Аскольд Якубовский

Ненужная

Страна Гонгури [антология] / сост. В. Ермаков. — Красноярск: Красноярское кн. изд-во, 1985. — С. 157-163. — Тираж: 50000 экз.

Опять что-то звякнуло... Или мне снится этот звон и переступания?.. Нет, нет, их ни с чем не спутаешь. Особенно запах медных горелых контактов.

Это опять она, чтоб ее черти взяли! Безобразие! Мало того, что она силком впихнула в мой сон свои жестяные звяки и запах смазочного масла. Из-за ее вопрошающих телекторов («возьму или не возьму») мне опять приснилась авария на Козлиной планете. О ней же лучше забыть и не вспоминать. Никогда!

Надо же, так не повезло. Она не оставит меня в покое. А теперь станет ныть и надоедать, будет толкаться в дверь балкона, заглядывать в окно, хотя я и живу, дай бог памяти, на 10 027 этаже, комната А. И ведь ее не обманешь, нет. Она уже знает, что я проснулся.

Она ночевала на моем балконе. Это ясно. Но как ее туда занесло? Поднялась на антиграве?.. Добыла синтетлассо?.. Не на балконе она, висит на стене. Ведь он вдвижной, мой балкон, и ночью, а также в ветреную погоду вместо него на фасаде дома чертовски гладкое место. Ерунда! Антигравы и синтетлассо выдаются только по специальным разрешениям. Значит, она применила свои присоски и часов десять-двенадцать ползла вверх? Я слежу за окном. Вон и ее молящий глаз.

Он приподнялся, как перископ (сама она не решается соваться мне на глаза) и, ерзая вверх и вниз, подглядывает за мной. И, будь я проклят, есть что-то молящее в этой стекляшке.

Как отвязаться от нее? Вызвать роботов-мусорщиков? Чтобы ее отловили и сдали в утиль. Ага-а, голубушка ловит мое намерение, струсила. Сбежит? Нет. Теперь начнется самое худшее — она будет скрипеть и жаловаться на судьбу, скрипеть и жаловаться, скрипеть и жаловаться.

Черт с ней! Не буду вызывать мусорщиков! Больше того, я согласен, она еще не так плоха и прослужит не один год. Десять, двадцать, сто лет! Я бы примирился с нею, но проклятый квакающий голос!

К тому же она, подобно всем устаревшим биомеханизмам, все говорит, говорит, говорит... Нет! Пора кончать! Сейчас протяну руку к телефону и вызову мусорщиков. Сейчас же!

— Не делай этого! — проквакала она, и замерший было перископ, установленный на меня, нервно заерзал. — Я прошу, умоляю, низко кланяюсь, убеждаю, возражаю, припадаю, не зови их... Или зови, лови, уничтожай, истребляй, разрушай, кому нужны старики? — квакала она и не бежала, как делала это раньше, а осталась, рискуя собой.

Гм, странно, почему это?.. В чем-то уверилась? Ага, понимаю, машина впала в отчаяние. Вот, затихла. Надеюсь, она не свалилась вниз. Нет, машина здесь. Черт с ней, пусть остается. Я проделал гимнастику лежа. Потом сел' взял пульверизатор и наскоро побрился. Снова побрякиванья.

— Я все сделаю, чего ты хочешь, — квакала она. — Хочешь, я побрею тебя и сделаю массаж. А? Хочешь?

— Ты лучше смени голос! — заорал я.

— Я все сделаю для тебя, все, — продолжала квакать она. И перечислила это все, а список был обширен. Перечисляла она не раз, и одного дела там не числилось — смены проклятого голоса. Он-то и приводил меня в бешенство: я не терпел Питера Сиверса, ни тем более робота с его голосом.

Питер был скверный, эгоистичный, безнадежный холостяк, неудачливый космолетчик, обожавший антиквариат. Эту машину он откопал где-то в лавочке вместе со старинным ружьем, стрелявшим — надо подумать! — свинцовой дробью!

Да, Питер был неудачлив, умеренно неудачлив, терпимо. Всего на пятьдесят процентов. А эта машина была его личный робот, и ей одной он дал свой голос. Такая была тогда мода. Но сама манера говорить, и голос, и взгляд, и рот Питера ~ все было каким-то лягушачьим, квакающим.

Так они и квакали вдвоем с машиной — хоть беги с корабля. Потому что он был командиром, и его пятидесятипроцентная неудачливость и педантизм наполняли недовольством экипаж до краев. А эта вот железная дура, что торчит на балконе, обожала его, гордилась тем, что у нее голос самого Хозяина Корабля.

Питер знал, что мы его не любили.

Он, конечно, хорошо знал, что его обожает машина. Одна.

Я задумался, насколько ее привязанность помогала ему утвердиться в себе, чтобы после всех полетов-полунеудач повести ракету «Астра» прямиком к ее гибели на Козлиной планете. Я был стажером на корабле (кончил Ленинградское училище) и едва не погиб. Как и многие другие. Но переполнило наше терпение, я думаю, все же их сдвоенное кваканье: Питера и машины.

Вернувшись на Землю, мы дружно выступили в космическом трибунале, и Питер покончил с собой. Он не ушел в отставку, а застрелился, чего мы совсем не ожидали. Машина не спасла Питера, хотя и была при нем до конца. Говорят, она ломилась в двери, орала, звала людей... Может быть, ее дурацкие вопли и поторопили Питера, и тот нажал спуск пистолета.

— Слушай, — убеждала машина. — Вчера я приварила к себе блок анекдотов, один из последних оставшихся. Десять тысяч штук. Знаешь, он завалялся в магазинчике космонавтов. Анекдоты с бородой, но такой смех. Я выменяла блок на сапфир, что завалился мне в сочленение восьмой ноги. Помнишь Козлиные горы? Я была тогда частично разрушена, и ты сам нуждался в ремонте своей двигательной системы. Помнишь?

Я молчал.

— Ты животики надорвешь, слушая их. А если от смеха твой живот разболится, я сделаю тебе клизму. Я ее добыла, вот посмотри.

И она помотала резиновым пузырем. Это уж слишком! Уже и так, стараясь угодить, она превратилась в ходячую этажерку.

Но как она разнюхала, что я скоро лечу? Где могла узнать, что у меня еще нет личного робота, мне не выделили его, а только поставили в очередь? Подслушивала?

— Возьми, возьми, возьми!.. — просила она.

Но я в сотый раз проявил твердость характера, и она ушла ни с чем. Я слышал, как скрипели ее суставы — машина спускалась вниз на присосках (я даже зажмурился, вообразив ее путь), ведь она старая, ей не положено иметь антиграва. Не выделили, ведь я не просил его. Может, открыть балкон и позвать?.. Нет, ни за что!

Вот звякнуло, еще раз, и все стихло. Она лезет вниз, долго будет лезть.

Я вызвал по видео Семена: надо было кое-что решить. Мы быстро разметили маршрут до астероида Рогатый Бык, где доберем половину своей команды. Решено! Затем я оделся, повязал галстук и пошел в кафе. Там выпил кофе и съел горячий крендель — его выпекли на моих глазах. Я пил, ел, говорил комплименты роботессе с металлическими стружками вместо кудряшек, думал о новом корабле «Одиссей», где не будет горячих кренделей. Я повторил заказ еще и еще и почувствовал, что мне стало тепло и хорошо.

Это было состояние довольства и сытости в душе и в желудке.

В душе — назначен штурманом корабля в тысячу тонн; в желудке — я спешу, бывая на Земле, есть каши,

хлебное, овощное в предчувствии очередных долгих лет полета и еды из концентратов.

Дожевывая восьмой крендель, допивая четвертую чашку кофе, я размышлял о глупой машине, вязнущей ко мне уже вторую неделю. Моя вина. Зачем я вмешался в эту историю? Сам не понимаю.

Но вмешался и вторую неделю переносил все последствия этого. А ведь было так просто отвернуться, но я не успел этого сделать. Или вспомнил Питера?

Как случилось? Очень просто. Мы сидели на скамье, все штурманы, все ждущие назначения. И травили друг другу истории, глядя на вывеску «Отдел кадров космопорта». Поговорили и об аварии на Козлиной планете, о ее причине — суетливости Сиверса в сложных ситуациях. О его педантичности, в соединении с суетливостью становившейся чем-то странным, вроде горячего мороженого. Говорили о его голосе: надо же иметь такой.

И вдруг услышали лязганье: мчалась машина, каких не делают уже лет триста, за ней гнались роботы-мусорщики. Они кинули магнитную присоску, но машина, видимо, применила полярность корпуса, та отскочила, упав в траву.

— Не надо! Не надо! ~ орала она квакающим голосом Питера Сиверса. — Не надо, не надо, не надо в переплавку!

Тут роботы пустили в ход сети. Они окружили и схватили ее, поволокли. Один уже запускал щупальце в блок управления. Мгновенье, он отключит мозг, и это будет послушная железяка, а та самостоятельность, что была ей дана для помощи нам, людям, для освоения чужих планет, уйдет навсегда. И противный голос Питера тоже. Машина вопила:

— Голос умрет, голос умрет, голос умрет...

И вдруг меня пронзила жалость и к ней, и к дураку Питеру, и даже к самому себе, бросавшему и губившему много машин, если этого требовало дело или мое спасение.

Да, я губил машины не раз, менял свою жизнь у смерти на железную тварь. И не раз задумывался в часы усталости или тоски: стою ли я этого обмена?

И думалось, что нет, не стою. Потому что машины охотно, с восторгом жертвовали собой. Я бы так не мог, пороха бы не хватило.

— Сейчас она замолчит, — сказал мне Тим. — Отвратный, скажу вам, будет момент, будто убивают собаку. Но эта машина никому не нужна. Она тут ко всем уже привязывалась, надоедала и мне. Но зачем мне старье? И этот голос?

И тут я удивил Тима.

— Отпустить! — заорал я, и роботы выпустили машину.

Она подошла ко мне — древнее сооружение, похожее на громадно увеличенного паучка-скакунчика, с высоко Й глупо торчащей башней. Что еще? Глаза-перископы, восемь штук, антенна радара.

Она изукрашена чеканкой: не зря к нам доносились стуки из каюты Питера. А Тим все говорил мне о глупом Питере, о его машине, ее странном желании хранить голос Сиверса, носить его в себе. А то бы давно уже нашла она себе чудака-хозяина на Земле, любителя древних машин.

Глупо таскать ее в космос, но поставить в холл можно. Чтобы дивить своих гостей и обносить их напитками. Она сможет гулять с собакой, ухаживать за детьми, копаться в саду.

— Сейчас такие штуки делают в два раза легче и в два раза меньше, — говорил Тим. — И в десять раз прочней. Восьмикратное по меньшей мере преимущество. Еще ставят антигравы. Но, старина, должен предупредить, теперь она будет вязаться к тебе.

— Она мне не нужна, — сказал я.

— Раз я тебе не нужна, зачем ты спас меня? — проквакала машина.

— Железная логика, — усмехнулся Тим, и мы заговорили о другом и забыли о ней.

Но возвращаясь домой пешком, я увидел в темноте что-то перекатывающееся за мной. Машина!

Она кралась между кустов, стараясь быть незамеченной. Но ее выдавал перископ, высовывающийся то здесь, то там.

Я было выхватил бластер — сработала привычка бывать на диких планетах — и теперь держал его в руке, чувствуя себя смешным и глупым. Кто же стреляет в такую машину? Друзья засмеют.

— Не стреляй, — проквакала машина и вышла ко мне из зарослей. Шла ко мне, как громадная виноватая собака. Сама говорила — говорила — говорила омерзительным голосом Питера о том, что она все-все-все для меня сделает в полетах. И она старалась, ничего не скажешь. С тех

пор она приварила к себе десятки приспособлений, появляясь каждый день с чем-нибудь новым.

Она обшарила все склады списанного оборудования н выбрала самое лучшее. Отрегулировав механизм, она приварила себе установку с фиолетовым лазером, приделала надувной матрас, умостила спектрограф, кресло-качалку, набор слесарных инструментов, складной штатив фотоаппарата и многое-многое другое.

— Почему бы тебе просто не сменить голос, тебя возьмет кто-нибудь и здесь, — как-то спросил я машину. — У тебя мерзкий голос, но вид архаичный, некоторые это любят.

— Питер меня любил и отдал мне свой голос, — сказала машина. — И мы говорили — говорили — говорили с ним. Я не могу выбросить голос, ведь Питер умер, а когда я говорю, то кажется, он где-то недалеко от меня.

Я вспомнил все это будучи предельно сыт. И вдруг, должно быть, от съеденного горячего и тяжелого теста, на меня, как глыба, обрушилось все одиночество Сиверса. Отсюда и его любовь к этой машине. Ведь это... Так ужасно: он был один среди нас всех, и только эта... Я в лифте спустился вниз, и у дверей меня встретила она.

— Возьми же, возьми меня, — квакала машина, тащась за мной.

Я же задумался: где смогу найти Тима. Ведь у него связи, он поможет мне добыть антиграв для этой... штуковины, вписать ее в экипаж «Одиссея».

— Попробую, — сказал я.

~ Спасибо, спасибо, спасибо, — забормотала она, и тут я почувствовал — рукой — касанье ее маленького, для тонкой работы щупальца, ласковую щекотку электрического разряда, очень слабого, очень короткого. Словно пес лизнул меня.

Сердце мое тоскливо сжалось, и я понял, что сделаю все, даже и без Тима. Что достану антиграв, возьму ее с собой в ракету, буду таскать по планетам.

И даже стерплю голос Питера.

— Я дам тебе имя, хочешь?

— Хочу — хочу — хочу...

— Ты будешь зваться Верный Пес.

— А что такое «пес»?

— Ну, скажем, просто: «Верный». Идет?

И я отправился хлопотать об антиграве для Верного.

Content

Аскольд Якубовский
Ненужная