Моэм Уильям Сомерсет

Божий суд - английский и русский параллельные тексты

THE JUDGEMENT SEAT

Божий суд

THEY AWAITED THEIR TURN patiently, but patience was no new thing to them; they had practised it, all three of them, with grim determination, for thirty years.

Они терпеливо ждали своей очереди, но терпенье было для них не внове; все трое с мрачной решимостью упражнялись в нем тридцать лет.

Their lives had been a long preparation for this moment and they looked forward to the issue now, if not with self-confidence, for that on so awful an occasion would have been misplaced, at all events with hope and courage.

Их жизнь была длительным приготовлением к этому мгновению, и теперь они предвкушали результат, преисполненные если и не самонадеянности, поскольку при таких внушающих трепет обстоятельствах подобное чувство было бы явно не к месту, то уж во всяком случае надежды и мужества.

They had taken the strait and narrow path when the flowery meads of sin stretched all too invitingly before them; with heads held high, though with breaking hearts, they had resisted temptation; and now, their arduous journey done, they expected their reward.

Среди призывно раскинувшихся перед ними цветущих лугов греха они избрали узкую тернистую тропинку; с высоко поднятой головой, хотя и с разбитыми сердцами, они противостояли искушению, и сейчас, когда путь их был окончен, они ожидали награды.

There was no need for them to speak, since each knew the others' thoughts, and they felt that in all three of them the same emotion of relief filled their bodiless souls with thanksgiving.

Им незачем было разговаривать друг с другом, ибо каждый знал мысли другого, и все трое испытывали облегчение, наполнявшее их бестелесные души благодарностью.

With what anguish now would they have been wrung if they had yielded to the passion which then had seemed so nearly irresistible and what a madness it would have been if for a few short years of bliss they had sacrificed that Life Everlasting which with so bright a light at long last shone before them!

Какие муки терзали бы их, если бы они поддались страсти, казавшейся в то время почти неодолимой, и каким безумием было бы с их стороны ради нескольких лет блаженства пожертвовать вечной жизнью, которая наконец-то ослепительно засияла перед ними!

They felt like men who with the skin of their teeth have escaped a sudden and violent death and touch their feet and hands and, scarce able to believe that they are still alive, look about them in amazement.

Они чувствовали себя как люди, которые, чудом избежав внезапной и жестокой гибели, восхищенно ощупывают и осматривают себя с ног до головы, с трудом веря в свое спасение.

They had done nothing with which they could reproach themselves and when presently their angels came and told them that the moment was come, they would advance, as they had passed through the world that was now so far behind, happily conscious that they had done their duty.

Им не в чем было себя упрекнуть, и потому, когда вскоре за ними явились ангелы и объявили, что час настал, в них окрепла уверенность, что и дальше они пойдут так же, как прошли эту, оставшуюся далеко позади жизнь, с счастливым сознанием выполненного долга.

They stood a little on one side, for the press was great.

Они стояли чуть в стороне, ибо давка была ужасающая.

A terrible war was in progress and for years the soldiers of all nations, men in the full flush of their gallant youth, had marched in an interminable procession to the Judgement Seat; women and children too, their lives brought to a wretched end by violence or, more unhappily, by grief, disease and starvation; and there was in the courts of heaven not a little confusion.

Страшная война продолжалась, и вот уже несколько лет солдаты всех национальностей, мужчины в полном расцвете прекрасной молодости, непрерывным потоком шествовали на божий суд; были среди них и женщины и дети, чью жизнь загубило насилие или, что еще печальнее, горе, болезни и голод; и в небесных чертогах царила сумятица.

It was on account of this war, too, that these three wan, shivering ghosts stood in expectation of their doom.

Этих трех бледных дрожащих призраков, стоявших в ожидании суда, тоже привела сюда война.

For John and Mary had been passengers on a ship which was sunk by the torpedo of a submarine; and Ruth, broken in health by the arduous work to which she had so nobly devoted herself, hearing of the death of the man whom she had loved with all her heart, sank beneath the blow and died.

Джон и Мэри плыли на пароходе, потопленном торпедой, выпущенной с подводной лодки. А Рут, подорвавшая здоровье ревностной работой, которой она так благородно посвятила себя, услышав о смерти любимого ею всем сердцем человека, быстро угасла и умерла.

John, indeed, might have saved himself if he had not tried to save his wife; he hated her; he had hated her to the depths of his soul for thirty years; but he had always done his duty by her and now, in the moment of dreadful peril, it never occurred to him that he could do otherwise.

Джон, сказать по чести, мог бы спастись, если бы не пытался спасти жену. Он ненавидел ее; он ненавидел ее до глубины души тридцать лет; но он всегда был верен своему долгу по отношению к ней, и теперь, в минуту страшной опасности, ему и в голову не могло прийти поступить иначе.

At last their angels took them by the hand and led them to the Presence.

Наконец, ангелы, взяв их за руки, повели в тронный зал.

For a little while the Eternal took not the slightest notice of them.

Какое-то время всевышний не обращал на них ни малейшего внимания.

If the truth must be told he was in a bad humour.

По правде говоря, он был в плохом настроении.

A moment before there had come up for judgement a philosopher, deceased full of years and honours, who had told the Eternal to his face that he did not believe in him.

Незадолго до этого пред ним предстал один философ, имевший за плечами долгую жизнь и удостоенный множества почестей, и этот человек заявил прямо в глаза всевышнему, что не верит в него.

It was not this that would have disturbed the serenity of the King of Kings, this could only have made him smile; but the philosopher, taking perhaps an unfair advantage of the regrettable happenings just then upon Earth, had asked him how, considering them dispassionately, it was possible to reconcile his All-Power with his All-Goodness.

Разумеется, вовсе не эти слова омрачили чело царя царей, в лучшем случае они могли вызвать у него лишь улыбку; но философ, не слишком благородно, по всей видимости, воспользовавшись прискорбными событиями там внизу, на земле, спросил всевышнего, каким образом, рассуждая беспристрастно, совмещаются его всемогущество с его всеблагостью.

"No one can deny the fact of Evil," said the philosopher, sententiously.

- Никто не может отрицать существования зла, -сказал философ нравоучительно.

"Now, if God cannot prevent Evil he is not all-powerful, and if he can prevent it and will not, he is not all-good."

- В таком случае, если бог не в силах предотвратить зло, он не всемогущ, а если он в силах это сделать, но не делает, он не всеблаг.

This argument was of course not new to the Omniscient, but he had always refused to consider the matter; for the fact is, though he knew everything, he did not know the answer to this.

Подобное утверждение было, конечно, не в новинку вседержителю, но он обычно отказывался обсуждать этот вопрос; ибо, хотя он и был всеведущ, ответа на него не знал.

Even God cannot make two and two five.

Даже господь бог не в состоянии превратить дважды два в пять.

But the philosopher, pressing his advantage, and, as philosophers often will, drawing from a reasonable premise an unjustifiable inference, the philosopher had finished with a statement that in the circumstances was surely preposterous.

А философ, уцепившись за свое преимущество и, как зачастую поступают философы, делая неверный вывод из верной посылки, - философ закончил свою мысль утверждением, которое, учитывая обстоятельства, было в высшей степени абсурдным.

"I will not believe," he said, "in a God who is not All-Powerful and All-Good."

- Я не могу верить в бога, - заявил он, - который не является и всемогущим и всеблагим.

It was not then perhaps without relief that the Eternal turned his attention to the three shades who stood humbly and yet hopefully before him.

Поэтому, быть может, всевышний, не без известного облегчения, обратил свои взоры на три смиренно стоявшие перед ним и все еще преисполненные надежд тени.

The quick, with so short a time to live, when they talk of themselves, talk too much; but the dead, with eternity before them, are so verbose that only angels could listen to them with civility.

Живые, говоря о себе, говорят чересчур много, даже несмотря на то, что им отпущен такой короткий срок на земле, мертвые же, перед которыми простирается вечность, настолько словоохотливы, что лишь ангелы способны вежливо выслушивать их до конца.

But this in brief is the story that these three recounted.

Но вот вкратце история, рассказанная этими тремя.

John and Mary had been happily married for five years and till John met Ruth they loved each other, as married couples for the most part do, with sincere affection and mutual respect.

Джон и Мэри пять лет состояли в счастливом браке и, пока Джон не встретил Рут, любили друг друга, испытывая, как это и бывает у большинства супругов, друг к другу искреннюю привязанность и взаимное уважение.

Ruth was eighteen, ten years younger than he was, a charming, graceful animal, with a sudden and all-conquering loveliness; she was as healthy in mind as she was in body, and, eager for the natural happiness of life, was capable of achieving that greatness which is beauty of soul.

Рут было восемнадцать, на десять лет моложе его, - очаровательное грациозное существо, красота ее расцвела вдруг и разила без промаха; она отличалась как физическим, так и душевным здоровьем и, проникнутая естественным предвкушением счастья, могла обрести то истинное величие, кое и составляет красоту души.

John fell in love with her and she with him.

Джон полюбил ее, и она полюбила его.

But it was no ordinary passion that seized them; it was something so overwhelming that they felt as if the whole long history of the world signified only because it had led to the time and place that had brought them together.

Но страсть, охватившая их, была не обычным земным чувством, то, что переполняло их, было настолько ошеломляющим, что они не сомневались - смысл всей мировой истории сводился лишь к тому, чтобы дать им возможность встретиться.

They loved as Daphnis and Chloe or as Paolo and Francesca.

Они любили как Дафнис и Хлоя[1], или как Паоло и Франческа[2].

But after that first moment of ecstasy when each discovered the other's love they were seized with dismay.

Узнав, что любовь их взаимна, они пришли в экстаз, но после первых минут восторга их захлестнуло отчаяние.

They were decent people and they respected themselves, the beliefs in which they had been bred, and the society in which they lived.

Они были порядочными людьми и уважали себя, веру, в которой их воспитали, и общество, в котором они жили.

How could he betray an innocent girl and what had she to do with a married man?

Разве может он обмануть невинную девушку? А она, что у нее может быть общего с женатым мужчиной?

Then they grew conscious that Mary was aware of their love.

Потом им стало ясно, что Мэри знает о их любви.

The confident affection with which she had regarded her husband was shaken; and there arose in her feelings of which she would never have thought herself capable, jealousy and the fear that he would desert her, anger because her possession of his heart was threatened and a strange hunger of the soul which was more painful than love.

То искреннее доверие, с которым она относилась к мужу, было подорвано; она и представить себе не могла, что способна на чувства, крепнувшие в ней теперь, - ревность, страх быть брошенной, гнев, поскольку она больше не властвовала над его сердцем, и странное вожделение души, более мучительное, чем любовь.

She felt that she would die if he left her; and yet she knew that if he loved it was because love had come to him, not because he had sought it.

Она чувствовала, что умрет, если он ее оставит, и в то же время сознавала, что если он полюбил, значит, любовь сама его нашла, он не искал ее специально.

She did not blame him.

Она не упрекала его.

She prayed for strength; she wept silent, bitter tears.

Она молила бога дать ей силы и молча проливала горькие слезы.

John and Ruth saw her pine away before their eyes.

Джон и Рут видели, как она чахнет у них на глазах.

The struggle was long and bitter.

Борьба была долгая и упорная.

Sometimes their hearts failed them and they felt that they could not resist the passion that burned the marrow of their bones.

Порой мужество изменяло им, и тогда казалось, что противиться страсти, сжигавшей их до мозга костей, было невозможно.

They resisted.

Но они противились.

They wrestled with evil as Jacob wrestled with the angel of God and at last they conquered.

Они боролись с грехом столь же яростно, как Иаков боролся с ангелом божьим, и в конце концов они победили.

With breaking hearts, but proud in their innocence, they parted.

С разбитыми сердцами, но гордые своей невинностью, они расстались.

They offered up to God, as it were a sacrifice, their hopes of happiness, the joy of life and the beauty of the world.

Они принесли на алтарь господа, словно священную жертву, свои надежды на счастье, радость жизни и красоту мира.

Ruth had loved too passionately ever to love again and with a stony heart she turned to God and to good works.

Рут любила слишком страстно, чтобы полюбить снова, и потому она, с окаменевшим сердцем, обратилась к господу и добрым делам.

She was indefatigable.

Она была неутомима.

She tended the sick and assisted the poor.

Она ухаживала за больными и помогала бедным.

She founded orphanages and managed charitable institutions.

Она создавала приюты для сирот и возглавляла благотворительные организации.

And little by little her beauty which she cared for no longer left her and her face grew as hard as her heart.

И мало-помалу ее красота, которая теперь была ей безразлична, увяла, и лицо окаменело, как и сердце.

Her religion was fierce and narrow; her very kindness was cruel because it was founded not on love but on reason; she became domineering, intolerant and vindictive.

Ее вера была неистовой и ограниченной, ее доброта - жестокой, ибо зиждилась не на любви, а на рассудке; она стала деспотичной, нетерпимой и мстительной.

And John resigned, but sullen and angry, dragged himself along the weary years waiting for the release of death.

А Джон, покорившийся, но мрачный и раздражительный, влачил безрадостное существование и ждал смерти-освободительницы.

Life lost its meaning to him; he had made his effort and in conquering was conquered; the only emotion that remained with him was the unceasing, secret hatred with which he looked upon his wife.

Жизнь потеряла для него всякий смысл; он внес свою лепту, но, победив, оказался побежденным; единственным чувством, еще жившим в его душе, была неугасимая тайная ненависть к жене.

He used her with kindness and consideration; he did everything that could be expected of a man who was a Christian and a gentleman.

Он был с ней кроток и предупредителен и вел себя так, как подобает христианину и джентльмену.

He did his duty.

Он исполнял свой долг.

Mary, a good, faithful and (it must be confessed) exceptional wife, never thought to reproach her husband for the madness that had seized him; but ail the same she could not forgive him for the sacrifice he had made for her sake.

Мэри, добрая, преданная, исключительная (это надо признать) жена, ни разу не поставила мужу в вину овладевшее им безумие и все-таки не могла простить ему той жертвы, которую он принес ради нее.

She grew acid and querulous.

Она стала желчной и сварливой.

Though she hated herself for it, she could not refrain from saying the things that she knew would wound him.

И, ненавидя себя за это, не в силах была удержаться от того, чтобы не говорить ему слов, которые, как она знала, больно ранили его.

She would willingly have sacrificed her life for him, but she could not bear that he should enjoy a moment's happiness when she was so wretched that a hundred times she had wished she was dead.

Она бы охотно пожертвовала жизнью ради него, но мысль о том, что он наслаждался счастьем в то время, как она была такой несчастной, что сотни раз желала умереть, была для нее невыносимой.

Well, now she was and so were they; grey and drab had life been, but that was past; they had not sinned and now their reward was at hand.

Так или иначе, теперь она мертва, и они тоже; жизнь, серая и тоскливая, прошла; они не согрешили, и вознаграждение совсем близко.

They finished and there was silence.

Они закончили свой рассказ, и наступило молчание.

There was silence in all the courts of heaven.

В небесных чертогах воцарилась тишина.

Go to hell were the words that came to the Eternal's lips, but he did not utter them, for they had a colloquial association that he rightly thought unfitting to the solemnity of the occasion.

"Катитесь к дьяволу" - эти слова готовы были сорваться с губ всевышнего, но он не произнес их, ибо разговорный оттенок этого выражения, как он вполне справедливо рассудил, плохо соответствовал торжественности момента.

Nor indeed would such a decree have met the merits of the case.

Да и кроме того, подобный приговор не отвечал бы существу дела.

But his brow darkened.

Но лик его потемнел.

He asked himself if it was for this that he had made the rising sun shine on the boundless sea and the snow glitter on the mountain tops; was it for this that the brooks sang blithely as they hastened down the hillsides and the golden com waved in the evening breeze?

И он спросил себя, неужели же ради этого сотворил он этот мир, где восходящее солнце освещает своими лучами ручьи, сбегая с холмов, и колышутся от полуденного ветерка золотые колосья?

"I sometimes think," said the Eternal, "that the stars never shine more brightly than when reflected in the muddy waters of a wayside ditch."

- Мне иногда кажется, - промолвил всевышний, -что звезды сияют ярче всего, когда они отражаются в грязной воде придорожных канав.

But the three shades stood before him and now that they had unfolded their unhappy story they could not but feel a certain satisfaction.

А три тени по-прежнему стояли перед ним, и сейчас, рассказав свою невеселую историю, они испытывали известное удовлетворение.

It had been a bitter stmggle, but they had done their duty.

Борьба была тяжкой, но они исполнили свой долг.

The Eternal blew lightly, he blew as a man might blow out a lighted match, and, behold I where the three poor souls had stood-was nothing.

Всевышний легонько дунул - так, как дуют на горящую спичку, и - глядите-ка! - там, где только что стояли три несчастных духа, не осталось ничего.

The Eternal annihilated them.

Всевышний уничтожил их.

"I have often wondered why men think I attach so much importance to sexual irregularity," he said.

- Я часто удивляюсь, почему люди полагают, будто я придаю такое важное значение супружеской неверности, - сказал он.

"If they read my works more attentively they would see that I have always been sympathetic to that particular form of human frailty."

- Если бы они повнимательнее читали мои произведения, они бы увидели, что я всегда с симпатией относился именно к этой разновидности человеческих слабостей.

Then he turned to the philosopher who was still waiting for a reply to his remarks.

И он повернулся к философу, который все еще ждал ответа на свои слова.

"You cannot but allow," said the Eternal, "that on this occasion I have very happily combined my All-Power with my All-Goodness."

- Ты не можешь не согласиться, - сказал всевышний, - что в данном случае я очень удачно соединил мое всемогущество с моей всеблагостью.

Content

Моэм Уильям Сомерсет Божий суд - английский и русский параллельные тексты