А.Я. Вышинского, за которым они охотились».

И в другом письме, уже на имя Берии: «Вымогали также от меня показания на Вышинского».

«На Вышинского» Шейнин показаний не дал, но вот своих сослуживцев не пожалел.

Так, на вопрос следователя: «Вы все рассказали о своей вражеской работе против Советского государства?» — последовал ответ: «Нет, не все. Мне нужно еще дополнить свои показания в отношении преступной связи с работниками Прокуратуры СССР Альтшуллером и Рагинским». Называл он и многих других лиц, например прокурора Дорона, профессоров Швейцера, Шифмана, Трайнина…

Причем «шил» Шейнин к заговорам даже тех, о ком его и не спрашивали.

Такой была его тактика, всячески демонстрировать готовность сотрудничать со следствием. А стратегия была одна — выжить, избежать пыток. Ради этого он готов был выложить любые подробности из личной жизни своих знакомых, включая самые интимные. Рассказывая об одной женщине, помощнике прокурора, описал, какие предметы женского туалета оставались в кабинете после ее визита к начальнику.

Через какое-то время «еврейский вопрос» стал терять «актуальность», и следователи принялись усиленно «превращать» Шейнина в шпиона. Пошли вопросы о связях с заграницей. Однако здесь Шейнин держался стойко. Он начисто отрицал свою вину в шпионаже или измене Родине.

Вот, например, отрывок из протокола допроса от 7 февраля 1953 года:

«Вопрос: Материалами дела установлено, что вы проводили враждебную работу против Советского народа по заданию представителя иностранного государства. Признаете это?

Ответ: С представителями иностранных государств я не был связан и заданий по проведению вражеской работы из-за кордона я не получал.

Вопрос: Ваше заявление лживое. Имеющиеся в распоряжении следствия факты полностью изобличают вас в связи с заграницей. Прекратите уклоняться от правды.

Ответ: Еще раз заявляю следствию, что я агентом иностранной разведки не был».

Одновременно он писал заявления на имя первых лиц государства. Вот такие:

«У меня нет чувства обиды за свой арест, несмотря на перенесенные физические и нравственные страдания. Скажу больше: тюрьма помогла мне многое осознать и переоценить. И если мне вернут свободу, этот процесс нравственного очищения и глубокого самоанализа даст мне как писателю очень многое. Слишком легко мне раньше удавалась жизнь».

Что тут скажешь?

После смерти Сталина, когда многие дела стали прекращаться, Шейнина держали в тюрьме еще более восьми месяцев. Он не мог не видеть, как меняется ситуация, узнал, что его личный враг Лихачев арестован, и резко изменил свои показания, многое из того, о чем говорил, стал отрицать. Кстати, Лихачев в декабре 1954 года вместе с другими руководителями МГБ СССР за допущенные злоупотребления будет осужден и расстрелян.

А Шейнин, понимая, что перемены наступили, писал многостраничные заявления: «Я «признавал» факты, в которых нет состава преступления, что я всегда могу доказать. Следователей же в тот период интересовали не факты, а сенсационные «шапки» и формулировки. Чтобы сохранить жизнь и дожить до объективного рассмотрения дела, я подписывал эти бредовые формулировки, сомнительность которых очевидна… Я не перенес бы избиений».

21 ноября 1953 года дело Шейнина было прекращено, его освободили. И он этому очень радовался. Радовался еще и тому, что далекое эхо теперь, как ему казалось, невозвратных лет уже отголосило над его головой и его угрюмой страной. Как-то Лев Романович зашел в Верховный Суд СССР. Председатель Верховного Суда Анатолий Антонович Волин, увидев его в коридоре, пригласил к себе в кабинет. Спросил:

— Ну что, тебе там крепко досталось?

— Да нет, — спокойно ответил Шейнин.

— Говорили, что ты признался еще в машине, когда тебя везли на Лубянку после ареста.

— Нет, все было не так.

— Но ты же признавался?

— Я действительно что-то такое признавал, я боялся избиения, — коротко ответил Шейнин и сменил тему.

«Было очевидно, что он ничего не хочет рассказывать, — сказал мне во время одной из бесед Волин, когда вспоминал об этой встрече. — «Умная голова» посчитала, что так будет лучше. А вообще-то он был по характеру нестойкий…»

Была у Шейнина памятная встреча и в родной прокуратуре, где ему и его коллеге Дорону вернули партийные билеты, хранившиеся там после ареста. Это было единственное, что можно было тогда сделать. Как сказал снятый в то же время с работы за то, что не обеспечил надлежащего надзора за исполнением законов в органах МГБ, Генеральный прокурор Г.Н. Сафонов, «где начинался порог МГБ, там заканчивался прокурорский надзор». Впрочем, и сам Шейнин знал это не хуже.

Он знал систему, в которой прошла его жизнь, которой он служил в меру своих сил, и потому никогда и ничего не любил вспоминать из прошлого — ни политических процессов, ни собственного ареста, ни бесчисленных допросов… Ведь многие тайны, в которые он был посвящен, были не только тайнами времени и системы, но и его собственными, глубоко личными тайнами.

В последние годы своей жизни Шейнин работал заместителем главного редактора журнала «Знамя», затем редактором на киностудии Мосфильм, принимал активное участие в создании знаменитого сериала «Следствие ведут Знатоки». По его сценариям в это время были сняты фильмы «Ночной патруль», «Цепная реакция», «Игра без правил», поставлена пьеса «Тяжкое обвинение». Завершена трилогия «Военная тайна».

В моей библиотеке на книжных полках среди произведений Шейнина хранится не совсем обычная книга — «Записки следователя». И не совсем обычна она тем, что дарственная надпись автором сделана не мне, а Марку Юрьевичу Рагинскому, который в 1945–1946 годах в том же качестве, что и Шейнин, участвовал в Нюрнбергском процессе. Они дружили и работали вместе в Прокуратуре СССР с 1934 года. А подарил мне эту книгу и «Настольную книгу следователя» уже после кончины Рагинского его сын — Дантон Маркович, вместе с некоторыми фотографиями отца и документами, касающимися Нюрнбергского процесса.

Когда был жив Марк Юрьевич, он мне в самый разгар перестройки, в 1987 году, как-то сказал: «Понимаете, Александр Григорьевич, объяснить в новой жизни при новой власти то, что творилось тогда, невозможно. Никто не поймет. И Лев Романович это хорошо знал. Да и потом, скажем откровенно, воспоминания о прошлых делах могут преподнести самые неожиданные сюрпризы — особенно тем, кто принимается их ворошить. Я не раз на эту тему разговаривал с Шейниным, и он мне говорил, что не собирается ни с кем сводить счеты. Просто хочет жить в свое удовольствие, насколько позволят ему годы и здоровье. И вы знаете, он до конца дней оставался очень интересным жизнелюбивым человеком, говорил, что получает удовольствие от творческой работы. Правда, он всегда немного хандрил и за полгода до смерти подписал мне эту книгу. — И Марк Юрьевич протянул мне «Записки следователя». — Прочтите. Вы видите, он здесь уже говорит в прошедшем времени и будто бы подводит некий итог. А итог — это, простите, ведь почти всегда некий конец!»

Я открыл книгу и стал читать: «Дорогой Марк! — твердым уверенным почерком писал Шейнин. — Мы рядом прошли долгую и сложную жизнь. На старости уже нет времени менять друзей и к тому же лучше старых не найдешь… Прими эту книгу, как выражение этой идеи и неизменной любви к тебе и Иде. 6/IX 66. Ваш Лева».

И действительно, Марк Юрьевич был прав: Шейнин, с его интуицией, чувствовал, что он находится на зыбком рубеже и для него уже пробил час прощаний и итогов. Через шесть месяцев и пять дней — 11 мая 1967 года Льва Романовича не стало. Он ушел в мир иной после обширного инфаркта, хотя считал, что сердце у него абсолютно здоровое, и всегда боялся умереть от рака.

Льва Романовича Шейнина нет в этом мире более сорока лет, и мало кто сейчас вспоминает о его былых делах и пережитых страданиях, а вот книги его все издаются и с интересом читаются. И имя его у абсолютного большинства поклонников ассоциируется исключительно с творческой деятельностью. С той деятельностью, которая, по признанию самого Шейнина, лечила ему душу и помогала жить. «Только в творчестве, — говорил выдающийся русский юрист и писатель Анатолий Федорович Кони, — есть радость. Все остальное прах и суета». И ведь прав был…

2010 г.

Пиво для вождя

Недавно я познакомился с очень интересным человеком — Чрезвычайным и Полномочным Послом Республики Южная Осетия в РФ Дмитрием Николаевичем Медоевым. И поведал он мне одну удивительную историю…

В семье Дмитрия Николаевича хранится уникальная фотография 1939 года. На ней его дед Николай Михайлович Медоев по заданию Юго-Осетинского обкома партии… варит пиво к 60-летию Иосифа Сталина.

Семейное предание, о котором в Осетии знают все, гласит, что весной 1939 года в Москве после очередного Пленума ВКП (б) И. Сталин, встречаясь с партийными работниками, спросил:

— Скажите, а осетины еще не разучились варить пиво?

— Никак нет, товарищ Сталин, не разучились! — ответил один из партийных руководителей на этот странный, как ему показалось, вопрос вождя.

А на самом деле ничего странного в этом вопросе не было. Ведь с незапамятных времен по всему Северному Кавказу кочевала красивая легенда, повествующая о создании осетинского пива. И ее наверняка слышал в юности и Сталин. Она дошла до наших дней благодаря «Нартским сказаниям» — героическому эпосу осетин. И вот о чем она повествует:

«Опустилась птичка на хмелевую лозу, выклевала из шишечки хмеля три зернышка, вспорхнула и полетела в селение доблестных нартов и опустилась там на солод, который сушился на солнце. Клюнула она одно зернышко солода, и свалилась пташка на землю. Хочет вспорхнуть, а не может, крылья словно подрезаны.

Шатана (героиня эпоса) бережно взяла птичку и положила ее на кучу пшеничных зерен и — чудо! Сколько пшеницы сверху ни брали, меньше не становилось, а птичка скоро очнулась и улетела. И задумалась Шатана. Смолола она солод, сварила его, процедила варево и положила в него крепкую закваску из хмеля. Зашипело, заискрилось варево и покрылось белой пеной. Пили и дивились нарты такому напитку».

Эта легенда не просто трогательна и красива, в ней детально и подробно описывается весь процесс приготовления осетинского пива.

Ученые до сих пор не знают точной даты возникновения нартского эпоса, известно, что он прекратил развитие во время монгольских нашествий в конце XIV — начале XV века. Традиции же пивоварения передавались из поколения в поколение и дошли до наших дней.

Пиво у нартов издревле считалось напитком особым. Аланы верят, что произнесенные с чашей пива молитвы будут непременно услышаны на небесах. До сих пор пиво «алутон», приготовляемое по старинному аланскому рецепту, не утратило своего обрядового и религиозного значения. Лучшими же мастерами пивоваренного дела на Кавказе по праву считаются осетины.

Именно осетины стали изготовлять огромные медные клепаные котлы и множество другой утвари, специально предназначенной для варки пива. Благодаря им, как считается, и удавалось добиваться превосходного качества пенного напитка. Говорят, что осетинское пиво в свое время дали попробовать князю Потемкину-Таврическому и напиток так понравился сиятельной особе, что он решил удивить Петербург и заняться производством пива по осетинскому рецепту. Для этого светлейший князь специально выписал осетинских пивоваров, назначил им щедрое жалованье и создал все условия для работы. Пивовары прибыли и наладили производство. Однако князь остался недоволен изготовленным в Петербурге напитком. Рецептуру сверили с той, по которой готовили пиво в Осетии, но никакой разницы не обнаружили. Может быть, не хватило ему чистой родниковой воды и свежего горного воздуха родной Осетии?

Но вернемся к товарищу Сталину. Летом 1939 года, когда вся страна готовилась отметить его 60-летие, на заседании бюро обкома, посвященном в том числе и выбору подарка для вождя, кто-то вдруг вспомнил о вопросе Сталина и сказал: «Помните, Иосиф Виссарионович спрашивал в Москве про осетинское пиво… Надо бы товарищу Сталину вместе с подарком отправить еще и наше пиво. Кто у нас варит лучшее пиво?»

Все единодушно ответили, что лучшее пиво получается у старого большевика Николая Медоева.

«Вот ему и поручим партийное задание!» — заключил обсуждение секретарь. Так и сделали. Тем более что местные партийцы знали: Николай Медоев был на короткой ноге с близким другом Сталина бесстрашным Камо и, как поговаривали, лично знал и самого «вождя всех народов»…

На все время приготовления пива, вспоминал Дмитрий Николаевич рассказ своей бабушки, у них в доме поселились сотрудники местного НКВД. Они внимательно следили за процессом, все фиксировали, даже фотографировали. Когда пиво было готово, из Тифлиса прилетел самолет с большим московским начальником с Лубянской площади. «Церемония» сдачи готового продукта была обставлена со всей серьезностью. Решение принимала Комиссия в составе местных руководителей и прибывших товарищей. Изготовители, семейство Медоевых, присутствовали все, вместе с помощниками. После того как они опробовали сваренное пиво, к дегустации подключились остальные. Последним пробовал продукт сам главный начальник из Москвы. Окончив дегустацию, он наполнил пивом специально привезенные по этому случаю новые опечатанные литровые бутылки, собственноручно закрыл их пробкой и, залив сургучом каждую из них, оттиснул на них свою личную печать.

Говорят, что после этого из Москвы поступила директива — учредить в городе Сталинир (так назывался в те годы Цхинвал) пивзавод.

На фотографии, которая сделана в городе Сталинир, в огороде Николая Медоева, можно видеть тысячелитровый медный клепаный чан яйцевидной формы, стоящий в специально вырытой яме, на дне которой горит огонь, а вокруг — люди, которые помогают Николаю Медоеву (он в центре с деревянной лопатой) варить пиво — выполнять особо ответственное поручение партии.

Многие путешественники, посещавшие Кавказ, считали долгом упомянуть в своих заметках о кавказском напитке и даже сравнивали его с английским портером и ирландским «Гиннессом».

2013 г.

Заговор против Шолохова

Как-то — а было это в семидесятых годах прошлого столетия — к Шолохову пришел старый казак, чтобы поблагодарить за помощь, оказанную ему Михаилом Александровичем в одном деле. Когда беседа подошла к концу, казак неожиданно сказал: «А ведь я тебя, Мишка, когда-то в бурунах долго на мушке держал… Приказано было убить, когда будешь возвращаться с Букановки. Прицелился… и не выстрелил. Не смог». И это был не единственный случай, когда жизнь великого писателя висела на волоске…

Внук писателя, директор Государственного литературного и природного музея-заповедника в станице Вешенская Александр Михайлович Шолохов вздохнул и, глядя в бездонное без единого облачка донское небо, на какое-то мгновение замер.

Мы сидим с ним на скамейке рядом с домом Шолохова в станице Вешенской. А в самом семейном гнезде писателя, откуда мы только что вышли, в разных комнатах размещена обширная экспозиция. Чего тут только нет. И фотографии, и письма, и документы, и книги, и разнообразное огнестрельное оружие, принадлежавшее Михаилу Александровичу. В самом большом — представительском — кабинете писателя рабочий стол с приставным столиком и с письменными принадлежностями, книжный шкаф, кресла, диван, настольная лампа, небольшой транзисторный приемник, часы, пепельница — без нее никуда — Михаил Александрович много курил.

Во дворе дома-музея восстановлена обстановка прошлых лет. Сарай, погреб, летняя печка, беседка — все это в неизменном виде находится в усадьбе Шолоховых вот уже долгие годы. В общем, все как при жизни писателя…

Тут же совсем недалеко Детский музейный центр, где проводятся занятия с детьми по традиционным промыслам Донского края. Бурлит вокруг весенняя жизнь, и уже новые поколения казачат дышат чудесным степным воздухом над бескрайним степным донским простором, и жаркое солнце наполняет их жизнь теплом и светом. А я сижу рядом с Александром Михайловичем и истосковавшимся взором гляжу на этот сияющий рай земной, вспоминая свое, пусть и совсем мотыльковое, донское детство…

Но наш разговор с внуком Шолохова совсем об иных временах.

— Александр Михайлович, у нас все как-то привыкли к мысли, что Шолохов был обласкан властью, был своим для нее, что ему всюду и во всем шли навстречу. А ведь получается, что это не так…

— Да, такое представление бытует, — оторвав взгляд от поднебесья, продолжил Александр Михайлович. — Но на самом деле все обстояло далеко не так. Охота на Михаила Александровича Шолохова началась очень давно, еще в период репрессий 30-х годов…

— А в чем была причина?

— Он посмел выступить против произвола всесильных руководителей края. К этому времени Шолохов уже был автором «Донских рассказов», двух книг «Тихого Дона», первой книги романа «Поднятая целина». Авторитет и популярность писателя росли, к нему за советом и помощью обращались сотни людей, и не только земляки. Пришла и международная известность. Роман «Тихий Дон» начал «триумфальное шествие» по Европе и по всему миру, и в иностранной прессе уже поднимался вопрос о присуждении Шолохову Нобелевской премии.

Михаил Александрович много ездил по донскому краю, готовил статьи для «Правды», давал интервью, по издательским делам часто бывал в Москве. На экраны страны вышел фильм режиссеров И. Правова и О. Преображенской «Тихий Дон», снятый по первым двум книгам романа, в Большом театре шла опера «Тихий Дон» композитора И. Дзержинского. И именно в 1930-е годы, когда талант Шолохова был признан, он стал участником драматических общественно-политических событий в стране и, в частности, на Дону.

Он остро реагировал на трагические события, связанные с коллективизацией, не раз высказывался против беззакония, репрессий, грабежа казаков, злоупотребления властью и в Вешенском районе, и в крае. В поездках по колхозам Верхнего Дона он видит, что люди начинают пухнуть от голода, нет семян для весеннего сева, нет корма для скота, идет массовый падеж коров и лошадей. Нарастает безысходность, вера в справедливость почти утрачена.

16 января 1931 года Шолохов отправляет Сталину полное горечи письмо. В нем с еле сдерживаемым гневом он сообщает о злоупотреблениях при проведении коллективизации на Дону, об угрожающем положении в колхозах ряда районов Северо-Кавказского края, просит прислать комиссию в бывший Донецкий округ. В 25 с небольшим лет молодой писатель осмелился прямо сказать вождю о том, как на Дону идет коллективизация: «Горько, т. Сталин! Сердце кровью обливается…»

Когда в самых хлебных регионах страны был страшный голодомор и умирали тысячи людей, М.А. Шолохов вновь обращается напрямую к Сталину с письмом, в котором открыто говорит ему и ЦК о голоде на Дону и преступных действиях краевого руководства…

— А что конкретно он писал Сталину?

— Давайте еще раз зайдем в музей, я вам покажу… Вот это письмо. Читайте сами.

«4 апреля 1933 г. Т. Сталин! Вешенский район не выполнил плана хлебозаготовок и не засыпал семян. В этом районе, как и в других районах, сейчас умирают от голода колхозники и единоличники; взрослые и дети пухнут и питаются всем, чем не положено человеку питаться, начиная с падали и кончая дубовой корой и всяческими болотными кореньями.

Я видел такое, чего нельзя забыть до смерти: в хуторе Волоховском Лебяжинского колхоза, ночью, на лютом ветру, на морозе, когда даже собаки прячутся от холода, семьи выкинутых из домов жгли на проулках костры и сидели возле огня. Детей заворачивали в лохмотья и клали на оттаявшую от огня землю. Сплошной детский крик стоял над проулками. Да разве же можно так издеваться над людьми? В Базковском колхозе выселили женщину с грудным ребенком. Всю ночь ходила она по хутору и просила, чтобы ее пустили с ребенком погреться. Не пустили, боясь, как бы самих не выселили. Под утро ребенок замерз на руках у матери, сама мать обморозилась».

Далее в этом письме М.А. Шолохов перечисляет зверские способы, при помощи которых добыты 593 тонны хлеба:

«В Лебяжинском колхозе ставили к стенке и стреляли мимо головы допрашиваемого из дробовиков. В Верхне-Чирском колхозе допрашиваемых ставили босыми ногами на горячую плиту, а потом избивали и выводили босых же на мороз. Это — не отдельные случаи загибов, это — узаконенный в районном масштабе «метод» проведения хлебозаготовок».

— Да, суровую правду-матку — а тем более по тем временам — вывернул он «вождю народов». Судя по всему, несмотря на свою молодость, каких-то 28 лет, Михаил Александрович имел большой авторитет в донском крае, все знал, за всем смотрел, всем интересовался. И был, если можно так выразиться, недреманным оком степей донских, простых казаков… И какая реакция была у Сталина на это обращение Шолохова?

— На письмо Сталин сразу ответил телеграммой, в которой просил сообщить «о размерах необходимой помощи». Вскоре на Дон было отправлено 120 тысяч пудов хлеба, и тысячи людей были спасены от голода.

— То есть власть с мнением Шолохова все-таки считалась и даже приняла кое-какие меры. Но тогда возникает вопрос: за что же было убивать Шолохова? Кто мог посметь поднять руку на человека, с мнением которого считался сам Сталин?

— Шолохов позволил себе непозволительное: он обличил в преступлениях местное начальство, в частности краевой НКВД. Оно ему такого, естественно, простить не могло, и деятели всесильного ведомства стали искать способ отомстить.

— Да, понимаю, месть — конечно же, дело людское, но есть ли этому какие-то документальные подтверждения?

— Да. В середине тридцатых годов в один из приездов в Москву Михаил Александрович, как всегда, остановился в гостинице «Националь». Поужинав со своим другом В. Кудашевым в ресторане гостиницы, они довольно поздно — уже за полночь — расстались. Михаил Александрович лег спать, но его разбудил телефонный звонок. П. Буланов, секретарь наркома внутренних дел СССР Г. Ягоды, настойчиво приглашал писателя к себе домой, объясняя это позднее приглашение тем, что у него в гостях очень интересные люди, с которыми Михаилу Александровичу нужно встретиться.

— Михаил Александрович был знаком с Булановым? Любопытно, что их объединяло, когда и при каких обстоятельствах произошла их первая встреча?

— С ним Шолохов познакомился у Горького. Страстный охотник, Шолохов мечтал приобрести охотничью собаку, и Буланов подарил писателю щенка, потом даже приезжал в гости в Вешенскую.

Шолохов долго отказывался от позднего приглашения, но Буланов сказал, что уже выслал за ним машину. Михаил Александрович вынужден был поехать. Приехав к Буланову, Шолохов не обнаружил никаких гостей, стол был уже практически пуст, на нем оставалась недопитая бутылка водки, что-то из закуски, открытая банка сардин. Хозяин, извиняясь, объяснил, что все почему-то срочно разъехались, и предложил выпить, налив из открытой бутылки водки. Шолохов пригубил рюмку, от закуски отказался, так как был сыт. Но Буланов, наколов на вилку сардину, настойчиво предложил закусить. Михаил Александрович откусил маленький кусочек сардины, от дальнейшего угощения отказался и вскоре уехал.

В гостинице ему стало плохо, начались невыносимые боли в желудке. Шолохов позвонил Кудашеву: «Васька, я умираю». Примчавшись в гостиницу, Кудашев вызвал «скорую», которая каким-то странным образом оказалась рядом с гостиницей. Шолохова привезли на улицу Грановского, в Кремлевскую больницу. Как позже рассказывал сам писатель, у него создалось впечатление, что его ждали.

Дежурный врач, обследовав больного, диагностировал приступ аппендицита и предложил срочную операцию. Хирургическая бригада была в сборе, один из врачей, поздоровавшись, назвался Левиным.

И тут Михаил Александрович заметил, что медсестра тревожно-пристально смотрит на него, глазами как бы предупреждая о чем-то. Он все понял, встал с операционного стола, от операции отказался и ушел. Кудашев с вещами в приемном покое ждал его и отвез в гостиницу. Михаилу Александровичу по-прежнему было плохо.

Уже в гостинице им встретился пришедший на работу шеф-повар «Националя» Андреянович, с которым у Шолохова и его семьи были дружеские отношения. Увидев Михаила Александровича в таком состоянии, расспросив и поняв, что налицо все признаки отравления, Андреянович довольно быстро вылечил больного, отпоив его молоком. Аппендицит «рассосался»!

— Способ избавления от неугодного человека хоть и не оригинальный, но зато хорошо проверенный временем. Злые языки судачили, что и самого Сталина якобы отправили на тот свет подобным же образом. Но я понимаю так, что после неудавшегося покушения Шолохова оставили в покое?

— Да нет. НКВД стал готовить новую попытку физического устранения писателя. На этот раз ее готовили долго и тщательно: расставили по местам доносчиков и провокаторов, заготовили схему дознаний, на допросах «выбивали» компрометирующие Шолохова материалы.

Еще осенью 1936 и летом 1937 года органами НКВД были арестованы друзья писателя — «районщики» Красюков, Луговой и Логачев. Их объявили врагами народа, мучили голодом, избивали, выбивали показания на Шолохова как врага народа. Чтобы спасти невинно пострадавших руководителей Вешенского района, сидевших в тюрьме на Лубянке, Шолохов через головы руководителей края обратился в Москву, к Сталину.

— И как же отреагировал Сталин на сей раз?

— Тогда рядом с Шолоховым появляется Иван Погорелов. В 1938 году именно Погорелову было передано распоряжение начальника Ростовского областного управления НКВД Гречухина подготовить показания подпольных контрреволюционеров на Шолохова как на руководителя повстанческих групп на Дону, чтобы представить его врагом народа. Погорелов лично знал Шолохова еще в свою бытность секретарем парткома Индустриального института. Ведь именно этот институт в 1937 году выдвинул Шолохова кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР.

— Удалось ли Погорелову выполнить задание? Ведь приказ непосредственного начальника — в те годы был больше чем закон для подчиненного. Невыполнение его могло стоить жизни. Поэтому интересно узнать, что рассказал Погорелов.

— А Погорелов вот что рассказал: «Когда я слушал задание, мне с самого начала стало ясно, что я попал в грязное и опасное дело. У меня в голове мысли шли так быстро, что я перед собою видел Шолохова, Лугового, Логачева, Красюкова. Мысль в голове не укладывалась, что они готовят восстание. Я сам себе говорил — нужно из этой ловушки по-умному выйти. Или я выйду умно, или погибну. Неужели такое задание давал Сталин? Не может быть! Нет, это все провокация. Это дело местных работников. В общем, я твердо был убежден, что Шолохов никакого восстания не готовит. Я был потрясен сообщением Гречухина. Я не верил тому, что Шолохов — враг народа. Понимал всю опасность угрозы, нависшей над выдающимся писателем, и, думая о том, как бы его предупредить и спасти, я дал согласие на эту операцию…»

Ивану Семеновичу повезло — ему удалось получить документ, изобличающий руководство Ростовского НКВД в заговоре: в его записной книжке Коган, помощник Гречухина, своей рукой записал адрес конспиративной квартиры и начертил план, как туда доехать.

Погорелов нашел возможность предупредить Шолохова о грозящей опасности: «Я помню, как очень горячо доказывал, что ему нужно немедленно уехать из Вешенской и спасти свою жизнь. Я сказал, что сделаю все, чтобы сообщить об этом в ЦК».

— А что же сам Михаил Александрович? Он же понимал, что опасность очень серьезная…

— Вот как об этом вспоминал сам Шолохов: «Предупредили меня, что ночью приедут арестовывать, и из Ростова уже выехала бригада. Наши станичные чекисты, как сказали мне, тоже предупреждены — их у окон и у ворот поставят… Что делать? Бежать! В Москву. Только Сталин и мог спасти. И бежал. На полуторке. Но поехал не в Миллерово, а к ближайшей станции в другой области…» Приехав в Москву, Шолохов оставил в приемной ЦК письмо на имя Сталина: «Дорогой т. Сталин! Приехал к Вам с большой нуждой. Примите меня на несколько минут. Очень прошу. М. Шолохов. 16.Х. 38 г.».

— И что же было потом?

— По словам Погорелова, «Шолохов в Москве был принят Сталиным, которому он рассказал об анонимном письме и о задании, которое мне дали в Ростове. Сталин после беседы с Шолоховым дал указание разыскать меня и вызвать в Москву».

Погорелов, получив разрешение Гречухина, поехал в Новочеркасск к жене, где ему удалось уйти из-под наблюдения сотрудников НКВД. Долгим, трудным и полным опасности был путь его в Москву. Пешком он добрался до Украины, ночуя в лесу, в стоге сена. «Приехав в Москву, я думал: где мне жить? Решил на ночь выезжать за город в лес и там ночевать. Спал я на сосновых ветках…» Он оставил свое заявление на имя Сталина с изложением существа вопроса и уехал из Москвы. Снова скрывался…

— То есть он, по сути дела, перешел на нелегальное положение…

— Да. Но спустя какое-то время, через секретаря Новочеркасского горкома, узнал, что его вызывают в Москву. Что было потом, Погорелов описал так: «Приехав в Москву, я позвонил Поскребышеву, который сказал, что в Москве Михаил Александрович Шолохов и что он очень меня ждет, остановился в гостинице «Националь»… Мы ждали разбора нашего дела почти три недели. В тот день мы сделали заказ в номер «Националя» и выпили. Через короткое время после этого прозвучал звонок Поскребышева, вызывавшего нас в Кремль.

31 октября 1938 года в Кремле состоялось заседание Политбюро ЦК с участием Сталина, Молотова, Кагановича, Маленкова. На заседание были приглашены: Ежов, Погорелов, Луговой, Шолохов, а также представители Управления НКВД Ростовской области: Гречухин, Коган, Щавелев, Лудищев…

«Я поднялся и стал рассказывать подробно, как было дело. Когда я говорил, ко мне подошел вплотную Сталин, он внимательно слушал и смотрел прямо в глаза, а я смотрел прямо ему в глаза, — расскажет потом Погорелов. — Коган, как и Гречухин, сказал, что они со мной никогда не говорили и не вызывали, и что это все провокация… В это время я вспомнил про свою записную книжку, поднялся и стал говорить: «Тов. Сталин, они вам неправду говорят, что они со мной не встречались, и делают меня провокатором. У меня вот книжечка, в которой рукой Когана написан адрес конспиративной квартиры, где я встречался с ним…»

Сталин ответил: «Нам давно известно, что они говорят неправду». Коган и Гречухин были вынуждены признаться в организации заговора против Шолохова. После этого Сталин сказал: «Есть предложение кончать. Все ясно. Вас много, товарищ Погорелов один, у него выходит, у вас не выходит. По глазам видно, товарищ Погорелов честный человек. Товарищ Погорелов показал себя в гражданскую войну. На груди у него сияет орден Красного Знамени. Он показал себя как коммунист и в мирных условиях».

— Интересно, общался ли после этого Сталин с Шолоховым? Может, дал какое-нибудь напутствие?

— Да, Сталин общался с Михаил Александровичем после этого памятного случая. И дал ему совет: «Пишите, больше вас никто не будет беспокоить и травить». Как затем рассказывал Погорелов, Сталин, попрощавшись с Шолоховым, обратился к нему и сказал: «Ваши действия были правильны, и если у вас что случится в будущем, обращайтесь ко мне лично. Хорошо, что вы не струсили, а то они бы вас с товарищем Шолоховым запрятали и уничтожили». На протяжении всей встречи, по своему обыкновению, Сталин прохаживался вдоль стола за спинами сидевших за ним участников. И когда все закончилось, он, стоя за спиной Шолохова, задал в свойственной ему манере обезличенный полувопрос-полуутверждение: «Говорят, товарищ Шолохов много пьет…» На что Михаил Александрович в свойственной уже ему манере ответил: «От такой жизни запьешь, товарищ Сталин!» Я не слышал примеров такого ведения беседы за тем столом, и в этом — весь Шолохов.

— И как сложились отношения в дальнейшем между Шолоховым и Погореловым?

Из Москвы Шолохов и Погорелов вернулись друзьями. В 1939 году И.С. Погорелов переехал из Новочеркасска в Москву, получив назначение в наркомат боеприпасов. С 1968 по 1972 год Погорелов работал помощником писателя по депутатским делам. В 1974 году Погорелова не стало, но воспоминания его стали документальным свидетельством заговора против Шолохова.

Александр Михайлович закончил свой рассказ. Таял чудный день. И только благодаря великой милости природы долгожданное майское солнце все еще грело землю и светило ярко, проливая из поднебесья на бескрайние просторы, настоянные на буйном степном разнотравье, животворящие лучи.

Вставая со скамейки, я еще раз посмотрел на Шолохова и наконец-то уловил объект его внимания — степной орел. Гордый, высокий, реющий полет этого недреманного ока степей донских периодически приковывал взгляд Александра Михайловича. А тем временем орел, неторопливо наворачивая круги, удалялся от станицы все дальше и дальше к горизонту — к Дону-батюшке, вековечной реке, казацкой радости и печали.

Мы шли с Шолоховым по усадьбе, сухо шелестела от ветра трава, и где-то высоко в небе заливался, сыпя трелями, неугомонный жаворонок. Прощались мы долго. Говорили о разном. О романе Шолохова «Они сражались за Родину», об истории его создания, об одном из его героев — моем однофамильце Звягинцеве. Естественно, коснулись и моих донских корней. Потом Александр Михайлович, предавшись воспоминаниям, щедро, с хорошим шолоховским юмором делился ими со мной, очень увлеченно и интересно рассказывая о своем именитом деде и бабушке, о том, как с ними рыбачил и охотился. Когда мы подошли к калитке, из детского центра вырвались гурьбой юные казачата и повалили в сторону Дона. Голоса их разорвали тишину. Какой будет их жизнь в этих воспетых Шолоховым местах? Кто знает. Важно только, чтобы они помнили, какой ценой оплатили ее их отцы и деды.

2013 г.

Враг народа товарищ Сталин

«Что касается фамилии, я лучше глотку себе перережу, чем изменю! Никогда на это не пойду, и говорить со мной об этом нет смысла. Сажали Сталина, судили Сталина, высылали Сталина, а теперь для их удобства менять… Нет! Каким родился, таким и сдохну!»

Василий Сталин написал это в письме к своей тете Анне Сергеевне. Написал в апреле 1961 года, в дни, когда страна ликовала после полета в космос Юрия Гагарина. Летчик Гагарин стал любимцем планеты, символом новой эры в жизни человечества, а летчик Василий Сталин был этапирован в эти дни в Казань. Там ему выделили однокомнатную квартиру в доме № 105 по улице, которая через некоторое время стала называться именем первого в мире космонавта. Паспорта у Василия Сталина тогда не было, полгода он жил по справке об освобождении из заключения. На все предложения поменять фамилию следовал решительный отказ: не хочу быть Джугашвили, хочу быть Сталиным!

Что было в этом отказе — упрямство, гордость, признаки психического расстройства или наивная надежда на чудо, на то, что перемены возможны? Кто ж знает… Только все-таки новый паспорт на фамилию Джугашвили он получит. Чуть позже.

Итак, 5 марта 1953 года скончался товарищ Сталин. Страна застыла в ожидании — что-то будет? А среди его соратников и сподвижников началась схватка за власть. Впрочем, не за власть, за жизнь, потому что ясно было — проигравшим пощады не будет.

В этой ситуации тягостного ожидания сын покойного вождя был никому не нужен. Он только мешал всем. Причем он и сам прекрасно сознавал это. Его сводный брат Артем Сергеев потом рассказывал, как Василий за несколько дней до смерти отца, достав пистолет, сказал: «У меня два выхода… Или это. — И он поднес пистолет к виску… — Или это. — И указал на налитый до краев стакан. — Я живу, пока живет мой отец. Едва он закроет глаза, и на следующий день Берия, Маленков с Хрущевым, да и Булганин порвут меня на части. Думаешь, легко жить под топором?»

Что ж, правила политической игры той поры он знал. Мог ли он избежать своей судьбы? Сложно сказать. Сказать можно было другое — чтобы сохранить себя в его положении, нужно было быть другим человеком.

Уже 26 марта 1953 года генерал Василий Иосифович Сталин был уволен в запас без права ношения военной формы за поступки, дискредитирующие высокое звание военнослужащего. 28 апреля он был арестован и по распоряжению Маленкова два года сидел в следственной тюрьме на Лубянке без суда и следствия.

2 сентября 1955 года без всяких адвокатов и прокуроров он был осужден Военной коллегией Верховного Суда СССР к 8 годам исправительно-трудовых лагерей.

Через несколько лет уже совсем в другой жизни он скажет приятелю: «Меня посадили за мой язык. Я не постеснялся при всех напомнить Берии, что он насильник, да и Булганин — большой бабник. Трехкомнатную квартиру в Москве любовнице подарил и обставил ее дорогой мебелью…»

Господи, какая ерунда! Бабы, мебель… Просто сын Сталина в той обстановке совершенно не нужный власти человек. Причем молодой — чуть за тридцать. Самого Берию через два месяца после ареста Василия заберут прямо в Кремле, а еще через полгода расстреляют. И он, вчера еще всесильный, наводивший на всех ужас, будет ползать на коленях и умолять: «Только жить!.. Только жить!»

В тюрьме о Василии просто забыли. Не нужен. Лишний. К тому же совершенно не управляем, алкоголик. Вспомнят о нем лишь через пять лет.

5 января 1960 года Председатель КГБ СССР Александр Шелепин и Генеральный прокурор СССР Роман Руденко направляют в ЦК КПСС записку следующего содержания:

«Совершенно секретно

2 сентября 1955 года Военной коллегией Верховного Суда СССР осужден к 8 годам лишения свободы Сталин Василий Иосифович за злоупотребления служебным положением и антисоветскую агитацию… Сталин В.И. признан виновным в том, что, будучи командующим ВВС Московского военного округа с января 1948 по август 1952 года, преступно халатно относился к исполнению служебных обязанностей, систематически пьянствовал, злоупотреблял своим служебным положением, разбазаривал государственные средства и материальные ценности.

Кроме того, Военная коллегия в приговоре указала, что он проявлял недовольство проводимыми партией и правительством мероприятиями по реорганизации государственного аппарата, изданием Указа Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 года «Об амнистии» и высказывал намерения сделать иностранным корреспондентам заявление, направленное на дискредитацию руководителей партии и правительства.

Сталин В.И. содержится в заключении 6 лет 8 месяцев. За этот период времени администрацией мест лишения свободы характеризуется положительно.

В настоящее время он имеет ряд серьезных заболеваний (заболевание сердца, желудка, сосудов ног и другие недуги).

Учитывая вышеизложенное, просим ЦК КПСС рассмотреть следующие предложения:

применить к Сталину В.И. частную амнистию, освободить его от дальнейшего отбывания наказания и снять судимость;

поручить Моссовету предоставить Сталину В.И. в г. Москве трехкомнатную квартиру;

поручить Министерству обороны СССР назначить Сталину пенсию в соответствии с законом, предоставить ему путевку в санаторий сроком на 3 месяца и возвратить изъятое при аресте лично принадлежащее ему имущество; выдать Сталину В.И. 30 тысяч рублей в качестве единовременного пособия…»

Ну что ж, по тем временам вполне по-человечески… Всем понятно, что пьянство и злоупотребление служебным положением, конечно, были. Просто потому, что молодой еще человек мог делать, что заблагорассудится, а противостоять ему никто не мог. Что же касается антисоветской агитации и заявлений иностранным корреспондентам, то это, разумеется, чепуха.

В 1960 году Василий Сталин вышел на свободу. Что сделала с ним тюрьма? Во что превратила? Как он собирался жить?

9 января Василий Сталин из Владимирского централа был под конвоем доставлен в Кремль, где в течение получаса его принимал сам Хрущев, новый хозяин государства, вокруг которого уже вздымаются волны нового культа личности.

Вот что об этом рассказывает бывший начальник Следственного отдела КГБ генерал-лейтенант юстиции Н. Чистяков: «Меня вызвал Шелепин и стал советоваться со мной как с юристом: можно ли освободить Василия Сталина? Я говорю: «Можно! Он отбыл уже больше половины срока. Никаких замечаний нет, тюремного режима не нарушал». После этого состоялась наша встреча с Василием Сталиным в Лефортово в следственном изоляторе. С ним встречались генеральный прокурор Руденко, Шелепин и я. Весь разговор сводился к тому, что он просил освободить его из заключения, заверяя нас в том, что он больше пить не будет.

Надо сказать, что меня поразил его вид. Я увидел его, 40-летнего генерала, в ужасном состоянии. Реденькие рыжие волосы на голове, маленькая «метелка» рыжих усов. Изможденное, больное лицо. Он был в тяжелом состоянии. Врач Лефортовского изолятора сказал, что он очень болен. У него больная печень, больное сердце, закупорка вен на ногах.

После этой встречи Шелепин говорит мне:

— Отвезите Василия в Кремль. С ним будет разговаривать Хрущев.

Я повез Василия на машине в Кремль. Охрану не брал. Сказал по дороге, что его будет принимать Хрущев. Он был очень обрадован. Приехали в Кремль. Прошли в приемную Хрущева. Я остался в приемной, а Василия увели в кабинет.

Потом Шелепин мне говорил, что Василий в кабинете упал на колени и стал умолять его освободить. Хрущев был очень растроган. Называл его «милым Васенькой», спрашивал: «Что с тобой сделали?» На глазах Хрущева появились слезы. Василий и ему обещал не пить, вести себя правильно, просил дать ему работу.

Когда мы возвращались, Василий мне говорил, что очень доволен встречей…

Через некоторое время мне было поручено готовить документы для Президиума Верховного Совета СССР о применении к Василию частной амнистии, о его досрочном освобождении из заключения. Вскоре он был освобожден».

Для «милого Васеньки» сделали все, что можно. Если в 1953 году он был уволен в запас без права ношения военной формы, то теперь же задним числом министр обороны «уволил» его по болезни. Это означало, что теперь Василий имеет право носить генеральскую форму и получать повышенную пенсию. Власть, кажется, хочет сделать все, чтобы он мог пожить нормально.

После Хрущева уже председатель Президиума Верховного Совета СССР Климент Ворошилов принял Василия Сталина у себя в рабочем кабинете и побеседовал с ним, как говорится, «за жизнь». Помощники Ворошилова вели протокольную запись этой беседы:

«— Ну, рассказывай, Василий, как дела, как ты живешь?

— Плохо, Климент Ефремович, работать надо, прошу помочь, иначе без работы пропаду.

— Я тебя знаю со дня, когда ты появился на свет, приходилось нянчить тебя. И я желаю тебе только добра. Но сейчас буду говорить тебе неприятные, плохие вещи.

— Слушаю.

— Конечно, тебе дадут работу, однако прежде всего ты должен стать другим человеком. Ты еще молодой, а вон какая у тебя лысина, у отца твоего не было, хотя он дожил до 74 лет. Все это потому, что ты ведешь слишком бурную жизнь, живешь не так, как нужно.

То, что с тобой произошло, не должно больше повторяться. У нас социалистическое государство, мы строим коммунизм, боремся за каждого человека. Ты носишь фамилию великого человека, ты его сын и не должен это забывать. Ради его памяти тебе иначе надо жить. Ты не ожидал этого разговора?

— Ожидал, думал об этом.

— Помнишь, когда твой отец был уже безнадежно болен, а ты ходил пьяный по коридору? Я тебе говорил: брось пить, отбрось всякие нехорошие мысли. А потом ты стал пить еще больше. Как было горько видеть, когда Сталин не раз сожалел, что ты не умеешь себя вести.

Сейчас вопрос так стоит: или тебя надо лечить, если ты не в состоянии сам начать новую жизнь, или ты соберешь свои моральные силы, возьмешь себя в руки и будешь вести себя как следует.

— Я вас понимаю, Климент Ефремович. Вы во всем правы. Полностью с вами согласен, мне надо исправляться, но для этого надо работать.

— Это не проблема. Работу дадут. Но надо понимать, что ты находишься до некоторой степени на особом положении. Я бы на твоем месте изменил фамилию.

Прямо тебе скажу. К тебе всякая сволочь лезет. Недавно ты отдыхал с дочерью в Кисловодске, и как ты там себя вел? Безобразно. Об этом нам все известно, и мы не имеем права об этом не знать.

— Я понимаю.

— К тебе потянулась всякая дрянь. Ты мог бы занять себя чем-нибудь полезным, читал бы хоть книги, писал бы что-нибудь… А ты вместо отдыха устраиваешь встречи со всякими сомнительными людьми, подхалимы тебя восхваляют. Имей в виду, эта братва тебя толкнет в какую-нибудь яму. Почему эти люди не помогут тебе встать на правильную дорогу?

Вот у нас есть письмо, написанное на имя Н.С. Хрущева. Он сказал: «Будет у тебя Василий — прочитай ему».

(Ворошилов читает письмо полковника запаса Тимофеева на имя Хрущева о поведении В.И. Сталина в Кисловодском санатории Министерства обороны.)

Во время чтения, там, где в письме говорится, что В.И. Сталин пьянствует и устраивает у себя в люксе оргии, В. Сталин говорит: «Тимофеев сволочь, подлец он. Такие люди и хорошее могут изобразить плохим».

— Я не согласен, что Тимофеев сволочь. Он член партии с 1914 года. Ему жаль тебя, и он хочет помочь. Понятно, тебе это не нравится, а он говорит то, что было. Ты продолжаешь пить. От тебя и сейчас пахнет водкой. Я в своей жизни насмотрелся на алкоголиков и знаю, что это такое. Если ты подвержен этому пороку, ты лишен объективности. Поэтому ты должен понять, что Тимофееву жаль тебя.

— Он писатель, книги пишет.

— Значит, он тебя лучше видит, чем другие.

— Он дал мне свою рукопись на рецензию, я прочитал и сказал, что книга дерьмо.

— Ты и обозлен на него. Но дело не в этом, надо вести себя как полагается.

— Я прошу, дайте мне работу.

— Работу дадут. Не в этом дело. Ты должен перестроить свою жизнь. Надо взять себя в руки и категорически прекратить пить. И это только от тебя зависит.

Работу тебе дадут, но ты должен подготовить себя к этой работе, какая бы она ни была. Если ты этого не сделаешь, то тебя может постигнуть прежняя участь. У нас государство, а не лавочка, и нельзя терпеть, когда вокруг тебя околачивается всякая сволочь. Об этом к нам, кроме письма Тимофеева, поступают и другие сообщения.

— Прошу зачитать.

(Ворошилов читает донесение заместителя начальника Главного военно-медицинского управления по политической части генерала Лайок. Во время чтения В. Сталин сначала возмущенно пожимает плечами).

— Напрасно ты возмущаешься. Люди не могут молчать, когда ты ведешь себя безобразно. Они отвечают за порядок в санатории, а значит, и за твое поведение и, если хочешь, за твою жизнь.

— Да, я выпивал, но до утра не пропадал, ездил в Минеральные Воды и вернулся в этот же день около полуночи. Я вас понимаю, Климент Ефремович. Знаю ваше доброе ко мне отношение. После смерти отца считаю вас вторым своим отцом.

— Но ты своего отца не слушался. Сколько раз он нам жаловался, когда ты еще учился в школе.

— Людям, которые пишут эти бумажки, делать, видимо, нечего. Пусть правду пишут, а здесь сплошная ложь.

— А что здесь неправда? Ты не отмахивайся. Пишут правду. В тюрьму ты был посажен не так просто, а по делам. Теперь выпущен — надо ценить это. Вести себя как следует. Вот твоя сестра Светлана живет как полагается, и на нее никаких сигналов нет. Она любит тебя. А ты ведешь себя неправильно. Если наберешься сил, энергии, то можешь исправиться.

— Спасибо, Климент Ефремович.

— Ты не согласен, вижу?

— Нет, почему же? Но такие слова, конечно, не радуют.

— Дочь Надя, находившаяся с тобой в санатории, — от какой жены?

— От Галины — первой жены.

— Как же тебе не стыдно в присутствии 16-летней дочери устраивать пьянки? Ты можешь махать руками и возмущаться, но, прочитав эти письма, мы все, члены Президиума, им поверили.

— Это и плохо.

— Ты вышел из тюрьмы. Теперь ты на свободе, тебе помогают найти свое место в нашем обществе. Ты должен оценить это по достоинству. Повторяю, ты необъективен к своим поступкам. Ты должен об этом хорошо подумать. Имей в виду, в компании с тобой могут быть и провокаторы, и люди, подосланные нашими врагами.

Сестра твоя ведет себя правильно, хорошо, к ней никто не придерется. Она считает тебя неплохим человеком. Она прямо говорит — во всем виновата проклятая водка. Повторяю, ты неправильно себя ведешь, за тебя душа болит. Наберись сил и возьми себя в руки.

— Спасибо, Климент Ефремович.

— Ты должен твердо заверить, что больше такие безобразия не повторятся. Ты даешь мне слово?

— Что говорить. Надо делать. Я докажу делом.

— Работа будет в зависимости от того, как будешь вести себя дальше. Если по-прежнему, то это не может быть терпимым.

— Первое и главное — надо работать.

— Прежде чем начать работать, надо покончить со всем тем, что тебе мешает жить и работать. Если ты не заверишь нас, что будешь вести себя хорошо, то работы не дадим.

— Хочу просить вас помочь мне встретиться с Никитой Сергеевичем.

— Я обещаю помочь, но Никита Сергеевич сейчас в отъезде.

— Куда он уехал?

— На юг.

— Я бы мог поехать к нему?

— Не следует этого делать. Он недели через три вернется.

— Сегодня я был у Малиновского, министра обороны, просил у него работу, но он сказал, что без Никиты Сергеевича решить этого вопроса не может. Вы разрешите мне, Климент Ефремович, к вам изредка приезжать?

— Не возражаю, если будешь приезжать трезвый.

— Если приеду трезвый — пустите, пьяный — выгоните. Я сейчас одинок, не с кем посоветоваться.

— Какую ты хочешь работу?

— Любую. Тяжело сидеть без дела. Выпрашивать неудобно, какую дадут.

— Если министр обороны не может, придется подождать. Еще раз говорю тебе — немедленно брось водку.

— Не такой уж я отпетый пьяница, больше создали славу. Пойду работать, и все встанет на свое место, исправлюсь.

— И надо, у тебя есть сила воли, исправляйся. А из твоих слов выходит, пока не работаешь, можно выпивать. Возьми себя в руки.

— Будет сделано, Климент Ефремович.

— Как живет сестра? Ты с ней встречаешься?

— Не знаю, я у нее не бываю.

— Почему? Она любит тебя.

— Дочь, которая отказалась от отца, мне не сестра. Я никогда не отказывался и не откажусь от отца. Ничего общего у меня с ней не будет.

— Это неправильно. Она не отказывается от всего хорошего, что сделал отец. Но в последние годы у твоего отца были большие странности, его окружали сволочи вроде Берии. Было же так, когда он спрашивал меня, как мои дела с англичанами, называл же он меня английским шпионом. Тысячи других невинных людей были расстреляны… Это все мерзости Берии, ему поддакивали Маленков и Каганович.

Я лишь потому уцелел, что он знал меня по фронту со времени гражданской войны. Мы жили в Царицыне рядом — он с твоей матерью, тогда невестой, я с Екатериной Давидовной и Петей. Он знал меня по делам. Когда на меня наговаривали мерзость, он гнал ее от себя, зная, что я не способен на это. Но меня могли и убить, как убили многих. Эта сволочь, окружавшая Сталина, определяла многое. Никто не отказывается от хорошего, что сделал твой отец. Но было много и нехорошего. У меня при Иосифе Виссарионовиче не раз дело доходило с Берией и Молотовым чуть ли не до драки. И ты не прав, когда говоришь, что Светлана отказывается от отца. Он любил ее. Но ты не можешь сказать, что отец был во всем прав. Не будем об этом говорить. Светлана очень хороший человек.

— Дай ей бог здоровья, желаю ей добра.

— Мы строим коммунистическое общество, авторитет которого и внутри страны, и за рубежом исключительно велик. И каждый советский человек должен беречь этот авторитет. Ты не просто гражданин, ты сын великого человека вчерашнего дня, да, повторяю, вчерашнего дня. Ты должен быть человеком, который активно работает, идет в ногу со всей страной в нашем обществе. Мы должны бороться за наши идеалы, за нашу страну. А кто вертит хвостом, тот не гражданин.

— А какое ко мне имеет отношение «вертеть хвостом»?

— Ты не вертишь, но почему к тебе лезут подозрительные люди, где гарантия, что они не подосланы врагами, зачем они тебе?

— Ко мне, действительно, много народа ходит. Вы правы, по лбу не узнаешь, кто хороший, а кто плохой.

— В том-то и дело. Почему эти люди тебе сочувствуют, тебе поддакивают?

— Приходит много народа, во всех не разберешься.

— Среди них есть сволочь и болтуны и, возможно, связанные с заграничными учреждениями. Твое имя враги могут использовать за рубежом в ущерб интересам нашей страны.

— Я все это понимаю. Но я тут не виноват.

— Гони прочь всех шептунов и включайся в общее дело советского народа.

— Хочу помогать, работать вместе со всеми. Других помыслов у меня нет.

— Я доложу о нашем разговоре ЦК и Никите Сергеевичу.

— А этот Тимофеев, письмо которого вы мне прочитали, ругал Никиту Сергеевича и Аджубея. Я его за это изматерил, и на проекте его книги, которую он дал мне на отзыв, я написал, что это такое дерьмо, которое выпускать нельзя.

— Ты с ним разговаривал?

— Раз пять разговаривал. Он пишет книгу очерков о штурмовиках. Во время одного из разговоров он ругал Аджубея за то, что тот, будучи редактором «Комсомольской правды», а затем «Известий», не напечатал два его очерка. Он говорит: не имей сто друзей, а имей Аджубея, зятя Хрущева… Тимофеев, видимо, считает, что я к Никите Сергеевичу должен плохо относиться, а я, кроме благодарности, к нему ничего не имею. Я был у Никиты Сергеевича, он хорошо меня принял, много сделал для меня, я благодарен ему. И когда кое-кто о нем говорит глупости, я им даю резкий отпор.

— То, что ты говоришь сейчас, подтверждает мои слова. Прекрати встречи с подобными людьми. Ты сболтнешь что-нибудь в пьяном виде, они переврут, добавят, преувеличат, и для тебя это может кончиться большими неприятностями.

— Полностью согласен с вашими словами, Климент Ефремович. Я убежден, что вы меня любите и желаете только добра.

— Люблю и хочу, чтобы ты жил другой, хорошей жизнью. Помирись с сестрой.

— Я постарше ее и первым к ней не пойду. Придет — приму хорошо.

— Ты давно с ней не встречался?

— За семь лет она ко мне ни разу не приехала. Я это ей не прощу.

— Светлана много раз говорила тебе, чтобы не пил.

— Никогда она мне этого не говорила. Она странная, у нее тяжелый характер, но я ее всегда поддерживал. Случись с ней, что случилось со мной, я бы все пороги обил. Не могла приехать, когда я сидел во Владимире, хотя бы на 15 минут… Дети приезжали.

— Вижу, многого ты не понимаешь. Попал ты в свое время в канаву и, если не возьмешь себя в руки, опять соскользнешь с правильной дороги, на которую тебя вывели.

— Я буду отвечать не словами, а делами.

— Не пей с сегодняшнего дня. Дай слово!

— Я врать не умею. Возьмите надо мной шефство, а я вас не подведу.

— Вернется Никита Сергеевич, поговорим с ним, попрошу его принять тебя.

— Пока нет Никиты Сергеевича, может быть, уехать куда-нибудь отдыхать? Он дал мне путевки на 4 месяца, а я использовал только один месяц.

— Я не уполномочен руководить тобой.

— Я вам бесконечно благодарен, дорогой Климент Ефремович, за эту беседу. Мое единственное желание — как можно скорее получить работу».

За этой суконно-услужливой записью помощников Ворошилова со всей очевидностью проступали тайные пружины и смысл разговора. Это старая «сталинская гвардия» разговаривала с непутевым сыном своего бывшего вождя. Увещевала, уговаривала, пугала, намекала… Ты, Василий, пойми: другие времена — другая жизнь. И этот безнадежно повторяемый призыв «Не пей!» на самом деле означает иное: «Молчи! Не болтай языком! Мало ли что у нас на уме, мы ведь помалкиваем!»

Поведение же сына Сталина — это поведение безнадежного пьяницы во всей красе, со всеми неуклюжими попытками хитрить, уходить от неприятных тем, обещать что угодно, зацикленность на одной теме, в данном случае — «Дайте работу». Какая там работа! Кем он мог работать? Как? Пьяницы всегда врут так — упрямо, безнадежно, хотя всем вокруг все про них уже понятно.

Да, он ничуть не изменился даже за годы в тюрьме. Стоит выпить — и в нем тут же проявляется исковерканный вседозволенностью двадцатипятилетний генерал, перед которым все стоят навытяжку. И в грехи отца он ничуть не верит, и Ворошилов с Хрущевым для него только предатели, и сестра, отказавшаяся от отца, тоже…

Ворошилов после разговора направил записку Хрущеву:

«Очень прошу ознакомиться с беседой, которая записана почти слово в слово. Василий Сталин вел себя скромно и «немножко испуганно», как мне показалось, но был вежлив и предупредителен в разговоре. Просит дать ему работу, связывая ее со своим поведением. «Дайте мне работу, и я исправлюсь», — все время твердил об этом. Сообщи, пожалуйста, и свое мнение, и предложение по существу. С большим братским приветом К. Ворошилов».

Хрущев передал записку Суслову. А уже на следующий день в ЦК КПСС поступила секретная записка Генерального прокурора СССР Руденко и председателя КГБ СССР Шелепина совершенно иного содержания.

«Совершенно секретно

Считаем необходимым доложить ЦК КПСС о следующем. Несмотря на даваемые ЦК КПСС заверения, В. Сталин систематически пьянствует, проводит время в кругу лиц с низкими моральными качествами, пьяницами, грубит окружающим, выражается нецензурными словами в присутствии женщин и детей, допускает враждебные разговоры антисоветского порядка и возводит клевету на отдельных руководителей Коммунистической партии и Советского правительства.

Недавно, будучи в нетрезвом состоянии, В. Сталин наехал на машину японского посольства. В результате сидящий в ней сотрудник посольства получил ушиб головы. После столкновения с автомашиной японского посольства он не остановился и с места происшествия скрылся.

В. Сталин вызывался в Комитет госбезопасности и предупреждался о неправильном поведении, однако никакого воздействия эта беседа на него не возымела, и он по-прежнему ведет себя неправильно. Находясь в санатории Министерства обороны в Кисловодске, также систематически пьянствовал, нарушал установленный режим пребывания в санатории, проводил время с сомнительными лицами и вел себя непристойно.

В. Сталин на днях посетил китайское посольство, где якобы, по его словам, оставил письмо на имя Мао Цзэ-дуна. Подробности разговора в посольстве и содержание этого письма нам не известны.

По имеющимся у нас данным, В. Сталин намерен пойти в китайское посольство и остаться там. Учитывая все это, КГБ и Прокуратура СССР вносят предложение об отмене постановления Президиума Верховного Совета СССР от 11 января 1960 г. и водворении В. Сталина в места лишения свободы для дальнейшего отбытия наказания согласно приговору Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 2 сентября 1955 г.

Проект постановления ЦК КПСС и постановления Президиума Верховного Совета Союза ССР прилагаются».

Хрущев, узнав об аварии, устроенной Василием Сталиным, долго матерился, спрашивал: «Что будем делать? Посадить — погибнет. Не посадить — тоже».

А еще через день происходит заседание Президиума ЦК КПСС, на котором рассматривается единственный вопрос — о Василии Сталине. На этом заседании Ворошилова резко критикуют, ему просто устраивают разнос за то, что согласился на встречу с Василием Сталиным, за неправильное поведение во время разговора, беспринципность и политическую близорукость. Остались только тезисные обрывки состоявшегося обсуждения.

«Т. Суслов. Это антисоветчик, авантюрист. Следует пресечь деятельность В. Сталина. Отменить указ, водворить обратно в заключение. Поведение т. Ворошилова… Не надо было связываться, создается впечатление, что эту мразь вы поддерживаете. Себя держали с ним не как член Президиума ЦК.

Т. Ворошилов. Я принял этого дурачка. То, что прочтено — подлейшая ложь.

Т. Игнатов. Водворить в тюрьму. Перерождение привело его к измене Родине. В данном случае он к вам пришел как друг. От вас он пошел в китайское посольство.

Т. Мухитдинов. В. Сталин оказался подлой, грязной личностью. Зачем т. Ворошилову надо было его принимать? К чему проявлять о нем такую заботу? Зачем надо ему говорить о себе? Советовали писать — что он может написать? Неправильный ход беседы.

Т. Шверник. Ты напрасно горячишься, неправильно сделал, что связываешься с этим человеком. Непартийное поведение. Изолировать.

Т. Фурцева. Что касается В. Сталина, надо его изолировать. В. Сталин дискредитирует вас и Президиум ЦК. Какой же он вам сын, от вас он пошел в китайское посольство.

Т. Куусинен. В. Сталин — двурушник, антисоветский человек. Вы не в качестве Председателя его принимали — тем хуже. Он сумел противопоставить вас партийному руководству. Тон беседы — что вы его поддерживаете — нельзя оставить без осуждения.

Т. Козлов. В. Сталин — предатель Родины, побежал в китайское посольство. Его место в тюрьме. Запись беседы двойственная. Приласкал В. Сталина. После беседы с т. Хрущевым он никуда не побежал, а после вашей беседы он побежал в китайское посольство. Осудить поведение.

Т. Полянский. Зачем понадобилось принимать… Если личный прием, зачем требовалось стенографировать? Другой повод? Что-то было не так. Зачем жалобы — «я старик, скоро уйду», заявление «пока я жив, тебя никто не тронет». Осудить поведение.

Т. Косыгин. В. Сталин — государственный преступник. Изолировать. Неправильно, что принял. Т. Ворошилов неправильно ведет себя, обзывая товарищей. Вот: «Вы — старый человек…» Зачем это говорить?

Т. Ворошилов. Клянусь, что это выдумки.

Т. Косыгин. Осудить поведение т. Ворошилова.

Т. Ворошилов. Вы осудили поведение мое, что принял В. Сталина, признаю это.

Предложения:

1) Отменить постановление в связи с…

2) Считать неправильным поведение т. Ворошилова в связи с приемом В. Сталина».

Да, попал товарищ Ворошилов, попал… Судя по репликам, у товарищей была на руках более подробная стенограмма разговора, чем та, что Ворошилов послал Хрущеву. Что, впрочем, неудивительно — его помощники, естественно, работали на КГБ.

Конечно, многим сегодня покажется, что обзывать Василия Сталина «двурушником», «грязной личностью», «предателем» — это уж слишком. Но ведь сегодня мало кто помнит, что это было за время. Именно в том году в центральных газетах Китая была опубликована официальная статья «Да здравствует ленинизм!». В ней резко даже не критиковались, а обвинялись Советский Союз и КПСС за предательство коммунистических идей. Советский Союз был окончательно возведен в статус врага. В пропагандистский обиход китайцев прочно вошел термин «Угроза с Севера». Китайцы не могли простить развенчания Сталина, который в глазах китайского народа воплощал идеалы социализма. По их мнению, разоблачения сталинских преступлений вели к идеологической и психологической деградации народа, которая бы обернулась крахом надежд на возрождение великого Китая.

Так что Советский Союз оказался между двух врагов — между Западом и Китаем. Война с Китаем уже превращалась в реальность, уже говорили, что Китай будет воевать с помощью тактики «людских волн» — миллионы китайцев двинутся на наши границы, одна волна за другой, пока не сметут все… В такой ситуации задергаешься! А тут сын Сталина обращается к китайцам за помощью, пишет письмо Мао!..

И вот еще что тут — ведь сами-то они, сами, самые что ни на есть «сталинские соколы», им выращенные и на вершины власти возведенные. И прекрасно понимают они, что в стране миллионы людей в Сталина по-прежнему верят, а их во главе с дорогим Никитой Сергеевичем считают предателями…

А тут Василий Сталин, пусть уже и жалкий, ничтожный пьяница, но ведь за ним — тень самого… И люди недаром к нему льнут, и китайцы не просто так якшаются!

Но тем не менее по результатам состоявшегося обсуждения Президиум ЦК КПСС принял постановление:

«В связи с преступным антиобщественным поведением В. Сталина отменить постановление Президиума Верховного Совета СССР от 11 января 1960 г. о досрочном освобождении В. Сталина от дальнейшего отбытия наказания и снятия судимости; водворить В. Сталина в места лишения свободы для отбытия наказания согласно приговору Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 2 сентября 1955 года».

А спустя год, 7 апреля 1961 года, Председатель КГБ Шелепин и Генеральный прокурор Руденко направляют в ЦК КПСС секретную записку:

«28 апреля 1961 года подлежит освобождению из тюрьмы в связи с отбытием срока наказания Сталин В.И.

За период пребывания в местах заключения В.И. Сталин не исправился, ведет себя вызывающе, злобно, требует для себя особых привилегий, которыми он пользовался при жизни отца.

На предложение, сделанное ему о том, чтобы после освобождения из тюрьмы выехать на постоянное жительство в гг. Казань или Куйбышев, В.И. Сталин заявил, что добровольно из Москвы он никуда не поедет.

На предложение о смене фамилии он также категорически отказался и заявил, что если ему не будут созданы соответствующие условия (дача, квартира, пенсия и т. д.), то он «молчать не будет, а станет всем говорить о том, что осудили его в свое время необоснованно и что в отношении его чинится произвол».

В неоднократных беседах с ним он постоянно подчеркивал, что по выходе из тюрьмы будет добиваться приема у товарища Н.С. Хрущева и у других членов Президиума ЦК КПСС, а также писать письма и заявления в различные инстанции. При этом он высказал мысль о том, что, возможно, снова обратится в китайское посольство с просьбой отправить его в Китай, где он будет лечиться и работать…»

Ну да, опять работать. Это кем же можно работать в стране, которая готовится к войне с твоей родиной?

«Прокуратура СССР и Комитет госбезопасности убеждены, что В.И. Сталин, выйдя на свободу, будет снова вести себя по-прежнему неправильно.

В связи с этим считаем целесообразным Постановление Президиума Верховного Совета СССР, в порядке исключения из действующего законодательства, направить В.И. Сталина после отбытия наказания в ссылку сроком на 5 лет в г. Казань (в этот город запрещен въезд иностранцам). В случае самовольного выезда из указанного места, согласно закону, он может быть привлечен к уголовной ответственности. В г. Казани предоставить ему отдельную однокомнатную квартиру.

По заключению врачей состояние здоровья В.И. Сталина плохое и он нуждается в длительном лечении и пенсионном обеспечении. Как прослужившему в Армии более 25 лет в льготном исчислении В.И. Сталину была назначена пенсия в размере 300 рублей (новыми деньгами). Однако, учитывая, что он своими действиями дискредитировал высокое звание советского генерала, предлагается установить для него по линии Министерства обороны СССР пенсию в размере 150 рублей в месяц.

По улучшении состояния здоровья его можно было бы трудоустроить на одном из авиационных заводов г. Казани.

Считаем также необходимым при выдаче В.И. Сталину паспорта указать другую фамилию.

Проекты Постановлений ЦК КПСС и Президиума Верховного Совета СССР прилагаются».

Собственно, на этом и заканчивается история Василия Иосифовича Сталина, генерала авиации. Меньше чем через год он умер от «острой сердечной недостаточности в результате резко выраженного атеросклероза на фоне алкогольной интоксикации». И поскольку за два с половиной месяца до своей кончины, 9 января 1962 года, Василий Иосифович все же поменял фамилию, то хоронили его уже как Джугашвили. И было это в день его рождения — 21 марта. Организовало похороны местное управление КГБ. При выносе тела, по подсчетам чекистов, присутствовало 250–300 человек, «преимущественно женщин и детей, проживающих в рядом расположенных домах».

Последней в папке была копия документа из управления КГБ в Казани. «Справка. Расходы на похороны «Флигера» составили 426 рублей 05 коп.»

«Флигер» переводится с немецкого на русский как «летчик».

2010 г.

Его звали Кент

«Считать реабилитированным»

В конце 80-х наши кабинеты с Александром Филипповичем Катусевым, заместителем Генерального прокурора СССР, находились рядом — на пятом этаже в здании Прокуратуры СССР по улице Пушкинская, 15-а. Так что встречались почти каждый день. Александр Филиппович был легким и жизнерадостным человеком. Много шутил. Часто до начала рабочего дня заглядывал на чашку чая и почти всегда рассказывал интересные истории или анекдоты. А один раз вообще удивил — «по секрету» спел частушку про перестройку. Было это, правда, летом 1991 года, когда он стал Главным военным прокурором. Сказал, что услышал ее от военных:

Перестройка — мать родная,

Горбачев — отец родной,

На хрена родня такая,

Лучше быть мне сиротой.

Спел и пригласил меня к себе — сказал, что есть очень интересное реабилитационное дело, которым долго занимались военные прокуроры, и вот теперь процесс завершен. А так как дело чрезвычайно интересное, уникальное и касается человека с совершенно необыкновенной судьбой, надо бы, чтобы о нем узнала вся страна.

Вот так я впервые познакомился с этой историей.

А 8 августа 1991 года о нем узнала уже вся страна. «Известия» тогда сообщили:

«В ряд легендарных советских разведчиков, таких как Рихард Зорге, Николай Кузнецов, Рудольф Абель, вернулось еще одно имя — Анатолия Марковича Гуревича, больше известного в различных книгах и статьях под разведывательным псевдонимом Венсент Сьерра или «Кент».

Оболганный и оклеветанный, преданный своими друзьями и соратниками, которые не постеснялись даже присвоить себе его подвиги, он был одним из руководителей глубоко законспирированной советской агентурной сети, действовавшей в предвоенные и военные годы на территории Западной Европы, той самой, что гитлеровцы называли «Красная капелла».

Гуревич провел три года в застенках гестапо, затем десять лет в сталинско-бериевских лагерях и через три года после освобождения вновь заключен под стражу уже в хрущевское время. Более 45 лет он носил несправедливое и позорное клеймо изменника Родины. Сегодня оно с него снято.

Огромную работу проделали сотрудники Главной военной прокуратуры, чтобы помочь человеку вернуть доброе имя, чтобы реабилитировать его подвиг».

Вскоре все граждане великой страны увидели по телевидению, как в здании Главной военной прокуратуры, что в переулке Хользунова недалеко от метро «Фрунзенская», седой 78-летний мужчина, не скрывая волнения, слушал обращенные к нему слова: «Дорогой Анатолий Маркович! Сообщаем вам радостную весть, что Постановлением Особого совещания при МГБ СССР от 15 января 1947 года к уголовной ответственности вы были привлечены необоснованно… В соответствии с пунктом 1 Указа Президента СССР «О восстановлении всех прав жертв политических репрессий 20–50 гг.» от 13 августа 1990 года Гуревича Анатолия Марковича считать реабилитированным…»

Тогда, в здании Главной военной прокуратуры СССР, я и познакомился с Анатолием Марковичем. Потом мы часто встречались, несколько раз я был у него в Ленинграде в его скромной квартирке, где он жил со своей женой Лидией Васильевной, милой и скромной женщиной. Мы много говорили о прошлом, о том, что пока есть возможность, надо, чтобы страна узнала всю правду о тех, кто боролся с фашизмом.

И здесь требуется сразу сказать об одном важнейшем обстоятельстве. Реабилитация Гуревича пришлась на чрезвычайное время — уходило с исторической сцены государство, за которое он боролся, от которого много претерпел. Оно погружалось в пучину истории под проклятия одних, угрюмое молчание других, безнадежные сожаления третьих… В эти времена, когда слышнее всего были голоса тех, кто требовал расправиться с ним окончательно, помнить только темное и злое, когда очень многие припоминали или придумывали нанесенные им обиды, Гуревич со своей фантастической и трагической жизнью показался кое-кому весьма удобным персонажем для разоблачения и предъявления счетов разрушенной родине. Им казалось, что уж ему-то жалеть нечего и некого.

Но эти люди ошиблись. Анатолий Маркович, столько перенесший и перестрадавший, вовсе не собирался отказываться от государства, которому служил, идеалов, в которые верил и которые защищал. Да, были люди, которых он мог обвинить в своих бедах, но он не ставил знак равенства между ними и своей Родиной.

Уже в конце жизни, когда Гуревич с женой впервые приехали в Испанию к сыну Мишелю, с которым он не виделся сорок пять лет, им предложили остаться там навсегда, жить в просторной вилле с садом… Он поблагодарил и вернулся в свою маленькую «хрущевку» в Ленинграде. Почему? «Я просто не представляю себе, что мог бы жить в другой стране. Конечно, если бы это было по заданию, я бы согласился, — объяснил он. — Но просто так? Зачем?.. Родину ведь не выбирают, она же одна на всю жизнь».

Никакая конъюнктура не смогла заставить его переменить взгляды, подкорректировать свою жизненную позицию для того, чтобы «соответствовать». Когда на телеэкраны вышел фильм «Красная капелла», он позвонил мне. И всегда очень уравновешенный, спокойный Анатолий Маркович вдруг с возмущением стал делиться впечатлениями от увиденного.

В конце разговора сказал, что написал гневное письмо его создателям:

«Я, Анатолий Маркович Гуревич, 1913 года рождения, единственный, кто остался в живых из участников «Красной капеллы», с радостью и надеждой ожидал показа этого фильма. Возможно, не стоило надеяться на точность событий, на глубинное понимание профессии разведчика, но то, что пришлось увидеть, неприятно удивило.

Увы, к большому сожалению, события, о которых рассказано в фильме, абсолютно не похожи на те, что были на самом деле. Оказались искажены место действия, биографии разведчиков, в карикатурном виде была показана их личная жизнь. Тяжелая, изматывающая работа наших разведчиков, которые каждый день рисковали жизнью, была изображена как занимательная зарубежная поездка, при этом в фильме наши разведчики постарались нарушить все возможные правила конспирации, причем делали это очень красиво. От реальных событий остались только имена.

Конечно, если целью было опорочить работу нашей разведки перед началом и во время Второй мировой войны, представить деятельность разведчиков в стиле фильмов о Джеймсе Бонде, то эта цель достигнута. Понятно, что сценаристы и режиссеры имеют право на творческий поиск, можно снять патриотический фильм, можно на этом же материале поставить водевиль или мюзикл, а то и пародию на шпионские фильмы, но меня волнует другое — нужно ли показывать неправду, даже в интересах искусства?!. И как быть с теми людьми, многие из которых погибли, в том числе после жестоких пыток в гестапо, и которые не узнали бы себя в этом фильме…»

И дальше:

«И уж совсем непонятно, зачем в фильме персонаж Кент (то есть я — Анатолий Гуревич) произносит странные фразы о том, что «победу над фашизмом одержали англичане и американцы», что «Шульце-Бойзен — авантюрист», что он, Кент, «собирался с женой бежать в Австралию». Зачем нужен этот бред?!

Шульце-Бойзен — настоящий герой, это человек, который не стал ждать падения фашизма, а сделал все, что мог, для подрыва мощи этого преступного режима. Если бы таких людей было больше, то миллионы жизней могли быть сохранены. И нужно ли порочить память о человеке, который был казнен в 1943 году по приговору военного суда Германии за деятельность в пользу СССР?»

Зачем говорить, что «победу одержали англичане и американцы», сегодня уже хорошо известно — чтобы опорочить, забыть подвиг советских людей, переписать историю войны, поставить на одну доску Сталина и Гитлера, вычеркнуть СССР и Россию как его правопреемницу из числа победителей. Но Анатолий Гуревич в такие игры играть не желал. Они возмущали его до глубины души.

«В жизни все было значительно сложнее и страшнее…»

Как-то во время очередной встречи Гуревич передал мне то самое письмо, которое написал после выхода пресловутого телефильма. В нем он по возможности кратко, но обстоятельно рассказал о своей работе разведчика, вокруг которой потом было сложено столько легенд, о которой ходило столько вымыслов и слухов. Письмо это практически неизвестно.

«Анатолий Гуревич (оперативный псевдоним Кент), в 1939 году проходил подготовку в разведывательной школе в Москве и 15 апреля 1939 года по заданию Главного разведывательного управления под видом мексиканского туриста выехал через Финляндию, Швецию, Норвегию, Нидерланды во Францию.

В Париже поменял паспорт мексиканского туриста на уругвайский, на имя Винсента Сьерры, а затем прибыл в Брюссель, где встретился с Леопольдом Треппером (псевдоним Отто), который в 1939 году был руководителем резидентуры советской военной разведки в Бельгии, действуя в основном в целях легализации советских разведчиков, в том числе путем приобретения для них паспортов. Так началась моя работа разведчика.

Мне пришлось затратить некоторое время, чтобы легализоваться в Бельгии в качестве уругвайского бизнесмена. Для налаживания связей в различных кругах бельгийского общества, изучения этой страны и для приобретения экономических знаний, а также совершенствования знаний французского, английского и немецкого языков я начал обучение в привилегированной школе «Селект скул» и в Брюссельском свободном университете.

В 1939 и 1940 годах я в качестве помощника резидента занимался расшифровкой указаний из Москвы, подготовкой донесений, предназначенных для передачи в Центр, путем связи с представителем Главразведупра в Советском Торгпредстве Бельгии А. Большаковым. С сентября 1939 года, то есть с начала Второй мировой войны, наша резидентура получила задание осуществлять разведывательную деятельность.

В марте 1940 года мне пришлось выполнить особое задание Главного разведывательного управления — наладить прервавшуюся связь со швейцарской резидентурой, которую возглавлял Шандор Радо (псевдоним Дора).

Поэтому я выехал в Швейцарию, где встретился с Шандором Радо, научил его пользоваться новым шифром и передал программу радиосвязи с Центром, что обеспечило передачу очень ценной информации от наших разведчиков в Швейцарии в Москву вплоть до 1944 года. Неслучайно после окончания войны некоторые иностранные аналитики не раз пытались доказать, что Вторая мировая война была выиграна в Швейцарии, а не на полях сражений.

Следует заметить, что такой организации, как «Красная капелла», никогда не существовало. Это кодовое название сети антигитлеровского движения в Германии, присвоенное впоследствии разведгруппам в Германии, Бельгии, Франции, Швейцарии. Каждая из резидентур имела собственную связь с Директором, так в шифрограммах именовался центр в Москве. Это были и радиосвязь, и другие каналы передачи информации.

Каждая разведывательная сеть была автономна и могла выходить на контакт с советскими разведчиками в других странах только по прямому указанию Москвы и в исключительных случаях. Поэтому разведчики не ездили друг к другу в гости, не дружили семьями, не делали коллективных снимков и не брали радиостанции у своих друзей, как это показано в фильме.

Возможно, это неплохо смотрится в кино, но совершенно не профессионально с точки зрения разведки. В фильме Леопольд Треппер, который, по мнению авторов фильма, руководил всеми советскими разведчиками в Западной Европе и возглавлял несуществующую организацию «Красная капелла», показан очень эффектно. А что же было на самом деле?

В мае 1940 года Бельгия была оккупирована немецкими войсками, после чего Леопольд Треппер и некоторые разведчики вынуждены были покинуть страну, чтобы не быть арестованными гестапо как лица еврейской национальности. По решению Москвы Треппер выехал во Францию и возглавил там советскую резидентуру, а мне было приказано возглавлять бельгийскую резидентуру, так как уругвайские граждане не имели оснований бояться немцев.

Моя легализация прошла успешно, еще до прихода немцев мне удалось установить нужные связи. Перед оккупацией Бельгии ко мне обратился чешский миллионер по фамилии Зингер, с семьей которого я проживал в одном доме, с просьбой покровительствовать его дочери Маргарет Барча. Она недавно стала вдовой и, имея на руках сына Рене, не захотела эмигрировать в США со своими родителями.

Господин Зингер обещал передать мне деловые связи, которые не ограничивались только Бельгией. О состоявшейся беседе я сообщил в Центр и получил одобрение.

Благодаря помощи Маргарет Барча в январе 1941 года в Бельгии мною создано акционерное общество «Симекско», президентом и директором-распорядителем которого я был избран, о чем было официально опубликовано в бельгийском «Королевском вестнике». Это была торгово-закупочная организация со связями в ряде стран Западной Европы. Она заключала договора с солидными заказчиками, и в первую очередь с вермахтом — командованием немецких вооруженных сил, на оптовые поставки оборудования, расходных материалов, инструментов и различных бытовых принадлежностей.

Благодаря успешной работе фирмы мне удалось войти в контакт с деловыми кругами Бельгии и других стран, наладить сотрудничество со старшими офицерами немецких интендантских служб, которые не только способствовали работе фирмы «Симекско», но и были источниками информации, которая передавалась в Москву.

Мне и некоторым представителям фирмы «Симекско» удалось даже получить пропуск для передвижения по оккупированным территориям Бельгии и Нидерландов и иногда осуществлять поездки в Германию, Чехословакию и другие страны.

В октябре 1941 года по заданию Центра я выезжал в Чехословакию и Германию. В Праге мне не удалось восстановить связь с чешской резидентурой, так как чешские резиденты были арестованы гестапо до моего приезда. Затем я поехал в Берлин восстанавливать связь с берлинской группой разведчиков-антифашистов Шульце-Бойзена — Харнака — Ильзе Штебе.

Мне удалось выполнить это задание, в Берлине я встретился с немецким офицером, референтом штаба авиации Германии Харро Шульце-Бойзеном (псевдоним Хоро). Связь была восстановлена. Кроме того, Шульце-Бойзен сказал, что у него скопилась очень важная для Центра информация, которая им была мне передана и сразу же после моего возвращения в Бельгию сообщена по радио в Центр. Из Центра вся эта информация была передана «Главному хозяину» — Сталину, от которого через руководство ГРУ мне была объявлена благодарность.

В частности, была передана информация о планах немецкого командования на 1942 год, об изменении направления главного удара с московского направления на юг СССР, о готовящемся ударе войск противника на Кавказ в районе Майкопа и в направлении на Сталинград.

Кроме того, в Москву были также сообщены данные о потерях германской авиации, о возможностях немецких предприятий по выпуску самолетов, о захвате немцами ключа к шифрам в городе Петсаме, которыми пользовались советские дипломатические учреждения за границей для связи с Москвой, о высадке немецких парашютистов под Ленинградом, о возможном использовании фашистами химического оружия против СССР, о раскрытии немецкой контрразведкой английской агентуры на Балканах и многое другое. Как видно из этого примера, для получения подобной информации работало множество людей, и это требовало огромных усилий. В фильме наши разведчики из разных стран, которые по воле авторов фильма оказались в Париже чуть ли не на общей вечеринке, добывают разведывательную информацию путем логических рассуждений и обмена мнениями и искусно обходят все ловушки гестапо.

Может быть, это и годится для некоего фильма под условным названием «Подвиг разведчиков», но не имеет отношения к событиям, которые в действительности происходили в Западной Европе в 1939–1945 годах. В жизни все было значительно сложнее и страшнее.

13 декабря 1941 года в Брюсселе, на конспиративной вилле, Треппер, который приехал из Парижа, собрал своих друзей по бывшей резидентуре без моего согласия. На этой же вилле работал радиопередатчик, который выходил в эфир более 5 часов в день, поэтому вилла была запеленгована немецкой контрразведкой. Самому Трепперу удалось избежать ареста. Конечно, можно было беречь себя, ограничивая время работы в эфире, но шел декабрь 1941 года, речь шла о существовании СССР, враг готовился захватить Москву и затем двинуться в южные районы страны. Ситуация была критическая, и все работали, не жалея себя.

Кроме того, как уже стало ясно после войны, гестапо предприняло беспрецедентные меры по поиску советских разведчиков, была задействована вся мощь спецслужб Германии для захвата передатчиков и радистов.

В январе 1942 года с согласия Москвы я переехал во Францию и легализовался в Марселе, где находился филиал брюссельской фирмы «Симекс-ко». Гестапо понадобилось время, чтобы сломить волю одного из наших захваченных радистов. 9 ноября 1942 года я был арестован вместе с Маргарет у себя на квартире в Марселе. В декабре 1942 года в Париже был арестован Треппер.

В ноябре 1942 года я был доставлен в бельгийский форт Бреендок, который в то время был тюрьмой для особо опасных военных преступников, затем меня допрашивали в Берлинской тюрьме, с декабря 1943 года я находился в парижской тюрьме Френ. В апреле 1943 года Треппер сообщил в Москву о моем аресте и о том, что гестапо ведет с Центром радиоигру.

В фильме зачем-то все поставлено с ног на голову: какие-то драки наших разведчиков с немцами, арест Кента на железнодорожной станции, когда он пытается спасти Маргарет, которую сняли с поезда. Нужно ли даже в благих целях приукрашивать жизнь и вводить людей в заблуждение?

Особенно мне не понравилась ложь о Маргарет и нашем сыне Мишеле, прозвучавшая в фильме. Согласно сюжету фильма, снятому, надо полагать, в 2003 или в 2004 году, моя жена Маргарет погибла в концлагере, а мой сын так и не родился. А как было в жизни?

В мае 1945 года по согласованию с Центром я прибыл из Германии в Париж, занятый американскими войсками, вступил в контакт с советским представителем, а в июне 1945-го вместе с завербованными мною сотрудниками гестапо (бывшим шефом зондеркоманды гестапо «Красная капелла — Париж» криминальным советником Паннвицем, радистом Стлука, секретарем Кемпа) прибыл в Москву. Мне удалось во время проведения радиоигры не только завербовать Паннвица, но и сохранить и доставить в Москву документы гестапо по делу «Красной капеллы». Следы Маргарет и Мишеля я потерял в 1945 году.

В 1945–1947 годах я находился в тюрьме НКВД по обвинению в измене Родине, следствие возглавлял генерал Абакумов, заместитель Берии. О судьбе Маргарет и Мишеля мне ничего не было известно. В ответ на мои вопросы следователи НКВД мне сообщили, что они погибли в немецком концлагере во время бомбежки.

В январе 1947 года особым совещанием при МГБ СССР я был приговорен к 20 годам заключения по статье 58–1„а» Уголовного кодекса. С января 1948 по октябрь 1955 года я находился в лагерях Воркуты. Кстати, осуждены были и другие наши разведчики, оставшиеся в живых, в том числе Леопольд Треппер и Шандор Радо.

22 июля 1991 года я был полностью реабилитирован. Заключение о реабилитации было подписано заместителем генерального прокурора СССР — Главным военным прокурором генерал-лейтенантом юстиции А.Ф. Катусевым.

Справедливость восторжествовала, я жил в Ленинграде, стал пенсионером, но так и не знал, что случилось с моей семьей, живы ли Маргарет с Мишелем, а если нет, то как и при каких обстоятельствах погибли.

29 ноября 1990 года я узнал, что Маргарет выжила в лагере и умерла в 1985 году, а Мишель жив и проживает в Испании. Мой сын нашел меня, и в феврале 1991 года мы встретились с ним в Ленинграде…»

«Из-за этого мальчишки мы потеряли столько солдат фюрера…»

Эти слова принадлежат тому самому Генриху Мюллеру, шефу гестапо. Буквально Мюллер выразился так: «Вы хотите мне доказать, что из-за этого мальчишки произошли такие утечки информации, из-за него мы потеряли столько солдат фюрера?»

Он присутствовал не на одном допросе Гуревича и никак не мог поверить, что перед ним тот самый человек, который стал одним из самых опасных «врагов рейха». Выглядел тогда Гуревич действительно мальчишкой — невысокий, худощавый, с копной темных волос, подвижный, общительный…

В годы нашего знакомства он, конечно, выглядел уже иначе. Мы много говорили о том, какими качествами должен обладать человек, чтобы вести жизнь нелегального разведчика, работающего под чужим именем, в чужой стране. Может быть, особым талантом? Природной предрасположенностью? Согласитесь, мало кому по силам так «ввинтиться» в западное общество, как это удалось сделать Гуревичу. Что же помогло ему?

Да, в доме его отца, харьковского фармацевта, до революции была явочная квартира большевиков-подполыциков, но сам он тогда был столь мал, что вряд ли понимал что-то в конспирации. В 1924 году семья Гуревичей переехала в Ленинград, и он учился в одной из лучших питерских школ. Любимыми предметами были литература, обществоведение и особенно — немецкий язык. И вот тогда уже проявился его неугомонный характер, умение осваиваться в новых обстоятельствах. Гуревич стал председателем школьного совета «Осоавиахима», премьером школьного драмкружка, «ворошиловским стрелком» и отличником ГТО… Особо стоит отметить увлечение театром — умение «лицедействовать», представлять, входить в роль очень пригодилось ему потом.

А школу Гуревич бросил, когда ему не было еще и 16 лет, — ушел на завод, учеником разметчика по металлу. Став настоящим пролетарием, входил в группу ПВО своего района. В 1934 году был допущен к секретной работе — составлению мобилизационного плана района. Возраст совсем не смущал Гуревича, — он к тому времени не один год занимался подготовкой отрядов противовоздушной обороны, был спецработником. Да и времена были такие — «молодым везде у нас дорога…»

Затем — был институт железнодорожного транспорта и в общем-то по случаю — уговорил приятель — институт «Интуриста», готовивший «специалистов для работы с иностранцами»… Что уже, согласитесь, ближе к нашей теме. В институте он изучал французский язык. Когда началась гражданская война в Испании, организовал группу по изучению испанского языка и стал проситься туда переводчиком-добровольцем. Потом был вызов в гостиницу «Европейская», где люди в штатском отбирали людей для отправки в Испанию.

Уже в Испании старший советник при штабе Испанской Республики Григорий Штерн спросил: «Хочешь быть не только переводчиком?» Гуревич, комсомольская душа, естественно, согласился, и его оформили лейтенантом республиканского испанского флота и дали имя — Антонио Гонсалес. Он стал адъютантом-переводчиком подводной лодки. Участвовал в прорыве испанской подлодки из Франции через Гибралтар в Испанию — в Картахену.

Это были, безусловно, уже первые шаги на пути к разведчику-нелегалу. Но был тогда и еще один момент, который как бы стал предвестником грядущих тяжких испытаний. Гуревич был представлен к награждению боевым орденом, с чем его уже в Москве поздравили. Но орден он так и не получил — в связи с победой Франко награждение просто отменили…

Конечно, «испанский поход» Гуревича не мог не привлечь внимания разведки — уж слишком много подходящих для этого качеств проявил он.

«В ГРУ мне предложили работать в разведке, — вспоминал Гуревич. — Сказали: «Будем вас готовить для работы за границей — станете шифровальщиком и радистом». Поучившись в подмосковной школе, получил первое задание. Мне предстояла работа за границей. По легенде я был «сын богатых уругвайских родителей». Как ведет себя такой молодой человек, я мог лишь догадываться. Действовал почти «на ощупь», помогало давнее увлечение актерством. «Родную страну Уругвай» изучал по картам, справочникам, энциклопедиям… У меня был план Монтевидео!.. Тогда многие советские агенты вынуждены были узнавать о политическом устройстве, промышленности и достопримечательностях своих «родных» государств исключительно из литературы. Иногда — только по энциклопедическому словарю… А что вы хотите?!. Случалось, документы нам выдавали с орфографическими ошибками! Были и серьезные проколы в наших «легендах», информация о явочных местах, надежных гостиницах и «дружественных» фирмах нередко оказывалась устаревшей… Не прорабатывались и модели нашего поведения на случай провала, пути отхода и бегства… Весь расчет на интуицию.

Помню, в роли «сына богатых родителей из Уругвая» добрался я до Брюсселя. Сел в такси, назвал адрес гостиницы, где мне в соответствии с заданием Центра предстояло разместиться.

Шофер был ошарашен: оказывается, уже несколько лет там был… публичный дом! А когда утром меня разбудил консьерж, я по-русски спросил: «Кто там?» Вот таким он был поначалу, уругваец Винсент Сьерра…»

И надо сказать, таких случаев с Гуревичем в самом начале его нелегальной жизни — рассказывал мне Анатолий Маркович — было немало. Например, при первой его «засылке» за рубеж ему назначили встречу со связником в хорошем отеле утром. Он пришел и увидел накрытые столы со множеством блюд. Не понимая, что происходит — если свадьба или юбилей, то почему с утра? — устроился за столиком с газетой в руках, по которой его должен был узнать связник. Ждал, когда к нему подойдет официант и начнет обслуживать. Сидел долго, глядя, как другие едят, накладывая себе еды, кто сколько хочет… Самому ему сделать это и в голову не пришло — денег было в обрез, вдруг не хватит… О том, что такое «шведский стол», он тогда просто понятия не имел, и этому его в Москве не учили. Ушел, когда на него стали коситься. А связник просто не решился подойти к подозрительному человеку. В другой раз ему приказали поселиться в отеле и ждать гостя. Но так как отель будет дорогой, надо выглядеть как преуспевающий коммерсант, приобрести соответствующие чемоданы. Вализы он себе купил роскошные, под стать новой шляпе, а когда явился по адресу, обнаружил, что это весьма сомнительного свойства ночлежка, если не притон. Так и стоял, застыв посреди заведения с вализами и в шляпе, а местная публика рассматривала его, как клоуна.

В Брюсселе Гуревич активно внедрялся в новую жизнь — помогали молодость, активный характер, общительность. И как уже отмечалось, пошел учиться в «Селект скул» — привилегированную школу для богатой молодежи, ходил на вечеринки, вращался в элитарной студенческой среде, заводил новые знакомства, быстро становился «своим человеком», ходил в школу бальных танцев… Постигал таинства светской жизни. Однажды, получив приглашение на великосветский прием, явился туда в бабочке, взятой напрокат. И долго не мог понять, почему официанты обходят его стороной. Потом догадался — на них были точно такие же бабочки и они просто принимали его за своего…

«Законсервировавшись», с женщинами я не сближался, — улыбаясь, вспоминал Анатолий Маркович. — Нас при подготовке строго предупреждали, что они могут быть вражескими разведчиками. И вообще, женщина — верный путь к провалу… И потом в Советском Союзе нравы были совсем иные. В общем, жизнь была внешне легкая, но на самом деле было тяжело. Ведь я вращался среди людей, многие из которых весьма недоброжелательно относились к моей Родине, которую я очень любил… Надо было улыбаться, смеяться, поддакивать, даже когда они осуждали ее, говорили какую-то чушь. Так порой хотелось возразить или послать подальше!.. Ведь я был настоящий комсомолец, убежденный! Но нужно было сдерживать себя».

Круг людей, с которыми общался Гуревич, был достаточно обеспеченный. Надо было не только держать уровень, но и содержать агентуру. Денег не хватало. Финансирования из Москвы практически не было. Сын богатых уругвайских родителей должен был получать от них в стране пребывания денежные переводы. Однако они не поступали. И Анатолий Маркович объяснял, что деньги он получает через Швейцарию. А чтобы выполнять поставленные Центром задачи, организовал собственную компанию.

И здесь уместно будет отметить, что Гуревич открыл в себе талант бизнесмена. Работал на износ. Дело процветало, и фирма «Симекско» на протяжении нескольких лет подкармливала советскую резидентуру в Бельгии. Тогда же он сдружился с семьей миллионеров Зингеров, бежавших из Чехии. Их дочь Маргарет, по мужу Барча, недавно овдовела. Когда возникла угроза гитлеровской оккупации, семья вынуждена была срочно уехать. Но Маргарет решила остаться в Бельгии. Она была совсем не похожа на еврейку, и у нее оставался шанс скрыть свое происхождение. Отец Маргарет предложил другу семьи Винсенту Сиерра помогать дочери и для этого передал некоторые из своих деловых связей…

В официальных донесениях центру Барча фигурировала как «Блондинка». Знакомство с Маргарет много дало Гуревичу. Ведь именно она ввела его в высшие круги бельгийского общества. Жили они вместе на одной из вилл. Но на разных этажах. На вечеринки, которые устраивались в доме Гуревичем и Барчей, всегда приходило много разных людей. Общительный и компанейский Анатолий Маркович был душой компании. Абстрагируясь от обсуждения политических вопросов, довольно быстро расположил к себе гостей, и они вскоре перестали «понижать голос, обсуждая последние новости. И даже начали отвечать на «случайно» брошенные мною вопросы… — рассказывал Анатолий Маркович. — Правда, всю игру портила горничная, не понимавшая, почему я не остаюсь у Маргарет…»

Однако Маргарет становилось все больше и больше в его жизни. Вскоре они стали очень близкими людьми, и Гуревич все чаще и чаще и все больше и больше задумывался о ее судьбе: «Я понимал, что в случае провала она тоже окажется в застенках гестапо», — говорил мне Анатолий Маркович.

Постепенно, внедряясь в высшие круги Бельгии и сходясь с близкими к нацистам людьми, Гуревич — как руководитель фирмы — стал сотрудничать с немецкими интендантами. Это давало возможность получать информацию о планах развития военных действий. Оружием он, конечно, не занимался. Информацию добывал иными способами. Например, однажды его попросили заказать специальные ткани для жарких стран. Таким образом выяснил, что начинается война в Африке… Еще через некоторое время заказали полтора миллиона алюминиевых ложек. Ему по секрету объяснили: «Готовится война против СССР, будет необходимо организовать лагеря для военнопленных — эти ложки для них…»

«Даже когда меня не будет…»

В один из сентябрьских дней 1991 года позвонил мне Юрий Николаевич Зоря — сын Н.Д. Зори, помощника главного обвинителя от СССР Р.А. Руденко на Нюрнбергском процессе. Тогда он поддерживал довольно теплые отношения с Анатолием Марковичем. Сказал, что Гуревич в Москве, хочет встретиться. Буквально через час они уже сидели у меня в кабинете.

Было это вскоре после реабилитации А.И. Солженицына, и материалы надзорного производства по этому уголовному делу лежали у меня на столе. Увидев знакомую фамилию, Анатолий Маркович, обращаясь ко мне, сказал: «Я слышал и видел по ТВ, что прокуратура полностью реабилитировала Александра Исаевича. И это правильно. Думаю, что он теперь обязательно вернется на Родину. Ведь ему, как, впрочем, и мне, далеко не все равно, по каким основаниям прекратят против тебя возбужденное уголовное дело. — Потом он, что-то вспоминая, посмотрел на меня и продолжил: — А ведь он тоже прошел лагеря, многое там повидал, многое понял… С разными людьми встречался. Ведь там тоже разный народ содержался, разные сотрудники ГУЛАГа нами занимались… Всех под одну гребенку не возьмешь…»

И Анатолий Маркович стал рассказывать, как его — ЗК Гуревича вызвал к себе начальник лагеря. С волнением он вошел в его кабинет, представился. А тот вдруг как-то по-свойски посмотрел на него, предложил сесть. Поставил на стол бутылку водки, два стакана. Выпили… Повторили еще литровую… Гуревич захмелел. Говорит, что больше не может. И тогда начальник открылся: «Отец у тебя умер, Анатолий. Держись. Все там будем». Еще что-то говорил — по-человечески, пытался успокоить…

Но вернемся назад, в победный 1945 год.

Я часто задавал себе вопрос: «Понимал ли Гуревич тогда, когда настойчиво добивался от «Центра» разрешения вернуться, что все в Москве может сложиться непросто?» Уверен, что понимал. Но ни о каких бегствах в Австралию или Аргентину не помышлял. Думал о том, как объяснит коллегам случившееся с ним, в чем были причины провала, как организовал радиоигру, будучи под арестом… Для объяснения всех обстоятельств даже подготовил специальный доклад для командования и лично Сталина.

Еще мечтал, как пройдется по Москве и Ленинграду, увидит родителей. Но все получилось иначе. В аэропорту его встретили офицеры НКВД и, вежливо поздоровавшись, посадили в отдельную машину. Сказали, что будет принят высшим руководством. Но все закончилось арестом.

Следователи не утруждали себя доказательствами «вины» Кента. Очных ставок не проводили, к прокурору не допускали. Да и суда, на котором Гуревич надеялся доказать свою невиновность, не было. Особое совещание приговорило его как гражданское лицо к 20 годам заключения как изменника Родины.

Какие же обстоятельства сыграли роковую роль в судьбе Гуревича?

Он считал, что стал заложником борьбы между ГРУ и контрразведкой НКВД, соперничавшими тогда друг с другом. НКВД и лично Абакумов могли быть довольны — разоблачили крупного «шпиона». ГРУ не смогло выручить своего сотрудника, опасаясь, что результатом могут стать разоблачения крупных проколов и ошибок, допущенных при провале заграничной сети. Победа эти провалы списала, зачем же к ним возвращаться? Ставить себя под удар?

Но тут нужно отметить и другое. Согласитесь, Гуревичу трудно было безоговорочно поверить — уж больно фантастической выглядела история о том, как он три года обманывал гестапо, находясь в застенках, да еще завербовал при этом несколько его сотрудников!.. Правда, он их все же доставил в Москву. К тому же против него давали показания, возможно, выгораживая себя, его бывшие коллеги (сейчас узнать это уже очень сложно). При желании до истины тогда, конечно, можно было докопаться, но вот желания, вероятно, не было — всесильного тогда Абакумова все устраивало.

Состояние Гуревича в то время было очень тяжелым. Ведь следователи НКВД к тому же сообщили ему, что жена Маргарет и сын Мишель погибли в немецком концлагере во время бомбежки…

Все годы пребывания в тюрьмах и лагерях, в особенности после того как умер Сталин, когда он был освобожден «по амнистии», Гуревич добивался только одного — справедливости.

Сама мысль, что его считают предателем, «изменником родины», была непереносима. Ему хотелось не просто освобождения от ответственности. Он настаивал на прекращении уголовного производства в отношении его по реабилитирующим основаниям — за отсутствием состава преступления. Анатолий Маркович готов был в любой момент явиться в КГБ, в прокуратуру, в суд. Хотя его упорство и упрямство могли дорого обойтись ему и его семье. Но он всегда шел до победного конца.

Как-то, будучи в командировке в Санкт-Петербурге, я заглянул к Гуревичам. Всегда приветливая и гостеприимная Лидия Васильевна с горечью за чашкой чая сказала: «Вы знаете, Александр Григорьевич, а мы очень хотели ребенка. Но боялись, что он может остаться один, без родительской заботы, фактически стать сиротой. Ведь клеймо «изменника родины» с Анатолия Марковича снято не было. И мы опасались, что и его, и меня как жену «изменника» в любой момент могут арестовать. Наверное, зря…»

Думаю, что после того, что пережил Анатолий Маркович, он лично уже ничего не боялся. И об этом он мне тоже говорил. Однако порой накатывали такая усталость, такое отчаяние, что он, необыкновенно жизнелюбивый, энергичный и предприимчивый человек, как-то признался, что не раз думал о добровольном уходе из жизни… Особенно тяжело ему было, когда за границей и у нас появились книги о «Красной капелле», ставившие все с ног на голову. Но он выдержал и выстоял.

«Я хочу, чтобы даже уже тогда, когда меня не будет в живых, все мои друзья и близкие узнали, что всю свою жизнь, часто рискуя ею, я верно служил моей родине и вправе считать себя честным гражданином», — написал Гуревич, готовясь к тяжелой операции, которая могла закончиться печально. И было это за несколько лет до его полной реабилитации.

2011 г.

Он был жестоким демократом

Последние четыре года «правления» Хрущева были для юристов не из легких. Своеобразный характер первого секретаря ЦК КПСС сказывался на всей правоохранительной деятельности. Когда произошел всплеск преступности, была дана команда изменить судебную практику и, как тогда выразился Хрущев, «свернуть хулиганов в бараний рог». За некоторые преступления в начале 60-х годов была восстановлена и смертная казнь. Причем применялась она иногда с грубыми нарушениями законов. И «дело Рокотова» было тому ярким примером…

Суть дела довольно проста. Рокотов и компания длительное время занимались валютными махинациями. В те годы любые противозаконные операции с валютными ценностями признавались преступными и карались длительными сроками лишения свободы. Рокотов и его соучастники предстали перед судом, который и приговорил их к длительным срокам лишения свободы. Казалось бы, что на этом можно поставить точку.

Однако такой итог судебного заседания не устроил Хрущева. Он приказал подготовить указ Президиума Верховного Совета СССР, который бы предусматривал за незаконные валютные операции в качестве меры наказания смертную казнь. Но потом началось непредвиденное. Указу решили придать обратную силу, то есть распространить его действие на деяния, совершенные до его принятия. Именно по этим основаниям приговор суда в отношении Рокотова и других был отменен, и дело слушалось повторно. На этот раз судьи знали, что делали, и приговорили Рокотова к высшей мере наказания. Приговор был приведен в исполнение.

До недавнего времени считалось, что Генеральный прокурор Руденко по этому делу явно спасовал перед неудержимым напором Хрущева.

Как же на самом деле вел тогда себя Руденко? Об этом стало известно только в 2006 году. Вот что рассказал мне сын Руденко — Сергей Романович:

«В 1961 году состоялся серьезный разговор отца с моей старшей сестрой Галиной. Отец сказал, что на состоявшемся заседании по делу валютчиков Рокотова и Файбышенко Хрущев потребовал применить к ним высшую меру наказания — расстрел. Это означало придание закону обратной силы. Отец в ответ заявил, что он с этим не согласен и он лично не даст санкцию на такую меру, так как это противозаконно.

— А вы чью линию проводите — мою или чью-нибудь еще? — спросил Хрущев.

— Я провожу линию, направленную на соблюдение социалистической законности, — ответил отец.

— Вы свободны, — сказал Хрущев.

После этого с Хрущевым у отца долго не было никаких контактов, и он ожидал отставки в любой момент. И вот в один из вечеров после ужина он пригласил к себе в кабинет Галину, все ей рассказал и попросил, чтобы она, когда я вырасту (а было мне тогда 10 лет), объяснила реальные причины его возможной отставки.

Однако все сложилось иначе. На проходившей спустя два месяца сессии Верховного Совета СССР Хрущев вдруг опять обратил внимание на отца, попросил его подняться и, ссылаясь на упомянутый случай, поставил его в пример всем присутствующим как человека, принципиально отстаивающего свои взгляды».

Получив такую информацию, я стал искать ей подтверждение. И нашел — в черновых протокольных записях заседаний Президиума ЦК КПСС.

«Н. С. ХРУЩЕВ. Я вчера читал в газете «Из зала суда». Я возмущен, как это можно: дали 15 лет, через 5 лет он будет на свободе.

Товарищ прокурор, вы что, будете свою политику проводить или будете слушать ЦК?

РУДЕНКО. Мы вносили по вопросу валютчиков специальный проект, не утвердили, установили максимум 15 лет, без смертной казни, мы смертную казнь ввели за хищения в особо крупных размерах.

Н. С. ХРУЩЕВ. Да пошли вы к чертовой матери, простите за грубость. Народу стыдно в глаза смотреть, народ возмущается. Грабители грабят, а вы законы им пишете. Что такое? Ишь какие либералы стали, чтобы их буржуазия хвалила, что они никого не расстреливают, а эти грабят рабочих и крестьян. Хотите, я общественным обвинителем выступлю с требованием расстрела, не боюсь, а вы боитесь.

Я думал, расстреляют этих мерзавцев, читаю — 15 лет. Так вы же поощряете других.

РУДЕНКО. Как бы вы меня ни ругали, но если закон не установил смертной казни, мы не можем ее применить».

Старожилы прокуратуры приводили мне много других случаев, когда Руденко проявлял характер. Заведующий кафедрой криминалистики Московской государственной юридической академии профессор Владимир Евгеньевич Эминов рассказывал о стычке Руденко в 1977 году с Бугаевым — министром гражданской авиации, Главным маршалом авиации, фаворитом Брежнева…

«По личному распоряжению Руденко ВНИИ и следственному управлению Прокуратуры СССР было дано задание разработать первую отечественную методику расследования авиационных происшествий в гражданской авиации. Работа поручалась мне и старшему прокурору следственного управления Прокуратуры СССР М. Лодысеву. По итогам этой работы мы подготовили методические рекомендации, а также представление Генерального прокурора СССР министру гражданской авиации СССР «О грубейших нарушениях законодательства о безопасности полетов при эксплуатации легких самолетов и вертолетов в гражданской авиации».

Проект представления лег на стол Руденко. Многие считали, что такой резкий документ он не подпишет. Ведь представление адресовалось самому Бугаеву — шеф-пилоту и любимцу Генерального секретаря ЦК КПСС Брежнева. Однако Руденко без каких-либо комментариев и сомнений представление сразу же подписал, ибо речь шла о безопасности граждан и интересах государства.

По свидетельству очевидцев, Бугаев, получив представление, пришел в неописуемую ярость и устроил скандал в отделе административных органов ЦК КПСС, откуда немедленно в следственное управление и Министерство гражданской авиации примчались проверяющие. Наша с Лодысевым служебная карьера висела в буквальном смысле на волоске. Однако это продолжалось недолго. Вскоре ревизоры ЦК КПСС завершили проверку. При этом они не только подтвердили все описанные в представлении просчеты, но и выявили еще и другие. Об этом они не преминули довести до сведения обескураженного министра. Руденко же, как всегда, был невозмутим и сразу же подписал приказ, в котором мне и Лодысеву были объявлены благодарности и выданы денежные премии в размере месячного оклада».

Деятельность Романа Андреевича Руденко на посту главного «стража законности» страны продолжалась 27 лет. Ни один советский прокурор не занимал столь долго этот пост. Руденко сумел пережить самые страшные и суровые времена. В оценке его работы мы сегодня можем быть уже спокойными и беспристрастными. Он был героем своего времени. А время ему досталось тяжелое. Но времена не выбирают. В них, как сказал поэт, живут и умирают…

Роман Андреевич пережил три инфаркта. Ушел он в студеные январские дни 1981 года, после четвертого инфаркта.

На месте Романа Андреевича Руденко в то «известное время» вполне могли оказаться другие люди. И никто не скажет, смог ли бы кто из них в «известных обстоятельствах» сделать меньше дурного и больше хорошего.

2011 г.

Де Латур и криминалисты

Однажды — я работал тогда в Киеве, в Прокуратуре УССР — по служебным делам оказался во Львове, в кабинете прокурора-криминалиста Александра Абрамовича Герасуна.

Кстати, напомню, что прокуроры-криминалисты появились в штате прокуратуры по указанию Генерального прокурора СССР Романа Андреевича Руденко в 1954 году. Цель — обеспечить своевременное раскрытие и качественное расследование особо тяжких уголовных преступлений. Прокурор-криминалист должен был помогать следствию, используя новейшие научные рекомендации, криминалистическую технику и собственный опыт. Поэтому прокуроров-криминалистов набирали из самых опытных прокуроров и следователей, за плечами которых было множество раскрытых дел.

Герасун тогда считался одним из лучших прокуроров-криминалистов Украины. Живой, веселый, немного полноватый, он сидел в своем массивном кресле за письменным столом, а телефон был почему-то установлен на приставном столике сбоку — в двух шагах от него. Трезвонил он постоянно, и поэтому Герасун непрерывно вскакивал и бросался к аппарату. Поговорив, опять плюхался в кресло.

В какой-то момент я не выдержал и спросил:

— Александр Абрамович, может, телефон на стол поставить? Или кресло на колесиках завести?

Герасун засмеялся.

— А физкультура? Вам хорошо, вы молодой еще, вон какой поджарый, а мне что прикажете делать? Полнею ведь! Двигаться надо — вот я и придумал зарядку.

— А может, все же лучше зарядку делать по утрам?

— Лень, — честно признался Герасун. — И потом, если здоров — к чему зарядка? А если болен — зарядка уже не поможет. Вот и придумал способ…

Тут опять зазвонил телефон, и Герасун бросился к нему. Но перед этим успел протянуть мне лист бумаги:

— Вот почитайте пока…

— А что это?

— Вы прочитайте, потом расскажу.

Вот что я прочитал.

Министерство культуры Украинской ССР.

16 апреля 1974 года.

Прокурору Львовской области

тов. Антоненко Б.Т.

Прокурором-криминалистом Львовской областной прокуратуры, кандидатом юридических наук тов. Герасуном А.А. и прокурором-криминалистом тов. Седовым Ю.И. было проведено техническо-технологическое исследование картины Жоржа де Латура «У ростовщика» из собрания Львовской картинной галереи. Проведенная ими экспертиза выявила подпись художника, которая была сфотографирована, и установила ее аутентичность.

Таким образом, благодаря активной и кропотливой помощи товарищей Герасуна А.А. и Седова Ю.И. была разгадана тайна картины, которая окружала ее почти три столетия.

Дирекция Львовской картинной галереи сердечно благодарит работников Львовской областной прокуратуры за проделанную большую работу и выражает надежду на дальнейшее тесное творческое сотрудничество с ними.

С уважением,

директор Львовской картинной галереи

Б. Возницкий

Закончив разговор, Герасун уселся в свое неподвижное, словно выросшее из пола кресло и весело посмотрел на меня:

— Ну, как документик?

— Интересный.

— Вот так вот! Мы тут не только убийц с насильниками ловим, но и культурные ценности стране возвращаем!..

Потом он с удовольствием рассказал, как разгадывал тайну картины, а телефон, словно проникнувшись важностью момента, ни разу не перебил его.

История, о которой я краем уха уже кое-что слышал, показалась мне еще более интригующей, и я стал задавать вопросы. Закончились они тем, что уже через полчаса мы ходили по залам Львовской картинной галереи и беседовали с Борисом Григорьевичем Возницким. А он, немного повторив уже рассказанное мне до этого Герасуном, скрупулезно излагал обстоятельства событий, происшедших с картиной, но в более полном и завершенном виде. А складывались они так…

Сентябрьским утром 1972 года, когда Париж еще спал, от Лувра по украшенным национальными флагами улицам в сопровождении эскорта вооруженных мотоциклистов отошла бронированная машина. В аэропорту из нее вышли двое мужчин. На их глазах грузчики вынесли из машины ящик и после соответствующего оформления внесли его в самолет, который направлялся по маршруту Париж — Москва. Попрощавшись со спутником, в самолет поднялся один из тех, кто ехал в броневике…

Это был директор Львовской картинной галереи Борис Григорьевич Возницкий, которого провожал представитель Министерства культуры Франции. Он вывозил на родину картину выдающегося живописца первой половины XVII столетия Жоржа де Латура «У ростовщика». После пятимесячного экспонирования во Франции картина возвращалась к своему законному владельцу во Львов.

Ничего особенного в торжественном эскорте не было. Все выдающиеся произведения живописи перед отправкой в заграничное турне теперь застраховываются и, чтобы избежать всяческих неожиданностей, соответствующим способом под надежной охраной транспортируются.

Однако почему в столице Франции в мае того же 1972 года, когда Париж готовился к открытию выставки произведений Жоржа де Латура как к великому событию в культурной жизни страны, когда сюда, в оранжерею Тюильри, были свезены все творения, которые, так или иначе, связывали с именем этого мастера, когда многометровые репродукции картин Латура украсили весь город, картину, которую по просьбе французского посольства в Москве вез Возницкий, не встречали ни бронированная автомашина, ни эскорт вооруженных мотоциклистов?

Дело в том, что французские искусствоведы, занимающиеся творчеством де Латура, вовсе не были уверены, что картина «У ростовщика» принадлежит именно кисти знаменитого художника из Лотарингии. И их сомнения можно было понять. Ведь было известно, что в мире существует тридцать одна картина де Латура, причем только на восьми из них значилась собственноручная подпись художника. Организаторам выставки в Лувре было также известно про существование в разных странах еще около двух десятков картин, авторство которых в разное время исследователи приписывали де Латуру. Вот вместе с этими работами, в подлинности которых не было уверенности, на выставку и была приглашена картина из Львова. А таким эскорт не полагался.

— Придя следующим, после прибытия в Париж, утром в Лувр, — рассказывал тогда Возницкий, — я стал свидетелем необычной сцены. Наша картина еще не была вывешена, а стояла возле стены. Перед ней стояли на коленях несколько известнейших знатоков — они внимательно рассматривали детали полотна. Несмотря на мнение старейшего эксперта по творчеству де Латура профессора Паризе, который приписал львовский оригинал другому мастеру, картина «У ростовщика» все-таки была отнесена к раннему периоду творчества де Латура и выставлена среди его признанных творений. Этому, естественно, предшествовал длительный обмен мнениями между организаторами выставки, споры…

Но меня интересовал еще и другой вопрос: а кто первый высказал предположение, что автор полотна «У ростовщика», хранящегося во Львове, именно Жорж де Латур? Ведь картину долгие годы считали принадлежащей кисти голландца Хонтхорста. Под этим именем на протяжении двух веков полотно кочевало из одной частной коллекции в другую и наконец из собрания последних владельцев, семьи Оссолиньских, где его отнесли к французской школе живописи, перешло в фонды Львовской картинной сокровищницы. Там его сочли произведением Ромбоутса и хранили под названием «Меняла». Позже его уже атрибутировали как полотно Хонтхорста.

Выяснилось, что еще в 1953 году старший научный сотрудник Государственного Эрмитажа Мария Илларионовна Щербачева предположила, что картина принадлежит кисти де Латура. Одна из напечатанных после ее смерти статей вызвала большой интерес у искусствоведов. В этой статье Щербачевой детально были проанализированы: сюжет, композиция, светотени, манера живописи — присущие многим на первый взгляд простым по сюжетам картинам Жоржа де Латура, которые хранятся в музеях Нанта, Берлина, Эпиналя, Парижа. После этого французы и пригласили в Париж картину.

Заместитель директора Львовской картинной галереи по научной работе Елена Алексеевна Рипко считала, что прямых доказательств у Щербачевой не было, так как она основывалась лишь на сопоставлении живописных качеств этого полотна и уже известных работ мастера. В то же время Рипко высоко оценила смелость и безошибочность выдвинутой гипотезы.

Тем не менее и после статьи Щербачевой картина еще долго продолжала экспонироваться в голландском зале. Правда, на багете «Ростовщика» появилась табличка «Произведение неизвестного художника».

Выставка в Лувре развеяла многие сомнения, однако не до конца…

Буквально через несколько месяцев после возвращения картины из Лувра полотно было отправлено в Ленинград, где формировалась выставка работ караваджистов — последователей великого итальянского мастера Караваджо. Происходило это зимой. Стояли сильные морозы. Ценнейшая картина в результате варварской транспортировки пострадала. Когда она была доставлена в Эрмитаж, верхний слой лака оказался местами поврежден. Требовалось вмешательство реставратора. Такие работы с согласия Львовской картинной галереи тогда провел ленинградский реставратор И. Косолапов. Вместе с московским профессором Ю. Болотовым он же изучил полотно в инфракрасных лучах. Когда работа подходила к концу, реставраторы обратили внимание на загадочный след кисти в левом углу картины. При более детальном осмотре выяснилось, что след кисти скрывает чью-то подпись… Но чью? Де Латура? Или имя какого-то другого художника? Но как установить это точно — ведь восемь своих работ Жорж де Латур подписал по-разному… И только когда картина вернулась во Львов, Борис Григорьевич Возницкий обратился к прокурору-криминалисту прокуратуры Львовской области Герасуну, о котором в городе ходили слухи, что он способен установить любые следы, раскрыть любую тайну.

Итак, перед Герасуном и вторым прокурором-криминалистом Львовской области Юрием Ивановичем Седовым стояла весьма сложная задача — не только изучить подпись в инфракрасных лучах, но и сфотографировать ее, а потом с помощью ультрафиолетового облучения установить ее подлинность. Хотя с тех пор прошло три столетия и время основательно потрудилось над картиной.

С немалым трудом криминалисты все же не только рассмотрели размытую подновителями более поздних времен подпись, сфотографировали ее, но и установили, что краски, которыми написана картина, и та краска, которой сделана подпись, нанесены на холст в одно и то же время.

Однако этого было мало. Требовалось еще и подтвердить авторскую принадлежность подписи. Сделать это ученым из Львовской картинной галереи было непросто. И все же тщательное изучение характера почерка позволило смело утверждать: да, подпись и под этой, девятой, картиной принадлежит самому де Латуру. Причем подпись на полотне «У ростовщика» ближе всего к той, которая поставлена на картине «Отречение Петра», принадлежащей к раннему периоду творчества де Латура.

ДОСЬЕ

Имя лотарингского художника Жоржа де Латура (1593–1652), практически забытого в позднейшие времена, стало во второй половине XX столетия едва ли не самым известным в мировой живописи, а сейчас одним из самых дорогих.

Долгое время его самобытные творения приписывали либо голландским мастерам Герриту ван Хонтхорсту и Теодору Ромбоутсу, либо итальянскому живописцу Микеланджело Меризи да Караваджо. И только в 1926 году известному французскому исследователю Пьеру Ландри случайно попала в руки картина «Шулер», оригинальная и смелая по композиции. Поверхность многофигурного произведения сохранила подпись. Так во второй раз на свет появилось это имя — Жорж де Латур. Потом были найдены еще две версии этой картины. Затем в Амстердаме была найдена картина «Поклонение пастухов», также подписанная Жоржем де Латуром. В 1946 году в небольшом замке неподалеку от Манса было обнаружено полотно «Ворожея». А в июне 1960 года эта картина, приобретенная за большие деньги, была выставлена в нью-йоркском музее Метрополитен, на что вся французская пресса откликнулась с возмущением.

Жорж де Латур (Georges de La Tour) родился в Вик-сюр-Сей в Лотарингии и до самой своей смерти 30 января 1652 года жил близ Люневиля. Помимо нескольких документов, содержащих сведения о его женитьбе в 1621 году, назначении официальным художником Люневиля в 1644 и главным живописцем короля в 1646 году, никакой информации о его жизни не сохранилось.

Картины де Латура обычно представляют собой освещенные пламенем свечи ночные сцены, написанные в манере Караваджо. Для них характерны геометрически строгая композиция и напряженность религиозного чувства. Художник любил изображать библейских персонажей в обличии нищих и крестьян. Вот и на полотне «У ростовщика» старик-процентщик отсчитывает монеты. Вокруг него застывшие в напряженном ожидании люди. На лицах отблески догорающей свечи. Тихое таинство света, мрачная молчаливость теней…

Кстати говоря, когда эту картину упаковывали для отправки из Парижа во Львов, комиссар выставки Пьер Ландри сказал Борису Григорьевичу Возницкому: «Полотно можно оценить в миллион шестьсот тысяч долларов». Французский ученый не шутил — за картину «Шулер» Лувр заплатил два миллиона долларов. Сейчас шедевр де Латура стоит многократно дороже.

2000 г.

Архипелаг

В 1970 году Александру Солженицыну была присуждена Нобелевская премия в основном за «Архипелаг ГУЛАГ», в котором история происходивших в стране репрессий была обнажена до предела.

Вопрос о «наказании» писателя витал во властных кабинетах и коридорах. Не могли только решить, как лучше это сделать: то ли выдворить из страны, то ли привлечь к уголовной ответственности. Но избавиться от всемирно известного писателя Советское государство решило твердо, и роль основного двигателя отвели, как тогда было принято, конечно же, Комитету государственной безопасности. Правда, не последнюю скрипку в этой миссии сыграла и Прокуратура СССР.

После присуждения Солженицыну Нобелевской премии в области литературы был подготовлен проект указа Президиума Верховного Совета СССР «О выдворении А.И. Солженицына из пределов СССР и лишении его советского гражданства». Тогда же Генеральный прокурор СССР Р.А. Руденко и Председатель КГБ СССР Ю. В Андропов направили в Секретариат ЦК КПСС довольно любопытную записку, в которой они излагали свое видение «проблемы Солженицына». Они писали:

«Проживание Солженицына в стране после вручения ему Нобелевской премии укрепит его позиции и позволит активнее пропагандировать свои взгляды… Выдворение Солженицына из Советского Союза лишит его этой позиции — позиции внутреннего эмигранта и всех прочих преимуществ, связанных с этим… Сам же акт выдворения вызовет кратковременную антисоветскую кампанию за рубежом с участием некоторых органов коммунистической прессы… Взвесив все обстоятельства, считали бы целесообразным решить вопрос о выдворении Солженицына из пределов Советского государства».

Интересно, что совершенно иную позицию занял в этом вопросе тогда министр внутренних дел Щелоков, который считал, что Солженицыну нужно дать немедленно квартиру, прописку и вообще проявить к нему внимание. «За Солженицына надо бороться, а не выбрасывать его, — писал он. — В данном случае надо не публично казнить врагов, а душить их в объятиях».

Однако ни одна из точек зрения тогда не возобладала. Солженицына не выдворили из страны и не «задушили в объятиях». Но травля писателя продолжалась, и вопрос ни на один день не оставался закрытым. В последующем он обсуждался даже на Политбюро ЦК КПСС, где после долгих дебатов было принято решение предоставить Председателю КГБ СССР Андропову «разрубить гордиев узел». Политбюро приняло специальное постановление «О мерах по пресечению антисоветской деятельности Солженицына А.И.». Проведение «карательной операции» было поручено Андропову и Руденко. Они должны были определить всю процедуру следствия и суда и после согласования всех вопросов произвести арест писателя.

О том, как происходили арест и изгнание, Солженицын подробно описал в своих автобиографических книгах. Но некоторые детали прояснил бывший старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Ю.А. Зверев. Он рассказал, что однажды Руденко пригласил его к себе и, передав вышедшую за границей книгу Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», а также подборку «отзывов прессы» на нее, поручил «изучить на предмет решения вопроса о возбуждении уголовного дела»…

«Я изучил и доложил, что в книге содержится огромный материал, причем наряду с суждениями и выводами автора там огромный массив фактов, которые либо соответствуют действительности, либо ложны… Я и сейчас думаю, что не все отдельные факты абсолютно точны. Это теперь мы все так много знаем о том периоде. А тогда — только слухи… Было очень страшно верить…

Но я был обязан выяснить, соответствует ли изложенный материал действительности или это вымысел, клевета. Я и запросил компетентные инстанции, могут ли они опровергнуть приведенные автором факты. Инстанции ответили, что опровергнуть массив фактов возможности нет.

И тогда я получил указание возбудить уголовное дело и допросить Солженицына. Допросить не удалось: несмотря на неоднократные вызовы, он в прокуратуру не являлся. Руденко предписал доставить его приводом. Я вынес постановление о приводе Солженицына и отправился за ним лично, благо он жил на улице Горького, неподалеку от Прокуратуры СССР.

… Дело Солженицына только формально вел я. Все мои действия через Генерального прокурора направлялись политическим руководством. И доставить Солженицына мне предписали не в здание прокуратуры, в мой кабинет, а в Лефортовский следственный изолятор КГБ СССР…

Солженицын действительно ожидал ареста, и у него все было готово. Он быстро оделся и все заранее приготовленные вещи, уже, видимо, ему послужившие в лагере, сложил в мешок с нашитым полотнищем шведского флага. Я попросил его вывернуть мешок флагом внутрь, что он и сделал без возражений.

К моменту нашего приезда в Лефортово было уже найдено политическое решение, которое и определило дальнейшие действия руководства Прокуратуры СССР. Решение это состояло в том, что Солженицын должен быть лишен советского гражданства и выдворен из СССР…

Конечно, судьбу Солженицына решали не на Пушкинской! (в Прокуратуре СССР. — Прим. авт.) Но полагаю, что Руденко, опытный и изобретательный юрист, нашел такую форму, которая могла бы придать если не видимость законности, то по крайней мере видимость здравого смысла тому, что произошло. Мне предписали возбудить в отношении Солженицына уголовное дело по обвинению не в антисоветской агитации и пропаганде, а по обвинению в измене Родине…

Здесь-то, как я думаю, и обнаруживается «юридический вклад» Руденко. Ведь доказать, что Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ» оклеветал Советскую власть, было невозможно даже в то время. А задача состояла в том, чтобы его из СССР удалить. Как? Обвинив Солженицына в более тяжком преступлении — измене Родине, Прокуратура парадоксальным образом смягчила ситуацию. Политическая власть, вмешавшись и лишив Солженицына гражданства, снимала все юридические проблемы, ибо не может изменить Родине человек, не являющийся более ее гражданином. Стало быть, уголовное дело автоматически прекращается. Все это решали, конечно, не я и, думаю, не Руденко, но именно он, по-моему, мог подсказать этот вариант».

13 февраля 1974 года Александр Исаевич Солженицын был выслан из Советского Союза.

Прошло семнадцать лет. За это время многое изменилось в стране. И вот в 1991 году последним Генеральным прокурором СССР Николаем Семеновичем Трубиным были изменены основания прекращения уголовного дела в отношении его (дело прекращалось в связи с отсутствием в действиях опального писателя состава преступления), о чем незамедлительно была направлена телеграмма в США, штат Вермонт, город Кавендиш, где жил тогда Солженицын, с принесением ему извинения за неправомерные действия работников Прокуратуры Союза ССР (дело было прекращено в 1974 году по не реабилитирующим основаниям).

Однако телеграмму, которую готовил тогда автор этой книги, увы, Александру Исаевичу в городе Кавендише (штата Вермонт, США) сразу не вручили на том основании, что в ней не был указан дом, в котором вот уже много лет проживал нобелевский лауреат. Тогда, подготовив сообщение для передачи в средства массовой информации под рубрикой «В Прокуратуре Союза ССР», я отправился к главному редактору программы «Время» О.В. Какучая, с которым у меня сложились довольно дружеские отношения. Выслушав мой рассказ, Ольвар Варламович без всяких формальностей тут же распорядился сообщить в программе «Время» о реабилитации А.И. Солженицына. Вскоре все увидели на экране и самого Александра Исаевича, узнавшего эту новость.

Повторная телеграмма, отправленная мной адресату, уже не вернулась. Вероятно, местные власти из СМИ наконец-то догадались, что у них в городе проживает всемирно известный писатель.

1992 г.

«Краснодарский спрут»

C первых дней работы в прокуратуре меня поражало убеждение большинства сограждан нашей великой страны, что разобраться и наказать виновных прокурору ничего не стоит — было бы желание. Люди считали, что закон торжествует сам собой, надо только чтобы прокурор отдал указание. Они не представляли, каких усилий зачастую это стоит, с какими опасностями приходится сталкиваться, какие могущественные противники оказываются на пути.

Об одном из таких случаев я и хочу рассказать. В этом деле было все: небывалый накал страстей, беспрецедентное давление на прокуроров и следователей, шантаж, угрозы расправы, мужественное поведение и стойкость одних работников правоохранительных органов и предательство других, отставки и увольнения, инфаркты и инсульты у некоторых участников этой драмы, не выдержавших напряжения, и даже трагические смерти…

В 1981 году заместителю Генерального прокурора СССР Виктору Васильевичу Найденову исполнилось 50. Этот год оказался для него роковым. Многие знали, что тучи над ним уже сгустились, и всячески от него дистанцировались, не желая «попасть под раздачу».

Именно тогда меня пригласил к себе прокурор Украины Федор Кириллович Глух. Я в те годы работал в Киеве его старшим помощником.

— Ты с Виктором Васильевичем в хороших отношениях, — сказал Глух, который, кстати, сам с Найденовым дружбу не водил. — Поэтому будет правильно, если ты поедешь в Москву и поздравишь его с 50-летием… Заодно поддержишь его от имени всех нас в этот трудный для него момент. Ему сейчас такая поддержка не помешает…

Виктор Васильевич в день встречи, а было это утром 9 сентября 1981 года, как всегда, был очень приветлив, угощал чаем… В общем, держался хорошо, по-мужски. Мы посидели, поговорили. Конечно, я не касался его неприятностей, потому что понимал, что ему об этом сложно сейчас рассуждать. Так что больше говорили об общих проблемах прокурорского надзора за следствием.

Уже расставшись с ним, подумал, что, несмотря на всю его выдержку, все-таки заметно, что происходящее давит на него. И он очень сильно изменился после той первой встречи с ним, которая состоялась в Киеве 5 лет назад…

Было это в сентябре 1976 года в Киеве, на первом Всесоюзном съезде судебных медиков. Огромная седая шевелюра и молодые глаза, которые светились добротой и умом, действовали неотразимо. Три дня в свободное от заседаний время мы гуляли по городу, осматривали его достопримечательности и разговаривали, разговаривали… Любознательность он проявлял необыкновенную. И хотя с тех пор прошло немало времени, но таких, как он, людей я встречал очень немного.

Найденов был высокоэрудированным человеком. Он умел слушать других, был доступен и никогда не допускал грубости или высокомерия в отношении подчиненных. Но в то же время он не робел перед сильными мира сего, был тверд в своих суждениях, в особенности когда речь шла об отстаивании государственных интересов либо привлечении к законной ответственности должностных лиц, какой бы высокий пост они ни занимали.

Конечно, как и всякий человек, Виктор Васильевич имел свои слабости и недостатки и, безусловно, совершал ошибки. Но не они определяли его лицо. Найденов был стойким бойцом, дерзновенным прокурором, перед которым закон на цыпочки вставал, но он был еще и очень интересным человеком, являя собой одновременно образ огненный и смиренный. Помню, что под его обаяние я попал сразу.

Свои борения с сильными мира Найденов начал в те годы, когда Генеральным прокурором страны был легендарный человек, человек с мировым именем — в прошлом Главный государственный обвинитель от СССР на Нюрнбергском процессе Роман Андреевич Руденко. И это нельзя не отметить, ибо без благословения Генерального прокурора по существующим тогда правилам игры вряд ли такое было возможно. К тому же Руденко всегда лично курировал расследования наиболее важных уголовных дел. И кто знает, отчего у Романа Андреевича произошел четвертый — последний инфаркт, после которого он скончался. История болезни об этом умалчивает. Зато история так называемого Краснодарского дела говорит, что это произошло в самый драматический период его расследования.

После ухода из жизни Руденко неприятности посыпались на Найденова как из рога изобилия.

Но начну по порядку. Все началось с того, что в благодатном Краснодарском крае, хозяином которого тогда был первый секретарь Краснодарского крайкома партии С.Ф. Медунов — член ЦК КПСС, Герой Социалистического Труда, близкий приятель Генерального секретаря Л.И. Брежнева, секретаря ЦК К.У. Черненко и многих других важных персон — были выявлены вопиющие факты беззакония, произвола и коррупции. Произошло это так. Следственная часть Прокуратуры Союза расследовала дело по Министерству рыбного хозяйства СССР. Следственной бригадой руководил знаменитый на всю страну опытнейший криминалист, следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Андрей Хоренович Кежоян. Он с санкции заместителя Генерального прокурора СССР Найденова арестовал заместителя министра Рытова. По делу проходили многие чиновники, занимавшие высокие должности. Когда Кежоян тяжело заболел, дело принял к своему производству другой следователь по особо важным делам — Сергей Михайлович Громов, который и закончил это расследование.

Однако при расследовании дела по Министерству рыбного хозяйства СССР следователи «вышли» на курортный город Сочи. Там их заинтересовал директор первого тогда в стране сочинского магазина фирмы «Океан» Пруидзе, который был арестован за передачу взятки заместителю министра Рытову. Затем последовали аресты и других сочинских чиновников: заместителя директора магазина «Океан», директора базы мясорыбторга, начальника гаража совминовского санатория и еще нескольких человек. В показаниях замелькала фамилия председателя Сочинского горисполкома Воронкова. Дело в отношении его было поручено расследовать следователю по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Георгию Александровичу Эфенбаху, одному из лучших криминалистов страны, человеку принципиальному и честному.

Так возникло непосредственно уже «Краснодарское дело». Собственно говоря, оно не представляло собой единого целого, а состояло из ряда отдельных дел, которые следователи направляли в суд по мере их окончания, объединенных лишь своей принадлежностью к этому хлебородному краю. На каком-то этапе Найденовым к их расследованию была привлечена чуть ли не половина сотрудников Следственной части Прокуратуры СССР, не считая прикомандированных следователей из различных регионов страны. Но в то же время все дела были очень тесно взаимосвязаны. Каждый следователь, занимаясь своим делом, так или иначе, вникал и в то, что происходило в кабинетах его коллег. Допрашивать им приходилось не только «своих» обвиняемых, но и тех, кто проходил по другим делам. И над всеми этими делами незримо вставала фигура «хозяина» Краснодарского края Медунова.

Загадочные исчезновения, внезапные смерти, сотни поломанных судеб — таким было это грандиозное дело, которое курировал прокурор Найденов. Настоящая война, объявленная в Краснодарском крае взяточникам и казнокрадам. Правосудие против преступного спрута, щупальца которого тянулись к партийной верхушке края и выше…

Краснодарский край — щедрый, плодородный, гостеприимный регион. Горы и заповедники, хвойные леса, целебные источники и мягкий климат. Сюда ежегодно приезжало более пяти миллионов отдыхающих со всего Советского Союза. Элитные санатории, солнечные ванны, лучшие здравницы в стране… Получить путевку в главный курортный город страны Сочи — заветная мечта советских граждан.

Отдохнуть от большой политики и государственных забот прилетали и особые гости — чиновные, сановитые, облеченные громадной властью…

Высокопоставленные граждане Страны Советов прибывали на курорт и убывали через VIP-зал Сочинского аэропорта, где для них был всегда накрыт стол — коньяк, вино, икра, фрукты… Потом появился еще и бильярд. Со временем на каждого VIP-гостя заводился специальный «формуляр» — какие у него вкусы, предпочтения…

Учитывалось все. Этот любит, чтобы его встречали с розами, этот машину к трапу, этот предпочитает коньяк… В карточке Алексея Николаевича Косыгина, председателя Совета министров СССР, было написано: песни Людмилы Зыкиной. Скромный был человек.

После VIP-зала — спецавтомобиль. Отличительной особенностью этого автомобиля были не только номера, специальные номера, но и обязательно двухцветная раскраска. Она давала возможность в автомобильном потоке работникам ГАИ определить, кто едет…

В общем, с первых минут пребывания на сочинской земле VIP-гость сразу попадал в бархатные лапы спецобслуживания. В номерах санатория — мини-бар с деликатесами и всевозможными «дарами Кубани». И непременно баночка черной икры кубанского производства с Чуевского завода…

Особо важных гостей Сергей Федорович Медунов, «владыка Кубанский», принимал лично. В так называемых чайных домиках. Его как огня боялись подчиненные и уважали партийные боссы. Еще бы — первый секретарь Краснодарского крайкома — любимец Брежнева. К нему ехали завязывать дружбу важные люди со всей страны. Отношения вполне рыночные — строятся по принципу «ты мне — я тебе»… Сочи недаром называли «летней столицей страны». В период отпусков все дела решались там.

В «летнюю столицу» Страны Советов нередко наведывался и сам Генеральный секретарь.

Медунова прочили ни много ни мало в преемники Брежнева. И его знаменитое в советской элите кубанское гостеприимство должно было помочь ему совершить стремительный путь наверх.

В 1978 году умер секретарь ЦК КПСС по сельскому хозяйству Федор Кулаков.

И тогда Медунов, вполне вероятно, с согласия Брежнева, стал метить на его место. Вопрос был практически решен. Однако у председателя КГБ Юрия Андропова были другие планы, он хотел, чтобы это место занял его земляк — первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС Михаил Горбачев. К тому же Андропов лучше других понимал, что такое «медуновщина». Понимал, что Медунова к высшей власти допускать нельзя. Стране нужны были перемены, Медунов же был воплощением худших сторон брежневской эпохи с ее коррупцией и взятками.

Глава КГБ уже готовил масштабную операцию по «зачистке» Краснодарского края. Ставка была сделана на прокуратуру. Тогда-то Генеральный прокурор СССР Роман Андреевич Руденко и поручает расследование «Краснодарского дела» своему заместителю — Виктору Васильевичу Найденову.

Найденов не побоялся вступить в схватку с краснодарским спрутом. Еще молодой, полный сил, по-хорошему дерзкий, он умел держать удары.

Сразу после возбуждения уголовного дела начались аресты. Было важно показать, что прокуратура взялась за дело всерьез, а не на словах. Вслед за Пруидзе под стражей, о чем уже упоминалось выше, оказались и другие работники фирмы «Океан», через которую проходили гигантские объемы рыбы. На них делались огромные деньги. Банальная «усушка-утруска», приписки… Протухшую рыбу не списывали, а, подержав несколько дней в холодильных камерах, чтобы пропал запах, продавали. Красная икра реализовывалась на развес — и вовсе «живые» левые деньги. С каждого килограмма почти сто граммов «прилипало к рукам» продавцов. Но самое выгодное — деликатесы. Осетрина, белуга и черная икра продавались «по блату». За ними приходили к «служебному входу».

В «Океане» сложилась хорошо отлаженная система. Каждый продавец нес мзду директору магазина. Директор магазина ее собирал и отдавал значительную часть кому-то из городского начальства. Городское начальство прикрывало от строгих проверок и следило за бесперебойным снабжением магазина свежими и дефицитными «дарами моря»…

При обыске в квартире Воронкова, который как председатель горисполкома активно лоббировал интересы «Океана», было найдено 10 тысяч рублей, несколько сберкнижек и золотые украшения. У него был огромный загородный дом с фонтанами, гаражами, в которых стояли иномарки. Здесь закатывались гулянки для приближенных и нужных людей. Рассказы очевидцев об этих «приемах» за высоким забором передавались из уст в уста по всему Сочи. Воронков, разумеется, брал не только с «Океана». Получить квартиру без очереди, устроиться на хорошую должность директора… За все мэр брал «копеечку». А еще «брал борзыми щенками» — осетриной и жареными поросятами, дорогим хрусталем и сервизами, коврами и мебельными наборами… Свое лихоимство объяснял трогательно просто: «Жалко отказываться, если дают».

После ареста Воронкова обо всей этой вакханалии поборов заговорили открыто. В «Литературной газете» вышла статья «Ширма» о Воронкове, автором которой был Аркадий Ваксберг. Но надо прямо сказать, что за этой публикацией стояла прокуратура, которая решила привлечь на свою сторону и общественное мнение. Потому как борьба разворачивалась серьезная — покровительствовавший Воронкову Медунов был в бешенстве и готов был расправиться с теми, кто вторгся в его вотчину, где только он один имел право карать или миловать.

Изыскивались любые возможности для компрометации следствия, благо для этого появилась хорошая возможность. У одного из свидетелей по делу, председателя райисполкома Хосты, не выдержали нервы, и он после допроса покончил жизнь самоубийством. Раздались громкие крики о том, что человека довели до самоубийства следователи. Началась служебная проверка, никаких нарушений или злоупотреблений со стороны работников органов прокуратуры и внутренних дел она не обнаружила. Но нервы следователям потрепали основательно.

Руководители края делали все возможное, чтобы «закрыть» краснодарские дела. Они, разумеется, прежде всего пытались давить на Найденова, руководившего ходом следствия. Когда поняли, что не удастся, стали искать другие способы.

Старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Владимир Калиниченко вспоминал:

«В Сочи решили провести всесоюзное совещание начальников городских и районных органов внутренних дел курортных городов страны. Главная роль в этом спектакле отводилась Юрию Чурбанову (первому заместителю министра внутренних дел, зятю Брежнева). Пригласили для участия в совещании и Найденова. Пышно и торжественно встречали в аэропорту Адлера высокопоставленных гостей. Особенно услужливо — соблаговолившего не обделить своим вниманием мероприятие Медунова. И сегодня лежит в моих личных архивах цветная фотография, на которой в фойе горкома партии стоят на переднем плане в мундире генерал-лейтенанта внутренних войск и с огромным набором орденских колодок Чурбанов и рядом Медунов с Золотой Звездой Героя Социалистического Труда. За ними — другие гости, принявшие участие в совещании, и в том числе улыбающийся Найденов. Глядя на фотоснимок, я всегда думал: интересно было бы узнать, что на уме в этот момент у каждого из них? Про других не знаю, но Виктора Васильевича, полагаю, волновала поступившая информация, что его намереваются пригласить на ужин, угостить спиртным, на обратном пути под благовидным предлогом остановить автомашину и спровоцировать инцидент со всеми вытекающими отсюда последствиями… Насколько правдивой и верной была информация, сказать трудно, но искушать судьбу он не стал. Сразу после окончания совещания Найденов с работниками КГБ уехал в Гагры, а Медунов и Чурбанов — в «резиденцию» на застолье. Ближе к вечеру последовала команда привезти к ним Найденова, но рисковать он (авт. Найденов) не стал».

О том, насколько напряженной была атмосфера вокруг следствия, свидетельствует и такой факт. Через некоторое время после выхода скандальной статьи «Ширма» Аркадию Ваксбергу предстояла командировка в Сочи. Накануне отлета ему позвонил Найденов.

Ваксберг потом мне рассказывал, что Виктор Васильевич был очень осторожен, советовал не ехать в Сочи. Когда Ваксберг стал отшучиваться: «Мол, а что будет — убьют?» — Найденов шутку не принял и сказал: «А вдруг кому-то в Сочи покажется, что вы пытались кого-то растлить или изнасиловать». После этого, как показалось Ваксбергу, серьезного предупреждения он поездку в Сочи отменил.

Спасти Воронкова «краснодарским» не удалось. Он получил 15 лет лишения свободы с конфискацией имущества.

А хозяин Краснодарского края Медунов продолжал принимать московских гостей в своей вотчине все с большим и большим размахом. Самое главное для него было — заручиться поддержкой Москвы. Чем больше людей при должностях будут ему обязаны, тем лучше. Экскурсии, баня, рыбалка, ужин в самых дорогих ресторанах, самые дорогие и роскошные блюда, напитки… Ничего не жалко! VIP-гостей обслуживали официанты только высшего, пятого разряда. Сервировка стола зависела от статуса персоны. Градацию гостей обозначали на своем, тайном языке — Клиент — «2 стекла», «3 стекла», «4 стекла»…

«3 стекла» — рюмка винная, винный бокал и бокал для воды. «4 стекла» — фужер для шампанского, фужер винный, фужер для минеральной воды, рюмка для водки.

«4 стекла» включали и дополнительные услуги. Это была повышенная категория — баня, девушки…

Каждое застолье обходилось в две-три тысячи рублей. По тем временам — огромные деньги. «Жигули» стоили 6–7 тысяч.

Кто же за все платил? Откуда шли деньги?

А за этим праздником жизни скрывался еще один «герой» — секретарь Сочинского горкома КПСС по идеологии Александр Мерзлый. Правая рука Медунова. Технология была достаточно простая.

Самые щедрые суммы на угощение «нужных гостей» из столицы предоставляла жена Мерзлого — Валентина Мерзлая. Она держала в своих руках весь общепит города. За любовь к роскоши Валентину Мерзлую прозвали «шахиня». Возглавляемое ею Управление общественного питания распоряжалось огромными партиями продуктов. В столовых и кафе миллионы обычных отдыхающих нещадно обворовывались.

Для того чтобы из одной порции сметаны получить две или три, ее просто разбавляли, в лучшем случае — кефиром, в худшем — просто водой. Вместо мяса в суп добавляли комбижир — дешевую смесь растительных и животных жиров.

Из фарша на десять котлет, если в него добавить много хлеба, лука, манки, получали двадцать. Осетрину подменяли минтаем и треской. Осетрину, конечно, тоже добавляли, но немного — только для запаха. На самом обычном чае тоже делали большие деньги — немного дешевой заварки, кипяток, для цвета жженый сахар и — на огонь. Чем дольше томить, тем лучше «заварится»!

За сезон работники столовых и ресторанов, обложенных оброком Мерзлой, «выручали» миллионы «левых» рублей. Большая часть шла в карман «шахини». Денег было столько, что она их даже не считала. Часть, буквально на глаз, передавала мужу — на важных гостей Медунова.

В Геленджике, втором крупном курортном городе края, была своя «шахиня». Звали ее «железная Бэлла», по паспорту Бэлла Бородкина.

У этой начальницы городского общепита покровителем был Погодин, первый секретарь Геленджикского горкома.

Об этой «крыше» Бородкиной знал весь район, к тому же работала «круговая порука» сотрудников общепита.

Чтобы добраться до того, кто сидит наверху, следователям нужно было выяснить, откуда деньги шли наверх. Те, кто наверху, все отрицали. Приходилось докапываться до низового звена, чтобы проследить весь преступный путь денег.

Следователи допрашивали десятки работников столовых, ресторанов, кафе. Все они называли одну и ту же фамилию — Бородкина. В какой-то момент стало ясно — «железной Бэлле» уже не отвертеться. Когда за ней захлопнулась дверь тюремной камеры, она поняла, что ее «крыша» больше спасать не будет, и решила во всем признаться. Так вышли на Погодина…

И вот тут Медунов окончательно взбесился. До этого сажали руководителей трестов, главных управлений, партийных работников, и вдруг — Погодин, самый вхожий к нему секретарь из низовых партийных организаций. Забегая немного вперед, уместно будет вспомнить, что Погодин во время их последней встречи сказал, что если он будет арестован, то молчать не будет. После этого разговора он и исчез…

На поиски первого секретаря Геленджикского горкома партии были брошены отряды милиции, альпинисты, водолазы. Тралили дно моря, проверяли всех поступивших в морги, обзванивали больницы… Обыскали квартиру Погодина… Ничего. Был наложен арест на корреспонденцию его, жены, двух дочерей. Прослушивались и телефонные разговоры.

Погодина не было ни среди живых, ни среди мертвых. Но так не бывает. Следствие посчитало, что Медунов ему шепнул: «Исчезни!» И он исчез. Скорее всего он заранее разработал всю систему побега, когда понял, к чему все идет…

По одной из версий, Погодин «ушел» по морю. Однако это невозможно было сделать без свидетелей. Уйти по морю — значит посвятить в свой план несколько человек на судне, на берегу. Но никаких свидетелей отыскать не удалось.

По другой версии, первый секретарь Геленджикского горкома вылетел ближайшим рейсом в Среднюю Азию. Под своей настоящей фамилией он не улетал. Но возможно, у него был и подложный паспорт. Разрабатывали и бытовую версию — вышел человек из дома, напали какие-то бандиты или хулиганы, ограбили, а тело спрятали… Но тело Погодина нигде не нашли.

Поиски продолжались почти два года. Бесполезно. Из числа лиц, привлекаемых по «Краснодарскому делу» к уголовной ответственности, Погодин оказался единственным «из приближенных Медунова», кому удалось скрыться.

Чугунное колесо следствия, набрав обороты, крутилось, не переставая. Теперь под прицелом оказался Александр Мерзлый. Этого в Сочи называли «сынок Медунова». Действия Прокуратуры СССР вызвали жуткий гнев Медунова. Гнев, переходящий в страх. Могла обрушиться вся его карьера, да что карьера!..

Для того чтобы опорочить следствие, в Сочи приехали представители комиссии партийного контроля крайкома партии, которые затеяли проверку, обвиняя работников правоохранительных органов в нарушении социалистической законности. Не брезговали даже фальсификацией материалов. С подачи Медунова был снят с работы, а затем и исключен из партии прокурор города Сочи заслуженный юрист РСФСР Петр Кузьмич Костюк, активно помогавший следствию и дававший санкции на аресты некоторых высокопоставленных сочинских взяточников. Министр внутренних дел СССР Н.А. Щелоков уволил из органов внутренних дел заместителя начальника УВД Сочинского горисполкома А. Удалова и еще нескольких руководителей, активно способствовавших разоблачению взяточников. Фактически следствию был предъявлен ультиматум — немедленно покинуть Сочи.

Но Найденов и не думал сдаваться. Виктор Васильевич без дрожи в руках продолжал подписывать важные прокурорские документы. Аресты высокопоставленных сочинских чиновников продолжались. Оказались в тюрьме второй секретарь Сочинского ГК КПСС Тарановский, заведующий отделом административных и торгово-финансовых органов Перепадя, ряд руководителей торговли и общественного питания Сочи. Тогда Медунов выдвинул «тяжелую артиллерию». Он написал докладную записку в ЦК КПСС, обвиняя следователей Прокуратуры СССР во всех тяжких грехах. Конечно, немедленно была создана авторитетная комиссия. От Прокуратуры Союза ССР в нее были включены заместитель начальника следственной части Юрий Николаевич Шадрин и старший следователь по особо важным делам Алексей Васильевич Чижук. Они дали объективные заключения. Тем не менее Медунов продолжал противостоять следствию. Как вспоминал В.И. Калиниченко, «хозяина» края особенно раздражал следователь М. Розенталь, который занимался следствием непосредственно по городу Сочи, когда Эфенбах уезжал в Москву. От руководителей Прокуратуры Союза Медунов требовал не только отстранения от должности Эфенбаха, Розенталя, Чижука, но их ареста и привлечения к уголовной ответственности.

Но в Москве быстро выяснили, что весь компромат — фальшивка.

Председатель КГБ Андропов не дал возможности провести желаемое для Медунова решение — возбудить дело против прокурорских, арестовать, объявить сочинское расследование сфабрикованным…

Началась изнурительная борьба.

Обстановка вокруг дела накалялась с каждым днем. Ряды арестантов пополнили председатель партийной комиссии крайкома Карнаухов, другие высокопоставленные чиновники, бывшие к тому же депутатами местных Советов. Несмотря на представленные Прокуратурой СССР доказательства вины этих обвиняемых, крайисполком не дал согласия на их привлечение к уголовной ответственности. Однако по представлению Генерального прокурора СССР Рекункова, который 9 февраля 1981 года сменил на этом посту неожиданно ушедшего из жизни Романа Андреевича Руденко, такое согласие было получено от Президиума Верховного Совета РСФСР.

Не выдержав напряженной борьбы и постоянных необоснованных нападок, скончался от инсульта в возрасте чуть более пятидесяти лет и следователь по особо важным делам Георгий Александрович Эфенбах. Расследуемое им дело принял к своему производству старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Константин Карлович Майданюк.

Прокуратура Союза продолжала активно работать по всем краснодарским делам. И в тот момент, когда Медунов рапортовал на срочно созванном им пленуме краевого комитета КПСС, что комиссия ЦК КПСС никаких нарушений со стороны секретаря Сочинского горкома партии Мерзлого не установила, в Сочинский горисполком поступило представление, подписанное заместителем Генерального прокурора СССР Найденовым, в котором испрашивалось согласие на привлечение депутата Мерзлого к уголовной ответственности. Это переполнило чашу терпения Медунова. Он встретился с Генеральным секретарем ЦК КПСС Л.И. Брежневым, отдыхавшим в то время на берегу Черного моря, и судьба Виктора Васильевича Найденова была решена.

Именно тогда, в сентябре 1981 года, Найденову исполнилось 50 лет. И именно тогда многие сообразили, куда дует ветер и над кем сгущаются тучи… Сообразили и отошли в сторону, всячески демонстрируя свою непричастность. Именно тогда я и приехал из Киева поздравить Виктора Васильевича с юбилеем, о чем я уже писал ранее…

Вскоре, через два месяца, в ноябре 1981 года, Найденов был освобожден от занимаемой должности и уволен из органов прокуратуры. Приказ был одобрен лично Брежневым. Отстоять Найденова новый Генеральный прокурор СССР Александр Рекунков тогда не сумел — он еще не имел в высших партийных кругах должного авторитета, такого же, как его внезапно скончавшийся предшественник Руденко.

По этому поводу помощник Генерального прокурора СССР по особым поручениям В.Г. Демин тогда написал стихи «На снятие В.В. Найденова»:

По мнению людей приличных,

Он свое дело знал отлично.

Но любят более пластичных

И тех, что все решают лично.

Под тихий шорох авторучек,

Без нахлобучек и без взбучек,

Без шума лишнего и чтения морали

Его убрали.

Ты спросишь, где искать мораль?

Ищи где хошь,

Найдешь едва ль…

Медунов чувствовал себя победителем. Как-то, когда он привычно сидел в президиуме очередного высокого совещания, к нему подошел помощник и сказал: «Сергей Федорович, вас срочно просит Александр Михайлович Рекунков — Генеральный прокурор Советского Союза». И Медунов развернулся, театрально развернулся, вальяжно, чтобы все видели, и не шепотом, а так, чтобы тоже все слышали, сказал: «Да пошел он!..» Далее последовала нецензурная брань. Человек был уверен в своей недоступности для закона.

Тогда Медунов не мог и подумать, что пройдет совсем немного времени и он будет сидеть в следственной части прокуратуры Советского Союза и давать показания следователю по особо важным делам.

Однако расследование «Краснодарского дела» продолжалось, и Виктор Васильевич с большим волнением следил за ним.

Осмелевший Сочинский горисполком не дал прокуратуре своего согласия на привлечение к уголовной ответственности Мерзлого. Вторично этот вопрос перед депутатами был поставлен осенью 1981 года Генеральным прокурором СССР Рекунковым. Депутаты тянули до последнего, но все же весной 1982 года сдались. В мае того же года Мерзлый был арестован. Его делом занялся старший следователь по особо важным делам В.И. Калиниченко. В одной из бесед он мне рассказывал:

«Я говорю Мерзлому: «Александр Трофимович, для того чтобы доказать вашу вину в получении взяток, мне придется арестовывать вашу жену… А следом арестовывать тех людей, которые ей давали деньги… Я хотел бы этого избежать, но для этого вы должны сами рассказать обо всем…»

Но в планы Мерзлого это не входило. Он никогда не отличался благородством. Наоборот, все валил на жену. В итоге сели оба… Кстати, интересно в дальнейшем сложилась их судьба — Мерзлый попал под амнистию, а жена под эту амнистию не попала. Так что он вышел раньше ее.

Говорят, что после освобождения «шахиня» потеряла рассудок — она узнала, что ее благоверный, выйдя из тюрьмы, женился на молодой и покинул страну. Как выяснилось, навсегда.

Когда арестовали «Железную Бэллу», повторилась уже знакомая история. Из дома Бородкиной пришлось мешками и коробками выносить меха, хрусталь, золото и бриллианты. Всего было изъято ценностей и денег на сумму около миллиона рублей! По тем временам сумма просто несусветная. Деньги были везде — даже за батареей водяного отопления!

Квалификация преступления не вызывала сомнений — хищение в особо крупных размерах. А по законам того времени — это расстрел. Бородкина цеплялась за жизнь, как могла. Даже разыгрывала из себя умалишенную. Психиатрическая экспертиза «болезнь» не подтвердила. В отчаянии «Железная Бэлла» начала сдавать всех, кого знала, и даже тех, кого лично не знала.

Дошла очередь и до владыки Краснодарского края. Медунова стали вызывать на допросы. Ничего серьезного ему вменить не смогли. Однако оказалось, что он остался один. Никто не бросился его прикрывать, защищать, спасать. Была одна надежда — стремительно дряхлеющий генсек. И Брежнев спас его. Сказал, что привлекать его не надо. Потому что Медунов в течение долгого времени достаточно успешно руководил огромной партийной организацией. И когда мы такого человека начинаем сажать, пусть даже за дело, то мы наносим больший ущерб.

К этому времени К.К. Майданюк сумел «раскрутить» дело Тарады. Второго секретаря Краснодарского крайкома партии Анатолия Тараду злые языки в крае называли «кошельком Медунова». Всего за несколько лет он сделал головокружительную карьеру от выпускника мясо-молочного техникума до одного из руководителей крайкома партии. По рекомендации Медунова стал заместителем министра мясной и молочной промышленности СССР!

Во время работы в крайкоме оброк с краевых организаций собирал не таясь — как полноправный хозяин. Получив и пересчитав деньги, любил сказать небрежно: «Ты, братец, будь осторожен. Мне осторожность ни к чему, а тебе очень нужна — ты же даешь…» Медунов позволял ему все, но когда Тараде поступала команда — оплатить, он оплачивал любую сумму. На таких принципах они и работали.

«Обобрал, подставил, сломал» — вот правила Тарады. Так что недругов у него было хоть отбавляй. Сдавали его охотно. Дело шло к аресту. Тарада решил опередить события — пришел с повинной. Понимал, что размах взяточничества и вымогательства таков, что может дойти и до расстрела. При обыске в квартире Тарады было найдено денег и драгоценностей на сумму в 350 тысяч рублей! По тем временам — сумма астрономическая.

Но это было далеко не все. В доме его водителя за кафельной плиткой был вмонтирован металлический сейф, где хранились золото и деньги. В сарае на даче в стену была вмурована большая чугунная чушка. Когда ее открыли, она оказалась сплошь набита драгоценностями. В другом сарае, где мирно паслись курочки и петушки, были зарыты большие бидоны, а в них — пачки денег.

Зачем столько? Ведь в те годы потратить их было невозможно — тотальный государственный и партийный контроль не позволял. Сам Тарада на допросах говорил: «Дом купить я не мог, построить дом тоже не мог, потому что спросит партия, где я взял деньги, что отвечу? Вот и прятал…»

Почти сутки Тарада писал чистосердечное признание, называя даты, фамилии, суммы. Память у него оказалась феноменальная — он назвал около 400 фамилий… Не забыл упомянуть и своего покровителя. Правда, повод был почти анекдотический. Как-то раз Медунов обратил внимание на заграничный плащ своего подчиненного. И бросил с намеком: «Слушай, ты знаешь, на мою фигуру трудно подобрать вещь, а вот твой плащ мне очень нравится…» На следующий день Медунову доставили этот плащ. Причем он плащ у Тарады купил — отдал все до копейки. Но Тарада все равно вспомнил про этот плащ — тогда он уже готов был сдать кого угодно, лишь бы спасти свою жизнь.

Суда он боялся страшно. Когда следователь собирался направить дело в суд, он его остановил: «До этого я назвал тех, кто давал деньги мне. А теперь расскажу о тех, кому и зачем давал взятки я…»

После одного из допросов Тарада вернулся в свою камеру в крайне возбужденном состоянии, потерял сознание и был доставлен в городскую больницу. Через день Тарада скончался. По официальной версии — инсульт. Но пошли слухи… Одни говорили, что он принял яд. Другие — что ему помогли уйти из жизни.

Смерть Тарады очень многие отмечали как праздник. И кто это был, понятно. Ведь они могли пойти за ним…

После того как сменилось руководство ЦК КПСС, а Генеральным секретарем стал Ю.В. Андропов, следствие пошло практически без помех. К длительным срокам лишения свободы были приговорены люди из ближайшего окружения Медунова — Тарановский, Перепадя, Мерзлый, Карнаухов и многие десятки руководителей предприятий, учреждений и организаций Краснодарского края. Серьезно сгустились тучи и над самим Медуновым. Теперь ему более часто приходилось посещать следственную часть Прокуратуры Союза ССР и давать показания по делу.

И все же Медунова не тронули и после смерти Брежнева. Правда, тот от своего благодетеля сразу открестился. Мало того, обвинил его во всех грехах. В последнем своем интервью Медунов сказал о Брежневе: «Он был интриганского и конъюнктурного склада человек. У него не было своих взглядов. У него было одно устремление — восславить себя, не считаясь с тем, что на пути могут быть жертвы». Вот так после смерти генсека отблагодарил Сергей Федорович своего покровителя, которому был обязан многим.

Помню, даже следователи тогда удивлялись: как он мог столь жестко отзываться о Брежневе, который столько для него сделал, вокруг которого он столько вытанцовывал?

С приходом Андропова Медунов потерял все — его отправили на пенсию и исключили из партии. Все, кто работал с ним, кто был обязан ему своей карьерой, бросили своего благодетеля и хозяина.

Победа над «краснодарским спрутом» вроде бы была одержана. В ходе расследования этого дела более 5000 чиновников были уволены со своих постов и исключены из рядов КПСС, примерно 1500 человек осуждены и получили немалые сроки. Но надо честно признать — до конца это дело так и не довели, щупальцев было слишком много, а события в стране развивались стремительно. Невиданные исторические катаклизмы обрушились на СССР. Страна развалилась, и «сочинское дело» заслонили другие, более актуальные по тем временам дела и проблемы.

А бесстрашный прокурор Виктор Васильевич Найденов после смерти Брежнева стал добиваться восстановления в прежней должности, обратился с письмом к новому Генеральному секретарю ЦК КПСС Андропову. Только после этого, и то с длительными проволочками, его ходатайство было удовлетворено. Правда, теперь как заместитель Генерального прокурора СССР он руководил уже не следствием, а другими участками работы. Ему вновь стали прочить блестящую карьеру, однако этому уже не суждено было сбыться.

И хотя в марте 1987 года его звезда опять засияла на небосклоне юриспруденции — он был назначен Главным государственным арбитром СССР, и многие именно с этим назначением связывали его будущий взлет, — 2 июня 1987 года Найденов скоропостижно скончался. Здоровье его основательно было подорвано «краснодарским спрутом». Похоронили мы тогда Виктора Васильевича в ясный солнечный день на Новодевичьем кладбище.

Мертвые души. Дело Холостякова

Американская газета «Лос-Анджелес таймс» 23июля 1983 года публикует сенсацию: «В России стали убивать друзей Брежнева!»

Политический подтекст публикации был совершенно очевиден: Брежнев умер, начались преследования его друзей и сподвижников, новая власть не брезгует никакими методами… Недаром советские газеты молчат…

Вице-адмирал Георгий Никитич Холостяков, основатель Тихоокеанского подводного флота Советского Союза, герой обороны Новороссийска, человек-легенда, действительно был достаточно близок с Леонидом Ильичом. Они на Малой Земле вместе воевали и после войны встречались.

Ветераны войны пришли к новому Генсеку Андропову, чтобы вступиться за своего боевого товарища и потребовать найти убийц, кто-то даже не удержался и спросил: «А кто из нас будет следующий?» Андропов пообещал взять расследование убийства Холостякова и его жены Натальи Васильевны под свой личный контроль. Речь шла о человеке действительно легендарном…

В ночь с 3 на 4 февраля 1943 года 273 десантника под командованием майора Цезаря Куникова высадились южнее Новороссийска на занятом врагом побережье. В течение суток они отбили 18 атак противника. Отряду удалось закрепиться и удержать плацдарм. Его назвали Малая Земля. Действия десанта готовил и координировал контр-адмирал Холостяков, начальник военно-морской базы. Она находилась в Геленджике. Он же отвечал за снабжение Малой Земли боеприпасами, продовольствием, медикаментами, а главное — бойцами.

Подкрепление на маленькую пристань Мысхако доставляли небольшие суда — баркасы, катера, мотоботы. «Тюлькин флот» — так называл их Холостяков, это было его изобретение. Он знал: большой корабль — хорошая мишень для врага. Единственное пригодное транспортное средство — маленькие маневренные суда.

Так и работала эта артерия: под непрерывным огнем, все 225 дней защиты Малой Земли — вплоть до освобождения Новороссийска в сентябре 1943 года.

За эту операцию Холостякова наградили орденом Суворова. Он стал единственным военным моряком, удостоенным сугубо сухопутной награды.

Долгое время новороссийская эпопея пребывала в тени и не пользовалась особым вниманием историков войны. И только в семидесятые о ней заговорили громко и сразу все. Еще бы, ведь в 1978 году генсек Брежнев написал книгу о своих ратных подвигах на Малой Земле. Вот только о Холостякове там не было ни слова. Странная забывчивость, ведь раньше они были даже на «ты». Но на каком-то этапе между ними как будто пробежала кошка. Возможно, это случилось, когда Холостяков написал воспоминания «Вечный огонь» и лишь вскользь упомянул в них Леонида Ильича. Генсеку об этом доложили…

После выхода книги «Вечный огонь» майор Цезарь Куников стал известен всей стране. Он стал первым Героем Советского Союза за бои в Новороссийске — звание было присвоено еще во время войны. А вот Холостякову Звезду Героя вручили только через 20 лет после Победы, в 1965-м.

Цезаря Куникова смертельно ранили через 8 дней после высадки десанта. Тело перевезли на Большую землю, похоронили в Геленджике.

На похоронах героя Холостяков впервые встретился с женой Куникова Натальей Васильевной. Они как-то сразу сблизились, потом долго переписывались. Холостяков чем мог помогал семье Куникова — Наталья Васильевна растила сына. Когда после войны умерла жена Холостякова, он сделал вдове Куникова предложение. У них родился сын. И вот такая дикая смерть.

Во время работы над делом Холостякова создали штаб — 4 следователя московской прокуратуры и 40 оперативных сотрудников им в поддержку. По тем временам это была довольна большая группа. Возглавил штаб Александр Львович Шпеер, следователь прокуратуры по особо важным делам. То, что дело поручили именно Шпееру, никого не удивило. У него уже было громкое имя — он раскрыл несколько резонансных преступлений. В частности, именно он занимался расследованием трагедии в «Лужниках», которая случилась за 9 месяцев до убийства Холостякова — 20 октября 1982 года, когда в давке после футбольного матча между московским «Спартаком» и голландским «Хаарлемом» погибли 66 человек.

Думаю, что об этом деле надо рассказать обязательно. И сделать это не ради любопытства, ведь о нем ни в советское, ни в постсоветское время практически ничего не писалось, а ради того чтобы показать масштаб личности следователя, которому сразу после одного важного дела поручили расследование другого и не менее сложного дела — дела об убийстве Холостякова.

Итак, 20 октября 1982 на Центральном стадионе имени Ленина проходил отборочный матч 1/16 розыгрыша кубка УЕФА. На футбольном поле встретились московский «Спартак» и голландский «Хаарлем». Накануне ночью неожиданно ударили морозы — минус 10 градусов. Поэтому народу на стадион пришло мало, и всех отправили на две трибуны. Ближе к концу матча, когда победа спартаковцев была уже предрешена, основательно промерзшие болельщики потянулись к выходу. Милиция, тоже продрогшая, их подгоняла на выходе — обычное дело, ничего экстраординарного.

И никто не знал тогда, что в это время происходит на лестницах под трибуной…

А там в темноте плотная толпа сбивалась все сильнее перед решеткой, которая обычно бывает открыта полностью. Но в тот день она почему-то была открыта всего на четверть.

Кто-то уже почувствовал неладное. Люди сбились так плотно, что — ноги поднял и не падаешь, потому что толпа тебя уже несет сама. Как рассказывал один из очевидцев: «В какой-то момент я ноги свои просто потерял… То есть они переплелись с чьими-то ногами и начали уходить мне за спину».

Другой очевидец: «Я уже чувствую, что не иду, а лежу. И на мне сверху еще кто-то, а потом еще…»

Образовался как бы громадный бутерброд из человеческих тел… Люди кричали, хрипели, задыхались… А сверху, с балкона, через сломавшиеся перила, другие люди падали вниз, на бессильно копошащиеся тела… Ломали руки, ноги, у кого оставались силы — отползали в сторону.

Еще один очевидец: «Меня спасло только, что я был зажат лишь по пояс, мог дышать, что-то соображать… Мимо пробегал человек. Я кричу: «Вытащи меня!» Тут второй подбежал. В общем, они меня не то что вытащили, они меня выкрутили, вот как шуруп выкручивают отверткой… Я сделал целый оборот. Ну, там ботинки, конечно, мои остались. Я потом сидел без сил в какой-то луже. Рядом сваливали других людей. Была полная темнота…»

На следующий день в «Вечерке» появилось единственное сообщение о трагедии: «Вчера на стадионе в Лужниках при выходе зрителей в результате нарушения порядка движения произошел несчастный случай». Небольшая заметка.

Но слухи по столице распространились моментально — 340 погибших! У спартаковских фанатов принято до сих пор считать, что погибло более 300 человек.

В зарубежных газетах назывались другие цифры: 70 погибших, 150 раненых.

Следствие установило: жертвами давки стали 66 человек, в основном подростки. Из них три — девушки. Причина смерти — удушье.

Следователь Шпеер отрабатывал три версии. Одна из них — неправомерные действия работников милиции.

Трагедия пришлась на период жесткого давления на фанатское движение. Запрещалось носить шарфы с символикой клуба, на стадионах ввели запрет на скандирование речовок. Фанаты, в свою очередь, не сдавались. И тогда 20 октября 1982 года противостояние продолжилось. На этот раз между красно-белыми и милицией. Спартаковские достали шарфы, шапки, флаги… Конечно, милиции это не очень понравилось. Блюстители порядка пытались вытащить самых активных фанатов с трибун еще во время матча. В ответ в них полетели снежки и обломки льда. Фанаты практически выгнали милицию с трибун, сбивали им шапки и фуражки… И, как они утверждали потом, милиция попыталась отыграться после матча. По их мнению, милиционеры специально сузили выход после матча, чтобы выловить зачинщиков беспорядка.

Но было и еще одно обстоятельство. Всего за 20 секунд до финального свистка «Спартак» забил второй гол, часть уходивших болельщиков повернула назад. По мнению многих, именно в это время в подтрибунном пространстве стадиона и началась давка… Не была предусмотрена и организована эвакуация пострадавших людей, которых еще можно было спасти. Свою роль сыграло то, что в протоколах сухо называется — «стечение обстоятельств». Например, у одной из девушек соскочил ботинок с ноги. Она решила его надеть, остановилась, задние начали напирать, создалась давка… И таких случаев было немало.

Шпеер скрупулезно выяснял, так ли это. Он вообще рассматривал все версии, не отбрасывая заранее ни одну из них. И доказал, что люди погибли из-за халатности администрации стадиона — директора и коменданта, — рассадившей болельщиков в одном секторе, а потом открывшей один выход.

Но вернемся к нашему делу. Еще не высохли чернила на протоколах допросов и обвинительном заключении, которые писал Шпеер по делу о трагедии на стадионе, как ему поручили дело Холостякова. Преступление сложное. Как говорят криминалисты, совершенное в условиях неочевидности — это когда на момент возбуждения уголовного дела неизвестно лицо, его совершившее. Но Шпеера это не пугало — только раззадоривало. На таком деле можно было показать свой уровень. И он это сделал.

Но была ли в убийстве Холостякова какая-то политическая подоплека? Давайте попытаемся в этом разобраться.

Убийство было каким-то демонстративным — в центре Москвы, на Тверском бульваре, в собственной квартире ветерана. Расправа была жестокая, можно сказать, зверская. Семь ударов железным прутом по голове, добивали старика рояльным табуретом. С женой его расправились так же жестоко.

Холостяков любил пошутить, что фамилия у него неправильная — ведь прожил с женой почти сорок лет, душа в душу, и в горе, и в радости. Он и погиб-то, когда бросился спасать жену от налетчиков — ее убили первой. Она тоже была фронтовичка, тоже могла не раз погибнуть на фронте, но судьба распорядилась иначе…

Перед следователями встал вопрос: кому же понадобилось убивать пожилую пару? Ради чего?

Холостяковы жили в хорошей 4-комнатной квартире, довольно просторной. Обставлена она была по тем временам небедно, но пропали из нее лишь три хрустальные вазочки и парадный китель вице-адмирала со всеми государственными наградами… Причем из одной вазы вытащили ромашки, которые в ней стояли. Цветы так и остались лежать на столе. Это были любимые цветы Натальи Васильевны.

Следов взлома на входной двери не было. То есть хозяева сами пустили «гостей», открыли им? Значит, это были их знакомые. Другой вариант — кто-то подделал ключи, но он отпал, так как целиком дверь можно было открыть только изнутри.

Первой под подозрение попала внучка Холостяковых — Наташа. Как рассказала она сама, в то страшное утро она мирно спала в дальней комнате и проснулась только, когда сильно хлопнула входная дверь. Вышла в коридор, — и ее глазам открылась ужасная картина…

Получается, Наташе жутко повезло: если бы она услышала крики из коридора, проснулась и вышла в коридор — наверняка не осталась бы живой.

Разумеется, возник вопрос: как человек, который находился в квартире, не мог слышать и видеть, что происходило? Так крепко спал?.. Но следом возникли и другие: а как Наташа заперла квартиру снаружи? И куда пропали ключи? Почему она сама вызвала «скорую» и милицию? Да и вообще — могли быть у нее мотивы столь жестоко расправиться с дедушкой и бабушкой, души не чаявшими в своей внучке?.. С другой стороны — а если был сообщник?

Для начала было решено провести следственный эксперимент. Люди разговаривали громко в коридоре, а в комнате, где спала за закрытой дверью Наташа, один из следователей пытался разобраться: слышно или нет? А если слышно, то насколько громко?

Дом, в котором жил Холостяков, строился в сталинские времена. Стены метровые, кирпичные, так что звукоизоляция была очень хорошая. Спящий человек вполне мог ничего и не слышать. Версия о причастности внучки сразу отпала. Да в нее не очень-то и верили.

Возникла новая версия. Наташа вспомнила, что бабушка говорила, будто на днях к ним домой приходили студенты факультета журналистики — брать интервью о героях Великой Отечественной, ведь не за горами — сорокалетие Победы… Решили взяться за студентов, в том числе отчисленных. Работа предстояла объемная и кропотливая — опросить, проверить достоверность рассказов множества будущих журналистов…

Студент третьего курса факультета журналистики МГУ Сергей Моргульцев, конечно, сильно удивился, когда в конце июля 83-го года ему позвонили из учебной части и сказали: «Сергей, тут у нас небольшое уголовное дело образовалось… Ты подойди, пожалуйста, прямо сейчас на улицу Щусева, три…» Это было так неожиданно, что он подумал — розыгрыш. Но скоро телефон зазвонил снова. И уже строгим, официальным голосом, не терпящим возражения, ему сказали: «Моргульцев Сергей Валентинович?.. Вы родились тогда-то и тогда-то… Номер паспорта такой-то… Ждем вас по такому-то адресу…»

Стало ясно, что тут не до шуток. Быстро собрался и направился по указанному адресу. В голове вертелось — что происходит?! Что случилось? Никаких серьезных грехов он, староста курса, член КПСС, публикующийся иногда с небольшими заметками даже в «Правде», за собой не знал…

Строгий разговор начался сразу же:

— Почему вы, Сергей Валентинович, не уехали из Москвы на каникулы?

— Решил подзаработать немного — давно хочу купить приличный фотоаппарат.

— Подзаработать, значит?.. Что вы делали 18-го числа утром в районе восьми часов?

— А что?

— Отвечайте, пожалуйста, на вопрос?

— Да не помню я точно… День как день, похожий на другой. По утрам я подметаю двор — подрабатываю дворником, потом спал, потом клеил обои дома.

— То есть алиби у вас на это утро нет?

— Да, меня никто не видел. А в чем дело-то?

— Теперь посмотри на эти фотографии…

Моргульцев увидел под стеклом огромную фотографию, на которой был изображен китель военного с множеством орденов и медалей, в том числе иностранных. Зрелище было впечатляющее.

Золотая Звезда Героя Советского Союза, три ордена Ленина, три ордена Красного Знамени, Орден Суворова, Орден Красной Звезды и многие другие, но самое главное… И два ордена Ушакова 1-й степени. Уникальный случай — всего 11 человек было награждено в мире двумя орденами Ушакова. Их всего-то было выпущено 47 штук. Но эти подробности Моргульцев узнал позднее.

А допрос продолжался:

— Откуда вы знаете вице-адмирала?

— Мы на факультете готовим книгу к 40-летию Победы.

— Кто составлял списки ветеранов — героев книги?

— Партком.

— Как решалось, кто из студентов к кому идет?

— Как староста курса я получил на руки списки и по этим спискам направлял студентов к каждому ветерану. Адмирал среди них был один.

— Кто должен был идти к Холостякову?

— Катя Проскурина.

— Почему именно она?

— Ну, она дочь известного писателя… Это как бы придавало ей солидности.

— Она была у него?

— Нет, не смогла — заболела.

— Кого вы еще вместо нее направляли по этому адресу?

— Больше никого.

— Почему?

— Не успел никого найти — все разъехались на каникулы…

— Посмотрите на эти фотографии.

Это были фотороботы. На одной блондинка с очень светлыми кудрявыми волосами. На второй — молодой человек с темными волосами, темными бровями.

Растерявшийся Моргульцев вдруг выпалил:

— Вот брюнет на меня похож…

— Да, — задумчиво и многозначительно сказал мужчина, который вел допрос. — Точно похож… как видите, сходство есть…

В голове Моргульцева мелькнула жуткая мысль: все! Все совпало! Пропал…

Моргульцев перепугался зря — после допроса его отпустили, никаких прямых улик против него не было. Однако через несколько дней он опять попал в то же отделение милиции. У Главпочтамта его остановил сержант милиции со знакомым фотороботом в руках. И следователь, к которому его доставили, был тот же самый. Узнав студента, только рукой махнул: «Иди отсюда!»

Кстати, фотороботы помог сделать известный художник Илья Глазунов. Как удалось установить, соседи видели двух молодых людей, выходящих в один из июльских дней из квартиры Холостяковых. Компьютеров тогда не было, обратились в художественный институт. Пришел молодой человек, положил лист бумаги перед собой, карандаш и принялся рисовать, на людей не смотрит, слушает их рассказ, а сам рисует, рисует, рисует…

Отработав студенческую версию, следователи принялись за другой возможный след — из давнего прошлого.

Дело в том, что в 1938-м Холостякова посадили. По доносу сослуживца. Вероятно, кто-то позавидовал и решил, что хватит ему так вот легко и победно расти по службе. И действительно, Холостяков был чрезвычайно удачлив — всего-то 36 лет, а уже несколько лет командует Тихоокеанским дивизионом подводных лодок. В 1935-м на 10-м съезде ВЛКСМ сам Калинин вручает Холостякову его первый орден — орден Ленина. Он первым из советских подводников начинает плавать под арктическими льдами. Десять, двадцать, а потом и сорок суток в море — этого не удавалось до Холостякова никому. А главное — подлодки теперь не стояли на приколе всю зиму, они могли нести боевую вахту круглый год.

Время тогда для ложных доносов было благоприятное. Колесо сталинских репрессий крутилось безостановочно. Вот и на Холостякова написали донос — мол, шпион, выполняет задание японцев. После ареста ему приписали еще и работу на польскую разведку, поскольку он был в польском плену еще в двадцатом году. А заодно приписали и работу на английскую разведку. Вот такое диковинное, а по тем временам вполне себе обычное дело, сляпали на Холостякова. И дали ему 15 лет… Но были верные друзья, сослуживцы, которые не побоялись вступиться за Георгия Никитича. Они написали письмо Калинину с просьбой, чтобы он вступился перед органами НКВД и лично перед самим Сталиным.

Через два года Холостяков был оправдан. Ему повезло. В феврале 1940 года был расстрелян бывший глава НКВД Ежов, и пришедший ему на смену Берия явился к Сталину со списком военных, которых Ежов посадил безвинно. Холостякову вернули именное оружие, орден Ленина и отправили лечиться на Черное море. Там он и продолжил службу.

Сыщики стали искать доносчика — вдруг не угомонился до сих пор? Однако выяснилось, что тот давно умер.

Осталась только одна версия — убийство из-за орденов. Почему к ней обратились не сразу? Да потому что версия была практически экзотическая по тем временам. Тогда в Советском Союзе на святое покушались крайне редко. Да и куда было идти с орденами Холостякова внутри страны?

И тем не менее версию стали разрабатывать всерьез и основательно. Во-первых, времена уже менялись, нравы становились все более меркантильными и циничными. А ордена были очень дорогие. Значительная часть ордена Ушакова была изготовлена из платины, ордена Ленина из золота, в Звезде Героя Советского Союза содержалось почти 21 грамм золота.

Кому же могли понадобиться ордена? В первую очередь коллекционерам. На разведку отправились в Клуб нумизматов. Именно там бывали фалеристы — те, кто собирал ордена. Один из оперативников одевался попроще, с каким-то портфельчиком ходил по Клубу, приценивался… Он испытал чуть ли не шок, когда узнал, сколько стоят боевые награды. Орден Ленина у нумизматов оценивался минимум полторы тысячи рублей, а машина тогда стоила пять…

По всей стране разослали запросы — есть ли у них случаи похищения орденов? Оказалось, есть. Причем в последнее время неоднократные. Адреса — Смоленск, Тула, Волгоград, Ленинград, Новороссийск.

Причем похищения происходили по одному сценарию: в гости к ветерану приходил молодой журналист, чтобы взять интервью о боевых заслугах, а после визита вдруг обнаруживалось, что у фронтовика пропадал орден… Почему же об этом не стало известно раньше? Оказалось, что некоторым ветеранам просто было стыдно сознаваться, что их обманули так элементарно. Кто-то считал, что награда затерялась, и не думал о посетившем его журналисте. Были, правда, и случаи, когда сами органы на местах не давали ход делу по тем или иным причинам.

Тогда выяснилось, что в некоторых случаях «журналистов» было двое — парень и девушка. Вежливые, обаятельные, с хорошей речью. Кто же они? Неужели и правда журналисты? Или только представляются ими?

Штаб по расследованию решил основательно прошерстить рынок подпольной торговли наградами.

Для начала сыщики дали объявление в газету: куплю советские ордена. И подпись — «Александр Львович», телефон. Следователь, отвечавший на звонки, выпытывал аккуратно, какие ордена и медали имеются у данного продавца. Назначали встречу. Если были подозрения, задерживали продавца…

Во время этой работы случился однажды курьез. В штаб расследования буквально ворвалась женщина. Ее негодованию не было предела: «Как можно?! В советской газете — и такое объявление. Какой-то Александр Львович купит советские награды! У меня соседка — ветеран войны! Срочно найдите этого человека!»

Женщину успокоили — ищем преступников. А Александр Львович Шпеер потом выяснял у оперативников, почему объявление подписали его именем и отчеством. Те объяснили — надо было придумать такое имя, которое в принципе звучало солидно и внушало доверие. Потому и подписали: «Александр Львович». Звучит! Шпеер шутку оценил.

Работа шла не только в Москве. Во многих городах следователи прошерстили рыночные развалы, барахолки. Ордена и медали на них продавали только определенные лица. Этих людей и выявляли. В неделю задерживали по 5–6 человек, обнаружили огромное количество ворованных, потерянных наград. Их возвратили в Наградной отдел Президиума Верховного Совета СССР — два небольших чемодана, сотни наград…

Но орденов Холостякова среди них не было.

Следователи подняли все старые дела, связанные со скупкой ценностей. И среди них обнаружился завсегдатай Клуба нумизматов Михаил Зайцев, задержанный годом раньше. Он продавал 2 тысячи платков с люрексом иностранного производства, ввезенных в страну контрабандным путем. Провели обыски по нескольким адресам, по которым иногда проживал Зайцев, нашли много интересного. Изъяли ордена Ленина, большое количество серебряных монет царской чеканки, серебряные слитки, иконы… Было установлено, что один из орденов Ленина был похищен в Ярославской области у известного человека и похитил его молодой человек, который пришел к ветерану-фронтовику под видом журналиста, якобы чтобы написать статью о его подвигах.

Из Тульской колонии Зайцева этапировали в Москву. Ему предложили помочь следствию, он согласился, но попросил об условно-досрочном освобождении, когда отсидит две трети своего срока. Шпеер дал согласие. И Зайцев заговорил. Рассказал, через кого шли ордена. Правда, назвал только имя человека — Остап. Через Клуб нумизматов удалось установить, что Остап — это Тарасенко Остап Иванович. Кстати, он тоже уже был задержан — и тоже за скупку краденого. Правда, его еще не осудили.

Но Тарасенко в отличие от Зайцева на контакт не шел и от сотрудничества со следствием отказался. Тот еще был орешек — ничего не говорил. Вообще молчал. Решили проверить записные книжки Остапа. Два ежедневника с сотнями телефонных номеров! И тем не менее с помощью курсантов средней школы милиции побеседовали с каждым владельцем номера. И выяснилось много интересного о деятельности Тарасенко:

Один из членов бригады Шпеера встретился с женой Тарасенко, узнал у нее некоторые подробности семейной жизни… После этого он снова вызвал к себе Тарасенко…

— Остап Иванович, ко мне приходила ваша жена. Она принесла передачу. Вы ее получили?

— Да.

По правилам психологического воздействия, следователю надо было добиться, чтобы человек ответил утвердительно несколько раз.

— У вас две дочери. Они учатся на одни «пятерки»… Хорошие девочки. Вам надо беречь их…

— Да.

— Кстати, Остап Иванович, вы сидите по статье, по которой в принципе вас скоро могут и отпустить… Вы это знаете?

— Да.

Вот тут можно было и наносить удар, который подготовил сыщик. И он это сделал:

— Но вам придется сидеть еще лет десять.

Тарасенко ошеломленно уставился на визави.

— Вот смотрите. В деле появились новые обстоятельства… Такого-то числа вы встречались с таким-то человеком и незаконно купили у него две золотые монеты царской чеканки… Это преступление. А вот еще один эпизод… Еще один… Еще… В совокупности на лет десять тянет. Так что зря вы надеетесь скоро выйти…

Больше следователь решил на Тарасенко не давить — оставил в камере наедине со своими мыслями. Хотел на сутки, но Тарасенко не выдержал и часа. Он начал стучать кулаком в дверь и проситься на допрос.

Когда его доставили к следователю, он расплакался. И рассказал, что, бывая в Иванове, несколько раз покупал иконы у некоего Гены Калинина. И как сам вывел того на «большую дорогу». Во время очередной сделки сказал: «Ну, чего ты мне все какие-то иконки носишь? Это все мелочь. Ты давай вон сходи к какому-нибудь ветерану, представься журналистом, скажи, что хочешь писать статью о нем… Ветераны, они сразу согласятся. Во время разговора попроси показать ордена, а потом попроси чаю или воды… А когда он выйдет, снимешь с его кителя или пиджака ордена и быстро уйдешь. Потом принесешь их мне. А это уже деньги другие…»

Назвал Тарасенко и адрес Гены в Иванове. Там его и «накрыли» в собственном доме. Вместе с сообщницей. Оказалось, что она — его жена Инесса Калинина. Совсем молодая супружеская пара, девушке на тот момент было лет девятнадцать. Гена чуть старше… На обеденном столе стояла хрустальная ваза из квартиры Холостяковых. Та самая, из-под ромашек. Связать этих двух совсем молодых людей и зверское убийство двух стариков-фронтовиков было психологически тяжело.

Шпеер «расколол» Калинина сразу. Причем «разговорил» его Александр Львович хитростью. Он понял, что когда Гена признавался в нападении на Холостяковых, он думал, что они остались живы. Поэтому не считал, что ему грозит высшая мера наказания. Холостяковы действительно умерли не сразу. Наталья Васильевна — на следующий день после нападения, Георгий Никитич — через три дня. Умерли в больнице, не приходя в сознание.

Калинин был человек тяжелый, упертый. Тем не менее Шпеер сумел быстро войти к нему в доверие. Но вот когда уже в Москве на допрос прибыл один из высокопоставленных чинов московской милиции и резко спросил: «За что ты их убил?», Гена сразу «закрылся». И надолго. Шпеер потом говорил, что потому и терпеть не может посторонних на допросе, что они сразу ломают всю игру, которую приходится долго и трудно выстраивать.

Нужны были подробности — по убийству, по кражам других орденов, которых было немало, но Гена угрюмо молчал.

От Инессы тоже было мало толку. У нее на все вопросы был один ответ: «Я должна получить разрешение от Гены. Пусть Гена мне разрешит об этом говорить, я расскажу…» Вот такая собачья, рабская преданность своему господину. Причем в группе все удивлялись — что она в этом Гене нашла? Невысокого роста брюнетик с выпученными глазами и тонким голоском. Впрочем, и сама Инесса тоже не была королевой красоты — мышка такая серенькая. Причем никакого раскаяния в содеянном. Все, что у нее было в жизни, — этот самый Гена.

Что они собой представляли? Инесса — студентка третьего курса Ивановского инженерно-строительного института. «Характеризуется положительно», как написано в характеристике. Калинин успел поучиться в трех институтах, отовсюду отчислен за «недобросовестное отношение к учебе». «Не судим. Не привлекался». Казалось бы, обычные, ничем не привлекательные люди. Оказалось, просто — нелюди. Ничуть в своих делах не раскаивавшиеся…

Итак, Гена молчал, Инесса ждала его указаний, а Шпеер скрупулезно собирал материал. Выяснилось, что эта «сладкая парочка» ограбила 45 человек! В 22 городах страны! Вот такой размах.

Причем, ограбления свои тщательно готовили. Гена раздобыл книгу «Ордена и медали Советского Союза», в которой были указаны не только фамилии и звания лиц, которые получали высшие награды, но и места проживания. Приезжая в какой-то город, проверяли адрес в справочном бюро и шли к жертвам под видом журналистов. Иногда они списывали фамилии ветеранов с Досок почета на городских стендах. Иногда шли в местный совет ветеранов и, представившись журналистами, получали списки всех ветеранов. Иногда, просто увидев человека с орденскими планочками, подходили, вежливо представлялись студентами журфака, Гена заводил с ветераном разговор о войне, предлагал поделиться воспоминаниями…

А так как не все наши ветераны имели возможность попасть в какую-нибудь телепередачу и большинство из них проживали в безвестности, предложение молодого столичного «журналиста» всегда воспринималось с радостью. Ветераны буквально «таяли», приглашали домой, с гордостью показывали ордена, на которые Гена в какой-то момент выводил разговор. Потом просил принести попить воды. Человек уходил на кухню. В этот момент Гена или Инна и срывали ордена или «Золотую Звезду». И скрывались.

Таким вот образом эта молодая чета действовала с 1980 г. За три года ими было украдено свыше 50 орденов Ленина, несколько Золотых Звезд, десятки других орденов и медалей. Калинины ограбили шесть Героев Советского Союза, семь Героев Социалистического Труда. Ордена Ленина сдавали скупщикам или коллекционерам по 750 рублей. В те времена это были хорошие деньги.

Помимо драгоценных металлов — серебра, золота, платины, используемых в изготовлении высших наград и представлявших интерес для подпольных ювелиров, для коллекционеров наибольшей ценностью являлись редкие награды. Так, флотоводческие ордена Ушакова и Нахимова были учреждены в марте 1944 г., всего за год до Победы. Этот факт определил небольшое количество награжденных — за годы войны орденом Ушакова I степени было награждено 25 человек. Сейчас за этот редкий орден, если верить исследователям «черного рынка», коллекционеры готовы заплатить 25 тысяч долларов, а возможно, и более.

К лету 1983 г. Калинины имели на руках 40 тысяч рублей, вырученных за продажу ворованных орденов. И именно летом 1983 г., исколесив половину страны, они решают совершить гастроль в Москву. Перед этим в городе Елнать Ивановской области при ограблении одинокой старухи-попадьи Калинин впервые обагрил свои руки кровью хозяйки. «Наградой» ему за это стали иконы, стоимостью всего 90 рублей. Но черту он уже переступил.

К Холостякову Калинины первый раз пожаловали 13 июля. Адрес узнали в «Мосгорсправке». Журналистов Георгий Никитич всегда принимал охотно, уважал людей этой профессии, считал их работу очень важной и нужной. Да и вообще он был очень открытым человеком, доступным.

В тот день вице-адмирал куда-то спешил. Но интервью дал, много и подробно рассказал о сослуживцах. Наталья Васильевна показала гостям «иконостас» — мундир с орденами. Правда, быстро унесла его в другую комнату. На прощание Холостяков подарил свою книгу «Вечный огонь» с автографом. В общем, совершить ограбление в первый раз не удалось.

Калинины явились на следующий день. Якобы надо что-то уточнить, подробнее рассмотреть ордена. Но и тут сорвалось — к Холостяковым зашел старинный друг.

18 июля Калинины позвонили в дверь Холостяковых в третий раз…

Шпеер много думал — что двигало Калининым? Откуда такая настойчивость? Только ли жажда наживы? Знали ли, что идут на убийство? Были ли готовы к нему?

Александр Львович был не просто следователь. Он писал книги и сценарии. Многие наверняка хорошо помнят его экранизированные уголовно-психологические драмы: «Случай из следственной практики», «Свой», «Срок давности», «Соучастники». Он дружил со многими нашими известными актерами — Олегом Ефремовым, Леонидом Филатовым, Сергеем Шакуровым, Аллой Покровской. Шпеер был проницательным и довольно тонким человеком, с хорошей профессиональной интуицией. Интересовался психологией. Эти качества помогали ему раскручивать самые запутанные преступления.

В общем, в конце концов ему удалось «взломать» Калинина. Тот не просто заговорил, а выложил все. Рассказал даже, о чем думал тогда.

Из показаний Геннадия Калинина: «Возвращаясь домой 14 июля, после второго визита, я имел много времени для размышлений, и у меня родилось недовольство собой. Получалось, что я проиграл, не сумел в трудных обстоятельствах достигнуть своего. Появился азарт».

Вот так — захотелось добиться своего во что бы то ни стало, любой ценой. Тут уже не только жадность — самолюбие взыграло. Предыдущие удачные грабежи очень укрепили самомнение Калинина. Он видел себя этаким неуловимым и легендарным разбойником. И тут какой-то старик не дает себя облапошить! Нет, любой ценой — в следующий раз он возьмет с собой металлическую фомку, обмотанную изолентой…

18 июля Калинины подъехали к дому на Тверском бульваре около восьми утра. Позвонили. Наталья Васильевна открыла, но недоуменно спросила: почему так рано и без предупреждения? Калинин выложил придуманную историю — едут в колхоз, на сельхозработы, времени не осталось…

Наталья Васильевна удивилась: почему в колхоз в июле? Обычно студентов посылают осенью? Стала уточнять: в какой группе учатся и можно ли позвонить кому-нибудь с кафедры?

Калинин что-то говорил невнятное, злился на стариков все больше. Он решил уже для себя, что несколько орденов его не устроят, — китель надо брать целиком. Но взять его целиком, не убив, невозможно. Однако это уже его не волновало.

Из показаний Геннадия Калинина: «Холостяков вдруг сказал: «А сумочки оставьте, а то, может, у вас там камешек и вы тюкнете меня по голове…»

Геннадий понял, что хозяева что-то нехорошее подозревают. Тем не менее в комнату прошли, сели за стол, стали разговаривать. А потом Инесса, как и было обговорено, попросила воды. Хозяйка пошла на кухню. Но вид у нее был очень настороженный.

Из показаний Г. Калинина: «Я прошел к кухне и увидел, что Наталья Васильевна стоит ко мне спиной… Тогда я сзади ударил ее монтировкой, которую достал из сумки, по голове. Я рассчитывал, что одним ударом смогу оглушить ее. Но она только вскрикнула и взялась за голову, но не упала. Тогда я ударил ее еще раз…»

Холостяков услышал шум, крики жены и бросился на помощь. Но в дверях комнаты Калинин встретил его ударами монтировки. Вице-адмирала Холостякова вор Калинин убивал долго. Старый солдат не сдавался — пытался встать после каждого удара. А Калинин уже не мог остановиться. Отбросив монтировку, схватил подвернувшийся рояльный табурет. Инесса смотрела на все равнодушно.

Расправившись со стариками, приступили к грабежу. Калинина сдернула с плечиков в шифоньере китель с орденами и запихнула его в сумку. В кабинете вице-адмирала они прихватили орденские книжки и сорвали с подставки вымпел адмирала. Инесса зачем-то взяла хрустальные вазочки — они ей понравились еще во время первого визита… На все это хватило нескольких минут, бросились из квартиры, с шумом захлопнули за собой входную дверь. Именно из-за этого шума и проснулась спавшая в дальней комнате внучка Наташа. Она первая увидела ужасную картину…

Есть мнение, что у человека, совершившего убийство в первый раз, происходят сдвиги по психике. Как говорится, запах крови пьянит его. И Калинин теперь не боялся убивать. Все равно из-за чего — из-за орденов, из-за икон, из-за денег… Все равно кого. В Ивановской и Владимирской областях он убил из-за икон беззащитных старушек.

Их взяли ровно через три месяца. С учетом гастрольной географии — это очень быстро. Мешок с наградами вице-адмирала хранился у Калининых в огороде. Конечно, там было не все. Часть наград Калинин выбросил в реку, часть продал. Гена нашел новый канал сбыта — он познакомился с цыганской семьей Дейнегов. Купленные у Калинина похищенные награды цыгане перепродавали частным стоматологам, которые делали из них золотые коронки, мосты и всякие прочие стоматологические изделия. Плавили ордена в муфельных печах, в которых можно достичь температуры свыше тысячи градусов.

Дейнега сделал Калинину по его просьбе памятный сувенир — перстень-печатку. Из Звезды Героя Советского Союза.

Осталось сказать, что Калинина приговорили к высшей мере наказания, а Инессу к 15 годам.

Родственники Холостяковых передали найденные награды в Музей Тихоокеанского флота. Но их украли и оттуда. Однако следствия уже никто не вел. Пришла перестройка, страна трещала по швам. Не до того было. Начались времена, когда крадеными орденами советских героев торговали на Арбате.

В эти годы обесценилось многое. Ветераны стали бояться носить награды — выследят и ограбят. На беззащитных стариков началась настоящая охота. Тучи мошенников обманывали их, подсовывая фальшивые лекарства, суля какие-то подарки. Грабили и убивали ради наживы. Это тот грех, который нашему обществу никогда не искупить. И убийцы Калинины были одними из первых, кто ступил на эту иудину тропу.

Кстати, Инесса Калинина давно вышла из тюрьмы. Возможно, ходит по одним улицам с внучкой убитых стариков Наташей. Сегодня Наташа — один из лучших знатоков японской литературы, прекрасно знает язык и культуру этого народа, великолепный переводчик. Замужем за известным телеведущим, моим хорошим товарищем. Но вот с прессой никогда не общается. Ведь люди, которые проникли в дом ее родных, чтобы убивать и грабить, представились именно журналистами.

Простой российский корифей

Сумерки одного московского вечера открыли мне в Олеге Емельяновиче Кутафине очень интересного человека и сблизили с ним навсегда.

За давностью лет сейчас уже не помню, какого числа и в какой день недели произошла эта встреча. Помню только то, что было это в конце сентября или в начале октября 1988 года.

Летом по предварительной договоренности я отправил О.Е. Кутафину рукопись первой книги семитомного издания истории прокуратуры в лицах под названием «Око государево», над которым мы тогда работали вместе с моим коллегой и соавтором Юрием Григорьевичем Орловым. Мы просили Олега Емельяновича ознакомиться с ней и, если он сочтет возможным, написать небольшое предисловие. Кутафин позвонил сам, сказал, что «сей труд он одолел» и готов к разговору. Предложил встретиться вечером у него.

Когда я вошел в кабинет, за окном таял короткий осенний день, а на столе лежала наша рукопись. Олег Емельянович с уважением отозвался о нашем труде, пообещал в ближайшее время подготовить и передать свое предисловие к книге. Он рекомендовал довести историю прокуратуры до наших дней и сделать документальное приложение к каждому тому будущего издания. Потом, посетовав на головную боль, предложил немного пройтись и подышать свежим воздухом.

Допив чай, мы вышли на улицу. Теплый осенний ветер гонял по пыльным тротуарам ржавые листья, а мы шли и вели неторопливую беседу — о Горбачеве, перестройке, демократии, гласности, юридическом всеобуче и совершенствовании юридического образования. Говорил он по-юношески пылко и увлеченно. Но в то же время в его рассуждениях совершенно отчетливо виделся отточенный талантливый ум, исполненный жизненной мудрости и научного знания.

Когда Олег Емельянович поднял вопрос об острой необходимости создания в России полноценного гражданского общества и правового государства, я увидел перед собой человека, который не только идет в ногу со временем, но и опережает его. Тревожным набатом в его рассуждениях звучала мысль о том, что в перестроечном порыве мы не должны потерять страну. Да, мы обязаны трудиться и над созданием сильного государства, и над тем, чтобы наши соотечественники исповедовали гуманные принципы существования всех народов в единой стране, гарантирующей всем гражданам соблюдение их прав и свобод. Нельзя допустить, говорил он, чтобы в эпоху реформ и потрясений общество раскололось на корпоративные группы с изолированной моралью, чтобы законы и общепринятые нормы перестали влиять на поведение людей, чтобы они решали свои проблемы неправовыми способами…

Тему «острой правовой недостаточности» мы с Олегом Емельяновичем обсуждали еще не раз после этого. Однажды затронули ее на очередном заседании комиссии, которая работала над проектом закона о всеобщем юридическом образовании. Нас в целом поддержали, но дальше дело не пошло. Да и закон, который мы обсуждали, к великому сожалению, так и не был принят — государственная власть тогда стала уже дряхлой и бессильной. Ну а в тот памятный вечер мы долго говорили о тесной связи морали и права. О том, что государству предстоит очень многое сделать для того, чтобы поднять уровень правосознания в обществе…

Еще Олег Емельянович охотно поделился своими планами. Рассказал, что он хотел бы учредить юридический лицей, а лучшие его выпускники смогут затем поступать в высшие юридические заведения (и вскоре, кстати, такой лицей на базе 325-й московской школы им был создан). По всему ощущалось, что он уже приступил к радикальному переформатированию вуза, который не так давно возглавил.

Вечер мы закончили в ресторане Дома журналистов — по дороге встретили нашего общего знакомого, замечательного человека, которого уже тоже нет с нами, Владимира Викторовича Капелькина, который долгое время был одним из руководителей Союза журналистов России; он нам и подкинул идею отправиться в Домжур, а мы особенно не сопротивлялись.

Уже прощаясь, Олег Емельянович в своей доброжелательно-шутливой манере сказал: «Если возражений не будет, предисловие к вашей книге я, пожалуй, на сей раз напишу без ссылок на решения очередных съездов партии и установки генсека — речь все-таки идет о XVIII веке». Мы рассмеялись — его ирония была понятна.

Потом было еще много встреч — по поводу и без, возникало много разных ситуаций, порой весьма драматичных. Они позволили нам лучше присмотреться друг к другу. И теперь, после того как стали «одной звездой богаче небеса», все больше начинаешь ощущать, как не хватает ее животворящего для нашей юриспруденции света здесь — на земле.

Масштаб его личности невозможно уложить только в рамки научно-педагогической или общественно-государственной деятельности. Олег Емельянович прекрасно разбирался в искусстве — это была его вторая жизнь. Его можно было часто увидеть вместе с женой Натальей Николаевной на вернисажах, в театрах, на концертах классической музыки. Он был еще и очень большим книгочеем. Надо было видеть, как он радовался каждой новой хорошей книге!

Я любил Олега Емельяновича за высокую порядочность, обязательность, прирожденный оптимизм и легкость общения. И за то, что не мнил он себя мудрецом, а всегда был человеком, стремящимся побуждать в других движение к истине. В нем виден был человек, свободный от тщеславия, зависти и пристрастности. Ему были чужды всякая аффектация, всякий показушный пафос, всякий «академический» гонор. Я ценил его ясный ум, широкий кругозор, твердую державную позицию. То, что в своей повседневной деятельности он старался и сам постичь, и донести до многих из нас истинную сущность событий нашего времени.

Последний раз в семейном формате мы общались с ним за пять месяцев до его кончины — на моем 60-летии. Он пришел с Натальей Николаевной, был в хорошем расположении духа, как всегда галантен в общении с дамами, искрометно шутил. Я тогда предложил ему и Наталье Николаевне облачиться в наряды пушкинской эпохи и сфотографироваться. Фотография получилась замечательная!

В тот праздничный вечер 2008 года вместе с подарком Олег Емельянович вручил мне небольшой адрес, написанный им лично в дружеском шутливом тоне. При этом, блеснув улыбкой, он мне сказал: «Твою оду — эпиграмму к моему юбилею — я хорошо помню. Сегодня я долг отдал. Будем считать, что мы квиты».

А та самая эпиграмма, которую упомянул Олег Емельянович, была написана и вручена ему в 1997 году, в год его 60-летия. Она называлась «Ода сэнсэю»:

Есть у Кремля Кутафья башня,

В юстиции свой столп имеется,

И в юридическую пашню

Идеи Ваши густо сеются.

Я не боюсь упреков ложных, —

Завистников не обуздать:

В науке — основоположник,

Вы наш сэнсэй — что ж тут скрывать?

Профессор, доктор, академик:

Видны давно России всей.

Вы рядом с нами и — над всеми,

Простой российский корифей.

Учусь у Вас который год

Уменью видеть суть проблемы.

(Не нарушая строй поэмы,

Скажу: какой идей полет!)

Державный государствовед,

Достав из недр архивной пыли

Традиции прошедших лет,

Меня на труд Вы вдохновили.

И я признать все это рад,

Ведь правда гордость не уронит,

Средь равных первый Вы собрат,

Я ж благодарностью — в поклоне.

Вот так с поклонной благодарностью я и сегодня склоняю голову перед памятью человека, образ которого был огнен и смиренен, а дух солнечен и целен.

2011 г.

Последняя воля пилота Форреста

С великим шахматным чемпионом Анатолием Евгеньевичем Карповым и его семьей мы дружим уже более четверти века. По-прежнему встречаемся, многое обсуждаем. В последние годы эти контакты все чаще происходят в помещениях Международной ассоциации фондов мира — правопреемницы Советского фонда мира.

Не так давно перед очередным заседанием Исполкома, членом которого я являюсь, заглянул в кабинет его председателя и застал Анатолия Евгеньевича за разбором завалов: всяких дипломов, грамот, аттестатов, благодарственных писем. Тепло поприветствовав меня, Карпов показал диплом «почетного техасца» и с нескрываемой иронией сказал: «Пока не лишили». Заговорили об американских санкциях. Стали вспоминать прошлое. Вспомнили, как в 1993 году летали в Нью-Йорк и участвовали в заседаниях ООН по межрегиональным конфликтам. Как в 1987 году в Прокуратуре Союза ССР играли у меня в кабинете в шахматы и в это время вошли американские коллеги. А через несколько дней «Московские новости» опубликовали статью: «Десять штатов без прокуроров». Делегацию тогда возглавлял прокурор штата Техас Кларк. Потом вспомнили еще одного «техасца» — Героя Советского Союза, генерал-лейтенанта Анатолия Леонидовича Кожевникова, с которым нас связывали давние и добрые человеческие отношения, но у которого с Техасом были свои особые отношения…

О том, что произошло в марте 1945 года, тогда не писалось в газетах и не сообщалось в сводках Совинформбюро. В те победные мартовские дни летчики специального истребительного полка, базирующегося в Польше, в городе Бриге, на боевые задания летали часто. Вылетал на них и заместитель командира полка гвардии-майор Анатолий Леонидович Кожевников. Летали они тогда на американских «Аэрокобрах». К тому времени Анатолий Леонидович произвел 369 боевых вылетов, провел 62 воздушных боя, сбил 27 самолетов противника.

Об этом небольшом многоцелевом истребителе производства авиакомпании Bell стоит сказать особо. В маневренных боях на малых и средних высотах он показал себя достаточно хорошо, хотя по скорости и маневренности уступал отечественным истребителям. К концу войны это были основные машины, поставляемые союзниками в СССР по ленд-лизу. Именно на этом истребителе закончил войну легендарный ас Александр Покрышкин.

А 22 марта «Аэрокобра» Кожевникова, вылетевшая на разведку, над линией фронта наткнулась на группу «Мессершмиттов», которые окружали бомбардировщик, поражающий своими размерами. Просто стальная крепость на крыльях! «Судя по всему, «мессеры» прикрывают бомбардировщик», — решил Кожевников и бросился в атаку. Когда один из «мессеров» был сбит, остальные трусливо вышли из боя и скрылись.

Огромный же бомбадировщик незнакомой марки продолжал полет. Связавшись с землей, Кожевников получил команду любой ценой задержать неизвестный самолет и ждать подкрепления!.. Ждать?!. Кто его знает, что у этого монстра в бомбовых люках! Тогда уже шли разговоры о каком-то таинственном «оружии возмездия», которым Гитлер грозит сжечь все живое. Вдруг оно?

Анатолий Леонидович сразу пошел на сближение. Его встретили шквальным огнем. Однако Кожевников не только увернулся, но и во время маневра сумел разглядеть на бомбардировщике опознавательные знаки… ВВС США. Союзники! Стало ясно, что «мессеры» не прикрывали «летающую крепость», а наоборот — пытались сбить!..

Кожевников покачал крыльями — подав сигнал: «Я свой». Американцы его сразу поняли, заметив, наконец, красные звезды на его самолете. Анатолий Леонидович связался с землей и получил команду сопроводить самолет союзников на наш аэродром. Судя по всему, американцы заблудились, надо было помочь.

И уже скоро «Аэрокобра» вела огромный американский бомбардировщик, как рыба-лоцман гигантскую акулу.

«Летающая крепость», она же «Боинг-17» с бортовым номером 446642, и юркая «Аэрокобра» приземлились в аэропорту в Бриге. Экипаж «Боинга», аж одиннадцать американцев, высыпали на взлетную полосу, стали почтительно рассматривать самолет Кожевникова и удивлялись мастерству и смелости пилота, спасшего их от неминуемой гибели. Оказалось, что после бомбардировки Берлина они возвращались на базу в Италии, но штурман из-за сильной облачности сбился с курса и заблудился, а горючего осталось всего на 2–3 минуты полета… Так что если бы не Кожевников…

Кстати, сказали американцы и о том, что у них на таких самолетах уже не летают — устарели. Есть более совершенные — «Мустанг», «Спитфайр»… Наши деликатно не стали спрашивать, что же вы их-то по ленд-лизу не поставляете?..

И тут нужно отметить такой момент. Несмотря на более совершенные машины, даже лучшие американские асы никогда не достигали таких результатов в воздушных боях, как наши. Покрышкин, летая на «Аэрокобрах» с весны 1943 года, уничтожил в воздушных боях 48 самолетов противника. На «Аэрокобре» Г. Речкалова к концу войны было 56 звездочек, показывающих число воздушных побед, 53 самолета противника сбил Г. Голубев, 50 — Д. Глинка… А вот известные американские асы Бонд и МакГуайр сбили соответственно 40 и 38 самолетов, англичанин Джонсон — 38, а француз Клостерман — 33 самолета противника… Вот такой был счет в нашу пользу.

А севший на нашем аэродроме «Боинг» нуждался в основательном ремонте. И тут уже сказала свое слово жена Анатолия Леонидовича Кожевникова — Тамара Богдановна. Молодая и очень привлекательная, она была единственной в советских ВВС женщиной, возглавляющей инженерную службу авиационного полка. Еще до Великой Отечественной войны по рекомендации самого Циолковского поступила в Военно-воздушную инженерную академию имени Н. Жуковского, успешно окончила ее. Потом — фронт. Характер у Тамары Богдановны был твердый и знания большие, так что многим мужчинам могла дать фору.

Ну а пока шел ремонт, американцы подружились с нашими парнями. Вместе ели, пели песни, танцевали, строили планы — что будут делать после такой близкой уже победы. Кожевниковы как-то особенно сблизились с командиром «Боинга» — капитаном Артуром Форрестом. На прощание супруги подарили ему необычный сувенир — скатерть со стола, за которым проходила их последняя встреча. С искренней надписью от себя: «Пусть ваша дорога будет гладкой, как эта скатерть». Эту надпись ночью, перед самым отлетом американцев цветными нитками вышила Тамара Богдановна.

Вернувшись на родину в Техас, Форрест не только сохранил этот дорогой и памятный для его сердца сувенир, но и «Боинг», который стал в столице штата Остине своеобразным памятником дружбы между нашими народами. Так по крайней мере считал боевой офицер Артур Форрест. Потом он долго и упорно искал своих спасителей, очень хотел встретиться… Но в условиях холодной войны сделать это было непросто.

И все-таки встреча фронтовых друзей состоялась. Пусть и почти через 45 лет боевые соратники нашли друг друга. Конечно, были и слезы на глазах, но было и много радости, веселых воспоминаний, искренней веры, что встречаться теперь можно будет чаще.

Форрест, как оказалось, в своем родном Техасе был одним из лидеров всемирного «Лайонз Движения». Оно было основано в Америке Мэлвином Джонсом в 1917 году как национальная организация социальной помощи, продвигающая идеи уважения к личности, честности в делах, помощи нуждающимся, верности друзьям. LIONS — это аббревиатура нескольких английских слов: Liberty — свобода, Intelligence — разум, Our Nations Safety — безопасность наших народов. Девиз движения — «We serve» («Мы служим»). Программа помощи глухим, слепым и слабовидящим людям, одиноким и неимущим старикам, детям, столкнувшимся с нищетой и одиночеством, остается актуальной и по сей день. В России первые «Лайонз Клубы» были созданы как раз в 1990 году. Герою Советского Союза генерал-лейтенанту авиации Анатолию Леонидовичу Кожевникову и его жене оказались близки гуманистические идеалы, желание помогать тем, кто попал в беду.

Но жизнь сурова и часто несправедлива. Уже вскоре после долгожданной встречи Артур Форрест в конце 1992 года ушел из жизни. Умирая, он просил кремировать его. Одну часть праха завещал захоронить на своей родине, а другую — на родине своих друзей, тех, кому он обязан своим вторым рождением — в России. И этот прах, согласно его воле, приемным сыном Форреста был доставлен в Москву…

2014 г.

Под сетью и мечом

Загадочная смерть в Елисейском дворце

Двадцать лет назад, вечером 7 апреля 1994 года, в кабинете префекта полиции Филиппа Массони, занявшего эту должность около года назад, раздался звонок телефона межминистерской связи. Мишель Шарас, один из ближайших советников президента Франсуа Миттерана, взволнованно доложил: у него очень важное сообщение! Только что в своем кабинете Елисейского дворца совершил самоубийство Франсуа де Гроссувр… О том, кто такой Гроссувр, рассказывать Массони нужды не было. Личный друг президента на протяжении многих лет, отвечавший за вопросы внешней и внутренней безопасности Франции.

Информировав о случившемся министра внутренних дел, Массони направил на место происшествия комиссара квартала Мадлен, предупредил о трагедии судебные и административные власти. И разумеется, сразу вспомнил, что за год до этого, 1 мая 1993 года, при странных обстоятельствах в парке госпиталя Валь-де-Грас, на берегу канала, из пистолета собственного охранника покончил жизнь самоубийством другой личный друг и ближайший сподвижник президента Миттерана, премьер-министр Франции Пьер Береговуа, сын белого эмигранта Андриана Берегового, воевавшего в годы Первой мировой войны в российском экспедиционном корпусе.

Никакой предсмертной записки 161-й премьер-министр Франции не оставил. Пьер Береговуа хорошо помнил свои корни. И в последние годы жизни, как отмечали близкие к нему люди, очень живо и участливо интересовался всеми процессами, происходящими на бескрайних просторах его исторической родины. Когда полиция прибыла во дворец, кабинет Гроссувра был набит высокопоставленными чиновниками. Все понимали, что произошло нечто чрезвычайно важное, затрагивающее интересы всего государства.

Как выяснилось, бездыханное тело Франсуа де Гроссувра обнаружил его охранник. «Советник еще держал свой револьвер в правой руке, — рассказал он. — У него была рана в основании шеи, и еще одна, большая и кровоточащая, в задней левой части черепа. Не обнаружено никаких следов насилия или борьбы». Почему-то выстрела никто не слышал.

Никакого завещания или объяснительной записки не нашли. Вскрытие показало смерть в результате разрушения мозга под воздействием сквозного выстрела. Пулю нашли в потолке кабинета. Филипп Массони позже уточнил: «Тело было откинуто на спинку кресла, за письменным столом. В барабане револьвера, который находился в правой руке, найдено четыре пули…»

Но личным оружием Франсуа Гроссувра был револьвер Manurhin MR-73, подаренный ему жандармами Группы быстрого реагирования национальной жандармерии (GIGN), его барабан рассчитан на 6 патронов. Один Гроссувр использовал для самоубийственного выстрела, должно было остаться пять… Одного не хватает? Почему? Куда он делся?

Полицейские, которые делали обыск в квартире Гроссувра, нашли две коробки на 50 патронов этого типа, в одной из них как раз не хватало пяти. Почему же Гроссувр зарядил свой револьвер пятью, а не шестью патронами? Тренированный, опытный стрелок, он мог бы также заложить для самоубийства и всего один патрон… Позже нашли объяснение — именно потому, что он был опытный стрелок, на всякий случай он оставлял пустым место для патрона над спусковым крючком…

При вскрытии тела, что почему-то скрывалось, были зафиксированы вывих левого плеча и синяк на предплечье, хотя Гроссувр был найден сидящим за письменным столом…

Обстоятельства гибели двух видных политиков, двух друзей президента Миттерана, до сих пор вызывают множество слухов, и в частности версии, что «за убийством этих двух политиков стоят люди из-за океана».

Этой темной историей я интересуюсь давно. И потому, разумеется, достаточно плотно занимаюсь прошлым Франсуа Гроссувра, изучаю все, что выходит на эту тему.

У нас мало кто знает, что спецслужбы США после войны в ходе операции «Гладио» (от латинского gladius — меч) создали в Западной Европе настоящую секретную армию. В 50–60-х годах в Италии, а затем во Франции и других западноевропейских странах возникли сети так называемых оставленных позади (от английского — stay-behind) — организаций, призванных противостоять предполагаемому вторжению стран Варшавского договора в Западную Европу и популярному движению левых сил. Существование «Гладио» было официально признано правительствами вовлеченных в операцию западных стран. Для создания этой сети США опирались на своих союзников в правительствах и спецслужбах европейских стран, на надежных по своим убеждениям людей — они набирали в ряды тайных отрядов антикоммунистов, которые боялись натиска левых сил, столь распространившихся после войны. Тогда во Франции они входили в правительство и вообще оказывали огромное влияние на жизнь страны. Французская секретная антикоммунистическая армия получила кодовое название «Голубой план», а затем «Роза ветров». Франсуа Гроссувр был весьма заметным членом этой организации. У него был военный опыт и связи благодаря бизнесу.

Французские разведслужбы, сотрудничавшие с «Розой ветров», предоставили в распоряжение ЦРУ около 10000 французов-патриотов, хорошо натренированных и вооруженных, отобранных среди личного состава французской армии. Среди них были и крестьяне, и горожане, и торговцы. По всей стране были созданы тайники для секретной армии, где хранилось оружие, взрывчатка, золото, транспорт, радиопередатчики и шифры. Обучение «секретных солдат» осуществлялось в различных районах Франции и за рубежом в тесном сотрудничестве с подразделениями специального назначения Франции и, в частности, с 11-й ударной парашютной бригадой. Члены организации обучались владению оружием, использованию взрывчатки и радиопередатчиков в Центре подготовки парашютного резерва 11-й ударной в коммуне Серкот, неподалеку от Орлеана.

Да, все было именно так. Но по мере того, как активизировалась секретная война против коммунистов во Франции и против Фронта национального освобождения в Алжире, парижские политики все больше и больше теряли контроль над действиями «теневых бойцов», что, в свою очередь, и привело страну к тяжелейшему кризису.

Дошло до того, что начальник контрразведывательной службы Роже Вибо уже готов был привести в действие секретный план, названный «Операция Воскресение». Цель этого плана — в кратчайшие сроки взять под контроль все жизненно важные учреждения Парижа: министерство внутренних дел, штаб-квартиру полиции, телевидение, радио, электростанции и другие стратегические объекты столицы. Был предусмотрен арест целого ряда политических деятелей, среди которых числился и социалист Франсуа Миттеран…

Организация взялась даже за парижские власти и за самого де Голля, который чудом избежал смерти во время попытки покушения на него 8 сентября 1961 года в Пон-сюр-Сен. Когда напряжение достигло предела, префект полиции Парижа Морис Папон был вынужден ввести комендантский час. Это было ответом на гибель его 11 агентов. Полицейские, желавшие отомстить за своих коллег, убили в Париже более 300 человек. Тела складывались в штабеля, а затем выбрасывались в Сену с моста Согласия. В последующие дни из Сены до самого Руана вылавливали тела убитых. Но официального расследования так и не было проведено.

Секретная война, которая велась при поддержке бойцов stay-behind, не смогла свергнуть режим де Голля. Генеральный штаб НАТО размещался во Франции. Руководящий комитет секретной сети «Гладио» также находился в Париже. Де Голль потребовал от НАТО и США либо сделать размещенные на французской территории военные базы подконтрольными Парижу, либо ликвидировать их. США и Атлантический союз никак не отреагировали на этот ультиматум.

В ответ 7 марта 1966 года генерал принимает историческое решение о выходе Франции из военной организации НАТО и выводе всех ее структур и агентов с французской территории. Европейский генеральный штаб НАТО был вынужден передислоцироваться в Бельгию. В 1968 году руководящий комитет секретной сети «Гладио» также переехал в Брюссель. Были отменены секретные соглашения между Францией и США по борьбе против коммунистов. Де Голль заявил, что эти протоколы являются нарушением государственной независимости Франции.

И тем не менее секретные формирования stay-behind так и не были распущены во Франции, а только подверглись реструктуризации. Теперь деятельность французской сети велась уже под прикрытием Службы гражданского действия (СГД). В 1981 году СГД насчитывала примерно 10000 членов: 15–20 процентов из них были полицейскими, в ее рядах были оппортунисты, гангстеры и крайне правые. 12 ноября 1990 года министр обороны Франции Жан-Пьер Шевенман сообщил, что СГД «была распущена по приказу президента Республики Франсуа Миттерана». Его слова тут же опроверг премьер-министр Италии Джулио Андреотти, который заявил, что секретная французская армия вовсе не распущена и даже направила своих представителей на заседание, которое состоялось в Брюсселе…

В действительности секретные армии стали в Европе частью американской «стратегии дестабилизации» и «терроризма под чужим флагом», чтобы предотвратить приход к власти левых сил. Напомню, что при вступлении в НАТО государства должны были подписывать секретные протоколы, которые обязывали их правительства «гарантировать внутреннюю ориентацию на Западный блок любыми средствами, даже если электорат демонстрирует другие предпочтения». По сути, эти армии были ориентированы на то, чтобы проводить террор внутри самих государств — членов альянса, дабы удержать их в рамках атлантического блока. Проамериканский курс навязывался «любыми средствами» — вплоть до терактов и убийств.

Франсуа де Гроссувр, прекрасно знавший всю подноготную тайных сил, которые контролировали американцы, был антикоммунистом, но и патриотом Франции. Поэтому когда Гроссувр убедился, что речь идет о диспропорциональном влиянии американской политики в Европе, он стал искать пути выхода из этой ситуации, — все чаще и чаще обращая свой взгляд на Восток — на Россию. Его друг социалист Франсуа Миттеран был его союзником в этих поисках.

Сеть «Гладио» якобы перестала действовать в 90-е годы. Однако апробированные на деле методики, планы, люди остались. Во многих странах, мягко говоря, вдруг возникли ситуации напряженности. В частности, активно стали ограничиваться гражданские свободы, а кое-где и пролилась кровь. Поэтому, внимательно присмотревшись к некоторым событиям, происходящим в мире, особенно в Европе, невольно задаешься вопросом: а не дело ли это рук «Гладио»?

Многие годы я поддерживаю дружеские связи с сыном Франсуа де Гроссувра — Анри. Он является основателем Ассоциации «Париж — Берлин — Москва». В 2002–2007 годах Анри издал две книги, посвященные идеям, которые вынашивал в конце жизни его отец.

Книга «Париж — Берлин — Москва» адресована французам и европейцам, всем, кто считает, что Франция не должна «раствориться», что у нее есть свое «послание» к миру и что Европа способна проводить политику, отличную от политики американского «старшего брата». В период от Шарля де Голля до Франсуа Миттерана Франция и Германия, когда они объединяли усилия и ставили общие цели, смогли добиться эффективности европейского партнерства.

Книга объясняет, почему и как стратегическое партнерство между ЕС и Россией позволит Европе разрешить главные проблемы XXI века — в частности, энергетики, безопасности, космоса и развития высокотехничных технологий. Европа может стать одним из центров мира, снова обретшего многополярность, стать источником сбалансированности и мира, который сдерживал бы войны, развязанные по инициативе Вашингтона.

Сейчас Анри де Гроссувр живет в Берлине. Недавно я в очередной раз встретился с ним, и у нас состоялся такой разговор.

— Знаю, что все годы после гибели отца вы пытаетесь докопаться до истинных причин его смерти. Каковы причины его смерти с вашей точки зрения?

— Отец предпринял реальные шаги к созданию великой континентальной Европы, о которой мечтал генерал де Голль и руководить которой должны были совместно лидеры Франции, Берлина и Москвы. Де Голль считал, что одним из основных направлений развития Франции должно стать восстановление равновесия в отношениях с Соединенными Штатами. Изданная мной книга так и называется: «Париж — Берлин — Москва, путь независимости и мира».

О том, что ось Париж — Берлин — Москва жизнеспособна, свидетельствует, например, такой факт. В 2002 году Франция благодаря инициативе своего министра иностранных дел Доминика де Вильпена, которому удалось убедить президента Ширака вместе с Германией Герхарда Шредера и Йошки Фишера и Россией Владимира Путина и Игоря Иванова выступить единым фронтом против американской войны в Ираке. Я убежден, что Франция, Германия и Россия занимают ключевую позицию в Европе как с географической, так и с исторической точки зрения и, сотрудничая, могут стать движущей силой континентального сотрудничества между большинством европейских стран.

Окруженная с юга зоной ураганов, местом, где раньше пролегал шелковый путь, простирающаяся до Тихого океана Россия сегодня представляет собой очень важную зону — в частности, зону производства и транспортировки полезных ископаемых, выступает как связующее звено между Западной Европой и азиатским миром.

— Кроме сотрудничества в указанных вами сферах и энергетической области, остается воистину гигантский потенциал для развития экономического и гуманитарного сотрудничества между странами ЕС и Россией еще и в таких важных сферах, например, как космос, авиация, информационные технологии и транспорт, культура.

В этой связи не было ли пророческим давнее предчувствие немецкого философа Иоганна Гердера, сделанное еще в 18-м веке? Во время путешествия в Литву в своем дневнике он задавал себе вопрос: не погружается ли в сон западная культура и не передаст ли она свой путеводный факел России? В своих трудах Гердер призывал к слиянию Западной Европы со славянским миром, чтобы противостоять европейскому упадку…

— Я согласен со словами великого Гердера. Именно по этой причине страны Европейского Союза должны быть заинтересованы в тесном стратегическом сотрудничестве с Россией, в то время как Вашингтон стремится помешать связям Европы с Азией.

Соединенные Штаты всегда проявляли ловкость в манипулировании понятием гуманности, не забывая при этом преследовать свои интересы. Со времен проекта «Новый американский век», опубликованного в 2000 году, они фактически рассматривают Европу как своего потенциального конкурента, который должен оставаться большим рынком, в то время как Россия в их глазах по-прежнему представляет собой врага, несмотря на крушение коммунизма.

— Незадолго до своей смерти президент Миттеран во время своей беседы, опубликованной позже в книге Жоржа-Марка Бенаму «Последний Миттеран», предупредил, хотя и сдержанно, но недвусмысленно: «Франция еще не знает об этом, но мы находимся в «состоянии войны» с Америкой. Да, войны постоянной, жизненно необходимой, войны экономической, войны внешне без жертв. Да, американцы жестоки, ненасытны, они хотят безраздельной власти над миром. Это неизвестная война, это постоянная война, на первый взгляд война без жертв, но тем не менее война не на жизнь, а на смерть».

Из-за невозможности в целом для Евросоюза по уже вышеназванным причинам в настоящий момент проводить свою независимую политику на международной арене Франция, Германия и Россия могли бы стать движущей силой для стратегического сотрудничества. Тезис, который я развивал в моей книге, вышедшей в 2002 году, то есть за год до того, как все газеты мира стали употреблять название этой книги «Париж — Берлин — Москва» в связи с франко-германо-российской мирной инициативой. Даже если сегодня у французских и немецких политиков и расходятся мнения в отношении России, ни одно решение не может быть принятым внутри Евросоюза без франко-германского одобрения. Не забывайте, что Карл Великий, французский император для французов, одновременно считается немецким императором для немцев. Париж — Берлин — Москва — это своего рода империя Карла Великого в союзе с Россией. Мой образ действий, как и образ действий моего отца, полностью соответствует интересам Франции и Европы, он основан прежде всего на патриотизме.

— И тем не менее, судя по всему, идеи де Голля и вашего отца не очень популярны в современной Европе. Недавний скандал с прослушиванием Агентством национальной безопасности США телефонов 35 глав государств, в том числе руководителей европейских стран.

— Да, это так. Многие европейские лидеры, как оказалось, находились под прослушиванием сети, которая используется для экономического шпионажа в Западной Европе, что не являлось большим секретом.

К сожалению, брюссельская Европа представляет собой, с одной стороны, — экономического гиганта, а с другой — очень зависимого от США политического игрока. Поэтому и неудивительно, что брюссельская точка зрения Европы не принимает Россию и поддерживает, например, как того хотят Соединенные Штаты, вступление в Европейский Союз неевропейской страны, такой как Турция. Повторюсь еще раз — великая континентальная Европа должна быть построена на основе франко-германо-российского союза — и я в этом убежден. А это действительно вызов Соединенным Штатам.

— Сейчас весь мир переживает очень непростое время. ЕС изо всех сил старается наладить тесные отношения с США. И в такой период вы все еще надеетесь на успешное воплощение ваших идей?

— Да, надеюсь. Франко-германо-российское сотрудничество стало достаточно ощутимым в период иракского кризиса. Между тремя странами сложились регулярные и конкретные формы по взаимодействию. Тем не менее сотрудничество больше напоминало дипломатическую жестикуляцию типа «если захотим, мы вот что сделаем», но «не перекрывалось» действительным стратегическим, дипломатическим и промышленным сотрудничеством. Если создание оси Париж — Берлин — Москва и помогло понять европейским политическим кругам, какой гигантский экономический и стратегический потенциал скрыт внутри континентальной Европы, то все же мы еще далеки от долгосрочного стратегического сотрудничества всей континентальной Европы на основе оси Париж — Берлин — Москва, что я продолжаю проповедовать. В настоящее время Европа переживает глубокий экономический и политический кризис. Стратегическое франко-германо-российское соглашение могло бы дать возможность Европе самой определять свою судьбу. Во Франции, Германии, Италии и Испании есть люди, готовые действовать. Именно в моменты кризиса и великой депрессии все становится возможным.

Сегодня мы меняем политическую, экономическую, административную, общественную модели, и континентальное согласие сегодня возможно как никогда. Книга и ассоциация «Париж — Берлин — Москва» позволили мне найти во Франции и в некоторых других странах Европы потенциальных союзников как в экономическом, так и в политическом мире, как среди правых, так и среди левых, в университетских кругах, среди экспертов, журналистов. Это объединение, которое я поддерживаю вот уже много лет, требует лишь только того, чтобы его привели в движение.

2015 г.

«Гражданин имеет право…»[2]

Осенью 2005 года прах великого русского мыслителя Ивана Александровича Ильина, умершего и похороненного в пригороде Цюриха, и его жены Натальи Николаевны был эксгумирован и доставлен в Париж. Здесь в церкви Александра Невского они вместе с привезенными сюда из США останками Антона Ивановича Деникина и его супруги Ксении Васильевны нашли временное пристанище.

На следующий день архиепископы Гавриил Команский, Иннокентий Корсунский и Марк Берлинский и Великобританский отслужили панихиду. После чего под чудное пение хора Сретенского монастыря, который вместе с настоятелем этого монастыря архимандритом Тихоном специально прибыл в Париж, все четыре гроба вынесли из храма в небольшой церковный дворик.

Я был среди тех, кто нес гробы этих великих русских людей.

Когда мы выносили из храма останки Ильиных и Деникиных, икона неба мироточила — моросил мелкий осенний дождь. Но никто не расходился. Многие стояли за церковной оградой на тротуаре по обе стороны проезжей части. Вскоре все останки на специально зафрахтованном самолете были доставлены нами в Москву.

В полете я думал о том, как странно и причудливо складываются судьбы многих русских людей, которые оказались оторваны от родины, хотя и служили ей до самого своего конца на чужбине. И как точны и глубоки были их мысли о том, что может послужить благу России.

«Если внутри смутно, нечисто, злобно, жадно, скверно, то не поможет никакая внешняя форма, никакой запрет, никакая угроза, никакое «избирательное право», — был убежден Ильин. Он сформулировал и три так называемые аксиомы правосознания: чувство собственного достоинства; способность к самообязыванию и самоуправлению; взаимное уважение и доверие людей друг к другу.

Как просто и точно. Как важно это именно для сегодняшней России, где во все времена законопослушание было не самой большой добродетелью. И может быть, от этого наши беды, а не только от дураков и плохих дорог, как привыкли мы бездумно повторять.

Родное Отечество и сегодня продолжает во многом оставаться страной обычаев. Но обычай обычаю рознь! И несмотря на все старания, пока нам очень непросто дается строительство правового государства, воспитание законопослушного гражданина.

Наша птица-тройка, увы, продолжает свой полет по наезженной веками колее. Наверное, именно потому во многих принятых, особенно на местах, законах нет-нет да и просматриваются вполне отчетливо не принципы современного права, единые для всех и обязательные для каждого, а тени недоброй памяти крепостного прошлого. В Конституции России записано: «Гражданин имеет право…» Новые же «крепостники» читают: «Смерд презренный…» И ничто, никто им не указ. За годы безвременья в стране уж больно окрепло желание жить по принципу «Что хочу, то и ворочу!». У нас зачастую форма правления существует не по аксиомам Ильина, а по Ницше с его уверенностью, что есть избранные и «свои», кому законы не писаны, а есть толпа и чужие, с которыми нет смысла церемониться. А совесть — это категория слабых — она лишь химера, которая отбирает силу у сильных. Так что тут не до аксиом Ильина. Чего же удивляться результату?

В социологии есть такое понятие — аномия. Так называют время, когда в обществе происходит падение престижа права. Когда законы и общепринятые нормы перестают оказывать воздействие на поведение людей. Аномия возникает тогда, когда все больше и больше людей проникаются мыслью, что свои права они не могут реализовать правовыми способами. Когда окружающая реальность буквально побуждает к двойной морали, вынуждает искать обходные пути для удовлетворения даже насущных нужд. В такие времена происходит переоценка всех ценностей и стереотипов поведения, жизнь общества перестает регулироваться правом, а само оно распадается на корпоративные группы, в которых действует своя мораль, складываются свои ценности. Разумеется, в такое время стремительно растет разгул, коррупция.

Думаю, всем нам эти приметы переживающего острую правовую недостаточность общества хорошо знакомы. Мы до сих пор не избавились от этого недуга, ставшего следствием грандиозных катаклизмов последних десятилетий нашей истории. Однако каждая эпоха у всех народов оставляет после себя зримые следы побед и разрушений. И последствия болезни, к сожалению, как мне представляется, будут сказываться еще долго.

«Духовное разложение наших дней должно быть изучено, опознано, вскрыто и сформулировано. И тогда найдутся силы для его преодоления». Таков один из заветов Ильина.

Возьмем только один аспект проблемы, связанный с отношением наших граждан к основе основ экономических отношений — собственности, богатству и способам его приобретения. В советскую эпоху официальная доктрина всячески пропагандировала нелюбовь к накопительству, мещанству. Ведь, по сути, речь шла о попытке построить процветающее, богатое государство из нищих людей. Не удалось. Потому что ориентиры были иллюзией, химерой, обманом.

Что же ныне? Новые поколения выбирают не только пепси. Ныне у значительной части молодых людей главный жизненный приоритет — заработать как можно больше, как можно быстрее. И — любым способом.

Недавно проводился социологический опрос, в ходе которого людям задавали вопрос: можно ли поступиться моралью ради того, чтобы разбогатеть? Среди пенсионеров только 21 процент согласился на то, чтобы их дети поступились моральными принципами ради богатства. А 59 процентов убежденно ответили: пусть их дети будут бедными, но честными.

И совершенно противоположная картина среди молодых. Только 28 процентов считают, что моральными принципами ради богатства жертвовать нельзя. А 54 процента готовы поступиться моралью и соображениями нравственными, если это потребуется для собственного обогащения.

За этими цифрами — целые поколения, готовые на все ради того, чтобы нечестным путем выбиться в люди, войти во власть. Но в России в бездуховные времена деньги и власть всегда ходили в обнимку с узилищем или смертью. Ведь между готовностью переступить через мораль и готовностью совершить преступление стоит очень маленький барьер. Одно неминуемо тянет за собой другое.

Когда нормы нравственности, морали не в состоянии справиться с ситуацией, начинает работать право. Право и мораль — это сообщающиеся сосуды. Чем ниже в обществе нравственный порог, тем выше правовой нигилизм, тем больше беззакония, тем выше преступность и сложнее законоприменение. И наоборот.

Поэтому готовность к бесконечным моральным компромиссам — это та же эмоциональная и умственная ограниченность, некая тупость, которая очень часто становится предпосылкой жестоких насильственных преступлений.

Не стоит преуменьшать сложности нашего нынешнего состояния. Ведь «нет человека, — сказано в Библии, — который не согрешил бы». Люди — не идеальные существа, природа человека такова, что он, человек, без усилий усваивает эгоистические, а порой еще более низкие истины. Если эти представления берут верх, если им не противопоставлены иные, более высокие идеалы, общество погружается в насилие, безответственность, обман, серость. В нем воцаряются не только жестокость и хамство сильных, но и общая тоска, раздражение, постоянное ожидание худшего.

Такое общество обречено на застой и гниение. Его будущее — это та самая темная банька с пауками по углам, которой пугал нас один из самых страшных героев Федора Михайловича Достоевского, небезызвестный Свидригайлов. Это общество — легкая добыча соседей и конкурентов. Вот почему во все века люди искали способы ограничения самых примитивных, сугубо биологических мотивов поведения человека.

Религия, мораль, искусство, обычаи, традиции — тоже средства ограничения худшего в натуре человека. Они никогда, подобно Афродите, не возникают сразу из пены во всей своей красоте и величии. Их надо лелеять, создавать, отстаивать, бороться за них. Высокие понятия и идеалы выделили и выразили лучшие умы, они облекли их в те законы бытия, без соблюдения которых род человеческий обречен на самое ничтожное, низкое и подлое существование. Они фактически подвели черту под рабством! «Какая польза от законов там, где нет нравственности!» — восклицал Гораций еще две тысячи лет назад. А ведь совсем недавно новоявленные пророки высокомерно объясняли нам, что нравственность и мораль — ложь и химеры. Рынок, его законы управятся со всеми человеческими проблемами куда эффективнее. Как они сами управляются, мы хорошо увидели.

Нет, не мораль и нравственные принципы — ложь и химеры. Как может быть ложью то, что существует столько, сколько существует человек? Что живет в людях в самых отчаянных и оскорбительных условиях? Что неистребимо в них? Что запечатлено в религиозных учениях, народных преданиях, философских текстах, гениальных произведениях искусства?

Об этом постоянно напоминал Ильин. «Нравственным началам должно принадлежать видное и законное влияние в деле отправления правосудия», — утверждал и знаменитый юрист Анатолий Федорович Кони.

Вот те мысли, которые они завещали нам. Не может в России право существовать само по себе, в холодном отъединении от народной жизни и ее идеалов, представлений о справедливости. Право должно и воспитывать, и одновременно опираться на то лучшее, что есть в наших людях. Только тогда в обществе человек будет равен человеку!

Ильин подчеркивал: «России необходимо поколение прозревших и перевоспитавших себя правоведов, которые сумели бы начертать и осуществить программу верного социального воспитания — воспитания в массе нормального субъекта права». Именно таких правоведов, разумом и верой исполненных, нашему Отечеству сейчас так не хватает!

Самые авторитетные русские юристы и мыслители придавали воспитанию правосознания исключительную роль, считая его цементирующей основой российской государственности.

Да, сегодня отношение к закону у нас подобно отношению к статуе Фемиды. Многие, в том числе и некоторые весьма сановные особы, произносят в ее честь здравицы, проходя мимо, порой даже снимают шляпы, но тут же забывают о ее существовании. Правда, потом почему-то очень удивляются, когда Фемида призывает их к ответу.

Размышляя о том, когда следует закладывать в человека нравственные требования и начала, Кони убежденно говорил: только в юные годы, годы учебы и постижения жизни. В практической жизни среди злободневных вопросов зачастую бывает уже не до них, тогда уже поздно.

Недаром призывал и творец «Мертвых душ»: «Забирайте же с собою в путь, выходя из мягких юношеских лет в суровое ожесточающее мужество, забирайте с собою все человеческие движения, не оставляйте их на дороге: не подымете потом!»

Если задаться вопросом, кто же сегодня формирует у российских граждан правосознание, придется дать ответ, который звучит как шутка или острота: сами же граждане и формируют. Как могут. А как могут? Кто из нас не знает!

На самом деле от шутки тут немного. Действительно, нравственный фундамент, на котором формируются потом основы правосознания, в ребенке закладывают родители и близкие. Государство, учебные заведения, общественные объединения в основном чуть позже подключаются. Но много ли у нас родителей, уделяющих с детства достаточно внимания воспитанию сильной и живой правовой психологии, способных раскрыть перед детьми две стороны права. С одной стороны, осознание собственных прав, которое воспитывает в ребенке личное достоинство. С другой — раскрытие того, что и другие наделены правами, которые надо уважать и нельзя игнорировать.

Думается, ответ тут очевиден. Таких родителей у нас явно недостаточно. А что в результате? У ребенка, воспитанного вне понятий права, формируется, с одной стороны, рабская душа, лишенная чувства собственного достоинства, с другой — он склонен не к уважению чужой личности, а к самодурству, агрессии.

Запоздалое подключение государства и общества к воспитанию означает одно: ребенок становится продуктом бытового воспитания, основанного — чаще всего в неблагополучных семьях — на низких, потребительских, бытовых, порой эгоистических и примитивных «премудростях».

Но даже те наши граждане, что живут в нормальных, благополучных семьях, сами в общем-то в ладах с законом, часто не способны вложить в сознание детей действительно то, что необходимо и детям, и социуму. Помимо уже названных важная причина подобного положения дел — беспорядочные и хаотичные нормотворчество и правоприменение, уходящие корнями в 90-е годы прошлого века. Люди, которые видели, как обращались с законом в ту пору, вряд ли это уже забудут. У них произошло так называемое перерождение правосознания. И вернуть их к вере в справедливость закона очень трудно.

Это означает только одно: такое положение надо менять и все больше поворачиваться лицом к человеку. Брошенное поле чертополохом зарастает, а правовое поле — беззаконием и произволом. Поэтому надо уже сейчас поработать на этом поле хорошим лемехом. То есть в современном российском обществе формирование правосознания, утверждение законопослушания должны стать государственными задачами. Задачами, от которых государство ради всеобщего блага не имеет права уклоняться. Ибо от этого во многом зависит, каким ему быть.

Строить государство — это значит «воспитывать в народе государственный образ мыслей, государственное настроение чувства, государственное направление воли», — писал Ильин еще в 1922 году, незадолго до эмиграции.

Увы, моральные и нравственные принципы у молодых россиян часто уходят на второй план. Однако не будем забывать, что сознание молодых людей еще не окостенело, оно восприимчиво к новому, достаточно легко реагирует на изменения в обществе, в том числе и в правовой ситуации. Их сознание еще не травмировано хаосом и былым беззаконием.

Последние исследования в целом вселяют оптимизм: молодежь в возрасте до 30 лет значительно легче впитывает новую правовую информацию, быстрее переформатируется. Значит, не все потеряно. Значит, мы должны сделать все, чтобы их отношение к праву, их отношения с правом соответствовали тем нормам, которые свойственны правовому государству.

На закате советской власти предпринимались попытки системно заняться повышением правосознания граждан. Помнится, в конце 80-х даже был разработан проект закона о юридическом всеобуче. Я принимал в нем участие, и в целом он представлял собой неплохой документ. Власть, хоть и поздно, но все же поняла, что на одной шаманствующей идеологии, без повышения правового сознания граждан страна не может существовать. Тогда ничего не получилось. Власть была уже дряхлой, бессильной, к тому же она была скована обветшалыми атеистическими и идеологическими догмами. Она не могла, а вернее, боялась открыто взять в союзники церковь, духовные постулаты, без которых весьма трудно переменить сознание человека. Боялась потерять монополию на души и разум человеческие. В результате мы потеряли большую страну, ввергли в нищету свой народ.

Прошлое и сегодня порой прямой наводкой стреляет в день сегодняшний. Но надо ли нам, живущим сегодня, стрелять в прошлое? Из ошибок прошлого нужно делать только выводы, дабы не превратиться опять в манкуртов, не помнящих имени своего и родства. Не погрязнуть бы нам в междоусобицах и противостояниях, ибо при согласии и малые дела множатся, а при его отсутствии и большие гибнут. Уважаемая и немного хромоногая госпожа история, хотя всегда и косит в сторону власти, но в то же время очень охотно пишет роковые письмена тем, кто с ней не считается.

Для того чтобы создать новое правосознание, «должно увидеть духовную свободу, как предметную цель права и государства… воспитать в русском человеке свободную личность с достойным характером и предметною волею». Так писал Ильин.

«России необходим новый государственный строй, в котором свобода раскрыла бы ожесточенные и утомленные сердца, чтобы сердца по-новому прилепились бы к родине и по-новому обратились к национальной власти с уважением и доверием. Это открыло бы нам путь к исканию и нахождению новой справедливости и настоящего русского братства».

Довольно химер — и коммунистических, и рыночных, довольно обманов и самообманов. Мы знаем наши слабости, видим недостатки. Мы, будучи в ответе перед потомками, обязаны действовать мудро и ответственно. За нами наши предки, чью веру мы не можем предать. «Россия — не человеческая пыль и не хаос. Она есть прежде всего великий народ, не промотавший своих сил и не отчаявшийся в своем призвании. Этот народ изголодался по свободному порядку, по мирному труду, по собственности и по национальной культуре. Не хороните же его преждевременно! Придет исторический час, он восстанет из мнимого гроба и потребует назад свои права!» — ободрял нас, нынешних, Ильин.

И как же не вспомнить здесь нашего современника, самобытного писателя и человека Василия Макаровича Шукшина, который с удивительной проникновенностью сыграл роль человека, нашедшего в себе силы продраться от тьмы к свету, возродил собственную душу, потянувшуюся из преступного смрада к добру и человечности. Помните, как он сказал? «Русский народ за свою историю отобрал, сохранил, возвел в степень уважения такие человеческие качества, которые не подлежат пересмотру: честность, трудолюбие, совестливость, доброту… Мы из всех исторических катастроф вынесли и сохранили в чистоте великий русский язык, он передан нам нашими дедами и отцами. Уверуй, что все было не зря: наши песни, наши сказки, наши неимоверной тяжести победы, наши страдания — не отдавай всего этого за понюх табаку. Помни это. Будь человеком».

А в Москве в тот памятный октябрьский день 2005 года стояла ясная солнечная погода. Это был один из тех дней, что так гениально воспел Пушкин. В присутствии Патриарха Московского и всея Руси Алексия II, под шум неторопливо падающих на землю листьев прах Ильина и Деникина был погребен в некрополе Донского монастыря со всеми, как подобает в таких случаях, почестями.

«Уходят ли от постели больной матери? — вопрошал себя и своих соотечественников Ильин. — Да еще с чувством виновности в ее болезни? Да, уходят — разве только за врачом и лекарством. Но, уходя за лекарством и врачом, оставляют кого-нибудь у ее изголовья. И вот — у этого изголовья мы и остались».

Это про нас, сегодняшних граждан России.

2005–2006 гг.

Примечания

1

В 1930 году А.А. Волин окончил аспирантуру. Был сначала преподавателем, а с 1931 г. по 1932 г. заведующим кафедрой политэкономии Ленинградского инженерно-строительного института (прим. автора).

2

Основные тезисы этой статьи, наряду с другими мыслями, были озвучены автором в выступлении, прозвучавшем 29 января 2007 года в Кремлевском дворце во время открытия XV Рождественских чтений.

Content

Александр Звягинцев
Под сетью и мечом (сборник)

Министр на доверии. Дело Сухомлинова

Пощечина русскому Агасферу

«Мне дан мандат и на зверей, и на людей»

1. «Вот такую партию мы тогда сыграли»

2. «Мечом и пером, делом и пламенным словом»

3. «Специальные методы дознания»

4. Личные обстоятельства

Грозный баловень судьбы, или По законам своего времени

Пиво для вождя

Заговор против Шолохова

Враг народа товарищ Сталин

Его звали Кент

«Считать реабилитированным»

«В жизни все было значительно сложнее и страшнее…»

«Даже когда меня не будет…»

Он был жестоким демократом

Де Латур и криминалисты

Архипелаг

«Краснодарский спрут»

Мертвые души. Дело Холостякова

Простой российский корифей

Последняя воля пилота Форреста

Под сетью и мечом

«Гражданин имеет право…»

Примечания