Дюма Александр

А. Дюма - Собрание сочинений. Том 12. Женская война. Сильвандир. 1993

Александр Дюма

Женская война

Часть первая

Нанон де Лартиг

I

Недалеко от Либурна, веселого города на быстрой Дордони, между Фронсаком и Сен-Мишель-ла-Ривьер, находилось прежде селение. Его веселые домики с белыми стенами и красными крышами скрывались под высокими смоковницами, липами и буками. Дорога из Либурна в Сент-Андре-де-Кюбзак шла между домами, симметрично вытянутыми в две линии; из них ничего нельзя было видеть, кроме этой дороги. За домами, шагах в ста, извивалась река; ширина и быстрота ее в этом месте показывали, что уже близко море.

Однако гражданская война, что пронеслась по этим местам, погубила деревья, опустошила дома, которые, подвергаясь ее безумной жестокости, не могли бежать вместе с жителями и развалились, протестуя по-своему против варварства внутренних раздоров. Мало-помалу земля, которая, кажется, и существует для того, чтобы погребать все, что сама же и создала, закрыла руины домов, где прежде люди веселились и пировали. Наконец на этой искусственной почве выросла трава. Так что в наше время путник, проходя по уединенной дороге и видя на неровных холмах, как и повсюду на юге Франции, многочисленные стада, не знает, что пастух и овцы разгуливают по кладбищу, где спит целое селение.

Но в то время, о котором мы говорим, то есть в мае 1650 года, это селение красовалось по обеим сторонам большой дороги и получало от нее, как человеческое тело из артерий и как растения от солнечного света, все свое благосостояние и все радости жизни. Путник, проходя по селению, мог полюбоваться крестьянами, запрягавшими и распрягавшими лошадей, и рыбаками, вытягивавшими на берег сети, в которых билась серебряная и золотая рыба Дордони, и кузнецами, которые бойко ударяли молотами по наковальням, и каждый их удар освещал кузницу блестящими искрами.

А если путешественнику очаровательная дорога придала бы аппетит, обычно появляющийся на большом пути, то ему всего более понравился бы дом, низенький и длинный, стоявший в пятистах шагах от села. В доме было два этажа: подвальный и первый. Распространявшийся из его окон запах лучше позолоченного изображения теленка на скрипучей железной вывеске, подвешенной с помощью прута к карнизу верхнего этажа, указывал путнику, что он добрался наконец до одного из тех гостеприимных домов, хозяева которых за известное вознаграждение готовы подкрепить силы путешественников.

Почему, спросят у меня, гостиница «Золотого тельца» находилась в пятистах шагах от селения, а не в одной из линий домов, стоявших по обеим сторонам дороги?

Прежде всего потому, что хозяин гостиницы в том, что касается кухни, был отличнейший мастер своего дела, хотя и жил в этом пустынном уголке земли. Если бы он поселился посередине или на конце одной из двух линий домов, составлявших деревню, его заведение рисковало затеряться среди других деревенских харчевен, хозяев которых он поневоле считал своими товарищами, но не признавал равными себе. Напротив, в удалении он привлекал к себе внимание знатоков, которые, раз попробовав его кухню, советовали друг другу:

— Когда вы поедете из Либурна в Сент-Андре-де-Кюбзак или из Кюбзака в Либурн, не забудьте остановиться для завтрака, обеда или ужина в гостинице «Золотого тельца», в пятистах шагах от Матифу.

Гурманы, останавливавшиеся в гостинице, уезжали оттуда вполне удовлетворенными и, в свою очередь, рекомендовали ее другим знатокам. Искусный трактирщик мало-помалу богател, но (редкий случай!) неукоснительно поддерживал гастрономическое достоинство своего заведения. Это доказывало, что метр Бискарро был действительно артист в своем роде, как мы уже и сказали.

В один из прекрасных майских вечеров, когда природа, уже проснувшаяся на юге, начинает пробуждаться и на севере, густой дым — по обыкновению — шел из труб и приятный запах разливался из окон гостиницы «Золотого тельца». Бискарро на пороге дома, весь в белом, согласно обычаю жрецов всех веков и народов, когда они приносили жертвы, собственными августейшими руками щипал куропаток и перепелов, предназначенных для отличного обеда, одного из тех, которые он готовил так мастерски и отделывал в малейших деталях из любви к своему искусству.

Вечерело. Дордонь, извилистое течение которой было видно довольно далеко, белела под густой зеленью деревьев. Река делала здесь один из прихотливых изгибов, которыми изобиловало ее русло, и отступала от дороги примерно на четверть льё, чтобы течь к подножию небольшой крепости Вер. Тишина и меланхолия спускались на деревню вместе с вечерним ветерком; земледельцы возвращались с распряженными лошадьми, рыбаки — с мокрыми сетями. Сельский шум затихал, и вслед за последним ударом молота, завершившим трудовой день, в соседней роще раздалась песнь соловья.

При первых трелях пернатого певца метр Бискарро тоже принялся петь. И то ли из-за этого музыкального соперничества, то ли из-за внимания, с которым трактирщик доканчивал свою работу, он не заметил отряда из шести всадников, показавшегося в конце селения Матифу и направлявшегося к его гостинице.

Но восклицание, вылетевшее из окна первого этажа гостиницы в ту минуту, когда его быстро и с шумом закрыли, заставило почтенного трактирщика поднять глаза. Он увидел, что предводитель отряда ехал прямо к нему.

Правда, мы спешим поправить нашу ошибку. Сказать, что он ехал прямо, было бы не совсем точно. Всадник каждые двадцать шагов останавливался, пристально смотрел направо и налево, вглядывался в тропинки, деревья и кустарники. Одной рукой придерживая на колене мушкетон, чтобы быть готовым и к нападению и к защите, он по временам подавал своим товарищам, следовавшим за ним, знак двигаться вперед. Затем вновь отваживался проехать несколько шагов и опять повторял прежний маневр.

Бискарро так внимательно следил за странной ездой всадника, что забыл оторвать от куропатки перья, которые держал между большим и указательным пальцами.

«Этот господин ищет мое заведение, — подумал он. — Но достойный дворянин, верно, близорук: мой „Золотой телец“ недавно подновлен, и вывеска довольно заметна. Выступим-ка и мы навстречу».

И метр Бискарро вышел на середину дороги, продолжая ощипывать куропатку с ловкостью и достоинством.

Это движение трактирщика вполне достигло цели. Едва всадник заметил Бискарро, как пришпорил лошадь, подъехал к нему, учтиво поклонился и сказал:

— Извините, метр Бискарро, не видали ли вы здесь отряда военных, моих друзей, которые, вероятно, ищут меня? Они не то что военные люди, а так… просто вооруженные… Да, эти слова вполне передают мою мысль. Не видали ли вы отряда вооруженных людей?

Бискарро чрезвычайно понравилось, что его называют по имени, он ответил самым приветливым поклоном. Трактирщик не заметил, что гость, бросив быстрый взгляд на вывеску, прочел на ней имя и звание хозяина гостиницы.

— Сударь, — дал ответ Бискарро, подумав, — я видел только двух вооруженных людей — дворянина со слугой; они остановились у меня с час тому назад.

— Ага! — сказал незнакомец, поглаживая нижнюю часть лица, почти безбородого, но отмеченного печатью возмужалости. — Ага! У вас в гостинице остановились дворянин и его слуга? И оба они вооружены?

— Точно так, сударь; прикажете — я доложу ему, что вам угодно переговорить с ним?

— Но это, кажется, не очень прилично, — отвечал незнакомец. — Беспокоить неизвестного человека нехорошо, особенно если он дворянин. Нет, нет, метр Бискарро, лучше опишите мне его или, еще лучше, покажите мне его так, чтобы он не видел меня.

— Трудно показать его, сударь, потому что он, кажется, прячется: он захлопнул окно в ту самую минуту, как вы и ваши товарищи показались на дороге. Гораздо легче описать его: он небольшого роста, молод, белокур, худощав. Ему лет шестнадцать, и он, кажется, не может носить никакого оружия, кроме маленькой шпажонки, которую надевают, когда идут в гости, и которая висит у него на перевязи.

По лицу незнакомца пробежала тень неприятного воспоминания.

— Хорошо, — сказал он, — понимаю: молодой господин, белокурый, женоподобный, ездит на берберийской лошади и со старым лакеем, чопорным, как пиковый валет… Я ищу не его…

— А! Вы ищете не его! — повторил Бискарро.

— Нет!

— В ожидании того господина, которого вы ищете и который непременно проедет здесь, потому что нет другой дороги, вы, сударь, можете войти ко мне и подкрепить силы; это нужно и вам, и вашим товарищам.

— Не нужно… Мне остается поблагодарить вас и спросить, который теперь час.

— Бьет шесть часов на нашей колокольне… Изволите слышать колокол?

— Хорошо. Еще одну услугу, Господин Бискарро.

— Все, что вам угодно.

— Скажите, где я могу достать лодку и лодочника?

— Хотите переправиться через реку?

— Нет, я хочу покататься по реке.

— Нет ничего легче; рыбак, который поставляет мне рыбу… Любите ли вы рыбу, сударь? — спросил Бискарро, возвращаясь к своему желанию заставить незнакомца поужинать.

— Ну, рыба — неважное кушанье, — отвечал незнакомец, — однако ж если она хорошо приготовлена, так я не совсем отвергаю ее.

— У меня всегда удивительная рыба.

— Поздравляю вас с этим, метр Бискарро; но вернемся к тому, кто поставляет вам ее.

— Извольте. Теперь он кончил работу и, вероятно, отдыхает. Вы отсюда можете видеть его лодку; она привязана там, у ив, недалеко от дуба. А вот здесь его дом. Вы, верно, застанете его за обедом.

— Благодарю, метр Бискарро, — сказал незнакомец, — благодарю.

И он, подав знак товарищам, поскакал к роще и постучался в дверь хижины. Жена рыбака открыла дверь.

Как и предполагал метр Бискарро, рыбак сидел за обедом.

— Бери весла, — сказал ему всадник, — и ступай за мной — получишь экю.

Рыбак встал с поспешностью, которая показывала, как мало заработка давали ему сделки с хозяином «Золотого тельца».

— Вам угодно спуститься в Вер? — спросил он.

— Нет, отвези меня на середину реки и побудь там со мной несколько минут.

Рыбак вытаращил глаза, услышав это странное желание; но, вспомнив об обещанном экю и о товарищах незнакомца, он подумал, что, в случае сопротивления, его принудят силой исполнить это странное желание и он лишится награды.

Поэтому он поспешил объявить незнакомцу, что весь к его услугам — с лодкой и с веслами.

Тотчас весь отряд отправился к реке. Незнакомец спустился к самой воде, а товарищи его, без сомнения чего-то опасаясь, остановились на возвышении и расположились так, чтобы удобно было вести наблюдение. С возвышения они могли видеть равнину, которая расстилалась за их спиной, и прикрывать своего предводителя, когда он будет садиться в лодку.

Этот предводитель был белокурый молодой человек, высокий и, несмотря на бледность, худобу и темные круги вокруг его голубых глаз, сильный. Лицо его казалось умным, однако с выражением самого грубого цинизма. Незнакомец тщательно осмотрел свои пистолеты, закинул на плечо мушкетон, попробовал, легко ли вынимается из ножен длинная шпага, и устремил взгляд на противоположный берег, на огромный луг, по которому тянулась тропинка от берега прямо до селения Изон. Черная колокольня и беловатый дым из домов Изона виднелись в золотистых лучах заходившего солнца.

На другой стороне, не далее четверти льё, поднимался небольшой форт Вер.

— Что же? — спросил начинавший выражать нетерпение незнакомец у товарищей, которые стояли на карауле. — Едет ли он? Видите ли вы его где-нибудь справа или слева, спереди или сзади?

— Кажется, — сказал один из всадников, — я вижу какую-то кучку людей на дороге из Изона. Но я в этом не уверен: солнце мешает смотреть. Позвольте… Да, точно… Один, два, три, четыре, пять человек. Впереди — всадник в синем плаще и шляпе с галунами. Это посланный, которого мы ждем; для большей верности он взял конвой.

— И имел на это полное право, — хладнокровно отвечал незнакомец. — Возьми мою лошадь, Ферпозон.

Тот, кому было дано это приказание наполовину ласковым, наполовину повелительным тоном, поспешно повиновался и спустился к самой реке. Между тем незнакомец сошел с лошади, бросил поводья товарищу и приготовился сесть в лодку.

— Послушайте, Ковиньяк, — сказал Ферпозон, положив руку на его плечо. — Только без ненужной отваги! Если вы увидите малейшее подозрительное движение, тотчас влепите пулю в лоб приятелю. Видите, хитрец привел с собой целый отряд.

— Да, но не больше нашего. Кроме преимущества в храбрости, на нашей стороне и превосходство в силе, стало быть, нечего бояться. Ага! Вот показываются их головы.

— Но что они будут делать? — спросил Ферпозон. — Они нище не найдут лодки… Ах, нет! Вот там стоит лодка.

— Она принадлежит моему двоюродному брату, изонскому перевозчику, — сказал рыбак, сильно заинтересовавшийся всеми этими приготовлениями. Он боялся только, чтобы на его лодке и на лодке его двоюродного брата не завязалось морское сражение.

— Хорошо, вот синий плащ садится в лодку, — сказал Ферпозон, — садится один… Браво! Именно так и было условлено.

— Ну, не будем заставлять его ждать, — прибавил незнакомец.

Он вскочил в лодку и подал знак рыбаку занять свое место.

— Смотрите, Ролан, будьте осторожны, — продолжал Ферпозон, — река широка, не подходите к тому берегу, чтобы в вас не направили залп, на который мы не сможем отвечать отсюда; если можно, держитесь поближе к нашей стороне.

Тот, кого Ферпозон называл то Роланом, то Ковиньяком и который отзывался на оба эти обращения — несомненно, потому, что одно было его именем, данным при крещении, а другое — фамилией (подлинной или мнимой) либо прозвищем, — кивнул головой в знак согласия.

— Не бойся, — сказал он, — я и сам так думаю: неосторожны лишь те, которые ничем не рискуют; но наше дело слишком выгодно, чтобы я рискнул глупо потерять его плоды. Если кто-нибудь и будет в этом случае неосторожным, то уж, верно, не я. Ну, лодочник, пошел!

Рыбак отвязал веревку, уперся длинным багром в траву, и лодка начала удаляться от берега в ту самую минуту, как на противоположной стороне отчаливала лодка изонского перевозчика.

На середине реки находился небольшой плотик, связанный из трех бревен, с белым флажком наверху. Он показывал судам, спускавшимся по Дордони, что в этом месте есть опасные подводные камни. Во время мелководья на дне даже можно было увидеть черные и гладкие верхушки этих камней, но теперь, при полной воде, только флажок и плеск воды указывали на опасность этого места.

Оба лодочника, вероятно, поняли, что незнакомцы могут встретиться только у плотика, и подъехали к нему. Изонский перевозчик приплыл первым и по приказанию своего пассажира привязал лодку.

В эту минуту рыбак, который отправился с противоположного берега, повернулся к своему пассажиру и хотел спросить его приказаний, но чрезвычайно удивился, увидав в лодке человека в маске, закутанного в плащ.

Страх, не покидавший рыбака, еще усилился, и он с трепетом осведомился у странного путешественника, что ему теперь делать.

— Причаливай сюда, — отвечал Ковиньяк, показывая на плот, — и как можно ближе к той лодке.

И его рука, только что указывавшая на флажок, переместилась в сторону господина, привезенного изонским перевозчиком.

Лодочник повиновался. Положение обеих лодок, прижатых борт к борту сильным течением реки, дало возможность незнакомцам начать следующие переговоры.

II

— Как! Вы в маске, сударь? — спросил с удивлением и досадой приезжий, толстяк лет пятидесяти пяти — пятидесяти восьми, с глазами строгими и неподвижными, какие бывают у хищных птиц, с седыми усами и бородкой, как у покойного короля. Он не надел маски, но прятал, как мог, волосы и лицо под широкой шляпой с галунами, а фигуру и платье свое — под широким синим плащом.

Ковиньяк, попристальнее всмотревшись в обратившегося к нему человека, не мог скрыть удивления и невольно выдал себя быстрым движением.

— Что с вами, сударь? — спросил синий плащ.

— Так, ничего… я чуть было не потерял равновесия. Но, кажется, вы изволили задать мне вопрос? Что угодно вам знать?

— Я спрашивал, зачем вы надели маску?

— Вопрос откровенен, — сказал Ковиньяк, — и я отвечу на него так же. Я надел маску, чтобы вы не могли видеть моего лица.

— Так я вас знаю?

— Не думаю, но если вы сейчас увидите мое лицо, то сможете узнать его впоследствии, что, по моему мнению, совершенно излишне.

— Вы очень откровенны!

— Да, когда моя откровенность не может повредить мне.

— И с ее помощью вы узнаете даже чужие тайны?

— Да, когда подобные разоблачения могут доставить мне выгоду.

— Странным ремеслом вы занимаетесь!

— Черт возьми! Каждый делает что может, сударь. Я был адвокатом, лекарем, солдатом и партизаном. Видите, я все перепробовал.

— А кто вы теперь?

— Ваш покорнейший слуга, — отвечал молодой человек, кланяясь с подчеркнутым уважением.

— При вас ли известное письмо?

— При вас ли обещанный чистый бланк с подписью?

— Вот он.

— Так обменяемся?

— Позвольте еще минуту, сударь, — сказал синий плащ. — Мне нравится разговаривать с вами, и я не хочу так скоро терять это удовольствие.

— Помилуйте! И разговор, и сам я — оба мы к вашим услугам, сударь, — ответил Ковиньяк. — Будем говорить, если вам приятно.

— Не угодно ли вам перейти в мою лодку или я перейду в вашу? Таким образом, в другую лодку мы высадим лодочников и прикажем им удалиться.

— Это излишне, сударь; ведь вы, верно, знаете какой-нибудь иностранный язык?

— Я говорю по-испански.

— И я тоже. Будем говорить по-испански, если вам угодно.

— Прекрасно. Какая причина заставила вас, — спросил синий плащ, говоря с этой минуты по-испански, — открыть герцогу д’Эпернону, что ему изменяет известная дама?

— Я хотел оказать услугу достойному вельможе и попасть к нему в милость.

— Вы сердиты на мадемуазель де Лартиг?

— Я? Напротив, я должен сознаться, что многим обязан ей и был бы в отчаянии, если б с нею случилось несчастье.

— Так вы враг барону де Канолю?

— Я никогда не видал его и знаю только понаслышке, что он галантный кавалер и храбрый дворянин.

— Следовательно, вы действуете не из-за ненависти?

— Помилуйте! Если б я сердился на барона де Каноля, то предложил бы ему стреляться или перерезать друг другу горло, а он такой добрый малый, что никогда не отказывается от подобных предложений.

— Значит, я должен верить тому, что вы мне сказали?

— По моему мнению, вы ничего не можете сделать лучше.

— Хорошо! У вас письмо, которое доказывает неверность мадемуазель де Лартиг?

— Вот оно. Позвольте, не упрекая вас, заметить, что я показываю его второй раз.

Старый дворянин издалека бросил печальный взгляд на тонкую бумагу, сквозь которую просвечивали черные буквы.

Молодой человек медленно развернул письмо.

— Вы узнаете почерк, не так ли?

— Да.

— Так пожалуйте мне чистый бланк с подписью герцога, и я отдам вам письмо.

— Сейчас. Еще один вопрос.

— Конечно, сударь.

И молодой человек спокойно сложил письмо и опустил его в карман.

— Как достали вы эту записку?

— Извольте, скажу.

— Я слушаю.

— Вы, вероятно, знаете, что расточительное управление герцога д’Эпернона наделало ему много хлопот в Гиени?

— Знаю, дальше.

— Вы также знаете, что страшно скаредное управление кардинала Мазарини наделало ему еще больше хлопот в столице, в Париже?

— Но при чем тут кардинал Мазарини и герцог д’Эпернон?

— Погодите. Из-за этой противоположности в управлении вышло что-то очень похожее на общую войну, в которой каждый принимает участие. Теперь Мазарини воюет за королеву, герцог д’Эпернон — за короля, коадъютор — за господина де Бофора, Бофор — за госпожу де Монбазон, Ларошфуко — за госпожу де Лонгвиль, герцог Орлеанский — за мадемуазель Суайон, парламент — за народ. Наконец, принца Конде, воевавшего за Францию, посадили в тюрьму. А я ничего не выиграл бы, если б сражался за королеву, короля, господина коадъютора, господина де Бофора, или за госпожу де Монбазон, госпожу де Лонгвиль и мадемуазель Суайон, или за народ и за Францию. Поэтому мне пришла мысль не приставать ни к одной из этих партий, а следовать за той, к которой почувствую минутное влечение. Стало быть, моя задача — все делать кстати. Что скажете вы об этой моей идее?

— Она остроумна.

— Поэтому я собрал армию. Извольте взглянуть, она стоит на берегу Дордони.

— Пять человек!.. Подумаешь! Черт возьми!

— Это на одного человека больше, чем у вас, значит, презирать мою армию было бы с вашей стороны в высшей степени неосторожно.

— Она очень плохо одета, — сказал синий плащ, который из-за дурного настроения был готов все бранить.

— Правда, — продолжал молодой человек, — они очень похожи на товарищей Фальстафа… Фальстаф — английский джентльмен, мой приятель… Но это неважно. Сегодня вечером я одену их в новое платье, и если вы встретите их завтра, то увидите, что они действительно красавцы.

— Мне нет дела до ваших людей, вернемся к вам.

— Извольте. Ведя войну в своих собственных интересах, мы встретили сборщика податей, который переезжал из села в село для наполнения кошелька его королевского величества. Пока ему следовало еще собирать деньги, мы верно охраняли его, и, признаюсь, увидев его толстенный кошель, я хотел пристать к партии короля. Но события чертовски запутали дело. Общая ненависть к кардиналу Мазарини, жалобы со всех сторон на герцога д’Эпернона заставили нас одуматься. Мы решили, что в партии принцев также много, очень много хорошего, и, честное слово, прилепились к ней всей душой. Сборщик завершил исполнение поручения, ему данного, в маленьком уединенном домике, который вы видите вот там, между тополями и смоковницами.

— В доме Нанон! — прошептал синий плащ. — Да, вижу.

— Мы дождались его выхода, последовали за ним, как в первые пять дней, начали переправляться вместе с ним через Дордонь недалеко от Сен-Мишеля. И, когда мы выехали на середину реки, я сообщил ему о перемене наших политических убеждений и с возможной учтивостью попросил его отдать нам собранные деньги. Поверите ли, сударь, он отказал нам! Товарищи мои принялись обыскивать его; он кричал как сумасшедший. И тогда мой лейтенант, человек чрезвычайно находчивый, — вот он там, в красном плаще, держит мою лошадь, — заметил, что вода, не пропуская воздуха, не пропускает также и звуков. Так как я был лекарем, то понял правильность этого утверждения физики. Тогда тот, кто подал нам благой совет, опустил голову сборщика в воду, не более как на один фут. В результате сборщик перестал кричать или, лучше сказать, мы уже не слыхали его криков. Мы, таким образом, смогли от имени принцев захватить все деньги, которые он вез, и всю порученную ему корреспонденцию. Я отдал деньги моим солдатам, которые, как вы справедливо заметили, крайне нуждались в новых мундирах, а себе оставил письма, между прочим и это. Кажется, почтенный сборщик служил Меркурием у мадемуазель де Лартиг.

— Правда, — прошептал старый дворянин, — если не ошибаюсь, Нанон и определила его на эту должность. А что же случилось с этим несчастным?

— Вы увидите, что мы прекрасно сделали, погрузив этого несчастного, как вы его называете, в воду. Без этой предосторожности он поднял бы против нас весь мир. Но, представьте себе, когда мы вытащили его из реки, он уже умер от злости, хотя находился в воде не более четверти часа.

— И вы, конечно, опять опустили его туда же?

— Именно так.

— Но если вы его утопили, то…

— Я не говорил, что мы его утопили.

— Не станем спорить о словах… Если посланец умер…

— Это другое дело: он точно умер…

— Так господин де Каноль ничего не знает и, само собой разумеется, не придет на свидание.

— Позвольте, я веду войну с державами, а не с частными лицами. Господин де Каноль получил копию с записки, которая была послана ему. Я только подумал, что автограф может иметь цену, и поэтому приберег его.

— Что подумает он, когда увидит незнакомую руку?

— Что особа, приглашающая его на свидание, из предосторожности поручила кому-нибудь другому написать эту записку.

Незнакомец взглянул на Ковиньяка, невольно удивляясь его бесстыдству и находчивости.

И он попытался припугнуть бесстрашного противника.

— А вы не подумали о властях, о расследовании? — спросил он.

— О расследовании? — повторил молодой человек с хохотом. — О! Герцогу д’Эпернону нет времени заниматься расследованиями. Притом я уже сказал вам, что сделал все это с намерением угодить ему. Он был бы очень неблагодарен, если б вздумал идти против меня.

— Тут не все для меня ясно, — сказал синий плащ с иронией. — Как! Вы сами сознаетесь, что перешли на сторону принцев, а вам пришла в голову странная мысль — оказать услугу герцогу д’Эпернону.

— Это, однако ж, очень просто: бумаги, захваченные мною у сборщика податей, показали мне всю чистоту намерений королевской партии. Его величество в моих глазах совершенно оправдан, а герцог д’Эпернон в тысячу раз более прав, чем все, кто находятся под его управлением. На стороне королевской партии справедливость, и я тотчас перешел на правую сторону.

— Вот разбойник! Я велю повесить его, если он попадется в мои руки! — прошептал старый дворянин, крутя седые усы.

— Что вы говорите? — спросил Ковиньяк, прищурившись под маской.

— Ничего… Еще один вопрос: что сделаете вы из незаполненного, но подписанного бланка, который вы требуете?

— Черт его знает! Я еще не решил. Я прошу чистый бланк с подписью потому, что это вещь самая удобная: она легко умещается в кармане, и из нее можно сделать что угодно. Может быть, я сберегу этот бланк для какого-нибудь чрезвычайного случая; может быть, истрачу на первую прихоть, которая придет мне в голову. Может быть, я предъявлю его вам еще до конца этой недели; а может быть, он дойдет до вас через три или четыре месяца с дюжиной передаточных надписей, как вексель, пущенный в оборот. Во всяком случае, будьте спокойны: я не употреблю его на дела, которых мы, вы или я, могли бы стыдиться. Ведь я все-таки дворянин.

— Вы дворянин?

— Да, сударь, и еще из родовитых.

— Так я велю колесовать его, — прошептал незнакомец, — вот чему послужит его бланк.

— Что же? Угодно ли вам дать мне бланк? — спросил Ковиньяк.

— Надобно дать, — ответил старый дворянин.

— Я вас не принуждаю, извольте понять хорошенько, я только предлагаю вам обмен: оставьте, если угодно, вашу бумагу у себя, тоща я не отдам вам письмо.

— Где письмо?

— А где бланк?

И, подавая одной рукой письмо, Ковиньяк другой взвел курок у пистолета.

— Оставьте ваш пистолет в покое, — сказал незнакомец, раскрывая плащ, — видите, у меня тоже пистолеты наготове. Поведем дело начистоту: вот чистый и подписанный бланк.

Они честно обменялись бумагами. Молча и внимательно каждый рассмотрел полученный им документ.

— Куда вы поедете теперь, сударь? — спросил Ковиньяк.

— Мне нужно на правый берег.

— А мне на левый.

— Как же нам быть? Мои люди на том берегу, куда вы едете, а ваши на том, куда отправляюсь я.

— Что ж? Дело очень простое: пришлите мне моих людей в вашей лодке, а я пришлю вам ваших людей в моей.

— У вас быстрый и изобретательный ум.

— Я родился полководцем, — сказал Ковиньяк.

— Вы уже полководец.

— Да, правда, я и забыл о своей армии.

Незнакомец приказал изонскому перевозчику править к берегу, противоположному тому, с которого он приехал, к рощице, которая тянулась до самой дороги.

Ковиньяк, возможно ждавший измены, приподнялся и во все глаза следил за стариком, держа палец на гашетке пистолета и готовясь выстрелить при малейшем подозрительном движении синего плаща. Но старик не удостоил даже заметить эту недоверчивость: с настоящей или притворной беспечностью он повернулся к молодому человеку спиной, начал читать письмо и скоро совершенно предался чтению.

— Не забудьте часа свидания! — закричал Ковиньяк. — Сегодня вечером, в восемь часов.

Незнакомец не отвечал и, казалось, даже не слышал этих слов.

— Ах, — сказал Ковиньяк вполголоса, поглаживая дуло пистолета, — если б я хотел, то мог бы освободить место губернатора Гиени и прекратить гражданскую войну! Но если герцог д’Эпернон умрет, к чему мне его бланк? Если прекратятся междоусобия, чем стану я жить? Ах! Иногда мне кажется, что я схожу с ума! Да здравствует герцог д’Эпернон и гражданская война! Ну, лодочник, за весла и греби к тому берегу: не надо заставлять достойного вельможу ждать свою свиту.

Через минуту Ковиньяк пристал к левому берегу Дордони в то время, когда синий плащ отправлял Ферпозона и его пятерых бандитов в лодке изонского перевозчика. Молодой человек не хотел нарушать обещания и приказал своему лодочнику перевезти четырех человек незнакомца на правый берег. Оба отряда встретились на середине реки и учтиво обменялись поклонами. Потом они двинулись к тем пунктам, где их ждали. Старый дворянин вместе со своим конвоем направился к роще, которая тянулась от берега до большой дороги, а Ковиньяк, предводительствуя своим отрядом, поехал к Изону.

III

Через полчаса после сцены, о которой мы рассказали, окно гостиницы метра Бискарро, которое прежде захлопнулось так шумно, осторожно растворилось. Из него выглянул молодой человек, внимательно огляделся и потом облокотился на подоконник. Ему было лет шестнадцать или восемнадцать; он был одет в черное платье с широкими манжетами по тогдашней моде. Рубашка из тонкого вышитого батиста горделиво выступала из-под его камзола, ниспадая волнами на украшенные пышными бантами штаны. Его маленькая и пухлая рука, настоящая рука аристократа, нетерпеливо теребила замшевые перчатки с украшениями по швам. Светло-серая шляпа с великолепным голубым пером прикрывала его длинные золотистые волосы, красиво обвивавшие овальное лицо, чрезвычайно белое, с розовыми губами и черными бровями. Но вся эта прелесть, благодаря которой юношу можно было считать очаровательным красавцем, теперь исчезла под тенью дурного расположения духа. Оно происходило, без сомнения, от бесполезного ожидания, потому что юноша жадными глазами осматривал дорогу, которую вдали уже скрывал густой вечерний туман.

От нетерпения он хлопнул перчатками по левой руке. Услышав этот шум, Бискарро, все еще ощипывавший куропаток, поднял голову, снял свой поварской колпак и спросил:

— В котором часу угодно ужинать вашей милости? Все готово, и я жду только вашего приказания.

— Вы знаете, что один я не стану ужинать, потому что жду товарища. Когда увидите его, можете подавать кушанье.

— Ах, сударь, — отвечал метр Бискарро, — не хочу порицать вашего друга, он может приехать или не приехать, как ему угодно, но все-таки заставлять ждать себя — предурная привычка.

— У него нет этой привычки, и я удивляюсь, что он так долго не едет.

— А я более нежели удивляюсь, сударь, я огорчаюсь его промедлением: мясо пережарится.

— Так снимите его с вертела.

— Тогда оно остынет.

— Поставьте на огонь другую куропатку.

— Она не дожарится.

— В таком случае, друг мой, делайте что вам угодно, — сказал молодой человек, невольно, несмотря на свое дурное настроение, улыбаясь при виде отчаяния трактирщика. — Предоставляю решение вопроса вашей опытности и мудрости.

— Никакая мудрость на свете, даже мудрость царя Соломона, — отвечал трактирщик, — не может придать вкуса вторично разогретому обеду.

Высказав эту великую и неоспоримую истину, которую лет двадцать спустя Буало переложил в стихи, метр Бискарро вошел в свою гостиницу, печально покачивая головой.

Юноша вернулся в комнату и, стараясь обмануть свое нетерпение, начал ходить по ней, но, как только ему показалось, что вдалеке слышен лошадиный топот, он живо подбежал к окну и воскликнул:

— Наконец-то, вот он! Слава Богу!

Действительно, за рощицей, где пел соловей, которого вовсе не слушал юноша, занятый своими мыслями, показалась голова всадника. Но, к величайшему удивлению молодого человека, всадник не поехал по большой дороге дальше, а поворотил направо, въехал в рощу, и скоро шляпа его исчезла. Это означало, что он сошел с лошади. Через минуту наблюдатель заметил сквозь осторожно раздвинутые ветви серый дорожный плащ и отблеск лучей заходящего солнца на стволе мушкета.

Юноша стоял у окна в раздумье: всадник, спрятавшийся в роще, очевидно, не был его товарищем. Нетерпение, выражавшееся на его лице, сменилось любопытством.

Скоро другая шляпа показалась на повороте дороги. Молодой человек спрятался за створкой окна.

Тот же серый дорожный плащ, тот же маневр лошади, тот же блестящий мушкет. Второй гость сказал первому несколько слов, которые не мог расслышать наш юноша. Получив какие-то сведения, он поехал в рощу, на другую сторону дороги, спрятался за скалой и стал ждать.

С высоты, на которой он находился, юноша мог видеть шляпу, выглядывавшую из-за скалы. Возле шляпы блестела светлая точка: то был конец мушкетного ствола.

Чувство непреодолимого страха овладело юношей, он смотрел на разыгрывавшуюся сцену, все более и более стараясь быть невидимым.

«Ах, — спросил он себя, — уж не против ли меня и моей тысячи луидоров составился этот заговор? Нет! Не может быть! Если Ришон приедет и мне можно будет отправиться в дорогу сегодня вечером, то я поеду в Либурн, а не в Сент-Андре-де-Кюбзак и, стало быть, не в ту сторону, где прячутся эти люди. Если б здесь был мой старый и верный Помпей, он мог бы дать мне совет. Но вот еще два человека, они едут к двум первым. Ой! Да это настоящая засада!»

И юноша отодвинулся еще на шаг от окна.

Действительно, в эту минуту на дороге показались еще два всадника, но на этот раз только один из них был в сером плаще. Другой, закутавшись в плащ, в шляпе, обшитой галуном и украшенной белым пером, ехал на прекрасном вороном коне. Из-под плаща, развеваемого вечерним ветром, блестело богатое шитье на алом камзоле.

День, казалось, нарочно продлился, чтобы осветить эту сцену, ибо последние лучи солнца, вырвавшись из темных облаков, что порою так живописно тянутся до самого горизонта, внезапно зажглись тысячей рубинов в окнах хорошенького домика, стоявшего шагах в ста от реки. Без этого юноша не заметил бы его, потому что домик был прикрыт густыми ветвями деревьев. Яркий свет помог заметить, что взгляды наблюдателей постоянно обращались или к въезду в селение, или к домику с блестевшими стеклами. Серые плащи оказывали особенное уважение белому перу и, разговаривая с ним, снимали шляпы. Одно из освещенных окон в этот момент растворилось: показалась дама, выглянула, словно ожидая кого-то, и тотчас исчезла, боясь, чтобы ее не заметили.

Когда она скрылась, солнце опустилось за гору и нижний этаж домика погрузился в темноту. Солнечные лучи, мало-помалу перестав освещать окна, поднялись на черепичную крышу и наконец исчезли, блеснув в последний раз на золоченых стрелах флюгера.

Для умного человека во всей этой сцене было достаточно деталей, чтобы построить много весьма вероятных догадок.

По-видимому, эти вооруженные люди следили за домиком, в котором показывалась дама. Еще вероятнее, что дама и эти люди, хотя и с разными намерениями, ждали одного и того же человека. Возможно также, что ожидаемый гость должен проехать через селение и, стало быть, мимо гостиницы, которая стоит у самой дороги. Наконец, скорее всего, человек с белым пером — начальник серых плащей. По горячности, с которой он приподнимался на стременах, чтобы видеть как можно дальше, естественно было догадаться, что он ревнив и сторожит добычу именно для себя.

В ту минуту как наш юноша завершал в уме эту цепь рассуждений, следовавших друг за другом, дверь растворилась и вошел метр Бискарро.

— Любезный хозяин, — сказал юноша, не дав времени трактирщику объяснить причину своего визита, — пожалуйте сюда и скажите мне, если только можете отвечать на вопрос мой: кому принадлежит домик, который белеет там, между тополями и смоковницами?

Трактирщик посмотрел по направлению указательного пальца юноши и почесал затылок.

— Эх, он принадлежит то одному, то другому, — сказал он с улыбкой, стараясь придать ей как можно более выразительности. — Он может принадлежать даже вам, если вы ищете уединения по какой-нибудь причине, если захотите спрятаться там сами или если просто захотите спрятать там кого-нибудь.

Юноша покраснел.

— Но теперь, — спросил он, — кто живет там?

— Молодая дама, она выдает себя за вдову, но тень ее первого мужа, а иногда тень второго мужа приходят навещать ее. Только надобно сделать одно замечание: обе тени, очевидно, сговариваются о днях посещения, потому что никогда не появляются в одно и то же время.

— А давно ли, — спросил юноша с улыбкой, — прелестная вдова живет в домике, в котором могут являться привидения?

— Да уж месяца два. Впрочем, она живет очень уединенно, и, думаю, никто в продолжение этих двух месяцев не может похвастать, что видел ее: она выходит очень редко и при этом закрывается вуалью. Маленькая горничная — честное слово, прехорошенькая! — приходит ко мне каждое утро и заказывает еду на весь день. Кушанье относят к ним, его принимают в передней, платят щедро и тотчас запирают дверь перед носом у моего посыльного. Сегодня, например, там пир, и для нее я приготавливал куропаток и перепелок, которых ощипывал, как вы изволили видеть.

— А кого угощает она ужином?

— Какую-нибудь из тех двух теней, о которых я вам говорил.

— А видали вы их?

— Да, но мимоходом, вечером после заката солнца или утром до рассвета.

— Однако ж я уверен, что вы заметили их, дорогой господин Бискарро, потому что из ваших слов видно, что вы тонкий наблюдатель. Скажите, заметили вы что-нибудь особенное в этих двух тенях?

— Одна принадлежит человеку лет шестидесяти или шестидесяти пяти; мне кажется, что это тень первого мужа, потому что она приходит, уверенная в законности своих прав. Другая — тень молодого человека лет двадцати шести или двадцати восьми. Она, надобно признаться, довольно робка и похожа на страждущую душу. Поэтому я готов поклясться, что это тень второго мужа.

— А в котором часу приказано вам прислать сегодня ужин?

— В восемь.

— Теперь половина восьмого, — сказал юноша, вынимая из кармана часы, на которые он смотрел уже несколько раз, — и вам никак нельзя терять времени.

— О! Ужин непременно поспеет, не беспокойтесь. Я пришел только поговорить с вами о вашем ужине и доложить вам, что я начал готовить его снова. Хотелось бы только, чтобы ваш товарищ, который опаздывает, приехал через час.

— Послушайте, любезный хозяин, — сказал юноша с видом человека, для которого такая вещь, как еда, является чем-то второстепенным, — не заботьтесь об ужине. Мой гость приедет, потому что мне нужно переговорить с ним. Если ужин не будет готов, мы переговорим перед ужином; если же, напротив, он будет готов, мы потолкуем после.

— Ах, сударь, — отвечал трактирщик, — воистину вы самый сговорчивый дворянин, и, если вам угодно положиться на меня, вы будете совершенно довольны.

При этом Бискарро очень низко поклонился — на что юноша ответил легким кивком головы — и вышел.

«Теперь, — подумал юноша, опять становясь к окну, — я все понимаю. Дама ждет гостя, который должен приехать из Либурна, а вооруженные люди хотят встретить его прежде, чем он успеет постучаться в дверь».

В эту минуту, как бы для оправдания догадливости нашего проницательного наблюдателя, слева от гостиницы раздался конский топот. Глаза юноши с быстротой молнии обратились на рощу, к сидевшим в засаде серым плащам. Хотя сумерки мешали видеть хорошо, однако ж ему показалось, что один из этих людей осторожно отводил ветви деревьев, а другие приподнимались и смотрели из-за скал. И те и другие, по-видимому, готовились к нападению. В то же время трехкратный отрывистый звук, похожий на щелчок взводимого курка, три раза послышался юноше и заставил его вздрогнуть. Он быстро повернулся в сторону Либурна, пытаясь разглядеть того, кому грозил этот убийственный звук.

Красивый и изящный молодой человек на прекрасной лошади рысью подъезжал к селению. Всадник ехал беспечно, подбоченясь, с гордо поднятой головой. На правое плечо его был накинут короткий плащ, подбитый белым атласом. Издали всадник казался полным изящества, радости и гордости. Когда же он приблизился, нашему юноше бросилось в глаза поэтичное лицо с ярким румянцем, огненными глазами, черными мягкими усами и с полуоткрытым в привычной улыбке ртом, в котором виднелись прекрасные белые зубы. В общем, победоносные кругообразные взмахи хлыста, легкое насвистывание, подобное тому, что вошло в привычку у щеголей тогдашнего времени и было введено в моду Гастоном Орлеанским, окончательно делали вновь прибывшего совершенным кавалером; он отвечал законам красоты тогдашнего французского двора, начавшего задавать тон всем дворам Европы.

Шагах в пятидесяти сзади ехал тем же аллюром разодетый и важный лакей, который, казалось, занимал между слугами такое же почетное место, как и его господин между дворянами.

Красивый юноша, стоявший у окна гостиницы, не мог, без сомнения, по молодости лет хладнокровно смотреть на приготовления людей в серых плащах. Он невольно вздрогнул, подумав, что оба франта, подъезжавшие к гостинице с такою беспечностью и самоуверенностью, будут, вероятно, расстреляны, когда доедут до устроенной на них засады.

В душе юноши началась сильная борьба между свойственной его возрасту застенчивостью и любовью к ближнему. Наконец великодушное чувство одержало победу, и, когда всадник проезжал мимо гостиницы, не удостоив ее даже взглядом, юноша, поддавшись внезапному порыву, выглянул в окно и крикнул прекрасному путешественнику:

— Эй, сударь! Остановитесь! Я должен сообщить вам нечто важное.

Услышав голос и эти слова, всадник поднял голову, увидел юношу в окне и остановил лошадь так мастерски, как это сделал бы только отличный наездник.

— Не останавливайте лошадь, сударь, — продолжал юноша, — напротив, подъезжайте ко мне как к старому знакомому и как можно спокойнее.

С минуту путник колебался, но, рассмотрев окликнувшего и распознав в нем хорошо воспитанного и красивого дворянина, он снял шляпу и подъехал к нему с приветливой улыбкой.

— Что вам угодно, сударь? — спросил он. — Готов служить вам.

— Подъезжайте еще ближе, сударь, — отвечал из окна юноша, — то, о чем я должен сообщить вам, нельзя говорить громко. Наденьте шляпу: пусть думают, что мы давно знакомы и что вы приехали в гостиницу для свидания со мной, — это необходимо.

— Но, сударь, — возразил путешественник, — я ничего не понимаю.

— Вы сейчас все поймете, только теперь наденьте шляпу. Хорошо!.. Подъезжайте еще ближе, подайте мне руку… Очень рад видеть вас!.. Теперь извольте остановиться в гостинице, или вы погибли.

— Что такое? Право, вы пугаете меня, — сказал путешественник с улыбкой.

— Слушайте: вы едете в этот домик, где блестит огонек?

Всадник вздрогнул.

— На пути к этому домику, там, в роще, за поворотом дороги, сидят в засаде четыре человека и ждут вас.

— Ого! — пробормотал путешественник, глядя во все глаза на побледневшего юношу. — И вы уверены в этом?

— Я видел, как они приезжали один за другим, как сходили с лошадей, как прятались: иные за деревья, другие за скалы. Наконец, в ту самую минуту, когда вы появились на дороге, я слышал, как они зарядили мушкеты.

— Хорошо! — сказал путешественник, начинавший беспокоиться.

— Да, сударь, все это сущая правда, — продолжал юноша в серой шляпе, — если б было посветлее, вы, может быть, могли бы увидеть и узнать их.

— О! Мне даже не нужно видеть их, — отвечал всадник, — я очень хорошо знаю, что это за люди. Но вам, сударь, вам кто сказал, что я еду в этот домик, что это меня стерегут на дороге?

— Я угадал…

— Вы очаровательный Эдип. Благодарю от всей души. Так меня хотят убить? А сколько их?

— Четверо, в том числе и их начальник.

— Начальник постарше всех, не так ли?

— Да, сколько я мог видеть отсюда.

— Сутуловат?

— Да, немножко; с белым пером, в шитом камзоле и темном плаще; повелительные, хотя и редкие жесты.

— Точно так: это герцог д’Эпернон.

— Герцог д’Эпернон?! — воскликнул дворянин.

— Ах! Вот я и начал раскрывать вам мои тайны! — сказал всадник с улыбкой. — Это случается только со мной, но все равно: вы оказали мне такую важную услугу, что я не могу таиться от вас. А товарищи его как одеты?

— В серые плащи.

— Именно так: это его слуги.

— Они вооружены.

— В мою честь. Покорно благодарю. Теперь знаете ли, что вы должны бы сделать?

— Не знаю, но готов выслушать, — отвечал юноша, — и если могу быть вам полезным, то готов сделать все, что вам угодно.

— У вас есть оружие?

— Да… шпага.

— Есть и лакей?

— Разумеется, но он уехал; я послал его встречать гостя, которого жду.

— Ну, вы должны помочь мне…

— В чем?

— Помочь мне напасть на этих мерзавцев и заставить их и их начальника просить пощады.

— Вы с ума сошли, сударь! — закричал юноша таким голосом, что было ясно: он нисколько не расположен принимать участие в таком деле.

— Ах, извините меня, — сказал путешественник, — я совсем забыл, что это дело не касается вас.

Потом он повернулся к своему лакею, который, видя, что его господин останавливается, сделал то же, соблюдая дистанцию, и сказал:

— Касторен! Сюда!

И в то же время он потрогал седельные кобуры, как бы желая убедиться, что его пистолеты целы.

— Ах, сударь! — вскричал молодой дворянин, протягивая руки, очевидно, с намерением остановить его, — ради Неба, не рискуйте жизнью из-за такого приключения. Лучше войти в гостиницу, чтобы вас не заметили люди, которые вас поджидают. Вспомните, что дело идет о чести женщины.

— Вы правы, — сказал всадник, — хотя в этом случае дело идет, собственно, не о чести, а о денежных выгодах. Касторен, друг мой, — прибавил он, оборачиваясь к лакею, — пока мы не поедем далее.

— Помилуйте! — вскричал лакей, удивленный поведением хозяина. — Что вы изволите говорить?

— Говорю, что мадемуазель Франсинетта сегодня вечером лишится удовольствия видеть тебя, потому что мы проведем ночь здесь, в гостинице «Золотого тельца». Ступай, закажи ужин и вели приготовить мне постель.

Всадник заметил, что Касторен намерен возражать, и потому к последним своим словам прибавил движение головою, означающее, что они не подлежат обсуждению. Касторен исчез в воротах, повесив голову и не посмев сказать даже слова.

Путешественник следил за Кастореном глазами, потом немного подумал, решился, сошел с лошади, вошел в ворота вслед за своим лакеем, отдал ему поводья лошади и тотчас направился в комнату юноши. Тот, услышав, что дверь отворяется, невольно вздрогнул от страха, смешанного с удивлением, но гость не мог заметить этого движения в темноте.

— Итак, — сказал путешественник, весело подходя к юноше и сердечно пожимая руку, которую тот не спешил подать ему, — я обязан вам жизнью.

— О сударь, вы слишком преувеличиваете цену моей услуги, — отвечал юноша, отступая на шаг.

— К чему такая скромность? На самом деле вы спасли мне жизнь. Я знаю герцога: он чертовски жесток. Что же касается вас, то вы образец догадливости, феникс христианского милосердия. Но вы, такой милый, такой любезный, неужели вы не послали известия туда?

— Куда?

— Туда, куда я ехал, черт возьми, туда, где меня ждут?

— Нет, — отвечал юноша, — признаться, я об этом не подумал. А если б и подумал, так не знал бы, каким образом это сделать. Я сам здесь только часа два и не знаю в гостинице никого.

— Черт возьми! — прошептал путешественник с заметным беспокойством. — Бедная Нанон! Дай Бог, чтобы с ней ничего не случилось!..

— Какая Нанон?.. Нанон де Лартиг? — вскричал юноша с изумлением.

— Ба! Вы, верно, колдун? — спросил путешественник. — Вы видите вооруженных людей в засаде и тотчас догадываетесь, кого они ждут. Я говорю вам имя, а вы тотчас угадываете фамилию. Объясните мне все это поскорее, или я донесу на вас, и бордоский парламент приговорит вас к костру.

— Ну, на этот раз не много нужно было ума, чтобы догадаться, в чем дело. Ведь вы уже сказали, что герцог д’Эпернон — ваш соперник. Потом вы назвали имя. Стало быть, это та самая Нанон де Лартиг, прелестная, богатая, умная; в нее, говорят, до безумия влюблен герцог д’Эпернон, и она управляет его провинцией, за что ее ненавидят, как и самого герцога, во всей Гиени… И вы ехали к этой женщине? — прибавил юноша с упреком.

— Да, признаюсь… Коль уж я назвал ее имя, тут не отопрешься. К тому же о Нанон злословят, не зная ее. Она очаровательная девица, верна своим обещаниям, пока они доставляют ей удовольствие, предана тому, кого любит, пока любит его. Я должен был ужинать с нею сегодня вечером, но герцог спутал все планы. Хотите, я завтра представлю вас ей? Черт возьми! Ведь когда-нибудь уедет же герцог в Ажен.

— Благодарю, — сухо отвечал юноша. — Я знаю мадемуазель де Лартиг только по имени и не желаю знать ее иначе.

— Напрасно, черт возьми, напрасно! Нанон — прелестная женщина, и вам во всех отношениях не мешает быть знакомым с нею.

Юноша нахмурил брови.

— Ах, извините, — сказал удивленный путешественник. — Я думал, что в ваши лета…

— Разумеется, в мои лета обыкновенно принимают подобные предложения, — отвечал юноша, заметив, что его строгая нравственность производит дурное впечатление, — и я охотно принял бы его, если б не должен был уехать отсюда в эту же ночь.

— О! Вы не уедете, пока я не узнаю, кто так великодушно спас мне жизнь!

Юноша с минуту не решался, потом отвечал:

— Я виконт де Канб.

— Ага! — сказал его собеседник. — Я много слышал об очаровательной виконтессе де Канб. У нее много владений около Бордо, и она очень дружна с принцессой.

— Она моя родственница, — живо отвечал юноша.

— Так, честное слово, поздравляю вас, виконт, говорят, она удивительно хороша. Надеюсь, что при случае вы представите меня ей. Я барон де Каноль, капитан полка де Навайля, и теперь пользуюсь отпуском, который дал мне герцог д’Эпернон по просьбе мадемуазель де Лартиг.

— Барон де Каноль! — воскликнул виконт, с явным любопытством разглядывая человека, прославившегося в то время своими галантными похождениями.

— Так вы знаете меня?

— Только по слухам, — отвечал виконт.

— И по дурным, конечно, не так ли? Что делать? Каждый покоряется своему характеру. Я люблю бурную жизнь.

— Вы имеете полное право жить как вам угодно, сударь. Однако ж позвольте мне сделать одно замечание.

— Какое?

— Вы сильно скомпрометировали женщину. Герцог выместит на ней свою неудачу.

— Черт возьми! Неужели?

— Разумеется. Хотя мадемуазель де Лартиг несколько… ветрена… однако ж она все-таки женщина. Вы вовлекли ее в беду, и вы должны позаботиться о ее безопасности.

— Вы правы, совершенно правы, мой юный Нестор. Занявшись нашим милым разговором, я совершенно забыл о моих обязанностях. Нас предали, и герцог, вероятно, знает все. Если б можно было предупредить Нанон… она так ловка… и, верно, выпросила бы мне прощение у герцога. Ну, молодой человек, знаете ли вы войну?

— Нет еще, — отвечал виконт с улыбкой, — но думаю, что узнаю ее там, куда еду.

— Хорошо, вот вам первый урок. Когда сила бесполезна, надобно употреблять хитрость. Помогите же мне схитрить.

— Я не желаю ничего лучшего. Но скажите, каким образом?

— В гостинице двое ворот.

— Как так? Я не знаю.

— А я знаю: одни выходят на большую дорогу, другие ведут в поле. Я выйду через ворота в поле, обойду кругом и постучусь у домика Нанон, в нем тоже двое ворот.

— Хорошо, а если вас захватят в этом домике? — вскричал виконт. — Нечего сказать! Славный вы тактик!

— Как захватят?

— Да, разумеется. Герцог, соскучившись ждать вас на дороге, отправится в домик.

— Но я только войду и тотчас выйду.

— Если войдете… так уж не выйдете.

— Решительно, молодой человек, — сказал Каноль, — вы колдун.

— Вас захватят и, может быть, убьют на ее глазах.

— Ба! — отвечал Каноль, — ведь у нее есть шкафы!..

— О! — прошептал виконт.

Это «о!» звучало так красноречиво, содержало столько скрытых упреков, столько чистой стыдливости, столько непритворной деликатности, что Каноль тотчас остановился и в темноте пристально принялся рассматривать юношу, облокотившегося на подоконник.

Виконт почувствовал на себе этот взгляд и весело продолжал:

— Впрочем, вы правы, барон, ступайте! Только осторожно, чтобы вас не схватили.

— Нет, не я, а вы правы, идти не стоит, — отвечал Каноль. — Но как предупредить ее?

— Я думаю, письмом…

— А кто доставит его?

— Кажется, с вами ехал лакей. В подобных случаях лакеи рискуют лишь несколькими палочными ударами, а дворянин — жизнью.

— Право, я схожу с ума, — сказал Каноль. — Касторен превосходно исполнит поручение; я подозреваю даже, что у плута есть там интрижка.

— Вы видите, все может устроиться, — прибавил виконт.

— Да. Есть у вас бумага, чернила, перо?

— У меня нет, а все есть внизу.

— Извините, — сказал Каноль, — сам не знаю, что со мной сделалось сегодня: я беспрестанно делаю глупости. Ну, да мне все равно. Благодарю за добрые советы, виконт, я сейчас же исполню их.

И Каноль, не спуская глаз с юноши, которого уже несколько минут рассматривал очень пристально, вышел и спустился по лестнице. Между тем виконт в смущении и беспокойстве шептал про себя:

«Как он смотрит!.. Неужели он узнал меня?»

Каноль сошел вниз и чрезвычайно печально посмотрел на перепелок, куропаток и прочие кушанья, которые метр Бискарро укладывал в корзину. Не он, а кто-нибудь другой съест все эти прекрасные вещи, хотя они предназначены именно для него. Затем барон спросил, где комната, приготовленная Кастореном, велел принести бумаги, перьев и чернил и написал Нанон следующее письмо:

«Несравненная моя!

Если природа одарила прелестные Ваши глаза способностью видеть во тьме, Вы можете заметить шагах в ста от Ваших ворот, в роще, герцога д'Эпернона. Он поджидает меня, хочет меня убить и потом жестоко разделаться с Вами. Я вовсе не хочу ни лишаться жизни сам, ни лишать спокойствия Вас. В этом отношении не беспокойтесь. Я воспользуюсь отпуском, который Вы мне выпросили, желая доставить мне возможность видеться с Вами. Куда я поеду, сам не знаю, даже не знаю, поеду ли я куда-нибудь. Что бы ни было, призовите изгнанника, когда буря пройдет. В „Золотом тельце“ Вам скажут, по какой дороге я поехал. Надеюсь, Вы будете мне благодарны за такую жертву. Ваши выгоды для меня дороже моих удовольствий. Говорю „моих удовольствий“, потому что мне было бы очень приятно поколотить герцога д'Эпернона и его челядь.

Верьте, моя бесценная, что я всегда и везде Ваш преданнейший и самый верный друг».

Каноль поставил свое имя под этим посланием, написанным с гасконским фанфаронством: он знал, какое впечатление она произведет на гасконку Нанон; потом, позвав лакея, сказал ему:

— Скажите откровенно, метр Касторен, далеко ли вы зашли с мадемуазель Франсинеттой?

— Помилуйте, сударь, — отвечал лакей, удивленный вопросом. — Не знаю, должен ли я…

— Успокойся, волокита, я не имею никаких видов на нее, и ты не удостоишься чести быть моим соперником. Вопрос мой только справка.

— А! Это совсем другое дело. Мадемуазель Франсинетта так умна, что сумела оценить мои достоинства.

— Так ты в дружбе с ней, господин бездельник, не так ли? Похвально! В таком случае, возьми эту записку, обойди лугом…

— Я знаю дорогу, сударь, — отвечал Касторен самодовольно.

— Хорошо. Постучись в задние ворота. Ты, вероятно, знаешь и эти ворота?

— Знаю.

— Еще лучше. Стало быть, ступай через луг, постучись в ворота и отдай это письмо мадемуазель Франсинетте.

— Так я могу?.. — начал Касторен с радостью.

— Можешь идти сейчас же. Тебе дается десять минут на все путешествие — туда и обратно. Надо доставить письмо мадемуазель Нанон де Лартиг немедленно.

— Но, сударь, — возразил Касторен, почуявший, что поручение может быть опасным, — а если мне не отопрут?

— Так ты будешь дурак. Наверное, у вас есть какой-нибудь условный стук, благодаря которому такого галантного кавалера не оставят за воротами. Если же нет, то я жалкий дворянин, потому что у меня в услужении такой простофиля.

— Да, у нас есть условный знак, — отвечал Касторен с торжествующим видом. — Я стучусь дважды, а потом через некоторое время третий раз.

— Я не спрашиваю, как ты стучишься, это мне все равно: главное, чтобы тебя впустили. Ступай же; если тебя поймают, проглоти записку. И знай, что я обрублю тебе уши, если ты не съешь ее.

Касторен полетел как стрела, но, спустившись с лестницы, остановился и, нарушая все приличия, засунул записку за голенище. Потом он вышел через задние ворота, обежал луг, пробираясь сквозь кусты, как лисица, перепрыгивая через рвы, как гончая собака, и постучался в ворота домика тем особенным образом, который старался объяснить своему господину. После этого сигнала ворота тотчас отворились.

Через десять минут Касторен без всяких осложнений вернулся и сообщил барону, что записка уже находится в прелестных ручках мадемуазель Нанон.

Каноль за эти десять минут разобрал свою дорожную сумку, приготовил себе халат и велел принести ужин. С видимым удовольствием выслушал он донесение Касторена, вышел в кухню, громко отдал приказания на ночь и беспощадно зевал, как человек, с нетерпением ожидающий минуты, когда ему можно будет лечь спать. Весь этот маневр имел целью показать д’Эпернону (если бы герцог стал наблюдать за ним), что барон никуда не намеревался ехать далее гостиницы, где он хотел попросить ужин и ночлег как простой и мирный путешественник. Действительно, маневр этот произвел именно то впечатление, какого желал барон. Какой-то поселянин, сидевший за бутылкою вина в самом темном углу залы, позвал слугу, расплатился, встал и спокойно вышел, напевая триолет. Каноль пошел за ним до ворот и видел, как он вошел в рощу. Минут через десять послышался конский топот. Засада была снята.

Барон воротился в комнаты и, успокоившись насчет Нанон, начал думать, как бы повеселее провести вечер. В конце концов он приказал Касторену приготовить карты и кости, а затем пойти к виконту и спросить, не может ли тот принять его.

Касторен повиновался и на пороге комнаты виконта встретил старого седого слугу, который, полурастворив дверь, отвечал на его приветствие и просьбу неприветливым голосом:

— Теперь никак нельзя, господин виконт занят.

— Очень хорошо, — сказал Каноль, услышав этот ответ, — я подожду.

И, так как в кухне послышался страшный шум, барон с целью убить время пошел посмотреть, что происходит в этом важном отделении гостиницы.

Шум наделал поваренок, носивший ужин к Нанон. На повороте дороги его остановили четыре человека и спросили о цели его ночной прогулки. Узнав, что он несет ужин хозяйке уединенного домика, они сняли с него поварской колпак, белую куртку и фартук. Самый молодой из этих четырех человек надел платье поваренка, служившее признаком его профессии, поставил корзину на голову и вместо посланного пошел к домику. Через несколько минут он воротился и начал потихоньку толковать с тем, кто казался начальником отряда. Потом поваренку отдали колпак, белую куртку и фартук, поставили ему на голову корзину и дали пинок пониже спины, чтобы он знал, куда идти. Бедному мальчишке только того и хотелось. Он бросился бежать и почти без чувств от страха упал на пороге гостиницы, где его и подняли.

Это приключение казалось непонятным всем, кроме Каноля, но барону не было нужды объяснять его; он предоставил трактирщику, слугам, служанкам, повару и самому поваренку теряться в догадках и, пока они пытались найти объяснение, отправился к виконту. Думая, что первая просьба, переданная через Касторена, избавляет его от второй, барон без церемоний открыл дверь и вошел.

Посредине комнаты стоял стол со свечами и двумя приборами. Для полноты картины недоставало только кушаний, которые должны были его украсить.

Каноль заметил число приборов и вывел из него благоприятное для себя заключение.

Однако ж, увидев его, виконт резко встал. Легко было заметить, что его удивил этот визит и что не для барона, как тот вначале надеялся, был поставлен второй прибор.

Все разрешилось после первых слов виконта.

— Могу ли узнать, господин барон, — спросил юноша очень церемонно, — чему я обязан новым вашим посещением?

— Самому простому случаю, — отвечал Каноль, несколько удивленный сухой встречей. — Мне захотелось есть. Я подумал, что и вы, вероятно, тоже хотите этого. Вы один, и я один, и я хотел предложить вам поужинать вместе.

Виконт взглянул на Каноля с заметной недоверчивостью и, казалось, затруднялся с ответом.

— Клянусь честью, — продолжал Каноль с улыбкой, — вы как будто боитесь меня. Уж не мальтийский ли вы рыцарь? Не идете ли вы в монахи? Или, может быть, почтенные ваши родители воспитали в вас отвращение к баронам де Каноль?.. Черт возьми! Ничего не случится, если мы просидим час за одним столом.

— Я не могу спуститься к вам, барон.

— Так и не надо… Но я поднялся к вам…

— Это тем более невозможно, сударь. Я жду гостя.

На этот раз Каноль растерялся.

— А, вы ждете гостя?

— Да, жду.

— Честное слово, — сказал Каноль, помолчав немного, — уж лучше бы вы не останавливали меня, пусть бы со мной что-нибудь случилось… А то теперь своим отвращением ко мне вы портите услугу, которую мне оказали, услугу, за которую я не успел еще отблагодарить вас.

Юноша покраснел и подошел к Канолю.

— Простите меня, барон, — сказал он дрожащим голосом, — вижу, что я очень неучтив. Если б не важные дела, дела семейные, о которых я должен переговорить с гостем, то я почел бы за счастье и за удовольствие принять вас, хотя…

— Договаривайте, — сказал Каноль, — я решил не сердиться на вас, что бы вы ни сказали мне.

— …хотя, — продолжал юноша, — встретились мы с вами случайно и наше неожиданное знакомство будет мимолетным…

— А почему? — спросил Каноль. — Напротив, именно так и возникает самая прочная и искренняя дружба, особенно когда само Провидение…

— Провидение, сударь, — отвечал виконт с улыбкой, — хочет, чтобы я уехал отсюда через два часа и, по всей вероятности, не по той дороге, по которой поедете вы. Поверьте, я очень жалею, что не могу воспользоваться дружбой, которую вы от всего сердца мне предлагаете и которую я очень ценю.

— Ну, — сказал Каноль, — вы решительно странный малый, и первый порыв вашего великодушия внушил мне сначала совсем другое представление о вашем характере. Но пусть будет по-вашему, я не имею права быть взыскательным, потому что я вам обязан и вы сделали для меня гораздо больше того, что я мог надеяться получить от незнакомого человека. Пойду и поужинаю один, хотя, признаюсь вам, виконт, это прискорбно, я не очень привык к монологам.

И действительно, несмотря на свое обещание и свою решимость, Каноль не уходил; что-то удерживало его на месте, однако он не мог понять, что за притягательная сила неотразимо влекла его к виконту.

Но молодой человек взял свечу, подошел к Канолю, с прелестною улыбкой пожал ему руку и сказал:

— Сударь, хотя наше знакомство совсем не близкое, я чрезвычайно рад, что мог быть вам полезным.

Каноль в этих словах увидел только что-то весьма лестное для себя и схватил протянутую ему руку; однако виконт, не отвечая на его сильное и дружеское пожатие, отдернул свою, горячую и дрожащую. Тут барон понял, что юноша, несмотря на свои любезные слова, самым учтивым образом просит его выйти вон, и, раскланявшись, вышел в досаде и задумчивости.

В дверях его ждала беззубая улыбка старого лакея, который взял свечу из рук виконта, церемонно довел Каноля до его комнаты и тотчас воротился к своему господину, ожидавшему наверху лестницы.

— Что? — спросил виконт потихоньку.

— Кажется, он решился ужинать один, — ответил Помпей.

— Так он уже не придет?

— Надеюсь, по крайней мере.

— Вели приготовить лошадей, Помпей. Таким образом мы все-таки выиграем время. Но, — прибавил виконт, прислушиваясь, — что это за шум? Кажется, голос Ришона.

— И голос господина де Каноля.

— Они ссорятся.

— Наоборот, они узнали друг друга, извольте слушать.

— Ах! Что если Ришон проговорится?

— Помилуйте, нечего бояться, он человек очень осторожный.

— Тише!

Оба замолчали и услышали голос Каноля.

— Давайте два прибора, метр Бискарро, — кричал барон, — скорей два прибора! Господин Ришон ужинает со мной.

— Нет, позвольте, — отвечал Ришон, — это невозможно.

— Что такое? Вы хотите ужинать один, как тот молодой дворянин?

— Какой дворянин?

— Там, наверху.

— Кто он?

— Виконт де Канб.

— Так вы знаете виконта?

— Черт возьми! Он спас мне жизнь.

— Он?..

— Да, он!

— Каким образом?

— Поужинайте со мной, тогда я все расскажу вам.

— Не могу, я ужинаю у него.

— Правда, он кого-то ждет.

— Он ждет меня, и так как я уже опоздал, то позвольте мне, барон, пожелать вам доброй ночи.

— Нет, черт возьми! Не позволю! — кричал Каноль. — Я задумал ужинать в веселой компании, так что вы отужинаете со мной или я буду ужинать с вами. Метр Бискарро, два прибора.

Но, пока Каноль, отвернувшись, следил за исполнением своего приказания, Ришон взбежал по лестнице. На последней ступеньке его встретила мягкая рука виконта, втянула в комнату, затворила дверь и ради пущей безопасности задвинула, к величайшему его удивлению, обе задвижки.

— Черт возьми! — шептал Каноль, отыскивая глазами исчезнувшего Ришона и садясь за стол в одиночестве. — Не знаю, почему все против меня в этом проклятом месте. Одни гоняются за мной и хотят убить, другие убегают, будто я болен чумой. Черт возьми! Аппетит проходит, я чувствую, что становлюсь скучным, и готов сегодня напиться допьяна, как ландскнехт. Эй, Касторен! Поди сюда, я поколочу тебя!.. Они заперлись там, наверху, как заговорщики. Ах! Какой я глупец! Они в самом деле составляют заговор, точно так; этим все объясняется. Но вот вопрос, в чьих интересах этот заговор? В интересах коадъютора? Или принцев? Или парламента? Или короля? Королевы? А может быть, в интересах кардинала Мазарини? Бог с ними, пусть себе замышляют против кого им угодно, это мне совершенно все равно: аппетит мой воротился. Касторен, вели подавать ужин и принести вина. Я тебя прощаю.

Каноль философски принялся за ужин, приготовленный ранее для виконта де Канба. За неимением свежей провизии метр Бискарро вынужден был подать барону подогретые блюда.

IV

Пока барон де Каноль тщетно ищет товарища для застолья и после бесплодных попыток решается ужинать один, посмотрим, что происходит у Нанон.

Нанон, несмотря на все, что говорили и писали о ней ее враги, — а в числе ее врагов надобно считать большинство историков, занимавшихся ею, — была в то время прелестным созданием, лет двадцати пяти или шести. Она была невысока, смугла, приветлива и грациозна, с живым и свежим цветом лица, с глубокими черными глазами, радужная оболочка которых была чиста и прозрачна и которые в темноте сверкали, как у кошки. Веселая и смешливая с виду, Нанон, однако, была далека от того, чтобы направить свой ум на те капризы и пустяки, что расшивают безумными арабесками шелковистую и позолоченную основу, на которой обычно строит свою жизнь щеголиха. Наоборот, самые важные суждения, глубоко и последовательно обдуманные в ее своенравной головке, казались ясными и убедительными, когда они излагались ее выразительным вибрирующим голосом с гасконским акцентом. Никто не мог и подозревать, что под маской розового и веселого лица с тонкими чертами скрывалась непоколебимая твердость и глубина государственного человека. Как бы то ни было, таковы были достоинства Нанон или ее недостатки, смотря по тому, кто как захочет взглянуть на них — с лицевой или с оборотной стороны медали; таков был ее расчетливый ум, таково было ее честолюбивое сердце, которым служило оболочкой полное изящества тело.

Нанон родилась в Ажене. Герцог д’Эпернон — сын неразлучного друга Генриха IV, того самого, который сидел в карете с королем, когда Равальяк заколол его, и над которым витали подозрения, простиравшиеся до самой Марии Медичи, — герцог д’Эпернон, назначенный губернатором Гиени, где его ненавидели за надменность, грубость и вымогательства, отличил эту незнатную девочку, дочь простого адвоката. Он волочился за ней и добился ее благосклонности лишь с величайшим трудом после обороны, проведенной с умением великого тактика, желающего дать победителю почувствовать всю цену его победы. Взамен своей потерянной репутации Нанон отняла у герцога его свободу и всемогущество. Через полгода после начала ее связи с губернатором Гиени Нанон стала настоящей правительницей этой прекрасной провинции, платя с процентами всем, кто прежде ее оскорбил или унизил, за все прошлые обиды и несправедливости. Став королевой случайно, она по расчету превратилась в тирана, предчувствуя, что надобно злоупотреблениями возместить возможную непродолжительность своего царствования.

Поэтому Нанон завладела всем: сокровищами, влиянием, почестями. Она разбогатела, раздавала должности, принимала кардинала Мазарини и важнейших придворных вельмож. С удивительной ловкостью распоряжаясь своим могуществом, она с пользой употребила его для своего возвышения и для умножения состояния. За каждую услугу Нанон брала назначенную цену. Чин в армии, место в суде продавались по известному тарифу. Нанон заставляла герцога соглашаться на эти назначения, но ей платили за них чистыми деньгами или богатым, прямо королевским подарком. Таким образом, выпуская из рук часть своего могущества, она тотчас возвращала ее под другим видом. Отдавая власть, она взамен получала деньги — сильнейший рычаг власти.

Этим объясняется длительность ее царствования: люди, ненавидя кого-нибудь, не любят ниспровергать врага, когда ему остается какое-нибудь утешение. Мщение желает совершенного разорения, полной гибели. Неохотно прогоняют тирана, который уносит с собой свое золото и смеется при этом, а у Нанон де Лартиг было два миллиона!

Итак, она почти спокойно жила на вулкане, который беспрестанно дымился, но не извергался; она видела, что всеобщая ненависть к ней поднимается, как море во время прилива, и волнами своими разбивает власть герцога д’Эпернона. И когда разгневанные горожане изгнали его из Бордо, он увлек с собой Нанон, как корабль ведет на буксире лодку. Нанон покорилась буре, пообещав себе отомстить за все, когда буря пройдет; она взяла за образец кардинала Мазарини и, как скромная ученица, подражала политике хитрого и ловкого итальянца. Кардинал заметил эту женщину, которая возвысилась и разбогатела, пользуясь теми же средствами, какие возвели его в ранг первого министра и сделали обладателем пятидесяти миллионов. Он восхищался маленькой гасконкой, он сделал даже более: позволил ей действовать; может быть, после узнаем мы причину его снисхождения.

И хотя некоторые знающие люди уверяли, что Нанон прямо переписывается с господином Мазарини, о политических интригах прелестной гасконки говорили мало. Даже сам Каноль, по молодости, красоте и богатству своему не понимавший, зачем человеку нужно становиться интриганом, не знал, что думать о Нанон в этом отношении. Что же касается ее любовных интриг, то даже враги ее ничего не говорили о них, может быть, потому, что, занявшись более важными делами, она отложила любовные похождения до некоторого времени, или потому, что все любители сплетен сосредоточили внимание свое на одном — любви к ней герцога д’Эпернона, не замечая других ее увлечений. Каноль, таким образом, по праву мог тешить свое самолюбие и свою гордость гасконца, воображая, что до его появления Нанон была неприступна.

Случилось это то ли потому, что Каноль действительно был первой любовной страстью этого сердца, доступного до тех пор одному лишь честолюбию; то ли потому, что осторожность предписывала его предшественникам полное молчание, ибо Нанон-любовница была очаровательной женщиной, а оскорбленная Нанон стала бы грозным врагом.

Нанон и Каноль познакомились очень просто. Каноль служил лейтенантом в полку де Навайля; ему захотелось получить чин капитана; для этого он должен был написать письмо к герцогу д’Эпернону, главному начальнику пехоты. Нанон, по своему обыкновению, прочла письмо, подумала, что дело может быть выгодно в денежном отношении, и назначила Канолю деловое свидание. Каноль выбрал из старинных фамильных драгоценностей превосходный перстень, стоивший, по крайней мере, пятьсот пистолей (это было все-таки дешевле, чем купить роту), и отправился на свидание. Но на этот раз сердцеед Каноль, уже прославившийся любовными победами, расстроил все расчеты и меркантильные надежды мадемуазель де Лартиг. Он в первый раз видел Нанон; она в первый раз видела его; оба были молоды, хороши и умны. Встреча прошла во взаимных комплиментах; о деле не было сказано ни слова, однако ж оно устроилось. На другой день Каноль получил патент на чин капитана, а драгоценный камень перешел с его руки на палец Нанон не в виде награды за удовлетворенное честолюбие, а как залог счастливой любви.

V

История достаточно объясняет нам, почему Нанон поселилась вблизи селения Матифу. Мы уже сказали, что в Гиени ненавидели герцога д’Эпернона. Ненавидели также и Нанон, удостоив чести считать ее злым гением герцога. Бунт выгнал их из Бордо и заставил бежать в Ажен; но и в Ажене тоже начались беспорядки. Однажды на мосту опрокинули золоченую карету, в которой Нанон ехала к герцогу, и наша героиня неизвестно каким образом оказалась в реке. Каноль спас ее. Другой раз ночью загорелся дом Нанон. Каноль вовремя пробрался в ее спальню и вынес ее из огня. Тоща Нанон подумала, что третья попытка может жителям Ажена удаться. Хотя Каноль покидал ее как можно реже, однако не всегда же он мог быть при ней в минуту опасности. Она воспользовалась отсутствием герцога, который решил объехать свое губернаторство, и его конвоя в тысячу двести человек (между ними были и солдаты полка де Навайля), чтобы отправиться из Ажена одновременно с Канолем. Из окон кареты она насмехалась над чернью, которая охотно разнесла бы эту карету на куски, но не осмеливалась.

Тоща герцог и его возлюбленная выбрали (или, лучше сказать, Каноль тайно выбрал за них) домик и решили, что Нанон поживет в нем, пока отделают для нее дом в Либурне. Каноль получил отпуск, по видимости для завершения семейных дел, а в действительности для того, чтобы иметь право уехать из полка, вернувшегося в Ажен, и не слишком удаляться от селения Матифу, в котором его спасительное присутствие было теперь нужнее, чем когда-либо. В самом деле, события начинали принимать грозный оборот. Принцы Конде, Конти и Лонгвиль, арестованные 17 января и заключенные в Венсен, могли дать четырем или пяти партиям, на которые разделилась тоща Франция, повод к гражданской войне. Ненависть к герцогу д’Эпернону (все знали, что он совершенно предан двору) беспрестанно увеличивалась, хотя можно было подумать, что дальше ей уже увеличиваться было некуда. Катастрофа, которой желали все партии, сами не понимавшие в том странном положении, в каком находилась Франция, что они делают, становилась неминуемой. Нанон, как птичка, предчувствующая бурю, исчезла с горизонта и скрылась в своем зеленом гнездышке, ожидая там безмолвно и в неизвестности развязки событий.

Она выдавала себя за вдову, ищущую уединения; так называл ее и метр Бискарро.

Накануне того дня, с которого начали мы наше повествование, герцог д’Эпернон посетил прелестную затворницу и объявил ей, что уезжает на неделю. Тотчас после его отъезда Нанон послала через сборщика податей, своего протеже, письмо к Канолю, который, пользуясь отпуском, жил в окрестностях Матифу. Только, как мы уже рассказывали, подлинная записка была вырвана из рук посланного и Ковиньяк вместо нее послал собственноручно сделанную копию. На это приглашение и ехал беспечный капитан, когда виконт де Канб остановил его шагах в четырехстах от цели.

Остальное мы знаем.

Нанон ждала Каноля так, как ждет влюбленная женщина, то есть десять раз в минуту смотрела на часы, беспрестанно подходила к окну, прислушивалась ко всякому стуку, посматривала на красное великолепное солнце, которое скрывалось за горою и уступало место сумраку. Сначала постучались в парадную дверь; Нанон выслала Франсинетту. Но это был мнимый поваренок, который принес ужин. Нанон выглянула в переднюю и увидела лжепосыльного от метра Бискарро, а тот заглянул в спальню и заметил там накрытый столик с двумя приборами. После этого Нанон приказала Франсинетте разогревать ужин, печально притворила дверь и вернулась к окну, из которого даже при ночной темноте можно было видеть, что на дороге никого нет.

Но внезапно другой стук, не похожий на первый, раздался у задних ворот домика. Нанон вскрикнула: «Вот он!». Но, боясь ошибиться, она молча и неподвижно стояла в своей комнате. Через минуту дверь отворилась и на пороге появилась Франсинетта, печальная, смущенная, с запиской в руках. Молодая женщина увидела бумагу, бросилась, вырвала ее из рук служанки, распечатала и прочла со страхом.

Письмо поразило Нанон как громом; она очень любила Каноля, но у нее честолюбие почти равнялось любви. Теряя герцога д’Эпернона, она лишалась будущего своего счастья, а может быть, даже и приобретенного состояния. Однако ж она была женщина умная. Погасив свечу, которая могла выдать ее, она подбежала к окну и вовремя выглянула: четыре человека подходили к домику и были уже близко, не более как в двадцати шагах. Человек в плаще шел впереди; в нем Нанон тотчас узнала герцога. В эту минуту в комнату вошла Франсинетта со свечой. Нанон с отчаянием взглянула на приготовленный стол, на два прибора, на два кресла, на две вышитые подушки, которые дерзко белели на фоне занавесок из темнокрасной камки, наконец, на свой соблазнительный ночной туалет, превосходно гармонировавший со всеми этими приготовлениями.

«Я пропала», — подумала она.

Но почти в ту же минуту ее быстрый, находчивый ум вернулся к ней, и она улыбнулась. С необыкновенной быстротой она схватила стакан, приготовленный для Каноля, и бросила его в сад; вынула из футляра золотой бокал с гербом герцога, поставила его прибор возле своего; потом, дрожа от страха, но с улыбкою на лице спустилась по лестнице и подошла к двери в ту самую минуту, как раздался громкий и торжественный удар.

Франсинетта хотела отпереть дверь, но Нанон удержала ее руку, оттолкнула и с быстрым взглядом, который у уличенных женщин так хорошо дополняет мысль, сказала:

— Я ждала герцога, а не Каноля. Подавай ужин, скорей!

Потом она сама отперла и, бросившись на шею человеку с белым пером, лицо которого приняло самое суровое выражение, воскликнула:

— А, стало быть, сон не обманул меня! Пожалуйте, дорогой герцог, все готово, будем ужинать.

Д’Эпернон стоял в недоумении; но ласки хорошенькой женщины всегда приятны, поэтому он позволил ей поцеловать себя.

Однако, вспомнив тотчас, что имеет в руках неотразимые доказательства измены, он отвечал:

— Позвольте, сударыня, прежде ужина нам непременно нужно объясниться.

И, сделав знак рукой своим спутникам, которые почтительно отошли, впрочем, недалеко, сам он вошел в дом тяжелыми шагами.

— Что с вами, дорогой герцог? — спросила Нанон с веселостью, разумеется притворной, но очень похожей на настоящую. — Не забыли ль вы чего-нибудь здесь с прошлого раза, что так внимательно осматриваете комнату?

— Да, я забыл сказать вам, что я не такой дурак, как Жеронт, которого выставляет господин Сирано де Бержерак в своих комедиях. Забыв сказать вам про это, я лично являюсь, чтобы вы в этом убедились.

— Я вас не понимаю, монсеньер, — сказала Нанон очень спокойно и простодушно. — Объяснитесь, прошу вас.

Герцог поглядел на два стула, со стульев взгляд его перешел на два прибора, с двух приборов на две подушки и тут задержался дольше. Лицо герцога покраснело от гнева.

Нанон предвидела все это и ждала последствий осмотра с улыбкой, которая позволяла увидеть ее зубы, белые как жемчужины. Только эта улыбка отзывалась чем-то болезненным; и эти белые зубки ее, верно б, скрежетали, если бы не были сжаты от страха.

Герцог посмотрел на нее грозно.

— Я всегда с удовольствием жду вашу милость, — сказала Нанон с прелестным поклоном. — Что вы хотели знать?

— Моя милость с удовольствием хотела бы знать, зачем вы приготовили ужин?

— Я уже вам сказала, что видела сон… видела, что вы будете у меня сегодня, хотя и приезжали вчера. А сны никогда не обманывают меня. Я приказала приготовить ужин для вас.

Герцог сделал гримасу, которую хотел выдать за насмешливую улыбку.

— А эти две подушки? — спросил он.

— Значит, вы, монсеньер, намерены вернуться ночевать в Либурн? Выходит, на этот раз мой сон обманул меня: он возвестил мне, что вы останетесь.

Герцог сделал новую гримасу, еще более многозначительную, чем первая.

— А ваш очаровательный наряд, сударыня? А эти благовония, духи?

— Одета я, как и всегда, когда принимаю вас, герцог. Духи же эти из саше испанской кожи, которые я храню в моих шкафах; вы часто говорили мне, монсеньер, что предпочитаете эти духи всем прочим, поскольку именно этот аромат больше всего любит королева.

— Так вы ждали меня? — продолжал герцог с усмешкой, полной иронии.

— Что такое, монсеньер? — сказала Нанон, тоже нахмурив брови. — Кажется, прости меня Боже, вы намереваетесь осматривать мои шкафы? Уж не ревнивы ли вы, сударь?

И она расхохоталась.

Герцог принял величественный вид.

— Я ревнив! О нет! Слава Богу, в этом отношении никто не может посмеяться надо мною. Я стар и богат; стало быть, я создан для того, чтоб быть обманутым. Но тем, кто меня обманывает, я хочу, по крайней мере, доказать, что я не дурах.

— Интересно знать, как вы это докажете? — спросила Нанон.

— О, это совсем нетрудно; я покажу им только вот эту бумажку.

И герцог вынул из кармана письмо.

— Мне уже ничего не снится, — сказал он, — в моя лета не бывает сновидений, но я получаю письма. Прочтите вот это, оно очень любопытно.

Нанон в страхе взяла письмо, задрожала, увидав почерк, хотя трепета ее нельзя было заметить, и прочла:

«Монсеньера герцога (д'Эпернона сим извещают, что сегодня вечером один человек, находящийся уже с полгода в близких отношениях с мадемуазель Нанон де Лартиг, придет к ней и останется у нее ужинать и ночевать.

Желая сообщить герцогу полные сведения, его уведомляют, что счастливый его соперник — барон де Каноль».

Нанон побледнела: этот удар поразил ее прямо в сердце.

— Ах, Ролан, Ролан! — прошептала она. — Я думала, что навсегда от тебя избавилась!

— Ну что? Я получил верные сведения? — спросил герцог с торжеством.

— Неправда! — отвечала Нанон. — Если ваша политическая полиция не лучше любовной, то мне жаль вас.

— Вы жалеете меня?

— Да, потому что здесь нет этого господина де Каноля, которому вы напрасно приписываете честь быть вашим соперником. Притом же вы можете подождать и увидите, что он не придет.

— Он уже был!

— Он здесь? Это неправда! — вскричала Нанон.

На этот раз в восклицании обвиненной красавицы звучала истина.

— Я хотел сказать, что он уже был в четырехстах шагах отсюда и, к счастью своему, остановился в гостинице «Золотого тельца».

Нанон поняла, что герцог знает не все и менее того, что она думала. Она пожала плечами, потом новая мысль, внушенная ей письмом, которое она вертела и мяла в руках, созрела в ее голове.

— Можно ли вообразить, — сказала она, — что человек гениальный, один из славнейших политиков Франции, верит анонимным письмам?

— Пожалуй, письмо не подписано, но как вы объясните его?

— О, объяснить его не трудно: оно есть продолжение козней наших «доброжелателей» в Ажене. Господин де Каноль по домашним обстоятельствам просил у вас отпуск, вы ему этот отпуск предоставили. Наши враги узнали, что он едет через Матифу, и на том построили это смешное обвинение.

Нанон заметила, что лицо герцога не только не развеселилось, но даже еще более нахмурилось.

— Объяснение было бы очень хорошо, — сказал он, — если б в знаменитом письме, которое вы сваливаете на ваших «доброжелателей», не было приписки… В смущении вы забыли прочесть ее.

Смертельная дрожь пробежала по всему телу молодой женщины; она чувствовала, что не в силах будет выдержать борьбы, если случай не поможет ей.

— Приписка? — повторила она.

— Да, прочтите ее, — сказал герцог, — письмо у вас в руках.

Нанон пыталась улыбнуться, но сама чувствовала, что эта демонстрация своего спокойствия ей не удастся. Она удовольствовалась тем, что начала читать довольно твердым голосом:

«В моих руках письмо мадемуазель де Лартиг к господину де Канолю; в этом письме свидание назначено сегодня вечером. Я отдам письмо в обмен на чистый бланк герцога с его подписью, если герцогу угодно будет передать мне его через человека, который должен быть один в лодке, на Дордони, против деревни Сен-Мишель-ла-Ривьер, в шесть часов вечера».

— И вы имели неосторожность?.. — начала Нанон.

— Все написанное вашей рукой так дорого мне, прекрасная дама, что я готов очень дорого заплатить за одно ваше письмо.

— Поручать такую миссию какому-нибудь доверенному!.. Ах, герцог!

— Такие тайны узнаются лично, мадам, я так и сделал. Я сам отправился на Дордонь.

— Так мое письмо у вас?

— Вот оно.

Нанон быстро напрягла свою память, стараясь вспомнить текст письма, но никак не могла, потому что совершенно растерялась.

Она была принуждена взять собственное свое письмо и прочесть его; в нем было только три строчки: Нанон в одну секунду пробежала их глазами и с невыразимой радостью увидела, что письмо не окончательно ее компрометирует.

— Читайте вслух, — сказал герцог, — я так же, как и вы, забыл содержание письма.

На этот раз Нанон нашла в себе силы улыбнуться, чего не смогла сделать ранее, и, повинуясь приказанию герцога, прочла:

«Я ужинаю в восемь часов. Будете ли Вы свободны? Я свободна. Будьте аккуратны, любезный Каноль, и не бойтесь за нашу тайну».

— Вот это, кажется, довольно ясно! — вскричал д’Эпернон, побледнев от бешенства.

«Это спасает меня», — подумала Нанон.

— Ага, — продолжал герцог, — у вас с господином де Канолем есть тайны!

VI

Нанон понимала, что минута нерешительности может погубить ее. Притом она успела уже обдумать весь план, всю идею, внушенную ей анонимным письмом.

— Да, правда, — сказала она, пристально глядя на герцога, — у меня есть тайна с этим дворянином.

— А, вы признаетесь! — воскликнул герцог.

— Поневоле признаешься, когда от вас ничего нельзя скрыть.

— О, — прошептал герцог сквозь зубы.

— Да, я ждала господина де Каноля, — спокойно продолжала Нанон.

— Вы ждали его?

— Ждала.

— И смеете в этом признаваться?..

— Смею. Знаете ли вы, однако, кто такой господин де Каноль?

— Хвастун, которого я жестоко накажу за его дерзость.

— Нет, он благородный и храбрый дворянин, и вы станете по-прежнему покровительствовать ему.

— Ого! Ну, этого-то не будет! Клянусь Богом.

— Не клянитесь, герцог, по крайней мере, до тех пор, пока не выслушаете меня, — сказала Нанон с улыбкой.

— Говорите же, но скорей.

— Вы, читающий в глубине сердца, неужели вы не заметили мою благосклонность к господину де Канолю, ведь я беспрестанно просила вас за него, выпросила ему капитанский чин, денежное пособие на поездку в Бретань с господином де Ла Мельере и потом еще отпуск? Неужели вы не заметили, что я постоянно заботилась о нем?

— Сударыня, это уж чересчур!

— Позвольте, герцог, подождите до конца, ради Бога.

— Чего мне еще ждать? Что вы можете еще прибавить?

— Что я принимаю в де Каноле самое нежное участие.

— Черт возьми! Я это хорошо знаю.

— Что я предана ему телом и душою.

— Сударыня, вы употребляете во зло…

— Что буду служить ему до самой смерти, и все это потому…

— Потому, что он ваш любовник, не трудно догадаться.

— Нет, — вскричала Нанон, с полным драматизма выражением лица схватив дрожавшего герцога за руку, — потому что он мой брат!

Руки герцога д’Эпернона опустились.

— Ваш брат! — прошептал он.

Нанон кивнула головой в знак согласия и торжествующе улыбнулась.

Через минуту герцог вскричал:

— Однако ж это требует объяснения!

— Извольте, я все объясню вам, — сказала Нанон. — Когда умер мой отец?

— Теперь уж месяцев восемь, — отвечал герцог, рассчитав время.

— А когда вы подписали патент на капитанский чин де Канолю?

— Да в то же время.

— Две недели спустя, — сказала Нанон.

— Очень может быть…

— Мне очень неприятно, — продолжала Нанон, — рассказывать про бесчестие другой женщины, разглашать чужую тайну, которая становится нашей, слышите ли? Но ваша странная ревность принуждает меня, ваше поведение заставляет меня говорить… Я подражаю вам, герцог, во мне нет великодушия.

— Продолжайте, продолжайте! — закричал герцог, который начинал уже верить выдумкам прелестной гасконки.

— Извольте… Отец мой был известный адвокат, имя его славилось, двадцать лет тому назад отец мой был еще молод, он всегда был очень красив. Он любил до своего брака мать господина де Каноля, ее не отдали за него, потому что она дворянка, а он не принадлежал к благородному сословию. Любовь взяла на себя труд, как часто случается, поправить ошибку природы, и один раз, когда муж отправился в путешествие… Ну, теперь вы понимаете?

— Понимаю, но каким образом дружба ваша с Канолем началась так поздно?

— Очень просто: только по смерти отца я узнала, какие узы нас связывают; тайна содержалась в письме, которое отдал мне сам барон, называя меня сестрою.

— А где это письмо?

— А разве вы забыли, что пожар истребил у меня все — самые мои драгоценные вещи и все мои бумаги, включая и наиболее секретные?

— Правда, — прошептал герцог.

— Двадцать раз я собиралась рассказать вам эту историю, будучи уверена, что вы сделаете все возможное для того, кого я потихоньку называю братом; но он всегда удерживал меня, всегда упрашивал, умолял пощадить репутацию его матери, которая еще жива. Я повиновалась ему, потому что понимала его.

— Так вот что! — сказал тронутый герцог. — Ах, бедный Каноль!

— А ведь он отказывался от счастья! — прибавила прелестная гасконка.

— Он очень деликатен, — заметил герцог, — это делает ему честь.

— Я даже ему клялась, что никогда никому не скажу ни слова про эту тайну. Но ваши подозрения заставили меня проговориться. О, горе мне! Я забыла клятву! Горе мне! Я выдала тайну моего брата!..

И Нанон зарыдала.

Герцог бросился перед ней на колени и целовал ее прелестные ручки. Она опустила их в отчаянии и, подняв глаза к небу, казалось, вымаливала себе прощение за клятвопреступление.

— Вы твердите: «Горе мне!» — вскричал герцог. — Напротив, счастье всем нам! Я хочу, чтобы милый Каноль вернул потерянное время. Я не знаю его, но хочу познакомиться с ним. Вы представите его мне, и я буду любить его как сына.

— Скажите — как брата, — подхватила с улыбкой Нанон.

Потом она перешла к другой мысли.

— Несносные доносчики! — сказала она, комкая письмо и делая вид, будто бросает его в камин, но между тем тщательно прятала его в карман, чтобы впоследствии отыскать автора.

— Но, кстати, — сказал герцог, — отчего не идет он сюда? К чему откладывать наше знакомство? Я сейчас пошлю за ним в гостиницу «Золотого тельца».

— Зачем? Чтоб он узнал, как я ничего не могу скрывать от вас и как, забыв данную клятву, все рассказала вам?..

— Я все скрою.

— Теперь, герцог, я должна ссориться с вами, — сказала Нанон с улыбкой, которые демоны занимают у ангелов.

— Но почему, красавица моя?

— Потому, что прежде вы более дорожили свиданиями со мной наедине. Послушайте, теперь поужинаем, успеем послать за Канолем и завтра. («До завтра я успею предупредить его», — подумала Нанон).

— Пожалуй, — отвечал герцог, — сядем за стол.

Однако, сохраняя еще остатки подозрительности, он подумал: «До завтрашнего утра я не расстанусь с нею, и она будет колдуньей, если успеет предупредить его».

— Стало быть, — спросила Нанон, положив руку на плечо герцогу, — мне позволено будет просить моего друга за моего брата?

— Разумеется, — отвечал герцог, — все, что вам угодно, начиная с денег…

— Ну, денег ему не нужно, — возразила Нанон, — он подарил мне бриллиантовый перстень, который вы заметили и который достался ему от матери.

— Так чин…

— О да! Мы произведем его в полковники, не так ли?

— Произвести его в полковники! Ба! Как вы спешите, моя милая! Ведь для этого нужно, чтобы он оказал какую-нибудь услугу королю.

— Он готов служить везде, где ему прикажут.

— О, — сказал герцог, поглядывая на Нанон. — Я мог бы дать ему тайное поручение ко двору…

— Поручение ко двору! — вскричала Нанон.

— Да, но оно разлучит вас.

Нанон поняла, что надо уничтожить остатки недоверчивости.

— Не бойтесь этого, милый герцог. Велика важность, ведь разлука послужит ему в пользу! Если мы будем вместе, я не смогу как следует помочь ему, потому что вы ревнивы. Если он будет далеко, вы станете поддерживать его своей могущественной рукой. Удалите его, вышлите из Франции, если нужно для его пользы, и обо мне не заботьтесь. Только бы вы любили меня, больше мне ничего не нужно.

— Хорошо, решено, — отвечал герцог. — Завтра утром я пошлю за ним и дам ему поручение. А теперь, — прибавил герцог, умильно взглянув на два кресла и на два прибора, — теперь, как вы предлагаете, мы поужинаем, несравненная моя красавица.

Оба сели за стол с такими веселыми лицами, что даже Франсинетта, в качестве горничной и поверенной привыкшая к поведению герцога и к характеру своей госпожи, подумала, что Нанон совершенно спокойна, а герцог совершенно убедился в ее невиновности.

VII

Всадник, которого Каноль, приветствуя, называл Ришоном, поднялся в бельэтаж гостиницы «Золотого тельца» и сел ужинать с виконтом.

Его-то и ждал с нетерпением виконт, когда сама судьба доставила ему случай заметить враждебные приготовления герцога д’Эпернона и оказать барону де Канолю важную услугу, о которой мы уже рассказали.

Ришон выехал из Парижа уже с неделю; из Бордо он прибыл в тот день, когда началась наша повесть; стало быть, он привез самые свежие известия о событиях, происходивших в то время в этих двух городах и тесно переплетавшихся между собой. Пока он рассказывал об аресте принцев, важнейшей тогдашней новости, или о бордоском парламенте, овладевшем всей провинцией, или о кардинале Мазарини, который был тогда истинным королем, юноша молча смотрел на его мужественное и загорелое лицо, на его проницательные и спокойные глаза, на его острые и белые зубы под длинными черными усами. По всем этим признакам в Ришоне можно было узнать выслужившегося из рядовых офицера.

— Так вы говорите, — спросил наконец виконт, — что принцесса теперь в Шантийи?

Известно, что принцессами в то время называли герцогинь из дома Конде, только к имени старшей из них всегда прибавляли: «вдовствующая».

— Да, — отвечал Ришон, — там она ждет вас.

— А на каком она положении?

— В настоящей ссылке: за нею и за матерью ее мужа наблюдают с величайшим вниманием, потому что при дворе знают, что принцессы не довольствуются одними просьбами к парламенту и замышляют что-нибудь более действенное в пользу принцев. К несчастию, как и всегда, денежные обстоятельства… Кстати, о деньгах: получили ли вы ту сумму, которую хотели добыть здесь? Мне особо поручили узнать об этом.

Виконт отвечал:

— Я с трудом собрал тысяч двадцать ливров, вот они, здесь. И только!

— Только! Какие у вас понятия, виконт, черт возьми! Видно, что вы миллионер, раз говорите с таким презрением о такой сумме в такую минуту! Двадцать тысяч! Мы будем беднее кардинала Мазарини, но гораздо богаче короля.

— Так вы думаете, Ришон, что принцесса примет мое скромное приношение?

— С благодарностью: вы дадите ей возможность платить жалованье целой армии.

— А разве нам она нужна?

— Армия? Разумеется, и мы уже собираем ее. Господин де Ларошфуко завербовал четыреста дворян под предлогом, что они будут присутствовать при похоронах его отца. Герцог де Буйон отправился в Гиень с таким же отрядом, а может быть, и большим. Господин де Тюренн обещает напасть на Париж с целью захватить Венсен врасплох и вырвать принцев оттуда: у него будет тридцать тысяч человек. Он сманит с королевской службы всю северную армию. О! Дела идут очень неплохо, — прибавил Ришон, — будьте спокойны; не знаю, достигнем ли мы цели, но, наверное, шума наделаем много.

— Не встретили ли вы герцога д’Эпернона? — спросил виконт, глаза которого заблестели от радости при перечислении сил, обещавших победу его партии.

— Герцога д’Эпернона? — повторил офицер с удивлением. — Да где же мог я встретиться с ним? Ведь я приехал не из Ажена, а из Бордо.

— Вы могли встретить его в нескольких шагах отсюда, — сказал виконт с улыбкой.

— Да, правда, кажется, здесь близко живет прелестная Нанон де Лартиг?

— На расстоянии двух мушкетных выстрелов от нашей гостиницы.

— Хорошо! Это объясняет мне, почему я встретил в гостинице барона де Каноля.

— Вы знаете его?

— Кого? Барона? Знаю. Я мог бы даже сказать, что я его друг, если б он был не знатным дворянином, а я не бедным разночинцем.

— Такие разночинцы, как вы, Ришон, в настоящем положении дел стоят принцев. Вы, впрочем, знаете, что я спас вашего друга барона де Каноля от палок, а может быть, и от чего-нибудь похуже.

— Да, он говорил мне об этом, но я невнимательно слушал его, мне так хотелось поскорее повидаться с вами. Вы уверены, что он не узнал вас?

— Нельзя узнать того, кого никогда не видел.

— Да, я должен был употребить другое выражение и спросить, распознал ли он вас.

— В самом деле, — отвечал виконт, — он рассматривал меня пристально.

Ришон улыбнулся.

— Как не смотреть пристально! — сказал он. — Не всякий день встречаются дворяне, похожие на вас.

— Барон, мне кажется, веселый человек, — начал виконт, помолчав несколько секунд.

— Веселый и добрый, очень умный и притом великодушный. Гасконцы, как вы знаете, люди крайностей: они очень хороши или ни на что не годятся. Барон принадлежит к числу первых. В любовных делах он фат, на войне — бесстрашный воин. Мне очень жаль, что он против нашей партии. Знаете ли… случай свел вас с ним, и вы должны были бы постараться привлечь его на нашу сторону.

Яркая краска покрыла бледные щеки виконта и тотчас исчезла.

— Боже мой, — сказал Ришон с той философской грустью, которая иной раз посещает даже сильных людей, — а мы разве серьезнее и разумнее, мы, решившиеся неосторожными руками зажечь пламя гражданской войны так же легко, как зажигаем свечу в церкви? Разве коадъютор — человек серьезный? А он одним словом может усмирить или поднять Париж! Разве герцог де Бофор — человек серьезный? А он имеет такое влияние в Париже, что его прозвали королем рынков! Разве герцогиня де Шеврез — серьезная женщина? А она назначает и смещает министров! Разве герцогиня де Лонгвиль — серьезная женщина? А она три месяца царствовала в парижской ратуше. Разве и сама принцесса Конде — серьезная женщина, ведь она еще вчера занималась только нарядами и бриллиантами? Разве герцог Энгиенский — серьезный предводитель политической партии, когда он посреди своих мамок играет еще в куклы и наденет штаны в первый раз только для того, чтобы потрясти Францию? Наконец, и я — если вы позволите мне поставить мое имя после этих знаменитых имен, — разве я важный человек, я, сын ангулемского мельника, бывший слуга герцога де Ларошфуко? Один раз господин мой дал мне вместо щетки и ливреи шпагу. Я храбро надел ее и превратился в воина! И вот сын ангулемского мельника, прежний камердинер Ларошфуко, стал капитаном, формирует роту, собирает четыреста или пятьсот человек и будет, в свою очередь, играть их жизнью, как будто судьба дала ему право на это. Вот он идет по пути к почестям, скоро его произведут в полковники, назначат комендантом крепости… Кто знает, может быть, и ему придется в течение десяти минут, часа или целого дня вершить судьбу Франции? Видите, все это очень похоже на сон; однако ж я буду считать его действительностью до тех пор, пока меня не разбудит какая-нибудь великая катастрофа…

— И тоща, — прибавил виконт, — горе тем, кто вас разбудит, Ришон, потому что вы будете героем…

— Героем или изменником, смотря по тому, кем мы тоща станем — слабейшими или сильнейшими. При прежнем кардинале я подумал бы об этом хорошенько, потому что рисковал бы головою.

— Помилуйте, Ришон, не заставляйте меня думать, что подобные соображения могут удержать вас! Вас, которого называют храбрейшим воином во всей французской армии…

— Ах, разумеется, — сказал Ришон, выразительно пожав плечами, — я был храбр, когда король Людовик XIII, бледный, с черными глазами, блестевшими как карбункулы, с голубой лентой, которую я видел еще на груди его отца, кричал звонким голосом моим солдатам, покручивая при этом усы: «Король смотрит на вас, вперед, господа!» Но если мне придется вновь увидеть на груди сына ту же ленту, какую я видел на груди отца, однако уже не позади, а впереди себя и кричать солдатам: «Стреляй по королю французскому!», то в этот день, виконт — продолжал Ришон, покачивая головой, — я боюсь, что струшу и выстрелю мимо.

— Что с вами сегодня сделалось? Зачем вы толкуете только о неприятных вещах? — спросил юноша. — Любезный Ришон, гражданская война — это очень печально, я знаю, но иногда она необходима.

— Да, как чума, как желтая лихорадка, как черная лихорадка, как лихорадки всех цветов. Например, виконт, не думаете ли вы, что мне очень нужно завтра всадить шпагу в живот храброму Канолю, когда я так дружески и с таким удовольствием пожал ему руку сегодня… И почему? Потому, что я служу принцессе Конде, которая смеется надо мною, а он служит кардиналу Мазарини, над которым смеется сам? Однако ж это дело очень возможное…

Виконт вздрогнул от ужаса.

— Или, может быть, — продолжал Ришон, — я ошибаюсь, и он как-нибудь проткнет мне грудь. О, такие, как вы, не понимают, что такое война. Вы видите только море интриг и бросаетесь в него как в свою родную стихию. Вот третьего дня я говорил принцессе, и она согласилась со мной, что в том мире, в каком вы живете, пушечные выстрелы, которые нас убивают, кажутся просто потешным огнем.

— Право, Ришон, — сказал виконт, — вы пугаете меня, и если б я не был уверен, что вы будете охранять меня, то не смел бы пуститься в дорогу. Но под вашей защитой, — прибавил юноша, подавая свою маленькую руку фрондеру, — я ничего не боюсь.

— Под моей защитой? — повторил Ришон. — Да, правда, вы напомнили мне об этом. Вам придется обойтись без меня, виконт, намерения наши изменились.

— Разве вы не поедете со мною в Шантийи?

— Я должен был вернуться туда в том случае, если б не был нужен здесь. Но, как я уже сказал вам, я стал таким важным человеком, что принцесса решительно запретила мне удаляться из окрестностей форта. Его, кажется, хотят отнять у нас.

Виконт вскрикнул от страха.

— Как! Я должен ехать без вас! Ехать с одним Помпеем, который в тысячу раз трусливее меня? Через половину Франции одному или почти одному? О! Нет, я не поеду, клянусь вам, я умру со страха прежде, чем доберусь до Шантийи!

— Ах, виконт! — вскричал Ришон, покатываясь от хохота. — Вы, стало быть, забыли, что у вас на боку шпага!

— Смейтесь сколько угодно, а я все-таки не поеду. Принцесса обещала мне, что вы проводите меня, и я согласился ехать только на этом условии.

— Делайте что вам угодно, виконт, — отвечал Ришон с притворной важностью. — Во всяком случае, в Шантийи рассчитывают на вас. Берегитесь, принцам немного надо, чтобы потерять терпение, особенно когда они ждут денег.

— И к величайшему моему несчастью, — сказал виконт, — я должен выехать ночью…

— Тем лучше, — отвечал Ришон, посмеиваясь, — никто не увидит, что вы боитесь. Вы встретите людей еще трусливее вас и обратите их в бегство.

— Вы уверены? — спросил виконт, нисколько не успокоенный этим предсказанием.

— Притом есть средство уладить дело, — сказал Ришон. — Ведь вы боитесь за деньги, не так ли? Так оставьте их у меня, я перепило их с тремя или четырьмя верными людьми. Впрочем, самое верное средство доставить их в целости — отвезти самому…

— Вы правы, я поеду, Ришон; так как надо быть храбрым, я буду храбрым и сам повезу деньги. Думаю, судя по словам вашим, принцессе теперь гораздо нужнее золото, чем моя особа. Может быть, меня дурно примут, если я приеду без денег?

— Ведь я сказал вам, что вы похожи на героя. По дороге везде королевские солдаты, и война еще не началась. Однако ж не будьте слишком доверчивы и прикажите Помпею зарядить пистолеты.

— Зачем вы говорите мне все это?.. Думаете успокоить меня?

— Разумеется; кто знает об опасности, тот не позволит захватить себя врасплох. Так поезжайте, — сказал Ришон вставая, — ночь будет прекрасная, и до рассвета вы приедете в Монльё.

— А наш барон не ждет ли моего отъезда?

— О, теперь он занят тем же, чем занимались мы, то есть ужинает, и если его ужин хоть немного похож на наш, то такой любитель поесть, как он, не встанет из-за стола без особенно важной причины. Впрочем, я зайду к нему и удержу его.

— Так извинитесь за мою неучтивость. Я не хочу, чтобы он поссорился со мной, если встретит меня, когда будет в дурном расположении духа. Впрочем, ваш барон, должно быть, человек воспитанный.

— Именно так. Тоща он будет готов бежать за вами на конец света, чтобы иметь удовольствие скрестить с вами шпаги. Но будьте спокойны, я поклонюсь ему от вашего имени.

— Только подождите, дайте мне уехать.

— Разумеется, черт побери.

— Нет ли каких поручений к ее высочеству?

— Конечно, есть: вы напомнили мне о самом важном.

— Вы уж написали ей?

— Писать не надо, нужно передать ей только два слова.

— Какие?

— Бордо. — Да.

— И она поймет?

— Обязательно. Зная эти два слова, она может спокойно отправиться в дорогу; скажите ей, что я за все отвечаю.

— Ну, Помпей, — сказал виконт старому своему слуге, который в эту минуту, зевая, показался в дверях, — ну, друг мой, надо ехать!

— Ого, ехать! — отвечал Помпей. — Помилуйте, господин виконт! Да ведь буря страшная!

— Что ты говоришь, Помпей? — возразил Ришон. — На небе ни облачка.

— Однако ж ночью мы можем заблудиться.

— Ну, заблудиться трудно, вам надо только не съезжать с большой дороги. Притом же теперь ясная лунная ночь.

— Лунная ночь! Лунная ночь! — прошептал Помпей. — Вы понимаете, господин Ришон, я забочусь не о себе.

— Несомненно, — отвечал Ришон, — ведь ты старый солдат!

— Кто сражался с испанцами и был ранен в битве при Корби… — продолжал Помпей, приосанившись.

— Тот ничего не боится, не так ли? Ну, это очень кстати, потому что виконт не совсем спокоен… Слышишь ли? Предупреждаю тебя…

— Ого! — пробормотал Помпей, побледнев. — Вы боитесь?

— С тобой не буду бояться, храбрый мой Помпей, — отвечал юноша. — Я знаю тебя и уверен, что ты готов умереть, защищая меня.

— Разумеется, разумеется, — отвечал Помпей, — однако ж если вы очень боитесь, так лучше подождать до утра.

— Никак нельзя, добрый мой Помпей. Ты повезешь это золото на своей лошади. Я сейчас же сойду к тебе.

— Тут много денег, и не следовало бы ночью рисковать ими, — сказал Помпей, взвешивая мешок.

— Опасности нет никакой, по крайней мере, так уверяет Ришон. Проверь, все ли на месте. Пистолеты в кобурах, шпага в ножнах и мушкетон на крюке у седла?

— Вы забываете, — отвечал старый слуга, выпрямляясь, — что человек осторожен и не сделает ни единого промаха, если всю жизнь свою служил солдатом. Да, господин виконт, все оружие в исправности.

— Видите, — сказал Ришон, — можно ли чего-нибудь бояться с таким товарищем? Счастливого пути, виконт!

— Благодарю за пожелание, но путь далек, — ответил виконт с некоторым страхом, которого не мог прогнать даже воинственный вид Помпея.

— Ба, — сказал Ришон, — у всякого пути есть начало и конец. Передайте нижайший поклон от меня принцессе, скажите ей, что я готов до последней капли крови служить ей и господину герцогу де Ларошфуко, особенно не забудьте эти два слова: Бордо. — Да. А я пойду опять к господину де Канолю.

— Послушайте, Ришон, — сказал виконт, останавливая капитана за руку, когда тот уже начал сходить с лестницы, — если Каноль — такой храбрый офицер и истинный дворянин, как вы говорите, почему не попытаться привлечь его к нашей партии? Он мог бы сопровождать нас в Шантийи, я по дороге немного познакомился бы с ним и представил бы его принцессе.

Ришон посмотрел на виконта с такой странной улыбкой, что юноша, вероятно, по лицу его угадал все, что происходило в душе фрондера, и поспешно сказал:

— Впрочем, Ришон, не обращайте внимания на мои слова и делайте как знаете. Прощайте!

Пожав протянутую руку, виконт поспешно воротился в свою комнату, может быть боясь, что Ришон заметит его смущение, или, может быть, потому, что опасался, как бы его не услышал Каноль, чей громкий голос долетал до второго этажа.

Фрондер спустился с лестницы. За ним сошел и Помпей, небрежно неся мешок, дабы не показать, что там есть деньги.

Через несколько минут виконт, торопливо осмотревшись, чтобы убедиться, что он ничего не забыл, погасил свечи, осторожно спустился с лестницы, решился заглянуть через щелочку на нижний этаж, потом, закутавшись в широкий плащ, поданный ему Помпеем, опираясь маленькой ногой на руку слуги, легко вспрыгнул на лошадь, пожурил с улыбкою старого солдата за медлительность и исчез в темноте.

Когда Ришон вошел в комнату Каноля, которого он должен был занимать, пока виконт будет приготовляться к отъезду, радостное «ура!» едва не опрокинувшего стул барона засвидетельствовало, что он не злопамятен.

На столе между прозрачными — оттого, что они уже опустели — бутылками возвышалась приземистая и гордая своей округлостью фляга, оплетенная камышом; из промежутков между камышинками живой свет четырех свечей высекал искры топазов и рубинов. В ней содержалось превосходное старое коллиурское вино, обжигающее рот того, кто уже отведывал много других вин. Около нее находились прекрасный изюм, миндаль, бисквиты, сыры разных сортов, варенье из винограда. Трактирщик не ошибся в расчете, верность которого подтверждалась двумя совершенно пустыми бутылками и третьей, полупустой. В самом деле, кто бы ни прикоснулся к этому десерту, тот должен был бы даже при всей своей умеренности выпить много вина.

А Каноль вовсе не думал воздерживаться. Может быть, как гугенот (он происходил из протестантской фамилии и не расставался с религией предков), — как гугенот, говорим мы, Каноль не считал грехом много попить и хорошо поесть. Был ли он печален или даже влюблен, он всегда был неравнодушен к аромату хорошего обеда и к бутылкам особенной формы с красными, желтыми или зелеными печатями, которые держат в плену настоящее гасконское, шампанское или бургонское вино. Сейчас Каноль, по обыкновению, уступил соблазну: сначала посмотрел, потом понюхал, наконец попробовал. Из пяти чувств, данных ему доброй матерью-природой, три были совершенно удовлетворены; поэтому два остальных, проявляя кроткое терпение, ждали своей очереди с удивительным спокойствием.

В эту минуту вошел Ришон и увидел, что Каноль качается на стуле.

— Ах, дорогой Ришон, вы пришли кстати! — вскричал он. — Хотелось бы кому-нибудь похвалить метра Бискарро, и мне чуть было не пришлось уже хвалить его моему дрянному Касторену, который не знает, что значит пить, и которого я никак не мог научить есть. Ну, посмотрите сюда, милый друг, взгляните на этот стол, за который я прошу вас сесть. Хозяин «Золотого тельца» — истинный художник, человек, которого я хочу рекомендовать другу моему, герцогу д’Эпернону. Выслушайте и, как настоящий знаток, оцените, что у меня было на ужин: чудесный раковый суп, холодное с маринованными устрицами, с анчоусами и свиными ножками, каплун с маслинами — при нем бутылка медока, вы видите, что в ней ничего не осталось, — куропатка с трюфелями, сладкий горошек и вишневое желе — при нем бутылка шамбертена, которая стоит вот тут, — наконец, этот десерт и бутылочка коллиурского, которая пытается защищаться, но которую я прикончу, как и остальные, особенно если мы примемся за нее вдвоем. Черт возьми! Я в превосходном настроении, и Бискарро — великий мастер! Сядьте сюда, Ришон, вы поужинали, но все равно… Я тоже поужинал, но это не беда, мы начнем снова…

— Благодарю, барон, — сказал Ришон с улыбкой, — мне уже не хочется есть.

— Согласен, можно не хотеть есть, но всегда должно хотеться пить. Попробуйте этого коллиурского.

Ришон подставил свой стакан.

— Так вы уже поужинали, — продолжал Каноль, — поужинали с этим дрянным маленьким виконтом. Ах, извините, Ришон, я ошибаюсь. Наоборот, он премилый малый. Я обязан ему тем, что наслаждаюсь благами жизни, а без него я испустил бы дух от трех или четырех ран, которые хотел нанести мне храбрый герцог д’Эпернон. Поэтому я благодарен хорошенькому виконту, прелестному Ганимеду. Ах, Ришон! Вы кажетесь мне именно тем, кем вас считают, то есть преданнейшим слугою принца Конде.

— Что вы, барон! — возразил Ришон, захохотав во все горло. — С чего вы это взяли? Вы уморите меня со смеху.

— Уморю со смеху? Вас? Полноте! Ну уж нет, дорогой мой.

Igne tantum perituri Quia estis…[1]Лан-де-ри-ри!

Вам знакомы эти жалобные стихи, не правда ли? Это рождественская песенка вашего патрона, написанная на германской реке Ренусе, когда он ободрял одного из своих товарищей, опасавшегося смерти в воде. Ришон, черт вы эдакий! Ну, все равно, я все-таки ненавижу вашего мальчишку

— Итак, Ришон, говоря серьезно, вы пустились в заговоры? В политику? конта… Принимать участие в первом проезжем дворянине!.. На что это похоже?

И Каноль вытянулся в кресле, захохотал и принялся крутить усы с таким непритворным весельем, что и Ришон последовал его пр у.

Ришон продолжал хохотать, но уже не так весело.

— Знаете ли, мне очень хотелось арестовать вас, вас и вашего дворянчика! Черт возьми! Это было бы очень смешно и притом легко. Мне могли бы помочь слуги моего кума, герцога д’Эпернона. Ха-ха! Ришон под караулом вместе с этим мальчишкой! Лан-де-ри-ри!

В эту минуту послышался топот двух удаляющихся лошадей.

— Что это такое, Ришон? — спросил Каноль, прислушиваясь. — Не знаете ли, что это такое?

— Не знаю, но догадываюсь.

— Так скажите.

— Это уехал маленький дворянин.

— Не простясь со мной! — вскричал Каноль. — Ну, он решительно дрянь!

— О нет, любезный барон, он просто спешит…

Каноль нахмурил брови.

— Какое странное поведение! — сказал он. — Где воспитывался этот мальчик? Ришон, друг мой, уверяю, что он вредит вам. Дворяне не ведут себя так друг с другом. Черт возьми! Если б я мог догнать его, надрал бы ему уши! Черт возьми его глупого отца, который, по скупости вероятно, не дал ему учителя!

— Не сердитесь, барон, — отвечал Ришон с улыбкой, — виконт не так дурно воспитан, как вы воображаете. Он, уезжая, поручил мне сказать вам, что извиняется перед вами и низко кланяется…

— Хорошо, хорошо! — сказал Каноль. — Таким образом, он превращает непростительную дерзость в маленькую неучтивость. Черт возьми! Я ужасно сердит. Поссорьтесь-ка со мною, Ришон. Что, не хотите? Позвольте… Ришон, друг мой, вы очень безобразны!

Ришон засмеялся.

— Раз вы в таком настроении, барон, то могли бы выиграть у меня сегодня вечером сто пистолей, если б мы вздумали играть. Игра, как вам известно, способствует поднятию духа, Ришон знал Каноля, знал, что отведет гнев барона, предлагая ему играть.

— Играть! Черт возьми! — вскричал Каноль. — Именно так, давайте играть! Друг мой, ваше предложение мирит меня с вами. Ришон, вы очень приятный человек! Ришон, вы хороши, как Адонис, и я прощаю господина де Канба. Касторен, карты!

Явился Касторен вместе с Бискарро, они поставили стол, и два друга сели играть. Касторен, уже лет десять мечтавший о крупном выигрыше, и Бискарро, жадно посматривавший на деньги, стали по сторонам стола и наблюдали. Менее чем за час, вопреки своему предсказанию, Ришон выиграл у Каноля восемьдесят пистолей.

У Каноля в кошельке больше не было денег, и он приказал Касторену достать еще из чемодана.

— Не нужно, — сказал Ришон, слышавший это приказание, — нет времени дать вам реванш.

— Как! Нет времени?

— Теперь одиннадцать часов, а в двенадцать я непременно должен быть в карауле.

— Вы, верно, шутите? — спросил Каноль.

— Господин барон, — серьезно отвечал Ришон, — вы сами человек военный, стало быть, знаете дисциплину.

— Так что же вы не уехали прежде, чем выиграли у меня деньги? — сказал Каноль со смехом и с досадой.

— Уж не упрекаете ли вы меня за то, что я посетил вас? — спросил Ришон.

— Боже избави!.. Однако ж подумаем. Мне совсем не хочется спать, и мне будет чрезвычайно скучно. Если я предложу проводить вас, Ришон?

— Откажусь от этой чести, барон. Поручение, которое мне дано, должно быть исполнено без свидетелей.

— Хорошо!.. Но в какую сторону вы поедете?

— Я только что хотел просить вас не спрашивать меня об этом.

— А виконт куда поехал?

— Я вынужден ответить вам, что не знаю.

Каноль должен был посмотреть на Ришона, чтобы убедиться, что в этих насмешливых ответах вовсе нет желания оскорбить его. Добрый взгляд и откровенная улыбка коменданта Вера обезоружили если не нетерпение Каноля, то, по крайней мере, его любопытство.

— Что делать? — сказал Каноль. — Вы сегодня сама тайна, дорогой Ришон; но каждый волен поступать как ему заблагорассудится. Часа три тому назад я сам бы был очень недоволен, если бы кто-нибудь навязался ко мне в попутчики, хотя в конечном счете для него дело закончилось бы гораздо хуже, чем для меня. Ну, последний стакан коллиурского, и доброго вам пути!

Каноль налил стаканы. Ришон, чокнувшись и выпив за здоровье барона, вышел. А тот, даже не догадавшись спросить, по какой дороге он поедет, остался наедине с догоравшими свечами, пустыми бутылками, разбросанными картами и ощутил вдруг такую печаль, что ее мог понять лишь тот, кто сам испытал подобную. Напускной веселостью он пытался заглушить горечь обманутой надежды.

Он дотащился до своей спальни, с сожалением и гневом посматривая через окна коридора на уединенный домик, освещенное окно которого и тени, мелькавшие в нем, наглядно показывали, что мадемуазель де Лартиг проводит вечер не в таком одиночестве, как он.

На первой ступеньке лестницы Каноль наступил на что-то. Он наклонился и поднял жемчужно-серого цвета перчатку виконта, которую тот уронил, спеша покинуть кров метра Бискарро и не сочтя ее, без сомнения, настолько ценной, чтобы тратить время на поиски.

Как ни были тяжелы мысли Каноля, простительные в минуту мизантропии, порожденной любовной неудачей, в одиноком домике царило не большее удовольствие, чем в гостинице «Золотого тельца».

Нанон беспокоилась и волновалась всю ночь, придумывая тысячу планов, как бы предупредить Каноля о положении дел. Она призвала на помощь всю свою догадливость умной женщины, чтобы выпутаться из несносного положения. Надо было улучить минуту, чтобы без герцога переговорить с Франсинеттой, или две минуты, чтобы написать Канолю одну строчку на клочке бумаги.

Но, казалось, герцог угадал ее мысли, прочел все беспокойство ее ума под маской веселья и поклялся не давать ей этой свободной минуты, которая, однако ж, была ей так нужна.

У нее началась мигрень, но д’Эпернон не позволил Нанон встать и сам принес флакончик со спиртом.

Тоща Нанон уколола палец булавкой, и рубиновая капля появилась на ее перламутровом пальчике. Она хотела взять из шкатулки кусочек розового пластыря, который начинали ценить в то время. Герцог, неутомимый в своей услужливости, встал, отрезал кусочек тафты с ловкостью, приводившей Нанон в отчаяние, и запер шкатулку двойным поворотом ключа.

Тут Нанон притворилась, что она спит крепким сном. Почти в то же время захрапел герцог. Нанон раскрыла глаза и при свете ночника, стоявшего на столике в алебастровой вазе, вытянула блокнот герцога из его камзола, лежавшего возле постели почти у нее под рукой, но, когда она взялась за карандаш и оторвала уже листок, герцог открыл один глаз.

— Что вы делаете, милая? — спросил он.

— Я искала, нет ли календаря в ваших листках, — ответила Нанон.

— А зачем?

— Мне хотелось знать, когда день ваших именин.

— Меня зовут Луи, и я именинник двадцать пятого августа, как вы знаете: стало быть, вы еще успеете приготовиться к этому дню, красавица моя.

Он взял блокнот из ее рук и положил его сам в камзол.

Тем не менее, посредством своего последнего маневра Нанон удалось добыть карандаш и бумагу. Она спрятала то и другое под подушку и весьма ловко опрокинула ночник, надеясь, что можно будет написать письмо в темноте, но герцог тотчас позвонил и громко позвал Франсинетту, уверяя, что не может спать без огня. Та прибежала прежде, чем Нанон успела написать половину фразы. Герцог же, опасаясь, чтобы подобная беда не случилась во второй раз, приказал Франсинетте зажечь две свечи на камине. Тут Нанон объявила, что решительно не может спать при свете, и в лихорадочном раздражении повернулась носом к стене, ожидая дня с беспокойством, которое читатель легко поймет.

Свет, которого она так ждала и боялась, разлился, наконец, по верхушкам тополей. Герцог д’Эпернон, хвалившийся тем, что всегда живет как солдат, встал с первым лучом солнца, сам оделся, чтобы ни на минуту не расставаться с милой своей Нанон, и, надев халат, позвонил, желая узнать, нет ли чего нового.

Франсинетта ответила на его вопрос кучей депеш, которые ночью привез Куртово, любимый егерь герцога.

Герцог распечатал их и принялся читать одним глазом, а другим, которому старался придать как можно больше нежности, беспрестанно смотрел на прелестную Нанон.

Нанон охотно растерзала бы герцога на куски.

— Знаете ли, — сказал герцог, прочтя несколько депеш, — что вы должны были бы сделать?

— Нет, монсеньер, — отвечала Нанон, — но, что вы прикажете, все будет исполнено.

— Пошлите на поиски вашего брата, — продолжал герцог. — Я, кстати, получил из Бордо важные известия, и он мог бы тотчас же отправиться с депешей в Париж. После возвращения я мог бы дать ему чин, о котором вы просите.

Лицо герцога выражало самую непритворную, искреннюю нежность.

«Ну, не надо бояться! — подумала Нанон. — Может быть, Каноль по глазам моим догадается или поймет мои намеки».

Потом сказала громко:

— Пошлите за ним сами, любезный герцог.

Она понимала, что если сама вздумает исполнить это поручение, то герцог не допустит, чтобы она послала письмо Канолю.

Д’Эпернон позвал Франсинетту и послал ее в гостиницу «Золотого тельца», сказав ей только:

— Скажи господину де Канолю, что мадемуазель де Лартиг ждет его к завтраку.

Нанон пристально посмотрела на служанку, но, хотя взгляд ее был очень красноречив, Франсинетта не могла прочесть в нем целой фразы: «Скажи Канолю, что я его сестра».

Франсинетта вышла, поняв: что-то неладно у госпожи ее, и она в такой же опасности, как если бы вместо угря взяла в руки змею.

Между тем Нанон стала за стулом герцога так, что взглядом могла предостеречь Каноля, и стала придумывать хитрую фразу, которая могла бы сразу подсказать барону все, что ему нужно знать, дабы не расстроить предстоящее семейное трио.

Она могла видеть всю дорогу до того угла, где накануне герцог прятался со своими сбирами.

— А, — сказал вдруг герцог, — вот возвращается наша Франсинетта.

И он уставился на Нанон, которая принуждена была отвернуться от окна и отвечать на вопросительный взгляд герцога.

Сердце Нанон билось так сильно, что у нее заболела грудь; она видела только Франсинетту, а ей хотелось видеть Каноля и прочесть на его лице что-нибудь успокоительное.

Раздались шаги на лестнице: герцог приготовил улыбку, гордую и вместе с тем дружескую. Нанон старалась не краснеть и приготовилась к битве.

Франсинетта постучала в дверь.

— Войдите! — сказал герцог.

Нанон приготовилась сказать придуманную наконец фразу, которой хотела приветствовать Каноля.

Дверь отворилась; Франсинетта вошла одна. Нанон заглядывала в переднюю жадным взором, но там никого не было.

— Сударыня, — сказала Франсинетта с невозмутимым апломбом субретки из комедии, — господина барона де Каноля уже нет в «Золотом тельце».

Герцог удивился и нахмурил брови.

Нанон подняла голову и вздохнула.

— Как, — сказал д’Эпернон, — господина барона де Каноля уже нет в гостинице «Золотого тельца»?

— Ты, верно, ошибаешься, — прибавила Нанон.

— Сударыня, — отвечала Франсинетта, я повторяю вам слова самого господина Бискарро.

— Он верно все угадал, милый Каноль! — прошептала Нанон. — Он так же умен, так же ловок, как храбр и красив.

— Сейчас же позвать сюда этого метра Бискарро! — вскричал герцог с досадой.

— Я думаю, — поспешно прибавила Нанон, — он узнал, что вы здесь, и не хотел беспокоить вас. Он так скромен, бедный Каноль!

— Он скромен! — возразил герцог. — Но, кажется, у него совсем не такая репутация.

— Нет, сударыня, — осмелилась прибавить служанка, — барон действительно уехал.

— Но позвольте спросить, — сказал д’Эпернон, — каким образом барон мог испугаться меня, когда Франсинетте поручено было пригласить его от вашего имени? Ты, стало быть, сказала ему, что я здесь?.. Да отвечай же, Франсинетта!

— Я ничего не могла сказать ему, монсеньер, потому что его там не было.

Несмотря на этот ответ Франсинетты, высказанный быстро и откровенно, герцог, по-видимому, стал укрепляться в своих подозрениях. Нанон не могла уже говорить от радости.

— Прикажете мне вернуться и позвать метра Бискарро? — спросила служанка.

— Разумеется, непременно, — резко отвечал герцог. — Или нет, погоди. Ты останешься здесь, потому что, может статься, понадобишься своей госпоже, а я пошлю туда Куртово.

Франсинетта вышла. Через пять минут Куртово постучался в дверь.

— Ступай к хозяину «Золотого тельца», — сказал герцог, — и приведи его сюда: мне нужно переговорить с ним. Скажи, чтобы он захватил с собой меню завтрака. Дай ему эти десять луидоров, и чтобы завтрак был получше. Ступай!

Куртово подставил полу платья, получил деньги и тотчас вышел исполнять полученное приказание.

Это был лакей, всегда живший в хороших домах и знавший свое ремесло так хорошо, что превосходил всех Криспинов и Маскарилей своего времени. Он пошел к Бискарро и сказал ему:

— Я уговорил герцога заказать вам лучший завтрак; он дал мне восемь луидоров, естественно, я оставлю два себе за комиссию, а вот вам остальные шесть. Пойдемте поскорее.

Бискарро, дрожа от радости, надел чистый фартук, положил шесть луидоров в карман и, пожав руку Куртово, отправился вслед за егерем, который быстро повел его к уединенному домику.

VIII

На этот раз Нанон перестала трусить: уверенность Франсинетты совершенно успокоила ее, ей даже очень хотелось потолковать с Бискарро. Его ввели в комнату, как только он пришел.

Бискарро вошел, франтовато засунув фартук за пояс, с колпаком в руке.

— У вас вчера останавливался молодой дворянин, барон де Каноль? — спросила Нанон. — Где он?

— Да, где он? — прибавил герцог.

Бискарро начал беспокоиться, потому что, получив от егеря шесть луидоров, он догадался, что этот господин в халате — важный вельможа. Поэтому он отвечал с замешательством:

— Но он уехал, сударь.

— Уехал? — повторил герцог. — В самом деле уехал?

— Точно, уехал.

— А куда? — спросила Нанон.

— Этого я не могу сказать вам, сударыня, потому что, право, сам не знаю.

— Вы, по крайней мере, знаете, по какой дороге он поехал?

— По парижской.

— А в котором часу он выехал? — спросил герцог.

— В полночь.

— И ничего не приказывал? — боязливо спросила Нанон.

— Ничего, он только оставил письмо, поручив мне отдать его мадемуазель Франсинетте.

— А отчего не отдал ты этого письма, дурак? Так-то ты уважаешь приказание дворянина?

— Я уже отдал… давно отдал.

— Франсинетта! — закричал герцог с гневом.

Франсинетта, слушавшая у дверей, одним прыжком перелетела из передней в спальню.

— Почему ты не отдала госпоже своей письмо, которое оставил ей господин де Каноль?

— Я думала… монсеньер… — шептала горничная в страхе.

«Монсеньер! — подумал испуганный Бискарро, скрываясь в самом дальнем углу спальни. — Монсеньер… Это, верно, какой-нибудь переодетый принц».

— Да я у нее не успела спросить его, — вмешалась Нанон, побледнев.

— Дай! — закричал герцог, протягивая руку.

Бедная Франсинетта медленно мяла письмо, обращась к госпоже своей со взглядом, который хотел сказать: «Вы сами видите, я ни в чем не виновата, дурак Бискарро все испортил».

Молнии заблистали в глазах Нанон и полетели в Бискарро.

Несчастный потел от страха и отдал бы все шесть луидоров за то, чтобы стоять у своей печи и держать в руках какую-нибудь кастрюлю.

Между тем герцог взял письмо, развернул и прочитал его.

Пока он читал, Нанон стояла бледная и холодная как мрамор; она чувствовала, что в ней живо только одно сердце.

— Что за марание? — спросил герцог.

Из этих слов Нанон поняла, что письмо не может повредить ей"

— Прочтите вслух. Может быть, я смогу объяснить вам его, — сказала она.

Герцог прочел:

"Дорогая Нанон!.."

Тут он повернулся к ней; она, все больше успокаиваясь, смогла вынести его взгляд с удивительной храбростью.

Герцог продолжал:

"Дорогая Нанон!

Пользуясь отпуском, которым обязан Вам, я для развлечения поскачу в Париж. До свидания, прошу не забыть похлопотать о моем счастье".

— Да он сумасшедший, этот Каноль!

— Почему же? — спросила Нанон.

— Разве можно уезжать так, в полночь, без всякой причины? — сказал герцог.

"Да, правда", — подумала Нанон.

— Ну объясните же мне его отъезд?

— Ах, Боже мой, — отвечала Нанон с очаровательной улыбкой, — нет ничего легче, монсеньер.

"И она называет его монсеньер! — прошептал Бискарро. — Решительно, это принц".

— Что же? Говорите!

— Вы сами не догадываетесь?

— Нет! Ни за что на свете.

— Ведь Канолю только двадцать семь лет, он молод, красив и беспечен. Какому безумству отдает он предпочтение? Разумеется, любви. Он, верно, увидел в гостинице метра Бискарро какую-нибудь хорошенькую путешественницу и тотчас поскакал за нею.

— Влюблен! Вы так думаете? — вскричал герцог в восторге от мысли, что если Каноль влюблен в другую, так, верно, не в Нанон.

— Да, разумеется, он влюблен. Не так ли, метр Бискарро? — спросила Нанон, радуясь, что герцог соглашается с нею. — Ну, отвечайте откровенно: не так ли, я угадала правду?

Бискарро вообразил, что настала благоприятная минута снискать благосклонность молодой дамы, поддакивая ей; он улыбнулся, разинув огромный рот, и сказал:

— Действительно, вы, может быть, сударыня, правы.

Нанон подвинулась на шаг к трактирщику и невольно вздрогнула.

— Не так ли? — сказала она.

— Я так думаю, сударыня, — ответил Бискарро с лукавым видом.

— Вы так думаете?

— Да… подождите… в самом деле, вы раскрыли мне глаза.

— Ах, расскажите нам все это, метр Бискарро! — вскричала Нанон, начиная чувствовать ревность. — Говорите, какие путешественницы останавливались вчера в вашей гостинице?

— Рассказывайте, — прибавил герцог, разваливаясь в кресле и протягивая ноги.

— Путешественниц не было, — сказал Бискарро.

Нанон вздохнула с облегчением.

— Останавливался, — продолжал трактирщик, не подозревая, что каждое слово падало, как свинец, на сердце Нанон, — останавливался только молодой дворянин, белокурый, хорошенький, полный, который не ел, не пил и боялся ехать ночью… Дворянин боялся ехать ночью, — прибавил Бискарро, лукаво покачивая головою, — вы изволите понимать…

— Ха-ха-ха! Прекрасно! — высокомерно рассмеялся герцог, явно попадаясь на удочку.

Нанон отвечала скрежетом зубов.

— Продолжайте, — сказала она трактирщику. — Вероятно, юный дворянин ждал господина де Каноля?

— Нет, он ждал к ужину высокого господина с усами и даже довольно грубо обошелся с господином де Канолем, когда тот хотел ужинать с ним; но храбрый барон нимало не смутился. Он, кажется, отчаянный человек; клянусь честью, после отъезда высокого господина, поехавшего направо, он поскакал за маленьким, уехавшим налево.

При этом раблезианском заключении Бискарро, видя веселое лицо герцога, позволил себе так громко рассмеяться, что стекла в окнах задрожали.

Герцог, совершенно успокоенный, наверно, поцеловал бы почтенного Бискарро, если б трактирщик был дворянином. Между тем бледная Нанон слушала каждое слово Бискарро с тем страшным вниманием, которое заставляет ревнивых выпивать чашу яда до дна…

Наконец она спросила:

— Что заставляет вас думать, что этот дворянин — переодетая женщина, что господин де Каноль влюблен в нее и что он поехал в Париж не для одного развлечения, не от одной скуки?

— Что заставляет меня думать? — повторил Бискарро, непременно хотевший передать свою уверенность слушателям, — позвольте, сейчас скажу.

— Говорите, говорите, любезный друг, — сказал герцог, — вы в самом деле очень забавны.

— Монсеньер слишком добр, — отвечал Бискарро. — Извольте послушать.

Герцог обратился в слух. Нанон слушала, стиснув руки.

— Я ничего не подозревал и просто принял белокурого дворянина за мужчину, как вдруг встретил барона Каноля на лестнице. В левой руке он держал свечу, а в правой — перчатку, которую он с любовью рассматривал и нюхал.

При этих словах герцог, который становился все веселее, по мере того как рассеивались его опасения, рассмеялся.

— Перчатку! — повторила Нанон, стараясь вспомнить, не оставила ли она подобного залога любви в руках своего друга. — Какая перчатка? Не такая ли?

И она показала трактирщику свои перчатки.

— Нет, — отвечал Бискарро, — перчатка была мужская.

— Мужская! Станет господин де Каноль с любовью рассматривать мужскую перчатку! Ах, Бискарро, вы сошли с ума!

— Нет, перчатка принадлежала белокурому господину, который не ел, не пил и боялся ехать ночью, очень маленькая перчатка, куда едва ли вошла бы ваша ручка, сударыня, хотя ручка у вас крошечная.

Нанон застонала, как будто ей нанесли невидимую рану.

— Надеюсь, — сказала она с чрезвычайным усилием, — что теперь вы, монсеньер, достаточно осведомлены и узнали все, что хотели узнать.

Стиснув зубы, с дрожащими губами, она указала пальцем на дверь, но изумленный Бискарро, заметив гнев на лице молодой женщины, ничего не понимал и оставался на месте, вытаращив глаза и разинув рот.

"Если отсутствие барона доставляет им такое неудовольствие, — подумал он, — то его возвращение чрезвычайно их обрадует. И если усладить этого знатного вельможу надеждой, его аппетит станет лучше".

Вследствие такого соображения Бискарро принял самый грациозный вид, на какой был способен, и, ловко выставив правую ногу вперед, сказал:

— Барон уехал, но с минуты на минуту может возвратиться.

Герцог улыбнулся этому открытию.

— Правда, — сказал он, — почему бы ему не вернуться? Может быть, он уже воротился. Подите-ка посмотрите, господин Бискарро, и дайте мне ответ.

— А завтрак? — спросила Нанон. — Я просто умираю от голода.

— Дело, — отвечал герцог, — я пошлю туда Куртово. Эй, Куртово, ступай в гостиницу метра Бискарро и узнай, не вернулся ли барон де Каноль. Если его там нет, так разузнай и поищи в окрестностях. Мне очень хочется завтракать с этим дворянином, ступай!

Куртово ушел, а Бискарро, заметив беспокойное молчание обоих хозяев дома, хотел было заговорить опять.

— Разве вы не видите, что госпожа моя дает вам знак уйти? — сказала ему Франсинетта.

— Позвольте, позвольте! — вскричал герцог. — Вот и вы, дорогая Нанон, в свою очередь теряете голову! А как же завтрак? Мне так же хочется есть, как и вам, меня мучит голод. Подойдите, метр Бискарро, прибавьте вот эти шесть луидоров к остальным: они даются вам за интересную историю, которую вы нам рассказали.

Потом он приказал историку вернуться к своим обязанностям повара. Поспешим заметить, что Бискарро столь же отличился во второй роли, сколь и в первой.

Между тем Нанон обдумала неожиданный поворот дела и положение, в которое ее поставило известие почтенного Бискарро. Во-первых, верно ли это известие? А во-вторых, если оно даже верно, не следует ли в конце концов извинить Каноля? В самом деле, какая жестокая обида для него, такого храброго дворянина, это несостоявшееся свидание! Какое оскорбление шпионство герцога д’Эпернона и необходимость присутствовать при торжестве соперника! Нанон была так влюблена, что приписывала его бегство припадку ревности и не только извиняла Каноля, но даже жалела его; она даже радовалась, что он любит ее так сильно и решился на маленькое мщение. Но как бы то ни было, прежде всего следовало вырвать зло с корнем, не дать развиться этой едва родившейся любви.

Вдруг страшная мысль поразила Нанон как громом.

Что если встреча Каноля и переодетой дамы просто свидание?..

Но нет, тотчас успокоилась она: переодетая дама ждала высокого мужчину с усами, грубо обошлась с Канолем, да и сам Каноль узнал, какого пола его незнакомец, только по маленькой перчатке, найденной случайно.

Как бы то ни было, все-таки надо остановить Каноля.

Тут, вооружившись всем своим мужеством, она вернулась к герцогу, который только что отпустил Бискарро, осыпав его похвалами и снабдив приказаниями.

— Как жаль, монсеньер, — сказала она, — что ветреность сумасшедшего Каноля помешает ему воспользоваться честью, которой вы хотели удостоить его! Если бы он был здесь, все его будущее устроилось бы, но его нет, и это может погубить карьеру.

— Но, — возразил герцог, — если мы его отыщем…

— О, этого не может быть, ведь речь идет о женщине. Он не вернется.

— Что же прикажете мне делать? Как помочь горю? — отвечал герцог. — Молодые люди ищут веселья, он молод и веселится.

— Но я постарше его, порассудительнее и полагаю, что следовало бы оторвать его от этого несвоевременного веселья.

— Какая сердитая сестрица! — усмехнулся герцог.

— В первую минуту он может сетовать на меня, — продолжала Нанон, — но впоследствии уж, верно, будет благодарить.

— Ну, так скажите, что вы хотите делать. Если у вас есть какой-нибудь план, я готов исполнить его, говорите!

— Разумеется, есть.

— Так говорите.

— Вы хотели послать его к королеве с важным известием?

— Хотел, но ведь его нет.

— Пошлите за ним вдогонку, он поехал по парижской дороге, так что половина дела сделана.

— Вы совершенно правы.

— Поручите все дело мне, и Каноль получит ваши приказания сегодня вечером или завтра утром, не позже. Отвечаю вам за успех.

— Но кого послать?

— Вам нужен Куртово?

— Нисколько.

— Так отдайте его мне, и я его отправлю к Канолю с моим поручением.

— У вас голова дипломата. Вы далеко пойдете, Нанон! — сказал герцог.

— Только бы вечно учиться у такого превосходного учителя. Больше я ничего не желаю.

Она обняла старого герцога; тот вздрогнул от радости.

— Какую чудесную шутку сыграем мы с нашим селадоном! — сказала она.

— И рассказывать будет весело!

— Я сама хотела бы поехать за ним, чтобы видеть, как он примет посланного.

— К несчастью, — или, лучше сказать, к счастью, — это невозможно и вам придется остаться со мною.

— Пожалуй, но не будем терять времени. Извольте писать вашу депешу, герцог, и отдайте Куртово в мое распоряжение.

Герцог взял перо и на листе бумаги написал только два слова:

"Бордо. — Нет".

И подписался.

На конверте этой лаконичной депеши он надписал:

"Ее величеству королеве Анне Австрийской, регентше Франции".

В то же время Нанон написала две строчки и показала их герцогу.

Вот они:

"Любезный барон!

Вы видите здесь депешу к ее величеству королеве. Отвезите ее немедленно; дело идет о спасении королевства.

Ваша преданная сестра Нанон".

Она складывала записку, когда на лестнице послышались быстрые шаги. Куртово отворил дверь с радостным видом человека, который принес нетерпеливо ожидаемое известие.

— Вот господин де Каноль, я встретил его в ста шагах отсюда, — сказал егерь.

Герцог вскрикнул от приятного изумления. Нанон побледнела, бросилась в дверь и прошептала:

— Верно, такова уж моя судьба!..

В эту минуту в дверях показалось новое лицо. Одетый в великолепный костюм, со шляпой в руках, вошедший улыбался с самодовольным видом.

IX

Если б гром разразился над Нанон, он не столько бы поразил ее, сколько удивило это неожиданное явление, и, может быть, не вызвал бы у нее более горестного восклицания, чем против воли сорвавшееся с уст:

— Опять он!

— Конечно, я, милая моя сестрица, — отвечал гость нежным голосом. — Но извините, — прибавил он, увидав герцога, — может быть, я беспокою вас.

И он до земли поклонился губернатору Гиени, который отвечал ласковым жестом.

— Ковиньяк! — прошептала Нанон так тихо, что слово это, казалось, вылетело из ее сердца, а не из уст.

— Добро пожаловать, господин де Каноль, — сказал герцог с веселой улыбкой, — ваша сестра и я со вчерашнего вечера говорим только о вас и со вчерашнего вечера желаем видеть вас.

— А, вы желали видеть меня! В самом деле? — сказал Ковиньяк, обращая на Нанон взгляд, в котором выражались ирония и сомнение.

— Да, — отвечала Нанон, — герцог был так добр, что пожелал, чтобы я представила вас ему.

— Только из опасения обеспокоить вас, монсеньер, я не добивался этой чести раньше, — сказал Ковиньяк, низко кланяясь герцогу.

— Да, барон, — отвечал герцог, — я удивлялся вашей деликатности, но все-таки упрекаю вас за нее.

— Меня, монсеньер, меня хотите вы упрекать за деликатность!

— Да, если б ваша добрая сестра не занялась вашими делами…

— А… — сказал Ковиньяк, с красноречивым упреком взглянув на сестру. — А, сестра занялась моими делами…

— Да, делами брата, — живо подхватила Нанон, — что же тут особенно удивительного?

— И сегодня чему обязан я удовольствием видеть вас? — спросил герцог.

— Да, — вопросил Ковиньяк, — и чему, монсеньер, вы обязаны удовольствием видеть меня?

— Чему? Разумеется, случаю, только случаю, который воротил вас.

"Ага, — подумал Ковиньяк, — я, должно быть, уезжал".

— Да, вы уехали, несносный брат, — сказала Нанон, — и написали мне только две строчки; они еще больше увеличили мое беспокойство.

— Что же делать, дорогая Нанон? — сказал герцог, усмехаясь. — Надобно прощать влюбленных.

"Ого, дело запутывается! — подумал Ковиньяк. — Я, должно быть, влюблен".

— Ну, — сказала Нанон, — признавайтесь, что вы влюблены.

— Пожалуй, не отказываюсь, — отвечал Ковиньяк с победоносной улыбкой, стараясь уловить в глазах собеседников крупицу истины, чтобы с ее помощью придумать большую ложь.

— Хорошо, хорошо, — прервал герцог, — однако ж пора завтракать. Вы расскажете нам, барон, про ваши любовные интрижки за завтраком. Франсинетта, подай прибор господину де Канолю. Вы еще, надеюсь, не завтракали, капитан?

— Еще нет, монсеньер, и должен даже признаться, что утренний воздух придал мне удивительный аппетит.

— Скажите лучше, ночной воздух, повеса, потому что вы всю ночь провели на большой дороге.

"Черт возьми! — подумал Ковиньяк. — Мой зять на этот раз угадал правильно".

Потом он прибавил вслух:

— Пожалуй, извольте, соглашусь, ночной воздух…

— Так пойдемте же, — сказал герцог, подавая руку Нанон и переходя в столовую вместе с Ковиньяком. — Вот тут, надеюсь, достаточно работы для вашего желудка, как бы он ни был взыскателен.

Действительно, Бискарро превзошел самого себя: блюд было немного, но все они были отборные и приготовлены превосходно. Янтарное вино Гиени и красное бургонское выливалось из бутылок, как потоки золота и каскады рубинов.

Ковиньяк ел за четверых.

— Этот малый поступает в высшей степени любезно! — сказал герцог. — А вы почему не едите, Нанон?

— Мне уж не хочется, монсеньер.

— Милая сестрица! — вскричал Ковиньяк. — Подумать только, удовольствие видеть меня отняло у нее аппетит. Право, мне досадно, что она так любит меня!

— Возьмите кусочек курицы, Наной, — сказал герцог.

— Отдайте его моему брату, монсеньер, — отвечала Нанон, заметившая, что тарелка Ковиньяка быстро пустеет, и боявшаяся, что он опять начнет насмехаться над нею, когда кушанье исчезнет.

Ковиньяк подставил тарелку и улыбнулся, выражая этим благодарность. Герцог положил ему кусок курицы, и Ковиньяк поставил перед собою тарелку.

— Ну, что же вы поделываете, Каноль? — спросил герцог с фамильярностью, которая показалась Ковиньяку чудесным предзнаменованием. — Разумеется, я говорю не о любовных делах.

— Напротив, говорите о них, монсеньер, говорите сколько вам угодно, не церемоньтесь, — отвечал Ковиньяк, которому частые приемы медока и шамбертена развязали язык. Впрочем, он не боялся появления своего двойника, что редко случается с теми, кто принимает на себя чужое имя.

— Ах, герцог, — сказала Нанон, — он очень хорошо понимает шутку!

— Так мы можем потолковать с ним об этом молоденьком дворянине? — спросил герцог.

— Да, о том юноше, которого вы встретили вчера вечером, братец, — прибавила Нанон.

— Да, на дороге, — сообщил Ковиньяк.

— И потом в гостинице метра Бискарро, — прибавил герцог д’Эпернон.

— Да, потом в гостинице метра Бискарро, — повторил Ковиньяк, — сущая правда.

— Так вы в самом деле с ним встретились? — спросила Нанон.

— С молоденьким дворянином?

— Да.

— Каков он был? Ну, говорите откровенно, — сказал герцог.

— По правде сказать вам, — отвечал Ковиньяк, — он был очень мил: белокурый, стройный, изящный, ехал со слугой.

— Именно так, — сказала Нанон, кусая губы.

— И вы влюблены в него?

— В кого?

— В этого дворянчика, белокурого, стройного, изящного?

— Что это значит, монсеньер: — спросил Ковиньяк, готовясь рассердиться. — Что хотите вы сказать?

— Что? У вас до сих пор хранится на сердце жемчужно-серая перчатка? — спросил герцог, лукаво улыбаясь.

— Жемчужно-серая перчатка?

— Да, та самая, которую вы так страстно нюхали и целовали вчера вечером.

Ковиньяк понял все.

— А, этот мальчик был дамой? — вскричал он. — Ну, даю вам честное слово, что я угадал эту шутку!

— Теперь уж нет сомнения, — прошептала Нанон.

— Налейте мне вина, сестрица, — сказал Ковиньяк. — Не знаю, кто опустошил бутылку, которая стояла возле меня, но в ней уже нет ничего.

— Хорошо, хорошо! — сказал герцог. — Есть еще возможность вылечить его, если любовь не мешает ему ни есть, ни пить. Государственные дела не пострадают от такой любви.

— Как! Чтобы от любви пострадали дела короля? Никогда! Дела короля прежде всего! Дела короля — вещь священная! За здоровье его величества, монсеньер!

— Можно надеяться на вашу преданность, барон?

— На мою преданность королю?

— Да.

— Разумеется. Я готов позволить изрезать себя на куски за него… иногда.

— И это очень просто, — перебила Нанон, боясь, что, придя в возбуждение от медока и шамбертена, Ковиньяк забудет свою роль и станет самим собой. — И это очень просто; разве вы не капитан войск его королевского величества по милости герцога?

— И никогда этого не забуду, — отвечал Ковиньяк с изумительным душевным волнением, положив руку на сердце.

— Мы и не то сделаем после, — сказал герцог, — а что-нибудь побольше.

— Благодарю, монсеньер, благодарю!

— И мы уже начали.

— В самом деле?

— Да. Вы слишком скромны, мой молодой друг, — возразил д’Эпернон. — Когда вам нужна будет протекция, надобно обратиться ко мне. Теперь, когда вам не нужно ходить окольной дорогой, когда вам уже не нужно скрываться, когда я знаю, что вы брат Нанон…

— Теперь, монсеньер, — вскричал Ковиньяк, — я всегда буду обращаться прямо к вам!

— Вы обещаете?

— Даю слово.

— Прекрасно сделаете. Между тем сестра объяснит вам, о чем мы теперь хлопочем: она должна отдать вам письмо от меня. Может быть, все счастье ваше зависит от поручения, которое я даю вам по ее просьбе. Попросите совета у сестры вашей, молодой человек, попросите у нее совета: она умна, осторожна и чрезвычайно добра. Любите сестру вашу, барон, и будьте уверены, что я всегда буду к вам милостив.

— Монсеньер, — воскликнул Ковиньяк с непритворной радостью, — сестра моя знает, как я люблю ее, как я желаю видеть ее счастливой, славной и особенно… богатой!

— Ваш пыл нравится мне, — сказал герцог, — так останьтесь с Нанон, а я пойду и займусь одним мерзавцем. Но, кстати, барон, — прибавил герцог, — может статься, вы можете дать мне какие-нибудь сведения об этом бандите?

— Охотно, — отвечал Ковиньяк. — Только надобно знать, о каком бандите вы говорите. В наше время их развелось очень много, и все они разные.

— Вы совершенно правы, этот чрезвычайно дерзок, подобного я еще не видывал.

— В самом деле?

— Представьте, этот мерзавец взамен письма, которое писала вам вчера сестра и которое он заполучил после гнусного убийства, выманил у меня чистый бланк с моей подписью.

— Бланк, в самом деле?

Потом Ковиньяк прибавил с наивным видом:

— Но зачем же вам было нужно это письмо, посланное сестрою к брату?

— Вы забываете, что я не знал об этом родстве.

— Ах, правда.

— И притом имел глупость, надеюсь, вы простите меня, Нанон, — прибавил герцог, подавая ей руку, — имел глупость ревновать вас.

— Вы ревновали? В самом деле?.. Ах, монсеньер! Как вам не стыдно!

— Так я хотел спросить у вас, не знаете ли вы, кто был этот доносчик?

— Нет, право, не знаю… Но монсеньер понимает, что подобные дела не остаются безнаказанными и вы со временем узнаете преступника.

— Да, разумеется, — отвечал герцог, — и я принял меры для этого, но мне было бы гораздо приятнее узнать теперь.

— Так вы приняли меры? — спросил Ковиньяк, слушая в оба уха. — Вы приняли меры, монсеньер?

— Да, да, — продолжал герцог, — и мерзавец будет очень счастлив, если его не повесят за тот бланк.

— Ого! — сказал Ковиньяк. — А каким образом отличите вы этот бланк от прочих, которые вы даете, монсеньер?

— На нем сделана пометка.

— Какая?

— Для всех она невидима, но я узнаю бланк химическим способом.

— Чудесно! — сказал Ковиньяк. — Вы, монсеньер, поступили чрезвычайно остроумно в этом случае, но смотрите, остерегитесь, этот мерзавец, может быть, догадается.

— О, этого нельзя опасаться, кто скажет ему об этой пометке?

— И то правда, — отвечал Ковиньяк, — Нанон не скажет, я — тоже.

— И я тоже, — прибавил герцог.

— И вы не скажете. Вы совершенно правы, монсеньер: когда-нибудь вы узнаете имя этого человека, и тоща…

— И тоща мы будем квиты, потому что, когда он попытается что-либо получить при помощи этого бланка, я прикажу повесить его.

— Amen! — вскричал Ковиньяк.

— А теперь, — продолжал герцог, — если вы не можете дать мне сведений о нем…

— Нет, право, не могу, монсеньер.

— Так я оставлю вас с сестрою. Нанон, — продолжал герцог, — растолкуйте ему мое поручение хорошенько, особенно постарайтесь, чтобы он не терял времени.

— Будьте спокойны, монсеньер.

— Тоща прощайте!

Герцог дружески кивнул Ковиньяку и вместе с Нанон, которая провожала его до передней, спустился с лестницы, нежно попрощался с ней, обещая вернуться в тот же день.

"Черт возьми! — сказал себе Ковиньяк. — Достойный герцог хорошо сделал, что предупредил меня… Право, он не так глуп, как кажется с виду! Но что буду я делать с его бланком? Попробую продать его как вексель…"

Нанон возвратилась и заперла дверь.

— Теперь, сударь, — сказала она брату, — потолкуем об исполнении приказаний герцога д’Эпернона.

— Да, милая сестричка, — отвечал Ковиньяк, — потолкуем, ведь я только для этого и пришел сюда; но, чтобы удобнее разговаривать, надобно сесть. Сделайте одолжение, сядьте, прошу вас.

Ковиньяк пододвинул стул и показал Нанон, что стул готов и для нее.

Нанон села и нахмурила брови, что не предвещало ничего хорошего.

— Во-первых, — начала она, — почему вы не там, где вам следует быть?

— Ах, милая сестричка, вот это совсем нелюбезно с вашей стороны; если б я был там, где мне следует быть, то не был бы здесь, и, следовательно, вы не имели бы удовольствия видеть меня.

— Ведь вы хотели вступить в орден?

— Нет, не хотел; скажите лучше, что люди, принимающие участие во мне, и более всего вы, желали этого; но я лично никогда не чувствовал особенного влечения к церкви.

— Однако ж вы получили религиозное воспитание.

— Да, сестра, и я свято им воспользовался.

— Не шутите так бессовестно над святыней!

— Я и не думаю шутить, прелестная сестричка. Я только рассказываю. Слушайте, вы отправили меня в Ангулем, в монастырь Меньших братьев, чтоб я учился.

— И что же?

— Ну я и выучился. Я знаю по-гречески, как Гомер, по-латыни — как Цицерон, а теологию — как Ян Гус. Когда мне нечему было больше учиться у этих достойных отцов, я оставил их и перешел, все по вашему же предложению, к кармелитам в Руан, чтобы принять духовное звание.

— Вы забываете, что я обещала вам ежегодную пенсию в сто пистолей и сдержала данное слово. Сто пистолей для кармелита, кажется, вполне достаточно.

— Совершенно согласен с вами, милая сестра, но под предлогом, что я еще не кармелит, монахи постоянно получали пенсию вместо меня.

— Если это и правда, то ведь вы поклялись церкви жить всегда в бедности?

— И поверьте мне, что я в точности исполнил клятву: трудно было найти человека беднее меня.

— Но вы ушли от кармелитов?

— О да! Как Адам из земного рая. Наука сгубила меня, я был слишком учен, милая моя сестрица.

— Что это значит?

— Между кармелитами, которые вовсе не слывут Пико делла Мирандолами, Эразмами и Декартами, я считался чудом, разумеется чудом учености. Когда господин де Лонгвиль приехал в Руан просить город склониться на сторону парламента, меня отправили приветствовать этого принца речью. Я исполнил поручение так красноречиво и удачно, что герцог не только был в высшей степени доволен, но и предложил мне стать его секретарем. Это случилось именно в ту минуту, как я хотел постричься.

— Да, я это помню, и даже помню, как под предлогом, что хотите проститься с миром, вы просили у меня сто пистолей, и я доставила вам их прямо в собственные ваши руки.

— И только эти сто пистолей я и видел, клянусь вам честью дворянина.

— Но вы должны были отказаться от мира.

— Да, таково и было мое намерение, но судьба распорядилась иначе: она, верно, хотела определить мне другое поприще, послав мне предложение господина де Лонгвиля. Я покорился решению судьбы и, признаюсь вам, до сих пор не раскаиваюсь.

— Так вы уже не кармелит?

— Нет, по крайней мере теперь, дорогая сестра. Не смею сказать вам, что никогда не вернусь в монастырь, потому что какой человек может сказать вечером: "Я сделаю завтра то-то"? Господин де Ранее основал орден траппистов; может быть, я последую его примеру и сделаю что-нибудь подобное. Но теперь я попробовал военное ремесло; оно сделало меня человеком светским и порочным; однако при первом удобном случае я постараюсь очиститься от греха.

— Вы военный? — спросила Нанон, пожав плечами.

— Почему же нет, черт возьми? Не скажу вам, что я Дюнуа, Дюгеклен, Баяр, рыцарь без страха и упрека. Нет, я не так горд, сознаюсь, я заслуживаю кое-какие упреки и не спрошу, как знаменитый кондотьер Сфорца, что такое страх. Я всего лишь человек; как говорит Плавт: "Homo sum, et nihil humani a me alianum est", что означает: "Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо". Поэтому я трус, насколько человеку позволяется быть боязливым, что не мешает мне при случае быть очень храбрым. Когда меня принуждают, я довольно умело действую шпагой и пистолетом. Но, видите ли, по природе истинное мое призвание — дипломатическое поприще. Иди я очень ошибаюсь, милая Нанон, или я буду великим политиком. Политическое поприще прекрасно. Посмотрите на Мазарини: он пойдет далеко, если его не повесят. Вот и я, подобно Мазарини, больше всего боюсь, как бы меня не повесили. По счастью, я могу надеяться на вас, дорогая Нанон, и эта мысль придает мне бодрости и отваги.

— Так вы военный?

— И, кроме того, в случае нужды придворный. Ах! Пребывание у герцога де Лонгвиля много послужило мне на пользу.

— Чему же вы там учились?

— Тому, чему можно выучиться у принца: воевать, интриговать, изменять.

— И к чему это привело вас?

— К самому блестящему положению.

— Которое вы не сумели удержать за собой?

— Что ж делать, черт возьми? Ведь даже принц Конде потерял свое место. Нельзя управлять событиями. Дорогая сестра! Каков бы я ни был, я управлял Парижем!

— Вы?

Да, я.

— Сколько времени?

— Час и три четверти по самому верному счету.

— Вы управляли Парижем?

— Как император.

— Как это случилось?

— Очень просто. Вы знаете, что коадъютор, господин де Гонди, то есть аббат Гонди…

— Знаю, знаю!

— …был полным властелином столицы. В это самое время я служил герцогу д’Эльбёфу. Он лотарингский принц, и служить принцу не стыдно. Ну, в то время герцог был во вражде с коадъютором. Поэтому я поднял бунт и как сторонник герцога д’Эльоёфа взял в плен…

— Кого? Коадъютора?

— Нет, не его, я не знал бы, что с ним делать, и был бы в большом затруднении. Нет, я взял в плен его любовницу, мадемуазель де Шеврез.

— Какой ужас! — вскричала Нанон.

— Не правда ли, какой ужас! У аббата любовница! И я думал то же самое. Поэтому я решил похитить ее и отвезти так далеко, чтобы он никогда не смог увидеться с ней. Я сообщил ему свое намерение, но у этого человека всегда такие доводы, что против них никак не устоишь. Он предложил мне тысячу пистолей.

— Бедная женщина! За нее торговались!

— Помилуйте! Напротив, это должно быть ей очень приятно, это доказало, как ее любит господин де Гонди. Ведь только служители церкви способны на такое самопожертвование ради своей любовницы. Я думаю, причина в том, что им запрещено иметь любовниц.

— Так вы богаты?

— Богат ли я?..

— Да, можно разбогатеть таким грабежом.

— Ах, не говорите мне об этом, Нанон, мне как-то не везет! Никто не думал выкупать камеристку мадемуазель де Шеврез; она осталась у меня и растранжирила все мои деньги.

— По крайней мере, надеюсь, вы сохранили дружбу тех, кому служили против коадъютора?

— Ах, Нанон, как видно, вы совсем не знаете принцев. Герцог д’Эльбёф помирился с коадъютором. В договоре, который они заключили между собой, мною пожертвовали. Поэтому я был вынужден перейти на жалованье к Мазарини, но Мазарини — величайший скаред. Он не соразмерял наград с моими услугами, и я был вынужден поднять новое восстание в интересах советника Брусселя, имевшее целью возвести его на место канцлера Сегье. Но мои люди, неловкие дураки, исполнили это только наполовину. В этой схватке я подвергался самой страшной опасности, какой не видывал во всю жизнь. Маршал де Ла Мельере выстрелил в меня из пистолета с двух шагов. По счастью, я успел наклониться; пуля просвистела над моей головой, и знаменитый маршал убил какую-то старуху.

— Сколько ужасов!

— Нет, милая сестрица, это уж неизбежные спутники гражданской войны.

— Теперь я все понимаю: человек, способный на такие подвиги, мог посметь сделать то, что вы сделали вчера.

— Что же я посмел сделать? — спросил Ковиньяк с самым невинным видом.

— Вы осмелились обмануть такого важного человека, как герцог д’Эпернон! Но вот чего я не понимаю, вот чего не могу представить себе: чтобы брат, осыпанный моими благодеяниями, мог хладнокровно задумать погубить свою сестру.

— Я хотел погубить сестру?.. Я?.. — спросил Ковиньяк.

— Да, вы, — отвечала Нанон. — Мне не нужно было ваших рассказов, которые показывают, что вы на все способны: я и без них узнала почерк письма. Вот, смотрите: не станете ли уверять, что не вы писали эту анонимную записку?

И возмущенная Нанон показала брату донос, который герцог отдал ей накануне.

Ковиньяк прочел его, не смутившись.

— Ну что же, — сказал он, — почему вы недовольны этим письмом? Неужели вам кажется, что оно плохо написано? В таком случае мне жаль вас, видно, что вы ничего не понимаете в литературе.

— Дело идет не о слоге письма, сударь, а об его содержании. Вы или не вы писали его?

— Разумеется, я. Если б я хотел скрывать это, то изменил бы свой почерк. Но это было совершенно бесполезно: я никогда не имел намерения прятаться от вас. Я даже очень желал, чтоб вы узнали, что письмо написано мной.

— О, — прошептала Нанон с видимым отвращением, — вы сознаетесь!

— Да, дорогая сестра, я должен сказать вам, что меня подстрекала месть.

— Месть!

— И самая естественная.

— Мстить мне, несчастный! Да подумайте хорошенько о том, что вы говорите! Что я вам сделала, какое зло? Как мысль отомстить мне могла прийти вам в голову?

— Что вы мне сделали? Ах, Нанон, поставьте себя на мое место! Я оставляю Париж, потому что у меня было там много врагов: такое несчастье случается со всеми людьми, занимающимися политикой. Я обращаюсь к вам, молю о помощи. Что, не помните? Вы получили три письма. Вы не можете сказать, что не узнали моего почерка. Он совершенно похож на ту руку, которою написано анонимное письмо, притом все три письма были подписаны мною. Я посылаю вам три письма и прошу в каждом сто несчастных пистолей! Только сто пистолей, а у вас миллионы! Это сущая безделица, но вы знаете: сто пистолей — моя обыкновенная цифра. И что же? Сестра отказывает мне. Я сам лично являюсь, сестра не принимает меня. Разумеется, я стараюсь разведать, что это значит. Может быть, думаю я, она сама находится в затруднительном положении и настала минута доказать ей, что ее благодеяния пали не на бесплодную землю. Может быть даже, она не свободна, в таком случае следует простить ей. Видите, сердце мое искало средства извинить вас, и тут-то узнал я, что сестра моя свободна, богата, миллионерша, что какой-то барон де Каноль, чужой человек, узурпировал мои права и что она протежирует ему вместо меня. Тут зависть свела меня с ума.

— Скажите лучше, жадность. Вы продали меня герцогу д’Эпернону, как продали мадемуазель де Шеврез коадъютору. Какое вам дело, позвольте спросить, до моих отношений с бароном де Канолем?

— Мне? Ровно никакого! И я не подумал бы беспокоить вас, если бы вы продолжали хоть какие-нибудь отношения со мной.

— Знаете ли, что вы погибнете, если я скажу герцогу хоть одно слово, если поговорю с ним откровенно?

— Знаю.

— Вы сейчас сами слышали от него самого, какую участь он готовит тому, кто выманил у него этот бланк?

— Не говорите мне об этом, я весь дрожал. И мне пришлось призвать на помощь все мои душевные силы, чтобы не показать, до какой степени я испугался.

— И вы ничего не опасаетесь? Признайтесь, что теперь вы должны трепетать от страха.

— Нет, я ничего не опасаюсь. Ваше признание, без сомнения, доказало бы герцогу, что господин де Каноль не брат вам. Следовательно, содержание вашей записки, адресованной постороннему человеку, совсем не так невинно, как вы хотели бы, неблагодарная — не смею сказать, слепая — сестра, потому что хорошо знаю вас. Подумайте только, какие выгоды проистекают из вашей минутной распри с герцогом, которая приготовлена моими трудами. Во-первых, вы находились в страшном затруднении и дрожали при мысли, что явится господин де Каноль, который, не будучи предупрежден, страшно испортил бы вам семейный роман. Напротив, я явился и спас положение. Теперь существование вашего брата уже не тайна. Герцог д’Эпернон усыновил его, и, надобно признаться, самым нежным образом. Теперь брату вашему не нужно прятаться: он член семьи; теперь вы можете переписываться и видеться с ним вне дома и даже дома. Только смотрите, предупредите вашего черноглазого и черноволосого брата, чтобы он был осторожен и чтобы герцог д’Эпернон никогда не видал его лица. Ведь все плащи похожи друг на друга, и, когда герцог увидит, что от вас выходит человек в плаще, кто скажет ему, чей это плащ — брата или постороннего человека? Теперь вы свободны, как воздух. Только желая услужить вам, я вторично принял крещение, назвавшись Канолем, хотя это было весьма затруднительно. Вы должны быть довольны, ибо я принес себя в жертву ради вас!

Изумленная Нанон не знала, как возражать на этот поток слов, выражавших самое наглое бесстыдство.

Зато Ковиньяк, пользуясь своей победой, продолжал не останавливаясь:

— Даже теперь, дорогая сестра, когда мы воссоединились после долгой разлуки, когда после многих превратностей судьбы вы нашли настоящего брата, признайтесь, что с этой минуты вы будете спать спокойно, под щитом, которым любовь прикроет вас, вы будете спать так спокойно, как будто вся Гиень обожает вас; а ведь вы знаете, что, напротив, здесь вас не терпят. Но здешняя провинция поневоле покорится нам и будет делать то, что мы захотим. В самом деле, я буду жить у вашего порога; герцог произведет меня в полковники; вместо шести человек у меня будет две тысячи. С этими двумя тысячами я заставлю людей вспомнить о двенадцати подвигах Геркулеса. Меня делают герцогом и пэром, госпожа д’Эпернон умирает, герцог женится на вас…

— Но прежде всего этого два условия, — сказала Нанон строгим голосом.

— Какие, дорогая сестра? Говорите, я слушаю вас.

— Во-первых, вы возвратите герцогу бланк, потому что эта бумага может погубить вас. Вы слышали: он сам, своими устами произнес приговор. Во-вторых, вы сейчас же уйдете отсюда, потому что можете погубить меня. Для вас это ничего не значит, но и вы погибнете вместе со мною. Может быть, хоть это побудит вас подумать о том, к чему может привести моя гибель.

— Даю ответ на каждый пункт, дорогая госпожа. Бланк принадлежит мне как неотъемлемая собственность, и вы не можете запретить мне идти на виселицу, если мне так заблагорассудится.

— Как хотите!

— Покорно благодарю. Но будьте спокойны: этого не случится. Я сейчас говорил вам, какое отвращение чувствую к такого рода смерти. Стало быть, бланк останется у меня, но, может быть, вам угодно купить его; в таком случае мы можем переговорить и поторговаться.

— Он мне не нужен! Важная вещь бланк! Я сама выдаю их!

— Счастливая Нанон!

— Так вы оставляете его?

— Непременно.

— Не боясь ничего и рискуя последствиями?

— Не бойтесь, я знаю, как сбыть его с рук. Что же касается приказания уйти отсюда, я не решусь на такую ошибку, потому что я здесь по приказу герцога. Скажу еще, что, желая избавиться от меня поскорее, вы забываете самое важное.

— Что именно?

— То важное поручение, о котором говорил мне герцог и которое должно осчастливить меня.

Нанон побледнела.

— Несчастный, — сказала она, — ведь вы знаете, что не вы должны исполнить это поручение. Вы знаете, что использовать ваше положение во зло — значит совершить преступление, такое преступление, которое рано или поздно навлечет на вас казнь.

— Да, но я хочу им воспользоваться.

— Притом же в депеше написано, что она поручается господину де Канолю.

— А меня разве зовут не бароном де Канолем?

— Да, однако при дворе знают не только его имя, но и его лицо. Господин де Каноль часто бывал при дворе.

— Ну, согласен, вот это замечание дельное. С тех пор как мы толкуем, в первый раз вы правы, и видите, я тотчас соглашаюсь с вами.

— Притом же вы найдете там ваших политических врагов, — прибавила Нанон. — Да, может быть, и ваше лицо там столько же известно, сколько и лицо господина де Каноля, только с совсем иным отношением к нему.

— О, это бы ничего не значило, если бы поручение, как уверял герцог, действительно имело целью великую услугу Франции. Поручение избавило бы посланного от бед. Такая важная служба влечет за собой помилование, и прощение за прошлые грехи есть всегда главное при каждом изменении политики. Итак, поверьте мне, дорогая сестра, не вы можете диктовать мне условия, а я вам.

— И чего же вы хотите?

— Во-первых, как я вам уже говорил, главная статья всякого трактата — амнистия.

— А еще?

— Уплата по счетам.

— Так я вам еще должна?

— Вы должны мне сто пистолей, которые я просил у вас и в которых вы изволили отказать мне так бесчеловечно.

— Вот вам двести.

— Бесподобно! Теперь я узнаю вас, Нанон.

— Но с условием.

— Каким?

— Вы исправите зло, которое совершили.

— Совершенно справедливо. Что же я должен сделать?

— Сейчас же садитесь на коня, отправляйтесь по парижской дороге и скачите без отдыха, пока не догоните господина де Каноля.

— И тоща я расстанусь с баронским титулом?

— Вы возвратите его хозяину.

— А что сказать ему?

— Отдайте ему вот этот приказ и убедитесь, что он поехал в Париж.

— И это все?

— Конечно.

— Он должен знать, кто я?

— Напротив, очень нужно, чтобы он этого не знал.

— Ах, Нанон, неужели вы стыдитесь вашего брата?

Нанон не ответила. Она задумалась.

— Но, — сказала она через несколько минут, — каким образом я могу убедиться, что вы исполните мое поручение в точности? Если бы вы считали что-нибудь святым, так я попросила бы клятвы.

— Сделайте лучше.

— Что же?

— Обещайте мне сто пистолей после того, как я исполню ваше поручение.

Нанон пожала плечами.

— Согласна, — сказала она.

— Посмотрите, — отвечал Ковиньяк. — Я не требую с вас никакой клятвы, довольствуясь одним вашим словом. Итак, вы отдадите сто пистолей тому, кто доставит вам расписку Каноля, разумеется, от моего имени?

— Хорошо, но вы говорите о третьем лице: а вы, случайно, не думаете сами вернуться?

— Как знать? Важные дела призывают меня в окрестности Парижа.

Нанон не могла скрыть проявления радости, которое вырвалось у нее невольно.

— А вот это не совсем любезно, — сказал Ковиньяк, засмеявшись. — Но мне все равно, дорогая сестра. Итак, вы не держите на меня никакого зла?

— Никакого. Но скорее на коня!

— Немедленно. Только позвольте стакан вина на дорогу.

Ковиньяк вылил в свой стакан остатки шамбертена, выпил, чрезвычайно почтительно поклонился сестре, вышел, вскочил на лошадь и через минуту исчез в облаке пыли.

X

Луна выходила из-за горизонта, когда виконт в сопровождении верного Помпея выехал из гостиницы метра Бискарро и пустился вскачь по дороге в Париж.

Около четверти часа виконт предавался своим мыслям. За это время они проехали почти полтора льё. Наконец юноша повернулся к слуге, который следовал шагах в трех сзади своего господина.

— Помпей, — сказал он, — не попала ли к тебе как-нибудь моя перчатка с правой руки?

— Кажется, нет, господин виконт.

— Что ты делаешь там с багажом?

— Смотрю, крепко ли он привязан, и затягиваю ремни, чтобы золото не звенело. Звон золота не доводит до добра, сударь, и приводит к неприятным знакомствам, особенно ночью.

— Ты прекрасно делаешь, Помпей, — сказал виконт, — я радуюсь, видя твое старание и осторожность.

— Это естественные качества старого солдата, господин виконт, и они очень хорошо сочетаются с храбростью. Однако отвага не должна быть безрассудной, поэтому я, признаюсь, очень жалею, что господин Ришон не мог проводить нас: ведь трудно уберечь двадцать тысяч ливров, особенно в наше бурное время.

— Ты говоришь очень благоразумно, Помпей, — отвечал виконт, — и я совершенно с тобой согласен.

— Осмелюсь даже прибавить, — продолжал Помпей, видя, что виконт поощряет его трусость, — осмелюсь прибавить, что неблагоразумно поступать так, как мы. Позвольте мне подъехать к вам и осмотреть мой мушкетон.

— Ну, Помпей?..

— Замок в порядке, и, кто осмелится остановить нас, тому будет плохо. Ого, что там такое?

— Где?

— Да перед нами, шагах в ста, тут, направо…

— Что-то белое.

— Ого, — сказал Помпей, — что-то белое! Верно, перевязь! Мне очень хочется свернуть налево, за забор; если пользоваться военным термином, это называется — занять укрепленную позицию. Укрепимся там, господин виконт?

— Если это перевязи, Помпей, то их носят только королевские солдаты, а они не грабят проезжих.

— Извините, господин виконт, вы очень ошибаетесь: везде рассказывают о мерзавцах, которые прикрываются мундиром его величества и совершают множество преступлений. Недавно в Бордо четвертовали двух шеволежеров, которые… Мне кажется, я узнаю их мундир…

— Помилуй, у шеволежеров мундир синий, а мы видим что-то белое.

— Точно так, но часто они надевают белые блузы сверх мундира; так сделали и разбойники, четвертованные в Бордо… Вот эти что-то сильно размахивают руками и грозят… Такая уж у них тактика, господин виконт: они становятся на большой дороге и издали, с карабином в руках, принуждают несчастного путешественника бросить им кошелек.

— Но, добрый мой Помпей, — возразил виконт, который сохранял еще присутствие духа, хотя порядочно испугался, — если они грозят издалека карабином, так и ты погрози им.

— Да, но они не видят меня, — отвечал Помпей, — стало быть, моя угроза бесполезна.

— Но если они тебя не видят, так не могут и грозить тебе, так мне кажется.

— Вы ровно ничего не понимаете в военном деле, — сказал Помпей с заметной досадой. — Вот здесь будет со мной то же самое, что случилось при Корби.

— Надеюсь, что нет. Помпей, ведь, кажется, при Корби тебя ранили?

— Точно так, и ранили очень опасно. Я был там с бесстрашным господином де Канбом. Мы поехали ночью на разведку, чтобы осмотреть поле, где намеревались дать сражение, и издали увидели перевязи. Я просил его не проявлять бесполезную отвагу, а он отказался и поехал прямо на них. С досады я повернулся спиной. В эту минуту проклятая пуля… Ах, виконт, прошу вас, будем благоразумны!

— Пожалуй, Помпей, будем благоразумны, я вполне с тобой согласен. Однако ж мне кажется, что перевязи вовсе не двигаются.

— Они чуют добычу. Подождем.

По счастью, путешественники ждали недолго. Через минуту луна вышла из-за черной тучи и ярко осветила шагах в пятидесяти от двух путников две или три рубашки, которые сушились с растянутыми на заборе рукавами.

Это-то и были перевязи, напоминавшие Помпею о его роковой разведке при Корби.

Виконт громко захохотал и пустил лошадь в галоп. Помпей поскакал за ним, приговаривая:

— Какое счастье, что я не исполнил первый мой замысел: я хотел выстрелить в ту сторону, и был бы похож на Дон Кихота. Видите, господин виконт, как полезны благоразумие и знание войны!

После сильного волнения человек всегда успокаивается на некоторое время. Проскакав мимо рубашек, путешественники наши проехали довольно спокойно два льё. Погода была бесподобная; широкая и черная тень падала от леса на одну сторону дороги.

— Решительно я не люблю лунного света, — сказал Помпей. — Когда человек виден издалека, его легко застать врасплох. Я много раз слышал от старых солдат, что если два человека ищут один другого, то луна покровительствует только одному. Мы находимся на самом свету, господин виконт, это неблагоразумно.

— Так поедем в тени.

— Да, но если люди, которые подстерегают нас, спрятались на опушке леса, то мы сами бросимся к ним в пасть… Во время похода никогда не подходят к лесу, не разведав его.

— По несчастью, у нас нет передового отряда. Ведь так называют тех, кто осматривает дорогу, мой храбрый Помпей?

— Точно так, точно так, — шептал старый слуга. — Ах, черт побери этого Ришона, зачем он не поехал с нами? Мы послали бы его вместо авангарда, а сами составили бы главные силы.

— Ну как, Помпей, на что мы решились? Останемся в лунном свете? Или переберемся в тень?

— Переедем в тень, господин виконт, это, кажется мне, всего благоразумнее.

— Пожалуй.

— Вы боитесь, господин виконт?

— Нет, любезный Помпей, уверяю тебя, нет.

— И напрасно бы стали вы бояться, ведь я здесь и оберегаю вас; если б я был один, вы понимаете, так ничего бы не опасался. Старый солдат не боится ни Бога ни черта. Но вы такой товарищ, которого уберечь еще труднее, чем сокровище, которое я везу за седлом. Эта двойная ответственность пугает меня. Ага! Что там за черная тень? Ну ясно: она движется!

— Не спорю, — сказал виконт.

— Видите, что значит быть в тени: мы видим врага, а он нас не видит. Не кажется ли вам, что у этого злодея есть мушкет?

— Да. Но этот человек один, а нас двое.

— Господин виконт, кто ходит один, тот еще страшнее: одиночество свидетельствует о решительности. Знаменитый барон дез’Адре ходил всегда один… Ах, смотрите, он, кажется, целится в нас… Он сейчас выстрелит, наклонитесь!

— Да нет, Помпей, он только переложил мушкет с одного плеча на другое.

— Все равно наклонимся, встретим выстрел, припав к луке седла; так уж принято.

— Но ты видишь, что он не стреляет.

— А, он не стреляет, — сказал Помпей, приподнимая голову. — Хорошо! Он, верно, испугался, увидев наши решительные лица. Ага! Он боится, так позвольте мне переговорить с ним, а потом вы начнете говорить, только густым басом.

Тень приближалась.

Помпей громко закричал:

— Эй, дружище! Кто ты?

Тень остановилась в видимом испуге.

— Ну, теперь вы извольте кричать, — сказал Помпей.

— Зачем? — спросил виконт. — Разве ты не видишь, что бедняга и так дрожит?

— А, он боится! — вскричал Помпей и бросился вперед.

— Помилуйте, сжальтесь! — вскричал незнакомец, становясь на колени. — Сжальтесь! Я бедный странствующий торговец, вот уже более недели, как я не продал материи даже на носовой платок, и у меня нет ни единого денье.

Аршин, которым бедный торговец мерил ткань, показался Помпею мушкетом.

— Знай, друг мой, — величественно сказал Помпей, — что мы не грабители, а люди военные и путешествуем ночью, потому что ничего не боимся, продолжай путь спокойно, ты свободен.

— Вот, друг мой, — прибавил виконт самым ласковым голосом, — вот тебе полпистоля за то, что мы напугали тебя, и желаю счастливого пути!

Виконт белой маленькой рукой подал деньги бедняку, который ушел, благодаря Небо за такую счастливую встречу.

— Вы напрасно это сделали, господин виконт, да, вы совсем напрасно это сделали, — сказал Помпей спустя шагов двадцать.

— Да что такое?

— Зачем дали вы денег этому человеку? Ночью никогда не стоит показывать, что у вас есть деньги. Помните, этот трус прежде всего закричал, что у него нет ни денье.

— Правда, — сказал виконт с улыбкой. — Но ведь он трус, как ты говоришь, а мы, напротив того, как ты видишь, храбрые вояки и ничего не боимся.

— Между бояться и остерегаться, господин виконт, такое же огромное расстояние, как между страхом и осторожностью. Изволите видеть, повторяю, неблагоразумно показывать незнакомому человеку, встретившемуся на большой дороге, что у вас есть деньги.

— Но когда незнакомец один и без оружия?

— Он может принадлежать к вооруженной шайке, он может быть шпионом, посланным вперед, чтобы разузнать о местности… Он может вернуться с целой толпой, а что могут сделать два человека, как бы они ни были храбры, против толпы?

Виконт на этот раз признал упрек Помпея справедливым, а может, чтобы скорее избавиться от укоров, согласился с ним. В это время они приехали к речке Се, близ Сен-Жене.

Моста не было, и следовало переправляться вброд.

Помпей мастерски изложил виконту теорию переправы через реки, но теория не мост, и все-таки пришлось въехать в воду.

По счастью, река была неглубока, и это новое происшествие показало виконту, что препятствия, на которые смотришь издали, особенно ночью, кажутся не такими страшными, когда увидишь их вблизи.

Виконт начал совершенно успокаиваться, потому что дело подходило к рассвету, как вдруг наши путешественники остановились, проехав половину леса, окружающего Марсак. Они очень явственно услышали за собой топот нескольких лошадей.

В это время их собственные лошади подняли головы, и одна из них заржала.

— На этот раз, — сказал Помпей дрожащим голосом, схватывая лошадь своего спутника за узду, — на этот раз, господин виконт, вы, надеюсь, проявите хоть немного послушания и предоставите право распоряжаться опытному старому солдату. Я слышу топот конного отряда: нас преследуют. И видите ли, это, верно, шайка вашего мнимого торговца: я говорил вам это, вам, неосторожный! Теперь не нужно лишней отваги, спасем жизнь и деньги. Бегство часто единственный путь к победе. Гораций притворился, что бежит…

— Так скорей обратимся в бегство, — отвечал виконт, дрожа всем телом.

Помпей сильно пришпорил свою лошадь, превосходного руанского коня. Конь рванулся вперед с усердием, которое увлекло и берберийскую лошадь виконта; копыта их гремели по дороге и выбивали искры из камней.

Так скакали они с полчаса, но ничего не выиграли: беглецам казалось, что враги все приближаются.

Вдруг в темноте раздался голос; соединившись со свистом ветра, производимого бегом коней наших всадников, он казался зловещей угрозой духа ночи.

От этого голоса седые волосы Помпея стали дыбом.

— Они кричат "Стой!" — прошептал он. — Слышите, они кричат нам "Стой!"

— Ну что же, надо остановиться? — спросил виконт.

— Нельзя! — вскричал Помпей. — Поскачем вдвое скорее, если можно. Вперед! Вперед!

— Да, да, вперед, скорей, скорей! — кричал виконт, на этот раз испугавшийся так же сильно, как и его провожатый.

— Они приближаются, приближаются! — говорил Помпей тем временем. — Слышите?

— Увы, да!

— Их белее тридцати! Слышите, они опять зовут нас. Ну, мы решительно погибли!

— Загоним лошадей, если нужно, — сказал виконт, едва переводя дыхание.

— Виконт! Виконт! — слышался голос. — Остановитесь! Остановитесь! Остановись, старый Помпей!

— Ах, они знают нас, они знают, что мы везем деньги госпоже принцессе, они знают, что мы участвуем в заговоре, — нас будут колесовать живых!

— Остановитесь! Остановитесь! — кричал голос.

— Они кричат, чтобы нас остановили! — продолжал Помпей. — У них впереди есть сообщники, мы окружены со всех сторон!

— А если мы бросимся в сторону, в поле, и они проскачут мимо нас?

— Превосходная мысль! — сказал Помпей… — В сторону!

Оба всадника поворотили лошадей влево. Лошадь виконта удачно перескочила через ров, но тяжелый конь Помпея остановился на краю рва, земля не выдержала его тяжести, и он рухнул вместе с всадником. Бедный слуга отчаянно закричал.

Виконт, уже отскакавший шагов пятьдесят, услышал стоны слуги и, хотя сам дрожал всем телом, повернул лошадь и поспешил на помощь товарищу.

— Пощады! — кричал Помпей. — Сдаюсь, я служу дому де Канб.

Громкий хохот отвечал на эти жалобные вопли; виконт, подъехавший в эту минуту к Помпею, увидел, что храбрец целует стремя победителя, который старался успокоить несчастного ласковым, насколько позволял ему хохот, голосом.

— Барон де Каноль! — воскликнул виконт.

— Ну, конечно, я. Нехорошо, виконт, заставлять так скакать людей, которые вас ищут.

— Господин барон де Каноль! — повторил Помпей, сомневаясь еще в своем счастье. — Господин барон де Каноль и господин Касторен!

— Разумеется, это мы, господин Помпей, — сказал Касторен, приподнимаясь на стременах и поглядывая через плечо своего господина, который от хохота наклонился к луке. — Да что вы делали во рву?

— Вот видите! — отвечал Помпей. — Лошадь моя упала в ту самую минуту, когда я, приняв в темноте вас за врагов, хотел приготовиться к отчаянной защите.

Встав и отряхнувшись, Помпей прибавил:

— Ведь это барон де Каноль, господин виконт!

— Как, вы здесь, барон? — спросил виконт с радостью, которая против воли выразилась в его голосе.

— Да, здесь собственной персоной, клянусь честью, — отвечал барон, не сводя глаз с виконта (это упорство объяснялось найденной в гостинице перчаткой). — Мне стало до смерти скучно в трактире: Ришон покинул меня, выиграв мои деньги. Я узнал, что вы поехали по парижской дороге. По счастью, у меня в Париже есть дела, и я поскакал догонять вас. Я никак не предполагал, что мне придется так измучиться. Черт возьми, виконт, вы удивительно ездите верхом!

Виконт улыбнулся и прошептал два-три слова.

— Касторен, — продолжал Каноль, — помоги господину Помпею сесть на лошадь. Ты видишь, он никак не может взобраться на нее, несмотря на всю свою ловкость.

Касторен сошел с лошади и подал руку Помпею, который наконец попал в седло.

— Ну, теперь продолжим наш путь, если вам угодно, — сказал виконт.

— Позвольте только одну минуту, господин виконт, — возразил Помпей с заметным смущением. — Мне кажется, у меня чего-то недостает.

— Да, и мне тоже кажется, — заметил виконт, — у тебя нет чемодана.

Несчастный! — вскричал виконт. — неужели ты поте

— Ах, Боже мой! — прошептал Помпей, притворяясь удивленным.

Он недалеко, сударь, — отвечал Помпей.

— Да вот не он ли? — спросил Касторен, с трудом поднимая чемодан.

— Да, да! — вскричал виконт.

— Да, да! — повторил Помпей.

— Но он не виноват, — сказал Каноль, желая приобрести дружбу старого слуги, — во время падения ремни оборвались и чемодан свалился.

— Ремни не оборвались, сударь, они отрезаны, — возразил Касторен. — Извольте посмотреть.

— Ага, господин Помпей! Что это значит? — спросил Каноль.

— Это значит, — сказал виконт строгим голосом, — что Помпей, опасаясь преследования воров, ловко отрезал ремни, чтобы избавиться от ответственности быть казначеем. Каким военным термином называется такая хитрость, Помпей?

Помпей оправдывался тем, что неосторожно вынул охотничий нож, но так как он не мог дать удовлетворительного объяснения, то вызвал сильное подозрение, что хотел пожертвовать чемоданом ради собственной своей безопасности.

Каноль показал себя не столь строгим судьей.

— Хорошо, хорошо, — сказал он, — подобные вещи часто случаются, но привяжите-ка чемодан. Эй, Касторен, помоги ему. Ты был совершенно прав, Помпей, когда боялся воров: чемодан у вас полновесный, и он был бы хорошей добычей.

— Не шутите, сударь, — сказал Помпей, вздрогнув, — всякая шутка ночью таит беду.

— Ты совершенно прав, Помпей, всегда прав; поэтому-то я хочу служить вам, тебе и виконту, эскортом: конвой из двух человек не покажется вам лишним.

— Разумеется, нет! — вскричал Помпей. — Чем больше людей, тем безопаснее.

— А вы, виконт, что думаете о моем предложении? — спросил Каноль, замечая, что виконт не так приветливо, как его слуга, принимает учтивое предложение барона.

— Я вижу, сударь, — отвечал виконт, — вашу обычную благожелательность и от души благодарю вас. Но мы едем не по одной дороге, и я боюсь, что обеспокою вас, если приму предложение.

— Как? — сказал смущенный Каноль, увидев, что спор, начатый в гостинице, грозит продолжиться и на большой дороге, — как, мы едем не по одной дороге? Ведь вы едете в…

— В Шантийи! — поспешно отвечал Помпей, задрожав при мысли, что ему, может быть, придется продолжать путь одному с виконтом.

Что же касается виконта, то он вздрогнул с досады, и если б было светло, то на лице его увидели бы краску гнева.

— Очень хорошо! — сказал Каноль, притворяясь, что не замечает гневных взглядов, которые виконт бросал на бедного Помпея. — Очень хорошо, ведь Шантийи тоже лежит на моем пути. Я еду в Париж, или, лучше сказать, — прибавил он с улыбкой, обращаясь к виконту, — мне нечего делать, и я сам не знаю, куда еду. Если вы едете в Париж, так и я поеду в Париж; если вы едете в Лион, так и я поеду в Лион; если вы едете в Марсель, так и я поеду в Марсель: мне очень давно хочется посмотреть Прованс. Если вы едете в Стене, где стоит армия его величества короля, поедем в Стене. Я родился на юге, но всегда особенно любил север.

— Сударь, — отвечал виконт с твердостью, которой, вероятно, был обязан своей досаде на Помпея, — позвольте говорить откровенно. Я путешествую один, по собственным делам величайшей важности, по причинам чрезвычайно серьезным, и простите меня: если вы будете настаивать на просьбе, я буду принужден, к величайшему сожалению, сказать вам, что вы стесняете меня.

Только воспоминание о перчатке, которую Каноль спрятал на груди между камзолом и сорочкой, могло удержать барона, горячего и вспыльчивого, как всякий гасконец, от взрыва гнева.

— Сударь, — возразил он серьезно, — мне никто никогда не говорил, что большая дорога принадлежит исключительно одному человеку, а не всем. Ее называют даже, если я не ошибаюсь, королевским путем в доказательство, что все подданные его величества имеют равное право ею пользоваться. Стало быть, я нахожусь на королевском пути вовсе без намерения мешать вам: я даже могу помочь вам, потому что вы молоды, слабы и почти без всякой защиты. Я не думал, что у меня вид человека, грабящего людей на дорогах. Но, поскольку вы так говорите, я прошу прощения за мое несносное лицо. Простите, что я обеспокоил вас, милостивый государь. Честь имею кланяться! Доброго пути!

Каноль, легким движением руки поворотив лошадь на другую сторону дороги, поклонился виконту. Касторен поехал за ним; Помпей всей душой желал быть с ними.

Каноль разыграл эту сцену с такой грациозной учтивостью, так ловко надел свою широкополую фетровую шляпу на красивый лоб, окаймленный черными блестящими волосами, что виконт был поражен его благородным поступком, а еще более — его красотою.

Каноль, как мы уже сказали, переехал на другую сторону дороги. Касторен последовал за ним. Помпей, оставшись на своей стороне наедине с виконтом, погруженным в глубокое раздумье, вздыхал так, что мог бы разжалобить камни на дороге. Наконец виконт, основательно поразмыслив, двинулся в ту же сторону и, подъехав к Канолю, который притворился, что не видит и не слышит его, сказал едва слышным голосом только два слова:

— Господин де Каноль!

Каноль вздрогнул и обернулся: радость разлилась по его жилам; ему казалось, что все гармонические звуки небесных сфер соединились в божественном концерте.

— Виконт! — сказал он в свою очередь.

— Послушайте, сударь, — начал виконт ласковым и нежным голосом, — я боюсь, что был очень неучтив с таким достойным дворянином, как вы, простите мою осторожность. Я воспитывался у родителей, которые из своей нежной любви ко мне все время опасались за меня; повторяю, простите меня, я вовсе не имел намерения оскорбить вас, а в доказательство искреннего нашего примирения позвольте мне ехать вместе с вами.

— Помилуйте, — вскричал Каноль, — не только позволяю, но даже прошу, прошу тысячу раз… Я незлопамятен, виконт, и в доказательство…

Он подал свою руку, в которую упала или скорее скользнула мягкая, легкая, убегающая ручка виконта, подобная очаровательной лапке воробья.

Остальную часть ночи путешественники провели в веселом разговоре. Барон беспрестанно говорил, виконт слушал и иногда улыбался.

Лакеи ехали позади; Помпей объяснял Касторену, почему сражение при Корби было проиграно, между тем как его можно было выиграть, если бы его, Помпея, не забыли позвать на военный совет, который собирался в тот день утром.

— Кстати, — сказал виконт Канолю, когда показались первые лучи солнца, — чем закончилось ваше дело с герцогом д’Эперноном?

— О, очень просто, — отвечал Каноль. — Судя по вашим словам, виконт, я был зачем-то нужен ему. Ну а мне не было до него никакого дела. Теперь ему или надоело меня ждать и он уехал, или все еще меня дожидается.

— А мадемуазель де Лартиг?.. — спросил виконт нерешительно.

— Мадемуазель де Лартиг не может одновременно быть дома с герцогом д’Эперноном и в гостинице "Золотого тельца" со мной. От женщин нельзя требовать невозможного.

— Это не ответ, барон. Я спрашиваю, как вы, до такой степени влюбленный в мадемуазель де Лартиг, могли расстаться с нею?

Каноль взглянул на виконта и, так как было уже светло, очень ясно увидел, что на лице молодого человека уже не было и тени досады.

На его вопрос барону очень захотелось ответить искренно, от души, но его удержало присутствие Помпея, Касторена и гордый взгляд виконта. Кроме того, Каноля все еще тревожило сомнение, он думал:

"А вдруг я ошибаюсь… если, несмотря на перчатку и маленькую ручку, это мужчина? В случае ошибки я, право, умру со стыда".

Поэтому он удержался и ответил на вопрос виконта одной из тех улыбок, которые объясняют все.

Молодые люди остановились в Барбезьё позавтракать и дать лошадям отдых. На этот раз Каноль сидел за столом вместе с виконтом и восхищался той ручкой, надушенная перчатка с которой привела его в такое сильное волнение. Кроме того, садясь за стол, виконт поневоле должен был снять шляпу, оставив без спасительного прикрытия свои волосы, такие блестящие, красивые и холеные, что любой человек — кроме влюбленного, ибо влюбленные слепы, — разом избавился бы от всех сомнений. Но Каноль ужасно боялся проснуться и оборвать свой очаровательный сон.

Он находил какую-то прелесть в переодевании виконта, допускавшем приятную близость, которая при окончательном разоблачении или откровенном признании была бы ему запрещена. Поэтому он не сказал виконту ни одного слова, которое могло бы показать, что инкогнито раскрыто.

После завтрака они опять пустились в дорогу и не сходили с лошадей до обеда. По временам усталость, которой виконт не мог уже сносить, вызывала на лице его синеватую бледность или заставляла дрожать всем телом. В таких случаях Каноль дружески спрашивал, что с ним. Тоща де Канб тотчас приободрялся, улыбался, казалось, переставал страдать, предлагал даже ехать скорее, но Каноль на это не соглашался под предлогом, что путь далек и необходимо беречь лошадей.

После обеда виконт едва мог встать с места. Каноль бросился и помог ему.

— Вам непременно нужно отдохнуть, молодой друг мой, — сказал он. — Если мы будем продолжать таким образом, то вы умрете на третьей станции. В эту ночь мы остановимся и передохнем. Я хочу, чтобы вы спали спокойно, лучшая комната в гостинице будет отдана вам, клянусь вам жизнью.

Виконт посмотрел на Помпея с таким смущением, что Каноль едва не расхохотался.

— Когда предпринимается такое долгое путешествие, как наше, — сказал Помпей, — то следовало бы брать по палатке на человека.

— Или по палатке на двоих, — отвечал Каноль с самым естественным видом, — этого было бы достаточно.

Виконт задрожал.

Удар поразил метко, и Каноль заметил это; мимоходом он успел подсмотреть знак, поданный виконтом Помпею, который подошел к своему господину. Виконт сказал ему несколько слов на ухо, и скоро Помпей под каким-то предлогом поскакал вперед и исчез.

Часа через полтора после этой проделки, объяснения которой Каноль не думал спрашивать, наши путешественники, въехав в большое селение, увидели Помпея на пороге приличной гостиницы.

— А, — сказал Каноль, — кажется, мы проведем ночь здесь, виконт?

— Да, если вам угодно, барон.

— Помилуйте! Я согласен на все, что вам угодно. Я уже сказал вам, я путешествую просто для удовольствия, а вы, напротив, как изволили говорить мне, едете по важным делам. Только я боюсь, что в этом дрянном домишке вам будет недостаточно удобно.

— О, — возразил виконт, — ночь скоро пройдет!

Когда они остановились, Помпей опередил Каноля и помог своему господину сойти с лошади; при этом Каноль подумал, что такая услужливость мужчины перед мужчиной может показаться смешной.

— Ну, скорей, где моя комната? — спросил виконт.

Потом, повернувшись к Канолю, прибавил:

— Вы совершенно правы, барон, я чрезвычайно устал.

— Вот ваша комната, сударь, — сказала хозяйка, указывая на довольно просторную комнату в нижнем этаже, выходившую окнами во двор; окна были с решетками, а над комнатой красовались чердаки.

— А где же вы поместите меня? — спросил Каноль.

Он с жадностью посмотрел на дверь в соседнюю комнату, которая отделялась от комнаты виконта только тоненькой перегородкой, весьма слабой преградой для такого сильного любопытства, которое испытывал барон Каноль.

— Ваша? — отвечала хозяйка. — Позвольте, я вас сейчас проведу туда.

И тотчас же, словно не замечая неудовольствия Каноля, она повела его в дальний конец внешней галереи, на которую выходило множество дверей. Комната барона находилась, таким образом, на другой стороне большого двора.

Виконт тем временем наблюдал за спутником, стоя на пороге своего помещения.

"Ну, теперь уж я не сомневаюсь в своем предположении, — подумал Каноль. — Меня одурачили, но если я покажу неудовольствие, все погибнет безвозвратно. Постараемся быть как можно учтивее".

И выйдя в конец галереи, которая шла вдоль дома как балкон, он сказал:

— Спокойной ночи, милый виконт, спите хорошенько; вы в самом деле нуждаетесь в отдыхе. Если угодно, я разбужу вас завтра? Не угодно? Так разбудите меня сами, когда встанете. Желаю вам доброй ночи.

— Спокойной ночи, барон! — отвечал виконт.

— Кстати, — продолжал Каноль, — не нужно ли вам чего-нибудь? Хотите, я пришлю вам Касторена, он поможет вам раздеться.

— Покорно благодарю, у меня есть Помпей; он спит в соседней комнате.

— Разумная предусмотрительность, я то же сделаю с Кастореном. Меры предосторожности, не так ли, Помпей? Чем осторожнее в гостинице, тем лучше… Спокойной ночи, виконт.

Виконт отвечал точно таким же пожеланием, и дверь затворилась.

— Хорошо, хорошо, виконт, — прошептал Каноль, — завтра придет моя очередь приготовлять квартиры, и я отомщу вам. Так, — продолжал он, — он задергивает занавески, вешает за ними какую-то простыню, чтобы не видно было даже его тени. Черт возьми! До чего же он стыдлив, этот маленький дворянин! Но все равно, до завтра!

Каноль, ворча, ушел в свою комнату, с досады лег спать и видел во сне, что Нанон нашла у него в кармане жемчужносерую перчатку виконта.

XI

На другой день Каноль казался веселее, чем накануне; с другой стороны, и виконт де Канб открыто веселился. Даже Помпей смеялся, рассказывая о своих походах Касторену. Все утро прошло как нельзя лучше.

За завтраком Каноль извинился и попросил позволения расстаться на время с виконтом, сказав, что ему нужно написать длинное письмо одному из друзей, жившему в этих краях. В то же время барон объявил, что должен будет заехать к приятелю, дом которого находится в трех или четырех льё от Пуатье, почти на большой дороге.

Справившись у трактирщика, которому он назвал имя своего приятеля, Каноль услышал в ответ, что увидит этот дом немного не доезжая селения Жольне и узнает его по двум башенкам.

Поскольку Касторен должен был покинуть маленький отряд, чтобы отвезти письмо, а самому Канолю предстояло отклониться от маршрута, виконта просили сказать заранее, где он намерен ужинать. Виконт взял дорожную карту, которую вез Помпей, и предложил селение Жольне. Каноль не противился этому и был так коварен, что даже прибавил:

— Помпей, если тебя снова пошлют квартирмейстером, так постарайся, если можно, занять для меня комнату возле комнаты твоего господина, чтобы мы могли поговорить.

Хитрый слуга взглянул на виконта и улыбнулся, решив ни в коем случае не исполнять просьбы барона. А когда Касторен, получивший необходимые наставления, пришел за письмом, он получил приказание быть вечером в Жольне.

Ошибиться было нельзя: в Жольне была только одна гостиница "Великого Карла Мартелла".

Путешественники пустились в дорогу. Шагах в пятистах от Пуатье, где они обедали, Касторен поехал по проселочной дороге вправо. Потом еще два часа ехали дальше, и наконец по несомненным признакам Каноль узнал дом своего друга, показал его виконту, простился с ним, повторил Помпею приказание о своей комнате и поехал по проселочной дороге налево.

Виконт совершенно успокоился; о вчерашней вечерней сцене не было сказано ни слова, и весь день прошел без малейших на нее намеков. Стало быть, де Канб уже не боялся, что Каноль станет противиться его желаниям. А с той минуты как барон стал для него просто спутником, добрым, веселым и умным, виконт не хотел ничего лучшего, как доехать вместе с ним до Парижа. Поэтому он или не счел нужным принимать меры предосторожности, или не хотел разлучаться с Помпеем и оставаться на большой дороге один, но так или иначе он не послал его вперед.

В Жольне приехали ночью, дождь лил потоком. По счастью, в одной комнате топили. Виконт, желая тотчас переменить платье, занял ее и приказал Помпею занять другую комнату для барона.

— Ну, это дело сделано, — сказал эгоист Помпей, очень хотевший заснуть поскорее, — хозяйка гостиницы обещала им сама заняться.

— Хорошо. Где моя шкатулка?

— Вот она.

— Мои флаконы?

— Вот они.

— Спасибо, а где ты ляжешь, Помпей?

— В конце коридора.

— А если мне что-нибудь понадобится?

— Вот колокольчик. Хозяйка тотчас явится.

— Хорошо. Дверь запирается крепко?

— Сами изволите видеть.

— Нет задвижки!

— Зато есть замок.

— Хорошо. Я запрусь изнутри. В эту комнату нет другого входа?

— Кажется, нег.

Помпей взял свечку и осмотрел комнату.

— Посмотри, крепки ли ставни?

— Крепки, с крючками.

— Хорошо. Ступай, Помпей.

Слуга вышел, и виконт запер комнату.

Через час Касторен, который приехал в гостиницу и первым поместился в комнате возле Помпея (о чем тот совершенно не подозревал), вышел на цыпочках и отворил дверь Канолю.

Каноль с бьющимся сердцем проскользнул в гостиницу; оставив Касторена запирать дверь, он велел показать, где комната виконта, и стал подниматься по лестнице.

Виконт ложился в постель, когда услышал шаги в коридоре. Он, как мы уже заметили, боялся всего, поэтому, услышав шаги, вздрогнул и начал внимательно прислушиваться.

Шаги затихли перед дверью.

В следующую секунду кто-то постучал.

— Кто там? — спросил виконт таким испуганным голосом, что Каноль не узнал бы его, если бы не имел раньше случаев изучать его во всех модуляциях.

— Я, — отвечал Каноль.

— Как вы? — отвечал голос, в котором слышался явный страх.

— Да я, Каноль; представьте, виконт, что во всей гостинице нет ни одной свободной комнаты, все занято. Ваш глупый Помпей забыл обо мне. Во всем селении нет другой гостиницы, а в вашей комнате стоят две кровати…

Виконт с невыразимым ужасом взглянул на две кровати, стоявшие в его комнате рядом; их разделял только стол.

— Так вы понимаете? — продолжал Каноль. — Я пришел просить у вас ночлега, сделайте одолжение, отворите скорее, или я умру от холода.

Тут в комнате виконта послышалась какая-то суматоха, шорох платья и быстрые шаги.

— Хорошо, сейчас, барон, — говорил виконт все более испуганным голосом, — позвольте, сейчас, через минуту отопру!

— Я подожду, но сделайте милость, мой друг, отоприте поскорей, если не хотите, чтобы я замерз.

— Извините, но я ведь уже спал…

— Ну? А мне показалось, что у вас огонь…

— Нет, вы ошиблись.

Огонь тотчас погас.

Каноль об этом не пожалел.

— Я ищу, но никак не могу найти двери, — сказал виконт.

— Я в этом не сомневаюсь, — отвечал Каноль. — Так, должно быть, я слышу ваш голос на другом конце комнаты… Сюда, сюда.

— Постойте, я ищу колокольчик… Хочу позвать Помпея.

— Помпей на том конце коридора и не услышит вас. Я хотел разбудить его, но никак не мог. Он спит как убитый.

— Так я позову хозяйку.

— Ба! Хозяйка уступила свою постель какому-то путешественнику и отправилась спать на чердак. Стало быть, никто не придет, друг мой. Притом зачем же звать людей? Мне не нужно никого.

— Но как же быть?

— Вы отворите мне дверь, я поблагодарю вас, потом ощупью найду кровать, лягу спать, и все. Отворите же, прошу вас.

— Но, — возразил виконт в отчаянии, — верно, есть какие-нибудь другие комнаты, хоть бы даже без кроватей. Не может быть, чтобы не было другой комнаты… Позовем людей, поищем…

— Но, любезный виконт, пробило половину одиннадцатого. Вы поднимете на ноги всю гостиницу, подумают, что в доме пожар. После этой суматохи мы не уснем всю ночь, а это очень жалко, потому что я едва держусь на ногах.

Эти последние слова несколько успокоили виконта. Легкие шаги раздались у двери, и она отворилась.

Каноль вошел и запер дверь за собой.

Виконт же, отперев дверь, поспешил отпрянуть от нее.

Барон, войдя, оказался в комнате, почти темной: последние уголья в камине потухали. Теплый воздух был наполнен благоуханиями — свидетельством крайней заботливости о туалете.

— Покорно вас благодарю, виконт, — сказал Каноль, — признаюсь, здесь гораздо лучше, чем в коридоре.

— Вам хочется спать, барон? — спросил виконт.

— Разумеется. Укажите мне мою постель, ведь вы знаете комнату, или позвольте мне зажечь свечку.

— Нет, нет, не нужно! — вскричал виконт. — Ваша постель здесь, налево.

Конечно, левая сторона от виконта приходилась по правую сторону от барона. Поэтому он пошел направо, наткнулся на окно, возле которого находился небольшой стол, а на столе нащупал колокольчик, который виконт искал так старательно. На всякий случай Каноль положил колокольчик в карман.

— Да что же вы мне говорите, виконт? — сказал он. — Мы, верно, играем в жмурки? Так кричите, по крайней мере, "ку-ку"! Но какого дьявола ищете вы там впотьмах?

— Ищу колокольчик… позвать Помпея.

— Да на кой черт он вам?

— Я хочу… я хочу, чтобы он приготовил здесь постель.

— Кому?

— Себе.

— Ему постель! Да что вы такое говорите, виконт? Лакей будет спать в нашей комнате! Вы точно трусливая девочка!.. Фи! Ведь мы не дети, и сами можем защитить себя в случае нужды. Нет, дайте мне только руку и доведите меня до постели, которую я никак не могу найти… Или лучше всего… позвольте зажечь свечку.

— Нет! Нет! Нет! — вскричал виконт.

— Если не хотите дать мне руку, — ответил Каноль, — так, по крайней мере, дали бы мне какую-нибудь путеводную нить: ведь я здесь словно в лабиринте.

Он пошел, вытянув руки вперед, туда, откуда раздавался голос виконта, но мимо стрелой проскользнула какая-то тень и пронеслось благоухание; он свел руки, но, подобно Вергилиеву Орфею, обнял только воздух.

— Тут! Тут! — донесся голос виконта из другого угла комнаты, — вы перед вашей постелью, барон.

— Которая из двух моя?

— Любая, я не лягу.

— Как! Вы не будете спать? — спросил Каноль, оборачиваясь при этих неосторожных словах. — Так что же вы намерены делать?

— Посижу на стуле.

— Что вы! — вскричал Каноль. — Разве я позволю вам так ребячиться? Извольте ложиться спать.

Тут Каноль при последней вспышке угольев в камине увидел, что виконт стоит в углу между окном и комодом, закрываясь своим плащом.

Свет камина блеснул как молния, но и этого было достаточно, чтобы осветить путь барону. Виконт понял, что ему нет спасения. Каноль шел прямо к нему, и, хотя в комнате стало темно по-прежнему, бедный виконт ясно видел, что на этот раз уйти от преследователя нельзя.

— Барон, барон, — шептал виконт, — остановитесь, умоляю вас! Барон, не сходите с места, стойте там, где вы теперь! Ни шагу вперед, если вы дворянин!

Каноль остановился; виконт стоял так близко от него, что было слышно биение его сердца и чувствовалось его теплое дыхание; в то же время барона обдало благоуханием невыразимым, необъяснимым, тем благоуханием, которое всегда сопровождает молодость и красоту. В тысячу раз более нежное, чем аромат цветов, оно, казалось, отнимало у него всякую возможность повиноваться виконту, если бы у Каноля и было такое намерение.

Барон простоял с минуту на месте, простирая руки к тем рукам, которые уже отталкивали его. Он чувствовал, что ему остается сделать один шаг, чтобы оказаться возле прелестного создания, которым он столько восхищался в продолжение двух дней.

— Сжальтесь, сжальтесь! — прошептал виконт голосом, в котором нежность смешивалась с трепетом. — Сжальтесь надо мной!

Голос замер на его устах. Каноль почувствовал, как прекрасное тело скользнуло вдоль стенной панели, чтобы упасть на колени.

Барон перевел дух; какой-то внутренний голос подсказывал ему, что победа на его стороне.

Он сделал шаг вперед, протянул руки и встретил умоляюще сложенные руки юноши, у которого уже не было сил даже закричать. Ему послышался только скорбный вздох.

В ту же минуту под окном раздался конский топот, сильные удары послышались в дверь гостиницы, за ударами последовали крики. Кто-то стучал и кричал.

— Здесь ли господин барон де Каноль? — спрашивали за дверью.

— Слава Богу! Я спасен! — прошептал виконт.

— Холера возьми эту скотину! — пробормотал Каноль. — Не мог он прийти завтра?

— Господин барон де Каноль! — продолжали взывать за дверью. — Господин барон де Каноль! Мне непременно нужно переговорить с вами сейчас же!

— Ну что такое? — спросил барон, делая шаг назад.

— Вас спрашивают, сударь, — отвечал подошедший Касторен, — вас ищут…

— Да кто ищет, бездельник?

— Курьер.

— От кого?

— От господина герцога д’Эпернона.

— Зачем?

— Для службы королю.

При этих магических словах, которым нельзя было не повиноваться, Каноль с досадой отворил дверь и сошел с лестницы.

Можно было слышать, как храпел Помпей.

Курьер между тем вошел в гостиницу и ждал в зале внизу.

Каноль приблизился к нему и, побледнев, прочел письмо Нанон.

Читатель уже догадался, что курьер был Куртово, который выехал часов на десять позже Каноля и при всем своем усердии мог догнать его не прежде, чем на втором перегоне.

Каноль задал курьеру несколько вопросов и убедился, что с доставкой депеши непременно нужно спешить. Он во второй раз прочел письмо Нанон, и концовка его, где она называла себя сестрой барона, позволила ему понять все, что случилось, то есть что мадемуазель де Лартиг выпуталась из затруднительного положения, выдав Каноля за своего брата.

Каноль несколько раз слыхал, как Нанон говорила не в очень лестных выражениях об этом брате, место которого он теперь занимал. Это еще более увеличило досаду, с которой он принял поручение герцога д’Эпернона.

— Хорошо, — сказал он удивленному Куртово, не открывая ему кредита в гостинице и не вручая ему своего кошелька, что непременно сделал бы во всяком другом случае. — Хорошо, скажи своему господину, что ты догнал меня и что я тотчас же повинуюсь его приказаниям.

— А мадемуазель де Лартиг вы ничего не прикажете передать?

— Скажи ей, что брат ее ценит чувство, по которому она действовала, и много ей обязан. Касторен, седлай лошадей!

И не сказав более ни слова посланному, который стоял в изумлении от такого холодного приема, Каноль пошел наверх, где застал виконта, бледного, трепещущего и уже одетого. На камине горели две свечи.

Барон с глубоким сожалением посмотрел на этот альков и особенно на две подобные близнецам кровати, одна из которых была слегка смята. Молодой человек следил за его взглядом, стыдливо краснея.

— Будьте довольны, виконт, — сказал Каноль. — Теперь вы избавитесь от меня на все остальное время вашего путешествия… Я сейчас еду на почтовых для службы королю.

— Когда вы едете? — спросил виконт голосом, еще не совсем твердым.

— Сию минуту; я еду в Мант, где теперь, по-видимому, находится двор.

— Прощайте! — едва мог ответить молодой человек и опустился в кресло, не смея поднять глаза на своего спутника.

Каноль подошел к нему.

— Я уж, верно, не увижусь больше с вами! — сказал он дрожащим голосом.

— Как знать? — отвечал виконт, стараясь улыбнуться.

— Дайте одно обещание человеку, который вечно будет помнить вас, — сказал Каноль, положив руку на сердце, так ласково и нежно, что ни голос его, ни жест не оставляли никакого сомнения по поводу его искренности.

— Какое?

— Что вы будете иногда обо мне думать.

— Обещаю.

— Без… гнева?

— Да.

— А где доказательство? — спросил Каноль.

Виконт подал ему руку.

Каноль взял дрожащую ручку с намерением только пожать ее, но невольно с жаром прижал ее к губам и выбежал из комнаты как безумный, прошептав:

— Ах, Нанон, Нанон! Сможешь ли ты когда-нибудь вознаградить меня за то, что я теряю теперь?

XII

Теперь, если мы последуем за принцессами Конде в Шантийи в место их ссылки, которую Ришон достаточно мрачно описал виконту, вот что мы увидим.

На аллеях, под красивыми каштановыми деревьями, усыпанными, как снегом, белыми цветами, на зеленых лугах, лежащих около синих прудов, беспрестанно гуляет толпа: смеется, разговаривает и поет. Кое-где в высокой траве скрываются фигуры людей, любящих чтение, фигуры, утопающие в зелени, из которой выглядывают только белые страницы — "Клеопатры" господина де ла Кальпренеда, "Астреи" господина д’Юрфе или "Великого Кира" мадемуазель де Скюдери. В беседках из роз и жасмина раздаются звуки лютни и голоса невидимых певцов. По большой аллее, которая ведет к замку, иногда проносится с быстротою молнии всадник, доставляющий какое-нибудь приказание.

В это самое время на террасе три дамы, в шелковых платьях, надменные и величавые, медленно прогуливаются, сопровождаемые на некотором расстоянии молчаливыми и почтительными конюшими.

В середине группы движется самая старшая дама, имеющая, несмотря на свои пятьдесят семь лет, весьма представительную наружность, и важно рассуждает о государственных делах. Справа от нее высокая молодая женщина со строгим видом слушает, нахмурив брови, ученую теорию своей соседки. Слева — другая старуха, менее всех знаменитая, говорит, слушает и размышляет одновременно.

Дама в середине группы — вдовствующая принцесса Конде, мать победителя при Рокруа, Нёрдлингене и Лансе, которого после преследования, приведшего его в Венсенский замок, стали называть Великим Конде, именем, сохранившимся за ним в потомстве. В ней еще можно заметить остатки той красоты, которая вызвала последнюю и, может быть, самую безумную любовь Генриха IV. Теперь она унижена и как мать, и как гордая женщина, facchino italiano[2], которого звали Мазарини, когда он был слугой у кардинала Бентивольо, а теперь зовут его высокопреосвященством кардиналом Мазарини, с тех пор как он стал любовником Анны Австрийской и первым министром французского королевства.

Это он осмелился посадить Великого Конде в тюрьму и сослать в Шантийи мать и жену благородного пленника.

Другая дама, помоложе, Клер-Клеманс де Майе-Брезе, принцесса Конде, которую по тогдашней аристократической манере называли просто принцессой. Это означало, что жену главы дома Конде считали первой принцессой королевской крови, настоящей принцессой. Она как настоящая принцесса всегда была горда, но, с тех пор как ее стали преследовать, ее гордость еще возросла и принцесса стала надменной. Действительно, пока принц был на свободе, она была обречена играть вторую роль, но заключение мужа в тюрьму подняло ее до положения героини. Она стала вызывать участие более вдовы, а сын ее, герцог Энгиенский, которому скоро будет семь лет, возбуждает сострадание более всякого сироты. Она у всех на виду, и если б не боялась насмешек, то надела бы траур. С той минуты, как Анна Австрийская отправила обеих принцесс в ссылку, их громкие жалобы превратились в глухие угрозы: из угнетенных они скоро превратятся в бунтовщиц. У принцессы, у этого Фемистокла в чепце, есть свой Мильтиад в юбке. И лавры герцогини де Лонгвиль, некоторое время как королева правившей Парижем, не дают ей спать.

Дуэнья с левой стороны — маркиза де Турвиль; она не отваживается писать романов, но сочиняет в политике. Она не сражалась лично, как храбрый Помпей, и, подобно ему, не получала раны в битве при Корби; зато муж ее, довольно уважаемый военачальник, был ранен при Ла-Рошели и убит при Фрейбурге. Получив в наследство его родовое имение, маркиза вообразила, что одновременно унаследовала и его военный гений. С тех пор как она приехала к принцессам в Шантийи, она составила уже три плана кампании, которые поочередно возбуждали восторг у придворных дам и от которых не то чтобы отказались, а, так сказать, отложили их до той минуты, когда будут обнажены шпаги и отброшены ножны. Она не смеет надеть мундир мужа, хотя ей очень хочется этого; но его меч висит в ее комнате над изголовьем постели, и иногда, когда маркиза бывает одна, она с самым воинственным видом вынимает его из ножен.

Шантийи, несмотря на свой праздничный вид, на самом деле огромная казарма, и если поискать хорошенько, то найдешь там порох в погребах и штыки в чаще деревьев.

Все три дамы во время печальной прогулки при каждом повороте подходят к главным воротам и, кажется, поджидают появления какого-то важного вестника; уже несколько раз вдовствующая принцесса повторила, покачивая головой и вздыхая:

— Нам не будет удачи, дочь моя, мы только опозорим себя.

— Надобно хоть чем-нибудь платить за великую славу, — возразила маркиза де Турвиль со своим обычным неприятным выражением лица. — Нет победы без борьбы!

— Если нам не будет удачи, если мы будем побеждены, — сказала молодая принцесса, — мы отомстим за себя.

— Сударыня, — сказала вдовствующая принцесса, — если мы потерпим неудачу, это будет означать, что принца победил Бог. Не намерены же вы мстить Богу?

Молодая принцесса склонилась перед величественным смирением свекрови. Эти три дамы, раскланиваясь таким образом и состязаясь в лести, весьма смахивали на епископа с двумя дьяконами, использующих обращение к Богу как предлог для взаимных восхвалений.

— Никто ничего не пишет нам, — пробормотала вдовствующая принцесса, — ни Тюренн, ни Ларошфуко, ни Буйон! Все замолкли разом!

— Нет и денег! — прибавила маркиза де Турвиль.

— И на кого надеяться, — сказала молодая принцесса, — если даже Клер забыла нас?

— Да кто же сказал вам, дочь моя, что виконтесса де Канб вас забыла?

— Она не едет!

— Может быть, ее задержали: все дороги охраняются армией господина де Сент-Эньяна, вы сами это знаете.

— Так она могла бы написать.

— Как может доверить она бумаге такую важную тайну — переход такого большого города, как Бордо, на сторону принцев!.. Нет, не это беспокоит меня более всего.

— Притом же, — прибавила маркиза, — в одном из трех планов, которые я имела счастье представить на рассмотрение вашего высочества, предполагалось поднять всю Гиень.

— Да, да, и мы воспользуемся им, если будет нужно, — отвечала принцесса. — Но я соглашаюсь с мнением матушки и начинаю думать, что с Клер случилось какое-нибудь несчастье, иначе она была бы уже здесь. Может быть, ее фермеры не сдержали слова: эти дрянные люди всегда пользуются случаем не платить денег, когда такой случай представляется. Притом откуда нам знать, как поведут себя жители Гиени, несмотря на все свои обещания?.. Ведь они гасконцы!

— Болтуны! — прибавила маркиза де Турвиль. — Лично они очень храбры, это правда, но они прескверные солдаты, годные только на то, чтобы кричать "Да здравствует принц!", когда они боятся Испанца; и больше ничего.

— Однако ж они питают сильное отвращение к герцогу д’Эпернону, — сказала вдовствующая принцесса. — Они повесили его чучело в Ажене и обещали повесить его самого в Бордо, если он туда вернется когда-нибудь.

— А он, верно, вернулся и повесил их самих, — возразила молодая принцесса с досадой.

— И во всем этом виноват, — заявила маркиза де Турвиль, — господин Ленэ. Господин Пьер Ленэ, — добавила она со страстью, — этот упрямый советник, которого вам непременно угодно держать при себе, а он только мешает исполнению наших намерений. Если б он не отверг второго моего плана, который имел целью, как вы изволите помнить, внезапное взятие замка Вер, острова Сен-Жорж и крепости Бле, то мы держали бы теперь Бордо в осаде и город вынужден был бы сдаться.

— А по-моему, с дозволения их высочеств, будет гораздо лучше, если Бордо сам отдаст себя в наше распоряжение, — послышался за спиной маркизы де Турвиль голос, в котором уважение смешивалось с иронией. — Город капитулирующий уступает силе и ничем не обязывает себя; город, который открывает ворота добровольно, поневоле должен быть верным тому, на чью сторону перешел, до конца.

Все три дамы обернулись и увидели Пьера Ленэ, который приблизился к ним, когда они шли к главным воротам замка, куда то и дело обращались их взгляды. Он вышел из маленькой двери, расположенной на одном уровне с террасой, и подошел к ним сзади.

Слова маркизы де Турвиль были отчасти справедливы. Пьер Ленэ, советник принца Конде, человек холодный, ученый и серьезный, получил от заключенного принца поручение наблюдать за друзьями и врагами; и надо признаться, ему было труднее удерживать безрассудное усердие приверженцев принца, которые только могли повредить делу, чем разрушать враждебные происки его противников. Но он был ловок и предусмотрителен, как адвокат, привык и к судейскому крючкотворству, и к дворцовым хитростям. Обычно он торжествовал над ними победу, подведя какую-нибудь ловкую контрмину или благодаря своей непоколебимой твердости. Впрочем, лучшие и упорнейшие битвы приходилось ему выдерживать в самом Шантийи. Самолюбие маркизы де Турвиль, нетерпение молодой и аристократическое упрямство вдовствующей принцессы были сравнимы с хитростью Мазарини, с надменностью Анны Австрийской и с нерешительностью парламента.

Ленэ, которому принцы поручили всю корреспонденцию, принял за правило сообщать принцессам новости только по мере необходимости и оставил за собой право судить о сроке этой необходимости. Он решил так потому, что множество его планов из-за болтливости друзей стали известны его врагам, ибо женская дипломатия не всегда основана на тайне, этом первейшем правиле дипломатии мужчин.

Обе принцессы, ценившие, несмотря на частые его возражения, усердие и особенно услуги Пьера Ленэ, встретили советника дружеским жестом. На устах вдовы показалась даже улыбка.

— Ну, любезный Ленэ, — сказала она, — вы слышали, маркиза де Турвиль жаловалась или, лучше сказать, жалела нас: все идет хуже и хуже… Ах! Наши дела, любезный Ленэ, наши дела!

— Обстоятельства представляются мне не такими мрачными, как они кажутся вашему высочеству, — отвечал Ленэ. — Я очень надеюсь на время и на изменчивое счастье. Вы изволите знать поговорку: "Кто умеет ждать, тому все приходит вовремя".

— Время, перемена счастья — все это философия, господин Ленэ, а не политика, — сказала принцесса.

Ленэ улыбнулся.

— Философия полезна всегда и везде, — отвечал он, — и особенно в политике. Она учит не заноситься при успехе и не падать духом в беде.

— Все равно, — возразила маркиза де Турвиль, — по-моему, лучше бы увидеть курьера, чем слушать ваши истины. Не так ли, ваше высочество?

— Конечно. Я согласна с вами, — отвечала мадам Конде.

— Так ваше высочество будете довольны, потому что увидите сегодня трех курьеров, — сказал Пьер Ленэ с прежним хладнокровием.

— Как? Трех?

— Точно так, ваше высочество. Первого видели на дороге из Бордо, второй едет из Стене, а третий — от Ларошфуко.

Обе принцессы вскрикнули от радостного удивления. Маркиза закусила губы.

— Мне кажется, дорогой господин Пьер, — сказала она с ужимками, желая скрыть досаду и позолотить свои колкие слова, — такой искусный колдун, как вы, не должен останавливаться на половине пути. Рассказав нам о курьерах, он должен бы в то же время и передать, что содержится в депешах.

— Мое колдовство, — скромно отвечал Ленэ, — не простирается так далеко и ограничивается желанием быть верным слугой. Я докладываю, а не угадываю.

В ту же минуту (как будто действительно ему служил какой-то дух-покровитель) показались два всадника, скакавшие вдоль решетки сада. Тотчас толпа любопытных, оставив цветники и газоны, бросилась к решеткам, чтобы получить свою долю новостей.

Оба всадника сошли с лошадей. Первый, бросив поводья лошади, взмокшей от пота, второму, который казался его лакеем, подошел — вернее, подбежал — к принцессам, которые шли ему навстречу и которых он заметил в дальнем углу галереи, входя в нее с другого конца.

— Клер! — вскричала принцесса.

— Да, я, ваше высочество, примите мое покорнейшее уважение.

И, упав на колени, всадник хотел почтительно поцеловать руку супруги Конде.

— Нет! Нет! В мои объятья, дорогая виконтесса! В мои объятья! — восклицала принцесса, поднимая Клер.

Когда принцесса расцеловала всадника, он с величайшим почтением повернулся к вдовствующей принцессе и низко поклонился ей.

— Говорите скорей, милая Клер, — сказала она.

— Да, говори, — прибавила принцесса Конде. — Виделась ты с Ришоном?

— Виделась, и он дал мне поручение к вашему высочеству.

— Приятное?

— Сама не знаю, всего два слова.

— Что такое? Скорей, скорей!

Самое живое любопытство выразилось на лицах обеих принцесс.

— Бордо. — Да! — произнесла Клер со смущением, не зная, какое действие произведут ее слова.

Но она скоро успокоилась: на эти два слова принцессы отвечали торжествующим криком. Услышав его, тотчас подбежал Ленэ.

— Ленэ! Ленэ! Подите сюда! — кричала молодая принцесса. — Вы не знаете, какую новость привезла нам наша добрая Клер?

— Знаю, — отвечал Ленэ, улыбаясь, — знаю, вот почему я не спешил сюда.

— Как! Вы знали?

— Бордо. — Да! Не правда ли? — сказал Ленэ.

— Ну, вы в самом деле колдун, дорогой Пьер! — вскричала вдовствующая принцесса.

— Но, если вы знали эту новость, Ленэ, — сказала младшая принцесса с упреком, — почему же вы не вывели нас из томительного беспокойства этими двумя словами?

— Я хотел оставить виконтессе де Канб награду за ее труды, — отвечал Ленэ, кланяясь взволнованной Клер, — притом же я боялся, что на террасе вы станете радоваться при всех.

— Вы всегда правы, всегда правы, мой добрый Пьер, — сказала принцесса. — Будем молчать!

— И всем этим обязаны мы храброму Ришону, — начала вдовствующая принцесса. — Вы довольны им, он превосходно действовал, не так ли, кум?

Старшая Конде говорила "кум", когда хотела выразить свое благоволение; она выучилась этому слову у Генриха IV, который очень часто употреблял его.

— Ришон — человек умный и притом в высшей степени исполнительный, — отвечал Ленэ. — Верьте мне, ваше высочество, если б я не был уверен в нем, как в самом себе, то не рекомендовал бы вам его.

— Чем наградить его? — спросила принцесса.

— Надобно дать ему какое-нибудь важное место, — отвечала свекровь.

— Важное место! — колко повторила маркиза де Турвиль. — Помилуйте, ваше высочество, Ришон не дворянин.

— Да ведь и я тоже не дворянин, — возразил Ленэ, — а все-таки принц оказывал мне полное доверие. Разумеется, я очень уважаю французское дворянство; но бывают обстоятельства, в которых, я осмелюсь сказать, великая душа лучше старого герба.

— А отчего сам он не приехал с этой важной вестью? — спросила принцесса.

— Он остался в Гиени, чтобы набрать несколько сот солдат. Он сказал мне, что может уже надеяться на триста человек, только они из-за недостатка времени будут плохо подготовлены к кампании, и что лучше всего, если он получит место коменданта какой-нибудь крепости, например, Вера или острова Сен-Жорж. "Я уверен, — говорил он мне, — что там я буду полезен их высочествам".

— Но каким образом исполнить его желание? — спросила принцесса. — Нас так не любят при дворе, что мы сейчас никого не можем рекомендовать, а если кого порекомендуем, то он в ту же минуту станет человеком подозрительным.

— Может быть, ваше высочество, — сказала виконтесса, — есть средство, о котором говорил мне сам Ришон.

— Какое?

— Герцог д’Эпернон, — отвечала виконтесса, покраснев, — говорят, влюблен в одну девицу…

— Да, в красавицу Нанон, — перебила принцесса с презрением, — мы это знаем.

— Говорят, что герцог д’Эпернон ни в чем не отказывает этой женщине, а эта женщина продает все что угодно. Нельзя ли купить у нее место для Ришона?

— Это была бы разумная трата, — сказал Ленэ.

— Да, правда, но наша касса пуста, вы это знаете, господин советник, — заметила маркиза де Турвиль.

Ленэ с улыбкой повернулся к Клер.

— Теперь вы можете, виконтесса, показать их высочествам, что вы обо всем позаботились.

— Что вы хотите сказать, Ленэ?

— Вот что хочет он сказать: я так счастлива, что могу предложить вашему высочеству небольшую сумму, которую я с трудом вытянула у моих фермеров; приношение очень скромно, но я не могла достать больше. Двадцать тысяч ливров! — нерешительно прибавила виконтесса, краснея и стыдясь, что предлагает такую незначительную сумму первым после королевы дамам страны.

— Двадцать тысяч! — повторили обе принцессы.

— Но это просто богатство в наше время! — продолжала старшая с радостью.

— Милая Клер! — вскричала молодая принцесса. — Как мы заплатим тебе за усердие… чем?

— Ваше высочество, вы подумаете об этом после.

— А где деньги? — спросила маркиза де Турвиль.

— В комнате ее высочества, куда отнес их мой слуга Помпей.

— Ленэ, — сказала принцесса, — вы не забудете, что мы должны двадцать тысяч ливров виконтессе де Канб?

— Они уже записаны среди наших долгов, — отвечал Ленэ, вынимая записную книжку и показывая, что эти двадцать тысяч ливров, помеченные сегодняшним днем, уже стоят в длинном ряду цифр, который, вероятно, несколько испугал бы принцесс, если о они вздумали сложить их.

— Но как могла ты пробраться сюда, дорогая красавица? — спросила принцесса у Клер. — Здесь говорят, что господин де Сент-Эньян занял дорогу, осматривает людей и их пожитки, как настоящий таможенник.

— Благодаря благоразумию моего Помпея мы сумели избежать этой опасности: отправились в объезд; это задержало нас в дороге на лишних полтора дня, но сделало наш путь безопасным. Иначе я уже вчера имела бы счастье видеть ваше высочество.

— Успокойтесь, виконтесса, — сказал Ленэ, — время не потеряно, стоит только хорошо употребить нынешний день и завтрашний. Сегодня, как изволит помнить ее высочество, мы ждем трех курьеров. Один приехал, остаются еще два.

— А нельзя ли узнать имена этих двух курьеров? — спросила маркиза де Турвиль, надеясь как-нибудь поймать советника, с которым она соперничала, хотя между ними не было явной распри.

— Прежде, если расчеты не обманут меня, — отвечал Ленэ, — приедет Гурвиль от герцога де Ларошфуко.

— То есть от принца де Марсильяка, хотите вы сказать? — перебила маркиза.

— Принц де Марсильяк теперь называется уже герцогом де Ларошфуко.

— Стало быть, отец его умер?

— Уже с неделю назад.

— Где?

— В Вертёе.

— А второй курьер? — спросила принцесса.

— Второй курьер — капитан телохранителей принца, господин Бланшфор. Он приедет из Стене; его пришлет маршал Тюренн.

— В таком случае думаю, — сказала маркиза де Турвиль, — чтобы не терять времени, можно было бы привести в действие мой первый план, составленный в расчете на согласие Бордо и союз господ Тюренна и Марсильяка.

Ленэ улыбнулся, по обыкновению.

— Извините, маркиза, — сказал он чрезвычайно учтиво, — но планы, составленные принцем, теперь исполняются и обещают полный успех.

— Планы, составленные принцем! — язвительно повторила маркиза де Турвиль. — Принцем!.. Когда он сидит в Венсенской башне и ни с кем не может сообщаться!

— Вот приказания его высочества, написанные его собственной рукой и помеченные вчерашним днем, — возразил Ленэ, вынимая из кармана письмо принца Конде, — я получил их сегодня утром. Мы поддерживаем постоянную связь.

Обе принцессы почти вырвали бумагу из рук советника и прочли со слезами радости все, что там было написано.

— О, в карманах Ленэ найдешь всю Францию! — сказала с улыбкой вдовствующая принцесса.

— Нет еще, ваше высочество, нет еще, — отвечал советник, — но с Божьей помощью, может статься, так и будет. А теперь, — прибавил он, со значением указывая на Клер, — теперь виконтесса, после долгого пути, верно, нуждается в покое…

Виконтесса поняла, что Ленэ хочет остаться наедине с принцессами, и, увидев на лице старшей из них улыбку, подтверждающую это, поклонилась и вышла.

Маркиза де Турвиль осталась, надеясь собрать богатый урожай самых свежих известий, но вдовствующая принцесса подала знак невестке, и обе они сделали величественный реверанс по всем правилам этикета, показывая маркизе, что политическое заседание, на которое ее пригласили, уже кончилось.

Маркиза — любительница теорий — очень хорошо поняла намек; она сделала обеим дамам еще более низкий и церемонный реверанс и ушла, про себя призывая Бога в свидетели неблагодарности принцесс.

Вдова и ее невестка прошли в свой рабочий кабинет. Пьер Ленэ последовал за ними. Убедившись, что дверь крепко заперта, он начал:

— Если вашим высочествам угодно принять Гурвиля, то я скажу, что он только приехал и теперь переодевается, потому что не смеет показаться в дорожном платье.

— А какие новости он привез?

— Важное известие: герцог де Ларошфуко будет здесь завтра или, может быть, даже сегодня вечером с пятьюстами дворянами.

— С пятьюстами дворянами! — вскричала принцесса. — Да это целая армия!

— Однако ж это затруднит нам путь. По-моему, лучше бы пять-шесть слуг, чем вся эта толпа. Мы легче бы скрылись от господина де Сент-Эньяна. Теперь почти невозможно проехать в Южную Францию без досмотра.

— Тем лучше, тем лучше, пусть осматривают! — вскричала принцесса. Если они попытаются сделать это, мы будем сражаться и останемся победителями: дух принца Конце будет вести нас.

Ленэ взглянул на вдовствующую принцессу, как бы желая знать ее мнение; но Шарлотта де Монморанси, вскормленная во время междоусобных войн царствования Людовика XIII, видевшая стольких аристократов, попавших в тюрьмы или сложивших свои головы на эшафоте, потому что не хотели склонить их и желали сохранить свои права, — лишь печально провела рукой по лбу, отягченному самыми горькими воспоминаниями.

— Да, — сказала она, — вот до чего мы доведены: приходится скрываться или сражаться… Страшное дело! Мы жили спокойно, со славой, которую Господь Бог послал нашему дому; мы хотели — надеюсь, что никто из нас не имел другого намерения, — мы хотели только сохранить высокое положение, данное нам по праву рождения, и вот… вот события принуждают нас сражаться против нашего суверена…

— О, я не так горько смотрю на эту необходимость, как ваше высочество! — возразила молодая принцесса. — Мой муж и мой брат в заточении без всякой причины, а мой муж и мой брат — ваши дети; кроме того, ваша дочь в изгнании. Вот чем оправдываются все наши замыслы, все, на какие мы вздумаем решиться.

— Да, — отвечала вдовствующая принцесса с печалью, полной покорности судьбе, — да, я переношу бедствие с большим терпением, чем вы, мадам, но, кажется, нам всем на роду написано быть пленниками или изгнанниками. Едва я вышла замуж за вашего свекра, как мне пришлось бежать из Франции, потому что меня преследовала любовь Генриха IV. Едва мы успели возвратиться, как попали в Венсен: теперь нас преследовала ненависть кардинала Ришелье. Сын мой, который теперь сидит в тюрьме, через тридцать два года смог увидеть ту самую камеру, в которой родился. Ваш свекор недаром пророчески сказал после победы при Рокруа, глядя на залу, украшенную испанскими знаменами: "Не могу сказать, как я радуюсь этой победе моего сына, но только помните слова мои: чем больше дом наш приобретет славы, тем больше подвергнется гонению. Если б я не сражался за Францию, герб которой слишком славен, чтобы отступить от него, я взял бы в свой герб ястреба с колокольчиками, везде извещающими о нем и в то же время помогающими ловить его; а к этому гербу я взял бы девиз "Fama nocet"[3]. Мы слишком много наделали шуму, дочь моя, и вот это вредит нам. Вы согласны со мной, Ленэ?

— Ваше высочество правы, — отвечал Ленэ, опечаленный воспоминаниями, которые пробудила в нем старшая принцесса, — но мы зашли так далеко, что теперь не можем вернуться назад. Скажу более: в таком положении, каково наше, нужно решиться на что-нибудь как можно скорее, нельзя закрывать глаза на обстоятельства. Мы свободны только по видимости; королева не спускает с нас глаз, а господин де Сент-Эньян держит нас в блокаде. В чем же дело? Надобно уехать из Шантийи, невзирая на надзор королевы и на блокаду Сент-Эньяна.

— Уедем из Шантийи, но открыто! — вскричала молодая принцесса.

— Я согласна с этим предложением, — прибавила старшая, — принцы Конде не испанцы и не умеют предавать; они не итальянцы и не умеют хитрить; они действуют открыто, при дневном свете.

— Ваше высочество, — возразил Ленэ убежденно, — Богом клянусь, что я первый готов исполнить всякое приказание ваше, но, чтобы уехать из Шантийи так, как вам угодно, надобно сражаться. Вы, без сомнения, в день битвы не будете иметь намерения вести себя по-женски после того, как показали себя мужами совета; вы пойдете впереди ваших приверженцев и станете ободрять воинов боевым кличем. Но вы забываете, что подле ваших бесценных особ находится особа, не менее бесценная: герцог Энгиенский — ваш сын, ваш внук; неужели вы решитесь сложить в одну могилу и настоящее и будущее вашей фамилии? Неужели вы думаете, что Мазарини не отомстит отцу за то, что будут предпринимать в пользу сына? Разве вы не знаете страшных тайн Венсенского замка, печально испытанных господином великим приором Вандомским, маршалом Орнано и Пюилореном? Разве вы забыли эту роковую комнату, которая ценится на вес мышьяка, как говорит госпожа Рамбуйе? Нет, ваше высочество, — продолжал Ленэ, умоляюще сложив руки, — нет, вы послушаете совета вашего старого слуги, вы уедете из Шантийи, как надлежит сделать женщинам, которых преследуют. Не забывайте, что самое сильное ваше оружие — ваша слабость: сын, лишенный отца, супруга, лишенная мужа, бегут, как могут, от угрожающей опасности. Чтобы действовать и говорить открыто, подождите до тех пор, пока вы будете в безопасности и приобретете более силы. Пока вы в плену, приверженцы ваши немы; когда вы освободитесь, они заговорят, перестанут бояться, что им предложат тяжкие условия вашего выкупа. План наш составлен с помощью Гурвиля. Мы уверены, что у нас будет хороший конвой, он защитит нас во время пути. Ведь сейчас на вашем пути действуют двадцать различных отрядов, которые живут тем, что собирают дань с друзей и с врагов. Согласитесь на мое предложение, все готово.

— Уехать тайком! Бежать, как убегают преступники! — вскричала молодая принцесса. — О, что скажет принц, когда узнает, что его мать, жена и сын перенесли такой стыд и позор?

— Не знаю, что он скажет, но, если вам улыбнется удача, он будет обязан вам своим освобождением. Если же вы не будете иметь успеха, то все же не истощите ваших средств и не подвергнете опасности ни своих помощников, ни тем более свое положение: ведь вы не будете вести войны.

Старшая принцесса поразмыслила с минуту и сказала с задумчивой грустью:

— Дорогой господин Ленэ, убедите дочь мою, потому что я вынуждена остаться здесь. До сих пор я крепилась, скрывала свою болезнь, чтобы не отнять последней бодрости у наших приверженцев, но теперь изнемогаю. Меня ждет ложе страдания, на котором я, может быть, умру… Но вы сказали правду: прежде всего надобно спасти будущее дома Конде. Дочь моя и внук мой уедут из Шантийи и, надеюсь, будут так умны, что станут считаться с вашими советами, скажу более — с вашими приказаниями. Приказывайте, добрый Ленэ, все будет исполнено!

— Как вы побледнели! — вскричал Ленэ, поддерживая вдову. Невестка, прежде заметившая это, уже приняла ее в свои объятия.

— Да, — сказала принцесса, все более ослабевая, — да, добрые сегодняшние известия поразили меня более, чем все, что мы вытерпели в последнее время. Я чувствую жестокую лихорадку. Но скроем мое положение. Известие о нем могло бы очень повредить нам в настоящее время.

— Нездоровье вашего высочества, — сказал Ленэ, — было бы милостью Неба, если б только вы не страдали. Оставайтесь в постели, распустите слух, что вы больны. А вы, — прибавил он, обращаясь к молодой принцессе, — прикажите послать за вашим доктором Бурдло. Нам понадобятся экипажи и лошади; поэтому позвольте объявить, что вы намерены повеселить нас травлей оленей. Таким образом, никто не удивится, если увидит необычное движение, оружие и лошадей.

— Распорядитесь сами, Ленэ. Но как вы, столь предусмотрительный человек, не подумали о том, что всякий невольно удивится этой странной охоте, назначенной именно тоща, когда матушка почувствовала себя нездоровой?

— Это также предусмотрено, ваше высочество. Послезавтра герцогу Энгиенскому исполняется семь лет; в этот день женщины должны передать его в руки мужчин.

— Да.

— Хорошо. Мы объявим так: охота назначается по случаю первого облачения маленького принца в мужское платье, и ее высочество настояли, чтобы ее болезнь не служила препятствием празднику. Мы же должны были покориться ее желанию.

— Бесподобная мысль! — вскричала вдовствующая принцесса в восторге оттого, что ее внук уже начинает становиться мужчиной. — Да, предлог придуман превосходно, и вы, Ленэ, удивительный советник.

— Но во время охоты герцог Энгиенский будет сидеть в карете? — спросила младшая принцесса.

— Нет, он поедет верхом. Но ваше материнское сердце может быть спокойно. Я придумал маленькое седло; Впала, конюший герцога, прикрепит его к своему седлу, таким образом все увидят герцога, а вечером мы сможем уехать в полной безопасности. Подумайте, в карете его остановит первое препятствие, а верхом он везде проедет, не так ли?

— Так когда вы хотите ехать?

— Послезавтра вечером, если ваше высочество не имеет причины откладывать отъезд.

— О нет, нет! Бежим из нашей тюрьмы как можно скорее, Ленэ.

— А что вы станете делать, выбравшись из Шантийи? — спросила вдовствующая принцесса.

— Мы прорвемся через армию господина де Сент-Эньяна, найдя средство отвести ему глаза. Затем, соединившись с герцогом де Ларошфуко и его эскортом, поедем в Бордо, где нас ждут. Когда мы будем во втором городе королевства, в столице Юга Франции, мы сможем вести войну или переговоры, как угодно будет вашим высочествам. Впрочем, имею честь уведомить вас, что даже и в Бордо мы продержимся весьма недолго, если близко от нас не будет какой-нибудь крепости, которая отвлечет внимание наших врагов. Две такие крепости для нас чрезвычайно важны: одна, Вер, господствует над Дордонью и обеспечивает подвоз продовольствия в Бордо; другая — остров Сен-Жорж, на который даже жители Бордо смотрят как на ключ к своему городу. Но мы после подумаем об этом; в настоящую минуту нам надобно думать только об отъезде отсюда.

— Это дело очень легкое, — сказала молодая принцесса. — Все-таки мы здесь одни и полные хозяева, что бы вы ни говорили.

— Не стройте никаких планов, пока мы не будем в Бордо: нет ничего легкого при дьявольском уме Мазарини. Я ждал момента, когда мы останемся наедине и я смогу сообщить мой план вашему высочеству, но эта предосторожность ничего не значит: я принял ее так, для очистки совести; даже в эту минуту я боюсь за свой план, за план, изобретенный моей собственной головой и сообщенный только вам. Мазарини не узнаёт новости, а угадывает их.

— О, пусть попробует помешать нам! — возразила молодая принцесса. — Но поможем матушке дойти до ее спальни. Сегодня же я стану рассказывать, что послезавтра у нас праздник и охота. Не забудьте написать приглашения, Ленэ.

— Положитесь на меня, мадам.

Вдовствующая принцесса прошла в свою спальню и слегла в постель. Тотчас позвали доктора принцев Конде и учителя герцога Энгиенского, господина Бурдло. Весть об этой неожиданной болезни в ту же минуту распространилась по Шантийи, и через четверть часа рощи, галереи, цветники — все опустело: гости спешили в приемную комнату узнать о здоровье вдовствующей принцессы.

Ленэ провел весь день за письменным столом, и в тот же вечер многочисленные слуги этой семьи королевской крови развезли в разные стороны более пятидесяти приглашений.

ХIII

На третий день было назначено исполнение планов метра Пьера Ленэ. Погода была чрезвычайно дурная, хотя стояла весна, которая обычно, особенно во Франции, считается лучшим временем года. Холодный и частый дождь падал на цветники в Шантийи через серый туман, покрывавший весь сад и парк. Вокруг коновязей на огромных дворах пятьдесят оседланных лошадей, свесив уши и печально опустив головы, нетерпеливо рыли копытами землю. Собаки, сбитые в своры по дюжинам, шумно дыша и зевая в ожидании травли, старались увлечь за собой слугу, который отирал своим любимцам мокрые уши.

Егеря, одетые в светло-желтые форменные костюмы, прохаживались тут же, заложив руки за спину. Несколько офицеров, привыкших к непогоде на бивуаках при Рокруа или при Лансе, не боялись дождя и, желая развлечься, разговаривали, стоя группами, на террасах или на крыльце.

Всем было объявлено, что в этот знаменательный день герцог Энгиенский выходит из рук женщин, поручается мужчинам и в первый раз будет травить оленя. Все офицеры, служившие принцу, все приближенные этого знаменитого дома, приглашенные посланиями Ленэ, почли за обязанность явиться в Шантийи. Сначала они очень беспокоились о здоровье вдовствующей принцессы, но бюллетень доктора Бурдло успокоил их: после кровопускания она в то же утро приняла рвотное — лекарство, считавшееся в то время универсальным средством.

В десять часов все гости, приглашенные лично принцессою Конде, уже приехали; каждого приняли, когда он предъявил пригласительную записку; а кто забыл захватить ее с собой, того встречал сам Ленэ, указывая швейцару, что гостя можно впустить. Приглашенные вместе со служителями дома могли составить отряд человек в восемьдесят или в девяносто. Почти все они столпились около прекрасной белой лошади, которая имела честь нести на седле небольшое обитое бархатом кресло для герцога Энгиенского. Герцог должен был занять свое место, когда его конюший Виала сядет на лошадь.

Однако ничто не указывало еще на начало охоты; казалось, кого-то ждали.

В половине одиннадцатого трое дворян в сопровождении шести лакеев, вооруженных с ног до головы, с чемоданами, в которых поместилось бы все, что нужно для путешествия по Европе, въехали в замок. Увидев во дворе коновязи, казалось, приготовленные для этого случая, они хотели привязать к ним своих лошадей.

Тотчас человек, одетый в голубой мундир, с серебряной перевязью, с алебардой в руках, подошел к приезжим, в которых легко можно было узнать путешественников, приехавших издалека, потому что они промокли до костей, а сапоги их были покрыты грязью.

— Откуда вы, господа? — спросил этот новоявленный швейцар, опираясь на алебарду.

— С севера! — отвечал один из всадников.

— И куда вы едете?

— На похороны.

— А доказательство?

— Вот наш креп.

Действительно, у всех трех дворян был креп на эфесе шпаги.

— Извините меня, господа, — ответил на это швейцар, — пожалуйте в замок. Стол приготовлен, комнаты натоплены, лакеи ждут ваших приказаний. Что же касается ваших слуг, то их будут угощать в людской.

Дворяне, настоящие провинциалы, голодные и любопытные, поклонились, сошли с лошадей, отдали поводья своим лакеям, спросили, где столовая, и направились туда. Камергер дожидался их у дверей и взялся служить им руководителем.

Между тем лакеи принцессы повели лошадей гостей в конюшню, где принялись чистить и холить их, а затем поставили перед яслями с овсом.

Едва трое прибывших дворян успели сесть за стол, как на двор въехали еще шесть всадников с шестью лакеями, вооруженными и снаряженными так, как мы уже описали. Увидев коновязи, они тоже захотели привязать лошадей. Но швейцар с алебардою, которому даны были строгие приказания, подошел к ним и спросил:

— Откуда вы, господа?

— Из Пикардии. Мы офицеры Тюренна.

— Куда едете?

— На похороны.

— Доказательство?

— Посмотрите на наш креп.

Подобно первым гостям, они показали креп на своих шпагах.

Новым гостям, как и первым, был оказан любезный прием, и они заняли место за столом; подобная же забота была проявлена об их лошадях, которые заняли место в конюшне.

Затем явились еще четверо, и повторилась та же сцена.

От десяти до двенадцати часов таким образом приехало сто всадников. Они приезжали по двое, по четыре или по пять разом, поодиночке или группами; некоторые были одеты великолепно, некоторые — очень бедно, но все были хорошо вооружены и сидели на хороших лошадях. Всех их швейцар расспрашивал прежним порядком; все они отвечали, что едут на похороны, и показывали креп.

Когда все они отобедали и познакомились, когда люди их наелись, а лошади освежились, Ленэ вошел в столовую и сказал:

— Господа, принцесса Конде поручила мне поблагодарить вас за честь, которую вы ей оказали своим посещением, заехав к ней по пути к господину герцогу де Ларошфуко: ведь вы отправляетесь на похороны его родителя. Считайте этот дворец вашим собственным домом и примите участие в травле, которая назначена сегодня после обеда по случаю нашего домашнего праздника: герцог Энгиенский сегодня переходит на воспитание мужчин.

Общее одобрение и самая искренняя благодарность встретили эту первую часть речи Ленэ; как искусный оратор, он остановился на сообщении, которое должно было возбудить громкий восторг.

— После охоты, — прибавил он, — вы будете ужинать за столом принцессы, она хочет лично поблагодарить вас, потом вы вольны продолжать ваш путь.

Некоторые из всадников с особенным вниманием выслушали эту программу, которая несколько стесняла свободу их действий. Но, очевидно, герцог де Ларошфуко уже предупредил их, так как ни один не возражал. Иные пошли проверить своих лошадей, другие распаковали свой багаж и стали готовиться к представлению принцессам; наконец, третьи остались за столом и повели разговор о тогдашних делах, имевших, видимо, некоторую связь с событиями этого дня.

Многие прохаживались под главным балконом, на котором по окончании туалета должен был показаться герцог Энгиенский, в последний раз находившийся на попечении женщин. Юный принц, сидевший в своих комнатах с кормилицами и няньками, не понимал, какую важную роль он сейчас играет. Но, уже полный аристократического тщеславия, он нетерпеливо смотрел на богатый костюм, который наденут на него впервые. То было черное бархатное платье, шитое серебром, что придавало костюму вид траура. Мать принца непременно хотела прослыть вдовой и задумала уже вставить в свое приветствие такие значительные слова:

— Бедный мой сирота!

Но не только принц с восторгом поглядывал на богатое платье, знак наступающего мужества. Возле него стоял другой мальчик, постарше несколькими месяцами, с розовыми щеками, белокурыми волосами, дышащий здоровьем, силой и живостью. Он пожирал глазами великолепие, окружавшее его счастливого товарища. Уже несколько раз, не имея сил сдержать свое любопытство, он подходил к стулу, на котором лежали богатые наряды, и потихоньку ощупывал материю и шитье в то время, как принц смотрел в другую сторону. Но случилось, что герцог Энгиенский взглянул слишком рано, а Пьерро отнял руку слишком поздно.

— Смотри, осторожнее, — вскричал маленький принц с досадой, — говорю тебе, Пьерро, осторожнее! Ты, пожалуй, испортишь мне платье, ведь это шитый бархат, и он тотчас портится, как только до него дотронешься. Запрещаю тебе трогать его!

Пьерро спрятал руку за спину, пожимая плечами, как всегда делают дети, когда они чем-нибудь недовольны.

— Не сердитесь, Луи, — сказала принцесса своему сыну, лицо которого исказилось довольно неприятной гримасой, — если Пьерро дотронется до твоего платья, мы прикажем высечь его.

Пьерро сердито надул губы и ответил с угрозой:

— Монсеньер — принц, да зато я садовник; если он не соблаговолит разрешить мне дотрагиваться до его платья, то я не позволю ему играть с моими цесарками. Да ведь я и посильнее монсеньера, и он это знает…

Едва он успел выговорить эти неосторожные слова, как кормилица принца, мать Пьерро, схватила непокорного подданного за руку и сказала:

— Ты забываешь, Пьерро, что монсеньер — твой господин, ему принадлежит все в замке и в его окрестностях, стало быть, твои цесарки принадлежат тоже ему.

— Ну вот, — пробормотал Пьерро, — а я думал, что он мне брат.

— Да, но брат молочный.

— Ну, если он мне брат, так мы все должны делить, и если мои цесарки принадлежат ему, то и его платье — мое.

Кормилица хотела пуститься в пространные объяснения, какова разница между братом единоутробным и братом молочным, но юный принц, желавший удивить Пьерро и вызвать зависть к себе, прервал ее речь и сказал:

— Не бойся, Пьерро, я не сержусь на тебя. Ты сейчас меня увидишь на большой белой лошади и в маленьком моем седле; я поеду на охоту и сам убью оленя.

— Как бы не так! — возразил Пьерро с очевидной насмешкой. — Долго усидите вы на лошади! Вы третьего дня хотели поездить на моем осле, да и тот сбросил вас.

— Правда, — отвечал герцог Энгиенский с величественным видом, который он принял, призвав на помощь воспоминания, — но сегодня я представляю принца Конде и, стало быть, не упаду; притом Впала будет держать меня обеими руками.

— Довольно, довольно, — сказала принцесса, желая прекратить спор Пьерро с герцогом Энгиенским. — Пора одевать его высочество. Вот уже бьет час, а дворяне наши ждут с нетерпением. Ленэ, прикажите подать сигнал.

XIV

В ту же минуту во дворе раздался звук рогов, который разнесся до самых дальних покоев замка. Все бросились к своим коням, свежим и отдохнувшим благодаря заботам конюхов, и сели в седла. Ловчий со своими загонщиками, егеря в сопровождении свор собак последовали за гостями. Затем дворяне выстроились в два ряда, и герцог Энгиенский, верхом на белой лошади, поддерживаемый Виала, появился в сопровождении придворных дам и кавалеров, а также конюших. За ним следовала его мать в роскошном туалете на черной, как вороново крыло, лошади. Рядом с ней, тоже верхом на коне, которым она управляла с восхитительной грацией, ехала виконтесса де Канб, очаровательная в своем женском наряде, который она наконец надела, к своей великой радости.

Что касается госпожи де Турвиль, то ее напрасно все пытались разыскать еще со вчерашнего дня; она исчезла, словно Ахилл, удалившийся в свою палатку.

Блестящая кавалькада была встречена единодушными кликами. Все показывали друг другу, поднимаясь на стременах, принцессу и герцога Энгиенского, которых большинство дворян не знали в лицо, потому что никогда не бывали при дворе и жили вдали от всего этого царственного великолепия. Мальчик приветствовал публику с очаровательной улыбкой, а принцесса — с кротким величием. Это были жена и сын того военачальника, кого даже враги называли первым полководцем Европы. Теперь же этот воитель подвергся преследованиям, был посажен в тюрьму теми, кого он спас от врага при Лансе и защитил против мятежников в Сен-Жермене. Всего этого было более чем достаточно, чтобы вызвать энтузиазм, сразу же достигший высшей степени.

Принцесса упивалась всеми этими свидетельствами своей популярности. Потом, после того как Ленэ потихоньку шепнул ей несколько слов на ухо, она подала сигнал к отправлению. Вскоре охотники въехали в парк, все ворота которого охранялись солдатами полка принца Конде. Решетки вслед за охотниками были заперты, но и эта предосторожность казалась недостаточной. Все как будто еще боялись, чтобы к празднику не пристроился какой-нибудь тайный враг. Поэтому солдаты остались на часах у решетки, а около каждой двери был поставлен швейцар с алебардой, которому было приказано отворять только тем, кто ответит на три вопроса, служившие паролем.

Спустя минуту после того, как заперли решетку, звук рогов и свирепый лай собак дали знать, что травля началась.

Между тем с наружной стороны парка, против стены, построенной коннетаблем Анн де Монморанси, шесть всадников, услышав звуки рогов и лай собак, остановились, поглаживая лошадей, и начали совещаться.

Глядя на их платья, совершенно новые, на богатую сбрую их лошадей, на плащи из блестящей ткани, которые спускались с их плеч на конские крупы, и богатое оружие, которое они ловко показывали, нельзя было не удивиться, что такие красивые и нарядные кавалеры составляют изолированную группу, в то время как все окрестное дворянство собралось в замке Шантийи.

Впрочем, блеск этих всадников бледнел перед роскошью, с которой был одет их начальник, или тот, кто казался их начальником: шляпа с плюмажем, позолоченная перевязь, сапоги из тонкой кожи и с золотыми шпорами, длинная шпага с резным эфесом и великолепный голубой испанский плащ составляли его наряд.

— Черт возьми, — сказал он после нескольких минут глубокого раздумья, во время которого прочие всадники смотрели на него с некоторым замешательством. — Как же попасть в парк? Войти в ворота или перелезть через решетку? Впрочем, подъедем к первым воротам или к первой калитке, и мы, верно, войдем. Таких прекрасно обмундированных молодцов, как мы, не оставят за воротами, если туда впускают людей, одетых так, как те, которых мы встречаем с самого утра.

— Повторяю вам, Ковиньяк, — отвечал тот всадник, к которому начальник обратился с речью, — повторяю, что эти плохо одетые люди, теперь разгуливающие в парке, несмотря на то, что их костюмы похожи черт знает на что, имели перед нами важное преимущество: они знали пароль. Мы же не знаем пароля и не попадем в парк.

— Ты так думаешь, Фергюзон? — спросил с уважением к мнению товарища первый всадник, в котором читатель узнал уже давнишнего нашего приятеля, являвшегося на первых страницах этой истории.

— Думаю! Нет, не только думаю, а даже совершенно уверен! Неужели вы полагаете, что эти люди охотятся просто для развлечения? Как бы не так! Они, верно, замышляют что-нибудь.

— Фергюзон прав, — сказал третий. — Они, по-видимому, замышляют заговор и не впустят нас.

— Однако ж не худо позабавиться травлей оленя, если он встретился на твоем пути.

— Особенно когда охота на людей надоела, не так ли, Барраба? — сказал Ковиньяк. — Ну хорошо. Ты увидишь, что сегодняшняя охота от нас не уйдет. У нас есть все, чтобы достойно участвовать в этом празднике; мы блестим, как новенькие экю. Если герцогу Энгиенскому нужны солдаты, где найдет он людей отчаяннее нас? Если он нуждается в заговорщиках, то где отыщет более элегантных? Самый скромный из нас похож на капитана.

— А вас, Ковиньяк, — подал голос Барраба, — в случае необходимости можно выдать за герцога и пэра.

Ферпозон молчал и думал.

— По несчастью, — продолжал Ковиньяк с улыбкой, — Ферпозону не хочется охотиться сегодня.

— Ну вот, — сказал Ферпозон, — с чего вы это взяли! Охота — дворянское развлечение, к которому я очень склонен. Поэтому я нисколько не пренебрегаю ею и не отговариваю других от нее. Я только говорю, что парк, в котором охотятся, защищен решетками, а ворота для нас заперты.

— Слышите! — вскричал Ковиньяк. — Слышите! Трубы дают знать, что зверь показался.

— Но, — продолжал Ферпозон, — это не значит, что мы не будем охотиться сегодня.

— А как же мы будем охотиться, ослиная ты голова, если не можем войти в парк?

— Я не говорил, что мы не можем войти, — хладнокровно возразил Ферпозон.

— Да как же мы войдем, если решетки и ворота открыты для других, но ты сам говоришь, что они заперты для нас?

— Да почему бы, например, нам не пробить брешь в этой стенке, такую орешь, чтобы мы и лошади наши могли проникнуть в парк? За стеной мы не найдем никого и никто не остановит нас.

— Ура! — закричал Ковиньяк, радостно размахивая шляпой. — Прости меня, Ферпозон: ты между нами самый смышленый человек! Когда я посажу принца на место короля Французского, я выпрошу для тебя место синьора Мазарино Мазарини. За работу, друзья, за работу!

С этими словами Ковиньяк спрыгнул на землю и вместе с товарищами, из которых один остался у лошадей, принялся ломать стену, и без того уже разрушенную временем.

В одну минуту пятеро тружеников проломали проход в три или четыре фута шириной. Потом они сели на лошадей и под предводительством Ковиньяка въехали в парк.

— Теперь, — сказал он, направляясь к месту, откуда неслись звуки рогов, — теперь будем учтивы и воспитанны, и я приглашаю вас ужинать у герцога Энгиенского.

Мы уже сказали, что наши новоиспеченные дворяне ехали на превосходных конях, имевших важное преимущество: они были свежее лошадей всадников, приехавших утром. Группа скоро примкнула к толпе охотников и без труда заняла место между ними. Гости съехались из разных провинций и не знали друг друга; стало быть, наши самозванцы, забравшись в парк, могли сойти за приглашенных.

Все обошлось бы благополучно, если б они держались на своем месте или даже если б они опередили других и смешались с псарями и ловчими. Но получилось иначе. Через минуту Ковиньяк вообразил, что охота устроена исключительно для него. Он выхватил из рук не осмелившегося возразить ему слуги трубу, обогнал всех охотников, скакал куда попало, всячески мешая главному ловчему, без устали трубил, сам не разбирая что, давил собак, опрокидывал слуг, приветливо кланялся встречавшимся дамам, кричал, бранился, выходил из себя и прискакал к оленю в ту самую минуту, когда бедное животное, переплыв большой пруд, совсем выбилось из сил.

— Сюда! Сюда! — кричал Ковиньяк. — Наконец-то мы затравили оленя! Он здесь!

— Ковиньяк, — твердил ему Фергюзон, не отстававший от него, — Ковиньяк, из-за вас выгонят нас всех. Ради Бога, потише!

Но Ковиньяк ничего не слышал и, увидев, что собаки не сладят с оленем, сошел с лошади, обнажил шпагу и закричал во все горло:

— Халлали! Халлали!

Товарищи его, все, кроме осторожного Ферпозона, ободренные его примером, готовились напасть на добычу, как вдруг главный ловчий, отстранив Ковиньяка своим ножом, сказал:

— Потише, сударь, управляет охотой сама госпожа принцесса. Стало быть, она сама перережет оленю горло или предоставит эту честь другому — как ей заблагорассудится.

Ковиньяк пришел в себя от этого резкого замечания; когда он неохотно отступил, прискакали все отставшие охотники; они окружили несчастного оленя, прижатого к подножью дуба и окруженного остервенело набрасывающимися на него собаками.

В ту же минуту на главной аллее показалась принцесса. За нею следовали герцог Энгиенский, придворные дамы и дворяне, желавшие иметь честь сопутствовать ее высочеству. Принцесса вся пылала, чувствуя, что этим подобием войны она начинает войну настоящую.

Прискакав в середину круга, она остановилась, гордо оглядела всех присутствовавших и заметила Ковиньяка с его товарищами, на которых с беспокойством и подозрением поглядывали охотники.

Главный ловчий поднес ей охотничий нож. Это оружие из лучшей стали, превосходно отделанное, служило принцу Конде.

— Ваше высочество изволите знать этого гостя? — тихо спросил он, указывая глазами на Ковиньяка.

— Нет, — отвечала она, — но если он здесь, так, верно, кто-нибудь знает его.

— Его не знает никто, и все, кого я спрашивал, видят его в первый раз.

— Но не мог же он въехать в ворота, не зная пароля?

— Без сомнения, не мог, — отвечал главный ловчий, — однако ж осмеливаюсь доложить вашему высочеству, что его надобно остерегаться.

— Прежде всего надобно узнать, кто он.

— Сейчас мы все узнаем, мадам, — отвечал с обыкновенной своей улыбкой Ленэ, который ехал за принцессой. — Я послал к нему Нормандца, Пикардийца и Бретонца; они основательно порасспросят его. Но теперь не извольте обращать на него внимания, или он ускользнет от нас.

— Вы совершенно правы, Ленэ, займемся охотой.

— Ковиньяк, — сказал Ферпозон, — кажется, высокие господа разговаривают о нас. Не худо бы нам скрыться.

— Ты думаешь? Тем хуже! — возразил Ковиньяк. — Я хочу видеть, как убьют оленя. Халлали! Что будет, то будет.

— Да, зрелище очень приятное, я знаю, — отвечал Фергюзон, — но мы можем заплатить здесь за места гораздо дороже, чем в театре.

— Ваше высочество, — сказал главный ловчий, подавая принцессе нож, — кому угодно вам предоставить честь убить оленя?

— Оставляю это для себя, — ответила принцесса, — женщина моего положения должна привыкать к железу и крови.

— Намюр, — сказал главный ловчий одному из аркебузиров, — приготовиться!

Стрелок вышел из рядов и с аркебузой наизготовку стал шагах в двадцати от зверя. Он должен был убить оленя, если б тот вздумал броситься на принцессу, как это иногда случалось.

Принцесса сошла с лошади, взяла нож; глаза ее горели, щеки пылали, губы дрожали. Так пошла она к оленю, который лежал под собаками и, казалось, был покрыт ими, как разноцветным ковром. Вероятно, бедный олень не понимал, что смерть идет к нему в виде красавицы-принцессы, из рук которой он много раз ел свой корм. Он, с крупными слезами, которые всегда сопровождают агонию оленя, лани и дикой козы, хотел приподняться, но не успел. Лезвие ножа, отразив блеск солнца, исчезло в горле оленя. Кровь брызнула на лицо принцессы. Олень поднял голову, жалобно застонал и, в последний раз с упреком взглянув на прелестную свою госпожу, повалился и околел.

В ту же минуту все трубы затрубили, сотни голосов закричали: "Да здравствует ее высочество!" — а маленький принц, припрыгивая в седле, с радостью бил в ладоши.

Принцесса вытащила нож из горла оленя, гордо, как амазонка, посмотрела кругом, отдала окровавленное оружие главному ловчему и села на лошадь.

Тут Ленэ подошел к ней.

— Не угодно ли вам, — сказал он со своей обыкновенной улыбкой, — не угодно ли, я скажу вашему высочеству, о ком вы думали, когда наносили удар бедному животному.

— Скажите, Ленэ, я буду очень довольна.

— Вы думали о Мазарини и желали, чтобы он был на месте оленя.

— Да, — вскричала принцесса, — именно так! Я убила бы его без жалости, как зверя. Но вы настоящий колдун, любезный Ленэ.

Потом она обернулась к гостям и сказала:

— Теперь, когда охота закончилась, господа, извольте идти за мной. Поздно уже травить другого оленя, притом ужин ждет нас.

Ковиньяк отвечал на это приглашение самым изящным поклоном.

— Что вы делаете, капитан? — спросил Ферпозон.

— Что? Принимаю приглашение, черт возьми! Разве ты не видишь, что принцесса пригласила нас к ужину, как я только что обещал тебе?

— Ковиньяк, послушайте меня: на вашем месте я поспешил бы убраться.

— Ферпозон, друг мой, на этот раз твоя обыкновенная проницательность изменяет тебе. Разве ты не заметил, как отдавал приказание этот одетый в черное господин, очень похожий на лисицу, когда он улыбается, и на хорька, когда не смеется? Поверь мне, Ферпозон, у пролома уже поставлен караул, и идти в ту сторону — значит показать, что мы хотим выйти тем же путем, каким вошли сюда.

— Так что же с нами будет?

— Не беспокойся, я за все отвечаю.

И все шесть авантюристов, возведенные своим начальником в ранг дворян и успокоенные его обещанием, смешались с остальными и двинулись вместе с ними по дороге ко дворцу.

Ковиньяк не ошибся: их не теряли из виду. На фланге у них был Ленэ, справа от него находился главный ловчий, а слева — интендант дома Конде.

— Вы точно уверены, что никто не знает этих кавалеров? — спросил Ленэ.

— Никто! Мы спрашивали уже у более чем пятидесяти человек, ответ один и тот же: "Не знаем!"

Нормандец, Пикардиец и Бретонец воротились; они ничего не могли сказать Ленэ. Только Нормандец обнаружил брешь в стене парка и, как человек предусмотрительный, приказал стеречь ее.

— Ну, — сказал Ленэ, — мы прибегнем к самому действенному средству. Неужели из-за горстки шпионов мы должны распустить сотню честных дворян? Вы, господин интендант, наблюдайте, чтобы никто не мог выйти ни из дворца, ни из галереи, куда войдет вся свита. Вы, господин главный ловчий, когда затворят дверь галереи, поставьте на всякий случай караул, человек двенадцать с заряженными ружьями. Теперь ступайте, я не спущу с них глаз.

Впрочем, господину Ленэ не трудно было исполнить дело, за которое он взялся. Ковиньяк и его товарищи вовсе не думали бежать. Ковиньяк шел в первом ряду и храбро крутил усы. Ферпозон следовал за ним, совершенно успокоенный его обещанием: он знал, что Ковиньяк не пошел бы в западню, если бы не был уверен, что из нее есть другой выход. Что же касается до Барраба и других его товарищей, то они шли следом за своим предводителем и его помощником, думая только о предстоящем превосходном ужине. Они интересовались лишь материальными благами и были совершенно беспечны во всех делах, требовавших размышления, полагаясь на двух своих начальников, в которых слепо верили.

Все случилось, как предвидел Ленэ, и исполнилось по его приказанию. Принцесса села в приемном зале под балдахин, в кресло, служившее ей троном; возле нее стал ее сын в том же костюме, о котором мы уже говорили.

Гости смотрели друг на друга: им обещали ужин, а очевидно было, что их хотят угостить речью.

Действительно, принцесса встала и начала говорить. Речь ее вызвала всеобщий энтузиазм[4]. На этот раз Клемане де Майе-Брезе перестала скрывать чувства и щадить Мазарини. Гости, подстрекаемые воспоминанием об обиде, нанесенной принцам и в их лице всему французскому дворянству, а еще более надеждою, что в случае успеха можно будет выговорить выгодные условия у двора, два или три раза прерывали речь принцессы и громко клялись защищать дело знаменитого дома Конде и помочь ему выйти из унижения, в которое низвергнул его кардинал Мазарини.

— Итак, господа, — сказала наконец принцесса, — сирота мой просит вашего храброго содействия, просит принести ему в жертву вашу преданность. Вы наши друзья, по крайней мере, так вы нам представились. Что можете вы сделать для нас?

Затем после минуты торжественного молчания началась величественная и трогательная сцена.

Один из дворян подошел к принцессе, низко поклонился и почтительно сказал:

— Меня зовут Жерар де Монталан, я привез с собой четырех дворян, друзей моих. У всех у нас пять добрых шпаг и две тысячи пистолей; все это мы отдаем на службу вашему высочеству. Вот наше рекомендательное письмо, подписанное господином герцогом де Ларошфуко.

Принцесса в свою очередь поклонилась, приняла письмо из рук подателя, передала его Ленэ и показала рукой, чтобы рекомендованные дворяне перешли на правую сторону.

Едва успели они занять указанное место, как встал другой дворянин.

— Меня зовут Клод Рауль де Лессак, граф де Клермон, — сказал он. — Я приехал с шестью дворянами, друзьями моими. У каждого из нас по тысяче пистолей, просим милостивого дозволения внести их в казну вашего высочества. Мы вооружены, имеем хороших лошадей и будем довольствоваться обыкновенным содержанием. Вот наше рекомендательное письмо, подписанное господином герцогом Буйонским.

— Перейдите на правую сторону, господа, — отвечала принцесса, прочитав письмо и передав его Ленэ. — Будьте уверены в совершенной моей признательности.

Дворяне поклонились и отошли.

— Я Луи Фердинан де Лорж, граф де Дюра, — сказал третий дворянин. — Я приехал без друзей и без денег; богат и силен только моей шпагой, которой проложил себе дорогу сквозь неприятельские ряды, потому что был в осажденном Бельгарде. Вот мое письмо от господина виконта де Тюренна.

— Хорошо, добро пожаловать, — отвечала принцесса, одной рукой принимая письмо, а другую подавая ему для поцелуя. — Подойдите и станьте возле меня, я назначаю вас командиром бригады в моих войсках.

Прочие дворяне последовали этому примеру: они приходили с рекомендательными письмами от герцога де Ларошфуко, от герцога Буйонского или от виконта де Тюренна. Каждый отдавал письмо и переходил на правую сторону. Когда правая сторона вся была занята, принцесса приказала дворянам становиться на левую.

Таким образом середина зала понемногу опустела. Там остались только Ковиньяк и его сбиры; они составляли отдельную группу, на которую все смотрели недоверчиво, с гневом и угрозой.

Ленэ взглянул на дверь: она была тщательно заперта. Он знал, что за дверью стоит офицер с дюжиной хорошо вооруженных солдат.

Обернувшись к незнакомцам, он спросил:

— А вы, господа, что за люди? Сделайте одолжение, скажите, кто вы, и покажите нам ваши рекомендательные письма.

Начало этой сцены, исход которой, при несомненной сообразительности Фергюзона, весьма его тревожил, наложило на его лицо тень беспокойства. Это беспокойство передалось и его товарищам, которые, как и Ленэ, стали посматривать на дверь. Но их предводитель, величественно завернувшийся в плащ, оставался спокойным.

По приглашению Ленэ он выступил на два шага вперед, поклонился принцессе с вычурным изяществом и сказал:

— Я, Ролан де Ковиньяк, привел на службу вашего высочества этих пятерых дворян. Все они из знатнейших фамилий Гиени, но желают оставаться неизвестными.

— Но, вероятно, вы приехали в Шантийи не без рекомендации, господа? — возразила принцесса, смущенная мыслью, что произойдут беспорядки, когда будут арестовывать этих незваных гостей. — Где ваше рекомендательное письмо? Покажите!

Ковиньяк поклонился, как человек, понимающий справедливость такого требования, пошарил в кармане, вынул какой-то вчетверо сложенный лист и подал его Ленэ с низким поклоном.

Ленэ развернул бумагу, прочел, и радость выразилась на его лице, до сих пор несколько обеспокоенном и смущенном.

Пока Ленэ читал, Ковиньяк торжествующим взглядом окинул собрание.

— Ваше высочество, — сказал Ленэ принцессе вполголоса. — Посмотрите, какое счастье! Чистый бланк герцога д’Эпернона с его подписью!

— Благодарю вас, сударь! — сказала принцесса с благосклонною улыбкой. — Трижды благодарю вас… благодарю за моего мужа, благодарю за себя, благодарю за моего сына.

Зрители онемели от удивления.

— Сударь, — сказал Ленэ, — бумага эта до такой степени драгоценна, что вы, вероятно, захотите уступить ее нам лишь на каких-то условиях. Сегодня вечером после ужина мы потолкуем о ней, и вы скажете, чем мы можем отблагодарить вас.

Ленэ положил в карман бланк, который Ковиньяк из учтивости не попросил назад.

— Что, — сказал Ковиньяк своим товарищам, — не говорил ли я вам, что приглашаю вас ужинать к герцогу Энгиенскому?

— А теперь, господа, к столу, — сказала принцесса.

Обе половинки боковой двери при этих словах отворились, и открылся великолепно убранный стол в большой галерее замка.

Ужин прошел шумно и весело; каждый раз, когда пили за здоровье принца (а это случилось раз десять), все гости становились на колено, поднимали шпаги и осыпали ругательствами кардинала Мазарини так громко, что стены дрожали.

Прекрасному угощению в Шантийи отдали честь все. Даже Ферпозон, осторожный, благоразумный Ферпозон, отведал прелести бургонских вин, с которыми он познакомился в первый раз. Ферпозон был гасконец и до сих пор поэтому мог оценить только вина своей провинции, которые в то время (если верить герцогу де Сен-Симону) еще не очень славились.

Но Ковиньяк не поддался общему увлечению. Отдавая должное превосходному муленавану, но и и шамбертену, он потреблял их очень умеренно. Он не забывал хитрой улыбки Ленэ и понимал, что ему понадобится вся сила ума, чтобы заключить выгодную торговую сделку с лукавым советником. Зато он очень удивил Ферпозона, Барраба и других своих товарищей, которые, не зная настоящей причины его воздержанности, вообразили, что он хочет переменить свой образ жизни.

К концу ужина, когда тосты начали произноситься все чаще, принцесса вышла и увела с собой герцога Энгиенского: она хотела предоставить гостям своим паяную свободу сидеть за столом, сколько им заблагорассудится.

В конце концов все устроилось согласно ее желаниям. Она оставила обстоятельный рассказ о сцене в гостиной и о пиршестве в галерее, опустив одну-единственную подробность — слова Ленэ, сказанные ей на ухо, когда она вставала из-за стола:

— Не забудьте, ваше высочество, что мы едем в десять часов.

Было уже почти девять. Принцесса принялась за сборы в дорогу.

Между тем Ленэ и Ковиньяк взглянули друг на друга. Ленэ встал; Ковиньяк тоже. Ленэ вышел в маленькую дверь, находившуюся в углу галереи. Ковиньяк понял, в чем дело, и пошел за ним.

Советник провел Ковиньяка в свой кабинет. Авантюрист шел сзади, стараясь казаться беспечным и спокойным. Но между тем рука его небрежно играла рукояткой кинжала, а быстрые проницательные глаза заглядывали во все двери и за все занавески.

Не то чтобы он боялся попасть в западню, но держался правила быть всегда осторожным и наготове.

Когда они вошли в кабинет, полуосвещенный лишь одной лампой, Ковиньяк тотчас осмотрелся и уверился, что они одни. Ленэ указал ему на стул.

Ковиньяк сел у той стороны стала, на которой горела лампа.

Ленэ сел против него.

— Сударь, — сказал Ленэ, стараясь сразу же завоевать доверие дворянина, — позвольте прежде всего отдать вам ваш бланк. Он ведь принадлежит вам, не правда ли?

— Он принадлежит тому, у кого он будет в руках, — отвечал Ковиньяк, — на нем, как вы можете видеть, нет никакого имени, кроме имени герцога д’Эпернона.

— Когда я спрашиваю, ваш ли это бланк, я разумею, как вы его получили? С согласия ли герцога д’Эпернона?

— Я получил этот бланк из его собственных рук, сударь.

— Так эта бумага не похищена и не вырвана силой?.. Я говорю не о вас, но о том, от кого вы ее получили; может быть, она досталась вам из вторых рук?

— Повторяю вам: она отдана мне самим герцогом добровольно в обмен на другой документ, который я доставил герцогу.

— А какие обязательства приняли вы на себя?

— Ровно никаких.

— Стало быть, владелец бланка без опасения может употребить его как захочет?

— Может.

— Так почему вы сами не пользуетесь им?

— Потому что, сохранив бланк, я могу получить что-нибудь одно; а отдав его вам, я получаю две вещи.

— И что же это за вещи?

— Во-первых, деньги.

— У нас их мало.

— Я сговорчив.

— А во-вторых?

— Чин в армии принцев.

— У принцев нет армии.

— Но они хотят ее иметь.

— Не хотите ли лучше взять патент на право набирать рекрутов?

— Я только что хотел просить его.

— Остаются деньги…

— Да, вопрос только в деньгах.

— Сколько вы хотите?

— Десять тысяч ливров. Я уже сказал вам, что не запрошу слишком много.

— Десять тысяч!

— Да. Надо же дать мне хоть что-нибудь вперед на вооружение и обмундирование солдат.

— Правда, вы требуете немного.

— Так вы согласны?

— Извольте!

Ленэ вынул готовый патент, вписал в него имя, сказанное молодым человеком, приложил печать принцессы и отдал бумагу Ковиньяку. Потом открыл сундук с секретным замком, где хранилась казна армии мятежников, достал десять тысяч ливров золотом и разложил кучками, по двадцати луидоров в каждой. Ковиньяк тщательно пересчитал их: пересмотрев последнюю кучку, он кивнул головой в знак, что Ленэ может взять бланк. Ленэ взял бумагу и положил в сундук, считая, без сомнения, что любая забота о безопасности столь драгоценного документа не может быть чрезмерной. В ту минуту, когда Ленэ прятал в карман ключ от сундука, вбежал лакей и объявил, что советника спрашивают по важному делу.

Ленэ и Ковиньяк вышли из кабинета. Ленэ пошел за лакеем, Ковиньяк отправился в зал пиршества.

Между тем принцесса приготовлялась к отъезду. Она переменила парадное платье на амазонку, годную для верховой езды и для кареты, разобрала свои бумаги, сожгла ненужные и спрятала важные, взяла свои бриллианты, которые приказала вынуть из оправы, чтобы они занимали меньше места и чтобы она могла в случае нужды удобнее продать их.

Что же касается герцога Энгиенского, то он должен был ехать в охотничьем костюме, потому что ему не успели еще сшить другого платья. Его конюший Виала должен был постоянно ехать рядом с каретой и, если нужно, обязан был взять его на руки и увезти на белой лошади — чистокровном скакуне. Сначала боялись, чтобы мальчик не заснул, и заставляли Пьерро играть с ним; но такая предосторожность вскоре оказалась совершенно бесполезной: принц не спал от мысли, что он едет как взрослый.

Кареты, приготовленные под предлогом необходимости отвести виконтессу де Канб в Париж, стояли в темной каштановой аллее, где невозможно было увидеть их. Кучера сидели на козлах, дверцы были отворены; все экипажи находились шагах в двадцати от главных ворот. Ждали только сигнала, то есть громких звуков трубы.

Принцесса, не спуская глаз с часов, на которых стрелка показывала без пяти минут десять, уже встала и направлялась к герцогу Энгиенскому с намерением вести его в карету, как вдруг дверь стремительно отворилась и Ленэ вбежал в комнату.

Увидев его бледность и растерянность, принцесса побледнела и растерялась.

— Боже мой! — вскричала она, подходя к нему. — Что с вами? Что случилось?

— Ах, Господи, — отвечал Ленэ с величайшим волнением. — Приехал какой-то дворянин и хочет говорить с вами от имени короля.

— Боже! Мы погибли! Дорогой Ленэ, мы погибли! Что нам делать?

— Есть только одно средство.

— Какое?

— Прикажите раздеть сейчас же герцога Энгиенского и надеть его платье на Пьерро.

— Да я не хочу, чтобы мое платье отдали Пьерро! — закричал маленький принц, готовый зарыдать при одной мысли об этом, между тем как Пьерро в восторге не верил своим ушам.

— Так надо, ваше высочество, — отвечал Ленэ тем строгим голосом, которому повинуются даже дети, — иначе вас и принцессу поведут в тюрьму, где сидит отец ваш.

Герцог Энгиенский замолчал; Пьерро, напротив, не мог скрыть своего восхищения и вполне предался шумному изъявлению радости и гордости. Их обоих ввели в залу нижнего этажа, где должна была совершиться метаморфоза.

— По счастью, — сказал Ленэ, — вдовствующая принцесса здесь, иначе Мазарини поймал бы нас.

— Как так?

— Потому что посланный должен был начать с посещения вашей свекрови и теперь ждет в ее передней.

— Но этот посланный короля, который, разумеется, должен присматривать за нами, просто шпион?

— Разумеется.

— Так ему приказано не спускать с нас глаз?

— Да, но какое вам дело до этого, когда он будет стеречь не вас?

— Я вас не понимаю, Ленэ.

Ленэ улыбнулся.

— Зато я понимаю, — сказал он, — и отвечаю за все. Прикажите одеть Пьерро принцем, а принца садовником. Я берусь научить Пьерро, как он должен отвечать.

— О Боже, неужели сын мой поедет один?

— Ваш сын поедет с вами, мадам.

— Но это невозможно.

— Почему же? Если нашли подставного герцога Энгиенского, то найдем подставную принцессу.

— Прекрасно! Бесподобно! Понимаю, мой добрый Ленэ, мой бесценный Ленэ! Но кто же заменит меня? — спросила принцесса с заметным беспокойством.

— Будьте спокойны, ваше высочество, — отвечал хладнокровно советник. — Принцесса Конде, которую увидит посланный кардиналом Мазарини шпион, уже переоделась и теперь ложится в вашу постель.

Но вот как разыгралось событие, о котором Ленэ теперь известил принцессу.

Пока дворяне в пиршественном зале пили за здоровье принцев и проклинали Мазарини, пока Ленэ в своем кабинете торговался с Ковиньяком и покупал бланк, пока принцесса собиралась в дорогу, какой-то всадник, сопровождаемый лакеем, подъехал к главным воротам замка, сошел с лошади и позвонил.

Привратник тотчас отпер ворота, за ними новый гость увидел знакомого нам швейцара.

— Откуда вы? — спросил швейцар.

— Из Манта.

Ответ пока годился.

— Куда едете?

— Сначала к вдовствующей принцессе Конде, потом к супруге принца Конде, а после к герцогу Энгиенскому.

— Прохода нет! — отвечал швейцар, беря алебарду наперевес.

— Приказ короля! — возразил всадник, вынимая из кармана бумагу.

При таких устрашающих словах швейцар, опустив алебарду, поклонился, позвал дежурного офицера, и посланный его величества, вручив приказ, тотчас вошел во внутренние апартаменты.

По счастью, замок Шантийи был просторен и комнаты вдовствующей принцессы находились далеко от зала, где происходили последние сцены шумного пиршества, начало которого мы описали.

Если б посланный сразу захотел видеть молодую принцессу и ее сына, то действительно все планы погибли бы. Но по заведенному порядку он должен был прежде представиться принцессе-матери.

Камердинер ввел его в большой кабинет, который находился возле опочивальни ее высочества.

— Извините, сударь, — сказал он, — ее высочество занемогла внезапно позавчера; сегодня, часа два тому назад, ей пускали кровь в третий раз. Я доложу ей о вашем приезде и через минуту буду иметь честь ввести вас.

Дворянин кивнул в знак согласия и остался один, не замечая, что через замочные скважины три любопытных человека рассматривали и старались узнать его.

На него смотрели Пьер Ленэ, конюший Виала и главный ловчий Ларусьер. Если б кто-нибудь из них узнал гостя, он немедленно вышел бы к нему и, под каким-нибудь предлогом заняв его, протянул бы время.

Но никто из них не знал этого человека, которого так нужно было обмануть. То был молодой красавец в пехотном мундире. С беспечностью, похожей на отвращение к данному поручению, взглянул он на фамильные портреты и остановился перед портретом вдовствующей принцессы, которой должен был представиться. Портрет запечатлел ее в полном блеске молодости и красоты.

Впрочем, камердинер воротился через несколько минут, как обещал, и повел неожиданного гостя к вдовствующей принцессе.

Шарлотта Монморанси сидела в постели. Ее врач, Бурдло, только что покинул ее; он встретил офицера в дверях и церемонно поклонился ему. Офицер отвечал ему тем же.

Когда принцесса услышала шаги гостя и слова, которыми он обменялся с медиком, она быстро подала знак; тотчас плотная занавеска, прикрывавшая заднюю сторону кровати, опустилась, а потом колыхалась еще две-три секунды.

За занавеской стояли молодая принцесса, вошедшая через потайную дверь, и Ленэ, нетерпеливо желавший узнать из первых слов разговора, зачем приехал в Шантийи к принцессам посланный короля.

Офицер сделал три шага по комнате и поклонился с искренним уважением, в котором было видно не только соблюдение этикета.

Вдовствующая принцесса с гордым видом смотрела на него своими большими черными глазами, как разгневанная королева. В молчании ее таилась гроза. Бледной рукой, которая еще более побелела от тройного кровопускания, она подала знак посланному, чтобы он вручил ей депешу.

Капитан почтительно подал письмо и спокойно ждал, пока принцесса читала депешу, содержавшую только четыре строчки от Анны Австрийской.

— Хорошо, — прошептала вдова, складывая бумагу, с таким хладнокровием, что оно не могло быть непритворным, — понимаю намерение королевы, хотя оно прикрыто ласковыми словами: я у вас в плену.

— Ваше высочество! — сказал офицер со смущением.

— И такую пленницу легко стеречь, — продолжала принцесса, — потому что я не могу далеко убежать. Входя сюда, вы могли видеть, что у меня строгий страж — мой доктор Бурдло.

При этих словах старая принцесса пристально посмотрела на посланного, лицо которого показалось ей таким приятным, что она решила принять его несколько поласковее.

— Я знала, — продолжала она, — что Мазарини способен на самое гнусное насилие, но не думала, чтобы он был такой трус и мог бояться дряхлой больной старухи, несчастной вдовы и беззащитного мальчика; думаю, что приказ, привезенный вами, относится и к дочери моей, и к моему внуку.

— Мадам, — отвечал офицер, — я буду в отчаянии, если вы станете судить обо мне по поручению, которое я, по несчастью, обязан исполнить. Я приехал в Мант с депешей к королеве. В постскриптуме депеши меня рекомендовали ее величеству; королева приказала мне остаться при ее особе, сообщив, что, возможно, я скоро понадоблюсь ей. Через два дня королева послала меня сюда. Приняв, как повелевал долг, поручение, которым ее величество удостоила меня, осмелюсь сказать, что я отказался бы от него, если бы королеве можно было отказывать.

— Принимаю ваше яснение и надеюсь, что вы позволите мне болеть спокойно. Однако ж, сударь, отбросьте ложный стыд и прямо скажите мне правду. Будут ли присматривать за мной даже в спальне, как делали с моим бедным сыном в Венсене? Могу ли я переписываться и не будут ли читать моих писем? Если, вопреки всем ожиданиям, болезнь позволит мне встать с постели, позволят ли мне прогуливаться, где я захочу?

При этих словах офицер поклонился во второй раз с таким же почтением, как и в первый.

— Ваше высочество, — отвечал офицер, — вот какой приказ имел я честь получить из собственных уст королевы: "Ступайте, уверьте мою кузину Конде, что я сделаю для принцев все, что мне позволит безопасность государства. Этим письмом я прошу ее принять одного из моих офицеров, который будет служить посредником между ею и мной, когда она захочет сообщить мне что-нибудь. Этот офицер — вы". Вот, ваше высочество, — прибавил молодой человек с прежней почтительностью, — таковы были собственные слова ее королевского величества.

Принцесса выслушала этот рассказ с тем вниманием, какое прилагают, стремясь уловить смысл дипломатической ноты, часто зависящий от слова, поставленного в том или ином сочетании, или от запятой, поставленной в том или ином месте.

Затем, после минутного раздумья, увидев в этом поручении то, чего она с самого начала опасалась, а именно несомненный и явный надзор, принцесса, поджав губы, сказала:

— Согласно желанию королевы, вы можете расположиться в Шантийи; скажите, какая комната вам приятнее и удобнее для исполнения вашего поручения. Вам дадут эту комнату.

— Ваше высочество, — отвечал офицер, слегка нахмурив брови, — я имел честь объяснить вам то, чего нет в моей инструкции. Между вашим гневом и волею королевы я, бедный офицер и тем более неловкий придворный, поставлен в опасное положение. Во всяком случае, мне кажется, ваше высочество могли бы проявить великодушие, не унижая человека, являющегося просто орудием. Горько для меня исполнять то, что я должен делать. Но королева приказала, и я обязан до конца повиноваться ее приказаниям. Я не просил этого поручения, я был бы счастлив, если б его дали кому-нибудь другому; мне кажется, что этим многое сказано.

Офицер поднял голову и покраснел. Гордая принцесса тоже вспыхнула.

— Сударь, — сказала она, — какое бы положение в обществе мы ни занимали, мы всегда, как вы справедливо говорите, должны повиноваться королеве. Я последую вашему примеру и исполню приказание ее величества; но вы должны понять, как тяжело принимать в своем доме достойного дворянина, не имея возможности выказать ему расположение, соответствующее чести его рода. С этой минуты вы здесь хозяин. Извольте распоряжаться.

— Мадам, Богу не угодно, чтобы я мог забыть, какое расстояние отделяет меня от вашего высочества и с каким почтением обязан я относиться к вашему дому, — ответил офицер с глубоким поклоном. — Вы, ваше высочество, по-прежнему будете распоряжаться здесь, а я буду первым вашим слугой.

При этих словах молодой дворянин вышел без смущения, без раболепия, без чванства, оставив вдовствующую принцессу в сильном гневе, потому что она не могла излить досады на такого скромного и почтительного исполнителя королевской воли. Зато в этот вечер она сказала много слов в адрес Мазарини. И слова, произнесенные в глубине ее спальни, сразили бы министра наповал, если бы проклятия могли так же убивать, как и ядра.

В передней офицер встретил того же камердинера.

— Милостивый государь, — сказал камердинер, — ее высочество, госпожа принцесса Конде, у которой вы просили аудиенции от имени королевы, соглашается принять вас. Извольте идти за мной.

Офицер понял, что такой оборот дела спасает гордость принцессы, и сделал вид, что очень благодарен, как будто ему оказали милость, приняв его. Пройдя через все комнаты вслед за камердинером, он дошел до дверей спальни молодой принцессы.

Тут слуга обернулся к гостю.

— Принцесса, — сказал он, — изволила уже лечь в постель после охоты и примет вас в своей спальне, потому что очень устала. Как прикажете доложить о вас?

— Барон де Каноль, посланный ее величества королевы-регентши, — отвечал офицер.

При этом имени, которое мнимая принцесса услышала в постели, она так вздрогнула, что всякий заметил бы ее смущение, и поспешно набросила правой рукой оборки чепчика на лицо, а левой закрылась одеялом до подбородка.

— Принять! — сказала она смущенно.

Офицер вошел.

Часть вторая

Принцесса Конде

I

Каноля ввели в просторную комнату, увешанную шпалерами темного цвета и освещенную только одним ночником, который стоял на маленьком столике между окнами. При этом небольшом свете, однако, можно было различить над ночником писанный во весь рост портрет женщины, державшей за руку ребенка. В каждом углу комнаты блестели на карнизах три золотые лилии, отличавшиеся от королевского герба лишь поясом в середине. Наконец, в углублении широкого алькова, куда свет, слабый и дрожащий, едва доходил, на кровати с тяжелым пологом лежала женщина, на которую имя барона де Каноля произвело такое магическое действие.

Офицер опять исполнил все обыкновенные церемонии, то есть подошел к постели на три шага, поклонился, потом ступил еще на три шага. Тут две служанки, вероятно помогавшие принцессе лечь в постель, вышли, камердинер притворил дверь, и Каноль остался наедине с принцессой.

Согласно обычаю, начинать разговор следовало не ему, поэтому барон ждал, чтобы с ним заговорили. Но, так как принцесса, по-видимому, решила упрямо молчать, молодой офицер подумал, что лучше нарушить приличия, чем долее оставаться в таком затруднительном положении. Однако ж он не обманывал себя и был уверен, что, коль скоро принцесса заговорит, ему придется выдержать сильную бурю, которая угадывалась за этим пренебрежительным молчанием и должна была разразиться при первых его словах; придется подвергнуться гневу этой принцессы, казавшейся ему гораздо более грозной, чем первая, потому что она была моложе и внушала более участия и сострадания.

Но обида, нанесенная ему, придала молодому дворянину смелости. Он поклонился в третий раз — соображаясь с обстоятельствами, то есть учтиво, но холодно, — и, сдерживая раздражение, неизбежное при его гасконском характере, сказал:

— Мадам, я имел честь просить аудиенции у вашего высочества от имени ее величества королевы-регентши. Вашему высочеству угодно было принять меня. Теперь не угодно ли вам знаком или словом показать мне, что вы изволили заметить мое присутствие и готовы выслушать меня?

Движение за занавесками и под одеялом показало Канолю, что ему ответят.

Действительно, послышался голос, но такой слабый, что его едва можно было расслышать.

— Говорите, сударь, — сказал этот голос, — я слушаю вас.

Каноль начал ораторским тоном:

— Ее величество королева прислала меня к вашему высочеству, чтобы уверить вас, что она желает продолжать дружеские отношения.

Заметное движение произошло за занавесками кровати. Принцесса перебила речь оратора.

— Сударь, — сказала она нетвердым голосом, — не говорите более о дружеских чувствах ее величества королевы к дому принца Конде. Есть доказательства противного в башне Венсенского замка.

"Ну, — подумал Каноль, — они, верно, сговорились и будут повторять мне одно и то же".

В эту минуту движение за занавесками повторилось, но посланец королевы не заметил его, потому что сам находился в затруднительном положении.

Принцесса продолжала:

— Впрочем, чего же вы хотите, сударь?

— Я ничего не хочу, ваше высочество, — сказал Каноль, ободрясь, — а ее величеству королеве угодно, чтобы я жил в этом замке, чтобы беспрерывно находился в обществе вашего высочества, хотя я вовсе не достоин такой чести, и чтобы я всеми силами старался восстановить согласие между двумя особами королевской крови, разрыв между которыми, происшедший без всякой причины, особенно опасен в нынешнее столь тяжкое время.

— Без всякой причины! — повторила принцесса. — Вы уверяете, что наш разрыв не имеет причины?

— Извините, ваше высочество, — возразил Каноль, — я ни в чем вас не уверяю. Я не судья, я только передаю вам то, что мне сказано.

— А для восстановления доброго согласия королева приказывает шпионить за мною под предлогом…

— Так я шпион! — вскричал Каноль с досадой. — Наконец, вы сказали это слово! Покорно благодарю ваше высочество за откровенность.

И в отчаянии, которое стало овладевать им, Каноль принял одну из тех превосходных поз, которые так жадно ищут живописцы для своих неподвижных полотен и актеры для своих живых картин.

— Так решено, я шпион! — сказал Каноль. — Так извольте, ваше высочество, поступать со мной, как обращаются с подобными негодяями; забудьте, что я посланник королевы, что королева отвечает за все мои поступки, что я только пылинка, колеблющаяся от ее дыхания. Прикажите вашим лакеям выгнать меня или дворянам вашим — убить меня, выставьте против меня людей, которым я мог бы отвечать палкой или шпагой; но не оскорбляйте так жестоко офицера, который исполняет долг солдата и подданного, не оскорбляйте его честь, не делайте этого, мадам, вы, так высоко стоящая по рождению, достоинству и несчастью!

Эти слова, вырвавшиеся из глубины души, горькие, как стенание, пронзительные, как упрек, должны были произвести впечатление. Слушая их, принцесса приподнялась, глаза ее заблестели, руки задрожали, она со страхом обернулась к офицеру и сказала:

— Боже мой! Я вовсе не хотела оскорбить такого храброго дворянина, как вы. Нет, господин де Каноль, нет, я не сомневалась в вашей честности. Забудьте слова мои, они обидны, но я не думала обидеть вас. Нет, нет, вы благородный человек, барон, и я воздаю вам полную справедливость.

Когда, произнося эти слова, принцесса, увлеченная великодушием, которое вырывало их у нее из груди, невольно высунулась из тени занавесок так, что стали видны ее белый лоб, белокурые волосы, ее ярко-пунцовые губы, ее влажные, пленительные глаза, Каноль вздрогнул. Как будто сладкое видение пронеслось перед его глазами. Ему показалось, что он дышит тем же благоуханием, воспоминанием, которое еще недавно приводило его в упоение. Ему показалось, что перед ним отворяется одна из тех золотых дверей, из которых вылетают прекрасные мечты, и что навстречу к нему несется рой веселых мыслей и радостей любви. Барон пристально всмотрелся в принцессу и тотчас же узнал в ней своего прежнего знакомца, виконта де Канба.

Впрочем, мнимая принцесса вполне могла приписать его волнение упреку, так его огорчившему. Ее порывистое движение длилось лишь одно мгновение. Она тут же вернулась в скрывавшую ее тень, вновь прикрыла глаза, одновременно убрав белую и тонкую руку, которая могла выдать ее инкогнито, и откинулась на подушки, отчаянно стараясь обуздать свое волнение и спокойно продолжить прерванный разговор.

— Так вы говорили, сударь?.. — начала она.

Но Каноль был изумлен, очарован. Видения проходили и сменялись перед его глазами, мысли вились беспорядочно, он терял память, рассудок, казалось, что он сейчас же, забыв про все требуемое этикетом почтение, начнет расспрашивать свою собеседницу. Только инстинкт, данный природой влюбленным, который женщины называют робостью и который есть не что иное, как страстное стремление сохранить их привязанность, подсказал Канолю мысль притворяться еще некоторое время, несколько повременить, чтобы не отогнать сладкие видения и не разрушить счастья всей своей жизни одним нетерпеливым и неосторожным словом.

Поэтому Каноль, несмотря ни на что, перестал жестикулировать и замолчал. Что будет с ним, великий Боже, если принцесса узнает его? Если она выкажет к нему в своем замке такое же отвращение, как в гостинице метра Бискарро? Если она повторит прежнее обвинение и вообразит, что он, пользуясь своим официальным положением, королевским поручением, хочет продолжать преследование, простительное по отношению к виконту — или виконтессе — де Канб, но непростительное и почти преступное, когда речь идет о принцессе крови?

"Но, — подумал он, — не может быть, чтобы принцесса такого имени и ранга путешествовала одна, с одним лакеем".

И, как всегда бывает в такие минуты, когда смущенный и беспокойный ум ищет опоры, Каноль осмотрелся кругом; глаза его остановились на портрете женщины с ребенком.

Он тотчас догадался, в чем дело, и невольно сделал шаг к портрету.

Мнимая принцесса не могла не вскрикнуть и, когда Каноль обернулся, он увидел, что лицо ее совершенно закрыто.

"Ого! Что это такое? — думал Каноль. — Или я встретил принцессу на дороге в Бордо, или меня здесь обманывают и не принцесса покоится на этой постели? Во всяком случае, я узнаю…"

— Ваше высочество, — сказал он вдруг, — я теперь понимаю ваше молчание, я узнал…

— Что вы узнали? — нетерпеливо спросила дама, лежавшая на кровати.

— Я узнал, что вы, к сожалению, думаете обо мне то же самое, что думает вдовствующая принцесса.

— Ах! — невольно прошептала дама и вздохнула свободнее.

Фразе Каноля недоставало смысла, она не следовала из содержания разговора, но удар был нанесен верно. Каноль заметил, с каким трепетом перебили начало его фразы и с какой радостью встретили ее конец.

— Однако ж, — продолжал Каноль, — я должен сказать, хотя это будет вам очень неприятно, что я обязан остаться в замке и сопровождать ваше высочество безотлучно.

— Так мне нельзя будет оставаться одной даже в моей комнате! — вскричала принцесса. — О, сударь, это больше чем оскорбление!

— Я сказал вашему высочеству, что такая инструкция дана мне, но вы можете успокоиться, — прибавил Каноль, пристально смотря на мнимую принцессу и останавливаясь на каждом слове, — вы должны знать лучше, чем кто-нибудь, что я умею повиноваться просьбе женщины.

— Я должна знать? — возразила принцесса голосом, которым выражалось более смущения, чем удивления. — Право, сударь, я не понимаю, что вы хотите сказать, и не знаю, на какие обстоятельства вы намекаете.

— Мадам, — отвечал офицер, кланяясь, — мне показалось, что камердинер сказал вашему высочеству мое имя, когда я входил сюда. Я барон де Каноль.

— И что же? — спросила собеседница строго. — Какое мне дело до вашего имени?

— Я думал… что, имев однажды счастье быть полезным вашему высочеству…

— Мне? Что такое, скажите, прошу вас! — произнесла принцесса таким смущенным голосом, что он напомнил Канолю другой голос, очень раздраженный и вместе с тем очень испуганный, оставшийся в его памяти.

Каноль подумал, что зашел уже слишком далеко; впрочем, он понемногу уже стал все понимать.

— Я был вам полезен тем, что исполнил данное мне поручение не в буквальном смысле, — отвечал он почтительно.

Принцесса как будто успокоилась.

— Сударь, — сказала она, — я не хочу, чтобы вы провинились перед королевой, исполняйте данные вам инструкции, какими бы они ни были.

— Мадам, — отвечал Каноль, — до сих пор, по счастью, я не знаю, каким образом докучают женщинам, и тем более не знаю, как оскорбляют принцесс. Поэтому имею честь повторить вашему высочеству то, что сказал госпоже вдовствующей принцессе: я ваш преданнейший слуга… Сделайте милость, удостойте меня честным словом, что вы не выйдете из замка без меня, и я избавлю вас от моего присутствия, которое, как я понимаю, должно быть ненавистно вашему высочеству.

— Стало быть, вы не исполните данного вам приказания? — живо спросила принцесса.

— Я поступлю так, как велит мне совесть.

— Господин де Каноль, — сказал голос, — клянусь вам, я не уеду из замка Шантийи, не предупредив вас.

— В таком случае, — отвечал Каноль, кланяясь до земли, — простите, что я был невольной причиной вашего минутного гнева. Ваше высочество увидит меня, только когда прикажет позвать.

— Благодарю вас, — отвечала принцесса с радостью, которая была слышна в ее голосе даже из-за полога. — Ступайте! Еще раз благодарю! Завтра я буду иметь удовольствие видеть вас снова.

На этот раз барон безошибочно узнал голос, глаза и очаровательную улыбку прелестной женщины, которая, так сказать, ускользнула из его рук в тот вечер, когда курьер герцога д’Эпернона привез ему депешу. Распознать их Канолю помогли те неуловимые излучения, что наполняют благоуханием воздух, которым дышит любимая женщина, то теплое испарение, контуры которого как бы обнимает влюбленная душа. Они вызвали высшее усилие воображения — капризной феи, питающейся идеальным, как существа и предметы материального мира питаются тем, что есть наяву.

Взглянув в последний раз на портрет, хотя и плохо освещенный, барон, чьи глаза начинали привыкать к полумраку, разглядел орлиный нос, как у всех де Майе, черные волосы и глубоко посаженные глаза принцессы. Между тем у женщины, которая только что разыграла первый акт трудной своей роли, глаза были выпуклые, нос прямой, с широкими ноздрями, на устах играла неизменная улыбка, а круглые щечки никак не говорили о заботе и тяжелых размышлениях.

Каноль узнал все, что ему хотелось знать. Он поклонился с таким почтением, с каким поклонился бы принцессе, и ушел в свою комнату.

II

Каноль ни на что еще не решился. Вернувшись к себе, он принялся ходить вдоль и поперек комнаты, как обыкновенно бывает с нерешительными людьми. Он не заметил, что Касторен, ждавший его возвращения, встал и ходил за ним с его халатом, за которым бедный слуга совершенно исчезал.

Касторен наткнулся на стул.

Каноль обернулся.

— Это что? — спросил он. — Что ты тут делаешь с халатом?

— Жду, когда вы изволите раздеваться.

— Не знаю, когда разденусь. Положи халат на стул и жди.

— Как! Вы не изволите раздеваться? — спросил Касторен, лакей капризный по природе, но в этот вечер казавшийся еще несговорчивее. — Так вам не угодно ложиться спать теперь?

— Нет.

— Так когда же вы ляжете?

— Какое тебе дело?

— Какое мне дело? Я очень устал.

— В самом деле ты очень устал? — спросил Каноль, останавливаясь и пристально поглядывая на грубого слугу, на лице которого он заметил дерзкое выражение, которым отличаются лакеи, желающие, чтобы их выгнали.

— Очень устал! — повторил Касторен.

Каноль пожал плечами.

— Пошел вон, — сказал он, — побудь в передней, когда будешь нужен, я позову тебя.

— Честь имею доложить вам, сударь, что если вы не скоро позовете меня, то меня не будет в передней.

— А где же ты будешь, позволь спросить?

— В постели. Кажется, проехав двести льё, пора лечь спать.

— Господин Касторен, — сказал Каноль, — вы грубиян.

— Если вам кажется, что грубиян не может служить вам, то извольте сказать одно слово, и я тотчас покину службу, — отвечал Касторен с величественным видом.

Каноль был в эту минуту в плохом настроении, и если б Касторен знал, какая буря бушует в душе его господина, то, верно, отложил бы свое предложение до другого дня, несмотря на все свое желание получить свободу. Барон подошел прямо к лакею и взял его двумя пальцами за пуговицу кафтана движением, которое было впоследствии привычным у одного великого человека, гораздо более знаменитого, чем Каноль.

— Повтори, — сказал он.

— Повторяю, — отвечал Касторен с прежним бесстыдством, — что если вы недовольны мною, то я избавлю господина от своей службы.

Каноль выпустил из рук пуговицу и пошел за палкой. Касторен понял, что дело плохо.

— Позвольте, — закричал он, — подумайте, что хотите вы делать? Ведь я больше не просто лакей, я служу госпоже принцессе.

— Ага, — пробормотал Каноль, опуская поднятую палку, — ты служишь госпоже принцессе?

— Точно так, сударь, — отвечал Касторен ободрившись, — служу ей уже четверть часа.

— А кто тебя завербовал?

— Господин Помпей, ее управляющий.

— Господин Помпей?

— Да.

— Так что же ты не сказал мне об этом? — вскричал Каноль. — Хорошо, хорошо, прекрасно делаешь, что уходишь от меня, дорогой Касторен, вот тебе два пистоля за то, что я хотел побить тебя.

— О, — сказал Касторен, не смея взять денег, — что это значит? Вы смеетесь надо мной, сударь?

— Вовсе нет. Напротив, ступай в лакеи к госпоже принцессе, друг мой. Только позволь спросить, когда начинается твоя служба?

— С той минуты, когда вы меня отпустите.

— Хорошо, я отпускаю тебя завтра утром.

— А до тех пор?

— Ты все-таки мой лакей и обязан повиноваться мне.

— Извольте! Что же вы прикажете, сударь? — спросил Касторен, решившись взять два пистоля.

— Тебе хочется спать, так я приказываю тебе раздеться и лечь в мою постель.

— Что вы приказываете, сударь? Я вас не понимаю.

— Тебе нужно не понимать, а только повиноваться. Раздевайся, я тебе помогу.

— Как! Вы станете раздевать меня?

— Разумеется: ты будешь играть роль барона де Каноля, а я поневоле должен представлять Касторена.

И, не дожидаясь согласия лакея, барон снял с него кафтан, надел на себя, взял его шляпу и, заперев его в комнате, прежде чем тот успел опомниться от удивления, быстро спустился с лестницы.

Каноль начал разгадывать тайну, хотя часть событий была ему еще не известна. В продолжение последних двух часов ему казалось: все, что он видит, все, что слышит, неестественно. Все в Шантийи, казалось, притворялись: все люди, встречаемые им, что-то изображали. Однако подробности составляли гармоническое целое, которое подсказывало посланному королевы, что он должен удвоить бдительность, если не хочет быть жертвой обмана.

Сочетание имени Помпея и явления виконта де Канба объясняло многое.

Последние сомнения Каноля исчезли, когда он вышел во двор замка и, несмотря на темноту, увидел, что четыре человека готовятся войти в ту самую дверь, из которой он только что вышел. Этих людей вел тот же самый лакей, который провожал его к принцессе. Другой человек, завернувшийся в плащ, шел за ними следом.

Около самой двери группа остановилась, ожидая приказаний человека в плаще.

— Ты знаешь, где он теперь, — произнес этот человек повелительным тоном, обращаясь к лакею. — Ты знаешь его в лицо, потому что ты его и ввел, карауль его, чтоб он не мог уйти. Поставь людей на лестнице, в коридоре, где придется, это все равно, но только сделай так, чтобы он оказался сам под стражей, вместо того чтобы быть стражем их высочеств.

Каноль так притаился в своем углу, где царила глубочайшая тьма, что стал неуловим, как призрак. Со своего места он видел, не будучи сам виден, как пять стражей, которые должны были следить за ним, исчезли под сводом, а человек в плаще, убедившись в том, что его приказания исполнены, удалился в ту сторону, откуда пришел.

"Все это пока еще не дает никаких точных указаний, — подумал Каноль, провожая их глазами. — Пожалуй, они с досады хотят поступить со мной так же, как мне приказано поступить с их госпожой. Теперь все дело в том, чтобы этот дьявол Касторен не вздумал кричать, звать на помощь или сделать еще какую-нибудь глупость. Жаль, что я не заткнул ему рот. Но, к несчастью, теперь уже поздно. Ну, надо идти в обход".

Бросив кругом испытующий взгляд, Каноль пересек двор и подошел к тому крылу дворца, позади которого были расположены конюшни. Казалось, вся жизнь замка сосредоточилась в этой его части. Слышались ржание лошадей, беготня суетившихся людей, стук металлических частей упряжи. Из сараев выкатывали кареты, и слышались приглушенные от страха, но все же ясно различимые голоса.

Каноль некоторое время прислушивался. Для него не оставалось сомнения, что идут приготовления к отъезду.

Он пересек пространство между обоими крыльями здания, прошел под сводом и приблизился к фасаду замка. Тут он остановился.

В самом деле, окна нижнего этажа были ярко освещены; несомненно, там горело множество факелов или свечей; и так как они беспрестанно меняли место, бросая длинные тени и широкие полосы света на садовый газон, Каноль понял, что именно здесь находится центр всего предприятия.

Сначала Каноль не решался выведывать тайну, которую старались скрыть от него. Потом он подумал, что звание посланника королевы и ответственность, возлагаемая на него данным ему поручением, извинят его поведение даже перед самыми строгими судьями.

Осторожно пробрался он вдоль стены, у подножия которой было совершенно темно, потому что окна, расположенные в шести или семи футах от земли, были ярко освещены; встал на тумбу, с тумбы перебрался на выступ стены и, придерживаясь одной рукой за край оконной рамы, а другой за кольцо, заглянул в комнату.

Вот что он увидел.

Возле женщины, которая прикалывала последнюю булавку к дорожной шляпе, несколько горничных одевали ребенка в охотничье платье; мальчик стоял спиною к Канолю, который мог видеть только белокурые его волосы. Но дама, ярко освещенная двумя подсвечниками с шестью свечами в руках двух лакеев, стоявших неподвижно, как кариатиды, по обе стороны туалета, оказалась оригиналом того портрета, который он недавно видел в спальне принцессы: то же продолговатое лицо, тот же строго сжатый рот, тот же орлиный нос; Каноль узнал ее. Все в ней показывало привычку повелевать: ее смелые жесты, взгляд ее блестящих глаз, быстрые движения головы. Напротив, в присутствующих все проявляло привычку повиноваться: их поклоны, поспешная услужливость, быстрота, с которой они отвечали своей повелительнице или ловили ее взгляд.

Множество слуг, между которыми Каноль узнал и известного ему камердинера, укладывали в чемоданы, в ящики, в сундуки разные вещи, драгоценности, деньги, весь женский арсенал, называемый туалетом. Между тем маленький принц играл и бегал посреди озабоченных слуг; но по странной прихоти случая Каноль никак не мог видеть его лица.

"Я так и знал, — подумал он, — меня обманывают. Все эти люди готовятся к отъезду. Да, но я могу одним мановением руки сделать всю эту таинственную сцену самой печальной. Мне стоит только выбежать на террасу, свистнуть три раза в этот серебряный свисток, и через пять минут двести человек явятся в замок по его пронзительному призыву, арестуют принцесс, перевяжут всю эту челядь, которая так дерзко смеется…

Да, — продолжал Каноль (на этот раз говорило его сердце, а не уста). — Да, но что будет с той, которая спит там или притворяется, что спит?.. Я потеряю ее безвозвратно: она станет ненавидеть меня, и на этот раз по заслугам… И еще хуже: она станет презирать меня, говоря, что я до конца исполнил гнусный долг шпиона… Однако ж, если она повинуется принцессе, почему мне не повиноваться королеве?"

В эту минуту — как бы случай хотел изменить его решение — отворилась дверь комнаты, где принцесса доканчивала туалет, и показались две особы — пожилой человек лет пятидесяти и дама лет двадцати. Они казались веселы и довольны. Когда Каноль увидел их, то весь превратился в зрение. Он тотчас узнал прекрасные волосы, свежие губы, умные глаза виконта де Канба, который с улыбкой целовал руку Клемане де Майе-Брезе, принцессы Конде. Только на этот раз виконт надел платье, приличествующее его полу, и превратился в самую очаровательную виконтессу на земле.

Каноль отдал бы десять лет жизни, чтобы слышать их разговор; но он тщетно прикладывал ухо к стеклу, до него доносились только неясные звуки. Он увидел, как принцесса жестом простилась с молодой дамой, поцеловала ее в лоб, приказала ей что-то такое, отчего все присутствовавшие засмеялись. Потом виконтесса вернулась в парадные апартаменты, сопровождаемая несколькими слугами, надевшими мундиры старших офицеров. Барон заметил даже почтенного Помпея: тот разбух от важности и в оранжевом кафтане с серебром, подобно дону Яфету Армянскому, гордо опирался на длинную шпагу; он провожал свою госпожу, которая грациозно приподнимала длинное шелковое платье. Налево, в противоположную сторону, тихо и осторожно направилась свита принцессы. Принцесса шла впереди, как королева, а не как женщина, принужденная бежать. За ней шел конюший Виала и нес на руках маленького герцога Энгиенского, закутанного в плащ. Потом Ленэ нес шкатулку и связку бумаг, наконец, комендант замка заключал шествие, которое открывали два офицера с обнаженными шпагами.

Все эти люди вышли через потайной коридор. Тотчас Каноль отскочил от окна и побежал к конюшням. Шествие направлялось туда; не было сомнения, что принцесса уезжает.

В эту минуту мысль об обязанностях, возложенных на Каноля поручением королевы, представилась его уму. Эта женщина, которая уезжает, олицетворяет собой гражданскую войну. Он дает ей ускользнуть, и междоусобицы опять начнут терзать грудь Франции. Разумеется, стыдно ему, мужчине, быть шпионом и сторожем женщины, но ведь женщина же, герцогиня де Лонгвиль, зажгла Париж со всех четырех сторон.

Каноль бросился на террасу, возвышающуюся над садом, и приложил свисток к губам.

Все эти приготовления окажутся напрасными. Принцесса Конде не уедет из Шантийи. А если б она и выехала, то ее бы со всей свитой шагов через сто остановил отряд, который был втрое сильнее ее конвоя. Каноль мог исполнить свое поручение, не подвергаясь ни малейшей опасности, он мог одним ударом разрушить счастье и будущность дома Ковде и тем же ударом сделать карьеру, как в прежнее время сделали Витри и Люин, а недавно Гито и Миоссанс при обстоятельствах, не столь важных для спасения королевства.

Но Каноль поднял глаза к той комнате, где за пунцовыми занавесками тихо и спокойно горел ночник у мнимой принцессы, и ему показалось, что очаровательная тень рисуется на огромных белых шторах.

Все решения, подсказанные рассудком, все эгоистические расчеты исчезли перед этим лучом сладостного света, как при первых лучах солнца исчезают ночные призраки и видения.

"Мазарини, — подумал Каноль в припадке страсти, — так богат, что погубит всех этих принцесс и принцев, которые стараются скрыться от него; но я не так богат, чтобы терять сокровище, теперь уже принадлежащее мне: буду стеречь его ревниво, как дракон. Теперь она одна, в моей власти, зависима от меня. Во всякое время дня и ночи я могу войти в ее комнату. Она не уедет отсюда, не сказав мне, потому что дала мне честное слово. Какое мне дело, что королева будет обманута, а Мазарини взбесится! Мне приказано стеречь принцессу Конде, я стерегу ее. Надо было дать мне ее приметы или послать к ней шпиона поискуснее меня".

Каноль положил свисток в карман и слушал, как заскрипели запоры, как задрожал мост парка под каретами, как затихал в отдалении топот коней. Потом, когда все исчезло, он не подумал, что ставит на карту жизнь за любовь женщины, то есть за тень счастья. Он перешел на второй двор, совершенно пустой, и осторожно поднялся по своей лестнице, погруженной в непроницаемую темноту.

Как ни осторожно шел Каноль, однако в коридоре он наткнулся на человека, который подслушивал у дверей его комнаты. Незнакомец тихо вскрикнул от страха.

— Кто вы? Кто вы? — спросил он испуганным голосом.

— Черт возьми, — сказал Каноль, — кто ты сам, пробравшийся сюда, как шпион?

— Я Помпей!

— Управитель госпожи принцессы?

— Да.

— Бесподобно, — сказал Каноль, — а я Касторен.

— Касторен, слуга господина барона де Каноля?

— Именно так.

— Ах, дорогой Касторен, — сказал Помпей, — бьюсь об заклад, что я вас очень напугал.

— Меня?

— Да! Ведь вы, черт возьми, никогда не были солдатом! Могу ли я сделать что-нибудь для вас, любезный друг? — продолжал Помпей, принимая опять важный вид.

— Можете.

— Так говорите.

— Доложите сейчас ее высочеству, что мой господин хочет говорить с нею.

— Теперь?

— Да, теперь.

— Никак нельзя!

— Выдумаете?

— Я в этом уверен!

— Так она не примет моего господина?

— Нет, не примет.

— По королевскому повелению, господин Помпей!.. Ступайте и скажите ей это!

— По королевскому повелению! — повторил Помпей. — Сейчас иду, бегу!

Помпей живо спустился с лестницы; его подгоняли уважение и страх — две борзые, которые могут заставить бежать и черепаху.

Каноль вошел в свою комнату; метр Касторен храпел, важно развалившись в большом кресле. Барон надел свое офицерское платье и стал ждать события, которое сам подготовил.

"Черт возьми, — сказал он сам себе, — если я плохо устраиваю дела Мазарини, так, кажется, хорошо устроил свои".

Каноль напрасно ждал возвращения Помпея. Минут через десять, видя, что Помпей не идет и никто не является вместо него, барон решился идти сам.

Поэтому он разбудил Касторена, желчь которого успокоилась после часового отдыха, приказал ему тоном, не допускавшим возражений, быть готовым на всякий случай и двинулся к апартаментам молодой принцессы.

У дверей барон встретил лакея, который был не в духе, потому что звонок позвал его в ту самую минуту, когда он думал, что кончил дежурство, и надеялся, подобно Касторену, вкусить сладкий отдых, необходимый после бурного и тяжелого дня.

— Что вам угодно, сударь? — спросил лакей, увидев барона Каноля.

— Я хочу засвидетельствовать свое почтение госпоже принцессе де Конде.

— Как! Теперь, сударь?

— Да, теперь.

— Но уже очень поздно.

— Что, ты еще будешь рассуждать, бездельник?

— Я так, сударь… — пробормотал лакей.

— Я не прошу, а хочу, — сказал Каноль повелительно.

— Вы хотите… Здесь приказывает только ее высочество принцесса.

— Король приказывает везде… Я здесь по королевскому повелению!

Лакей вздрогнул и опустил голову.

— Извините, сударь, — отвечал он со страхом, — я простой слуга, стало быть, не смею отворить вам двери принцессы. Позвольте мне разбудить камергера.

— Так камергеры ложатся спать в Шантийи в одиннадцать часов?

— Весь день охотились, — прошептал лакей.

"Хорошо, — подумал Каноль, — им нужно время, чтобы одеть кого-нибудь камергером".

Потом прибавил вслух:

— Ступай скорее. Я подожду.

Лакей побежал поднять весь замок, где Помпей, встревоженный дурной встречей, успел посеять невыразимый страх.

Оставшись один, Каноль навострил уши и смотрел во все глаза.

По всем залам и коридорам забегали люди; при свете факелов вооруженные мушкетонами солдаты стали по углам лестниц; наконец везде грозный шепот заменил прежнее молчание, которое за минуту прежде царило в замке.

Каноль вынул свисток и подошел к окну; из него можно было увидеть вершины деревьев, под которыми он разместил свой отряд.

"Нет, — сказал он себе, — это сразу вызовет сражение, чего мне вовсе не нужно; лучше подождать, в этом случае меня могут только убить, а если я слишком потороплюсь, то могу погубить ее…"

Каноль едва успел подумать об этом, как дверь отворилась и явилось новое лицо.

— Принцессу нельзя видеть, — сказал вошедший так поспешно, что не успел даже поклониться Канолю, — она легла почивать и запретила входить в ее комнату.

— Кто вы? — спросил Каноль, осматривая странного господина с головы до ног, — кто внушил вам дерзость не снимать шляпы, когда вы говорите с дворянином?

И концом трости Каноль сбил с него шляпу.

— Сударь! — закричал незнакомец, гордо отступая на шаг.

— Я спрашиваю, кто вы? — повторил Каноль.

— Я… — отвечал незнакомец, — я, как видите по моему мундиру, капитан телохранителей ее высочества…

Каноль улыбнулся.

Он успел уже рассмотреть своего противника и догадался, что перед ним какой-нибудь виночерпий с брюхом столь же толстым, как его бутылки; какой-то цветущий Ватель, засунутый в офицерский мундир, который — то ли по недостатку времени, то ли из-за слишком большого живота временного обладателя сего одеяния — даже не застегнули как следует.

— Хорошо, господин капитан, — сказал Каноль, — поднимите вашу шляпу и отвечайте мне.

Капитан исполнил первую часть приказания Каноля, как человек, хорошо усвоивший превосходное правило военной дисциплины: "Хочешь уметь повелевать — умей повиноваться".

— Капитан телохранителей! — сказал Каноль. — Черт возьми! Прекрасное место!

— Да, сударь, довольно хорошее; а еще что? — спросил подставной капитан.

— Не чваньтесь так, господин капитан, — сказал Каноль, — иначе на вас лопнут все галуны и ваши штаны свалятся к вам на пятки, что будет не совсем красиво…

— Но, наконец, позвольте узнать, кто вы сами, сударь? — спросил так называемый капитан.

— Охотно последую вашему примеру, сударь, и отвечу на ваш вопрос столь же учтиво, как вы отвечали мне. Я капитан полка де Навайля и приехал сюда как посланный короля. Мое поведение будет или мирным, или жестоким, смотря по тому, будут или не будут повиноваться приказаниям его величества.

— Жестоким! — вскричал мнимый капитан. — Неужели жестоким, сударь?

— Самым жестоким, уверяю вас.

— Даже с принцессой?

— Почему же нет? Ведь она первой обязана повиноваться приказаниям короля.

— Сударь, не вздумайте пугать нас; у меня пятьдесят вооруженных людей, они готовы отомстить за честь принцессы.

Каноль не хотел говорить ему, что его пятьдесят человек — просто лакеи и поварята, достойные чести служить у такого начальника, а честь принцессы отправилась с ней самой в Бордо. Он только отвечал с хладнокровием, которое гораздо страшнее угрозы и обычно у людей отважных и привыкших к опасностям:

— Если у вас пятьдесят человек, сударь, так у меня двести солдат — это авангард королевской армии. Не хотите ли вы открыто восстать против короля?

— Нет, сударь, нет, — живо отвечал подставной капитан с величайшим смущением. — Боже упаси! Но прошу вас, скажите, что я уступаю только силе.

— Извольте, я, как товарищ ваш по ремеслу, должен признать это.

— Хорошо! Я поведу вас к вдовствующей принцессе, которая еще не почивает.

Канолю не нужно было долго размышлять, чтобы понять, в какую опасную западню хотят завлечь его. Но он тотчас вырвался из нее с помощью своих полномочий:

— Мне приказано наблюдать не за вдовствующей принцессой, а за ее высочеством молодой принцессой.

Капитан телохранителей опустил голову, попятился назад, потащил за собой длинную свою шпагу и величественно переступил порог между двумя часовыми, которые дрожали в продолжение всей этой сцены. Узнав о прибытии двухсот солдат, они едва не убежали, не желая стать жертвами своей верности при разгроме замка Шантийи.

Минут через десять тот же капитан вернулся в сопровождении двух стражей и с разными церемониями повел Каноля в комнату принцессы. Барон добрался туда без новых приключений.

Каноль узнал комнату, мебель, кровать, даже то благоухание, которое почувствовал в первый раз. Но он тщетно хотел увидеть портрет истинной принцессы, замеченный им еще во время первого посещения и внушивший ему первое подозрение о хитрой уловке, при помощи которой его хотят одурачить, и лицо ложной принцессы, ради которой он только что принес такую тяжелую жертву.

Портрет сняли, и из предосторожности, слишком уже поздней, лицо дамы, лежавшей в постели, было обращено к стене с дерзостью настоящей принцессы.

Две женщины стояли возле кровати.

Каноль охотно простил бы эту неучтивость, но он боялся, не позволила ли новая перемена лиц бежать виконтессе де Канб, как прежде бежала принцесса. От одной этой мысли волосы у него поднялись дыбом, и, опираясь опять на данные ему полномочия, он тотчас захотел узнать, кто лежит на кровати.

— Нижайше прошу извинения у вашего высочества, — сказал он, низко кланяясь, — что осмелился войти к вам, особенно дав вам слово, что не буду беспокоить вас, пока вы сами не позовете меня. Но я услышал сильный шум в замке…

Дама в постели вздрогнула, но не отвечала. Каноль старался по какому-нибудь признаку увериться, что перед ним именно та, которую он ищет, но в волнах кружев и в мягких пуховиках он ничего не мог рассмотреть, кроме форм лежавшей женщины.

— И я обязан, — продолжал Каноль, — узнать, точно ли здесь та особа, с которой я имел честь говорить полчаса тому назад.

Тут дама не только вздрогнула, но просто задрожала. Это движение не скрылось от барона, и он сам испугался.

"Если она обманула меня, — думал он, — убежала отсюда, несмотря на слово, данное мне торжественно, я ухожу из замка, сажусь на лошадь, возьму с собой весь мой отряд в двести человек и поймаю беглецов, хотя бы пришлось зажечь тридцать селений для освещения дороги".

Каноль подождал с минуту, дама не отвечала и не оборачивалась к нему. Было очевидно, что она хочет выиграть время.

— Ваше высочество, — сказал наконец Каноль, не скрывая досады, которая придала ему смелости, — прошу вас вспомнить, что я прислан королем и от его имени требую чести видеть ваше лицо.

— О! Это невыносимое преследование! — сказал дрожащий голос, от которого молодой офицер радостно затрепетал, потому что узнал тембр, которому невозможно было подражать. — Если король, как вы уверяете, приказывает вам поступать так, то ведь он еще ребенок и не знает, как должен вести себя дворянин. Принуждать женщину показать свое лицо — значит нанести ей такое же оскорбление, как если бы с нее сорвали маску.

— Сударыня, есть слово, перед которым склоняются даже женщины, когда его произносит король, и даже сами короли, когда оно исходит от судьбы: так надо.

— Если так надо, — сказала молодая женщина, — если я осталась одна без защиты против вас, я повинуюсь, сударь, извольте, смотрите на меня.

Быстрым движением отбросила она подушки, одеяло и кружева, покрывавшие прекрасную узницу. Из-под них показалась белокурая головка и прелестное личико, покрасневшее более от стыдливости, чем от негодования. Быстрым взглядом человека, привыкшего давать себе отчет в подобных положениях, Каноль понял, что не гнев закрывает ей глаза длинными ресницами, не от гнева дрожит ее беленькая ручка, которой она поддерживала на перламутровой шее длинные распустившиеся волосы и батист раздушенного одеяла.

Мнимая принцесса с минуту посидела в этом положении, которое она хотела изобразить грозным, но которое показывало только раздражение, а Каноль с волнением смотрел на нее, и обеими руками удерживал биение сердца.

— Что же, сударь? — спросила через несколько секунд несчастная красавица. — Довольно ли вы унизили меня? Хорошо ли вы рассмотрели меня? Ваша победа неоспорима, полна, не так ли? Так будьте же победителем великодушным: уйдите!

— Я хотел бы уйти, мадам, но я должен исполнить данное мне поручение до конца. До сих пор я исполнил только поручение, касающееся вас, но этого мало: я должен непременно видеть герцога Энгиенского.

За этими словами, сказанными тоном человека, который знает, что имеет право приказывать, и который требует повиновения, последовало тягостное молчание. Мнимая принцесса приподнялась, опираясь на руку, и посмотрела на Каноля одним из тех необыкновенных взглядов, которые, казалось, могли принадлежать только ей: так много было в них заключено. Этим взглядом она как бы хотела сказать: "Узнали ль вы, кто я на самом деле? Если да, то простите меня. Вы здесь сильнейший, так сжальтесь же надо мною!"

Каноль понял весь смысл этого взгляда, но устоял против его соблазнительного красноречия и отвечал на него вслух:

— Невозможно, мадам!.. Мне дано точное приказание!

— Так пусть будет по-вашему, сударь, если вы не имеете никакого снисхождения ни к положению моему, ни к званию. Ступайте, эти дамы отведут вас к моему сыну.

— Не лучше ли, — сказал Каноль, — этим дамам привести вашего сына сюда? Это, кажется мне, было бы гораздо удобнее.

— Зачем же, сударь? — спросила мнимая принцесса, очевидно обеспокоенная последним требованием гораздо более, чем всеми предшествовавшими.

— Потому что тем временем я изложу вашему высочеству ту часть данного мне поручения, которую я не смогу передать никому, кроме вас.

— Кроме меня?

— Да, кроме вас, — отвечал Каноль с таким низким поклоном, какого он еще не делал.

На этот раз взгляд принцессы, в котором читался постепенный переход от величия к мольбе и от мольбы к беспокойству, с трепетом остановился на Каноле.

— Что же так сильно пугает вас в этом свидании наедине, мадам? — спросил Каноль. — Вы принцесса, а я простой дворянин.

— Да, вы правы, сударь, и я напрасно опасаюсь. Да, хоть я имею в первый раз удовольствие видеть вас, однако слухи о вашей учтивости и честности дошли до меня.

Потом она обратилась к женщинам:

— Ступайте и приведите сюда герцога Энгиенского.

Обе женщины отошли от кровати, подошли к дверям и обернулись еще раз, как бы желая убедиться, что приказание действительно отдано; по знаку, данному принцессой, — или, лучше сказать, по знаку той, которая занимала ее место, — они вышли из комнаты.

Каноль следил за ними взглядом, пока они не затворили дверей. Потом с радостным восторгом взглянул он на мнимую принцессу.

— Ну, барон де Каноль, — сказала она, садясь в постели и складывая руки на груди, — скажите мне, за что вы так преследуете меня?

При этих словах она посмотрела на молодого офицера не гневным взглядом принцессы, что ей так и не удалось, а, напротив, так нежно и значительно, что все очаровательные подробности их первой встречи, все опьяняющие эпизоды их путешествия, все воспоминания об этой зарождающейся любви разом нахлынули на барона, обволакивая его сердце сладким туманом.

— Сударыня, — сказа он, подходя к постели, — я преследую именем короля мадам де Конде, а не вас, потому что вы не принцесса.

При этих словах молодая женщина слегка вскрикнула, побледнела и приложила руку к сердцу.

— Так что же вы хотите сказать? За кого же вы меня принимаете? — спросила она.

— Трудно объяснить, но я почти поклялся бы, что вы прелестнейший виконт, если бы не были очаровательнейшей виконтессой.

— Сударь, — сказала мнимая принцесса с достоинством, надеясь озадачить Каноля, — из всего, что вы мне говорите, я понимаю только одно: вы не уважаете меня! Вы оскорбляете меня!

— Сударыня, — сказал Каноль, — нельзя проявить неуважение к Богу — ему поклоняются; нельзя оскорбить ангелов — перед ними преклоняют колени.

И Каноль с этими словами хотел стать на колени.

— Сударь! — закричала виконтесса, останавливая его, — принцесса Конде не может допустить…

— Принцесса Конде, — возразил Каноль, — скачет теперь на добром коне между конюшим Виала и советником Ленэ по дороге в Бордо. Она уехала со своими дворянами и капитанами, со всем своим двором, и ей нет никакого дела до того, что происходит теперь между бароном Канолем и виконтессой де Канб.

— Но что вы говорите, сударь? Вы, верно, сошли с ума?

— Совсем нет, рассказываю только то, что видел, повторяю то, что слышал.

— Бели вы видели и слышали то, что говорите, так ваши обязанности кончились.

— Вы так думаете, виконтесса? Стало быть, я должен вернуться в Париж и сообщить королеве, что для угождения женщине, которую я люблю (не сердитесь, виконтесса, я никого не называю по имени), я нарушил королевское повеление, позволил врагам королевы бежать, что я на все это смотрел сквозь пальцы — словом, изменил, да, просто изменил моему королю…

Виконтесса, казалось, была растрогана и посмотрела на барона с состраданием почти нежным.

— У вас есть самое лучшее извинение: невозможность! — отвечала она. — Могли бы вы одни остановить многочисленный конвой принцессы? Неужели вам было приказано одному сражаться с пятьюдесятью дворянами?

— Я был здесь, сударыня, не один, — отвечал Каноль, качая головою. — У меня там, в этом лесу, в двухстах шагах от нас двести солдат, я могу собрать и призвать их одним свистком. Стало быть, мне легко было задержать принцессу; она не могла бы сопротивляться. Если бы даже мой отряд был не вчетверо сильнее ее свиты, а гораздо слабее ее, то я все-таки мог сражаться, мог умереть, сражаясь. Это было бы для меня так же легко, как приятно дотронуться до этой ручки, если бы я смел, — прибавил молодой человек, низко кланяясь.

Действительно, ручка, с которой барон не спускал глаз, маленькая, полненькая и белая, свесилась с кровати и дрожала при каждом слове Каноля. Виконтесса, ослепленная этим объяснением в любви, первые признаки которой она почувствовала в гостинице Жольне, забыла, что следовало отнять руку, доставившую Канолю счастливый случай сказать эти слова. Молодой офицер, опустившись на колени, с робостью поцеловал ее руку. Виконтесса тотчас отдернула ее, как будто ее обожгли раскаленным железом.

— Благодарю вас, барон, — сказала она, — благодарю от души за все, что вы сделали для меня; верьте, я никогда этого не забуду. Но удвойте цену вашей услуге: оставьте меня, уйдите! Ведь мы должны расстаться, потому что дело, порученное вам, закончено.

Это мы, произнесенное с интонацией столь сладостной для него и с некоторым сожалением, заставило сердце Каноля до самых тайных глубин затрепетать от восторга. Но во всякой сильной радости есть и чувство печали.

— Я повинуюсь вам, виконтесса, — сказал он. — Осмелюсь только заметить, не для того чтобы отказаться, а чтобы избавить вас, может быть, от угрызения совести, — осмелюсь заметить, что повиновение вам погубит меня. Если я сознаюсь в моем проступке, если окажется, что я не был обманут вашей хитростью, я стану жертвою своей снисходительности, меня объявят изменником, посадят в Бастилию… может быть, расстреляют! И это очень естественно: я действительно изменник.

Клер вскрикнула и схватила Каноля за руку, но тотчас выпустила ее в очаровательном смущении.

— Так что же мы будем делать: — спросила она.

Сердце молодого человека радостно забилось: это подающее надежду на счастье мы решительно становилось любимым словом виконтессы де Канб.

— Погубить вас, великодушного и благородного человека! — сказала она. — О нет, нет, никогда! Как я могу спасти вас? Говорите, говорите!

— Надо позволить мне, виконтесса, доиграть мою роль до конца. Надо, как я уже говорил вам, уверить всех, что вы обманули меня; тогда я дам отчет Мазарини в том, что я вижу, а не в том, что я знаю.

— Да, но если узнают, что вы сделали все это для меня, если узнают, что мы уже встречались, что вы уже видели меня, тоща я погибну! Подумайте!

— Сударыня, — сказал Каноль с превосходно разыгранной грустью, — судя по вашему холодному виду, по тому, как легко вам сохранять сдержанность в моем присутствии, я не верю, что вы можете выдать тайну, которой, впрочем, и не существует, по крайней мере, в вашем сердце.

Клер хранила молчание, но быстрый взгляд и едва приметная улыбка, невольно появившаяся на лице прелестной пленницы, отвечали Канолю так, что он почувствовал себя счастливейшим человеком в мире.

— Так я останусь? — спросил он с улыбкой, которую невозможно описать.

— Что ж делать, если нужно! — отвечала Клер.

— В таком случае я напишу Мазарини.

— Ступайте!

— Что это значит?

— Я говорю: идите и напишите ему.

— Нет, я должен писать ему отсюда, из вашей комнаты; надо, чтобы письмо мое отправилось к нему от изголовья вашей кровати.

— Но это неприлично.

— Вот моя инструкция, сударыня, извольте прочесть сами…

И Каноль подал бумагу виконтессе. Она прочла:

"Господин барон де Каноль должен стеречь госпожу принцессу и ее сына господина герцога Энгиенского, не выпуская их из виду".

— Вы видите? — сказал Каноль.

— Да, это так, — отвечала она.

III

Клер сразу поняла, сколько выгоды человек, влюбленный, как Каноль, мог извлечь из подобной инструкции; но она в то же время подумала о том, какое одолжение оказывает принцессе, поддерживая заблуждение королевского двора насчет своей повелительницы.

— Пишите здесь, — сказала она, покоряясь своей судьбе. Каноль посмотрел на нее; она взглядом же указала ему на шкатулку, в которой находилось все необходимое для письма. Барон раскрыл шкатулку, взял бумагу, перо и чернила, придвинул стол к самой постели, попросил позволения сесть (как будто Клер все еще была принцессой). Получив позволение, он написал к Мазарини следующую депешу:

"Монсеньер!

Я прибыл в замок Шантийи в девять часов вечера; Вы изволите видеть, что я весьма спешил, ибо имел честь проститься с Вами в половине седьмого.

Я нашел обеих принцесс в постели; вдовствующая очень нездорова, а молодая устала после охоты, на которой провела весь день.

По Вашему приказанию я представился их высочествам, которые тотчас же отпустили всех своих гостей, и теперь я не выпускаю из вида молодую принцессу и ее сына".

— И ее сына, — повторил Каноль, оборачиваясь к виконтессе. — Дьявольщина! Мне кажется, я лгу, а мне не хотелось бы лгать.

— Успокойтесь, — отвечала Клер с улыбкой. — Вы еще не видали моего сына, но сейчас увидите.

— "…и ее сына", — прочел Каноль с улыбкой и вновь принялся за письмо:

"Я имею честь писать это донесение Вашему высокопреосвященству из комнаты ее высочества, сидя у ее кровати".

Он подписал письмо и, почтительно попросив позволения у Клер, позвонил. Явился слуга.

— Позовите моего лакея, — сказал Каноль, — когда он придет в переднюю, доложите мне!

Минут через пять барону доложили, что Касторен ждет в передней.

— Возьми, — сказал Каноль, — отвези это письмо начальнику моего отряда и скажи, чтобы он тотчас отослал его с нарочным в Париж.

— Но, господин барон, — отвечал Касторен, которому такое поручение, данное посреди ночи, показалось крайне неприятным, — я уже докладывал вам, что господин Помпей принял меня на службу к ее высочеству.

— Да я и даю тебе письмо от имени принцессы. Не угодно ли вашему высочеству подтвердить слова мои? — прибавил Каноль, обращаясь к Клер. — Вы изволите знать, сколь нужно, чтобы письмо было доставлено без замедления.

— Отправить письмо! — сказала самозванная принцесса гордо и величественно.

Касторен поклонился до земли и вышел.

— Теперь, — сказала Клер, простирая к Канолю молитвенно сложенные руки, — вы уйдете, не правда ли?

— Извините… — отвечал Каноль, — но ваш сын…

— Да, правда, — сказала Клер с улыбкой, — вы сейчас увидите его.

Действительно, едва виконтесса успела выговорить эти слова, как кто-то, по обычаю того времени, начал царапать ее дверь. Моду стучаться таким образом ввел, по-видимому, из-за своей любви к кошкам, кардинал Ришелье. Во время продолжительного его владычества все царапали дверь его высокопреосвященства; потом царапали дверь господина де Шавиньи, который имел право на это наследство уже потому, что был порождением кардинала; наконец, царапали дверь Мазарини. Стало быть, следовало царапать дверь принцессы Конде.

— Идут! — сказала Клер.

— Хорошо, — отвечал Каноль, — я принимаю официальный вид.

Он отодвинул стол с креслом, взял шляпу и почтительно стал шагах в четырех от кровати.

— Войдите! — крикнула принцесса.

Тотчас в комнату вошла самая церемонная процессия, какую можно себе вообразить. Тут были женщины, офицеры, камергеры — все, кто составлял двор принцессы.

— Ваше высочество, — сказал старший камердинер, — уже разбудили монсеньера герцога Энгиенского, теперь он может принять посланного его величества.

Каноль взглянул на виконтессу. Взгляд этот очень ясно сказал ей: "Так ли мы условились:"

Она очень хорошо поняла этот взор, полный мольбы, и, вероятно, из благодарности за все, что сделал Каноль, или, может быть, из желания посмеяться над присутствующими (такие желания кроются вечно в сердце самой доброй женщины) она сказала:

— Приведите сюда господина герцога Энгиенского, пусть господин посланный увидит моего сына при мне.

Ей тотчас повиновались и через минуту привели принца.

Мы уже сказали, что, наблюдая за малейшими подробностями последних приготовлений принцессы к отъезду" барон видел, как принц бегал и играл, но не мог видеть его лица.

Каноль заметил только его простой охотничий костюм. Теперь же он подумал, не могли ведь переодеть принца в великолепное шитое платье лишь для того, чтобы показать ему. Предположение, что настоящий принц уехал с матерью, превратилось в уверенность. Он молча в продолжение нескольких минут рассматривал наследника знаменитого принца Конде, и насмешливая, хотя и почтительная, улыбка появилась на его устах.

Низко кланяясь, Каноль сказал:

— Я очень счастлив, что имею честь выразить свое почтение вашему высочеству.

Госпожа де Канб, с которой мальчик не спускал своих больших глаз, сделала ему знак, чтобы он кивнул в ответ. Тут ей показалось, что Каноль следит за подробностями этой сцены с чересчур насмешливым видом.

— Сын мой, — сказала она с рассчитанной злобой, заставившей вздрогнуть барона, который уже по движению губ виконтессы догадался, что сейчас станет жертвой какого-нибудь женского предательства, — сын мой, офицер этот — барон де Каноль, посланный его величества; дайте ему поцеловать руку.

По этому приказанию Пьерро, достаточно обученный предусмотрительным Ленэ, который, как и обещал принцессе, взялся воспитать его, протянул руку, которую он не успел — да и не мог — превратить в руку дворянина. Каноль был принужден при скрытом смехе всех присутствующих поцеловать эту руку, которую самый недальновидный человек, а уж никак не барон, не признал бы за аристократическую.

— О, виконтесса, — прошептал он, — вы дорого заплатите мне за этот поцелуй!

И он поклонился, почтительно благодаря Пьерро за честь, которой удостоился.

Потом, понимая, что после этого последнего испытания ему невозможно более оставаться в комнате дамы, он повернулся к виконтессе и сказал:

— Мадам, на сегодня мои обязанности закончены, и мне остается только попросить позволения уйти.

— Извольте, сударь, — отвечала Клер, — вы видите, мы все здесь ведем себя очень тихо; стало быть, вы можете почивать спокойно.

— Но мне нужно еще испросить у вашего высочества величайшую милость.

— Что такое? — спросила Клер с беспокойством, так как по голосу Каноля поняла, что тот хочет отомстить ей.

— Наградите меня тою же милостью, которой удостоил меня сын ваш.

На этот раз виконтесса была поймана: нельзя было отказать королевскому офицеру, который просил такой награды при всех. И госпожа де Канб протянула барону дрожащую руку.

Он подошел к кровати, как приблизился бы к трону королевы, взял протянутую ему руку, стал на одно колено, и мягкую, белую, трепетную кожу обжег долгий поцелуй, который все приписали его уважению к принцессе. Одна виконтесса знала, что это пламенное выражение любви.

— Вы мне обещали, даже поклялись мне, — сказал Каноль вполголоса, вставая, — что не уедете из замка, не предупредив меня. Надеюсь на ваше обещание, на вашу клятву.

— Надейтесь, барон, — отвечала Клер, падая на подушку почти без чувств.

Каноль вздрогнул от волнения, что слышалось в ее голосе, и старался в глазах прелестной пленницы найти подтверждение своих надежд. Но очаровательные глазки виконтессы были плотно закрыты.

Каноль подумал, что в закрытых сундуках обыкновенно хранятся драгоценнейшие сокровища, и пришел в восторг.

Невозможно описать, как провел ночь наш дворянин; невозможно рассказать ни о том, как бодрствование и сон слились для него в одно нескончаемое мечтание, во время которого он вновь и вновь перебирал в уме подробности невероятного приключения, сделавшего его обладателем сокровища, о каком не мог бы мечтать ни один скупец; ни о планах, которые он строил на будущее, стараясь представить его согласно расчетам своей любви и прихотям своей фантазии; ни о доводах, с помощью которых он убеждал себя, что поступает правильно. Все это, повторяем, было бы делом невозможным, ибо сумасшествие утомительно для всех умов, кроме ума самого сумасшедшего.

Каноль заснул поздно, если только можно назвать сном последовавшие за его ожиданием лихорадочные сновидения. Но свет едва заиграл на верхушках тополей и не озарил еще красивые пруды, где спали широколистые кувшинки, цветы которых раскрываются только под лучами солнца, как барон уже соскочил с постели, поспешно оделся и пошел в сад. Прежде всего двинулся он к тому крылу замка, в котором жила принцесса, прежде всего взглянул на окна ее спальни. Пленница не ложилась еще спать или уже встала, потому что спальня ее освещалась ярким светом, непохожим на огонь обыкновенного ночника, который не смог бы пробиться сквозь плотные камчатые занавески. Увидев такое освещение, Каноль остановился; в ту же секунду в уме его родились тысячи безрассудных предположений. Прервав прогулку, он подошел к цоколю статуи, который мог достаточно скрыть его, и начал, наедине со своей мечтой, этот вечный диалог влюбленных сердец, которые видят предмет своей любви во всех поэтических проявлениях природы.

Барон наблюдал уже с полчаса и с невыразимой радостью смотрел на эти занавески, перед которыми всякий другой прошел бы равнодушно, как вдруг окно галереи растворилось и в нем показалась фигура честного Помпея. Все, что имело какое-нибудь отношение к виконтессе, обращало на себя внимание Каноля; от оторвал глаза от привлекавших его занавесок и заметил, что Помпей пытается делать ему какие-то знаки. Сначала Каноль не хотел верить, что эти знаки относятся к нему, и поэтому начал внимательно приглядываться; но Помпей, заметив сомнения барона, добавил к своим знакам призывный свист, который мог бы показаться очень неприличным в общении между простым слугой и посланным французского короля, если б свист не извинялся наличием у слуги в руках чего-то белого. Влюбленный тотчас догадался, что это свернутая бумага.

"Записка! — подумал Каноль. — Она пишет мне? Что бы это значило?"

С трепетом подошел он к окну, хотя первым чувством его была радость; но в радости влюбленных всегда есть порядочная доля страха, который, может быть, составляет главную прелесть любви: быть уверенным в своем счастье — значит уже не быть счастливым.

По мере того как Каноль приближался, Помпей все более открыто показывал письмо. Наконец Помпей протянул руку, а Каноль подставил шляпу. Эти два человека поняли друг друга как нельзя лучше: первый уронил записку, второй ее очень ловко поймал и тотчас же ушел под дерево, чтобы читать без опасений. Помпей, боясь, вероятно, простуды, тотчас запер окно.

Но первое письмо от женщины, которую любишь, читается не просто, особенно когда неожиданное письмо вовсе не нужно и может только нанести удар вашему счастью. В самом деле, о чем может писать ему виконтесса, если со вчерашнего дня в их планах ничего не изменилось? Стало быть, записка содержит какую-нибудь роковую новость.

Каноль так был уверен в этом, что даже не прижал письмо к губам, как это обыкновенно делают влюбленные в подобных обстоятельствах. Напротив, он рассматривал его со всех сторон, чувствуя все больший ужас. Но надо же было когда-нибудь прочесть письмо, поэтому барон призвал на помощь все свое мужество, разломил печать и прочел:

"Сударь!

Совершенно невозможно оставаться долее в том положении, в каком мы находимся; надеюсь, Вы в этом согласитесь со мною. Вы, верно, страдаете, думая, что все в доме считают Вас неприятным надзирателем. С другой стороны, если я буду принимать Вас ласковее, чем принимала бы сама принцесса, то могут догадаться, что мы играем комедию, развязка которой повлечет за собой потерю моей репутации".

Каноль отер лоб: предчувствие не обмануло его. С дневным светом, известным убийцей всех видений, все золотые его сны исчезли. Он покачал головою, вздохнул и продолжал читать:

"Притворитесь, будто Вы поняли, что Вас обманывают. Для этого есть очень простое средство, которое я доставлю Вам сама, если Вы обещаете исполнить мою просьбу. Вы видите, я не скрываю, насколько завишу от Вас. Если вы обещаете исполнить мою просьбу, я подарю вам мой портрет с моим именем и гербом. Вы скажете, что нашли этот портрет во время одного из ночных обходов и таким образом узнали, что я вовсе не принцесса Конде.

Надо ли говорить, что я позволяю Вам в знак благодарности за исполнение моей просьбы оставить у себя эту миниатюру, коль скоро это может быть Вам приятно?

Если это возможно, то покиньте замок, не пытаясь увидеть меня, и Вы увезете всю мою признательность; а мне останется воспоминание о Вас как об одном из самых благородных и великодушных людей, каких я знала в моей жизни".

Каноль два раза прочел письмо и стоял как вкопанный. Какое бы хорошее отношение к нему ни угадывалось в этом письме, приказывающем ему уехать, как бы ни золотили ему это приказание, все-таки вынужденное прощание, отъезд, отказ были для него жестоким ударом. Разумеется, Канолю было приятно получить портрет, но вся ценность подарка меркла по сравнению с причиной, по которой его предлагали. Притом же к чему портрет, когда оригинал тут, в его руках, и когда можно удержать его?

Все это так, но Каноль, не боявшийся гнева Анны Австрийской и кардинала Мазарини, дрожал при мысли, что виконтесса де Канб может недовольно нахмурить брови.

Однако ж эта женщина обманула его сначала на дороге, потом в Шантийи, заняв место принцессы Конде, и, наконец, вчера, подав ему надежду, которую теперь отнимает! Из всех этих обманов последний ужаснее всех. На дороге она не знала его и старалась отделаться от надоедливого спутника, не больше. Выдавая себя за принцессу Конде, она повиновалась приказу свыше, играла роль, назначенную самою принцессою; она не могла поступить иначе. Но теперь она узнала его, казалось, оценила его преданность, два раза говорила "мы", то многозначительное "мы", которое поразило молодого человека до глубины души, — и вот она возвращается к прежнему, забывает о своем расположении к нему, пишет такое письмо!.. Это показалось Канолю не только жестокостью, но даже насмешкою.

Так негодовал он, предаваясь досаде и грусти, не замечая, что за занавесками, где огонь погас, стояла спрятавшаяся зрительница, смотрела на его отчаяние и, может быть, наслаждалась им.

"Да, да, — думал он, сопровождая мысли свои соответствующими жестами, — да, это отставка, несомненная, полная; встреча, что была важнейшим событием моей жизни, кончилась самой пошлой развязкой, поэтическая надежда превратилась в грубый обман. Но я не хочу казаться смешным, как она желает! Лучше пусть она ненавидит меня, чем отделывается этой так называемой благодарностью, которую она обещает мне… Можно ли теперь верить ее обещаниям?.. Уж лучше поверить постоянству ветра или спокойствию моря!.. О виконтесса, — прибавил Каноль, поворачиваясь к окну, — вы два раза ускользали из моих рук, но клянусь вам, если вы попадетесь мне в третий раз, так уж не вырветесь".

Каноль вернулся в свою комнату с намерением одеться и войти к виконтессе, даже пустив в ход насилие. Но, посмотрев на стоявшие в комнате часы, он увидел, что не было еще и семи часов.

В замке все еще спали. Каноль бросился в кресло, закрыл глаза, чтобы разобраться, если это возможно, в своих мыслях и отогнать призраки, которые вились перед ним; однако каждые пять минут он вновь открывал глаза, чтобы взглянуть на часы.

Пробило восемь часов, и в замке начали просыпаться, появилось движение и послышался шум. С невыразимым трудом Каноль прождал еще полчаса, наконец потерял терпение, решился и, спустившись с лестницы, подошел к Помпею, который на большом дворе наслаждался утренним воздухом и рассказывал окружающим его лакеям про свои походы в Пикардию при покойном короле.

— Вы управляющий принцессы? — спросил у него Каноль, как будто видел его в первый раз.

— Я, сударь, — отвечал удивленный Помпей.

— Доложите ее высочеству, что я хочу иметь честь видеть ее.

— Но, сударь, она…

— Она встала.

— Все-таки…

— Ступайте.

— Я думал, что ваш отъезд…

— Мой отъезд зависит от моего свидания с принцессой.

— Но у меня нет приказания от принцессы.

— А у меня есть приказание от короля, — возразил Каноль. При этих словах он величественно ударил по карману своего мундира, то есть сделал движение, которое счел наиболее подходящим из всех, совершенных со вчерашнего дня.

Но, совершив этот государственный переворот, наш дипломат почувствовал, что храбрость оставляет его. Действительно, со вчерашнего вечера значение, которое имело присутствие Каноля, значительно уменьшилось: уже двенадцать часов прошло с тех пор, как принцесса уехала; она, без сомнения, не останавливалась всю ночь и отъехала уже на двадцать или двадцать пять льё от Шантийи. Как бы ни спешил Каноль со своим отрядом, он уже не сможет догнать ее, а если б и догнал, то теперь у нее, уехавшей с сотней дворян, может быть триста или четыреста защитников. Канолю все еще оставалась, как он говорил вчера, возможность погибнуть; но имел ли он право жертвовать людьми, ему вверенными, и подвергать их кровавым последствиям его любовной прихоти? Если он ошибся вчера в чувствах виконтессы де Канб, если ее смущение было просто комедией, то она сможет открыто посмеяться над ним. В таком случае он станет посмешищем для лакеев и даже солдат, спрятанных в лесу. Он лишится милости Мазарини, навлечет на себя гнев королевы, а хуже всего — погаснет зародившаяся любовь; ибо женщина никогда не сможет полюбить того, кого хоть на мгновение выставила на осмеяние.

Пока он мысленно перебирал все эти сомнения, Помпей вернулся и смущенно доложил, что его готовы принять.

На этот раз виконтесса приняла его без церемоний, возле своей спальни, в небольшой гостиной; она уже была одета и стояла у камина. На ее прелестном лице видны были следы бессонницы, хотя она старалась скрыть их. Темные круги под глазами показывали, что она не смыкала их всю ночь.

— Вы видите, барон, — сказала она, не дав ему времени начать разговор, — я исполняю ваше желание, но, признаюсь вам, с надеждой, что это свидание будет последним и что вы, в свою очередь, исполните мою просьбу.

— Извините, виконтесса, — сказал Каноль, — но, судя по вчерашнему нашему разговору, я думал, что вы будете не так строги в ваших требованиях; я надеялся, что взамен всего, сделанного мною для вас, для вас одной, так как я вовсе не знаю принцессы Конде, вам угодно будет позволить мне подольше пробыть в Шантийи.

— Да, барон, признаюсь, — сказала виконтесса, — в первую минуту… смущение, неизбежное в таком затруднительном положении… огромность вашей жертвы для меня… выгоды принцессы, требовавшей, чтобы я выиграла время… могли вырвать у меня несколько слов, совсем не согласных с моими мыслями. Но в эту долгую ночь я все обдумала: ни я, ни вы не можем оставаться дольше в этом замке.

— Не можем! — повторил Каноль. — Но вы забываете, виконтесса, что все возможно тому, кто говорит именем короля.

— Господин де Каноль, надеюсь, что вы поступите как следует дворянину и не употребите во зло того положения, в которое поставила меня преданность моя ее высочеству.

— Ах, виконтесса, — отвечал Каноль, — ведь я совсем сошел с ума! И, Боже мой, вы это хорошо знаете: кто, кроме сумасшедшего, мог сделать то, что я сделал? Сжальтесь же над моим безумием, виконтесса! Не отсылайте меня из Шантийи, умоляю вас!

— Тоща оставлю замок я, сударь. Так я против вашей воли возвращу вас к вашим обязанностям. Увидим, дерзнете ли вы удерживать меня силой, решитесь ли предать нас обоих позору? Нет, нет, барон, — прибавила виконтесса, и Каноль впервые услышал, что ее голос дрожит, — нет, вы поймете, что вам нельзя оставаться вечно в Шантийи, вы вспомните, что вас ждут в другом месте.

Это слово, блеснувшее как молния, напомнило ему сцену в гостинице Бискарро, когда виконтесса узнала про связь барона с Нанон. Ему все стало ясно.

Бессонница Клер объяснялась не беспокойством о настоящем, а воспоминаниями о прошлом. Принятое утром решение не видеться с Канолем было внушено ей не разумом, а ревностью.

Тут оба они замолчали на минуту и безмолвно стояли друг перед другом. Но в то же время между ними продолжался безмолвный разговор, сопровождаемый сильным биением их сердец.

"Она ревнует! — думал Каноль. — Ревнует! О, теперь я все понимаю! Да! Да! Она хочет убедиться, могу ли я пожертвовать для нее всякой другой любовью. Это испытание!"

В то же время она думала:

"Я для Каноля только развлечение, он встретил меня на дороге в ту минуту, когда был принужден уехать из Гиени, он преследовал меня, как путешественник следует за блуждающим огоньком, но сердце его осталось в том домике, окруженном деревьями, куда он ехал, когда мы встретились. Я никак не могу быть рядом с человеком, который любит другую и которого я, может быть, полюблю, если еще буду видеть его. О, это значило бы не только изменить своей чести, но даже изменить делу принцессы: какая низость — любить исполнителя повелений ее гонителей!"

И потом вдруг, отвечая на свою мысль, она сказала:

— Нет, нет! Вы должны уехать, барон. Уезжайте! Или я сама уеду.

— Вы забываете, виконтесса, — возразил Каноль, — что вы дали мне слово не уезжать, не предупредив меня.

— Так я предупреждаю вас, сударь, что покидаю Шантийи немедленно.

— И вы думаете, что я это позволю? — спросил Каноль.

— Как! — вскричала виконтесса. — Вы решитесь остановить меня силой!

— Не знаю сам, что сделаю, сударыня, знаю только, что не могу расстаться с вами.

— Так я у вас в плену?

— Я уже два раза терял вас, виконтесса, и не хочу потерять в третий.

— Значит, насилие?

— Да, насилие, раз нет другого средства.

— О! — вскричала виконтесса. — Какое счастье стеречь женщину, которая стонет, просится на волю, не любит и даже ненавидит вас!

Каноль вздрогнул и старался разгадать, где правда: в словах или в мыслях Клер?

Он понял, что настала минута, когда следовало рискнуть всем.

— Виконтесса, — сказал он, — слова, которые вы сейчас произнесли таким искренним голосом, что нельзя обмануться в истинном их значении, разрешают все мои сомнения. Вы будете плакать! Вы в неволе! Я буду удерживать женщину, которая не любит, даже ненавидит меня! О нет, нет! Успокойтесь, ничего этого не будет! Чувствуя невыразимое счастье при свиданиях с вами, я вообразил, что вы не возражаете против моего присутствия. Я надеялся, что за потерю уважения и доверия, будущности и, может быть, чести вы вознаградите меня, хоть подарив мне несколько часов, которые, вероятно, никогда не повторятся. Все это было возможно, если б вы любили меня… если б даже были равнодушны ко мне, ведь вы добры и сделали бы из сострадания то, что другая сделала бы из любви. Но я имею дело не с равнодушием, а с ненавистью; ну, это совсем другое дело, и вы совершенно правы. Простите только, виконтесса, мне то, что я не понял, как можно заслужить такую ненависть, когда безумно любишь! Это вы должны остаться повелительницей и свободной в этом замке, как и везде, а я должен удалиться и удаляюсь. Через десять минут вы будете совершенно свободны. Прощайте, виконтесса, прощайте навсегда!

И Каноль с отчаянием, которое сначала казалось притворным, а было настоящим, поклонился и отвернулся. Он никак не мог найти дверь и повторял "Прощайте! Прощайте!" голосом, полным такой глубокой скорби, что слова, вырывавшиеся из его души, тронули сердце Клер. Истинное горе обычно проявляется бурно.

Виконтесса никак не ожидала такого послушания. Она собрала все силы для борьбы, а не для победы и была поражена этой покорностью, сочетавшейся с такой искренней любовью. И когда молодой человек сделал уже два шага к двери, наугад берясь за ручку и подавляя рыдание, он внезапно почувствовал на своем плече руку. Ее движение было весьма выразительным: она не просто прикасалась, она останавливала.

Перед ним стояла Клер. Ее грациозно протянутая рука касалась его, и гордое выражение лица внезапно сменилось прелестной улыбкой.

— Так вот каким образом, сударь, вы служите королеве? — сказала она. — Вы собрались уезжать, хотя вам приказано оставаться здесь, предатель?..

Каноль вскрикнул, упал на колени и прижался пылающим лицом к ее рукам.

— О, теперь можно умереть от радости! — прошептал он.

— Ах, не радуйтесь еще!— сказала виконтесса. — Знаете ли, зачем я вас остановила? Чтобы мы не расстались поссорившись, чтобы вы не считали меня неблагодарной… чтобы возвратили мне добровольно мое честное слово… чтобы вы видели во мне, по крайней мере, преданную вам женщину, если уж политические распри мешают мне быть для вас чем-нибудь другим.

— Боже мой, — вскричал Каноль. — Так я опять ошибся: вы не любите меня!

— Не будем говорить о наших чувствах, барон, поговорим лучше об опасности, которая грозит нам обоим, если мы здесь останемся. Уезжайте или позвольте мне ехать: так надо.

— Что вы говорите?

— Я говорю правду. Оставьте меня здесь, возвращайтесь в Париж, расскажите Мазарини, расскажите королеве, что здесь случилось. Я помогу вам, насколько мне это будет возможно, но уезжайте, уезжайте!

— Но я опять должен повторить вам: расстаться с вами для меня — умереть!

— Нет, нет, вы не умрете; у вас останется надежда, что мы встретимся в другое, более счастливое время.

— Случай оросил меня на вашу дорогу, или, лучше сказать, виконтесса, случай уже дважды приводил вас на мою дорогу; случай устанет помогать мне, и если я с вами расстанусь, то мы никогда не встретимся.

— Так я найду вас.

— О, виконтесса, позвольте мне умереть за вас! Что смерть! Одна минута страдания, не более! Но не просите, чтобы я опять расстался с вами. При одной мысли о разлуке сердце мое разрывается. Подумайте, я едва успел увидеть вас, едва успел поговорить с вами…

— Хорошо! Если я позволю вам остаться здесь еще сегодня, если весь день вы будете видеть меня и говорить со мною, будете ли вы довольны? Говорите!

— Я ничего не обещаю.

— В таком случае и я ничего не обещаю. Я обещала вам только сказать, когда уеду. Извольте, я еду из замка через час.

— Значит, нужно делать все, что вам угодно? Значит, нужно слушаться вас во всем? Нужно отказаться от самого себя и слепо подчиниться вашей воле? Ну, если все это нужно, извольте! Перед вами раб, приказывайте, он исполнит. Приказывайте, моя госпожа, приказывайте!

Клер подала барону руку и сказала самым ласковым, самым нежным голосом:

— Возвратите мне мое честное слово, и в обмен заключим новый договор: если с этой минуты до девяти часов вечера я не расстанусь с вами ни на секунду, уедете ли вы в девять часов?

— Клянусь, что уеду.

— Так пойдемте! Посмотрите: небо голубое! Оно обещает нам прекрасный день. Роса на лугах, благоухание в воздухе, целебные запахи лесных деревьев! Пойдемте!.. Эй! Помпей!

Достопочтенный управляющий, получивший, вероятно, приказание стоять у дверей, тотчас вошел.

— Лошадей для прогулки! — сказала госпожа де Канб, разыгрывая прежнюю роль, — я поеду этим утром на пруды, а вернусь через ферму, где буду завтракать… Вы поедете со мною, господин барон, — прибавила она, — провожать меня — обязанность ваша, потому что королева приказала вам не выпускать меня из виду.

Молодой человек ничего не видел перед собой; он задыхался от радости, окутавшей его подобно тем облакам, в которых некогда скрывались боги на небесах. Он позволял вести себя, не будучи в состоянии ни думать, ни управлять собою. Он был опьянен, был в упоении похож на сумасшедшего. Скоро посреди прохладной рощи, где в таинственных аллеях зеленые ветви задевали его непокрытую голову, он опять пришел в себя. Он шел глух и нем, сердце его сжималось от радости так же больно, как оно сжимается от печали. Рука виконтессы де Канб лежала в его руке. Клер была бледна, молчалива и, несомненно, столь же счастлива, сколько и он.

Помпей шел сзади так близко, что все мог видеть, и так далеко, что ничего не мог слышать.

IV

Конец этого чудесного дня наступил, как приходит всегда конец всякого сновидения. Для счастливого барона часы летели как секунды. Ему казалось, что от этого дня у него останется столько воспоминаний, что их хватило бы на три обыкновенные жизни. Каждая из аллей парка была отмечена словом виконтессы или воспоминанием о ней. Каждый ее взгляд, движение руки, палец, приложенный к губам, — все имело свой смысл… Садясь в лодку, она пожала ему руку; выходя на берег, она опиралась на нее; обходя стену парка, она устала и села отдыхать; и как ни мимолетны были эти эпизоды, молодой человек запомнил их все, во всех мельчайших подробностях, равно как и окружавший их пейзаж, озаренный для него каким-то фантастическим сиянием.

Каноль не расставался с виконтессой весь день: за завтраком она пригласила его к обеду, за обедом пригласила к ужину.

За великолепием достойного приема, который мнимая принцесса должна была оказать посланнику короля, Каноль сумел разглядеть внимание любящей женщины. Он забыл лакеев, этикет, весь свет, он даже забыл свое обещание уехать и думал, что навсегда останется в этом земном раю, где он был бы Адамом, а госпожа де Канб — Евой.

Но когда подступил вечер, когда поужинали, когда заканчивался этот день невыразимого блаженства, когда за десертом придворная дама увела Пьерро, который все еще был переодет принцем и, пользуясь обстоятельствами, ел за четырех настоящих принцев крови, когда часы начали бить и виконтесса де Кано, взглянув на них, убедилась, что они бьют десять, она сказала со вздохом:

— Ну, теперь пора!

— Пора что? — спросил Каноль, стараясь улыбнуться и парировать величайшее несчастье шуткой.

— Пора сдержать ваше слово.

— Ах, виконтесса! — возразил Каноль печально. — Так вы ничего не забываете?

— Может быть, и я бы забыла, как вы, — сказала госпожа де Канб, — но вот что возвратило мне память.

Она вынула из кармана письмо, которое получила в ту минуту, когда садилась за стол.

— От кого это? — спросил Каноль.

— От принцессы. Она зовет меня к себе.

— По крайней мере это хороший предлог! Благодарю вас, что вы хоть щадите меня.

— Не обманывайте сами себя, господин де Каноль, — сказала виконтесса с печалью, которую не старалась даже скрывать. — Если б я даже не получила этого письма, то все-таки в условленный час напомнила бы вам об отъезде, как напоминаю теперь. Неужели вы думаете, что люди, окружающие нас, и дальше не догадаются, что мы в сговоре? Наши взаимоотношения, признайтесь сами, вовсе не похожи на взаимоотношения гонимой принцессы с ее гонителем. Но если эта разлука для вас так жестока, как вы говорите, то позвольте сказать вам, барон, что от вас зависит никогда не разлучаться со мною.

— Говорите! О, говорите! — вскричал Каноль.

— Разве вы не догадываетесь?

— Разумеется! Прекрасно догадываюсь! Вы хотите, чтобы я сопровождал вас к принцессе?

— Она сама пишет это в своем письме, — живо сказала виконтесса.

— Благодарю, что мысль эта пришла не вам в голову, благодарю за смущение, с которым вы сделали мне это предложение. Совесть моя нисколько не мешает мне служить той или другой партии, у меня нет никаких убеждений. Да и кто их имеет в этой войне, кроме тех, кто преследует свои личные цели? Когда я вынимаю шпагу из ножен, мне все равно, откуда посыплются на меня удары — справа или слева; я не знаю королевы, не знаю и принцев, я независим, нечестолюбив и ничего не жду ни от нее, ни от них. Я просто служу, вот и все.

— Так вы поедете со мной?

— Нет!

— Но почему же, если дело обстоит так, как вы сказали?

— Потому что вы перестанете уважать меня.

— Так только это останавливает вас?

— Только это, клянусь вам.

— О, тоща не бойтесь!

— Вы сами не верите тому, что теперь говорите, — сказал Каноль, грозя пальцем и улыбаясь. — Перебежчик — предатель. Первое из этих двух слов несколько поучтивее, но оба означают одно и то же.

— Да, вы правы, — отвечала госпожа де Канб, — и я не хочу настаивать на своей просьбе. Если б вы не были посланы королем, я постаралась бы привлечь вас на сторону принцев, но вы доверенное лицо ее величества королевы-регентши и первого министра, отличены благосклонностью герцога д’Эпернона, который, несмотря на мои прежние подозрения, особенно покровительствует вам…

Каноль покраснел.

— Не бойтесь, я не проговорюсь. Но выслушайте меня, барон: мы расстанемся не навсегда, поверьте мне, когда-нибудь мы увидимся, у меня есть такое предчувствие.

— Где же? — спросил Каноль.

— Я и сама не знаю, но мы, безусловно, увидимся.

Каноль печально покачал головой.

— На это я не надеюсь, — сказал он, — война разделяет нас, это слишком большое препятствие, когда нет любви.

— А нынешний день? — спросила виконтесса очаровательным голосом. — Он ничего не значит для вас?

— Только сегодня, первый раз в моей жизни, я уверен, что жил.

— Вот видите, вы неблагодарны.

— Позвольте мне прожить еще один такой же день.

— Нельзя, я должна ехать сегодня вечером.

— Я не прошу этого дня завтра или даже послезавтра, я прошу его у вас когда-нибудь в будущем. Назначьте какой вам угодно срок, выберите какое вам угодно место, но позвольте мне жить с уверенностью; я буду слишком несчастлив, если буду жить только с одной надеждой.

— Куда вы теперь поедете?

— В Париж, надо отдать отчет…

— А потом?

— Может быть, в Бастилию.

— Но если вы не попадете туда?

— Вернусь в Либурн, где стоит мой полк.

— А я поеду в Бордо, где должна быть принцесса. Не знаете ли вы какого-нибудь очень уединенного селения на дороге в Бордо или в Либурн?

— Знаю, оно мне почти так же дорого, как Шантийи.

— Верно, Жольне? — сказала она с улыбкой.

— Жольне, — повторил Каноль.

— До Жольне ехать четыре дня. Сегодня у нас вторник, я пробуду там все воскресенье.

— О, благодарю! Благодарю! — сказал Каноль, целуя ее руку, которую виконтесса не имела сил отнять.

Через минуту она сказала:

— Теперь нам остается доиграть нашу маленькую комедию.

— Да, правда, ту комедию, которая должна покрыть меня позором в глазах целой Франции. Но не смею ничего сказать против этого: я сам выбрал если не роль, которую играл в комедии, то, по крайней мере, развязку.

Виконтесса потупила глаза.

— Извольте, скажите, что остается делать, — продолжал Каноль хладнокровно, — я жду ваших приказаний и готов на все.

Клер была в таком волнении, что Каноль мог видеть, как вздымается бархат платья на ее груди.

— Вы приносите мне неизмеримую жертву, я это знаю, но, верьте мне, я вечно буду вам за нее благодарна. Да, вы попадете из-за меня в немилость двора, вас будут из-за меня судить, и очень строго. Сударь, прошу вас, пренебрегите всем этим, если вам приятно думать, что вы доставили мне счастье!

— Постараюсь, виконтесса.

— Поверьте мне, барон, — продолжала госпожа де Канб, — видя, как мучит вас эта холодная печаль, я терзаюсь угрызениями совести. Другие, может быть, вознаградили бы вас больше, чем я; но, сударь, награда, даваемая с такой легкостью, не смогла бы достойно оплатить вашу жертву.

При этих словах Клер стыдливо и со вздохом опустила глаза.

— Это все, что вы хотели сказать мне? — спросил Каноль.

— Вот, — отвечала виконтесса, снимая портрет с груди и протягивая его Канолю, — вот мой портрет. когда с вами приключится новая неприятность по этому несчастному делу, взгляните на этот портрет и подумайте, что вы страдаете за ту, которую он изображает, что за каждое ваше страдание вам платят сожалениями.

— Только?

— Еще уважением.

— Только?

— Симпатией.

— Ах, виконтесса, еще одно слово! — вскричал Каноль. — Что стоит вам совершенно осчастливить меня?

Клер бросилась к молодому человеку, подала ему руку и хотела сказать: "Любовью!".

Но в этот момент двери растворились и в сопровождении Помпея появился подставной капитан телохранителей.

— В Жольне я докончу, — сказала виконтесса.

— Фразу или мысль?

— И то и другое: первая вполне выражает вторую.

— Мадам, — сказал подставной капитан, — лошади вашего высочества готовы.

— Удивляйтесь же! — сказала Клер Канолю потихоньку.

Барон улыбнулся с состраданием к самому себе.

— Куда же едет ваше высочество? — спросил он.

— Я уезжаю.

— Но ваше высочество изволили забыть, что мне приказано не оставлять вас ни на минуту?

— Сударь, ваша миссия закончена.

— Что это значит?

— Это значит, что я не ее высочество принцесса Конде, а всего лишь виконтесса де Канб, ее первая придворная дама. Принцесса уехала вчера вечером, и я теперь отправляюсь к ней.

Каноль оставался неподвижен, ему, очевидно, не хотелось продолжать играть эту комедию при публике, состоявшей из лакеев.

Виконтесса де Канб, желая придать ему бодрости, обратила на него самый нежный взгляд. Он внушил барону немного отваги.

— Так вы обманули короля! — вскричал он. — Где же его высочество герцог Энгиенский?

— Я приказала маленькому Пьерро вернуться к его цветочным грядкам, — раздался суровый голос дамы, показавшейся в дверях.

Это говорила вдовствующая принцесса; она стояла на пороге, поддерживаемая двумя компаньонками.

— Возвращайтесь в Париж, в Мант, в Сен-Жермен, одним словом, ко двору, потому что обязанности ваши здесь кончились. Скажите королю, что те, кого преследуют, обыкновенно прибегают к хитрости, которая побеждает силу. Однако вы можете остаться в Шантийи, если хотите, и присматривать за мной, но я не уехала и не уеду из замка, потому что не имею намерения бежать. Прощайте, господин барон!

Каноль покраснел от стыда, едва имел силы поклониться и, взглянув на Клер, прошептал:

— Ах, виконтесса, виконтесса!

Она поняла его взгляд и услыхала эти слова.

— Позвольте мне, ваше высочество, — сказала она вдовствующей принцессе, — заменить теперь отсутствующую дочь вашу. Я хочу именем уехавших прославленных владельцев замка Шантийи поблагодарить господина барона де Каноля за уважение, которое он оказал нам, и за деликатность, с которой исполнил возложенное на него поручение — поручение весьма трудное. Смею надеяться, что ваше высочество согласны со мной и изволите присоединить вашу благодарность к моей.

Вдовствующая принцесса, растроганная этими словами и, может быть, благодаря своей глубокой проницательности, догадавшаяся, в чем заключается тайна, сказала ласковым голосом:

— Забываю все, что вы сделали против нас, сударь; благодарю за все, что вы сделали для моего семейства.

Каноль встал на колено, и принцесса подала ему руку, которую так часто целовал Генрих IV.

Таким было завершение сцены; это была беспощадная отставка. Канолю оставалось только уехать, как и виконтессе де Канб.

Он тотчас же пошел в свою комнату и написал Мазарини самую отчаянную депешу. Это письмо должно было избавить его от первого гнева министра. Потом не без опасения быть оскорбленным прошел он между рядами служителей замка во двор, где стояла его лошадь.

В ту минуту, как он садился, повелительным голосом были произнесены следующие слова:

— Почтение посланному короля!

При этих словах все присутствующие сняли шляпы. Каноль поклонился перед окном, в которое смотрела принцесса, пришпорил лошадь и, гордо подняв голову, поскакал.

Касторен, потеряв место, предложенное ему Помпеем во время исполнения роли управителя замка Шантийи, покорно ехал за своим господином.

V

Пора уже нам вернуться к одному из главнейших наших действующих лиц, который с пятью товарищами скачет на добром коне по большой дороге из Парижа в Бордо. Глаза их блестят при каждом звоне мешка с золотом, которое лейтенант Ферпозон везет на своем седле. Эта музыка веселит и радует путешественников, как звук барабанов и военного оркестра ободряет солдат во время трудных переходов.

— Все равно, все равно, — говорил один из этих людей, — десять тысяч ливров — славная сумма!

— То есть, — ответил Ферпозон, — это была бы славная сумма, если ее не надо было бы тратить. Но мы на нее должны навербовать целую роту принцессе Конде. Как говорили древние, nimium satis est. Это означает: "Достаточно только излишнее". Но вот беда, мой милый Барраба, у нас нет даже этого знаменитого достаточного, которое соответствует излишнему.

— Как дорого стоит выглядеть честным человеком! — сказал вдруг Ковиньяк. — Все деньги королевского сборщика податей пошли на упряжь, на платье и на шитье! Мы блестим, как вельможи, и наше богатство так велико, что у нас даже есть кошельки. Правда, в них ровно ничего нет. О, обманчивая внешность!

— Говорите о нас, капитан, а не о себе, — возразил Барраба, — у вас есть кошелек, а в нем кое-что — десять тысяч ливров!

— Друг мой, — сказал Ковиньяк, — ты, верно, не слышал или дурно понял то, что сейчас сказал Ферпозон об обязанностях наших по отношению к принцессе Конде? Я не принадлежу к числу тех людей, которые обещают одно, а делают совсем другое. Господин Ленэ отсчитал мне десять тысяч ливров с тем, чтобы я набрал ему целую роту; я наберу ее, или черт возьмет меня! Но он должен заплатить мне еще сорок тысяч в тот день, когда я представлю ему рекрутов. Тоща, если он не заплатит мне этих сорока тысяч ливров, мы увидим…

— На десять тысяч? — закричали четыре голоса недоверчиво, потому что из всего отрада один Ферпозон, веривший в изумительную изобретательность капитана, был убежден, что Ковиньяк достигнет цели. — На десять тысяч вы соберете целую роту?

— Да, — сказал Ковиньяк, — если б даже пришлось прибавить что-нибудь…

— А кто же прибавит что-нибудь? — спросил один голос.

— Уж, верно, не я, — сказал Ферпозон.

— Так кто же? — спросил Барраба.

— Черт возьми! Первый, кто нам встретится! Вот, кстати, я вижу человека там, на дороге. Вы сейчас увидите…

— Понимаю, — сказал Ферпозон.

— Только-то? — спросил Ковиньяк.

— И удивляюсь.

— Да, — сказал один из всадников, подъезжая к Ковиньяку, — да, я очень хорошо понимаю, что вы непременно хотите исполнить свое обещание, капитан. Однако мы проиграем, если будем очень честны. Теперь мы нужны, но если завтра мы наберем роту, то ее отдадут доверенным офицерам, а нас спровадят, нас, которые трудились и вербовали.

— Ты глуп как пробка, друг мой Карротель, и это я говорю тебе не первый раз, — отвечал Ковиньяк. — Твое нелепое опасение лишает тебя того чина, который я дал бы тебе в этой роте. Ведь очевидно, что мы будем первыми шестью офицерами этой армии. Я назначил бы тебя прямо младшим лейтенантом, Карротель, но теперь ты будешь только сержантом. По милости этого глупца, слова которого мы сейчас слышали, ты, Барраба, благодаря тому, что промолчал, займешь эту должность до тех пор, пока не повесят Ферпозона. Тоща я по старшинству произведу тебя в лейтенанты. Но, смотрите, не теряйте из виду моего первого солдата, вон он там!

— Вы знаете, кто он? — спросил Фергюзон.

— Отнюдь.

— Он, должно быть, горожанин, потому что на нем черный плащ.

— Так ли?

— Посмотрите сами, ветер поднимает его.

— Если на нем черный плащ, то он, верно, богат. Тем лучше: мы вербуем людей на службу принцев, и надо, чтобы рота наша состояла из людей порядочных. Если б мы трудились для скряги Мазарини, так все бы годилось, но для принцев — другое дело, черт возьми! Фергюзон, у меня есть предчувствие, что, как говорил Фальстаф, моя рота сделает мне честь.

Весь отряд пустился рысью догонять путешественника, который спокойно держался середины дороги.

когда этот почтенный господин, ехавший на добром муле, увидел скачущих блестящих всадников, он почтительно отъехал к обочине дороги и поклонился Ковиньяку.

— Он учтив, — сказал Ковиньяк, — это уже очень хорошо, но не знает, как приветствуют военных, впрочем, мы его выучим.

Ковиньяк ответил поклоном, подъехал к незнакомцу и спросил:

— Сударь, скажите нам, любите ли вы короля?

— Разумеется! — отвечал путешественник.

— Бесподобно! — вскричал Ковиньяк в восторге. — А любите ли вы королеву?

— Чрезвычайно уважаю ее.

— Чудо! А кардинала Мазарини?

— Кардинал Мазарини — великий человек, и я всегда восхищался им.

— Бесподобно! В таком случае, — продолжал Ковиньяк, — мы имели счастье встретить человека, совершенно преданного королю?

— Вы льстите мне, сударь.

— И вы готовы показать усердие?

— Во всякое время.

— Какая счастливая встреча! Только на больших дорогах случается такое!

— Что хотите вы сказать? — спросил путешественник, поглядывая на Ковиньяка с беспокойством.

— Я хочу сказать, сударь, что вам надо ехать за нами.

Горожанин подскочил в седле от неожиданности, удивления и страха.

— Ехать за вами? Куда, сударь?

— Да я и сам не знаю: туда, куда мы поедем.

— Сударь, я езжу только с людьми знакомыми и известными мне!

— Это совершенно справедливо и очень благоразумно, и поэтому я скажу вам, кто я.

Путешественник показал рукой, что знает, кто они, но Ковиньяк продолжал, как бы не заметив его движения:

— Я Ролан де Ковиньяк, капитан не существующей еще роты, это правда, но уже достойно представляемой здесь моим лейтенантом Луи Габриелем Ферпозоном, моим младшим лейтенантом Жоржем Гийомом Барраба, моим сержантом Зефиреном Карротелем и этими двумя господами, из которых один мой фурьер, а другой — квартирмейстер. Теперь вы знаете нас, сударь, — прибавил Ковиньяк с приятной улыбкой, — и, смею надеяться, наверное, не чувствуете антипатии к нам.

— Но, сударь, я уж служил королю в городской гвардии и теперь аккуратно уплачиваю подати, налоги, пошлины, — отвечал озадаченный путешественник.

— Поэтому-то, — возразил Ковиньяк, — я приглашаю вас на службу не к его величеству, а к принцам. Вы видите здесь их представителя.

— Служить принцам — врагам короля! — вскричал буржуа, еще более удивленный. — Так зачем же вы спрашивали меня, люблю ли я короля?

— Потому что я не посмел бы беспокоить вас, если б вы не любили короля, порицали королеву, честили Мазарини; в таком случае я считал бы вас за брата…

— Но, позвольте, сударь, ведь я не раб, не серв!

— Точно так, сударь, но вы солдат и, следовательно, очень легко можете стать капитаном, как я, или маршалом Франции, как господин де Тюренн.

— Сударь, мне много раз приходилось судиться.

— Тем хуже, сударь, тем хуже; это самая дурная из всех привычек. У меня никогда не было тяжб, может быть потому, что я учился на адвоката.

— Но пока я судился, я изучил законы Франции.

— А это дело нелегкое. Вы знаете, что между "Пандектами" Юстиниана и парламентским постановлением по случаю смерти маршала д’Анкра, объявившим, что иностранец никогда не может быть министром во Франции, существует восемнадцать тысяч семьсот семьдесят законов, не считая королевских ордонансов. Но, впрочем, бывают люди с удивительной памятью: Пико делла Мирандола говорил на двенадцати языках, когда ему было только восемнадцать лет. А какую пользу извлекли вы из знания законов, сударь?

— Какую? А ту, что знаю: на большой дороге не забирают людей без особого разрешения.

— Оно есть у меня. Посмотрите!

— От принцессы?

— От ее высочества.

И Ковиньяк почтительно приподнял шляпу.

— Стало быть, во Франции два короля? — вскричал несчастный путешественник.

— Точно так, сударь: вот почему я имел удовольствие просить вас предпочесть моего и почитаю обязанностью пригласить вас на его службу.

— Сударь, я принесу жалобу парламенту!

— Парламент — третий король, это правда, и вам, вероятно, придется служить и ему. Наша политика чрезвычайно обширна. Поедемте, сударь!

— Но это невозможно, сударь: меня ждут по делам.

— Где?

— В Орлеане.

— Кто ждет?

— Мой прокурор.

— Зачем?

— По денежному делу.

— Первое дело — служба государству, сударь!

— Но разве нельзя обойтись без меня?

— Мы надеялись на вас! Неужели вы измените нам? Но если, как вы изволите говорить, вы отправляетесь в Орлеан по денежному делу…

— Да, точно.

— В какую сумму дело?

— В четыре тысячи ливров.

— Которые вам следует получить?

— Нет, заплатить.

— Вашему прокурору?

— Именно ему.

— За выигранную тяжбу?

— Нет, за проигранную.

— Действительно, сумма значительная. Четыре тысячи ливров?

— Да, четыре тысячи.

— А, это обстоятельство можно принять в уважение… Четыре тысячи ливров! Такую именно сумму вы должны были бы заплатить, если б принцы согласились взять вместо вас заместителя.

— Вот еще! Да я найду охотника за сто экю!

— Такого заместителя, который, подобно вам, ездил бы на муле, как на лошади; заместителя, который знал бы восемнадцать тысяч семьсот семьдесят законов? Не может быть! За обыкновенного человека, разумеется, достаточно и ста экю. Но если б мы довольствовались обыкновенными людьми, так не стоило бы вступать в соперничество с королем. Нет, нам нужны люди с такими заслугами, как у вас, люди вашего звания, вашего роста. Какого черта! Зачем вы так мало цените себя! Мне кажется, вы вполне стоите четырех тысяч ливров.

— Вижу, к чему вы подбираетесь! — вскричал горожанин. — С оружием в руках вы хотите обокрасть меня!

— Сударь, вы оскорбляете нас, — возразил Ковиньяк, — и мы с вас живого содрали бы кожу, если б не боялись повредить доброй славе армии принцев. Нет, сударь, отдайте нам ваши четыре тысячи ливров, но не думайте, что это вымогательство; нет, это необходимость.

— Так кто же заплатит моему прокурору?

— Мы.

— Вы?

— Мы.

— А доставите ли мне расписку?

— Как следует, по форме.

— Им подписанную?

— Разумеется.

— Ну, тоща другое дело.

— Так вы согласны?

— Поневоле согласишься, когда нельзя сделать иначе.

— Теперь дайте мне адрес прокурора и кое-какие необходимые сведения.

— Я сказал, что уплачиваю деньги по приговору суда после проигранного процесса.

— Против кого?

— Против некоего Бискарро; он взыскивал с меня эти деньги как наследство после своей жены, которая была родом из Орлеана.

— Осторожнее! — прошептал Ферпозон.

Ковиньяк подмигнул ему, что значило: "Не бойся, я уж все обдумал".

— Бискарро! — повторил Ковиньяк. — Это не содержатель ли гостиницы в окрестностях Либурна?

— Точно так, между Либурном и Сент-Андре-де-Кюбзак.

— Под вывеской "Золотого тельца"?

— Да? да, вы знаете его?

— Немножко.

— Мерзавец! Тянет с меня деньги…

— Которые вы ему не должны?

— Должен… но надеялся не заплатить их.

— Понимаю, это очень неприятно.

— О, уверяю вас, что мне было бы гораздо приятнее видеть эти деньги в ваших руках, чем в его.

— Ну, так вы будете довольны.

— А расписка?

— Поезжайте с нами, тоща получите ее.

— Но как вы ее добудете?

— Это уж мое дело.

Поехали к Орлеану, куда и прибыли через два часа. Горожанин привел вербовщиков в ближайшую от его прокурора гостиницу. То был гнусный притон под вывеской "Голубка из ковчега".

— Теперь, — спросил путешественник, — что нам делать? Мне бы очень не хотелось отдавать мои четыре тысячи до получения расписки.

— Пожалуй, извольте. Знаете ли вы руку прокурора?

— Как не знать!

— Если мы принесем расписку от него, вы без возражения отдадите нам деньги?

— Тотчас отдам! Но без денег мой прокурор не даст расписки. Я его знаю.

— Я заплачу ему эту сумму, — сказал Ковиньяк.

И в ту же минуту, вынув из мешка четыре тысячи ливров, две тысячи луидорами и две тысячи полупистолями, разложил их кучками перед глазами удивленного горожанина.

— Как зовут вашего прокурора? — спросил он.

— Метр Рабоден.

— Возьмите перо и пишите.

— Хорошо!

Горожанин взял перо. Ковиньяк стал диктовать:

"Метр Рабоден!

Посылаю Вам четыре тысячи ливров, которые по приговору суда обязан я заплатить метру Бискарро. Я подозреваю, что он намерен употребить их на дурное дело. Сделайте одолжение, снабдите сего посланного надлежащей форменной распиской".

— А дальше? — спросил горожанин.

— Поставьте число и подпишите.

Тот подписал.

— Ну, Ферпозон, — сказал Ковиньяк, — возьми это письмо и деньги, переоденься мельником и ступай поскорей к прокурору.

— Что я должен сделать у прокурора?

— Отдай ему деньги и возьми с него расписку.

— Только-то?

— Да.

— Я что-то не понимаю.

— Тем лучше, ты исправнее выполнишь поручение.

Ферпозон питал безграничное доверие к. своему капитану и без возражений пошел к дверям.

— Дайте нам вина, и самого лучшего, — сказал Ковиньяк, — нашему новому товарищу, верно, хочется выпить.

Ферпозон поклонился и вышел. Через полчаса он вернулся и застал капитана и путешественника за столом; оба они потягивали знаменитое легкое орлеанское вино, которое услаждало гасконский вкус Генриха IV.

— Что? — спросил Ковиньяк.

— Все в порядке. Вот расписка.

— Так ли?

И Ковиньяк передал горожанину гербовую бумагу.

— Именно то!

— Расписка написана по форме?

— Совершенно.

— Так вы можете, основываясь на этой расписке, отдать мне ваши деньги?

— Могу.

— Так пожалуйста.

Горожанин отсчитал четыре тысячи ливров; Ковиньяк положил их в свой мешок, заменив ими отсутствующие деньги.

— И этими деньгами я откупился? — спросил путешественник.

— О Боже мой, разумеется, если вы не набиваетесь на службу.

— Я-то нет, но…

— Что же? Говорите! У меня есть предчувствие, что мы не разойдемся, не устроив еще одно дело.

— Очень может быть, — отвечал горожанин, совершенно успокоившись после получения расписки, — видите ли, у меня есть племянник…

— Ага, вот что!

— Малый грубый и беспокойный.

— И вы хотели бы избавиться от него?

— Не то чтобы избавиться… но думаю, что из него вышел бы превосходный солдат.

— Пришлите мне его, я сделаю из него героя.

— Так вы примете его?

— С величайшей радостью.

— У меня также есть и крестник, малый с большими достоинствами. Он хочет вступить в духовное звание. За его воспитание я вынужден платить очень значительную сумму.

— Вы хотите и ему дать в руки мушкет? Не так ли? Пришлите мне крестника вместе с племянником, это будет стоить вам только пятьсот ливров за обоих, не больше.

— Пятьсот ливров! Я вас не понимаю.

— Да ведь платят при поступлении.

— Так как же вы хотите заставить меня заплатить за то, чтобы не служить?

— Это совсем другое дело! Ваш племянник и ваш крестник заплатят каждый по двести пятьдесят ливров, и вы о них уж никогда не услышите.

— Черт возьми! Ваше обещание очень соблазнительно! А им будет хорошо?

— Если они послужат под моим начальством, то не захотят быть китайским императором. Спросите у этих господ, как я их кормлю. Отвечайте, Барраба; отвечайте, Карротель.

— Действительно, — сказал Барраба, — мы живем как вельможи.

— А как они одеты! Посмотрите.

Карротель сделал пируэт и показал свое великолепное платье со всех сторон.

— Да, — сказал путешественник, — о платье нельзя сказать ничего плохого.

— Так вы пришлете мне ваших молодцов?

— Да, хочется! Вы долго пробудете здесь?

— Нет, недолго. Мы уедем завтра утром, но поедем шагом, чтобы они могли догнать нас. Дайте нам пятьсот ливров, и дело будет покончено.

— Со мною только двести пятьдесят.

— Вы отдадите им остальные двести пятьдесят и под предлогом доставки этой суммы пришлете их ко мне; а иначе, если у вас не будет предлога, они, пожалуй, догадаются.

— Но, — сказал горожанин, — они, может быть, возразят мне, что одного человека достаточно для исполнения такого поручения?

— Скажите им, что на дорогах неспокойно, и дайте каждому из них двадцать пять ливров в счет жалованья.

Буржуа смотрел на Ковиньяка с изумлением.

— Право, — сказал он, — только военных людей не останавливают никакие препятствия.

И, отсчитав двести пятьдесят ливров Ковиньяку, он вышел в восторге, что за такую малую сумму мог пристроить племянника и крестника, содержание которых стоило ему более двухсот пистолей в год.

VI

— Теперь, метр Барраба, — сказал Ковиньяк, — нет ли у тебя в чемодане какого-нибудь платья попроще, в котором ты был бы похож на податного чиновника?

— У меня осталось платье того сборщика податей, которого мы, вы знаете…

— Хорошо, очень хорошо, и у тебя, верно, его бумаги?

— Лейтенант Ферпозон приказал мне беречь их, и я берег их пуще глаза.

— Лейтенант Ферпозон — удивительный человек! Оденься сборщиком и захвати эти бумаги.

Барраба вышел и через десять минут явился совершенно переодетым.

Он увидел Ковиньяка тоже переодетого в черное платье и похожего как две капли воды на судейского.

Оба они отправились к дому прокурора. Метр Рабоден жил на третьем этаже; квартира его состояла из кабинета, комнаты для писцов и передней. Вероятно, были и еще комнаты, но они не открывались для клиентов, и потому мы не говорим о них.

Ковиньяк прошел переднюю, оставил Барраба в конторе, бросив внимательный взгляд на двух писцов, которые делали вид, что пишут, а между тем играли, и вошел в sanctum sanctorum[5].

Метр Рабоден сидел за столом, до того заваленным делами, что тонул в отношениях, копиях и приговорах. То был человек высокого роста, сухой и желтый, в черном узком платье. Услышав шум шагов Ковиньяка, он выпрямился, поднял голову, и она показалась из-за груды бумаг.

Ковиньяк подумал, что встретил василиска (зверя, которого современные ученые считают сказочным), так как в маленьких глазах прокурора горел огонь скупости и жадности.

— Сударь, — сказал Ковиньяк, — извините, что я вошел к вам без доклада, но, — прибавил он, улыбаясь как можно приятнее, — это привилегия моей должности.

— Привилегия вашей должности? — спросил Рабоден. — А что это за должность, позвольте узнать?

— Я чиновник полиции его величества.

— Чиновник полиции?

— Имею эту честь.

— Сударь, я вас не понимаю.

— Сейчас изволите понять. Вы знаете господина Бискарро, не правда ли?

— Разумеется, знаю; он мой клиент.

— Что вы о нем думаете?

— Что я думаю?

— Да.

— Думаю… думаю… думаю, что он хороший человек.

— Так вы ошибаетесь, сударь.

— Как ошибаюсь?

— Ваш хороший человек — бунтовщик.

— Как бунтовщик?

— Да, сударь, преступник. Он воспользовался уединенным расположением своей гостиницы и давал приют заговорщикам.

— Не может быть!

— Он взялся извести короля, королеву и кардинала Мазарини, если они случайно остановятся в его гостинице.

— Возможно ли!

— Я арестовал его и отвез в либурискую тюрьму, его обвиняют в оскорблении величества.

— Сударь, вы поразили меня! — вскричал прокурор, опускаясь в кресло.

— Но вот что еще хуже, — продолжал самозваный полицейский, — вы замешаны в это дело.

— Я! — вскричал прокурор, и лицо его из желтого стало зеленоватым, как недозрелое яблоко. — Я замешан? Как так?

— У вас, сударь, в руках сумма, которую подлый Бискарро предназначил на содержание армии бунтовщиков.

— Правда, я получил для передачи ему…

— Четыре тысячи ливров. Его пытали при помощи испанских башмаков, и, когда загнали восьмой клин, трус сознался, что деньги эти хранятся у вас.

— Да, деньги точно у меня, но я получил их назад тому с час, не более.

— Тем хуже, сударь, тем хуже!

— Почему же?

— Потому что я должен задержать вас.

— Меня!

— Разумеется: в обвинительном акте вы означены в числе сообщников.

Прокурор совсем позеленел, как бутылочное стекло.

— Если б вы не принимали этих денег, — продолжал Ковиньяк, — то было бы совсем другое дело, но вы приняли их, и, следовательно, они служат уликой, понимаете?

— Но если я отдам их вам, если отдам их сейчас же, если заявлю, что не имею никаких отношений с подлецом Бискарро, если откажусь от знакомства с ним…

— Все-таки вы останетесь в сильном подозрении. Однако безотлагательная выдача денег может быть…

— Сию секунду отдам их, — отвечал прокурор. — Деньги тут, и в том самом мешке, в котором мне их принесли. Я только пересчитал их.

— И все тут?

— Извольте сами сосчитать, милостивый государь.

— Это не мое дело, сударь, я не имею права дотрагиваться до денег его величества. Но со мною либуриский сборщик податей, он прикомандирован ко мне для принятия денег, которые злосчастный Бискарро хранил в разных местах, чтобы потом собрать, когда потребуется.

— Правда, он меня очень просил переслать ему деньги тотчас по получении их.

— Видите ли, он уже, наверное, знает, что принцесса Конде бежала из Шантийи и едет теперь в Бордо; он собирает все средства, чтобы самому стать вождем партии.

— Мерзавец!

— И вы ничего не знали?

— Ничего, ничего!

— Никто не предупреждал вас?

— Никто!

— Что вы мне говорите? — сказал Ковиньяк, указывая пальцем на письмо своего попутчика, которое лежало развернутое на столе между разными другими бумагами. — Вы сами доставляете мне доказательство противного.

— Какое доказательство?

— Прочтите письмо, черт возьми!

Прокурор прочел дрожащим голосом:

"Метр Рабоден!

Посылаю Вам четыре тысячи ливров, которые по приговору суда обязан я заплатить метру Бискарро. Я подозреваю, что он намерен употребить их на дурное дело. Сделайте одолжение, снабдите сего посланного надлежащей форменной распиской

— Видите, тут говорится о преступных замыслах, — повторил Кавиньяк, — стало быть, слухи о преступных намерениях вашего клиента дошли даже сюда.

— Я погиб! — сказал прокурор.

— Не могу скрыть от вас, сударь, что мне даны самые строгие приказания, — сказал Ковиньяк.

— Клянусь вам, что я невиновен!

— Проклятие! Бискарро говорил то же самое до тех пор, пока его не принялись пытать, только при пятом клине он начал признаваться.

— Говорю вам, сударь, что я готов вручить вам деньги, вот они, возьмите их! Они жгут мне руки!

— Надобно действовать по правилам, — сказал Ковиньяк. — Я уже сказал, что мне не дано позволения получать деньги, следующие в королевскую казну.

Он подошел к двери и прибавил:

— Войдите сюда, господин сборщик податей, и выполняйте ваши обязанности.

Барраба вошел.

— Господин прокурор во всем признался, — продолжал Ковиньяк.

— Как! Я во всем признался? Что такое?

— Да, вы признались, что вели переписку с Бискарро.

— Помилуйте, я всего-то получил от него два письма и написал ему одно.

— Вы сознались, что хранили его деньги.

— Вот они, сударь. Я получил для передачи ему только четыре тысячи ливров и готов отдать их вам.

— Господин сборщик, — сказал Ковиньяк, — покажите ваш патент, сосчитайте деньги и выдайте расписку от имени его величества.

Барраба показал прокурору патент сборщика податей, но тот, не желая оскорбить его, отстранил бумагу рукой.

— Теперь, — сказал Ковиньяк, пока Барраба, чтобы не было ошибки, пересчитывал деньги, — теперь вы должны следовать за мной.

— Завами?

— Да, ведь я вам уже сказал, что вас подозревают.

— Но клянусь вам, что я самый верный слуга короля!

— Да ведь мало ли что можно говорить, и вы очень хорошо знаете, что в суде требуются не слова, а доказательства.

— Могу дать и доказательства.

— Какие?

— Всю мою прежнюю жизнь.

— Этого мало: нужна гарантия на будущее.

— Скажите, что я должен сделать? Я сделаю…

— Вы бы могли доказать вашу преданность королю самым несомненным образом.

— Как же?

— Теперь, здесь, в Орлеане, один капитан, друг мой, набирает роту для его величества.

— Так что же?

— Вступите в эту роту.

— Помилуйте! Я прокурор…

— Королю очень нужны прокуроры, потому что дела чрезвычайно запутаны.

— Я охотно пошел бы на службу, но моя контора?

— Поручите ее вашим писцам.

— Невозможно, кто же за меня будет подписывать?

— Извините, милостивые государи, если я вмешаюсь в ваш разговор, — сказал Барраба.

— Помилуйте, извольте говорить! — вскричал прокурор. — Сделайте одолжение, говорите!

— Мне кажется, что вы будете преплохой солдат…

— Да, сударь, вы правы. Очень плохой, — подтвердил прокурор.

— Если бы господин прокурор, — продолжал Барраба, — предоставил вашему другу, а точнее коралю…

— Что, сударь? Что я могу предоставить королю?

— Этих двух писцов.

— Очень рад! Чрезвычайно рад! — закричал прокурор. — Пусть друг ваш возьмет их обоих, я охотно отдаю вам их, они премилые мальчики.

— Один из них показался мне ребенком.

— Ему уже пятнадцать лет, сударь, да, пятнадцать лет! И притом он удивительно хорошо играет на барабане! Поди сюда, Фрикотен!

Ковиньяк махнул рукой, показывая, что желает оставить Фрикотена на прежнем месте.

— А другой? — спросил он.

— Другому восемнадцать лет, сударь, рост пять футов шесть дюймов. Он хотел быть церковным сторожем и, стало быть, умеет уже владеть алебардой. Поди сюда, Шалюмо.

— Но он же, мне кажется, ужасно косоглаз, — заметил Ковиньяк, — повторяя прежний жест.

— Тем лучше, сударь, тем лучше. Вы будете ставить его на передовые посты, и он будет разом смотреть направо и налево, между тем как другие видят только прямо.

— Это очень выгодно, согласен, но вы понимаете, теперь казна истощена, тяжбы пушечные стоят дороже, чем бумажные. Король не может принять на себя обмундирование этих двух молодцов; довольно того, что казна их обучит и будет содержать.

— Сударь, — сказал прокурор, — если только это нужно для доказательства моей преданности королю… так я решусь на пожертвование.

Ковиньяк и Барраба перемигнулись.

— Что думаете вы, господин сборщик? — спросил Ковиньяк.

— Кажется мне, что господин прокурор действует искренне, — ответил Барраба.

— И стало быть, это следует принять во внимание. Дайте ему расписку на пятьсот ливров.

— Пятьсот ливров!

— Расписку с объяснением, что эти деньги пожертвованы господином прокурором метром Работеном на обмундирование двух солдат, которых он предоставляет королю в дар из усердия и преданности его величеству.

— По крайней мере, после такого пожертвования, сударь, оставят ли меня в покое?

— Думаю.

— Меня не станут беспокоить?

— Надеюсь.

— А если, вопреки всякой справедливости, меня станут преследовать?

— Тоща вы сошлетесь на меня. Но ваши писцы согласятся ли идти в солдаты?

— Будут очень рады.

— Вы уверены?

— Да, однако ж лучше бы не говорить им…

— О чести, которая им предстоит?

— Это было бы благоразумнее.

— Так что же делать?

— Очень просто: я отопило их к вашему другу. Как зовут его?

Капитан Ковнньяк.

— Я отошлю их к вашему другу капитану Ковиньяку под каким-нибудь предлогом. Лучше было бы, если б я мог послать их за город, чтобы не случилось какого-нибудь шума.

— Да, чтобы жители Орлеана не вознамерились высечь вас розгами, как сделал в древности Камилл с тем школьным учителем.

— Так я пошлю их за город.

— На большую орлеанскую дорогу, к примеру.

— В ближайшую гостиницу.

— Хорошо, они встретят там капитана Ковиньяка, он предложит им по стакану вина — они согласятся, он предложит выпить за здоровье короля — они выпьют, и вот они солдаты.

— Бесподобно, теперь надобно позвать их.

Прокурор позвал обоих писцов.

Фрикотен был маленький плут едва четырех футов роста, коренастый, живой и смышленый. Шалюмо был высокий дурак, тонкий, как спаржа, и красный, как морковь.

— Господа, — сказал им Ковиньяк, — прокурор ваш дает вам тайное и важное поручение: завтра утром вы поедете в первую гостиницу по дороге из Орлеана в Блуа и возьмете там бумаги, относящиеся к тяжбе капитана Ковиньяка с герцогом де Ларошфуко; прокурор даст каждому из вас по двадцати пяти ливров в награду.

Доверчивый Фрикотен подпрыгнул от радости. Шалюмо — он был поосторожнее товарища — взглянул на прокурора и на Ковиньяка с выражением крайней недоверчивости.

— Позвольте, — сказал прокурор, — погодите, я еще не обещал этих пятидесяти ливров.

— А эту сумму, — продолжал Ковиньяк, — прокурор получит от процесса капитана Ковиньяка с герцогом де Ларошфуко.

Метр Рабоден опустил голову, он был пойман: следовало или повиноваться, или идти в тюрьму.

— Идет, — сказал он, — я согласен, но надеюсь, что в обмен вы дадите мне расписку.

— Вот она, — отвечал сборщик податей, — изволите видеть, я предупредил ваше желание.

Он подал ему бумагу, на которой были написаны следующие строки:

"Получено от метра Рабодена, верного подданного его величества, пятьсот ливров как добровольная помощь королю для войны против принцев".

— Если вы непременно хотите, — сказал Барраба, — то я внесу в расписку и обоих писцов.

— Нет, нет, очень хорошо и так.

— Кстати, — сказал Ковиньяк прокурору, — велите Фрикотену захватить барабан, а Шалюмо — алебарду; все-таки не надо будет покупать эти вещи.

— Но под каким предлогом могу я дать им такое приказание?

— Под предлогом, чтоб им было веселее в дороге. Мнимый полицейский и самозваный сборщик податей ушли. Прокурор остался один. С ужасом вспоминал он об угрожавшей ему опасности и радовался, что отделался от нее так дешево.

VII

На другой день все случилось так, как желал Ковиньяк. Племянник и крестник приехали на одной лошади. За ними явились Фрикотен и Шалюмо, первый с барабаном, второй с алебардой. Когда им сказали, что они имеют честь поступать на службу к принцам, они несколько заупрямились, но препятствия были устранены угрозами Ковиньяка, обещаниями Ферпозона и доводами Барраба.

Лошадь племянника и крестника предназначили на перевозку багажа, а так как Ковиньяк набирал пехотную роту, то они не могли возражать.

Отправились в путь. Шествие Ковиньяка походило на триумф. Оборотистый фрондер нашел средство увлечь на войну самых упорных поклонников мира. Иных он вербовал именем короля, других — именем принцев; одни думали, что служат парламенту, другие воображали, что будут содействовать королю английскому, который намеревался высадиться на берег Шотландии, чтобы отвоевать свое королевство. Вначале в отряде чувствовалось некоторое несоответствие характеров, разница в требованиях людей, но лейтенанту Ферпозону, вопреки его собственным ожиданиям, удалось — хотя и с трудом — добиться пассивного послушания. Во всяком случае, постоянно сохраняя ото всех в тайне свои цели (что было, как уверял Ковиньяк, необходимо для успеха предприятия), он заставлял солдат и офицеров идти вперед, не зная, что они будут делать. За четыре дня по выезде из Шантийи Ковиньяк набрал двадцать пять человек, и составился уже отряд, имевший довольно забавный вид. У многих рек, которые с таким громким шумом вливаются в море, истоки бывают куда менее внушительными.

Ковиньяк искал базу для своих действий. Когда он приехал в селение между Шательро и Пуатье, ему показалось, что он нашел желаемое место. Оно называлось Жольне. Ковиньяк вспомнил, что был тут один раз вечером, когда привез приказание герцога д’Эпернона Канолю, и основал главную квартиру в гостинице, потому что тут, как он помнил, его сытно накормили. Впрочем, и выбирать было не из чего: мы уже сказали, что в Жольне была только одна гостиница.

Утвердившись таким образом на большой дороге из Парижа в Бордо, Ковиньяк имел за собой войска герцога де Ларошфуко, осаждавшего Сомюр, а перед собой — войска короля, собиравшиеся в Гиени. Он мог примкнуть к тем или другим, но пока не хотел приставать ни к той, ни к другой партии; а до тех пор ему нужно было набрать человек сто, которых он мог бы с успехом использовать. Набор шел спешно, и Ковиньяк завершил уже почти половину важного дела.

Однажды Ковиньяк, использовав все утро на охоту за людьми, сидел, по обыкновению, у ворот гостиницы и разговаривал со своим лейтенантом. Вдруг он увидел в конце улицы молоденькую даму верхом. За нею ехал конюх и два навьюченных мула.

Легкость, с которой хорошенькая амазонка управляла своей лошадью, упрямый и высокомерный вид конюха напомнили что-то Ковиньяку. Он положил руку на плечо Ферпозона, который в этот день был не в духе, и шепнул ему, указывая на амазонку:

— Вот пятидесятый солдат моего полка, или я умру!

— Кто? Эта дама?

— Да, она!

— Да что ж это такое? У нас уж есть племянник, готовившийся в адвокаты, и крестник, собиравшийся стать священником, два прокурорских писца, два лавочника, медик, три булочника и два крестьянина; кажется, довольно негодных солдат, а вы хотите прибавить к ним еще женщину… Ведь придется когда-нибудь и сражаться!

— Да, но наше состояние не превышает еще двадцати пяти тысяч ливров (читатель видит, что это состояние увеличивалось вместе с отрядом как снежный ком); если б можно было достичь круглой цифры, тридцати тысяч, я думаю, это было бы не худо.

— А! Если смотреть на дело с этой стороны, то вы совершенно правы, мне сказать нечего.

— Молчи! Ты сейчас увидишь!

Ковиньяк подошел к молодой даме, которая остановилась перед окном и разговаривала с трактирщицей, отвечавшей из комнаты.

— Ваш слуга, сударь, — сказал он, ловко приподнимая шляпу.

— Вы величаете меня сударем? — спросила дама с улыбкой.

— Именно вас, прелестный виконт.

Дама покраснела.

— Я вас не понимаю, — возразила она.

— Очень хорошо понимаете, потому что покраснели до ушей.

— Уверяю вас, сударь, вы ошибаетесь.

— О нет, нет! Я очень хорошо знаю, что говорю.

— Перестаньте шутить, прошу вас.

— Я не шучу, виконт, и вот вам доказательства. Три недели тому назад я имел честь встретить вас в мужском платье на берегах Дордони в сопровождении вашего верного Помпея. Господин Помпей все еще служит у вас? А, вот и он сам! Уж не скажете ли вы, что я не знаю и дорогого господина Помпея?

Конюх и дама посмотрели друг на друга с изумлением.

— Да, да, — продолжал Ковиньяк, — это удивляет вас, прелестный виконт, но вы не осмелитесь сказать, что я встретил не вас на дороге из Сент-Андре-де-Кюбзак в четверти льё от гостиницы метра Бискарро.

— Правда, мы там встретились.

— Изволите видеть!

— Только тоща я была переодета.

— Нет, нет, вы теперь переодеты. Впрочем, я понимаю: приметы виконта де Канба разосланы по всей Гиени, поэтому вы считаете благоразумным, чтобы не возбудить подозрения, носить женский костюм, который, если говорить правду, чрезвычайно вам к лицу.

— Сударь, — сказала виконтесса с замешательством, которое тщетно старалась скрыть, — если б в вашем разговоре не было нескольких разумных слов, так я подумала бы, что вы сумасшедший.

— Я не скажу вам того же, и переодеваться — дело очень благоразумное, когда вступаешь в заговор.

Молодая женщина посмотрела на Ковиньяка с еще большим беспокойством.

— В самом деле, — сказала она, — мне кажется, что я вас где-то видела, но никак не могу вспомнить где.

— В первый раз вы меня видели, как я уже сказал вам, на берегах Дордони.

— А во второй?

— В Шантийи.

— В день охоты?

— Именно так.

— Так мне нечего бояться вас, сударь, вы из нашей партии.

— Почему же?

— Потому что были в гостях у принцессы.

— Позвольте заметить, что это ничего не значит…

— Однако ж…

— Там было так много людей, что не могли быть только одни друзья.

— Берегитесь, я дурно о вас подумаю.

— О! Думайте что угодно, я не рассержусь.

— Но что же вам угодно?

— Хочу, если вы позволите, принять вас в этой гостинице.

— Благодарю вас, сударь, я не нуждаюсь в вас. Я жду здесь одного знакомого.

— Прекрасно! Извольте сойти с лошади, и до приезда ожидаемого гостя мы поговорим.

— Как прикажете, сударыня? — спросил Помпей у виконтессы.

— Спроси комнату и вели готовить ужин, — отвечал ему Ковиньяк.

— Позвольте, сударь, кажется, я должна здесь распоряжаться.

— Это еще неизвестно, виконт, ведь я начальник в Жольне и у меня полсотни солдат. Помпей, делай то, что тебе сказано!

Помпей повесил голову и вошел в гостиницу.

— Так вы арестуете меня, сударь? — спросила дама.

— Может быть.

— Что это значит?

— Да, это зависит от предстоящего нашего разговора; но извольте же сойти с лошади, виконт, вот так… Позвольте предложить вам руку… Трактирный слуга отведет вашу лошадь в конюшню.

— Я повинуюсь вам, сударь, потому что вы сильнее, как вы сами сказали; я не имею никаких средств сопротивляться, но предупреждаю вас, что тот, кого я жду, — офицер короля.

— В таком случае, виконт, вы представите меня ему, я буду очень рад познакомиться с ним.

Виконтесса поняла, что сопротивляться бесполезно, и пошла вперед, показав своему странному собеседнику, что он может идти за нею.

Ковиньяк проводил ее до дверей комнаты, приготовленной Помпеем, и хотел уже сам войти туда, как вдруг Фергюзон, взбежав поспешно по лестнице, сказал ему на ухо:

— Капитан! Карета, запряженная тройкой лошадей, а в ней молодой человек, в маске… У дверец два лакея.

— Хорошо, — отвечал Ковиньяк, — это, наверное, ожидаемый дворянин.

— А, здесь ждут дворянина?

— Да, и я пойду встречу его. А ты оставайся здесь, в коридоре. Не спускай глаз с двери: входить могут все, но никого не выпускай.

— Будет исполнено, капитан.

Дорожная карета остановилась у гостиницы. Ее сопровождали четыре человека из роты Ковиньяка, которые встретили путешественника на дороге.

Молодой дворянин, одетый в голубое бархатное платье и закутанный в меховой плащ, сидел в карете. когда вооруженные люди окружили его, он беспрестанно задавал им вопросы, но, не получив ответа и увидев, что ничего не добьется, решился ждать. Иногда только он приподнимал голову и смотрел, не явится ли какой-нибудь начальник, у которого он мог бы получить объяснение странного поведения этих людей.

Впрочем, нельзя было определить, какое впечатление произвело на молодого путешественника это событие: лицо юноши было прикрыто по тогдашней моде черной шелковой маской, которая в то время называлась в о л к о м. Те части лица, которые показывались из-под маски, то есть верх лба и подбородок, были прекрасны и свидетельствовали о молодости, красоте и уме; зубы были маленькие и белые, глаза блестели сквозь отверстия маски.

Два огромных лакея, бледных и испуганных, хотя у каждого из них было по мушкетону на колене, ехали по обе стороны кареты и, казалось, были вместе с лошадьми привязаны к ее дверцам. Картина могла бы представлять сцену с разбойниками, останавливающими путешественника, если б все это происходило не днем, не возле гостиницы, без веселого Ковиньяка и спокойных лиц мнимых разбойников.

Увидев Ковиньяка, который вышел из гостиницы после разговора с Ферпозоном, молодой путешественник слегка вскрикнул от удивления и живо поднял руку к лицу, как бы желая убедиться, что маска по-прежнему на месте; нащупав ее, он несколько успокоился.

Хотя его движение было очень быстрым, однако ж оно не ускользнуло от внимания Ковиньяка. Он посмотрел на путешественника, как человек, привыкший понимать значение примет; потом невольно вздрогнул от удивления, почти равного тому, какое выказал кавалер в голубом, но быстро оправился и, сняв шляпу с особым изяществом, сказал:

— Добро пожаловать, прекрасная дама.

Глаза путешественника в прорезях маски сверкнули изумлением.

— Куда вы едете? — спросил Ковиньяк.

— Куда я еду? — повторил путешественник, как будто не заметив слов "прекрасная дама". — Куда я еду? Вы должны знать это лучше меня, если мне нельзя ехать, куда я хочу. Я еду, куда вы меня повезете.

— Позвольте заметить вам, сударыня, — отвечал Ковиньяк с еще большей вежливостью, — что это не ответ. Ваш арест продолжится несколько минут. Когда мы потолкуем немного о наших общих делишках с открытыми лицами и сердцами, вам позволено будет ехать далее.

— Извините, — сказал путешественник, — прежде всего позвольте мне поправить одну вашу ошибку. Вы принимаете меня за женщину, между тем, как видно по платью, я мужчина.

— Вы, верно, знаете латинскую пословицу: Ne nimium crede colon, что значит — "Умный не судит по наружности", а я стараюсь казаться умным. Вот и вышло, что, хотя на вас мужской костюм, я узнал…

— Кого? — спросил путешественник со страхом.

— Я уже сказал вам — даму.

— Но если я женщина, зачем вы арестовываете меня?

— Э, черт возьми, потому что в наше время женщины гораздо опаснее мужчин. Ведь наша война могла бы по-настоящему называться женской войной. Королева и принцесса Конде — это две воюющие державы. Они назначили генерал-лейтенантами герцогиню де Шеврез, герцогиню де Монбазон, герцогиню де Лонгвиль… и вас. Герцогиня де Шеврез — генерал коадъютора; герцогиня де Монбазон — генерал принца де Бофора; герцогиня де Лонгвиль — генерал герцога де Ларошфуко, а вы… вы, кажется мне, генерал герцога д’Эпернона.

— Вы с ума сошли! — сказал молодой путешественник, пожимая плечами.

— Я вам не поверю, прекрасная дама, так же, как не поверил сейчас одному молодому человеку, который говорил мне то же самое.

— Вы, может быть, уверяли ее, что она мужчина?

— Именно так. Я узнал этого маленького дворянина, потому что видел его как-то вечером в начале мая около гостиницы метра Бискарро, и теперь не обманулся его юбками, чепчиком и тоненьким голоском точно так, как меня не обманут ваш синий камзол, серая шляпа и сапоги с кружевами. Я сказал ему: "Друг мой, называйтесь как хотите, одевайтесь, как угодно, говорите каким хотите голосом, вы все-таки не кто иной, как виконт де Канб".

— Виконт де Канб! — вскричал молодой путешественник.

— Ага! Имя это поражает вас! Вы, может быть, случайно знаете его?

— Он очень молод? Почти ребенок?

— Лет семнадцать или восемнадцать, не более.

— Белокурый?

— Да.

— С большими голубыми глазами?

— Да.

— Он здесь?

— Вот тут.

— И вы говорите…

— Что он переодет в женщину, как вы теперь, сударыня, — в мужчину.

— А зачем он приехал сюда? — спросил путешественник с живостью и смущением, которые становились все сильнее по мере того, как Ковиньяк, напротив, становился все воздержаннее на жесты и все скупее на слова.

— Он уверяет, — сказал Ковиньяк, останавливаясь на каждом слове, — он уверяет, что один из его друзей назначил ему здесь свидание.

— Один из его друзей?

— Да.

— Дворянин?

— Вероятно.

— Барон?

— Может быть.

— А как зовут его?

Ковиньяк призадумался; в уме его вдруг возникла хитроумная мысль и произвела в нем заметный переворот.

"Ого, — подумал он, — славный может быть улов!"

— А как его зовут? — повторил путешественник.

— Позвольте, — сказал Ковиньяк, — позвольте… Имя его кончается на "оль".

— Каноль! — закричал незнакомец, и губы его побледнели. Черная маска страшно обрисовалась на матовой белизне кожи.

— Точно так, господин де Каноль, — сказал Ковиньяк, внимательно следя за переменами на видимых частях лица и во всем облике незнакомца, переменами, которые он сам же и вызвал. — Господин де Каноль, точно, как вы сказали. Так вы тоже знаете господина де Каноля? Да вы, похоже, знаете весь свет?

— Полно шутить, — отвечал незнакомец, дрожавший всем телом и готовый упасть в обморок. — Где эта дама?

— Вот здесь, в этой комнате, третье окно отсюда, с желтыми занавесками.

— Я хочу видеть ее!

— Ого, неужели я ошибся? — сказал Ковиньяк. — Неужели вы тот господин де Каноль, которого она ждет? Или господин де Каноль не этот ли молодец, который скачет сюда в сопровождении лакея-франта?

Молодой путешественник так наклонился к окну кареты, что по неосторожности разбил стекло и порезал себе лоб.

— Он, точно он! — закричал юноша, даже не замечая, что на лбу его выступила кровь. — Ах я несчастная! Он опять увидит ее, я погибла!

— Ага! Теперь вы доказали, что вы женщина!

— Так они назначили свидание!.. — воскликнул молодой человек, ломая руки. — О, я непременно отомщу им!..

Ковиньяк хотел еще пошутить, но молодой человек повелительно махнул рукой, а другою снял с себя маску. Перед спокойным взором Ковиньяка появилось бледное негодующее лицо Нанон.

VIII

— Здравствуйте, сестричка, — сказал Ковиньяк Нанон, невозмутимо подавая ей руку.

— Здравствуйте. Так вы узнали меня?

— В ту же минуту, как увидел вас; мало было спрятать лицо, следовало еще прикрыть это прелестное родимое пятнышко и жемчужные зубы. Ах, кокетка, если вы думаете скрываться, так надевайте маску, которая бы скрыла вас полностью, но вы этого не сделали… et fugit ad salices…[6]

— Довольно, — сказала Нанон повелительно, — поговорим серьезно.

— Я и не прошу большего; только говоря серьезно, можно устраивать выгодные дела.

— Итак, вы говорите, что виконтесса де Канб здесь?

— Собственной персоной.

— А господин де Каноль уже вошел в гостиницу?

— Нет еще, он сходит с лошади и отдает поводья лакею. Ага! Его увидали и оттуда! Вот растворяется окно с желтыми занавесками; вот показывается головка виконтессы! Спрячьтесь, сестрица, или все погибнет!

Нанон отпрянула вглубь кареты и судорожно сжала руку Ковиньяка, который смотрел на нее с отеческим состраданием.

— А я ехала к нему в Париж, — сказала Нанон, — всем рисковала, чтобы видеть его!

— Ах, вы приносили жертвы, сестрица! И ради кого? Такого неблагодарного! По правде говоря, вы могли бы получше распорядиться вашими благодеяниями!

— Что они станут говорить теперь, когда они вместе? Что станут делать?

— Честное слово, дорогая Нанон, не знаю, что и отвечать вам на этот вопрос. Проклятие! Думаю, что они будут говорить о своей любви…

— О, этого не будет! — вскричала Нанон с бешенством, кусая свои ногти, гладкие, как слоновая кость.

— А я, напротив, думаю, что это будет, — возразил Ковиньяк. — Ферпозон получил приказание никого не выпускать из комнаты, но ему позволено впускать туда всех. В эту самую минуту, вероятно, виконтесса и барон де Каноль обмениваются друг с другом самыми милыми и нежными приветствиями. Ах, Нанон, вы слишком поздно взялись за ум.

— Вы так думаете? — сказала она с выражением иронии, ненависти, хитрости. — Вы так думаете? Хорошо, садитесь со мной, жалкий дипломат.

Ковиньяк повиновался.

— Бертран, — продолжала Нанон, обращаясь к одному из лакеев, — вели кучеру повернуть потихоньку и ехать в рощицу, которую мы видели при въезде в селение.

Потом она повернулась к брату и прибавила:

— Там удобно будет нам переговорить?

— Очень удобно, но позвольте и мне принять некоторые меры предосторожности.

— Извольте.

Ковиньяк дал знак: за ним отправились четверо из его людей, которые слонялись вокруг гостиницы и тихонько переговаривались, напоминая разнежившихся на солнце шершней.

— Прекрасно сделали, что взяли их с собой, — сказала Нанон, — и послушайте меня, возьмите-ка лучше человек шесть, и мы сможем наделать тем двоим хлопот.

— Хорошо, — отвечал Ковиньяк, — мне только этого и нужно.

— В таком случае вы будете совершенно довольны, — отвечала Нанон.

Карета повернула и увезла Нанон, которая вся горела, и Ковиньяка, по-видимому хладнокровного и спокойного, но решившегося внимательно выслушать предложение своей сестры.

Между тем Каноль, услышав радостный крик виконтессы де Канб, бросился в дом и вбежал в ее комнату, не обратив никакого внимания на Ферпозона, который торчал в коридоре и преспокойно пропустил Каноля, потому что не имел на его счет какого-то особого приказа, а впускать позволено было всех.

— Ах, барон, — вскричала виконтесса, увидав его, — входите скорее, потому что я жду вас с особенным нетерпением!

— Ваши слова сделали бы меня счастливейшим человеком, если б ваша бледность и смущение не говорили мне, что вы ждете меня не ради меня.

— Да, барон, вы правы, — продолжала Клер с прелестной своей улыбкой, — я хочу еще раз быть у вас в долгу.

— Чем могу служить?

— Избавьте меня от опасности, которой я еще сама не знаю.

— От опасности?

— Да. Погодите.

Клер подошла к двери и задвинула засов.

— Меня узнали, — сказала она.

— Кто?

— Какой-то человек, я не знаю его имени, но лицо и голос его мне знакомы. Мне кажется, я слышала его голос в тот самый вечер, как вы получили в этой комнате приказание ехать в Мант. Мне также кажется, что я узнала его лицо в Шантийи в тот день, когда я заменила принцессу Конде.

— Так кто же он?

— Должно быть, агент герцога д’Эпернона и потому, наверно, наш враг.

— Черт возьми! — сказал Каноль. — И вы говорите, что он узнал вас?..

— Я в этом уверена: он называл меня по имени, уверяя притом, что я мужчина. Здесь везде офицеры королевской партии. Все знают, что я принадлежу к партии принцев, и, может быть, рассчитывали помешать мне. Но вы приехали, и я ничего больше не боюсь. Вы сами офицер, тоже сторонник королевской партии, стало быть, будете моим щитом.

— Увы, — проговорил Каноль, — я боюсь, что смогу предложить вам только защиту и покровительство моей шпаги.

— Что это значит?

— С этой минуты я уже не служу королю.

— Правда ли это? — вскричала Клер в восторге.

— Я дал себе слово послать просьбу об отставке из того места, где встречу вас. Я встретил вас здесь, и просьба моя полетит из Жольне.

— О, вы свободны! Свободны! Вы можете присоединиться к партии честной, справедливой, вы можете служить делу принцев, а значит, делу всего дворянства… О, я знала, что такой достойный дворянин, как вы, непременно вернется на прямую дорогу.

Клер протянула Канолю руку, он поцеловал ее с радостью.

— Как же все это случилось? — спросила виконтесса. — Расскажите мне все подробно.

— О, рассказ мой не займет много времени. Я заранее написал из Шантийи Мазарини о том, что произошло, то есть о бегстве принцессы. Когда я приехал в Мант, пришло приказание явиться к нему. Он назвал меня слабоумным, я отвечал ему тем же. Он засмеялся — я рассердился. Он повысил голос — я выбранил его. Я воротился домой, ждал, не пошлет ли он меня в Бастилию, но он хотел, чтобы я одумался и выехал из Манта. Действительно, через двадцать четыре часа я одумался. И этим я обязан вам: я вспомнил ваше обещание и не хотел, чтобы вам пришлось ждать меня хотя бы минуту. Тут, получив свободу, сбросив с себя ответственность, обязанности, оторвавшись от своей партии, я помнил только одно: любовь мою к вам и возможность говорить вам о ней громко и смело.

— Так вы лишились чина ради меня! Так вы впали в немилость ради меня! Разрушили свою карьеру ради меня! Ах, дорогой господин де Каноль! Чем заплачу я вам за все эти жертвы? Как докажу вам мою благодарность?

В глазах виконтессы заблестели слезы, на устах ее заиграла улыбка. Это вознаградило Каноля за все, он упал к ее ногам.

— Ах, виконтесса… Напротив, с этой минуты я богат и счастлив, потому что поеду за вами, никогда с вами не расстанусь… Буду счастлив, потому что буду вас видеть, буду богат вашей любовью.

— Так вас ничто не удерживает?

— Ничто!

— Так вы полностью принадлежите мне? Оставляя себе ваше сердце, я могу предложить принцессе вашу шпагу?

— Можете.

— Так вы уж послали просьбу об отставке?

— Нет еще, прежде я хотел повидаться с вами, сейчас пойду и напишу… Мне хотелось этого счастья — исполнить вашу волю.

— Так пишите! Пишите поскорее! Если вы не пошлете просьбы, то вас сочтут перебежчиком. Надо даже подождать ответа и потом уже принимать решительные шаги.

— Милый маленький дипломат, не бойтесь! — отвечал Каноль. — Королева даст мне отставку, и притом с большой радостью. Ведь она и кардинал помнят мою неудачу в Шантийи. Не они ли сказали, — прибавил Каноль с улыбкой, — что я слабоумный!

— Да, но мы заставим их изменить мнение о вас, будьте покойны. Ваша неудача будет иметь более успеха в Бордо, чем в Париже, верьте мне. Но пишите просьбу, барон, пишите скорее, чтобы мы могли поскорее уехать. Признаюсь вам, барон, я не чувствую себя безопасно в этой гостинице.

— О чем вы говорите? О прошедшем? Неужели воспоминания пугают вас так сильно? — спросил Каноль, с любовью осматриваясь вокруг и устремляя глаза на небольшой альков с двумя кроватями, уже не раз привлекавший его взор.

— Нет, я говорю о настоящем и боюсь совсем не вас. Теперь уж вы не испугаете меня.

— Так кого же вы боитесь? Что пугает вас?

— Ах, Боже мой, я и сама не знаю.

В эту минуту, как бы в оправдание страха виконтессы, раздались три торжественных удара в дверь.

Каноль и виконтесса замолчали, глядя друг на друга с беспокойством.

— Именем короля, отворите!

И тотчас тоненькая дверь вылетела. Каноль хотел броситься к своей шпаге, но ее уже взял незнакомец, вошедший в комнату.

— Что это значит? — спросил барон.

— Вы барон де Каноль?

— Разумеется.

— Капитан полка де Навайля?

— Да.

— Посланный по поручению герцога д’Эпернона?

Каноль кивнул головой.

— Так именем короля и ее величества королевы-регентши я арестую вас.

— Где приказ?

— Вот он.

Каноль взглянул на бумагу и, отдавая ее, сказал:

— Но, сударь, мне кажется, я знаю вас.

— Черт возьми, знаете ли вы меня! Не в этом ли самом селении, где я вас сегодня арестовываю, я вручил вам приказание герцога д’Эпернона ехать в Париж с поручением ко двору? Все счастье ваше заключалось в этом поручении, сударь; вы упустили случай, тем хуже для вас.

Клер побледнела и опустилась в кресло; она тоже узнала нежданного гостя.

— Мазарини мстит за себя! — прошептал Каноль.

— Поедемте, сударь, — сказал Ковиньяк.

Клер не могла приподняться. Каноль, казалось, лишился рассудка. Несчастье его было так велико, так тяжело, так неожиданно, что подавило барона. Он опустил голову и покорился судьбе.

В то время слова "Именем короля!" производили магическое действие, и никто не мог бы подумать о сопротивлении.

— Куда вы повезете меня, сударь? — спросил Каноль. — Или, может быть, вам запрещено даже дать мне это утешение и сказать об этом?

— Нет, сударь, сейчас скажу вам: мы доставим вас в крепость на остров Сен-Жорж.

— Прощайте, виконтесса, — сказал Каноль, почтительно кланяясь Клер, — прощайте!

"Ну, они еще не так близки, как я думал! — подумал Ковиньяк. — Скажу об этом Нанон, она будет очень довольна".

Потом он подошел к дверям и закричал:

— Эй, четыре человека конвоя для капитана! И четырех человек выслать вперед!

— А меня куда повезут? — спросила виконтесса, протягивая руки к арестанту. — Бели барон виновен, то я виновна гораздо более его.

— Вы можете ехать куда вам угодно, сударыня, — отвечал Ковиньяк, — вы свободны.

И он увел барона с собой.

Госпожа де Канб, оживленная надеждой, встала и приготовилась к отъезду, пока не отменили этих благоприятных для нее распоряжений.

"Я свободна, — думала она, — и, стало быть, могу позаботиться о нем… Но надо ехать скорее".

Подойдя к окну, она увидела конвой, увозивший Каноля, в последний раз простилась с ним, сделав знак рукой; затем она, позвав Помпея, который в надежде на отдых выбрал себе лучшую комнату в гостинице, приказала ему немедленно готовиться к отъезду.

IX

Дорога была для Каноля еще печальнее, чем он ожидал. Он ехал сначала на лошади, что дает даже очень хорошо охраняемому пленнику видимость свободы, однако скоро его посадили в экипаж — одну из тех скверных и тряских кожаных повозок, которые еще сохранились в Турени. Ко всему прочему, ноги его оказались между ногами какого-то господина с орлиным носом; рука этого человека гордо лежала на рукоятке заряженного пистолета. Ночью барон надеялся обмануть бдительность этого нового Аргуса, но возле орлиного носа блестели два огромных совиных глаза, круглые, огненные, совершенно приспособленные к ночным наблюдениям; так что в какую бы сторону ни поворачивался Каноль, он все время видел перед собою светящиеся глаза своего спутника.

когда он находился в состоянии сна, то спал только один его глаз. Такой особенностью одарила этого человека природа.

Два дня и две ночи провел Каноль в самых печальных размышлениях. Крепость на острове Сен-Жорж, слывшая довольно незначительной, принимала в глазах арестанта самые огромные размеры, когда страх и угрызения совести начинали мучить его.

Совесть мучила его: он понимал, что поручение, данное ему к принцессе Конде, было основано на доверии, а он принес его в жертву своей любви. Результаты его поступка были ужасны. В Шантийи супруга Конде была просто женщина. В Бордо она стала мятежной принцессой.

Страх овладел им, потому что он знал, как жестоко мстит разгневанная Анна Австрийская.

Но, кроме этого, его терзала и другая мысль. Существовала в мире еще одна женщина, молодая, красивая, умная, употреблявшая все свое влияние ради его положения в свете; женщина, которая из любви к нему двадцать раз рисковала своим положением, будущностью, богатством… И что же? Эту женщину — не только самую очаровательную любовницу, но еще и самого преданного друга — он покинул непростительно грубо, без причины в ту минуту, когда она думала о нем и вместо того, чтобы отомстить за себя, доставила ему самое лестное поручение. Вместо упреков ему, она сделала так, что ее имя звучало в его ушах с ласкающей мягкостью, стало символом почти королевской благосклонности. Правда, это поручение, эта милость явились в плохую минуту, когда Каноль предпочел бы им опалу; но виновата ли в этом Нанон? Она в поручении к королеве видела только хорошую сторону, пользу для человека, о котором беспрерывно заботилась.

Все, кто любил двух женщин сразу, — прошу прощения у моих читательниц: этот феномен для них непонятен, так как одна любовь занимает их полностью, но в мужчинах он встречается довольно часто, — все, кто любил двух женщин, поймут, что, чем больше думал Каноль, тем больше влияния на него приобретала Нанон, влияния, которое он считал утерянным. Неуравновешенность характера, очень неприятная при ежедневных свиданиях, исчезает, когда смотришь на нее издалека. Напротив, в отдалении некоторые сладкие воспоминания получают больше блеска. И наконец — как ни грустно об этом говорить, — идеальная любовь, обещающая одну лишь душевную близость, в одиночестве улетучивается. Наоборот, именно тоща приходит на память чувственная любовь во всеоружии земных наслаждений, имеющих свою несомненную цену. Прекрасной и утраченной, доброй и обманутой — вот какой казалась теперь Нанон Канолю.

Эти мысли пришли ему в голову потому, что Каноль заглянул в свою душу чистосердечно и добровольно, а не так, как люди, приговоренные за какие-то провинности к церковному покаянию. За что он бросил Нанон? Почему погнался он за виконтессой де Канб? Да что такого желанного и такого великолепно-страстного было в маленьком дворянине из гостиницы "Золотого тельца"? Чем столь победоносно могла виконтесса де Канб превосходить Нанон? Неужели белокурые волосы до такой степени лучше черных, что можно изменить прежней подруге и даже предать своего короля единственно с целью переменить черную косу на белокурую? О, ничтожество человеческой натуры! Каноль рассуждал очень здраво, но никак не мог переубедить себя. Сердце полно таких тайн, от которых любовники блаженствуют, а философы приходят в отчаяние.

Однако же это соображение не мешало Канолю быть недовольным и бранить себя.

"Меня накажут, — говорил он себе, думая, что кара смывает вину, — меня накажут, тем лучше! Я встречу там какого-нибудь капитана — служаку, грубого, дерзкого, исполненного высокомерия от своего звания главного тюремщика, который надменно прочтет мне приказ кардинала Мазарини. Меня упрячут в какое-нибудь подземелье глубиной футов в пятнадцать, где я буду изнывать в обществе крыс и жаб. А между тем я мог бы еще жить на белом свете и наслаждаться под солнцем в объятиях женщины, которая любила меня, которую я любил и, честное слово, может быть, люблю еще и теперь. Проклятый маленький виконт, чтоб тебя! Почему ты превратился в такую очаровательную виконтессу? Да, но есть ли на свете виконтесса, ради которой стоило бы вытерпеть то, что я перенесу ради этой? Комендант и подземная тюрьма — это еще не все! Если меня посчитают изменником, то произведут подробное следствие. Меня станут еще терзать за Шантийи… Я все бы отдал за пребывание там, если б оно принесло какие-то пледы; а то ведь все свелось-то к трем поцелуям руки. Дурак я, трижды дурак, не сумел воспользоваться обстоятельствами! "Слабоумный", как говорит Мазарини! Я изменил и не получил за это никакой награды. А теперь кто наградит меня?"

Каноль презрительно пожал плечами, мысленно отвечая таким образом на свой вопрос.

Человек с круглыми глазами, несмотря на всю свою проницательность, не мог понять этой пантомимы и смотрел на него с удивлением.

"Если меня станут допрашивать, — продолжал думать Каноль, — я не буду отвечать, потому что говорить нечего. Сказать, что я не люблю Мазарини? Так не следовало служить ему. Что я любил виконтессу де Канб? Хорош ответ королеве и министру! Лучше всего молчать. Но судьи — народ требовательный, они любят, чтоб им отвечали, когда они допрашивают. В провинциальных тюрьмах есть "неучтивые" тиски; мне раздробят мои стройные ноги, которыми я так гордился, и отошлют меня, изуродованного, опять к мышам и жабам. Я останусь на всю жизнь кривоногим, как принц Конти, что очень некрасиво… Может быть, королева возьмет меня под свое покровительство? Нет, она этого делать не станет".

Кроме коменданта, мышей, жаб и тисков, были еще эшафоты, на которых отрубали головы мятежникам, виселицы, на которых вешали изменников, казарменные плацы, на которых расстреливали дезертиров. Но все эти ужасы красавцу Канолю казались ничтожными по сравнению со страхом, что у него будут кривые ноги.

Поэтому он решился успокоить себя и порасспросить своего спутника.

Круглые глаза, орлиный нос и недовольное лицо стража мало поощряли арестанта к разговору. Однако, как бы ни было бесстрастно лицо человека, оно все-таки иногда становится менее суровым. Каноль воспользовался минутой, когда на устах стража появилась гримаса вроде улыбки, и сказал:

— Сударь…

— Что вам угодно?

— Извините, если я оторву вас от ваших мыслей.

— Нечего извиняться, сударь, я никогда не думаю.

— Черт возьми, какая у вас, сударь, счастливая натура!

— Да я и не жалуюсь.

— Вот вы не похожи на меня… Мне так очень хочется пожаловаться.

— На что?

— Что меня схватили так вдруг, в ту минуту, как я вовсе не думал об этом, и везут… куда… я сам не знаю.

— Нет, знаете, сударь, вам сказано.

— Да, правда… Кажется, на остров Сен-Жорж?

— Именно так.

— А долго ли я там останусь?

— Не знаю. Но по тому, как мне приказано стеречь вас, думаю, что долго.

— Ага! Остров Сен-Жорж очень некрасив?

— Так вы не знаете крепости?

— Какая она внутри, не знаю, я никогда не входил в нее.

— Да, она не очень красива: кроме комнат коменданта, которые теперь отделаны заново, и, кажется, очень хорошо, все остальное довольно скучно.

— Хорошо. А будут ли меня допрашивать?

— Там допрашивают часто.

— А если я не буду отвечать?

— Не будете отвечать?

— Да.

— Ну, дьявольщина; вы знаете, в таком случае применяется пытка.

— Простая?

— И простая и экстраординарная, смотря по обвинению… В чем обвиняют вас, сударь?

— Да боюсь, — сказал Каноль, — что в государственной измене.

— А, в таком случае вас угостят экстраординарной пыткой… Десять горшков…

— Что? Десять горшков?..

— Да, десять.

— Что вы говорите?

— Я говорю, что в вас вольют десять кувшинов.

— Стало быть, на острове Сен-Жорж пытают водой?

— Конечно, ведь Гаронна так близко… вы понимаете?

— Правда, материал под рукой. А сколько выходит из десяти кувшинов?

— Три ведра, три ведра с половиною.

— Так я разбухну.

— Немножко. Но если вы остережетесь и подружитесь с тюремщиком…

— Так что же?

— …все обойдется благополучно.

— Позвольте спросить, в чем состоит услуга, которую может оказать мне тюремщик?

— Он даст вам выпить масла.

— Так масло помогает в этом случае?

— Удивительно, сударь!

— Выдумаете?

— Говорю по опыту, я выпил…

— Вы выпили?

— Извините, я обмолвился… Я хотел сказать: я видел…

Из-за привычки говорить с гасконцами я порой произношу не те буквы, например, "п" вместо "д" и vice versa[7].

Каноль невольно улыбнулся, несмотря на серьезный предмет разговора.

— Так вы хотели сказать, — продолжал он, — что вы сами видели…

— Да, сударь, я видел, как один человек выпил десять кувшинов с изумительной легкостью, и все это оттого, что прежде подготовил себя маслом. Правда, он немножко разбух, как это всегда случается, но на добром огне он пришел в прежнее положение, без значительных повреждений. В этом-то вся сущность второго акта пытки. Запомните хорошенько эти слова: надобно нагреваться, а не гореть.

— Понимаю, — сказал Каноль. — Вы, может быть, исполняли должность палача?

— Нет, сударь! — отвечал орлиный нос с изумительно учтивой скромностью.

— Или помощника палача?

— Нет, сударь, я был просто любопытный зритель.

— Ага! А как вас зовут?

— Барраба.

— Прекрасное, старое имя! Оно прославлено в Священном писании.

— В страстях Господних, сударь.

— Да, я это хотел сказать, но по привычке употребил другое название.

— Вы предпочитаете говорить "Писание", сударь. Так вы гугенот?

— Да, но гугенот-невежда. Вы можете поверить, что я знаю едва лишь три тысячи строк псалмов?

— Да, этого, конечно, мало.

— Я лучше запоминал музыку… Но в моем семействе во время религиозных раздоров многие погибли на костре.

— Надеюсь, сударь, что вам уготована не такая участь.

— О нет! С тех пор люди стали намного терпимее: меня утопят, только и всего.

Барраба засмеялся.

Сердце Каноля радостно забилось: он приобрел симпатии своего провожатого. Действительно, если этот временный сторож будет назначен к нему в постоянные тюремщики, то барон, наверное, получит масло; он решился продолжать разговор.

— Господин Барраба, — спросил он, — скоро ли нас разлучат, или вы окажете мне честь — останетесь при мне?

— Когда приедем на остров Сен-Жорж, сударь, я буду, к сожалению, принужден расстаться с вами, чтобы вернуться в роту.

— Очень хорошо: стало быть, вы служите в полиции?

— Нет, в армии.

— В роте, набранной Мазарини?

— Нет, сударь, тем самым капитаном Ковиньяком, который имел честь арестовать вас.

— И вы служите королю?

— Кажется, ему.

— Что вы говорите? Какого черта! Разве вы не знаете наверное?

— В мире нет ничего верного.

— А если вы сомневаетесь, так вы должны бы…

— Что такое?

— Отпустить меня.

— Невозможно, сударь.

— Но я вам честно заплачу за ваше снисхождение.

— Чем?

— Разумеется, деньгами.

— У вас нет денег, сударь!

— Как нет?

— Нет.

Каноль живо полез в карман…

— В самом деле, — сказал он, — кошелек мой исчез. Кто взял мой кошелек?

— Я взял, сударь, — отвечал Барраба с почтительным поклоном.

— А зачем?

— Чтобы вы не могли подкупить меня.

Изумленный Каноль посмотрел на своего провожатого с восторгом, и ответ показался ему таким восхитительным, что он и не думал возражать.

Когда путешественники замолчали, поездка в конце стала такой же скучной, какой была в самом начале.

X

Начинало светать, когда повозка дотащилась до селения, ближайшего к острову Сен-Жорж. Каноль, почувствовав, что она остановилась, высунул голову в оконце размером с маленькую бойницу, предназначенное для того, чтобы снабжать воздухом людей свободных, и весьма удобное для того, чтобы лишать воздуха арестантов.

Красивое местечко, состоявшее из сотни домиков около церкви, на склоне холма, над которым возвышался замок, утопало в чистом утреннем воздухе и золоте солнечных лучей, разгонявших последние клочья ночного тумана.

В этот момент повозка поднималась на косогор. Возница слез с козел и шел возле экипажа.

— Друг мой, — спросил Каноль, — ты здешний?

— Да, сударь, я из Либурна.

— Так ты, верно, знаешь это селение? Что это за белый дом и красивые хижины?

— Сударь, — отвечал крестьянин, — замок принадлежит семье де Канб, а селение находится у этих господ в вассальной зависимости.

Каноль вздрогнул, в одну секунду ярко-пунцовые щеки его покрылись мертвенной бледностью.

— Сударь, — спросил Барраба, от круглых глаз которого ничто не могло скрыться, — не ушиблись ли вы как-нибудь о дверцу?

— Нет, благодарю вас.

И Каноль принялся опять расспрашивать кучера:

— Кому принадлежит замок?

— Виконтессе де Канб.

— Молодой вдове?

— Да, очень красивой и очень богатой.

— И стало быть, много претендентов на ее руку?

— Разумеется: приданое славное и женщина красивая, с этим всегда женихи найдутся.

— А какова у нее репутация?

— Прекрасная. Только уж чересчур предана принцам.

— Да, мне об этом, кажется, говорили.

— Сущий демон, сударь, сущий демон!

"Не демон, а добрый ангел!" — прошептал Каноль, который не мог без восторга вспомнить о Клер.

Потом прибавил вслух:

— Так она живет здесь иногда?

— Редко, сударь, но прежде жила подолгу. Покойный муж завещал имение ей; и, пока она жила у нас, это было благословение для всей местности. Теперь она, говорят, у принцев.

Подъем закончился, экипажу предстояло спускаться. Возница попросил позволения сесть на козлы. Каноль, боясь возбудить подозрение дальнейшими расспросами, кивнул ему, и лошади потащили тяжелую повозку рысцой, самым быстрым для них аллюром.

Через четверть часа, в продолжение которых Каноль предавался самым мрачным размышлениям под взглядами Барраба, экипаж остановился.

— Мы будем здесь завтракать? — спросил Каноль.

— Нет, остановимся совсем. Мы приехали. Вот остров Сен-Жорж. Нам остается только переправиться через реку.

— Правда, — прошептал Каноль. — Так близко и так далеко!

— Сударь, к нам идут навстречу, — сказал Барраба, — не угодно ли вам выйти?

Второй сторож Каноля, сидевший возле кучера на козлах, сошел на землю и отпер дверцу, ключ от которой был у него.

Каноль отвел глаза от небольшого белого замка, который еще не скрылся из виду, и взглянул на крепость, которой предстояло стать его местопребыванием. Он увидел на другой стороне довольно быстрой реки паром и возле него восемь солдат с сержантом.

За этим отрядом возвышались укрепления.

"Хорошо, — подумал Каноль, — меня ждали и приняли все меры предосторожности…"

— Это мои новые стражники? — спросил он Барраба.

— Я хотел бы по чести ответить вам, но сам ничего не знаю, — сказал орлиный нос.

В эту минуту солдаты подали сигнал, который повторил часовой, стоявший у ворот крепости. Потом они взошли на паром, переправились через Гаронну и вышли на берег в то самое время, как Каноль выходил из экипажа.

Сержант, увидев офицера, подошел к нему и отдал честь.

— Не с господином бароном ли де Канолем, капитаном полка де Навайля, имею я честь говорить? — спросил сержант.

— Да, — отвечал Каноль, удивленный его учтивостью.

Сержант тотчас же повернулся к своим солдатам и скомандовал им взять на караул. Затем он указал острием своей пики Канолю на паром. Барон взошел на него и поместился между двумя своими стражами. Все восемь солдат во главе с сержантом тоже вернулись на борт, и паром стал удаляться от берега. Каноль последний раз взглянул на замок Канб, который исчезал за горой.

Почти весь остров был покрыт эскарпами, контрэскарпами, гласисами и бастионами. Сам форт, который возвышался над всеми этими укреплениями, казался превосходным. В него вели сводчатые ворота, перед которыми прохаживался часовой.

— Кто идет? — закричал он.

Отряд остановился. Сержант подошел к часовому и сказал ему несколько слов.

— К оружию! — закричал часовой.

Тотчас человек двадцать, составлявших караул, выбежали из кордегардии и выстроились перед воротами.

— Пожалуйте, сударь, — сказал сержант Канолю.

В барабан забили поход.

"Что это значит?" — подумал барон.

Он подошел к форту, ничего не понимая, потому что все это походило более на военные почести, отдаваемые начальству, чем на меры предосторожности против арестанта.

Но это еще было не все. Каноль не заметил, что, в то время как он выходил из кареты, отворилось окно в комнатах коменданта и какой-то офицер внимательно наблюдал за движением парома, за приемом арестованного и двух его конвоиров.

Увидев, что Канешь высадился на остров, офицер поспешно пошел к нему навстречу.

— Ага, — сказал Каноль, увидав его, — вот и комендант идет познакомиться со своим постояльцем.

— В самом деле, — сказал Барраба, — кажется, сударь, вас не продержат в передней неделю, как бывает с некоторыми, а тотчас посадят в камеру.

— Тем лучше, — ответил Каноль.

Офицер подошел. Каноль принял гордую и величественную позу преследуемого человека.

В нескольких шагах от него офицер учтиво снял шляпу.

— Я имею честь говорить с господином бароном де Канолем? — спросил он.

— Сударь, — отвечал пленник, — я чрезвычайно смущен вашей вежливостью. Да, я точно барон де Каноль. Теперь, прошу вас, обращайтесь со мной так, как офицер должен обращаться с офицером, и дайте мне квартиру получше.

— Сударь, вам отведена уже квартира, — отвечал офицер, — и, предупреждая ваши желания, ее по возможности отделали…

— А кого я должен благодарить за такую необыкновенную заботливость? — спросил барон, улыбаясь.

— Короля, сударь; а король делает хорошо все, что он делает.

— Без сомнения, сударь, без сомнения. О, я не стану жаловаться на него даже в этом случае! Но, однако ж, я желал бы иметь некоторые необходимые мне сведения.

— Приказывайте, я к вашим услугам, но осмелюсь заметить, что весь гарнизон ждет вас и желает вас видеть.

"Черт возьми! — подумал Каноль. — Весь гарнизон подняли на ноги ради одного арестанта! Не слишком ли много церемоний?"

Потом прибавил вслух:

— Я ваш покорный слуга и готов идти, куда бы вы ни повели меня.

— Так позвольте мне, чтобы оказать вам честь, идти перед вами.

Каноль пошел за ним, внутренне радуясь, что попал в руки такого доброго человека.

— Думаю, что на допросе вас угостят простой пыткой, только четырьмя кувшинами, — сказал ему потихоньку Барраба, подойдя к нему.

— Тем лучше, — отвечал Каноль, — я вдвое менее разбухну.

Во дворе цитадели Каноль увидел часть гарнизона под ружьем. Тут офицер обнажил шпагу и поклонился ему.

"Какие церемонии, Боже мой!" — подумал Каноль.

В то же время под соседним сводом раздался барабан: Каноль повернулся и увидел, что другой отряд солдат прошел через ворота и выстроился за первым.

Офицер подал Канолю два ключа.

— Что это значит? — спросил барон. — Что вы делаете?

— Мы исполняем церемониал по принятому здесь обычаю.

— Но за кого вы принимаете меня? — спросил Каноль с невыразимым удивлением.

— За того, кто вы есть, то есть за господина барона де Каноля…

— А еще?

— За коменданта острова Сен-Жорж.

Каноль едва устоял на ногах.

Офицер продолжал:

— Я сейчас буду иметь честь передать вам, господин комендант, приказ о назначении, который я получил сегодня утром. При нем находилось и письмо, извещавшее меня о том, что вы прибудете сегодня.

Каноль взглянул на Барраба. Тот смотрел на барона, вытаращив круглые глаза свои с изумлением, какое мы не беремся описать.

— Так я комендант острова Сен-Жорж? — пролепетал Каноль.

— Точно так, сударь, — отвечал офицер, — и мы очень благодарны его величеству за честь такого выбора.

— Вы совершенно уверены, что тут нет недоразумения? — спросил Каноль.

— Не угодно ли вам пожаловать в вашу квартиру, сударь, там вы увидите документ.

Каноль, изумленный этим происшествием, вовсе не похожим на то, что он ожидал, молча пошел вверх по лестнице за офицером под грохот барабанов, отбивавших сигнал к бою, мимо солдат, отдававших честь, и всех жителей крепости, оглашавших воздух приветственными криками. Он кланялся направо и налево, бледнел, дрожал и взглядом испуганно спрашивал Барраба: что же тут происходит?

Наконец он дошел до гостиной, довольно изящно отделанной. Прежде всего он заметил, что из окон ее можно видеть замок де Канбов; потом прочел приказ, составленный по всей форме, подписанный королевой и скрепленный герцогом д’Эперноном.

Тут он от изумления не смог устоять на ногах и опустился в кресло.

Однако ж после всего этого шума, фанфар, после мушкетных выстрелов и военных почестей и особенно после первого удивления Каноль хотел узнать поточнее, какую должность поручила ему королева, и поднял устремленные в поя глаза.

Тут он увидел перед собой прежнего своего сторожа, столь же удивленного.

— Ах, это вы, метр Барраба! — сказал он.

— Точно так, господин комендант.

— Можете объяснить мне то, что здесь происходило и что я принимаю почти за сон?

— Объясню вам, сударь, что, рассказывая вам о допросе под экстраординарной пыткой, то есть о восьми кувшинах, я думал пощадить вас. Слово Барраба.

— Так вы были убеждены…

— Что вас здесь будут колесовать.

— Покорно благодарю, — сказал Каноль, невольно вздрогнув. — Но можете ли вы объяснить мне то, что со мной здесь происходит?

— Могу.

— Так сделайте милость, объясните.

— Извольте, сударь. Королева, вероятно, поняла, как трудно было поручение, которое вам дали. когда первая минута гнева прошла, ее величество захотела милостиво вознаградить вас за то, что слишком строго наказала.

— Это немыслимо! — сказал Каноль.

— Немыслимо, вы думаете?

— По крайней мере, невероятно.

— Невероятно?

— Да.

— В таком случае, господин комендант, мне остается только проститься с вами. На острове Сен-Жорж вы можете быть счастливы, как король: вина чудесные, дичь везде кругом, рыбу привозят из Бордо… А женщины Сен-Жоржа, сударь! Ах, какая бесподобная жизнь!

— Очень хорошо! Постараюсь последовать вашему совету. А теперь в знак моей признательности возьмите эту записочку и ступайте к казначею: он выдаст вам десять пистолей. Я дал бы вам их сам, но вы из осторожности взяли мой кошелек…

— И очень хорошо сделал, сударь, — возразил Барраба. — Если бы вы подкупили меня, так, верно, бежали бы, а если б вы бежали, так, естественно, потеряли бы то высокое звание, которым теперь облечены, в чем я никогда не мог бы утешиться.

— Превосходное рассуждение, господин Барраба! Я уже заметил, что вы чрезвычайно сильны в логике. А между тем возьмите эту бумажку в награду за ваше красноречие. Древние, как вам известно, изображали красноречие с золотыми цепями во рту.

— Сударь, — сказал Барраба, — позвольте заметить, что мне кажется ненужным идти к казначею…

— Как! Вы отказываетесь от награды? — воскликнул удивленный Каноль.

— Ничуть, Боже упаси! Хвала небесам, я не одарен такой гордостью, но я вижу… из этого ларчика, на камине, свешиваются шнурки… кажется, от кошелька.

— Вы мастер опознавать кошельки, метр Барраба, — сказал удивленный Каноль.

Действительно, на камине стоял ларчик из старинного фаянса, инкрустированный серебром и украшенный эмалями эпохи Возрождения.

— Посмотрим, — продолжал Канешь, — справедливо ли ваше предсказание.

Он поднял крышку ларчика и в самом деле увидел кошелек, в нем лежали тысяча пистолей и следующая записка:

"На приватные издержки господину коменданту острова Сен-Жорж".

— Черт возьми, Анна Австрийская щедра! — сказал Каноль, покраснев.

И он невольно вспомнил о Бекингеме. Может быть, королева видела где-нибудь из-за занавесей дворца победоносное лицо прекрасного капитана; может быть, она покровительствует ему из самого нежного участия, может быть… Не забудьте, что Каноль был гасконцем.

К несчастью, королева была уже на двадцать лет старше, чем во времена, когда она думала о Бекингеме.

Но как бы то ни было, откуда бы ни взялся кошелек, Каноль запустил в него руку, вынул десять пистолей и отдал их Барраба, который вышел после многих низких и почтительных поклонов.

XI

когда Барраба вышел, Каноль позвал офицера и попросил, чтобы тот сопровождал его при осмотре крепости.

Офицер тотчас повиновался. У дверей барон встретил весь свой штаб, состоявший из важнейших лиц цитадели. Он пошел с ними, они давали ему все объяснения, и, разговаривая с ними, он осмотрел равелины, казематы, погреба и магазины. В одиннадцать часов утра он воротился домой, осмотрев все. Свита его тотчас разошлась, и Каноль опять остался наедине с тем офицером, который встретил его.

— Теперь, господин комендант, — сказал офицер таинственно, — вам остается увидеть только одну комнату и одну особу.

— Что вы сказали?

— Комната этой особы тут, — сказал офицер, указывая на дверь, которую Каноль еще не приметил.

— А, тут комната?

— Да.

— Тут и та особа?

— Да.

— Очень хорошо, но извините меня, я очень устал, потому что ехал и день и ночь, и сегодня утром голова у меня не очень свежа. Так говорите же пояснее, прошу вас.

— Извольте, господин комендант, — отвечал офицер с лукавой улыбкой, — комната…

— Той особы…

— Которая вас ждет, вот тут. Теперь вы понимаете?

Каноль изумился.

— Понимаю, понимаю, и можно войти?

— Разумеется, ведь вас ждут.

— Так пойдем!

Сердце его сильно забилось, он ничего не видел, чувствовал, как в нем боролись боязнь и желания… Отворив дверь, Каноль увидел за занавеской веселую и прелестную Нанон. Она вскрикнула, как бы желая испугать, и бросилась обнимать его.

У Каноля опустились руки… в глазах потемнело.

— Вы! — прошептал он.

— Да, я! — отвечала Нанон, смеясь еще громче и целуя его еще нежнее.

Воспоминание о его проступках блеснуло в уме Каноля; он тотчас угадал новое благодеяние своей подруги и склонился под гнетом угрызений совести и благодарности.

— Ах, — сказал он, — так это вы спасли меня, когда я губил себя, как сумасшедший. Вы заботились обо мне, вы мой ангел-хранитель.

— Не называйте меня вашим ангелом, потому что я демон, — отвечала Нанон, — но только демон, являющийся в добрые минуты, признайтесь сами?

— Вы правы, добрый друг мой; мне кажется, вы спасли меня от эшафота.

— И я так думаю. Послушайте, барон, каким образом случилось, что принцессы могли обмануть вас, вас, такого дальновидного человека?

Каноль покраснел до ушей, но Нанон решилась не замечать его смущения.

— По правде сказать, я и сам не знаю, сам никак не могу понять.

— О, ведь они очень лукавы! Вы, мужчины, хотите воевать с женщинами? Знаете ли, что мне рассказывали? Будто бы вам показали вместо молодой принцессы какую-то придворную даму, горничную, куклу… что-то такое.

Каноль чувствовал, что мороз подирает его по коже.

— Я думал, что это принцесса, — сказал он, — ведь я не знал ее в лицо.

— Л кто же это был?

— Кажется, придворная дама.

— Ах, бедняжка! Но, впрочем, это вина злодея Мазарини. Какого черта? когда дают человеку такое трудное поручение, так показывают ему портрет. Если б у вас был или если б вы хоть видели портрет принцессы, так вы, верно, узнали бы ее. Но перестанем говорить об этом. Знаете ли, что этот ужасный Мазарини обвинил вас в измене королю и хотел бросить в тюрьму, к жабам?

— Я догадывался.

— Но я сказала: "Сделаем так, чтобы его бросили к Нанон". Скажите, хорошо ли я сделала?

Хотя Каноль был полон воспоминаний о виконтессе, хотя на груди носил ее портрет, он был тронут этой нежной добротой, этим умом, горевшим в самых очаровательных глазах в мире. Он опустил голову и поцеловал беленькую ручку, которую ему подали.

— И вы хотели ждать меня здесь?

— Нет, я ехала в Париж, чтобы везти вас сюда. Я везла вам патент, разлука с вами показалась мне слишком продолжительной. Герцог д’Эпернон тяготел как камень над моей однообразной жизнью. Я узнала про ваше несчастье. Кстати, я забыла сказать: знаете, что вы мой брат?..

— Я догадывался, прочитав ваше письмо.

— Вероятно, нас предали. Письмо, которое я писала к вам, попало в недобрые руки. Герцог явился ко мне взбешенный. Я объявила вас своим братом, бедный Каноль, и теперь мы находимся под покровительством самых законных уз. Вы почти женаты, мой бедный друг.

Каноль оказался под невероятным влиянием этой женщины; он расцеловал ее белые ручки, стал целовать ее черные глаза… Воспоминание о виконтессе де Канб отлетело…

— За это время, — продолжала Нанон, — я все обдумала и решила, как действовать в будущем; я обратила герцога в вашего покровителя или, лучше сказать, в вашего друга; я смягчила гнев Мазарини. Наконец, я выбрала себе убежищем остров Сен-Жорж: ведь, вы знаете, мой добрый друг, меня все еще хотят побить камнями. Во всем мире только вы любите меня немножко, мой дорогой Каноль. Ну, скажите же мне, что вы меня любите!

И очаровательная сирена, обвив обеими руками шею Канолю, пристально смотрела в глаза молодого человека, как бы стараясь узнать самые сокровенные его мысли.

Каноль почувствовал, что не может оставаться равнодушным к такой преданности. Тайное предчувствие говорило ему, что Нанон более чем влюблена, что она великодушна: она не только любит его, но еще и прощает ему.

Барон кивнул головой в ответ на вопрос Нанон; он не смел сказать ей "л ю б л ю", хотя все воспоминания, проснувшиеся в его душе, свидетельствовали в его пользу.

— Так я выбрала остров Сен-Жорж, — продолжала она, — и буду хранить здесь в безопасности мои деньги, бриллианты и свою особу. Кто может охранять жизнь мою, спросила я себя, как не тот, кто меня любит? Кто, кроме моего властелина, может сберечь мои сокровища? Все в ваших руках, друг мой, и жизнь моя, и мое богатство. Будете ли вы заботливо стеречь их? Будете ли верным другом и верным хранителем?

В эту минуту во дворе раздались звуки трубы; они потрясли сердце Каноля. Перед ним была любовь, такая красноречивая, какой он никогда еще не видел. У порога стояла война, грозная война, которая горячит человека и приводит его в упоение.

— Да, да, Нанон, — воскликнул он, — и вы, и ваши сокровища в безопасности, пока я здесь, и я клянусь вам, если будет нужно, я умру, чтобы спасти вас от малейшей опасности!

— Благодарю, мой благородный рыцарь, — сказала она, — я столько же уверена в вашей храбрости, сколько в вашем великодушии. Увы! — прибавила она, улыбаясь. — Я бы желала быть столь же уверенной в вашей любви…

— Ах, — прошептал Каноль, — поверьте мне…

— Хорошо, хорошо! — перебила Нанон. — Любовь доказывается не клятвами, а делами. По вашим поступкам, сударь, мы будем судить о вашей любви.

Она обняла Каноля самыми прекрасными руками на свете и опустила голову на содрогнувшуюся грудь молодого человека.

"Теперь он должен забыть ее!.. — подумала она. — И он забудет".

ХII

В тот самый день, как Каноля арестовали в Жольне на глазах у виконтессы де Канб, она в сопровождении Помпея уехала оттуда к принцессе Конде, которая находилась близ Кутра. Прежде всего достойный слуга постарался объяснить своей госпоже, что если банда Ковиньяка не потребовала выкупа с прелестной путешественницы и не нанесла ей оскорблений, то этим счастьем она обязана его, Помпея, решительному виду и его опытности в военном деле. Правда, виконтесса, которую не так было легко убедить, как воображал Помпей, заметила ему, что он совершенно исчез почти на час. Но Помпей уверил ее, что это время он провел в коридоре, приготавливая ей с помощью лестницы все средства к верному побегу; однако ему пришлось бороться с двумя отчаянными солдатами, которые отнимали у него лестницу, ион исполнил свой долг с тем неустрашимым своим мужеством, которое известно читателю.

Разговор, естественно, навел Помпея на похвалы солдатам его времени, страшным для своих врагов, что они доказали при осаде Монтобана и в сражении при Корби, но добрым и учтивым с французами, каковыми качествами не могли похвастать нынешние солдаты.

Действительно, Помпей, сам того не зная, избавился от страшной опасности — от опасности быть завербованным. Он всегда ходил, вытаращив глаза, выпятив грудь, и казался очень похожим на воина, потому Ковиньяк тотчас заметил его. Но по милости происшествий, изменивших планы капитана, по милости двухсот пистолей, данных ему Нанон с условием, чтобы он занимался только бароном де Канолем, по милости философского размышления о том, что ревность — самая великолепная из страстей и что надобно пользоваться ею, когда встречаешь ее на своей дороге, дорогой братец пренебрег Помпеем и позволил виконтессе де Канб продолжать свой путь в Бордо… Нанон же казалось, что Бордо слишком близко, она желала бы видеть виконтессу в Перу, в Индии или в Гренландии.

С другой стороны, когда Нанон думала, что одна она владеет своим дорогим Канолем, запертым в крепких стенах, и что другие превосходные укрепления, вряд ли доступные для солдат короля, делают госпожу де Кано пленницей ее мятежа, то радовалась так неоглядно, как на земле умеют только дети и влюбленные.

Мы видели, как мечты ее исполнились и как Нанон вновь встретилась с Канолем на острове Сен-Жорж.

Между тем виконтесса в печали и с трепетом ехала по бордоской дороге. Помпей, несмотря на свое хвастовство, не мог успокоить ее, и вечером в тот день, как они выехали из Жольне, она не без страха увидела на боковой дороге значительный конный отряд.

То были известные нам дворяне, возвращавшиеся со знаменитых похорон герцога де Ларошфуко, с похорон, послуживших принцу де Марсильяку, — под предлогом церемонии отдачи последних почестей его отцу — чтобы собрать всю знать Франции и Пикардии, которая еще более ненавидела Мазарини, чем любила принцев. Одна особенность поразила виконтессу и Помпея: между этими всадниками одни были с подвязанной рукой, другие — с перевязанной ногой, многие — с окровавленными повязками на лбу. Трудно было узнать в этих жестоко израненных людях тех нарядных и проворных охотников, которые гнались за оленем в парке Шантийи.

Но страх обостряет зрение: Помпей и виконтесса де Каиб узнали под окровавленными повязками несколько знакомых лиц.

— Проклятие! Сударыня, — говорил Помпей, — видно, похороны двигались по дурной дороге. Дворяне, должно быть, падали с лошадей: посмотрите, как их отделало!

— Это верно, я тоже так думаю, — отозвалась Клер.

— Это напоминает мне возвращение из Корби, — гордо продолжал Помпей, — но тоща я был не в числе храбрецов, которые ехали верхом, а в числе отчаянных, которых несли на руках.

— Но, — сказала Клер с беспокойством за предприятие, начавшееся при столь печальных предзнаменованиях, — неужели у этих дворян нет начальника? Уж не убили ль его, почему его не видно? Посмотри-ка!

— Сударыня, — отвечал Помпей, гордо приподнимаясь на седле, — нет ничего легче, как узнать начальника между его подчиненными. Обыкновенно в эскадроне командир со своими младшими офицерами едет посредине, во время сражения он скачет сзади или сбоку отряда. Извольте взглянуть сами на те места, о которых я вам говорил, и тоща судите сами.

— Я ничего не вижу, Помпей, но, кажется, за нами кто-то едет. Посмотри.

— Гм-гм! Нет, сударыня, там никого нет! — отвечал Помпей, кашляя и боясь повернуться, чтобы в самом деле не увидеть кого-нибудь. — Ни одного человека. Но позвольте!.. Вот не это ли начальник, тот, с красным пером?.. Нет… Или вот этот, с позолоченной шпагой?.. Нет… Или этот, на буланой лошади, похожей на коня Тюренна?.. Нет… Все это странно, однако ж опасности нет, и начальник мог бы показаться, здесь не то что при Корби…

— Вы ошибаетесь, метр Помпей, — послышался позади пронзительный и насмешливый голос, так испугавший храброго воина, что он едва не свалился с лошади. — Вы ошибаетесь, здесь гораздо хуже, чем при Корби.

Клер живо обернулась и шагах в двух увидела невысокого всадника, одетого очень просто. Он смотрел на нее блестящими глазами, впалыми, как у лисицы. У него были густые черные волосы, тонкие и подвижные губы, желчное лицо, нахмуренный лоб; днем он мог привести в уныние, а ночью— даже испугать.

— Принц де Марсильяк! — вскричала Клер в сильном волнении. — Ах, как я рада видеть вас!

— Называйте меня герцогом де Ларошфуко, виконтесса; ибо теперь, когда отец мой умер, я унаследовал его имя, под которым с этой минуты станут записываться поступки мои, добрые или дурные…

— Вы возвращаетесь?.. — спросила Клер нерешительно.

— Возвращаемся разбитые, сударыня.

— Разбитые! Боже праведный! Вы?

— Сознаюсь, мы возвращаемся разбитые, потому что я по натуре не хвастун и говорю всегда правду самому себе, как говорю ее другим: иначе я мог бы уверять, что мы возвращаемся победителями. Действительно, мы разбиты, потому что попытка наша взять Сомюр не удалась. Я явился слишком поздно; мы лишились этой крепости, очень важной: Жарзе взял ее. Теперь, если предполагать, что принцессу примут в Бордо, как обещано, вся война сосредоточится в Гиени.

— Но, герцог, — спросила Клер, — я поняла из ваших слов, что Сомюр сдан без кровопролития, так почему же все эти господа переранены?

Герцог не мог скрыть гордости, несмотря на всю власть свою над собой, и отвечал:

— Потому что мы встретили королевские войска.

— И дрались? — живо спросила виконтесса.

— Бог мой! Разумеется, сударыня

— Итак, — прошептала она, — первая французская кровь пролита французами. И вы, господин герцог, вы подали пример?

— Да, я, сударыня.

— Вы, всегда спокойный, хладнокровный, рассудительный!

— Когда я сталкиваюсь с защитниками неправого дела, то так стою за разум, что становлюсь неразумным.

— Надеюсь, вы по крайней мере не ранены?

— Нет. В этот раз я был счастливее, чем на войне и в Париже. Тогда я думал, что гражданская война так наградила меня, что мне не придется уж рассчитываться с нею. Но я ошибся. Что прикажете делать? Человек всегда строит планы, не сообразовываясь со своими страстями; между тем именно они — единственный и истинный архитектор жизни — переделывают всю его постройку, а то и вовсе переворачивают ее вверх дном.

Виконтесса улыбнулась; она вспомнила, как Ларошфуко говорил, что за прелестные глаза герцогини де Лонгвиль он сражался с королями и готов сражаться с богами.

Герцог заметил ее улыбку и, чтобы Клер не успела высказать ее причину, поспешил сказать:

— Позвольте поздравить вас, сударыня: вы теперь подаете пример неустрашимости.

— Почему?

— Путешествуя одна, с одним оруженосцем, как Клоринда или Брадаманта. Кстати! Я узнал о вашем похвальном поведении в Шантийи. Вы, сказали мне, удивительно хорошо обманули этого бедного простака-офицера короля? Победа нетрудная, не так ли? — прибавил он с улыбкой и взглядом, которые у него значили так много.

— Что это значит? — спросила Клер с волнением.

— Я говорю: победа нетрудная, потому что офицер сражался с вами неравным оружием. Во всяком случае, одна вещь особенно поразила меня в рассказе об этом странном приключении…

И герцог еще пристальнее уставил маленькие глаза свои на Клер.

Виконтессе нельзя было не возразить ему. Поэтому она приготовилась к решительной защите.

— Говорите, герцог… Скажите, что так поразило вас?

— Та удивительная ловкость, сударыня, с какой вы разыграли эту небольшую комическую роль; ведь, если верить рассказам, офицер уже видал вашего слугу и, кажется, даже вас самих.

Последние слова, сказанные с осторожностью и тактом светского человека, произвели глубокое впечатление на Клер.

— Вы говорите, сударь, что он видел меня?

— Позвольте, сударыня, объяснить: я ничего не утверждаю, рассказывает неопределенное лицо, называемое "говорят", лицо, влиянию которого короли столь же подвержены, сколько и последние из их подданных.

— Где же он видел меня?

— "Говорят" утверждает, что это было на дороге из Либурна в Шантийи, в селении, которое называется Жольне. Только свидание продолжалось недолго, поскольку дворянин вдруг получил от герцога д’Эпернона приказание немедленно ехать в Мант.

— Но, подумайте, герцог, если б этот офицер видел меня прежде, так он узнал бы меня?

— А!.. Знаменитое "говорят", о котором я вам сейчас сообщил и у которого на все есть ответ, уверяет, что это дело очень возможное, потому что встреча происходила в темноте.

— Теперь, герцог, — возразила виконтесса с трепетом, — я уж совершенно не понимаю, что вы хотите сказать.

— Вероятно, мне сообщили неверные сведения, — сказал герцог с притворным равнодушием, — впрочем, что значит минутная встреча?.. Правда, — ласково прибавил герцог, — у вас такое лицо, такая фигура, что они непременно оставят глубокое впечатление даже после минутной встречи.

— Но этого не могло быть, потому что, по вашим же словам, встреча происходила в темноте, — возразила Клер.

— Правда, и вы ловко защищаетесь, сударыня. Я, должно быть, ошибаюсь, или, может быть, молодой человек заметил вас уже прежде этой встречи. В таком случае, приключение в Жольне нельзя назвать уже просто встречей…

— Так чем же? — спросила Клер. — Смотрите, герцог, будьте осторожны в словах.

— Поэтому, вы видите, я останавливаюсь; наш милый французский язык так беден, что я тщетно ищу слово, которое могло бы выразить мою мысль. Это… appuntamento[8], как говорят итальянцы, или assignation[9], как говорят англичане.

— Но, если я не ошибаюсь, герцог, эти два слова значат свидание…

— Какое несчастье! Я говорю глупость на двух чужестранных языках и наталкиваюсь именно на слушательницу, которая знает эти языки. Виконтесса, простите меня: определенно, языки английский и итальянский так же бедны, как французский.

Клер положила руку на сердце, она едва могла дышать. Она убедилась в истине, о которой прежде только догадывалась: герцог де Ларошфуко ради нее — в мыслях или, по крайней мере, в желаниях — изменил герцогине де Лонгвиль, и он говорит все это из ревности. Действительно, два года назад принц де Марсильяк ухаживал и волочился за виконтессой столько, сколько позволяли его угрюмый характер, его обычная нерешительность, его вечная застенчивость — качества, делавшие его самым опасным врагом, если он не был преданнейшим другом. Поэтому виконтесса не хотела ссориться с человеком, в высшей степени способным заниматься государственными делами и одновременно защищать свои самые что ни на есть личные интересы.

— Знаете, герцог, вы человек бесценный, особенно в таких обстоятельствах, в каких мы теперь находимся. Кардинал Мазарини кичится своей полицией, а она не лучше вашей.

— Если б я ничего не знал, — отвечал герцог де Ларошфуко, — так я был бы совершенно похож на этого милого министра и не имел бы причины вести с ним войну. Поэтому-то я и стараюсь все знать.

— Даже секреты ваших союзниц, если бы у них они были?

— Вы сейчас произнесли слово, которое было бы плохо истолковано, если б его услышали. Женская тайна! Стало быть, ваша поездка и эта встреча — секретны?

— Объяснимся, герцог, потому что вы правы только наполовину. Встреча случилась совершенно неожиданно. Поездка составляла тайну, и даже женскую тайну, потому что о ней никто не знал, кроме меня и принцессы.

Герцог улыбнулся. Искусная ее защита состязалась с его проницательностью.

— А Ленэ? — сказал он. — А Ришон? А маркиза де Турвиль и, наконец, некий виконт де Канб, которого я совсем не знаю и о котором я впервые услышал, когда мне расссказывали об этом происшествии?.. Правда, виконт — ваш брат, и вы скажете мне, что тайна не выходила из семейного круга.

Клер начала хохотать, чтобы не рассердить герцога, который уже хмурился.

— Знаете ли, герцог… — начала она.

— Нет, не знаю, и если это тайна, то поведайте ее мне, сударыня; я обещаю быть скромным не менее вас и рассказать ее только моему штабу.

— Пожалуй, скажу, хотя боюсь заслужить ненависть одной знатной дамы, которую опасно иметь врагом.

Герцог мало-помалу стал краснеть.

— Что же это за секрет? — спросил он.

— Знаете, кого назначила мне принцесса Конде в спутники во время этой поездки?

— Нет, не знаю.

— Вас!

— Правда, помню, принцесса спрашивала меня, не могу ли я проводить одну особу, которая едет из Либурна в Париж.

— И вы отказались?

— Меня задержали в Пуату неотложные дела.

— Да, вы ждали известий от герцогини де Лонгвиль.

Ларошфуко быстро взглянул на виконтессу, как бы желая прочесть в ее сердце прежде, чем испарится след произнесенных ею слов, подъехал к ней ближе и спросил:

— Вы упрекаете меня за это?

— Совсем нет; ваше сердце нашло такой превосходный приют, что вы вместо упреков имеете право ждать похвалы.

— Ах, — сказал герцоге невольным вздохом, — как жаль, что я не поехал с вами!

— Почему?

— Потому что не был бы в Сомюре! — отвечал герцог таким тоном, который показывал, что Ларошфуко хотел бы сказать совсем иное, но он не смеет или не хочет сделать этого.

Клер подумала:

"Верно, Ришон все рассказал ему".

— Впрочем, — продолжал герцог, — я не жалуюсь на мое личное несчастье, потому что из него вышло общественное благо.

— Что вы хотите сказать, герцог? Я вас не понимаю.

— А вот что: если б я был с вами, вы не встретили бы того офицера, которого после прислал Мазарини в Шантийи… Из всего этого ясно видно, что судьба покровительствует нам…

— Ах, герцог, — сказала Клер дрожащим голосом, взволнованная горьким воспоминанием, — не смейтесь над этим несчастным офицером!

— Почему же? Разве его особа священна?

— Сейчас — да, потому что для благородных сердец великое несчастье столь же свято, как и большое счастье. Этот офицер… Он, может быть, теперь уже мертв и жизнью заплатил за свое заблуждение или за преданность…

— Он умер от любви? — спросил герцог.

— Будем говорить серьезно, сударь. Вы хорошо знаете, что если б я решилась отдать сердце мое кому-нибудь, так не стала бы искать такого человека на большой дороге… Я говорю вам, что этот несчастный арестован сегодня по приказанию кардинала Мазарини.

— Арестован? — повторил герцог. — А как вы это узнали? Тоже случайно?

— Боже мой, да. Я проезжала через Жольне… Вы знаете Жольне?

— Очень хорошо знаю, там меня ранили в плечо… Так вы ехали через Жольне, через то самое селение, в котором, как рассказывают…

— Ах, герцог, оставим эти сплетни, — сказала Клер, покраснев. — Я проезжала, как уже говорила, через Жольне, увидела отряд солдат, они при мне арестовали и увели человека. Это был он!

— Он, говорите вы? Ах, будьте осторожны, виконтесса! Вы сказали "о н"!

— Да, разумеется, он, то есть этот офицер. Как вы проницательны, герцог! Оставьте ваши колкости, и если вы не жалеете несчастного…

— Мне жалеть его! — воскликнул герцог. — Помилуйте, да разве у меня есть время жалеть, особенно людей, которых я вовсе не знаю?

Клер украдкой взглянула на бледное лицо герцога и на его губы, сжатые злобною улыбкою, и невольно вздрогнула.

— Мне хотелось бы иметь честь проводить вас дальше, — продолжал герцог, — но я должен разместить гарнизон в Монроне; извините, что я оставляю вас. Двадцать дворян — они счастливее меня — будут сопровождать вас до места пребывания принцессы. Прошу вас засвидетельствовать ей мое нижайшее почтение.

— Так вы не едете в Бордо? — спросила Клер.

— Нет, теперь не еду, отправляюсь в Тюренн за герцогом Буйонским. Мы оба состязаемся в вежливости, каждый из нас отказывается быть главнокомандующим в этой войне; я имею дело с сильным противником, но хочу победить его и остаться его помощником.

И с этими словами Ларошфуко церемонно поклонился виконтессе и медленно поехал вслед за своим отрядом.

Клер посмотрела на него и прошептала:

— Я просила у него сострадания! А он отвечал, что ему некогда жалеть!

Тут она увидела, что несколько всадников повернули к ней, а остальные поехали в ближайшую рощу.

За отрядом ехал задумчиво, опустив поводья, тот человек с лживым взглядом и белыми руками, который впоследствии написал в самом начале своих "Мемуаров" следующую фразу, довольно странную для философа-моралиста:

"Полагаю, довольно показывать, будто сострадаешь, но не следует чувствовать сострадания. Эта страсть ни к чему душе, хорошо устроенной; она только ослабляет человека, и ее должно оставить черни, которая, ничего не исполняя по рассудку, нуждается в страсти, чтобы делать что-нибудь".

Через два дня виконтесса де Канб приехала к принцессе Конде.

ХIII

Виконтесса часто инстинктивно чувствовала, к каким бедам может привести ненависть такого человека, как Ларошфуко; но, видя себя молодой, красивой, богатой, в милости, она не предполагала, что эта ненависть могла бы когда-нибудь иметь пагубное влияние на ее жизнь.

Однако ж когда Клер убедилась, что он интересуется ею и даже знает о ней так много, то решилась предупредить принцессу.

— Ваше высочество, — сказала она в ответ на похвалы, расточаемые ей принцессой, — не хвалите мою ловкость в этом случае: некоторые люди уверяют, что офицер, нами обманутый, очень хорошо знал, где настоящая и где ненастоящая принцесса Конде.

Но такое предположение лишало принцессу заслуги в измышлении этой хитрости и в устройстве всего дела, которую она приписывала себе. Поэтому мадам Конде не желала о нем и слышать.

— Да, да, милая Клер, — отвечала она, — понимаю: теперь, зная, что мы обманули его, наш дворянин уверяет, что он помогал нам. К несчастью, он принялся за это слишком поздно, напрасно он ждал, пока попадет в немилость у королевы. Кстати, вы мне сказали, кажется, что видели герцога де Ларошфуко по дороге?

— Да, мадам.

— Что же нового?

— Он едет в Тюренн на совещание с герцогом Буйонским.

— Да, они соперничают друг с другом, я это знаю. Каждый из них отказывается занять место главнокомандующего нашей армией, а на самом деле только к этому и стремится. Действительно, когда мы будем вести их к согласию, то, чем опаснее был бунтовщик, тем дороже заплатят ему. Но маркиза де Турвиль подала мне идею, как заключить между ними мир.

— О, — сказала виконтесса, улыбнувшись при имени маркизы, — так ваше высочество изволили помириться с вашей неизменной советницей?

— Что ж делать? Она приехала к нам в Монрон и привезла целую кучу бумаг с такой важностью, что мы едва не умерли со смеху, я и Ленэ. "Хотя ваше высочество, — сказала она мне, — вовсе не обращаете внимания на эти размышления, плоды бессонных ночей, полных труда, однако я приношу и свою дань…"

— Да это целая речь…

— Да, в трех частях.

— И ваше высочество на нее ответили?

— Вместо меня отвечал Ленэ. "Маркиза, — сказал он, — мы никогда не сомневались в вашем усердии, а еще менее — в ваших познаниях; они так нужны нам, что мы, принцесса и я, ежедневно жалели о них…" Одним словом, он насказал ей столько комплиментов, что обольстил ее, и она отдала ему свой план.

— Что в нем?

— По ее мнению, надобно назначить главнокомандующим не герцога Буйонского и не герцога де Ларошфуко, а маршала Тюренна.

— Ну что же, — сказала Клер, — мне кажется, что на этот раз маркиза посоветовала очень удачно. Что вы скажете, господин Ленэ?

— Скажу, что вы правы, виконтесса, и будете мудрым членом нашего совета, — отвечал Ленэ, который в эту минуту появился со связкой бумаг и держал их так же важно, как могла бы держать маркиза де Турвиль. — К несчастью, господин де Тюренн не может приехать из северной армии; по нашему плану он должен идти на Париж, когда Мазарини и королева двинутся на Бордо.

— Заметьте, виконтесса, что Ленэ вечно встречаются какие-нибудь препятствия. Зато у нас главнокомандующий не герцог Буйонский, не Ларошфуко, не Тюренн, а Ленэ! Что такое у вас, ваше превосходительство? Не прокламация ли?

— Точно так, мадам.

— Прокламация маркизы де Турвиль, не так ли?

— Совершенно верно, только с некоторыми изменениями в слоге: канцелярский слог, изволите знать…

— Хорошо, хорошо, — сказала принцесса с улыбкой, — что хлопотать о словах? Только был бы тот же смысл, вот все, что нам нужно.

— Смысл не изменен.

— А где подпишется герцог Буйонский?

— В одну строчку с герцогом де Ларошфуко.

— Но где подпишется герцог де Ларошфуко?

— Он подпишется под герцогом Энгиенским.

— Сын мой не должен подписывать такого акта! Подумайте, ведь он ребенок!

— Я обо всем подумал, ваше высочество! Когда король умирает, ему тотчас наследует дофин, хотя бы ему было не более одного дня… Почему же в семействе принцев Конде не поступать так, как делается в королевском семействе Франции?

— Но что скажет герцог Буйонский? Что скажет герцог Ларошфуко?

— Последний уже возражал против этого, но потом он уехал. А первый узнает обо всем, когда дело будет сделано, и скажет, что ему будет угодно, нам все равно!

— Так вот причина той холодности, которую герцог выказал вам, Клер?

— Пусть будет холоден, ваше высочество, — сказал Ленэ; он разогреется при первых залпах, которые направит на нас маршал де Ла Мельере. Эти господа хотят воевать, так пусть воюют!

— Будем осторожны, Ленэ, — сказала принцесса, — не стоит слишком сердить этих господ, у нас никого нет, кроме них.

— А у них ничего нет, кроме вашего имени. Пусть попробуют сражаться за себя, мы увидим, долго ли они смогут продержаться: даром ничто не дается.

В это время вошла маркиза де Турвиль; но радость на ее лице сменилась беспокойством, которое еще более усилилось от последних слов Ленэ.

Она быстро подошла и сказала:

— План, который я имела честь предложить вашему высочеству, кажется, не понравился господину Ленэ?

— Напротив, маркиза, — отвечал Ленэ, почтительно кланяясь, — и я почти сохранил все ваши слова; только одно изменено: прокламация будет подписана не герцогами Буйонским и Ларошфуко, а монсеньером герцогом Энгиенским. Эти господа поставят свои имена после его высочества.

— Вы компрометируете молодого принца, сударь!

— Это правда, но как же иначе, если мы за него сражаемся?

— Но жители Бордо любят герцога Буйонского, душой преданы герцогу де Ларошфуко и совсем не знают его высочества герцога Энгиенского.

— Вы ошибаетесь, — сказал Ленэ, вынимая, по обыкновению, бумагу из кармана, который всегда удивлял принцессу своей вместимостью, — вот письмо президента бордоского парламента; он просит меня, чтобы прокламации были подписаны юным принцем.

— Ах, что заботиться о мнении парламентов, Ленэ! — воскликнула принцесса. — Не стоило освобождаться от власти королевы и Мазарини, если надо подпасть под влияние парламента!

— Вашему высочеству угодно въехать в Бордо — спросил Ленэ решительно.

— Разумеется.

— Ну так это их условие sine qua non[10]: они станут тратить порох только ради герцога Энгиенского.

Маркиза прикусила губы.

— Так вы заставили нас бежать из Шантийи, — проговорила принцесса, — заставили нас проехать полтораста льё, и для чего? Чтоб сносить оскорбление от жителей Бордо!

— То, что вы изволите принимать за оскорбление, ваше высочество, есть почесть. Что может быть более лестным для принцессы Конде, чем знать: принимают ее, а не других…

— Так жители Бордо не примут двух герцогов?

— Они примут только ваше высочество.

— Но что могу я сделать одна?

— Бог мой! Вы въедете в город, потом ворота останутся открытыми, и все другие въедут за вами.

— Мы не можем обойтись без герцогов.

— И я то же думаю, а через две недели и парламент будет думать то же. Бордо не принимает вашей армии, потому что боится ее, но через две недели призовет ее для своей защиты. Тоща у вас будет двойная заслуга: вы два раза исполните просьбу бордосцев, и тоща, будьте спокойны, они все, от первого до последнего, будут готовы умереть за вас.

— Так Бордо в опасности? — спросила маркиза.

— В большой опасности, — отвечал Ленэ, — вот почему необходимо занять его. Пока мы находимся вне его стен, Бордо не может отказаться открыть нам ворота, не изменив законам чести. когда мы вступим в него, город не сможет выгнать нас, не покрыв себя позором.

— А кто же, скажите пожалуйста, угрожает городу?

— Король, королева, Мазарини… Королевские войска пополняются рекрутами, враги наши занимают позиции вокруг нас. Остров Сен-Жорж (он только в трех льё от Бордо) получил подкрепление войском, припасами, туда назначен новый комендант. Жители Бордо попробуют взять остров и, разумеется, будут разбиты, потому что им придется иметь дело с лучшими войсками короля. когда же их основательно поколотят, как и должно быть с горожанами, которые хотят изобразить из себя солдат, они станут отчаянно звать на помощь и герцога Буйонского, и герцога де Ларошфуко. Тоща, ваше высочество, вы предложите условия парламенту, потому что оба герцога на вашей стороне.

— Но не лучше ли постараться переманить на нашу сторону этого нового коменданта, прежде чем бордосцы будут разбиты и падут духом?

— Если вы будете в Бордо, когда их разобьют, так вам нечего опасаться. Что же касается коменданта, то его никак нельзя подкупить.

— Нельзя? Почему?

— Потому что он личный враг вашего высочества.

— Мой личный враг?

— Да.

— Но в чем причина этой вражды?

— В том, что он никогда не простит вашему высочеству обмана, жертвою которого был в Шантийи. О, кардинал Мазарини не так глуп, как вы думаете, хотя я беспрестанно твержу вам противное. И вот вам доказательство: он назначил на остров Сен-Жорж, то есть на лучшую здешнюю позицию, угадайте кого?..

— Я уже сказала вам, что ничего не знаю об этом человеке.

— Того капитана, над которым вы так посмеялись… который по непостижимой неловкости выпустил ваше высочество из Шантийи.

— Господина де Каноля? — воскликнула Клер.

— Да.

— Господин де Каноль — комендант на острове Сен-Жорж!

— Именно он.

— Не может быть! Я видела, как его арестовали, видела собственными глазами.

— Точно так. Но у него сильные покровители, и он опять попал в милость.

— А вы уже считали его умершим, бедная моя Клер, — сказала принцесса с улыбкой.

— Но точно ли вы в этом уверены? — спросила изумленная виконтесса.

Ленэ, по обыкновению, полез в свой знаменитый карман и вынул из него бумагу.

— Вот письмо от Ришона, — сказал он. — Он описывает подробно прием нового коменданта и очень жалеет, что ваше высочество не назначили его самого на остров Сен-Жорж.

— Но как могла принцесса назначить Ришона на остров Сен-Жорж? — воскликнула маркиза де Турвиль с торжествующим хохотом. — Разве мы можем назначать комендантов крепостей его величества?

— Мы можем назначить одного, сударыня, — ответил Ленэ, — и этого уже достаточно.

— Но каким образом?

Маркиза де Турвиль вздрогнула, увидав, что Ленэ опять полез в карман.

— Ах, бланк герцога д’Эпернона! — воскликнула принцесса. — Я совсем забыла про него.

— Ба, что это такое? — сказала маркиза презрительно. — Клочок бумаги, не больше!

— Этот клочок бумаги, маркиза, — возразил Ленэ, — даст нам возможность противостоять только что произведенному назначению. Это наш противовес острову Сен-Жорж, это наше спасение, словом, какая-нибудь крепость на Дордони, как Сен-Жорж — крепость на Гаронне.

— И вы уверены, — спросила Клер, ничего не слышавшая из всего разговора с той минуты, как ей сказали о новом коменданте, — вы уверены, что господин де Каноль, арестованный в Жольне, именно тот самый Каноль, который назначен теперь комендантом Сен-Жоржа, как утверждает Ришон?

— Совершенно уверен, сударыня.

— Странно же кардинал Мазарини отправляет своих комендантов к местам их назначений, — продолжала Клер.

— Да, — сказала принцесса, — тут, верно, что-нибудь да есть.

— Разумеется, есть, — отвечал Ленэ, — тут действует Нанон де Лартиг.

— Нанон де Лартиг! — воскликнула виконтесса, которую страшное воспоминание ужалило в самое сердце.

— Эта женщина… — с презрением пробормотала принцесса.

— Точно так, — сказал Ленэ, — та самая женщина, которую ваше высочество не хотели видеть, когда она просила чести быть вам представленной. Королева, менее строгая к правилам этикета, чем вы, уже принимала ее… Поэтому-то госпожа де Лартиг отвечала вашему камергеру, что принцесса Конде, может быть, гораздо более важная дама, чем королева Анна Австрийская, но, во всяком случае, Анна Австрийская гораздо благоразумнее принцессы Конде.

— Память изменяет вам, или вы хотите пощадить меня, Ленэ! — вскричала принцесса. — Дерзкая сказала совсем не то: она сказала, что Анна Австрийская не благоразумнее, а просто умнее меня.

— Может быть, — отвечал Ленэ с улыбкой. — Я выходил в это время в переднюю и поэтому не слышал окончания фразы.

— Но я слушала у дверей, — сказала принцесса, — и я слышала всю фразу.

— Так вы можете понять, что эта женщина будет особенно стараться вредить вашему высочеству. Королева вышлет против вас солдат, с которыми придется сражаться; Нанон вышлет против вас врагов, с которыми надо будет бороться.

— Может быть, — язвительно сказала маркиза де Турвиль Ленэ, — если б вы были на месте ее высочества, то приняли бы эту Нанон с глубокими поклонами.

— Нет, маркиза, я принял бы ее с улыбкой и подкупил бы.

— А если ее можно подкупить, так на это всегда есть время.

— Разумеется, всегда есть время; но теперь, вероятно, это дело уже не по нашим деньгам.

— Так сколько же она стоит? — спросила принцесса.

— До начала войны она стоила пятьсот тысяч.

— А теперь?

— Миллион.

— Но за эти деньги я куплю самого Мазарини!

— Возможно, — отвечал Ленэ. — Вещи, несколько раз продававшиеся, падают в цене.

— Но, — сказала маркиза, любившая строгие и насильственные меры, — если ее нельзя купить, так ее можно захватить.

— Вы оказали бы, маркиза, чрезвычайную услугу ее высочеству, если б сумели сделать это. Но трудно этого достигнуть, потому что совершенно неизвестно, где теперь находится Нанон. Но оставим этот разговор, прежде войдем в Бордо, а потом займем остров Сен-Жорж.

— Нет, нет, — воскликнула Клер, — прежде всего займем крепость Сен-Жорж!

Это восклицание, вырвавшееся из самого сердца виконтессы, заставило обеих дам обернуться к ней, а Ленэ посмотрел на нее так же внимательно, как и Ларошфуко, но только с явной благосклонностью.

— Ты просто сумасшедшая, — сказала ей принцесса. — Ведь Ленэ говорит, что крепость неприступна.

— Может быть, — возразила Клер, — но я думаю, что мы возьмем ее.

— Вы уже составили план? — спросила маркиза с видом женщины, которая боится возвышения новой соперницы.

— Может быть, — отвечала Клер.

— Но, — сказала принцесса с улыбкой, — если остров Сен-Жорж, по словам Ленэ, продается так дорого, то, может быть, мы не в состоянии купить его?

— Мы не купим его, — возразила виконтесса, — а все-таки он будет наш.

— Так мы возьмем его силой, — сказала маркиза, — значит, вы возвращаетесь к моему плану, дорогая.

— Именно так, — отвечала принцесса. — Мы прикажем Ришону напасть на Сен-Жорж; он здешний, знает местность, и если кто-нибудь может овладеть этой крепостью, которую вы считаете такой важной, так это он!

— Прежде чем прибегать к этому средству, — сказала Клер, — позвольте мне попробовать, не улажу ли я это дело. Если мне не удастся, так извольте предпринимать что вам угодно.

— Как? Ты поедешь на остров Сен-Жорж? — спросила принцесса с удивлением.

— Поеду.

— Одна?

— С Помпеем.

— И ты не боишься?

— Я отправлюсь парламентером, если вашему высочеству угодно дать мне инструкцию.

— А, вот это ново! — воскликнула маркиза. — Мне кажется, что дипломатами становятся не в одну минуту и что науку эту надобно долго изучать. Маркиз де Турвиль, лучший дипломат своего времени и величайший воин, называл ее труднейшей из всех наук.

— Хотя я и не сведуща в дипломатии, — отвечала Клер, — все же попробую, если ее высочеству угодно будет позволить мне…

— Разумеется, ее высочество позволит вам, — сказал Ленэ, значительно взглянув на принцессу, — я даже уверен, что никто, кроме вас, не может иметь успеха в таких переговорах…

— Что же может сделать виконтесса, чего не сделали бы другие?

— Она просто станет торговаться с господином де Канолем, чего не может сделать мужчина, потому что его выбросят за это в окно.

— Мужчину — да, — возразила маркиза де Турвиль, — но женщину?

— Если мы решим отправить на остров Сен-Жорж женщину, — сказал Ленэ, — то лучше всего будет послать туда виконтессу, нежели кого-либо другого, потому что именно ей первой пришла в голову эта идея.

В эту минуту к принцессе явился курьер. Он привез письмо от бордоского парламента.

— Ах, — воскликнула принцесса, — вот, по-видимому, ответ на мою просьбу!

Обе дамы, желая проявить участие, а также из любопытства подошли к ней. Ленэ же спокойно остался на прежнем месте, зная наперед содержание депеши.

Принцесса жадно прочла ее.

— Они просят меня… Зовут… Ждут! — воскликнула она.

— Ага! — сказала маркиза де Турвиль с торжествующим видом.

— Но что пишет парламент о герцогах?.. — спросил Ленэ. — Что об армии?

— Ни слова.

— Так мы без защиты, — сказала маркиза.

— Нет, — возразила принцесса, — нет, с помощью бланка герцога д’Эпернона я займу крепость Вер, которая господствует над Дордонью.

— А я, — сказала Клер, — я захвачу Сен-Жорж, ключ ко всей Гаронне.

— А я, — прибавил Ленэ, — доставлю вам герцогов и армию, если только вы дадите мне время действовать.

Часть третья

Виконтесса де Канб

I

Через день принцесса и ее свита подъехали к Бордо. Следовало наконец решить, каким образом они вступят в город. Герцоги с армией находились оттуда примерно в десяти льё. Следовательно, в Бордо можно было войти либо мирно, либо применив силу. Всего важнее было решить, что лучше: повелевать в Бордо или повиноваться парламенту?

Принцесса Конде собрала свой совет, состоявший из маркизы де Турвиль, Клер, придворных дам и Ленэ. Маркиза, знавшая своего противника, очень настаивала, чтобы Ленэ не допускать в совет. Она обосновывала это тем, что идет война женщин, в которой мужчины должны действовать только на полях битвы. Но принцесса объявила, что Ленэ взят на службу принцем, ее супругом, и поэтому она не может не призвать его в комнату совещаний, где, впрочем, присутствие его не может иметь важного значения, потому что решено: он может говорить сколько ему угодно, но его не станут слушать.

Осторожность маркизы де Турвиль не была совсем бесполезна; за два дня, истраченные на переезд, она успела настроить принцессу на воинственный лад, к чему та и без того уже склонялась; маркиза боялась, чтобы Ленэ не разрушил весь ее труд, осуществленный с такими усилиями.

когда совет собрался, маркиза изложила свой план; он состоял в том, чтобы тайно призвать герцогов и армию, добыть добром или силой необходимое число лодок и прибыть в Бордо по реке с криками: "К нам, жители Бордо! Да здравствует Конде! Долой Мазарини!"

Таким образом, въезд принцессы становился настоящим торжественным шествием, и маркиза де Турвиль окольным путем возвращалась к своему любимому проекту: взять Бордо силой и напугать королеву армией, которая начинает свои действия с такого блестящего удара.

Ленэ все время кивал головой в знак одобрения и прерывал слова маркизы только восторженными восклицаниями; потом, когда она закончила изложение плана, сказал:

— Бесподобно, маркиза! Извольте сделать заключение.

— Это очень легко, оно состоит из двух слов, — продолжала торжествующая дама, воодушевляясь своей собственной речью. — Под градом пуль, при звоне колоколов, при криках народного негодования или любви слабые женщины мужественно выполнят свою славную миссию: малютка на руках матери станет просить защиты у парламента. Это умилительное зрелище непременно тронет самые жестокие души. Таким образом, мы одержим победу вполовину силой, вполовину при помощи справедливости нашего дела, — а в этом, я думаю, состоит вся цель ее высочества.

Заключение речи маркизы произвело еще более впечатления, чем самое изложение ее плана. Все были в восторге, а более всех принцесса. Клер, которую все больше охватывало желание ехать на остров Сен-Жорж для переговоров, аплодировала. Капитан телохранителей тоже поддакивал, потому что он по званию своему должен был искать случая показать храбрость. Ленэ более чем хвалил: он встал, взял руку маркизы и почтительно и искренне пожал ее.

— Сударыня, — воскликнул он, — если бы мне не было известно, сколь велико ваше благоразумие, сколь основательно — не знаю, по инстинкту или в результате изучения, да это и неважно — знакомы вы с тем важным политическим и военным вопросом, который нас теперь занимает, то вполне убедился бы в этом сейчас и простерся бы ниц перед самой полезной советницей, которую когда-либо могла сыскать ее высочество…

— Не правда ли, Ленэ, — сказала принцесса, — план превосходен? И я то же думала. Виала, наденьте на герцога Энгиенского шпагу, которую я приказала приготовить для него, а также его шлем и оружие.

— Да, скорее, Виала; но прежде позвольте мне сказать только одно слово, — начал Ленэ.

Маркиза де Турвиль, уже возгордившаяся от своего успеха, опечалилась, потому что знала, как обыкновенно Ленэ восстает против нее.

— Извольте, говорите! — сказала принцесса. — Что еще?

— Почти ничего, мадам, самое ничтожное замечание: никогда еще не предлагали плана, который так согласовался бы с характером вашего высочества и интересами дома Конде.

От этих слов маркиза де Турвиль еще более нахмурилась, а принцесса, начинавшая было сердиться, теперь улыбнулась.

— Но, ваше высочество, — продолжал Ленэ, следя глазами за реакцией своей соперницы на это "но", — соглашаясь с особенным удовольствием на исполнение этого плана, который один только нам пристоен, я осмелюсь предложить маленькое изменение.

Маркиза с неудовольствием холодно отвернулась и приготовилась к защите. Принцесса опять нахмурила брови.

Ленэ поклонился и движением руки попросил позволения продолжать.

— Звон колоколов, крики народной любви, — сказал он, — порождают во мне радость, которую я не могу даже выразить. Но я не совсем спокоен насчет града пуль, о котором говорила маркиза.

Маркиза приосанилась и приняла воинственный вид. Ленэ поклонился еще ниже и продолжал, понизив голос на полтона:

— Разумеется, умилительно было бы видеть женщину и малютку спокойными во время такой бури, которая обыкновенно пугает даже мужчин. Но я боюсь, что одна из этих безрассудных пуль, которые поражают бессознательно и слепо, повернет дело в пользу кардинала Мазарини и испортит наш план, который, впрочем, превосходен. Я совершенно согласен с мнением, так красноречиво выраженным маркизой де Турвиль, что юный принц и его августейшая мать должны проложить себе дорогу к парламенту. Но сделать это надо не силой оружия, а обратившись к нему с просьбой. Я думаю, наконец, что гораздо лучше будет тронуть самые жестокие души, чем победить самые неустрашимые сердца. Думаю, наконец, что первое из этих двух средств в тысячу раз легче второго и что цель принцессы одна — вступить в Бордо. Прибавлю, что мы вряд ли войдем туда, если вздумаем сражаться…

— Вы увидите, — сказала желчно маркиза, — что господин Ленэ разнесет по камешку весь мой план, как бывает обыкновенно, и мало-помалу предложит свой вместо моего.

— Помилуйте! — вскричал Ленэ, пока принцесса успокаивала маркизу улыбкой и взглядом. — Я стану разрушать ваш план, я, ваш искренний почитатель… О нет! Тысячу раз нет! Но я знаю, что из Бле приехал в Бордо офицер королевы по имени Дальвимар; ему поручено настроить умы против ее высочества. Знаю притом, что Мазарини кончит войну одним ударом, если к тому представится удобный случай. Вот почему я боюсь града пуль, о котором сейчас говорила маркиза де Турвиль, и особенно пуль, направленных специально, еще более, чем тех, которые поражают жестоко, но слепо.

Последние слова Ленэ заставили принцессу задуматься.

— Вы всегда все знаете, господин Ленэ, — сказала маркиза голосом, дрожавшим от гнева.

— Однако жаркая стычка была бы славным делом, — сказал, вставая и притопывая ногой, как будто он находился в фехтовальном зале, капитан телохранителей, старый воин, веривший в силу оружия и желавший придать себе больше веса в случае сражения.

Ленэ наступил ему на ногу, взглянув на него с самой приятной улыбкой.

— Точно так, капитан, — сказал он, — но вы, вероятно, тоже полагаете, что жизнь герцога Энгиенского необходима нашему делу, и если он будет взят в плен или убит, то таким образом будет взят в плен или убит истинный главнокомандующий армией принцев.

Капитан телохранителей понял, что пышный титул главнокомандующего, данный семилетнему ребенку, превращает его, старого служаку, в настоящего предводителя войска. Он сообразил, что сказал глупость, отказался от первой своей мысли и начал жарко поддерживать мнение Ленэ.

Между тем маркиза приблизилась к принцессе и стала разговаривать с ней вполголоса. Ленэ увидел, что ему придется выдержать еще одно нападение. Действительно, принцесса повернулась к нему и сказала с досадой:

— В самом деле, странно… с таким ожесточением расстроить все, что было так хорошо устроено.

— Вы изволите ошибаться, ваше высочество, — возразил Ленэ. — Никогда я не вкладываю ожесточения в советы, которые имею честь давать вам, и если я разрушаю, то лишь для того, чтобы исправить. Если, несмотря на доводы, которые я имел честь представить, вашему высочеству угодно подвергать опасности жизнь вашу и вашего сына, вы вольны умереть, и все мы умрем вместе с вами: ведь это самое легкое дело. Любой лакей вашей свиты и самый жалкий из горожан могут сделать то же. Но если мы хотим иметь успех, несмотря на усилия Мазарини, королевы, парламентов, мадемуазель Нанон де Лартиг, — словом, несмотря на все препятствия и слабость нашего положения, то нам остается…

— Сударь, — заносчиво вскричала маркиза, придравшись к последней фразе Ленэ, — слабости нет там, где есть имя Конде и две тысячи воинов, сражавшихся при Рокруа, Нёрдлингене и Лансе; а если уж мы слабее, то мы в любом случае погибли, и не ваш план, как бы он ни был превосходен, спасет нас!

— Я читал, — ответил Ленэ, заранее наслаждаясь впечатлением, которое он произведет на принцессу, слушавшую его внимательно, — я читал, что при Тиберии вдова одного из знаменитейших римлян, великодушная Агриппина, когда преследования отняли у нее супруга ее, Германика, принцесса, которая могла по своей воле собрать целую армию, воодушевленную памятью о ее погибшем муже-полководце, — что Агриппина предпочла одной войти в город Брундизий, прошла пешком через Апулию и Кампанию, одетая в траурную одежду и ведя за руку детей своих. Она шла бледная, с красными от слез глазами, опустив голову, а дети ее рыдали и молили взглядами… Тут все видевшие ее, а их было более двух миллионов от Брундизия до Рима, сами зарыдали, проклинали злодеев, угрожали им; и дело Агриппины было выиграно не только в Риме, но даже по всей Италии, не только у современников, но и в глазах потомства. Эта женщина не встретила сопротивления слезам и стонам своим, а мечи ее встретились бы с мечами, копья с копьями… Думаю, что есть большое сходство между ее высочеством и Агриппиной, между принцем Конде и Германиком и, наконец, между отравителем Пизоном и кардиналом Мазарини. Если есть сходство, если положение одинаково, то я прошу и поступить так, как поступила Агриппина. По мнению моему, то, что так превосходно удалось тоща, не может не иметь такого же успеха теперь…

Одобрительная улыбка появилась на устах принцессы и подтвердила успех речи Ленэ. Маркиза ушла в угол комнаты, драпируясь в покрывало подобно античной статуе. Виконтесса де Канб, нашедшая друга в советнике, поддержала его за то, что он поддерживал ее; капитан телохранителей — этот военный трибун — от обиды прослезился, а маленький герцог Энгиенский весело закричал:

— Маменька! Вы поведете меня за руку и оденете в траурное платье?

— Да, сын мой, — отвечала принцесса. — Ленэ, вы знаете, что я всегда имела намерение показаться жителям Бордо в траурном платье…

— Тем более, — сказала Клер потихоньку, — что черный цвет удивительно идет вашему высочеству.

— Дорогая крошка, — заметила в ответ принцесса, — маркиза все равно скажет об этом громогласно, невзирая на то, что вы говорите вполголоса.

Итак, программа въезда в Бордо была принята на основании соображений осторожного Ленэ. Придворным дамам приказали приготовиться. Юного принца одели в белое атласное платье с черными и серебряными позументами, дали ему шляпу с белыми и черными перьями. Принцесса, подражая Агриппине, оделась с изысканной простотой в черное платье без драгоценностей.

Ленэ, главный распорядитель торжества, много хлопотал о его великолепии. Дом, где он жил, расположенный в маленьком городке за два льё от Бордо, постоянно был полон приверженцев принцессы, желавших знать, какого рода прием будет ей приятнее. Ленэ, как директор современного театра, посоветовал им употребить в дело цветы, крики восторга и колокола и для удовольствия воинственной маркизы де Турвиль предложил несколько пушечных салютов.

На другой день, 31 мая, по приглашению парламента принцесса отправилась в путь. Некто Лави, генеральный адвокат парламента и горячий приверженец Мазарини, велел еще накануне запереть ворота, чтобы принцесса не могла вступить в город; но против него действовали сторонники партии Конде, а утром собрался народ и при криках "Да здравствует принцесса! Да здравствует герцог Энгиенский!" разбил ворота топорами. Таким образом, не было больше препятствий для торжественного въезда, который начинал принимать характер триумфа. Наблюдатель мог видеть в этих двух событиях влияние предводителей двух партий, разделявших город: Лави получал приказания прямо от герцога д’Эпернона, а народ имел своих вождей, получавших советы от Ленэ.

Едва принцесса въехала в ворота, как на огромной арене разыгралась давно подготовленная сцена. Корабли, стоявшие в порту, встретили ее пушечной пальбой; тотчас загремели и городские пушки. Цветы летели из окон или протянулись через улицы гирляндами, мостовая была покрыта ими. Тридцать тысяч жителей и жительниц Бордо всех возрастов оглашали город приветственными криками. Воодушевление их возрастало ежеминутно, потому что они ненавидели Мазарини, а принцесса и сын ее внушали им живейшее участие.

Впрочем, маленький герцог Энгиенский лучше всех сыграл свою роль. Принцесса не решилась вести его за руку, боясь, что он устанет или упадет под грудой цветов. Поэтому принца нес один из его дворян. У мальчика руки были свободны, он посылал поцелуи направо и налево и грациозно снимал свою шляпу с перьями.

Жители Бордо легко приходят в восторг; женщины почувствовали беспредельную любовь к хорошенькому мальчику, который плакал так мило; старые судьи растрогались от слов маленького оратора, который говорил: "Господа, кардинал отнял у меня отца, замените же мне его".

Напрасно приверженцы Мазарини пытались сопротивляться. Кулаки, камни и даже алебарды принудили их к осторожности, они поневоле должны были уступить триумфаторам.

Виконтесса де Канб, бледная и серьезная, шла за принцессой и получала свою долю восхищенных взглядов. Она думала об этом торжестве с некоторой грустью: она боялась, что сегодняшний успех, может быть, заставит забыть принятое вчера решение. Она шла в толпе; ее толкали поклонники, толкал народ, на нее сыпались цветы и почтительные приветствия; она боялась, что ее с триумфом понесут на руках, а это уже грозило принцессе и ее сыну, и уже несколько голосов начинали кричать о том. Вдруг она увидела Ленэ, который заметил ее волнение, подал ей руку и довел до экипажа. Между тем она, отвечая собственным своим мыслям, сказала:

— Ах, как вы счастливы, господин Ленэ! Вы всегда умеете настоять на своем, и ваши советы всегда принимают. Правда, — прибавила она, — они всегда хороши, и полезно слушать их…

— Мне кажется, виконтесса, вы не можете жаловаться; вы дали только один совет, и его тотчас приняли.

— Как так?

— Ведь решено, что вы попытаетесь заполучить для нас остров Сен-Жорж.

— И когда мне будет разрешено начать кампанию?

— Хоть завтра, если обещаете мне неудачу.

— Будьте спокойны; я очень боюсь, что желание ваше исполнится.

— Тем лучше.

— Я вас не совсем понимаю.

— Нам нужно сопротивление крепости Сен-Жорж, чтобы убедить бордосцев принять наших герцогов и их армию, которые, должен сказать — и здесь я схожусь во мнении с госпожою де Турвиль, — кажутся мне более чем необходимыми при тех обстоятельствах, в которых мы находимся.

— Разумеется, — отвечала Клер, — но, хотя я не так знакома с военным делом, как маркиза де Турвиль, однако мне кажется, что не атакуют крепость, не попробовав прежде, чтобы она сдалась.

— Совершенно правильно.

— Стало быть, пошлют парламентера для переговоров на остров Сен-Жорж?

— Разумеется.

— Так я прошу, чтобы этим парламентером была я.

Ленэ вытаращил глаза от удивления.

— Вы, — вскрикнул он, — вы! Но, кажется, все наши дамы превратились в амазонок?

— Позвольте мне исполнить свою прихоть, дорогой господин Ленэ.

— Вы совершенно правы. Тут может быть только одно дурно для нас: вы, пожалуй, возьмете крепость.

— Стало быть, решено?

— Решено.

— Но еще одно обещание.

— Какое?

— Чтобы в случае неудачи никто не знал имени парламентера, которого вы пошлете.

— Извольте, — сказал Ленэ, подавая руку Клер.

— когда же ехать?

— когда вам угодно.

— Завтра?

— Пожалуй.

— Хорошо. Вот принцесса с сыном выходит на террасу президента де Лалана. Предоставляю мою долю триумфа маркизе де Турвиль. Извинитесь за меня перед ее высочеством, скажите, что я вдруг заболела. Велите довезти меня до квартиры, которую вы мне приготовили; я пойду готовиться к отъезду и думать о данном мне поручении, которое очень беспокоит меня: я ведь исполняю первое поручение в таком роде, а на этом свете, говорят, все зависит от первого дебюта.

— Черт возьми, — сказал Ленэ, — я не удивляюсь теперь, что герцог де Ларошфуко едва не изменил герцогине де Лонгвиль ради вас; вы равны с нею во многих отношениях, а в некоторых гораздо выше ее.

— Может быть, — отвечала Клер, — и я принимаю ваш комплимент; но, если вы имеете какое-нибудь влияние на герцога де Ларошфуко, утвердите его в первой его любви, потому что я боюсь второй.

— Извольте, постараюсь, — сказал Ленэ с улыбкой, — сегодня вечером я дам вам инструкции.

— Так вы соглашаетесь, чтоб я доставила вам остров Сен-Жорж?

— Поневоле согласишься, если вам так угодно.

— А герцоги и армия?

— У меня есть другое средство призвать их сюда.

Ленэ дал кучеру адрес дома виконтессы, ласково простился с Клер и пошел к принцессе.

II

На другой день после въезда принцессы в Бордо Каноль давал большой обед на острове Сен-Жорж. Он пригласил старших офицеров гарнизона и комендантов прочих крепостей провинции.

В два часа пополудни, в назначенное время, Каноль встретил у себя человек двенадцать дворян, которых он видел в первый раз. Они рассказывали о вчерашнем значительном событии, шутили насчет дам, сопровождавших принцессу, и весьма мало походили на людей, которые собираются сражаться и которым доверены самые важные государственные интересы.

Веселый Каноль в шитом золотом мундире оживлял общую радость своим примером.

Хотели садиться за стол.

— Господа, — сказал хозяин, — извините, недостает еще одного гостя.

— Кого же? — спросили молодые люди, глядя друг на друга.

— Верского коменданта; я писал ему, хотя и не знаю его. Но именно потому, что мы не знакомы, я обязан быть с ним особенно обходительным. Поэтому я прошу вас дать мне еще полчаса.

— Верский комендант! — заметил привыкший к военной аккуратности старый офицер, которого эта отсрочка заставила вздохнуть. — Позвольте, если я не ошибаюсь, теперь комендант в Вере маркиз де Берне, но он сам не управляет, у него есть лейтенант.

— Так он не приедет, — сказал Каноль, — а пришлет своего лейтенанта вместо себя. Сам он, наверно, при дворе, где добывают милости.

— Но, барон, — сказал один из гостей, — мне кажется, не нужно жить при дворе, чтобы продвигаться по службе. Я знаю среди моих знакомых одного коменданта, который не может на это пожаловаться. Черт возьми! За три месяца он произведен в капитаны, в подполковники и назначен комендантом острова Сен-Жорж. Славный скачок по службе, признайтесь сами!

— Да, признаюсь, — отвечал Каноль, покраснев, — и, не зная, чему приписать такие милости, должен сказать, что у меня есть какой-то добрый гений, раз мне так везет…

— Мы знаем вашего доброго гения, — возразил лейтенант, показывавший Канолю крепость. — Ваш добрый гений — ваши заслуги.

— Я не оспариваю его заслуг, — сказал другой офицер, — напротив, первый признаю их. Но к этим достоинствам прибавлю еще рекомендацию одной дамы… самой умной, самой добродетельной, самой любезной из всех французских дам, разумеется не считая королевы.

— Без намеков, граф, — отвечал Каноль, улыбаясь. — Если у вас есть тайны, так берегите их для себя; если вы знаете тайны ваших друзей, так берегите их для друзей.

— Признаюсь, — сказал один офицер, — когда у нас просили отсрочки на полчаса, я думал, что дело идет о каком-нибудь ослепительном наряде. Теперь вижу, что я ошибся.

— Неужели мы обедаем без женщин? — спросил другой.

— Проклятие! Что же делать? Разве пригласить принцессу с ее свитой? А больше нам не с кем обедать, — отвечал Каноль. — Притом же не забудем, господа, что наш обед деловой. И если мы захотим говорить о службе, так, по крайней мере, наскучим только самим себе.

— Хорошо сказано, комендант, хотя следует признаться, что теперь женщины предприняли настоящий крестовый поход против нашей власти, а в доказательство приведу слова, которые при мне кардинал сказал дону Луису де Гаро.

— И какие же? — осведомился Каноль.

— "Вы, испанцы, очень счастливы! Испанские женщины занимаются только деньгами, кокетством и поклонниками, а у нас во Франции женщины теперь выбирают себе любовников, соображаясь с политикой; так что, — прибавил кардинал с отчаянием, — так что любовные свидания проходят в деловом обсуждении деяний министерства".

— Зато, — сказал Каноль, — война, которую мы теперь ведем, называется женской. Это очень для нас лестно.

В эту минуту, так как полчаса, испрошенные Канолем, уже прошли, дверь отворилась и лакей доложил, что к столу подано.

Каноль пригласил гостей в столовую, но, когда они пошли, из передней раздался голос другого лакея:

— Господин комендант Вера!

— Ага, — сказал Каноль, — это очень мило с его стороны.

И он пошел навстречу товарищу, которого еще не знал, но вдруг удивленно попятился:

— Ришон!.. Ришон — комендант Вера!

— Да, это я, дорогой барон, — отвечал Ришон, сохраняя свой обычный важный вид.

— Тем лучше! Тысячу раз тем лучше! — воскликнул Каноль, сердечно пожимая ему руку. — Господа, — прибавил он, обращаясь к гостям, — вы не знаете моего друга, но я знаю его и громко говорю, что нельзя было поручить важную должность более честному человеку.

Ришон осмотрелся гордо, как орел, и, увидя во всех взглядах только благожелательное удивление, сказал Канолю:

— Любезный барон, если вы уж так лестно отзываетесь обо мне, то сделайте милость, познакомьте меня с этими господами, которых я не имею части знать.

И Ришон указал глазами на трех или четырех дворян, которых он видел в первый раз.

После этого произошел обмен светскими любезностями, которые придавали столько учтивости и дружелюбия всем взаимоотношениям в то время. Через четверть часа Ришон стал другом молодых офицеров и мог бы уже попросить у каждого и его шпагу, и его кошелек. Ручательством за него служили его известная храбрость, его безукоризненная репутация и благородство, отражавшееся даже в его глазах.

— Черт возьми! — сказал комендант крепости Брон. — Надобно признаться, что, хотя он и духовное лицо, кардинал Мазарини хорошо разбирается в офицерах и с некоторого времени умело находит им применение. Он чует войну и хорошо выбирает комендантов: Каноль здесь, Ришон в Вере!

— А будут ли драться? — спросил Ришон небрежно.

— Будут ли драться? — повторил молодой человек, приехавший прямо от двора. — Вы спрашиваете, будут ли драться, Ришон?

— Да.

— Тогда я спрошу у вас, в каком состоянии ваши бастионы?

— Да они почти новые, сударь; я только три дня как вступил в управление крепостью, а произвел исправлений столько, сколько не было их в продолжение прежних трех лет.

— Ну, так они не замедлят пойти впрок, — сказал молодой человек.

— Тем лучше, — прибавил Ришон. — чего могут желать военные люди? Войны!

— Хорошо, — подхватил Каноль, — король теперь может почивать спокойно, потому что жители Бордо в узде: обе реки заняты.

— Правда, — произнес Ришон важно, — тот, кто дал мне это место, может надеяться на меня.

— Так вы в Вере недавно, сударь?

— Только три дня, а вы, Каноль, давно на Сен-Жорже?

— Уже неделю. Так ли вас приняли, как меня, Ришон? Меня приняли великолепно, и я, кажется, еще недостаточно благодарил моих офицеров; я слышал колокола, барабаны, приветственные крики. Недоставало только пушечной пальбы, но ее обещают мне через несколько дней, и это утешает меня.

— Вот какая разница между нами! — отвечал Ришон. — Я явился в крепость, мой милый Каноль, столь же скромно, сколь вы великолепно. Мне дан был приказ ввести в Вер сто человек, сто солдат из полка Тюренна, и я не знал, как это сделать, как вдруг получил патент, подписанный герцогом д’Эперноном. В это время я находился в Сен-Пьере. Я тотчас отправился в Вер, вручил патент лейтенанту и без труб и барабанов принял начальство над крепостью. Теперь я там.

Каноль, сначала смеявшийся, при последних словах Ришона встревожился каким-то мрачным предчувствием.

— И вы там как дома? — спросил он.

— Стараюсь устроить так, — отвечал Ришон спокойно.

— А сколько у вас солдат?

— Во-первых, сто человек полка Тюренна, все старые солдаты, что дрались при Рокруа, на них можно надеяться. Потом рота, которую я набираю из городских жителей и обучаю по мере того, как прибывают рекруты. Это — горожане, молодые люди, работники, всего человек двести. Наконец, жду подкрепления, еще человек сто или полтораста, навербованных местным капитаном.

— Капитаном Рамбле? — спросил один из гостей.

— Нет, капитаном Ковиньяком, — отвечал Ришон.

— Мы не знаем такого, — послышалось несколько голосов.

— А я знаю, — сказал Каноль.

— Он испытанный роялист?

— Ну, не отвечаю за него. Однако я имею полное право думать, что капитан Ковиньяк — любимец господина д*Эпернона и очень предан герцогу.

— Вот и ответ: кто предан герцогу, тот предан королю.

— Это, должно быть, передовой королевского авангарда, — сказал старый офицер, старавшийся наверстать за столом время, потерянное в ожидании коменданта Вера. — Мне так говорили о нем.

— Разве его величество уже в дороге? — спросил Ришон с обычным своим спокойствием.

— Да, теперь король должен быть, пожалуй, не дальше чем в Блуа, — отвечал молодой придворный.

— Вы знаете наверное?

— Это совершенно точно. Армией будет командовать маршал де Ла Мельере, который должен поблизости отсюда соединиться с герцогом д’Эперноном.

— Может быть, в Сен-Жорже? — спросил Каноль.

— Скорее в Вере, — прибавил Ришон. — маршал де Ла Мельере идет из Бретани, и Вер на его пути…

— Кому придется выдержать натиск двух армий, тот может побояться за свои бастионы, — сказал комендант Брона. — У маршала де Ла Мельере тридцать орудий, а у герцога двадцать пять.

— Славная пальба будет, — сказал Каноль, — жаль, что мы ее не увидим.

— Да, если кто-нибудь из нас не пристанет к партии принцев, — заметил Ришон.

— Ваша правда, но, во всяком случае, Канолю все-таки придется выдерживать огонь. Если он перейдет к принцам, то познакомится с пушками маршала де Ла Мельере и герцога д’Эпернона; если останется верным королю, то его будут обстреливать бордосцы.

— О, их я не считаю страшными, — отвечал Каноль, — и, признаюсь, мне стыдно иметь дело только с ними. К несчастью, я телом и душой предан его величеству, и мне придется довольствоваться войной с горожанами.

— А они повоюют с вами, — сказал Ришон, — уверяю вас!

— Так вы что-нибудь об этом знаете? — спросил Каноль.

— Не только знаю, но даже уверен в этом. Городской совет решил, что прежде всего они займут остров Сен-Жорж.

— Хорошо, — отвечал Каноль, — пусть приходят, я жду их.

Во время этого разговора офицеры принялись за десерт, как вдруг у ворот крепости раздались звуки барабана.

— Что это значит? — спросил Каноль.

— Черт возьми! — воскликнул молодой офицер, привезший новости от двора. — Вот будет любопытно, если вас теперь атакуют, милый мой Каноль; приступ — чудесное препровождение времени, штурм после обеда.

— Черт! Да, похоже на это, — прибавил старый комендант. — Эти проклятые горожане всегда так делают: беспокоят во время обеда. Я находился на аванпостах в Шарантоне, когда дрались у Парижа: мы никогда не могли ни позавтракать, ни пообедать спокойно.

Каноль позвонил, и в комнату вошел вестовой, находившийся в прихожей.

— Что там такое? — спросил Каноль.

— Еще неизвестно, господин комендант, верно, посланный от короля или от города.

— Узнайте и сообщите мне.

Солдат поспешно вышел.

— Сядем опять за стол, господа, — сказал Каноль гостям, которые почти все встали. — Успеем бросить десерт, когда услышим пушечную пальбу.

Гости засмеялись и сели на прежние места. Один только Ришон, несколько обеспокоенный, внимательно смотрел на дверь, ожидая возвращения солдата. Но вместо солдата явился офицер с обнаженной шпагой.

— Господин комендант, — сказал он, — приехал парламентер.

— От кого? — спросил Каноль.

— От принцев.

— Откуда?

— Из Бордо.

— Из Бордо! — повторили все гости, кроме Ришона.

— Ого, — сказал старый офицер, — стало быть, война объявлена всерьез, если посылают парламентеров?

Каноль задумался, и лицо его, за минуту еще веселое, приняло серьезное выражение, соответственно обстоятельствам.

— Господа, — сказал он, — долг прежде всего!.. Вероятно, мне придется с послом господ бордосцев решить затруднительный вопрос. Не знаю, когда смогу возвратиться к вам…

— Помилуйте! — отвечали все гости в один голос. — Отпустите нас, комендант; ваше дело напоминает нам, что и мы должны как можно скорее возвратиться на свои места. Стало быть, следует теперь же расстаться.

— Я не смел предложить вам это, господа, — сказал Каноль. — Но если вы сами так решили, я сознаюсь, что это очень благоразумно… Приготовить лошадей и экипажи! — закричал Каноль.

Через несколько минут, быстро, как на поле битвы, гости сели на лошадей или в экипажи и в сопровождении своих конвоев поехали по разным направлениям.

Остался один Ришон.

— Барон, — сказал он Канолю, — я не хотел расстаться с вами, как все другие, потому что вы знали меня гораздо раньше этих господ. Прощайте! Дайте мне руку; желаю удачи!

Каноль подал ему руку.

— Ришон, — сказал он, пристально глядя на него, — я вас знаю: с вами творится что-то необыкновенное; вы мне не говорите об этом, стало быть, это не ваша тайна. Однако вы взволнованы, а когда такой человек, как вы, взволнован, должна быть важная причина.

— Разве мы не расстаемся? — сказал Ришон.

— Мы уже расставались в гостинице Бискарро, однако тоща вы были спокойны.

Ришон печально улыбнулся.

— Барон, — сказал он, — предчувствие говорит мне, что мы уж не увидимся.

Каноль вздрогнул: так много глубокой грусти было в голосе Ришона, обыкновенно столь твердом.

— Что же, — отвечал Каноль, — мы не увидимся, если один из нас умрет… умрет смертью храбрых, и в таком случае, погибая, он будет уверен, что живет в сердце друга. Обнимемся, Ришон! Вы пожелали мне счастья, я пожелаю вам мужества.

Оба они бросились друг другу в объятия, и долго благородные их сердца бились одно возле другого.

Ришон утер слезу, которая, может быть, в первый раз омрачила его гордый взгляд. Потом, как бы боясь, что Каноль увидит эту слезу, он бросился из комнаты, вероятно стыдясь, что выказал столько слабости при человеке, неустрашимая твердость которого была ему так известна.

III

В столовой остался один Каноль; у дверей стоял офицер, принесший известие о парламентере.

— Что же отвечать, господин комендант? — спросил он, подождав с минуту.

Каноль, находившийся в задумчивости, вздрогнул, услышав этот голос, поднял голову и, прервав свои размышления, спросил:

— А где же парламентер?

— В фехтовальной зале, господин комендант.

— Кто с ним?

— Два солдата бордоской городской гвардии.

— Кто он?

— Молодой человек, насколько я мог видеть; он прикрылся шляпой и завернулся в широкий плащ.

— Как он называет себя?

— Он называет себя посланным от принцессы Конде и бордоского парламента.

— Попросите его подождать минуту, — сказал Каноль. — Я сейчас выйду.

Офицер ушел, и Каноль готовился идти за ним, как вдруг дверь отворилась и вошла Нанон, бледная, дрожащая, но с нежной улыбкой. Она схватила его за руку и сказала:

— Друг мой! Здесь парламентер. Что это значит?

— Это значит, дорогая Нанон, что господа бордосцы хотят подкупить или напугать меня.

— И что вы решили?

— Я приму его.

— Разве нельзя отказать?

— Невозможно. Есть обычаи, которые нужно непременно исполнять.

— Боже!

— Что с вами, Нанон?

— Я боюсь.

— Чего?

— Да вы сами сказали мне, что парламентер приехал соблазнить или подкупить вас…

— Правда, парламентер может сделать только то или другое. Уж не боитесь ли вы, Нанон, что он испугает меня?

— О нет! Но он, может быть, соблазнит вас…

— Вы обижаете меня, Нанон!

— Ах, друг мой, я говорю о том, чего боюсь.

— Вы сомневаетесь во мне до такой степени!.. За кого же вы принимаете меня?

— За того, кто вы есть, Каноль, то есть за благородного, но очень влюбчивого человека.

— Да что же это значит? — спросил Каноль с улыбкой. — Какого же парламентера прислали ко мне? Уж не Купидона ли?

— Может быть!

— Так вы его видели?

— Не видела, но слышала его голос, который показался мне слишком нежным для парламентера.

— Нанон, вы с ума сошли. Позвольте мне исполнять мои обязанности: вы доставили мне место коменданта…

— Чтоб вы защищали меня, друг мой.

— Так вы считаете меня подлецом, способным изменить вам? Ах, Нанон, вы жестоко оскорбляете меня вашими сомнениями!

— Так вы решили увидеться с этим молодым человеком?

— Я обязан принять его и, признаюсь, буду очень недоволен, если вы не перестанете мешать мне…

— Поступайте как вам угодно, друг мой, — сказала Нанон печально. — Только еще одно слово…

— Говорите.

— Где вы примете его?

— В моем кабинете.

— Одной милости прошу, Каноль…

— Какой?

— Примите его не в кабинете, а в спальне.

— Что за мысль?

— Разве вы не понимаете?

— Нет.

— Возле моя комната.

— И вы решились подслушивать?

— За занавесками, если вы позволите.

— Нанон!

— Позвольте мне остаться около вас, друг мой. Я верю в мою звезду, я принесу вам счастье.

— Однако ж, Нанон, если парламентер…

— И что же?

— Должен доверить мне государственную тайну?

— Разве вы не можете доверить государственную тайну той, которая доверила вам свою жизнь и свои сокровища?

— Пожалуй, подслушивайте нас, Нанон, если вам непременно так хочется, но не удерживайте меня долее: парламентер ждет.

— Ступайте, Каноль, ступайте; позвольте только поблагодарить вас за доброту.

Она хотела поцеловать его руку.

— Сумасшедшая! — вскричал Каноль, прижимая ее к груди и целуя в лоб. — Так вы будете…

— Буду стоять за занавесками вашей кровати. Оттуда я все увижу и услышу.

— Смотрите, Нанон, только не рассмейтесь: ведь это дела важные.

— Будьте спокойны, я не стану смеяться.

Каноль приказал ввести посланного и прошел в свою комнату, огромную залу, меблированную во времена Карла IX чрезвычайно строго: два канделябра горели на камине, но освещали комнату неярко; постель, стоявшая в глубине, находилась в совершенной темноте.

— Вы тут, Нанон? — спросил Каноль.

Едва слышное "д а" долетело до его слуха.

В эту минуту раздались шаги; часовой отдал честь. Посланный вошел и, думая, что остается один с Канолем, снял шляпу и сбросил плащ. Белокурые его волосы рассыпались по прелестным плечам, стройная женская талия показалась под золотой перевязью, и Каноль по очаровательной и печальной улыбке узнал виконтессу де Канб.

— Я сказала вам, что увижу вас, и держу слово, — сказала она. — Вот я здесь!

Каноль от удивления и страха всплеснул руками и опустился в кресло.

— Вы, вы здесь!.. — прошептал он. — Боже мой! Зачем вы приехали? Чего вы хотите?

— Хочу спросить у вас, помните ли вы меня?

Каноль тяжело вздохнул и закрыл лицо руками, как бы желая прогнать это очаровательное и вместе с тем роковое видение.

Тут он понял все: страх, бледность, трепет Нанон и особенно ее желание подслушивать. Нанон своими ревнивыми глазами узнала в парламентере женщину.

— Хочу спросить у вас, сударь, — продолжала Клер, — готовы ли вы выполнить обещание, данное мне в Жольне, готовы ли вы подать королеве просьбу об отставке и перейти на службу к принцам?

— О, не спрашивайте, виконтесса, не спрашивайте! — вскричал Каноль.

Клер вздрогнула, услышав трепещущий голос барона, и, осмотревшись с беспокойством, спросила:

— Разве мы не одни?

— Одни, сударыня, — отвечал Каноль, — но нас могут слышать через стену.

— Я думала, что стены крепости Сен-Жорж плотны, — сказала Клер с улыбкой.

Каноль не отвечал.

— Я приехала спросить у вас, — продолжала Клер, — почему вы ничего не сообщили мне, хотя вы здесь уже с неделю или даже более. Я даже не узнала бы, кто комендант в Сен-Жорже, если б случай или, лучше сказать, молва не известила меня, что человек, который только двенадцать дней тому назад клялся мне, что опала кажется ему счастьем, потому что она позволяет ему отдать шпагу, храбрость, жизнь нашей партии…

Нанон не могла удержать движения; от неожиданности Каноль вздрогнул, а виконтесса обернулась.

— Что там? — спросила она.

— Ничего, — отвечал Каноль, — в этой старой комнате беспрестанно раздается зловещий треск.

— Если же что-нибудь другое, так не скрывайте от меня, — сказала Клер Канолю, дотрагиваясь до его руки. — Вы должны понимать, барон, что у нас будет серьезный разговор, раз я решилась сама приехать к вам.

Каноль отер с лица пот, принудил себя улыбнуться и сказал:

— Извольте говорить.

— Я пришла напомнить вам об этих обещаниях и спросить, готовы ли вы сдержать их?

— Увы, виконтесса! — ответил Каноль, — теперь это невозможно!

— Почему же?

— Потому что со времени нашей разлуки много случилось неожиданных событий, возобновились узы, которые я считал расторгнутыми. Вместо заслуженного наказания королева оказала мне милость, которой я недостоин. Теперь я прикован к партии ее величества… благодарностью.

Послышался вздох… Вместо последнего слова бедная Нанон, верно, ждала какого-нибудь другого.

— Не благодарностью, а честолюбием, господин де Каноль, впрочем, я это понимаю. Вы аристократ, вам только двадцать восемь лет, а вас уже произвели в подполковники, назначили комендантом крепости; все это очень лестно, но это не более чем награда за ваши заслуги, а ведь не один Мазарини умеет ценить их…

— Сударыня, ни слова больше!.. Прошу вас!

— Извините, сударь. Теперь с вами говорит не виконтесса де Канб, а посланная ее высочества принцессы Конде, она обязана исполнить данное ей поручение к вам.

— Говорите, — сказал Каноль со вздохом, похожим на стон.

— Принцесса, узнав о намерении вашем, которое вы сообщили мне сначала в Шантийи, а потом в Жольне, и желая знать точно, к какой партии вы теперь принадлежите, решила послать к вам парламентера, чтобы попытаться договориться с вами. Может быть, другой парламентер поступил бы в этом случае как-нибудь неосторожно, вот почему я взялась за это поручение, думая, что лучше всех могу исполнить его, потому что вы доверили мне самые сокровенные ваши мысли по этому поводу.

— Покорно вас благодарю, виконтесса, — отвечал Каноль, раздирая грудь ногтями: он слышал во время остановок разговора прерывистое дыхание Нанон.

— Вот что предлагаю я вам… Разумеется, от имени принцессы… Если б я предлагала от своего, — прибавила Клер с очаровательной улыбкой, — то порядок моих предложений был бы совсем другой.

— Я слушаю, — сказал Каноль глухим голосом.

— Сдайте остров Сен-Жорж на одном из трех следующих условий. Вот первое — помните, что я говорю не от себя, — двести тысяч ливров…

— Довольно! Довольно! — вскричал Каноль, стараясь прервать разговор. — Королева поручила мне крепость, эта крепость — остров Сен-Жорж, я буду защищать его до последней капли крови.

— Вспомните прошедшее, барон, — печально сказала Клер. — Во время последнего нашего свидания вы говорили совсем другое, вы собирались бросить все и ехать со мной… вы взяли уже перо и готовились просить отставку у тех, за кого теперь хотите пожертвовать жизнью.

— Я мог предложить вам все это, когда был совершенно свободен, но теперь…

— Вы более не свободны? — вскричала Клер, побледнев. — Что это значит? Что хотите вы сказать?

— Хочу сказать, что связан честью.

— В таком случае выслушайте второе условие.

— К чему? — сказал Каноль. — Разве я не повторял вам несколько раз, что я тверд в своем решении? Не искушайте меня, это бесполезно.

— Извините, барон, но мне дано поручение, и я обязана исполнить его до конца.

— Извольте, — прошептал Каноль, — но, признаться, вы чрезвычайно жестоки.

— Подайте в отставку, и мы будем воздействовать на вашего преемника более настойчиво, чем на вас. Через год, через два года вы снова поступите на службу, на этот раз к принцу, с чином бригадного генерала.

Каноль печально покачал головой.

— Увы, сударыня! Зачем вы требуете от меня только невозможного?

— И это мне вы так отвечаете! — сказала Клер. — Я вас не понимаю. Ведь вы уже хотели подписать просьбу об отставке. Не сами ли вы говорили той, которая была тоща с вами и слушала вас с наслаждением, что выходите в отставку по доброй воле? Почему же теперь, когда я вас прошу, когда я вас умоляю, вам не сделать то, что вы сами предлагали мне в Жольне?

Все эти слова, как кинжалы, поражали сердце бедной Нанон. Каноль чувствовал ее страдания.

— То, что в то время было бы очень обыкновенным делом, теперь превратилось бы в измену, самую гнусную измену! — сказал Каноль мрачным голосом. — Никогда не одам крепости! Ни за что не подам в отставку!

— Погодите, погодите! — сказала Клер самым ласковым голосом, но беспокойно осматриваясь, потому что сопротивление Каноля и особенно принужденность его поведения казались ей очень странными. — Выслушайте теперь последнее предложение, с которого я хотела начать, зная заранее, что вы откажетесь от двух первых: материальные выгоды — я очень счастлива, что угадала это, — не могут соблазнять такого человека, как вы. Вам нужны другие надежды, а не деньги и почести. Благородному сердцу нужны благородные награды. Теперь слушайте же…

— Во имя Неба, сударыня, сжальтесь надо мной!

И он хотел уйти.

Клер думала, что он побежден, и в уверенности, что новое предложение довершит ее победу, остановила его и продолжала:

— Если бы вместо того, чтобы пытаться гнусно подкупить вас, вам пообещали бы награду чистую и благородную? Сейчас за просьбу об отставке вас никто не может порицать, так как военные действия еще не начались, сейчас эта отставка не бегство, не измена. Вы просто выбираете, к кому примкнуть. Так если бы вам предложили честный союз? Если бы женщина, которую вы уверяли в любви и клялись любить ее вечно, хотя она никогда открыто не отвечала на вашу страсть, несмотря на все эти клятвы, — если б она сказала вам: господин де Каноль, я свободна, богата, люблю вас… будьте моим мужем… Уедем вместе… Поедем куда вам угодно… дальше от раздоров, от Франции… Скажите, неужели вы не согласились бы?

Однако Каноль остался тверд. Он не поколебался в своем решении, несмотря на прелестную стыдливость Клер, на ее смущение, на воспоминание о маленьком замке де Канбов, который он мог бы видеть из окна, если б во время разговора ночь не спустилась на землю. Он видел во мраке бледное лицо Нанон, со страхом выглядывавшее из-за старинных занавесок.

— Но отвечайте же, ради Бога! — продолжала виконтесса. — Я не понимаю вашего молчания. Неужели я ошиблась? Неужели вы не барон де Каноль? Неужели вы не тот человек, который в Шантийи клялся мне, что любит меня? Не вы ли повторяли мне то же в Жольне? Не выли клялись, что любите меня одну в целом свете и готовы пожертвовать для меня всякой другой любовью. Говорите!.. Ради Бога! Говорите! Ответьте хоть что-нибудь!

Раздавшийся в это время стон, довольно громкий и явственный, помог виконтессе убедиться, что при переговорах присутствует еще кто-то. Ее испуганные глаза глянули в ту же сторону, что и Каноль. Как ни быстро он отвернулся, виконтесса успела увидеть бледное и неподвижное лицо, что-то похожее на привидение, подслушивающее разговор.

Обе женщины в темноте взглянули одна на другую огненными взглядами, и обе вскрикнули.

Нанон скрылась.

Виконтесса схватила шляпу и плащ и, быстро повернувшись к Канолю, сказала:

— Теперь понимаю, сударь, что вы называете долгом и благодарностью, понимаю, какую должность вы не хотите оставить или не хотите ей изменить. Понимаю, что есть привязанности, неразрушимые никакими соблазнами, и оставляю вас при этой привязанности, этой силе, этой благодарности. Прощайте, барон, прощайте!

Она хотела выйти, и Каноль не думал останавливать ее. Клер задержало лишь грустное воспоминание.

— Еще раз, — сказала она, — прошу вас во имя дружбы, которой я вам обязана за ваши услуги, именем дружбы, которой вы обязаны за услуги, которые я вам тоже оказала, именем всех, кого вы любите и кто вас любит, я никого не исключаю, именем их прошу вас: не вступайте в бой. Завтра, может быть, послезавтра на Сен-Жорж нападут. Не приносите мне нового горя: избавьте меня от известия, что вы побеждены или убиты.

При этих словах молодой человек вздрогнул и очнулся.

— Виконтесса, на коленях благодарю вас за вашу дружбу, которая для меня так драгоценна, как вы не можете и вообразить. О, Боже мой, пусть атакуют! Я жду врагов с таким жаром, с каким они никогда не пойдут на меня. Мне нужно сражение, нужна опасность, чтобы возвыситься в собственных глазах. Пусть приходят враги, пусть приходит опасность, пусть приходит хоть смерть! Я буду рад смерти, потому что умираю богатый вашей дружбой, сильный вашим состраданием и отличенный вашим уважением.

— Прощайте, сударь! — сказала Клер, направляясь к двери.

Каноль последовал за ней.

когда они вышли в темный коридор, он схватил ее за руку и сказал так тихо, что сам едва мог слышать свои слова:

— Клер, я люблю вас больше, чем когда-либо. Но злой рок позволяет мне доказать любовь мою только тем, что я умру далеко от вас.

Вместо ответа виконтесса иронически засмеялась, но едва она выехала за ворота крепости, скорбь судорогой сжала ей горло, она стала ломать себе руки и вскричала:

— Он меня не любит, Боже мой! Он меня не любит… А я все еще люблю его, несчастная!

IV

Расставшись с виконтессой, Каноль возвратился в свою комнату. Нанон стояла посреди нее, бледная и неподвижная. Каноль подошел к ней с печальной улыбкой. когда он подходил, Нанон преклонила колено. Он подал ей руку. Она упала к его ногам.

— Простите, — сказала она, — простите меня, Каноль! Я привела вас сюда, я доставила вам трудный и опасный пост. Если вас убьют, я буду причиной вашей смерти. Я эгоистка и думала только о своем счастье. Покиньте меня, спасайтесь!

Каноль ласково поднял ее.

— Оставить вас! Никогда! Нет, Нанон, я поклялся помогать вам, защищать вас, спасти вас, и я спасу вас или умру!

— Каноль, ты говоришь это от души, без колебаний, без сожалений?

— Да, — отвечал Каноль с улыбкой.

— Благодарю, добрый, благородный друг мой, благодарю! Видишь, жизнью, к которой я была так привязана, жизнью готова я без колебаний пожертвовать для тебя. Только сегодня я узнала, что сделал ты для меня. Тебе предлагают деньги, но разве мои сокровища не принадлежат тебе? Тебе предлагают любовь, но какая женщина в мире может любить тебя, как я люблю? Тебе предлагают чин, но выслушай меня… Скоро на тебя нападут — ну и что же! Навербуем солдат, запасемся оружием и боевыми припасами, удвоим наши силы и будем защищаться. Я буду сражаться за свою любовь, ты — за свою честь. Ты победишь, бесстрашный мой Каноль и заставишь королеву сказать, что ты у нее самый храбрый воин, а потом я уж берусь выхлопотать тебе чин. Когда ты будешь богат, знаменит и славен — можешь бросить меня, у меня останутся воспоминания, и они будут утешать меня…

Говоря это, Нанон смотрела на Каноля и ждала ответа, какого женщины всегда ждут на безумные, восторженные слова, то есть столь же безумного и восторженного. Но Каноль печально опустил голову.

— Нанон, — сказал он, — никто не нанесет вам никакого вреда, никогда никто не оскорбит вас, пока я буду жив в Сен-Жорже. Успокойтесь же, вам нечего бояться.

— Благодарю, — сказала она, — хотя прошу вовсе не об этом.

И потом прибавила тихо:

"Увы, я погибла! Он не любит меня!"

Каноль заметил этот огненный взгляд, который сверкает как молния, эту минутную страшную бледность, которая выказывает столько грусти, и подумал:

"Буду великодушен до конца… иначе стыд мне!"

Затем он прибавил вслух:

— Пойдемте, Нанон, пойдемте, друг мой, накиньте плащ на плечи и наденьте мужскую шляпу, ночной воздух освежит вас. Перед нападением я хочу провести ночной обход.

Нанон с радостью оделась, как приказал ее любовник, и пошла за ним.

Каноль был истинно военный человек. Он начал службу почти ребенком и хорошо изучил свое трудное ремесло. Поэтому он осмотрел крепость не только как комендант, но и как инженер. Офицеры, видевшие в нем фаворита и считавшие его придворным, который заслужил свой пост на парадах, получили один за другим от начальника дельные вопросы о всех средствах нападения и защиты. Тут они поневоле признали опытного служаку в молодом и веселом бароне; даже самые старшие говорили с ним с уважением. Они упрекали его только за одно: за ласковый голос, которым он раздавал приказания, и за его чрезвычайную учтивость. Они боялись, что эта учтивость прикрывает слабость. Однако ж все чувствовали, что опасность велика, и поэтому солдаты исполняли приказания коменданта в точности и столь быстро, что у Каноля появилось такое же хорошее мнение о подчиненных, какое они составили о нем.

В этот же день прибыла рота саперов. Каноль распорядился о работах, которые тотчас начались. Нанон хотела избавить его от утомительной бессонной ночи, но комендант продолжал осмотр и ласково потребовал, чтобы она ушла к себе. Затем, отправив в дозор трех или четырех солдат, которых лейтенант рекомендовал как самых смышленых из всего гарнизона, он лег на камень и стал наблюдать за работами.

Пока глаза Каноля бессознательно следили за движением тачек и лопат, он, оторвавшись от материальных предметов, остановился на происшествиях этого дня и вообще на всех странных событиях, героем которых он стал с тех пор, как познакомился с виконтессой де Канб. Но странное дело — мысль его не шла далее; Канолю казалось, что он начал жить с этой минуты, что до тех пор он жил в другом мире, с низкими страстями, с неполноценными ощущениями. С этой минуты в его жизни явился новый свет, дававший другое представление о каждом предмете; и при этом новом свете бедная Нанон была безжалостно принесена в жертву другой любви, с самого начала чрезвычайно сильной, как и всякая любовь, которая наполняет всю душу.

Зато после самых горьких размышлений, соединенных с неземным наслаждением от мысли, что виконтесса любит его, Каноль сознался, что только чувство долга принуждает его быть честным человеком и что к этому его дружба с Нанон не имеет никакого отношения.

Бедная Нанон! Каноль называл чувства свои к ней дружбой, а дружба в любви очень похожа на обыкновенное равнодушие.

Нанон тоже не спала, потому что не могла решиться лечь в постель. Закутавшись в черную мантилью, чтоб ее не могли заметить, она смотрела из окна не на печальную луну, что скользила между облаками; не на высокие тополя, что грациозно качались от ночного ветра; не на великолепную Гаронну, что более походила на мятежного вассала, начавшего войну против своего повелителя, чем на исправную рабыню, покорно несущую свою дань океану. Нет, Нанон наблюдала, как медленно и тяжело размышлял о ней ее друг. Она видела в черном силуэте, обрисовывавшемся на голом камне, в этой неподвижной тени, сидевшей возле фонаря, живой призрак своего минувшего счастья. Нанон, прежде столь энергичная, гордая и хитрая, лишилась теперь всей своей энергии, гордости и хитрости. Мы сказали бы, что ее чувства, возбужденные ощущением несчастья; стали вдвое проницательнее и тоньше; она догадывалась: в глубине сердца ее возлюбленного растет новая любовь. Так Бог, склоняясь на огромный небесный купол, чувствует прорастание былинки во чреве земли.

Занялась заря, и только тоща Каноль пришел домой. Нанон ушла в свою комнату, поэтому он не знал, что она не спала всю ночь. Он тщательно оделся, велел собрать весь гарнизон, при дневном свете осмотрел все батареи и особенно те, которые господствовали над левым берегом Гаронны; велел перекрыть маленький порт цепями, разместил на лодках солдат с Фальконетами и мушкетонами, произвел смотр гарнизону, воодушевил его своим красноречивым, живым словом и ушел не ранее десяти часов.

Нанон ждала его с улыбкой на устах. Но то не была уже прежняя гордая повелительница, капризы которой заставляли трепетать самого герцога д’Эпернона. Она казалась застенчивой подругой, послушной рабой, которая не требовала любви, но просила только, чтобы ей самой позволили любить.

Весь день прошел без особенных происшествий, если не считать различных перипетий драмы, которая разыгрывалась в душах Каноля и Нанон. Разведчики, отправленные Канолем, возвратились один за другим. Ни один из них не принес определенного известия. Узнали только, что в Бордо царит сильное волнение и, по-видимому, там к чему-то готовятся.

Виконтесса де Канб, возвратившись в город, скрыла в сердце своем подробности свидания с Канолем, но должна была передать его ответ советнику Ленэ. Жители Бордо громогласно требовали, чтобы остров Сен-Жорж был взят. Народ предлагал свое участие в этой экспедиции. Предводители удерживали его, говоря, что у них нет генерала, кто руководил бы ею, и обученных солдат, которые смогли бы с успехом в ней участвовать. Ленэ воспользовался этой благоприятной минутой, заговорил о герцогах и предложил помощь их армии. Его предложение было принято с восторгом, и те, кто накануне еще требовал запереть перед ними ворота, первые начали их призывать.

Ленэ поспешил сообщить эту приятную новость принцессе, она тотчас созвала совет.

Клер отговорилась усталостью, чтобы не участвовать в приготовлениях против Каноля, и ушла в свою комнату поплакать на свободе.

Оттуда она слышала крики и угрозы черни. Все эти крики, все эти угрозы были направлены против Каноля.

Скоро послышались звуки барабана, роты собрались, народу раздали требуемые пики и аркебузы, из арсеналов вывезли пушки и снабдили их порохом. Двести лодок готовы были под покровом ночи двинуться по Гаронне, в то время как три тысячи человек отправятся по левому берегу реки для атаки крепости с суши.

Морской частью экспедиции командовал советник парламента Эспанье, человек храбрый и умный, а сухопутной — герцог де Ларошфуко, который только что вступил в город с двумя тысячами дворян. Герцог Буйонский должен был подойти на третий день с тысячью человек. Зная это, герцог де Ларошфуко старался сколько мог поспешить с атакою, чтобы товарищ его не присутствовал при ней.

V

Через день после того, как виконтесса де Канб приезжала в качестве парламентера на остров Сен-Жорж, в два часа пополудни Каноль осматривал укрепления. Ему доложили, что явился человек с письмом и хочет говорить с ним.

Его тотчас ввели, и он отдал Канолю депешу.

Послание вовсе не походило на официальное. Письмо, сложенное в продолговатой форме, было писано мелким и слегка дрожащим почерком на синеватой бумаге, гладкой и надушенной.

Увидев письмо, Каноль почувствовал невольное сердцебиение.

— Кто дал тебе его? — спросил он у посланного.

— Человек лет пятидесяти пяти — шестидесяти.

— С седыми усами и бородкой?

— Да.

— Немножко сутуловатый?

— Точно так.

— Похож на военного?

— Да.

Каноль дал ему луидор и велел тотчас же уйти.

Потом он отошел в сторону, спрятался за угол бастиона и с трепетом распечатал письмо.

В нем заключались только следующие строки:

"Вас атакуют. Если Вы уж недостойны меня, так покажите, по крайней мере, что достойны себя".

Письмо не было подписано, но Каноль догадался, что оно от виконтессы, как прежде узнал Помпея. Он осторожно осмотрелся, не подглядывает кто-нибудь за ним, и, покраснев как мальчик, влюбленный в первый раз, поднес письмо к губам, горячо поцеловал и спрятал на груди.

Потом он взобрался на бастион, откуда мог видеть и течение Гаронны на целую милю, и всю окрестную равнину.

Ни на равнине, ни на реке никто не показывался.

— Так пройдет все утро, — прошептал он. — Они не нападут на меня днем. Они, вероятно, отдыхают на дороге и явятся ночью.

Услышав за собой шум, Каноль обернулся. Он увидел своего лейтенанта.

— Что, господин де Вибрак? — спросил он. — Что нового?

— Говорят, господин комендант, что знамя принцев завтра будет развеваться на острове Сен-Жорж.

— А кто говорит?

— Наши дозорные, которые вернулись; они видели приготовления городских жителей.

— А что отвечали вы тем, кто уверял вас, что знамя принцев будет развеваться завтра над крепостью Сен-Жорж?

— Я отвечал, что мне это все равно, потому что я этого не увижу.

— В таком случае вы похитили у меня мой ответ, сударь, — сказал Каноль.

— Браво, комендант! Мы только этого и хотим, и солдаты будут драться, как львы, когда узнают ваш ответ.

— Пусть дерутся, как люди, я больше ничего не требую от них… А какая будет атака?

— Нас хотят застать врасплох, — сказал де Вибрак с улыбкой.

— Как бы не так, черт побери! — отвечал Каноль. — Мы сегодня получаем уже второе известие об атаке… А кто у них главный начальник?

— Герцог де Ларошфуко командует сухопутными войсками, советник парламента Эспанье — отрядом на лодках.

— Ну, — сказал Каноль, — я дал бы ему совет.

— Кому?

— Этому советнику.

— Какой?

— Подкрепить городскую гвардию хорошим полком, знающим дисциплину: солдаты научат горожан, как выдерживать порядочный огонь.

— Он предупредил ваш совет, господин комендант, потому что до того, как вступил в судейское звание, был на военной службе. Он в эту экспедицию берет с собой полк де Навайля.

— Как! Полк де Навайля?

— Точно так.

— Мой старый полк?

— Да. Кажется, весь полк со всем оружием и снаряжением перешел на сторону принцев.

— А кто там полковник?

— Барон де Равайи.

— О!..

— Вы его знаете?

— Как же! Очаровательный малый, смел, как его шпага! В таком случае дело будет жарче, чем я думал, и мы порядочно повеселимся.

— Какие прикажете принять меры, господин комендант?

— Сегодня вечером везде удвоить караулы, солдатам ложиться спать одетыми, ружья иметь заряженные и под рукой. Одна половина солдат пусть спит, пока другая будет настороже. Да, вот еще что.

— Слушаюсь.

— Говорили вы кому-нибудь о том, что ко мне являлся посланный?

— Нет, никому.

— Хорошо. Держите это дело в тайне до некоторого времени. Выберите дюжину самых дрянных солдат: у вас здесь, верно, есть браконьеры, рыбаки?

— Их даже чересчур много, господин комендант.

— Так выберите из них дюжину и отпустите до завтрашнего утра; они отправятся ловить рыбу в Гаронне или охотиться в окрестности. Ночью господа Эспанье и Ларошфуко захватят их и станут расспрашивать.

— Не понимаю…

— Сейчас поймете: надо, чтобы осаждающие вообразили, что мы совершенно спокойны. Люди, которых они возьмут и которые ничего не знают в самом деле, поклянутся им, что мы беспечно спим, и невольно введут их в заблуждение.

— Превосходно!

— Допустите врагов до самой крепости, пусть высадятся на берег и приставят лестницы.

— Так когда же стрелять?

— Когда я прикажу. Если хоть один выстрел раздастся в наших рядах прежде приказания, я прикажу расстрелять того, кто выстрелит.

— А, черт!

— Гражданская война — это дважды война. Ее надобно вести не так, как охоту. Пусть господа бордосцы смеются, смейтесь сами, если вам это приятно, но не иначе как с моего позволения.

Лейтенант ушел и передал приказания Каноля другим офицерам, которые посмотрели друг на друга с удивлением. В коменданте уживались два человека: утонченный дворянин и неумолимый воин.

Каноль пришел ужинать с Нанон, но двумя часами ранее обычного; он решил, что проведет всю ночь до зари на крепостном валу. Он застал Нанон за чтением огромной кучи писем.

— Вы смело можете защищаться, дорогой Каноль, — сказала она. — Уж теперь вам недолго ждать помощи: король едет сюда, маршал де Ла Мельере ведет армию, а герцог д’Эпернон скоро будет с пятнадцатью тысячами человек.

— Между тем все-таки пройдет дней восемь-десять, Нанон, — отвечал Каноль с улыбкой, — а ведь остров Сен-Жорж нельзя считать неприступной крепостью.

— О, пока вы здесь комендантом, я за все отвечаю.

— Хорошо, но именно потому, что я здесь комендант, я могу быть убит… Нанон! Что сделаете вы в случае моей смерти? Подумали вы об этом?

— Да, — отвечала Нанон тоже с улыбкой.

— Так приготовьте ваши сундуки, лодочник будет ждать в назначенном месте. Если нужно будет броситься в воду, у вас будет четверо из моих людей, мастера плавать, они доставят вас на тот берег.

— Все эти предосторожности бесполезны, Каноль; если вас убьют, тогда мне ничего не нужно…

Доложили, что ужин готов.

Во время него Каноль раз десять вставал и подходил к окну, выходившему на реку. Не доев, он вышел из-за стола. Начинало темнеть.

Нанон хотела идти за ним.

— Вернитесь, — сказал ей Каноль, — и поклянитесь мне, что не выйдете из комнаты. Если я буду знать, что вы подвергаетесь опасности, то я не отвечаю за себя. Нанон, тут дело идет о моей чести, прошу вас, не играйте ею.

Нанон подставила Канолю губы, казавшиеся особенно алыми на бледном лице, и потом ушла в свою комнату, сказав:

— Повинуясь вам, Каноль, хочу, чтобы друзья и враги узнали человека, которого я люблю! Действуйте!

Каноль вышел. Он не мог не удивляться этой женщине, уступавшей всем его желаниям, совершенно покорявшейся его воле. Едва пришел он на крепостную стену, как наступила ночь, страшная и грозная, какою она кажется всегда, когда несет в черной своей одежде кровавую тайну.

Каноль стал на краю эспланады, откуда он мог наблюдать течение реки и оба ее берега. Луны не было; завеса темных облаков тяжело плыла по небу. Коменданта невозможно было заметить, но зато и он почти ничего не мог видеть.

В полночь ему показалось, что какие-то темные массы движутся по левому берегу и исполинские тени тянутся по реке. Впрочем, никакого шума не было, только ночной ветер завывал между деревьями.

Массы остановились; тени, приблизившись, приняли правильные очертания. Каноль думал, что ошибся, однако ж начал всматриваться пристальнее. Пылавшие глаза его пронизывали мрак, ухо его ловило малейший звук.

На часах крепости пробило три; долгие звуки медленно и скорбно замирали в ночной тиши. Каноль начинал думать, что его обманули ложным известием, и хотел уже идти спать, как вдруг лейтенант де Вибрак подошел к нему и положил одну руку ему на плечо, а другою указал на реку.

— Да, да, — сказал Каноль, — это они. Ну, мы ничего не потеряли, что ждали их. Разбудите ту часть гарнизона, которая спала, и расставьте людей за парапетом крепостной стены. Вы говорили им, что я убью того, кто осмелится выстрелить до приказа?

— Говорил.

— Хорошо, скажите им то же еще раз.

На заре длинные лодки начали приближаться к крепости. Люди на них смеялись и потихоньку разговаривали. На равнине можно было заметить возвышение, которого не было накануне. То была батарея из шести орудий, поставленная герцогом де Ларошфуко ночью. Люди в лодках ждали только потому, что батарея не могла еще начать действовать.

Каноль спросил, заряжены ли ружья, на утвердительный ответ кивнул головой и велел ждать приказания.

Лодки все приближались, и при первых лучах солнца Каноль рассмотрел кожаную одежду и особого фасона шляпы роты из полка де Навайля, в котором, как известно, он служил. На носу первой лодки стоял барон де Равайи, который принял командование ротой после Каноля, а на корме — лейтенант, молочный брат Каноля, очень любимый товарищами за свою веселость и беспрерывные шутки.

— Вы увидите, — говорил он, — они не пошевелятся, и надобно будет, чтобы герцог де Ларошфуко разбудил их пушками. Как удивительно, черт возьми, спят в Сен-Жорже! Когда я буду болен, я сюда перееду жить.

— Добрый Каноль, — сказал Равайи, — он управляет крепостью, как истинный отец семейства: боится простудить солдат и не назначает их ночью в караул,

— Правда, — прибавил другой, — даже часовых не видно.

— Эй! — закричал лейтенант, спрыгивая на землю. — Ну, просыпайтесь же и подайте нам руки, чтобы мы могли взобраться на стену!

При этой шутке вся линия осаждающих захохотала. Две или три лодки пошли к порту, а из остальных войска выходили на берег.

— Хорошо, — сказал Равайи, — понимаю. Каноль хочет показать, будто его застали врасплох, чтобы не поссориться с королевой. Господа, будем столь же учтивы и не станем убивать его людей. Когда войдем в крепость, щадите всех, кроме женщин… впрочем, они, может быть, и не станут, черт побери, просить пощады. Дети мои, не забудем, что это война между друзьями, поэтому первого, кто обнажит шпагу, я велю заколоть.

При этом приказании, отданном с веселостью совершенно французской, все опять захохотали, включая солдат.

— Друзья мои, — сказал лейтенант, — посмеяться хорошо, но смех не должен мешать делу. Берите лестницы и лезьте наверх.

Солдаты вытащили из лодок длинные лестницы и подошли к стене.

Тут Каноль встал и, с тростью в руках, со шляпой на голове, спокойно пошел вдоль парапета, как человек, вышедший подышать свежим утренним воздухом.

Было уже так светло, что его нельзя было не узнать.

— А, доброе утро, навайльцы! — сказал он, обращаясь к своей роте. — Здравствуй, Равайи!.. А, Ремонанк, здравствуй!

— Ба, да это Каноль! — закричали молодые офицеры. — Наконец-то ты проснулся, барон.

— А что ж еще делать? Здесь живешь как король Ивето, ложишься рано, встаешь поздно. Но какого черта вы поднялись с зарей?

— Дьявольщина! Ты, кажется, сам должен видеть, — отвечал Равайи. — Мы осаждаем тебя и больше ничего.

— А зачем осаждать меня?

— Хотим взять твою крепость.

Каноль засмеялся.

— Ты капитулируешь, — спросил Равайи, — не так ли?

— Но прежде мне следует знать, кому я должен сдаться? Каким образом случилось, что навайльцы сражаются против короля?

— Честно сказать — потому, что мы стали бунтовщиками. Мы убедились, что Мазарини решительно дрянной человек и не стоит того, чтобы храбрые дворяне ему служили; поэтому мы перешли на сторону принцев. А ты?

— А я отчаянный эперионист.

— Эх, перейди-ка лучше к нам! Брось этих людей.

— Нельзя… Эй, вы, господа там внизу, не трогайте цепей моста. Вы знаете, что на такие вещи можно смотреть издалека, а кто дотронется до них, тому беда! Равайи, скажи им, чтобы они не трогали цепей, — прибавил Каноль, нахмурив брови, — или я велю стрелять. Предупреждаю тебя, Равайи, у меня превосходные стрелки.

— Полно, ты шутишь, — отвечал Равайи. — Сдавайся, ведь ты не сможешь устоять…

— Нет, я вовсе не шучу. Прочь лестницы! Равайи, прошу тебя, будь осторожен… Ведь ты осаждаешь королевский замок.

— Что ты? Здесь королевский замок?

— Разумеется, черт возьми, посмотри хорошенько, и ты увидишь знамя на углу бастиона. Ну, вели лодкам отчаливать и спрячь лестницы в лодки, или я велю стрелять. Если ты хочешь переговорить со мной, ступай сюда один или с Ремонанком, и мы поговорим за завтраком. У меня здесь бесподобный повар.

Равайи засмеялся и ободрил своих людей взглядом. Между тем другая рота готовилась к высадке.

Каноль понял, что наступила решительная минута; он принял твердый и суровый вид как человек, на котором лежит тяжелая ответственность.

— Остановись, Равайи! — закричал он. — Довольно пошутили! Ремонанк! Ни слова, ни шага вперед, или я прикажу стрелять! И это так же верно, как то, что здесь развевается знамя короля и вы идете против французских лилий!

Соединяя дело с угрозой, он опрокинул первую лестницу, приставленную к стене и поднимавшуюся над ее зубцами.

Пять или шесть человек взбирались уже по лестнице. Все они повалились. Падение их возбудило громкий хохот между осаждавшими и между осажденными, как будто здесь резвились школьники.

В эту минуту условленным сигналом дали знать, что осаждающие разбили цепи, которыми запирался порт.

Тотчас Равайи и Ремонанк схватили лестницу и приготовились спуститься в ров.

Они кричали:

— За нами, навайльцы! На приступ!

— Бедный мой Равайи, — кричал Каноль, — умоляю тебя, — остановись!

Но в ту же минуту батарея, до сих пор молчавшая, вдруг заговорила; ядро с шумом упало возле Каноля и осыпало его землей.

— Ну, если вы уж непременно хотите, так извольте! — закричал Каноль, поднимая трость. — Огонь! Друзья, огонь по всей линии!

Солдаты выполнили его приказ как один человек. Ряд стволов опустился на парапет, и огненная лента протянулась над стеной, в то время как гром двух больших орудий отвечал на огонь батареи герцога де Ларошфуко.

Упало человек десять нападающих, но это не только не испугало их товарищей, а дало им новые силы. Батарея на берегу обстреливала пушки крепостного вала: одно ядро сбило королевский флаг, другое разорвало д’Эльбуэна, одного из лейтенантов Каноля.

Барон осмотрелся и, увидев, что солдаты его опять зарядили ружья, закричал:

— Огонь всем!

Приказание было исполнено столь же точно, как и первый раз.

Через десять минут не осталось ни одного целого стекла в Сен-Жорже; камни дрожали и дробились на куски; пушки разбивали стены, пули стучали по широким камням, и густой дым висел в воздухе; слышались крики, угрозы и стоны.

Каноль заметил, что более всего крепости вредила батарея герцога де Ларошфуко.

— Вибрак, — сказал он, — поручаю вам Равайи; чтобы он не двинулся ни на шаг вперед, пока меня здесь не будет. Я пойду к нашим пушкам.

Каноль побежал к двум орудиям, отвечавшим на пальбу неприятельской батареи; он сам смотрел за их действиями, командовал, сам направлял их. В минуту он сбил три пушки из шести и положил на равнине человек пятьдесят. Остальные, не ожидавшие такого жестокого сопротивления, подались назад и думали уже о бегстве. Герцог де Ларошфуко, старавшийся остановить их, получил контузию, и у него вышибло шпагу из рук.

Увидев такую удачу, Каноль оставил батарею начальнику артиллерии, а сам побежал туда, где рота навайльцев, поддержанная людьми Эспанье, силилась взять крепость приступом.

Вибрак держался крепко, но только что был ранен в плечо пулей.

Появление Каноля, встреченное криками радости, удвоило храбрость солдат.

— Извини, — сказал он Равайи, — я принужден был оставить тебя на минуту, милый друг, но, как ты видел, надо было разбить пушки герцога де Ларошфуко; будь спокоен, я опять здесь.

В эту минуту капитан полка де Навайля, слишком раздраженный, чтобы отвечать на шутку, повел людей своих на приступ в третий раз и, вероятно, не слыхал слов Каноля из-за страшного грохота артиллерии и мушкетов. Поэтому барон вынул пистолет из-за пояса и, протянув руку к прежнему товарищу, который стал теперь его неприятелем, спустил курок.

Пуля была направлена твердой рукой и верным глазом: она пробила руку Равайи.

— Благодарю, Каноль! — закричал он, увидев, откуда сделан выстрел. — Я заплачу тебе за это!

Но, несмотря на свою храбрость, молодой капитан принужден был остановиться; шпага выпала у него из рук. Подбежавший Ремонанк поддержал его.

— Хочешь прийти ко мне? — спросил Каноль. — Тебе здесь перевяжут рану. Мой хирург ничем не хуже моего повара.

— Нет, я вернусь в Бордо; но жди меня с минуты на минуту, потому что я непременно вернусь, обещаю тебе. Только получше выберу время.

— Назад! Назад! — закричал Ремонанк. — С той стороны отступают. До свидания, Каноль, вы выиграли первую партию.

Ремонанк говорил правду: крепостная артиллерия нанесла значительный урон войскам Ларошфуко, который по меньшей мере потерял человек сто. Отряд на лодках — почти столько же. Самые большие потери понесла навайльская рота, потому что, поддерживая честь мундира, она шла все время впереди горожан советника Эспанье.

Каноль поднял пистолет.

— Прекратить огонь! — закричал он. — Пусть они отступают спокойно. Нам нельзя тратить зря порох.

Действительно, дальнейшие выстрелы были бы напрасны, потому что осаждавшие отступали очень поспешно, оставляли мертвых и уносили только раненых. Каноль начал считать свои потери: у него было шестнадцать раненых и четверо убитых. Сам он не был даже оцарапан.

— Черт возьми, — говорил он через четверть часа, принимая нежные ласки Нанон, — вот меня и заставили заслужить патент коменданта! Какая нелепая резня! Я убил у них не меньше, чем человек полтораста, и раздробил руку одному из лучших друзей моих, чтобы его не убили.

— Правда, — отвечала Нанон, но сам ты цел и невредим?

— Слава Богу. Наверно, ты принесла мне счастье, Нанон; но надобно бояться второго приступа! Жители Бордо чрезвычайно упрямы, притом Равайи и Ремонанк обещали мне опять явиться сюда.

— Ну и что? Тот же человек командует крепостью, те же солдаты защищают ее. Пусть явятся, во второй раз их примут еще лучше, чем в первый. Не так ли? Вы успеете еще более усилить средства защиты?

— Дорогая, — отвечал Каноль доверительно, — крепость узнаешь хорошо, только когда защищаешь ее. Моя совсем не неприступна, и если б я был герцогом де Ларошфуко, так взял бы Сен-Жорж завтра. Кстати, д’Эльбуэн не будет завтракать снами.

— Почему?

— Ядро разорвало его пополам.

VI

Возвращение осаждавших в Бордо представляло печальную картину. Горожане отправились в поход с торжеством, надеясь на свою многочисленность и на искусство своих предводителей; они нисколько не беспокоились насчет успеха, предаваясь надежде, которая человеку в опасности заменяет все.

В самом деле, кто из осаждавших в молодости своей не гулял по рощам и лугам острова Сен-Жорж один или с веселой компанией? Кто из жителей Бордо не орудовал веслом, рыболовными сетями или охотничьим ружьем в тех местах, куда отправлялся он теперь солдатом?

Поэтому нашим горожанам неудача показалась вдвойне обидной. Они вернулись домой, повесив головы, покорно слушая восклицания и стоны женщин, которые, как это принято у американских дикарей, считали отсутствующих воинов и беспрерывно узнавали о новых потерях.

Общий ропот наполнил весь большой город печалью и смущением. Воины рассказывали в своих домах про неудачу, каждый по-своему. Начальники отправились к принцессе, которая жила, как мы уже сказали, у президента.

Принцесса, сидя у окна, ждала возвращения экспедиции. Она происходила из воинственного семейства, была супругой одного из величайших в мире полководцев, воспитывалась в презрении к буржуа, пытающимся изображать из себя военных. Поэтому она не могла не испытывать смутного беспокойства, думая о том, что горожане, ее сторонники, идут в бой с армией настоящих солдат. Но три обстоятельства успокаивали ее: первое — что экспедицией командовал герцог де Ларошфуко, второе — что впереди шел полк де Навайля, и третье — что на знаменах красовалось имя Конде.

По очень понятной причине все надежды принцессы, наоборот, приводили в отчаяние виконтессу де Канб, и все, что могло привести прославленную даму в отчаяние, доставило бы виконтессе радость.

Первым к принцессе явился герцог де Ларошфуко, весь в пыли и крови. Рукав его черного камзола был разорван, а сорочка облита кровью.

— Правду ли сказали мне? — спросила принцесса, бросаясь к нему навстречу.

— А что вам сказали, ваше высочество? — отвечал герцог очень хладнокровно.

— Говорят, что осада не удалась?

— Так вам сказали не все: мы просто разбиты.

— Разбиты! — воскликнула принцесса, побледнев. — Разбиты! Но это невозможно.

— Разбиты, — прошептала виконтесса, — разбиты Канолем!

— Но как же это случилось? — спросила принцесса высокомерно, показывая таким образом свое негодование.

— Это случилось, ваше высочество, как случаются все неудачи в игре, в любви, на войне: мы столкнулись с человеком, который хитрее или сильнее нас.

— Так этот господин де Каноль очень храбр? — спросила принцесса.

Сердце госпожи де Канб радостно забилось.

— Да, Боже мой, храбр, как все мы! — отвечал Ларошфуко, пожимая плечами. — Только у него были свежие солдаты, крепкие стены, и он приготовился к защите, потому что, вероятно, был извещен о нашем нападении, поэтому он легко справился с нашими бордосцами. Ах, ваше высочество, какие это жалкие воины! Они обратились в бегство при втором залпе!

— А навайльцы? — спросила Клер, забывая, что вопрос ее очень неосторожен.

— Вся разница, сударыня, — отвечал Ларошфуко, — между навайльцами и горожанами состоит в том, что горожане побежали, а навайльцы отступили.

— Теперь нам остается только потерять Вер!

— Это очень возможно, — проговорил Ларошфуко с удивительным хладнокровием.

— Разбиты! — вскричала принцесса, топнув ногой. — Разбиты какой-то дрянью под предводительством некоего господина де Каноля! Каноль! Какое странное имя!

Клер покраснела до ушей.

— Имя это кажется вашему высочеству смешным, а кардиналу Мазарини оно кажется чудесным. И я почти смею сказать, — прибавил герцог, быстро и проницательно взглянув на Клер, — что так думает не один он. Имена как разные цвета, ваше высочество, — продолжал герцог, улыбаясь своей желчной улыбкой, — о них не спорят.

— Так вы думаете, что и Ришон может быть разбит?

— Почему же нет? Ведь меня тоже разбили! Надобно переждать несчастное время; война — та же игра, когда-нибудь и нам повезет.

— Это бы не случилось, если бы приняли мой план, — вмешалась маркиза де Турвиль.

— Ваша правда, — сказала принцесса. — Никогда не принимают наших предложений, говоря, что мы женщины и ничего не разумеем в военном деле… Мужчины делают по-своему, и за то их бьют.

— Ах, Боже мой, ваше высочество совершенно правы, — сказал герцог, — но это случалось с лучшими полководцами: Павел Эмилий был разбит при Каннах, Помпей — при Фарсале, а Атилла — при Шалоне. Только Александр Великий да вы, маркиза, никогда не проиграли ни одной битвы. А в чем состоял ваш план, извольте сказать?

— По моему плану, — отвечала госпожа де Турвиль очень сухо, — следовало осадить крепость по всем правилам военной науки. Но меня не захотели слушать и решили напасть врасплох. И что же вышло?

— Отвечайте маркизе, господин Ленэ, — сказал герцог. — Что касается меня, я не очень силен в стратегии и потому не смею вступать в спор с госпожой де Турвиль.

— Сударыня, — сказал Ленэ, который до сих пор только улыбался, — вот сколько обстоятельств соединилось против вашего плана: бордосцы не солдаты, а просто горожане, они хотят ужинать дома и спать на супружеской постели. При правильной осаде мы лишили бы их множества удобств, без которых они не могут обойтись. Они осаждали остров Сен-Жорж как любители. Не порицайте их за то, что они сегодня не имели успеха, они опять проделают эти четыре льё и снова начнут воевать столько раз, сколько вам будет угодно.

— Вы думаете, что они опять начнут? — спросила принцесса.

— О, в этом я уверен, ваше высочество, — отвечал Ленэ, — они так любят свой остров, что не захотят оставить его королю.

— И возьмут его?

— Разумеется, рано или поздно…

— А когда они возьмут Сен-Жорж, я прикажу расстрелять этого дерзкого господина де Каноля, если он не капитулирует! — вскричала принцесса.

Клер задрожала в смертельном страхе.

— Расстрелять! — проговорил герцог де Ларошфуко. — Проклятие! Если ваше высочество таким образом начинает войну, то я от души радуюсь, что принадлежу к вашей партии.

— Так пусть он сдается!

— Я желал бы знать, что ваше высочество скажет, если Ришон сдастся?

— Ришон еще не начал действовать, герцог, не о нем идет речь. Приведите мне буржуа, судью, советника парламента, кого-нибудь из них, кто сказал бы мне, что они чувствуют весь стыд, которым покрыли меня, — горько чувствуют его!

— Вот очень кстати: господин Эспанье просит о чести быть принятым вашим высочеством, — сказал Ленэ.

— Пусть войдет!

Сердце Клер во время этого разговора то билось так сильно, что ей ломило грудь, то сжималось, как в тисках. Она понимала, что Каноль дорого заплатит жителям Бордо за свою первую победу. Но ей стало еще хуже, когда Эспанье пришел и своими оправданиями подтвердил уверения Ленэ.

— Успокойтесь, ваше высочество, — говорил Эспанье принцессе. — Вместо четырех тысяч человек мы пошлем восемь тысяч, вместо шести пушек выставим двенадцать, вместо ста человек потеряем двести, триста, четыреста, если будет нужно, но все-таки возьмем Сен-Жорж!

— Браво, сударь! — воскликнул герцог. — Вот это дело! Вы знаете, что я целиком на вашей стороне, придется ли мне быть вашим начальником или просто идти с вами волонтером — всякий раз, как вы вздумаете предпринимать этот поход. Только не забудьте, если мы каждый раз будем жертвовать по пятьсот человек и если совершим четыре нападения, похожие на нынешнее, то к пятому армия у нас очень уменьшится.

— Господин герцог, нас, способных взяться за оружие, здесь в Бордо тридцать тысяч человек, — возразил Эспанье. — Если будет нужно, мы перетащим все пушки из арсенала к крепости и будем стрелять так, что превратим гранитную гору в порошок. Я сам переправлюсь через реку с саперами, и мы возьмем Сен-Жорж: мы сейчас торжественно поклялись взять его.

— Сомневаюсь, что вы возьмете Сен-Жорж, пока господин де Каноль будет жив, — сказала Клер едва слышным голосом.

— В таком случае, — отвечал Эспанье, — мы убьем его или прикажем убить, а потом уже завладеем островом.

Виконтесса едва удержала крик ужаса, рвавшийся из ее груди.

— Так непременно хотят взять Сен-Жорж?

— Вот прекрасно! — вскричала принцесса. — Я думаю, что хотят! Только этого и хотят!

— В таком случае, — сказала Клер, — позвольте мне действовать, и я завладею крепостью.

— Ну, — возразила принцесса, — ты уже обещала мне это, но не сдержала слова.

— Я обещала вашему высочеству переговорить с господином де Канолем, эта попытка не удалась: я нашла барона непреклонным.

— Так ты думаешь, что он станет сговорчивее после своей победы?

— Нет. Но на этот раз я ничего не говорю вам о коменданте. Я говорю вам, что могу завладеть только крепостью.

— Каким образом?

— Я введу ваших солдат во двор крепости.

— Вы, верно, волшебница, сударыня, если беретесь за такое дело? — спросил Ларошфуко.

— Нет, сударь, я просто землевладелица, — отвечала виконтесса.

— Виконтесса шутит! — сказал герцог.

— Нет, нет! — вскричал Ленэ. — Я многое вижу в нескольких словах госпожи де Канб.

— Этого достаточно, — сказала Клер, — мнение господина Ленэ для меня все! Повторяю, остров Сен-Жорж будет взят, если мне позволят сказать теперь несколько слов нашему советнику.

— Ваше высочество, — сказала маркиза де Турвиль, — я тоже возьму Сен-Жорж, если мне позволят действовать.

— Позвольте сначала маркизе высказать ее план во всеуслышание, — сказал Ленэ Клер, которая хотела отвести его в сторону, — а потом и вы, виконтесса, скажете мне о вашем плане потихоньку.

— Говорите, маркиза, — сказала принцесса.

— Я отправляюсь ночью с двадцатью лодками, на которых будет человек двести мушкетеров; другой отряд, тоже из двухсот человек, двинется по правому берегу; четыреста или пятьсот — по левому. В это время тысяча или более жителей Бордо…

— Позвольте заметить, сударыня, — сказал Ларошфуко, — что у вас уже вступает в дело тысяча — тысяча двести человек.

— А я, — прибавила Клер, — возьму Сен-Жорж с одною ротой; дайте мне навайльцев, и я за все отвечаю.

— Об этом стоит подумать, — сказала принцесса, а между тем герцог, улыбаясь презрительной улыбкой, с жалостью смотрел на этих женщин, рассуждавших о военных делах, которые затруднили бы мужчин, самых смелых и самых предприимчивых.

— Я готов выслушать вас, сударыня, — сказал Ленэ, — пожалуйте сюда.

И Ленэ увел виконтессу к окошку.

Та сказала ему на ухо свою тайну. Ленэ вскрикнул от радости.

— Действительно, — сказал он принцессе, — на этот раз, если вы предоставите госпоже де Канб полную свободу действовать, Сен-Жорж будет взят.

— А когда? — спросила принцесса.

— когда угодно.

— Виконтесса — великий полководец! — сказал Ларошфуко с насмешкой.

— Вы будете судить об этом, господин герцог, — возразил Ленэ, — тоща, когда войдете в крепость, не сделав ни одного ружейного выстрела.

— Тоща буду с вами согласен.

— Если дело так верно, как вы говорите, — сказала принцесса, — так надо все приготовить на завтра.

— Извольте назначить день и час, — отвечала Клер, — я буду ждать в своей комнате приказаний вашего высочества!

С этими словами она поклонилась и ушла. Принцесса, в одну минуту перешедшая от гнева к надежде, сделала то же. Маркиза де Турвиль пошла за нею. Эспанье, повторив свои обещания, тоже вышел, и герцог остался один с Ленэ.

VII

— Любезный господин Ленэ, — сказал герцог, — женщины взяли ведение войны в свои руки, стало быть, мужчинам неплохо бы прибегнуть к интриге. При мне говорили о некоем Ковиньяке, которому вы поручили набрать роту, и рассказывали, что он очень ловкий человек. Я призывал его к себе, нельзя ли как-нибудь увидеться с ним?

— Он уже ждет, монсеньер.

— Так позовите его.

Ленэ позвонил. Вошел лакей.

— Введите капитана Ковиньяка, — приказал Ленэ.

Через минуту старинный наш знакомец показался в дверях. По обычной своей осторожности он не пошел дальше.

— Подойдите, капитан, — сказал герцог, — я герцог де Ларошфуко.

— Я прекрасно вас знаю, монсеньер, — отвечал Ковиньяк.

— А, тем лучше! Вам поручено было набрать роту?

— Она набрана.

— Сколько у вас человек?

— Полтораста.

— Хорошо одеты? Хорошо вооружены?

— Хорошо вооружены, дурно одеты. Я прежде всего занялся оружием как самой необходимой вещью. Что же касается одежды, то у меня недостало денег, потому что я человек чрезвычайно бескорыстный и действовал только из преданности к принцам: ведь я получил от господина Ленэ только десять тысяч ливров.

— И с десятью тысячами ливров вы набрали полтораста солдат?

— Да, монсеньер.

— Это удивительно!

— Монсеньер, у меня есть особые средства, мне одному известные, ими-то я и действую.

— А где ваши люди?

— Они здесь; вы увидите, монсеньер, что это за удивительная рота, особенно в нравственном отношении; все они из порядочных людей, ни одного нет из черни.

Герцог де Ларошфуко подошел к окну и действительно увидел на улице полтораста личностей разных лет, разного роста и разных званий. Они стояли в два ряда под командою облаченных в великолепные мундиры Ферпозона, Барраба, Карротеля и двух их товарищей. Все эти субъекты гораздо более походили на шайку разбойников, чем на роту солдат.

Как сказал Ковиньяк, они выглядели оборванцами, но вооружены были превосходно.

— Даны ли вам какие-нибудь приказания насчет ваших людей? — спросил герцог.

— Мне приказано привести их в Вер, и я жду только вашего подтверждения, чтобы передать мою роту господину Ришону. Он ждет ее.

— А сами вы разве не останетесь в Вере?

— Я, монсеньер, имею правило: никогда не запирай себя по-глупому в четырех стенах, если можешь бродить по полям. Я рожден вести жизнь патриархов.

— Хорошо! Живите где вам угодно, но отправьте ваших людей в Вер.

— Так они должны окончательно стать частью гарнизона этой крепости?

— Да.

— Под командой господина Ришона?

— Да.

— Но, монсеньер, — возразил Ковиньяк, — что будут делать мои люди в крепости, когда там есть уже человек триста?

— Вы, я вижу, очень любопытны?

— О, я расспрашиваю вас, монсеньер, не из любопытства, а из страха.

— Чего вы боитесь?

— Боюсь, что их осудят на бездействие, а это будет очень жаль; у кого ржавеет хорошее оружие, тому нет оправдания.

— Будьте спокойны, капитан, ни они, ни их оружие не заржавеют, через неделю они будут сражаться.

— Так их убьют?

— Очень может быть! Или, может статься, имея особенное средство вербовать солдат, вы знаете еще и секрет, как сделать их неуязвимыми?

— О, дело совсем не в том; но я желаю, чтобы мне заплатили за них, пока они не убиты.

— Да разве вы не получили десяти тысяч ливров, как сами признались мне?

— Да, в задаток. Спросите у господина Ленэ: он человек аккуратный и, я уверен, помнит наши условия.

Герцог обернулся к Ленэ.

— Все это так, господин герцог, — сказал безупречный советник. — Мы дали господину Ковиньяку десять тысяч ливров наличными на первые издержки, но мы обещали ему по сто экю за каждого человека с зачетом израсходованных десяти тысяч.

— В таком случае, — сказал герцог, — мы должны капитану тридцать пять тысяч.

— Правильно, монсеньер.

— Вам отдадут их.

— Нельзя ли теперь, господин герцог?

— Никак нельзя.

— Почему же?

— Потому что вы принадлежите к числу наших друзей, а прежде всего надо переманивать к себе чужих. Вы понимаете, угождают только тем, кого боятся.

— Превосходное правило, — сказал Ковиньяк, — однако при всех сделках назначают какой-нибудь срок.

— Хорошо, — отвечал герцог, — назначим неделю.

— Извольте, неделю.

— А если мы не заплатим и через неделю? — спросил Ленэ.

— В таком случае, — отвечал Ковиньяк, — солдаты опять принадлежат мне.

— Вполне справедливо! — сказал герцог.

— И я делаю с ними что хочу?

— Разумеется, ведь они ваши.

— Однако… — начал Ленэ.

— Все равно, — сказал герцог советнику, — ведь они будут заперты в Вере.

— Все-таки я не люблю таких покупок, — отвечал Ленэ, покачивая головой.

— Однако такие сделки весьма обычны в Нормандии, — заметил Ковиньяк, — они называются продажей с правом выкупа.

— Так дело кончено? — спросил герцог.

— Совершенно.

— А когда отправятся ваши люди?

— Сейчас, если прикажете.

— Приказываю.

— В таком случае, они выступают, монсеньер.

Капитан вышел на улицу, сказал два слова на ухо Ферпозону, и рота в сопровождении любопытных, привлеченных ее странным видом, отправилась к порту, где ждали три барки, на которых ей следовало подняться по Дордони к Веру. Между тем начальник ее, верный своим принципам независимости, высказанным только что герцогу, с любовью смотрел на отъезд своих солдат.

Тем временем виконтесса молилась и рыдала в своей комнате.

"Боже мой, — думала она, — я не могла полностью спасти его чести, так спасу, по крайней мере, ее призрак. Не надо, чтоб он был побежден силой, я его знаю: если сила победит его, он умрет, защищаясь. Надобно победить его изменой. Когда он узнает все, что я для него сделала, и главное, с какой целью сделала, — то даже после поражения будет благодарить меня".

Успокоенная этой надеждой, виконтесса написала записку, спрятала ее на груди и пошла к принцессе, которая только что прислала за ней, чтобы Клер развезла пособия раненым и передала от имени мадам Конде утешения и деньги вдовам и сиротам.

Принцесса собрала всех, кто принимал участие в экспедиции, от своего имени и от имени герцога Энгиенского расхвалила их подвиги и доблести, долго разговаривала с Равайи, который с подвязанной рукой клялся, что готов идти опять на приступ хоть завтра; положила руку на плечо советника Эспанье, уверяя его, что он и храбрые жители Бордо — твердейшая опора ее партии. Словом, так воодушевила всех этих людей, что самые подавленные поражением клялись отомстить и требовали идти на Сен-Жорж в ту же минуту.

— Нет, не теперь, — сказала принцесса. — Отдохните эту ночь и этот день, а послезавтра вы утвердитесь в Сен-Жорже уже навсегда.

Это заверение, произнесенное твердым голосом, было встречено пылкими воинственными восклицаниями, каждое из которых глубоко ранило сердце виконтессы: они казались ей кинжалами, грозившими смертью ее возлюбленному.

— Видишь, что я им обещала, Клер, — сказала принцесса, — ты должна помочь мне расквитаться с этими храбрыми людьми.

— Будьте спокойны, ваше высочество, — отвечала виконтесса, — я сдержу слово.

В тот же вечер ее посланный спешно отправился на остров Сен-Жорж.

VIII

На другое утро, когда Каноль обходил крепость дозором, Вибрак подошел к нему и подал ему письмо и ключ, переданные каким-то неизвестным человеком ночью. Незнакомец оставил их у дежурного лейтенанта, сказав, что ответа не нужно.

Каноль вздрогнул, увидав почерк госпожи де Канб, и распечатал письмо с трепетом.

Вот что было в нем написано:

"В последнем моем письме я извещала Вас о ночном нападении на Сен-Жорж. В этом же сообщаю Вам, что завтра Сен-Жорж будет взят. Как мужчина, как офицер короля Вы рискуете только тем, что Вас возьмут в плен, но мадемуазель де Лартиг совсем в другом положении. Ее так сильно ненавидят, что я не отвечаю за ее жизнь, если она попадет в руки жителей Бордо. Уговорите же ее бежать, я предоставлю Вам возможность для этого.

За изголовьем Вашей кровати, под ковром с гербом сеньоров де Канб, которым прежде принадлежал остров Сен-Жорж, бывший прежде частью их домена и подаренный покойным моим мужем, виконтом де Канбом, королю, Вы найдете дверь. Посылаю ключ от нее. За этой дверью начинается длинный подземный ход, он ведет под дном реки к замку Канб. Убедите мадемуазель Нанон де Лартиг бежать через это подземелье и… если Вы ее любите… спасайтесь с нею.

За ее жизнь я отвечаю Вам моею честью.

Прощайте! Мы квиты.

Виконтесса де Канб".

Каноль прочел и еще раз перечитал письмо, дрожа и бледнея от ужаса при каждой строчке, каждой букве этого послания. Он чувствовал, сам не постигая этой тайны, что странная сила овладела и распоряжалась им. Не могут ли враги захватить остров, пройдя через подземелье, ведущее из его спальни к замку Канб и предназначенное для спасения Нанон? Известна ли им тайна этого подземного хода?

Вибрак следил за выражением его лица.

— Плохие вести, господин комендант? — спросил он.

— Да, кажется, на нас опять нападут в следующую ночь.

— Какие упрямцы! — воскликнул Вибрак. — Я думал, что они сочтут себя достаточно побитыми и мы избавимся от них, по крайней мере, на неделю.

— Считаю излишним, — сказал Каноль, — рекомендовать вам величайшую бдительность.

— Будьте спокойны, господин комендант. Они, верно, постараются напасть на нас врасплох, как было в первый раз?

— Не знаю, но приготовимся ко всему и примем те же меры предосторожности, что и прежде. Обойдите и осмотрите крепость вместо меня, я вернусь к себе, мне нужно отдать несколько приказаний.

Де Вибрак кивнул и пошел с той беспечностью, с какой встречают опасность военные, попадающие в нее на каждом шагу.

Каноль вернулся в свою комнату, всячески стараясь, чтобы Нанон не увидела его, и, убедившись, что он один в комнате, заперся на ключ.

У изголовья его кровати на ковре, окруженном золотой лентой, оказался герб фамилии де Канб.

Каноль сорвал ленту и под ней увидел очертания двери.

Она открылась ключом, который виконтесса прислала ему вместе со своим письмом: перед Канолем оказался вход в подземелье, которое, очевидно, шло по направлению к замку Канб.

Каноль застыл на минуту; пот выступил у него на лбу. Этот таинственный подземный ход, может быть не единственный в крепости, невольно пугал барона.

Он зажег свечу и решил осмотреть его.

Он спустился по двадцати ступенькам, потом по легкому скату пошел под землей.

Скоро он услышал глухой гул, который сначала испугал его, потому что непонятно было, откуда он исходит; но, пройдя далее, барон догадался, что над его головой течет и шумит река, несущая свои воды к морю.

В нескольких местах свода были трещины, через которые, вероятно, когда-то просачивалась вода, но их заметили вовремя и замазали цементом, который скоро стал тверже камня.

Почти десять минут Каноль слышал над головой шум воды; мало-помалу шум утих и казался шорохом. Наконец не стало слышно и этого шороха, и, в безмолвии пройдя шагов пятьдесят, Каноль дошел до лестницы, совершенно похожей на прежнюю. За последней ступенькой находилась массивная дверь, которую не выломали бы и десять человек. Для защиты от ружейного огня или пожара она была плотно окована железом.

— Теперь понимаю, — сказал Каноль. — Здесь, у двери, будут ждать Нанон и спасут ее.

Комендант вернулся, прошел под рекой, нашел лестницу, поднялся в свою комнату, прикрепил ленту на прежнее место и в задумчивости отправился к Нанон.

IX

Нанон, как и всегда, сидела над географическими картами, письмами и книгами. Бедняжка по-своему вела гражданскую войну за короля. Увидав Каноля, она с восторгом протянула ему руку.

— Король едет, — сказала она, — и через неделю мы будем вне опасности.

Каноль отвечал с грустной улыбкой:

— Он все едет и, к несчастью, все еще не приезжает.

— О, на этот раз я получила самые верные известия, дорогой барон, меньше чем через неделю он будет здесь.

— Как бы ни спешил он, Нанон, он все-таки опоздает к нам.

— Что вы говорите!

— Я говорю, что бесполезно тратить силы над этими картами и бумагами, гораздо лучше подумать о бегстве.

— Бежать! Почему?

— Потому что я получил дурные вести. Против нас готовится новая экспедиция, в этот раз я могу погибнуть.

— Что же, друг мой? Ведь решено: ваша участь — моя, как мои богатства — ваши.

— Нет, этого не должно быть. Я не смогу держаться храбро, если мне придется опасаться за вас. Помните ли, в Ажене вас хотели сжечь или бросить в реку? Нет, Нанон, из сострадания ко мне не упрямьтесь, не оставайтесь здесь; ваше присутствие может сделать меня трусом.

— Боже мой!.. Каноль, вы пугаете меня!

— Нанон, умоляю вас… Поклянитесь, что, если меня атакуют, вы сделаете все, что я ни прикажу…

— О Господи, к чему такая клятва?

— Она даст мне силу жить, Нанон; если вы не обещаете слепо повиноваться мне, клянусь, я непременно буду искать смерти.

— Клянусь!.. Все-все что вы хотите, Каноль!.. Клянусь вам нашей любовью.

— Слава Богу, Нанон! Теперь я спокоен. Соберите самые ценные из ваших украшений. Где ваше золото?

— В бочоночке, окованном железом.

— Приготовьте все это, чтобы можно было отнести вслед за вами.

— Ах, вы знаете, Каноль, что настоящее мое сокровище не золото и не бриллианты. Каноль, уж не хотите ли вы удалить меня?

— Нанон, вы убеждены, что я честный человек, не так ли? Клянусь честью, что все эти меры внушены мне лишь страхом за вас.

— И вы думаете, что я в опасности?

— Думаю, что завтра остров Сен-Жорж будет взят.

— Каким образом?

— Не знаю, но уверен.

— А если я соглашусь бежать?..

— Так я постараюсь остаться живым, клянусь вам.

— Приказывайте, друг мой, я буду повиноваться, — сказала Нанон, протягивая Канолю руку, и, невольно засмотревшись на него, забыла, что по ее щекам стекают две крупные слезы.

Каноль пожал ей руку и вышел. Если б он остался еще минуту, то поцеловал бы ее в эти жемчужные слезы, но он положил руку на письмо виконтессы как на талисман; письмо это дало ему силу уйти.

Он провел день в жестокой тоске. Решительная угроза: "Завтра Сен-Жорж будет взят" — беспрерывно звучала в его ушах. Как, каким образом возьмут остров? Почему виконтесса говорит ему об этом с такой уверенностью? Как нападут на него? С берега? Или с моря? С какой неизвестной точки налетит на него беда, еще невидимая, но уже неизбежная? Было отчего сойти с ума.

Весь день Каноль под лучами солнца искал врагов в отдалении. Вечером он мучил свои глаза, рассматривая рощи, отдаленную равнину и извилистое течение реки; но бесполезно: нище он ничего не видел.

когда совершенно стемнело, осветился флигель в замке Канб. Каноль увидел там свет в первый раз с тех пор, как приехал в крепость.

— Ага! — сказал он, — вот явились избавители Нанон.

И тяжело вздохнул.

Какая загадочная, таинственная вещь сердце человеческое! Каноль больше не любил Нанон, он обожал госпожу де Канб. Однако, когда ему пришлось расставаться с Нанон, сердце его разрывалось на части. Только вдали от нее или расставаясь с ней, чувствовал он истинную силу странной своей привязанности к этой очаровательной женщине.

Весь гарнизон не спал и находился на стенах. Каноль, устав смотреть, начал прислушиваться к ночному мраку. Никогда темнота не казалась такой немой и сиротливой. Ни один звук не нарушал этой тишины, подобной безмолвию пустыни.

Вдруг Канолю пришла в голову мысль, что враги могут явиться к нему через подземный ход, который он осматривал. Это было маловероятно, потому что в таком случае его, верно, не предупредили бы, однако ж он решился стеречь подземелье. Он велел приготовить бочонок с порохом и фитиль, выбрал лучшего из своих сержантов, подкатил бочонок к последней ступеньке подземелья, зажег факел и отдал его в руки сержанта. Возле него встали еще два человека.

— Если в этом подземелье появятся больше шести человек, — сказал он сержанту, — то сначала прикажи им удалиться; если они не согласятся, подожги фитиль и толкни бочонок: подземелье покато, он взорвется среди врагов.

Сержант взял факел, за ним молча стояли два солдата, освещенные красноватым огнем факела, у ног их лежал бочонок с порохом.

Каноль воротился наверх, спокойный хотя бы в этом отношении; но, войдя в свою комнату, он обнаружил там Нанон, которая, видя, что он спустился со стены и прошел к себе, решила пойти что-нибудь у него узнать и теперь с ужасом смотрела на зияющее отверстие подземного хода, о котором она не знала.

— Боже мой, что это за дверь? — спросила она.

— Для твоего бегства, дорогая Нанон.

— Ты обещал, что не потребуешь моего бегства, пока на тебя не нападут.

— И повторяю обещание.

— Все кажется очень спокойным около острова, друг мой.

— Ив крепости тоже все кажется очень спокойным. Однако в двадцати шагах от нас лежит бочонок пороху, и возле него стоит человек с факелом. Если этот человек поднесет факел к бочонку, через секунду от крепости не останется камня на камне. Вот как все спокойно, Нанон!

— О, вы заставляете меня трепетать! — вскричала молодая женщина, побледнев.

— Нанон, позовите ваших горничных, пусть они принесут ваши бриллианты, пусть ваш камердинер принесет ваши деньги. Может быть, я ошибся, может быть, в эту ночь ничего не случится, но все равно будем готовы.

— Кто идет? — раздался голос сержанта в подземелье.

Ему отвечал какой-то голос, в котором не слышалось никакой враждебности.

— Вот за вами уже идут, — сказал Каноль.

— Да ведь еще нет нападения, друг мой, все тихо; позвольте мне остаться при вас, они не придут.

Нанон не успела еще договорить, как во внутреннем дворе крепости три раза раздалось:

— Кто идет?

За третьим возгласом последовал выстрел из мушкета.

Каноль бросился к окну и отворил его.

— К оружию! — кричал часовой. — К оружию!

Каноль увидел в углу черную движущуюся массу: то были неприятельские солдаты, выходившие из низенькой сводчатой двери, ведущей в погреб, где лежали дрова. В этом погребе, как и в его комнате, без сомнения, находился потайной ход.

— Вот они! — вскричал Каноль. — Спешите, вот они!

В ту же секунду залп из двадцати мушкетов ответил на выстрел часового. Две или три пули попали в окно, которое запирал Каноль.

Он обернулся: Нанон стояла на коленях.

Прибежали ее служанки и камердинер.

— Нельзя терять ни минуты, Нанон! — сказал Каноль. — Бегите, бегите!

Он поднял Нанон, легкую как перышко, и побежал с ней в подземелье, крикнув ее людям, чтобы они шли за ним.

Сержант стоял на своем посту с факелом в руках. Солдаты, товарищи его, зажгли фитили и готовились стрелять по группе людей, между которыми стоял старинный знакомец наш метр Помпей, бледный и расточавший всевозможные уверения в дружбе.

— Ах, господин де Каноль, — вскричал он, — скажите вашим солдатам, что мы именно те люди, которых вы ждали! Черт возьми! Нельзя так шутить с друзьями!

— Помпей, — сказал Каноль, — поручаю тебе госпожу де Лартиг. Ты знаешь, кто отвечает мне за нее своей честью, ты же будешь отвечать головой.

— Отвечаю, отвечаю!

— Каноль! Каноль! Я с вами не расстанусь! — кричала Нанон, обнимая барона. — Каноль! Вы обещали мне идти за мной.

— Я обещал защищать крепость Сен-Жорж, пока в ней будет хоть один камень, и я сдержу слово.

Несмотря на крики, слезы, мольбы Нанон, Каноль передал ее Помпею, который увлек ее в глубину подземелья при помощи нескольких лакеев виконтессы де Канб и собственных ее служанок.

Каноль следил глазами за этим милым белым привидением, которое, удаляясь, простирало к нему руки. Но вдруг он вспомнил, что его ждут в другом месте, и оросился вверх по лестнице, приказав сержанту и солдатам идти за собой.

Де Вибрак стоял в его комнате, бледный, без шляпы, со шпагой в руке.

— Господин комендант! — закричал он, увидав Каноля. — Неприятель в крепости!

— Знаю.

— Что ж делать?

— Прекрасный вопрос! Черт возьми! Умирать!

Каноль бросился во внутренний двор. По дороге он увидел топор и схватил его.

Двор был заполнен врагами. Шестьдесят солдат гарнизона сообща старались защитить вход в комнаты Каноля. Со стороны слышались крики и выстрелы; это доказывало, что везде дерутся.

— Комендант! Комендант! — закричали солдаты, увидев Каноля.

— Да, да, — отвечал он, — комендант ваш пришел умереть с вами! Мужайтесь, друзья мои! Вас взяли изменой, не надеясь победить.

— На войне все хорошо, — сказал насмешливым голосом Равайи, у которого рука была подвязана и который призывал своих солдат схватить Каноля.

— Сдавайся, Каноль, сдавайся! — кричал он. — Тебе предложат выгодные условия.

— А, это ты, Равайи! — вскричал Каноль. — Я думал, что уж заплатил тебе долг дружбы! Но ты еще недоволен, так погоди же…

Каноль, прыгнув шагов на пять-шесть вперед, метнул в Равайи топор, который он держал в руке, с такой силой, что рассек шлем и латный воротник стоявшего рядом с Равайи офицера из горожан; тот упал замертво.

— Черт возьми! Вот каким образом ты отвечаешь на мою учтивость? — сказал капитан навайльцев. — Пора бы мне привыкнуть к твоей манере! Друзья мои, он с ума сошел. Стреляйте в него, стреляйте!

Тотчас из неприятельских рядов раздался залп. Пять или шесть человек упало около Каноля.

— Пали! — закричал он своим. — Огонь!

По его приказанию выстрелили только три или четыре мушкета. Захваченные врасплох в ту самую минуту, когда они меньше всего ожидали нападения, и растерявшиеся в ночной темноте, солдаты Каноля потеряли боевой дух.

Каноль понял, что делать нечего.

— Вернемся в дом, Вибрак, — сказал он, — возьмем с собой и солдат. Забаррикадируем двери и сдадимся только тогда, когда они возьмут нас приступом.

— Огонь! — закричали два голоса — Эспанье и Ларошфуко. — Вспомните об убитых товарищах, они требуют мщения! Огонь!

Опять град пуль засвистел вокруг Каноля, но не нанес ему вреда, однако значительно уменьшил его отряд.

— Назад! — закричал де Вибрак. — Отступаем.

— Вперед! Вперед! — кричал Равайи. — За ними, скорей!

Враги бросились вперед. Каноль не более чем с дюжиной солдат выдержал их натиск; он поднял ружье убитого солдата и действовал им как палицей.

Все его товарищи вошли в дом. Он вошел туда после всех, вместе с Вибраком.

Оба они с неимоверными усилиями закрыли дверь, несмотря на противодействие осаждавших, и заперли ее огромным железным засовом.

Окна были с железными решетками.

— Топоры! Тараны! Если нужно — пушки сюда! — кричал герцог де Ларошфуко. — Мы должны взять их живыми или мертвыми.

Страшный залп последовал за этими словами — две или три пули пробили дверь. Одна из этих пуль раздробила бедро Вибраку.

— Ну, комендант, — сказал он, — мое дело кончено, теперь постарайтесь устроить ваше; меня это больше не касается.

И он опустился на землю около стены, потому что уже не мог стоять на ногах.

Каноль осмотрелся кругом: человек двенадцать могли еще защищаться. В числе их находился и сержант, которого он оставил дежурить в подземелье.

— Где факел? — спросил барон. — Куда ты девал факел?

— Признаться, я бросил его там, у бочонка, господин комендант.

— Он еще горит?

— Вероятно.

— Хорошо. Выведи всех этих людей через заднюю дверь. Постарайся выторговать для себя и для них самые выгодные условия. Остальное уже мое дело.

— Но, мой командир…

— Повиноваться!

Сержант опустил голову и подал солдатам знак идти за ним. Все они скоро исчезли во внутренних помещениях: они поняли намерение Каноля и вовсе не желали взлететь с ним на воздух.

Каноль на миг прислушался: дверь рубили топорами, что, однако, не мешало стрельбе продолжаться. Стреляли наудачу, стреляли по окнам, полагая, что за ними спрятались осажденные.

Вдруг страшный грохот показал, что дверь подалась, и Каноль услышал, как толпа нападавших бросилась в дом с радостными криками.

— Хорошо, хорошо, — прошептал он, — через пять минут эти радостные крики превратятся в стоны отчаяния.

И он бросился в подземелье.

Там, на бочонке с порохом, сидел молодой человек, у ног его дымился факел; он закрыл лицо обеими руками.

Услышав шум, юноша поднял голову.

Каноль узнал госпожу де Канб.

— А, вот и он, наконец! — вскричала она, поднимаясь.

— Клер! — прошептал Каноль. — Зачем вы здесь?

— Умереть с вами* если вы хотите умереть.

— Я обесчещен! Я погиб! Мне остается только это.

— Вы спасены, и со славой, вы спасены мною!

— Вы погубили меня! Слышите ли их? Они идут, вот они! Бегите, Клер, бегите через это подземелье! Остается еще минут пять, это больше, чем вам нужно…

— Я не бегу, я остаюсь.

— Но знаете ли, зачем я сошел сюда? Знаете ли, что я хочу сделать?

Госпожа де Канб подняла факел, поднесла его к бочонку и сказала:

— Догадываюсь!

— Клер! — вскричал испуганный Каноль. — Клер!

— Скажите еще раз, что хотите умереть, и мы умрем вместе.

Бледное лицо Клер показывало такую решимость, что Каноль убедился: она исполнит обещание. Он остановился.

— Но чего же вы хотите, наконец? — спросил он.

— Сдайтесь!

— Никогда!

— Время драгоценно, — продолжала виконтесса, — сдавайтесь! Предлагаю вам жизнь, предлагаю вам честь, потому что предоставлю вам превосходное извинение — измену!

— Так позвольте мне бежать… Я брошусь к ногам кораля и выпрошу у него позволения отомстить за себя.

— Нет, вы не убежите.

— Почему же?

— Потому что я не могу жить так… потому что не могу жить без вас… потому что я вас люблю.

— Сдаюсь! Сдаюсь! — вскричал Каноль, падая на колени перед виконтессой и вырвав факел, который она держала в руках.

— О, — прошептала виконтесса, — теперь он мой, и никто не отнимет его у меня.

Произошло странное, но, впрочем, объяснимое событие: любовь совершенно изменила характеры двух женщин.

Госпожа де Канб, осторожная, нежная и скромная, стала решительной, смелой и твердой.

Нанон, капризная и своевольная, стала скромной, нежной и осторожной.

Виконтесса чувствовала, что Каноль все более и более любит ее.

Нанон чувствовала, что любовь Каноля к ней ежеминутно уменьшается.

X

Второе возвращение армии принцев в Бордо совсем не походило на первое. На этот раз лавров хватило для всех, даже для побежденных.

Благодаря деликатности виконтессы де Канб немалая часть этих лавров досталась Канолю. Едва он миновал заставу бок о бок со своим другом Равайи, которого два раза едва не убил, как его окружила огромная толпа, прославлявшая его как великого военачальника и храброго солдата.

Горожане, потерпевшие поражение третьего дня, и особенно раненые, еще сохраняли некоторую злобу против своего победителя. Но Каноль казался таким добрым, красивым и скромным, переносил новое свое положение с такой веселостью и с таким достоинством, его окружала такая свита искренних людей, офицеры и солдаты полка де Навайля так хвалили его и как своего бывшего капитана, и как коменданта Сен-Жоржа, что жители Бордо скоро забыли свою первую неудачу.

Притом же другие мысли занимали их; герцог Буйонский должен был прибыть на другой или. на третий день. Были также получены самые верные известия, что король будет в Либурне самое позднее через неделю.

Принцесса Конде нетерпеливо желала видеть Каноля; спрятавшись за занавески окна, она смотрела, как барон проходил мимо. Вид его показался ей победоносным и вполне соответствующим репутации, которую создали ему друзья и враги. Маркиза де Турвиль, не соглашаясь в этом случае с принцессой, уверяла, что Канолю недостает утонченности. Ленэ утверждал, что считает его благородным человеком, а герцог де Ларошфуко сказал только:

— А, так вот он, герой!

Канолю предоставили квартиру в городской цитадели, в замке Тромпет. Днем ему была дана полная свобода прогуливаться в городе, заниматься своими делами или развлекаться. С закатом он должен был возвращаться в крепость. Все это под честное слово не искать случая бежать и ни с кем не переписываться вне города.

Прежде чем дать эту последнюю клятву, Каноль попросил позволения написать несколько строк. Получив разрешение, он отправил следующее письмо Нанон:

"Я в плену но свободно живу в Бордо. Дал только слово ни с кем не переписываться и пишу Вам эти несколько слов, дорогая Нанон, чтобы уверить Вас в моей дружбе, в которой Вы могли бы сомневаться из-за моего молчания. Прошу Вас защитить мою честь перед королем и королевой.

Барон де Каноль".

В этих условиях плена, столь снисходительного, нельзя было не увидеть влияния госпожи де Канб.

Дней пять или шесть Каноль был занят обедами и праздниками, которые ему давали друзья. Его беспрестанно видели вместе с Равайи, который держался здоровой рукой за руку Каноля, а раненую носил на повязке. когда бил барабан, скликая жителей Бордо в какую-либо экспедицию или на иное мятежное действие, можно было не сомневаться, что на их пути окажется Каноль: либо под руку с Равайи, либо один — заложив руки за спину, любопытный, улыбающийся и миролюбивый.

Впрочем, поселившись в Бордо, он редко видел госпожу де Канб и мало говорил с нею. Казалось, виконтессе было достаточно того, что Каноль не с Нанон; казалось, она счастлива уже тем, что, как она сама говорила, держит его при себе. Тоща Каноль написал ей письмо, в котором осторожно жаловался на ее холодность. После этого Клер ввела его в несколько домов той невидимой для глаз, но, если можно так сказать, ощущаемой сердцем протекцией, которую оказывает женщина, когда она любит, но не желает, чтобы угадывали ее чувства.

Она сделала еще больше. Каноль через посредство Ленэ был представлен принцессе Конде. Красавец-пленник иногда показывался в ее гостиной и ухаживал за придворными дамами.

Не было, по-видимому, человека, который бы так мало интересовался политическими делами, как Каноль. Видеть виконтессу, сказать ей несколько слов; если нельзя было поговорить с нею, то хотя бы подметить ее ласковый взгляд, пожать ее руку, когда она садилась в карету; забыв на миг о том, что он гугенот, подать ей святую воду в церкви — вот что занимало пленника весь день.

Ночью он думал о том же.

Однако ж через некоторое время такой образ жизни наскучил пленнику. Зная тонкую деликатность госпожи де Канб, которая боялась более за честь Каноля, чем за свою, он искал возможности расширить круг своих развлечений. Он дрался на дуэли с одним офицером гарнизона и с двумя горожанами, что заняло его на несколько часов. Но поскольку он выбил шпагу у первого и ранил двух последних, то лишился развлечений этого рода, потому что больше не нашлось людей, готовых доставлять ему подобную забаву.

Завелись у него две или три интриги, и это неудивительно: Каноль, как мы уже говорили, был очень красив. Кроме того, попав в плен, он стал вызывать к себе еще больший интерес. Так что в первые три дня и во все утро четвертого весь город говорил только о его пленении, то есть почти столько же, сколько об аресте самого принца.

Однажды, когда Каноль был в церкви, надеясь увидеть там виконтессу де Канб, и она не приехала, боясь, может быть, встретить его, он, стоя на обычном месте, у колонны, предложил святую воду очаровательной даме, которую прежде не замечал. В этом виноват был вовсе не Каноль, а разумеется, виконтесса: если б она приехала, так он думал бы только о ней, видел бы только ее и не стал бы предлагать святую воду никому, кроме нее.

В этот же день, когда Каноль пытался разузнать, кто эта хорошенькая брюнетка, он получил приглашение на вечер к генеральному адвокату Лави, тому самому, который противился приезду принцессы в Бордо. Его, как приверженца королевской партии, не терпели в городе почти так же, как герцога д’Эпернона. Каноль же, все более и более нуждавшийся в развлечениях, принял приглашение с благодарностью и в шесть часов отправился к генеральному адвокату.

Час посещения, может быть, покажется странным, особенно нашим современным львам, но Каноль поехал с визитом так рано по двум причинам. Во-первых, в то время обедали в полдень, и, стало быть, вечерние приемы начинались гораздо раньше, чем теперь. Во-вторых, Каноль всегда возвращался в замок Тромпет не позже половины десятого, и, стало быть, если он хотел повеселиться, то должен был приехать одним из первых.

Войдя в гостиную генерального адвоката, Каноль чуть не вскрикнул от радости: госпожа Лави была именно та красивая брюнетка, которой он этим утром столь галантно подавал святую воду.

Каноля приняли в этом доме как роялиста, на деле доказавшего свою преданность. Едва успели его представить, как он был окружен знаками почтения, способными свести с ума даже одного из семи греческих мудрецов. Его действия во время первого нападения на Сен-Жорж сравнивали с подвигом Горация Коклеса, а падение крепости — с разрушением Трои, которую Улисс взял хитростью.

— Мой дорогой господин де Каноль, — говорил ему генеральный адвокат, — я знаю из верного источника, что о вас очень много говорили при дворе и что ваша храбрая оборона покрыла вас славой. Королева поклялась, что при первом обмене пленными вы будете освобождены и в тот день, как вернетесь к ней на службу, получите чин полковника или бригадного генерала. Вы, вероятно, желаете этого обмена?

— Нет, сударь, — отвечал Каноль, бросая убийственный взгляд на госпожу Лави, — клянусь вам, у меня одно желание, чтобы ее величество не слишком торопилась. Ведь она должна заплатить за меня выкуп или обменять на дельного офицера. Я не стою ни таких денег, ни такой чести. Подожду, пока ее величество возьмет Бордо, где мне очень хорошо. Тогда она получит меня даром.

Госпожа Лави очаровательно улыбнулась.

— Дьявольщина! — сказал ее муж. — Барон, вы очень холодно говорите о своей свободе!

— Да чего же мне горячиться? — отвечал Каноль. — Неужели вы думаете, что мне приятно вступить опять на действительную службу и ежедневно подвергать себя необходимости убивать друзей?

— Но какую жизнь ведете вы здесь? — продолжал генеральный адвокат. — Жизнь, недостойную человека таких способностей. Вы не принимаете участия ни в советах, ни в экспедициях, вынуждены видеть, как другие служат своей партии, а сами сидите сложа руки. Вы пребываете в бездействии, вы оскорблены! Такое положение должно казаться вам тягостным.

Каноль посмотрел на госпожу Лави, которая тоже на него взглянула.

— О нет, — отвечал он, — вы очень ошибаетесь: мне совсем не скучно. Вы занимаетесь политикой, что очень скучно; я занимаюсь любовью, что очень приятно. Некоторые из вас служат королеве, другие — принцессе Конде, а я не привязываюсь постоянно к одной владычице, я раб всех женщин.

Такой ответ не мог не понравиться, и хозяйка дома тоже высказала свое мнение улыбкой.

Скоро сели за карточные столы. Каноль стал играть. Госпожа Лави играла вместе с ним против своего мужа, который проиграл пятьсот пистолей.

На другой день, неизвестно по какой причине, в городе начались народные волнения. Один приверженец принцев, неистовый фанатик, предложил забросать камнями дом господина Лави и выбить в нем окна. когда разбили стекла, другой фанатик предложил поджечь дом. Уже раздували огонь, когда Каноль подоспел с ротой полка де Навайля, отвел госпожу Лави в безопасное место и вырвал ее мужа из рук дюжины бешеных злодеев, которые хотели повесить его, потому что не могли сжечь.

— Что, господин человек дела, — сказал Каноль генеральному адвокату, дрожавшему от страха, — что думаете вы теперь о моем бездействии? Не думаете ли, что я ничего не делаю?

Потом он вернулся в замок Тромпет, потому что уже пробили зорю. На своем столике он увидел письмо, и сердце его сильно забилось, а рассмотрев почерк, он задрожал.

То был почерк виконтессы де Канб.

Каноль тотчас распечатал письмо и прочел:

"Завтра будьте одни в церкви кармелитов в шесть часов вечера и станьте в первой исповедальне налево при входе. Дверь будет открыта".

— О, — сказал Каноль, — да это превосходная мысль!

К письму была еще приписка:

"Не говорите никому, что ходите туда, где были вчера и сегодня. Бордо не роялистский город, не забывайте этого. Да остановит Вас участь, которой подвергся бы господин генеральный адвокат, если бы Вы не спасли его".

— Хорошо, — сказал Каноль, — она ревнует! Что ни говорила бы она, я прекрасно сделал, что ездил вчера и сегодня к господину Лави.

XI

Надо сказать, что со времени приезда в Бордо Каноль перенес все мучения несчастной любви. Он видел, как все ухаживали за виконтессой, волочились за ней, угождали ей. Сам же он не мог быть в числе ее поклонников и должен был довольствоваться одним утешением — ловить взгляды Клер, которые она тайком бросала на него, чтобы не подавать повод к злословию. После сцены в подземелье, после страстных слов, которыми они обменялись в эту решительную минуту, такое поведение госпожи де Канб казалось ему не только холодным, но даже ледяным. Однако, даже видя ее холодность, он был в сущности уверен, что его действительно глубоко любят, и поэтому смирился с участью наименее счастливого из счастливых любовников. Впрочем, это было дело нетрудное. Благодаря данному им честному слову ни с кем не переписываться вне города, он оставил Нанон лишь тот маленький уголок совести, где помещаются любовные печали. Он не получал известий от Нанон и поэтому был избавлен от неприятных мыслей, которые всегда причиняет душевная борьба. И так как ничто прямо не напоминало барону о женщине, которой он был неверен, то и угрызения совести не очень мучили его.

Однако иногда, в то самое время, когда самая веселая улыбка играла на лице молодого человека, когда он громким голосом расточал шутки и остроты, вдруг он становился печальным и вздох вырывался если не из сердца, так по крайней мере из уст. Вздыхал он о Нанон: воспоминания о прошлом бросали тень на настоящее.

Виконтесса замечала эту минутную грусть. Взгляд ее проникал в самую глубину сердца Каноля; она думала, что нельзя оставлять барона наедине с самим собой и в таком положении, то есть между прежней любовью, которая не совсем еще погасла, и новой страстью, которая уже зародилась. Избыток его чувств, прежде поглощаемый войной и высокими обязанностями, мог подвигнуть его на что-нибудь, противное той чистой любви, которую виконтесса хотела внушить ему. Она, впрочем, старалась только выиграть время, чтобы понемногу исчезло воспоминание об их прежних романтических приключениях, успевших возбудить любопытство всех придворных принцессы. Может быть, госпожа де Канб ошибалась; может быть, если б она громко сказала о своей любви, то этой темой перестали бы заниматься и быстрее о ней забыли.

Более и внимательнее всех следил за развитием этой таинственной страсти Ленэ. Сначала его опытный глаз заметил любовь, но не мог найти ее предмета; он не мог угадать, какая эта любовь, взаимная или неразделенная; ему только показалось, что виконтесса поражена в самое сердце, потому что она иногда труслива и нерешительна, иногда сильна и отчаянна и почти всегда равнодушна к удовольствиям, ее окружающим. Вдруг погас ее пылкий интерес к войне, и она не казалась уже ни трусливой, ни храброй, ни решительной, ни отчаянной; она задумывалась, смеялась или плакала, казалось, без причины, тогда как губы и глаза ее отвечали изменениям ее мысли. Такая перемена произошла в течение последней недели, в то время как был взят в плен Каноль. Стало быть, без сомнения, Каноль и был предметом ее любви.

Впрочем, Ленэ с радостью был готов способствовать этому чувству, которое могло в один прекрасный день дать принцессе Конде храброго защитника.

Герцог де Ларошфуко, может быть, еще лучше, чем Ленэ, читал в сердце госпожи де Канб. Но его жесты, рот, глаза говорили только то, что он позволял им говорить, и поэтому никто не мог сказать, любит он или ненавидит виконтессу. Он никогда ничего не говорил о Каноле, не смотрел на него и вообще не обращал на него никакого внимания, словно тот и не существовал. В остальном герцог более, чем когда-либо раньше, участвовал во всяких стычках, где показывал себя героем, чему много помогали его испытанная храбрость и действительное знание военного дела. Таким образом, он с каждым днем усиливал свое влияние в качестве помощника главнокомандующего. Напротив того, герцог Буйонский, холодный, таинственный, расчетливый, превосходно используя припадки подагры, случавшиеся так кстати, что некоторые люди даже отвергали их истинность, — герцог Буйонский всё вел переговоры, скрывал как мог свои намерения и, не умея видеть огромной разницы — мы бы сказали пропасти — между Ришелье и Мазарини, всё боялся лишиться головы, которую едва не отсекли ему на одном эшафоте с Сен-Маром и за которую он заплатил своим родным городом Седаном, а также тем, что лишился — если не на бумаге, то во всяком случае фактически — своих прав суверенного принца.

Что же касается жителей Бордо, то они носились в вихре любовных интриг. Находясь между двух огней, которые грозили смертью им и разрушением их городу, они были так мало уверены в своем будущем, считая его прямо на секунды, что старались хоть чем-нибудь усладить это шаткое положение. Все помнили взятие Ла-Рошели, разоренной Людовиком XIII, знали, как высоко ценила Анна Австрийская этот его подвиг. Почему же Бордо не предоставит злобе и ненависти честолюбивой этой королевы случай сделать то же самое?

Но они забывали, что тот, кто сносил слишком гордые головы и слишком высокие стены, давно уже умер и что кардинал Мазарини был только тенью кардинала Ришелье.

Таким образом, все в Бордо делали что хотели; общее помешательство увлекло и Каноля. По правде сказать, он иногда сомневался во всем, и в припадках скептицизма сомневался даже в любви виконтессы. В эти минуты Нанон занимала его сердце и казалась еще нежнее, еще преданнее именно потому, что находилась далеко. Если б в такую минуту она явилась перед ним, он — о, непостоянный! — упал бы перед ней на колени.

Каноль получил письмо виконтессы, когда он метался между этими двумя страстями, которые могут быть понятны только людям, пережившим такое же. Не нужно говорить, что он начал думать только о виконтессе, а все другие мысли исчезли. Прочитав письмо, он не понимал, как мог любить какую-нибудь другую женщину, кроме госпожи де Канб; перечитав письмо, он вообразил, что никогда никого не любил, кроме нее.

Молодой человек провел одну из тех лихорадочных ночей, которые горячат кровь и вместе с тем доставляют отдохновение, потому что радость борется с бессонницей. Он всю ночь не смыкал глаз, однако встал с петухами.

Известно, как влюбленные проводят время перед свиданием: смотрят на часы, бегают туда и сюда, сталкиваются с самыми близкими друзьями, не узнавая их. Каноль проделал все эти глупости, которых требовало его состояние.

В назначенный час (Каноль уже двадцать раз подходил к церкви) он вошел в исповедальню, которая была отперта. Сквозь темные стекла пробивались лучи заходящего солнца. Вся внутренность священного здания освещалась тем таинственным светом, который так приятен молящимся и любящим. Каноль отдал бы год жизни, чтобы не потерять надежды в эту минуту.

Барон хорошенько осмотрелся, чтобы убедиться, что в церкви никого нет; заглянул во все приделы, и затем, уверившись, что никто не может видеть его, вернулся в исповедальню и стал на назначенное место.

ХII

Через минуту явилась Клер, закутанная в широкую накидку. Она оставила на часах за дверями своего верного Помпея. Клер тоже осмотрелась, не видят ли ее, и потом опустилась на колени рядом с Канолем.

— Наконец я вас вижу, сударыня! — сказал Каноль. — Наконец вы сжалились надо мной!

— Надо было сжалиться, потому что вы губите себя, — отвечала Клер и смутилась, потому что в стенах исповедальни произнесла неправду, хотя самую невинную, но все-таки неправду.

— Итак, сударыня, — сказал Каноль, — только чувству жалости обязан я счастьем видеть вас? О, признайтесь, я вправе был ожидать чего-нибудь получше!

— Поговорим серьезно, — возразила Клер, тщетно стараясь совладать со своим волнением и говорить голосом, соответствующим святости места. — Вы подвергали себя опасности, повторяю вам, когда ездили к господину Лави, отъявленному врагу принцессы. Вчера она узнала об этом от герцога де Ларошфуко, который все знает, и произнесла слова, которые испугали меня: "Если нам придется бояться замыслов наших пленников, то мы должны снисходительность заменить строгостью; находясь в опасном положении, мы должны действовать решительно; мы не только хотим строжайших мер, но даже готовы осуществить их".

Виконтесса наставляла Каноля довольно твердым тоном: ей казалось, что Бог, приняв во внимание обстоятельства, простит ей эту ложь. Так старалась она успокоить свою совесть.

— Я вовсе не слуга ее высочества, сударыня, — отвечал Каноль, — я принадлежу только вам: я вам сдался, вам одной. Вы знаете, при каких обстоятельствах и на каких условиях.

— Но мне кажется, мы ни о чем не уславливались…

— На словах — нет, но в сердце — да. Ах, сударыня! После того, что вы мне говорили, после того, что позволили надеяться на счастье, после всех надежд, которые вы мне дали… О, сударыня, признайтесь откровенно, что вы чересчур жестоки!

— Друг мой, — отвечала Клер, — вы ли можете упрекать меня за то, что я заботилась о вашей чести столько же, сколько о своей? Неужели вы не понимаете — надо признаться в этом, потому что вы и сами, верно, догадываетесь, — неужели вы не понимаете, что я страдала не меньше вас, даже больше вас, потому что у меня нет сил переносить такие страдания? Выслушайте же меня, и пусть слова мои, вырывающиеся из глубины сердца, западут вам в душу. Друг мой, я уж сказала вам, я страдала больше вас: меня терзало опасение, которого вы не могли иметь, потому что знали, что я люблю только вас. Живя здесь, не жалеете ли вы о той, которой здесь нет, и в мечтах о будущем нет ли у вас какой-нибудь надежды, которая не относится ко мне?

— Сударыня, — отвечал Каноль, — вы вызываете меня на откровенность, и потому я буду говорить с вами откровенно. Да, когда вы оставляете меня наедине с моими печальными размышлениями, лицом к лицу с прошлым, отсутствие ваше заставляет меня посещать игорные дома, где ощипанные глупцы волочатся за здешними горожаночками. Когда вы не хотите смотреть на меня или когда заставляете с таким трудом добиваться хотя бы одного вашего слова, одного движения, одного взгляда, которого я, может быть, не стою… тогда я досадую, что не умер, сражаясь, упрекаю себя за то, что сдался, жалею об этом, даже совесть грызет меня…

— Совесть!

— Да, сударыня, совесть. Бог воистину присутствует в этом святом алтаре, перед которым я говорю вам, что я люблю вас; но так же истинно и то, что теперь другая женщина плачет, жалуется и готова отдать жизнь за меня. И что же! Она должна думать, что я или подлец, или предатель.

— О, сударь!

— Уверяю вас, сударыня, что это так!.. Не она ли сделала меня тем, кто я теперь? Не поклялся ли я ей, что спасу ее?

— Но вы и спасли ее, мне кажется?

— Да, от врагов, которые могли убить ее, а не от отчаяния, которое гложет ее сердце, если она знает, что я сдался вам.

Клер опустила голову и вздохнула.

— Вы не любите меня! — сказала она.

Каноль вздохнул в свою очередь.

— Не хочу обольщать вас, сударь, — продолжала она, — не хочу лишать вас подруги, которой я не стою, однако ж вы знаете, я тоже люблю вас. Я пришла сюда просить вашей любви, любви преданной, любви только ко мне. Я пришла сказать вам: я свободна, вот моя рука… Предлагаю вам ее, потому что никого не могу сравнить с вами… не знаю человека, достойнее вас.

— Ах, сударыня! — вскричал Каноль. — Какой восторг! Вы делаете меня счастливейшим из людей!

— О, вы меня не любите, сударь! — печально прошептала она.

— О, люблю, люблю, обожаю! Но не могу высказать, как я страдал от вашего молчания и осторожности.

— Боже мой! Вы, мужчины, ничего не угадываете! — сказала Клер, поднимая прелестные глаза к небу. — Разве вы не поняли, что я не хотела заставить вас играть смешную роль, не хотела, чтобы люди могли подумать, будто мы вместе договорились о сдаче Сен-Жоржа? Нет, я хотела, чтобы вас обменяла королева или чтобы я вас выкупила, и тоща вы совершенно бы принадлежали мне. Но вы не захотели подождать!

— Теперь, сударыня, теперь я подожду. За один такой час, как этот, за одно обещание, сказанное вашим очаровательным голосом, который уверяет, что вы любите меня, я готов ждать часы, дни, годы…

— Вы все еще любите мадемуазель де Лартиг! — сказала Клер, покачав головой.

— Сударыня, — отвечал Каноль, — я солгал бы, если б не сказал вам, что чувствую к ней дружескую благодарность; верьте мне, возьмите меня с этим чувством. Я отдаю вам столько любви, сколько могу дать, а это уж очень много.

— Ах, — сказала Клер, — я не знаю, должна ли я принять ваше предложение: вы доказали, что сердце у вас очень благородное, но и очень влюбчивое.

— Послушайте, — продолжал Каноль, — я готов умереть, чтобы избавить вас хоть от одной слезинки, и без сострадания заставляю плакать ту, о которой вы говорите. Бедняжка! У нее множество врагов, даже незнакомые с ней проклинают ее. У вас, напротив, кругом одни друзья. Даже незнакомые с вами уважают вас, а все ваши знакомые любят. Судите же, какая разница в моих чувствах к вам и к ней: привязанность к Нанон порождена моей совестью, любовь к вам — моим сердцем.

— Благодарю, друг мой. Но, может быть, вы покоряетесь минутному увлечению, потому что я здесь, с вами, а потом будете раскаиваться? Так взвесьте слова мои хорошенько. Даю вам сроку на размышление до завтра. Если хотите передать что-нибудь мадемуазель де Лартиг, если хотите ехать к ней, то вы свободны, Каноль: я возьму вас за руку и сама выведу за бордоскую заставу.

— Сударыня, не нужно ждать до завтра, — отвечал Каноль. — С пылающим сердцем, однако ж я в полном рассудке и повторяю вам: люблю вас, люблю только вас, всегда буду любить только вас!

— Благодарю, благодарю, друг мой! — воскликнула Клер, отодвигая решетку и протягивая ему руку. — Вот вам моя рука и мое сердце.

Каноль покрыл ее руку поцелуями.

— Помпей подает мне знак, что пора идти, — сказала Клер. — По всей вероятности, хотят запереть церковь. Прощайте, друг мой, или лучше до свидания! Завтра вы узнаете, что я хочу сделать для вас, то есть для нас. Завтра вы будете счастливы, потому что я буду счастлива.

И не в силах более скрывать чувства, которое влекло ее к молодому человеку, она взяла руку Каноля, поцеловала ее и убежала, оставив барона в невыразимом восторге, словно небесное пение ангелов звучало в его сердце.

ХIII

Между тем, как говорила Нанон, король, королева, кардинал Мазарини и маршал де Ла Мельере выступили в поход, чтобы наказать непокорный город, который дерзнул открыто встать на сторону принцев. Они приближались медленно, но все-таки приближались.

Приехав в Либурн, король принял депутацию жителей Бордо. Они уверяли его в своей преданности и уважении. При тогдашнем положении дел такие заверения были довольно странными.

Королева приняла посланных со всей надменностью принцессы австрийского дома.

— Господа, — отвечала она им, — мы проследуем через Вер, и скоро будем иметь случай лично удостовериться, так ли искренни ваша преданность и ваше почтение, как вы уверяете.

При слове "Вер" депутаты, по-видимому знавшие какое-нибудь особенное обстоятельство, неизвестное королеве, посмотрели друг на друга с беспокойством. Анна Австрийская, от которой ничто не могло скрыться, тотчас заметила их смущение.

— Сейчас же отправимся в Вер, — сказала она. — Так как, по словам герцога д’Эпернона, это сильная крепость, то там поместим мы короля.

Потом, повернувшись к капитану своей личной стражи Гито и к прочим лицам свиты, спросила:

— Кто комендант в Вере?

— Кто-то новый, ваше величество, — отвечал Гито.

— Человек надежный, надеюсь? — продолжала Анна Австрийская, нахмурив брови.

— Это человек герцога д’Эпернона.

Лицо королевы прояснилось.

— Если так, скорее в путь! — приказала она.

Герцог де Ла Мельере, однако, возразил ей:

— Ваше величество вольны делать все, что вам угодно, но лучше бы не расставаться с армией и не уезжать вперед. Вступление короля в верскую цитадель в сопровождении войска произвело бы хорошее впечатление — подданные короля должны знать его силу: она ободряет верных и устрашает изменников.

— Мне кажется, что господин маршал совершенно прав, — сказал кардинал Мазарини.

— А я говорю, что он ошибается, — отвечала королева. — Др самого Бордо нам нечего опасаться; король силен своим званием, а не войском. Его личной охраны вполне достаточно.

Маршал опустил голову в знак повиновения.

— Приказывайте, ваше величество, — сказал он, — ведь вы королева.

Королева подозвала Гито и приказала ему собрать гвардейцев, мушкетеров и шеволежеров. Король сел на лошадь и поехал впереди их. Племянница кардинала Мазарини и придворные дамы сели в карету.

Тотчас же они отправились в Вер. Армия следовала сзади. Да В ера оставалось только десять льё, и, стало быть, войска могли подойти к крепости часа через три или четыре после короля. Армию хотели поставить на левом берегу Дордони.

Королю было только двенадцать лет, но он уже превосходно ездил верхом, ловко управлял лошадью и отличался той фамильной гордостью, которая впоследствии сделала его самым требовательным из европейских королей в отношении этикета. Воспитанный на глазах королевы, но угнетаемый вечной скаредностью кардинала, который заставлял его нуждаться в самом необходимом, он с бешеным нетерпением ждал, когда пробьет час его совершеннолетия, которое наступало 5 сентября будущего года, и иногда в его детских капризах уже проявлялось то королевское своеволие, которым он отличался впоследствии. Эта экспедиция ему очень нравилась: он переставал считаться мальчиком, учился военному делу, привыкал пользоваться королевской властью.

Он гордо ехал то у кареты, причем кланялся королеве и заглядывался на госпожу де Фронтенак, в которую (как уверяли) он был влюблен; то впереди гвардии, разговаривая с маршалом де Ла Мельере и со старым Гито о походах Людовика XIII и подвигах покойного кардинала.

Беседуя и подвигаясь вперед, они увидели наконец башни и галереи крепости Вер. Погода была превосходная, местоположение — живописное. Солнце золотило реку косыми лучами; можно было подумать, что двор едет на прогулку; королева казалась веселой и довольной. Король ехал между маршалом де Ла Мельере и Гито и смотрел на крепость, в которой не было видно движения, хотя, по всей вероятности, часовые, расхаживавшие около башен, видели блестящий авангард королевской армии.

Карета королевы поехала побыстрее и поравнялась с королем.

— Послушайте, — сказал Мазаринн маршалу, — меня удивляет одна вещь.

— Какая, монсеньер?

— Обыкновенно, мне кажется, коменданты должны знать, что происходит около их крепостей, и, когда королю угодно удостоить крепость посещением, они должны выслать, по крайней мере, депутацию.

— Ну, — сказала королева, засмеявшись громко, но принужденно, — что за церемонии! Они совершенно не нужны, я требую только верности.

Маршал закрыл лицо платком, чтобы скрыть если не гримасу, то во всяком случае желание ее сделать.

— Нов самом деле, они там не шевелятся! — сказал юный король, недовольный таким забвением правил этикета, на котором он впоследствии строил все свое величие.

— Государь, — отвечала Анна Австрийская, — господа де Ла Мельере и Гито скажут вам, что первая обязанность всякого коменданта, особенно во враждебной стране, — это опасаться всяких неожиданностей, держаться осторожно за стенами, чтобы его не захватили врасплох. Разве вы не видите на цитадели ваше знамя, знамя Генриха IV и Франциска I?

И она гордо указала на эту знаменательную эмблему, которая доказывала, что королева не обманывается в своих надеждах.

Кортеж подвигался вперед; вдруг ехавшие увидели земляное укрепление, которое, по-видимому, было сооружено очень недавно.

— Ага, — сказал маршал, — видно, комендант действительно знаток своего дела! Аванпост выбран удачно и ретраншемент ловко очерчен.

Королева выглянула из кареты, а король приподнялся на стременах.

Один часовой ходил по укреплению, построенному в виде полумесяца, которое, впрочем, казалось таким же пустынным и безмолвным, как и крепость.

— Все равно, хотя я не солдат, — сказал Мазарини, — хотя вовсе не знаю военных обязанностей коменданта, однако такое пренебрежение к особе короля кажется мне очень странным.

— Во всяком случае поедем вперед, — сказал маршал, — и узнаем, что это значит.

Когда маленький отряд подъехал шагов на сто к укреплению, часовой, до сих пор ходивший взад и вперед, остановился, посмотрел и закричал:

— Кто идет?

— Король! — отвечал де Ла Мельере.

Анна Австрийская ожидала, что при этом одном слове выбегут солдаты, поспешно явятся офицеры, опустятся мосты, отворятся ворота и заблещут приветственно поднятые шпаги.

Ничего этого не было.

Часовой отставил назад правую ногу, согнул в колене левую, уставил мушкет на сошке и, направив его на прибывших, закричал громким и твердым голосом:

— Стой!

Король побледнел от гнева; Анна Австрийская закусила губы до крови; Мазарини пробормотал итальянское ругательство, очень неприличное во Франции, но от которого он не мог отвыкнуть; маршал только взглянул на их величества, но очень красноречиво.

— Люблю меры предосторожности, когда они предпринимаются для службы мне, — сказала королева, стараясь обмануть себя. Хотя лицо ее казалось спокойным, однако в душе она начинала беспокоиться.

— А я люблю уважение к моей особе, — прошептал юный король, не сводя глаз с бесстрастного часового.

XIV

Между тем крик часового "Король! Король!", в котором прозвучало скорее обычное известие, чем знак почтения, повторенный двумя или тремя голосами, долетел до крепости. На крепостной стене показался человек, за ним выстроился весь гарнизон.

Этот человек поднял свой командирский жезл; тотчас же барабаны забили поход, солдаты взяли на караул, глухо и торжественно прозвучал орудийный выстрел.

— Видите, — сказала королева, — вот они исполняют свою обязанность. Лучше поздно, чем никогда. Поедем.

— Извините, ваше величество, — возразил маршал де Ла Мельере, — но я не вижу, чтобы они отпирали ворота, а мы можем въехать в крепость, только когда их отворят.

— Они забыли отпереть их, вероятно, от изумления и восторга, потому что не ожидали августейшего посещения, — осмелился сказать какой-то льстец.

— О таких вещах не забывают, сударь, — возразил маршал.

Потом обернулся к королю и королеве и прибавил:

— Позволите ли предложить совет вашим величествам?

— Какой, маршал?

— Вашим величествам следует отъехать шагов на пятьсот с Гито и с гвардейцами, пока я с мушкетерами и шеволежерами произведу рекогносцировку.

Королева отвечала только одним словом.

— Вперед! — закричала она. — И мы увидим, посмеют ли они не впустить нас!

Юный король в восторге пришпорил лошадь и проскакал шагов двадцать.

Маршал и Гито бросились за ним и догнали его.

— Прохода нет!.. — закричал часовой, сохранят прежнюю непреклонную позицию.

— Ведь это король! — закричали придворные.

— Назад!.. — крикнул часовой с угрозой.

В то же время из-за парапета показались шляпы и мушкеты солдат, которые охраняли это первое укрепление.

Окрик часового и появление солдат было встречено долгим перешептыванием. Маршал схватил под уздцы лошадь короля и повернул ее, в то же время он приказал кучеру королевы отъехать подальше. Оскорбленные величества удалились шагов на тысячу от первых ретраншементов; свита тем временем разлетелась, как разлетаются птицы после первого выстрела охотника.

Тут маршал де Ла Мельере, взяв команду в свои руки, оставил человек пятьдесят для охраны короля и королевы, а с остальными приблизился к укреплению.

когда он подошел шагов на сто, часовой, начавший ходить спокойным и мерным шагом, опять остановился.

— Возьмите трубача, привяжите платок на шпагу, Гито, — приказал маршал, — ступайте, требуйте, чтобы дерзкий комендант сдался.

Гито повиновался и под прикрытием белого флага, который во всех странах обеспечивает безопасность парламентеров, подошел к ретраншементу.

— Кто идет? — закричал часовой.

— Парламентер! — отвечал Гито, размахивая платком на шпаге.

— Впустить! — закричал человек, которого мы уже видели на крепостной стене. Он прошел на передовое укрепление, вероятно, каким-нибудь скрытым путем.

Ворота отворились, мост опустился.

— Что вам угодно? — спросил офицер, ждавший в воротах.

— Хочу переговорить с комендантом, — отвечал Гито.

— Я здесь, — отвечал все тот же человек, которого мы видели уже дважды: в первый раз на крепостной стене, во второй на парапете ретраншемента.

Гито заметил, что этот человек очень бледен, но спокоен и учтив.

— Вы комендант Вера? — спросил Гито.

— Я, сударь.

— И вы отказываетесь отпереть ворота вашей крепости королю и королеве-регентше?

— К величайшему моему прискорбию.

— Чего же вы хотите?

— Освобождения принцев, заключение которых разрушает и печалит всю Францию.

— Его величество не вступает в переговоры с подданными.

— Увы, мы это знаем, сударь, потому мы готовы умереть, зная, что умираем на службе короля, хотя выглядит это так, будто мы вступаем с ним в войну.

— Хорошо, — отвечал Гито, — вот все, что мы хотим знать.

И, поклонившись коменданту довольно сухо, на что комендант отвечал ему самым любезным поклоном, он удалился.

На бастионе никто не пошевелился.

Гито воротился к маршалу и передал ему результат переговоров.

Маршал указал на селение Изон.

— Отправить туда галопом пятьдесят человек, — сказал он, — пусть заберут там все лестницы, какие найдутся, но как можно скорее.

Пятьдесят человек поскакали во весь опор и тотчас достигли селения, потому что оно находилось недалеко.

— Теперь, господа, — сказал маршал, — вы должны спешиться. Одна половина из вас с мушкетами будет прикрывать осаждающих, другая пойдет на приступ.

Приказание было встречено радостными криками; гвардейцы, мушкетеры и шеволежеры тотчас сошли с лошадей и зарядили ружья.

В это время возвратились посланные и привезли двадцать лестниц.

На бастионе все было спокойно; часовой прохаживался взад и вперед, а из-за парапета выглядывали концы мушкетов и углы шляп.

Королевская гвардия двинулась вперед под личным предводительством маршала. Его отряд состоял из четырехсот человек; половина их по приказанию маршала должна была идти на приступ, а другая — поддерживать штурмующих огнем.

Король, королева и свита издали с беспокойством следили за движениями маленького отряда. Даже королева, казалось, утратила всю свою уверенность; чтобы лучше видеть, она велела повернуть карету и поставить ее боком к крепости.

Осаждающие едва прошли двадцать шагов, как раздался громкий окрик часового:

— Кто идет?

— Не отвечайте ему, — сказал де Ла Мельере. — Вперед!

— Кто идет? — закричал часовой во второй раз, взводя курок.

— Кто идет? — повторил он в третий раз.

И прицелился.

— Стреляй в этого бездельника! — приказал де Ла Мельере.

В ту же минуту град пуль посыпался из рядов королевских солдат. Часовой пошатнулся, выпустил из рук мушкет, который покатился в ров, и упал, громко закричав:

— Тревога! К оружию!

Пушечный выстрел продолжил боевые действия. Ядро просвистело над первым рядом солдат, попало во второй и третий, опрокинуло четверых солдат и рикошетом убило одну из лошадей, запряженных в карету.

Продолжительный крик ужаса раздался в группе, которая охраняла их величества. Король, увлеченный общим движением, подался назад. Анна Австрийская едва не упала в обморок от бешенства, а Мазаринн — от страха. Отрезали постромки убитой лошади и лошадей уцелевших, потому что они начинали беситься от испуга и могли разбить карету. Восемь или десять гвардейцев оттащили экипаж на такое место, куда не могли долететь ядра.

Между тем комендант открыл батарею из шести орудий.

Когда маршал де Ла Мельере увидел эту батарею, которая могла в несколько секунд истребить все три его роты, он понял, что бесполезно продолжать атаку, и велел бить отбой.

В ту минуту как королевский отряд начал отступать, стрельба из крепости прекратилась.

Маршал вернулся к королеве и предложил ей выбрать для главной квартиры какое-нибудь место в окрестностях.

Королева увидела на другой стороне Дордони маленький уединенный домик, едва видный из-за деревьев и очень похожий на небольшой замок.

— Узнайте, — сказала она Гито, — кому принадлежит этот дом, и попросите в нем гостеприимства для меня.

Гито тотчас поскакал, переправился через реку на пароме изонского перевозчика и скоро вернулся к королеве с сообщением, что в доме никто не живет, кроме управляющего, который отвечал, что здание принадлежит герцогу д’Эпернону и потому предоставляется в полное распоряжение ее величества.

— Так поедем, — сказала королева. — Но где же король?

Позвали маленького Людовика XIV, который стоял в стороне. Хотя он старался скрыть слезы, однако видно было, что он плакал.

— Что с вами, государь? — спросила королева.

— Ничего, ваше величество! — отвечал он. — Но когда я буду королем… горе тому, кто оскорбит меня!

— Как зовут коменданта? — спросила королева.

Никто не отвечал. Никто не знал, как его зовут.

Спросили у перевозчика. Он отвечал, что коменданта зовут Ришоном.

— Хорошо, — сказала королева, — я не забуду этого имени.

— И я тоже, — прибавил юный король.

XV

Около ста человек из королевской гвардии переправились через Дордонь вместе с их величествами. Прочие остались с маршалом де Ла Мельере, который, решившись осаждать Вер, ждал прибытия армии.

Едва королева успела расположиться в домике, который она нашла гораздо более удобным, чем ожидала (вспомним, какой роскошью окружила себя Нанон), как явился Гито и доложил, что какой-то капитан ради весьма важного дела просит чести дать ему аудиенцию.

— Как его зовут? — спросила королева.

— Капитан Ковиньяк, ваше величество.

— Он в моей армии?

— Не думаю.

— Так справьтесь, и если он не на моей службе, то скажите, что я не могу принять его.

— Прошу позволения не быть согласным в этом случае с вашим величеством, — сказал Мазарини, — но мне кажется, если он не из вашей армии, то именно потому следует принять его.

— Для чего?

— А вот для чего: если он из армии вашего величества и просит аудиенции у королевы, то он, наверно, предан вам. Напротив, если он из неприятельской армии, то, может быть, изменник. А в теперешнем положении, ваше величество, нельзя пренебрегать изменниками, потому что они могут быть очень полезны.

— Так велите ему войти, — сказала королева, — если таково мнение кардинала.

Капитана тотчас ввели. Он вошел с непринужденностью и даже развязностью, которые удивили королеву, привыкшую производить на окружающих совершенно иное впечатление.

Она осмотрела Ковиньяка с головы до ног, но он бесстрашно выдержал королевский взгляд.

— Кто вы, сударь? — спросила королева.

— Капитан Ковиньяк, — отвечал вошедший.

— Кому вы служите?

— Вашему величеству, если позволите.

— Позволю ли я? Разумеется, позволю. Впрочем, разве есть во Франции какая-нибудь другая служба? Разве во Франции две королевы?

— Разумеется, нет, ваше величество; во Франции есть только одна королева — та, к стопам которой я имею счастье в эту минуту принести всю свою нижайшую преданность. Но есть два мнения, по крайней мере, так показалось мне…

— Что вы хотите сказать? — спросила Анна Австрийская, нахмурив брови.

— Хочу сказать вашему величеству, что я прогуливался здесь в окрестностях на холме, с которого видна вся округа, и любовался пейзажем, который, как вы сами, вероятно, заметили, очень живописен, — когда показалось мне, что комендант Ришон принимает вас не с должным почтением. Это убедило меня в одном обстоятельстве, о котором я уже догадывался, то есть что во Франции два мнения: роялистское и еще другое. Ришон, кажется, придерживается другого.

Лицо Анны Австрийской омрачилось еще больше.

— А, так вот что вам показалось! — сказала она.

— Точно так, ваше величество, — отвечал Ковиньяк с самым искренним простодушием. — Сверх того, мне показалось еще, будто бы пушечное ядро было выпущено из крепости и попало в лошадей вашей кареты.

— Довольно… Неужели, сударь, вы просили у меня аудиенции только для того, чтобы рассказывать мне о ваших нелепых наблюдениях?

"А ты невежлива, — подумал Ковиньяк, — так ты заплатишь мне дороже".

— Нет, ваше величество, — проговорил он вслух. — Я просил аудиенции, желая сказать, что вы великая королева и что мое восхищение вами ни с чем не может сравниться.

— В самом деле? — сказала королева сухо.

— Уважая это величие и, следовательно, восхищаясь им, я решился полностью посвятить себя вашей службе.

— Благодарю, — отвечала королева с иронией. Потом повернулась к Гито и прибавила:

— Вывести этого болтуна!

— Извините, ваше величество, — вставил тут Ковиньяк, — не нужно выгонять меня, я уйду и сам, но если я уйду, вы не возьмете Вер.

И Ковиньяк, очень ловко поклонившись королеве, повернулся и пошел к дверям.

— Ваше величество, — сказал Мазарини потихоньку, — мне кажется, вы напрасно выгоняете этого молодца.

— Вернитесь, — сказала королева Ковиньяку, — и говорите: хотя ваши манеры очень странны, но вы забавляете меня.

— Вы слишком милостивы, ваше величество, — отвечал Ковиньяк, кланяясь.

— Так что говорили вы о Вере?

— Если вашему величеству, как я ясно заметил сегодня утром, непременно угодно быть в Вере, то я долгом почту ввести вас туда.

— Каким образом?

— В Вере полтораста человек принадлежат мне.

— Вам?

— Да, мне.

— Что это значит?

— Я уступаю их вашему величеству.

— А потом?

— Что будет потом?

— Да.

— Потом, мне кажется, только дьявол может помешать полутора сотням таких привратников открыть для вашего величества одни-единственные ворота.

Королева улыбнулась.

— Негодяй не глуп, — заметила она.

Ковиньяк, вероятно, угадал комплимент, потому что поклонился во второй раз.

— И сколько вы за них хотите, сударь? — спросила она.

— О, Боже мой, ваше величество! По пятьсот ливров за каждого привратника, я сам так платил им.

— Вы их получите.

— А мне что же?

— А, так вы еще просите что-то для себя?

— Я гордился бы чином, полученным от щедрот вашего величества.

— И какой чин вы желаете?

— Хоть коменданта в Броне. Мне всегда хотелось быть комендантом.

— Согласна.

— В таком случае дело улажено, кроме одной маленькой формальности.

— Какой?

— Не угодно ли вашему величеству подписать эту бумагу, которую я уже приготовил, надеясь, что услуги мои милостиво приняты моей великодушной повелительниц^.

— А что это за бумага?

— Извольте прочитать, ваше величество.

Ловко округлив руку и почтительно преклонив колено, Ковиньяк подал бумагу.

Королева прочла:

"В день, когда я вступлю без выстрела в Вер, обязуюсь заплатить капитану Ковиньяку семьдесят пять тысяч ливров и назначить его комендантом крепости Брон".

— Это значит, — сказала королева, сдерживая гнев, — это значит, что капитан Ковиньяк не вполне доверяет нашему королевскому слову и хочет иметь письменный акт?

— В важных делах документы являются необходимостью, ваше величество, — сказал Ковиньяк с поклоном. — Старинная пословица гласит: "verba volant"[11], а у меня уже и так, да извинит меня ваше величество, многое улетело.

— Дерзкий! — вскричала королева. — Ступайте!

— Уйду, ваше величество, — отвечал Ковиньяк, — но вы не возьмете Вера.

И в этот раз капитан повторил маневр, который так хорошо удался ему в первый раз, то есть повернулся и пошел к двери. Но королева очень рассердилась и уже не вернула его.

Ковиньяк вышел.

— Взять его! — сказала королева.

Гито сделал движение, чтобы исполнить приказание.

— Позвольте, ваше величество, — сказал Мазарини, — мне кажется, вы напрасно предаетесь первому порыву гнева.

— Почему вы так думаете? — спросила королева.

— Потому что, мне кажется, этот человек будет вам нужен, и если ваше величество обидите его теперь, то после надобно будет заплатить ему вдвое.

— Хорошо, — отвечала королева, — ему заплатят, сколько будет нужно, а теперь не выпускать его из виду.

— А, это совсем другое дело, и я первый готов одобрить вашу осторожность.

— Гито, посмотрите, где он, — сказала королева.

Гито вышел и через полчаса вернулся.

— Что же? — спросила Анна Австрийская. — Где он?

— Ваше величество может быть совершенно спокойны, — отвечал Гито, — капитан вовсе не думает уходить. Я навел справки: он живет очень близко отсюда, у трактирщика по имени Бискарро.

— Он туда и ушел?

— Никак нет, ваше величество, он стоит на горе и смотрит на приготовления маршала де Ла Мельере к штурму. Кажется, это очень занимает его.

— А наша армия?

— Она подходит, ваше величество; по мере появления войска строятся в боевой порядок.

— Так маршал теперь же атакует?

— Думаю, ваше величество, что лучше не рисковать и дать войскам отдохнуть одну ночь, а потом уже идти на приступ.

— Целую ночь! — вскричала Анна Австрийская. — Так дрянная крепость остановит королевскую армию на целый день и на целую ночь! Невозможно! Гито, ступайте и скажите маршалу, что он должен идти на приступ сейчас же. Король желает ночевать в Вере.

— Но, ваше величество, — начал Мазарини, — кажется, что осторожность маршала…

— А мне кажется, — возразила королева, — что надо тотчас же наказать за оскорбление, нанесенное нам. Ступайте, Гито, и скажите маршалу, что королева смотрит на него.

Отпустив Гито величественным жестом, она взяла короля за руку, вышла и, не заботясь, идут ли за ней, начала подниматься по лестнице, которая вела на террасу.

С террасы, перед которой были вырублены в лесу просеки с величайшим искусством, можно было видеть все окрестности.

Королева быстро осмотрела местность. В двухстах шагах тянулась дорога в Либурн, на которой сверкал белизной домик нашего друга Бискарро. У самой террасы протекала Дордонь, спокойная, быстрая и величественная; на правом ее берегу возвышалась крепость Вер, безмолвная, как развалины; около крепости тянулись вновь построенные ретраншементы. Несколько часовых прохаживались по галерее, пять орудий вытягивали свои бронзовые шеи и показывали из амбразур открытые пасти; на левом берегу расположился лагерем маршал де Ла Мельере. Вся армия, как уже сказал Гито, прибыла на место.

На возвышении стоял человек и внимательно следил глазами за движением осаждающих и осажденных; то был Ковиньяк.

Гито переправлялся через реку на пароме изонского рыбака.

Королева стояла на террасе неподвижно, нахмурив брови, и держала за руку юного Людовика XIV. Он смотрел на это зрелище с явным любопытством и время от времени говорил своей матери:

— Позвольте мне сесть на мою боевую лошадь и пустите меня, прошу ваше величество, к господину де Ла Мельере, который собирается наказать этих наглецов.

Рядом с королевой стоял Мазарини. Лицо его, обыкновенно лукавое и насмешливое, казалось теперь серьезно-задумчивым, что случалось только в важные минуты. За королевой и министром стояли придворные дамы; поскольку Анна Австрийская молчала, они едва смели разговаривать украдкой и вполголоса.

Все на первый взгляд казалось тихим и спокойным; но это было спокойствие ожидающей своего часа мины: одна искра может вызвать взрыв и разрушение.

Все присутствующие с особенным вниманием следили за Гито, который должен был сыграть роль искры для взрыва, ожидаемого с такими различными чувствами.

Армия тоже ждала Гито с большим нетерпением; едва вышел он на левый берег Дордони, едва его узнали, как все взгляды устремились на него. Маршал де Ла Мельере, увидев его, оставил кружок офицеров, с которыми разговаривал, и пошел к нему навстречу.

Маршал и Гито поговорили несколько минут. Хотя река довольно широка в этом месте и хотя офицеры стояли довольно далеко от вестника, однако все заметили, что лицо маршала выражало изумление. Было очевидно, что полученное приказание казалось ему несвоевременным; поэтому он с сомнением взглянул на террасу, где стояла королева со своей свитой. Но Анна Австрийская, поняв его мысль, повелительно кивнула ему головой и махнула рукой. Маршал, давно знавший непреклонность королевы, опустил голову в знак если не согласия, то повиновения.

В ту же минуту по его приказанию три или четыре капитана, занимавшие при нем те должности, которые в наше время исполняют адъютанты, вскочили на коней и поскакали по разным направлениям.

Везде, где они проезжали, только что начатые лагерные работы тотчас прекращались; при звуках барабанов и труб солдаты бросали солому, которую несли, и молотки, которыми вбивали колья для палаток. Все бежали к оружию: гренадеры брались за ружья, простые солдаты — за пики, артиллеристы бросались к пушкам. Произошла невообразимая суматоха от столкновения всех этих людей, бежавших в различных направлениях; однако мало-помалу положение на огромной шахматной доске прояснилось, порядок сменил суматоху, каждый солдат стал на свое место в ряду и под свое знамя: гренадеры — в центре, королевская гвардия — на правом крыле, артиллерия — на левом. Барабаны и трубы замолчали.

Один барабан слышался за ретраншементами и потом замолк. На равнине воцарилось мертвое молчание.

Тут раздалась команда, громкая, твердая и ясная. Находясь довольно далеко, королева не могла расслышать слов, но увидела, что войска тотчас построились в колонны; она достала платок и стала махать им, а маленький король закричал лихорадочным голосом, топая ногами:

— Вперед! Вперед!

Армия отвечала единым криком: "Да здравствует король!" Потом артиллерия пустилась в галоп и заняла позицию на небольшом возвышении; при звуках барабанов, выбивавших сигнал атаки, двинулись и колонны.

То была не правильная осада, а только приступ. Ретраншементы, построенные Ришоном наскоро, представляли собой просто земляные валы. Стало быть, не было необходимости подходить к ним под прикрытием траншей, следовало просто атаковать их. Однако искусный верский комендант принял все возможные меры предосторожности и удачно воспользовался всеми особенностями местности.

Вероятно, Ришон взял себе за правило не стрелять прежде врагов, потому что и на этот раз ждал первого выстрела королевских войск. Только потом, как и во время первого нападения, из-за укреплений показался страшный ряд мушкетов, которые уже нанесли так много вреда королевской гвардии.

Затем загремели шесть орудий маршала, и полетела земля с парапетов и палисадов, венчавших валы.

Ответ крепостных орудий не заставил себя ждать. Они тоже заговорили и многих положили в королевских войсках. Но по команде начальников эти кровавые борозды исчезли; края раны, на миг открывшись, вновь закрылись, и главная колонна, на минуту расстроенная, опять сомкнулась и пошла вперед.

Пока заряжали орудия, с обеих сторон началась стрельба из мушкетов.

А через пять минут залпы с двух сторон раздались в одно и то же время, как два удара грома, прогремевшие вместе.

Погода была тихая, безветренная, и дым оставался висеть над полем битвы. Скоро осажденные и осаждавшие исчезли в его облаках, которые изредка прорезывались огненными молниями артиллерийских выстрелов.

Время от времени из этих облаков, из последних рядов королевского войска, выходили люди, шатаясь, и через несколько шагов падали, оставляя за собой кровавый след.

Скоро число раненых увеличилось, а гром пушек и свист пуль продолжался. Между тем королевская артиллерия начинала палить не целясь, наудачу, потому что в густом дыму не могла отличить своих от неприятеля.

Напротив того, крепостная артиллерия видела перед собой только врагов и потому действовала все быстрее и сильнее.

Вдруг королевская артиллерия замолчала: очевидно было, что начался приступ и что наступающие и осажденные вступили в рукопашный бой. Зрители смотрели на поле боя со страхом.

Между тем дым, который уже не прибавлялся после того, как смолкли орудия и мушкеты, медленно поднялся вверх. Стало видно, что королевская армия в беспорядке отброшена, что подножия стен покрыты трупами. В укреплении был сделан пролом, но его заполняли люди, пики, мушкеты. Среди них стоял Ришон, залитый кровью, однако спокойный и хладнокровный, как будто он присутствовал только в качестве зрителя при страшной трагедии, в которой только что сыграл такую важную роль. Он держал в руках топор, притупившийся от ударов.

Казалось, какое-то колдовство хранило этого человека, который беспрестанно находился в огне, всегда впереди — во весь рост, без всякого прикрытия. Но ни одна пуля не попала в него, ни одна пика не ранила: он был столь же неуязвим, сколь и бесстрашен.

Три раза маршал де Ла Мельере сам водил войска на приступ, три раза их опрокинули на глазах короля и королевы.

Горькие слезы текли по бледным щекам юного короля. Анна Австрийская ломала руки и шептала:

— О, если этот человек когда-нибудь попадет в мои руки, я страшно отомщу ему в пример прочим.

К счастью, темная ночь быстро спускалась, как бы стараясь скрыть краску стыда на лице королевы. Маршал де Ла Мельере приказал бить отбой.

Ковиньяк оставил свой пост, сошел с возвышения, на котором стоял, и, засунув руки в карманы штанов, пошел по лугу к гостинице метра Бискарро.

— Ваше величество, — сказал Мазарини, указывая пальцем на Ковиньяка, — вот человек, который за небольшую сумму избавил бы нас от необходимости проливать столько крови.

— Полно, господин кардинал, — возразила королева, — может ли такой расчетливый человек, как вы, давать подобный совет?

— Ваше величество, я расчетлив, вы правы, я знаю цену золота, но знаю и цену крови, а в эту минуту для нас кровь дороже денег.

— Будьте спокойны, господин кардинал, за пролитую кровь мы отомстим. Послушайте, Коменж, — прибавила Анна Австрийская, обращаясь к лейтенанту своих гвардейцев, — ступайте к господину де Ла Мельере и попросите его ко мне.

— А ты, Бернуин, — сказал Мазарини своему камердинеру, указывая на Ковиньяка, который уже подходил к гостинице "Золотого тельца", — видишь этого человека?

— Вижу, монсеньер,

— Приведи его ко мне тайно, когда будет смеркаться.

XVI

На другой день после свидания со своим возлюбленным в церкви кармелитов виконтесса де Канб отправилась к принцессе, чтобы исполнить обещание, данное Канолю.

Весь город находился в волнении: узнали о том, что король прибыл к Веру, и в то же время о блестящей обороне Ришона, который с пятьюстами человек три раза отразил королевскую армию, состоявшую из двенадцати тысяч воинов. Принцесса узнала это известие одной из первых и, в восторге захлопав в ладоши, вскричала:

— Ах, если б у меня было сто человек, похожих на моего храброго Ришона!

Виконтесса де Канб разделила общую радость и была вдвойне счастлива: она могла искренне хвалить подвиг человека, которого уважала, и кстати высказать свою просьбу, которая могла не иметь успеха, если б было получено дурное известие. Теперь же выполнение ее просьбы облегчалось вестью о победе.

Но принцесса при всей своей радости была озабочена такими важными делами, что Клер не решилась рисковать успехом своей просьбы. Обсуждалась посылка отряда в помощь Ришону; все понимали, что он очень нуждается в ней, потому что скоро армия герцога д’Эпернона соединится с королевской. В совете принцессы толковали об этом. Клер, увидев, что в эту минуту политические дела берут верх над сердечными, ограничилась ролью советницы в государственных делах и в этот день ни слова не сказала о Каноле.

Коротенькое, но нежное письмо уведомило дорогого пленника об этой отсрочке. Новое промедление показалось ему не столь тягостным, как можно было подумать: в ожидании счастливого события есть почти столько же сладких ощущений, сколько и в самом событии. Сердце Каноля было так полно любви, что ему нравилось (как говорил он) ждать в передней счастья. Клер просила его ждать терпеливо — он ждал почти с радостью.

На другое утро вспомогательный отряд был собран. В одиннадцать часов он отправился вверх по реке, но ветер и течение были противные, а потому рассчитали, что, как бы он ни спешил, все-таки, двигаясь на веслах, пристанет к крепости не ранее следующего дня. Капитан Равайи, начальник экспедиции, получил в то же время приказание осмотреть по дороге крепость Брон, которая принадлежала королеве и место коменданта в которой было вакантно.

Все утро принцесса провела, надзирая за приготовлениями и деталями погрузки отряда на суда. После обеда назначили большой совет для обсуждения мер, какими следует воспрепятствовать, насколько возможно, соединению герцога д’Эпернона с маршалом де Ла Мельере, по крайней мере, до тех пор, пока подкрепление подойдет к Ришону и вступит в его цитадель.

Поэтому Клер поневоле должна была ждать следующего дня, но в четыре часа она имела случай подать некий трогательный знак Канолю, проходившему мимо ее окон. Знак этот был исполнен такого сожаления и любви, что Каноль почти радовался, что ему приходится ждать.

Однако вечером, чтобы вернее сократить отсрочку и наконец решиться (хоть и не без колебаний) высказать принцессе свою тайну, Клер попросила на следующий день частной аудиенции у ее высочества. Разумеется, принцесса тотчас согласилась принять виконтессу.

В назначенный час Клер вошла в комнату принцессы, встретившей ее милостивой улыбкой; она была одна, как и просила Клер.

— Ну что, милая моя? — спросила принцесса. — Не случилось ли чего-нибудь особенно важного, если ты просишь у меня частной аудиенции, зная, что я и так весь день готова принимать моих близких друзей?

— Ваше высочество, — отвечала Клер, — в минуту вашего торжества, которого вы так достойны, я пришла просить вас… обратить немного вашего внимания и на меня… Мне тоже нужно немножко счастья.

— С величайшей радостью, добрая Клер, и, сколько бы судьба ни послала тебе счастья, оно никогда не сравнится с тем, что я тебе желаю. Говори поскорее, чего ты хочешь? Если счастье твое зависит от меня, то будь уверена: я не откажу тебе.

— Я вдова, свободна, даже слишком свободна, потому что эта свобода тяготит меня больше всякого рабства, — отвечала Клер. — Я желала бы променять одиночество на что-нибудь лучшее.

— То есть ты хочешь выйти замуж, не так ли, дочь моя? — спросила принцесса, засмеявшись.

— Кажется, да, — отвечала Клер, залившись краской.

— Хорошо, это наше дело.

Клер вздрогнула.

— Будь спокойна, мы побережем твою гордость, тебе надобно герцога и пэра, виконтесса. Я тебе найду его между нашими союзниками.

— Ваше высочество слишком заботитесь обо мне, — сказала виконтесса. — Я не думала вводить вас в хлопоты.

— Да, но я хочу позаботиться о тебе: я должна заплатить тебе счастьем за твою преданность. Однако ты подождешь до конца войны, не так ли?

— Подожду как можно меньше, — отвечала виконтесса, улыбаясь.

— Ты говоришь, как будто уже выбрала кого-нибудь, как будто у тебя уже есть жених и ты просишь его у меня.

— Да, именно так, как вы изволите говорить.

— Неужели! А кто же этот счастливый смертный? Говори, не бойся!

— Ах, ваше высочество, простите меня!.. Сама не знаю, почему я вся дрожу.

Принцесса улыбнулась, взяла Клер за руку и приблизила к себе.

— Дитя! — сказала она.

Потом, посмотрев на нее пристально, отчего Клер еще более смутилась, принцесса спросила:

— Я знаю его?

— Кажется, вы изволили видеть его несколько раз.

— Я думаю, излишне спрашивать, молод ли он?

— Ему двадцать восемь лет.

— Дворянин?

— Из самых старинных.

— Храбр?

— О, у него именно такая репутация.

— Богат?

— Я богата.

— Да, милая, и я этого не забыла. Ты владеешь одной из самых богатых сеньорий во всей округе, и мы с радостью вспоминаем, что во время теперешней войны луидоры господина де Канба и полновесные экю твоих крестьян не раз выводили нас из затруднительного положения.

— Ваше высочество делаете мне честь, напоминая мне о моей преданности.

— Хорошо. Мы произведем его в полковники нашей армии, если он еще только капитан, и в генералы, если он только полковник: ведь он верен нам, надеюсь!

— Он был при Лансе, ваше высочество, — отвечала Клер с хитростью, которой научилась за время своих дипломатических действий.

— Прекрасно! Теперь мне остается узнать только одно, — прибавила принцесса…

— Что именно, ваше высочество?

— Имя счастливца, кому принадлежит сердце храбрейшей из моих воительниц и скоро она сама будет принадлежать.

Клер, загнанная в последние свои ретраншементы, призвала на помощь всю свою храбрость, чтобы произнести имя барона де Каноля, как вдруг на дворе раздался топот лошади и послышался шум, всегда сопровождающий прибытие человека, приехавшего с важным известием. Принцесса услышала весь этот шум и подбежала к окну. Курьер, весь в поту и пыли, соскочил с лошади и стал рассказывать что-то четырем или пяти людям, окружившим его. По мере того как он говорил, на лицах слушателей появлялось уныние. Принцесса не могла удержать нетерпения, открыла окно и закричала:

— Впустите его сюда!

Курьер поднял голову, узнал принцессу и бросился бежать по лестнице. Через минуту он явился в комнату, в грязи, с растрепанными волосами, как был в дороге, и сказал, задыхаясь:

— Простите, ваше высочество, что я осмелился явиться к вам в таком виде. Но я привез такую весть, один звук которой способен сокрушить любые двери: Вер сдался!

Принцесса отступила на шаг, Клер с отчаянием опустила руки. Ленэ, вошедший за вестником, побледнел.

Пять или шесть других лиц, забыв в это мгновение об уважении к принцессе, тоже вошли в комнату и стояли, онемевшие от изумления.

— Господин Гавайи, — сказал Ленэ курьеру, которым был известный уже нам капитан полка Навайля, — повторите ваши слова, я не могу поверить…

— Я повторяю, сударь: Вер капитулировал!

— Капитулировал! — повторила принцесса. — А что же вспомогательный отряд, который вы вели?

— Мы опоздали, ваше высочество. Мы пришли в ту самую минуту, как Ришон сдался.

— Ришон сдался! — вскричала принцесса. — Подлец!

От этого восклицания принцессы все присутствующие вздрогнули, однако ж все промолчали, кроме Ленэ.

— Ваше высочество, — сказал он строго и не потворствуя гордости Конде, — не забывайте, что честь преданных вам людей зависит от слов принцев, как жизнь их зависит от воли Божьей. Не называйте подлецом храбрейшего из ваших слуг, иначе завтра же самые вернейшие оставят вас, видя, как обращаетесь вы с ними, и вы останетесь одна, проклинаемая и погибающая.

— Сударь!.. — вскричала принцесса.

— Повторяю вашему высочеству, — продолжал Ленэ, — что Ришон не подлец, что я отвечаю за него своей головой, и если он сдался, то, верно, не мог поступить иначе.

Принцесса, побледнев от гнева, хотела бросить в лицо Ленэ одну из тех аристократических резкостей, в которых она, как ей казалось, с успехом заменяла высокомерием здравый смысл; но, увидев, что все лица отворачиваются от нее, что ничьи глаза не хотят встретиться с ее глазами, что Ленэ гордо поднял голову, а Равайи потупил взор, она поняла, что в самом деле погибнет, если у нее и дальше будут вырываться такие роковые выражения. Поэтому она призвала на помощь свои обычные аргументы.

— Несчастная я принцесса! — сказала она. — Все изменяет мне — и судьба, и люди. Ах, сын мой! Бедный сын мой! Ты погибнешь, как погиб отец твой!

Крик слабой женщины, порыв материнской горести всегда находит отголосок в сердцах. Эта комедия, уже часто удававшаяся принцессе, и теперь произвела эффект.

Между тем Ленэ заставил Равайи рассказать подробности капитуляции Вера.

— Ну, так я и знал! — сказал он через несколько минут.

— Что вы знали? — спросила принцесса.

— Что Ришон не подлец, ваше высочество!

— А почему вы знаете?

— Потому что он держался два дня и две ночи, потому что он похоронил бы себя под развалинами своей крепости, разбитой ядрами, если бы одна рота не взбунтовалась и не принудила его сдаться.

— Следовало умирать, а не сдаваться, — сказала принцесса.

— Ах, ваше высочество, разве умираешь, когда захочется? — возразил Ленэ. — По крайней мере, — прибавил он, обращаясь к Равайи, — он, сдаваясь, обеспечил себе жизнь?

— Боюсь, что нет, — отвечал Равайи. — Мне сказали, что переговоры вел какой-то лейтенант из гарнизонных, так что во всем этом могла скрываться измена, и Ришон был выдан без всяких условий.

— Вот именно! — вскричал Ленэ. — Тут измена! Ришон был предан! Я знаю Ришона, знаю, что он не способен не только на подлость, но даже на слабость. Ах, ваше высочество, — продолжал Ленэ, обращаясь к принцессе, — изволите слышать? Ему изменили, его предали! Так займемся его участью как можно скорее! Переговоры вел его лейтенант, говорите вы, господин Равайи? Над головой бедного Ришона нависла страшная опасность. Пишите, ваше высочество, пишите скорее, умоляю вас!

— Писать! — сказала принцесса с досадой. — Я должна писать? К кому? Зачем?

— Чтобы спасти его.

— Э, — сказала принцесса, — когда сдают крепость, так принимают меры предосторожности.

— Но разве вы не изволите слышать, что он не сдавал крепость? Разве вы не слышите, что говорит капитан?.. Ему изменили, его предали, может быть! Не он вел переговоры, а его лейтенант.

— Что могут ему сделать, вашему Ришону? — спросила принцесса.

— Что ему сделают? Вы забыли, ваше высочество, с помощью какой уловки он стал комендантом Вера? Вы забыли, что мы дали ему чистый бланк с подписью герцога д’Эпернона, что он держался против королевской армии в присутствии короля и королевы, что Ришон первый поднял знамя бунта, что его захотят покарать в пример прочим? Ах, ваше высочество, во имя Неба, напишите к маршалу де Ла Мельере, пошлите к нему курьера или парламентера.

— А какое поручение дадим мы ему?

— Какое? Чтобы он любыми средствами спас жизнь храброму воину… Если вы не поспешите… О, я знаю королеву, ваше высочество… И теперь, может быть, ваш курьер опоздает.

— Опоздает? А разве у нас нет заложников? Разве у нас нет в Шантийи, в Монроне и даже здесь пленных офицеров королевской армии?

Клер встала в испуге.

— Ваше высочество, ваше высочество!.. — вскричала она. — Исполните просьбу господина Ленэ… Мщение не возвратит свободы Ришону.

— Дело идет не о свободе, а о его жизни, — сказал Ленэ со своей мрачной настойчивостью.

— Хорошо, — отвечала принцесса, — мы сделаем то же, что те сделают: тюрьму за тюрьму, плаху за плаху.

Клер вскрикнула и упала на колени.

— Ах, ваше высочество, — сказала она, — Ришон — друг мой. Я пришла к вам просить милости, и вы обещали не отказать мне. Так вот о чем прошу я вас: употребите всю вашу власть, чтобы спасти господина Ришона.

Клер оставалась на коленях, и принцесса снизошла на ее мольбы о том, в чем отказывалась следовать твердым советам Ленэ. Она подошла к столу, взяла перо и написала письмо маршалу де Ла Мельере, в котором просила обменять Ришона по выбору Анны Австрийской на любого из королевских офицеров, находящихся у нее в плену. Написав письмо, она искала глазами, кого бы послать парламентером. Тут Равайи, страдавший еще от раны, измученный недавней поездкой, предложил себя с условием, чтобы ему дали свежую лошадь. Принцесса позволила ему распоряжаться своей конюшней, и капитан поскакал, подбодренный криками толпы, увещеваниями Ленэ и просьбами Клер.

Через минуту послышались громкие восклицания народа, которому Равайи объяснил цель своей поездки; люди в восторге орали во все горло:

— Принцессу! Герцога Энгиенского!

Принцессе, однако, уже наскучили эти ежедневные изъявления народной любви, более похожие на требования, чем на просьбы, и она не хотела исполнять желания бордосцев. Но, как всегда случается в подобных обстоятельствах, народ упорствовал, и крики скоро превратились в бешеный рев.

— Пойдем, — сказала принцесса, взяв сына за руку, — пойдем! Мы здесь рабы, надобно повиноваться!

И, вооружив лицо милостивой улыбкой, она вышла на балкон и поклонилась народу, чьей рабой и повелительницей она была.

ХVII

В ту минуту как принцесса и сын ее показались на балконе при исступленных криках толпы, вдруг раздались в отдалении звуки флейты и бой барабанов, сопровождаемые каким-то радостным гулом.

В ту же секунду шумная толпа, осаждавшая дом президента Л алана, где жила принцесса, чтобы увидеть ее, повернулась в ту сторону, откуда неслись эти звуки, и, не заботясь о законах приличия, двинулась навстречу музыке. Все было очень просто: жители Бордо уже десять, двадцать, может быть, сто раз видели принцессу, а барабаны обещали им что-то новенькое.

— Они, по крайней мере, откровенны, — сказал с улыбкой Ленэ, стоявший за раздраженной принцессой. — Но что значат эти крики и эта музыка? Признаюсь, ваше высочество, мне почти так же, как и этим плохим льстецам, хочется узнать…

— Так бросьте меня и вы, — отвечала принцесса, — и извольте бежать по улице вместе с ними.

— Сейчас бы это сделал, если б был уверен, что принесу ваше величеству радостную весть.

—, на радостные вести я уже не надеюсь, — сказала принцесса, с грустной иронией взглянув великолепное небо, сияющее у нее над головой. — Нас преследуют неудачи.

— Вы знаете, ваше высочество, — отвечал Ленэ, — что я не привык обманывать себя надеждами, однако ж я сильно ошибаюсь, если этот шум не предвещает нам какого-нибудь счастливого события.

Действительно, все более и более приближавшийся шум и появившаяся в конце улицы толпа, которая спешила и махала платками, убедили даже принцессу, что новость должна быть хорошей. Она начала прислушиваться так внимательно, что даже на какое-то время забыла нанесенную ей обиду.

Она услышала, что кричат:

— Пленник, пленник! Комендант Брона!

— Ага! — сказал Ленэ. — Комендант Брона у нас в плену! Неплохо! Он будет у нас заложником за Ришона.

— Да разве у нас нет уже коменданта Сен-Жоржа? — возразила принцесса.

— Я очень счастлива, — сказала маркиза де Турвиль, — что мой план взятия Брона так счастливо удался.

— Сударыня, — отвечал Ленэ, — не будем пока считать победу такой полной; случай играет планами мужчин, а иногда и планами женщин.

— Однако, сударь, — возразила маркиза с обыкновенной своей едкостью, — если комендант взят, то взята и крепость.

— Ну, по законам логики это еще не совсем так, сударыня. Но успокойтесь: если этим двойным успехом мы обязаны вам, я, как и всегда, первый поздравлю вас.

— Однако удивительно, — сказала принцесса, стараясь и в этом счастливом событии обнаружить какое-нибудь умаление своей аристократической гордости, которая составляла главную черту ее характера, — что не я первая узнала об этой новости. Это непростительная невежливость, и герцог де Ларошфуко всегда так делает.

— Ах, ваше высочество, — ответил Ленэ, — у нас так мало солдат, а вы хотите, чтобы они покидали свои посты ради того, чтобы быть курьерами. Увы! Нельзя требовать слишком многого; когда получают добрую весть, следует благодарить Господа, не заботясь, каким образом она к нам доходит.

Между тем толпа увеличивалась, потому что все отдельные группы сливались с ней, как ручейки с рекой. Посреди этой толпы, состоявшей, может быть, из тысячи человек, пито десятка три солдат, а посреди был пленник, которого, как казалось, солдаты защищали от народной ярости.

— Смерть! Смерть ему! — кричала толпа. — Смерть коменданту Брона!

— Ага, — сказала принцесса, торжествующе улыбаясь, — действительно есть пленник, и притом, кажется, комендант Брона.

— Точно так, ваше высочество, — отвечал Ленэ, — и к тому же, кажется, пленник находится в смертельной опасности. Слышите угрозы? Видите, какое бешенство? Ах, ваше высочество, они растолкают солдат и разорвут его на куски! О, тигры! Они чуют кровь и хотят упиться ею.

— Пускай они делают что хотят! — вскричала принцесса с кровожадностью, свойственной женщинам, когда они предаются дурным наклонностям. — Пусть упиваются! Ведь это кровь врага.

— Но, ваше высочество, — возразил Ленэ, — враг этот защищен честью дома Конде, подумайте об этом. Притом, может быть, Ришон, наш храбрый Ришон, подвергается сейчас точно такой же участи, как этот несчастный? Ах, они оттеснят солдат! Если они доберутся до него, он погиб!

И Ленэ, обернувшись, крикнул:

— Эй, двадцать человек сюда! Двадцать добровольцев, чтобы помочь отбросить всю эту сволочь. Если хоть один волос упадет с головы пленника, то вы ответите мне вашими головами, ступайте!

Тотчас двадцать мушкетеров из городской милиции, принадлежавшие к лучшим семействам Бордо, спустились, как поток, по лестнице, пробились сквозь толпу, разгоняя ее ударами прикладов, и присоединились к охране. Они чуть не опоздали: руки нескольких людей, более сильных и озлобленных, чем другие, успели уже оборвать фалды синего мундира пленника.

— Благодарю вас, господа, — сказал он мушкетерам, — вы вырываете меня из зубов каннибалов. Это очень хорошо с вашей стороны. Черт, если они всегда так пожирают людей, то съедят всю королевскую армию в сыром виде, когда она придет осаждать город.

Он засмеялся и пожал плечами.

— Какой храбрец! — сказали в толпе, увидев спокойствие пленника, может быть несколько притворное, и повторяя сказанную им шутку, что льстило его самолюбию. — Да он настоящий храбрец! Он ничего не боится! Да здравствует бронский комендант!

— Пожалуй, извольте, — отвечал пленный, — да здравствует комендант Брона! Мне было бы очень хорошо, если б он здравствовал.

Бешенство народа тотчас превратилось в восхищение, и это восхищение тотчас разразилось приветственными криками. Коменданту, то есть нашему другу Ковиньяку, вместо неминуемой смерти досталась настоящая овация.

Читатель, вероятно, уже раньше догадался, что это был Ковиньяк, так печально вступивший в столицу Гиени в пышном звании коменданта Брона.

Под прикрытием солдат, сохраняя крепость духа, пленник добрался до дома президента Л алана. Половина стражи осталась охранять ворота, а вторая повела его к принцессе.

Ковиньяк гордо и спокойно вошел в комнату; но надо признаться, что сердце его сильно билось, хотя наружность у него была геройская.

Его узнали с первого же взгляда, хотя толпа порядочно попортила его синий мундир, золотые галуны и перо на шляпе.

— Господин Ковиньяк! — вскричал Ленэ.

— Господин Ковиньяк — комендант Брона! — добавила принцесса. — Да это, сударь, пахнет настоящей изменой!

— Что вы изволите говорить, ваше высочество? — спросил Ковиньяк, понимая, что настала минута, когда ему как никогда понадобится все его хладнокровие и особенно весь его ум. — Мне кажется, вы изволили что-то сказать про измену?

— Да, сударь, тут измена. В каком звании осмелились вы предстать передо мной?

— В звании коменданта Брона, ваше высочество.

— Так вы видите сами, что вы предатель. Кто дал вам звание коменданта?

— Господин Мазарини.

— Тоща я говорю, что вы дважды предатель. Вы комендант Брона, и ваша рота предала Вер. Вы получили звание за этот ваш подвиг!

При этих словах глубочайшее удивление выразилось на лице Ковиньяка. Он осмотрелся, как бы отыскивая человека, к которому могут относиться эти странные слова. Но, убедившись, что обвинение принцессы адресуется исключительно ему, он опустил руки с непритворным отчаянием.

— Моя рота предала Вер? — повторил он. — И вы, ваше высочество, упрекаете меня в этом?

— Да, я; прикидывайтесь, что вы этого не знаете, притворяйтесь удивленным. Вы, кажется, хороший комедиант, но меня не обманут ни ваши слова, ни ваши гримасы, как бы они превосходно ни согласовывались.

— Я вовсе не притворяюсь, ваше высочество, — отвечал Ковиньяк. — Как могу я знать, что происходит в Вере, когда я там во всю жизнь ни разу не был?

— Неправда, сударь, неправда!

— Мне нечего отвечать на подобные обвинения, вижу только, что ваше высочество изволит гневаться на меня… Припишите откровенности моего характера то, что я защищаюсь так свободно. Я думал, напротив того, что могу пожаловаться на вас.

— На меня? Вы, сударь! — вскричала принцесса, удивленная такой невероятной дерзостью.

— Разумеется, ваше высочество, — отвечал Ковиньяк, не смущаясь. — По вашему слову и по слову господина Ленэ, находящегося здесь, я навербовал роту храбрецов, заключил с ними соглашение, которое было для меня свято, потому что было основано тоже на моем честном слове. Потом я пришел просить у вашего высочества обещанных денег… безделицу… тридцать или сорок тысяч ливров… Да и деньги-то, заметьте, следовали не мне, а храбрым воинам, которых я доставил партии господ принцев. И что же?.. Ваше высочество отказали мне… Да, отказали! Ссылаюсь на господина Ленэ.

— Правда, — сказал Ленэ, — когда господин Ковиньяк приходил, у нас не было денег.

— А разве вы не могли подождать несколько дней, сударь?

Разве верность ваша и ваших людей рассчитана была по часам?

— Я ждал столько времени, ваше высочество, сколько назначил мне сам герцог де Ларошфуко, то есть целую неделю. Через неделю я опять явился; в этот раз мне отказали по всей форме. Ссылаюсь еще раз на господина Ленэ.

Принцесса повернулась к советнику: губы ее были сжаты, брови нахмурены, глаза метали молнии.

— К несчастью, — сказал Ленэ, — я должен признаться, что господин Ковиньяк говорит правду.

Ковиньяк гордо поднял голову.

— И что же, ваше высочество? — продолжал он. — Что сделал бы интриган в подобном случае? Интриган продал бы королеве и себя, и своих солдат. Но я… я терпеть не могу интриг и потому распустил всех моих людей, возвратив каждому из них его слово. Оставшись совершенно один и приняв абсолютный нейтралитет, я сделал то, что советует мудрый в случае сомнения: я ни в чем не принимал участия.

— Но ваши солдаты? Сударь, ваши солдаты? — закричала взбешенная принцесса.

— Я не король и не принц, ваше высочество — отвечал Ковиньяк, — а простой капитан; у меня нет ни подданных, ни вассалов, и потому я называю моими солдатами только тех, кому я плачу жалованье; а раз мои солдаты ровно ничего не получили, о чем свидетельствует господин Ленэ, то стали свободными от своих обязательств. Тогда-то, вероятно, они восстали против нового своего начальника. Как тут помочь? Признаюсь, что не знаю.

— Но вы сами, сударь, примкнули к партии короля? Что вы на это скажете? Что ваш нейтралитет надоел вам?

— Нет, ваше высочество, но самый невинный нейтралитет показался сторонникам королевы подозрительным. Меня вдруг арестовали в гостинице "Золотого тельца" на либурнской дороге и привели к ее величеству.

— И тут-то вы вступили с ней в переговоры?

— Ваше высочество, — ответил Ковиньяк, — в сердце деликатного человека много струн, которые может затронуть его суверен. Душа моя была уязвлена; меня оттолкнули от партии, в которую я бросился со слепой доверчивостью, со всем жаром, со всем чистосердечием юности. Меня привели к королеве под конвоем двух солдат, готовых убить меня; я ждал упреков, оскорблений, смерти: ведь все-таки я хоть мысленно служил делу принцев. Но случилось противное тому, чего я ждал… Меня не наказали, не лишили меня свободы, не послали в тюрьму, не возвели на эшафот… Напротив, великая королева сказала мне: "Храбрый и обманутый дворянин, я могу одним словом лишить тебя головы, но ты видишь, там были тебе неблагодарны, а здесь будут признательны. Теперь во имя святой Анны, моей патронессы, ты будешь считаться моим приверженцем. Господа, — сказала она, обращаясь к моим стражам, — уважайте этого офицера, я оценила его достоинства и назначаю его вашим начальником. Л вас, — прибавила она, повернувшись ко мне, — вас назначаю я комендантом в Брон: вот так мстит французская королева".

— Что мог я возразить? — продолжал Ковиньяк своим обыкновенным голосом, перестав передразнивать Анну Австрийскую полукомическим и полусентиментальным тоном. — Что я мог возразить? Ровно ничего! Я был обманут в самых дорогих надеждах, я был обижен за бескорыстное усердие, принесенное к ногам вашего высочества, которой я имел счастье — с радостью вспоминаю об этом — оказать маленькую услугу в Шантийи. Я поступил, как Корнолан: перешел к войскам.

Эта речь, произнесенная драматическим голосом и с величественными жестами, произвела большой эффект на слушателей; Ковиньяк догадался о своем триумфе, видя, что принцесса бледнеет от ярости.

— Наконец, позвольте же узнать, сударь, кому вы верны сейчас? — спросила она.

— Тем, кто ценит деликатность моего поведения, — отвечал Ковиньяк.

— Хорошо. Вы мой пленник.

— Имею честь быть вашим пленником, мадам, но надеюсь, что вы будете обращаться со мной как с дворянином. Я взят в плен, это правда, но я не сражался против вашего высочества; я ехал с вещами в свою крепость, как вдруг встретил отряд ваших солдат, и они захватили меня. Я ни секунды не скрывал ни своего звания, ни своих убеждений. Повторяю: я требую, чтобы со мной обращались не только как с дворянином, но и как с комендантом.

— Хорошо, сударь, — отвечала принцесса. — Тюрьмою вам назначается весь город; только поклянитесь честью, что не будете искать случая бежать.

— Поклянусь во всем, чего потребует от меня ваше высочество.

— Хорошо; Ленэ, дайте пленнику формулу присяги, мы примем его клятву.

Ленэ продиктовал присягу Ковиньяку.

Ковиньяк поднял руку и торжественно поклялся не выходить из Бордо, пока сама принцесса не снимет с него клятвы.

— Теперь можете идти, — сказала принцесса, — мы верим вашему дворянскому прямодушию и вашей воинской чести.

Ковиньяк не заставил повторять эти слова дважды, поклонился и вышел; но, уходя, он успел заметить жест Ленэ, который означал: "Он прав, ваше высочество, а виноваты мы; вот что значит скупиться в политике".

Дело в том, что Ленэ, умевший ценить людей по заслугам, понял всю хитрость характера Ковиньяка и именно потому, что ничуть не обманывал себя насчет правдоподобия доводов, высказанных Ковиньяком, удивлялся, как ловко пленник выпутался из самого затруднительного положения, в котором может оказаться перебежчик.

Ковиньяк же сошел с лестницы в раздумье, подпирая подбородок рукой и мысленно рассуждая:

"Ну, теперь надобно перепродать им моих сто пятьдесят человек за сотню тысяч ливров. Это вполне возможно, потому что честный и умный Ферпозон выговорил себе и своим полную свободу. Ну, рано или поздно мне это определенно удастся. Увидим, увидим, — заключил Ковиньяк, совершенно успокоившись, — мне кажется, что, дав себя схватить, я сделал не такое плохое дельце, как мне сначала показалось".

ХVIII

Теперь вернемся назад и расскажем нашим читателям о событиях, случившихся в Вере, им еще не полностью известных.

После нескольких жестоких приступов, при которых маршал королевских войск пожертвовал многими солдатами, чтобы потерять меньше времени, ретраншементы были взяты. Но храбрые их защитники, также оставив на поле боя много мертвецов, шаг за шагом отстаивая свое место, отступили через прикрытый путь в крепость и заперлись в ней. Господин де Ла Мельере не мог не признать, что если взятие незначительного земляного вала, увенчанного палисадом, стоило ему пятисот или шестисот человек, то он, наверно, потеряет в шесть раз более при взятии крепости, окруженной прочными стенами и защищаемой человеком, чьи военные познания и воинскую доблесть маршал имел случай оценить.

Командующий решил рыть траншеи и начать правильную осаду, как вдруг показался авангард армии герцога д’Эпернона, которая только что соединилась с армией маршала де Ла Мельере, что удваивало королевские силы. Это совершенно изменило положение дел. С двадцатью четырьмя тысячами человек можно предпринять то, на что не отважишься с двенадцатью. Поэтому решили идти на приступ завтра.

Увидев прекращение работ в траншее, новое расположение осаждающих и особенно подоспевшее к ним подкрепление, Ришон понял, что его не хотят оставить в покое. Предугадав, что его опять атакуют на следующий день, он созвал своих солдат, чтобы разузнать их настроение, в котором, впрочем, он не имел никакой причины сомневаться, судя по усердию их во время защиты первых ретраншементов.

Он чрезвычайно изумился, увидев совершенно новое настроение своего гарнизона. Солдаты мрачно и с беспокойством поглядывали на королевскую армию, в рядах слышался глухой ропот.

Ришон не любил шутить с воинской дисциплиной, и особенно не любил шуток подобного рода.

— Эй! Кто там бормочет? — спросил он, оборачиваясь в ту сторону, где ропот раздавался сильнее всего.

— Я, — отвечал солдат, посмелее прочих.

— Ты?

— Да, я.

— Так поди сюда и отвечай.

Солдат вышел из рядов и подошел к своему начальнику.

— Что тебе надобно, на что ты жалуешься? — спросил Ришон, скрестив руки и пристально глядя на недовольного.

— Что мне надобно?

— Да, что тебе надобно? Получаешь хлебную порцию?

— Да, командир.

— И говядину тоже?

— Да, командир.

— И винную порцию?

— Да, командир.

— Дурна квартира?

— Нет.

— Жалованье выплачено?

— Да.

— Так говори: чего ты желаешь, чего хочешь и на что ропщешь?

— Ропщу, потому что мы сражаемся против нашего короля, а это негоже французскому солдату.

— Так ты жалеешь о королевской службе?

— Да, черт возьми!

— И хочешь вернуться к своему королю?

— Да, — отвечал солдат, обманутый хладнокровием Ришона и думавший, что все это кончится исключением его из рядов армии Конде.

— Хорошо, — сказал Ришон и схватил солдата за перевязь, — но я запер ворота, и надобно будет отправить тебя по единственной дороге, которая нам осталась.

— По какой? — спросил испуганный солдат.

— А вот по этой, — сказал Ришон, геркулесовой рукой приподнял солдата и бросил его за парапет.

Солдат вскрикнул и упал в ров, который, по счастью, был наполнен водой.

Мрачное молчание наступило после этого энергичного поступка. Ришон думал, что бунт прекратился, и, как игрок, рискующий сразу всем, обернулся к гарнизону и сказал:

— Теперь, если здесь есть сторонники короля, пусть они говорят, и этих мы выпустим отсюда по дороге, которую они выберут.

Человек сто закричало:

— Да! Да! Мы приверженцы короля и хотим перейти в его армию.

— Ага! — сказал Ришон, поняв, что это не отдельная вспышка, а прорвавшийся наружу общий бунт. — Ну, это совсем другое дело. Я думал, что надо справиться с одним смутьяном, а выходит, что я имею дело с пятьюстами подлецами.

Ришон напрасно обвинял всех. Недовольны были только человек сто, прочие молчали; но и эти остальные, задетые за живое обвинением в подлости, тоже принялись роптать.

— Послушайте, — сказал Ришон, — не будем говорить все разом. — Есть ли здесь офицер, решающийся изменить присяге? Пусть он говорит за всех. Пусть он подойдет ко мне, и клянусь, что он будет говорить безнаказанно.

Ферпозон вышел из рядов, поклонился с чрезвычайной учтивостью и сказал:

— Господин комендант, вы слышали желание гарнизона. Вы сражаетесь против его величества нашего короля, а почти все мы не знали, что нас вербуют для войны против такого неприятеля. Кто-нибудь из находящихся здесь храбрецов, принужденный таким образом действовать против своего убеждения, мог бы во время приступа ошибиться в направлении выстрела и всадить вам пулю в лоб; но мы истинные солдаты, а не подлецы, как вы несправедливо сказали. Так вот мнение мое и моих товарищей — мнение, которое мы почтительно передаем вам. Верните нас королю, или мы сами вернемся к нему.

Речь эта была встречена общим "ура!", показывавшим, что если не весь гарнизон, так большая его часть согласна со словами Ферпозона.

Ришон понял, что все кончено.

— Я не могу защищаться один, — сказал он, — и не хочу сдаться. Если солдаты оставляют меня, так пусть кто-нибудь ведет переговоры, как он хочет и как они хотят, но не от моего имени. Я хочу только одного — чтобы были спасены те храбрецы, которые мне еще верны, если только здесь есть такие. Говорите, кто хочет вести переговоры?

— Я, господин комендант, если только вы мне позволите и товарищи удостоят меня доверием.

— Да, да! Пусть ведет дело лейтенант Ферпозон! Ферпозон! — закричали пятьсот голосов, между которыми особенно были слышны голоса Барраба и Карротеля.

— Так ведите переговоры, сударь, — сказал комендант. — Вы можете входить сюда и выходить из Вера, когда вам заблагорассудится.

— А вам не угодно дать мне какую-нибудь особенную инструкцию, господин комендант?

— Свобода для моих людей.

— Л вам?

— Ничего.

Такое самопожертвование образумило бы людей только сбитых с толку, но гарнизон Ришона был еще и подкуплен.

— Да! Да! Свободу для нас! — закричали солдаты.

— Будьте спокойны, господин комендант, — сказал Ферпозон, — я не забуду вас при капитуляции.

Ришон печально улыбнулся, пожал плечами, воротился домой и заперся в своей комнате.

Ферпозон тотчас явился к роялистам; но маршал де Ла Мельере ничего не хотел решать, не спросив королеву; а королева выехала из домика Нанон, чтобы не видеть позора армии (как она сама говорила), и поселилась в либурнской ратуше.

Маршал приставил к Ферпозону двух солдат, сел на лошадь и поскакал в Либурн. Он приехал к Мазарини, думая сообщить ему важную новость; но при первых словах маршала министр остановил его обыкновенной своей улыбкой.

— Мы все это знаем, монсу маршал, — сказал он, — дело было сделано вчера вечером. Вступите в переговоры с лейтенантом Ферпозоном, но о господине Ришоне договаривайтесь только устно.

— Как только устно?! — вскричал маршал. — Но ведь мое слово стоит писаного акта, надеюсь?!

— Ничего, ничего, монсу маршал. Его святейшеством папой мне дано право освобождать людей от клятвы.

— Может быть, — отвечал маршал, — но ваше право не касается маршалов Франции.

Мазарини улыбнулся и жестом показал маршалу, что тот может ехать обратно.

Маршал в негодовании возвратился в лагерь, выдал Ферпозону охранную грамоту для него самого и его людей, а в отношении Ришона дал только слово.

Ферпозон вернулся в крепость и за час до рассвета покинул ее со своими товарищами, передав Ришону устное обещание маршала. Через два часа Ришон увидел в окне вспомогательный отряд, который вел к нему Равайи, но тут в комнату вошли люди и арестовали коменданта именем королевы.

В первую минуту храбрый Ришон обрадовался. Если б он остался на свободе, принцесса Конде могла подозревать его в измене, но арест подтверждал его верность.

Надеясь на это, он не вышел из крепости вместе с солдатами, а остался один.

Однако вошедшие, вопреки его ожиданиям, не удовольствовались тем, что взяли у Ришона шпагу. Когда он был обезоружен, четыре человека бросились на него, загнули ему руки за спину и связали их.

При таком бесчестном поступке Ришон оставался спокойным и покорным судьбе. Он обладал крепкой душой, этот предок народных героев восемнадцатого и девятнадцатого веков.

Ришона доставили в Либурн и привели к королеве, которая гордо осмотрела его с головы до ног; к королю, который взглянул на него жестоко; и к Мазарини, который сказал ему:

— Вы вели большую игру, монсу Ришон.

— И я проиграл, не так ли, монсеньер? Остается узнать, на что мы играли?

— Боюсь, что вы проиграли голову, — сказал Мазарини.

— Сказать герцогу д’Эпернону, что король желает видеть его! — вскричала королева. — А этот человек пусть ждет здесь суда.

И, взглянув на Ришона с величайшим презрением, она вышла из комнаты, подав руку королю. За нею вышли Мазарини и все придворные.

Герцог д’Эпернон прибыл в Либурн уже час назад, но, как по-настоящему влюбленный, старик прежде всего поехал к Нанон. Находясь в глубине Гиени, он узнал, как храбро Каноль защищал остров Сен-Жорж, и теперь, по-прежнему полный доверия к своей любовнице, он поздравил Нанон с поведением ее дорогого брата, лицо которого (по простодушному признанию герцога) не выражало ни такого благородства, ни такой храбрости.

Нанон могла бы посмеяться в душе над этим затянувшимся недоразумением; но она занималась другим делом. Надо было не только устроить свое собственное счастье, но и возвратить свободу любовнику. Нанон так безумно любила Каноля, что не хотела верить в его измену, хотя мысль эта часто приходила ей в голову. В том, что он удалил ее, она видела только доказательство его нежной заботливости; она думала, что его взяли в плен силой, плакала о нем и ждала только минуты, когда с помощью герцога освободит его.

Поэтому она написала дорогому герцогу десяток писем и всеми силами торопила его приехать.

Наконец он приехал, и Нанон высказала ему просьбу насчет своего мнимого брата, которого она хотела поскорее вырвать из рук его врагов или, лучше сказать, из рук виконтессы де Кано. Она считала, что Каноль на самом деле подвергается только одной опасности: еще более влюбиться в Клер.

Но эта опасность казалась Нанон чрезвычайной. Поэтому она со слезами просила герцога освободить ее брата.

— Это очень кстати, — сказал герцог. — Я сейчас узнал, что взяли в плен коменданта Вера. Вот его-то и обменяют на храброго Каноля.

— Как это хорошо! Само Небо помогает нам, дорогой герцог! — вскричала Нанон.

— Так вы очень любите брата?

— О, более жизни!

— Странное дело, вы никогда не говорили мне о нем, до того самого дня, когда я имел глупость…

— Так что же мы сделаем, герцог? — перебила Нанон.

— Я отошлю верского коменданта к принцессе Конде, а она пришлет нам Каноля. Это всякий день делается на войне, это простой, обыкновенный обмен.

— Но принцесса Конде, может быть, считает Каноля выше простого офицера?

— В таком случае вместо одного ей пошлют двух, трех офицеров, словом, устроят дело так, чтобы вы были довольны, слышите, красавица моя? И когда наш храбрый комендант Сен-Жоржа воротится в Либурн, мы устроим ему торжественную встречу, Нанон была вне себя от радости. Ежеминутно мечтала она о том, что снова будет обладать Канолем. Она вовсе не думала о том, что скажет герцог, когда увидит этого незнакомого ему Каноля. Когда Каноль будет спасен, она тотчас признается, что любит его, скажет это громко, скажет всем и каждому!

Так обстояли дела, когда вошел посланный королевы.

— Вот видите, — сказал герцог, — все устраивается бесподобно, дорогая Нанон. Я иду к ее величеству и сейчас же принесу соглашение о размене пленных.

— Так брат мой будет здесь…

— Может статься, даже завтра.

— Так ступайте же, — воскликнула Нанон, — и не теряйте ни минуты! О, завтра, завтра! — прибавила она, молитвенно поднимая обе руки к небу… — Завтра! Дай-то Бог!

— Какое сердце! — прошептал герцог, выходя.

Когда герцог д’Эпернон вошел в комнату королевы, Анна Австрийская, покраснев от гнева, кусала свои толстые губы, составлявшие предмет восхищения придворных льстецов именно потому, что они были хуже всего на ее лице. Господина д’Эпернона, человека галантного и привыкшего к женским улыбкам, приняли как возмутившегося жителя Бордо.

Герцог с удивлением посмотрел на королеву: она не ответила на его поклон и, нахмурив брови, гордо смотрела на него.

— А, это вы, господин герцог! — сказала она наконец после долгого молчания. — Пожалуйте сюда. Поздравляю вас, вы прекрасно выбираете комендантов!

— В чем я провинился, ваше величество? — спросил удивленный герцог. — И что случилось?

— Случилось то, что вы назначили комендантом в Вер человека, который стрелял в короля из пушек! И ничего более.

— Я назначил? — вскричал герцог. — Ваше величество, верно, ошибаетесь: не я назначал коменданта в Вер… по крайней мере, мне неизвестно…

Д’Эпернон сделал эту оговорку, ибо совесть подсказала ему, что он не всегда сам раздавал должности.

— А, вот это новость! — сказала королева. — Господин Ришон назначен не вами, может быть?

И она с особенной злобой протянула два последних слова.

Герцог, знавший, как мастерски Нанон выбирает людей, скоро успокоился.

— Не помню, чтобы я назначил господина Ришона комендантом Вера, — сказал он, — но если я назначил его, так он должен быть верным слугой короля.

— Стало быть, — возразила королева, — по вашему мнению, господин Ришон — верный слуга короля. Черт возьми, хорош слуга, который менее чем за три дня убил у нас пятьсот человек!

— Ваше величество, — отвечал герцог с беспокойством, — если так, должен признаться, что я виноват. Но прежде окончательного приговора позвольте мне узнать наверное, я ли назначил его. Я сейчас все узнаю.

Королева хотела остановить его, но тотчас же одумалась.

— Ступайте, — сказала она, — когда вы принесете мне ваше доказательство, так я покажу вам мое.

Д’Эпернон поспешно вышел и не останавливаясь добежал до квартиры Нанон.

— Что же? — сказала она. — Верно, милый герцог, вы принесли мне договор о размене пленными?

— Если бы так! — отвечал герцог. — Королева вне себя от бешенства.

— Но что разгневало ее величество?

— То, что вы или я, один из нас назначил верским комендантом какого-то Ришона, а этот комендант, должно быть, защищался, как лев, и убил у нас пятьсот человек.

— Господин Ришон: — спросила Нанон. — Я не помню такого имени.

— И я тоже, черт меня побери!

— В таком случае смело скажите королеве, что она ошибается.

— Но не ошибаетесь ли вы сами, Нанон?

— Подождите, я проверю, чтобы не было никакой ошибки, и тотчас скажу вам.

Нанон перешла в свой рабочий кабинет, взяла записную книжку и открыла букву Р. Там о Ришоне ничего не было.

— Можете вернуться к королеве, — сказала она, — и смело отвечать ей, что она ошибается.

Герцог д’Эпернон одним прыжком перенесся из дома Нанон в ратушу.

— Ваше величество, — сказал он гордо, подходя к королеве, — я совершенно невинен в преступлении, в котором обвиняют меня. Господин Ришон был назначен комендантом по распоряжению ваших министров.

— Стало быть, мои министры подписываются именем герцога д’Эпернона? — зло сказала королева.

— Как так?

— Разумеется, потому что ваша подпись стоит на патенте господина Ришона.

— Не может быть, ваше величество, — отвечал герцог нетвердым голосом человека, который начинает сомневаться в себе самом.

Королева пожала плечами.

— Не может быть? — повторила она. — В таком случае посмотрите сами!

Она взяла патент, лежавший на столе у чернильницы под ее рукой.

Герцог взял бумагу, жадно прочел ее, рассматривал каждую складку, каждое слово, каждую букву и вдруг застыл пораженный: страшное воспоминание воскресло в его голове.

— Могу ли я видеть этого господина Ришона? — спросил он.

— Нет ничего легче, — отвечала королева. — Я велела поместить его здесь, в соседней комнате, чтобы доставить вам это удовольствие.

Потом, обернувшись к гвардейцам, которые у дверей ждали ее приказаний, она прибавила:

— Привести этого подлеца!

Гвардейцы вышли и через минуту привели Ришона со связанными руками и со шляпой на голове. Герцог подошел и пристально посмотрел на него. Ришон выдержал его взгляд с обычным своим достоинством. Один из гвардейцев сбил ему с головы шляпу рукой.

Такое оскорбление не вызвало ни малейшего движения со стороны коменданта Вера.

— Наденьте ему плащ и маску, — сказал герцог, — и дайте мне зажженную свечу.

Первые две вещи были тотчас же принесены. Королева с изумлением смотрела на эти странные приготовления. Герцог ходил вокруг замаскированного Ришона и пристально разглядывал его, стараясь что-то вспомнить и все еще сомневаясь.

— Принесите мне свечу, которую я просил — сказал он, — она рассеет все мои сомнения.

Принесли свечу. Герцог поднес к ней патент, и от действия теплоты на бумаге показался двойной крест, изображенный под подписью симпатическими чернилами.

При виде его лицо д’Эпернона прояснилось.

— Ваше величество, — вскричал он, — патент действительно подписан мною, но выдан он не господину Ришону и не кому-нибудь другому. У меня этот человек со злым умыслом выманил чистый бланк с моей подписью. Но, отдавая бумагу, я сделал на ней знак, который ваше величество можете видеть. Он служит неопровержимым доказательством против обвиненного. Извольте посмотреть!

Королева жадно схватила бумагу и посмотрела, между тем герцог ногтем показывал ей пометку.

— Я ни слова не понимаю из всего обвинения, которое вы возводите на меня, — ответил Ришон очень просто.

— Как, — вскричал герцог, — вы не тот человек в маске, которому я дал этот бланк на Дордони?

— Никогда до этого дня не говорил я с вашей милостью, никогда не носил маски и не получал от вас этой бумаги на Дордони, — отвечал Ришон.

— Если не вы, так это был человек, подосланный вами.

— Мне теперь вовсе не нужно скрывать истины, — проговорил Ришон с прежним спокойствием. — Патент, который вы держите в руках, господин герцог, я получил от принцессы Конде из рук самого герцога де Ларошфуко. Имя и звание мое вписаны рукой господина Ленэ, почерк которого, может быть, вы знаете. Каким образом получила этот патент принцесса Конде? Каким образом перешел он к герцогу де Ларошфуко? Где господин Ленэ вписал в него мое имя и звание? Все это мне совершенно неизвестно, все это вовсе не касается меня, до всего этого мне нет никакого дела.

— А, вы так думаете? — спросил герцог с усмешкой.

И, подойдя к королеве, он тихонько рассказал ей достаточно длинную историю, которую она выслушала очень внимательно: дело шло о доносе Ковиньяка и о приключении на Дордони. Королева была женщина, она хорошо поняла ревность герцога.

Когда он кончил, она сказала:

— К государственной измене надобно прибавить еще подлость, вот и все! Кто решился стрелять в короля, тот способен предать тайну женщины.

— Черт возьми! Что они говорят? — прошептал Ришон, нахмурив брови. Хотя он слышал не все, однако понимал, что подвергается сомнению его честность. Впрочем, грозные взгляды королевы и герцога не обещали ему ничего хорошего. И при всей его храбрости эта двойная угроза беспокоила его, хотя нельзя было, судя по его презрительному спокойствию, угадать, что происходит в его душе.

— Надо судить его, — сказала королева. — Соберем военный суд, вы будете председателем, господин герцог д’Эпернон. Выберите членов суда, и кончим дело поскорее.

— Ваше величество, — возразил Ришон, — не для чего собирать суд, не для чего судить меня. Я сдался в плен на честном слове маршала де Ла Мельере, я арестант добровольный, и это можно доказать: я мог выйти из Вера вместе с моими солдатами, бежать прежде или после их выхода и, однако ж, не бежал.

— Я ничего не понимаю в этих делах, — отвечала королева, переходя в соседнюю комнату. — Если у вас есть дельные оправдания, вы можете представить их вашим судьям. Вам удобно будет заседать здесь, герцог?

— Конечно, ваше величество, — отвечал он.

И тотчас же, выбрав в передней двенадцать офицеров, составил военный суд.

Ришон начинал понимать, что происходит. Скоро выбранные судьи заняли места. Потом докладчик спросил у него имя, фамилию и звание.

Ришон отвечал на эти три вопроса.

— Вас обвиняют в государственной измене, потому что вы стреляли из пушек в солдат короля, — сказал докладчик. — Признаетесь ли, что вы виновны в этом преступлении?

— Отрицать это — значило бы отрицать очевидное; да, сударь, я стрелял в королевских солдат.

— По какому праву?

— По праву войны, по праву, на которое при подобных обстоятельствах ссылались господа де Конти, де Бофор, д’Эльбёф и многие другие.

— Такого права не существует, сударь, оно просто называется восстанием.

— Однако ж, основываясь на этом праве, мой лейтенант сдал крепость. Я привожу эту капитуляцию в мое оправдание.

— Капитуляцию! — вскричал герцог д’Эпернон с насмешкой, потому что чувствовал, что королева подслушивает, и ее тень диктовала ему эти оскорбительные слова. — Хороша капитуляция! Вы, вы вступили в переговоры с маршалом Франции!

— Почему же нет, — возразил Ришон, — если маршал Франции вступил в переговоры со мной?

— Так покажите нам эту капитуляцию, и мы посмотрим, действительна ли она?

— У нас было словесное условие.

— Представьте свидетелей.

— У меня один свидетель.

— Кто?

— Сам маршал.

— Призвать маршала, — сказал герцог.

— Это бесполезно, — отвечала королева, раскрыв дверь, за которой она подслушивала. — Уже два часа, как маршал уехал. Он отправился на Бордо с нашим авангардом.

И она закрыла дверь.

Это явление оледенило все сердца: оно обязывало судей признать Ришона виновным.

Пленник горько улыбнулся.

— Вот, — сказал он, — вот как господин де Ла Мельере держит свое слово! Вы правы, сударь, — прибавил он, обращаясь к герцогу д’Эпернону, — вы совершенно правы. Я напрасно вступал в переговоры с маршалом Франции!

С этой минуты Ришон решил молчать и, презирая своих судей, не отвечал больше на вопросы.

Это весьма упростило судоговорение, и через час все формальности были закончены. Писали мало, а говорили еще менее. Докладчик предложил смертную казнь, и по знаку герцога д’Эпернона судьи единогласно согласились с ним.

Ришон выслушал приговор как простой зритель, он молчал и даже не изменился в лице. когда процесс закончился, он был передан в руки профосу.

Герцог д’Эпернон пошел к королеве. Она была очень довольна и пригласила его к обеду. Герцог, думавший, что попал в немилость, принял приглашение и отправился к Нанон, желая и ее осчастливить сообщением, что он все-таки пользуется расположением ее королевского величества.

Нанон сидела в покойном кресле у окна, выходившего на либурнскую площадь.

— Что же, — спросила она, — узнали вы что-нибудь?

— Все узнал, дорогая, — отвечал герцог.

— Ого! — прошептала Нанон с беспокойством.

— Да, Боже мой, да! Помните ли донос, которому я имел глупость поверить, донос об отношениях ваших с Канолем, вашим братом?

— И что же?

— Помните ли, у меня просили чистый бланк с моей подписью…

— Далее, далее!

— Доносчик в наших руках, душа моя, пойман с помощью его же бланка, как лисица капканом.

— В самом деле? — сказала испуганная Нанон.

Она очень хорошо знала, что доносчиком был Ковиньяк, и хотя не столь уж нежно любила родного братца, однако ж не желала ему несчастья. При том же братец, выпутываясь, мог выдать множество ее секретов.

— Да, доносчик у нас! — продолжал д’Эпернон. — Что вы об этом скажете? Мерзавец с помощью этого бланка сам себя назначил комендантом в Вер, но Вер взят, и преступник в наших руках.

Все эти подробности так согласовывались с хитроумными замыслами Ковиньяка, что Нанон еще более испугалась.

— А что вы с ним сделали? — спросила она дрожащим голосом. — Что вы с ним сделали?

— Вы сейчас сами увидите, что мы с ним сделали, — отвечал герцог, поднимаясь, — Ей-ей, как все удачно складывается: вам стоит только приподнять занавеску или просто откройте окно. Клянусь честью, он враг короля, стало быть, можно посмотреть, как его повесят.

— Повесят? — вскричала Нанон. — Что вы говорите, герцог? Неужели повесят того человека, который выманил у вас бланк?

— Да, его самого, красавица моя. Видите ли там, на рынке, под перекладиной, болтается веревка? Видите, туда бежит толпа? Смотрите… Смотрите! Вот солдаты ведут этого человека, там, налево!.. А, смотрите, вот и король подошел к окну.

Сердце Нанон затрепетало и, казалось, хотело выскочить из груди, однако ж она при первом взгляде увидела, что ведут не Ковиньяка.

— Хорошо, хорошо, — сказал герцог, — господина Ришона повесят высоко и быстро, и он узнает, что значит клеветать на женщин.

— Но, — вскричала Нанон, схватив герцога за руку и собрав последние силы, — но этот несчастный не виноват, он, может быть, храбрый солдат, может быть, честный человек… Вы, может быть, убиваете невинного!

— О нет, нет, вы очень ошибаетесь, дорогая моя, он подделывал подписи и клеветал. Впрочем, он комендант Вера, стало быть, государственный изменник. Мне кажется, если он виновен только в этом преступлении, то и этого довольно.

— Но ведь маршал де Ла Мельере дал ему слово?

— Он говорил это, но я ему не верю.

— Почему маршал не объяснил суду такое важное обстоятельство?

— Он уехал за два часа до того, как обвиняемый предстал перед судьями.

— Боже мой! Боже мой! — вскричала Нанон. — Сударь, что-то говорит мне: этот человек невиновен, и его смерть навлечет несчастье на всех нас!.. Ах, сударь, во имя Неба… вы всемогущи… Вы уверяете, что ни в чем не отказываете мне… Пощадите же для меня этого несчастного!

— Невозможно, Нанон! Сама королева осудила его, а где сама королева, там нет иной власти.

Вздох Нанон прозвучал стоном.

В эту минуту Ришон вышел на площадь; его подвели, все еще спокойного и хладнокровного, к перекладине, под которой висела веревка. Тут уже стояла лестница, ожидавшая его.

Ришон взошел на нее твердым шагом, благородная голова его возвышалась над толпой; он смотрел гордо и с презрением. Палач надел ему на шею петлю, и глашатай громко прокричал, что король совершает правосудие над простолюдином Этьеном Ришоном, клеветником и изменником.

— Мы дожили, — сказал Ришон, — до таких времен, что лучше быть крестьянином, как я, чем маршалом Франции.

Едва успел он выговорить эти слова, как из-под него выбили подставку, и его трепещущее тело закачалось под роковой перекладиной.

Ужас заставил толпу рассеяться, она не вздумала даже закричать: "Да здравствует король!", хотя всякий мог видеть в окнах короля и королеву. Нанон обхватила голову руками и убежала в самый дальний угол своей комнаты.

— Ну, — сказал герцог, — что бы вы об этом ни думали, Нанон, я считаю, что эта казнь послужит добрым примером; когда жители Бордо узнают, как мы вешаем их комендантов, посмотрим, что они сделают!

Подумав, что они могут сделать, Нанон хотела что-то сказать, раскрыла уже рот, но у нее вырвался страшный крик; она подняла обе руки к небу, как бы моля Бога, чтобы смерть Ришона осталась без отмщения. Потом, как будто все силы ее истощились, она рухнула на пол.

— Что такое? — вскричал герцог. — Что с вами, Нанон? Что с вами? Можно ли приходить в такое отчаяние оттого, что на ваших глазах повесили какого-то мужика? Милая Нанон, встаньте, придите в себя!.. Но, Боже мой!.. Она без сознания… а жители Ажена уверяли, что она бесчувственная… Эй, люди! На помощь кто-нибудь! Скорей нюхательной соли! Холодной воды!

Герцог, увидев, что никто не является на его крик, сам побежал за солью; люди не могли слышать его, вероятно, потому, что все еще были поглощены зрелищем, которым только что бесплатно угостила их щедрость королевы.

XIX

В то время как в Либурне происходила страшная драма, о которой мы только что рассказали, виконтесса де Кано сидела за дубовым, с гнутыми ножками столом. Рядом с нею стоял Помпей и составлял нечто вроде описи ее имущества. Она же писала к Канолю следующее письмо:

"Опять остановка, друг мой. В ту минуту как я хотела сказать принцессе Ваше имя и просить ее согласия на наш брак, пришло известие о падении Вера, оледенившее слова на губах моих. Но я знаю, как Вы должны страдать, и не имею сил переносить разом и Ваши страдания и свои. Успехи или неудачи этой роковой войны могут завести нас слишком далеко, если мы не решимся победить обстоятельства. Завтра, друг мой, завтра в семь часов вечера я стану Вашей женою.

Вот план действий, который я прошу Вас принять, Вы непременно должны точно сообразовываться с ним.

После обеда приходите к госпоже де Л алан, которая, с тех пор как я представила вас ей, очень Вас уважает, равно как и сестра ее. Будут играть — играйте и Вы, только не оставайтесь ужинать. Более того, когда наступит вечер, постарайтесь удалить друзей Ваших, если они там будут. Когда Вы останетесь один, за Вами явится посланный; кто это будет, я еще не знаю. Он назовет Вас по имени, как будто Вы нужны для какого-нибудь важного дела. Кто бы он ни был, ступайте за ним смело, потому что он будет прислан от меня, и он приведет Вас туда, где я буду ждать.

Мне хотелось бы венчаться в церкви кармелитов, которая вызывает у меня столь сладкие воспоминания, но я еще не могу надеяться на это; однако желание мое исполнится, если согласятся отпереть церковь для нас.

В ожидании этого часа сделайте с моим письмом то, что Вы делаете с моей рукой, когда я забываю отнять ее у Вас. Сегодня я говорю Вам: "До завтра", завтра скажу: "Навсегда!".

Каноль находился в одном из своих приступов мизантропии, когда получил это письмо: весь прошедший день и все утро он еще не видел госпожи де Канб, хотя в продолжение суток прошел, может быть, десять раз мимо ее окон. Тут началась в душе влюбленного молодого человека обыкновенная перемена чувств. Он обвинял виконтессу в кокетстве, сомневался в ее любви, невольно возвращался к воспоминанию о Нанон; он чуть ли не прославлял себя за ту любовь, которой Клер как бы стыдилась; его бедное сердце томилось, находясь между удовлетворенною любовью, которая не могла погаснуть, и любовью желанной, которая не могла быть удовлетворена. Но письмо виконтессы решило дело в ее пользу.

Каноль прочитал и перечитал письмо. Как предвидела Клер, он целовал его двадцать раз, как сделал бы с ее рукой. Взвесив все, Каноль не мог не признаться себе, что любовь его к виконтессе была и остается самым серьезным чувством в его жизни. С другими женщинами любовь его всегда принимала другой характер и совсем другое развитие. Каноль всегда играл роль человека, рожденного для любовных интриг, всегда казался победителем, почти приобрел право быть непостоянным. С виконтессой де Канб, напротив, он чувствовал, что покоряется неодолимой силе, против которой не осмеливался даже восстать, потому что был уверен, что теперешнее его рабство ему гораздо приятнее прежних побед. В минуты отчаяния, когда он сомневался в привязанности Клер, когда уязвленное сердце его приходило в себя и он мысленно разбирал свои страдания, он признавался, даже не краснея при такой слабости, которую он за год прежде считал бы недостойной, что потерять виконтессу де Канб было бы для него невыносимой бедой.

Но любить ее, быть ею любимым, владеть ее сердцем, душой и ею самой и сохранить вместе с тем в будущем свою независимость, потому что виконтесса не требовала, чтобы он пожертвовал своими убеждениями ради партии принцессы Конде, и искала только его любви; быть самым счастливым, самым богатым офицером королевской армии (зачем забывать богатство? Оно никогда ничему не вредит), остаться на службе у королевы, если королева достойно наградит его за верность; расстаться с ней, если она, по обыкновению монархов, окажется неблагодарной, — все это не было ли истинным, великим счастьем, о котором Каноль прежде даже не смел и мечтать?

А Нанон?

О, Нанон, Нанон… она была тайным и болезненным угрызением совести, какое всегда гложет благородные души. Только в вульгарных сердцах чужое горе не находит отголоска. Нанон, бедная Нанон! Что сделает она, что скажет, что будет с ней, когда она узнает страшную новость: друг ее женился на другой?.. Увы! Она не станет мстить, хотя у нее в руках все средства к мщению, и эта мысль более всего терзала Каноля. Если б, по крайней мере, Нанон вздумала мстить, если б даже отомстила как-нибудь, то Каноль видел бы в ней только врага и избавился бы от укоров совести.

Нанон не ответила ему на письмо, в котором он просил ее не писать к нему. Почему она так аккуратно исполняла его просьбу? Если о она захотела, то, верно, нашла бы случай передать ему десять писем. Стало быть, Нанон не хотела переписываться с ним. О! Если б она могла разлюбить его!

И Каноль опечалился при мысли, что Нанон, возможно, его больше не любит. Это ужасно, но даже в самом благородном сердце всегда находишь эгоизм гордости.

По счастью, у Каноля было средство все забывать: ему стоило только прочитать письмо госпожи де Канб. Он прочитал и перечитал письмо, и оно подействовало. Наш влюбленный таким образом заставил себя забыть все, что не касалось его счастья. Чтобы исполнить приказание виконтессы, которая просила его отправиться к госпоже де Л алан, он принарядился, что было нетрудно при его молодости, красоте и вкусе, и направился к дому супруги президента, когда било два часа.

Каноль был так занят своим счастьем, что, проходя по набережной, не заметил своего друга Равайи, который из лодки подавал ему какие-то знаки. Влюбленные в минуту счастья ходят так легко, что едва касаются земли. И Каноль был уже далеко, когда Равайи пристал к берегу.

Он наскоро отдал какие-то приказания своим гребцам и побежал к дому принцессы Конде.

Принцесса сидела за обедом, когда услышала шум в передней; она спросила о причине его, и ей доложили, что только что приехал барон де Равайи, которого она посылала к маршалу де Ла Мельере.

— Ваше высочество, — сказал Ленэ, — полагаю, что было бы не худо немедленно принять его. Какие бы он не привез известия, они, наверное, очень важны.

Принцесса подала знак, и Равайи вошел. Он был так бледен и лицо его было так расстроено, что принцесса, взглянув на него, тотчас поняла, что перед нею стоит вестник несчастья.

— Что такое? — спросила она. — Что еще случилось, капитан?

— Простите, ваше высочество, что я осмелился явиться к вам в таком виде, но я думал, что обязан немедленно доложить вам…

— Говорите! Видели вы маршала?

— Маршал не принял меня, ваше высочество.

— Маршал не принял моего посланного! — вскричала принцесса.

— О, ваше высочество, это еще не все.

— Что еще? Говорите! Говорите. Я слушаю!

— Бедный Ришон…

— Он в плену… я это знаю и потому-то посылала вас для переговоров о нем.

— Как я ни спешил, но все-таки опоздал.

— Опоздали! — вскричал Ленэ. — Неужели с ним случилось какое-нибудь несчастье?

— Он погиб!

— Погиб! — повторила принцесса.

— Его предали суду как изменника, осудили и казнили.

— Осудили! Казнили! Слышите, ваше высочество? — сказал Ленэ в отчаянии. — Я говорил вам это!

— Кто осудил его? Кто осмелился?

— Военный суд под председательством герцога д’Эпернона или, лучше сказать, под председательством самой королевы. Зато они не довольствовались простою смертью, приговорили его к позорной…

— Как? Ришона…

— Повесили, ваше высочество! Повесили, как подлеца, как вора, как убийцу. Я видел его тело на либурнском рынке.

Принцесса вскочила с кресла как будто подброшенная невидимой пружиной. Ленэ горестно вскрикнул. Виконтесса де Канб сначала встала, но тотчас же опустилась в кресло, положив руку на сердце, как будто ей нанесли тяжелую рану: она потеряла сознание.

— Вынесите виконтессу, — сказал Ларошфуко, — у нас теперь нет времени заниматься дамскими обмороками.

Две женщины вынесли Клер.

— Вот жестокое объявление войны, — сказал герцог с обычным своим бесстрастием.

— Какая подлость! — воскликнула принцесса.

— Какая жестокость! — отозвался Ленэ.

— Какая дурная политика, — заметил герцог.

— О, я надеюсь, что мы отомстим! — вскричала принцесса. — И отомстим жестоко!

— У меня уже готов план, — сказала маркиза де Турвиль, молчавшая до сих пор. — Надобно мстить тем же, ваше высочество, тем же!

— Позвольте, сударыня, — начал Ленэ. — Проклятие! Как вы спешите! Дело достаточно важное, о нем стоит подумать.

— Нет, напротив, сударь, надо решиться сию минуту, — возразила маркиза. — Чем скорее нанес нам удар король, тем скорее мы должны ответить таким же ударом.

Ленэ отвечал:

— Ах, сударыня, вы говорите о пролитии крови, как будто вы французская королева. Погодите, по крайней мере, подавать мнение, пока ее высочество спросит вас.

— Маркиза права, — заметил капитан телохранителей. — Мщение — закон войны.

— Послушайте, — сказал герцог де Ларошфуко, как всегда спокойный и бесстрастный, — не будем терять времени в бесполезных спорах. Новость распространится по городу, и через час мы, может быть, не будем в силах справиться с обстоятельствами, со страстями и с людьми. Прежде всего вашему высочеству следует принять такое решение, чтобы все считали вас непоколебимой.

— Хорошо, — отвечала принцесса, — возлагаю это дело на вас, герцог, думаю, что вы отомстите за мою честь и за человека, которого вы любили: Ришон служил вам до вступления на службу ко мне, вы передали мне его и рекомендовали более как друга, чем как слугу.

— Будьте спокойны, ваше высочество, — отвечал герцог, кланяясь, — я не забуду, чем я обязан вам, себе самому и несчастному погибшему.

Он подошел к капитану телохранителей и долго говорил что-то ему на ухо, между тем как принцесса ушла с маркизой де Турвиль и с Ленэ, который с отчаянием ударял себя по голове.

Виконтесса стояла у дверей. Придя в чувство, она тотчас решила идти к принцессе и встретила ее на полпути, но, видя ее суровое лицо, не посмела задать вопрос.

— Боже мой! Боже мой! Что хотят делать? — робко произнесла виконтесса, с мольбой сложив руки.

— Хотят мстить! — отвечала маркиза де Турвиль величественно.

— Мстить? Каким образом? — спросила Клер.

— Сударыня, — сказал ей Ленэ, — если вы имеете какое-нибудь влияние на принцессу, так воспользуйтесь им, чтобы здесь не совершили какого-нибудь гнусного убийства под предлогом мщения.

И он ушел, оставив Клер испуганной.

Действительно, по одному из тех странных озарений, которые заставляют верить в предчувствия, в голове молодой женщины внезапно и горестно возникло воспоминание о Каноле. Она слышала, как печальный голос сердца говорит ей об отсутствующем друге. С бешеным нетерпением бросилась она в свою комнату и начала готовиться к свиданию, как вдруг вспомнила, что оно должно быть не прежде чем часа через три или четыре.

Между тем Каноль явился к госпоже де Лалан, как было приказано ему виконтессой. То был день рождения президента, и в честь него давали праздник. Все гости сидели в саду, потому что день был прекрасный; на широкой лужайке играли в кольца. Каноль тут же получил вызов принять участие в состязании и благодаря своей ловкости постоянно одерживал победу.

Дамы смеялись над неудачами соперников Каноля и удивлялись его искусству. При каждом его броске раздавались продолжительные восклицания "браво!", платки развевались в воздухе и букеты чуть не вылетали из дамских ручек к его ногам.

Это торжество не вытеснило из головы Каноля главной мысли, которая занимала его, но вооружило его терпением. Как бы человек ни спешил к цели, он терпеливо переносит промедления, когда они соединяются с аплодисментами.

Однако по мере того как приближался условленный час, молодой человек все чаще и чаще поглядывал на калитку сада, в которую входили и уходили гости и через которую непременно должен был явиться обещанный вестник.

Вдруг, когда Каноль уже радовался, что ему, по всей видимости, остается ждать недолго, странное беспокойство овладело веселой толпой. Каноль заметил, что в разных местах собирались группы гостей, которые тихо о чем-то говорили и смотрели на него со странным участием, в котором было что-то печальное. Сначала он приписал это внимание достоинствам своей персоны и даже возгордился этим интересом, не подозревая настоящей его причины.

Но он стал замечать, как мы уже сказали, что в этом внимании, обращенном на него, было что-то печальное. Он с улыбкой подошел к одной из групп; люди, составлявшие ее, стараясь улыбаться, заметно смутились, а те, с кем Каноль не заговорил, отошли.

Каноль осмотрелся и обнаружил, что мало-помалу оказался в одиночестве. Казалось, какая-то роковая новость вдруг распространилась в обществе и поразила всех ужасом. Сзади него ходил из стороны в сторону с очень печальным видом президент де Лалан, взявшись одной рукой за подбородок и положив другую на грудь. Президентша, взяв свою сестру под руку и пользуясь минутой, когда ее никто не видел, подошла к Канолю и, не обращаясь особенно ни к кому, сказала таким голосом, что молодой человек вздрогнул:

— Если б я была в плену и даже дала честное слово не пытаться бежать, то, боясь, что не сдержат данного мне обещания, я бросилась бы на добрую лошадь, доскакала до реки, заплатила бы десять, двадцать, сто луидоров перевозчику, столько, сколько бы он ни потребовал, и опередила бы моих преследователей…

Каноль с удивлением посмотрел на обеих дам, которые с ужасом сделали ему знак, которого он не понял. Он подошел к ним, желая попросить объяснения этих слов, но они обратились в бегство, как от привидения. Одна прижала палец к губам, желая показать ему, что надо молчать, другая сделала рукой знак, означающий бегство.

В эту минуту у решетки раздалось имя Каноля.

Молодой человек вздрогнул всем телом, полагая, что это посланный виконтессы, и бросился к решетке.

— Здесь ли господин барон де Каноль? — спросил грубый голос.

— Я здесь, — отвечал барон, забывая все, кроме обещания Клер.

— Вы точно господин де Каноль? — спросил какой-то сержант, входя в калитку, за которою он до сих пор стоял.

— Да, сударь.

— Комендант острова Сен-Жорж?

— Да.

— Бывший капитан полка де Навайля?

— Да.

Сержант обернулся, подал знак; тотчас явились четыре солдата, стоявшие за каретой. Карета подъехала так, что дверцы ее почти касались калитки. Сержант пригласил Каноля сесть. Молодой человек оглянулся: он был совершенно один. Только вдалеке, между деревьями, увидел он госпожу Лалан и сестру ее: они стояли, как две тени, поддерживая одна другую, и смотрели на него с состраданием.

— Черт возьми! — сказал Каноль, ничего не понимая. — Госпожа де Канб выбрала мне очень странную свиту. Но, — прибавил он, улыбаясь собственным мыслям, — не будем слишком придирчивы к выбору средств.

— Мы ждем вас, господин комендант, — сказал сержант.

— Извините, господа!.. Иду.

И Каноль сел в карету. Сержант и два солдата сели возле него, третий солдат поместился с кучером, а четвертый стал на запятки. Тяжелая карета покатилась так скоро, как могла везти ее пара сильных лошадей.

Все это казалось очень странным и заставило Каноля призадуматься.

Он повернулся к сержанту и спросил:

— Теперь, сударь, когда мы остались наедине, не можете ли сказать, куда везете меня?

— Сначала в тюрьму, господин комендант, — отвечал тот, кого спрашивал Каноль.

Барон взглянул на него с изумлением.

— Как в тюрьму? Да ведь вы присланы знатною дамой?

— Конечно.

— Виконтессою де Канб? Не правда ли?

— Нет, сударь, принцессою Конде.

— Бедный молодой человек! — прошептала женщина, проходившая мимо, осеняя его крестным знамением.

Каноль почувствовал, что пронизывающий холод пробежал по его жилам.

Немного дальше им повстречался человек с пикою в руке, который остановился, когда увидел карету и солдат. Каноль высунул голову; человек, несомненно, узнал его, потому что показал ему кулак с угрозой и бешенством.

— Да они у вас тут все сошли с ума! — сказал Каноль, еще пытаясь улыбаться. — Неужели я в течение одного часа стал предметом сострадания или ненависти и одни жалеют обо мне, а другие грозят мне?

— Э, сударь, — отвечал сержант, — кто жалеет о вас — прав, а кто грозит вам… ну и тот, может быть, тоже прав.

— Если б я, по крайней мере, понимал что-нибудь во всем этом! — прошептал Каноль.

— Сейчас вы все поймете, сударь, — отвечал сержант.

Тем временем карета подъехала к воротам тюрьмы и Каноля вывели среди толпы, которая начинала уже собираться. Но его повели не в комнату, которую он занимал, а вниз, в подземную камеру, полную стражников.

"Ну, надо, наконец, выяснить, как мне ко всему этому относиться", — решил Каноль.

Вынув два луидора из кармана, он подошел к одному из солдат и сунул деньги ему в руку.

Солдат не решался взять их.

— Возьми, друг мой, — сказал Каноль, — потому что я задам вопрос, который ничем тебе не грозит.

— Так извольте спрашивать, господин комендант, — отвечал солдат, предварительно положив деньги в карман.

— Мне хотелось бы знать, почему вдруг вздумали арестовать меня?

— Кажется, — ответил солдат, — вы ничего не знаете о смерти бедного господина Ришона?

— Ришон умер? — вскричал Каноль с глубокой печалью: читатель помнит о дружбе, их связывавшей. — Боже мой! Его, правда, убили?

— Нет, господин комендант, его повесили.

— Повесили! — пробормотал Каноль, побледнев, стиснув руки, глядя на зловещие стены, которые его окружали, и на суровые лица своих стражей. — Повесили!.. Черт возьми! Из-за этого несчастья свадьба моя может быть отсрочена надолго!

XX

Тем временем госпожа де Канб окончила свой туалет, простой и очаровательный, набросила на плечи плащ и приказала Помпею идти впереди ее. Уже совсем стемнело; она думала, что ее не заметят, если она пойдет пешком, и потому приказала, чтобы карета ждала у ворот кармелитской церкви, где должен будет пройти обряд венчания. Помпей сошел с лестницы, виконтесса следовала за ним. Эта должность разведчика напоминала старому солдату о знаменитом патруле накануне славной битвы при Корби.

Когда виконтесса, спустившись по лестнице, проходила по залу, где было очень шумно, она встретила маркизу де Турвиль, которая, жарко споря с герцогом де Ларошфуко, тащила его в кабинет принцессы.

— Ах, сударыня, — сказала Клер, — позвольте спросить, чем решили дело?

— Мой план принят! — отвечала маркиза с торжеством.

— А в чем он состоит? Я ведь не знаю его.

— В мщении, дорогая, в мщении!

— Извините, сударыня, но я, к сожалению, не так хорошо знакома с военными терминами, как вы; что понимается под мщением в военном смысле?

— Нет ничего проще, дорогое дитя.

— Но объясните же.

— Они повесили офицера из армии принцев, не так ли?

— И что же?

— Так отыщем в Бордо офицера из королевской армии и повесим его.

— Великий Боже! — вскричала испуганная Клер. — Что такое говорите вы, сударыня?

— Герцог, — продолжала старая маркиза, не замечая ужаса виконтессы, — кажется, уж арестовали этого офицера, который был комендантом в Сен-Жорже?

— Да, сударыня, — отвечал герцог.

— Барон де Каноль арестован? — вскричала Клер.

— Да, виконтесса, — хладнокровно отвечал герцог. — Господин де Каноль арестован или скоро будет арестован. Приказание отдано при мне, и я видел, как отправились люди, которым поручено исполнить его.

— Стало быть знали, где он находился? — спросила Клер с последней надеждой.

— Он был в загородном доме нашего хозяина, президента де Лалана, и даже, как мне сказали, с большим успехом играл там в кольца.

Клер вскрикнула; маркиза де Турвиль в удивлении обернулась, герцог взглянул на молодую женщину с едва приметной улыбкой.

— Господин де Каноль арестован! — повторила виконтесса. — Но что же он сделал? Боже мой! Что общего между ним и страшным происшествием, которое огорчает всех нас:

— Как что общего?.. Да все, моя дорогая. Разве он не такой же комендант, как Ришон?

Клер хотела возразить, но сердце ее так сжалось, что слова замерли на ее губах. Однако ж, схватив герцога за руку и со страхом взглянув на него, она смогла лишь прошептать кое-как:

— Все это только так говорится, герцог? Не правда ли, только хотят показать, что будут мстить? Кажется, ничего нельзя сделать человеку, сдавшемуся на честное слово. По крайней мере, я так думаю.

— Ришон тоже сдался на честное слово, сударыня.

— Герцог, умоляю вас…

— Избавьте меня от просьб, виконтесса, они бесполезны. Я ничего не могу изменить в этом деле: только совет может решить…

Клер выпустила руку герцога де Ларошфуко и побежала прямо в кабинет принцессы. Ленэ, бледный и встревоженный, мерил комнату большими шагами; принцесса разговаривала с герцогом Буйонским.

Виконтесса де Канб подошла к принцессе, легкая и бледная как тень.

— Ваше высочество, — сказала она, — умоляю во имя Неба… прошу вас… позвольте переговорить с вами.

— Ах, это ты, моя милая. Теперь мне некогда, — отвечала принцесса, — но после совета я вся к твоим услугам.

— Ваше высочество, мне непременно нужно переговорить с вами до совета.

Принцесса выслушала бы ее, если б противоположная дверь не растворилась и не вошел герцог де Ларошфуко.

Он сказал:

— Совет собрался и с нетерпением ждет ваше высочество.

— Ты видишь сама, милая, — сказала Клер принцесса, — я не могу выслушать тебя в эту минуту; но пойдем на совет, когда он окончится, мы выйдем вместе и поговорим.

Больше настаивать было невозможно. Ошеломленная страшной быстротой, с которой развивались события, бедная женщина начала терять присутствие духа. По глазам и жестам окружающих она пыталась понять, что происходит, но так и не смогла ничего угадать. При всей своей энергии она не могла вырваться из этого страшного сна.

Принцесса пошла к залу. Клер бессознательно шла за нею, не замечая, что Ленэ взял ее безжизненно повисшую холодную руку.

Вошли в зал совета. Было часов восемь вечера.

Зал этот, весьма обширный, казался чрезвычайно мрачным, потому что был темен, а окна его были прикрыты занавесками. Между двумя дверьми, против двух окон, в которые все же пробивались последние лучи заходящего солнца, поставили возвышение, а на нем приготовили два кресла, одно для принцессы Конде, другое — для герцога Энгиенского. От каждого кресла шел ряд табуретов, предназначенных для дам, составлявших собственный совет ее высочества. Прочие судьи должны были сидеть на приготовленных для этого случая скамьях. Сзади кресла принцессы стоял, опершись на его спинку, герцог Буйонский. Герцог де Ларошфуко стал позади кресла маленького принца герцога Энгиенского.

Ленэ поместился напротив секретаря; рядом стояла Клер, дрожащая, в смущении и отчаянии.

Двери растворились: вошли шесть армейских офицеров, шесть офицеров городской гвардии и шесть городских чиновников.

Они разместились на скамьях.

Два канделябра, каждый с тремя свечами, только и освещали огромную залу, в которой собралось импровизированное судилище. Свечи стояли на столе перед принцессой и освещали главную группу, в то время как остальные присутствующие постепенно терялись в темноте по мере удаления от этого слабого источника света.

Солдаты из армии принцессы, вооруженные алебардами, охраняли двери.

Снаружи слышался шум ревущей толпы. Секретарь начал перекличку. Каждый вставал по очереди и отвечал, что присутствует.

Затем докладчик изложил дело: он рассказал о взятии Вера, о нарушении честного слова, данного маршалом де Ла Мельере, и о предании Ришона позорной казни.

В эту минуту офицер, нарочно поставленный у окна, по данному заранее приказу раскрыл его и стали слышны крики:

— Мщение за храброго Ришона! Смерть мазаринистам!

Так называли в то время роялистов.

— Вы слышите, — сказал герцог де Ларошфуко, — слышите, чего требует великий глас народа! Через два часа народ презрит нашу власть и сам совершит правосудие, и мщение наше будет уже запоздалым. Так надобно судить скорее, господа!

Принцесса встала.

— А зачем судить? Зачем произносить приговор? — сказала она. — Вы сейчас слышали приговор; его произнесли жители Бордо.

— Совершенная правда, — прибавила маркиза де Турвиль. — Положение наше очень просто: око за око, зуб за зуб, и только! Такие дела должны совершаться, так сказать, по вдохновению: попросту говоря, — палачами.

Ленэ не мог слушать далее. Он вскочил с места и стал посреди кружка.

— Ни слова более, сударыня, умоляю вас! — вскричал он. — Если такое решение будет принято, оно может стать роковым. Вы забываете, что даже королевская власть, наказывая по-своему, то есть гнусным образом, сохранила, по крайней мере, уважение к юридическим формам и осудила на казнь — справедливую или нет, это другое дело, — по приговору судей. Неужели вы думаете, что мы имеем право делать то, на что не решился даже король?

— О, — возразила маркиза, — стоит мне только высказать какое-нибудь мнение, как господин Ленэ тотчас же возражает. Но, к несчастью для него, в настоящем случае мнение мое совершенно согласуется с мнением ее высочества.

— Вот именно, к несчастью… — сказал Ленэ.

— Сударь! — вскричала принцесса.

— Ах, ваше высочество, не пренебрегайте хотя бы формой. Вы всегда успеете произнести приговор.

— Господин Ленэ совершенно прав, — сказал герцог де Ларошфуко, притворно соглашаясь с ним. — Смерть человека — дело нешуточное, особенно при подобных обстоятельствах, и мы не можем возложить ответственность за нее на одну принцессу.

Потом, наклонившись к уху принцессы так, что одни приближенные могли слышать его, прибавил:

— Ваше высочество, выслушайте мнения всех, но для вынесения приговора оставьте только тех, в ком вы уверены. Таким образом, можно будет не бояться, что мщение уйдет от нас.

— Позвольте, позвольте, — вмешался герцог Буйонский. который стоял, опираясь на палку, чтобы снять тяжесть со своей ноги, пораженной подагрой. — Вы говорите, что надобно избавить ее высочество от ответственности. Я не отказываюсь от тяжести решения, но хочу, чтобы другие разделяли ее со мной. Я не желаю ничего лучшего, чем продолжать восстание, но только в союзе с принцессой и народом. Черт возьми! Я вовсе не хочу быть один. Я лишился моих седанских владений, попав в положение такого рода. Тогда у меня были и город, и голова. Кардинал Ришелье отнял у меня город; теперь у меня остается только голова, я не хочу, чтобы кардинал Мазарини отнял и ее. Поэтому я требую, чтобы в суде участвовали почетнейшие граждане Бордо.

— Подписывать вместе с такими людьми! — прошептала принцесса. — Как можно!

— Балки скрепляют гвоздями, — отвечал герцог, которого заговор Сен-Мара заставил быть осторожным на всю жизнь.

— Вы согласны, господа? — спросила принцесса.

— Да, — отвечал герцог де Ларошфуко.

— А вы, Ленэ?

— Ваше высочество, — отвечал Ленэ, я, к счастью, не принц, не герцог, не офицер и не чиновник. Стало быть, я имею право молчать и молчу.

Тоща принцесса встала и пригласила собрание ответить энергичным поступком на королевский вызов. Едва кончила она речь, как окно опять растворили и в зал суда во второй раз ворвались единодушные крики тысяч голосов:

— Да здравствует принцесса!

— Мщение за Ришона!

— Смерть эпернонистам и мазаринистам!

Госпожа де Канб схватила Ленэ за руку.

— Господин Ленэ, — сказала она, — я умираю!

— Виконтесса де Канб, — сказал он громко, — просит у вашего высочества позволения удалиться.

— Нет, нет! — вскричала Клер. — Я хочу…

— Ваше место не здесь, сударыня, — отвечал ей Ленэ вполголоса. — Вы ничего не можете сделать для него; я сообщу вам все, что произойдет, и всеми силами постараюсь спасти его.

— Виконтесса де Канб может уйти, — сказала принцесса. — Те из дам, которые не желают присутствовать на этом заседании, тоже свободны оставить нас. Мы хотим видеть здесь только мужчин.

Ни одна из дам не поднялась с места: прекрасная половина человеческого рода, сотворенная для того, чтобы пленять, всегда стремилась исполнять обязанности той половины, которая создана повелевать. Слова принцессы предоставили этим дамам случай стать на несколько минут мужчинами. Соблазн был слишком заманчив, чтобы они согласились упустить его.

Госпожа де Канб вышла, ее поддерживал Ленэ. На лестнице она встретила Помпея, которого послала узнать новости.

— Что же? — спросила она.

— Он арестован.

— Господин Ленэ, — сказала Клер, — я теперь верю только вам и полагаюсь только на Господа.

В отчаянии она вернулась в свою комнату.

— Какие вопросы предлагать тому, кто предстанет перед нами? И на кого падет жребий? — спросила принцесса, когда Ленэ возвратился на свое место и сел возле секретаря.

— Нет ничего проще, ваше высочество, — отвечал герцог де Ларошфуко. — У нас около трехсот пленных, в том числе десять или двенадцать офицеров. Спросим только их имена и какие чины имели они в королевской армии; первый, кто назовет себя комендантом крепости, — звание, соответствующее месту несчастного моего Ришона, на того жребий и укажет.

— Бесполезно терять время на расспросы десяти-двенадцати офицеров, господа, — возразила принцесса. — Господин секретарь, у вас есть подробный реестр, найдите в нем пленников, равных господину Ришону по чину.

— Таких только два, ваше высочество, — отвечал секретарь, — комендант Сен-Жоржа и комендант Брона.

— Итак, двое, — сказала принцесса. — Видите, сама судьба покровительствует нам. Их задержали, Лабюссьер?

— Как же, ваше высочество! — отвечал капитан телохранителей. — Оба сидят в крепости и ждут приказания предстать перед судом.

— Так пусть предстанут, — сказала принцесса.

— Кого из них привести? — спросил Лабюссьер.

— Обоих, — отвечала принцесса, — только начнем с первого, с господина коменданта Сен-Жоржа.

XXI

Страшное молчание, нарушенное только шагами выходившего капитана телохранителей и непрекращавшимся ропотом толпы, последовало за этим приказанием, которое должно было повести мятеж принцев по новому, более опасному пути. Это приказание одним махом ставило принцессу и ее советников, ее армию и город Бордо как бы вне закона, заставляло всех жителей отвечать за интересы и за страсти нескольких людей. Это означало действовать в миниатюре так, как Парижская коммуна 2 сентября. Но однако, как известно, Коммуна совершала тогда великое дело.

Ни вздоха не было слышно в зале; глаза всех были обращены на дверь, в которую войдет арестант. Принцесса, желая как можно лучше разыгрывать роль председателя, перелистывала бумаги; герцог де Ларошфуко погрузился в раздумье, а герцог Буйонский разговаривал с маркизой де Турвиль о подагре, от которой он очень страдал.

Ленэ подошел к принцессе и попытался последний раз остановить ее — не потому, что надеялся на успех, но потому, что принадлежал к числу честных людей, которые считают первейшей обязанностью исполнение долга.

— Подумайте, ваше высочество, — сказал он, — одним ходом вы ставите будущее вашего семейства под удар.

— В этом нет ничего особенного, — отвечала она сухо, — ведь я уверена, что выиграю.

— Господин герцог, — взывал Ленэ, оборачиваясь к Ларошфуко, — вы человек, столь высоко стоящий над обыкновенными умами и человеческими страстями, вы, верно, посоветуете нам придерживаться умеренности?

— Сударь, — отвечал герцог лицемерно, — я именно об этом теперь совещаюсь с моим разумом.

— Посоветуйтесь с вашей совестью, господин герцог, — сказал Ленэ, — это будет гораздо лучше!

В эту минуту послышался глухой шум запираемых ворот. Он отозвался в сердце каждого, ибо возвещал появление одного из пленников. Скоро на лестнице раздались шаги, алебарды застучали по плитам, дверь отворилась и вошел Каноль.

Никогда не казался он таким красивым и таким элегантным. На лице его, совершенно ясном, отражались еще радость и беспечность. Он вошел легко и без принуждения, будто в гостиную генерального адвоката Лави или президента Ладана, и почтительно поклонился принцессе и герцогам.

Даже сама принцесса изумилась, заметив его безукоризненную непринужденность, и с минуту разглядывала молодого человека.

Наконец она нарушила молчание:

— Подойдите, сударь!

Каноль повиновался и поклонился во второй раз.

— Кто вы?

— Барон Луи де Каноль, ваше высочество.

— Какой чин имели вы в королевской армии?

— Я служил подполковником.

— Вы были комендантом в Сен-Жорже?

— Имел эту честь, ваше высочество.

— Вы говорите правду?

— Полную, ваше высочество.

— Записали вы вопросы и ответы, господин секретарь?

Вместо ответа тот поклонился.

— Так подпишите, сударь, — сказала принцесса Канолю.

Каноль взял перо, вовсе не понимая, зачем его заставляют подписывать, но повиновался из уважения к особе, которая говорит с ним.

Подписывая, он улыбнулся.

— Хорошо, сударь, — сказала принцесса, — теперь вы можете уйти.

Каноль опять поклонился своим благородным судьям и вышел с той же непринужденностью и грацией, не выказав ни любопытства, ни удивления.

Едва вышел он и дверь затворилась за ним, принцесса встала.

— Что теперь, господа? — спросила она.

— Теперь, ваше высочество, надо подавать голоса, — сказал герцог де Ларошфуко.

— Будем подавать голоса. — повторил герцог Буйонский.

Потом повернулся к судьям и прибавил:

— Не угодно ли вам, господа, высказать свое мнение?

— После вас, монсеньер, — отвечал один из жителей Бордо.

— Нет! Нет! Раньше вас! — послышался громкий голос.

В голосе этом было столько твердости, что все присутствовавшие изумились.

— Что это значит? — спросила принцесса, стараясь разглядеть лицо того, кто вздумал возражать.

Неизвестный встал, чтобы все могли видеть его, и громко продолжал:

— Это значит, что я, Андре Лави, королевский адвокат, советник парламента, требую именем короля и особенно во имя человечности предоставления права безопасности пленникам, находящимся у нас в Бордо под честное слово. Поэтому, принимая во внимание…

— О! Господин адвокат, — перебила принцесса, нахмурив брови, — нельзя ли при мне обойтись без канцелярских выражений, потому что я их не понимаю. Здесь дело идет о высоких принципах. Это не мелочная тяжба всяких крючкотворов, и все члены суда, надеюсь, поймут эту разницу.

— Да, да! — закричали хором городские чиновники и офицеры. — Господа, будем подавать голоса!

— Я сказал и повторяю, — продолжал Лави, нисколько не смущаясь язвительным замечанием принцессы, — что требую права безопасности для пленных, сдавшихся под честное слово. Это не канцелярские выражения, а основания международного права.

— А я прибавлю, — сказал Ленэ, — что, как ни жестоко поступили с бедным Ришоном, его все же выслушали прежде, чем казнили, а потому справедливо было бы и нам выслушать обвиняемых.

— А я, — сказал Эспанье, предводитель жителей Бордо во время атаки Сен-Жоржа вместе с господином де Ларошфуко, — я заявляю, что, если вы помилуете обвиняемых, город восстанет.

Громкий ропот на улице подтверждал слова его.

— Поспешим, — сказала принцесса. — К чему присуждаем мы обвиняемого?

— Скажите — обвиняемых, ваше высочество, — закричало несколько голосов, — ведь их двое!

— Разве одного вам мало? — спросил Ленэ, с презрением улыбаясь этому кровожадному раболепству.

— Так которого же казнят? Которого из них? — повторяли те же голоса.

— Того, который жирнее, людоеды! — вскричал Лави. — А, вы жалуетесь на несправедливость, кричите о святотатстве, а сами хотите на одно убийство отвечать двойным душегубством! Хорошее занятие для философов и солдат, которые собрались для того, чтобы убивать людей!

Глаза большинства судей заблестели, и, казалось, они были готовы испепелить смелого королевского адвоката. Принцесса Конде приподнялась и, опершись на стол руками, взглядом спрашивала присутствовавших: точно ли она слышала эти слова адвоката и есть ли на свете человек, дерзнувший говорить так в ее присутствии?

Лави понял, что его присутствие испортит все дело и что его образ защиты обвиняемых не только не спасет, но даже погубит их. Поэтому он решил уйти, но не как солдат, бегущий с поля битвы, а как судья, отказывающийся от произнесения приговора.

Он сказал:

— Именем Бога протестую против того, что вы делаете; именем короля запрещаю вам это!

И, опрокинув свой стул с величественным гневом, он вышел из зала, гордо подняв голову и твердым шагом как человек, сильный сознанием исполненного долга и мало заботящийся о бедах, которые могут пасть на него вследствие этого.

— Дерзкий! — прошептала принцесса.

— Хорошо! Хорошо! — закричало несколько голосов. — Дойдет очередь и до метра Лави!

Затем все единодушно высказались за подачу голосов.

— Но как можно подавать голоса, когда мы не выслушали обвиняемых? — возразил Ленэ. — Может быть, один из них покажется нам более виновным, чем другой? И тоща на одну голову обрушится мщение, которое вы хотите излить на двух несчастных.

В эту минуту во второй раз послышался скрип железных ворот.

— Хорошо, согласна, — сказала принцесса, — будем подавать голоса за обоих разом.

Судьи, уже вставшие с шумом, опять сели на прежние места. Снова послышались шаги, раздался стук алебард, дверь отворилась, и вошел Ковиньяк.

Он вовсе не походил на Каноля. Одежда его была в беспорядке, и, хотя он поправил ее как мог, на всем его облике видны еще были следы народного гнева. Он живо осмотрел городских чиновников, офицеров, герцогов и принцессу и бросил на все судилище косой взор. Потом, как лисица, намеревающаяся вырваться хитростью из западни, он двинулся к судьям, как бы ощупывая землю перед собой и внимательно прислушиваясь. Он был бледен и очевидно взволнован.

— Ваше высочество изволили приказать мне явиться? — сказал он, не дожидаясь вопроса.

— Да, сударь, — отвечала принцесса, — я хотела получить от вас лично несколько ответов на вопросы, которые касаются вас и затрудняют нас.

— В таком случае, — отвечал Ковиньяк, низко кланяясь, — я весь к услугам вашего высочества.

И он поклонился со всем изяществом, на какое был способен; однако видно было, что ему не хватало непринужденности и естественности.

— Все это будет скоро кончено, — сказала принцесса, — если вы будете отвечать так же ясно, как мы будем спрашивать.

— Осмелюсь доложить вашему высочеству, — заметил Ковиньяк, — что вопросы готовятся всегда заранее, а ответы не могут быть приготовлены, и потому спрашивать гораздо легче, чем отвечать.

— О, наши вопросы будут так ясны и определенны, что мы избавим вас от труда думать, — сказала принцесса. — Ваше имя?

— Извольте видеть, ваше высочество, вот уже вопрос чрезвычайно затруднительный.

— Как так?

— Да. Очень часто случается, что у человека бывает два имени: одно он получает от родителей, другое он дает сам себе. Например, мне показалось необходимым отказаться от первого и принять другое имя, менее известное. Какое из этих двух имен угодно вам знать?

— То, под которым вы явились в Шантийи, взялись навербовать для меня целую роту, под которым набирали людей и под которым же потом продались кардиналу Мазарини.

— Извините, ваше высочество, — возразил Ковиньяк, — но я, кажется, уже имел честь с полным успехом отвечать на все эти вопросы сегодня утром, когда имел счастье представляться вам.

— Зато теперь я предлагаю вам только один вопрос, — сказала принцесса, начинающая терять терпение, — я спрашиваю ваше имя.

— А в этом-то главное затруднение.

— Пишите, что он барон де Ковиньяк, — сказала принцесса.

Подсудимый не возражал, и секретарь записал его имя.

— Теперь скажите, в каком вы звании? — спросила принцесса. — Надеюсь, что в этом вопросе вы не найдете ничего затруднительного.

— Напротив, ваше высочество; по правде, этот новый вопрос кажется мне одним из затруднительнейших. Если вы говорите о моем ученом звании, то я скажу, что я бакалавр словесных наук, лиценциат права и доктор богословия. Вы изволите видеть, ваше высочество, что я отвечаю не запинаясь.

— Но, сударь, я говорю о вашем военном чине.

— А на это я не могу отвечать вашему высочеству.

— Почему?

— Потому что я сам никогда не знал хорошенько, в каком я чине.

— Постарайтесь вспомнить, милостивый государь, мне нужно знать чин ваш.

— Извольте: во-первых, я сам произвел себя в лейтенанты, но так как я не имел подписанного по форме патента и командовал в течение всего времени, пока носил этот чин, только шестью солдатами, то потому думаю, что совсем не имею права хвастать им.

— Ноя, — сказала принцесса, — я произвела вас в капитаны. Стало быть, вы капитан!

— А вот тут-то еще больше затруднений и совесть моя вопиет еще громче. Каждый военный чин в государстве, в этом теперь я совершенно убежден, только тоща считается действительным, когда он дается от имени короля. Ваше высочество, без всякого сомнения, имели желание произвести меня в капитаны, но, кажется, не имели на это права. Стало быть, с этой точки зрения я такой же капитан, как был прежде лейтенант.

— Хорошо, сударь; положим, что вы не были лейтенантом, не были капитаном, потому что ни вы ни я — мы не имели права раздавать патентов, но все-таки вы комендант Брона. А раз в последнем случае сам король подписал ваш патент, то вы не станете оспаривать силу этого акта.

— А он-то из всех трех актов самый спорный, ваше высочество…

— Это еще что? — вскричала принцесса.

— Я был назначен комендантом, правда, но не исполнял должность. В чем состоит должность коменданта? Не в патенте, а в исполнении обязанностей, связанных с этой должностью. А я не исполнял никаких обязанностей, связанных с должностью коменданта, я даже не успел приехать в мою крепость, с моей стороны не было даже начала исполнения обязанностей. Стало быть, я столько же комендант Брона, сколько капитан, а капитан я столько же, сколько лейтенант.

— Однако вас захватили на дороге в Брон.

— Совершенная правда, но в ста шагах от того места, где я был арестован, дорога разделяется, одна ветвь идет в Брон, другая в Изон. Кто может сказать, что я ехал не в Изон, а в Брон?

— Хорошо, — сказала принцесса, — суд оценит ваши доводы. Пишите, что он комендант Брона, — прибавила она, обращаясь к секретарю.

— Я не могу противиться, — заметил Ковиньяк, — если ваше высочество велит записать то, что находит нужным.

— Записано, ваше высочество, — отвечал секретарь.

— Хорошо. Теперь, — сказала принцесса, обращаясь к Ковинъяку, — подпишите протокол, сударь.

— Подписал бы с величайшим удовольствием, — отвечал Ковиньяк, — и мне было бы чрезвычайно приятно сделать угодное вашему высочеству; но в борьбе, которую я должен был выдержать сегодня утром против бордоской черни и от которой ваше высочество так великодушно изволили избавить меня с помощью ваших мушкетеров, мне, к несчастью, отдавили правую руку… А я никак и никогда не мог писать левой рукой.

— Запишите, что обвиняемый отказывается подписать, — сказала принцесса секретарю.

— Нет, сударь, не отказывается, а не может подписать, — сказал ему Ковиньяк, — напишите, что не может. Боже меня избави отказать в чем-нибудь такой великой принцессе, как ваше высочество, особенно если это в моих силах.

И Ковиньяк, почтительнейше поклонившись, вышел с двумя своими провожатыми.

— Я думаю, что вы правы, господин Ленэ, — сказал герцог де Ларошфуко. — Мы сами виноваты, что не сумели привязать к себе этого человека.

Ленэ был так занят, что не отвечал. На этот раз обычная проницательность обманула его. Он надеялся, что весь гнев суда падет на одного Ковиньяка. Но Ковиньяк своими неизменными увертками не только не рассердил судей, а скорее позабавил их. Допрос его только уничтожил весь эффект (если такой эффект был), произведенный допросом. Каноля. Благородство, откровенность, честность первого пленника померкли перед хитростью второго. Ковиньяк совершенно затмил Каноля.

Когда стали опрашивать судей, то они единогласно приговорили арестантов к смертной казни.

Принцесса велела подсчитать голоса, встала и торжественно произнесла приговор.

Потом каждый по очереди подписал протокол. Прежде всех подписал герцог Энгиенский, несчастный ребенок, не понимавший, что подписывает, не знавший, что первая его подпись будет стоить жизни человеку. За ним подписались принцесса, герцоги, придворные дамы, потом офицеры и, наконец, городские чиновники. Таким образом, все приняли участие в мщении. За это мщение следовало наказывать всех — дворянство и буржуазию, армию и парламент. А ведь всем известно, что когда надо наказывать всех, то не наказывают никого.

когда все подписали и принцесса была уверена, что мщение совершится и удовлетворит ее гордость, она открыла то самое окно, которое открывалось уже дважды, и, снедаемая жаждой популярности, громко закричала:

— Господа бордосцы! Ришон будет отомщен, отомщен достойно, положитесь на нас!

Громкое "ура!", похожее на гром, отвечало на это заявление, и чернь рассыпалась по улицам, заранее радуясь зрелищу, которое обещала сама принцесса.

Но едва принцесса Конде вернулась в свою комнату вместе с Ленэ, который шел за нею печально и все еще надеясь заставить ее изменить решение, как вдруг дверь отворилась и виконтесса де Канб, бледная, в слезах, упала на колени.

— Ваше высочество, — вскричала она, — умоляю вас! Выслушайте! Ради Бога, не прогоняйте меня!

— Что с тобой, дитя мое? — спросила принцесса. — И почему ты плачешь?

— Потому что вынесен смертный приговор, и вы утвердили его; а, однако ж, вы, ваше высочество, не должны убить барона Каноля.

— Почему же нет, дорогая? Ведь они убили Ришона.

— Но потому, что господин де Каноль, этот самый Каноль, спас ваше высочество в Шантийи.

— Его благодарить не за что, ведь мы обманули его.

— О, как вы ошибаетесь, ваше высочество! Господин де Каноль ни одной минуты не сомневался в том, что вас там не было. С первого взгляда он узнал меня.

— Тебя, Клер?

— Да, ваше высочество. Мы ехали с господином де Канолем по одной дороге, он знал меня. Словом, Каноль был влюблен в меня… И в Шантийи он… Ваше высочество, не вам наказывать его, если даже он виноват… Он пренебрег своим долгом из любви ко мне…

— Значит, тот, кого ты любишь…

— Да, — прошептала виконтесса.

— …за кого ты просила позволения выйти замуж…

— Да…

— Стало быть, это…

— Это господин де Каноль! — воскликнула виконтесса. — Мне сдался он на острове Сен-Жорж и без меня взорвал бы и себя, и ваших солдат… Он мог бежать, но отдал мне свою шпагу, чтобы не разлучаться со мною. Вы понимаете, ваше высочество: если он умрет, я тоже должна умереть, потому что я буду причиной его смерти.

— Дорогое дитя, — отвечала принцесса с некоторым волнением, — подумай: ты просишь у меня невозможного. Ришон погиб, надобно отомстить за него! Приговор произнесен, надо исполнить его. Если б мой муж стал требовать того, о чем ты просишь, так я отказала бы и ему.

— Ах, несчастная, несчастная, — вскричала виконтесса, закрывая лицо руками и громко рыдая, — я погубила своего возлюбленного!

Тут Ленэ, который молчал до сих пор, подошел к принцессе и сказал:

— Ваше высочество, разве вам мало одной жертвы, и за голову Ришона разве вам нужно две головы?

— Ага, — сказала принцесса, — вы, суровый человек, вы просите меня о смерти одного и о спасении другого? Разве это справедливо, скажите-ка?

— Ваше высочество, всегда справедливо спасти хоть одного из двух человек, обреченных на смерть, если уж допускать, что человек имеет право на уничтожение Божьего создания.

Кроме того, очень справедливо, если уж надо выбирать одного из двух, спасти честного человека, а не интригана. Это только иудеи отпустили на свободу Варавву и распяли Иисуса.

— Ах, господин Ленэ, господин Ленэ, — воскликнула Клер, — просите за меня, умоляю вас! Ведь вы мужчина, и вас, может быть, послушают… А вы, ваше высочество, — прибавила она, обращаясь к принцессе, — вспомните только, что я всю жизнь служила вашему дому.

— Да и я тоже, — сказал Ленэ. — Однако за тридцать лет верной службы я никогда ничего не просил у вашего высочества; но если в этом случае ваше высочество не сжалитесь, так я попрошу в награду тридцатилетней верной службы одной милости.

— Какой?

— Дать мне отставку, ваше высочество, чтобы я мог, упав к ногам короля, посвятить ему оставшиеся дни моей жизни— дни, которые я хотел посвятить чести вашего дома.

— Хорошо, — сказала принцесса, побежденная общими просьбами. — Не пугай меня, старый друг мой, не плачь, милая моя Клер, успокойтесь оба: один из осужденных не умрет, если вы того хотите, но с условием — не просить меня о том, который должен будет умереть.

Клер схватила руку принцессы и покрыла ее поцелуями.

— Благодарю, благодарю, ваше высочество, — сказала она. — С этой минуты моя и его жизни принадлежат вам.

— И вы в этом случае, ваше высочество, поступаете милостиво и справедливо, — сказал Ленэ, что до сего дня было привилегией одного только Господа.

— А теперь, — вскричала Клер с нетерпением, — могу ли я видеть его? Могу ли освободить его?

— Такой поступок сейчас невозможен, — отвечала принцесса, — он погубил бы нас. Оставим узников пока в тюрьме, затем сразу выведем их оттуда: одного на свободу, другого на эшафот.

— Нельзя ли по крайней мере видеть его, успокоить, утешить? — спросила Клер.

— Успокоить его? Думаю, что нельзя, дорогая подруга. Это породило бы толки. Нет, довольствуйся тем, что он спасен и что ты это знаешь. Я сама скажу герцогам про мое решение.

— Тоща я покоряюсь, — сказала Клер. — Благодарю, благодарю, ваше высочество.

И госпожа де Канб пошла в свою комнату плакать на свободе и благодарить Бога от всей души, преисполненной радости и признательности.

XXII

Арестанты сидели оба в одной и той же части крепости в двух соседних помещениях, которые находились в нижнем этаже. Но нижние этажи в тюрьмах то же, что третьи этажи в домах. Тюрьмы не начинаются, как дома, от уровня земли, а обыкновенно имеют еще два этажа темниц.

У каждой двери тюрьмы стоял караул из телохранителей принцессы. Толпа, увидев приготовления, которые удовлетворяли ее жажду мщения, мало-помалу удалилась от тюрьмы, куда она сначала устремилась, когда ей сказали, что там находятся Каноль и Ковиньяк. Когда толпа рассеялась, сняли особые караулы во внутреннем коридоре, охранявшие арестантов не столько на случай побега, сколько от ненависти народа; ограничились тем, что несколько увеличили число обычных часовых.

Народ, понимая, что ему нечего делать в тюрьме, двинулся к месту казней, то есть на эспланаду. Слова, сказанные принцессой из окна зала совета, тотчас разнеслись по городу; каждый объяснял их по-своему, но одно было ясно: в эту ночь или на следующее утро будет страшное зрелище. Не знать, когда именно начнется это зрелище, было новым наслаждением для толпы: ей оставалась приманка неожиданности.

Ремесленники, буржуа, женщины, дети бежали на эспланаду. Ночь была темная, луна должна была показаться не ранее полуночи, и потому многие бежали с факелами. Почти все окна были раскрыты, и на некоторых стояли плошки или факелы, как делалось в праздники. Однако по шепоту в толпе, по испуганным лицам любопытных, по пешим и конным патрулям можно было догадаться, что дело идет не об обыкновенном празднике: для него велись слишком печальные приготовления.

Иногда бешеные крики вырывались из групп, которые составлялись и расходились с быстротой, возможной только при некоторых особенных обстоятельствах. Крики эти были те же самые, какие уже несколько раз врывались через окно в зал суда:

— Смерть арестантам! Мщение за Ришона!

Эти крики, факелы, топот лошадей отвлекли виконтессу де Канб от молитвы. Она подошла к окну и с ужасом смотрела на искаженные лица вопящих мужчин и женщин, которые казались дикими зверями, выпущенными на арену цирка и призывающими громким ревом несчастных своих жертв. Она спрашивала себя: как это может быть, что люди с таким ожесточением требуют смерти двух своих собратий, которые никогда им ничего не сделали? Она не могла ответить на свой вопрос, бедная женщина, знавшая из человеческих страстей только те, которые облагораживают душу.

Из своего окна виконтесса видела возвышавшиеся над домами и садами мрачные башни крепости. Там находился Каноль, и туда особенно часто направлялись ее взгляды.

Однако они иногда устремлялись на улицу, и тоща Клер видела грозные лица, слышала крики мщения, и кровь застывала в ее жилах…

"О, — говорила она сама себе, — пусть мне запрещают, я все-таки увижу его! Эти крики, наверно, донеслись до него, и он может подумать, что я забываю его, он может обвинять меня, может проклинать меня… О! Мне кажется изменой каждое мгновение, если я не стараюсь найти средство успокоить его; мне нельзя оставаться в бездействии, когда он, вероятно, зовет меня на помощь. Да, надобно видеть его!.. Но, Боже мой! Как? Кто проведет меня в тюрьму? Какая власть отопрет мне ворота? Принцесса отказала мне в пропуске туда, но она столько для меня сделала, что имела на это право. Около крепости есть враги, есть караулы, есть целая толпа, которая ревет, чует кровь и не хочет выпустить добычу из когтей. Подумают, что я хочу увести его, спасти… Да, да, я спасла бы его, если б он не был под охраной честного слова принцессы. Если скажу им, что хочу видеть, только видеть его, они не поверят мне, откажут в моей просьбе, и притом же решиться на такую попытку против воли ее высочества не значит ли потерять оказанную мне милость?.. Принцесса может взять тоща свое честное слово назад… И, однако, оставить е г о в неизвестности и страхе во всю эту долгую ночь невозможно!.. Невозможно для него, я это чувствую, и еще больше невозможно для меня!.. Господи Боже, молю, просвети меня!"

И госпожа де Канб, вновь преклонив колени перед своим распятием, принялась молиться с таким жаром, что он тронул бы даже принцессу, если б та могла видеть ее.

— Нет! Я не пойду, не пойду! — говорила Клер… — Понимаю, что мне нельзя идти туда… Может быть, всю ночь он будет обвинять меня… Но завтра… завтра я непременно оправдаюсь перед ним.

Между тем шум, возраставшее бешенство толпы и отблески зловещих факелов, долетавшие до нее и освещавшие ее комнату, ранее погруженную в темноту, так напугали молодую женщину, что она зажала уши руками, закрыла глаза и прижалась лицом к аналою.

В это время дверь отворилась и неслышно вошел какой-то мужчина. С минуту он стоял на пороге, смотря с ласковым состраданием на ее скорбно поникшие плечи, потом, видя, что она рыдает, подошел, вздохнув, и прикоснулся к ее руке.

Клер вскочила в испуге.

— Господин Ленэ! — сказала она. — Ах, господин Ленэ, стало быть, вы не забыли обо мне?

— Нет, — отвечал он. — Я подумал, что вы, может быть, не совсем успокоились, и решился прийти к вам спросить, не могу ли каким-то образом быть вам полезным?

— О дорогой господин Ленэ, — вскричала виконтесса, — как вы добры и как я вам благодарна!

— Кажется, я не ошибся, — сказал Ленэ. — Бог свидетель, редко ошибаешься, когда думаешь, что люди страдают, — прибавил он с грустной улыбкой.

— Да, да, сударь, — воскликнула Клер, — вы совершенно правы: я очень страдаю!

— Однако вы получили все, чего желали, сударыня, и даже более, чем я сам ожидал, признаюсь вам.

— Разумеется, но…

— А! Понимаю… Вы пугаетесь, видя радость черни, которая жаждет крови, и жалеете о том несчастном, который умрет вместо вашего возлюбленного?

Клер поднялась с колен и, побледнев, несколько минут пристально смотрела на Ленэ; потом положила руку на лоб, покрытый холодным потом.

— Ах, простите мне или, лучше сказать, проклинайте меня господин Ленэ! Я эгоистка, я даже не подумала об этом. Нет, Ленэ, нет, я должна признаться вам со всем смирением моего сердца: я боюсь, плачу, молюсь только за того, который должен жить. Предавшись до конца моей любви, я забыла о том, который должен умереть!

Ленэ печально улыбнулся.

— Да, — сказал он, — это должно быть так, это в натуре человеческой. Но, может быть, из этого эгоизма отдельного лица составляется благоденствие всех. Каждый шпагою очерчивает круг около себя и своих. Ну, виконтесса, докончите вашу исповедь. Признайтесь откровенно, что вы нетерпеливо желаете, чтобы несчастный умер поскорее, потому что смерть его обеспечит жизнь вашего жениха.

— Об этом я еще не подумала, Ленэ, клянусь вам! Но не принуждайте меня к этой мысли, я так люблю его, что в безумии от своей любви способна желать всего…

— Бедное дитя! — сказал Лене с глубоким состраданием. — Зачем не сказали вы всего этого прежде?

— Боже мой! Вы пугаете меня! Разве я уже опоздала? Разве он еще в опасности?

— Нет, потому что принцесса дала честное слово, но…

— Что значит это "но"?

— Но, увы, на этом свете нельзя быть уверенным ни в чем. Вы, как и я, думаете, что он спасен, однако вы не радуетесь, а плачете?

— Ах, я плачу, друг мой, потому что не могу видеться с ним, — отвечала Клер. — Вспомните, что он, вероятно, слышит эти страшные крики и думает, что смерть близко; вспомните, что он может обвинять меня в холодности, в забвении, в измене! Ах, Ленэ, Ленэ, какое мучение! Воистину, если б принцесса знала, как я страдаю, то, верно, сжалилась бы надо мною!

— Так надобно повидаться с ним, виконтесса.

— Повидаться! Но это невозможно! Вы хорошо знаете, что я просила позволения у ее высочества и она отказала.

— Знаю… и в глубине души даже согласен с нею… однако же…

— Однако вы призываете меня к неповиновению! — сказала Клер в изумлении и пристально посмотрела на Ленэ, который смутился и опустил глаза.

— Я стар, милая виконтесса, — сказал он, — а поскольку я стар, я недоверчив. Впрочем, в этом случае слово принцессы священно: из двух арестантов умрет только один, сказала она. Но в продолжение многолетней моей жизни я замечал, что неудача часто преследует того, кому прежде покровительствовало счастье, и потому имею правилом не пропускать счастливого случая, когда он представляется. Повидайтесь с женихом, виконтесса, верьте мне, повидайтесь с ним.

— Ах, Ленэ, — вскричала Клер, клянусь, вы пугаете меня!

— Я вовсе не намерен пугать вас. Впрочем, неужели вы хотите, чтобы я советовал вам не видать его? Уж конечно, нет, не так ли? И вы, разумеется, более бранили бы меня, если б я сказал вам не то, что теперь говорю?

— Да, да, признаюсь, что вы правы. Вы говорите, что мне надо повидать его; это первое, единственное мое желание, об этом я молилась, когда вы вошли сюда. Но разве это возможно?

— Разве есть что-нибудь невозможное для женщины, которая взяла Сен-Жорж? — спросил Ленэ, улыбаясь.

— Увы, — сказала Клер, — вот уже целых два часа я ищу средства пробраться как-нибудь в крепость и до сих пор не могла ничего придумать.

— А если я дам вам эту возможность, — сказал Ленэ, — чем вы отплатите мне?

— Чем?.. О, тем, что вы поведете меня к алтарю, когда я буду венчаться с Канолем.

— Благодарю, дитя мое… И вы будете правы. Я вас в самом деле люблю как отец. Благодарю.

— Но какое же средство?

— Вот оно. Я выпросил у принцессы пропуск для переговоров с пленниками. Мне хотелось привлечь к нашей партии капитана Ковиньяка, если б было возможно спасти его. Но теперь этот пропуск мне не нужен: ваши просьбы за господина де Каноля только что осудили Ковиньяка на смертную казнь.

Клер невольно вздрогнула.

— Возьмите же эту бумагу, — продолжал Ленэ, — вы видите, в ней нет имени.

Клер взяла бумагу и прочла:

"Смотритель крепостной тюрьмы должен разрешить подателю сего свидание на полчаса с одним из военнопленных по его выбору.

Клер Клемане де Конде".

— Ведь у вас есть мужское платье? — спросил Ленэ. — Наденьте его. У вас есть пропуск в крепость, воспользуйтесь им.

— Бедный офицер! — прошептала Клер, не сумевшая прогнать от себя мысли о Ковиньяке, которому следовало умереть вместо барона Каноля.

— Он покоряется общему закону, — сказал Ленэ. — Он слаб, его оттесняет сильный, он не имеет поддержки и платит за того, у кого есть протекция. Я буду жалеть о нем, он малый умный.

Между тем Клер вертела бумагу в руках.

— Знаете ли, — сказала она, — что вы очень искушаете меня этим пропуском? Знаете ли, что когда я обниму бедного моего друга, то способна буду увести его на край света?

— Я посоветовал бы вам сделать это, если б дело было возможное, но эта бумага только пропуск и не дает разрешения делать все, что вам угодно.

— Правда, — отвечала Клер, перечитав бумагу. — Однако ведь мне отдали Каноля… Он мой! Нельзя отнять его у меня!

— Да никто и не думает отнимать его у вас. Не теряйте времени, сударыня, надевайте мужское платье и отправляйтесь. Бумага дает вам полчаса сроку, полчаса — это очень мало, я знаю, но после этого получаса будет целая жизнь. Вы молоды, жизнь ваша будет долгой, дай Бог, чтобы она была счастливой!

Клер взяла его за руку, прижала к себе и и поцеловала в лоб, как самого нежного отца.

— Ступайте, ступайте, — сказал Ленэ, ласково отстраняя ее, — не теряйте времени: кто истинно любит, тот нетерпелив.

Потом, когда она перешла в другую комнату и позвала Помпея, который помогал ей переодеваться, Ленэ прошептал:

— Увы! Кто знает, что может случиться?

XXIII

Каноль слышал крики, рев и угрозы толпы, видел ее волнение. Сквозь решетку своего окна он мог наслаждаться зрелищем всеобщего оживления и движения во всех концах города, которое раскрывалось перед его глазами.

— Черт возьми, — говорил он, — как досадно! Опять препятствие. Эта смерть Ришона… Бедный Ришон! Такой храбрец! Эта смерть Ришона удвоит строгости плена, мне уж не позволят гулять по городу, как позволяли прежде: прощайте свидания, и даже свадьба моя прощай, если Клер не согласится обвенчаться в тюремной часовне. О, наверное, она согласится! Ведь все равно, где венчаться, в одной часовне или в другой. Однако это плохое предзнаменование… Черт возьми! Почему получили это известие сегодня? Лучше было бы, если б оно пришло завтра!

Потом он подошел к окну, выглянул в него и продолжал:

— Какая строгость! Пара часовых! Страшно и подумать, что меня заперли сюда на неделю, может быть, на две недели, до тех пор, пока новое событие не заставит забыть о смерти Ришона. Хорошо, что в наше время события совершаются быстро и жители Бордо довольно легкомысленны. Но между тем мне все-таки придется поскучать порядочно. Бедная Клер! Она, верно, в отчаянии; к счастью, она знает, что меня посадили в тюрьму. Да, она знает это и, стало быть, уверена, что я тут не виноват… Черт возьми! Куда бегут все эти люди? Кажется, к эспланаде. Однако в этот час не может быть ни парада, ни казни. Все они бегут в одну сторону. Право, они, кажется, знают, что я здесь, за решеткой, как медведь…

Каноль, скрестив на груди руки, прошелся несколько раз по комнате. Стены настоящей тюрьмы внушали ему философические мысли, которым обычно он предавался очень мало.

— Какая глупая вещь война! — прошептал он. — Вот бедный Ришон, с которым я обедал месяц тому назад, он погиб! Неустрашимый, он, верно, убит у своих пушек, и я должен бы был погибнуть так же! Да я и погиб бы, если б меня осаждал кто-нибудь другой, а не виконтесса. Женская война эта в самом деле страшнее всех возможных войн. По крайней мере, я ничем не способствовал смерти друга. Слава Богу! Мне не пришлось обнажать шпагу против брата, это утешает меня. И этим обязан я все-таки моему ангелу-хранителю, моей даме… Если хорошенько подумать, очень многим обязан я ей!

В этот момент вошел офицер и перебил монолог Каноля.

— Не угодно ли вам поужинать, сударь? — спросил он. — Извольте приказать, тюремщику велено давать вам все, чего вы захотите.

"Это хорошо, — подумал Каноль, — они, кажется, намерены хорошо обходиться со мной все время, пока я буду сидеть здесь. Я было подумал совсем противное, судя по злому лицу принцессы и по дрянным рожам ее асессоров…"

— Я жду, — повторил офицер, кланяясь.

— Ах, верно, простите меня! Ваша необыкновенная учтивость навела меня на некоторые размышления… Вернемся к делу: да, сударь, я буду ужинать, потому что очень голоден. Впрочем, я обыкновенно умерен, и солдатского ужина мне довольно.

— Теперь, — сказал офицер, подходя к нему с участием, — не хотите ли дать мне какое-нибудь поручение… к кому-нибудь в городе… Разве вы ничего не ожидаете?.. Вы сказали, что вы солдат. Но я ведь тоже солдат, стало быть, считайте меня вашим товарищем.

Каноль посмотрел на него с удивлением.

— Нет, сударь, у меня нет вам никакого поручения, я никого не жду, кроме одной особы, которую не смею назвать. Покорнейше благодарю за предложение считать вас товарищем. Вот моя рука, сударь, и, если мне впоследствии понадобится что-нибудь, я не забуду о вас.

В этот раз офицер с удивлением взглянул на него.

— Хорошо, сударь, — сказал он. — Вам сейчас подадут ужин.

Он вышел.

Через минуту два солдата принесли ужин, гораздо более изысканный, чем желал Каноль. Он сел за стол и с удовольствием принялся за еду.

Солдаты тоже удивленно смотрели на него. Каноль принял их удивление за зависть, так как ему подали превосходное бордоское вино, и он сказал:

— Друзья мои, принесите еще два стакана.

Один солдат вышел и скоро вернулся со стаканами.

Каноль наполнил их, потом налил немного в свой стакан.

— За ваше здоровье, друзья! — сказал он.

Солдаты взяли стаканы, машинально чокнулись с Канолем и выпили, не отвечая на его тост.

"Они не очень учтивы, — подумал Каноль, — но пьют хорошо. Нельзя же требовать от них всего".

И он продолжил ужин, победоносно доведя его до конца.

когда он кончил и встал, солдаты вынесли стол.

Офицер опять вошел.

— Ах, Боже мой, — сказал ему Каноль, — сударь, отчего вы не ужинали со мной? Ужин был бесподобный.

— Я не мог иметь этой чести, сударь, потому что сейчас только встал из-за стола. Я пришел…

— Посидеть со мной? — спросил Каноль. — Если так, позвольте поблагодарить вас, вы чрезвычайно любезны.

— О нет, сударь, моя обязанность гораздо неприятнее. Я пришел сказать вам, что у нас в тюрьме нет пастора, а есть только католический капеллан. Мы знаем, что вы протестант, и потому различие религий может затруднить вас…

— Меня, сударь? В чем? — спросил Каноль простодушно.

— Но, — отвечал офицер в смущении, — может быть, вы захотите помолиться.

— Помолиться? Что ж! — отвечал Каноль с улыбкой. — Об этом я подумаю завтра, я молюсь только по утрам.

Офицер посмотрел на Каноля с изумлением, которое скоро перешло в глубокое сострадание. Он поклонился и вышел.

— Черт возьми, — прошептал Каноль, — видно, весь свет глупеет! С тех пор как бедный Ришон умер, все люди, которых я встречаю, кажутся или дураками, или дикими зверями. Черт возьми! Неужели я не увижу лица, хотя бы немного сносного!

Едва он договорил эти слова, как дверь комнаты растворилась и кто-то бросился к нему на шею, прежде чем он мог узнать гостя. Тот обнял его обеими руками и зарыдал.

— Господи Боже мой! — сказал Каноль, высвобождаясь из объятий. — Вот еще сумасшедший. Что такое? Не попал ли я в желтый дом?

Но, отступая назад, он нечаянным движением сбросил шляпу с головы незнакомца, и прекрасные белокурые волосы госпожи де Канб упали на ее плечи.

— Вы здесь? — вскричал Каноль, бросившись к ней и заключая ее в объятия. — О, простите, что я не узнал вас или не угадал, что это вы…

— Тише, — сказала она, поспешно поднимая шляпу и надевая ее. — Тише! Если узнают, что я здесь, так, может быть, отнимут у меня мое счастье. Наконец-то мне разрешили увидеть вас еще раз. О, Боже мой, Боже мой! Как я счастлива!

И Клер, чувствуя, что грудь ее сейчас разорвется, зарыдала.

— Еще раз! — повторил Каноль. — Вам разрешили увидеть меня еще р а з? И вы говорите это со слезами? Стало быть, вы уж не должны были видеть меня? — спросил он с улыбкой.

— О, не смейтесь, друг мой, — отвечала Клер, — ваша веселость терзает меня. Не смейтесь, умоляю вас! О, если б вы знали, каких трудов стоило мне пробраться к вам, и это было почти невозможно… без помощи Ленэ, этого добрейшего человека… Но поговорим о вас, бедный друг. Боже мой! Вы ли это? Вас ли я вижу? Вас ли могу прижать к груди?

— Меня, меня, точно меня, — отвечал Каноль, смеясь.

— Ах, зачем притворяться веселым? Это бесполезно, я все знаю. Никто не знал, что я люблю вас, и потому ничего не скрывали от меня.

— Так что же вы знаете?

— Ведь вы ждали меня, — продолжала виконтесса, — не так ли? Вы были недовольны моим молчанием, не правда ли? Вы, верно, уже бранили меня?

— Я беспокоился, был недоволен, правда, но я не думал бранить вас. Я знал, что какое-нибудь важное обстоятельство, которое сильней вашей воли, удаляет вас от меня, и во всем этом я вижу одно несчастье: свадьба наша должна быть отсрочена на неделю, может быть, на две.

Клер, в свою очередь, посмотрела на Каноля с тем же изумлением, с каким смотрел офицер несколькими минутами раньше.

— Как! Вы не шутите? — спросила она. — И вы действительно не боитесь, не испуганы?

— Боюсь ли я? — отвечал Каноль. — Да чего же мне бояться? Уж не подвергаюсь ли я какой-нибудь опасности, которая мне неизвестна?

— Ах, несчастный, он ничего не знает!

И в естественном опасении внезапно сказать правду тому, для кого это сообщение таило столь страшную угрозу, она, сделав над собой невероятное усилие, удержала слова, которые, вырвавшись из сердца, были уже у нее на устах.

— Нет, я ничего не знаю, — сказал серьезно Каноль. — Но вы скажете мне все, не так ли? Ведь я мужчина. Говорите, Клер, говорите.

— Вы знаете: Ришон погиб.

— Да, знаю, — отвечал Каноль.

— Но знаете ли, как он умер?

— Нет, но догадываюсь… Он, верно, убит в бою, на стенах Вера?

Клер помолчала с минуту, потом голосом звучным, как медь, звенящая по убитому, медленно сказала:

— Его повесили в Либурне на рыночной площади!

Каноль отскочил.

— Повесили! — вскричал он. — Повесили Ришона, военного!

Потом он побледнел, провел дрожащей рукой по лбу и сказал:

— А, теперь все понимаю!.. Понимаю, почему арестовали меня, почему допрашивали, понимаю слова офицера, молчание солдат; понимаю причину вашего посещения, ваши слезы, когда вы увидели меня веселым; понимаю, наконец, почему собралась эта толпа, ее крики, ее угрозы! Ришона повесили, за него отомстят мне!

— Нет, нет, любимый! Нет, бедный друг мой, сердце мое! — вскричала, вся светясь радостью, Клер, схватив руки Каноля и смотря прямо в глаза ему. — Нет, не тобою хотят они пожертвовать, милый пленник! Ты не ошибся: сначала назначили тебя; да, ты был осужден, тебе следовало умереть; ты был близок к смерти, милый жених мой! Но будь спокоен, теперь ты можешь говорить о счастье и будущности. Та, которая отдала тебе свою жизнь, спасла твою! Радуйся… Но тише, чтобы не разбудить твоего несчастного товарища, на которого обрушится гроза, который умрет вместо тебя!

— О, молчите! Молчите, дорогой друг, вы приводите меня в ужас, — шептал Каноль, еще не оправившись, несмотря на горячие ласки Клер, от страшного удара, который разразился над ним. — Я, спокойный, доверчивый, такой веселый и глупый, был близок к смерти! И когда же? В какую минуту? Праведное Небо! Когда готовился венчаться с вами! О, клянусь душою, это было бы двойное убийство!

— Они называют это мщением, — сказала Клер.

— Да, да… действительно, они правы.

— Ах, вот теперь вы мрачны и задумчивы.

— О, я боюсь не смерти! — вскричал Каноль. — Но смерть разлучит меня с вами…

— Если б вы умерли, мой любимый, так и я бы умерла. Но зачем так печалиться? Лучше радуйтесь вместе со мною. В эту ночь, может быть, через час, вы выйдете из тюрьмы. Или я сама приду за вами, или буду ждать вас у ворот. Тоща, не теряя минуты, не теряя секунды, мы убежим. Да, убежим тотчас, я не хочу ждать. Этот проклятый город пугает меня! Сегодня еще я успела спасти вас, но завтра, может быть, какое-то новое неожиданное несчастье вновь отнимет вас у меня…

— Знаете ли, дорогая, любимая Клер, вы принесли мне слишком много счастья разом! Да, да, действительно, слишком много счастья, я умру от радости…

— Так становитесь по-прежнему беспечным, по-прежнему веселым…

— Так и вы, Клер, будьте веселой.

— Вы видите, я смеюсь…

— А этот вздох?

— Я вздыхаю, мой друг, о том несчастном, который жизнью своею платит за нашу радость.

— Да, да, вы правы. О, почему не можем мы бежать теперь же? Ах, добрый мой ангел-хранитель, взмахни крыльями и улети вместе со мной.

— Потерпите, дорогой супруг, завтра мы улетим… Куда? Я и сама не знаю… в рай нашей любви. А до тех пор радуйтесь, что я здесь.

Каноль обнял ее и привлек к себе.

Она обвила шею молодого человека руками и с волнением приникла к его груди, в которой едва билось раздираемое противоречивыми чувствами сердце.

Вдруг во второй раз, несмотря на все счастье Клер, у нее вырвалось горестное рыдание и из глаз хлынули слезы.

— Так вот как вы веселы, бедный ангел? — спросил наклонившийся над ней Каноль.

— Это остаток прежнего горя, — отвечала она.

В это мгновение дверь отворилась и знакомый нам офицер объявил, что прошло полчаса, время, разрешенное в пропуске.

— Прощай, — прошептал Каноль, — или прикрой меня плащом и уведи отсюда.

— Бедный друг, — отвечала она вполголоса, — молчи, потому что слова твои рвут мне сердце! Разве ты не видишь, что и я желаю того же? Имей терпение за себя, имей терпение особенно за меня! Через несколько часов мы соединимся и уж никогда не расстанемся.

— У меня есть терпение, — сказал весело Каноль, вполне успокоенный ее обещаниями. — Но надобно расстаться… мужайся!.. Надобно сказать прости… Прости же, Клер!

— Прости, — сказала она, стараясь улыбнуться. — Прос…

Но она не могла выговорить рокового слова, в третий раз она зарыдала.

— Прости! Прости! — вскричал Каноль, вновь обнимая виконтессу и покрывая ее лоб страстными поцелуями. — Еще раз прости!

— Черт возьми! — сказал офицер. — Хорошо, я знаю, что бедному малому нечего больше бояться, а то эта сцена разорвала бы мне сердце!

Офицер проводил Клер до дверей и воротился.

— Теперь, сударь, — сказал он Канолю, который от волнения упал в кресло, — мало быть счастливым, надо еще быть сострадательным. Ваш сосед, ваш несчастный товарищ, который должен умереть, сидит один, никто не покровительствует ему, никто его не утешает. Он хочет видеть вас. Я решился исполнить его просьбу; но надобно, чтоб и вы согласились на нее.

— Конечно, я согласен! — отвечал Каноль. — Бедняга! Я жду его, готов принять его с распростертыми объятиями. Я вовсе не знаю его, но все равно.

— Однако он, кажется, знает вас.

— Он знает свою участь?

— Кажется, нет. Вы понимаете, не надо и говорить ему.

— О, будьте спокойны…

— Так слушайте же. Скоро пробьет одиннадцать часов, и я вернусь на пост. С одиннадцати часов одни тюремщики начальствуют здесь и распоряжаются как полные хозяева. Я предупредил вашего сторожа, он знает, что вас посетит ваш сосед, и придет за ним, когда надобно будет отвести его обратно. Если пленник ничего не знает, не говорите ему ничего. Если же он знает, то скажите ему, что мы, солдаты, от души жалеем о нем. Ведь в конце концов умереть-то ничего не значит, но, черт возьми, быть повешенным — все равно что умереть два раза.

— Так решено, что он умрет?

— Такою же смертью, как Ришон. Это достойная месть. Но мы толкуем, а он, вероятно, с трепетом ожидает вашего ответа.

— Так ступайте за ним, сударь, и будьте уверены, что я вам очень благодарен и за себя и за него.

Офицер вышел и отворил дверь соседней камеры, после чего Ковиньяк, несколько бледный, но твердым шагом и с высоко поднятой головой, вошел в камеру Каноля, который сделал несколько шагов ему навстречу.

Тут офицер в последний раз поклонился Канолю, с состраданием взглянул на Ковиньяка и, выходя, увел с собой своих солдат, тяжелые шаги которых долго раздавались под сводами.

Вскоре тюремщик начал обход. Слышно было, как ключи его звенели в коридоре.

Ковиньяк не казался подавленным, потому что в этом человеке была неизменная вера в самого себя, неистощимая надежда на будущее. Однако под наружным спокойствием и под его почти веселым выражением лица чувствовалось глубокое горе, которое, как змея, жалило ему сердце. Эта скептическая душа, всегда во всем сомневавшаяся, наконец начинала сомневаться в самом сомнении…

Со времени смерти Ришона Ковиньяк не ел, не спал.

Привыкнув смеяться над чужим горем, потому что свое он встречал весело, наш философ не смел, однако, шутить над событием, которое влекло за собой такие страшные результаты. Во всех таинственных обстоятельствах, которые заставляли его платить за смерть Ришона, он видел беспристрастную руку Провидения и начинал верить пусть не в то, что благодеяния вознаграждаются, но, по крайней мере, в то, что дурные поступки всегда наказываются.

Он покорился судьбе и размышлял о своей участи, но, покоряясь судьбе, он все-таки, как мы уже сказали, не мог ни есть ни спать.

И удивительная тайна этой себялюбивой души (хотя эгоистом он все-таки не был): его не столько поражала собственная судьба, сколько участь соседа, который в двух шагах от него ждал приговора или смерти без приговора. Все это опять наводило его на мысль о призраке-мстителе Ришоне и о двойной катастрофе, которая произошла от того, что сначала казалось ему приятной шуткой.

Прежде всего он решился бежать. Он сдался на честное слово, но так как враги не сдержали обещаний, посадив его в тюрьму, то он без лишней щепетильности думал, что имеет право тоже не сдержать своего слова. Но, несмотря на присутствие духа и свою изобретательность, он скоро понял, что бежать ему невозможно. Тут-то он еще более убедился, что попал в когти неумолимого рока. С этой минуты он просил только об одном: чтобы позволили ему переговорить с его товарищем, имя которого возбудило в нем неожиданное удивление. В его лице он хотел примириться с человечеством, которое так жестоко оскорблял.

Не смеем утверждать, что эти мысли родились в нем от угрызений совести. Нет, Ковиньяк был настроен слишком философски, чтобы ее иметь; но это было что-то похожее на угрызение совести, то есть чрезвычайная досада, что он сделал злое дело без всякой пользы. Со временем и если б обстоятельства удержали Ковиньяка в таком расположении духа, это чувство, может быть, имело бы все результаты угрызений совести; но времени недоставало.

Ковиньяк, войдя в комнату Каноля, с обыкновенной своей осторожностью ждал, чтобы офицер вышел. Потом, увидев, что дверь плотно заперта и окошечко в ней наглухо закрыто, подошел к барону, двинувшемуся, как мы уже сказали, навстречу ему, и ласково пожал его руку.

Несмотря на тяжесть своего положения, Ковиньяк не мог не улыбнуться, узнав молодого, изящного и веселого красавца, искателя приключений, которого он заставал два раза в совершенно ином положении: в первый раз, когда отправил его с поручением в Мант, а во второй, когда увез его в Сен-Жорж. Кроме того, он помнил, как однажды присвоил имя барона и как славно удалось обмануть этим герцога д’Эпернона. И какую бы тоску ни нагоняла на него тюрьма, воспоминание показалось ему таким веселым, что прошедшее на секунду одержало верх над настоящим.

С другой стороны, Каноль тотчас вспомнил, что имел случай два раза видеть Ковиньяка и что в обоих этих случаях Ковиньяк приносил ему добрые вести. Потому барон почувствовал еще большее сострадание к несчастному, думая, что смерть Ковиньяка неизбежна только потому, что хотят обеспечить спасение Каноля. В его благородной душе такая мысль возбуждала более угрызений совести, чем настоящее преступление возбудило бы их в душе его товарища.

Поэтому барон принял его очень ласково.

— Что, барон, — спросил Ковиньяк, — что скажете вы о положении, в котором мы находимся? Оно кажется мне не очень-то надежным.

— Да, мы в тюрьме, и Бог знает, когда выйдем из нее, — отвечал Каноль, собрав все самообладание и стараясь, по крайней мере, усладить надеждой последние минуты товарища.

— Когда мы выйдем! — повторил Ковиньяк. — Хорошо бы Господь, которого вы призываете, явил это свое милосердие как можно позже. Но не думаю, что он расположен дать нам много времени. Я видел из своей камеры, как и вы могли видеть из вашей, что буйная толпа бежала в ту сторону, к эспланаде, или я сильно ошибаюсь. Вы знаете эспланаду, любезный барон, знаете, что там бывает?

— Вы видите все это в слишком темном свете, мне кажется. Да, толпа бежала на эспланаду, но там, верно, производилось какое-нибудь наказание солдат. Помилуйте! Не может быть, чтобы нас заставили расплачиваться за смерть Ришона! Это было бы ужасно: ведь мы оба неповинны в его смерти.

Ковиньяк вздрогнул и бросил на Каноля взгляд, в котором сначала выразился ужас, а потом непритворное сострадание.

"Вот, — подумал он, — вот еще один человек, который совсем не понимает своего положения. Надобно, однако ж, сказать ему, в чем дело, зачем обманывать его надеждой, ведь от этого удар покажется ему еще ужаснее. Если успеешь приготовиться, так падение не так уж страшно".

Потом, помолчав и немного подумав, он сказал Канолю, взяв его за обе руки и не спуская с него глаз:

— Сударь, потребуем-ка бутылку или две доброго бронского вина, знаете? Ах! Я попил бы его, если б подольше остался комендантом, признаюсь вам, страсть моя к этому чудесному вину заставила меня выпросить комендантское место в этой крепости. Бог наказывает меня за чревоугодие.

— Охотно, — отвечал Каноль.

— Да, я вам все расскажу за бутылкой, и если повесть будет неприятна, так вино будет хорошо, и одно прогонит другое.

Каноль постучал в дверь, но ему не отвечали, он принялся стучать еще сильнее, и через минуту ребенок, игравший в коридоре, подошел к заключенному:

— Что вам угодно?

— Вина, — отвечал Каноль, — скажи отцу твоему принести нам две бутылки.

Мальчик ушел и потом через несколько минут вернулся.

— Отец мой, — сказал он, — теперь занят и разговаривает с каким-то господином. Он сейчас придет.

— Позвольте, — сказал Ковиньяк Канолю, — можно мне задать мальчику один вопрос?

— Извольте.

— Друг мой, — сказал Ковиньяк самым вкрадчивым голосом, — с кем разговаривает твой отец?

— С высоким мужчиной.

— Мальчик очень мил, — сказал Ковиньяк Канолю. — Погодите, сейчас мы что-нибудь узнаем. А как одет этот господин?

— Весь в черном.

— Черт возьми! Весь в черном, слышите! А как зовут этого высокого господина в черном? Не знаешь ли случайно его имени, миленький друг наш?

— Его зовут господином Лави.

— Ага, это королевский адвокат, — сказал Ковиньяк, — кажется, от него мы не можем ожидать ничего дурного. Пусть они разговаривают, мы тоже потолкуем.

Ковиньяк подсунул под дверь монету и сказал мальчику:

— Вот тебе, дружок, купи себе шариков… Надо везде находить себе друзей! — прибавил он, распрямляясь.

Мальчик с радостью взял монету и поблагодарил арестантов.

— Что же? — сказал Каноль. — вы говорили мне, сударь…

— Ах да, — ответил Ковиньяк, — я говорил… мне кажется, вы очень ошибаетесь насчет участи, которая ожидает нас при выходе из тюрьмы. Вы говорите об эспланаде, о наказании солдат, о порке каких-то посторонних нам людей. А у меня сильное искушение думать, что дело идет именно о нас и о чем-нибудь поважнее обыкновенного солдатского наказания.

— Полноте!

— Ха! — возразил Ковиньяк. — Вы смотрите на дело не так мрачно, как я. Это, может быть, потому, что вы не столько должны бояться, сколько я. Впрочем, не слишком обольщайтесь своим положением: оно тоже далеко не блестящее, подумайте сами. Но оно не имеет никакого влияния на мое, а мое — я должен признаться, потому что убежден в этом, — мое-то чертовски плохо. Знаете ли, сударь, кто я?

— Вот странный вопрос! Вы капитан Ковиньяк, комендант Брона, не так ли?

— Да, в эту минуту так; но я не всегда носил это имя, не всегда занимал эту должность. Я часто менял имена, пробовал различные должности, например, один раз я называл себя бароном де Канолем, ни дать ни взять, как вы…

Каноль пристально посмотрел на Ковиньяка.

— Да, — продолжал Ковиньяк, — я понимаю вас: вы думаете, что я сумасшедший, не так ли? Успокойтесь, я в полном рассудке, и никогда еще не было во мне столько здравого смысла.

— Так объяснитесь, — сказал Каноль.

— Это очень легко. Герцог д’Эпернон… Вы знаете герцога д’Эпернона, не так ли?

— Только по имени, я никогда не видел его.

— И это мое счастье. Герцог д’Эпернон встретил меня один раз у одной дамы, которая принимала вас особенно милостиво — я это знал, — и я решился занять у вас ваше имя.

— Что хотите вы сказать, сударь?

— Потише, потише! Разве вы такой эгоист, что ревнуете одну женщину в ту минуту, как женитесь на другой? Впрочем, если б вы даже вздумали ревновать, что в натуре человека, который решительно прескверное животное, вы сейчас простите меня. Я.слишком близкий ваш родственник, чтобы мы могли ссориться.

— Я ни слова не понимаю из всего, что вы говорите мне, сударь.

— Говорю, что имею право, чтобы вы обращались со мною как с братом, по крайней мере, как с шурином.

— Вы говорите загадками, и я все-таки не понимаю.

— Одно слово, и вы все поймете. Мое настоящее имя Ролан де Лартиг. Нанон — сестра мне.

Каноль тотчас перешел от недоверчивости к самой дружеской откровенности.

— Вы брат Нанон! — вскричал он. — Ах, бедняга!

— Да, да, именно бедняга! — продолжал Ковиньяк. — Вы произнесли именно настоящее слово, вложили палец в рану. Кроме тысячи неприятных вещей, которые непременно откроются из следствия во время моего процесса, я имею еще несчастье называться Роланом де Лартигом и быть братом Нанон. Вы знаете, что господа бордосцы не очень жалуют мою прелестную сестрицу. Если узнают, что я брат Нанон, так я втройне погиб, а ведь здесь есть Ларошфуко и Ленэ, которые все знают.

— Ах, — сказал Каноль, возвращенный этими словами к воспоминаниям о прошедшем, — теперь понимаю, почему бедная Нанон в одном письме называла меня братом… Она — изумительный друг!

— Да, вы правы, — отвечал Ковиньяк, — она весьма достойная женщина, я жалею, что не всегда следовал ее наставлениям, но что делать? Если бы могли угадывать будущее, то не нуждались бы в Боге.

— А что с нею теперь? — спросил Каноль.

— Кто это знает? Бедняжка! Она, верно, в отчаянии не из-за меня, она даже не знает, что я в плену, а из-за вас. Она знает вашу участь, может быть!

— Успокойтесь, — сказал Каноль, — Ленэ не скажет, что вы брат Нанон; с другой стороны, герцогу де Ларошфуко нет причины выдавать вас. Стало быть, никто ничего не узнает.

— Если не узнают этого, так, верьте мне, узнают что-нибудь другое. Узнают, например, что я дал чистый бланк с подписью и что этот бланк… Ну да что уж там, постараемся забыть все это, если можно! Как жаль, что не несут вина! — продолжал он, оборачиваясь к двери. — Вино лучше всех других средств заставляет забывать…

— Крепитесь! Мужайтесь! — сказал ему Каноль.

— Неужели вы думаете, черт возьми, что я боюсь? Вы увидите меня в роковую минуту, когда мы пойдем гулять по эспланаде. Одно только беспокоит меня: что с нами сделают — расстреляют, или обезглавят, или повесят?

— Повесят! — вскричал Каноль. — Слава Создателю, мы дворяне! Нет, они не нанесут такого оскорбления дворянству.

— Увидите, что они найдут повод придраться к моему происхождению… А потом еще…

— Что такое?

— Кого из нас казнят прежде?

— Но, любезный друг, — сказал Каноль, — ради Бога, не думайте же о таких вещах!.. Смерть эта, которая так занимает вас, — дело еще не решенное. Нельзя судить, вынести приговор и казнить в одну и ту же ночь.

— Послушайте, — возразил Ковиньяк, — я был там, когда судили бедного Ришона, прими Господь его душу! И что же? Допрос, суд, казнь — все это продолжалось часа три или четыре. Положим, что здесь не так деятельны, потому что мадам Анна Австрийская — королева Франции, а мадам де Конде только принцесса крови, но все-таки нам достанется не более четырех или пяти часов. Вот уже прошло часа три, как нас арестовали, уже прошло часа два, как мы предстали перед судьями. По этому счету нам остается жить еще час или два. Немного!

— Во всяком случае, — заметил Каноль, — подождут зари для нашей казни.

— О, на это нельзя надеяться. Казнь при свете факелов — прекрасное зрелище; она стоит несколько дороже, правда, но принцесса Конде очень нуждается теперь в жителях Бордо и потому, может быть, решится на эту издержку.

— Тише, — сказал Каноль, — я слышу шаги.

— Черт возьми! — прошептал Ковиньяк, немного побледнев.

— Это, вероятно, несут нам вино, — сказал Каноль.

— Правда, — отвечал Ковиньяк, бросив на дверь взгляд более чем пристальный, — если тюремщик войдет с бутылками, так дело идет хорошо; а если нет…

Дверь отворилась. Тюремщик вошел без бутылок.

Ковиньяк и Каноль обменялись многозначительными взглядами, но тюремщик и не заметил их… Он, казалось, очень спешил, времени было так мало, в камере было так темно…

Он вошел и затворил за собою дверь.

Потом подошел к арестантам, вынул из кармана бумагу и спросил:

— Который из вас барон де Каноль?

— Черт возьми! — прошептали одновременно оба арестанта и опять обменялись взглядами.

Однако ж Каноль не решался отвечать, да и Ковиньяк тоже: первый слишком долго носил это имя и не мог сомневаться, что дело касается его; другой носил его недолго, но боялся, что ему напомнят об этом имени. Наконец Каноль понял, что надобно отвечать.

— Это я, — сказал он.

Тюремщик подошел к нему.

— Вы были комендантом крепости?

— Да.

— Но и я тоже был комендантом крепости, и я тоже назывался Канолем, — сказал Ковиньяк. — Надо объясниться как следует, чтобы не вышло ошибки. Довольно уже и того, что из-за меня умер бедный Ришон; не хочу быть причиной смерти другого.

— Так вы называетесь теперь Канолем? — спросил тюремщик у Каноля.

— Да.

— Так вы назывались прежде Канолем? — спросил тюремщик у Ковиньяка.

— Да, — отвечал он, — давно, один только день, н начинаю думать, что сделал тоща страшную глупость.

— Вы оба коменданты?

— Да, — отвечали узники одновременно.

— Теперь последний вопрос. Он все объяснит.

Оба арестанта слушали с величайшим вниманием.

— Который из вас двоих, — спросил тюремщик, — брат госпожи Нанон де Лартиг?

Тут Ковиньяк сделал гримасу, которая не в такую торжественную минуту показалась бы смешною.

— А что я говорил вам? — сказал он Канолю. — А что я говорил вам, друг мой? Вот в чем они обвиняют меня!

Потом он повернулся к тюремщику и прибавил:

— А если б я был брат госпожи Нанон де Лартиг, что сказали бы вы мне, друг мой?

— Сказал бы, следуйте за мною сейчас же.

— Черт возьми! — прошептал Ковиньяк.

— Но она тоже называла меня своим братом, — вмешался Каноль, стараясь отвлечь бурю, которая столь явно собиралась над головой его несчастного товарища.

— Позвольте, позвольте, мой благородный друг, — сказал Ковиньяк, отводя Каноля в сторону, — позвольте, было бы несправедливо называть вас братом Нанон в таких обстоятельствах. До сих пор другие довольно поплатились из-за меня, пора и мне платить свои долги.

— Что хотите вы сказать? — спросил Каноль.

— О, объяснение было бы слишком длинно, притом вы видите, тюремщик наш начинает сердиться и топает ногой… Хорошо, хорошо, друг мой, будьте спокойны, я сейчас пойду за вами… Так прощайте же, добрый мой товарищ, — прибавил Ковиньяк, — вот, по крайней мере, одно из моих сомнений разрешено: меня уводят первого. Дай Бог, чтобы вы пошли за мной как можно позже! Теперь остается только узнать род смерти. Черт возьми! Только бы не виселица… Иду! Иду, черт побери! Как вы спешите, почтенный… Прощайте, мой добрый брат, мой добрый зять, мой добрый товарищ, мой дорогой друг! Прощайте навсегда!

Ковиньяк подошел к Канолю и протянул руку. Каноль взял ее и горячо сжал.

Ковиньяк смотрел на него со странным выражением.

— Что вам угодно? — спросил Каноль. — Не хотите ли попросить о чем-нибудь?

— Да.

— Так говорите смело.

— Молитесь ли вы юноша? — спросил Ковиньяк.

— Да, — отвечал Каноль.

— Так, когда будете молиться, произнесите пару слов и за меня.

Ковиньяк повернулся к тюремщику, который все более спешил и сердился, и сказал ему:

— Я брат госпожи Нанон де Лартиг, пойдемте, друг мой…

Тюремщик не заставил повторять и поспешно увел Ковиньяка, который из дверей еще раз кивнул своему товарищу.

Потом дверь затворилась, шаги их удалились по коридору, и воцарилось молчание, которое показалось оставшемуся пленнику молчанием смерти.

Каноль предался тоске, похожей на ужас. Это похищение человека ночью, без шума, без свидетелей, без стражи казалось страшнее всех приготовлений к казни, исполняемой при свете дня. Однако Каноль ужасался только за своего товарища; он так верил госпоже де Канб, что уже не боялся за себя после того, как она объявила ему страшную новость.

Одно занимало его в эту минуту: он думал только об участи своего уведенного товарища. Тут вспомнил он о последней просьбе Ковиньяка.

Он стал на колени и начал молиться.

Через несколько минут он встал, чувствуя, что утешился и укрепился духом, и ждал только появления виконтессы де Канб или помощи, ею обещанной.

Между тем Ковиньяк шел за тюремщиком по темному коридору, не говорил ни слова и погрузился в тяжелые думы.

В конце коридора тюремщик запер дверь так же тщательно, как дверь камеры Каноля, и, прислушавшись к неясному шуму, вылетавшему из нижнего этажа, быстро повернулся к Ковиньяку и сказал:

— Поскорее, сударь мой, поскорее!

— Я готов, — отвечал Ковиньяк довольно величественно.

— Не кричите так громко, а идите скорее, — сказал тюремщик и начал спускаться по лестнице, которая вела в подземные темницы.

"Ого, не хотят ли задушить меня между двумя стенами или сбросить в тайник? — подумал Ковиньяк. — Я слышал, что иногда от казненных выставляют только руки и ноги: так сделал Чезаре Борджа с доном Рамиро д’Орко… Тюремщик здесь один, у него ключи за поясом. Ключами можно отпереть какую-нибудь дверь. Он мал, я высок; он тщедушен, я силен; он идет впереди, я сзади, очень легко удавить его, если захочется. Но надо ли?"

И Ковиньяк, ответив себе, что надо, протянул костлявые руки, чтобы исполнить только что возникшее намерение, как вдруг тюремщик повернулся в страхе и спросил:

— Тсс! Вы ничего не слышите?

"Решительно, — продолжал Ковиньяк, разговаривая сам с собой, — во всем этом есть что-то таинственное, и все эти предосторожности, если они не успокаивают меня, должны очень меня беспокоить".

И вдруг остановился.

— Послушайте! Куда вы меня ведете?

— Разве не видите? — отвечал тюремщик. — В подвал!

— Боже мой, неужели меня похоронят живого?

Тюремщик пожал плечами, затем провел пленника по лабиринту коридоров и, дойдя до низенькой сводчатой двери, разбухшей от сырости, отпер ее.

За ней слышался странный шум.

— Река! — вскричал Ковиньяк в испуге, увидев быстрый поток, мрачный и черный как Ахерон.

— Да, река. Умеете вы плавать?

— Умею… нет… немножко… Но черт возьми, зачем вы спрашиваете меня об этом?

— Если вы не умеете плавать, так нам придется ждать лодку, которая стоит вот там, значит, мы потеряем четверть часа, да притом могут услышать, когда я подам сигнал, и, пожалуй, поймают нас.

— Поймают нас! — вскричал Ковиньяк. — Стало быть, друг мой, мы бежим?

— Да, разумеется, мы бежим, черт побери!

— Куда?

— Куда вздумаем.

— Стало быть, я свободен?

— Как воздух.

— Ах, Боже мой! — вскричал Ковиньяк.

И, не прибавив ни слова к этому красноречивому восклицанию, не оглядываясь, не заботясь, следует ли за ним его проводник, он бросился в реку и нырнул быстрее, чем выдра, которую преследуют. Тюремщик последовал его примеру; оба они несколько минут в полном молчании боролись с течением реки и наконец увидели лодку. Тоща тюремщик, продолжая плыть, свистнул три раза; гребцы, услышав условленный сигнал, поспешили им навстречу, быстро втащили их в лодку, молча налегли на весла и через пять минут перевезли их на противоположный берег.

— Уф! — прошептал Ковиньяк, не сказавший еще ни слова с той минуты, как сталь решительно бросился в воду. — Уф! Я, стало быть, спасен. Добрый мой тюремщик, сердечный друг мой, Господь Бог наградит вас!

— Ожидая награды Господа, — отвечал тюремщик, — я уже получил сорок тысяч ливров, они помогут мне ждать терпеливо.

— Сорок тысяч ливров! — вскричал Ковиньяк в изумлении. — Какой черт мог для меня истратить сорок тысяч ливров?

Часть четвертая

Аббатство Пезак

I

Скажем несколько слов в объяснение всего происшедшего, а затем будем продолжать рассказ.

Притом уже пора вернуться к Нанон де Лартиг, которая, увидев последние судороги несчастного Ришона на либурнской рыночной площади, вскрикнула и упала в обморок.

Однако, как мы уже видели, Нанон была женщина неслабая. Несмотря на то, что у нее были хрупкое тело, маленькие ручки и ножки, она сумела перенести продолжительные страдания, вынесла много трудов, преодолела много опасностей. Эта женщина с душой любящей и сильной, необыкновенно закаленной, умела покоряться обстоятельствам. Но каждый раз, когда судьба давала ей передышку, она возвращала потерянное и занимала еще более высокое положение, чем раньше.

Поэтому герцог д’Эпернон, знавший ее или, лучше сказать, воображавший, что знает ее, удивился, увидев, что она так сильно поражена при виде физического страдания, — она, которая во время пожара дворца ее в Ажене едва не сгорела живая, не вскрикнув ни разу, чтобы не доставить удовольствия врагам своим, с нетерпением ожидавшим огненной казни, которую один из них, самый озлобленный, приготовил фаворитке ненавистного губернатора; она, Нанон, которая во время этого пожара, не моргнув глазом, смотрела, как вместо нее убивают двух ее служанок…

Нанон пролежала без чувств почти два часа. Обморок кончился страшным нервным припадком, в продолжение которого она не могла говорить и издавала лишь нечленораздельные крики. Даже сама королева, то и дело посылавшая к ней гонцов узнать о ходе болезни, удостоила посетить ее лично, а кардинал Мазарини, только что приехавший, непременно хотел дежурить у изголовья ее постели, чтобы самому давать лекарства ее тяжко страдающему телу и донести слово Божие до ее находящейся в опасности души.

Нанон пришла в себя поздно ночью. Несколько времени старалась она собрать мысли и наконец, схватившись обеими руками за голову, закричала в отчаянии:

— Я погибла! Они убили меня вместе с ним!

К счастью, слова эти были так странны, что присутствовавшие могли приписать их горячке; они так и сделали.

Однако эти слова не были забыты, и когда утром герцог д’Эпернон вернулся из экспедиции, которая накануне заставила его покинуть Либурн, он узнал разом и про беспамятство Нанон, и про слова, которые она сказала, прийдя в себя. Герцог знал пылкость этой пламенной души; он понял, что тут не бред, а что-то поболее. Поэтому он поспешил к Нанон, воспользовался первой минутой, когда не было посетителей, и сказал:

— Милый друг, я знаю, как вы страдали из-за смерти Ришона. Неосторожные! Они повесили его перед вашими окнами.

— Да, — вскричала Нанон, — это ужасно, это гнусное злодейство!

— В другой раз будьте спокойны, — отвечал герцог. — Теперь я знаю, какое впечатление производят на вас казни, и прикажу вешать бунтовщиков на Площади суда, а не на рыночной площади. Но про кого же говорили вы, утверждая, что погибаете с его смертью? Верно, не о Ришоне, потому что он для вас ровно ничего не значил, вы даже не знали его.

— Ах, это вы, герцог? — спросила Нанон, приподнимаясь на локте и схватив руку герцога.

— Да, это я, и очень радуюсь, что вы узнали меня. Это доказывает, что вам гораздо лучше. Но о ком говорили вы?

— О нем, герцог, о нем! — сказала Нанон, рассудок которой еще не совсем прояснился. — Это вы убили его! О, несчастный!

— Дорогая Нанон, вы пугаете меня! Что вы такое говорите?

— Говорю, что вы убили его. Разве вы не понимаете, господин герцог?

— Нет, дорогой друг, я не убивал его, — отвечал герцог д’Эпернон, стараясь подделаться под ее бред и заставить ее говорить, — как мог я убить его, когда его не знаю?

— Да разве вы не знаете, что он в плену, что он офицер, что он комендант, что он совершенно в том же чине и должности, как и этот бедный Ришон, и что жители Бордо выместят на нем это совершенное по вашему приказу убийство? Как ни прикрывайтесь судом, герцог, а смерть Ришона все-таки настоящее убийство!

Герцог, пораженный резкостью ее слов, огнем ее метавших молнии глаз, лихорадочной энергией ее жестов, попятился, бледнея.

— Правда! Правда! — закричал он, ударив себя по лбу. — Бедный Каноль! Я совсем забыл о нем.

— Бедный брат мой! Несчастный брат! — вскричала Нанон, радуясь, что может излить душу, и называя любовника своего тем именем, под которым герцог д’Эпернон знал его.

— Черт возьми, вы совершенно правы, а я просто дурак, — сказал герцог. — Как мог я забыть бедного нашего друга? Но время еще не потеряно, сейчас в Бордо вряд ли уже не знают про смерть Ришона, надобно собрать суд, вынести приговор… Кроме того, наши враги на это не решатся.

— А разве королева не решилась? — спросила Нанон.

— Но королева все-таки королева, она имеет право казнить и миловать. А бордосцы только бунтовщики.

— Увы! Поэтому они будут щадить еще менее, — возразила Нанон, — но говорите, что вы будете делать?

— Еще сам не знаю, но положитесь на меня.

— О, — сказала Нанон, стараясь приподняться, — он не умрет, я даже отдам себя жителям Бордо, если это будет нужно.

— Успокойтесь, дорогой друг, это дело мое. Я виноват, я и поправлю дело, клянусь честью дворянина! В Бордо у королевы есть еще друзья, стало быть, вам нечего беспокоиться.

Обещание герцога вырвалось прямо из души.

Нанон прочла в глазах его, что он убежден в своих словах, откровенен и хочет сдержать обещание. Она так обрадовалась, что схватила герцога за руку и, с жаром поцеловав ее, закричала:

— О, монсеньер! Если вы успеете спасти его, как я буду любить вас!

Герцог был тронут до слез: в первый раз Нанон говорила с таким чувством и подавала ему такую надежду.

Он тотчас вышел, еще раз уверив Нанон, что ей нечего бояться, потом позвал самого верного и ловкого своего слугу, приказал ему отправиться в Бордо, пробраться в город, если б даже для этого пришлось ему перелезть через стену, и передать адвокату Лави следующее послание, написанное рукой герцога:

"Всячески постараться, чтобы ничего дурного не случилось с господином де Канолем, комендантом крепости, находящимся на службе его величества.

Если этот офицер арестован, как мы предполагаем, освободить его всеми возможными средствами, подкупить тюремщиков и дать им столько золота, сколько они попросят, даже миллион, если нужно, и, кроме того, дать слово от имени герцога д'Эпернона, что их непременно назначат на службу в один из королевских замков.

Если подкуп не удастся, применить силу и не останавливаться ни перед чем: насилие, поджог, убийство — все будет прощено.

Приметы его: рост высокий, глаза карие, нос с горбинкой. В случае сомнения спросить: "Вы ли брат Нанон?"

Действуйте как можно скорее: нельзя терять даже минуты".

Посланный отправился. Через три часа он был уже около Бордо. Там он пошел на некую ферму, обменял свою одежду на холщовую крестьянскую блузу и въехал в город с кулями муки.

Лави получил письмо через четверть часа после окончания военного суда. Он проник в крепость, переговорил с главным тюремщиком, предложил ему двадцать тысяч ливров — тот отказался, предложил ему тридцать — тот опять отказался, наконец предложил сорок тысяч — тот согласился.

Мы знаем, как, введенный в заблуждение словами, которые, по мнению герцога д’Эпернона, должны были исключить любую ошибку: "Вы — брат Нанон?", Ковиньяк, движимый — может быть, первый раз в жизни — великодушием, ответил: "Да", и, заняв таким образом место Каноля, получил, к великому своему удивлению, свободу.

Ковиньяка повезли на лихом коне в селение Сен-Лубес, которое принадлежало сторонникам д’Эпернона. Там нашли нового посланного, который прискакал за новостями о беглеце на лошади самого герцога, испанской кобыле несметной стоимости.

— Спасен ли он? — спросил посланный у начальника конвоя, провожавшего Ковиньяка.

— Да, — отвечал тот, — мы везем его.

Только этого и хотел посланный, он повернул лошадь и исчез как метеор по дороге в Либурн. Через полтора часа измученная лошадь упала у городских ворот, предоставив своему всаднику свалиться к ногам герцога д’Эпернона, который, дрожа от нетерпения, ждал слова "да".

Посланец, измученный и весь в ушибах от падения, имел еще силы произнести это "да", стоившее так дорого. Герцог тотчас же, не теряя ни секунды, бросился к дому Нанон, которая по-прежнему лежала на постели, почти теряя разум, и остановившимся взглядом бессмысленно смотрела на дверь, охраняемую лакеями.

— Да, — вскричал герцог д’Эпернон, — да, он спасен, дорогая! Он сейчас приедет, и вы обнимете его!

Нанон от радости вскочила на постели: эти несколько слов сняли с ее груди целую гору. Она подняла обе руки к небу, от неожиданного счастья слезы снова полились из ее глаз, которые ранее осушило горе, и вскричала с выражением, которого нельзя описать:

— О Боже мой, Боже мой! Благодарю тебя!

Потом, опустив глаза к земле, она увидела рядом с собой герцога д’Эпернона, который радовался ее счастью и, судя по всему, не менее ее принимал участие в дорогом пленнике. Тут только пришла Нанон в голову беспокойная мысль о новом затруднительном положении:

"Каким образом будет награжден герцог за свою доброту, за свою заботу, когда увидит постороннего человека под именем ее брата? Что будет, когда он узнает о том, как она обманывала его, выдавая любовь, граничащую с прелюбодеянием, за чистое братское чувство?"

Ответ Нанон на эту мысль был кратким и твердым:

"Ничего, — подумала эта женщина, готовая на самопожертвование и преданность, — я не стану далее обманывать его, расскажу ему все. Он прогонит меня, станет проклинать меня, тоща я брошусь к его ногам и поблагодарю за все, что он сделал для меня в последние три года. Потом уйду от него, бедная, униженная, но счастливая и богатая — богатая моею любовью и счастливая в будущей моей жизни".

В то время как Нанон мечтала об этом самопожертвовании, в котором честолюбие исчезало перед любовью, слуги расступились, и какой-то мужчина вбежал в комнату, где она лежала, с возгласом:

— Сестра моя! Милая сестра моя!

Нанон приподнялась, открыла испуганные глаза, стала бледнее подушки, лежавшей под ее головой, упала на постель как пораженная громом и прошептала:

— Ковиньяк! Боже мой! Ковиньяк!

— Ковиньяк! — повторил изумленный герцог, глаза которого тщетно искали того, к кому относится это имя. — Ковиньяк! Кто здесь называется Ковиньяком?

Ковиньяк не имел желания отвечать: он еще не чувствовал себя в полной безопасности и не мог позволить себе полной откровенности, которая даже в обычных обстоятельствах не была ему свойственна. Он понял, что своим ответом может погубить сестру, а погуби сестру, он непременно погибнет и сам. Несмотря на всю свою изобретательность, он смутился и предоставил говорить Нанон, решившись только поправлять ее слова.

— А господин де Каноль? — вскричала она с бешеным упреком, пронзая Ковиньяка взглядом горящих глаз.

Герцог хмурил брови и начинал грызть усы. Присутствовавшие, кроме Франсинетты, которая была очень бледна, и Ковиньяка, который всячески старался не побледнеть, не понимали, что значит этот неожиданный гнев, и с изумлением смотрели друг на друга.

— Бедная сестра моя, — прошептал Ковиньяк на ухо герцогу, — она так испугалась за меня, что теперь бредит и не узнает меня.

— Мне ты должен отвечать, несчастный! — вскричала Нанон. — Мне! Где господин де Каноль? Что с ним? Да отвечай же, отвечай скорее!

Ковиньяк принял отчаянное решение. Надобно было играть беспроигрышно и не изменять своему бесстыдству. Искать спасения в откровенности, рассказать господину д’Эпернону о фальшивом Каноле, которому герцог покровительствовал и который одновременно был Ковиньяком, вербовал солдат против королевы и потом ей же самой продал их, означало желать быть повешенным на рынке на одной перекладине с Ришоном. Поэтому он подошел к герцогу д’Эпернону и со слезами на глазах сказал:

— Это уже не бред, монсеньер, а сумасшествие. Горе, как вы изволите видеть, довело ее до того, что она не узнает даже своих близких родных. Один только я могу вернуть ей рассудок, понимаете? Сделайте милость, прикажите удалиться всем слугам, кроме Франсинетты, которая останется здесь, чтобы ухаживать за сестрой, если будет нужно. Наверно, вам, как и мне, будет прискорбно видеть, как посторонние будут смеяться над бедной моей сестрой?

Может быть, герцог не согласился бы так легко на эту просьбу, потому что при всей своей доверчивости он начинал подозревать Ковиньяка, но в это время явился посланный от королевы и доложил, что герцога ждут во дворце: кардинал Мазарини назначил чрезвычайное заседание совета.

Пока посланный докладывал, Ковиньяк наклонился к Нанон и поспешно сказал ей:

— Ради Неба, успокойтесь, сестра, переговорим наедине и все поправим.

Нанон опустилась на постель и если не совершенно успокоилась, то, по крайней мере, овладела собою, потому что надежда, даже в самых малых дозах, всегда служит бальзамом для сердечных страданий.

Что же касается герцога, то он решился до конца разыгрывать роль Органа или Жеронта, подошел к Нанон, поцеловал ей руку и сказал:

— Припадок прошел, милая моя, надеюсь; придите в себя. Оставляю вас с любимым вашим братом, потому что королева призывает меня. Верьте, что только приказание ее величества могло заставить меня расстаться с вами в такую минуту.

Нанон чувствовала, что сердце ее сейчас не выдержит. Она не имела силы отвечать герцогу, только взглянула на Ковиньяка и пожала ему руку, как бы желая сказать:

— Не обманули ль вы меня, брат? Точно ли могу я надеяться?

Ковиньяк отвечал ей тоже пожатием руки и, повернувшись к д’Эпернону, сказал:

— Да, господин герцог, самый сильный припадок прошел, и сестра моя скоро убедится, что возле нее верный и преданный друг, готовый отважиться на все, чтобы возвратить ей свободу и счастье.

Нанон не могла дольше сохранять присутствие духа, и, несмотря на свою твердость, она зарыдала — она, когда-то не умевшая плакать и неизменно сохранявшая ясный, насмешливый ум. Но теперь так много обрушилось на нее, что она стала всего лишь обыкновенной женщиной, то есть слабой, нуждающейся в слезах.

Герцог д’Эпернон вышел, покачивая головой, и взглядом поручил Ковиньяку его сестру. Когда он вышел, Нанон вскричала:

— О, сколько страданий доставляет мне этот человек! Если б он остался здесь еще минуту, думаю, я бы умерла.

Ковиньяк сделал в знак, что надобно молчать, потом подошел к двери и прислушался, точно ли герцог ушел.

— О! Какое мне дело, слушает он или не слушает, — сказала Нанон. — Вы шепнули два слова, чтобы меня успокоить… Скажите, что вы думаете делать? На что надеетесь?

— Сестра, — отвечал Ковиньяк с серьезным видом, вовсе ему не свойственным, — не смею утверждать, что уверен в удаче, но повторяю вам то, что уже сказал: употреблю все усилия, чтобы добиться успеха.

— Какого успеха? — спросила Нанон. — На этот раз объяснимся подробнее, чтобы опять не было между нами какого-нибудь страшного недоразумения.

— Постараюсь спасти несчастного Каноля…

Нанон впилась в него глазами; взгляд ее был страшен.

— Он погиб! Не так ли?

— Увы! — отвечал Ковиньяк, — если вы требуете от меня полной откровенности, то признаюсь, что положение его кажется мне очень плохим.

— И как он говорит это! — вскричала Нанон. — Да знаешь ли, несчастный, что значит этот человек для меня?

— Знаю, что вы предпочитаете этого человека вашему брату, потому что хотели спасти его, а не меня, и когда увидели меня, то встретили проклятиями.

Нанон нетерпеливо махнула рукой.

— Впрочем, вы совершенно правы, черт возьми, — продолжал Ковиньяк, — и я говорю вам это не в упрек, а так, только для сведения. Положив руку на сердце, смею сказать вам: если б мы оба сидели еще в камере замка Тромпет и если б я знал то, что теперь мне известно, я сказал бы господину де Канолю: "Сударь, вас Нанон назвала своим братом, а не меня; она призывает вас, а не меня". И он явился бы сюда вместо меня, а я умер бы вместо него.

— Так, стало быть, он умрет! — вскричала Нанон с горестью, которая показывала, что и самые сильные люди всегда думают о смерти со страхом и мысль о ней никогда не кажется им достоверною, ибо подтверждение ее несет в себе жестокий удар. — Стало быть, он умрет!

— Сестра, — отвечал Ковиньяк, — вот все, что я могу сказать вам и на чем надобно основывать наши намерения: теперь девять часов вечера; в продолжение двух часов, пока я ехал сюда, могло случиться многое. Черт возьми, не отчаивайтесь, может быть, не случилось ровно ничего! Вот какая мысль пришла мне в голову.

— Говорите скорее.

— В одном льё от Бордо у меня сто солдат и мой лейтенант.

— Человек верный?

— Ферпозон.

— Так что же?

— Вот, сестра, что ни говорил бы герцог Буйонский, что ни делал бы герцог де Ларошфуко, что ни думала бы принцесса, которая считает себя полководцем получше их обоих, я убежден: с сотней человек, пожертвовав из них половину, я доберусь до господина де Каноля.

— О нет! Вы ошибаетесь, брат! Вы не пробьетесь к нему! Не пробьетесь!

— Пробьюсь, черт возьми, или меня убьют!

— Ах, ваша смерть докажет мне ваше желание спасти его… но все-таки она не спасет его. Он погиб! Он погиб!

— А я говорю вам, что нет, если б даже пришлось мне отдать себя за него! — вскричал Ковиньяк в порыве некоего великодушия, которое удивило его самого.

— Вы пожертвуете собой?

— Да, разумеется, ни у кого нет причины ненавидеть этого доброго господина де Каноля, и все его любят; меня, напротив, все не терпят.

— Вас не терпят? За что?

— За что? Это очень просто: за то, что я имею честь быть связанным с вами кровными узами. Извините, дорогая сестра, но эти слова мои должны быть чрезвычайно лестны для доброй роялистки.

— Постойте, — сказала Нанон медленно, прикладывая палец к губам.

— Я слушаю.

— Вы говорите, что жители Бордо ненавидят меня?

— Как нельзя больше.

— В самом деле! — прошептала Нанон с полу задумчивой, полувеселой улыбкой.

— Я не думал, что эти слова будут вам так приятны.

— О да, о да; пусть они и не приятны, но, по крайней мере, весьма разумны. Да, это правда, — продолжала она, разговаривая сама с собой более, чем с братом, — ненавидят не господина де Каноля и не вас. Погодите! Погодите!

Она встала, закуталась в шелковую мантилью, села к столу и поспешно написала несколько строк. Ковиньяк, видя, как горел ее лоб и поднималась грудь, понял, что она пишет о чрезвычайно важных делах.

— Возьмите это письмо, — сказала она, запечатывая бумагу, — отправляйтесь в Бордо один, без солдат и без конвоя; на конюшне есть берберийский конь, который довезет вас туда через час. Сделайте все, что в человеческих силах, только бы добраться побыстрее. Отдайте это письмо принцессе Конде, и Каноль будет спасен.

Ковиньяк с удивлением взглянул на сестру, но он знал всю ясность и силу ее ума и поэтому не терял времени на объяснения. Он побежал на конюшню, вскочил на указанную ему лошадь и через полчаса проскакал больше половины пути. В ту минуту, когда он уезжал, Нанон проводила его взглядом из окна, затем — она, безбожница! — опустилась на колени, прочла коротенькую молитву, заперла в ларчик свое золото, драгоценности и бриллианты, приказала заложить карету, а Франсинетте велела подать себе лучшие свои платья.

II

Ночь спускалась на Бордо, город казался пустыней, кроме эспланады, к которой все спешили. В отдаленных от этого места улицах слышались только шаги патрулей или голоса старух, которые, возвращаясь домой, со страхом запирали за собой двери.

Но около эспланады в вечернем тумане слышался гул, глухой и непрерывный, как шум моря во время отлива.

Принцесса только что кончила заниматься своей корреспонденцией и приказала сказать герцогу де Ларошфуко, что может принять его.

У ног ее, на ковре, смиренно сидела виконтесса де Канб и, смотря с сильным беспокойством ей в лицо, пытаясь угадать ее настроение, ждала времени, когда можно будет начать разговор, не помешав принцессе. Но терпение и спокойствие Клер были притворные, потому что она рвала и мяла свой платок.

— Семьдесят семь бумаг подписала! — сказала принцесса. — Вы видите, Клер, не всегда приятно играть роль королевы.

— Это так, ваше высочество, — отвечала виконтесса. — Но заняв место королевы, вы приняли на себя и лучшее ее право — миловать!

— И право наказывать, — гордо прибавила принцесса Конде, — потому что одна из этих семидесяти семи бумаг — смертный приговор.

— А семьдесят восьмая бумага будет акт помилования, не так ли, ваше высочество? — сказала Клер умоляющим голосом.

— Что ты говоришь, дитя мое?

— Я говорю, ваше высочество, что уже, кажется, пора мне освободить моего пленника, неужели вам не угодно, чтобы я избавила его от страшного мучения видеть, как поведут его товарища на казнь? Ах, ваше высочество, если вам угодно миловать, так прощайте вполне и безусловно!

— Честное слово! Ты совершенно права, дитя, — сказала принцесса. — Но уверяю тебя, я совсем забыла свое обещание, занявшись важными делами; ты прекрасно сделала, что напомнила мне о нем.

— Стало быть?.. — начала Клер в восторге.

— Стало быть, ты сделаешь то, что хочешь.

— Так напишите еще одну бумагу, ваше высочество, — сказала Клер с улыбкой, которая смягчила бы самое черствое сердце, с улыбкой, какой не может изобразить ни один живописец, потому что она свойственна только любящей женщине, то есть жизни в самой божественной ее сущности.

Клер придвинула лист к принцессе и указала пальцем, где надобно писать.

Принцесса написала:

"Приказываю господину коменданту замка Тромпет допустить виконтессу де Канб к барону де Канолю, которому мы возвращаем полную и безусловную свободу".

— Так ли? — спросила принцесса.

— Да, да, ваше высочество! — вскричала Клер.

— Надобно подписать?

— Непременно.

— Хорошо, дитя мое, — сказала принцесса с самой приветливой своей улыбкой, — надо сделать все, что ты хочешь.

Она подписала.

Клер бросилась на бумагу, как орел на добычу. Она едва поблагодарила ее высочество и, прижав бумагу к груди, выбежала из комнаты.

На лестнице она встретила герцога де Ларошфуко со свитой офицеров и бордосцев, которая всегда за ним следовала, когда он выходил на улицу.

Клер весело поклонилась ему. Удивленный герцог остановился на площадке и смотрел вслед виконтессе, пока она не сошла с лестницы.

Потом он вошел к принцессе и сказал:

— Ваше высочество, все готово.

— Где?

— Там!

Принцесса смотрела на него вопросительно.

— На эспланаде, — прибавил герцог.

— А, хорошо, — сказала принцесса, притворяясь спокойной, ибо чувствовала, что на нее смотрят. Как женщина она не могла не вздрогнуть, но положение главы партии не позволяло проявлять слабость. — Если все готово, так ступайте, герцог.

Герцог колебался.

— Не полагаете ли вы, что и я должна присутствовать там? — спросила принцесса. Несмотря на умение владеть собой, она не могла скрыть смущения. Голос ее дрожал.

— Как угодно вашему высочеству, — отвечал герцог, занимавшийся в эту минуту, может быть, разрешением какой-то философической задачи.

— Посмотрим, герцог, посмотрим. Вы знаете, что я помиловала одного из осужденных?

— Да, ваше высочество.

— Что скажете вы об этом?

— Скажу одно: все, что делает ваше высочество, делается хорошо.

— Да, — сказала принцесса, — лучше было простить. Надобно показать эпернонистам, что мы не боимся мстить, считаем себя равными с его величеством, но, уверенные в своей силе, платим за зло без бешенства, умеренно.

— Это очень хорошая политика.

— Не так ли, герцог? — спросила принцесса, старавшаяся по голосу герцога узнать настоящую его мысль.

— Но, — продолжал герцог, — вы все-таки придерживаетесь мнения, что один из арестантов должен искупить смерть Ришона; если эта смерть останется неотомщенной, то все подумают, что ваше высочество мало уважаете храбрых людей, которые служат вам.

— Разумеется, разумеется! Один из них умрет. Даю слово принцессы! Будьте спокойны.

— Могу ли узнать, которого из них ваше высочество помиловали?

— Господина де Каноля.

— А!

Это "а!" было сказано довольно странно.

— Нет ли у вас особенной причины не любить этого дворянина, герцог? — спросила принцесса.

— Помилуйте, ваше высочество, разве я сержусь когда-нибудь на кого-нибудь? Разве я благосклонен к кому-нибудь? Я разделяю людей на две категории: на тех, кто мне препятствует, и тех, кто мне помогает. Надобно устранять первых и поддерживать вторых… пока они нас поддерживают. Вот моя политика, ваше высочество, скажу даже, почти моя мораль.

"Что, черт возьми, он тут еще затевает и чего хочет? — спросил Ленэ сам себя. — Он, кажется, не терпит бедного Каноля".

— Итак, — продолжал герцог, — если у вашего высочества нет для меня никаких других приказаний…

— Нет, господин герцог.

— Тоща я прощаюсь с вашим высочеством.

— Так все это будет сегодня вечером? — спросила принцесса.

— Через четверть часа.

Ленэ приготовился идти за герцогом.

— Вы идете смотреть на это, Ленэ? — спросила принцесса.

— О нет, ваше высочество, — отвечал Ленэ, — вы изволите знать, что я не люблю сильных ощущений; я удовольствуюсь тем, что дойду до половины дороги, то есть до тюрьмы: мне хочется видеть трогательную картину, как бедный Каноль получит свободу с помощью женщины, которую он любит.

Герцог философски вздохнул, Ленэ пожал плечами; зловещий кортеж вышел из дворца и отправился в тюрьму.

Между тем госпожа де Канб преодолела это расстояние меньше чем за пять минут, показала приказ принцессы сначала стражнику у подъемного моста, потом тюремщику и наконец велела позвать коменданта.

Комендант прочитал бумагу с тем бесстрастным видом, которого не могут оживить ни смертные приговоры, ни акты помилования, узнал печать и подпись принцессы Конде, поклонился вестнице и, повернувшись к дверям, сказал:

— Позвать лейтенанта.

Потом он пригласил виконтессу сесть; но та была так взволнована, что хотела укротить свое нетерпение движением: она осталась на ногах.

Комендант почел своей обязанностью заговорить с нею.

— Вы знаете господина де Каноля? — спросил он таким голосом, каким спросил бы, хороша ли погода.

— О да, сударь! — отвечала Клер.

— Он, может быть, ваш брат, сударыня?

— Нет, сударь.

— Друг ваш?

— Он… мой жених, — отвечала Клер в надежде, что после такого признания комендант постарается поскорее отпустить пленника.

— А! — сказал комендант тем же тоном. — Поздравляю вас, сударыня!

И, не зная, о чем еще спрашивать, он замолчал и не двигался с места.

Вошел лейтенант.

— Господин д’Оржемон, — сказал комендант, — позовите главного тюремщика и освободите господина де Каноля, вот приказ принцессы.

Лейтенант поклонился и взял бумагу.

— Угодно вам подождать здесь? — спросил комендант у виконтессы.

— Разве мне нельзя идти вместе с лейтенантом?

— Можно, сударыня.

— Так я пойду. Вы понимаете: я хочу прежде всех сказать ему, что он спасен.

— Извольте идти, сударыня, и примите уверение в совершенной моей преданности.

Госпожа де Канб поспешно поклонилась коменданту и пошла за лейтенантом.

Это был тот самый молодой человек, который разговаривал с Канолем и Ковиньяком, проявив к ним такую деятельную симпатию.

В одну секунду он и Клер были на дворе.

— Где главный тюремщик? — закричал лейтенант.

Потом, повернувшись к Клер, прибавил:

— Будьте спокойны, сударыня, он сейчас придет.

Явился помощник тюремщика.

— Господин лейтенант, — сказал он, — главного тюремщика нет. Его не могут найти.

— О, сударь! — вскричала Клер. — Это обстоятельство еще задержит нас!

— Нет, сударыня, приказ дан, стало быть, успокойтесь.

Виконтесса поблагодарила его одним из тех взглядов, которые могут принадлежать только женщине или ангелу.

— У тебя есть вторые ключи от всех камер? — спросил д’Оржемон у тюремщика.

— Есть, сударь, — отвечал тот.

— Отопри комнату господина де Каноля.

— Господина де Каноля, номера второго?

— Да, номер второй, поскорее.

— Мне кажется, — сказал тюремщик, — оба они сидят вместе, можно выбрать любого.

Тюремщики всегда любили шутить.

Но госпожа де Канб была так счастлива, что нисколько не рассердилась на эту глупую шутку… Она даже улыбнулась, она поцеловала бы тюремщика, если б поцелуй мог поторопить его и если б благодаря этому она могла увидеть Каноля на секунду раньше.

Наконец дверь открылась. Каноль, услышавший шаги в коридоре, узнавший голос Клер, бросился в ее объятия, и она, забыв, что он еще не ее муж и не любовник, страстно обняла его. Движение это было освящено опасностью, которой он подвергался, и вечной разлукой, в которую они заглянули, как в пропасть.

— Видите, друг мой, — сказала Клер, блиставшая радостью и гордостью, — видите, я держу слово; я выпросила вам прощение, как обещала, я пришла за вами, и мы сейчас отсюда уедем.

Во время этого разговора она вывела Каноля в коридор.

— Сударь, — сказал лейтенант, — вы можете посвятить всю вашу жизнь виконтессе, потому что именно ей обязаны спасением.

Каноль ничего не отвечал; он ласково взглянул на своего ангела-избавителя, нежно пожал ей руку.

— Не спешите так, — сказал лейтенант с улыбкой, — все уже кончилось, и вы свободны, стало быть, успеете распустить крылья.

Но виконтесса, не обращая внимания на его успокоительные слова, вела Каноля по коридорам. Каноль охотно шел за ней, перемигиваясь с лейтенантом. Пришли к лестнице, по ней спустились быстро, как будто у наших любовников были крылья, о которых говорил лейтенант. Наконец вышли во двор; еще одна дверь — и тюремный воздух не будет больше душить эти бедные сердца…

Вот и последняя дверь отворилась.

Но за дверью, на подъемном мосту, стояла толпа дворян, сторожей и стрелков: это был герцог де Ларошфуко со своими приспешниками.

Виконтесса де Канб вздрогнула, сама не зная почему. Каждый раз, как она встречала герцога, с нею случалось несчастье.

Что же касается до Каноля, то он, может быть, почувствовал что-нибудь, но это нисколько не отразилось на его лице.

Герцог поклонился виконтессе и Канолю, даже остановился, чтобы сказать им несколько комплиментов. Потом подал знак своим дворянам и свите, иду стая толпа расступилась.

Вдруг в глубине двора послышался голос, идущий из коридоров:

— В первой камере никого нет!.. Другого арестанта нет! Я т> более пяти минут и нигде никак не могу найти! слова вызвали сильное волнение у всех, кто слышал их; герцог де Ларошфуко вздрогнул и, не будучи в силах удержать первого движения, протянул руку к Канолю, как бы намереваясь остановить его.

Клер заметила это и побледнела.

— Пойдемте, пойдемте! — сказала она Канолю. — Скорее!

— Извините, сударыня, — возразил герцог, — я попрошу у вас минуту терпения. Позвольте выяснить это недоразумение; ручаюсь, дело займет не более минуты.

И по знаку герцога расступившаяся было толпа опять сомкнулась.

Каноль посмотрел на Клер, на герцога, на лестницу, с которой раздался голос, и сам побледнел.

— Но, сударь, зачем мне ждать? — спросила виконтесса. — Сама принцесса Конде подписала именной приказ об освобождении барона Каноля, вот он, посмотрите.

— Я в этом не сомневаюсь, сударыня, и вовсе не намерен оспаривать подлинность этого акта, он будет также действителен через минуту, как и теперь. Так извольте потерпеть, я сейчас послал человека выяснить, в чем дело, он тотчас вернется.

— Но что нам до этого? — возразила Клер. — Какая связь между господином де Канолем и арестантом номер один?

— Господин герцог, — сказал капитан телохранителей, которого Ларошфуко посылал для розысков, — мы искали везде и нище не нашли, арестант пропал, вместе с ним исчез и главный тюремщик. Сын его, которого мы расспрашивали, говорит, что отец его и арестант вышли в потайную дверь, ведущую к реке.

— Ого! — вскричал герцог. — Не знаете ли вы, господин де Каноль, чего-нибудь об этом? Ведь это бегство!

При этих словах Каноль все понял и все угадал. Он понял, что Нанон позаботилась о нем; он понял, что тюремщик приходил за ним, что именно его называл он братом мадемуазель де Лартиг, что Ковиньяк занял его место и, сам того не зная, нашел свободу там, где думал встретить смерть. Все эти мысли разом пронеслись в его голове. Он закрыл лицо обеими руками, побледнел и пошатнулся. Барон пришел в себя только потому, что виконтесса задрожала и схватила его за руку. Герцог заметил все эти признаки невольного ужаса.

— Запереть ворота! — закричал Ларошфуко. — Господин де Каноль, будьте добры остаться. Вы понимаете, надобно непременно объяснить все это.

— Но, герцог, — вскричала виконтесса, — вы не намерены, надеюсь, противиться приказанию принцессы?

— Нет, не намерен, сударыня, — отвечал герцог, — но думаю, что нужно доложить ей о том, что случилось. Я не скажу, что сам пойду к ней, вы можете подумать, что я хочу повлиять на мнение нашей августейшей повелительницы. Но я скажу: идите сами, сударыня, ибо вы лучше, нежели кто-нибудь, можете выпросить милость у принцессы.

Ленэ незаметно сделал знак Клер.

— Нет, я с ним не расстанусь! — вскричала виконтесса, судорожно схватив Каноля за руку.

— Я пойду к ее высочеству, — сказал Ленэ. — Пойдемте со мной, капитан, или вы, господин герцог.

— Пожалуй, я пойду с вами. Господин капитан останется здесь и займется обыском во время нашего отсутствия. Может быть, найдется и другой узник.

Как бы желая обратить особенное внимание на окончание своей фразы, герцог де Ларошфуко сказал несколько слов на ухо офицеру и вышел вместе с Ленэ.

В ту же минуту толпа, провожавшая герцога, оттеснила Каноля и Клер во двор, и ворота были заперты.

За какие-нибудь десять минут сцена эта приобрела такой серьезный и мрачный характер, что все присутствующие, бледные и безмолвные, с изумлением смотрели друг на друга и старались по глазам Каноля и Клер увидеть, кто из них более страдает. Каноль понял, что он должен подавать пример твердости. Он был серьезен и нежен со своею подругой; она, мертвенно-бледная, с покрасневшими глазами, едва держась на ногах, не выпускала его руки, прижимая ее к себе. На лице ее застыла странная улыбка, наводившая ужас. Шатаясь, она испуганным взглядом обводила толпу, в которой тщетно старалась найти друга…

Капитан, получивший приказание от герцога де Ларошфуко, что-то говорил потихоньку своим офицерам. Каноль, глаз которого был верен и ухо готово было уловить малейшее слово, способное превратить его сомнение в уверенность, услышал, несмотря на всю осторожность офицера, следующую фразу:

— Надо же как-то удалить отсюда эту бедную женщину.

Барон старался освободиться из нежных объятий, но Клер заметила его намерение и всеми силами держалась за него.

— Ах, — воскликнула она, — надо поискать еще; может быть, плохо искали, и этот человек найдется! Станем… все станем искать: не может быть, чтобы он бежал. В таком случае и господин де Каноль, верно, бежал бы вместе с ним. Господин капитан, прикажите искать, умоляю вас.

— Уже искали, сударыня, — отвечал тот, — да и теперь еще продолжают. Тюремщик знает, что подвергнется смертной казни, если не представит арестанта. Это в его интересах. Поэтому вы понимаете, как усердно он ищет беглеца.

— Боже мой! — прошептала Клер. — И господин Ленэ не идет!

— Терпение, дорогой друг, терпение, — сказал Каноль ласковым голосом, как обыкновенно разговаривают с детьми. — Господин Ленэ только что расстался с нами, едва ли успел он дойти до принцессы; дайте ему время, надобно рассказать об этом событии и потом принести нам ответ.

При этих словах он нежно пожал руку виконтессы.

Потом, заметив, что капитан, который остался начальником вместо герцога де Ларошфуко, пристально и с нетерпением на него смотрит, он спросил:

— Капитан, вам угодно переговорить со мной?

— Да, надо бы, сударь, — отвечал офицер, для которого присутствие виконтессы было пыткой.

— Сударь, — вскричала госпожа де Канб, — ведите нас к принцессе, умоляю вас! Не все ли вам равно? Лучше вести нас к ней, чем оставаться здесь в неизвестности. Принцесса увидит Каноля, сударь, увидит меня, я переговорю с ней, и она подтвердит свое слово.

— Но, — сказал офицер, сразу ухватившись за мысль виконтессы, — какая счастливая идея пришла вам в голову, сударыня! Подите к принцессе сами, она, верно, не откажет вам.

— Что скажете вы, барон? — спросила виконтесса. — Что, будет ли хорошо? Вы не захотите обманывать меня, скажите, что должна я делать?

— Ступайте, сударыня, — отвечал Каноль с чрезвычайным усилием.

Виконтесса отпустила руку, прошла несколько шагов, потом вернулась к любимому и вскричала:

— Нет! Нет! Я не расстанусь с ним!

Услышав, что ворота отворяются, она прибавила:

— А, слава Богу! Вот возвращаются Ленэ и герцог.

Действительно, вслед за бесстрастным герцогом вошел Ленэ. Смущение выражалось на его лице, руки дрожали. При первом взгляде, которым обменялся с ним несчастный советник, Каноль понял, что ему нет никакой надежды, что он решительно осужден.

— Ну что? — спросила виконтесса, бросившись навстречу к Ленэ так поспешно, что увлекла с собою Каноля…

— Принцесса не знает, что делать, — пробормотал Ленэ.

— Не знает, что делать? — вскричала Клер. — Что это значит?

— Это значит, что она спрашивает вас, — отвечал герцог, — хочет переговорить с вами.

— Это правда, господин Ленэ? — спросила Клер, не заботясь, что такой вопрос оскорблял герцога.

— Да, сударыня, — пробормотал Ленэ.

— А что будет с ним?

— С кем?

— С господином де Канолем.

— Господин де Каноль воротится в тюрьму, и вы передадите ему ответ принцессы, — сказал герцог.

— Вы останетесь с ним, господин Ленэ? — спросила Клер.

— Сударыня…

— Останетесь ли с ним? — повторила она.

— Я с ним не расстанусь.

— Поклянитесь. Вы не покинете его?

— Боже мой, — прошептал Ленэ, глядя на молодого человека, ждавшего решения судьбы своей, и на эту женщину, которую можно было убить одним словом. — Боже мой, уж если он осужден на смерть, то дай мне силу спасти хоть ее!

— Клянитесь, господин Ленэ.

— Клянусь, — сказал советник, с усилием прижимая ее руку к своему сердцу, готовому разорваться.

— Благодарю вас, сударь, — сказал Каноль потихоньку, — я понимаю вас.

Потом повернулся к виконтессе.

— Ступайте, сударыня, вы видите, что я вне опасности: я с господином Ленэ и герцогом.

— Не отпускайте ее, не поцеловавшись, — сказал Ленэ.

Холодный пот выступил на лбу у Каноля, в глазах у него потемнело; он удержал Клер, которая уже уходила, и, притворяясь, будто хочет сказать ей что-то на ухо, прижал ее к груди.

— Просите, но не унижайтесь, — сказал он ей на ухо. — Я хочу жить для вас, но вы должны желать, чтобы я жил всеми уважаемый.

— Я буду просить так, чтобы спасти тебя, — отвечала она. — Разве ты не муж мой перед Богом?

Каноль, отстраняясь, так легко коснулся губами ее шеи, что она даже не почувствовала его поцелуя; несчастная удалилась, не поцеловав его в последний раз. Однако у самых ворот она обернулась, но между нею и арестантом теснилась толпа.

— Друг мой, — сказала она, — где ты? Я уж не могу видеть тебя. Скажи одно слово… еще одно… чтобы я могла унести с собой звуки твоего голоса.

— Ступайте, Клер! — сказал он. — Я жду вас.

— Ступайте, ступайте, виконтесса, — сказал один сострадательный офицер, — чем скорее уйдете, тем скорее вернетесь.

Голос Клер послышался еще в отдалении:

— Господин Ленэ! Добрый мой Ленэ! Я вверяюсь вам, вы отвечаете мне за него.

И ворота затворились за нею.

— Наконец, и то не без труда, — сказал герцог-философ. — Насилу-то мы от нее освободились!

III

Едва виконтесса ушла, едва голос ее исчез в отдалении и ворота затворились за нею, офицеры тесно окружили Каноля и показались неизвестно откуда две зловещие фигуры. Они подошли к герцогу и униженно ждали его приказаний.

Герцог, не говоря ни слова, указал им на пленника.

Потом он подошел к нему и сказал, кланяясь с обыкновенной своей ледяной вежливостью:

— Сударь, вы, конечно, поняли, что по причине бегства вашего товарища вам выпадает несчастная участь, которая ему готовилась.

— Да, догадываюсь, сударь, — отвечал Каноль, — но в то же время я уверен, что ее высочество принцесса Конде простила меня лично. Я видел, да и вы только что могли видеть в руках виконтессы де Канб приказ о моем освобождении.

— Все это правда, сударь, — возразил герцог, — но принцесса не могла предвидеть того, что случилось.

— Так принцесса отказывается от своей подписи?

— Да, — отвечал герцог.

— Принцесса крови не сдержит честного слова?

Герцог оставался бесстрастным.

Каноль посмотрел вокруг.

— Что? Уже пора? — спросил он.

— Да, сударь.

— А я думал, что подождут до возвращения виконтессы де Канб; ей обещали ничего не делать во время ее отсутствия. Стало быть, сегодня никто не держит слова?

И арестант с упреком взглянул не на герцога де Ларошфуко, а на Ленэ.

— Ах, сударь, — вскричал тот со слезами на глазах, — простите нас! Принцесса решительно отказалась вас помиловать, хотя я долго просил ее. Бог мне свидетель! Спросите у герцога де Ларошфуко. Надобно отмстить за смерть несчастного Ришона, и принцесса была тверда как камень. Теперь, господин барон, судите меня сами: и вы, и виконтесса равно попали в страшное положение; простите меня, чувствую, что очень нуждаюсь в вашей снисходительности: я осмелился обрушить весь ужас на одну вашу голову, потому что вы солдат, вы дворянин.

— Так я ее уж не увижу! — прошептал Каноль, задыхаясь от волнения. — Вот почему вы советовали мне поцеловать ее в последний раз!

Рыдание, победившее твердость, разум и гордость, разорвало грудь Ленэ; он отошел назад и горько расплакался. Тут Каноль посмотрел проницательными глазами на всех окружающих его: он везде видел людей, взбешенных жестокой казнью Ришона и ждавших, не падет ли духом, в отличие от верского коменданта, осужденный; другие, втайне сочувствуя ему, старались скрыть волнение, вздохи и слезы.

— О, страшно подумать! — прошептал молодой человек, перед мысленным взором которого в этот момент с какой-то сверхчеловеческой ясностью пронеслась вся его жизнь. Короткие минуты радости казались в ней островами в целом океане страданий и слез. — Страшно! У меня была обожаемая женщина, она в первый раз сказала мне, что любит меня! Каким долгим и радостным казалось мне будущее! Мечты всей жизни моей осуществлялись! И вот в одну минуту, в одну секунду смерть отнимает все!

Сердце его сжалось, слезы навернулись на глаза. Но тут он вспомнил, что он, как сказал Ленэ, солдат и дворянин.

"Гордость, — думал он, — единственная ободряющая сила, существующая на свете, приди ко мне на помощь! Могу ли плакать о жизни, о таком ничтожном благе!.. Как стали бы окружающие меня враги смеяться, если б могли сказать: "Каноль плакал, узнав, что надобно идти на смерть!.." Что делал я в тот день, когда осаждали Сен-Жорж и когда жители Бордо так же хотели убить меня, как теперь? Я сражался, шутил, смеялся!.. Черт возьми! Во имя Неба, которое меня слышит и которое, может быть, несправедливо ко мне; во имя дьявола, который борется в эту минуту с моим ангелом-хранителем, я и теперь сделаю то же: если не буду сражаться, так все-таки стану смеяться, стану шутить".

В ту же минуту лицо его стало спокойным, как будто все чувства покинули его сердце, он пригладил черные свои кудри и твердым шагом, с улыбкой на устах подошел к герцогу де Ларошфуко и Ленэ:

— Господа, — сказал он, — вы знаете, что в этом мире, столь полном всевозможных странных и неожиданных случайностей, надо учиться привыкать ко всему. Мне нужна была — простите, что я вас об этом не попросил, — минута, чтобы свыкнуться с мыслью о смерти. Если это слишком много, то прошу простить, что я заставил вас ждать.

Глубокое удивление отразилось на лицах всех в толпе. Пленник понял, что все присутствующие переходят от изумления к восхищению им. Это сознание, для него приятное, возвысило его в собственных глазах и удвоило его силы.

— Я готов, господа, — сказал он, — я жду вас.

Герцог, на миг испытавший изумление, на минуту, стал по-прежнему хладнокровен и подал знак.

По этому знаку ворота растворились, и конвой приготовился идти.

— Позвольте, — вскричал Ленэ, желая выиграть время, — позвольте, герцог! Мы ведем господина де Каноля на смертную казнь, не так ли?

Герцог удивился. Каноль с любопытством взглянул на советника.

— Да, — сказал герцог.

— А если так, — продолжал Ленэ, — то этот достойный дворянин не может обойтись без духовника.

— Простите, сударь, напротив, — отвечал Каноль, — я вполне могу обойтись без него.

— Как? — спросил Ленэ, подавая арестанту знаки, которых тот не хотел понять.

— Ведь я гугенот, — отвечал Каноль, — и предупреждаю вас, гугенот самый закоренелый. Если хотите сделать мне последнее удовольствие, позвольте умереть в моей вере. — И, отказываясь от исповеди, он подал Ленэ знак, показывающий, что понял его и благодарен ему.

— В таком случае ничто не удерживает вас, пойдемте! — сказал герцог.

— Пусть он исповедуется, пусть он исповедуется! — закричали несколько ярых фанатиков.

Каноль приподнялся на цыпочках, спокойно и самоуверенно посмотрел кругом и, повернувшись к герцогу, сказал строго:

— Что за подлости хотят тут делать? Мне кажется, сударь, что только я один здесь имею право исполнять свою волю, потому что я герой праздника. Поэтому я отказываюсь переменять веру, но требую эшафота, притом как можно скорее, теперь уж мне надоело ждать.

— Молчать! — закричал герцог, обращаясь к толпе.

Когда под действием его голоса и взгляда сразу же воцарилось молчание, герцог сказал Канолю:

— Сударь, поступайте как вам угодно.

— Покорно благодарю, сударь. Так пойдем же… и пойдем поскорее…

Ленэ взял Каноля за руку.

— Напротив, идите медленнее, — сказал он. — Кто знает будущее? Могут дать отсрочку, могут одуматься, может случиться какое-нибудь важное событие. Идите медленнее, заклинаю вас именем той, которая вас любит, которая будет так плакать, если узнает, что мы спешили…

— О, не говорите мне о ней, прошу вас, — отвечал Каноль. — Все мое мужество исчезает при мысли, что я навсегда разлучаюсь с нею… Нет! Что я говорю?.. Напротив, господин Ленэ, говорите мне о ней, повторяйте, что она любит меня, будет любить всегда и будет плакать обо мне.

— Ну, доброе и бедное дитя, — отвечал Ленэ, — мужайтесь! Помните, что на нас смотрят и не знают, о чем мы говорим.

Каноль гордо поднял голову, и, благодаря этому полному грации движению, красивые его кудри черными локонами рассыпались по плечам. Конвой вышел уже на улицу: множество факелов освещали шествие и так что можно было видеть спокойное и улыбающееся лицо пленника.

Он слышал, как плакали некоторые женщины, а другие говорили:

— Бедный барон! Как он молод! Как хорош!

Шествие безмолвно подвигалось вперед, наконец Каноль сказал:

— Ах, господин Ленэ, как бы мне хотелось видеть ее еще раз.

— Хотите, я пойду за ней? Хотите, я приведу ее сюда? — спросил Ленэ, лишившись всей своей твердости.

— Да, да, — прошептал Каноль.

— Хорошо, я иду, но вы убьете ее.

"Тем лучше, — мелькнула эгоистическая мысль в уме молодого человека. — Если ты убьешь ее, то она никогда не будет принадлежать другому".

Потом вдруг Каноль превозмог последний припадок слабости и сказал:

— Нет, нет!

И, удерживая Ленэ за руку, прибавил:

— Вы обещали ей оставаться со мной, оставайтесь!

— Что он говорит? — спросил герцог у командира стражи.

Каноль услышал его вопрос.

— Я говорю, герцог, — отвечал он, — что не думал, как далеко от тюрьмы до эспланады.

— Увы, не жалуйтесь, бедный молодой человек, — прибавил Ленэ, — вот мы и пришли.

Действительно, факелы, освещавшие шествие и авангард, шедший впереди конвоя, скоро исчезли за поворотом улицы.

Ленэ пожал руку молодому человеку и, желая сделать последнюю попытку, прежде чем они придут к месту казни, подошел к герцогу.

— Сударь, — сказал он вполголоса, — еще раз умоляю, сжальтесь, будьте милостивы! Казнью господина де Каноля вы вредите нашему делу.

— Напротив, — возразил герцог, — мы доказываем, что считаем наше дело правым, потому что не боимся мстить.

— Такое мщение возможно только между равными, господин герцог! Что бы вы ни говорили, королева все-таки королева, а мы ее подданные.

— Не станем спорить о таких вопросах при господине де Каноле, — сказал герцог вслух, — вы же понимаете, что это неприлично.

— Не будем говорить о помиловании при господине герцоге, — заметил Каноль, — вы видите, он намерен совершить государственный переворот; зачем мешать ему из-за такой безделицы…

Герцог не возражал, но по его сжатым губам, по его злобному взгляду видно было, что удар достиг цели. Между тем процессия двигалась вперед, и Каноль наконец вышел на эспланаду. Вдалеке, на другом конце площади, шумела толпа, окружавшая свободную площадку, очерченную линией блестящих мушкетных стволов. В середине ее возвышалось что-то черное и бесформенное, неясно рисовавшееся во мраке. Каноль подумал, что это обыкновенный эшафот. Но вдруг факелы на середине площади осветили этот мрачный предмет и обрисовали страшный силуэт виселицы.

— Виселица! — вскричал Каноль, останавливаясь и указывая на нее. — Что там такое? Не виселица ли, господин герцог?

— Да, вы не ошибаетесь, — отвечал герцог хладнокровно.

Краска негодования выступила на лице молодого человека; он оттолкнул двух солдат, провожавших его, и одним прыжком очутился лицом к лицу с Ларошфуко.

— Сударь, — вскричал он, — вы забыли, что я дворянин? Все знают, даже и сам палач, что дворянину следует отсечь голову.

— Бывают обстоятельства, сударь…

— Сударь, — перебил Каноль, — говорю вам не только от своего имени, а от имени всего дворянства, в котором вы занимаете такое высокое положение, вы, бывший принцем и теперь носящий титул герцога. Бесчестие это падет не на меня, невинного, а на всех вас, на всех, потому что вы повесите одного из ваших же, дворянина!

— Король повесил Ришона, сударь!

— Нет, сударь, Ришон был храбрый солдат и благороден душой, насколько это возможно, но он не был дворянин по рождению, а я дворянин.

— Вы забываете, — сказал герцог, — что здесь дело идет о мщении; если бы вы были принц крови, вас все равно бы повесили.

Каноль инстинктивно хотел обнажить шпагу, но шпаги на нем не было. Понимание положения вернуло ему силу, гнев его утих, он понял, что его преимущество в его слабости.

— Господин философ, — сказал он, — горе тем, кто пользуется правом такого мщения, и вдвойне горе тому, кто, пользуясь этим правом, забывает человеколюбие! Я не прошу пощады — прошу правосудия. Есть люди, которые любят меня, сударь, я намеренно останавливаюсь на этом слове, потому что вы не знаете, что значит любить, это мне известно. И что же? В сердцах этих людей вы навсегда запечатлеете вместе с воспоминанием о моей смерти гнусный вид виселицы. Убейте меня ударом шпаги, застрелите меня, дайте мне ваш кинжал, и я заколю себя сам, а потом вы повесите мой труп, если это вам доставляет удовольствие.

— Ришона повесили живого, сударь, — холодно возразил герцог.

— Хорошо. Теперь выслушайте меня. Со временем страшное несчастие падет на вашу голову, тоща вспомните, что этим несчастием само Небо наказывает вас. Что касается меня, то я умираю с убеждением, что вы виновник моей смерти.

И Каноль, бледный, дрожащий, но полный негодования и мужества, имевший еще силы выказать черни свою гордость и презрение, подошел к виселице и поставил ногу на первую ступеньку лестницы.

— Теперь, господа палачи, — сказал он, — делайте свое дело!

— Да он только один! — закричала толпа в изумлении. — Давайте другого! Где другой? Нам обещали двоих!

— А, вот это утешает меня, — сказал Каноль с улыбкой. — Эта добрая чернь недовольна даже тем, что вы делаете для нее. Слышите вы, господин герцог?

— Смерть ему! Смерть ему! Мщение за Ришона! — рычали десять тысяч голосов.

Каноль подумал:

"Если я приведу их в бешенство, то они могут разорвать меня на куски и я не буду повешен; как взбесится герцог!"

Поэтому он закричал:

— Вы трусы! Я узнаю некоторых из вас. Вы были при штурме Сен-Жоржа, я видел, как вы бежали… Теперь вы мстите мне за то, что я тоща вас побил.

Ему отвечали ревом.

— Вы трусы! — повторил он. — Вы бунтовщики, подлецы!

Ножи заблистали, и к подножью виселицы посыпались камни.

— Хорошо, — прошептал Каноль.

Потом прибавил вслух:

— Король повесил Ришона и прекрасно сделал; когда он возьмет Бордо, так повесит еще немало других.

При этих словах толпа хлынула, как поток, на эспланаду, опрокинула стражу, палисады и с ревом бросилась к пленнику.

В ту же минуту по приказанию герцога один из палачей приподнял Каноля, а другой надел ему на шею веревку.

Каноль, почувствовав ее на шее, начал кричать и браниться еще громче: он хотел быть убитым вовремя, и ему нельзя было терять ни минуты. Он осмотрелся: везде он видел горящие глаза и грозящее оружие.

Только один человек, солдат, сидевший на лошади, показал ему мушкет.

— Ковиньяк! Это Ковиньяк! — вскричал Каноль, хватаясь за лестницу обеими руками, которых ему не связали.

Ковиньяк своим оружием подал знак тому, которого не мог спасти, и прицелился.

Каноль понял его.

— Да! Да! — вскричал он, кивнув головой.

Теперь скажем, каким образом Ковиньяк попал на эспланаду.

IV

Мы видели, что Ковиньяк выехал из Либурна, и знаем, с какой целью.

Доехав до своих солдат, находившихся под командой Фергюзона, он на некоторое время остановился. Не для отдыха, а для исполнения намерения, которое было придумано его изобретательным умом не более как за полчаса во время быстрой езды.

Во-первых, он сказал себе, и весьма справедливо, что если он явится к принцессе после известных нам происшествий, то мадам Конде, приказавшая повесить Каноля, против которого она ничего не имела, верно, не преминет повесить его, Ковиньяка, которого она могла упрекать во многом. Стало быть, поручение его будет исполнено только отчасти, то есть Каноль, возможно, будет спасен, а самого его повесят… Поэтому он быстро обменялся платьем с одним из своих солдат, велел Барраба, менее известному принцессе, надеть лучший его кафтан и вместе с ним во весь опор поскакал по дороге в Бордо. Одно только беспокоило его: содержание письма, которое ему предстояло предъявить и которое сестра его написала с полным убеждением, что для спасения Каноля стоит только показать эту бумагу принцессе. Беспокойство его возросло до такой степени, что он решился просто-напросто прочесть письмо, уверяя себя, что самый лучший дипломат не может успешно вести переговоры, если не знает до конца дела, которое ему поручено. Притом же, надо сказать, Ковиньяк не грешил слишком большим доверием к ближнему, и Нанон, хотя была сестра его — а скорее даже именно поэтому, — однако могла с полным основанием сердиться на брата, во-первых, за приключение в Жольне, во-вторых, за неожиданное бегство из замка Тромпет; могла также, приняв на себя роль судьбы, возвратить все на свои места, то есть вернуть Ковиньяка в тюрьму, что, впрочем, было в традициях семьи.

Ковиньяк с легким сердцем распечатал и прочел письмо, запечатанное простым воском; оно произвело на него странное и горестное впечатление.

Вот что писала Нанон:

"Ваше высочество!

За смерть несчастного Ришона Вам нужна искупительная жертва, но не берите невинного, возьмите настоящую преступницу. Не хочу, чтобы господин де Каноль умер; убить его — значило бы мстить за убийство тоже убийством. Когда Вы будете читать это письмо, мне останется ехать до Бордо не более льё. Я еду со всем своим достоянием. Вы выдадите меня черни, которая ненавидит меня и уже два раза хотела меня задушить, а себе оставите мое богатство, которое доходит до двух миллионов. О Ваше высочество, на коленях молю оказать мне эту милость! Я отчасти причина нынешней войны: если я умру, провинция успокоится и Вы восторжествуете. Ваше высочество, прикажите отсрочить казнь на четверть часа. Вы освободите Каноля только тогда, когда я буду в Ваших руках; но тогда Вы отпустите его непременно, не так ли?

А я вечно буду Вашей почтительной и благодарной

Нанон де Лартиг".

Прочитав письмо, Ковиньяк изумился, почувствовав, что на сердце у него тяжело, а на глазах — слезы.

С минуту он просидел безмолвно и неподвижно, как бы не веря тому, что прочитал. Потом вдруг воскликнул:

— Стало быть, правда, что на свете есть люди сердца, великодушные из одного удовольствия быть великодушными! Что ж, черт возьми! Они увидят, что и я могу быть благородным, когда нужно!

Между тем он подъехал уже к городским воротам и отдал письмо Барраба со следующим коротким наставлением:

— Что бы тебе ни говорили, отвечай только: "От короля!", а письмо отдай непременно самой принцессе.

Барраба отправился ко дворцу, занимаемому принцессой, а Ковиньяк — к замку Тромпет.

Барраба не встретил препятствий; улицы были пусты, город казался мертвым, все жители бросились на эспланаду. У ворот дворца часовые хотели остановить его, но, как приказал ему Ковиньяк, он взмахнул письмом и громко закричал:

— От короля!.. От короля!

Часовые приняли его за придворного курьера и подняли свои алебарды.

Во дворец Барраба въехал так же, как в город.

Уже не в первый раз, как известно, достойный лейтенант метра Ковиньяка имел честь являться к принцессе Конде. Он спрыгнул с лошади и, зная дорогу, поспешно взбежал по лестнице, пробился сквозь испуганных лакеев до внутренних апартаментов; тут он остановился, потому что увидел принцессу и перед нею другую даму на коленях.

— О ваше высочество! Сжальтесь, во имя Неба! — говорила она.

— Клер, — отвечала принцесса, — оставь меня, будь рассудительна, вспомни, что мы отказались быть женщинами, как отказались от женского платья: мы помощники принца и должны покоряться только политическому расчету.

— Ах, ваше высочество! — вскричала Клер. — Для меня нет уже политических партий, нет политических расчетов, нет никаких мнений; у меня только он один в целом мире, и этот мир он должен покинуть. Когда это случится, мне останется только смерть!..

— Клер, дитя мое, я уж сказала тебе, что невозможно исполнить твою просьбу, — отвечала принцесса. — Они убили у нас Ришона, если мы не отплатим им тем же — мы обесчещены.

— О ваше высочество! Какое бесчестье в помиловании? Какое бесчестье в том, чтобы пользоваться привилегией, предоставленной владыке небесному и владыкам земным? Одно слово, ваше высочество! Он ждет, несчастный!

— Но ты с ума сошла, Клер. Я говорю тебе, что это невозможно.

— Но я сказала ему, что он спасен; показала ему акт о помиловании, подписанный вашей рукой; уверила его, что вернусь с подтверждением этой милости.

— Я помиловала с условием, что другой заплатит за него; почему упустили того?

— Каноль не виноват в этом бегстве, клянусь вам. Притом же тот еще не спасся, может быть, его найдут.

"Как бы не так!" — подумал Барраба, вошедший именно в эту минуту.

— Ваше высочество, его уведут… Ваше высочество, время бежит… Им надоест ждать!

— Ты права, Клер, — сказала принцесса. — Я приказала все кончить к одиннадцати часам; вот бьет одиннадцать, стало быть, все кончено.

Виконтесса вскрикнула и приподнялась; вставая, она встретилась лицом к лицу с Барраба.

— Кто вы? Что вам нужно? — вскричала она. — Уж не пришли ли вы известить о его смерти?

— Нет, сударыня, — отвечал Барраба, принимая самый приветливый вид. — Напротив, я хочу спасти его.

— Как? — вскричала виконтесса. — Говорите скорее!

— Тем, что отдам это письмо госпоже принцессе.

Виконтесса де Канб протянула руку, выхватила у посланного письмо и, подавая его принцессе, сказала:

— Не знаю, что написано в этом письме, но, во имя Неба, извольте прочесть.

Принцесса распечатала письмо и прочла вслух, а виконтесса де Канб, все более бледнея, с жадностью ловила каждое слово.

— От Нанон! — вскричала принцесса, прочитав письмо. — Нанон здесь! Нанон предается в наши руки! Где Ленэ? Где герцог? Эй, кто-нибудь!

— Я готов исполнить всякое поручение вашего высочества, — сказал Барраба.

— Спешите на эспланаду, туда, где совершается казнь: скажите, чтоб они остановились! Но нет, вам не поверят!

Принцесса схватила перо, написала на письме: "Остановить казнь!" и отдала Барраба. Он бросился из комнаты.

— О, — прошептала виконтесса, — она любит его больше, чем я, и к несчастью для меня, ей будет он обязан жизнью.

Сраженная этой мыслью, она упала в кресло, — она, которая мужественно встречала все удары этого ужасного дня.

Между тем Барраба не терял ни секунды; он не сошел, а слетел с лестницы, вскочил на лошадь и во всю прыть поскакал на эспланаду.

Пока Барраба был во дворце, Ковиньяк поехал прямо в замок Тромпет. Тут под прикрытием ночи, надвинув широкую шляпу до самых глаз, что сделало его неузнаваемым, он расспросил сторожей, узнал о подробностях собственного своего побега и о той цене, которую Каноль заплатит за него. Затем инстинктивно, сам не зная, что делает, он поскакал на эспланаду, в бешенстве шпорил лошадь, гнал ее сквозь толпу, убивая и давя встречных.

Доскакав до эспланады, он увидел виселицу и закричал, но голос его был заглушен криками толпы, которую нарочно взбесил Каноль, чтобы она его растерзала.

В эту-то минуту Каноль заметил Ковиньяка, угадал его намерение и показал кивком головы, что рад видеть его.

Ковиньяк приподнялся на стременах, посмотрел кругом, не идет ли Барраба или посланный от принцессы с приказанием остановить казнь… Но увидел только Каноля, которого палач силился оторвать от лестницы и повесить.

Каноль рукою показал Ковиньяку на сердце.

Тут-то Ковиньяк взялся за мушкет, прицелился и выстрелил.

— Благодарю, — сказал Каноль, простирая к нему руки. — По крайней мере, я умираю смертью солдата!

Пуля пробила ему грудь.

Палач приподнял тело, оставшееся на позорной веревке; но это был только труп.

Выстрел Ковиньяка раздался как сигнал, в ту же минуту раздалась еще тысяча мушкетных выстрелов. Чей-то голос закричал:

— Постойте! Постойте! Отрежьте веревку!

Но его нельзя было услышать в реве толпы; притом же пуля перерезала веревку, пытавшийся сопротивляться конвой был опрокинут чернью; виселица была вырвана из земли, ниспровергнута, разбита, разрушена; палачи бежали, толпа налетела как туча, схватила труп, разорвала его и потащила куски по городу.

Толпа, неразумная в своей ненависти, думала ужесточить мучения дворянина, но, напротив, спасла его от гнусной казни, которой он так боялся.

Во время этого столпотворения Барраба пробрался к герцогу и, хотя сам видел, что опоздал, однако вручил ему письмо.

Герцог, оказавшись среди ружейных выстрелов, ограничился тем, что отошел немного в сторону: в своей храбрости он был так же холоден и спокоен, как во всем, что делал.

Он распечатал и прочел письмо.

— Жаль, — сказал он, повертываясь к своим офицерам, — предложение этой Нанон было бы лучше, но что сделано, то сделано.

Потом, подумав с минуту, прибавил:

— Кстати… она ждет нашего ответа за рекой; попробуем устроить и это дельце.

И, не заботясь более о посланном, он пришпорил лошадь и отправился вместе со своей свитой ко дворцу принцессы.

В ту же минуту гроза, с некоторого времени нависшая над Бордо, разразилась и сильный дождь с громом пал на эспланаду, чтобы смыть с нее кровь невинного.

V

Пока в Бордо происходили описанные выше события, пока чернь волочила по улицам останки несчастного Каноля, пока герцог де Ларошфуко льстил гордости принцессы, уверяя ее, что она обладает властью сделать столько же зла, сколько и королева, пока Ковиньяк с Барраба скакали к городским воротам, понимая, что миссия их закончилась, — пока все это происходило, карета, запряженная четверкой лошадей, выбившихся из сил и покрытых пеной, остановилась на берегу Жиронды, напротив Бордо, между селениями Белькруа и Бастид.

Только что пробило одиннадцать часов.

Слуга, скакавший за каретой на лошади, соскочил с нее тотчас, как только увидел, что карета остановилась, и отворил дверцу.

Из кареты поспешно вышла дама, посмотрела на небо, освещенное кровавым отблеском, и прислушалась к отдаленным крикам и шуму.

— Ты уверена, что нас никто не преследовал? — спросила она у своей горничной, которая вышла из кареты вслед за нею.

— Совершенно уверена, сударыня, — отвечала горничная, — оба верховых, остававшиеся позади по вашему приказанию, уже приехали; они никого не видели, ничего не слышали.

— А ты, ты ничего не слышишь с этой стороны, от города?

— Кажется, слышу вдалеке крики.

— А ничего не видишь?

— Вижу какое-то зарево, похожее на пожар.

— Это факелы.

— Точно так, сударыня, они мелькают, передвигаются, точно блуждающие огоньки. Изволите слышать, сударыня? Крики усиливаются, почти можно расслышать их.

— Боже мой, — вскричала молодая женщина, падая на колени прямо в дорожную грязь. — Боже мой! Боже мой!

То была единственная ее молитва. Одно это слово было у нее на уме, уста ее могли произносить только одно это слово: имя того, кто мог совершить чудо, мог спасти ее.

Горничная не ошиблась: факелы мелькали, крики, казалось, приближались. Послышался ружейный выстрел, за ним тотчас началась стрельба, потом страшный шум, потом факелы погасли, крики как бы отдалились. Пошел дождь, разразилась гроза, но молодая женщина не обращала на это внимания. Она боялась не грозы…

Она не могла отвести глаз от того места, где раньше видела столько факелов, где слышала такой шум. Теперь она ничего не видела, ничего не слышала и при свете молний ей казалось, что все там опустело.

— О, — вскричала она, — у меня нет сил ждать долее! В Бордо! Везите меня в Бордо!

Вдруг послышался конский топот. Он быстро приближался.

— Наконец-то они едут! — вскричала она. — Вот они! Прощай, Франсинетта, уйди, я одна должна встретить их. Посади ее к себе на лошадь, Ломбар, и оставь в карете все, что я привезла с собой.

— Но что хотите вы делать, сударыня? — спросила испуганная горничная.

— Прощай, Франсинетта, прощай!

— Но куда вы изволите идти, сударыня? Почему мы должны проститься?

— Я иду в Бордо.

— Во имя Неба, не ходите туда, сударыня! Они убьют вас!

— Для того-то я и иду туда.

— О, сударыня!.. Ломбар, скорее сюда! Помогите мне, Ломбар, остановить ее!

— Тише. Уйди, Франсинетта. Я не забыла тебя в завещании, успокойся. Прошу тебя, уйди, я не хочу, чтобы с тобой случилось несчастье. Ступай! Они уже близко… Смотри, вот они!

Действительно, показался всадник, за которым на некотором расстоянии скакал другой. Лошади тяжело дышали.

— Сестра! Сестра! — закричал тот, кто приблизился первым. — А, я приехал вовремя!

— Ковиньяк! — сказала Нанон. — Что? Условились ли вы? Ждут ли меня? Едем ли мы?

Но Ковиньяк вместо ответа соскочил с лошади. Он схватил в объятия Нанон, которая не противилась, неподвижная, как могут быть неподвижны призраки или сумасшедшие. Ковиньяк положил ее в карету, посадил к ней Франсинетту и Ломбара, запер дверцу и вскочил на лошадь.

Бедная Нанон пришла в этот момент в себя, но напрасно старалась освободиться.

— Не выпускайте ее, — кричал тем временем Ковиньяк, — ни за что в мире не выпускайте ее! Барраба, стереги другую дверцу, а тебе, кучер, если ты хоть секунду поедешь не галопом, я размозжу голову!

Он раздавал приказания так быстро, что ему не сразу повиновались. Карета не спешила двигаться, лакеи тряслись от страха, лошади дрожали и не шли.

— Да поторопитесь же, тысяча чертей! — заревел Ковиньяк. — Вот они уже скачут! Скачут!

Действительно, вдали послышался конский топот, который приближался, как отдаленный гром, быстро и грозно.

Страх заразителен. Кучер по голосу Ковиньяка понял, что грозит какая-то страшная опасность, схватил вожжи и спросил:

— Куда ехать?

— В Бордо, в Бордо! — кричала Нанон из кареты.

— В Либурн, гром и молния! — закричал Ковиньяк.

— Сударь, лошади падут прежде, чем мы успеем проехать два льё.

— Да мне и не нужно, чтобы они проехали так много! — закричал Ковиньяк и принялся погонять коней шпагой. — Только бы дотащили они нас до отрада Ферпозона; вот все, что требуется.

Тяжелая карета двинулась с места и покатилась со страшной быстротой. Люди и лошади, потные, задыхающиеся, окровавленные, подбадривали друг друга: одни криками, другие ржанием.

Нанон пробовала противиться, выпрыгнуть из кареты, но борьба истощила ее силы, она упала, истомленная, почти без чувств, она уже ничего не слышала, ничего не видела. Когда она силилась отыскать Ковиньяка в этом хаосе быстро двигавшихся теней, голова у нее закружилась, она закрыла глаза, вскрикнула и упала, похолодевшая, на руки Франсинетты.

Ковиньяк обогнал карету, он скакал впереди лошадей. Из-под копыт его коня дождь искр летел на камни дороги.

— Ко мне, Ферпозон, ко мне! — кричал он.

В отдалении послышалось что-то вроде "ура!"

— Ад! — заорал Ковиньяк. — Ад, ты опять против меня, но думаю, что сегодня ты опять проиграешь! Эй, Ферпозон, сюда, сюда!

Два или три выстрела раздались за каретой. Впереди нее ответили целым залпом.

Карета остановилась. Две лошади пали от усталости, одна — от пули.

Ферпозон со своим отрядом напал в это время на людей герцога де Ларошфуко. Так как солдаты Ферпозона были втрое многочисленнее неприятеля, то бордосцы не смогли выдержать нападения. Они повернули лошадей, и все, победители и побежденные, преследующие и преследуемые, как облако, уносимое ветром, исчезли во мраке.

Один Ковиньяк с лакеями и Франсинеттой остался около Нанон, лежавшей без чувств.

К счастью, оставалось только шагов сто до селения Карбонблан. Ковиньяк донес Нанон на руках до первого дома в предместье. Тут, приказав приготовить экипаж, он положил сестру на постель и, вынув из одежды на своей груди какую-то вещь, которую Франсинетта не могла рассмотреть, вложил ее в судорожно сжатую руку несчастной женщины.

На другой день, выйдя из тяжкого своего состояния, которое она считала страшным сном, Нанон поднесла руку к лицу, и что-то мягкое и благовонное коснулось ее бледных губ.

То был локон Каноля.

Ковиньяк с опасностью для жизни геройски вырвал его у кровожадных бордосцев.

VI

Восемь дней и восемь ночей без памяти и без чувств лежала виконтесса де Канб в постели, куда ее перенесли, когда она узнала страшную новость.

Служанки ее ухаживали за нею, а Помпей сторожил дверь. Только он, старый слуга Клер, становясь на колени перед кроватью несчастной своей хозяйки, мог пробуждать в ней искру разума.

Многочисленные посетители осаждали эту дверь; но верный конюший, строгий в исполнении приказа, как старый солдат, храбро защищал вход, во-первых, по убеждению, что всякий гость, кто бы он ни был, будет неприятен его госпоже, а во-вторых, по приказанию доктора, который боялся всякого сильного волнения для виконтессы.

Каждое утро в дом несчастной молодой женщины являлся Ленэ, но и ему точно так же отказывали, как и всем прочим посетителям. Сама принцесса приехала туда один раз с большою свитой после посещения матери несчастного Ришона, которая жила в одном из предместий города. Кроме желания выразить виконтессе свое участие, принцесса хотела афишировать свое полное беспристрастие.

Поэтому она приехала к больной, собираясь сыграть роль милостивой повелительницы. Но Помпей почтительно доложил ее высочеству, что ему дано приказание, от которого он не может отступить, что все мужчины, даже герцоги и генералы, что все дамы, даже принцессы, должны покоряться этому приказанию, а принцесса Конде более всех прочих: после несчастья, недавно случившегося, ее посещение могло страшно изменить состояние больной.

Принцесса, исполнявшая или думавшая, что исполняет свой долг, и желавшая лишь одного — уехать поскорее, не заставила Помпея дважды повторить отказ и ретировалась со всей своею свитой.

На девятый день Клер пришла в себя. Заметили, что во время бреда, который продолжался все восемь дней двадцать четыре часа в сутки, она ни на минуту не переставала плакать. Хотя обыкновенно лихорадка сушит слезы, виконтесса так плакала, что возле ее глаз появились красные и светло-синие круги, как у величественной Святой девы Рубенса.

На девятый день, как мы уже сказали, в ту минуту, как уже отчаивались и не ожидали улучшения, виконтесса вдруг, как по волшебству, пришла в себя: слезы ее иссякли, глаза ее осмотрели комнату и с печальной улыбкой остановились на служанках, которые так усердно ухаживали за ней, и на Помпее, который так ревностно охранял ее.

Несколько часов просидела она безмолвно, опершись на локоть, упорно обдумывая одну и ту же мысль, которая беспрестанно восставала с новой силой в ее возвратившемся сознании.

Потом, не задумываясь, достанет ли у нее сил на исполнение созревшего решения, она сказала:

— Оденьте меня!

Изумленные служанки подошли к ней и хотели возражать. Помпей сделал три шага в комнату и молитвенно сложил руки.

Между тем виконтесса повторила ласково, но с твердостью:

— Я велела одеть себя… Одевайте меня!

Служанки повиновались. Помпей поклонился и, пятясь, вышел.

Увы! На розовых и пухлых щеках госпожи де Канб появились мертвенная бледность и худоба. Рука ее, все еще прелестная и изящной формы, казалась прозрачною. Грудь ее матовой белизной слоновой кости соперничала с батистом, которым ее прикрыли. Под кожей виднелись синеватые жилки, признак истощения от долгих страданий. Платья, которые она надевала так недавно и которые обрисовывали ее стан так изящно, теперь ниспадали длинными и широкими складками. Ее одели, как она желала, но туалет занял много времени, потому что она была очень слаба и три раза чуть не упала в обморок.

когда ее одели, она подошла к окну, но вдруг отпрянула, как будто вид неба и города испугал ее, села к столу, спросила перо и бумагу и написала принцессе Конде письмо, в котором просила аудиенции.

Через десять минут после того, как Помпей отвез письмо к принцессе, послышался стук кареты. Она остановилась перед домом. Тотчас доложили о приезде маркизы де Турвиль.

— Правда, — спросила она виконтессу де Канб, — что вы изволили писать к принцессе Конде и просить у нее аудиенции?

— Да, сударыня, — отвечала Клер. — Неужели мне отказывают?

— О нет, напротив, дорогое дитя. Принцесса прислала меня сказать вам, что вы же хорошо знаете: вам не нужно просить об аудиенции, ее высочество готова принять вас всегда, во всякое время дня и ночи.

— Благодарю вас, сударыня, я сейчас воспользуюсь этим позволением.

— Что такое? — вскричала маркиза де Турвиль. — Как! Вы хотите выехать из дома в таком состоянии?

— Успокойтесь, сударыня, — отвечала Клер, — я чувствую себя совсем хорошо.

— И вы приедете?

— Через минуту.

— Так я поеду предупредить ее высочество о скором вашем приезде.

И маркиза де Турвиль вышла, сделав, как и при своем появлении, церемонный реверанс виконтессе.

Известие о таком неожиданном посещении, само собою разумеется, произвело сильное волнение среди немногочисленных придворных принцессы. Положение виконтессы внушало им живейшее участие, потому что далеко не все одобряли действия принцессы при последних событиях.

Любопытство было возбуждено в высшей степени; офицеры, придворные дамы и кавалеры заполнили кабинет принцессы Конде, они почти не могли поверить, что Клер приедет: еще накануне все думали, что она находится в отчаянном положении.

Вдруг доложили:

— Госпожа виконтесса де Канб!

Клер вошла в кабинет.

При виде этого лица, бледного как воск, холодного и неподвижного как мрамор, этих обведенных темными кругами глаз, где мерцала одна-единственная искорка — последний остаток горьких слез, со всех сторон вокруг принцессы раздался горестный шепот.

Клер, по-видимому, не услышала его.

Смущенный Ленэ пошел к ней навстречу и робко протянул ей руку.

Но Клер не ответила ему на приветствие. В поклоне, полном благородства, она склонилась перед принцессой Конде и подошла к ней через всю залу твердым шагом, хотя была очень бледна и на каждом шагу казалось, что она непременно упадет.

Принцесса, тоже бледная и чрезвычайно встревоженная, встретила ее с чувством, похожим на ужас. Она хотела скрыть это чувство, но оно против воли выразилось на ее лице.

Виконтесса сказала торжественным голосом:

— Ваше высочество, я просила у вас аудиенции, которую вы изволили назначить мне, чтобы спросить у вас при всех: с тех пор как я имею честь служить вам, довольны ли вы моею верностью и усердием?

Принцесса поднесла платок к губам и пробормотала:

— Разумеется, дорогая виконтесса, всегда, во всех случаях я была вами довольна и не один раз благодарила вас.

— Свидетельство вашего высочества для меня драгоценно, — отвечала виконтесса, — потому что оно дозволяет просить у вас милости дать мне отставку.

— Как! — вскричала принцесса… — Вы покидаете меня, Клер?

Виконтесса почтительно поклонилась и молчала.

На всех лицах видны были стыд, раскаяние или грусть. Зловещая тишина повисла над собранием.

— Но почему же вы оставляете меня? — спросила принцесса.

— Мне остается жить недолго, ваше высочество, — отвечала виконтесса, — и эти немногие дни мои я желала бы употребить на спасение души.

— Клер, дорогая Клер! — вскричала принцесса. — Но подумайте же…

— Ваше высочество, — перебила виконтесса, — я должна испросить у вас две милости; могу ли я надеяться, что вы мне их окажете?

— О, говорите, говорите! — вскричала принцесса Конце. — Я буду так счастлива, если сумею сделать для вас что-нибудь.

— Вы это можете, ваше высочество.

— Так скажите, что?

— Во-первых, назначьте меня настоятельницей монастыря святой Радегонды; место это вакантно со времени смерти госпожи Монтиви.

— Вас в аббатство, милая дочь моя! Что вы такое говорите!

— Во-вторых, ваше высочество, — продолжала Клер слегка дрожащим голосом, — позвольте мне предать земле в моем поместье Канб тело жениха моего, барона Луи де Каноля, убитого жителями Бордо.

Принцесса отвернулась и дрожащей рукой схватилась за сердце. Герцог де Ларошфуко побледнел и растерялся. Ленэ отворил дверь кабинета и выбежал.

— Ваше высочество не отвечаете, — спросила Клер, — вы отказываете мне? Может быть, я прошу слишком много?

Принцесса могла только кивнуть головой в знак согласия и упала без чувств.

Клер повернулась, прямая как статуя; все дали ей дорогу. Она прошла прямо и бесстрастно между этими людьми, которые склонялись перед ней.

Только когда она вышла из залы, придворные заметили, что никто не подумал помочь принцессе.

Через пять минут на дворе застучала карета: виконтесса уехала из Бордо.

— Что вы решили, ваше высочество? — спросила маркиза де Турвиль у принцессы, когда та пришла в себя.

— Исполнить обе только что высказанные просьбы виконтессы де Канб и вымолить у нее прощение.

Эпилог

I

АББАТИСА МОНАСТЫРЯ СВЯТОЙ РАГЕДОНДЫ В ПЕЗАКЕ

Со времени описанных выше событий прошел месяц.

Однажды в воскресенье, после вечерней службы, аббатиса монастыря святой Рагедонды в Пезаке вышла после всех из церкви, расположенной в конце монастырского сада. По временам она обращала покрасневшие от слез глаза к темному покрову лип и сосен с выражением такого глубокого горя, словно сердце ее оставалось в этом месте и она не в силах была оттуда удалиться.

Безмолвные, с закрытыми лицами монахини шли перед ней вдоль длинной и единственной аллеи, ведущей к зданию монастыря, и казались какою-то процессией призраков, возвращающихся в свои могилы; от нее отворачивается один из них, все еще жалеющий об утраченной земле.

Монахини одна за другой исчезали под темными сводами монастыря. Аббатиса следила за ними глазами до тех пор, пока не скрылась вся процессия. Тоща она, с выражением невыразимого отчаяния, опустилась на капитель готической колонны, наполовину скрытую в траве.

— Ах, Боже мой! Боже мой! — говорила она, прижимая руку к сердцу. — Ты свидетель, что я не могу больше переносить этой жизни, которой я никогда не знала. Я искала в монастыре одиночества и безвестности, а не всех этих взглядов, обращенных на меня.

Тут она встала и сделала несколько шагов по направлению к сосновой рощице.

— Впрочем, — продолжала она, — что мне за дело до света, если я отказалась от него, до того света, который принес мне только зло! Общество было жестоко ко мне, так чего же ради буду я беспокоиться о его суждении, раз я обратилась к Богу и стала зависеть от него одного? Но, быть может, Бог осуждает эту любовь, которая все еще живет в моем сердце и снедает его? О, если так, пусть он вырвет ее из моей души или вырвет душу из моего тела!

Едва бедная, отчаявшаяся женщина произнесла эти слова, как, бросив взгляд на одежду, которая была на ней, пришла в ужас от этого кощунства, так мало согласовавшегося со священной одеждой, которую она носила. Белой исхудавшей рукой она утерла слезы с ресниц и подняла глаза к небу, словно принося ему этим взглядом в жертву свои душевные страдания.

В эту минуту аббатиса услышала чей-то голос и обернулась. Это была сестра-привратница.

— Матушка, — сказала она, — в приемной дожидается какая-то женщина, которая просит вас принять ее и выслушать.

— Как ее зовут?

— Она говорит, что скажет свое имя только вам.

— А какова она на вид?

— Как будто бы из благородных.

— Опять столкновение со светом, — тихонько проговорила аббатиса.

— Что же ей сказать? — спросила привратница.

— Скажи, пусть придет.

— Куда, матушка?

— Приведи ее сюда, я с ней переговорю здесь, в саду, на скамейке. Мне не хватает воздуха, когда я не под открытым небом.

Привратница удалилась и спустя минуту вернулась в сопровождении какой-то женщины, в которой по одежде, богатой при всей ее печальной простоте, было легко распознать светскую женщину.

Она была небольшого роста, ее быстрая походка не отличалась, может быть, истинным благородством, но дышала какой-то невыразимой прелестью. Она несла шкатулочку из слоновой кости, резко выделявшуюся своею тусклой белизной на фоне черного атласа ее платья, вышитого стеклярусом.

— Вот, матушка настоятельница, сударыня, — сказала привратница. тиса опустила вуаль и повернулась к посетительнице.

Та опустила глаза, а настоятельница, видя, что она бледна и дрожит от волнения, устремила на нее ласковый взгляд и сказала:

— Вы пожелали говорить со мной, и я готова выслушать вас, сестра моя.

— Матушка, — отвечала незнакомка, — я была до такой степени счастлива, что мое счастье, как мне внушала моя гордость, казалось, не могло быть разрушено даже самим Богом. И вот теперь Господь дунул и загасил его. Пришла пора проливать слезы, пришло время раскаиваться. Я пришла просить у вас убежища, где бы мои рыдания были заглушены толстыми стенами вашего монастыря, где бы мои слезы, оставившие следы на моих щеках, не вызывали насмешек света, где бы Господь, который, быть может, ищет меня, веселящуюся среди мирских праздников, нашел меня, плачущую в святом уединении и смиренно склонившуюся к подножию его алтарей.

— Ваша душа поражена глубоко, я это вижу, потому что сама знаю, что значит страдать, — ответила молодая настоятельница. — Ив своем смятении душа ваша не может отличить того, что есть на самом деле, от того, что она желает. Если вы действительно нуждаетесь в безмолвии, действительно нуждаетесь в умерщвлении плоти, если вы нуждаетесь в покаянии, то войдите сюда, сестра моя, и страдайте вместе с нами. Но если вы ищете такое убежище, где можно свободно терзать свое сердце рыданиями, где можно испускать вопли отчаяния, где никакой взгляд не остановится на вас, печальной жертве, тоща, сударыня, — продолжала аббатиса, качая головой, — о, тоща лучше уходите отсюда, затворитесь в своем доме, и там вы будете меньше на виду у всех, чем здесь, а ковры и обои вашей молельни будут лучше заглушать ваши рыдания, чем голые доски наших келий. А Бог, если только вы не заставили его отвернуться от вас слишком великим грехом, всегда и везде будет с вами.

Неизвестная подняла голову и, в свою очередь, с удивлением посмотрела на молодую аббатису, обратившуюся к ней с такими словами.

— Матушка, — сказала она, — разве не должны все страдающие прийти к Господу и разве дом ваш не есть святая остановка на пути к Небу;

— Сестра моя, есть только один способ идти к Богу, — ответила монахиня, увлекаемая собственным отчаянием. — О чем вы сожалеете? Что вы оплакиваете? Чего вы просите? Свет оскорбил вас, дружба предала вас, у вас иссякло золото, и вот временная, преходящая горесть показалась вам горестью вечной и непреходящей. Ведь не правда ли, вот вы сейчас страдаете и убеждаете себя в том, что вечно будете так же страдать? Но ведь это все равно, как если бы человек, глядя на свою зияющую рану, уверил бы себя в том, что она никогда не заживет. Вы ошибаетесь: всякая рана, если она не смертельна, заживает. Переносите же страдание, дайте ему идти своим путем. Ведь если вы выздоровеете и увидите, что вы прикованы к нам, тоща для вас настанут новые страдания, и они будут уже действительно вечны, беспощадны, неслыханны. Сквозь монастырскую ограду вы будете видеть свет, в который вам уже нельзя будет вернуться. Тоща вы проклянете день, в который за вами затворилась ограда этого святого убежища, что вы называете остановкой по пути на Небо. Может быть, то, что я говорю вам, не совсем согласуется с нашим уставом, я еще так недавно стала аббатисой, что не успела вполне освоиться с ним. Но мои слова идут от моего собственного сердца, и то, что я говорю, я вижу каждую минуту, не во мне самой, слава Богу, а вокруг себя.

— О нет, нет! — воскликнула незнакомка. — Для меня мир больше не существует, я утратила все, что побуждало меня любить его. Будьте спокойны, матушка, я никогда не буду жалеть о нем. О, я это знаю наверное!.. Никогда!

— Значит, то, что терзает вас, действительно очень серьезно? То, что вы утратили, не иллюзия, а нечто действительное и важное? Вы лишились мужа, ребенка… друга? О, если так, то я глубоко жалею вас, сударыня, ибо сердце ваше ранено насквозь и боль ваша неизлечима. Тогда приходите к нам, сударыня. Господь утешит вас. Он заменит нами, составляющими одну большую семью, одно стадо, у которого он пастырь, друзей или родственников, утраченных вами, и, — добавила монахиня тихим голосом, — если и не вполне примирит вас с судьбой — а это ведь тоже возможно, — то оставит вам хоть то последнее утешение, что вы будете плакать вместе со мной, пришедшей так же, как и вы, искать здесь утешения и все еще не нашедшей его.

— Увы! — воскликнула незнакомка. — Такие ли слова должна была я услышать? Так ли утешают несчастных?

— Сударыня, — сказала настоятельница, простирая руку к молодой женщине и как бы отстраняя от себя упрек, с которым та обратилась к ней, — не говорите в моем присутствии о несчастье. Я не знаю, кто вы, не знаю, что с вами приключилось, но вы не знаете, что такое несчастье.

— О, — вскричала незнакомка с таким скорбным выражением, что аббатиса вся затрепетала, — вы правы, вы меня не знаете, матушка! А если бы знали, то не говорили бы со мною таким образом. Но ведь вы и не можете судить о моих страданиях, для этого надо было бы, чтобы вы сами перенесли то же, что и я. А пока примите меня, приютите меня, отворите передо мной двери дома Божьего. Мои слезы, мои вопли, моя постоянная тоска покажут вам, что я действительно несчастна.

— Да, — сказала настоятельница, — по вашему тону, по вашим словам я вижу, что вы потеряли человека, которого любили. Не так ли?

Незнакомка зарыдала, ломая себе руки.

— О да, да! — сказала она.

— Ну хорошо, — сказала аббатиса, — если хотите, войдите сюда. Только предупреждаю вас на тот случай, если ваши страдания так же велики, как мои, о том, что вы найдете в этом монастыре вечные, безжалостные стены, которые вместо того, чтобы направлять наши мысли к Небу, куда они должны возлетать, будут непрестанно устремлять их к земле, от которой будут вас отделять. Там, где кровь обращается, пульс бьется, сердце любит, там ничего не потухает. Как ни отделены мы от мира, как ни кажется нам, что мы скрыты, мертвые призывают нас из глубины своих могил. Зачем же вы покинете могилы ваших дорогих усопших?

— Потому что все, что я любила в этом мире, находится здесь, — ответила незнакомка сдавленным голосом, упав на колени перед настоятельницей, которая ошеломленно смотрела на нее. — Теперь вы знаете мою тайну, сестра моя; теперь вы можете оценить мои страдания, мать моя. Я молю вас на коленях. Вы видите мои слезы. Примите жертву, которую я приношу Богу, окажите милость, о которой я вас молю. Его похоронили здесь, в церкви Пезака. Дайте мне плакать на его могиле, которая находится здесь.

— Здесь? Какая могила? О ком вы говорите? Что вы хотите сказать? — воскликнула настоятельница, отступая перед этой коленопреклоненной женщиной, на которую смотрела почти с ужасом.

— Когда я была счастлива, — продолжала незнакомка таким тихим голосом, что он почти заглушался шелестом ветвей от дуновения ветра, — а я была очень счастлива, — меня звали Нанон де Лартиг. Теперь узнаете ли вы меня и знаете ли, о чем я молю вас?

Аббатиса вскочила с места, словно подброшенная пружиной и одно мгновение стояла безмолвная и бледная, подняв глаза к небу и сжав руки.

— О сударыня, — проговорила она наконец голосом, казавшимся спокойным, но в котором, однако же, отражалось охватившее ее волнение, — о сударыня, так и вы знаете обо мне не больше, вы, которая пришла сюда просить позволения плакать на его могиле? Значит, вы не знаете, что я заплатила моей свободой, моим счастьем в этом мире и всеми слезами моего сердца за ту грустную радость, половину которой вы у меня выпрашиваете? Вы Нанон де Лартиг, а я, когда у меня еще было имя, звалась виконтессою де Канб.

Нанон вскрикнула, подошла к настоятельнице, и, приподняв капюшон, прикрывавший потухшие глаза монахини, узнала свою соперницу.

— Это она, — пробормотала Нанон, — она, которая была такой красавицей, когда приезжала на Сен-Жорж! Ах, бедная женщина!

Она отступила на шаг, не сводя глаз с виконтессы и грустно покачивая головой.

— О! — воскликнула в свою очередь виконтесса, увлекаемая тем тщеславным самолюбием, которое побуждает нас убедить себя в том, что мы умеем страдать больше и глубже, чем другие. — О, вы только что произнесли хорошее слово, которое принесло мне пользу. О, должно быть, я жестоко страдала, если я так жестоко изменилась. Значит, я много пролила слез. Значит, я несчастнее, чем вы, потому что вы все еще прекрасны.

И виконтесса подняла к небу, словно ища там Каноля, сияющие глаза, в которых впервые за весь этот месяц сверкнул луч радости.

Нанон, вновь упав на колени, закрыла глаза руками и горько заплакала.

— Увы, сударыня, — говорила она, — я не знала, к кому я обращаюсь. Я уже целый месяц не знаю, что вокруг меня происходит, не знаю, что могло сохранить мою красоту. Все это время я, правда, была в безумии. И вот теперь я здесь. Я не хочу, чтобы вы, даже умирая, ревновали меня. Я прошу, чтобы меня взяли сюда как самую смиренную монашенку. Делайте со мной все, что вам угодно. Ведь в случае моего неповиновения вы можете бичевать меня, заключить в темницу. Но все же, — добавила она дрожащим голосом, — время от времени вы ведь будете мне позволять видеть место, где покоится этот человек, которого мы так любили?

И она, вся трепещущая и обессиленная, опустилась на траву.

Виконтесса ничего не отвечала. Она сидела, откинувшись назад и опираясь о толстый ствол смоковницы, и сама казалась готовою испустить дух.

— О, сударыня, сударыня, — воскликнула Нанон, — вы мне не отвечаете, вы мне отказываете! Ну хорошо. У меня осталось единственное сокровище. У вас, быть может, ничего нет после него, а у меня есть вот это. Согласитесь на то, о чем я прошу вас, и сокровище будет ваше.

И, сняв с шеи большой медальон на золотой цепочке, который был спрятан у нее на груди, она поднесла его госпоже де Канб. Медальон лежал открытый на руке Нанон де Лартиг.

Клер громко вскрикнула и быстрым движением взяла эту реликвию, в пылком порыве целуя сухие холодные волосы. Ей казалось, что сама душа ее устремляется к губам, чтобы получить свою долю этого поцелуя.

— Так вот, — продолжала, задыхаясь, Нанон, стоявшая перед нею на коленях, — продолжаете ли вы думать, что вы страдали больше, чем я страдаю в эту минуту?

— О, вы победили, сударыня, — отвечала виконтесса де Канб, поднимая ее и заключая в свои объятия. — Придите ко мне, придите, сестра моя! Теперь я люблю вас больше всего на свете, потому что вы поделились со мной этим сокровищем.

И наклонившись к Нанон, которую она тихонько подняла, виконтесса прикоснулась губами к щеке той, которая была ее соперницей.

— О, вы будете моею истинной сестрой, моим другом, — продолжала она. — О да, мы будем жить и умрем вместе, вспоминая о нем, молясь за него. Пойдемте, вы правы, он покоится недалеко отсюда, в нашей церкви. Это была единственная милость, которую я получила от той, кому посвятила всю мою жизнь. Да простит ей Бог!

При этих словах Клер взяла Нанон де Лартиг за руку, и они тихими шагами, настолько легкими, что едва касались травы, подошли к заросли лип и сосен, позади которых скрывалась церковь.

Виконтесса ввела Нанон в часовню, посреди которой лежал простой камень в четыре дюйма высотою. На этом камне был высечен крест.

Госпожа де Канб ограничилась тем, что, не говоря ни слова, указала рукой на этот камень.

Нанон встала на колени и поцеловала мраморную плиту. Господа де Канб прислонилась к алтарю и целовала волосы любимого. Одна приучала себя к смерти, другая пыталась последний раз обратиться мечтою к жизни.

Четверть часа спустя обе женщины вернулись в монастырь. Они прерывали свое скорбное молчание только тихими словами, обращенными к Богу.

— Сударыня, — сказала виконтесса, — с этого часа у вас будет своя келья в этом монастыре. Хотите взять ту, которая возле моей? Мы будем меньше отделены друг от друга.

— Смиренно благодарю вас за предложение, которое вы мне делаете, сударыня, — ответила Нанон де Лартиг. — Я принимаю его с признательностью. Только, прежде чем навсегда расстаться со светом, позвольте мне сказать последнее прости моему брату, который ожидает меня у ворот и тоже измучен скорбью.

— Увы! — тихонько проговорила госпожа де Канб, невольно вспоминая о том, что спасение Ковиньяка стоило жизни его товарищу по заключению. — Идите, сестра моя.

Нанон ушла.

II

БРАТ И СЕСТРА

Нанон сказала правду. Ковиньяк ее ждал, сидя на камне в двух шагах от своей лошади, на которую он печально поглядывал в то время, как сама лошадь, пощипывая сухую траву, насколько это позволяла длина повода, время от времени поднимала голову и устремляла на хозяина свои умные глаза.

Перед искателем приключений тянулась пыльная дорога, которая через одно льё терялась среди вязов, покрывавших

Как ни мало его ум склонен к философским размышлениям, Ковиньяк, быть может, в это время думал о том, что там, вдали, был суетный мир, все отголоски которого смиренно замирали, дойдя до этой железной решетки, увенчанной крестом. Наш знакомец и в самом деле дошел до такой степени чувствительности, что в нем можно было предположить подобные мысли. склон небольшой горки. Казалось, она шла из этого монастыря и терялась где-то в пространстве.

Но ему показалось, что он уж слишком долго отдается такому грустному настроению. Он встряхнулся, напомнил себе, что он мужчина, и при этом даже упрекнул себя за свою слабость!

"Как, — говорил он себе, — я, человек, который выше всех этих храбрых людей по уму, разве могу я быть им равным по сердцу или, лучше сказать, по бессердечности! Кой черт! Ришон умер, это правда, и Каноль умер, это тоже правда. Но ведь я-то жив, а в этом и состоит вся суть!..

Так-то оно так, но вот именно потому, что я жив, я и размышляю, а размышляя, я вспоминаю, а вспоминая, я становлюсь печальным. Бедный Ришон! Такой храбрый воин! Бедный Каноль! Такой благородный дворянин! И вот оба они повешены, и повешены — тысяча чертей! — из-за меня, Ролана Ковиньяка!.. Ух! Все это так грустно, что я просто задыхаюсь!

Я уж не говорю о сестре. Она никогда не могла мною похвалиться, а теперь у нее нет и совсем никакой причины щадить меня, потому что Каноль умер и потому что она имела глупость рассориться с господином д’Эперноном. Теперь она, конечно, желает мне за это смерти и, как только придет в себя хоть на миг, воспользуется этим, чтобы лишить меня наследства.

Так вот в этом-то и состоит моя главная беда, а вовсе не в этих чертовых воспоминаниях, которые меня преследуют. Каноль, Ришон, Ришон, Каноль!.. Ну что ж тут такого? Разве я не видывал на своем веку сотни умирающих людей и разве они были не такие же люди, как и все другие?.. И все-таки, честное слово, мне кажется, бывают минуты, когда я жалею о том, что не был повешен вместе с ними. По крайней мере, умер бы в хорошем обществе, а теперь кто знает, в какой компании придется умереть!.."

В эту минуту монастырский колокол пробил семь ударов. Этот звон привел в себя Ковиньяка. Он вспомнил, что сестра велела ему ждать до семи часов, что она скоро появится и ему надо до конца выдержать свою роль утешителя.

В самом деле, дверь отворилась и вышла Нанон. Она прошла через небольшой дворик, где Ковиньяк мог бы ее дожидаться, если бы захотел, потому что посторонним дозволялось входить туда: это было место уже не вполне мирское, но еще не вполне священное.

Но наш искатель приключений сам не пожелал ступить на этот двор, говоря, что близость монастырей, и в особенности женских, всегда внушает ему дурные мысли. Поэтому, как мы уже сказали, он остался за оградой на дороге.

При звуке шагов по песку Ковиньяк обернулся и, увидев за решеткой Нанон, сказал ей с глубоким вздохом:

— А вот и вы, сестрица! Когда я вижу одну из этих зловещих решеток, вижу, как она запирается за бедною женщиной, мне так и представляется могильный камень, покрывающий умершую. Одну я не могу себе представить иначе, чем в одежде послушницы, другую — не иначе как в саване.

Нанон печально улыбнулась.

— Это хорошо, — сказал Ковиньяк. — Вы больше не плачете. Это уже что-то.

— Да, правда, — сказала Нанон, — я уже больше не могу плакать.

— Но можете еще улыбаться. Ну, тем лучше, значит, с вашего позволения отправимся обратно? Не так ли? Я, право, сам не знаю отчего, но только эти места наводят меня на разные мысли.

— Спасительные? — спросила Нанон.

— Спасительные, говорите вы? Ну хорошо, не будем об этом спорить, я рад, что вы находите эти мысли такими. Я надеюсь, что вы, дорогая сестра, теперь сделали добрый запас таких мыслей, так что вам их надолго хватит.

Нанон не отвечала, она задумалась.

— В числе этих спасительных мыслей, — решился спросить Ковиньяк, — надеюсь, была мысль о забвении обид?

— Если не о забвении, то, по крайней мере, о прощении.

— По-моему, лучше бы забвение, ну да все равно. Коли человек виноват, так ему не приходится быть разборчивым. Значит, вы мне простите мои грехи перед вами, сестричка?

— Я их уже простила, — отвечала Нанон.

— А, это меня радует, — сказал Ковиньяк. — Значит, с этих пор вы будете в состоянии смотреть на меня без отвращения?

— Не только без отвращения, но даже с удовольствием.

— С удовольствием?

— Да, мой друг.

— Ваш друг? Вот как! Знаете, Нанон, то, что вы так называете меня, доставляет мне большое удовольствие, потому что вы говорите так по доброй воле; ведь братом-то вы меня зовете вынужденно. Значит, вы решились переносить мое присутствие около себя?

— О, этого я не говорю, — ответила Нанон. — Существуют невозможные вещи, Ролан, и мы оба будем с этим считаться.

— Понимаю, — сказал Ковиньяк опять с глубоким вздохом. — Я изгнан. Ведь вы меня прогоняете, не так ли? Я больше не увижу вас. Ну что делать? Хотя для меня будет очень тяжело не видеть вас, Нанон, честное слово, но я сам понимаю, что заслужил это. Даян сам осудил себя. И что мне теперь делать во Франции? Мир заключен. Гиень умиротворена. Королева и мадам Конде скоро вновь станут лучшими друзьями в мире. А я не могу себя обманывать до такой степени, чтобы воображать, будто я заслужил милость той или другой из этих владетельных особ. И самое лучшее, что я могу сделать, — это удалиться в добровольное изгнание. Итак, милая сестричка, скажите "прости" вечному страннику. Теперь идет война в Африке. Господин де Бофор едет сражаться с неверными, и я поеду с ним. По правде сказать, я решительно не постигаю, в чем эти неверные провинились перед верными. Но это нашего брата не касается, это дело королей. А там можно* быть убитым — вот и все, что мне нужно. Отправляюсь туда. когда вы узнаете, что я умер, вы все же не будете так ненавидеть меня.

Нанон, которая слушала этот поток слов, опустив голову, подняла на Ковиньяка свои большие глаза.

— Это правда? — спросила она.

— Что?

— То, что вы задумали, брат?

Ковиньяк был захвачен потоком красноречия; так бывает с людьми, которые, не обладая подлинной чувствительностью, привыкли воспламенять себя словесной трескотней. Вопрос Нанон вернул его к действительности. Он спросил самого себя, нельзя ли ему как-нибудь от этого порыва вдохновения сделать переход к чему-нибудь более обыденному.

— Видите ли, сестричка, — сказал он, — клянусь вам… уж, право, не знаю чем… ну, клянусь вам честью Ковиньяка, что я действительно глубоко опечален и несчастен после смерти Ришона, а еще больше после смерти… Вот видите ли, сейчас только, сидя вот на этом самом камне, я старался всеми силами и средствами угомонить свое сердце, которое до сих пор — всю мою жизнь — молчало во мне, а теперь не довольствуется тем, что бьется, но говорит, кричит, плачет. Скажите, Нанон, ведь это и есть то самое, что называется угрызениями совести?

Этот крик души был так естествен, был так полон горести, несмотря на его странную форму, что Нанон поверила: исходит он из самой глубины сердца.

— Да, — сказала она, — это угрызения совести. Вы лучше, чем я думала.

— Ну, коли так, — сказал Ковиньяк, — коли это угрызение совести, то я отправляюсь в африканскую кампанию. Ведь вы дадите мне что-нибудь на дорожные расходы и экипировку, не правда ли, сестричка? И дай Бог, чтобы я смог увезти все ваши горести вместе с моими.

— Вы никуда не поедете, друг мой, — сказала Нанон. — Отныне вы будете вести жизнь обеспеченного человека, благосклонная судьба позволит вам наслаждаться всеми жизненными благами. Вы уже десять лет боретесь с нищетой. Я не говорю об опасностях, которым вы подвергались, они неизбежно связаны с жизнью солдата. На этот раз вы спасли свою жизнь там, где другой ее потерял. Значит, такова была воля Божья, чтобы вы жили, а мое желание, совпадающее с этой волей, в том, чтобы отныне вы жили счастливо.

— Погодите, сестрица, что вы такое говорите и как понимать ваши слова? — отвечал Ковиньяк.

— Я хочу сказать, что вы должны отправиться в мой дом в Либурне, прежде чем его успеют разграбить. Там в потайном шкафу, что позади венецианского зеркала…

— В потайном шкафу? — переспросил Ковиньяк.

— Да, ведь вы его знаете, не правда ли? — спросила Нанон со слабой улыбкой. — Ведь вы из этого самого шкафа в прошлом месяце взяли двести пистолей?

— Нанон, вы должны мне отдать справедливость: я мог бы взять из этого шкафа, битком набитого золотом, гораздо больше, а между тем взял только то, что было мне совершенно необходимо.

— Это правда, — сказала Нанон, — и если это может вас оправдать в собственных глазах, то я охотно это подтверждаю.

Ковиньяк покраснел и опустил глаза.

— О Боже мой, забудем об этом, — сказала Нанон. — Вы очень хорошо знаете, что я прощаю вас.

— А чем это доказывается? — спросил Ковиньяк.

— А вот чем. Вы отправитесь в Либурн, откроете этот шкаф и найдете в нем все, что мне удалось уберечь от своего богатства, — двадцать тысяч экю золотом.

— Что же я буду с ними делать?

— Вы их возьмете.

— Но кому же вы предназначаете эти двадцать тысяч экю?

— Вам, брат. Это все, чем я располагаю. Ведь вы знаете, что, расставаясь с господином д’Эперноном, я ничего не выпросила для себя, так что моими домами и землями завладели другие.

— Что вы говорите, сестра! — вскричал пришедший в ужас Ковиньяк. — Что вы заорали себе в голову?

— Да ничего, Ролан, я только повторяю вам, что вы возьмете себе эти двадцать тысяч экю!

— Себе?.. А вам?..

— Мне не нужно этих денег.

— Ага, я понимаю, у вас есть другие. Ну, тем лучше! Но ведь это сумма громадная, вы подумайте об этом, сестричка. Для меня этого много за один раз.

— У меня других денег нет, у меня остались только драгоценности. Я и их вам отдала бы, но они мне необходимы для вклада в этот монастырь.

Ковиньяк подскочил от удивления.

— В этот монастырь! — вскричал он. — Вы хотите вступить в этот монастырь, сестра?

— Да, мой друг.

— О, во имя Неба, не делайте этого, сестричка! Монастырь!.. Вы не знаете, какая там скучища! Вы об этом меня спросите, ведь я был в семинарии. Шутка сказать — монастырь! Нанон, не делайте этого, вы там умрете!

— Я на это и надеюсь, — сказала Нанон.

— Сестра, я не хочу ваших денег такой ценой, слышите? Черт побери! Они будут жечь мне руки.

— Ролан, — возразила Нанон, — я вступаю сюда не для того, чтобы сделать вас богатым, а для того, чтобы самой стать счастливой.

— Но ведь это сумасшествие! — продолжал Ковиньяк. — Я ваш брат, Нанон, и я этого не допущу.

— Мое сердце уже здесь, Ролан. Что же будет делать мое тело в другом месте?

— Но ведь об этом страшно и подумать, — сказал Ковиньяк. — О моя милая Нанон, моя сестра, пожалейте себя!

— Ни слова больше, Ролан. Вы слышали меня?. Эти деньги ваши, распорядитесь ими разумно, потому что вашей бедной Нанон не будет рядом, чтобы снабдить вас деньгами снова, даже вопреки вашему желанию.

— Но, послушайте, моя бедная сестра, что доброго сделал я для вас, чтобы вы так великодушно обошлись со мной?

— Вы дали мне то, чего одного я ожидала, чего одного жаждала, что для меня было всего дороже. Это именно то, что вы привезли мне из Бордо в тот вечер, когда он умер и когда я не могла умереть.

— Ах да, вспоминаю, — сказал Ковиньяк, — это та прядь волос…

И искатель приключений понурил голову, почувствовав у себя в глазах какое-то необычное ощущение.

Он поднял руку к глазам.

— Другой бы плакал, — сказал он. — Я плакать не умею, но, ей-Богу, страдаю от всего этого нисколько не меньше, если не больше.

— Прощайте, брат, — прибавила Нанон, протягивая руку молодому человеку.

— Нет, нет, нет! — воскликнул Ковиньяк. — Никогда я не скажу вам "прости" по своей доброй воле! И что вас побуждает запираться в этом монастыре? Страх, что ли? Коли так, уедем из Гиени, будем вместе бродить по свету. Ведь и мне в сердце вонзилась стрела, я повсюду буду носить ее с собой, она будет причинять мне боль, которая заставит меня чувствовать и вашу боль. Вы будете мне говорить о нем, а я буду вам говорить о Ришоне. Вы будете плакать, а потом, может быть, и я тоже стану способен плакать, и это доставит мне облегчение. Хотите, удалимся куда-нибудь в пустыню, и там я буду почтительно прислуживать вам, потому что вы святая? Хотите, я сам стану монахом? Впрочем, нет, я не в состоянии, признаюсь откровенно. А только вы не уходите в монастырь, не прощайтесь со мной навеки!

— Прощайте, брат.

— Хотите остаться в Гиени, невзирая на бордосцев, на гасконцев, невзирая ни на кого? У меня теперь уже нет моей роты, но со мной еще остаются Ферпозон, Барраба и Карротель. А мы вчетвером можем сделать много. Мы будем вас охранять. Такой гвардии не будет даже у королевы. И если до вас доберутся, если тронут хоть один волос на вашей голове, то вы сможете потом сказать: они умерли все четверо. Requiescat in расе[12].

— Прощайте, — повторила Нанон.

Ковиньяк собирался продолжать свои увещевания, как вдруг на дороге раздался стук кареты.

Перед этой каретой скакал верховой курьер в ливрее королевы.

— Это что такое? — сказал Ковиньяк, оборачиваясь в сторону кареты, но не отпуская руки своей сестры, стоявшей по ту сторону решетки.

Карета, изготовленная по моде того времени, с массивным гербом, была запряжена шестеркой лошадей. В ней сидели восемь человек с целой толпой лакеев и пажей. Занавески кареты были раздвинуты. Позади ехали верхами гвардейцы и придворные.

— Дорогу, дорогу! — кричал курьер, — мимоходом хлестнув бичом лошадь Ковиньяка, хотя она, исполненная скромной осторожности, стояла на другой стороне дороги.

Испуганная лошадь отпрянула.

— Эй, приятель, — крикнул Ковиньяк, выпуская руку сестры, — извольте быть поосторожнее!

— Дорогу королеве! — продолжал кричать курьер, мчась вперед.

— Королева! Ах, дьявол! — сказал Ковиньяк. — Ну, коли так, надо посторониться, чтобы не нажить от нее еще каких-нибудь неприятностей.

И он как можно ближе прижался к стене, держа лошадь под уздцы.

В эту минуту у кареты порвался гуж, и кучер мощным усилием сдержал шестерку лошадей.

— Что такое? — раздался чей-то голос, отличавшийся сильным итальянским акцентом. — Почему остановились?

— Гуж порвался, монсеньер, — сказал кучер.

— Откройте, откройте! — послышался тот же голос.

Два лакея бросить открывать дверцу, но, прежде чем они успели отбросить подножку, обладатель итальянского акцента уже спрыгнул на землю.

— А, да это синьор Мазарини, — сказал Ковиньяк. — Он, по-видимому, не стал ждать, чтобы его попросили выйти из кареты первым.

После него вышла королева.

После королевы — герцог де Ларошфуко.

Ковиньяк протер глаза.

Вслед за Ларошфуко вышел герцог д’Эпернон.

— Эх, — проговорил наш искатель приключений, — почему не повесили этого моего зятя вместо того, другого!

За д’Эперноном последовал маршал де Ла Мельере, а за де Ла Мельере — герцог Буйонский и две придворные дамы.

— Я знал, что они уже прекратили драку, — сказал Ковиньяк, — но не знал, что они уже успели так славно помириться.

— Господа, — сказала королева, — вместо того чтобы ждать здесь, пока починят карету, не пройтись ли нам немножко? Погода прекрасная, вечерний воздух такой свежий!

— Как прикажете, ваше величество, — ответил Ларошфуко, низко кланяясь.

— Пойдемте со мной, герцог. Вы мне перескажете какие* нибудь из ваших прекрасных изречений. Вы, должно быть, немало их сочинили с тех пор, как мы не видались.

— Дайте мне руку, герцог, — сказал Мазарини герцогу Буйонскому. — Я знаю, что у вас подагра.

Господа д’Эпернон и де Ла Мельере замыкали шествие, беседуя с фрейлинами.

Все это общество смеялось и, освещенное теплыми лучами заходящего солнца, казалось группой закадычных друзей, собравшихся на праздник.

— А что, далеко еще отсюда до Бурей? — спросила королева. — Вы, господин Ларошфуко, изучили эти края и можете мне ответить.

— Три льё, государыня. Мы будем там, наверное, не позже девяти часов.

— Хорошо. А завтра рано утром вы отправитесь к нашей милой кузине, мадам Конде, которую мы будем счастливы видеть.

— Ваше величество, — сказал герцог д’Эпернон, — видите вы этого красавца, который стоит у решетки и смотрит через нее на прекрасную даму, которая исчезла в ту минуту, как мы вышли из кареты?

— Да, я видела все, — сказала королева. — Надо полагать, что в монастыре святой Радегонды в Пезаке не любят скучать.

В эту минуту приведенная в порядок карета крупной рысью догнала знатных путешественников, которые успели уже отойти шагов на двадцать от монастыря.

— Ну, господа, — сказала королева, — не будем слишком утомляться. Ведь вы знаете, что сегодня король устраивает для нас скрипичный вечер.

И с громким смехом, который вскоре был заглушен стуком колес, все они сели в карету.

Ковиньяк, поглощенный созерцанием ужасного контраста между шумной радостью, промелькнувшей по дороге, и этой немой скорбью, что затворилась в монастыре, смотрел вслед удалявшейся карете. когда она пропала из виду, он сказал:

— Ну, все равно. Теперь я доволен, ибо знаю одну вещь: как я ни плох, а все же есть люди, которые меня не стоят. Но, черт возьми, я постараюсь, чтобы не было никого, кто мог бы стоить меня. Я теперь богат, и это будет нетрудно.

Он было повернулся, чтобы проститься с сестрой, но Нанон уже исчезла.

Тоща он со вздохом сел на лошадь, бросил последний взгляд на монастырь, поскакал галопом по дороге к Либурну и исчез за поворотом дороги, которая вела в сторону, противоположную той, в какую направилась карета, что увозила знаменитых путников, игравших главные роли в этой повести.

Может быть, мы когда-нибудь встретимся с ними, потому что этот кажущийся мир, так плохо скрепленный кровью Ришона и Каноля, был только перемирием, и женская война еще не была окончена.

Александр Дюма

Cильвандир

Роман

I

ЧТО ПРЕДСТАВЛЯЛИ СОБОЙ ШЕВАЛЬЕ РОЖЕ ТАНКРЕД Д’АНГИЛЕМ И ЕГО СЕМЕЙСТВО В 1708 ГОДУ ОТ РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА

В труде гораздо более серьезном, нежели это наше сочинение, мы уже объясняли, каким образом французское дворянство было повержено в прах тремя людьми — Людовиком XI, Ришелье и Робеспьером. Людовик сокрушил своих могущественных вассалов. Ришелье обезглавил высшую знать, Робеспьер уничтожил аристократию.

Первый подготовил монархию единодержавную, второй — монархию абсолютную, третий — монархию конституционную.

Однако, поскольку события, о которых мы собираемся поведать, происходят между 1708 и 1716 годами, мы предоставим истории оценить в социальном аспекте деяния короля, рубившего головы на плахе, равно как дела и поступки трибуна, рубившего их на эшафоте, а сами кинем лишь беглый взгляд на то, какими были Париж и провинция через семьдесят лет после смерти Ришелье — иными словами, в начале восемнадцатого столетия.

Когда мы говорим "Париж", то совершаем ошибку, и нам бы следовало сказать "Версаль", ибо в ту эпоху Парижа больше не существовало. Людовик XIV так и не сумел простить столице, что она в бурные дни Фронды изгнала его из своих пределов, когда он был еще совсем ребенком; а так как при всем своем могуществе монарх этот испытывал одинаковое удовольствие, мстя людям и вымещая досаду на предметах неодушевленных, то он и создал Версаль, этого фаворита без должных достоинств, как именовали в ту пору и как будут именовать во все времена сие сумасбродное творение, создал его, дабы наказать древний Лувр за давний мятеж, лишив этот дворец присутствия своей королевской особы.

Итак, Версаль с того самого дня, когда Людовик XIV перенес туда свою резиденцию, стал источником света для французского королевства, и к этому манящему факелу слетались и обжигали об него свои крылышки те золоченые мотыльки, коих именуют придворными; Версаль уподобился солнцу, что всходило над миром, сияя ослепительнее других светил[13], ему предстояло сиять еще сильнее и ярче по мере того, как оно будет еще выше всходить на небосводе[14].

Из-за ослепительного этого сияния, средоточием которого сделался Версаль, остальная часть королевства пребывала в тени; все, что не обращалось вокруг главного светила — солнца, как бы принадлежало к второстепенной звездной системе, к какой-то неведомой туманности, которую политическим астрономам того времени и изучать-то не стоило; а потому на протяжении семидесяти трех лет, пока длилось царствование Людовика XIV, история Версаля и была, в сущности, историей Франции.

Вот как получилось, что в той великолепной галерее, которую мемуары тогдашней поры открывают любопытным взорам читателей, представлены лишь те, на чью долю выпал необычайный успех, или же те, кто навлек на себя высочайшую немилость: мы узнаем о возвышении Лувуа, Вилларов, Аржансонов, Кольберов и о падении Роганов, Ришелье, Лозенов и Гизов; что же касается храброго и честного провинциального дворянства, некогда составлявшего силу монархии, дворянства, которое вместе с Дюгекленом изгнало Черного Принца из Гиени, а вместе с Жанной д’Арк изгнало Генриха VI из Франции, то его больше не существовало, вернее сказать, оно было удалено от центра королевства и не подавало ни малейших признаков жизни, так что могло показаться, будто оно вообще перестало существовать.

Бесспорно одно: пребывая вдали от солнца и тем самым от света, оно прозябало в безвестности и забвении.

Если б мы сами придумывали сюжет нашего романа, нам бы следовало, ничтоже сумняшеся, выбрать своего героя из среды тех блестящих придворных, о которых повествует Сен-Симон: он рассказывает, что эти люди изо дня в день присутствовали при пробуждении короля и при его отходе ко сну, их охватывала тревога, если монарх хмурил брови, они расцветали от его улыбки и приходили в полное отчаяние от одного его гневного слова; однако мы почитаем себя прежде всего историком, а потому берем своего героя там, где его находим; впрочем, возможно, придет такой час, когда, неотступно следуя за нашим героем, мы должны будем вырвать его из провинциальной безвестности и ненадолго очутимся вместе с ним в лучах света, которые Версаль даже в ту эпоху упадка все еще отбрасывал вокруг себя.

Но пока мы попросим читателя оставить Версаль — кстати сказать, постоянное пребывание г-жи де Ментенон превратило его с некоторых пор в весьма унылое место — и отправиться с нами в иные пределы, расположенные в двухстах тридцати двух километрах от Парижа, как нас понуждает выражаться закон о новых мерах длины; а поскольку четыре километра составляют одно льё, то нашим читателям достаточно разделить двести тридцать два на четыре, ежели им хочется узнать, на каком именно расстоянии от столицы они находятся. Мы охотно избавили бы их от такого труда, но нас заставляют платить штраф в размере пятидесяти франков всякий раз, когда мы употребляем старинные меры длины, и нам приходится из соображений бережливости отсылать читателей к четвертому правилу арифметики. Как ни глупо, но это так.

Стало быть, мы находимся на левом берегу Луары, в окрестностях города Лоша, на красивой равнине, расположенной между реками Эндр и Шер, пересеченной рощами, которые здесь торжественно называют лесами, и богатой прудами, которые тут пышно именуют озерами.

Равнина эта в ту пору была поистине гнездовьем небольших дворянских усадеб, где прозябали обломки тех знатных родов, которым Людовик XI, можно сказать, укоротил ноги, а Ришелье — поотрубал головы; так что все эти славные сельские жители, чьи замки были разрушены, земли отчуждены, а права урезаны, люди, которые могли бы потягаться знатностью с самим Карлом Великим, ныне были бедны, как Готье Нищий. Потомки дворян, разбойничавших на больших дорогах во времена Филиппа Августа и Людовика XI, возглавлявших отряды своих вассалов при Филиппе Красивом и Карле V, бывших капитанами при Франциске I и Генрихе II, в войсках Генриха IV и Людовика XIII превратились уже в простых знаменщиков или сержантов; наконец, еще позднее, не находя себе больше места даже в последних рядах войска и не имея возможности пустить в ход старые шпаги своих предков, шпаги, чью позолоту постепенно разъела ржавчина, они как бы вернулись к давним временам, описанным в Библии, и стали, по примеру Нимрода, великими охотниками пред Господом. Словом, то были потомки самых знатных, самых старинных и самых богатых родов во Франции, но, увы, такие потомки, о которых потом, пожалуй, даже не вспомнят.

В самом деле, владельцы крупных поместий мало-помалу переселились поближе к Версалю, и древняя Турень, расставшись с великолепными родовыми замками, обосновалась со всем своим движимым имуществом, с чадами и домочадцами в окрестностях Шартра и Ментенона. Лош в результате всеобщего упадка перестал быть королевским городом, и здешние мелкопоместные дворяне, жившие в богатом, мирном, но затерянном крае, хотя они все еще шумно оспаривали свое право на былое величие у безвестности и забвения, сами чувствовали, что над их головами медленно, но неотвратимо нависает угроза впасть в полное ничтожество.

Такой участи поневоле покоряются, но мириться с нею не хотят. А потому по всей провинции нарастало в ту пору глухое недовольство правлением великого короля. И наши дворяне, чье уязвленное самолюбие приводило к брожению умов, о котором мы только что упомянули, стремились восполнить то, что было ими утрачено, звучными названиями, напоминавшими о былом: так, их жилища по-прежнему именовались замками, наружные ограды — крепостными стенами, а тенистые ручьи, где барахталась дюжина уток, — глубокими рвами; единственный двор при доме нарекали парадным двором, хотя иного двора не было; имелась у них и оружейная зала: обычно ею служила кладовая для фруктов или для сыров; была, наконец, и замковая часовня, а на самом деле — церковь в ближнем селении, куда чаще всего можно было попасть, только совершив часовую прогулку по полям.

Тем не менее, если бы не ущемленная гордость и несоответствие пышных наименований истинной ценности вещей, все эти дворянские имения могли бы стать счастливыми гнездами; однако их обитатели полагали для себя унизительным признаться в том, что они счастливы. Надо сказать, что их недовольство порождалось скрытым тщеславием; слишком бедные для того, чтобы перебраться поближе к Версалю, они громогласно заявляли, что ни в грош не ставят королевский двор. Каждую минуту они упоминали о заманчивых предложениях, которые будто бы получали и от которых отказывались. А так как все повторяли приблизительно одно и то же, им приходилось делать вид, будто они верят друг другу. Нечего и говорить, что такое жалкое и никчемное фрондерство не выходило за пределы провинции, и за все пятьдесят или шестьдесят лет, пока оно продолжалось, передаваясь по наследству от отца к сыну, слух о нем ни разу не достиг ушей короля.

Надобно заметить, что в этом небольшом уголке земли, который составляет часть края, именуемого садом Франции, дворянин уже слыл богачом, если у него было две тысячи экю годового дохода, и не много встречалось людей, чьи доходы достигали столь вожделенной цифры. По большей части эти мученики тщеславия получали в среднем от двух тысяч пятисот до трех тысяч ливров ежегодных поступлений, а иным и вовсе приходилось довольствоваться ста пятьюдесятью или двумястами пистолей в год; но, несмотря на скудость такой суммы, они умудрялись вместе со своими порою весьма многочисленными чадами и домочадцами достойно принимать участие в праздничных сборищах окрестных дворян.

Помимо всего прочего, эти славные господа, а вернее, их предки, пользовались в былые времена необычайными и весьма широкими правами, мало-помалу утратившими силу, что не мешало нашим дворянам, когда они невзначай перечитывали свои жалованные грамоты и отряхали пыль с пергаментных свитков, испытывать известную гордость при мысли о том, что их прадеды могли совершать самые невероятные поступки и располагали привилегиями, коим позавидовали бы Прокруст, Герион или Фаларис. Вот почему некий арендатор, живший на землях барона Аженора Паламеда д’Ангилема, был однажды не на шутку испуган, услышав, как его господин и повелитель, приплясывая, чтобы согреться во время охоты на волка, громко объявил:

— Дворяне из рода д’Ангилемов в согласии с грамотой, пожалованной им в тринадцатом веке, имели право раз в году в часы охоты согревать ноги в животе одного из своих вассалов, который перед тем вспарывал доезжачий.

Нечего говорить, что ни сам достойный дворянин и ни один из его предков никогда не застуживали себе ноги до такой степени, чтобы их надобно было отогревать столь необычным способом.

Коль скоро имя барона д’Ангилема появилось из-под нашего пера, воспользуемся случаем и расскажем, кто он такой и каков он.

Барон Аженор Паламед д’Ангилем принадлежал к числу тех титулованных землевладельцев, о чьих правах мы только что упомянули и чье состояние достигло весьма скромных размеров: он жил в замке, расположенном на равнине, владел шестьюдесятью овцами и шестью коровами, продавал на двести ливров в год шерсти и выращивал за тот же промежуток времени на триста ливров конопли, выручая всего пятьсот ливров, каковые он великодушно отдавал баронессе д’Ангилем — на ее наряды и на воспитание их сына.

У баронессы Корнелии Атенаис д’Ангилем было только шесть платьев, хоть и не слишком элегантных, но зато необычайно красивых; одно платье она сшила к свадьбе, другое — по случаю рождения сына, которого все из любезности называли молодым бароном, хотя по дворянской иерархии он имел право только на титул шевалье; именно так, а не иначе мы и будем, не обинуясь, его именовать, ибо у нас, в отличие от тех, кто его окружал, нет никаких оснований льстить этому юноше. Остальные четыре платья баронессы были сшиты не в столь отдаленные времена и больше отвечали современной моде; однако и они, можно сказать, видали виды, что, натурально, не могло не отразиться на их внешнем виде, как говаривал, употребляя изящный и неизбитый каламбур, некий шутник, маркиз де Шемилье, живший по соседству от них, всего в двух льё, на той же равнине.

Молодому барону — а вернее, шевалье Роже Танкреду д’Ангилему, будущему наследнику всех родовых владений, а именно: Ангилема, Пентад и Герит — иными словами, шестидесяти арпанов пашни, двадцати арпанов лесных угодий и огорода, где росла капуста, — шел пятнадцатый год. Этот рослый и красивый малый мог, даже не садясь на лошадь, догнать бегущего зайца; из ружья он стрелял, как метр Лаженес, их егерь, о котором говорили, будто он из двадцати болотных куликов убивает девятнадцать; Роже был способен без седла скакать на самом норовистом коне во всей провинции, что на десять льё в окружности создало ему славу истинного кентавра; наконец, уже в возрасте пяти лет, когда барон Аженор д’Ангилем вложил в руку мальчика небольшую узкую шпагу, Роже начал обучаться обращению с холодным оружием, ежедневно по часу, а то и по два упражняясь под руководством своего отца, принадлежавшего к числу самых опытных фехтовальщиков провинции; правда, благодаря своей громкой славе барону ни разу не представился случай обнажить шпагу для настоящего поединка. Таким образом — переходя от урока к уроку, поднимаясь с одной ступени совершенствования на другую, усваивая один ловкий прием за другим, — Роже сменил маленькую узкую шпагу на длинную рапиру, его слабые икры мало-помалу стали железными, дрожащая рука сделалась стальной, а сам он из ребенка превратился в бравого молодца и мог, не отступая ни на шаг, целый день простоять в оборонительной позиции, опираясь всем телом на выдвинутую вперед левую ногу и держа рукоятку рапиры на уровне груди, справа: это было главным правилом в методе того времени, которая, заметим мимоходом, ничуть не хуже любой другой.

Помимо сих благоприобретенных качеств, шевалье был наделен от природы многими завидными достоинствами: у него были красивые белокурые волосы и необыкновенно изящные руки и ноги, росту в нем было пять футов пять дюймов, и следовало полагать, что он на этом не остановится, а будет еще выше; его ясные синие глаза смотрели смело и открыто, на полных румяных щеках уже начал пробиваться легкий пушок. Вот почему жены всех живших по соседству мелкопоместных дворян, пользуясь тем, что он еще не вышел из отроческого возраста, называли его, и при этом всегда с улыбкой, либо "красавец Роже", либо "красавец Танкред", в зависимости от того, на ком останавливало выбор их романтическое воображение — на герое, завоевавшем Сицилию, или же на возлюбленном Клоринды.

Вот что можно сказать о физических качествах Роже, а теперь перейдем к его нравственным достоинствам и образованию.

Эта столь важная сторона в воспитании человека, которому самой судьбой было предначертано поддержать и упрочить славу рода д’Ангилемов, составляла первейшую заботу барона и баронессы с того самого дня, когда, по милости Господней, Небо даровало им сына.

Госпожа д’Ангилем сама давала Роже первые уроки грамоты, письма и счета. Священник из соседнего селения научил мальчика склонять имена существительные и спрягать глаголы, но этим исчерпывались его собственные познания, и он с прямодушием, делавшим честь скорее его порядочности, нежели учености, откровенно признался, что не берется приготовить шевалье к поступлению в следующий класс. Родители Роже оказались в большом затруднении, не зная, как продолжить образование своего отпрыска, ибо им не хотелось, чтобы он уезжал из дому в столь нежном возрасте; но тут один из друзей рассказал им о некоем аббате Дюбюкуа, который только что завершил обучение одного из самых богатых наследников в Лоше и подыскивал себе новое место и нового воспитанника. Именно такой человек и нужен был барону и баронессе д’Ангилем. Были наведены самые подробные справки, и все они говорили в пользу наставника; вот каким образом аббат Дюбюкуа поселился в замке д’Ангилемов; ему определили годовое содержание в сто пятьдесят ливров со столом и присвоили высокое звание наставника шевалье д’Ангилема.

А теперь скажем несколько слов о самом замке, где обитали четыре человека, о которых мы только что поведали; одному из них — мы не хотим этого долее скрывать от читателей — суждено сделаться главным героем нашего повествования. Нетрудно догадаться, что мы говорим именно о том, кого местные дамы, как уже упоминалось, привыкли называть "красавец Танкред" или "красавец Роже".

Замок д’Ангилемов, собственно говоря, вовсе не был замком, не был он, правда, и обычным домом. Нет, то было строение, представлявшее собою нечто среднее между тем и другим, и оно могло бы сойти за прекрасную ферму. Внизу на сей ферме — мы остановимся на этом слове, хотя и обязаны выказывать всяческое почтение ее благородным обитателям, — было восемь комнат. Среди них прежде всего назовем кладовую для сыров, каковой было присвоено громкое наименование оружейной залы, столовую и гостиную, украшенную тремя старинными портретами, на коих почти невозможно было разобрать лиц, и недавно писанным портретом, изображавшим офицера королевского флота в парадном костюме командира корабля. К этому портрету мы еще вернемся. Залу для стражи — но, увы, без стражи — украшали доспехи, принадлежавшие пяти стражам в те времена, когда они еще имелись; ныне эта зала превратилась в обычную комнату: в ней собирались вместе все члены семьи. Имелись в доме и четыре спальни. Кухня и различные хозяйственные службы находились в подвальном помещении, а еще ниже, под кухней, были устроены погреб и погребки, тянувшиеся подо всеми восемью комнатами. Наконец, в одном из четырех углов этого строения высилась двенадцатиметровая башня, которую именовали сторожевою. Сам барон Аженор д’Ангилем спал в ней, и именно она позволяла ему упорно называть свое жилище гордым словом "замою"; впрочем, название это — то ли по привычке, то ли из учтивости — охотно употребляли все окрестные жители, говоря о доме барона, и если мы оспариваем его право так считать, то поступаем единственно из духа противоречия.

Замок д’Ангилемов не принадлежал к числу наиболее богатых в округе. Барон получал от своих арендаторов, которым он отдавал внаем земли, тысячу двести ливров в год; а поэтому, так как в провинции доходы каждого известны всем остальным, ему следовало либо безропотно смириться с репутацией дворянина средней руки, либо лгать.

И барон лгал без зазрения совести: он утверждал, будто получает сто луидоров в год из военной казны, да еще сто других из личной казны короля. Впрочем, мы не отважимся уверять, что он утверждал это самолично, просто он не мешал говорить другим и никого не разубеждал. Надо сказать, тут дело обстояло точно так же, как и со всеобщим недовольством, о котором мы уже упоминали: никто не обманывался насчет этих двухсот луидоров дополнительного дохода, и потому шевалье Роже Танкред не считался в провинции завидной партией.

Однако это обстоятельство, как, несомненно, понимают наши читатели, не слишком-то тревожило юношу. Он был высок и силен; если ему недоставало собственных лошадей, к его услугам были лошади всей округи; места для охоты у него было вполне достаточно, ибо по молчаливому уговору окрестных дворян, которым негде было бы разгуляться на собственных землях, каждый имел право охотиться и на землях соседей; Роже мог с листа читать и переводить Корнелия Непота; не имея покамест особых потребностей, он еще не успел обнаружить, что беден.

И в самом деле, чего ему не хватало? У него был воспитатель, с которым он легко мирился, хотя, по правде говоря, смотрел на него как на излишнюю роскошь. Когда Роже возвращался с охоты, то благодаря заботливой предусмотрительности баронессы его всегда ожидал сытный обед, а остатки обеда он отдавал своей собаке. Затем, после трапезы, его ждала мягкая постель, и он мог, если ему это доставляло удовольствие, спать хоть двенадцать часов кряду. По-моему, это и есть настоящая роскошь, или я глубоко ошибаюсь.

когда Роже Танкред покидал свой замок — на коне или пешком, с ружьем за спиною или под руку с аббатом Дюбюкуа, — работавшие в поле крестьяне поднимали головы, оборачивались и кланялись ему, а жившие по соседству молодые дворяне останавливались и дружески пожимали ему руку. Вот все блага и преимущества, каких может желать человек с простым сердцем и философическим складом ума, или я ничего не смыслю в вещах такого рода.

Когда в замке ожидали гостей, Роже Танкред помогал матери ничуть не меньше, чем двое слуг, составлявших всю челядь дома. Он собственноручно начищал до блеска массивное старинное столовое серебро с фамильными гербами, он помогал баронессе готовить пироги, ибо она подобно средневековым владелицам замков не брезговала месить тесто своими руками. Больше того, так как он был столь же ловок, сколь и силен, то именно ему поручали вытирать пыль с нескольких ваз из японского фарфора: их вот уже три поколения бережно хранили как семейные реликвии. Когда гости собирались, Роже Танкред облачался в новый кафтан, сшитый, правда, уже года два, а то и три тому назад, проводил гребнем по своим пышным вьющимся волосам и предлагал руку дамам.

Барон и баронесса частенько задумывались над будущностью своего горячо любимого сына; почтенные супруги не раз обсуждали открывавшиеся перед ним возможности. Отец стоял за военную карьеру; баронесса, однако, обращала внимание мужа на то, что при этом пришлось бы похоронить имя д’Ангилемов в безвестности — в последних рядах войска, ибо питать более радужные надежды в этом случае не приходилось, поскольку наш будущий герой был недостаточно богат, чтобы на собственный счет снарядить и содержать полк. Бывали, правда, особые случаи, когда король устранял такого рода препятствия, жалуя дворянину грамоту на чин полковника и присовокупляя к ней еще и денежное пособие в сто тысяч экю; однако Людовик XIV уже столько раз делал такие дары, что, по его собственным словам, мог теперь это себе позволить только в самых редких случаях.

А у короля не было никаких оснований отказываться ради шевалье Роже Танкреда от столь мудрого решения. Вот о чем баронесса вслух напоминала мужу всякий раз, когда он заводил разговор об этом предмете. Кроме того, она уже чуть слышно прибавляла, что вовсе не желает, чтобы ее бедный мальчик сделался военным, памятуя, что наследник рода д’Ангилемов может, как последний солдат, получить удар алебардой во Фландрии или пулю из мушкета на берегах Рейна, что и случалось сплошь да рядом со многими дворянами, которых благородное происхождение не удержало в родных местах.

Тогда барон обращался мыслью к столь превосходному поприщу, как финансы. В ту эпоху должность в финансовой ведомстве уже считалась завидной карьерой и на нее можно было отважиться, не слишком поступаясь дворянским достоинством. Но где было взять такую должность, ведь она бы стоила вдвое дороже, чем полк, поскольку полк приносил своему владельцу одну только славу да раны, в то время как тепленькое местечко по ведомству финансов приносило своему владельцу полновесные луидоры, приятные и для глаз и для души. Поэтому приходилось отказываться от всяких видов и на эту карьеру, доступную одним только любимчикам г-жи де Ментенон, отца Лашеза и герцога дю Мена. А посему барон д’Ангилем, как и подобало славному добропорядочному мелкопоместному дворянину, на все корки честил "старуху", иезуита и бастардов.

Так что и на финансовое ведомство особенно рассчитывать не приходилось, и сама баронесса, хотя она страстно желала, чтобы ее горячо любимый сын получил какую-нибудь должность, исправлять которую можно без опасности для жизни, была вынуждена признать, вздыхая и покачивая головой, что строить подобные планы — полнейшее безрассудство.

И тоща барон вновь возвращался к заветной мечте, которую он давно лелеял, а именно к мысли сделать сына морским офицером. Морская служба была прекрасным и благородным поприщем, со всех точек зрения достойным любого дворянина. Людовик XIV превратил Францию в морскую державу, и она мало-помалу начала успешно противостоять влиянию Англии и Голландии, двух этих повелительниц морей: французскому королю уже не раз удавалось добиваться того, что они ослабляли одна другую, а он тем временем укреплялся за счет обеих; однако именно здесь барон наталкивался на особенно сильное сопротивление своей супруги. Бели она боялась для сына жребия солдата, то с тем большим основанием должна была страшиться жребия моряка, ибо моряку каждый день приходится бороться не только против враждебных ему людей, но и против всевозможных капризов стихий.

Дело в том, что один-единственный раз, в самом начале их совместной жизни, барон и баронесса д’Ангилем побывали в морском порту. Произошло это в Бресте: во время морской прогулки на них налетел шквал, да такой неистовый, что суденышко, на котором они плыли, раз сто могло перевернуться, и только чудом, по милости Неба, оно благополучно вернулось в порт.

С той поры госпожа д’Ангилем, чьи нервы, хоть она и была деревенской жительницей, были, в сущности, не крепче, чем у парижской маркизы, теряла спокойствие при одном упоминании о море; перед глазами у нее постоянно стоял ее милый сын Роже: при свете молний, под раскаты грома бедняга дрожал и раскачивался на ветру, ему угрожали смертью валы, готовые поглотить и похоронить его свое время так убедительно предупредил ее об опасности; а потому, стоило барону после множества словесных ухищрений завести разговор на эту тему, и баронесса тут же начинала испускать громкие вопли и спрашивать мужа, неужели в благодарность за примерное поведение, которым она всегда отличалась, он желает, чтобы она умерла с горя.

Тогда барон, человек превосходной души, в свой черед тяжко вздыхал и едва слышно произносил:

— Сударыня, сударыня, вы недостойны гордого имени Корнелии, которым вас нарекли!

На что баронесса отвечала:

— Сударь, мы, слава Богу, живем не во времена Гракхов, и я не римлянка.

В самом деле, славная женщина была всего лишь доброй, нежной и прекрасной матерью, что, быть может, не многого стоит в глазах философов, но, уж конечно, высоко ценится Господом Богом. И супругов вновь одолевала все та же вечная неуверенность в грядущем жребии шевалье Роже Танкреда; а покамест мальчику давали самое лучшее воспитание, какое только могли, хотя, по всей видимости, ему предстояло сделаться в будущем всего лишь мелкопоместным дворянином, получающим четыреста экю годового дохода, как и его почтенный отец. Весьма печальная участь.

Тем не менее на этом сумрачном небосводе едва заметно блестела крохотная звезда, и она время от времени освещала семейство д’Ангилемов своим неярким мерцающим сиянием. Роль такой сулившей покровительство звезды играли пока еще робкие надежды на получение наследства: речь шла о состоянии дальнего родственника — барона, кавалера королевских орденов, отставного капитана фрегата, своего рода морского волка, который плавал под командой Жана Барта; звали этого человека виконт де Бузнуа.

Современный портрет, висевший в гостиной среди старинных фамильных портретов, изображал именно его.

Иногда в замке заводили речь об этой нынешней знаменитости, чей блеск сливался с блеском имен прошлых знаменитостей из рода д’Ангилемов, но говорили о ней весьма сдержанно. Дело в том, что хотя состояние виконта и вправду было весьма внушительным, однако виды на наследство были довольно шаткими, а посему связанные с ним планы справедливо почитали волшебными замками, химерами, грезами; вот почему барон и его супруга не отваживались серьезно надеяться на это наследство и были совершенно правы, но при случае они не без гордости заявляли:

— В Версале живет наш родственник виконт де Бузнуа, капитан корабля королевского флота. — Затем, указывая рукой на портрет, прибавляли: — Взгляните, вот он изображен в парадной форме.

Именно глядя на этот портрет, барон вновь обращался мыслями к морской карьере для сына, о чем мы уже поведали читателю, именно столь счастливым родством и были они внушены.

— Что ни говори, — рассуждал барон, — а виконт де Бузнуа — мой кузен; больше того, я даже единственный из оставшихся у него родственников, так что я наследую ему, если он умрет, не оставив завещания; поэтому, если бы я попросил у него рекомендации для Роже Танкреда, он не мог бы мне в том отказать, ну а рекомендация капитана фрегата открыла бы перед моим сыном морское поприще, а коль скоро шевалье сделает первые шаги на этом поприще, кто знает, как далеко он пойдет?

Мысль о морской карьере для сына крепко засела в голове барона, и тут не малую роль сыграли события таинственной жизни виконта де Бузнуа. Самые необычайные рассказы ходили насчет источников его огромного богатства, ослеплявшего взоры всего семейства д’Ангилемов. И один из этих рассказов все почитали наиболее правдоподобным. Вот к чему он сводился.

Виконт де Бузнуа шестнадцатилетним юнцом отправился в свое первое плавание на французском фрегате "Фетида". Сперва он снискал себе славу, обстреливая из орудий попеременно англичан и голландцев; затем, во время второй войны во Фландрии, он вооружил на собственный счет бриг "Касатка" и нападал на суда английской компании, возвращавшиеся из Чандернагора, и на суда голландской компании, возвращавшиеся из Батавии; помимо солидной доли в прибылях, это принесло ему чин капитана фрегата на той самой "Фетиде", на которой он в свое время уже плавал. Наконец, когда был подписан Нимвегенский договор, виконт де Бузнуа в награду за хорошую и верную службу был назначен губернатором небольшой колонии на Малабарском берегу, принадлежавшей в ту пору Франции.

Вам известен обычай женщин только что названной страны. Наш собрат Лемьер, который скончался, так и не уразумев, почему морское министерство не установило ему пенсион в шесть тысяч ливров годового дохода в знак признательности за его знаменитую стихотворную строку:

Свой трезубец Нептун точно скипетр сжимает… —

наш собрат Лемьер, говорю я, описал сей обычай в смертельно скучной своей драме. Так вот, обычай этот в силу филантропического правления англичан начинает ныне выходить из моды, но в то время он был весьма распространен. И случилось так, что скончался один из самых богатых и могущественных малабарских князьков; следуя традиции, его жена — ей не было еще и двадцати лет, и она была хороша, как ясный день, — объявила о своем твердом намерении сжечь себя во время погребения своего усопшего супруга.

Господин де Бузнуа, в ту пору человек еще молодой — ему лишь недавно исполнилось тридцать пять, — г-н де Бузнуа, повторяем мы, узнал о решении молодой женщины. Надо сказать, что еще при жизни ее мужа отставной капитан фрегата "Фетида" не раз окидывал оценивающим взглядом ту, что ныне стала вдовой; он решил, если только это окажется возможным, помешать готовившемуся самосожжению и отправился для этого в дом покойного; придя туда, он увидел, что вдова приводит в порядок свои роскошные наряды, натирается самыми изысканными благовониями — словом, так прихорашивается перед смертью, как другая прихорашивается перед празднеством. Виконт объяснил очаровательной малабарке цель своего визита, он убеждал ее, что просто преступно так вот взять и ни с того ни с сего покинуть здешний мир, в то время как один ее взгляд может озарить радостью жизнь других людей. Он напомнил ей, что она не только вдова, но прежде всего мать и у нее существует не менее священный долг перед живым сыном, нежели перед умершим мужем. Словом, он был необыкновенно галантен, нежен, красноречив, даже трогателен; но все было тщетно. Молодая женщина призналась, что не без сожаления расстается с жизнью, к которой только-только приобщилась; тем не менее, она была тверда в своем намерении, давая, однако, понять, что, несмотря на свой решительный отказ, она приносит себя в жертву не столько из желания умереть, сколько потому, что склоняется перед предрассудками окружающих; в конце концов она, призывая в свидетели Вишну, Шиву и Брахму, объявила, что будет навеки обесчещена, если проявит слабость и не последует общепринятому обычаю. Из ее слов виконт де Бузнуа заключил, что несчастная вдова не испытывает большого восторга перед ожидающим ее костром, но поступает так единственно потому, что все женщины в ее краях так поступают, что так заведено, что такова, можно сказать, мода, а во всех странах мира любая женщина во что бы то ни стало стремится следовать моде.

И тоща виконт принял твердое решение. Он не стал мешать ходу погребальной церемонии, и казалось, что церемония будет доведена до конца; однако в ту минуту, когда прелестная вдова начала прощаться с родными, он выхватил шпагу и подал знак двум десяткам солдат, которых перед тем расставил цепью вокруг ритуального костра, объявив, что это придаст еще более торжественный характер поучительному зрелищу; пока половина небольшого отряда разбрасывала солому, поленья и другие горючие материалы, сам виконт во главе второй половины своего скромного воинства похитил очаровательную вдову и увез ее в губернаторский дворец.

Мы не знаем, какие именно доводы употребил по прибытии туда г-н де Бузнуа, чтобы отвратить свою малабарскую Венеру от ее решения.

Но одно нам доподлинно известно: на следующий день она не только отказалась от мысли взойти на костер, но, видимо, вполне утешилась и больше уже не горевала о том, что ей не удалось умереть.

Год спустя виконт де Бузнуа женился на вдовушке; и, по слухам, вступая в брак, супруги завещали свое имущество тому из них, кто переживет другого. В настоящее время в живых оставался сам виконт, и, как мы уже упоминали выше, благодаря рупиям своей покойной красавицы-жены, присоединенным к его собственным пиастрам, он обладал состоянием набоба.

И теперь, если бы г-н де Бузнуа умер, не оставив завещания, его состояние должно было целиком перейти к барону д’Ангилему как к самому близкому его родственнику, ибо сын малабарки от первого брака, по всей видимости, утратил права на наследство, когда его мамаша вступила во второй брак.

Однако вероятность получения этого наследства зависела от слишком многих обстоятельств, и семейство д’Ангилемов не могло никоим образом полагаться на такую возможность, строя планы на будущее для шевалье Роже Танкреда.

Долгими зимними вечерами, когда, собираясь вокруг большого камина, окрестные дворяне беседовали то у одного, то У другого соседа о подвигах своих предков или о военных деяниях сородичей, г-н де Шемиле, чей двоюродный дед командовал кавалерийским полком, толковал о кавалерии; г-н де Биргару, кузен одной из крестниц Вобана, рассуждал об осадах крепостей; г-н Гантри, доводившийся зятем сборщику соляного налога, разглагольствовал о финансах; аббат Дюбюкуа говорил о церкви. Что же касается барона Аженора Паламеда д’Ангилема, то, благодаря своему родству с виконтом де Бузнуа, он в этом собрании, где каждый вид оружия имел своего представителя, представлял морской флот. Таким образом, героические поступки и любовные похождения капитана фрегата отбрасывали некий отблеск на его родичей из Лоша: слава, как всем известно, не слишком-то прибыльное достояние, но, за неимением иного, она все-таки лучше, чем ничего.

II

КАК ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМ, КОТОРОГО ДАМЫ ИЗ ЛОША И ЕГО ОКРЕСТНОСТЕЙ НАЗЫВАЛИ: ОДНИ — КРАСАВЦЕМ РОЖЕ, А ДРУГИЕ — КРАСАВЦЕМ ТАНКРЕДОМ, ОБНАРУЖИЛ, ЧТО У НЕГО ЕСТЬ СЕРДЦЕ

Так проходили дни — а под днями мы разумеем также и ночи — этого славного семейства, но родители все еще ни на чем не могли остановиться, размышляя о будущей карьере наследника рода, которому между тем исполнилось пятнадцать лет; он проводил время как вздумается, охотился и гарцевал на лошади в свое удовольствие, зубрил латынь, хотя и почитал это занятие никчемным, утверждал, что вольный воздух весьма полезен для развития его ума, но стоило ему оказаться на вольном воздухе, и он почти ни о чем не думал, а только насвистывал.

Шевалье Роже Танкред был грозой всех зайцев и косуль в округе, но ему еще ни разу не пришло в голову поохотиться за какой-нибудь смазливой пастушкой. Правда, он унаследовал от матери изрядную дозу чувствительности, однако ничто в Ангилеме и его окрестностях еще не заставило ее пустить ростки. Много телесных упражнений, мало прочитанных романов, почти полная невозможность влюбиться — вот что доселе определяло его линию в жизни.

Впрочем, один случай ему все-таки представился, и, надо сказать, шевалье Роже Танкред не преминул им тут же воспользоваться.

На Пасху барон и баронесса давали званый ужин. Праздник этот в те времена был поводом для дружеских встреч, и все окрестные дворяне, жившие на шесть льё в окружности, были приглашены в замок д’Ангилемов. Шевалье Роже Танкред усердно помогал матери, он выполнил все, что ему было поручено, — о его обязанностях мы уже подробно рассказывали выше — а затем нарядился в самое лучшее свое платье и вошел в гостиную, где уже собрались приглашенные.

Беседа велась о порубках леса, о недавнем севе, о предстоящей охоте, и, так как эти предметы разговора были весьма близки и интересны мелкопоместным дворянам, никто не обратил особого внимания на то, что один из гостей сильно запаздывает; гость этот был виконт де Безри, слывший по всей провинции столь точным человеком, что его аккуратность вошла в поговорку. Тем не менее, когда на стенных часах пробило восемь, — в приглашениях было сказано, что за стол сядут ровно в половине восьмого, — желудки собравшихся начали требовать своего, и, прислушавшись к этому властному голосу, их обладатели стали тихонько спрашивать друг у друга, что же все-таки могло задержать опаздывающего соседа.

Вопрос был вполне уместным, ибо, начиная с той минуты когда часы пробили половину восьмого, все стали замечать, что барон с беспокойством следит глазами за бегом минутной стрелки, а баронессу уже два или три раза подзывали к дверям гостиной слуги, чтобы справиться, можно ли подавать кушанья, причем она громко отвечала:

— Повремените немного, Катрин: виконт де Безри с минуты на минуту прибудет.

Стенные часы показывали четверть девятого; стало понятно, что только несчастный случай мог так задержать г-на де Безри. И баронесса д’Ангилем начала не на шутку тревожиться за свою приятельницу-виконтессу и за ее дочь Констанс: та приехала из монастыря, чтобы провести пасхальную неделю в родной семье, и должна была сопровождать своих почтенных родителей в Ангилем.

Тоща барон приказал шевалье Роже Танкреду оседлать Кристофа и отправиться по дороге в Безри на поиски пропавших. Было решено ждать возвращения молодого человека, но тут же условились, что ежели через час он возвратится, ничего не узнав, то все сядут за стол, больше не думая о том, что именно могло произойти с виконтом де Безри.

Роже Танкред принял поручение, не заставив себя долго упрашивать: этот живой юноша был всегда готов услужить; поверх своих шелковых чулок он натянул пару длинных гетр, оседлал Кристофа, доброго коня трех или четырех лет от роду, вскочил ему на спину, натянул поводья, взмахнул прутом остролиста, заменявшим ему отсутствующие шпоры, и заставил мирное животное с ходу перейти в галоп.

Вечер был такой, о каком может только мечтать поэт: тусклая луна, скрытая большими лохматыми тучами, резкий северный ветер, свистевший в ветвях, еще лишенных листвы, зловещие крики ночных птиц — все это привело бы в восторг Рене, Вертера или Гамлета; но Роже был равнодушен к мрачному очарованию ночи, к тому же он сильно проголодался, а когда Роже бывал голоден, то в природе не существовало почти ничего — за исключением разве хорошо сервированного стола, — что могло бы привлечь его внимание. Вот почему он мчался галопом, бранясь и посылая ко всем чертям неаккуратных людей, прикидывая, что из-за этой задержки рагу слишком долго пролежит в кастрюле, а говяжье филе пережарится; и всю вину за неаккуратность соседей он возлагал на мадемуазель де Безри: скорее всего она слишком тщательно наряжалась и этим задержала родителей. Предаваясь подобным размышлениям, юный гонец нахлестывал Кристофа; тот привык к гораздо более спокойному аллюру, даже когда на нем гарцевал сам шевалье, а теперь несся галопом, причем из ноздрей у него валил дым, как у фантастического коня возлюбленного Леноры.

Однако, хотя Роже Танкред все мчался вперед, он по-прежнему ничего не видел, кроме теней от туч, закрывавших луну; тени эти на мгновение как бы набрасывали на дорогу траурное покрывало. Время от времени юноша придерживал коня и прислушивался, но до него доносился лишь свист ветра в верхушках деревьев. Тоща Роже со вздохом поворачивал голову в сторону родительского замка и сквозь ветви различал вдали светящиеся окна его. При этом он испытывал сильный соблазн повернуть назад и возвратиться домой, сказав, что на дороге ничего не заметил; однако юноша тут же вспомнил, что прошло всего десять минут с тех пор, как он выехал из замка, а отец наказал ему ехать вперед не меньше четверти часа. И он пересиливал себя, опять нахлестывал Кристофа и снова мчался галопом, к величайшему изумлению бедной лошади: обычно на ней ездил верхом барон, и поэтому она привыкла к небыстрой рыси.

Внезапно Роже показалось, будто в двухстах или в трехстах шагах впереди раздался отчаянный крик; услышав этот крик, лошадь сама остановилась, шумно втягивая воздух дымящимися ноздрями. Шевалье посмотрел по сторонам: он находился теперь в пустынной заболоченной лощине на узкой дороге, которая шла над карьером, где добывали глину; вокруг царил мрак, и потому крик прозвучал особенно зловеще; юноша невольно вздрогнул.

Однако — и это надобно сразу сказать в похвалу наследнику рода д’Ангилемов — чувство страха, охватившее шевалье, было мимолетным и тотчас же прошло, едва он подумал, что может быть полезен тем, кто издал столь жалобный вопль. Роже снова пришпорил коня и закричал во всю мочь:

— Эй-эй! Кто зовет на помощь? Где вы там?

— Здесь! Здесь! — послышался новый возглас, прозвучавший теперь уже гораздо ближе, чем раньше: он доносился как будто из недр земли.

— Где "здесь"? — спросил Роже, продолжая ехать вперед.

— Влево от дороги, в канаве. Тут-тут, внизу, прямо под вами!

Роже придержал Кристофа и устремил взгляд во тьму, которая стала еще гуще, ибо луна совсем скрылась в тучах. Ему показалось, будто в футах пятнадцати под ним что-то шевелится.

— Уж не вы ли это, господин де Безри? — осведомился юноша.

— Да, да, это я, шевалье, — отвечал невидимый собеседник, — Бога ради, вызволите нас отсюда. Мы ехали по самому краю откоса, наш экипаж накренился, сполз вниз, и мы увязли в грязи.

— На помощь, господин Роже! — послышался женский голос.

— На помощь! — вторил ему девичий голосок.

— Ах, бедный господин де Безри! — воскликнул Роже. — Обождите, обождите, я мигом!

Он соскочил наземь. И только тоща услышал сильный шум, которого до тех пор не различал за топотом копыт своего коня; теперь же, когда Кристоф стоял, шум этот отчетливо доносился до ушей юноши. В жидкой грязи глиняного карьера неистово билась какая-то лошадь: она увязла в ней по самое брюхо. Старинная карета, как уже сказал виконт де Безри, съехала с проезжей дороги в глубокую яму и упала плашмя, но, так как кузов у нее был очень крепкий, а глина мягкая, падение никому не причинило вреда.

Госпожа де Безри сперва решила, что самое лучшее — упасть в обморок, но, услышав голос Роже, она тут же пришла в себя. Ее дочь Констанс перенесла падение экипажа с редкостным присутствием духа; нечего и говорить, что сам виконт де Безри, который тоже совсем не пострадал, тревожился только за жену и дочь.

Шевалье Роже Танкред, полагая, что времени терять нельзя, соскользнул по откосу и очутился на крытом верхе кареты. После этого он окликнул кучера, зовя его на помощь; однако оказалось, что тот отправился искать подмоги, и юноша тщетно звал его. Тоща Роже решил собственными силами вытащить на дорогу виконта де Безри, его жену и дочь, справедливо рассудив, что тем больше будет его заслуга. А потому он прежде всего отворил дверцу кареты, и Констанс — виконтесса, по примеру матери, поднимавшей во время потопа свое дитя над бушующими водами, уже протягивала ему дочь, — оказалась на воле. Роже подхватил мадемуазель де Безри на руки и перенес ее на сухое место с такой ловкостью, будто это была не девочка, а пташка. Затем настал черед самой виконтессы, и это уже было делом более трудным. Г-жа де Безри, как и большая часть дам в провинции, была, что называется, дебелой матроной, иначе говоря, полной и весьма аппетитной особой; рост ее достигал пяти футов и одного дюйма, на отсутствие жира она пожаловаться не могла, а потому весила от ста шестидесяти до ста семидесяти фунтов. Тем не менее Роже напряг все силы, и ему в конце концов удалось извлечь почтенную даму из кареты, виконт тем временем подталкивал жену снизу, и через несколько мгновений она — целая и невредимая — уже стояла на дороге рядом с дочерью.

Оставался еще сам г-н де Безри, но с ним не могло возникнуть таких трудностей, как с его супругой. Виконт был высокий худой старик, еще крепкий и проворный; он в один миг выбрался из кареты, без помощи Роже вскарабкался по откосу и присоединился к остальным членам своей семьи.

Роже больше нечего было делать на рыдване г-на де Безри, он незамедлительно последовал за виконтом и обменялся с ним учтивыми поклонами, а мать и дочь рассыпались в выражениях благодарности, сопровождая их реверансами.

Между тем кучер все не возвращался. Напрасно все четверо звали его, их крики замирали в ночной тишине, и одни только совы да филины отвечали на этот призыв, как будто решили посмеяться над незадачливыми путниками.

Сильное чувство голода лишало шевалье последних остатков терпения, и он предложил больше не ждать кучера, сказав, что тот наверняка сам во всем разберется и отыщет дорогу; затем юноша принялся выпрягать лошадь, барахтавшуюся в грязи; и через минуту она в свой черед оказалась на дороге в десяти шагах от своих хозяев.

Теперь оставалось лишь добраться до замка. Дело это, на первый взгляд, было совсем легкое, однако, как увидит читатель, оно осложнялось обстоятельствами, в которых очутились наши герои. Для такого переезда в их распоряжении имелись только две лошади: на карету рассчитывать не приходилось, ибо понадобилось бы семь или восемь человек для того, чтобы поставить ее на ноги, вернее сказать, на колеса. Стало быть, как мы уже сказали, имелись две лошади, но одна из них была вся перемазана грязью; Роже сначала предложил такой план: он поведет Кристофа на поводу, а виконтесса с дочерью сядут на спину коня, сам же г-н де Безри поедет верхом на другой лошади. Однако Кристоф, все еще разгоряченный быстрой скачкой, беспокойно ржал и бил о землю копытом; он показался матери и дочери слишком резвым, и потому от плана Роже пришлось отказаться.

Тоща шевалье сказал, что сам сядет на Кристофа вместе с виконтессой де Безри, ибо, оказавшись верхом на коне, он полностью может отвечать за его поведение, а виконт с дочерью сядет на другую лошадь. Но, как мы уже упомянули, лошадь была вся в грязи, и виконтесса негромко сказала мужу, что в этом случае Констанс перепачкает свое красивое новое платье из полосатой шелковой ткани. Так что и это предложение было отвергнуто вслед за первым.

Наконец было решено, что г-жа де Безри, меньше дорожившая собственным платьем, нежели платьем Констанс, сядет вместе с мужем на лошадь, выпряженную из кареты, после того как на спину этой лошади наденут седло, снятое с Кристофа, а шевалье Роже Танкред, слывший прекрасным наездником, поедет на Кристофе без седла и отвезет Констанс в замок на крупе своего коня.

Приступили к осуществлению этого плана, но и его пришлось подвергнуть небольшому изменению. Г-н де Безри первым взобрался на лошадь, затем Роже приподнял его супруту и торжественно усадил ее позади виконта. До сих пор все шло превосходно, но привести в исполнение остальную часть замысла оказалось не так-то просто.

Если бы шевалье Роже Танкред первый уселся верхом на коня, некому было бы помочь мадемуазель де Безри взобраться на круп Кристофа; в противном случае, если бы шевалье Роже Танкред сперва усадил Констанс, сам он мог бы сесть на лошадь, разве только прибегнув к необыкновенному способу: ему пришлось бы вскочить на Кристофа со стороны его головы, а не со стороны хвоста. Стали искать вокруг какую-нибудь скамью, каменную тумбу, пень, чурбак, но ничего подходящего не нашли. В конце концов шевалье Роже Танкред, чью изобретательность пришпоривал голодный желудок, придумал выход: он решил, что поедет на коне позади Констанс и сам обнимет ее руками, вместо того чтобы она обнимала его. Такая поза, без сомнения, не вполне совпадала с приличиями, и потому супруги де Безри нахмурили брови; однако виконтесса нагнулась к уху мужа и тихо сказала:

— Ничего не поделаешь, друг мой! Это необходимо, да к тому же они еще дети.

— Садитесь как угодно, — буркнул виконт де Безри, — пора со всем этим кончать.

— Мадемуазель, вы позволите? — спросил Роже.

Он поднял как перышко маленькую сильфиду по имени Констанс, и через мгновение сам оказался на крупе Кристофа, позади нее.

Мадемуазель де Безри издала легкий и весьма мелодичный возглас, испуганный, но отнюдь не пугающий. Виконт тотчас же спросил: "Что такое?" — ив голосе его прозвучала отцовская тревога за целомудрие дочери.

— Пустяки, милостивый государь, пустяки, — отозвался Роже, — когда я садился на коня, ваша дочь слегка покачнулась; но теперь я крепко держу ее в объятиях, так что никакой опасности больше нет.

— В объятиях, черт побери? В объятиях?! — проворчал виконт.

— Молчите, друг мой, — остановила его жена, — вы, пожалуй, еще наведете этих детей на мысли, которых у них, разумеется, нет и в помине.

— Не будем об этом больше говорить, — пробурчал виконт.

И он с такой силой сжал бока лошади пятками, что она с места пошла рысью. Кристоф затрусил сзади.

Тем не менее поспешим сказать, что для опасений г-на де Безри, хотя и несколько преувеличенных, известные основания все же были. Как только шевалье Танкред почувствовал, что Констанс прижалась спиной к его груди, сердце у него забилось так сильно, как никогда еще не билось. Со своей стороны девочка, до тех пор воспитывавшаяся в монастыре и в жизни не ездившая верхом, вся трепетала от страха; и потому ли^ что она испытывала незнакомое прежде удовольствие, либо потому, что владевший ею испуг в самом деле одержал верх над правилами приличия, эта невинная девочка безотчетно прижимала к своей груди руку, которой юноша обнимал ее, и, время от времени оборачиваясь к нему, восклицала:

— Ой, шевалье, держите меня покрепче! Ой, шевалье, я так боюсь! Ой, шевалье, я сейчас упаду!..

И всякий раз, когда она поворачивала голову, ее белокурые волосы касались лба юноши, взгляд прекрасных глаз встречался с его взглядом, свежее дыхание смешивалось с его дыханием, так что бедный шевалье забыл даже о мучительном голоде, и ему хотелось, чтобы поездка длилась вечно, ибо он ощутил незнакомое удовольствие, невыразимое блаженство, несказанную радость, овладевавшую всем его существом; это дотоле неведомое чувство распирало ему грудь, каждый шорох ветвей на деревьях, каждый лунный луч нежно ласкал его и как будто шептал на ухо: "Не правда ли, Роже, ты счастлив?"

Да, шевалье был счастлив, и, сама не зная отчего, Констанс тоже была счастлива. К ее боязни примешивалась легкая доля сладостного волнения, в котором она не отдавала себе ясного отчета, и милая девочка с удивлением думала, что никогда еще дрожь не была ей так приятна и что, оказывается, страх — это чувство, полное прелести, чувство, до сих пор малоизвестное, потому-то на него и клевещут, как клевещут на все то, что плохо знают.

Так, охваченные неизвестным ощущением счастья, еще недоступным их рассудку, но уже глубоко проникавшим в их сердца, наши юные герои прибыли в замок д’Ангилемов. Гости сразу услышали стук лошадиных копыт: говорят, будто голодное брюхо ко всему глухо, но это глубокое заблуждение. Напротив, голодное брюхо вовсе не глухо, оно все слышит, да еще как! А потому все высыпали на крыльцо, и виконт, виконтесса, Констанс и Роже были встречены при свете факелов прямо как владетельные монархи: ведь когда те возвращаются в свою страну, в их честь королевскую резиденцию ярко освещают огнями.

Барон подал руку виконтессе, и, опершись на нее, она довольно ловко спустилась на землю. Виконт сошел с коня весьма торжественно — в три приема, как и подобает опытному наезднику; Роже одним прыжком соскочил с лошади, обеими руками обхватил мадемуазель Констанс за плечи, поднял ее как перышко и осторожно, так осторожно опустил на землю, что гравий даже не зашуршал, когда ножки милой девочки коснулись его. Только теперь, при свете факелов, Роже наконец как следует разглядел Констанс, чей облик он дотоле скорее угадывал. Что сказать о ней? Прелестные голубые глаза, золотистые волосы, нежные и мягкие, как шелк, румяный, точно вишня, рот, лебединая шея, талия, как у сильфиды, — вот какова было мадемуазель де Безри! Жаркая, обжигающая как пламя пелена заволокла на миг глаза Роже, и ему показалось, что он сейчас умрет от радости.

Он шел за мадемуазель Констанс, не решаясь предложить ей руку, а она, едва сойдя на землю, зарделась и, как подобает воспитаннице монастыря, сделав изящный реверанс кавалеру, направилась к своей матери; но странное дело: сердце шевалье, еще недавно переполненное радостью, почему-то вдруг болезненно сжалось. Ему почудилось, что милая девочка разлучается с ним. И Роже, бедный Роже, юноша, чей завидный аппетит вошел в поговорку, уселся за стол, не испытывая ни малейшего желания есть.

Между тем нашему герою был уготован подлинный триумф. Нетерпение, с каким гости ожидали ужина, заставило их устремиться в столовую; но уже после первой перемены разговоры, на время приглушенные голодом, возобновились: посыпались вопросы, все стали осведомляться о причинах, заставивших г-на де Безри так опоздать, и удивлялись, почему сей достопочтенный дворянин, который должен был приехать в карете, вместо этого прибыл верхом.

И тоща виконт де Безри во всех подробностях рассказал о случившемся, он назвал шевалье Роже Танкреда своим спасителем, с похвалой упомянул о самоотверженности и о ловкости, которые тот выказал, несмотря на юный возраст. Г-жа де Безри вторила мужу, приумножая его похвалы. Одна только Констанс ничего не сказала, зато густо покраснела и украдкой взглянула на Роже. Юноша, не спускавший глаз с девочки, заметил, что она покраснела, и перехватил ее взгляд; сам не понимая почему, он почувствовал, что и взгляд этот, и румянец, выступивший на щеках у Констанс, доставили ему несказанное удовольствие. Словом, за ужином только и говорили что о шевалье Роже Танкреде, а за десертом гости уже смотрели на него как на избавителя всей семьи де Безри вообще, и как на спасителя мадемуазель де Безри в частности.

Таким образом, мадемуазель Констанс и шевалье Роже Танкреда чествовали, точно двух истинных героев вечера, их чествовали, как это было принято в те счастливые времена, когда всюду еще царила учтивость и доброжелательность; и впрямь в ту эпоху каждый, казалось, старался быть особенно любезным и ласковым с юными существами, делавшими свои первые шаги в обществе. Женщины приветливо встречали школяра, которого еще опекал наставник. Мужчины стремились понравиться наследницам дворянских родов, еще жившим взаперти — за решетками монастыря. Молодые люди, едва выйдя из коллежа, уже говорили о любви, а юные девицы, едва выпорхнув из приемной залы обители, уже охотно слушали такие разговоры.

То было счастливое время, когда мальчики, пуская волчок, еще не рассуждали о политике, а девочки, одевая и раздевая своих кукол, еще не рассуждали о нравственности.

Господин д’Ангилем в глубине души был весьма польщен, что неожиданное приключение на болоте придало некую значительность его сыну. Строя планы на будущее, барон всякий раз думал и о грядущей женитьбе Роже Танкреда. А ведь Констанс после смерти родителей могла стать обладательницей годового дохода в шесть тысяч ливров, она была не просто хорошей, но даже завидной партией для шевалье. В случае их брака можно было бы объединить владения де Безри и д’Ангилемов, купив три или четыре льё заболоченных земель, превосходных для охоты, но более ни на что не пригодных; их удалось бы приобрести за бесценок, а вместе с двумя или тремя рощами, разбросанными там и сям вдоль дороги и принадлежавшими небогатым владельцам, которые тоже уступили бы их почти даром, земли эти составили бы одно из самых великолепных поместий, когда-либо при-над лежавших баронам в Турени. Дети, родившиеся от этого брака, владели бы, таким образом, и долиной и горой, как ими владели их предки во времена своего наибольшего могущества. Это было бы хорошо, это было бы прекрасно, это было бы великолепно! И достойный барон был за ужином необыкновенно весел, а за десертом даже что-то напевал.

В полную противоположность барону, виконт де Безри, словно бы проникший в тщеславные планы г-на д’Ангилема, уже сел за стол с подчеркнутым достоинством, а по мере того как трапеза подвигалась к концу, он держался все более чопорно и делал знаки своей жене, призывая ее к тому, чтобы и она, со своей стороны, была начеку; надо сказать, что благородная супруга выполнила свой маневр с умением, заслуживающим всякой похвалы. Случилось так, что молодых людей усадили за стол рядом, и они, вместо того чтобы есть с аппетитом, как положено детям от двенадцати до пятнадцати лет, все время тихонько переговаривались, как поступают влюбленные. Виконт и виконтесса де Безри испепеляли дочь разгневанными взглядами, но Констанс, поглощенная совсем другим, долго вообще не замечала этих суровых взглядов; однако под конец она обратила на них внимание, и это повергло девочку в тревогу тем более ужасную, что она никак не могла понять, за что, собственно, гневаются на нее родители.

Вот почему, как только встали из-за стола, г-жа де Безри взяла дочь за руку и усадила рядом с собой, а г-н де Безри объявил, что хочет вернуться домой в тот же вечер, и вышел узнать, не прибыла ли его карета.

Он возвратился в полном расстройстве: оказалось, что его кучер таился мертвецки пьяный, а карета по-прежнему мирно покоится в болоте; и тоща, как того требовала учтивость, барон и баронесса, естественно, предложили соседям комнату для ночлега в своем замке. Однако, выслушав такое предложение, в котором, кстати, не было ничего необычного, виконт де Безри так и подскочил на месте, а потому барон был вынужден сделать другое предложение. Он сказал, что можно запрячь лошадь виконта в его, барона, двуколку: тогда супруги де Безри, коль скоро они так настаивают, в ту же ночь уедут вместе с дочерью к себе в замок, а утром, прибавил г-н д’Ангилем, его слуги вытащат экипаж из болота, впрягут в него Кристофа, означенный Кристоф отвезет карету в Безри и доставит оттуда двуколку.

Это новое предложение было с восторгом встречено виконтом и виконтессой, к величайшему огорчению мадемуазель Констанс и шевалье Роже Танкреда: они украдкой обменялись беглым и горестным взглядом, в глазах у них даже мелькнули слезы, и оба сопроводили свой взгляд подавленным вздохом, что, по счастью, не было замечено непреклонными родителями девочки. Четверть часа спустя слуга доложил, что лошадь уже впрягли в двуколку барона.

Надо было расставаться; бедные дети впервые увидели друг друга всего два часа тому назад, но им казалось, будто они знакомы с самого детства. Барон и виконт обменялись рукопожатием; г-жа д’Ангилем и г-жа де Безри расцеловались; Констанс сделала собравшимся изящный реверанс и бросила весьма грустный взгляд на шевалье Роже Танкреда; затем трое отъезжающих поднялись в двуколку, лошадь тронулась с места, и все услышали постепенно стихавший вдали стук колес и звон колокольцев, потом и эти звуки стихли.

Роже не вернулся в гостиную вместе с другими. Сперва он стоял на крыльце возле самых дверей, затем сбежал с крыльца во двор, к воротам, и застыл там, печальный, неподвижный, провожая глазами медленно удалявшуюся двуколку; даже когда она совсем скрылась из виду, он все еще продолжал смотреть ей вслед. Без сомнения, юношу застали бы на том же самом месте и следующим утром, если бы он не почувствовал, что кто-то легонько ударил его по плечу. Это был наставник шевалье аббат Дюбюкуа: он пришел сказать своему воспитаннику, что его затянувшееся отсутствие будет расценено приглашенными, еще сидевшими в гостиной, как проявление неучтивости. Роже незаметно вытер две крупные слезы, катившиеся у него по щекам, и последовал за воспитателем.

III

КАК ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМ, ОБНАРУЖИВ, ЧТО У НЕГО ЕСТЬ СЕРДЦЕ, ПОЖЕЛАЛ УБЕДИТЬСЯ, ЧТО У МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕ БЕЗРИ ОНО ТОЖЕ ЕСТЬ

К счастью для шевалье Танкреда, в те времена по праздникам, даже па Пасху, люди не засиживались допоздна, и в полночь все гости уже распрощались: жившие поблизости отправились по домам — кто на лошади, кто пешком; жившие подальше разошлись по комнатам, которые барон и баронесса, свято соблюдавшие правила старинного гостеприимства, охотно предоставили в их распоряжение.

Перед тем как подняться к себе, Роже, как всегда, поцеловал отца и мать, и те с улыбкой переглянулись. Потом он отвесил поклон аббату и удалился, но не для того, чтобы лечь, — спать ему совсем не хотелось, ибо сон у него пропал так же, как и аппетит, — а для того, чтобы без помехи помечтать о мадемуазель де Безри.

Впервые в жизни шевалье думал не об охоте, не о верховой езде, не об умелом выпаде во время фехтования, не о хитроумной уловке, которая избавила бы его от необходимости разбирать отрывок из Саллюстия или Вергилия, а о чем-то совсем ином.

Юношей овладела глубокая грусть; он понял, что поспешный отъезд семейства де Безри имел единственную цель — похитить у него Констанс, но он прочел в глазах милой девочки, что ей хотелось остаться не меньше, чем того хотелось ему, и это его несколько утешило. К тому же в первых огорчениях первой любви есть нечто такое, от чего сладостно сжимается сердце, а потому мы миримся с этими ощущениями гораздо спокойнее, нежели с тем безразличием, на смену которому они пришли, ведь влюбленный прежде всего алчет даже не счастья, ибо он еще толком не знает, что такое счастье, сильнее всего он жаждет права не возвращаться в ту бесплодную пустыню, откуда ему удалось уйти; ему так хочется и дальше оставаться под сенью красивых зеленых деревьев, греться в лучах ласкового солнца, бродить среди чудесных цветов с одуряющим ароматом, и, хотя их шипы уже поранили его пальцы, он во что бы то ни стало стремится сорвать эти цветы и вопреки всему вдыхать их аромат. Отныне он предпочитает затишью все что угодно, даже бурю, и если радость пока еще не дается ему, он согласен даже на страдание.

Роже заснул поздно, и сон его был беспокоен, однако это не помешало ему подняться с первыми лучами солнца; проснулся он свежим, в хорошем расположении духа, глаза у него блестели. Дело в том, что у него созрел небольшой план: он надумал самолично отвезти в Безри карету виконта, в которую должны были впрячь Кристофа, и собрался он сделать это, сославшись на то, будто отец и мать поручили ему осведомиться о самочувствии соседей: принимая во внимание, что те покинули замок д’Ангилемов в столь поздний час, барон и баронесса, разумеется, тревожились, как бы по пути с ними не случилось какого-либо досадного происшествия. Надобно заметить, что Роже перед тем пришла в голову еще одна мысль, она-то и сделала вполне естественным и осуществимым его план: он решил дать экю кучеру виконта, с тем чтобы тот сказался больным и объявил, что покамест не в силах добраться до Безри.

Шевалье хорошо помнил место, где увязла карета, и он направился туда в сопровождении егеря и младшего конюха; призвав на помощь садовника, арендатора и трех или четырех батраков, они после долгих усилий умудрились на веревках вытащить экипаж на дорогу. К счастью, старинный рыдван был так прочен, что нище даже не треснул, и, как только карету вновь поставили на колеса, оказалось, что ее можно без особого труда доставить в Безри. Кристоф, которого его юный хозяин все время подгонял ударами хлыста, с ходу перешел на крупную рысь; правда, он брыкался и обиженно ржал, давая этим понять, что никак не возьмет в толк, почему со вчерашнего дня с ним начали так дурно обходиться.

Однако по мере того как Роже приближался к Безри, его обращение с Кристофом становилось все мягче, и умное животное, заметив, что удары хлыста сыплются на него реже, перешло сперва с крупной рыси на мелкую, а затем — с мелкой рыси на шаг. В самом деле, если молодому человеку сначала казалось таким простым делом самому отвезти виконту его карету и забрать отцовскую двуколку, то теперь это представлялось ему чудовищной дерзостью. Вспоминая суровое чело г-на де Безри, его нахмуренные брови, отрывистый голос, а особенно поспешный отъезд, юноша спрашивал себя, испытает ли человек, поторопившийся уехать из замка д’Ангилемов, большое удовольствие, увидя наследника этого семейства у себя в замке. Все эти соображения были малоутешительны для шевалье Роже Танкреда, который при всех превосходных качествах, коими его наградило Небо, не обладал той счастливой дерзостью, какая почти наверняка ведет к успеху; вот почему он совсем перестал подгонять Кристофа; больше того, если бы его лошадь вдруг остановилась, молодой человек, пожалуй, не нашел бы в себе мужества заставить ее продолжать путь, а если бы она вдруг пошла назад, к дому, он бы не решился повернуть ее вспять и принудить ехать в Безри. Но, к счастью, всего этого не произошло: Кристоф был честный и порядочный конь, не способный на такой поступок, он не любил, чтобы его подгоняли, и только; когда же ему доверяли, он выказывал истинно провинциальную добросовестность, и на него вполне можно было положиться. А потому Кристоф спокойно трусил по дороге в Безри, и Роже вскоре заметил две крытые черепицей башенки небольшого замка, чьи скрипучие флюгера виднелись над деревьями старинного парка.

Шевалье Роже Танкред все еще продолжал продвигаться вперед; но надобно прямо сказать, что теперь уже не он управлял Кристофом, а скорее Кристоф управлял им. Итак, шевалье продвигался вперед, он был во власти сильной тревоги, размышляя о приеме, который будет ему оказан, как вдруг в оконце одной из башенок появилась прелестная золотистая головка Констанс, смотревшей в его сторону широко раскрытыми красивыми голубыми глазами, а рука, подчинявшаяся воле очаровательной головки, махала платочком в знак того, что вновь прибывшего узнали. При виде этого Роже остановил Кристофа, и двое милых детей стали обмениваться знаками простодушной нежности, которая переполняла их сердца, стремившиеся одно к другому.

Так продолжалось минут десять и, вероятно, продолжалось бы до самого вечера, если бы Роже не заметил, что позади Констанс выросла другая фигура. Столь некстати появившаяся особа была виконтессой де Безри; она проходила по коридору, увидела, что ее дочь, по неосторожности не притворившая дверь своей комнаты, подает в окно какие-то странные сигналы, и пожелала узнать, к кому же эти сигналы обращены. Г-жа де Безри, еще накануне упрекавшая мужа за то, что он слишком легко поддался тревоге и заставил их так рано уехать из замка д’Ангилемов, теперь, узнав Роже, начала думать, что опасения виконта были не столь неосновательны, как ей сначала показалось.

Застигнутый на месте преступления, Роже понял, что отступать поздно; он ударил хлыстом Кристофа, злополучный конь, не ожидавший такого обращения, перешел в галоп, и шевалье, не замедляя хода, въехал во двор замка де Безри.

Первым, кого увидел наш герой, был виконт, возвращавшийся к себе после утренней прогулки по парку. Шевалье подумал, что теперь самое время проявить отвагу; он спрыгнул на землю, приблизился к г-ну де Безри и довольно развязно для человека, делающего еще только первые шаги на стезе лжи, сообщил, что кучер виконта совсем расклеился и он, Роже, решил сам доставить карету в Безри, полагая, что она может понадобиться виконту, а также для того, чтобы осведомиться по поручению барона и баронессы д’Ангилем, не произошло ли с их добрыми соседями какого-либо досадного происшествия, когда они ночью возвращались домой.

Такое объяснение выглядело вполне правдоподобным, и виконту пришлось удовольствоваться им, хотя он прекрасно понимал истинную причину, вызвавшую визит юноши; он сделал вид, будто верит всему сказанному, и, в свою очередь, осведомился у Роже о здоровье его родителей; а так как время уже близилось к обеду и виконт направлялся в замок, чтобы сесть за стол, он выказал себя настолько учтивым, что даже пригласил своего услужливого соседа разделить с ним трапезу. Нетрудно догадаться, что Роже с признательностью принял это приглашение.

То было второе испытание, которому виконт решил подвергнуть Роже и Констанс: ведь что ни говори, а он мог накануне ошибиться и потому хотел сызнова понаблюдать за обоими детьми. Увы! Их бедные юные сердца еще не умели притворяться! Войдя в гостиную, Констанс покраснела, словно ей было уже пятнадцать лет, а Роже побледнел при этом, как будто ему исполнилось восемнадцать. Г-н де Безри заметил, какое различное действие произвела на молодых людей их встреча, однако действие это было вызвано одной и той же причиной, а потому его смутные подозрения превратились в твердую уверенность.

За обедом Констанс и Роже совершали одну оплошность за другой; но на сей раз виконт де Безри не хмурил брови, как накануне, он не мешал обоим вести себя как им заблагорассудится и только довольствовался тем, что делал своей жене знаки. Знаки эти говорили: "Ну что? Такой ли уж я фантазер, как вы вчера утверждали? Теперь-то вам ясно? Ясно?"

И в самом деле, все было настолько ясно, что к концу обеда виконт, без сомнения, для того, чтобы отбить у Роже всякую охоту вновь появляться в замке де Безри, небрежным тоном сообщил, что его дочь в тот же вечер возвращается в монастырь. При этом известии Констанс испустила горестный возглас, а Роже, заметив, как сильно она побледнела, и думая, что бедняжке дурно, бросился было к ней, однако виконт мягко удержал его, присовокупив, что г-жа де Безри тут и если дочка будет нуждаться в помощи, то помощь ей окажет мать.

Констанс еще не достигла того возраста, когда падают в обморок. Бедная девочка была чересчур наивна для этого, а потому она только залилась слезами; при виде ее слез Роже пришлось собрать все силы, чтобы самому не расплакаться. Тем не менее столь неуместные слезы привели к последствиям, печальным для обоих детей: Констанс велели подняться к себе в комнату. Продолжая всхлипывать, она, слегка присев, попрощалась с Роже, а он в ответ поклонился ей с самым несчастным видом, после чего, поняв, что ему больше незачем оставаться в замке, он объявил виконту, что имеет честь откланяться. Можно было подумать, будто хозяин дома предвидел возможность столь поспешного отъезда гостя, ибо, выйдя на крыльцо, Роже увидел, что во дворе уже стоит запряженный в двуколку Кристоф. Юноша поклонился виконту, тот с самым дружеским видом пожал ему руку, в свой черед попросил передать наилучшие пожелания барону и баронессе и закончил сие учтивое прощание, пожелав шевалье доброго пути.

Читатель, разумеется, догадался, что, проезжая мимо башенки, Роже не преминул взглянуть на оконце. Благосклонной судьбе было угодно, чтобы как раз в эту минуту виконтесса, полагавшая, что молодой человек еще в гостиной, ненадолго вышла из комнаты дочери; Констанс, на мгновение освободившись от опеки, подбежала к окну и сразу же заметила шевалье. К его величайшему удивлению, лицо девочки сияло. Он уже хотел спросить у прелестного создания, чем объясняется столь неожиданная ее радость, но тут она показала ему карандаш и клочок бумаги. Юноша понял, что Констанс собирается что-то написать ему, и остановился. Действительно, через минуту листок бумаги и карандаш упали к его ногам.

На листке было всего несколько строк:

"Мама, которая очень любит меня, сейчас призналась, что лишь для того, чтобы Вы снова не пожаловали к нам в замок, в Вашем присутствии сказали, будто я уезжаю в монастырь нынче вечером. На самом деле я уеду только в следующее воскресенье.

Констанс".

Роже понял, что ему бросили карандаш, чтобы он мог послать ответ; он оторвал от листка полоску бумаги и в свой черед написал:

"Прогуливайтесь завтра утром в парке возле ледника; я перелезу через стену, и мы вместе подумаем, как нам вновь свидеться, Не знаю, будете ли Вы горевать так же, как я, но одно я знаю твердо: если меня разлучат с Вами, я умру.

Роже".

Он завернул в это послание камень, подобранный с земли, — читатель, конечно, согласится, что такое письмо было несколько преждевременно для влюбленного мальчугана, которому не исполнилось и пятнадцати лет, — потом с ловкостью школяра кинул камень в комнату Констанс. Она бросилась поднимать письмо и вскоре опять показалась в окне, приплясывая от радости и весело кивая головой в знак того, что она придет на свидание. Медлить больше было неосторожно, и потому Роже, чье сердце ширилось от счастья, прервал размышления Кристофа, снова огрев его хлыстом.

Через три часа юноша возвратился в Ангилем. Барон и баронесса переглянулись и обменялись улыбкой: они видели, что радость буквально переполняет сердце их сына и разливается вокруг, выражаясь в каждом его взгляде, слове и жесте. Никогда еще Роже не был так предупредителен и услужлив: он смахнул пыль со всех фарфоровых ваз, натер до блеска столовое серебро, почистил ружье барона и старательно пересказал аббату Дюбюкуа эпизод, повествующий о любви Энея и Дидоны.

День тянулся для Роже очень медленно; ему казалось, что, будучи в движении, он ускорит бег времени, и он ходил взад и вперед, поднимался наверх, спускался вниз; поглядывая поочередно на все стенные и каминные часы в замке, юноша торопил мать с ужином, как будто испытывал сильный голод. Однако, усевшись за стол, он не мог проглотить ни куска; спать ему совсем не хотелось, но он поспешно ушел в свою комнату, сказав, что просто валится с ног от усталости.

Читатель хорошо понимает, что Роже поднялся к себе вовсе не для того, чтобы лечь в постель: ему надо было поведать о своей любви луне, ветру, деревьям, звездам и облакам. Он растворил окно, и его безмолвный монолог начался.

Шевалье провел поистине счастливую ночь.

Едва забрезжил день, Роже спустился вниз. В замке еще никто не вставал; он сказал служанке, что хочет совершить прогулку верхом и поедет в Сент-Ипполит. Место это находилось в противоположной стороне от Безри. Бедный юноша полагал, что должен лгать даже слугам. Прибегнув к этой предосторожности, говорившей, во всяком случае, о том, что болтливостью он не страдает, Роже оседлал Кристофа и с места пустил его в галоп.

На сей раз злосчастный конь даже не пытался взбунтоваться; впрочем, шевалье для верности надел шпоры и прихватил хлыст. Кристоф, почувствовав шпоры и увидя хлыст, с присущей ему сообразительностью тут же уразумел, что, если он вздумает противиться, сила окажется не на его стороне.

Поднявшись, барон узнал от служанки, что его сын отправился верхом на прогулку в Сент-Ипполит; он, разумеется, не поверил ни единому слову, не поверила и баронесса.

В одиннадцать часов аббат Дюбюкуа, который с раннего утра расспрашивал всех и каждого, куда девался его ученик, обратился с тем же вопросом к родителям Роже. В ответ они только лукаво улыбнулись, потом г-н д’Ангилем с насмешливым видом покачал головой и, положив руку на плечо наставнику сына, сказал:

— Ах, аббат, аббат! Вы воспитали Роже ужасным сорванцом!

Барон не переставал лелеять в душе заветный план: он мечтал породниться с семейством де Безри. А баронесса только прошептала:

— Констанс и в самом деле прелестная девочка, я была бы счастлива назвать ее своей дочерью.

— Во всяком случае, — изрек аббат Дюбюкуа, — надеюсь, свадьба состоится не раньше, чем мой воспитанник закончит курс обучения.

Барон и баронесса рассмеялись; смеялись они и над собой, но главное — над аббатом. Действительно, строить такого рода планы, когда мальчику еще не исполнилось пятнадцати лет, а девочке минуло всего двенадцать, было сущим безрассудством, это противоречило здравому смыслу. Поэтому барон первый переменил разговор, заметив:

— Время — великий учитель; предоставим же ему решать, а сами потолкуем о чем-нибудь другом.

И они заговорили о виконте де Бузнуа.

Утро давно прошло, а Роже все не показывался. Наконец часа в два пополудни, когда все уже готовились сесть за стол, чтобы пообедать, он вошел в гостиную сконфуженный, повесив нос и с покрасневшими глазами. Барон и баронесса обменялись быстрым взглядом, который, казалось, говорил: "Черт побери! Вот досада! Похоже, дело-то не клеится".

Шевалье сел за стол, но к еде не прикасался, что красноречиво говорило о его крайней озабоченности. После обеда он сперва устроился возле матери и начал приводить в порядок свою личную библиотеку, состоявшую из трех десятков томов, взятых в библиотеке замка; затем он вышел вслед за бароном из дома и стал прохаживаться возле огорода; после этого Роже, по-прежнему не произнося ни слова, вернулся в гостиную и прервал молчание лишь для того, чтобы пожаловаться на сильную головную боль и попросить разрешения уйти спать пораньше, что, как нетрудно догадаться, ему было позволено без всяких возражений.

Однако, войдя к себе, шевалье совсем позабыл, что его комната расположена прямо над спальней баронессы и скрипучий пол выдает каждое его движение. Всю ночь он мерил шагами комнату: по примеру "мнимого больного", он ходил то вдоль, то поперек. Барон и баронесса прислушивались к каждому его шагу.

— Вот и еще одна надежда полетела ко всем чертям! — в сердцах сказал барон д’Ангилем. — Мы потерпели поражение от господ де Безри.

На следующее утро г-н д’Ангилем первым делом отправился на конюшню и увидел там Кристофа, который с важностью жевал овес. Затем барон пошел на кухню и, подняв голову, убедился, что все три охотничьих ружья висят над очагом. Стало быть, Роже еще не выходил из дому. Да, Роже спал. В его возрасте, как бы человек ни тревожился, натура властно берет свое: ему надо спать, ему надо есть.

Итак, шевалье проспал до девяти часов утра; в девять он спустился к завтраку, глаза у него опухли, лицо побледнело.

И тем не менее он спал на два часа больше, чем накануне. Дело в том, что существует огромная разница между бессонницей, вызванной радостью, и бессонницей, порожденной горем.

Роже принялся за еду; в это время дверь в столовую отворилась и неожиданно появился Конту а, камердинер виконта де Безри, с письмом в руке. Шевалье узнал его и сначала покраснел, затем побледнел; наконец, видя, что лакей направляется к барону, юноша встал из-за стола и поспешно ушел в свою комнату.

Несмотря на то что барон д’Ангилем почитал себя философом, он с трепетом распечатал письмо, о содержании которого догадывался. К тому же Контуа напустил на себя весьма важный и торжественный вид. А ни то ни другое не предвещало ничего хорошего: всегда можно догадаться о характере послания по физиономии вручившего его посла. Затем барон перевел глаза с лица Контуа на письмо виконта и прочел нижеследующее:

"Милостивый государь и любезный сосед!

Я пишу настоящее письмо, дабы пожелать Вам того, чего Вы сами себе желаете, и передать нижайший поклон от г-жи де Безри и от меня самого Вам и баронессе. Мы с величайшим огорчением вынуждены сказать несколько малоприятных слов по поводу поведения Вашего сына шевалье Роже Танкреда: вчера я застал его в самом укромном уголке нашего парка на коленях перед нашей дочерью мадемуазель Констанс де Безри, он целовал ей руки слишком уж пылко для пятнадцатилетнего школяра. Вы сами понимаете, милостивый государь и любезный сосед, как нам прискорбно делать такой, пусть даже вполне заслуженный, упрек Вашему сыну, чьих родителей мы столь почитаем; помимо всего прочего, мы опасаемся^ что он станет преследовать нашу дочь, и хотя это, вне всякого сомнения, для нас весьма лестно, однако, как нам кажется, не только преждевременно, поскольку ей еще не исполнилось тринадцати лет, но также и весьма опрометчиво, ибо происходит, разумеется, без Вашего согласия. К нашему глубокому сожалению, мы были вынуждены сказать шевалье Роже Танкреду, что нам будет весьма неприятно, если он вновь пожалует в Безри, и мы рассчитываем на Вашу дружбу и на Ваши добрые советы, ибо они, конечно, образумят его; ко всему еще наша дочь заболела, что, несомненно, произошло от испуга. Несмотря на это, она нынче же вечером уедет в монастырь: мы решили спешно отослать ее туда.

Прощайте, милостивый государь и любезный друг, поверьте, мы искренне желаем всегда оставаться для Вас приятными соседями и глубоко сожалеем, что нам пришлось обратиться к Вам с такого рода жалобой.

Де Безри.

Семнадцатого апреля 1708 года".

Письмо едва не выпало из рук барона, однако это не помешало ему позвонить служанке, и он приказал ей проводить Контуа в буфетную, принять его там должным образом и угостить на славу; затем г-н д’Акгилем написал ответ виконту, пообещав приехать, чтобы принести от имени шевалье извинения г-ну де Безри и его супруге.

Контуа не надеялся на радушный прием в замке д’Ангилемов; вот почему после любезных слов барона лицо его просияло, и он, распивая бутылку орлеанского вина, принялся рассказывать кухарке, что мадемуазель Констанс очень опечалена и все время плачет. Из этих слов стало ясно, что если в Ангилеме грустят, то и в Безри настроение немногим лучше. Роже Танкреда, единственного сына и наследника, боготворили не только барон и баронесса, но и вся прислуга, и если бы дело происходило во времена, когда такого рода недоразумения решали копьем и мечом, то барон без труда вооружил бы десяток своих вассалов, чтобы с их помощью завоевать юную владелицу замка, которую прятали от его сына.

когда Контуа уехал, шевалье попросили сойти вниз. Барон по-отечески слегка пожурил его за столь ранние любовные поползновения; он сказал сыну, что необходимо сперва хотя бы закончить образование, а уж потом думать о женитьбе. К этому баронесса прибавила, что, когда такая пора наступит, будет хорошо, если шевалье не станет заглядываться на слишком богатых наследниц, ибо подобная самонадеянность может повести к отказу, уничижительному для его родителей.

Задетый за живое, Роже отвечал, что родители заблуждаются, что он вовсе не любит Констанс, что он даже и не помышлял о женитьбе и теперь у него только одно желание — всячески угождать своему наставнику, аббату Дюбюкуа; что же касается высказанного матушкой опасения, будто он может избрать предметом своей любви особу слишком знатного происхождения, то страхи эти совершенно напрасны: он твердо решил навсегда остаться холостяком. Бедный мальчик и не подозревал тоща, что самая большая опасность, с какой он столкнется в жизни, будет, возможно, связана с многоженством, а оно грозит смертью через повешение!

В запирательстве шевалье было столько печальной гордости, что родители с уважением отнеслись к его лжи. В конце концов отец пожал сыну руку, а мать обняла его, и — в согласии с выраженным им желанием — юношу отправили к его наставнику, который заставил беднягу читать и переводить вместо книги о любви Энея и Дидоны главу о презрении к богатству. Злополучный Роже был вдвойне несчастен — и как влюбленный и как школяр. Как влюбленному ему пришлось иметь дело не с Констанс, а с ее отцом, а как школяру — не с Вергилием, а с Сенекой.

Как только шевалье ушел к себе, барон облачился в парадное платье и отправился в Безри с визитом, о котором он письмом предварил своих соседей. Виконт и виконтесса держали себя весьма натянуто, они объясняли свою озабоченность тем, что готовят дочь к отъезду в монастырь. Барон попросил разрешения повидать мадемуазель де Безри, и отказать ему в этом было невозможно. Констанс вошла с такими распухшими и покрасневшими глазами, что г-н д’Ангилем понял: на сей раз это не просто досужие разговоры, девочка и в самом деле уезжает. Он весьма учтиво заговорил о непростительном сумасбродстве своего сына, объясняя неприличное его поведение неопытностью и легкомыслием, присущими молодости; под конец он прибавил, что бедный малый горько раскаивается и просит своих соседей, а главное, юную свою соседку забыть обо всем, что произошло за последние три дня; при этих словах Констанс побледнела как полотно и, чувствуя, что к горлу у нее подступают рыдания, поспешно вышла из гостиной.

Теперь барону были совершенно ясны чувства девочки: она всей душой полюбила его сына. Взор его проник в самую глубину девического сердца наследницы рода де Безри; но оставалось еще понять настроение ее родителей. Это оказалось делом нетрудным: сам виконт завел разговор о некоем графе де Круазе, жившем со своими родителями в Лоше и располагавшем тремястами луидоров годового дохода. Оказывается, уже давно существовал некий план, выработанный обоими семействами, и виконт де Безри даже прибавил, что он придает столь большое значение всему происшедшему именно потому, что все происшедшее может стать препятствием для осуществления прежних планов этого дворянина.

Барон сразу же почувствовал нанесенный ему исподтишка удар; как мы уже говорили, он был опытный фехтовальщик и ответил прямым ударом, заявив, что единственная цель его визита — оправдать сына, но что визит этот, само собой разумеется, будет последним. Напрасно его просили не проявлять излишней обидчивости, он упорствовал; попытались было принести ему извинения, но он поднялся с места, сказав, что наследник рода д’Ангилемов стоит наследника рода де Круазе и что если не считать небольшой разницы в имущественном состоянии, то, по его разумению, представитель рода д’Ангилемов стоит также всех представителей рода де Безри на земле.

Столь преувеличенное мнение о значимости рода д’Ангилемов наверняка привело бы к серьезной стычке между двумя достопочтенными дворянами, так как оба они были весьма щепетильны в вопросах чести, но тут г-жа де Безри, подобно новой сабинянке, бросилась между ними. Барон и виконт удовольствовались тем, что весьма холодно и с достоинством поклонились друг другу и расстались, вконец рассорившись. В тот же вечер, как и было сказано, Констанс уехала в монастырь, расположенный в Шиноне.

Шевалье Роже Танкред с большим нетерпением ожидал возвращения барона; он глубоко почитал отца и очень надеялся, что тот сумеет вновь скрепить нить старинной дружбы, которая связывала оба семейства, а теперь грозила оборваться. Однако шевалье уповал на это совершенно напрасно: по возвращении у барона было еще более суровое выражение лица, чем при отъезде; юноша понял, что дело обстоит из рук вон плохо; он сослался на то, будто ему надо зубрить латынь, и заперся у себя в комнате, сказав, что намерен прилежно заниматься, а на самом деле для того, чтобы без помехи вздыхать и сетовать на судьбу.

Все мы в свое время пережили первые волнения первой любви; всем нам знакома вдруг возникающая боль, неотделимая от той поры, когда мы учимся быть мужчинами. Все мы старились на несколько лет за какой-нибудь час. И с бедным шевалье происходило теперь то же самое, что и со всеми нами.

Роже снова провел всю ночь, меря шагами комнату; едва рассвело, он, желая заглушить душевную боль телесной усталостью, взял ружье, забросил его за спину, отвязал Кастора и отправился на охоту.

Однако охота была всего лишь предлогом, который придумал для себя бедный юноша. Отнюдь не погоня за быстрым зайцем увлекала его так далеко, не полет стаи куропаток заставлял преодолевать горы и долы — словом, безо всякой видимой причины; сам не заметив, как это произошло, наш охотник прошел пешком четыре или пять льё и оказался в заказнике для кроликов, расположенном в пятистах шагах от Безри; заказник находился возле проселочной дороги, что вела из замка в Лош. И вот по воле судьбы — впрочем, в том не было ничего необычайного — случилось так, что виконт де Безри, который, видимо, тоже решил, в свою очередь, развлечься, ибо его терзали отцовские тревоги, подобно тому как Роже терзали любовные заботы, — повторяю, случилось так, что виконт де Безри вышел из замка, намереваясь подстрелить кролика, и на повороте тропинки оба охотника столкнулись нос к носу.

Заметив друг друга, они невольно попятились. Роже ужасно захотелось повернуться и удрать; но он инстинктивно почувствовал, что совершит величайшую глупость, и решил, что коль скоро его захватили врасплох, то уж лучше идти напролом; к тому же он находился посреди кроличьего заказника и мог с таким же успехом подстерегать кролика, как и преследовать мадемуазель Констанс де Безри.

Итак, оба охотника удивились, виконт де Безри нахмурил брови, а шевалье уперся прикладом ружья в землю и снял каскетку. Первым нарушил молчание отец Констанс.

— Это опять вы, шевалье Роже Танкред! — с досадой произнес он.

— Господин виконт, я попал сюда случайно, — отвечал юноша, — моя собака устремилась в погоню за раненым зайцем, я последовал за нею и, сам не знаю как, очутился в этом кроличьем заказнике.

— А почему ваша собака оказалась в окрестностях Безри? — осведомился виконт.

— Почему моя собака оказалась в окрестностях Безри? Да я ведь раз двадцать встречал ваших собак в Пентаде, а Пентад, смею думать, принадлежит д’Ангилемам; кстати, сдается мне, уже давно было условлено, что все мы имеем право охотиться на землях соседей.

Слова эти были произнесены с твердостью, которую виконт не ожидал встретить в пятнадцатилетием мальчугане; но Роже был сильно раздосадован неприятной встречей, и ему хотелось хоть на ком-нибудь выместить свою досаду. А так как тут не было никого, кроме отца Констанс, то он и вымещал ее на нем. Окажись на месте виконта простой егерь, Роже бы его поколотил.

— Без сомнения, — продолжал виконт, несколько удивленный этим доводом, показывавшим, что шевалье не так-то легко привести в замешательство, — без сомнения, давно уже было условлено, что охотничьи угодья у всех у нас будут общие. Однако после того, что произошло между нами, многое переменилось, не так ли, молодой человек?

— Многое переменилось, сударь, с вашей стороны, но не с нашей, — возразил Роже, — вы господин в своих владениях и можете запретить охотиться здесь всякому, если вам заблагорассудится; я же полагаю, милостивый государь, что могу сказать от имени моего отца: вы всегда будете желанным гостем на наших землях… Сюда, Кастор, сюда!

И шевалье повернулся спиной к виконту, который просто оторопел от самоуверенности своего юного соседа; однако не успел г-н де Безри сделать и нескольких шагов, как Роже, вспомнив о разнице в возрасте между ним и виконтом, спохватился и упрекнул себя за то, что отважился преподать ему урок; вот почему он вернулся и вновь подошел к старику.

— Сударь, — произнес он самым учтивым тоном, но с прежней твердостью, — окажите мне честь принять уверения в самом глубоком к вам уважении.

И Роже почтительно поклонился виконту, который невольно отдал ему поклон.

— Черт побери! Черт побери! — пробормотал г-н де Безри, глядя вслед удалявшемуся юноше. — Либо я сильно ошибаюсь, либо этот молодой человек еще доставит нам немало хлопот. Как хорошо, что Констанс уже на пути в Шинон.

Виконт совсем позабыл, что настоятельница монастыря августинок в Шиноне по воле случая доводилась теткой шевалье д’Ангилему.

IV

ГЛАВА, ГДЕ АВТОР ДОКАЗЫВАЕТ, ЧТО РОДИТЕЛИ, ЧЬИ ДОЧЕРИ ВОСПИТЫВАЮТСЯ В МОНАСТЫРЕ, МОГУТ СПАТЬ СОВЕРШЕННО СПОКОЙНО

Однако Роже вспомнил об этом и именно потому не поддавался слишком уж сильному отчаянию. Ему даже пришло на память — если только детские воспоминания не обманывали его, — что славная и добрая тетушка очень его любила; в свое время он дважды навещал ее вместе с матерью, а сама тетушка также два раза приезжала к ним в Ангилем; надо сказать, что Роже теперь испытывал смутные угрызения совести: дело в том, что в прошлом, в тех случаях, когда они виделись, он был не так внимателен к тетушке, как она того заслуживала.

Действительно, ему приходили теперь на память многочисленные проявления привязанности, говорившие о трогательной заботе и внимании с ее стороны, но тоща они казались ему утомительными и докучными, хотя должны были бы, напротив, переполнить его сердце признательностью. В монастыре не много развлечений; Роже до сих пор не забыл еще, с какой неохотой он в дни своего пребывания в Шиноне по необходимости присутствовал на обедне и на вечерне, и это несмотря на ангельское пение монашек, послушниц и пансионерок, которым сопровождалось торжественное богослужение. Так вот, обратите внимание, до чего изменчивы вкусы и непостоянны склонности человеческие! Сейчас шевалье просто мечтал о том, чтобы присутствовать на столь благолепных церемониях, он мечтал также о том, как будет узнавать и различать в хоре ангельских голосов мелодичный голосок Констанс, возносящийся к небесам; ему хотелось поскорее увидеть, как среди одетой в белоснежные одежды паствы Господней мелькает ее воздушная фигурка, такая невесомая, такая чистая, как будто она принадлежала к иному, неведомому миру, о котором можно только грезить и который лишь на несколько мгновений отпустил ее на грешную землю и в любую минуту может снова забрать к себе.

Роже смутно припоминал и окошко в покоях тетушки: оно выходило в сад, где монашенки прогуливались в часы рекреаций; на это окно Роже — он не мог теперь понять былой своей слепоты — в то время почти не обратил внимания. Вот какие мысли кипели в голове юноши с той самой минуты, когда он узнал, что мадемуазель де Безри воспитывается именно в том монастыре, где настоятельницей была его тетушка. Нежность этой славной, этой превосходной тетушки ожила в памяти юноши, и он понял, что должен, просто обязан вознаградить достойную женщину за то, что в свое время недостаточно ценил ее доброе отношение. Таким скромным вознаграждением мог бы стать его визит в монастырь, причем теперь он поведет себя так, как положено доброму христианину и послушному племяннику: будет неукоснительно присутствовать на всех церковных службах, охотно составит компанию тетушке, особенно в те часы, что она будет проводить в чудесной комнатке, выходящей окнами в сад. И поэтому Роже твердо решил нанести визит тетушке; но как, разумеется, уже догадался читатель, решил шевалье это in petto и ни с кем не посоветовался, будет ли уместен подобный визит.

Вот почему однажды утром, на рассвете, Роже тихонько спустился вниз, оседлал Кристофа и, понимая, что его внезапный отъезд может вызвать сильное беспокойство, предупредил младшего конюха, что пробудет в отсутствии дня четыре или пять.

От Ангилема до Шинона около двадцати четырех льё. Даже если не слишком гнать Кристофа, дорога туда должна была занять два дня. И действительно, в тот же вечер Роже остановился на ночлег в Сен-Море, небольшом городке, расположенном как раз на полпути, а назавтра, часа в четыре пополудни, он уже был в Шиноне.

Хотя шевалье не навещал тетушку, по крайней мере, лет шесть, а то и все восемь, он не забыл, по какой дороге можно проехать в монастырь: юноша направился прямо туда, ни разу даже не обратившись с вопросом к прохожим, и вскоре уже постучался в ворота святой обители. Порядки в монастыре авгусгинок были весьма строгие, и привратница, отворившая ему, нахмурила было брови с весьма недовольным видом, узрев перед собой рослого и красивого юношу, желавшего войти в святое убежище; однако, назвав себя и сославшись на свое близкое родство с настоятельницей, Роже увидел, что лицо почтенной привратницы внезапно смягчилось, а двери распахнулись как бы сами собой. Пять минут спустя шевалье Роже Танкред уже приник губами к пухлой руке своей славной тетушки и запечатлел на ней почтительный поцелуй.

Добрая его тетушка принадлежала к числу тех очаровательных аббатис, чьи портреты сохранила для нас аристократическая традиция прошлого века: не слишком высокие, но и не слишком низенькие, полные, кругленькие, как бы сотканные из сладких речей и благочестивых улыбок, аббатисы эти, строго следуя уставу своего ордена, умудрялись одеваться с известным изяществом и едва уловимой кокетливостью, однако делали они это так ловко, что и придраться было не к чему. Прибавим, что настоятельница монастыря в Шиноне доводилась младшей сестрой баронессе д’Ангилем и принадлежала к семейству де ла Рош-Берто — иными словами, к одному из самых старинных и самых знатных родов в Турени.

Добрая настоятельница никогда не ведала иных помыслов, кроме самых благочестивых, и потому была весьма далека от того, чтобы заподозрить истинную причину, побудившую ее племянника приехать в Шинон. Она приказала отвести Кристофа на конюшню и хорошенько позаботиться об этом замечательном животном, чья жизнь с некоторых пор стала весьма беспокойной. А Роже Танкреда в тот же миг препроводили в собственные покои настоятельницы, которые она сама запирала на ключ; состояли они из просторной комнаты и другой, чуть поменьше. Эта-то маленькая комната и была той самой, куда так стремился Роже: окна ее выходили в монастырский сад.

Встреча шевалье с тетушкой была как нельзя более нежной и трогательной; славная дама уже три года не видела ни барона, ни баронессы; за это время Роже так вырос и настолько переменился, что достопочтенная настоятельница даже с трудом узнала его, она едва не отдернула руку, которую юноша, обрадованный тем, что ему удалось проникнуть в обитель, где пребывал предмет его любви, сжимал слишком уж восторженно. Однако, как только Роже заговорил о своих родителях, как только он объявил, что прибыл от их имени, ибо они сильно тревожились, не получая вестей от своей сестры и свояченицы, и поручили ему справиться о ее здоровье, добрая аббатиса не выдержала: несмотря на то, что племянник превратился уже в рослого юношу, она заключила его в свои объятия и, после того как он облобызал у нее руку, запечатлела поистине материнский поцелуй на его лбу.

Это было все, чего только пока мог желать шевалье: он был допущен в монастырь.

Надеяться на что-нибудь большее в первый вечер не приходилось. К тому же бедный малый, проделав двадцать четыре льё верхом, так устал, что до завтрашнего утра все равно не мог бы двинуться с места. В комнате тетушки ему подали чудесный ужин — заливного цыпленка, сладкие пирожки, варенье; потом Роже проводили в его комнату, наказав тут же лечь спать и не просыпаться до самого утра, вплоть до обедни.

Юноша всему безропотно подчинился: он не хотел давать ни малейшего повода для подозрений; войдя в свою комнату, он весьма философически отнесся к тому, что дверь за ним заперли, дважды повернув ключ в замке. Правда, в его распоряжении оставалось окно. Он тотчас же подбежал к нему, ибо как раз был час рекреации; однако по воле безжалостного рока сильная гроза, которая, конечно, не ведала, что творила, разразилась в эти самые минуты над Шиноном; а так как в монастырском саду негде было укрыться, то он был теперь совершенно пуст: все монашенки, послушницы и пансионерки попрятались в помещении.

Роже понял, что, до тех пор пока не прекратится ливень, он лишь даром потеряет время, ожидая, что кто-либо появится в саду. Разумеется, если бы Констанс только знала, что возле окна стоит красивый юноша, что сердце у него колотится и он не сводит глаз с цветника, вблизи которого она каждый день гуляет и резвится, проливной дождь не остановил бы ее, и, каким бы сырым и вредным для здоровья ни был бы в тот час воздух, она бы непременно выбежала в сад, не думая о том, что может испортить свои атласные башмачки и красивое белое платье. Но бедная девочка была твердо уверена, что она надолго разлучена с бедным юношей — во всяком случае, до вакаций, а вероятно, и на еще более длительный срок, быть может, даже навсегда, — и потому теперь она, бледная, с печальным видом, прогуливалась в монастырской зале рука об руку с одной из своих подруг, уронив свою красивую головку на грудь.

Незаметно опустился вечер; он привел с собою на небосклон красивые гряды позлащенных облаков: они ясно предвещали, что завтра будет чудесный день. Роже был мастер угадывать погоду. Накануне больших облав, которые до знакомства с Констанс одни только и служили источником сильных волнений, заставлявших быстрее биться его сердце, он не раз вопрошал сей небесный барометр, в котором столь безошибочно разбираются жители наших сел и деревень. Поэтому он был совершенно спокоен насчет ожидавшей его завтра погоды.

Такая уверенность принесла ему одну из самых мирных ночей за последнюю неделю. Он заснул со сладостной верой в грядущее. Ибо что такое грядущее для пятнадцатилетнего юноши? Завтрашний день, еще три или четыре следующих дня, самое большое неделя.

Утром шевалье проснулся вместе с птицами; как только он зашевелился, в комнату к нему постучала пожилая монахиня. Роже поспешил отворить дверь: навстречу ему шествовал первый завтрак; он состоял из чашки дымящихся сливок, совсем еще теплых пирожков и засахаренных фруктов.

Юноша нашел, что эта трапеза по-монашески умеренна, что она весьма изысканна, но недостаточно обильна. Однако он тут же понял, что еда эта, так сказать, не в счет, и спросил, в каком часу подают настоящий завтрак. Ему ответили, что после мессы. Тоща он осведомился, в каком часу служат мессу, и узнал, что она начинается в девять утра и заканчивается в одиннадцать. Затем Роже выпил сливки, не оставив ни капли, и съел пирожки, не оставив ни крошки. Он уже заканчивал завтрак, когда услышал, как в соседней комнате зашуршало платье и дверь в его комнату отворилась. Это пришла милая тетушка, она сама явилась узнать, как провел ночь племянник, удобна ли его постель, крепко ли он спал, не тревожили ли его дурные сны и так далее и тому подобное.

Роже весело отвечал на все вопросы; к тому же у него был такой довольный вид и он так хорошо выглядел, что всякому, кто бы не столь беспокоился о нем, как его добрая родственница, ответы на все эти вопросы были бы ясны заранее. Ко всему еще он тщательно причесался, его волосы вились, он был миловиден, как юный аббат. И славная тетушка невольно подумала: до чего аппетитный, хоть ешь его!

Надо сказать, что почтенная настоятельница еще не забыла, как лет пять или шесть назад на лице его дорогого племянника появлялась недовольная гримаса всякий раз, едва речь заходила о том, что уже пора идти в церковь к обедне. Вот почему, следуя велениям своей души и совести и полагая это своим непременным долгом, благочестивая дама осторожно завела разговор на эту тему. Однако, к ее великому удивлению, шевалье отвечал, что с той поры, о которой вспоминает тетушка, его отношение к религии сильно переменилось, что он долго размышлял на сей счет и теперь не только почитает своим долгом всякий раз присутствовать на обедне и вечерне, но даже испытывает при этом большое удовольствие. Слова Роже переполнили радостью сердце настоятельницы; она посмотрела на племянника с благоговейным умилением и объявила: с этой минуты она станет уповать на то, что в один прекрасный день в роду д’Ангилемов появится свой собственный великий святой, подобно тому как в их роду уже были великие законники и великие полководцы, ибо благородный род д’Ангилемов принадлежал одновременно к дворянству шпаги и к дворянству мантии.

Между тем зазвонили к обедне. Роже пришлось на деле подтвердить только что высказанное им убеждение, и он галантно предложил руку тетушке, чтобы сопровождать ее в церковь. Но тут шевалье ждало разочарование: настоятельница объяснила ему, что за шесть лет, прошедших со дня их последней встречи, он из мальчика превратился в юношу, больше того, в очень красивого молодого дворянина, а потому теперь уже не может приблизиться вместе с нею к алтарю и устроиться возле деревянного кресла, в котором восседала она; теперь ему надо будет тихо и скромно занять место рядом с постоянными посетителями храма, ибо места вблизи алтаря предназначены исключительно для монахинь, послушниц и пансионерок.

Шевалье пришлось беспрекословно подчиниться монастырскому уставу; к тому же, упорствуя, он, без сомнения, выдал бы истинные причины, внезапно превратившие его в такого святошу; вот почему он молча поклонился в знак послушания и попросил указать, куда именно он должен направиться, чтобы неукоснительно выполнить то, что ему было велено.

Монастырская церковь была уже открыта для прихожан. Монахини обители августинок в Шиноне по праву считались обладательницами самых красивых голосов в провинции, и божественная литургия в монастыре постоянно собирала много народу. Роже проскользнул в первый ряд богомольцев и остановился у самой решетки, отделявшей неф от хоров.

Он не обманулся в своих надеждах. В хоре девичьих голосов, устремлявшихся к небесам, он различил такой нежный, такой звонкий, такой вдохновенный голосок, что ни на мгновение не усомнился: это поет Констанс! И Роже с неослабным вниманием начал следить за всеми модуляциями этого голоса, ни на один миг не теряя его в хоре голосов ее подруг. Шевалье превратился в слух, он мысленно следовал за звуками прелестного голоса, и у него было такое чувство, будто душа его уносится вместе с голосом Констанс в горние пределы, туда, где голос ее пел славу праведникам; а затем Роже снова медленно опускался на землю, куда ее голос вновь возвращался, дабы оплакивать грехи и горести людские; дивный голос Констанс, казалось, все время парил над всеми земными звуками, подобно тем ночным напевам, которые ветер извлекает из эоловых арф, чьи струны, мнится, перебирают духи воздуха.

Все время, пока продолжалась месса, Роже был в состоянии, близком к экстазу. Никогда еще он не слышал, а вернее сказать, никогда еще не прислушивался к священной церковной музыке, самой прекрасной из всех музыкальных творений. Он обнаружил в самом себе такие струны трепетной веры, о которых даже не подозревал, и теперь они звучали в нем, звучали вплоть до самых глубин его существа, ибо были пробуждены совместным воздействием любви и благочестия.

Служба уже давно закончилась, а Роже все еще стоял на коленях у решетки хоров. В продолжение божественной литургии добрая настоятельница не спускала глаз с племянника и видела, какой глубокий восторг выражался на его лице всякий раз, когда возобновлялось пение. Поэтому она ожидала Роже у выхода из церкви, дабы похвалить за ту благотворную перемену, что совершилась в нем за последние годы, в чем она больше уже не сомневалась, ибо убедилась в ней собственными глазами. Вот почему она нисколько не была удивлена, когда Роже попросил разрешения ненадолго удалиться в свою комнату, чтобы немного прийти в себя после религиозных восторгов, которые он только что пережил. Достойная настоятельница не только дала свое согласие, но, движимая чувством восхищения перед столь глубоким благочестием, чуть было не попросила юного неофита благословить ее. Шевалье оставил тетушку под впечатлением этого чувства и медленно удалился к себе; но едва он запер дверь, дважды повернув ключ в замке, как тотчас же подбежал к окну и отворил его.

В саду было полным-полно юных девушек; они, подобно пчелам, перебегали от одного цветка к другому и при этом сразу же обнаруживали свою скромность или же гордый нрав: одни сплетали гирлянды из ромашек, барвинков и фиалок, другие плели венки из роз, тюльпанов и лилий.

Вдали от юных девиц, рассыпавшихся по всему саду и походивших на искусственные цветы среди настоящих, прогуливались две пансионерки; они о чем-то беседовали тихими голосами и время от времени тревожно оглядывались по сторонам, как будто хотели убедиться в том, что их никто не подслушивает. Одна из них была Констанс. Вскоре они оказались спиной к окну, у которого стоял Роже, и шли теперь по аллее, упиравшейся в монастырскую стену; было очевидно, что, дойдя до конца этой аллеи, они вернутся по ней же назад. Именно так и случилось. Обе девушки разом обернулись, Констанс машинально подняла глаза к окну и тотчас узнала Роже. Она не могла сдержать своего изумления, и у нее вырвался возглас, в котором прозвучали удивление и радость.

Шевалье увидели — это было все, чего он хотел; он отпрянул от окна и отошел в глубь комнаты.

Констанс так пронзительно вскрикнула, что все подруги сбежались, окружили ее и стали расспрашивать, отчего она так громко закричала. Девочка, опустив головку, поникла, точно цветок на стебле, и ответила, что споткнулась о камень, лежащий на дорожке, и ушибла ногу, а в первый миг ей даже показалось, будто она ее вывихнула.

Еще немного — и бедная Констанс испытала бы неприятные последствия своей выдумки: ей угрожала опасность подвергнуться осмотру монастырского врача, потому что два десятка услужливых подруг вызвались тут же обегать за ним. Однако она искренне уверяла их, что больше не испытывает ни малейшей боли, и собравшиеся вокруг юные девицы стали одна за другой отходить от нее, подобно пташкам, которые поочередно улетают, и уже через несколько мгновений они снова рассыпались по саду. Констанс осталась вдвоем со своей подружкой.

Тотчас же взоры обеих девочек медленно поднялись к окну, и Роже ясно понял, что между этими двумя невинными созданиями в белоснежных платьях нет тайн. Тоща он снова подошел к окошку, озаботившись остаться в тени, чтобы его могли разглядеть только те, кто знал, что он тут. Констанс оперлась на руку своей задушевной подруги и мило покраснела. Потом она выпрямилась, тотчас же нагнулась и стала собирать анютины глазки; составив небольшой букет, она прицепила его себе на грудь, и теперь темно-фиолетовое пятно резко выделялось на ее белом платье. Затем, немного погуляв, обе девочки направились в монастырь. А еще через минуту Роже услышал легкие шаги в коридоре; он подбежал к двери, быстро распахнул ее, но было уже поздно: юноша успел лишь увидеть, как две сильфиды, две тени, два призрачных существа исчезли в конце галереи. Однако возле его двери — как единственное доказательство того, что здесь побывали обе пансионерки, — лежал букетик анютиных глазок, тот самый, который несколько секунд назад он видел на груди Констанс.

Роже бросился к букетику, покрыл его множеством поцелуев, и тотчас же он услышал шаги: полагая, что племянник уже оправился после благочестивых волнений, тетушка пришла звать его к завтраку. Шевалье быстро сунул букетик за пазуху и поспешил навстречу достойной настоятельнице.

Ничего не придает нам столько отваги, сколько сообщает удача. Роже уже видел, правда, издали, Констанс, и она узнала его. Он прижимал к своему сердцу букетик, который она носила на груди; это было больше того, на что он сперва надеялся, и тем не менее теперь этого ему было уже мало. Юноша хотел оказаться возле Констанс, ему не терпелось поговорить с нею, а потому он ожидал первого же подходящего случая, твердо решив не упустить его, если только он представится. И добрая аббатиса сама дала ему такую возможность.

Как понимает читатель, разговор между Роже и его тетушкой состоялся из ее непрестанных вопросов и его ответов. Сперва вопросы настоятельницы касались барона и баронессы, затем их арендаторов, затем их земель; потом начались вопросы о ближайших соседях, неких Сенектерах, от Сенектеров перешли к Шемиле, наконец, после Шемиле добрались и до семейства де Безри.

— Ах, Боже правый! — воскликнул Роже, услышав эту фамилию. — Как хорошо, любезная тетушка, что вы напомнили мне о поручении, я было о нем совсем позабыл… Дня за три или за четыре до моего отъезда в Шинон я повстречал на охоте виконта де Безри; узнав, что я собираюсь навестить вас, он попросил меня захватить письмо для его дочери… И, клянусь честью, я теперь даже не помню, куда подевал это письмо, а ведь он прислал его за день до моего отъезда.

— О Господи! — воскликнула добрая настоятельница. — Только бы ты не потерял его. Бедная девочка после возвращения из дому все время грустит, и письмо от родных послужило бы для нее утешением.

— Не тревожьтесь, тетушка, — отвечал Роже, — я найду его, должно быть, оно в моей сумке. Но вообще-то, если мадемуазель де Безри грустит, надобно дать ей куклу, ведь она, мне кажется, совсем еще дитя.

— Видите ли, господин разумник, — возразила настоятельница, — на сей счет вы как раз и заблуждаетесь: мадемуазель де Безри за последний месяц превратилась в юную девушку. Не знаю, что именно произошло с нею во время пребывания в родительском доме, но одно я твердо знаю: она за это время сильно переменилась!

— Да я ведь сидел с нею рядом за ужином у нас в замке всего каких-нибудь восемь или десять дней назад, — возразил Роже, — и уверяю вас, тетушка, не заметил ничего такого, о чем вы толкуете.

— Ладно, ладно, — отвечала добрая настоятельница, — ступай-ка лучше к себе и поищи письмо; я приглашу сюда Констанс, и ты сам все увидишь.

— С превеликим удовольствием, — сказал Роже, поспешно наклоняясь за упавшей на пол салфеткой, ибо он почувствовал, как вся кровь прихлынула к его лицу, и понял, что если тетушка ненароком бросит на него взгляд, то краска на лице сразу же выдаст его, — с превеликим удовольствием, тетушка. Но только, если позволите, после завтрака, — прибавил он, сделав усилие над собой.

— Да, да, завтракай, милый, завтракай спокойно. В твоем возрасте это дело важное, я знаю; но только очень прошу тебя, постарайся непременно разыскать письмо, поверь мне, если оно затеряется, бедная девочка будет в отчаянии.

— Ну, письмо непременно отыщется, дорогая тетя! Будьте покойны, я, кажется, даже вспомнил, где оно у меня спрятано.

— Рада это слышать, — сказала аббатиса. — Милые мои девочки, я так их люблю!

— Ну что ж, тетушка, — продолжал шевалье, — я не хочу больше оттягивать удовольствие, которое, как вы полагаете, доставит мадемуазель де Безри письмо от родных. Пошлите за нею, а я тем временем пойду и разыщу это послание.

И Роже вышел из комнаты с таким безразличным видом, что, если бы у настоятельницы и были какие-либо подозрения, она бы отбросила их, столкнувшись с подобным апломбом племянника; однако она была далека от всяких подозрений. Так что шевалье удалось ловко провести ее.

Роже не спешил возвращаться по двум причинам: во-первых, ему нужно было время, чтобы написать письмо, якобы присланное виконтом; во-вторых, он хотел, чтобы Констанс успела немного приготовиться. Что касается содержания этого письма, то читатель заранее о нем догадывается: там беспрестанно спрягался глагол "любить" в прошедшем, настоящем и будущем времени. Кроме того, Роже рассказывал Констанс о своей последней встрече с виконтом и слово в слово передавал свой разговор с ним в кроличьем заказнике возле Безри. Ему было важно, чтобы Констанс знала, как ей следует держаться и чего ей надо ожидать, и не позволила бы обмануть себя каким-либо притворством со стороны родителей.

Вернувшись в комнату тетушки, Роже застал там мадемуазель де Безри. Увидев его, Констанс покраснела, потом побледнела; по счастью, она стояла спиной к окну и лицо ее было в тени, так что добрая настоятельница ничего не заметила. Шевалье подошел к девочке с самым непринужденным видом и протянул ей письмо.

— Мадемуазель, — заговорил он, — простите меня за то, что, приехав еще вчера вечером, я только сейчас, с таким запозданием, вручаю вам это письмо. Но господин де Безри настоятельно просил меня передать его вам в собственные руки, с тем чтобы я мог сообщить ему надежные сведения о вашем здоровье, ибо, мне кажется, он сильно тревожится, а потому я попросил мою добрую тетушку причинить вам небольшое беспокойство и пригласить вас сюда. Надеюсь, вы простите мне это, не правда ли?

Констанс пролепетала несколько слов в знак благодарности; однако, едва бросив взгляд на письмо, она увидела, что адрес написан вовсе не рукою ее отца, сразу все поняла и, не распечатывая конверта, сунула его в карманчик своего передника.

— Ну что? — спросила настоятельница, взяв девочку за руки и привлекая к себе. — Ну что? Надеюсь, это письмо немного утешит вас, маленькая капризница. Ведь я все про вас знаю: мне говорили, что после возвращения из дому вы только и делаете, что плачете да тяжко вздыхаете.

— Ей-Богу, милая тетя, — вмешался Роже, видя, как терзается бедная девочка, — когда расстаешься с родителями, конечно, хочется немного поплакать; а потом, в монастыре жить не так уж весело, не правда ли, мадемуазель? Ведь тут у вас мало развлечений.

— Кстати, небольшое развлечение я вам, пожалуй, доставлю, дитя мое, — сказала аббатиса. — Нынче вы не будете обедать в трапезной со всеми остальными, а пообедаете здесь, вместе со мной и моим племянником.

— О, как чудесно! — воскликнула Констанс, не будучи в силах скрыть свою радость.

— Мадемуазель, — снова вмешался Роже, поняв, что нельзя позволить настоятельнице задуматься над тем, какое чувство заставило Констанс издать радостный возглас, — мадемуазель, буду ли я иметь честь стать вашим посланцем, как я уже имел честь стать посланцем вашего батюшки? Не соблаговолите ли вы передать со мною ответ на письмо, которое я вам привез?

— Разве вы скоро уезжаете, сударь? — спросила Констанс, опять зардевшись.

— Боюсь, что должен буду покинуть Шинон с минуты на минуту, — отвечал Роже. — Увы! Ведь я нахожусь во власти своего наставника и признаюсь, что при каждом звуке, доносящемся сюда, при каждом стуке отворяемой двери я ожидаю увидеть перед собой строгую физиономию любезного моего аббата Дюбюкуа. А потому, прошу вас, не терять времени, если хотите воспользоваться случаем, который я предоставляю вам, и передать через меня ответ: не сомневаюсь, его ожидают с большим нетерпением.

— В таком случае, сударь, — сказала Констанс, — если наша добрая матушка позволит, я пойду к себе, прочту привезенное вами письмо и напишу ответ.

— Ступайте, дитя мое, ступайте, — сказала настоятельница, целуя девочку в лоб, — и не забудьте, что в два часа мы ждем вас к обеду; впрочем, я сама за вами пришлю.

— О, этого не понадобится, матушка! — отвечала Констанс. — Мне так приятно быть в вашем обществе и в обществе вашего племянника, нашего близкого соседа! Я с удовольствием воспользуюсь столь любезным приглашением и буду точна.

И мадемуазель де Безри, ужу полностью справившись со своим волнением, сделала скромный, но весьма кокетливый реверанс и вышла, опустив руки в карман, чтобы придержать письмо. Роже смотрел ей вслед, нащупывая рукой букетик, лежавший у него за пазухой, и прижимая его к сердцу.

Констанс сдержала слово; она оказалась необыкновенно аккуратной: без четверти два опять пришла в комнату настоятельницы, где ее ожидал Роже; как только Констанс появилась на пороге, он спросил, не забыла ли она ответить на письмо. Сильно покраснев, девочка вытащила из-за корсажа изящный маленький конверт с письмом, адресованным виконту де Безри, и молча протянула его юноше: бедняжка была не в силах произнести ни единого слова. Сославшись на то, что он боится потерять письмо, шевалье тотчас же вышел, сказав, что он сразу положит его в бумажник, а на самом деле для того, чтобы жадно пробежать глазами это послание.

То было очаровательное полудетское письмо, очень наивное, очень нежное, очень искреннее, полное уверений в вечной любви, которая родилась только вчера и которую клянутся сохранить до самой смерти. Все эти признания и клятвы заняли четыре страницы, хотя их можно было свести к трем словам: "Я люблю вас". Роже сперва поцеловал конверт, затем все четыре страницы письма с обеих сторон, потом он поцеловал каждую строку на всех четырех страницах и наконец каждое слово в каждой строке. Он был вне себя от счастья.

Когда шевалье вернулся в комнату тетушки, Констанс ждала его, красная, словно кумач. Милые дети обменялись взглядами, в них сияло невыразимое блаженство. В эту минуту дверь внезапно отворилась и настоятельница издала радостный возглас; Роже и Констанс обернулись, и глаза их, в которых недавно светилась радость, заволокло слезами.

Особа, чей неожиданный приезд вызвал такую радость настоятельницы, была баронесса д’Ангилем.

Сестры обнялись, а бедные дети между тем глядели друг на друга, горестно покачивая головами; вид их, казалось, говорил: "Все кончено". Роже поспешил навстречу матери, но она не обняла сына, как только что обняла его тетушку, а лишь протянула ему руку для поцелуя. Мадемуазель де Безри встретила баронессу почтительным реверансом, а та в ответ лишь холодно и едва заметно кивнула головой.

Двое детей дрожали всем телом. Однако баронесса ничего не сказала; обменявшись первыми приветствиями с сестрой, она по ее приглашению заняла место за столом.

Констанс очень хотелось попросить разрешения удалиться, но она не решилась. Ее прибор стоял между приборами баронессы и настоятельницы, так что все время, пока длился обед, девочка не отваживалась поднять глаза от тарелки; Роже не раз замечал, как непрошеная слеза скатывалась по щеке ее и Констанс поспешно вытирала ее салфеткой.

Сам Роже раз десять в минуту то краснел, то бледнел. Он пытался есть, но на душе у него было так тяжело, что кусок не лез в горло.

Баронесса между тем рассказывала, что ей тоже пришла в голову мысль сделать сюрприз своей милой сестре, однако барон, к сожалению, не мог сопровождать ее, потому что он занят приготовлениями к поездке, которую намерен совершить вместе с сыном, как только тот возвратится в Ангилем. когда Констанс услышала, что шевалье должен будет куда-то уехать, слезы еще быстрее побежали по ее лицу, а сам Роже почувствовал, как у него болезненно сжалось сердце. Бедная девочка уже давно с трудом сдерживалась, но под конец силы оставили ее, она откинулась на спинку стула и разрыдалась. Только тут, при этом внезапном взрыве отчаяния, добрая настоятельница обратила внимание на горе Констанс и с истинно материнской тревогой — надо отдать ей в этом справедливость — принялась расспрашивать бедняжку.

Однако та ответила только, что она и сама не знает, отчего плачет, что у нее, должно быть, как выражаются в свете, просто истерика и она просит разрешения уйти к себе.

Такое разрешение ей было дано тем охотнее, что баронесса д’Ангилем не пыталась ее удержать. Констанс ушла, так и не услышав ни словечка в утешение, ибо Роже, точно завороженный присутствием матери, не посмел даже проститься с девочкой.

когда мадемуазель де Безри удалилась и баронесса сочла, что та, должно быть, уже дошла до своей комнаты, она предложила сыну тоже пойти к себе и без промедления уложить свои вещи в сумку, так как барон велел, чтобы шевалье в тот же вечер отправился в Ангилем. Юноша безропотно подчинился. В те времена сыновняя покорность еще входила в число тех драгоценных семейных добродетелей, что свято соблюдались, особенно среди провинциальной знати, этом оплоте дворянства. Вот почему шевалье почтительно поклонился матери и ушел к себе в комнату.

Сестры остались вдвоем.

V

КАК ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМ УБЕЖАЛ ИЗ КОЛЛЕЖА ИЕЗУИТОВ В АМБУАЗЕ, НАМЕРЕВАЯСЬ ПОХИТИТЬ МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕ БЕЗРИ, И КАКУЮ НОВОСТЬ ОН УЗНАЛ ПО ПРИБЫТИИ В МОНАСТЫРЬ В ШИНОНЕ

Излишне говорить читателю, о чем именно беседовали обе дамы; скажем только, что час спустя шевалье снова пригласили к тетушке; он явился с небольшой сумкой под мышкой, вконец сконфуженный своей неудачей.

Теперь настоятельница уже все знала; она потребовала, чтобы Констанс возвратила письмо, якобы написанное виконтом и врученное ей шевалье д’Ангилемом, но девочка, встретив в коридоре подругу, быстро сунула ей в руки заветное письмо, единственное свое сокровище. А так как об этом никто не знал, то мадемуазель де Безри, когда ее попросили вернуть письмо, смело ответила, что она его сожгла, если же в этом сомневаются, прибавила она, то пусть ищут письмо где угодно; так и поступили, однако поиски успеха не принесли.

Госпожа д’Ангилем прибыла в монастырь в двухколесной повозке, в сопровождении арендатора, ехавшего верхом. Теперь Кристофа впрягли в повозку рядом с другой лошадью, и тронулись в обратный путь после короткого прощания, во время которого добрая аббатиса держала себя с племянником сурово и неприступно, как того требовала ее оскорбленная гордость.

Едва баронесса и ее сын оказались вдвоем в двуколке, она, заметив, как печален Роже, перестала сердиться на несчастного мальчугана. Женщины безотчетно сочувствуют горестям любви, и самая строгая мать становится снисходительной, едва речь заходит об ошибке, совершенной под влиянием сердечного порыва. Вот почему вместо горьких упреков, к которым приготовился шевалье, ему пришлось выслушать множество самых резонных доводов сперва касательно его возраста, ибо ему едва исполнилось пятнадцать лет, затем касательно разницы между состояниями семейств де Безри и д’Ангилемов и, наконец, касательно договоренности, оказывается уже давно существовавшей между отцом Констанс и отцом графа де Круизе. Однако на все эти доводы Роже отвечал одним-единственным аргументом, не менее убедительным и могущественным, чем все резоны на свете:

— Матушка, я люблю Констанс, а Констанс любит меня, и мы твердо решили умереть, если нас вздумают разлучить.

Оба дня, пока длилась поездка, баронесса настойчиво уговаривала сына, но, исчерпав всю силу логики не сумела добиться от него иного ответа, кроме того, о котором мы только что упомянули.

когда в Ангилеме обнаружили, что шевалье внезапно исчез, там собрался большой семейный совет: он состоял из самого барона, баронессы и аббата Дюбюкуа; и вот, поскольку сразу же после отъезда Роже удалось установить, по какой именно дороге он поехал, то, зная это, уже нетрудно было догадаться, куда эта дорога ведет; и потому на семейном совете обсуждался прежде всего вопрос о том, какие средства надо употребить, дабы помешать тому, чтобы любовь, чьи грозные признаки уже проявились столь явно, не стала еще сильнее, а если это все-таки произойдет, то как сделать, чтобы последствия любви Роже и Констанс не привели к серьезному столкновению между семействами де Безри и д’Ангилемов, которые до сих пор неизменно жили в добром соседстве; барон и баронесса хотели и впредь поддерживать столь же приязненные отношения, во всяком случае в той мере, в какой это зависело от них.

Сей "триумфеминавират" принял такое решение: как только шевалье возвратится в Ангилем, ему тотчас же придется вновь отправиться в путь, ибо его надумали определить в коллеж иезуитов в Амбуазе, где ему предстояло посещать класс философии; именно после того как это решение было принято, баронесса и поехала в монастырь, чтобы поскорее привести оттуда сына, а барон между тем, как она уже сообщила его Роже, готовился сам сопровождать его в главный город провинции из боязни, как бы шевалье по дороге не выкинул какую-нибудь новую штуку и не удрал от своего наставника.

Баронесса и Роже возвратились в Ангилем на второй день после того, как они покинули Шинон; шевалье обнаружил, что все уже готово к отъезду и через сутки ему надо будет тронуться в путь. Нечего и говорить, что бедняге даже в голову не приходило воспротивиться воле родителей. Ведь если, думая о своей любви к Констанс, он уже ощущал себя юношей, то, думая об отце с матерью, сразу же понимал, что, в сущности, он еще ребенок.

Новое путешествие протекало очень грустно: Роже было не по себе в обществе аббата Дюбюкуа, к которому он не испытывал настоящей привязанности, и отца, чей суровый вид не располагал к сердечным излияниям. К тому же мысль, что сам он, дитя лесов, равнин и вольных просторов, должен будет целый год провести в своего рода темнице, что вокруг него постоянно будут множество людей, одетых во все черное, и они станут подчинять его жизнь уставу своего ордена, — мысль эта, говорю я, нависала над ним как непомерно суровая кара за совершенное прегрешение. Кроме того, год в разлуке с Констанс казался юноше целым веком.

Правда, время от времени некий план, точно молния, озарял ум шевалье; вначале план этот даже испугал его, но постепенно он привык к нему и все упорнее о нем думал: Роже решил прибавить к небольшой сумме, полученной от баронессы перед отъездом из дому, и к той сумме, какую ему, надо думать, вручит при прощании отец, все деньги, которые удастся скопить в коллеже; а потом, когда у него наберется двести или триста ливров, что в глазах юноши было уже целым состоянием, он сможет удрать из Амбуаза, приехать в Шинон, перебраться через монастырскую стену, похитить Констанс, бежать с нею вдвоем и затем обвенчаться у первого же священника.

В числе двадцати пяти или тридцати томов, составлявших библиотеку Роже в Ангилеме, был роман под названием "Астрея"; сей роман доставил много удовольствия баронессе в ее юные годы, в нем действовало немало королей, похищавших пастушек, и королев, выходивших замуж за пастушков. И Роже полагал, что, как ни велико неравенство состояний, разделявшее его и Констанс, оно не идет ни в какое сравнение с сословным неравенством, разделявшим могущественного короля и бедную пастушку или величественную королеву и скромного пастушка. К тому же в определенном возрасте люди верят, будто в жизни все улаживается столь же легко, как в романе, а Роже был именно в таком возрасте; одного только он не знал: если в его возрасте уже можно похитить девушку, то обвенчаться с нею еще нельзя.

Просто непостижимо, что в самых крайних обстоятельствах, в ту самую минуту, когда человек впадает в глубокое отчаяние, повторяю, просто непостижимо, как внезапное решение, которое не выдерживает критики с точки зрения здравого смысла, но зато сулит хотя бы один шанс на успех, возвращает спокойствие уму и умиротворяет душу. Роже прекрасно понимал, что если даже все и сложится для него как нельзя лучше, в чем он отнюдь не был уверен, если даже обстоятельства помогут осуществлению его плана, то произойти это может лишь в отдаленном будущем. Но он верил, что, как бы далека ни была такая минута, пусть даже до нее пройдут, нанизываясь друг на дружку не только дни, но и месяцы, она все же непременно наступит. Покажите заплутавшемуся в ночи и блуждающему по лесу путнику, у которого от усталости подкашиваются ноги и который готов повалиться на землю от изнеможения, — покажите ему на горящий вдали огонек, и, хотя до заветного места надо пройти еще два или три льё, сбившийся с пути бедняга воспрянет духом и зашагает вперед таким же бодрым шагом, каким он шел утром, только еще отправляясь в дорогу.

Так что, когда шевалье прибыл в Амбуаз, он уже немного приободрился; вот почему он переступил порог коллежа, внешне смирившись гораздо более, нежели того ожидал его отец. Подобная покорность растрогала достойного дворянина, надо сказать, нежно любившего своего единственного сына и наследника. А потому его родительское сердце смягчилось, и следствием такой взволнованности была сумма в семьдесят два ливра, иначе говоря, в три луидора, которую барон при расставании вложил в руку юноши.

Три луидора вместе с двумя другими, которые баронесса вручила сыну перед его отъездом из дому, составили в итоге пять луидоров, или сто двадцать ливров, что уже могло послужить недурным началом для будущих сбережений шевалье.

Роже понял: для того чтобы ни у кого не оставалось никаких подозрений на его счет, ему следует с образцовым прилежанием приняться за работу. Как известно, занятия у иезуитов были поставлены превосходно, и, хотя аббат Дюбюкуа как наставник стоял на голову выше большинства наставников, почтенные отцы иезуиты, подвергнув шевалье экзамену, решили, что ему необходимо вторично пройти курс в классе риторики. Правда, обстоятельство это удлиняло срок пребывания в коллеже с одного года до двух, но Роже принял известие с таким спокойствием, какого аббат от него не ожидал. Тем не менее аббата Дюбюкуа провести было не так легко, как барона, ибо он постоянно подозревал, что, прикрываясь наружной покорностью, его воспитанник, возможно, затевает какую-нибудь новую проделку, а потому он решил не спускать глаз со своего ученика.

Однако, несмотря на всю свою бдительность и прозорливость, достойный воспитатель был обманут. Шевалье принадлежал к тем даровитым натурам, в которые достаточно заронить семя слова, чтобы оно тут же дало всходы. У Роже не было иного способа отвлечься от любви, помимо усердных занятий, — к тому же под предлогом занятий он часто запирался у себя, чтобы мысленно беседовать с Констанс, — и он делал быстрые успехи. Чувствительные души легко поддаются увлечению. Наш школяр не на шутку увлекся творениями греческой и римской поэзии, тем более что в буколиках Вергилия и в идиллиях Феокрита постоянно встречаются диалоги между пастушком и пастушкой, они напоминали шевалье о том положении, в каком находился он сам. Разумеется, то было слабое утешение, но и это слабое утешение все же помогало влюбленному юноше терпеливо ждать.

Роже прежде всего позаботился разузнать, нет ли среди школяров, обучавшихся вместе с ним в коллеже, таких, что были родом из Шинона. Счастливый случай пришел ему на помощь: три его товарища оказались уроженцами этого города, а их родные до сих пор жили там. Новичок подружился с ними и с хорошо понятной радостью узнал, что сестра одного из учеников, некоего Анри де Нарсе, воспитывается в монастыре августинок. А так как она пробыла в монастыре уже три года, то, по всей вероятности, принадлежала к числу подруг мадемуазель де Безри или, по крайней мере, знала ее. Это обстоятельство позволяло вступить в переписку с Констанс.

Подошло время вакаций. Роже приехал в коллеж в июне, а вакации начинались уже в конце августа; вскоре опасения, не раз посещавшие юношу, подтвердились. В день Успения Богородицы он получил от барона д’Ангилема письмо; в нем сей достойный дворянин, опираясь на всю силу логики, стремился убедить своего сына, что гораздо лучше употребить шесть недель каникул на занятия и таким образом возместить потерянное время, нежели провести каникулы в Ангилеме. Но истинная причина этого решения была совсем иная: барон и баронесса решили отказаться от удовольствия видеть сына из страха, как бы близость замка де Безри снова не разожгла в сердце шевалье любовь, которая, как они полагали, постепенно угасала, ибо Роже совсем не упоминал о ней в своих письмах. А для того чтобы несколько смягчить горечь, которую такое решение могло вызвать у бедного юноши, аббату Дюбюкуа поручили совершить со своим учеником несколько экскурсий по окрестностям Тура; кроме того, поскольку родители не подозревали, с какой бережливостью шевалье распоряжается своим маленьким состоянием, аббата попросили вручить воспитаннику из находившихся в его распоряжении средств два луидора от имени барона и один луидор от имени баронессы. За последние три месяца Роже потратил всего двадцать четыре ливра, и потому с получением этих денег у него оказалось теперь семь луидоров.

Мы уже говорили, что шевалье подружился с тремя молодыми людьми, уроженцами Шпиона; особенно близко он сошелся с юношей по имени Анри де Нарсе. И вот, когда тот собрался ехать к себе домой, Роже без колебаний во всем ему открылся; он рассказал приятелю, что любит мадемуазель де Безри и любим ею, объяснил, что его определили в коллеж в Амбуазе по одной причине: родители не одобряют этой любви, ибо она не по душе родителям Констанс; под конец он сообщил, что его оставили на вакации в Амбуазе из страха, как бы он во время своего пребывания в Ангилеме, находясь поблизости от Безри, не совершил какого-нибудь отчаянного поступка.

Анри де Нарсе все отлично понял и объявил, что он и его сестра всегда к услугам товарища. Как выяснилось, сестра не раз говорила Анри, что мадемуазель де Безри — ее закадычная подруга, и это облегчало дело. И в самом деле, Констанс де Безри и Эрмини де Нарсе почти не расставались; Анри описал внешность Эрмини, и Роже тотчас узнал по этому словесному портрету девочку, с которой Констанс ходила под руку в тот день, когда он видел Констанс в монастырском саду и когда она, в свой черед, увидев шевалье, не могла сдержать возглас изумления и выдала его за крик, вызванный болью.

Роже вручил Анри записку (по возвращении в монастырь Эрмини должна была передать ее подруге); было условлено, что позднее Констанс вложит свой ответ в письмо, которое Эрмини напишет брату. Роже во всех подробностях сообщил девочке о своем плане, о том, что он убежит из коллежа, похитит ее из монастыря и священник в первом же селении, что встретится им на пути, обвенчает их; а когда они станут мужем и женой, то родителям, хоть они и против этого брака, придется дать новобрачным свое благословение. Помимо того, в послании шевалье было множество клятв в верности до гроба и в вечной любви.

Начались вакации, и друзья попрощались; Роже вручил Анри заботу о своих насущных интересах, Анри поклялся ему, что интересы эти в самых надежных руках. Прошел сентябрь, а шевалье не выказывал никаких признаков нетерпения. Только он один и остался на каникулах в Амбуазе, и он трудился так, что даже самому требовательному человеку не к чему было бы придраться; аббат Дюбюкуа терялся в догадках, но ничего не понимал.

В начале октября школяры начали возвращаться; Роже с наибольшим нетерпением ожидал приезда Анри, однако именно Анри-то и приехал последним. Зато, пожимая руку приятелю, он сунул ему письмецо.

Это коротенькое послание состояло всего лишь из трех строчек; однако три эти строчки говорили больше, чем иные тома. Вот они:

"Я люблю Вас не меньше, чем Вы меня. Вы предлагаете мне свою жизнь, я вручаю Вам мою. Берите же и делайте с нею все, что хотите.

Констанс".

Должно быть, в библиотеке замка де Безри тоже имелся какой-нибудь превосходный, славный роман, предназначенный, подобно "Астрее", для воспитания ума и чувств юных девиц.

Все получилось как нельзя лучше благодаря изобретательности Анри. Письма, отправлявшиеся из монастыря, разумеется, подвергались предварительному просмотру, а потому незадолго до своего возвращения в Тур юноша прикинулся больным; за время его мнимой болезни пансионерки успели вернуться в монастырь августинок. Таким образом, Эрмини и Констанс свиделись; Анри перед отъездом нанес прощальный визит сестре, и она, обнимая брата перед расставанием, сунула ему в руку письмецо от Констанс.

Так что отныне Роже был спокоен: любое его действие встретит поддержку со стороны Констанс; за любовь ему платили не меньшей любовью, не говоря уже о той нежности и преданности, благодаря которым любовь женщины всегда будет сильнее любви мужчин.

Дни проходили за днями, и шевалье, строго следуя собственной системе бережливости, увеличил свой маленький капиталец за счет отцовских и материнских щедрот. Желая скрасить жизнь сына в изгнании, которое он, кстати сказать, сносил с героической покорностью, барон и баронесса дважды приезжали в Тур. И оба раза имя Констанс даже не упоминалось. Поэтому родители шевалье после второй поездки возвратились к себе в Ангилем в полной уверенности, что их сын стал как нельзя более благоразумным.

Месяцев через шесть или восемь Роже окончательно усыпил все подозрения; тем временем ему исполнилось шестнадцать лет, он успешно закончил класс риторики, и родители дали понять шевалье, что если он пообещает впредь не совершать сумасбродных поступков, то больше не вернется в Амбуаз. Роже пообещал все, чего от него хотели.

На самом же деле он долго, во всех подробностях обдумывал множество планов побега, и все они были один другого безрассуднее. Бежать из коллежа было бы нелегко любому пансионеру, но Роже было еще труднее, чем всякому иному, ибо за ним, в отличие от других воспитанников, надзирали не только почтенные отцы иезуиты, но еще и его наставник, аббат Дюбюкуа. Наконец юноша остановился на самом простом плане: он пришел ему в голову последним именно потому, что был очень прост.

Как и все остальные воспитанники, которым уже исполнилось шестнадцать лет и которые обучались в классах риторики или философии, шевалье жил в отдельной комнате, но для большей надежности вместе с ним спал и аббат Дюбюкуа; правда, почтенный воспитатель спал как убитый, и существовал даже некий громогласный звук, по коему можно было судить о крепости сна достойного мужа; короче, скажем прямо, аббат Дюбюкуа страдал небольшим недостатком: он храпел.

Вот как после долгих раздумий решил действовать Роже.

В намеченный для побега вечер он пойдет спать в обычный час и даст улечься аббату, хорошенько заметив, куда тот положит свою одежду (надо сказать, что воспитатель и его ученик были приблизительно одного роста); затем, когда они погасят свечу и по мерному храпу наставника Роже убедится, что тот спит, сам он осторожно встанет с постели и облачится в короткие черные штаны и в черную сутану своего наставника, застегнет воротник, торжественно надвинет на голову треугольную шляпу и как можно тише выйдет из комнаты. Аббат, по всей вероятности, проснется в шесть утра, и, таким образом, у беглеца будет шесть или восемь часов в запасе, если за ним вздумают пуститься в погоню.

Роже заранее придумал благовидный предлог, чтобы объяснить, почему он в столь поздний час выходит за пределы коллежа. Намеченный побег должен был состояться в ночь со среды на четверг. Шевалье прикинул, что ему придется совершить три больших перехода, дабы попасть из Амбуаза в Шинон, а следовательно, он окажется там в воскресенье. О том, как он будет действовать, очутившись в Шиноне, юноша толком еще не знал, он рассчитывал поступить сообразно обстоятельствам; одно лишь ему было ясно: он предстанет перед привратницей монастыря в одеянии аббата и вручит письмо от Анри к его сестре; Констанс по условному знаку, не понятному никому, кроме нее самой, сразу же догадается, что Роже в Шиноне.

Весь этот день, всю эту знаменательную среду Роже провел в сильной тревоге, однако он слишком долго вынашивал свой план, чтобы отступить тоща, когда его уже следовало выполнять. Вот почему он внимательно следил за своим лицом и голосом; у него достало присутствия духа усердно заниматься, и он перевел один отрывок с французского на латынь, а другой — с латыни на французский; вечером он поужинал с обычным аппетитом и был весел, как всегда. Шевалье был просто создан для романических приключений, природа наделила его всеми качествами, необходимыми для успеха. В девять часов вечера аббат и его воспитанник легли спать. Аббат сложил свою одежду на стул, стоявший возле его постели, и задул свечу. Четверть часа спустя он уже спал глубоким сном.

Роже выждал еще четверть часа, потом тихонько соскользнул наземь, останавливаясь и замирая при каждом скрипе кровати. Наконец его ноги коснулись пола; он прислонился к стене и немного постоял в ожидании. Могучий равномерный храп аббата продолжался. Пока все шло хорошо. Тоща юноша, вытянув руки, осторожно двинулся в темноте, нашарил стул, на который в ночную пору его воспитатель клал свою одежду, перенес ее со стула к себе на постель и начал одеваться; это ему удалось без каких-либо досадных случайностей. Закончив свой туалет, Роже, ставший с ног до головы вылитым аббатом, осторожно отворил дверь, затем неслышно притворил ее, вытянул шею, дабы убедиться, что сборы не потревожили сон его опекуна, вышел на лестницу, спустился во двор и, постучав в комнату привратника, громко сказал:

— Я аббат Дюбюкуа, наставник шевалье д’Ангилема. Мой воспитанник сильно занемог, и я иду искать врача.

Полусонный привратник увидел в форточку одеяние аббата и отпер калитку, проворчав несколько слов, которые юноша не разобрал. Роже очутился на свободе; его первым побуждением было бежать вперед, но минут через десять он разом остановился: еще немного, и он свалился бы с крутого берега в Луару.

Дойдя до реки, Роже наконец разобрался, где находится: он знал, что Шинон отстоит приблизительно на двадцать пять льё от Амбуаза и попасть туда можно, если неуклонно идти вниз по течению Луары. Однако к цели вели две дороги: одна шла вдоль левого берега реки, другая — вдоль правого. Роже решил отдать предпочтение правому берегу; хотя путь этот был длиннее на три или даже на четыре льё, но зато он сулил беглецу большую безопасность. А потому шевалье перешел по мосту на другой берег и, шагая без остановки, оказался к шести часам утра в Вувре. Тут усталость заставила его сделать привал: ведь он чуть не бегом проделал восемь льё! Роже остановился на постоялом дворе; здесь он сразу же бросился на кровать и велел разбудить себя в десять утра: он намеревался отправиться дальше тотчас после завтрака.

Раздевшись, шевалье обнаружил, что, кроме собственного кошелька, который он опустил в один из карманов своей новой одежды, он располагал теперь еще и кошельком аббата, оставшимся в другом кармане. Поскольку деньги, лежавшие в этом кошельке, принадлежали барону, Роже не только не испытал никаких угрызений совести, но даже очень обрадовался этому обстоятельству, ибо оно увеличивало его капитал на четыре луидора и одно экю — иными словами, на девяносто девять ливров. Теперь у него было достаточно денег, чтобы отправиться хоть на край света.

Пока Роже завтракал, хозяин постоялого двора вошел в комнату и сообщил ему, что некий владелец судна, плывущего вниз по Луаре, набирает по дороге новых пассажиров и просит узнать у шевалье, не предпочтет ли тот продолжать путь на судне. Мысль эта показалась юноше весьма заманчивой, поскольку след его легче потерялся бы на воде, нежели на суше, ибо след судна на реке обнаружить почти так же трудно, как те следы, о которых упоминает царь Саломон, чья мудрость и образная речь вошли в поговорку.

Вот почему Роже ответил, что если при новом способе передвижения он не проиграет в скорости, то с большим удовольствием согласится на такое предложение; хозяин постоялого двора заверил его, что он не только не проиграет, но даже выиграет, ибо по реке он будет плыть вперед и днем и ночью. Эти заверения прельстили Роже настолько, что он поручил хозяину тотчас же заказать для него место на судне, хотя оно должно было отправиться лишь через два часа: ведь возможность ехать и ночью перекрывала потерю двух часов.

Однако, когда владелец постоялого двора выходил из комнаты, шевалье спохватился, что он даже не спросил у него, кто же такие пассажиры, с которыми ему предстоит вместе пуститься в дорогу. И тоща он узнал, что это по большей части купцы, направляющиеся по торговым делам в Нант, офицеры, возвращающиеся в свои гарнизоны, которые расположены в Рене или Бресте, и, наконец, парижане, путешествующие для собственного удовольствия. Среди них не было никого подозрительного, и потому ничто не заставило юношу переменить свои первоначальные намерения; он опять попросил хозяина постоялого двора передать владельцу судна, что тот может рассчитывать еще на одного пассажира, то есть на него, Роже.

И действительно, в полдень снялись с якоря; судно, а вернее, плавучий дилижанс, тянули четыре сильные лошади; они шли берегом так ходко, как только можно было желать, и наш герой весь день поздравлял себя с тем, что выбрал именно такой способ передвижения, ибо способ этот позволят ему ехать при свете луны не менее быстро, чем при свете солнца. В три часа пополудни остановились в Туре на обед, но уже в пять тронулись дальше и до самой ночи плыли с почти одинаковой скоростью. Владелец судна, когда его спросили о том, много ли проедут за ночь, ответил, что на следующий день поутру они к завтраку будут в Ланже; поверив его обещанию, Роже завернулся в плащ, лег на скамью и заснул.

Однако, несмотря на принятые им меры предосторожности, шевалье все же не был спокоен, и, видимо, поэтому тревожное сновидение нарушило его покой. Ему привиделось, будто на горизонте возникли два всадника, в одном из них он узнал отца, а в другом — аббата Дюбюкуа; заметив судно, они пришпорили своих коней, судно же, напротив, вопреки мольбам, с которыми юноша обращался к владельцу, все больше замедляло ход. Между тем скорость всадников возрастала, преследователи оказались наконец совсем рядом, и Роже — все еще во сне — решил, что у него нет иного выхода, и надумал спрятаться в трюме. Он поспешно спустился туда, спрятался между двумя бочками и стал ждать. Через несколько мгновений ему показалось, что ход судна не просто замедлился, что оно вообще не движется. Затем Роже услышал приближающиеся шаги, и ему померещилось, будто чья-то рука схватила его за ворот: он снова стал пленником! Юноша испустил крик и проснулся.

Первым его ощущением было чувство радости, ибо, открыв глаза, он увидел, что пока еще совершенно свободен; тем не менее сон его был не совсем лжив: судно остановилось и теперь неподвижно стояло посреди реки. Шевалье направился к рулевому, чтобы узнать о причинах неожиданной остановки, и увидел, что тот спит; спали, кстати сказать, и все пассажиры. Сперва Роже не решался разбудить кормчего, однако положение было слишком серьезным, и потому колебания его продолжались недолго. Он дернул почтенного навигатора за руку, и тот, проворчав, что ему мешают отдыхать, ответил: "Мы сели на мель". Причем сообщил он об этом как о событии совершенно естественном, которое не должно вызывать ни удивления, ни недовольства, поскольку случается оно раза три, а то и четыре за каждую поездку. Дав такого рода объяснение случившемуся, кормчий снова уронил голову на руль и опять погрузился в сон.

В самом деле, Луара в те времена была точно такой же, какова она теперь, то есть одной из самых капризных рек во Франции: вы никогда не могли быть уверены в том, что найдете ее на том же месте, где оставили, ибо, подобно пресловутому тирану древности, у которого было двенадцать спальных комнат, она никогда не покоилась две ночи кряду на одном и том же ложе. Итак, плавучий дилижанс прочно сидел на мели, иными словами, возникла угроза, что он так и останется на месте до тех пор, пока проливной дождь не поднимет уровень воды в реке или же пока не удвоят либо не утроят число лошадей в упряжке: только тоща, быть может, удастся сдвинуть этот дилижанс с препятствия, остановившего его движение.

Поставив себя на минуту на место Роже, легко догадаться о том, какое впечатление произвела на него эта новость. Прошло уже двадцать четыре часа с тех пор, как он покинул Амбуаз, а проделал он за это время всего пятнадцать или восемнадцать льё, то есть немногим более половины пути; однако, хотя положение шевалье было весьма критическим, иного выбора у него не было, оставалось только одно: терпеливо ждать. Роже решил, что, если к утру следующего дня вода не поднимется и лошади не смогут сдвинуть посудину с места, он доберется вплавь до левого или правого — безразлично, до какого именно — берега и продолжит свой путь пешком.

Приняв такое решение, он попытался снова задремать, но это ему не удалось. И потому он тихо лежал без сна, мечтая о Констанс и размышляя о том, как же ему все-таки соединиться с нею.

Впрочем, это казалось юноше делом довольно простым: ведь как только Констанс узнает из письма, которое Анри де Нарсе послал сестре, о прибытии Роже, она, без сомнения, будет готова последовать за ним. С помощью приставной лестницы он перелезет через монастырскую стену, выходящую на совершенно пустынную улицу, потом, так как комната девушки выходит в сад, она по той же лестнице спустится из окна, оба опять вскарабкаются на монастырскую стену, а затем доберутся до первого же селения, где священник и обвенчает их.

Роже во всех подробностях обдумывал свой план, пока не рассвело. Наступил день, а положение ни в чем не изменилось: за ночь уровень воды в Луаре не поднялся даже на дюйм. Между тем возница, видя, что четыре его лошади не могут справиться со своей задачей, отправился за подмогой в соседнее село и привел оттуда еще восемь лошадей: вместе с четырьмя его собственными лошадьми они составили уже целую дюжину. Однако, несмотря на совместные усилия несчастных животных, несмотря на удары бича, которыми их без зазрения совести награждал возница, сей дилижанс не трогался с места: могло показаться, будто он пустил корни в дно Луары. Два или три часа прошли в тщетных усилиях сняться с мели.

Роже кусал себе локти от досады, он никак не мог уразуметь, почему так спокойны и равнодушны остальные пассажиры: все важно и степенно рассуждали о случившемся, но отнюдь не приходили в отчаяние и даже предлагали множество мер, правда самых неосуществимых, чтобы выйти из затруднения; впрочем, судя по всему, они решили покорно оставаться тут до тех пор, пока какое-нибудь чудо не вызволит их. Видимо, этим людям уже не раз доводилось плыть вниз по течению Луары, и потому подобные происшествия были им хорошо знакомы.

Шевалье отправился на поиски владельца судна и объявил ему, что, если через полчаса его ковчег не тронется в путь, он, Роже, бросится за борт и будет вплавь добираться до берега. Владелец плавучего дилижанса преспокойно завтракал, с аппетитом уплетая котлеты и запивая их орлеанским вином; он невозмутимо выслушал речь юноши, ни разу не перебив его, и только спросил, уплатил ли тот за проезд; Роже молча показал квитанцию, и тоща владелец судна сказал своему пассажиру, что он волен поступать как ему заблагорассудится, после чего снова принялся приканчивать котлеты и допивать вино.

Роже ощутил неистовое желание задушить наглеца, однако он тут же сообразил, что убийство еще больше осложнит его положение, взял себя в руки и снова поднялся на палубу.

Юноша надеялся, что застанет пассажиров в нетерпении, он рассчитывал воспользоваться этим и подстрекнуть их к бунту; он подходил то к одной, то к другой группе людей, но, к своему величайшему изумлению, обнаружил, что никто из них по-настоящему не озабочен задержкой и каждый преспокойно говорит о своих делах: любители политики обсуждали конференцию в Гертрёйденберге, офицеры рассказывали о битве при Мальплаке, а купцы толковали о десятинном налоге. Роже понял, что ждать от них помощи нечего, и принялся размышлять о том, как лучше привести в исполнение свою угрозу, то есть как добраться вплавь до берега; вдруг он увидел, что оттуда отвалили пять или шесть лодок и отправились к судну. Это были местные жители, они везли севшим на мель путешественникам свежий провиант, пироги и фрукты, как делают дикари южных морей, подплывая к кораблям, заблудившимся на просторах Тихого океана.

Роже скупил у одного из лодочников всю провизию с условием, что тот немедленно доставит его на берег.

Внезапный отъезд юного аббата заставил пассажиров ненадолго отвлечься от разговоров, которые они вели между собой. Несколько человек повернули головы, чтобы поглядеть, как он будет садиться в лодку, и с минуту провожали его глазами, пока он удалялся от судна; но вскоре каждый вернулся к прерванной беседе, и никто, видимо, больше не интересовался беглецом.

Роже высадился на берег возле Люина. Ему не терпелось сразу отправиться в город, расположенный приблизительно в четверти льё от реки, и попытаться достать там лошадь. Но затем он подумал, что это только задержит его; к тому же, нанимая лошадь, он был бы вынужден нанять и человека и тем самым посвятить постороннего в свою тайну. А посему он решил продолжать путь пешком и тотчас же пошел по дороге в Ланже, куда добрался к семи часам вечера.

Хотя шевалье очень хотелось идти дальше, ему пришлось остановиться здесь на ночлег. Все равно необходима была передышка хотя бы на час, чтобы поужинать и немного отдохнуть. Однако, если бы он отправился дальше пешком, да еще в восемь часов вечера, это могло навлечь на него ненужные подозрения; к тому же наш герой оказался в том месте своего пути, где ему предстояло перебраться на противоположный берег Луары и дальше двигаться полями; попасть из Ланже в Шинон можно было только по проселочным дорогам, а потому было десять шансов против одного, что в темноте он заблудится. И Роже волей-неволей согласился провести ночь на постоялом дворе; чтобы не терять времени даром, он начал подробно расспрашивать хозяина о дороге, по которой предстояло идти на следующий день.

Как только рассвело, шевалье тронулся в путь. Он шел очень быстро и надеялся попасть в Шинон к двум часам пополудни; в самом деле, в девять утра он уже завтракал в Армантьере, в полдень сделал привал в Сен-Бенуа, а около двух часов дня различил наконец башни и колокольни города, куда так стремился. Однако вид этого города не только не прибавил мужества юноше, но, казалось, испугал его; он ненадолго остановился, ноги у него подкашивались, и рука, которую он прижал к груди словно для того, чтобы унять сильное биение сердца, дрожала; но вот мужество возвратилось к Роже, и, устыдившись собственной слабости, он опять пустился в дорогу, еще больше ускорив шаг; через четверть часа он уже входил в Шинон.

Как это бывает со всеми решительными людьми, близкая опасность удвоила силы шевалье; он без колебания направился прямо к монастырю, позвонил у входа и с величайшим спокойствием выдержал испытующий взгляд привратницы.

— Сестра моя, — сказал он, — насколько мне известно, в вашей обители воспитывается мадемуазель Эрмини де Нарсе.

— Да, брат мой, — ответила привратница. — А что вам от нее угодно?

— Господин Анри де Нарсе поручил мне передать ей сие послание. Не будете ли вы так любезны вручить письмо по назначению, разумеется, после того как, в согласии с монастырским уставом, покажете его вашей достойной настоятельнице.

— Сейчас отнесу, — отвечала привратница. — Увы! Милая наша барышня! Это письмо, конечно, доставит ей большую радость, особенно сейчас, когда бедняжка так сильно убивается.

— Убивается? А почему? — с тревогой спросил Роже.

— Да потому, что она потеряла лучшую свою подругу.

— Лучшую подругу? — повторил Роже со все возрастающим страхом. — Вы говорите, она потеряла свою лучшую подругу?

— О Господи! — воскликнула привратница, возводя очи горе. — Да, Бог нам дал ее, и Бог взял ее к себе, и он правильно поступил, ведь она была сущий ангел во плоти.

— Но… но… ведь лучшей ее подругой, — вскричал Роже, вытирая пот, стекавший со лба, — ведь лучшей ее подругой была, если не ошибаюсь…

— Мадемуазель Констанс де Безри, — подхватила привратница. — Вы, часом, не знали ее, любезный брат мой?

— Констанс! Констанс! — вскричал шевалье. — Ради самого Неба, продолжайте, продолжайте же! Что с ней произошло?

— Она скончалась три дня тому назад, — ответила монахиня. — Вчера ее похоронили.

Роже испустил душераздирающий крик, зашатался, как человек, сраженный молнией, и со всего размаха упал бы на мостовую, если б подошедший в это мгновение к воротам монастыря барон д’Ангилем не подхватил его на руки.

VI

ГЛАВА, ГДЕ РАССКАЗАНО О ТОМ,

КАК, УЗНАВ О СМЕРТИ МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕ БЕЗРИ, ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМ ОЩУТИЛ ТАКОЕ ГОРЕ, ЧТО РЕШИЛ СДЕЛАТЬСЯ ИЕЗУИТОМ

Ковда шевалье пришел в себя, он увидел, что лежит в комнате на постоялом дворе, а барон д’Ангилем сидит у изголовья его постели.

Открыв глаза, Роже огляделся вокруг так поступает человек, который внезапно пробуждается и, проснувшись, силится понять, что же с ним случилось. И тут воспоминания ожили в его памяти: он припомнил все, что произошло у входа в монастырь, вспомнил, как он услышал из уст привратницы весть о кончине Констанс и, сраженный этим внезапным ударом, упал на руки человека, который, как ему показалось, походил на его отца.

На мгновение шевалье попытался было усомниться в постигшем его горе; однако слабость, которую он испытывал, брошенная на стул одежда его наставника, сидевший возле него плачущий отец — все это были слишком очевидные доказательства несчастья, и они не оставляли даже проблеска надежды; поэтому Роже вновь повернулся к барону, протянул к нему руки и простонал:

— Ах, батюшка, до чего же я несчастен!

Барон боготворил сына, он всячески старался утешить его, говоря все то, что обычно говорят в подобных случаях: он напомнил Роже, что тот — мужчина, а мужчина рожден для страданий, именно для этой цели Господь Бог и даровал ему силу. То были превосходные умозаключения, каким учат на уроках философии; однако, хотя доводы эти были неопровержимы, Роже лишь горестно качал головой и шептал:

— Если б только матушка была здесь! Если б только матушка была здесь!

— Скажи, а что бы она сделала такого, чего не могу сделать я? — спросил барон.

— Она бы плакала вместе со мной! — воскликнул Роже.

И, разразившись рыданиями, он опять упал на подушки.

Барон д’Ангилем решил, что самое лучшее в таких обстоятельствах — дать сыну выплакаться, не мешая ему.

И в самом деле, после слез Роже немного полегчало, и он мог теперь заговорить о Констанс. Как читатель догадывается, юноша засыпал отца вопросами о болезни девочки и о ее смерти. Барон весьма сдержанно отвечал, что он и сам знает о ее недуге и смерти лишь то, что известно всем: Констанс заразилась оспой и, несмотря на все усилия докторов, умерла после шести дней жестоких страданий.

Тоща шевалье объявил, что желает отправиться в монастырь и своими глазами увидеть комнату, где прежде жила бедная девочка, и могилу, где она ныне покоится: он хочет поплакать в ее комнате и помолиться на ее могиле.

Барон сообщил сыну, что на следующий день в монастыре состоится заупокойная служба по Констанс; если Роже обещает вести себя так, как положено мужчине, и в тот же вечер уехать в Ангилем, то ему разрешат присутствовать на этой службе, а по выходе из церкви отец и аббатиса сами отведут его сперва в келью Констанс, а затем на ее могилу.

Шевалье пообещал сохранять присутствие духа. Что же касается требования уехать из Шинона, то в глубине души он и сам этого желал, ибо чувствовал, что при сложившихся обстоятельствах очень нуждается в материнской нежности и любви.

Остаток дня прошел довольно спокойно, хотя и был отмечен все той же скорбью. Роже по-прежнему лежал в постели, время от времени закрывая глаза и притворяясь спящим. Тоща барон, думая, что сын и вправду заснул, выходил на цыпочках из комнаты, а юноша, оставшись в одиночестве, плакал сколько ему хотелось.

Наступила ночь, и, как ни горевал шевалье, он все же ненадолго забылся; ему снилась Констанс, но — странное дело! — ни разу он не видел ее бледной и умирающей в постели или бледной и бездыханной в гробу, нет, всякий раз в его сновидениях Констанс была полна жизни, на губах у нее играла улыбка, а глаза светились любовью; она казалась ему такой же, какой была прежде в Ангилеме, в Безри или в монастыре. И тоща Роже пробуждался, его сердце готово было выскочить из груди; несколько мгновений он сомневался в своем несчастье, но затем унылая комната постоялого двора, висевшая на стуле одежда аббата, шаги отца, который занимал соседнюю комнату и при каждом движении сына подходил к его двери, вновь возвращали юношу к ужасной уверенности в том, что смерть Констанс вовсе не сон.

На рассвете Роже услышал, что звонит монастырский колокол: медленными и глухими ударами он возвещал о приближении заупокойной службы, которая должна была происходить в тот день, и этот погребальный звон болью отдавался в душе юноши.

Еще одно обстоятельство сильно тревожило его: у него не было иной одежды, помимо той, в какой он убежал из Амбуаза, но ведь не мог же он присутствовать на панихиде по Констанс в одеянии аббата — он понимал, что такой маскарадный наряд таит в себе нечто комическое и никак не соответствует его глубокой скорби. Идти по полям и дорогам, похищать Констанс в подобном одеянии было вполне уместно, но слушать в нем заупокойную службу и плакать на могиле девочки было бы настоящим кощунством.

Сердцу свойственно безотчетное стремление к деликатности, оно никогда не обманывается на сей счет.

Тем временем в комнату к сыну вошел барон в сопровождении слуги, несшего полный мужской костюм. Роже поблагодарил отца и спросил, как ему удалось раздобыть эту одежду. Барон отвечал, что аббат Дюбюкуа, приехав в Ангилем, рассказал баронессе, в каком наряде убежал шевалье, и она вполне резонно решила, что Роже покинул Амбуаз для того, чтобы вновь свидеться с Констанс, а потому тотчас же послала сюда слугу с его одеждой, понимая, в каком затруднении окажется ее сын, приехав в Шинон. Одно только удивило Роже: почему матушка сама не привезла ему костюм.

Шевалье поспешно оделся: заупокойная служба начиналась в восемь утра; к величайшему удивлению барона, Роже ни разу даже не упомянул о Констанс. Дело в том, что бедный малый ощущал во всех ответах отца холодок и какую-то натянутость, а так как его душа была полна глубокой скорби, то ему это было неприятно; барон со своей стороны, видимо, боялся растравить горе сына и старательно избегал касаться в разговоре единственного предмета, только и занимавшего юношу: достойный дворянин не понимал, что во время тяжких испытаний, подобных тому, какое выпало на долю его сына, лучшее утешение — слезы, а исторгнуть их легче всего, когда говоришь с человеком, которому нужно выплакаться о понесенной им утрате.

Барон полагал, что Роже теперь меньше убивается, потому что он больше не плачет. Увы! Юноша молча проливал слезы, и они — одна за другой — падали ему прямо в душу.

Шевалье вышел вместе с отцом; шагая бок о бок, они направились в монастырь. Однако, когда юноша приблизился к воротам обители, к которой он раньше дважды подходил во власти столь сладостных надежд, ему вдруг почудилось, будто земля колеблется под ним, а дома, монастырские стены, деревья кружатся у него перед глазами. Роже пришлось опереться на руку отца. Надо сказать, что и сам барон был сильно взволнован; заметив это, юноша постарался справиться со своим волнением.

Подойдя к воротам, шевалье вновь увидел привратницу, сообщившую ему ужасную весть. Хотя славная женщина и привыкла к виду человеческого горя, она, казалось, была не на шутку встревожена, заметив, как бледен и печален юноша. А когда он, проходя мимо, незаметно сунул ей в руку луидор, почтенная монахиня не сумела сдержать слезы.

Роже вошел в ту самую церковь, куда год тому назад он входил с радостью в сердце, уповая на то, что ему удастся различить в многоголосом хоре голос Констанс. Минул всего лишь год, а ее голосок — такой чистый, такой нежный и звонкий — навеки умолк; теперь шевалье предстояло вновь услышать тот же хор, но тщетно стал бы он пытаться различить в нем голос Констанс, чья душа ныне возносила на небесах хвалу Всевышнему.

Шевалье опустился на колени на том же самом месте, где год тому назад уже стоял на коленях, и вдруг впервые в жизни он ощутил ту возвышенную и властную потребность в молитве, какую ощущает человек в часы глубокой скорби. Впервые в жизни душа его вступила в общение с иным миром, который приоткрывается человеку только сквозь дымку радости или отчаяния, миром, который доступен нам только в минуты высочайшего восторга или сильнейшего горя.

Во время заупокойной службы по щекам Роже безостановочно текли слезы, но рыдание ни разу не вырвалось из его груди: молитва делает наши слезы сладостными и умиротворяющими.

Когда служба окончилась, барон проводил сына к настоятельнице; возможно, достойная монахиня еще хранила известную обиду на своего племянника за комедию, какую он в свое время разыграл перед нею и какую пытался повторить совсем недавно. Быть может, она даже собиралась сделать ему хотя и доброжелательное, но строгое внушение, ибо она встретила его с холодным достоинством; но, когда шевалье душераздирающим голосом воскликнул: "Ах, тетя! Тетя! Как же вы допустили ее гибель?!", она не могла дольше оставаться равнодушной к столь искреннему горю, написанному на лице юноши и прозвучавшему в его голосе. Добрая настоятельница расплакалась.

Шевалье воспользовался этим и напомнил отцу о его обещании; барон взялся испросить у аббатисы разрешение на то, чтобы Роже мог побывать в келье Констанс. Сперва настоятельница заколебалась, но потом уступила, позвала какую-то монахиню и шепотом отдала ей несколько распоряжений: должно быть, велела убрать подальше предметы, которые могли бы еще больше усилить горе юноши, попадись они ему на глаза.

Через несколько минут они все трое вышли из покоев аббатисы; в коридорах никого не было, и могло показаться, будто смерть разом опустошила все кельи; юные воспитанницы монастыря гуляли в саду.

Аббатиса отперла дверь в комнатку Констанс и уже приготовилась вместе с бароном войти туда вслед за Роже; однако шевалье попросил обоих разрешить ему хотя бы немного побыть одному в святилище его любви. Отец и тетка переглянулись; затем, без сомнения не усмотрев в этой просьбе ничего неподобающего, они знаком дали понять Роже, что он может войти.

Он вошел в комнату, притворил за собою дверь, чтобы остаться одному, и, молитвенно сложив руки, благоговейно приблизился к кровати, на которой Констанс испустила последний вздох; ничто не указывало на то, что здесь побывала смерть. Шевалье склонился к девичьей подушке и запечатлел на ней поцелуй. Она все еще благоухала, издавая тот нежный и свежий запах, какой исходит от юного и здорового существа; могло показаться, что та, что покинула это ложе три дня тому назад и теперь покоится в могиле, встала с постели только нынче утром и сейчас резвится, распустив волосы по ветру.

Между цветами на лугу, где во множестве летают пчелы и бабочки.

Этот контраст между мирной комнатой и грозным событием, которое в ней произошло и о котором тут, казалось, ничто не напоминало, заставил мучительно сжаться сердце Роже. Ему внезапно открылась великая истина, гласящая, что всем нам предназначено пройти по земле, не оставив на ней никакого следа, помимо одного лишь воспоминания, живущего в душах любивших нас людей; и кто еще знает, сколько времени сохраняют такие воспоминания о нас даже те, что глубоко потрясены потерей!

И Роже молча поклялся в том, что воспоминание о Констанс будет вечно жить в его сердце.

Наконец он справился с волнением и внимательно оглядел один за другим все предметы, составлявшие обстановку комнаты, облик которой ему хотелось сохранить в своей душе. Слева от входа на стене висело распятие, под ним стояла скамеечка для молитвы, а на ней лежал маленький молитвенник Констанс. Роже опустился на колени перед скамеечкой, поцеловал молитвенник, открыл его в том месте, где, судя по закладке, усопшая открывала его в последний раз, и прочел молитву, которую, без сомнения, читала Констанс: то была молитва во славу Богородицы — "Ave, Maria"[15], благостный и поэтический обет ангела — девственнице, Неба — земле, Бога — людям.

Прямо перед дверью высился камин. На нем в двух фарфоровых вазах стояли букеты цветов; благодаря воде, поившей стебли, они пережили ту, что их собирала; между вазами блестело зеркальце, как бы знаменуя собой вторжение жизни в монастырские стены: настоятельница разрешила иметь зеркало тем пансионеркам, кому в будущем предстояло жить в миру. Роже сорвал по одному цветку — то были анютины глазки — с каждого уже чуть увядшего букета и прикоснулся губами к поверхности зеркала; неверное и забывчивое, как все на свете, оно уже готово было отражать новые лица тех, кто станет смотреться в него, — но оно, увы, не сохранило ни малейшего следа ангельского личика, которое столько раз в нем отражалось.

От камина Роже перешел к окну. Мы уже говорили, что оно выходило в сад. В свое время он уже видел этот сад; гулявшие там сейчас девушки были те же. что и тоща. Но какая огромная разница! Тогда все они были оживленны и веселы, а теперь — печальны и молчаливы. Сейчас они не резвились, а только медленно прогуливались — группами или парами. И в одиночестве, в полном одиночестве, прохаживалась Эрмини де Нарсе, задушевная подруга бедной Констанс.

Видеть этих девочек ему было особенно мучительно; именно здесь — в их юных сердцах, в их девственных душах, на едва приоткрытых чистых страницах книги жизни — и отпечатался подлинный след смерти, который Роже тщетно искал вокруг; именно здесь был как бы виден путь, оставленный в воздухе голубкой, улетевшей на небеса…

В эту минуту дверь отворилась: шевалье уже более получаса оставался в келье Констанс, и, заметив, что он не выходит оттуда, отец и тетушка испугались, как бы у него не начался новый приступ горя, вызванный слишком сильным волнением.

Роже вышел к ним с совершенно разбитым сердцем, он чувствовал, что воспоминания, которые он уносит из этой комнатки, будут жить в его душе всю жизнь; однако внешне он сохранял спокойствие, и потому, когда он попросил у своей тетушки, чтобы его, согласно обещаниям отца, проводили на могилу Констанс, ни сам барон, ни настоятельница не только не воспротивились этому, но даже предложили юноше сопровождать его туда.

Кладбище было расположено в монастырских стенах. И Роже пришлось пройти всего сотню шагов, чтобы из комнаты, где Констанс после своей кончины покоилась лишь один день, попасть к тому месту, где ей предстояло покоиться вечно. У входа на кладбище, как прежде у дверей комнаты усопшей, Роже попросил, чтобы его оставили одного: горе имеет свои права, и ничто не может быть целомудреннее слез. Так что он один вошел на маленькое кладбище.

Как и все монастырские кладбища, оно представляло собой четырехугольную площадку, окруженную арками, покоившимися на колоннах: они замыкали поросший травою участок земли, покрытый могильными холмиками; одни могилы возвышались над землею больше, другие — меньше, ибо в зависимости от того, сколько прошло времени, одни осели больше, другие — меньше. Здесь особенно ясно ощущался ход времени, которое все безжалостно уравнивает, чья поступь мало-помалу стирает с лица земли и дворцы живых, и гробницы мертвых. Роже медленно приблизился к недавно выросшей могиле, где лежал камень: на нем еще даже не успели высечь имя покойной. Однако ошибки быть не могло, очевидно, могила эта появилась в тот самый день, когда, как сказали шевалье, тело Констанс было предано земле. Он опустился на колени перед надгробным камнем и стал молиться.

Началось его последнее и самое трудное испытание, и продолжалось оно до тех пор, пока барон и настоятельница не пришли за юношей. Он уже попрощался с церковью, где молилась Констанс, с комнатой, где она жила, с могилой, где ей предстояло вечно покоиться, и больше ничто не удерживало его в Шиноне; вот почему Роже, как ребенок, позволил увести себя, он машинально попрощался с тетушкой и сел в двуколку, в которой приехал его отец, не только не оказав никакого сопротивления, но даже не произнеся ни слова. На этот раз ехали гораздо быстрее, чем в прошлый: барон, направляясь в монастырь, трижды менял в пути лошадей — в Лоше, Сент-Море и на острове Бушар, а посему им нигде не пришлось ожидать; на каждой подставе в повозку впрягали свежую лошадь, так что назавтра в полдень они уже были в Ангилеме.

Всю дорогу Роже пребывал в глубокой апатии — он не плакал, не вздыхал, никак не выражал своих чувств; только при виде матери бедный юноша дал волю слезам; однако встряска была слишком сильна: в тот же вечер у него открылась горячка, и он тяжело занемог.

Вот тогда-то со всей силой и проявилась та самоотверженная материнская любовь баронессы, какую она уже и прежде не раз выказывала. За время болезни сына она ни на минуту не отходила от его изголовья, днем оберегала его покой, ночью бодрствовала возле него и все время говорила с ним о Констанс; баронесса молилась и плакала вместе с сыном, ее душа как бы сливалась с его душою, мать разделяла все его чувства, угадывала все желания, она совсем отказалась от собственной воли и всецело жила жизнью Роже. Порою, думая, что он спит, она глядела на него с невыразимой нежностью, и, когда юноша замечал это, ему казалось, что к ее нежности примешивались печаль и угрызения совести. Раз двадцать он порывался спросить у матери, чем объясняется странное выражение, которое он читал в ее глазах, но у него не достало сил проявить столь понятное любопытство. Да и все происходившее вокруг теперь не занимало его: Констанс уже не было на свете!

Болезнь шевалье затянулась; она незаметно перешла в глубокую меланхолию, еще более опасную, нежели самый недуг, коему она пришла на смену, ибо Роже находил смутную радость в самой этой меланхолии; он покорно выполнял все, что предписывали врачи, чтобы исцелить его от телесного недуга, но ничего не хотел делать для того, чтобы исцелиться от недуга душевного. Напрасно отец предлагал ему прокатиться верхом, пойти на охоту, немного пофехтовать. Все физические упражнения, к которым Роже прежде выказывал страстный интерес, теперь только утомляли его, внушали ему почти отвращение. Одно только не претило ему — умственные занятия, и в один прекрасный день — к величайшему изумлению отца и матери — юноша объявил о своем желании вернуться в Амбуаз, в коллеж отцов иезуитов.

Как ни грустно было барону и баронессе расставаться с сыном, ибо они хорошо знали, в каком настроении он пребывает, все же его просьба порадовала их. Ведь она свидетельствовала о том, что Роже понемногу возвращается к жизни; уже целых три месяца он не выражал ни малейшего желания хоть чем-нибудь заняться, поэтому просьба его была выполнена без возражений.

Итак, шевалье возвратился в Амбуаз, где ему предстояло по-прежнему жить под наблюдением своего наставника; на сей раз его сопровождали и отец и мать: баронесса решилась на столь далекое путешествие, потому что хотела лично поручить сына заботам достопочтенных отцов иезуитов.

В коллеже Роже ожидало сильное разочарование. Он возвратился туда во время вакаций и очень надеялся, что с началом классных занятий вновь свидится со своим приятелем Анри де Нарсе, однако он тщетно ждал приезда Анри: тот закончил обучение в классе риторики, и родители, готовившие его к судейской карьере, посчитали излишним, чтобы он посещал класс философии; таким образом, Роже остался один на один со своим горем.

И тоща в нем внезапно родились и окрепли религиозные чувства, хотя до всего случившегося он был равнодушен к вопросам веры: видимо, чувства эти дремали в глубине его души, и горе всколыхнуло их; теперь Роже проводил долгие часы в церкви, он молился так горячо, что в конце концов впадал в состояние, близкое к экстазу, и почти всегда оно завершалось обильными слезами; Роже не был набожным в обычном значении этого слова, он не всегда исполнял церковные обряды и даже забывал порою часы церковной службы, так что ему приходилось постоянно о них напоминать, но зато он был склонен к благочестивым размышлениям, и это вскоре заметили достопочтенные отцы иезуиты; они помяли, что человек с такой экзальтированной душой, как у их юною воспитанника, и с изобретательным умом, который, по всей вероятности, должен будет позднее вернуть себе силу, ныне временно утраченную, станет великолепным приобретением для их ордена; поэтому они окружали шевалье различными знаками внимания, были к нему необыкновенно предупредительны, всячески улещали его. Религия подобна бездне, ее головокружительная глубина притягивает к себе чувствительные души. Констанс превратилась теперь для Роже в небесного ангела, и юноша устремил все свои помыслы и желания к небесам. Ректор иезуитского коллежа был человек гибкий, обходительный и красноречивый, одержимый духом прозелитизма, который нище так сильно не сказывается, как в ордене, основанном Игнатием Лойолой. Он пригласил Роже к себе, подробно расспросил о его настроениях, укрепил юношу в его чувствах — словом, действовал весьма тонко и умело; прошло всего полгода, и в одно прекрасное утро шевалье объявил своему воспитателю, что он принял твердое решение стать иезуитом.

Аббат Дюбюкуа и сам принадлежал к этому религиозному братству, именно по его совету Роже отправили в коллеж иезуитов, а потому у него родилось опасение, как бы родители шевалье не подумали, что это он внушил их сыну столь необычное желание распрощаться с мирской жизнью и уйти в монастырь. Вот почему аббат тотчас же написал барону обо всем, что произошло, и умолял его, не теряя ни минуты, приехать в Амбуаз, если он хочет попасть туда до того, как достопочтенные отцы иезуиты окончательно завладеют душой его сына.

Барон сразу оценил опасность, угрожавшую Роже; он велел запрячь Кристофа в уже знакомую нам двуколку и на следующий день к вечеру был в Амбуазе.

VII

КАК МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕ БЕЗРИ ПОЯВИЛАСЬ ПЕРЕД ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМОМ, ЧТОБЫ ЗАПРЕТИТЬ ЕМУ УЙТИ В МОНАСТЫРЬ

Барон д’Ангилем нашел сына совершенно спокойным и исполненным твердой решимости. Если бы намерения шевалье были плодом экзальтации, барон сохранил бы еще некоторую надежду на то, что, когда экзальтация эта пройдет, исчезнут и рожденные ею намерения; но дело обстояло не так, и оно принимало серьезный оборот, тем более серъезный, что происходило это в ту пору правления Людовика XIV, а вернее, г-жи де Ментезюн, когда все обращались к религии, когда самую могущественную поддержку получали люди, стоявшие во главе различных конгрегаций, и настоятели монастырей, так что нередко юноши и девушки из самых знатных родов Франции становились монахами и монашенками вопреки противодействию своих родных. Поэтому барон видел только одно средство переубедить шевалье, а именно — уговоры.

Вот почему он и попытался прибегнуть к этому средству; однако на все мольбы отца Роже отвечал, что он следует внутреннему голосу, что голос этот — его совесть, и начиная с того дня, когда он потерял единственное свое сокровище, которое могло бы привязать его к мирской жизни, неодолимое стремление побуждает его уйти в монастырь.

Тоща барон обратился к ректору коллежа и попросил помочь ему отговорить шевалье от его намерения; однако ректор ответил, что он посчитал бы оскорблением Господа Бога попытку отвратить от небес душу, алчущую спасения, что единственное, чего могут от него требовать, — это чтобы он, ректор, сам не побуждал своего воспитанника идти по стезе, на которую тот добровольно ступил, и что, кстати сказать, именно такова та линия поведения, какую он уже избрал и какой впредь будет придерживаться. Барон и в самом деле не мог требовать большего.

Три или четыре дня прошли в бесплодных переговорах; наконец к вечеру пятого дня было получено письмо от баронессы, которую муж известил о положении дел. Достойная дама писала сыну, что умоляет его до принятия окончательного решения приехать, по крайней мере, недели на две в Ангилем; она обещала неофиту, что, если по истечении этого срока его решение не изменится, он волен будет поступить как ему заблагорассудится. Эта материнская просьба была настолько разумной, что Роже тотчас же согласился ее выполнить.

На следующий день, получив благословение ректора, будущий иезуит отправился в Ангилем в сопровождении барона и аббата Дюбюкуа; оба его спутника в глубине души проклинали тот роковой день, когда мадемуазель де Безри появилась в Ангилеме. В самом деле, именно начиная с этого злополучного дня, как читатель и сам мог убедиться, все перевернулось вверх дном в до тех пор столь мирном замке, и теперь его обитатели, некогда самые завзятые домоседы провинции, проводили свою жизнь в скитаниях по большим дорогам и в погоне друг за другом.

Баронесса, в свой черед, возобновила те же попытки воздействовать на сына, какие уже испробовал барон; но все настояния любящей матери не могли поколебать упорства шевалье. Со своей стороны отец безуспешно заговаривал с ним об охоте, о верховой езде и о фехтовании. Роже отвечал, что все это мирские занятия, упражнения суетные, и они вовсе не приличествуют человеку, который вознамерился посвятить себя Господу Богу. Так что в конце концов и баронесса отчаялась вернуть сына к тем взглядам на предназначение дворянина, какие ему были прежде свойственны: роковое происшествие, о коем мы уже рассказывали, казалось, стерло их из памяти шевалье.

Прошло двенадцать дней, и все это время баронесса возобновляла, но всякий раз безуспешно, свои настойчивые попытки уговорить Роже. Наконец она, видимо, отказалось от всякой надежды, и шевалье был избавлен от докучных просьб матери; впрочем, он отвечал на них с неизменной твердостью, сохраняя при этом всю почтительность и глубокое уважение к своей родительнице. Весь тринадцатый день прошел поэтому в печали и в почти полном молчании: поскольку решение Роже неизменно служило после его приезда в Ангилем главным предметом бесед, то с той минуты когда о его намерении больше не заговаривали, никто не знал, о чем же еще говорить.

Вечер прошел еще более молчаливо и печально, чем день, и все рано разошлись по своим комнатам. Роже, как обычно, помолился перед большой картиной, изображавшей Христа на Голгофе; в последний свой приезд, когда им уже овладели религиозные настроения, он велел перенести ее к себе в спальню из старинной часовни замка, превращенной в кладовую. Потом, охваченный восторгом, порою посещавшим его после молитвы, он лег в постель и вскоре впал в дремотное состояние, которое не назовешь ни сном, ни бодрствованием.

Задув свечу, Роже обратил внимание на то, что свет луны проник сквозь большое круглое отверстие в верхней части ставня, закрывавшего окно, и осветил изображение, висевшее прямо перед ним, у изножья кровати; видимо, то была случайность, но юноша усмотрел в этом проявление особой благодати, какую, как он полагал, ему иногда ниспосылало Небо. Вперив пристальный взгляд в картину, шевалье мало-помалу впал в тот религиозный восторг, о котором мы упомянули и который уже начал понемногу уступать место дремоте, как вдруг ему показалось, будто картина медленно повернулась вокруг своей оси и юная девушка в длинном белом платье с вуалью на лице тихим, едва заметным движением заняла место святого образа; потом, когда картина совсем исчезла и луч ночного светила, перед тем озарявший ее, озарил теперь девушку своим мягким светом, ночное видение осторожно приподняло свою вуаль, и шевалье, задрожав одновременно от радости и от страха, узнал Констанс.

Да, то была она, то была прелестная девочка, прежде жившая на земле, а ныне превратившаяся в ангела небесного; Роже тотчас же приподнялся в постели и протянул к ней руки, однако бесплотная тень жестом дала понять, что ему надлежит оставаться на месте, и голос, каждый звук которого отзывался в самой глубине души влюбленного юноши, проговорил:

— Роже, Господь Бог позволил мне выйти из могилы, дабы сказать тебе: жертва, которую ты готовишься принести в память обо мне, непомерна; твой удел вовсе не в том, чтобы заживо похоронить себя в монастыре, нет, ты должен продолжить на земле свой род, иначе он исчезнет вместе с тобой; откажись от овладевшей тобою мысли удалиться от мира. Я прошу тебя об этом, а если надо, то и приказываю тебе. Прощай, Роже, и помни о том, что я тебе сказала, ибо то, что я говорю тебе, — воля Всевышнего.

Едва отзвучали эти слова, как белоснежное видение, внезапно представшее глазам шевалье, начало медленно уходить в стену, а картина, изображавшая Христа, стала на место, которое она за минуту до того покинула, и, в свою очередь, засияла в лунном свете.

Роже замер, с трудом переводя дыхание, на лбу у него выступил холодный пот, глаза блуждали; так продолжалось все то время, пока он созерцал призрачное видение; но едва оно исчезло, он, боясь, что зрение и слух обманули его, соскочил с кровати, чтобы, прикоснувшись к картине, удостовериться в том, что она на своем месте. Ничто не изменилось, руки его пробежали по холсту, по раме, по деревянной обшивке стены, и он убедился, что никто не мог ни войти в его комнату, ни выйти из нее, тем более что дверь была заперта изнутри. Стало быть, призрак Констанс и в самом деле являлся ему.

Легко догадаться, как провел Роже остальную часть ночи. Пока в комнате было темно, он нисколько не сомневался в достоверности того, что видел: милая тень была еще тут, она стояла перед его глазами; он вновь и вновь видел бледное и прекрасное лицо своей юной подруги, слышал ее нежный голос, он, можно сказать, ощущал, как к нему тянулась ее рука, чей повелительный жест предписывал ему молчание и неподвижность, рука, ласковым мановением которой Констанс простилась с ним. Но как ни велики были вера и убежденность юноши, когда краски утра прогнали из его комнаты таинственную и торжественную ночную тьму, он почувствовал, что один за другим рушатся камни волшебного замка, возведенного им в грезах, и бедный Роже перешел от самой глубокой уверенности к самому тягостному сомнению.

Весь день он испытывал тревогу, был задумчив и озабочен; мать настойчиво спрашивала его, отчего со вчерашнего дня в нем произошла столь явная перемена, но всякий раз, когда баронесса задавала сыну этот вопрос, она встречала в ответ лишь грустную улыбку, исполненную глубокой печали. Что касается барона, то у него был вид человека, примирившегося с решением сына и полностью утратившего надежду заставить его отказаться от своих намерений.

Прошел еще один день; он был наполнен событиями несколько больше, чем предыдущий. Роже вышел из замка, чтобы прогуляться в близлежащей роще; время от времени лицо его внезапно покрывалось краской, как будто кровь вдруг отливала от сердца и подступала к челу; он то и дело вздрагивал, и глаза его, казалось, пытались разглядеть сквозь листву деревьев убегавшую тень, которая была видна только ему одному; потом тяжкий вздох непроизвольно вырывался из его груди, и две большие слезы выкатывались из глаз. Это было удивительно для Роже: ведь уже больше полугода никто не видел его плачущим.

Шевалье дожидался ночи с тревогой, смешанной с боязнью. Несколько раз за ужином баронесса, не сводившая с него глаз, замечала, что он украдкой вытирает пот, капельками выступавший на лбу у самых волос. В тот же час, что и накануне, юноша попросил разрешения удалиться к себе, вышел из столовой и направился в свою комнату.

Мы уже говорили, что с наступлением дня сомнение, затем недоверие, наконец, уверенность в том, что ночное видение было всего лишь химерой, поочередно сменялось в душе Роже; но, странное дело, по мере того как наступала ночь, он снова проникался верой в то, что все видел наяву; итак, он остался в одиночестве в своей комнате и, задув свечу, в темноте лежал в постели; едва лунный луч вновь осветил висевшую на стене картину, прежняя уверенность овладела Роже, и он почувствовал, что мнимый сон опять становится явью.

Прошел час или около того, стояла полная тишина, ничто не шевелилось, ничто не нарушало этой тишины, и Роже слышал только стук собственного сердца. Целый час он не сводил горящего взора с неподвижной картины, но все было напрасно; потом ему вдруг почудилось, будто рама медленно уходит в деревянную обшивку стены и картина, как накануне, поворачивается вокруг своей оси. А еще через миг у шевалье уже не осталось больше сомнений, ибо он начал различать белое платье Констанс, затем юная девушка предстала перед ним во весь рост: вчерашнее чудо повторялось.

— Роже, — заговорила Констанс, — ты не поверил моим словам, и Господь Бог позволил мне вторично прийти и повторить тебе уже сказанное ранее. Роже, откажись от своего пагубного решения, оно повергает в отчаяние твоих близких; знай, я не приемлю той жертвы, какую ты хочешь мне принести; ты рожден для мирской жизни, а не для монастыря, живи же в миру и будь счастлив.

И тут, как будто на сей раз тень юной девушки опасалась, что недоверие может разрушить то впечатление, какое производит на юношу ее приход" Констанс сняла со своего пояса букетик анютиных глазок" похожий на гот, какой она, будучи еще в живых, оставила в коридоре монастыря в Шиконе, и, протянув руку, чтобы издали проститься с Роже, уронила этот букетик на пол.

Шевалье вскочил с постели, однако картина уже вернулась на прежнее место. Не осталось никакого следа от появления юной девушки, кроме букетика анютиных глазок, который движением, исполненным одновременно радости и страха, движением, надо прямо в этом признаться, гораздо более светским, нежели духовным, шевалье поднес к губам.

На сей раз больше не было места для сомнений: вещественное доказательство появления прелестного призрака, доказательство, которое можно осмотреть и потрогать, было в руках у Роже. Юноша снова лег в постель, прижимая букетик к сердцу и все время ожидая нового появления Констанс. Но ждал он тщетно.

Он проснулся, когда уже рассвело. На этот раз, как и накануне, он сперва решил, что все виденное им ночью лишь сон; однако букетик был тут, в его руке, правда, он увял, но был тут. О, на сей раз все было по-иному: призрак Констанс, вызванный из могилы чудом любви, являлся ему на самом деле!

Роже должен был на следующий день ехать обратно в Амбуаз. Но что ждало его там, в Амбуазе, среди мрачного скопища людей, одетых в черное? Отважится ли прелестное видение последовать за ним туда? И потом, уехать — ведь это значило ослушаться приказа, произнесенного устами, которые он так любил!

Но как было отказаться от своего решения? Ведь он же столько раз высказывал его вслух. Ведь он устоял против настойчивых просьб отца и матери и вдруг теперь сам объявит, что готов продлить свое пребывание в Ангилеме? Это было немыслимо, хуже того — это было смешно; а у Роже, скажем прямо, ибо мы вовсе не намерены вечно расточать ему похвалы, у Роже самолюбия было не меньше, чем любви.

И потому на следующий день все обитатели замка вели себя друг с другом несколько скованно. Барон, как всегда, был, казалось, готов к разлуке; но бедная мать не сводила глаз с сына: очевидно, только боязнь нового отказа удерживала ее от новых просьб. Роже со своей стороны желал теперь только одного — чтобы его удержали; а поэтому необходим был лишь подходящий случай, дабы мать и сын пришли к согласию. И такой случай представился по милости аббата Дюбюкуа: он явился спросить у своего воспитанника, в каком часу тот предполагает завтра выехать из замка. Роже собрался было ответить и что-то пролепетал. Тоща баронесса, не раздумывая, бросилась на шею сыну и спросила, правда ли, что он по-прежнему собирается ее покинуть…. Тут шевалье не сумел сдержать слез, слез вместе горестных и радостных, и с самым покорным видом, который нам, знающим об истинных побудительных причинах его решения, не может не показаться лицемерным, произнес:

— Сударыня! Разве вы не моя мать и разве не должен я во всем слушаться вас? Приказывайте, и я покорюсь.

Баронесса радостно вскрикнула и, перебегая из комнаты в комнату, возвещала каждому, кто попадался ей на пути, что Роже уедет лишь позднее, а быть может, и вовсе не уедет.

Вечером шевалье простился с родителями в тот же час, что и накануне; он торопился к себе в комнату, но только на этот раз он вошел туда во власти еще более тягостного, еще более ужасного сомнения. Тень Констанс, казалось, читала в его мыслях, ибо накануне она явилась, дабы рассеять его нерешительность. Ну а теперь, когда все колебания были отброшены, теперь, когда он твердо решил следовать приказам этого очаровательного призрака, теперь, когда он пообещал матери не уезжать, не решит ли милый призрак, что его миссия окончена, и не сочтет ли он излишним появиться вновь? Это сильно тревожило шевалье. Ведь он уже начал привыкать к присутствию прелестной тени, ибо она, хоть и была бесплотна, приносила ему душевную отраду.

Вот почему, заперев дверь своей комнаты, Роже не мешкая лег в постель и задул свечу; между тем луна уже начала убывать, так что освещавший картину луч, который и накануне появился позднее, в тот вечер запоздал еще больше. Наконец он осветил сперва угол комнаты, затем — раму и потом остановился на самой картине; этой минуты с великим нетерпением ожидал Роже. Никогда еще мольба не исходила с таким жаром из уст заклинателя в миг ворожбы, как та мольба, что вырвалась из уст бедного юноши, призывавшего Констанс явиться ему хотя бы еще один раз, последний раз! И мольба его была услышана.

Как и накануне, как и два дня назад, картина снова повернулась вокруг своей оси, и белоснежное видение показалось опять. Шевалье испустил радостный крик.

— Да, это я, — произнесла тень Констанс, — и я пришла проститься с тобою. Прощай же! Ты покорился воле Всевышнего, и, надеюсь, Господь Бог вознаградит тебя. Прощай, прощай!

Произнеся эти слова, призрак исчез, и Роже почудилось, будто он различил с трудом подавленное рыдание, оно свидетельствовало, что усопшая сожалела о новой разлуке не меньше, чем тот, кто остался жить на земле.

— О нет, нет! — вскричал Роже, соскочив с кровати. — О нет, только не говори "прощай", только не говори "прощай"! Констанс, Констанс, если я наверняка буду знать, что никогда тебя больше не увижу, я сойду с ума!

И шевалье упал на колени перед картиной, протягивая руки к Христу и умаляя тою, кто так страдал, пожалеть его, кто так страдает.

Однако Роже умолял только бесчувственный образ, немое полотно: юноша был теперь один, последние звуки голоса Констанс затихли, ее тень исчезла.

Тоща он с трудом дотащился до постели и лег совершенно разбитый горем: он услышал последнее "прости" Констанс; случилось то, чего он так боялся: ее появление было последним, тяжелый надгробный камень вновь опустился на ее могилу, и больше этот камень уже не сдвинется с места.

Шевалье показалось, что он во второй раз теряет Констанс. Прошло больше часа, а он все еще пребывал в лихорадочном волнении, отчаяние охватывало его. Возглас "Прощай!", повторенный трижды, причем два последних раза он сопровождался рыданиями, возглас этот отдавался у него в ушах слезным призывом, и он, сам того не замечая, непроизвольно произнес вслух:

— Прощай! Прощай!

И вдруг Роже почудилось, что из-за деревянной обшивки стены донесся звук легких шагов, едва уловимый шум, напоминавший звук шагов сильфиды, чуть слышно ступающей по ковру из цветов. Юноша растерянно приподнялся на своем ложе, он тяжело и прерывисто дышал; надеясь и трепеща всем телом, он не сводил глаз с картины, теперь уже окутанной мраком; однако, несмотря на темноту, ему померещилось, будто рама, которую одну только и можно было еще различить в ночном мраке, снова пришла в движение; вскоре у него уже не оставалось сомнений: картина медленно поворачивалась вокруг своей оси.

Констанс появилась вторично; на сей раз призрак отделился от деревянной обшивки стены и, осторожно спрыгнув на пол, устремился к юноше, восклицая:

— Роже! Роже! Я не умерла! Роже! Я вовсе не тень Констанс! Я сама Констанс!

И в ту же самую минуту шевалье, почти обезумев от счастья, в самом деле почувствовал, что он сжимает в своих объятиях не тень, а живое существо из плоти и крови.

VIII

КАК В АНГИЛЕМЕ И В БЕЗРИ УЗНАЛИ О ТОМ, ЧТО ВИКОНТ ДЕ БУЗНУА, ОТСТАВНОЙ КАПИТАН ФРЕГАТА "ФЕТИДА", УМЕР, НЕ ОСТАВИВ ЗАВЕЩАНИЯ, И КАКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ ВНЕСЛА ЭТА НОВОСТЬ В ПЛАНЫ ОБОИХ СЕМЕЙСТВ

В нескольких словах Констанс объяснила Роже все, что произошло.

Пока наш беглец с трудом добирался из Амбуаза в Шинон, аббат Дюбюкуа успел примчаться в Ангилем, где он рассказал барону и баронессе о новой выходке своего воспитанника; и тоща с полным основанием решив, что Роже направился в Шинон, они стали обдумывать, каким образом положить конец его упорной любви, грозившей совершенно лишить покоя родителей обоих молодых людей. И тут аббату пришла в голову счастливая мысль: он посоветовал барону распустить слух о смерти Констанс. Баронесса, чье материнское сердце говорило, что эта неожиданная новость причинит ее сыну много горя, долго противилась столь хитроумной уловке; однако в конце концов ей пришлось уступить убедительным доводам мужа, и барон отправился в путь, дабы вовлечь в заговор настоятельницу монастыря.

Случилось так, что одна из монашенок скончалась как раз днем раньше, и это обстоятельство помогло осуществить намеченный план.

Мы уже видели, как именно он был приведен в исполнение. Не подумали, увы, только об одном — о том, каким сильным и упорным окажется горе юноши, когда он узнает о случившемся, и, главное, никто не мог предвидеть, к какому крайнему решению он придет под влиянием своего горя.

И вот когда благодаря аббату Дюбюкуа в Ангилеме стало известно, что Роже решил стать иезуитом, новость эта повергла барона и баронессу в полное отчаяние. Как мы уже знаем, барон тотчас же отправился в Амбуаз, уповая на то, что его отцовское влияние образумит шевалье и заставит его стать более рассудительным; однако после первого же разговора с сыном достопочтенный дворянин убедился, что мысль удалиться от мира крепко засела в голове шевалье и ее оттуда никакими силами не выбьешь.

Он тотчас же написал жене и сообщил ей о печальной уверенности, которой проникся.

И тоща баронесса в свою очередь придумала план, подсказанный ей материнским сердцем: она решила призвать на помощь Констанс, которую шевалье считал умершей, с тем чтобы та побудила несчастного юношу отказаться от его безрассудного намерения. Баронесса лично отправилась в Безри и так настойчиво просила виконтессу, так умоляла виконта, что те не могли устоять перед ее слезами и согласились на то, чтобы их дочь сыграла роль посланца потустороннего мира, дабы сохранить шевалье Роже Танкреда для мира земного.

После этого баронесса и написала мужу, просила его уговорить сына возвратиться хотя бы на одну или на две недели в Ангилем до того, как он примет окончательное решение; отказать отцу в такой просьбе Роже не мог. Мы уже видели, как протекли первые двенадцать дней пребывания шевалье в отчем доме и как его упорство сделало неизбежным вмешательство Констанс.

Таким образом, все произошло именно так, как хотели родители юноши; механизм, сооруженный самым искусным столяром из Лоша, легко вращался вокруг своей оси; барон и баронесса заметили, какое сильное впечатление произвело на их сына первое, а затем и второе появление Констанс; третье ее появление должно было окончательно закрепить достигнутое. Констанс, которую вместе с виконтессой де Безри поместили в одной из самых отдаленных комнат замка, со слезами на глазах и с отчаянием в душе окончательно распрощалась с Роже, но тут горе взяло в ней верх над всеми прочими соображениями, и девочка в свой черед приняла отчаянное решение: воспользовавшись тем, что мать спит, она встала, оделась и на цыпочках вышла из комнаты; освободившись от бдительного ока тех, кто дотоле наблюдал за нею, диктовал, что говорить, принуждал ее сдерживать свои чувства, Констанс, переходя из одного коридора в другой, осторожно добралась до деревянной обшивки стены, за которой она обычно занимала место, привела в действие пружину и снова предстала перед шевалье, но теперь уже не как бесплотная тень, а как существо из плоти и крови, способное свести его с ума.

Роже умел принимать быстрые и внезапные решения; правда, в первую минуту юноша оторопел — он был похож на заживо погребенного человека, которого вдруг извлекли из могилы, и тот, открыв глаза, опять увидел небо и возродился к жизни и к счастью, и у него достало сил лишь на то, чтобы не рухнуть на пол под бременем радости, но, как только эта минута прошла, шевалье понял, что случай, что он так долго искал, сам плывет ему в руки, — случай единственный, неповторимый, мимолетный, и Роже тотчас же решил, что ни за что его не упустит.

В мгновение ока шевалье был готов, Констанс в свое время уже писала ему, что ее собственная жизнь принадлежит не ей, а возлюбленному и он может распоряжаться этой жизнью по своему усмотрению, поэтому, когда Роже предложил ей немедленно бежать и добраться до первого же селения, где они обвенчаются, она не только ничего не возразила в ответ, но пылко заверила юношу, что готова следовать за ним хотя бы на край света. И шевалье больше не сомневался, что счастливая развязка их романа близка.

Оба тут же вышли из комнаты; бесшумно, точно тени, скользя по коридорам и по лестницам, они очутились наконец во дворе. Роже бегом кинулся на конюшню и оседлал Кристофа, с некоторых пор отдыхавшего от былых изнурительных поездок; будучи от природы животным добрым и послушным, Кристоф не мешал своему хозяину делать то, что тому было угодно. Затем шевалье осторожно приоткрыл створы широких ворот и вскочил верхом на Кристофа; перед тем как сесть на коня, он поставил Констанс на тумбу и подъехал теперь к этой тумбе; девочка взобралась на круп лошади, и, как только она надежно уселась позади него, Роже пустил коня вскачь.

Часа два они мчались во весь опор, и так как дело происходило в июле, когда дни в году самые длинные, а ночи самые короткие, то уже начало светать. Роже подумал, что им следует немедленно остановиться, ибо всякому, кто их увидит, непременно покажется странным, почему это юноша и девушка скачут галопом на одной лошади. В ту же минуту он заметил по правую руку от себя селение и узнал Шапель-Сент-Ипполит; он направился прямо туда.

Все свои представления о брачных делах Роже почерпнул из романов того времени. Ну а в романах того времени если родители препятствовали заключению брака, то его без их ведома совершал какой-нибудь славный сельский священник, который буквально понимал слова Господа Бога, советовавшего нашим праотцам плодиться и размножаться, и полагал, что он выполнит предписания Библии, если обвенчает как можно больше супружеских пар. Вот почему Роже с полным доверием приближался к дому пастыря; юноша постучался; дверь ему отперла дородная и добродушная с виду домоправительница лет тридцати пяти или сорока, и он сказал, что хотел бы побеседовать с господином кюре.

Кюре в это время собирался идти служить раннюю мессу, и шевалье счел это добрым предзнаменованием. Как можно короче он объяснил священнику, что именно привело его сюда, и спросил, не может ли святой отец незамедлительно обвенчать его и Констанс. Добрый пастырь улыбнулся нетерпению юноши, но тут же разъяснил, что прежде необходимо выполнить некоторые формальности: молодым людям, к примеру, надобно исповедаться, назвать свои имена и фамилии и подтвердить под присягой, что они не близкие родственники, брак между коими запрещен церковью, и так далее и тому подобное; он присовокупил, что на совершение всех этих формальностей уйдет целый день, а то и полтора, и поэтому, несмотря на всю свою добрую волю, он не может совершить брачную церемонию раньше завтрашнего или даже послезавтрашнего дня; покамест, прибавил он, молодые люди останутся у нет в доме: Роже — над надзором его самого, а Констанс — под наблюдением домоправительницы* Такая задержка очень не понравилась юноше, и он из всех сил настаивал на своем; однако кюре был непреклонен, а так как он заявил, что всякий священник будет не более сговорчив, чем он, то Роже предпочел остаться в Шапель-Сент-Ипполит и не ехать в другое село, ибо такая поездка не сулила ему более скорого венчания, но могла привести к тому, что по дороге их узнают или, во всяком случае, приметят.

Итак, священник отправился служить мессу; он, видимо, разделял опасения Роже, а потому посоветовал юноше и девушке не показываться ни в дверях, ни в окнах дома; возвратившись из церкви, он задал им обычные в таких случаях вопросы. Молодой человек ответил, что он шевалье Роже Танкред д’Ангилем, а девочка сказала, что ее зовут Констанс де Безри; тут же выяснилось, что ему семнадцать лет и пять месяцев, а ей через неделю исполнится пятнадцать. Оба подтвердили под присягой, что они не кумовья, не кузены да и вообще не состоят ни в родстве, ни в свойстве.

Затем священник сказал, что ему надобно отлучиться по спешному делу, и велел молодым людям приготовиться тем временем к исповеди, очистив свою совесть от грехов.

По возвращении он выслушал исповедь Роже и Констанс. Нечего и говорить, что то была исповедь двух чистых душою и целомудренных детей: оба признались в своей любви, побуждавшей их до сих пор совершать весьма безрассудные поступки, но ни он, ни она даже в мыслях не держали ничего такого, из-за чего им пришлось бы краснеть.

Эта двойная исповедь, должно быть, совсем успокоила славного пастыря, который до тех пор, казалось, не был свободен от известной тревоги; наконец, сославшись на то, что молодые люди не должны согрешить ни действием, ни помыслом, ни умолчанием в промежуток времени, отделяющий отпущение грехов от совершения таинства брака, достопочтенный кюре запер Роже у себя в кабинете, служившим одновременно библиотекой для богословских книг, а Констанс — в комнате домоправительницы.

Молодые люди снова встретились лишь за обедом. Роже спросил у священника, собирается ли тот обвенчать их на следующий день, на что этот достойный человек ответствовал, что покамест не видит к тому никаких препятствий, если только вдруг не возникнет какая-либо неожиданная помеха. Столь обнадеживающий ответ несколько умерил тревогу шевалье, и потому он после обеда довольно спокойно удалился в библиотеку. Там он увидел походную кровать: ее расставили для него, пока он сидел за столом.

Подошло время ужина. Так же как утром и днем, влюбленные вновь сидели друг против друга, Роже снял от счастья: после чудесною воскресения Констанс, которое произошло так неожиданно, он больше верил в возможность разлуки. Констанс держалась робко, то и дело краснела, но радость светлыми лучами струилась из-под ее полуприкрытых век, но счастье вырывалось наружу с каждым словом, слетавшим с ее уст.

После трапезы священник прочел благодарственную молитву от лица присутствующих, затем все разошлись по своим комнатам.

Роже попытался читать; но пробовали ли вы читать, когда мысль ваша трепещет в самой глубине души, мысль более сладостная, более нежная, более гармоничная, чем все другие мысли на свете? А между тем он читал чудесную поэтичную повесть, которую обычно именуют историей любви Иакова и Рахили; однако он нашел, что Рахиль не идет ни в какое сравнение с Констанс, а про себя решил: дабы стать достойным Констанс, он пошел бы и не на такие испытания, какие выпали на долю Иакова. Впрочем, за чтением время идет быстрее, чем тоща, когда человек просто предается мечтам. Пробило одиннадцать часов, и при каждом медленном и торжественном ударе колокола юноша трепетал, думая о том, что всего через восемь часов он станет мужем Констанс.

Эта сладостная мысль ни на миг не оставляла его, она владела им до тех пор, пока он не уснул. Ему привиделось, будто уже наступил день и в комнату кто-то вошел, дабы предупредить, что священник готов и ждет только его, Роже. В эту минуту шевалье и в самом деле показалось, что сквозь полузакрытые веки он различает дневной свет и какие-то люди громко разговаривают возле его постели. Это ощущение было столь явственным, что юноша пробудился и, открыв глаза, увидел своего отца.

При этом на лице шевалье отразилось такое отчаяние, что, хотя барон уже приготовился сурово пробрать вечного беглеца, у него недостало на это сил: угадав в страданиях полудетского сердца сына страдания мужчины, он ограничился тем, что протянул Роже руку и произнес только одно слово:

— Мужайся!

Если бы Роже услышал упреки, он, пожалуй, возмутился бы, но против такой снисходительности он был бессилен; он молча кинулся в объятия барона и спросил, неужели его снова разлучат с Констанс. Тот пристально посмотрел на сына и, увидев, что каждая черта Роже выражает тревогу, проговорил:

— Слушай, первым моим словом было: "Мужайся!" Моим вторым словом будет: "Надейся!"

— О батюшка, батюшка! — воскликнул шевалье. — Ведь меня уже однажды столь жестоко обманули, что, по правде говоря, я не смею больше надеяться.

— Но в ту пору, когда мы обманули тебя, Роже, — отвечал барон, — мы были бедны, между тем как теперь…

— Разве мы теперь богаты, отец?

— Быть может, — ответил барон.

— Быть может! — вырвалось у Роже. — Быть может! Что вы хотите этим сказать, батюшка? Н каким образом наше благосостояние могло измениться за один день?

— Наш родственник, виконт де Бузнуа, скончался; мы, твоя матушка и я, нынче утром получили известие об этом.

— Стало быть, он перед смертью объявил нас своими наследниками? — вскричал Роже.

— Если бы дело обстояло так, я бы не сказал тебе, что мы, быть может, богаты. Я бы сказал, что мы богаты наверняка. Виконт умер, не оставив завещания.

— Как вы сказали, батюшка? Не оставив завещания?

— Да, шевалье, не оставив завещания.

Барон так медленно и так торжественно произнес эти слова, что шевалье понял: они необычайно важны.

— Что же из этого следует? — робко спросил юноша, все еще не понимая, каким образом кончина виконта де Бузнуа может приблизить его к Констанс.

— Из этого следует, сударь, — продолжал барон, — что теперь путь к наследству открыт и наследство это может оспорить у нас только один человек, сын жены виконта от первого брака: он утверждает, будто его мать составила дарственную на свое имущество в пользу господина де Бузнуа с тем условием, что после смерти обоих супругов все их состояние перейдет к ее сыну.

— Ну и что же, батюшка?

— А то, что все бумаги находятся в суде и нам предстоит тяжба; однако мой поверенный Кокнар написал мне, что тяжбу можно выиграть, если только взяться за дело с умом и рвением; ну а ежели мы эту тяжбу выиграем…

— Ежели мы эту тяжбу выиграем?..

— У нас будет семьдесят пять тысяч ливров годового дохода, только и всего, и тоща господин де Безри станет нас обхаживать, а мы, мы будем поглядывать на него с высоты своего величия, и тоща уже мы окажем ему честь, породнившись с ним.

— Ах, батюшка, батюшка! Какую сладостную надежду вы мне подаете! — вскричал Роже. — Как! Вы полагаете, вы думаете?..

— Я не просто полагаю, я не просто думаю, — отвечал барон. — Славный кюре, которому ты доверился, послал человека одновременно в Безри и в Ангилем, потому-то я встретил виконта в трех льё отсюда, он спешил отыскать свою дочь, как я спешил отыскать тебя; он был прямо в бешенстве из-за всего, что произошло; но, едва я упомянул о письме метра Кокнара, он заметно смягчился и даже дал мне понять, что из-за шума, который, без сомнения, наделает в наших местах твой побег с его дочерью, он уже заранее понимает, что его прежние прожекты насчет ее замужества с графом де Круазе обречены на неудачу.

— Батюшка, батюшка! Что вы такое говорите?

— Вы сами понимаете, сударь, — продолжал барон, — эти его слова звучали как призыв к моей порядочности.

— И что же вы ответили, отец?

— Я ответил, что для нас, потомственных дворян, титул всего лишь титул, а древнее имя — гораздо важнее. Я ответил: во всей провинции известно, что, хотя д’Ангилемы всего лишь бароны, род наш был славен уже во времена первых крестовых походов, а ведь в начале царствования нашего великого короля деду графа де Круазе пришлось с превеликим трудом собирать доказательства своего знатного происхождения, когда он пожелал сделаться конюшим его величества. А это означает, что, если баронесса д’Антил ем будет представлена ко двору, она там наверняка будет в большей чести, нежели маркиза де Круазе.

— А что же он ответил?

— Он протянул мне руку и сказал: "Превосходно, барон, мы еще об этом потолкуем".

— Ах, батюшка! Дорогой батюшка! — воскликнул Роже. — Какую радость вы мне доставили! Но Констанс, где Констанс?

— Констанс теперь со своим отцом, как и ты со мной; она вместе с ним возвратится в Безри, как и мы возвратимся в Ангилем. Завтра я нанесу визит виконту, чтобы принести ему наши извинения, во время этого визита мы обо всем с ним потолкуем.

— Дорогой отец, — проговорил Роже, — постарайтесь, чтобы он сумел по достоинству оценить мою любовь, скажите, что я боготворю Констанс, что я жить без нее не могу; скажите, что, если меня разлучат с нею, я умру, скажите…

— Я скажу, что, по всей вероятности, у вас в один прекрасный день будет семьдесят пять тысяч ливров годового дохода, и, поверьте, сударь, этот довод окажется не менее красноречивым, чем все ваши доводы.

— Говорите что найдете нужным, любезный батюшка, но только добейтесь согласия от виконта.

— В таком случае позвольте мне действовать по моему разумению, — сказал барон, — поверьте, я лучше вас знаю, как взяться за дело.

— А?.. А?.. — пролепетал Роже.

— О чем вы? — осведомился барон.

— А Констанс?

— Что Констанс?

— Увижу ли я ее?

— Это совершенно невозможно; теперь, сударь, вы сможете вновь увидеть мадемуазель де Безри только в ее родительском доме и только с согласия виконта и виконтессы.

— А как вы полагаете, отец, — робко спросил Роже, — можно ли надеяться на их согласие?

— Уповаю, что оно будет дано дня через три или четыре.

— Дня через три или четыре! — вырвалось у Роже. — Увы! Так долго!

— А ведь одно время вы думали, что вообще ее больше никогда не увидите. Мне кажется, "никогда" — это куда хуже, чем "долго".

— Потому-то я и решил тогда стать иезуитом, — отвечал Роже.

— Да, да, сударь, — подхватил барон, — да, теперь-то я хорошо знаю, что у вас в голове рождается множество мыслей, и одна хитроумнее другой. О, вы человек весьма находчивый, весьма предприимчивый. А потому мы и воспользуемся этими вашими качествами.

— Что вы хотите сказать, батюшка?

— Мы сообщим вам об этом в Ангилеме.

Шевалье так и не удалось ничего узнать о плане, главным исполнителем которого ему предстояло сделаться; отец и сын сели верхом на лошадей и направились в обратный путь в свой родной замок.

Нечего и говорить, что барон один пошел проститься с добрым священником, Роже не стал добиваться чести засвидетельствовать почтение этому славному человеку.

IX

КАК И НА КАКИХ УСЛОВИЯХ РОДИТЕЛИ МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕ БЕЗРИ И ШЕВАЛЬЕ Д’АИГИЛЕМА ПРИШЛИ К ПОЧТИ ПОЛНОМУ СОГЛАСИЮ КАСАТЕЛЬНО БРАКА СВОИХ ДЕТЕЙ

Вот уже в третий раз Роже возвращался в Ангилем после полного крушения своих планов; однако на этот раз он возвращался туда, питая некоторые виды на будущее. Хотя шевалье очень плохо разбирался в житейских делах, он отлично понял, что смерть виконта де Бузнуа может решительно изменить положение, несмотря на то что, по словам его отца, барона д’Ангилема, еще предстояла тяжба за наследство бывшего капитана фрегата.

По возвращении в замок надежды Роже еще больше укрепились, так как баронесса, ожидавшая мужа и сына у окна башни, откуда были видны окрестности заметив их, спустилась вниз и пошла им навстречу с сияющим лицом. Роже направил лошадь прямо к ней, спрыгнул наземь и кинулся в объятия матери.

— Скажите, матушка, вы тоже уповаете на лучшее? — чуть слышно прошептал он. — Но только не обманывайте, только не обманывайте меня!

— Да дитя мое, да, мой мальчик, — отвечала баронесса, — успокойся, все будет хорошо.

И в самом деле, баронесса, как и ее супруг, в свою очередь отметила некую метаморфозу в поведении соседей. когда рано утром виконтесса де Безри, сопровождавшая Констанс в Ангилем, обнаружила исчезновение дочери, она пришла в ярость. И вот в самый разгар взрыва ее материнского негодования прибыло письмо от метра Кокнара, извещавшее д’Ангилемов о смерти г-на де Бузнуа. И письмо это как по мановению волшебной палочки успокоило виконтессу: она как будто на время забыла о своем огорчении, чтобы разделить радость от неожиданного известия, только что полученного ее соседями. А когда посланец священника из Шапель-Сент-Ипполит, запыхавшись, появился в замке и сообщил, что беглецы находятся в доме кюре, почтенная дама ощутила почти сожаление, узнав, что из-за щепетильности славного пастыря молодые люди не стали мужем и женой. Еще не зная о том, что такое же сообщение было спешно направлено священником одновременно и барону, и ее мужу, виконтесса пожелала сама сообщить своему супругу о бегстве молодых людей, а заодно и о событии, которое превращало это бегство чуть ли не в счастливое стечение обстоятельств, поэтому она приказала заложить лошадь в свою карету, которую оставили у одного из арендаторов, чтобы Роже ненароком ее не увидел, и отправилась в Безри; однако, прощаясь с баронессой, она уронила несколько слов, недвусмысленно означавших, что визит барона д’Ангилема в Безри будет не только благосклонно встречен, но что при создавшихся обстоятельствах такой визит, по ее мнению, просто необходим.

Таким образом, в поведении как виконтессы, так и виконта можно было усмотреть благоприятные предзнаменования. Что же касается Констанс, то у шевалье были свои причины не сомневаться в том, чего именно следовало ожидать от нее.

На семейном совете с участием аббата Дюбюкуа, чьи обязанности мало-помалу превращались в синекуру, было решено, что барон на следующий день отправится с визитом в Безри и, смотря по обстоятельствам, заведет там речь о свадьбе или же промолчит; однако все присутствующие и даже осторожный аббат полагали, что барону непременно придется завести речь о свадьбе.

Великий день, прихода которого с таким нетерпением ожидал Роже, наконец наступил. Уже в шесть часов утра юноша был на ногах и разбудил отца. Однако барон всегда неукоснительно соблюдал правила приличия и не пожелал появиться в Безри раньше полудня. Поэтому Роже пришлось набраться терпения, что он и сделал, беседуя с матерью о Констанс.

В девять утра барон уехал верхом на Кристофе. Роже настойчиво упрашивал отца пробыть в Безри лишь столько времени, сколько потребуется, чтобы обсудить различные условия, связанные с будущей свадьбой. Барон обещал возвратиться в четыре часа пополудни.

Уже с двух часов Роже не мог найти себе места от нетерпения; в конце концов он закинул свой ягташ за спину, взял ружье, отвязал Кастора, который, в отличие от Кристофа, уже больше года пребывал в постоянном покое, и направился по дороге в Безри. Пройдя около трети пути, шевалье заметил отца: тот ехал крупной рысью. Это уже было добрым предзнаменованием.

В два прыжка Роже очутился у самой шеи Кристофа.

Новости и в самом деле были хорошие: все устроилось если и не совсем так, как хотелось юноше, то, во всяком случае, так, как хотелось отцу.

Чувства Роже встретили молчаливое одобрение виконта и виконтессы; на следующий день всему семейству д’Ангилемов предстояло на правах добрых соседей отправиться с визитом в Безри; визит этот должен был иметь характер обычного посещения, никаких серьезных разговоров вести не собирались, ибо виконт, человек весьма осторожный, не хотел, чтобы раньше времени догадались о его новых намерениях; было решено, что на другой день или через два дня после этого визита шевалье уедет в Париж, где самолично станет следить за разбирательством тяжбы, от успешного исхода которой и будет зависеть окончательное согласие виконта на брак Роже и Констанс. Такой план заключал в себе двойное преимущество: ведение тяжбы поручали человеку, больше всех заинтересованному в ее скорейшем завершении, кроме того, это должно было удержать шевалье по меньшей мере на год вдали от Констанс, ибо в те времена даже самые короткие тяжбы тянулись подолгу. Констанс между тем предстояло возвратиться в монастырь и дожидаться там дня, когда ей исполнится шестнадцать лет, а Роже — девятнадцать. В ту эпоху молодые люди в провинции именно в таком возрасте обычно вступали в брак.

Для юноши в принятом решении были и хорошие и дурные стороны. Он предпочел бы сперва обвенчаться, а уж потом уехать: это казалось ему куда более правильным и гораздо более разумным, и потому барону лишь с величайшим трудом удалось втолковать сыну, что осуществить его желание никак невозможно, ибо женитьба Роже зависит от того, выиграют д’Ангилемы тяжбу или нет. Этот довод был столь ясен и столь убедителен, что шевалье пришлось смириться и отступить. Он скрепя сердце признал, что надо подчиниться неизбежности.

Уже неподалеку от Ангилема отец и сын увидели баронессу: она в сопровождении аббата в свою очередь направилась нм навстречу. Барон снова изложил план, выработанный у виконта, и, к величайшему отчаянию Роже, план этот получил общее одобрение. Бедному юноше пришлось окончательно покориться. Было решено, что на следующий день все семейство д’Ангилемов отправится с визитом к Безри и, так как времени терять было нельзя, шевалье через три дня отбудет в Париж.

Надо прямо сказать, что Роже был несправедлив, жалуясь на Провидение: ведь после того, как ему пришлось полностью отказаться от всех чаяний на брак с Констанс, после того, как он, поверив в ее смерть, решил уйти в монастырь и стать иезуитом, он вновь обрел свою возлюбленную, она сохранила ему верность, и, судя по всему, его ожидало впереди не только крупное состояние, но и счастье; надо было лишь немного повременить, зато уж потом он станет богатым вельможей и счастливым мужем. Мысль эта служила для юноши источником утешения; Роже все взвесил на весах разума, и теперь будущее представлялось ему в более радужном свете, чем при первых словах барона, а потому он отныне думал не столько о своем отъезде из дома, сколько о грядущем возвращении туда.

Кроме того, надо заметить, что Париж во все времена, точно магнит, притягивал к себе любого провинциала. Ведь Париж — это заветная цель, к которой стремится каждый, кто молод и полон сил. Для вольнодумца Париж — источник наслаждений, для честолюбца — источник славы, для спекулятора — источник наживы. Слово "Париж" часто произносили в присутствии шевалье, но прежде он никогда не уделял ему должного внимания, ибо никогда не думал, что в его жизни могут возникнуть такие обстоятельства, когда ему представится случай совершить поездку в столицу. Однако внезапно такой случай представился. И теперь при одном упоминании о Париже ему слышался звон экю, а такая музыка всегда приятна даже для слуха самого бескорыстного человека. Короче говоря, в тот вечер, ложась в постель, Роже молча признался самому себе, что коль скоро ему необходимо на некоторое время расстаться с Констанс, то лучше уж провести это время в Париже, чем в каком-либо ином месте.

На следующий день барон и шевалье надели самые красивые свои одеяния, а баронесса облачилась в самое красивое из шести своих платьев; в девять часов утра все трое уселись в двуколку и направились в Безри.

Все произошло так, как было заранее условлено между бароном и виконтом, иначе говоря, в полном согласии со строгими правилами почти придворного этикета. О том, что недавно произошло между молодыми людьми, не было сказано ни слова. Роже и Констанс поздоровались с таким видом, как будто их впервые представили друг другу. Барон торжественно сообщил г-ну и г-же де Безри о кончине де Бузнуа, кавалера нескольких орденов и капитана одного из фрегатов королевского флота; выслушав слова соболезнования от виконта и виконтессы, он прибавил, что для получения наследства д’Ангилемам предстоит вести нелегкую тяжбу, а потому его сын, шевалье д’Ангилем, отправляется в Париж, чтобы самому участвовать в судебном разбирательстве. Виконт и виконтесса пожелали шевалье полного успеха, недвусмысленно намекнув, что успех этот доставит им особое удовольствие; затем они в свою очередь как бы мимоходом упомянули, что их дочь, которая еще слишком молода, чтобы думать о браке, возвратится в монастырь в Шпионе, где и останется до тех пор, пока не придет время помышлять о ее замужестве.

После того как гости и хозяева торжественно обменялись этими официальными заявлениями, барон, баронесса и шевалье встали, чопорно поклонились и попрощались с виконтом и виконтессой, потом они вновь уселись в двуколку и покатили по дороге в Ангилем.

Вечер и весь следующий день прошли в приготовлениях к отъезду шевалье. На второй день после обеда барон торжественно попросил сына подняться к нему в комнату. Роже понял, что ему предстоит выслушать отеческие наставления, и почтительно предстал перед бароном; тот встретил его стоя, баронесса сидела тут же; нетрудно было заметить, что она перед тем долго плакала и теперь вынуждена собрать все свои силы, чтобы не расплакаться вновь.

Шевалье медленно приблизился и, остановившись в двух шагах от барона, низко наклонил голову.

— Сын мой, — сказал барон, — вам предстоит вступить в новый и совершенно незнакомый мир; прежде всего и пуще всего берегите свою честь, ибо честь дворянина подобна доброму имени женщины: единожды запятнав, ее вовек не отмоешь. Повторяю, прежде всего храните свою честь.

Вы познакомитесь в столице с молодыми людьми, не скажу более знатными, нежели вы, ибо всякий дворянин, который может подтвердить грамотами свое знатное происхождение, ничем не уступает любому другому дворянину, но с молодыми людьми, более вас осыпанными милостями фортуны. Вы обнаружите, что в их кругу весьма распространена карточная игра; никогда не играйте, кроме тех случаев, когда вы не сможете уклониться от этого: вы недостаточно богаты, чтобы проигрывать, и недостаточно бедны, чтобы стремяться к выигрышу; во всяком случае, если вы сядете за карты и, по несчастью, проиграете, продайте все вплоть до последней рубахи, но уплатите долг, ибо всякий долг священ, но карточный долг священ вдвойне: это долг чести.

Я и баронесса подсчитали, что ста луидоров вам вполне хватит на расходы в течение года; вот первая половина означенной суммы; как видите, все монеты старые, ибо это наши сбережения за пятнадцать лет. Вы человек молодой и деятельный, вам предстоит побывать во Дворце правосудия, вам придется познакомиться с судьями, вам надо будет искать влиятельных покровителей, надеюсь вы преуспеете во всем этом: фортуна любит молодых.

Каждую неделю вы станете получать от нас подробное письмо, и каждую неделю вы станете отвечать на него столь же подробно; если мы выиграем тяжбу, вы будете обязаны самому себе собственным состоянием. Выиграв эту тяжбу, вы, без сомнения, женитесь на Констанс, и брак этот составит ваше счастье, стало быть, собственным счастьем вы также будете обязаны только самому себе, а в нашем мире это уже немало.

В Париж вы отправитесь верхом на Кристофе: это добрый конь, сильный и выносливый, прекрасных статей; он был бы еще лучше, если бы в свое время вы обращались с ним бережнее. Вчера его заново подковали; проезжая через Сент-Эньян, прикажите подстричь ему гриву и хвост по нынешней моде. Его сбруя в полном порядке, седло на нем превосходное, а в кобурах вы найдете мои пистолеты.

Теперь, сын мой, вот еще что: в прошлом вы причиняли нам кое-какие огорчения, мы, ваша матушка и я, прощаем вас; в свою очередь я также принес вам немало горя: я говорю о мнимой смерти Констанс; не знаю, имел ли я право так поступить, полагаю, что нет, ибо мне пришлось прибегнуть ко лжи, а ложь, если даже это ложь во спасение, все равно остается ложью, и я прошу у Бога прощения за нее.

— Ах, батюшка! Батюшка! — воскликнул Роже, тщетно пытаясь сдержать слезы.

— Я сказал вам об этом не для того, чтобы лишний раз попрекнуть вас, Роже, — продолжал барон, неверно истолковав чувство, исторгнувшее у сына громкий возглас. — У вас доброе и мужественное сердце, вот только голова дурная; а потому остерегайтесь самого себя еще больше, чем других людей. Эго — последний совет вашего любящего отца. А теперь, — проговорил барон, который и сам был растроган до глубины души, — подойдите под мое благословение.

Роже упал на колени, а барон движением, исполненным достоинства и отцовской нежности, простер над ним руки и, возведя очи горе, на мгновение возложил ладони на голову сына. Поднявшись, шевалье кинулся в объятия матери.

— Милый мальчик, — сказала баронесса, — поднимись к себе в комнату, я сама все время плачу, а потому понимаю, что и тебе надо выплакаться, Да, вот еще что: будь спокоен, я всякий раз стану прибавлять несколько слов к письмам, которые станет посылать тебе отец.

Роже снова с благодарностью обнял мать: ей не нужно было дожидаться, пока он заговорит, она и так проникла в его самые затаенные мысли. Потом он поцеловал руку, протянутую ему отцом, ушел к себе в комнату и в самом деле проплакал там большую часть ночи.

С наступлением дня шевалье облачился в дорожное платье. Барон поднялся еще раньше и успел обо всем позаботиться, Кристоф был уже оседлан и взнуздан, на его крупе укрепили сумку со всем необходимым. Шевалье с глубоким волнением отметил, что глаза у отца были почти такие же красные, как и у него самого.

Подали легкий завтрак, но никто даже не притронулся к еде. Каждый плакал или глотал слезы. Барон понял, что, чем скорее будет покончено с этой тягостной сценой, тем лучше будет для всех. Встав из-за стола, Роже подошел к своему воспитателю и попросил у него прощения за все те неприятности, какие он ему причинил. Славный аббат, хотя в обыденной жизни и был изрядным себялюбцем, отвечал растроганным голосом, что от души прощает своему воспитаннику множество мелких прегрешений, которые тот совершил, возможно не думая, что тем огорчает его.

Роже вышел из комнаты, взяв под руку мать и протянув другую руку отцу; возле дверей он увидел всех слуг замка: они плакали горькими слезами, ибо в Ангилеме все боготворили шевалье. Он обнял каждого, как обнял бы своих друзей, и слуги заплакали пуще прежнего.

Кастор громко лаял и метался на своей длинной цепи; бедный пес как будто понимал, что его молодой хозяин надолго покидает отчий дом; шевалье подошел к нему, Кастор положил передние лапы на грудь юноши и на свой манер облобызал его.

Провожая сына, барон и баронесса прошли вместе с ним пешком около четверти льё; однако где-то все же надо было остановиться, и барон остановился там, где они находились; на сей раз Роже, которого теперь уже не сковывал торжественный ритуал родительского благословения, кинулся в объятия к отцу.

Затем наступил черед его бедной матушки: баронесса судорожно прижимала к груди своего любимого мальчика, ее истерзанное сердце разрывалось от рыданий, в глубине души она проклинала злосчастное наследство, надолго разлучавшее ее с сыном. Аббат взирал на эту горестную сцену из окошка башни, махая носовым платком.

Наконец барон взял Роже за руку и подвел его к лошади.

— Мужайтесь, сын мой, — сказал он. — Вспомните, что вам скоро восемнадцать и, стало быть, вы уже мужчина.

Шевалье сел верхом на Кристофа, конь стоял понурив голову и опустив хвост, казалось разделяя общую печаль; тут мать снова бросилась к Роже, она протянула ему обе руки, и он покрыл их поцелуями. Барон буквально оторвал жену от сына, с которым она никак не могла расстаться, и, собрав все силы, крикнул юноше:

— Пришпорьте своего коня, сударь, я вам приказываю!

Роже послушался и поскакал. Однако, отъехав на сотню шагов, он оглянулся, чтобы еще раз увидеть мать. Заметив, что она приникла к мужу и плачет в его объятиях, он вернулся, снова обнял и поцеловал баронессу, еще раз пожал отцу руку, а затем пустил лошадь галопом и минут через пять скрылся за ближней рощей.

И тут тоскующее сердце Роже подсказало ему, что он должен проститься еще кое с кем: он не хотел, он не мог уехать, не повидав Констанс. В присутствии юной девушки упомянули, в какой именно день он должен покинуть Ангилем, и шевалье надеялся, что она поймет: хотя такой крюк несколько удлинит его путь, он все равно проедет неподалеку от Безри. Вот почему он ускорил бег Кристофа и через короткое время увидел выступавшие над кроличьим заказником башни замка.

Продолжая ехать вперед, шевалье все время оглядывался по сторонам, при этом он испытывал известную робость, она шевелилась в глубине его души из-за былых запретов виконта и виконтессы. На повороте лесной тропы он различил сквозь листву белое платье и подъехал ближе: то была Констанс; держа в руке книгу, она сидела на пригорке, поросшем мхом, и делала вид, будто читает.

В мгновение ока Роже очутился возле девочки; он спрыгнул наземь и упал к ее ногам.

— Ах, вот и вы, наконец, Роже! — воскликнула она. — Я вас ждала.

— Я тоже был уверен, что встречу вас, Констанс, — отвечал юноша.

— Стало быть, вы уезжаете?

— Это необходимо; вы же знаете, что от этого зависит наше счастье.

— Да, Роже, знаю, — отвечала девушка, — мама мне все рассказала: наша свадьба состоится после вашего возвращения. Вы, должно быть, станете очень богатым… О, я так счастлива! Я всем буду вам обязана.

— Вы просто ангел, Констанс, — сказал Роже. — Признаюсь, я никак не могу поверить в свое грядущее счастье, все время боюсь, что вы опять ускользнете от меня.

— Скорее это я вас больше никогда не увижу, вы ведь едете в Париж и там, в столице, пожалуй, забудете меня.

— Мне забыть вас, Констанс! О, никогда, никогда! Если б я мог быть уверен в вас так же, как вы можете быть уверены во мне, я бы был счастлив.

— А почему, собственно, вы не уверены во мне?

— Почему, Констанс? Да потому, что я могу проиграть тяжбу, а тоща виконт возьмет назад свое слово и обвенчает вас с графом де Круазе.

— Я никогда не буду принадлежать другому, Роже, — отвечала Констанс, — и если я не смогу стать вашей женой, то не буду ничьей.

— Поклянитесь же, что вы не выйдете замуж до тех пор, пока я сам не освобожу вас от обещания.

— Клянусь вам в этом.

— Поклянитесь, что не станете верить ничему, что бы вам обо мне ни говорили, что вы станете верить только тому, что я вам скажу сам, или тому, что напишу своей рукою.

— Клянусь вам в этом, — повторила Констанс.

— А я, — начал Роже, — я в свой черед клянусь вам…

Но шевалье не успел закончить своей клятвы: шагах в десяти от молодых людей внезапно раздался ружейный выстрел, и они услышали голос виконта, подзывавшего собак.

— Это отец! — испуганно воскликнула Констанс. — Бегите же, бегите!

Роже прикоснулся губами к губам бледной и трепещущей девочки, прошептал: "Прощайте!" — и, вскочив на Кристофа, поднял лошадь в галоп. Проскочив сотню шагов, он обернулся: Констанс исчезла.

Только тут шевалье пришло в голову, что Констанс дала торжественный обет, а он в ответ на двукратную клятву девочки не успел ничего ей пообещать; но Роже был человек чести, и поэтому он про себя произнес клятву, которую собирался произнести вслух.

Бедный Роже! Бедная Констанс!..

Быть может, из-за этого неосторожного возгласа, вырвавшегося у нас, читатели уже строят догадки о том, какие зловещие обстоятельства угрожают будущему влюбленных друг в друга наших юных героев; однако, хотя нам и придется, быть может, задеть самолюбие проницательных читателей, мы утверждаем, что какие хитроумные догадки они бы ни строили, они все равно не составят себе даже отдаленного представления о тех необычайных событиях, о которых нам еще предстоит им поведать.

X

КАК ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМ ПОЯВИЛСЯ В СВЕТЕ

Роже потратил одиннадцать дней на то, чтобы добраться из Ангилема в Париж; проезжая через Сент-Эньян, он по совету отца попросил лучшего ветеринара в городе навести красоту на Кристофа, после чего конь буквально на глазах помолодел; в Орлеане юноша купил себе широкий дорожный плащ, там же ему пришили новый галун на шляпу; в Версале он хотел было задержаться, чтобы поближе посмотреть на придворных, однако, сравнив свой костюм с нарядами вельмож, попадавшихся ему навстречу, раздумал, поняв, что такое сравнение будет не в его пользу, и решил продолжать путь в Париж, останавливаясь только для того, чтобы поесть, выспаться и дать отдых Кристофу. Роже, как мы уже упомянули, тем не менее затратил на дорогу целых одиннадцать дней.

В Париж шевалье въехал через Шайо. В те времена эти ворота в столицу были далеко не так роскошны, как ныне, и потому Роже не слишком восхитился тем, что предстало его глазам, а с довольно спесивым видом взирал на великий город; правда, он все-таки остановился, чтобы полюбоваться внушительным зданием тюрьмы, возвышавшейся у подножия монастыря Дев Пресвятой Богородицы, он даже принял ее сначала за дворец; потом он проехал по набережной Савонри и очутился в Кур-ла-Рен. Здесь, надо признаться, юноша в первый раз почувствовал удивление. Прямо перед ним высился Лувр, а по правую руку был виден великолепный купол Дома инвалидов; стоял прекрасный летний день, и коляски, где восседали знатные вельможи и самые элегантные дамы той поры, одна за другой катили по аллее, тянувшейся по левую руку от него. Вскоре шевалье оказался посреди огромной мастерской, устроенной прямо под открытым небом. Тут по приказу Людовика XIV тесали мрамор и ваяли статуи, которыми король разукрасил всю Францию; расположенная вдоль улицы Бон-Морю, мастерская эта занимала все то пространство, какое ныне занимает площадь Согласия. Да ниспошлет Господь Бог мир тем, кто заменил позднее простым камнем и чугуном мрамор и бронзу, что украшали эту площадь в описываемое нами время!

Попав на сей гигантский склад мрамора, мешавший ему продвигаться вперед, шевалье оказался в большом затруднении, не зная, куда ехать дальше — направо или налево. Он спросил об этом у какого-то работника.

— Сударь, — отвечал ему тот, — хотя ваш конь с виду силен и вынослив, мне все-таки сдается, что он изрядно устал. А потому направьтесь не по набережной, мостовая там очень плохая, а лучше через ворота Сент-Оноре. По левую руку у вас останется монастырь Дев Непорочного Зачатия и Люксембургский дворец; а там вы попадете на площадь Людовика Великого, вы ее признаете без труда: это очень большая площадь, а посреди нее сидит король на коне. Там хорошее место и можно выбрать себе гостиницу по вкусу.

Шевалье последовал этому совету и поехал по указанной дороге. Он отыскал площадь Людовика Великого, но, не рискуя углубиться в столь красивый квартал, проехал чуть дальше и вскоре заметил довольно скромную на вид гостиницу, где комната, судя по всему, могла оказаться ему по карману. Роже остановился перед гостиницей, она называлась "Золотая решетка".

Юноша вошел в широкую дверь с весьма решительным для провинциала видом; он был так утомлен, что поручил Кристофа заботам какого-то конюха, а сам поднялся в маленькую комнату на шестом этаже, которую ему отвели, взглянув на его платье, лег в постель, мгновенно заснул и проснулся только на следующее утро.

Едва наступил новый день, Роже решил первым делом отнести некоему маркизу де Кретте рекомендательное письмо; барон д’Ангилем получил его у своего соседа, г-на д’Оркинона. Однако, немного постояв у окна, шевалье обнаружил столь разительный контраст между нарядами парижан, проезжавших мимо верхом или в карете, и своим собственным нарядом, что невольно покраснел, поняв, как дурно он одет, хотя у себя в провинции Роже, как ему до сих пор казалось, имел весьма щегольской вид; поэтому он осведомился о том, где живет ближайший торговец подержанным платьем, и не мешкая отправился к нему; там он купил себе почти совершенно новое платье: еще вполне приличный кафтан, чулки со стрелками и шпагу. Преображенный таким образом, юноша благодаря приятному лицу и стройной фигуре выглядел бы теперь вполне сносно даже для Парижа, если б только его небесно-голубой кафтан не был украшен на плече светло-зеленым бантом: такое сочетание цветов могло показаться весьма рискованным и, без сомнения, говорило о капризной фантазии предыдущего владельца кафтана. Облачившись в свой новый костюм, Роже решил, что, пожалуй, ему следовало бы сначала понять, какое впечатление произведет его элегантный наряд на менее высокородных ценителей, нежели маркиз де Кретте и дворяне, которых он, Роже, возможно, у него встретит; чтобы проделать этот опыт "in anima vili"[16], шевалье направился к поверенному своего отца метру Кокнару, жившему на Бараньей улице, возле Гревской площади.

Роже, как мы уже говорили, был красивый малый, и, хотя прибыл он из провинции, в нем сразу же чувствовался дворянин. Без сомнения, всякий тотчас бы заметил, что его круглое лицо и сильные пуки покрыты деревенским загаром; однако ноги у него были прямые и стройные, а глаза, несмотря на некоторую робость взгляда, ярко блестели. К досаде юноши, ему сильно мешала новая шпага, она пребольно колотила его по икрам, ибо в Ангилеме он не привык носить шпагу, и этот чертов клинок все время причинял ему беспокойство. Он еще не научился также заставлять зевак уступать ему дорогу, как и сам не научился уступать дорогу тем, кто был старше его по возрасту или положению в обществе, поэтому случалось, что он уступал путь простолюдину с носилками на плечах и задевал локтем человека благородного звания; однако простодушный и удивленный вид избавлял юношу от неудовольствия одних, а крепкие мышцы ограждали от насмешек других. В самом деле, как мы уже упоминали, рост шевалье достигал пяти футов и семи или восьми дюймов, да и сложен он был на славу, что во всех странах мира внушает прохожим известное почтение.

Метр Кокнар встретил Роже весьма любезно. Со своей стороны шевалье, лишенный обременительных предрассудков, тут же принял приглашение отведать аппетитное на вид рагу из зайца и еще теплый паштет, пахнувший весьма соблазнительно. Хозяин и гость уселись за стол и без дальнейших церемоний принялись с удовольствием уплетать лакомые блюда; только потом они перешли к делам. И тоща метр Кокнар с осторожностью, стараясь, насколько возможно, смягчить удар, который ему предстояло нанести Роже, сообщил, что вступить в права наследования — а ведь именно эта цель и привела шевалье в Париж — будет куда как трудно и нет полной уверенности в успехе этого предприятия; кроме того, оказалось, что, соглашаясь принять наследство, барон д’Ангилем тем самым заранее принимал на себя обязательство уплатить долги покойного, достигавшие двадцати тысяч ливров. Шевалье был крайне испуган таким сообщением.

Но это было еще не все: метр Кокнар в довершение прибавил, что лишь за одну неделю расходы по начатой тяжбе уже достигли девятисот ливров.

При этом известии Роже побледнел и лишился аппетита, ибо для него речь шла не просто о приобретении или потере денег, а еще и о возможности жениться на Констанс или об утрате всякой надежды на это; и мы должны сказать в похвалу нашему герою, что, хотя прошло уже целых двенадцать дней с тех пор, как он расстался с мадемуазель де Безри и повидал за это время немало городов и деревень, а накануне начал вкушать  очарование столицы, образ юной девушки был так же свеж в его памяти, как в ту минуту, когда m прощался с нею.

Поскольку мы упомянули о том, какое действие произвела на аппетит шевалье сообщенная ему новость, следует добавить, что обед к этому времени уже подходил к концу.

Корда наш герой под бременем столь мрачных новостей возвращался в гостиницу "Золотая решетка", его походка, надо признать, была гораздо менее уверенной, нежели тогда, когда он из этой гостиницы выходил.

Стремясь в точности выполнить свое обещание, Роже прежде всего написал письмо отцу и сообщил о своем благополучном прибытии в Париж, о встрече с метром Кокнаром и о печальных новостях, которые ему поведал достойный поверенный в делах; он закончил это описание, известив барона, что собирается немедля отправиться к маркизу де Кретте с рекомендательным письмом г-на д’Оркинона.

В самом деле, закончив письмо и отослав его на почту, шевалье еще раз придирчиво оглядел свой наряд, переменил шейный платок, вытащил из рукавов кафтана манжеты сорочки и с сильно бьющимся сердцем направился к дому маркиза де Кретте, расположенному в Сен-Жерменском предместье, на улице Фур, в сотне туазов от особняка Монморанси.

Волнение шевалье еще больше усиливалось при мысли, что маркиз, должно быть, важный, суровый и чопорный старик, наподобие виконта де Безри, то есть человек весьма неприятный; к тому же, кроме этого важного, сурового и чопорного старика, он боялся встретить в особняке сварливую экономку с тусклым взглядом и визгливым голосом, а в придачу к ним — состоящую под началом этой милой четы дюжину наглых лакеев. Лишь одно соображение немного утешало шевалье д’Ангилема: известно, что старики, даже если они живут в столице, всегда несколько провинциальны.

Однако, войдя во двор особняка, Роже против ожиданий увидел там полдюжины чистокровных лошадей, разубранных по последней моде; их стерегли пять или шесть лакеев в ярких ливреях самых веселых тонов, а потому сразу же становилось понятно, что и слуги и животные принадлежат молодым вельможам, превосходно разбирающимся в том, что ныне почитается элегантным; это обстоятельство, надо сказать, встревожило Роже еще больше, нежели те два старинных фамильных портрета, которые прежде рисовало ему воображение.

У дверей особняка высился швейцар в треугольной шляпе с широкой перевязью через плечо и тростью в руке; он вельможным жестом отгонял бродячих псов и зевак, которые останавливались перед входом в особняк и разевали — одни пасть, а другие — рот; заметив Роже, он почтительно поднес руку к шляпе, подчиняясь тому инстинкту, который безошибочно подсказывает слуге, что он имеет дело с дворянином, и спросил у шевалье, чем он может ему служить. Юноша отвечал, что хотел бы поговорить с маркизом де Кретте; тоща швейцар подозвал одного из слуг, державших под уздцы лошадей, слуга в свою очередь сделал знак здоровенному верзиле в пышно расшитой ливрее, и тот проводил Роже в красивую гостиную, расположенную в первом этаже: одна из ее дверей выходила во двор, другая — в сад.

Минуту спустя шестеро молодых дворян, блестящих, шумных и нарядных, быстро спустились по широкой лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек. Один из них направился в гостиную, остальные рассыпались по двору, и каждый поспешил к ожидавшей его лошади.

— Кто меня спрашивает? — еще издали крикнул лакею молодой дворянин, направлявшийся в гостиную.

— Господин шевалье д’Ангилем, — ответил слуга.

— Шевалье д’Ангилем?.. — переспросил молодой человек, словно роясь в воспоминаниях. — Я его не знаю.

— Вы совершенно правы, сударь! — воскликнул Роже, собственноручно открывая дверь гостиной. — Я приношу вам тысячу извинений за то, что столь неудачно выбрал время и пришел в ту минуту, когда вы собрались уезжать из дому; прошу назначить удобный для вас час, и я буду иметь честь прийти снова.

' Роже произнес это с некоторой неловкостью, но в то же время с известным достоинством, что не ускользнуло от маркиза де Кретте.

— Нет, нет, сударь, — ответил он, — я весь к вашим услугам сейчас, как и всегда. Соблаговолите сказать, чему я обязан честью видеть вас у себя.

Маркиз сопроводил свои слова поклоном, исполненным самой изысканной учтивости.

— Любезный маркиз, — продолжал шевалье, — я пришел сюда по рекомендации господина д’Оркинона, если не ошибаюсь, вашего друга, и хотел бы вручить вам письмо от него.

— Сам я не имею чести знать господина д’Оркинона, — отвечал маркиз, — но, насколько помню, он принадлежал к числу самых близких друзей моего бедного отца, и батюшка много раз говорил мне о нем.

— Так-так, — едва слышно прошептал Роже, — маркиз любит своего отца, значит, он не станет слишком насмешничать.

Пока де Кретте распечатывал и читал письмо, Роже внимательно смотрел на маркиза.

Это был красивый и элегантный молодой человек лет двадцати двух или двадцати четырех, скорее небольшого роста, но великолепно сложенный, его платье и манера держать себя могли бы служить образцом изящества, а речь, жесты, вся осанка — образцом хорошего тона; одним словом, то был потомок древнего аристократического рода, в котором уже угадывался дух, присущий той новой знати, какой еще только предстояло расцвести пышным цветом в годы регентства.

Прочитав письмо, маркиз поднял глаза на шевалье.

— Увы, сударь, — сказал он, — послание это адресовано моему отцу, маркизу де Кретте, которого мы, по несчастью, потеряли в минувшем году; но я понимаю, что вы не могли этого знать у себя в провинции.

Роже покраснел: при слове "провинция" вся кровь прихлынула к его лицу.

— А между тем, сударь, — продолжал маркиз, — мне кажется, мы посылали извещение о смерти моего отца господину д’Оркинону; однако письмо, которое я имел честь только что получить из ваших рук, свидетельствует о том, что о смерти маркиза де Кретте у вас там ничего не знали.

Роже покраснел еще сильнее, чем прежде: слова "у вас там" прозвучали так, будто маркиз хотел сказать — "у антиподов".

— Но это не имеет значения, — прибавил де Кретте, должно быть, заметив замешательство юноши, — это не имеет никакого значения, господин д’Ангилем. Для друзей нашей семьи я всегда готов заменить отца, и, поскольку вы соблаговолили приехать нас повидать, я говорю вам: "Добро пожаловать!" Прошу вас, располагайте мною безо всякого стеснения.

— Любезный маркиз, — сказал шевалье, — право же, вы слишком добры ко мне, ведь я всего лишь безвестный провинциал, я понимаю, что весьма смешон и, быть может, весьма докучлив, ибо я еще ни разу в жизни никуда не выезжал из Ангилема. Но клянусь, что сумею по достоинству оценить оказанный мне вами любезный прием.

— А теперь вы, в свою очередь, слишком добры ко мне, сударь, — отвечал маркиз, поклонившийся с такой сердечностью, что Роже был тронут до глубины души.

Затем, повернувшись к своим друзьям, которые беседовали, стоя на крыльце, маркиз крикнул им:

— Господа подойдите ближе, с вашего позволения я представлю вам шевалье д’Ангилема: его рекомендует мне один из самых преданных друзей покойного моего отца.

Молодые люди приблизились, и Роже встретил их поклоном, не лишенным достоинства.

— Мы собрались ехать в Сен-Жермен, шевалье, — снова заговорил маркиз. — Свободны ли вы сегодня от дел? Если свободны и наше общество вам не слишком неприятно, мы будем рады, ежели вы окажете нам честь и присоединитесь к нашей компании.

— Если не ошибаюсь, господа, — спросил Роже, — вы собрались ехать верхом?

— Да, да, понимаю, — сказал маркиз, — а вы прибыли в почтовой карете или в коляске, так что у вас нет верховой лошади.

— Моя лошадь в конюшне гостиницы, — с улыбкой ответил Роже, — но я должен смиренно признаться, что она являла бы собой весьма жалкое зрелище рядом с вашими скакунами, а потому я не решусь навязать им общество бедного моего Кристофа.

"Как! Эдакая откровенность на собственный счет! — подумал маркиз. — Да этот юноша вовсе не так уж провинциален, как мне сперва показалось".

— Ну что ж, — проговорил он вслух, — все это нетрудно уладить: в моей конюшне есть еще одна верховая лошадь, сперва мы решили не брать ее нынче, потому что управиться с нею куда как не легко; так вот, вы возьмете моего коня, а сам я поеду на Мальборо. К тому же вы знаете, господа, — со смехом прибавил маркиз, обращаясь к своим приятелям, — мне ведь надобно взять реванш: на днях Мальборо обошелся со мною точь-в-точь, как человек, в чью честь его нарекли, имел привычку обходиться с господином де Вилларом: он так тряхнул меня, что я вылетел из седла вверх тормашками, как любит выражаться наш общий друг Ла Гериньер.

— Прошу вас, маркиз, — робко сказал Роже, — не беспокойтесь, пожалуйста, я не хочу причинять вам столько хлопот.

Маркиз неверно понял смысл этих слов и, подойдя к юноше, тихо спросил:

— Но вы же ездите верхом, не правда ли?

— Немного езжу, маркиз, вы меня не так поняли. Я имел честь просить вас отправиться на прогулку верхом на привычной для вас лошади, я же, если вам будет угодно позволить мне это, поеду на Мальборо.

— Ах, вот оно что! — воскликнул маркиз, с некоторым удивлением взглянув на Роже.

— Что же тут такого, — спокойно продолжал шевалье, — ведь я, господа, сельский житель, мне много приходилось ездить верхом, и уж не скажу почему, то ли потому, что я знаю лошадей, или потому, что они меня знают, но только я довольно крепко сижу в седле; так что не тревожьтесь за меня, и если мое общество для вас все еще приемлемо, как вы об этом недавно сказали, и если вы, как и прежде, согласны принять меня в свою компанию, ну что ж, тоща прикажите оседлать Мальборо.

— Извольте, любезный шевалье, — сказал маркиз, — не хочу лишать вас чести испробовать свои силы. Буажоли! — крикнул он одному из своих лакеев. — Оседлайте-ка Мальборо!

Слуга направился к конюшне, подмигнув своим товарищам и показав им язык, что, несомненно, должно было означать: "Ладно! Сейчас мы вволю посмеемся".

— Однако, любезный шевалье, вы в башмаках и шелковых чулках, — продолжал между тем маркиз, — а вам непременно понадобятся сапоги и, главное, шпоры.

— Я могу дойти до гостиницы и взять там все что нужно, — ответил Роже.

— А где вы остановились?

— На улице Сент-Оноре.

— Ну нет, это займет слишком много времени. Рамодор! — крикнул маркиз, обращаясь к другому лакею. — Ступайте и отыщите моего сапожника, скажите, пусть он придет сюда с пятью или шестью парами сапог для верховой езды. Ступайте же!

Лакей ушел.

— А теперь, любезный шевалье, — продолжал де Кретте, — вам следует, по крайней мере, знать, куда я вас приглашаю. Мы решили прокатиться в Сен-Жермен и развлечься там в мужской компании. Как видите, вы пожаловали сюда весьма кстати, ибо, полагаю, что, попав в Париж, вы не прочь получше узнать, как тут проводят время; позднее, набравшись опыта на сей счет, вы покинете столицу, прихватив с собой свои миллионы. Да будет вам известно, господа, — продолжал маркиз, поворачиваясь к своим друзьям, — шевалье д’Ангилем, как мне пишут, прибыл в Париж, дабы получить небольшое наследство в полтора миллиона ливров.

— Черт побери! — в один голос воскликнули молодые люди. — Примите наши самые искренние поздравления, сударь.

— Поверьте моему доброму совету, шевалье, — сказал один из молодых аристократов с той фамильярностью, какая так легко устанавливается между людьми благородного происхождения, — вам следует малость распотрошить свою кубышку, прежде чем вы увезете ее в провинцию. И мы вас научим, как лучше за это взяться.

— Ах, черт возьми, шевалье! — вмешался маркиз де Кретте. — Можете смело положиться на д’Эрбиньи, он у нас на такие дела мастер: уже промотал наследство двух дядюшек, а затем и тетушки.

— Кстати, а кто этот блаженной памяти родич, что, умирая, оставил вам полтора миллиона? — спросил у Роже другой дворянин.

— Мой кузен виконт де Бузнуа, — отвечал юноша.

— В таком случае, любезный шевалье, — подхватил стоявший рядом молодой человек, — давайте-ка вашу руку, потому как мы с вами вроде бы тоже родичи, хотя и с левой руки: ведь это я отбил у дражайшего виконта его последнюю любовницу.

— И ваше наследство стоит моего? — невозмутимо осведомился Роже, пожимая протянутую руку.

— Ей-ей, недурно сказано! — вскричал маркиз де Кретте. — Что ты на это ответишь, Тревиль?

— Я отвечу, — отозвался Тревиль, — что шевалье д’Ангилем, без сомнения, заставит признать ложной поговорку: "Глуп, как миллионер". Он будет и богат и остроумен. Gaudeant bene nati[17].

— Amen! — провозгласил Кретте. — А вот и ваши сапоги, шевалье.

Роже удалился с сапожником в небольшую туалетную комнату.

— Ну что же, господа, — проговорил маркиз, проводив взглядом юношу, — признайтесь, что этот молодой человек недурно держится для провинциала, пожалуй, он будет не так скучен, как мы сперва предполагали.

Пять минут спустя шевалье вышел из туалетной в сапогах со шпорами, которые могли бы нагнать страху на любого другого скакуна, кроме Мальборо. Когда юноша появился на крыльце, конюх подал ему хлыст.

Молодые люди вскочили на своих коней, а Буажоли вывел из конюшни Мальборо. Это был великолепный жеребец караковой масти, с волнистой гривою, дымящимися ноздрями и налитыми кровью глазами, жилы на его стройных ногах перекрещивались, как нити рыбацкой сети. Роже с видом знатока взглянул на него и понял, что встретит в этом коне достойного противника; вот почему он не пренебрег ни одной из тех предосторожностей, каких требовали обстоятельства: старательно расправил уздечку, стиснул в руке поводья, укрепил ноги в стременах и, только убедившись, что прочно сидит в седле, дал знак Буажоли отпустить коня.

Мальборо только того и ждал. Едва почувствовав себя на свободе, он принялся брыкаться, вставать на дыбы, метаться из стороны в сторону — словом, проделывать все свои излюбленные штуки, с помощью которых он привык сбрасывать наземь седока; однако на сей раз конь имел дело с умелым наездником. Роже с минуту не мешал жеребцу проделывать все его фокусы, довольствуясь тем, что следовал каждому движению Мальборо, так что лошадь и всадник казались единым существом; затем, когда шевалье счел, что пришло время положить конец капризам лошади, он начал так ловко и сильно сдавливать бока жеребца коленями, что Мальборо понял: дело принимает для него дурной оборот. Тоща конь удвоил усилия; но на этот раз шпоры и хлыст всадника заработали столь дружно, что несчастное животное заржало от боли и пена хлопьями начала стекать с его губ на землю. Наконец после отчаянной борьбы, длившейся минут десять, Мальборо признал себя побежденным. Тоща Роже потехи ради заставил жеребца пройти пять или шесть кругов, как в манеже, потом принудил его несколько раз переменить ногу, затем — проделать с полдюжины курбетов и в заключение — выполнить все то, что заставлял обычно выполнять хорошо выдрессированных лошадей знаменитый Ла Гериньер, Франкони той эпохи.

Молодые дворяне сперва с величайшим любопытством, а затем и с величайшим удовольствием наблюдали за этими упражнениями, особенно гордился триумфом шевалье маркиз де Кретте. Когда достопочтенный Мальборо был наконец укрощен, маркиз подъехал к Роже и поздравил его, остальные хором присоединили к его поздравлениям и свои похвалы.

Затем все направились в Сен-Жермен. По дороге говорили только о том, что педантичный ригоризм г-жи де Ментенон и строгости Людовика XIV нагоняют тоску и скуку на всю Францию. Эти сумасбродные юнцы на все лады честили вдову Скаррон, которую они упорно называли "старухой".

В то время в столице уже появилась большая группа дворян, открыто насмехавшихся над отцом Лашезом и его августейшими покровителями; дворяне эти объединились вокруг герцога Орлеанского и старались противиться всякому "старью"; однако партия эта была еще очень слаба, и, так как на нее весьма косо смотрели в Версале, было несколько рискованно признаваться во всеуслышание в том, что ты к ней принадлежишь.

Роже вырос в среде провинциального дворянства, пребывавшего, как мы уже сказали, в постоянной оппозиции к королю, а потому он чувствовал себя в новой компании как рыба в воде и довольно умело вел свою партию в хоре дворян, осыпавших проклятиями всемогущую фаворитку короля; он даже обогатил беседу несколькими туренскими ноэлями: их сочинили досужие остряки из окрестностей Лоша, потешаясь над отцом Лашезом и директрисой Сен-Сира. Словом, шевалье полагал, что был весьма дерзок, на самом же деле он был всего лишь забавен.

Во время прогулки Роже не переставал восхищаться тем, с какой бездумной небрежностью ехавшие с ним рядом молодые щеголи мяли свои накрахмаленные жабо и кружевные манжеты; юношу поразил изысканный покрой их платья и тонко обдуманный подбор тканей, цвета которых столь изящно гармонировали между собой, что гармония эта приводила его в священный трепет; прежде он не поверил бы, что можно с такой непринужденностью носить камзол и кафтан, хотя они очень узки и плотно облегают талию. Роже даже не старался скрыть свой простодушный восторг, но, к своему удивлению, он ни разу не услышал язвительной насмешки по поводу его собственного костюма; он был за это так признателен своим спутникам, что еще больше робел и при каждом удобном случае норовил принизить самого себя; но как только он открывал рот, чтобы слегка пройтись насчет своих провинциальных манер и сомнительного наряда, как кто-нибудь из его молодых спутников тут же мягко останавливал его. И поэтому благодарность переполняла сердце шевалье.

По прибытии в Сен-Жермен молодые аристократы прежде всего ознакомились с картой кушаний; должно было пройти не меньше часа, пока заказанный ими обед будет готов, и маркиз де Кретте предложил сыграть партию в брелан. При этих словах Роже вздрогнул.

"Увы! — сказал он себе. — Если я сяду с ними играть, то мигом лишусь трех, а то и четырех пистолей. Плохо мое дело!"

Он робко взглянул на маркиза, и тот сразу же догадался, что его новый знакомый в затруднении.

— Господа, — сказал маркиз, — шевалье д’Ангилем, должно быть, не слишком хорошо знаком с правилами игры в брелан; давайте ограничим ставку двадцатью луидорами, чтобы он успел подучиться, не разоряясь при этом.

Услыхав столь любезное предложение, Роже почувствовал, что на лбу у него выступил холодный пот.

"Ведь такая ставка — половина всего, чем я располагаю, — пронеслось у него в голове, — я погиб!"

И тут он мгновенно понял, что подразумевают люди, говоря о превратности судьбы: родовой замок д’Ангилемов, прилегавшие к нему земли, полувековые сбережения, хранившиеся в несгораемом ящике отца, — все это могло пойти прахом за какой-нибудь час игры в карты, а ведь с ним еще решили играть по маленькой!..

Да, такие мысли, надо признаться, не могли прибавить человеку мужества.

Маркиз де Кретте понял, что Роже горит желанием побеседовать с ним наедине, поэтому он поднялся и, пока расставляли стол для карточной игры, незаметно вышел в соседнюю комнату. Шевалье последовал за ним.

— Право же, маркиз, — сказал Роже с той обезоруживающей откровенностью, какая сразу же расположила к нему его новых приятелей, — вы человек благородный, и я не хочу вам лгать: мой отец небогат, он дал мне с собой в дорогу мало денег, и я боюсь…

— Проиграть?

— Нет, не просто проиграть, а проиграть слишком много.

— Вздор! Бросьте об этом думать. Каждый дворянин обязан быть хорошим игроком.

— Так-то оно так, но ведь хороший игрок не должен проигрывать больше того, чем он располагает.

— А, собственно, почему?

— Но деньги…

— Деньги? Они всегда найдутся, если не в твоих карманах, то, уж во всяком случае, в карманах друзей.

— Простите меня, маркиз, но я не привык входить в долги.

— Да вы сущий ребенок, шевалье! Кто же берет в долг, просто играют на мелок, так, по крайней мере, заведено в нашей компании. Как вы думаете, сколько с собою денег у всех нас вместе? Хорошо, коли наберется сотня луидоров. Но ведь на дне кошелька есть еще и слово дворянина, а оно стоит золотых россыпей. К тому же, когда играют люди порядочные, вроде нас с вами, шевалье, везение и невезение, так сказать, уравновешиваются. Мы круглый год играем друг с другом, выигрываем и проигрываем баснословные суммы, но тридцать первого декабря всякий раз оказывается, что самый неудачливый среди нас проиграл не больше ста пистолей. Так что играйте без страха, проигрывайте весело, с улыбкой, не то, предупреждаю, я переменю о вас мнение.

— Сделаю все, что в моих силах, лишь бы сохранить ваше расположение, маркиз, — ответил Роже, улыбнувшись.

— Ну, если так, поспешим к нашим друзьям: я слышу, как звенят золотые.

Маркиз и шевалье вернулись в залу; карточный стол был уже расставлен, колоды приготовлены. За три круга Роже проиграл двадцать луидоров.

В эти полчаса самые мучительные ощущения, сопутствующие страху, сжимали сердце шевалье. Однако, хотя жилки на его висках бились чуть сильнее обычного, улыбка ни на минуту не сходила с его губ.

Маркиз снова пригласил его сделать ставку. Роже вытащил из кармана последние двадцать луидоров.

Еще через пять кругов он не только отыграл свои двадцать луидоров, но и выиграл еще сорок. Тоща он начал играть осторожнее.

— Этот милый д’Ангилем — настоящий приобретатель, — заметил маркиз де Кретте, придвигая шевалье пятнадцать луидоров, которые юноша только что у него выиграл. — Он пожаловал к нам в Париж за полутора миллионами ливров, а хочет заодно увезти с собою и наши деньги.

Роже понял урок, поблагодарил своего нового друга открытой улыбкой и опять начал играть столь же свободно, когда проигрывал.

Но удача улыбалась ему: через десять минут перед ним уже лежали триста луидоров.

Надо сказать, что если перед тем шевалье порядком струхнул, то теперь его радость не знала границ.

Доложили, что обед подан. Шевалье д’Ангилем мысленно поблагодарил Небо, пославшее ему удобный повод совершить то, что актеры в своей среде именуют "во время уйти со сцены". Кретте уловил едва заметное выражение радости, промелькнувшее на лице д’Ангилема.

— Шевалье, — сказал он, — можно, пожалуй, подумать, что это выигрыш делает вас столь остроумным и веселым, но не скромничайте: я-то вас уже хорошо узнал и держу пари, что вы не прочь поставить выигранные вами триста луидоров на карту против д’Эрбаньи, проигравшего четыреста; думается, играть надо до тех пор, пока у кого-либо из вас двоих не выпадет двадцать одно очко.

Проговорив это, маркиз выразительно посмотрел на Роже.

Шевалье понял, что он должен повести себя так, как положено настоящему дворянину, и добровольно пожертвовать своим неожиданным богатством; он закашлялся, чтобы скрыть вздох, и ответил:

— Вы совершенно правы, маркиз. Но так как двадцать одно выпадает довольно редко, я предлагаю господину д’Эрбиньи поставить триста луидоров против моих трехсот, и мы сыграем только один круг, не заглядывая предварительно в свои карты. А там — будь что будет!

— Идет! — отвечал д’Эрбиньи.

Сдали карты; ставок больше никто не сделал. Затем оба партнера открыли свои карты: у д’Ангилема было двадцать девять очков, у д’Эрбиньи — тридцать.

Роже слегка покраснел, и только.

— Вот ваши триста луидоров, виконт, — сказал он с улыбкой.

— Вы, настоящий игрок, господин д’Ангилем, — ответил д’Эрбиньи, поклонившись.

— Примите мои поздравления, шевалье! — воскликнул граф де Шастелю. — Вы играете как истинный дворянин.

— Я вас тоже поздравляю, — сказал барон де Тревиль.

— И мы поздравляем, — подхватили остальные.

Кретте взял Роже за руку и пожал ее; потом, наклоняясь к самому ее уху, тихо проговорил:

— Превосходно, шевалье, ведь человека узнают в игре и в огне; ведите себя так, как вели себя нынче, и через три месяца вы станете настоящим кавалером.

"Сколько шумных похвал! — прошептал про себя Роже, вставая. — Можно подумать, что я совершил подвиг".

Однако, переходя от карточного стола к обеденному, он испустил тяжкий вздох и лишь потом вздохнул полной грудью.

Обед прошел очень весело; маркиз де Кретте и его приятели всегда кичились тем, что умеют пить; оказалось, однако, что в этом отношении они просто малые дети рядом со своим сотрапезником из провинции. Роже совершенно искренне считал, что бокалы слишком малы, а вино — слабое.

— Черт побери! — воскликнул д’Эрбиньи. — Да вы такой же прекрасный игрок, как наездник, и такой же отменный питух, как игрок! Видно, у вас в Ангилеме все делают на славу.

Роже был в восторге оттого, что нашли, будто он не только равен изысканным аристократам, но в чем-то даже превосходит их.

За обедом молодые люди говорили об охоте, о любви, о битвах и поединках; пока речь шла об охоте и о любви, шевалье было что порассказать, хотя его любовные похождения были совсем не того рода, что у его новых приятелей. Но когда речь зашла о битвах и поединках, он уже ничем не мог похвастаться — ни доблестью, ни одержанными победами: ему никогда еще не доводилось видеть поле сражения, он даже ни разу не участвовал в самой пустячной дуэли; это обстоятельство безмерно унижало юношу, попавшего теперь в незавидное положение безмолвного слушателя.

На стол уже подали десерт, когда к гостинице подъехала еще одна веселая компания. Составлявшие ее дворяне уже при своем появлении шумели, пожалуй, не меньше, чем маркиз де Кретте и его сотрапезники к концу обеда. '

— Ну вот, кажется, мы будем иметь удовольствие лицезреть господ Коллински, — промолвил маркиз де Кретте с мрачным видом, не ускользнувшим от Роже.

Шевалье высунулся из окна и увидел четырех дворян; двое из них были одеты особенно франтовато, хотя и несколько причудливо; небрежно остановившись у входа в гостиницу, они громко переговаривались и балагурили.

То были венгерские дворяне, их богатый наряд выглядел чересчур экстравагантным. Такая роскошь казалась слишком вызывающей даже в ту эпоху, когда роскошью трудно было удивить.

За столом, где сидела компания маркиза де Кретте, тотчас же воцарилось глубокое молчание, словно молодые люди хотели этим подчеркнуть неуместность развязного поведения вновь прибывших.

Роже наклонился к уху маркиза:

— А кто они такие, эти господа Коллински? — спросил он.

— Знатные венгерские сеньоры, — отвечал маркиз, — и ведут они себя здесь, во Франции, как привыкли вести себя дома: избивают содержателей постоялых дворов и гостиниц, дурно обращаются со слугами, преграждают дорогу прохожим. На все их выходки можно было бы смотреть как на милые шалости, если бы дуэль не запрещали и не преследовали так строго. Впрочем, люди они храбрые, этого у них не отнимешь.

Роже внимательно слушал маркиза. Между тем братья Коллински вошли в большую залу гостиницы, и дворяне из обеих компаний весьма учтиво раскланялись друг с другом. Но едва только все обменялись приветствиями, де Кретте встал из-за стола, вслед за ним поднялись и его сотрапезники, он расплатился с хозяином и вышел в сопровождении Роже и остальных своих друзей.

Уже спустившись до самого низа лестницы, шевалье услышал громкий смех Коллински, и слова "светло-зеленый бант" несколько раз резанули его ухо. Ведь на плече у Роже, как мы уже упоминали, был пришит светло-зеленый бант — украшение весьма дурного вкуса, особенно на небесно-голубом кафтане; утром шевалье не обратил на это внимания, но уже к вечеру все хорошо понял, вот почему его вывели из себя насмешки зубоскалов, и он сразу же возненавидел их: юноша не мог им простить, что они нашли его наряд смешным.

Маркиз де Кретте со своей стороны не пропустил ни единого слова из этих насмешливых замечаний; садясь на коня, он пробормотал:

— Господи! До чего же нагло и вызывающе ведут себя эти господа Коллински!

Роже догадался, что шуточки венгров были услышаны всеми его спутниками, и жестоко страдал из-за этого, однако в первую минуту он не нашелся, что сказать и вынужден был молча проглотить обиду.

Когда компания возвратилась в Париж, шевалье сердечно поблагодарил маркиза за любезный прием, который тот оказал ему; затем он попросил у молодых дворян позволения нанести каждому из них визит и принял приглашение участвовать на следующий день в игре в мяч.

— Отпорите, пожалуйста, ваш светло-зеленый бант, — чуть слышно произнес маркиз, прощаясь с Роже, — и нашейте взамен пунцовый: сейчас это самый модный цвет.

Шевалье предпочел бы получить удар кинжалом, нежели услышать сей деликатный совет своего нового друга.

"Что ни говори, а ведь в Сен-Жермене мне нанесли оскорбление, — подумал он, — а я не потребовал сатисфакции. Неужели у меня недостало мужества?"

XI

КАК ШЕВАЛЬЕ С ПОЛЬЗОЙ ДЛЯ СЕБЯ ПРИМЕНИЛ УРОКИ ФЕХТОВАНИЯ, КОТОРЫЕ ЕМУ ПРЕПОДАЛ ЕГО ОТЕЦ, БАРОН Д’АНГИЛЕМ

Мысль о давешней обиде всю ночь не давала Роже уснуть; он на все лады обдумывал случившееся и подыскивал множество доводов в свое оправдание; но одно оставалось бесспорным: его высмеяли, а он стерпел обиду. Это обстоятельство отравляло радость, которую принес ему вчерашний день, когда все так славно для него складывалось. Досада и озабоченность, вызванные разъяснениями метра Кокнара о трудностях предстоящей тяжбы, отнюдь не способствовали тому, чтобы юноша провел спокойную ночь: Роже спал всего час или два и пробудился в самом дурном расположении духа.

Накануне шевалье хорошо понял, как важно для дворянина элегантное платье, и потому, перед тем как выпить чашку шоколада, он послал за портным и велел принести к десяти часам утра самый лучший костюм, какой тот сумеет только достать, и при этом безукоризненного вкуса. Ровно в десять часов портной явился с кафтаном из переливчатой тафты, обшлага которого были расшиты серебром, с вышитым камзолом из светло-серого шелка и короткими панталонами из той же материи, что и кафтан; наряд этот дополняли шейный платок, отделанный антверпенским кружевом, чулки со стрелками и башмаки с блестящими пряжками; облачившись в новое платье, Роже небрежно привесил слева остро наточенную шпагу, гораздо более дорогую и красивую, чем та, какую он носил накануне.

И тут шевалье откровенно поделился с портным своими опасениями, признавшись, что ему еще никогда не приходилось щеголять в столь элегантном наряде; портной, знавший толк в своем деле, дал юноше много ценных советов. Роже пожелал тут же применить их на практике: он стал ходить взад и вперед, поворачивался и кружил перед своим наставником, и тот в конце концов объявил, что совершенно удовлетворен тем, как небрежно шевалье поглаживает свой подбородок и быстро, одним ловким движением засовывает шляпу под мышку: по его словам, это было самое главное. Роже расплатился с портным и отпустил его. Он уже почти позабыл о неприятных мыслях, одолевавших его всю ночь, и потому, выйдя из гостиницы, весело зашагал на улицу Вожирар, где было расположено помещение для игры в мяч.

Тщеславие юноши было удовлетворено, одного только ему не хватало: хотелось, чтобы его могла увидеть в новом наряде Констанс; особенно сожалел он об этом потому, что явно производил сильное впечатление на прохожих, ибо все они оборачивались и провожали его глазами: в самом деле, никто не мог уразуметь, куда направляется в десять часов утра, вырядившись как на свадьбу, красивый молодой чело* век, судя по всему, весьма довольный собою.

Шевалье первый пришел в помещение для игры; маркеры приветствовали его низкими поклонами, и это показалось ему хорошим предзнаменованием. Роже еще никогда не доводилось участвовать в такой игре, он думал, что окажется в каком-нибудь дворце, наподобие Лувра, а очутился чуть ли не в сарае.

Однако уже и в те времена мода столь самовластно господствовала в столице просвещенного мира, что, несмотря на все неудобства, игра в мяч получила там широкое распространение.

Из-за своей слишком уж большой аккуратности Роже пребывал пока что в одиночестве; он воспользовался этим, чтобы расспросить маркеров о правилах игры и взять у них несколько уроков; человек он был сообразительный и потому быстро усвоил главные правила, а так как взгляд у него был верный и рука крепкая, то бросал он мячи довольно метко для начинающего.

Тем временем появились его новые друзья; изумлению Роже не было границ: все они пришли в широких панталонах и в халатах. Увы! Бедному нашему шевалье предстояло еще многому научиться, прежде чем стать настоящим парижанином.

Маркиз де Кретте заметил удивление юноши.

— Мы живем по соседству, — пояснил он, — и потому приходим сюда запросто, в домашнем платье.

— А я, расставшись с вами, должен буду сделать несколько визитов, — отвечал Роже, — так что решил одеться заранее.

— Вам стоило бы лучше прийти сюда в более удобной одежде, — заметил маркиз, — позднее вы бы заехали к себе и переоделись; такой костюм будет вам сильно мешать.

— Я не собирался участвовать в игре, — отвечал шевалье, кусая губы. — Ведь я даже не знаком с правилами и..

— Беда невелика, — прервал его маркиз, — мы сперва побросаемся мячами, чтобы малость поразмяться, вы составите себе понятие об игре, а уж потом начнем партию.

В эту минуту у входа раздался шум, не предвещавший ничего хорошего. Послышались громкие голоса, и Роже показалось, что он узнал среди них голос человека, накануне потешавшегося над его светло-зеленым бантом.

Предчувствие не обмануло шевалье. В залу для игры и в самом деле почти тотчас же вошли братья Коллински вместе со своими вчерашними спутниками. Холодный пот выступил на лбу у Роже.

— Поспешим занять площадку, — сказал маркиз, — не то нам придется оспаривать у этих фанфаронов право играть первыми.

Он сбросил халат, друзья последовали его примеру; Роже со своей стороны снял кафтан, камзол и поверх одежды положил шпагу.

Игра началась.

Сначала Роже совершил несколько промахов, неизбежных для всякого, кто еще только учится столь трудной игре; ошибки юноши были встречены смехом сидевших на скамейках для зрителей. Но мало-помалу игра его выровнялась. Надо сказать, что все телесные упражнения имеют много общего. Роже, обладавший от природы способностью ко всему, что требует силы и ловкости, делал успехи прямо на глазах; крепость его руки вызывала восторг у партнеров: пущенные им мячи свистели, как пушечные ядра, и нужно было немалое мужество, чтобы играть против него.

Молодые дворяне с удовольствием наблюдали, как постепенно раскрывались самые неожиданные возможности этого сильного и ловкого юноши. Стараясь поймать мяч, летевший над его головой, Роже подпрыгивал так высоко, что казалось, будто у него под ногами трамплин; для того чтобы вовремя поспеть к мячу, он кидался вперед или отбегал назад, столь стремительно и точно рассчитывая расстояние, что это было просто удивительно для начинающего игрока. Его партнеры не скупились на похвалы, и шевалье был в восторге.

Теперь на скамейках для зрителей веселились уже меньше: Коллински тоже пришли для игры в мяч и находили, что партия маркиза де Кретте и его друзей чересчур затянулась.

И пока младший из братьев зубоскалил с присущей ему наглостью, Коллински-старший принялся со скуки швырять мячи в лузы играющих.

Он сидел с той стороны площадки, где играл де Кретте, и шутки венгра казались маркизу особенно неуместными.

Маркиз все больше выходил из себя, и чем сильнее он раздражался, тем меньше внимания уделял игре, так что в конце концов стал проигрывать.

Кретте умел проигрывать с достоинством, когда происходило это по его собственной вине или же по вине людей, к которым он благоволил, но он легко выходил из себя, когда проигрывал по милости других, особенно по милости тех, кого он не жаловал. Вот почему, когда Коллински в очередной раз забросил мяч в его лузу, маркиз окончательно потерял терпение.

— Черт побери, сударь, — крикнул он, поворачиваясь к наглецу, — вы швыряете мячи ко мне в лузы и портите мне игру! Вас это, видимо, забавляет, но меня — нисколько.

— В таком случае, маркиз, я буду бросать мячи в лузы вон того господина, — сказал венгр, переходя на ту сторону площадки, где играл Роже.

Шевалье вопросительно взглянул на маркиза, тот ответил ему красноречивым взглядом.

— Вы поступите вполне резонно, боюсь только, что это не понравится шевалье, — заметил маркиз де Кретте Коллински.

— Вот именно! Совсем не понравится! — крикнул Роже, делая несколько шагов к венгру и чувствуя, как громко застучало сердце у него в груди.

— Глядите-ка, — проговорил Коллински, — да ведь это же тот самый господин со светло-зеленым бантом. Что-то я больше не вижу вашего красивого банта, мой милый?

Кровь бросилась в лицо Роже, он замер на месте.

Ему хотелось сказать что-нибудь резкое венгру, но язык у него будто прилип к гортани.

— У шевалье д’Ангилема нет больше светло-зеленого банта, это вы верно изволили заметить, — вмешался маркиз, — зато у него появилась новая шпага.

Слова эти сыграли роль искры, от которой загорается бочка с порохом.

Роже подошел вплотную к Коллински, чопорно поклонился ему и сказал:

— Да, сударь, у меня появилась новая шпага, и я буду иметь честь проткнуть вас ею насквозь, если это доставит вам удовольствие.

Все так и покатились со смеху, услышав столь необычный вызов. Коллински уже хотел было, по своей привычке, ответить какой-нибудь грубостью, но тут виконт д’Эрбиньи в свою очередь подошел к нему и поднес палец к губам.

— Господа, — сказал он, — в зале посторонние, прошу вас, больше ни слова. Встретимся позднее.

Венгры поклонились, отошли вглубь зала и принялись отпускать колкие шуточки.

— Что с вами, шевалье? — вполголоса спросил маркиз у Роже, который сперва густо покраснел, а теперь был очень бледен. — Уж не дурно ли вам?

— Нет, маркиз, я просто слегка взволнован.

— Не помешает ли вам волнение драться на дуэли, коли нам понадобится четвертый?

— Помешает ли оно мне драться? — переспросил Роже, мгновенно вспомнив о наставлениях своего отца. — Да я, если понадобится, буду драться десять раз подряд, и, если вы сочтете необходимым, против десяти противников сразу. Но только со мною происходит что-то непонятное, это сильнее меня, и потому я дрожу, думаю, от гнева.

Маркиз улыбнулся тому, с каким простодушием шевалье объяснил свои ощущения.

— Умеете ли вы, по крайней мере, фехтовать? — спросил он.

— Немного умею.

— Кто же был вашим учителем?

— Меня учил фехтовать отец.

— Черт побери! В таком случае вы, должно быть, мало что умеете.

— Надеюсь, что постоять за себя смогу!

— Вот если б вы умели владеть шпагой так же ловко, как ездите верхом!

— Полагаю, что выкажу в этом не меньше умения.

— В самом деле?

— Конечно. Правда, до сих пор мне приходилось драться лишь на рапирах.

— Стало быть, вы не знаете, как будете сражаться на настоящем поединке?

— Знаю только, что буду сражаться, вот и все. И обещаю вам, что не отступлю ни на шаг.

— Ну, коли вы обещаете, тогда я совершенно спокоен, — сказал маркиз.

— Я вам твердо обещаю.

— Превосходно.

Маркиз снова облачился в халат, поправив воротник и подошел к братьям Коллински: они вместе с двумя своими друзьями сидели на скамьях для зрителей и при его приближении встали. Все обменялись учтивыми приветствиями; теперь Коллински были отменно вежливы, и это понятно — ведь предстояло драться на дуэли.

Встречу назначили на четыре часа, условились сойтись за монастырем Дев Святого Причастия.

Четверо наших молодых дворян отправились в особняк маркиза де Кретте.

— Право же, господа, чертовски досадное происшествие, — сказал маркиз, входя в гостиную.

Он опустился на диван и жестом пригласил остальных последовать его примеру.

— А, собственно, почему? — спросил д’Эрбиньи.

— Да потому, любезный виконт, что эти господа Коллински настаивают на том, чтобы драться четверым против четверых.

— Ну и что ж, разве нас не четверо? — удивился Тревиль.

— Без сомнения, барон. Но ведь шевалье всего второй день в нашей компании, и мне хотелось бы избавить его от участия в сегодняшней схватке.

— Почему вы хотите избавить от этого именно меня, а не кого-либо другого? — осведомился Роже.

— Потому что, любезный мой шевалье, первая дуэль — это, что ни говори, первая…

— Ах, вот оно что! Скажите, у вас в Париже, часом, не придумали способ сразу же начинать со второй дуэли? — спросил Роже.

— Нет, по правде говоря, пока еще не придумали, — со смехом отвечал Кретте.

— В таком случае, милостивый государь, прошу вас, располагайте мною, — твердо сказал шевалье. — И если дело только в том, чтобы получить удар шпагой, я черт побери, стою всякого другого!

— Браво! Вот, по-моему, славный ответ! — воскликнул д’Эрбиньи.

— Я ручаюсь за шевалье, — подхватил Тревиль.

— Шевалье, если вы целым и невредимым вернетесь с этого поединка, то станете моим близким другом, — проговорил Кретте. — Но не заблуждайтесь: эти господа Коллински — известные бретёры; там, у них на родине, до сих пор еще дерутся на рапирах времен Карла Девятого.

— Что же делать, маркиз! Как эти венгры ни грозны, попробуем дать им отпор.

— Так и порешим, но я вас предупредил, шевалье. У вас есть еще время с честью выйти из игры: если вы отступитесь, мы прибегнем к помощи Кло-Рено, а уж он-то владеет шпагой!

— Вы меня несказанно огорчите, маркиз, если еще раз повторите мне эти слова. Я весь в к вашим услугам, равно как и к услугам милейших наших венгров.

— Ну что ж, господа, стало быть, нынче в четыре часа, — сказал Кретте. — И советую всем составить завещание, потому что схватка, судя по всему, будет жаркая. Пойдемте со мной, Роже, я подберу вам добрую шпагу, ведь на вашей хорош разве только эфес.

Маркиз попрощался со своими друзьями и повел шевалье в оружейную, где висели шпаги на любой вкус, с эфесами, удобными для разных рук.

Роже выбирал оружие как знаток; он взял себе шпагу не слишком длинную и не слишком короткую, не слишком тяжелую и не слишком легкую, ее острый как бритва клинок в четырнадцати или пятнадцати дюймах от рукояти расширялся, и это было очень важно для успешного отражения ударов противника.

Маркиз с глубоким вниманием следил за тем, как шевалье выбирает оружие.

— Прекрасно, — сказал он, — вижу, что вкус у вас отменный. Забросьте-ка в угол свою старую шпагу, она никуда не годится, и возьмите эту. Вот и хорошо! Итак, до вечера позади монастыря Дев Святого Причастия. Вы знаете, где это?

— Знаю.

— Впрочем, лучше дождитесь меня в гостинице, я заеду за вами по пути. А еще лучше, приходите-ка сюда к двум часам дня, вместе и перекусим.

— Вы слишком добры ко мне, маркиз.

— Полно, полно, перестаньте употреблять эти слова, между друзьями они неуместны, и к тому же от них отдает провинцией.

Вернувшись в гостиницу, Роже заперся у себя в комнате и погрузился в самые мрачные мысли. Совет составить завещание, мимоходом высказанный маркизом, не шел у него из головы.

"Черт побери! — думал шевалье. — Будет чертовски глупо, если окажется, что я приехал из Лоша в Париж лишь для того, чтобы меня здесь прикончили".

Затем он облокотился на стол, подпер голову рукой и принялся думать о Констанс, о матери, об отце, об очаровании родного края, о том очаровании, какое человек начинает ценить, только покинув родные места, ибо в полной мере постигает его, лишь очутившись вдали от дома; наконец шевалье решил приняться за письма и сочинил длинные послания Констанс, отцу и матери; пока он писал их, сердце его сжималось и слезы капали на бумагу.

Роже плакал так долго, что у него иссякли слезы; к тому же погода стояла прекрасная, небо было безоблачно, яркий луч солнца проникал в окно, и в этом широком луче плясали миллионы пылинок; в хорошую погоду смерть кажется нам менее ужасной: уже давно замечено, что в августе встречаешь гораздо больше храбрецов, нежели в декабре.

Шевалье тряхнул головой, поднялся с места, взялся за эфес шпаги и вытащил ее из ножен; рука у него была крепкая, и шпага показалась ему не тяжелее обычной рапиры. Он остановился посреди комнаты и сделал резкий выпад, затем стал в третью позицию, потом — в четвертую и сделал еще несколько быстрых и коротких выпадов; в общем, он остался весьма доволен собою, убедившись, что не утратил ни навыков, ни силы, хотя уже почти полтора года не брал в руки рапиру.

В два часа дня он вышел из гостиницы и направился в особняк маркиза. Кретте ожидал его в оружейной в обществе д’Эрбиньи и Тревиля.

Там же был накрыт стол, на нем стояли отбивные, паштет и две бутылки выдержанного вина.

При виде всех этих вкусных вещей шевалье объявил, что он просто умирает с голоду, так как еще ничего не ел, а только выпил в девять утра чашку шоколаду.

Остальные хором поддержали его.

Трапеза прошла так весело, как будто они, встав из-за стола, собирались ехать в Оперу. Правда, шевалье время от времени ощущал нервическое покалывание в сердце, но ощущение это было мгновенным и не могло согнать улыбку с его губ.

За столом просидели около часа, однако сверх двух бутылок не было выпито ни одного бокала вина. За десертом четверо друзей обнялись.

— Вот что, шевалье, — сказал д’Эрбиньи, который считался лучшим фехтовальщиком среди молодых дворян, составлявших общество маркиза де Кретте, — вчера, когда вы объезжали Мальборо, и нынче, когда мы играли в мяч, я сразу заметил, что у вас железные икры и стальная рука; не давайте же спуску этому черномазому Коллински, ибо, полагаю, он непременно захочет иметь дело с вами, что вполне естественно, так как вы весьма галантно обещали насквозь проткнуть его шпагой. Помните, он мастер на обманные движения и ложные выпады. А потому отступайте, уклоняйтесь, пусть он как следует натрудит себе руку, а уж там вы с ним легко справитесь.

— Когда V меня будет второй поединок, — отвечал шевалье, — я, быть может, и стану отступать, ибо, как говорит мой отец, отступать не значит бежать, но в первом поединке я, черт побери, не отступлю ни на шаг; скажу вам заранее: если на месте дуэли окажется стена, я, чтобы не было соблазна отойти, прислонюсь спиною к этой стене.

— А противник тут же пригвоздит вас к ней, как бабочку к доске! Давайте-ка без фанфаронства, мой милый: помните, что, расправившись с вами, Коллински тут же набросится на нас.

— Постараюсь задать ему жару, чтобы он не вздумал мешать вам заниматься своими делами, — сказал Роже.

— Amen! — возгласил д’Эрбиньи.

— Amen! — подхватили Кретте и Тревиль.

Все трое взяли шпаги, шевалье свою так и не снимал; потом они уселись в карету.

Когда подъехали к монастырю Дев Святого Причастия, Кретте дернул за шнурок, кучер остановил лошадей; сидевший с ним рядом на козлах юный жокей быстро соскочил и распахнул дверцу.

— Подождешь нас тут, Баск, — сказал маркиз. — Внимательно следи за происходящим, полагаю, что на обратном пути экипаж будет нам нужен еще больше, чем теперь.

Молодые люди спрыгнули на землю.

— Ну, как вы сейчас себя чувствуете, Роже? — осведомился маркиз.

— Я? Превосходно! И чтобы оказать честь обществу, в котором нахожусь, готов драться с самим дьяволом во плоти.

Подъехала вторая карета. Противники наших молодых героев вышли из нее. То были братья Коллински, некий граф из Саксонии — фон Горкойн и кавалерийский офицер по имени Бардан.

Подойдя к маркизу де Кретте и его спутникам, они поклонились.

Противникам Роже, как и предполагал д’Эрбиньи, оказался Коллински-старший, непременно пожелавший драться именно с шевалье, а так как и шевалье со своей стороны жаждал сразиться с венгром, то спора не воспоследовало.

В остальных поединках сошлись: маркиз де Кретте с Коллински-младшим, д’Эрбиньи — с Варданом, а Тревиль — с графом Горкойном.

Дуэлянты стали в исходную позицию; в любую минуту им могли помешать, и потому они, не теряя времени, скрестили клинки.

Маркиз де Кретте получил удар шпагой, она рассекла ему запястье; д’Эрбиньи уложил на месте Вардана, а Тревиль был убит графом Горкойном.

Шевалье сразу понял, что имеет дело с очень сильным противником; несмотря на это, он сдержал свое слово и не отступил ни на шаг. В ходе поединка он сумел трижды ранить Коллински: в первый раз проткнул ему щеку, во второй — встречным ударом вонзил ему шпагу в горло, в третий раз, быстро уклонившись от выпада грозного противника, рассек ему грудь.

Коллински-старший упал.

— Черт побери! — воскликнул сидевший на траве маркиз. — Ну и удар у этого малого! Да он может протаранить стену.

Увидя, что его брат упал, Коллински-младший хотел наброситься на Роже. Однако д’Эрбиньи преградил ему путь.

— Минуту, сударь! — крикнул он венгру. — Я, с вашего соизволения, буду иметь честь расправиться с вами тем же манером, каким мой друг д’Ангилем расправился с вашим братом.

С этими словами д’Эрбиньи отстранил шевалье, заявившего сперва, что раз уж он с самого начала занялся семейством Коллински, то ему и надлежит довести дело до конца. Однако долго спорить Роже не пришлось: к нему уже приближался граф Горкойн.

— Бросьте, люпезный мой сутарь, — сказал саксонец, — но я не шелаю, чтоб мы сидели, слота руки.

— В таком случае пустим их в ход, — ответил Роже, вновь становясь в позицию.

— Тревога, господа, тревога! — крикнул Кретте. — Баск подает нам знаки: сюда кто-то идет.

— Погодите, погодите, — сказал Роже, — я мигом.

Он сделал выпад и проткнул плечо графу фон Горкойну.

— Сутарь, я вас благотарю, — торжественно произнес граф, — ешели вы когда-нибудь пошалуете в Дрезден, я буду рат фидеть вас у себя.

— Сударь, — отвечал Роже, не оставшись равнодушным к комплименту, — можете быть уверены, первый свой визит я нанесу именно вам.

И противники учтиво поклонились друг другу.

Между тем Коллински-младший и д’Эрбиньи обменялись ударами: виконт проткнул венгру бедро, а тот поцарапал ему ляжку.

По знаку маркиза де Кретте быстро подъехали кареты; Баск и кучер Коллински уложили тела де Бардана и виконта де Тревиля так, чтобы можно было подумать, будто они убили друг друга; Коллински-старший был еще жив, его перенесли в экипаж, младший брат венгра и саксонец сели рядом, и экипаж поспешно укатил. Со своей стороны Кретте, д’Эрбиньи и Роже быстро устроились в карете маркиза, и лошади помчались во весь опор.

— Любезный мой шевалье, — сказал Кретте, — я прошу вашей дружбы и искренне предлагаю вам свою.

— Я тоже, — подхватил д’Эрбиньи.

— Вы слишком добры ко мне, — пробормотал Роже.

— Роже, Роже! — воскликнул маркиз. — Мы же условились не говорить таких вещей. Черт побери! До чего ж болит рука!

— Бедняга Тревиль, — проговорил д’Эрбиньи, — я ведь остался ему должен двести пистолей!

— Ничего не поделаешь, мой милый, — заметил маркиз, — тебе никогда не удастся вернуть этот долг.

Все трое возвратились в особняк маркиза де Кретте, откуда д’Эрбиньи и Роже ушли только поздно вечером.

ХII

КАК ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМ ПОЗНАКОМИЛСЯ С СЫНОМ ИНДИАНКИ И КАКОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ ТОТ НА НЕГО ПРОИЗВЕЛ

Все случившееся промелькнуло как сон.

Если Роже еще успевал жить, то времени осмыслить происходящее у него уже не оставалось. Он поделился своими ощущениями с маркизом де Кретте, и тот сказал в ответ:

— Мой милый, именно так и живут в Париже; нынче еще мы потеряем целый вечер, во всяком случае я, потому что это окаянное запястье не позволит мне выйти из дому. Вы — другое дело, у вас обе руки целы и невредимы, Париж велик, времени до полуночи еще много, и вы вполне успеете с толком провести его.

— Нет уж, благодарю покорно, — отвечал шевалье, — я не прочь возвратиться к себе в гостиницу; но если так пойдет и дальше, то, следуя вашему примеру, я, надо полагать, через неделю стану вполне светским человеком.

— Черт побери, я в том не сомневаюсь! Вас уже и за первые два дня узнать нельзя. Однако существует нечто гораздо более важное, чем обеды в Сен-Жермене, игра в мяч на улице Вожирар и прогулки позади монастыря Дев Святого Причастия: эта ваша тяжба, и я советую вам ею заняться.

— Таково и мое намерение, — отозвался шевалье д’Ангилем, — с завтрашнего дня я примусь за дело.

— Знайте, мой друг, в вашем распоряжении всегда либо моя карета, либо верховая лошадь, вы только ставьте меня в известность с утра о своих планах и намерениях, и экипаж либо конь, по вашему выбору, тотчас же будут готовы.

— А как вы думаете, маркиз, выиграю я свою тяжбу? — спросил Роже.

— Ну знаете, мой милый, вы меня ставите в тупик, на такой вопрос я ответить не берусь; коли вы спросите меня, сумеете ли вы укротить Буцефала, я отвечу: "Да". Если вы меня спросите, сумеете ли вы продырявить шкуру Бертло и Буароберу, лучшим нашим учителям фехтования, я отвечу: "Вполне возможно". Но, черт побери, дружище! Укротить лошадь или убить на дуэли человека гораздо проще, чем умаслить судью; а ведь существуют еще ходатаи по делам, судебные приставы, советники и председатели судов — словом, крючкотворы всех видов и мастей, целый мир господ в бархатных шапочках, целый ад, населенный пройдохами в черных одеждах; прежде всего разузнайте имена этих молодчиков, сообщите их мне, и уж тоща мы попытаемся одних обольстить сладкими речами, а других — деньгами.

— За сладкими речами остановки не будет, — отвечал Роже, — говорить красно я умею, недаром же я штудировал риторику с аббатом Дюбюкуа, человеком весьма сведущим, и обучался в классе философии у иезуитов в Амбуазе; но что касается денег, тут дело обстоит хуже: отец дал мне всего пятьдесят луидоров, с тем чтобы я прожил на них в Париже полгода, а я за первые два дня уже промотал двадцать пистолей.

— Любезный мой шевалье, я же говорил вам, что настоящим дворянам не следует тревожиться из-за такого рода вещей. Хорошенько пошарьте в моем кошельке, у меня ведь около шестидесяти тысяч ливров годового дохода, их было бы не так-то легко потратить, не будь у меня управляющего. А потому берите, друг мой, берите, вы мне все вернете, когда станете миллионером.

— А вдруг я проиграю тяжбу? — спросил Роже.

— Ну что на это сказать, шевалье?! Не казнить же вас в случае неудачи. Соберем тоща те деньги, что у вас останутся, отправимся в игорный дом и поставим их на карту. Не может же человек вечно проигрывать: фортуна должна будет вас вознаградить, и она это сделает.

— Ну это слишком зависит от случая, любезный маркиз.

Должен признаться, что будущее представляется мне не в столь уж розовом свете.

— Вот- вот, сетуйте на судьбу, это куда как справедливо! Если вы недовольны жизнью, что ж тоща говорить Бардану и Тревилю? Кстати, мой милый, если вас спросят о них, не забудьте ответить, что они поссорились во время игры в мяч и потом проткнули друг друга шпагами. А ежели кто-либо проявит чрезмерное любопытство и станет добиваться, откуда вам это известно, скажите, что обо всем вам рассказал я.

— Хорошо, — ответил Роже, направляясь к дверям.

— И еще одно напоследок: завтра утром пошлите осведомиться, умер ли господин Коллински или еще жив. Уж это-то вы обязаны сделать. Коли он умер, в добрый час, и делу конец. Коли нет — справляйтесь о нем каждый день, пока он не отдаст Богу душу либо не поправится. Да, если не ошибаюсь, вы малость поцарапали и саксонца?

— Кажется, я проткнул ему шпагой плечо.

— Ах, вам только кажется! Ну что ж, в таком случае убейте двух зайцев разом: пусть ваш человек осведомится заодно и о его здоровье.

— Но как узнать их адреса?

— Петипа сообщит их вам завтра утром.

— А кто такой Петипа?

— Мой скороход.

— Отлично. Доброй ночи, маркиз.

— Благодарю за пожелание, но только я в этом сильно сомневаюсь. У меня чертовски ноет запястье. Скотина Коллински! Не мог ткнуть меня шпагой куда-нибудь еще! Какие все же грубияны эти венгры… Ну ладно… Доброй ночи, друг мой! Помните, с нынешнего дня мы с вами друзья до гробовой доски.

Возвращаясь к себе в гостиницу, шевалье думал о том, что в тот день он если и не убил, то, во всяком случае, сильно покалечил человека; и Роже удивлялся, что, несмотря на заповеди Господа Бога и церкви, предписывающие нам любить ближнего своего как самого себя, повторяю, Роже удивлялся, что не испытывает особых угрызений совести.

Больше того, когда шевалье увидел, что Коллински упал, он не только не ощутил ни малейшего сожаления, но, напротив, ощутил живейшую радость: справедливо замечено, что чувство самосохранения неизменно одерживает верх над всеми прочими нашими чувствами.

Одно только немного успокаивало нашего героя, уже невольно начинавшего дурно думать о самом себе: ведь оба его новых приятеля сразу же позабыли о несчастном Тревиле, который был убит на дуэли; правда, д’Эрбиньи — мы уже говорили об этом — вспомнил, что он остался должен Тревилю сотню луидоров, но это обстоятельство, пожалуй, не всплыло бы так быстро в его памяти, если бы злополучный Тревиль остался в живых.

А между тем Кретте и д’Эрбиньи были уже лет десять или двенадцать связаны узами дружбы с погибшим. Но ведь у Тревиля, без сомнения, были отец, мать, возлюбленная, и его смерть, должно быть, повергла их в сильное горе. Роже вздрогнул, подумав, что у него тоже есть отец, мать и невеста, и вполне могло случиться, что сейчас он лежал бы бездыханный на земле, как Тревиль, а не предавался бы философским размышлениям.

Мысль эта заставила шевалье ускорить шаг: ему захотелось немедля написать в Ангилем и излить на тех, кого он любил, чувства, переполнявшие его сердце.

Роже и в самом деле написал письмо отцу и матери; он был так счастлив, что радость его буквально переливалась через край. До чего прекрасной кажется жизнь человеку, чудом избежавшему смерти, особенно если к сознанию, что он уцелел, присоединяется еще и гордость из-за одержанной победы! Еще одно соображение успокаивало Роже: отныне он больше не будет ощущать колотье в сердце, которое свидетельствует о нерешительности, свойственной порою и храброму человеку; теперь не только он сам сознавал свою силу, отныне о ней знали и другие.

В письме к матери шевалье умолял ее не забывать, что, помимо любви к ней и к отцу, единственным и неповторимым его чувством остается привязанность к мадемуазель де Безри; затем он просил баронессу сделать так, чтобы в их родных краях узнали, что он, Роже, вхож в дом маркиза де Кретте и уже начал жить так, как и должно жить дворянину в Париже. Потом он в подробностях описал свой новый наряд, мельком упомянул, что его появление в обществе не осталось незамеченным, и осведомился, может ли он надеяться на скорое получение следующих пятидесяти луидоров. В конце письма был постскриптум для Констанс, занимавший целых полторы страницы.

В своем письме к барону — шевалье посчитал бы кощунством смешивать сердечные чувства с денежными делами — Роже излагал все опасения метра Кокнара; он подробно обрисовал те опасности, какими тяжба угрожала скромному состоянию д’Антилемов: в глубине души наш самонадеянный герой был уверен, что отныне перед ним ничто не устоит и он непременно выиграет тяжбу, а потому ему хотелось даже слегка преувеличить подлинные трудности, дабы его победа показалась еще более блистательной.

Постскриптум второго письма был посвящен Кристофу: славный конь отдыхал и досыта ел овес в конюшне гостиницы "Золотая решетка".

Между тем дело, которое привело шевалье в Париж, мало-помалу прояснялось; виконт де Бузнуа умер от апоплексического удара, не позаботившись ни устно, ни письменно выразить свою последнюю волю, ибо сей достойный дворянин полагал, что проживет на свете еще лет десять, а то и двенадцать. Его особняк, стоявший на площади Людовика Великого, внезапно опустел; сын индианки — так все еще называли жену, которую виконт де Бузнуа некогда привез из-за моря, — повторяю, сын индианки прибыл в столицу, чтобы вступить в права наследства; однако у него не оказалось никаких бумаг, подтверждающих эти его права, и потому особняк опечатали, а на все имущество покойного наложили секвестр.

Роже твердо решил: как только у него выпадет свободная минута, пойти и осмотреть особняк; ему надо было занести свою визитную карточку к г-ну Коллински, живущему на улице Капуцинок, и к графу Горкойну, жившему возле Ферм-де-Матторен; шевалье воспользовался этим и по пути остановился перед своим будущим владением.

Он узнал особняк, потому что все двери и окна там были наглухо закрыты; этот большой и красивый дом мог стоить триста тысяч ливров — сумма для того времени огромная. Роже сразу же обратил внимание на украшавший ворота небольшой каменный щит, на котором был выбит герб покойного, и решил, что, как только успешный исход тяжбы позволит ему это сделать, он выбьет там собственный герб и ублажит тем самым свое тщеславие. Юноша то подходил к особняку вплотную, то немного отступал, чтобы получше разглядеть его с разных сторон, и вдруг он заметил какого-то человека: тот пришел почти одновременно с ним, проделываю такие же самые маневры, да и вид у незнакомца был столь же сосредоточенный, как и у самого Роже; по этой причине шевалье более внимательно оглядел его.

Точный возраст этого человека угадать было нелегко, хотя можно было сказать наверняка, что ему не меньше двадцати пяти и не больше сорока лет; лицо у него было желтооранжевого цвета, почти такого же оттенка были даже белки глаз; у него были острые ослепительно белые зубы и черные как смоль волосы; его необычайно яркий наряд был богато расшит, по животу были пущены две цепочки для часов, все пальцы унизаны алмазными перстнями; на противоположной стороне улицы его ожидала золоченая карета, на ее козлах восседал кучер, еще более желтый, нежели его хозяин, а возле дверцы стоял слуга в костюме ласкара, еще более желтый, чем кучер.

В ту самую минуту, когда шевалье заметил странного незнакомца, тот, в свою очередь, должно быть, заметил его; оба несколько раз подряд переводили взгляды с особняка друг на друга, а затем снова на особняк; внезапно парадная дверь приотворилась, чтобы пропустить одетого в черное платье мужчину, походившего на судебного пристава; оба наших любителя недвижимости разом кинулись к заветной двери и просунули головы в щель, причем проделали они это столь поспешно, что стукнулись лбами.

Роже, как человек весьма учтивый, принес незнакомцу свои извинения, а тот лишь что-то проворчал в ответ. Ворчание его можно было, видимо, передать такими словами: "Вот дьявол! У этого молодца голова как медный котел".

Потом оба одновременно воскликнули:

— Право же, до чего великолепный особняк!

— Не правда ли, сударь? — спросил Роже.

— Да, я тоже так думаю, — ответил незнакомец.

— когда выполют траву, которой порос двор…

— А когда заново покрасят двери и ставни…

— когда днем вид тут будут оживлять красивые экипажи и чистокровные лошади…

— А ночью все будет освещено множеством огней…

— Тоща, ей-Богу, у меня будет один из самых великолепных особняков в Париже, — закончил Роже.

— Виноват, сударь, — возразил незнакомец, — вы хотели сказать, что у меня будет один из самых великолепных особняков в Париже.

— Нет, я сказал не "у вас", а "у меня".

— Но кто вы, собственно, такой?

— Я кузен виконта де Бузнуа.

— А я, милостивый государь, его пасынок.

— Как? Стало быть, вы Индиец?

— А вы провинциал?

— Милостивый государь, — резко сказал Роже, — вы выражаетесь неучтиво; я и в самом деле приехал из провинции, но это вовсе не означает, что я провинциал: я друг маркиза де Кретте, виконта д’Эрбиньи, шевалье де Кло-Рено и не далее как вчера трижды ранил шпагой некоего венгра-магната, который не вам чета.

— Что вы хотите этим сказать, сударь?

— Я хочу этим сказать, сударь, — продолжал Роже, — что, коль скоро мы по счастливой случайности встретились, я имею честь сделать вам небольшое предложение.

— Речь идет о полюбовной сделке?

— Вот именно, сударь.

— Что же вы предлагаете? Говорите.

— Видите ли, суд человеческий — вещь всегда сомнительная, а потому я и предлагаю поручить судьбу нашей тяжбы Божьему суду, как поступали в старину рыцари; давайте встретимся вдвоем позади монастыря Дев Святого Причастия.

— Стало быть, дуэль?! — воскликнул Индиец, становясь из оранжево-желтого бледно-желтым.

— Если вы меня убьете, — отвечал Роже, — особняк ваш и никто этого оспаривать не станет. Если же я убью вас, не нужна будет никакая тяжба.

— Благодарю покорно, сударь, ответил Индиец, отступая к своему экипажу. — Я уверен, что выиграю тяжбу, но отнюдь не уверен, что смогу первый нанести вам удар шпагой, а посему, с вашего соизволения, давайте-ка лучше положимся на суд человеческий.

Индиец уселся в карету, захлопнул все дверцы и опустил стекла, после чего лошади помчались во весь опор.

— Черт побери! — вырвалось у Роже. — Да он, видать, оригинал.

И шевалье пошел дальше, чтобы оставить свою визитную карточку в приемной г-на Коллински, который еще не умер, и в приемной графа Горкойна, который для человека в его положении чувствовал себя вполне сносно.

Затем Роже поспешил в особняк де Кретте, чтобы узнать, нет ли каких новостей; он подробно рассказал своему другу о встрече и о разговоре с Индийцем.

Маркиз все еще жестоко страдал от боли в запястье, что не мешало ему уже с утра сделать два или три визита, чтобы ввести в заблуждение досужих людей, прослышавших о том, будто он дрался на поединке и был ранен. Такая предосторожность была отнюдь не лишней, ибо происходившая накануне дуэль наделала много шума; но так как никого из ее участников не удалось задержать на месте, а оба мертвеца хранили самое глубокое молчание, то неприятностей ни для кого не воспоследовало.

Поэтому ничто не мешало маркизу заняться тяжбой шевалье и нанести вместе с ним несколько деловых визитов.

Разбирать тяжбу поручили трем судьям и советнику, составлявшему подробный доклад по делу.

Маркиз и шевалье решили прежде всего посетить судей.

То были превеликие оригиналы, и у каждого из них имелся свой любимец: один судья обожал кошку, другой — обезьяну, третий — попугая. Шевалье выказал необычайную любезность ко всем трем судьям, а маркиз — не меньшее внимание к милым их сердцу тварям; однако, как только посетители пытались завести речь о деле, хозяева тут же давали им понять, что предпочитают беседовать о чем-либо другом.

А советник, готовивший доклад по делу, оказался столь суровым пуританином, что и вообще не захотел принять посетителей.

— Черт побери! — воскликнул маркиз. — Мне это кажется весьма дурным предзнаменованием, шевалье.

Между тем в один прекрасный день стало известно, что дело наконец затребовано в суд. Прошло уже два месяца, да, ровно два месяца понадобилось для того, чтобы должным образом составить все нужные бумаги, пополнить опись имущества, изучить претензии и права тяжущихся сторон. Все это время Роже обдумывал, не лучше ли ему пойти на мировую с сыном индианки. Однако маркиз де Кретте воспротивился любым попыткам такого рода, поскольку Индиец всюду громогласно заявлял, что дело его верное и что он представит суду бесспорные доказательства своих прав на наследство; познакомившись с ними, господа д’Ангилемы, и отец и сын, будут вынуждены с позором отказаться от всех своих притязаний.

А пока что разбирательство тяжбы происходило с обычной медлительностью, ведь правосудие не только слепо, но и хромоного. Всякий раз, отправляясь во Дворец правосудия и Сен-Шапель, шевалье испытывал тягостное чувство. И все же каждую неделю можно было увидеть его карету, вернее, карету маркиза де Кретте, вблизи главного здания суда или возле одного из его флигелей. Обычно это происходило на другой день после получения очередного послания от барона, который исправно писал сыну каждые семь дней.

Не будь Роже близким приятелем маркиза де Кретте, в чьем лице он обрел сразу друга, банкира и советчика, ему бы, возможно, пришлось просить пощады у сына индианки, ибо тот вел борьбу, не стесняясь в деньгах.

Надо сказать, что сильнее всего терзала шевалье мысль о злосчастной бумаге, будто бы подтверждавшей бесспорные права Индийца. А барон д’Ангилем в каждом новом письме сына находил новый повод для тревоги и вовсе лишился сна.

"Постарайся во что бы то ни стало дознаться, — постоянно писал он Роже, — что представляет собою эта пресловутая бумага: обычное завещание, субституцию или же дарственную".

Роже изо всех сил старался это узнать, но тщетно.

Он собрал военный совет, состоящий из маркиза де Кретте, д’Эрбиньи, де Кло-Рено и де Шастелю, дабы решить, что же делать дальше. Кто-то указал ему на некоего Вейера, тот брался за всякого рода трудные и щекотливые дела: добывал сведения о тщательно запрятанных бумагах, обследовал прочно запертые несгораемые ящики и даже похищал нужные акты и документы. Легко понять, что речь шла не о том, чтобы выкрасть бумагу у противной стороны, а лишь о том, чтобы снять с нее копию, дабы стряпчим Роже легче было ее оспорить. Однако совет, состоящий из дворян, единодушно отверг такую попытку как бесчестную.

Однажды виконт д’Эрбиньи, казалось, нашел способ все уладить. Проходя вблизи ворот Конферанс, он увидел в экипаже мужчину и по описаниям Роже сразу же узнал в нем Индийца: тот ехал с женщиной, которая некогда была любовницей самого д’Эрбиньи, а ныне, видимо, находилась в близких отношениях с противником шевалье. На правах преданного друга д’Эрбиньи решил, что теперь самое подходящее время покончить с тяжбой, поглощавшей состояние д’Ангилемов и лишавшей покоя все это почтенное семейство.

Вот почему виконт сделал знак кучеру остановиться, весьма дерзко подошел к дверцам кареты и пристально поглядел на даму: то была актриса театра "Комеди Франсез" некая мадемуазель Пуссет. Она тотчас узнала виконта, которого в свое время очень любила, и нежно улыбнулась ему.

— Милостивый государь и вы, сударыня, — начал д’Эрбиньи, — как вы оба смотрите на то, чтобы поужинать втроем? Черт побери! Думается, мы славно провели бы время…

— Я вас не знаю, сударь, — с раздражением отозвался Индиец, и белки его глаз приобрели темно-желтый оттенок, — а я не привык садиться за стол с незнакомыми людьми.

— Но ваша дама хорошо меня знает и может подтвердить, что я человек из общества. Пуссет, дружочек, — продолжал д’Эрбиньи, — прошу вас, окажите любезность и представьте меня своему спутнику…

— Представляю вам виконта д’Эрбиньи, — со смехом сказала Пуссет, которую позабавила дерзость ее прежнего любовника.

— Так-так, превосходно… Д’Эрбиньи… д’Эрбиньи… — пробормотал Индиец, — кажется, я припоминаю это имя… Ведь вы друг юного д’Ангилема и умышленно ищете со мной ссоры, с тем чтобы наследство господина де Бузнуа досталось ему… Поищите, поищите других простаков, любезный виконт! Мой поверенный предупреждал меня о возможностях такого рода.

— Я и в самом деле имею честь принадлежать к числу друзей шевалье д’Ангилема, он, кстати сказать, не чета не только вам, но даже мне. Однако вы нанесли мне смертельную обиду, приписав намерение, о коем только что упомянули. Так что, сударь, я вижу, что вы просто неотесанный дикарь. А посему прошу сказать, когда и где мои секунданты могут встретиться и переговорить с вашими?

— Вот-вот! Решили действовать обходным путем, чтобы добиться своей цели: вы снова предлагаете мне дуэль! Ну нет, дайте мне сперва выиграть тяжбу, а там уж мы поглядим.

Неожиданный конец фразы показался виконту настолько смешным, что он громко расхохотался.

— Черт побери, — обратился он к уроженцу Малабара, — вижу, нрав у вас просто очаровательный, и буду счастлив поужинать вместе с вами ради одного удовольствия познакомиться поближе. Ежели вы так милы еще будучи трезвым, то, должно быть, просто неотразимы, когда малость захмелеете.

— Еще один способ завладеть наследством, — буркнул Индиец, — вы хотите меня отравить. Слуга покорный!

— Ах, да вы просто болван, — воскликнула мадемуазель Пуссет, — и я не желаю больше ни минуты оставаться в вашей карете! Отворите дверцу, виконт, я ужинаю с вами.

Д’Эрбиньи распахнул дверцу кареты, и мадемуазель Пуссет спрыгнула на мостовую; потом оба попрощались с набобом — виконт слегка кивнул ему головой, актриса сделала реверанс — и ушли рука об руку.

И тут мадемуазель Пуссет объявила виконту, что Индиец — самый нелепый из всех мужчин, каких она когда-либо встречала: он говорит только о своем наследстве, в каждом человеке видит лазутчика шевалье д’Ангилема, не далее как в тот самый день он обращался к начальнику уголовной полиции с просьбой дать ему охрану и чуть было не добился этого.

Д’Эрбиньи счел эти сведения весьма серьезными и на следующее утро, расставшись с мадемуазель Пуссет, поспешил к маркизу де Кретте и все ему рассказал. Маркиз заключил из его рассказа, что Индиец уже потратил кучу денег на ведение тяжбы, а кроме того, видимо, нашел себе поддержку в морском министерстве, где хорошо знали виконта де Бузнуа.

В своем очередном письме Роже поставил барона в известность обо всех этих досадных обстоятельствах.

С каждым днем появлялись новые и весьма тревожные признаки; вскоре распространился слух, будто сын индианки предъявил трем судьям бумагу, на которой зиждились его притязания, и все трое якобы заверили его в том, что он выиграет тяжбу. Новость эта как удар грома поразила сторонников д’Ангилема. И в маленьком содружестве дворян начали смотреть на тяжбу как на дело безнадежное: подумывали уже о том, где изыскать деньги для покрытия огромных расходов, связанных с судебным разбирательством, и сумм, что будут присуждены в пользу пасынка виконта де Бузнуа, ибо гражданский иск первым предъявил барон д’Ангилем. Расходы эти могли достигнуть шестнадцати тысяч ливров; сверх того, метр Кокнар требовал в уплату за свои труды четыре тысячи ливров; пребывание шевалье в столице с учетом денег, которыми его ссужали друзья, обошлось приблизительно в пять тысяч ливров; таким образом, после проигрыша тяжбы от скромного состояния барона ничего бы не осталось и близился день, когда горестная правда должна была предстать перед ним безо всяких покровов.

В этих обстоятельствах маркиз де Кретте вел себя по отношению к шевалье безупречно: он предложил ему десять тысяч экю, сказав, что Роже возвратит их, когда ему заблагорассудится; однако шевалье ответил, что ни он, ни его отец не возьмут в долг такую сумму, ибо им заранее известно, что они не смогут ее вернуть; Роже заявил, что перенесет удар, рассчитывая лишь на собственные возможности, и в случае неудачи вступит в один из полков, направляющихся во Фландрию.

Д’Эрбиньи со своей стороны делал все что мог. Пользуясь своим влиянием на мадемуазель Пуссет, он уговорил ее вернуться к Индийцу, с тем чтобы она попыталась удостовериться, существует ли на самом деле пресловутая бумага, а если ее не существует, то постаралась бы выведать, на что же рассчитывает противник Роже.

Тем временем сам шевалье отправился к своим стряпчим — метру Браншю и метру Вернике; он попросил их ни перед чем не останавливаться и ничем не пренебрегать в своих хлопотах по тяжбе. Однако, несмотря на присущее всем судейским самомнение, они в ответ только горестно покачивали головами и сетовали на то, что их, мол, вовлекли в столь гиблое дело. Роже стал допытываться, что именно они имеют в виду, и стряпчие признались, что трое судей, с которыми они беседовали по поводу тяжбы, не оставили им почти никакой надежды. Они посоветовали шевалье еще раз посетить судей и как можно ласковее обойтись с кошкой, обезьяной и попутаем, ибо те — единственная отрада этих служителей правосудия. Но этот совет стряпчих походил на совет врачей, которые посылают больного на воды только для того, чтобы их не упрекнули в небрежении, так сказать, для очистки совести. Когда бы они только знали, прибавили в заключение стряпчие, что противная сторона располагает столь бесспорной бумагой, как та, какую она, по слухам, собирается представить суду, они ни за что на свете не взялись бы за столь безнадежное дело. Шевалье не решался, да и не мог посулить им золотые горы, а потому только понурил голову, услышав их удручающие речи; памятуя, что он всего лишь доверенное лицо своего отца, Роже в точности пересказал в письме все жалобы стряпчих, жалобы, надо признаться, малоприятные.

Однако с особой силой отчаяние Роже сказалось в его письме к баронессе. Он оплакивал в нем не только проигрыш тяжбы и как следствие этого потерю состояния, но также и самую страшную из всех возможных утрат — утрату Констанс; надо заметить в похвалу нашему герою, что нежный образ Констанс постоянно был с ним — и на званых обедах, и в ходе поединка, и в часы прогулок верхом, и во время деловых визитов.

Шевалье рассказал маркизу де Кретте о том, что стряпчие посоветовали еще раз переговорить с судьями. Роже набил карманы пирожками для кошки, миндалем для обезьяны и печеньем для попугая, однако все эти знаки внимания не тронули избалованных тварей: кошка поцарапала его, обезьяна — укусила, а попугай обозвал прощелыгой.

— Вы разорены, — сказал маркиз, когда они выходили из дома третьего судьи, — вы не только проиграете тяжбу, но еще и заплатите все судебные издержки.

В тот же вечер мадемуазель Пуссет объяснила Роже и его друзьям поведение служителей Фемиды. Сами судьи были людьми в высшей степени честными и потому ничего не принимали от просителей. Однако Индиец подарил кошке перстень, стоивший две тысячи пистолей, составил дарственную в размере десяти тысяч экю на имя обезьяны и учредил пожизненную ренту в три тысячи ливров для попугая.

Что касается судебного советника, составлявшего доклад по делу, то и по отношению к нему были испробованы все способы обольщения; однако двери его дома остались заперты как для Индийца, так и для шевалье, к тому же у этого почтенного человека не нашлось любимого животного — ни дикого, ни домашнего, — и некому было даже преподнести перстень, не для кого было составить дарственную запись или учредить пожизненную ренту.

Роже и маркиз сделали последнюю попытку проникнуть в его дом, но и она не увенчалась успехом.

Да, судебный советник Буто оказался поистине человеком неподкупным!

Читатель легко поймет, что, несмотря на веселый нрав шевалье, все эти следовавшие одно за другим разочарования в конце концов повергли его в самую черную меланхолию. И в самом деле, что ожидало его впереди? Полное разорение семьи, утрата Констанс, которую он только недавно вновь обрел лишь для того, чтобы потерять вторично, и на сей раз самым жестоким образом, необходимость вступить простым волонтером в королевские войска, расквартированные в Пикардии или в Ниверне. Все это вполне могло привести человека в отчаяние. А потому Роже и отчаивался, он не желал слушать никаких утешительных слов, наотрез отказывался от развлечений, которые придумывали его друзья, чтобы хоть немного рассеять его, и все время проводил у себя в комнате в гостинице "Золотая решетка": тут он писал письма матери или слагал элегии для Констанс; прибавим, что в довершение всех бед в нем вместе с меланхолией родилась неодолимая склонность к сочинению стихов.

XIII

О ТОМ, КАК В ТУ МИНУТУ, КОГДА ШЕВАЛЬЕ СТАЛ ДОБЫЧЕЙ БЕСПРОСВЕТНОГО ОТЧАЯНИЯ, К НЕМУ ЯВИЛСЯ НЕЗНАКОМЕЦ И СДЕЛАЛ ПРЕДЛОЖЕНИЕ, КОТОРОГО НЕ ОЖИДАЛ НИ САМ РОЖЕ, НИ ТЕМ БОЛЕЕ ЧИТАТЕЛЬ

Однажды утром Роже гляделся в зеркальце, чтобы понять, вдет ли ему оскорбленное выражение лица; одновременно он пытался дописать весьма слабое, но необычайно нежное четверостишие, посвященное мадемуазель Констанс де Безри; и вот в ту самую минуту, когда он, казалось, нашел довольно богатую рифму для четвертой строки куплета, в дверь его комнаты трижды постучали.

— Войдите! — крикнул шевалье д’Ангилем.

Дверь медленно отворилась, и тот, кто стучался, вошел.

Незнакомец, чья физиономия сильно смахивала на лисью мордочку, был, несомненно, завсегдатай Дворца правосудия, видимо судейский писец, канцелярская крыса из Сент-Шапель. В последние четыре месяца Роже часто бывал в Зале потерянных шагов и по скрюченным пальцам и крючковатому носу научился сразу же распознавать любого, даже самого незаметного из приспешников Фемиды.

У посетителя были прилипшие ко лбу огненно-рыжие волосы, на обеих щеках красовались большие лиловые бородавки, глаза, подобно опалу, переливались всеми цветами радуги, у него был щербатый рот и острый подбородок, кончик которого не выдавался вперед, а почти сходился с кадыком.

"Так-так, — пробормотал Роже, — снова какое-то судебное уведомление! Если опять надо платить издержки, мне придется распроститься с последним пистолем. Ну ладно, не будем терять присутствия духа".

И он с твердостью стал ожидать, пока человек с бородавками подойдет к столу.

Пришелец отвесил низкий поклон и осведомился:

— Имею ли я честь разговаривать с шевалье Роже Танкредом д’Ангилемом, владельцем Ангилема, Герит, Пентад и прочих угодий?

Роже невольно подумал, что если он сейчас еще владеет этими землями, то в скором времени его от них освободят. Он был несколько удивлен столь торжественным вступлением, но ответил весьма решительно и твердо:

— Да, сударь, с ним самим.

— Не спрятан ли кто-нибудь в кабинете, расположенном, как я успел заметить, позади вашего алькова? — снова спросил человек с бородавками.

— Там, сударь, никого нет, — отвечал Роже. — Однако, признаюсь, вопрос ваш кажется мне весьма странным.

— А между тем дело объясняется очень просто, милостивый государь, ведь могли же вы находиться вдвоем с возлюбленной либо с приятелем. Вы достаточно хороши собой и достаточно общительны, а потому вполне уместно предположить и то и другое. Повторяю, вы могли находиться с возлюбленной или с приятелем и спрятать ее или его в своем кабинете, чтобы вам удобнее было принять посетителя.

— Я был один, сударь, — холодно сказал шевалье, — ив кабинете никого нет.

— Не соблаговолите ли вы позволить мне самому в том удостовериться? — осведомился человек с бородавками.

— Черт побери, сударь! Странно, что вы не верите мне на слово.

— О, разумеется, я вам верю, господин д’Ангилем, — отвечал незнакомец, приближаясь маленькими шажками к кабинету, — разумеется, я вам верю, ибо знаю, что вы человек чести; однако без вашего соизволения или без вашего ведома туда мог проскользнуть какой-либо нескромный человек…

С этими словами странный посетитель приоткрыл дверь кабинета и просунул в щель свою кунью голову.

— Превосходно, — проговорил он, — там и в самом деле никого нет.

"Чего хочет от меня этот чудак?" — пробормотал сквозь зубы Роже.

— А что, стены у вас тут достаточно толстые? — спросил человек с бородавками.

— Разбирайтесь в этом сами, сударь! — взорвался шевалье. — Но только знайте: вы, кажется, выведете меня из терпения.

— Не гневайтесь, милостивый государь, не гневайтесь. Я самым смиренным образом прошу простить меня за все эти предосторожности, но сейчас вы сами поймете, что они совершенно необходимы.

— Не стесняйтесь, сударь, не стесняйтесь! Загляните в шкафы, за драпировки, пошарьте под кроватью… А если вам угодно получить ключи от комода и от секретера, требуйте их безо всякого стеснения.

Незнакомец немедленно воспользовался полученным разрешением: он открыл дверцы всех шкафов, заглянул под кровать, пошарил за драпировками и даже испытующе поглядел на комод и секретер, точно хотел убедиться, может ли туда влезть человек, но два эти предмета обстановки, должно быть, показались ему слишком тесными даже для самого любопытного субъекта, и, учтиво поклонившись, он отказался взять ключи, которые шевалье уже вытащил из кармана, а после этого молчаливого отказа вновь опустил туда.

— А теперь господин д’Ангилем, — торжественно начал незнакомец, — теперь, когда я полностью удостоверился в том, что мы с вами одни, имею честь просить вас выслушать меня как можно внимательнее, ибо я собираюсь говорить с вами о деле весьма важном.

— А дело это приятное или нет? — осведомился шевалье.

— Это уж будет зависеть от вас, — отвечал человек с бородавками, — вернее, от того, как вы сами к нему отнесетесь.

Он подошел к двери, запер ее сперва на ключ, а потом и на обе задвижки.

Роже украдкой бросил взгляд на кресло, где лежала его шпага: по примеру Индийца он подумал, что к нему, чего доброго, подослали наемного убийцу, чтобы учинить расправу.

Человек с бородавками перехватил этот взгляд и поспешил успокоить шевалье улыбкой и жестом, потом он придвинул стул к креслу, в котором сидел Роже.

Юноша непроизвольно отодвинулся вместе с креслом.

Незнакомец заметил это, как прежде заметил беспокойный взгляд шевалье, и чуть заметно улыбнулся; его гаденькая усмешка как будто говорила: "Да, да, вижу, вы не слишком-то мне доверяете, но погодите немного…"

Роже молча ждал. Человек с бородавками снова огляделся вокруг, как будто уверенность, что они в комнате только вдвоем, еще не до конца успокоила его, затем, наклонившись к самому уху юноши, он прошептал:

— Сударь, как вы смотрите на женитьбу?

Шевалье бросил пристальный взгляд на собеседника. Тот решив, что Роже малость глуховат, повторил свой вопрос.

— На женитьбу? — растерянно переспросил наш герой.

— На женитьбу, — повторил незнакомец и как можно любезнее покачал головою, а на губах его опять появилась все та же гаденькая усмешка, видимо привычная для него.

— Но о какой женитьбе вы толкуете? — спросил Роже.

— О какой женитьбе? Да о самой настоящей.

— Ничего не понимаю! — воскликнул шевалье. — Ну ладно, говорите дальше!

— В таком случае, — сказал неизвестный, — я поставлю вопрос иначе.

— Извольте, сударь.

— Хотите ли вы выиграть свою тяжбу?

— Черт побери! Еще бы! — вскричал Роже. — Даже очень хочу.

— Превосходно, превосходно, — произнес человек с бородавками, все так же улыбаясь, — тогда мы столкуемся.

— Столкуемся? — повторил Роже, заерзав в кресле.

— Так вот, милостивый государь, продолжал незнакомец, — я могу помочь вам выиграть тяжбу…

Шевалье в полном восторге непроизвольно придвинулся к своему собеседнику: он и думать забыл о его гаденькой усмешке и готов был броситься ему на шею.

Сколь жалка человеческая натура: мы-то думаем, что существуют симпатии и антипатии, а ведь на самом деле все определяет корыстный интерес!

— А что для этого нужно сделать? — спросил Роже.

— Бог мой! Да почти ничего, — ответил незнакомец.

— Но все же?

— Вам надо будет жениться.

Шевалье снова пристально посмотрел на своего странного посетителя, посмотрел еще более испытующе, чем в первый раз: ему вдруг пришло в голову, что перед ним помешанный.

— Только бы он не впал в буйство, — прошептал Роже, — ведь тоща это уже не будет столь забавно.

Молчание затянулось: шевалье произнес эти слова так тихо, что человек с бородавками их не расслышал и все еще ждал ответа.

— Что же вы молчите? — спросил незнакомец.

— Итак, вы сказали… — начал шевалье.

— Я сказал, господин д’Ангилем, что вам надо будет жениться.

— Жениться? Мне?

— Именно вам, собственной персоной, потому что, коли женится кто-нибудь другой, это вашему делу не поможет.

— Полно, да вы, я вижу, шутите! — воскликнул Роже.

— Если бы я имел честь принадлежать к числу ваших близких знакомых, — возразил новоявленный сват, — вы бы, сударь, знали, что я никогда не шучу.

— В таком случае дело принимает серьезный оборот.

— Весьма серьезный, милостивый государь, — и я прошу вас так и отнестись к нему.

— Стало быть, мне придется жениться?

— Боже правый, ну, конечно.

— А на ком? — спросил шевалье, делая над собой заметное усилие.

— На ком? — повторил человек с бородавками, и на губах его опять появилась гаденькая усмешка. — На ком? Вот теперь вы коснулись самого главного.

— Вот именно, на ком? — снова спросил Роже. — Вы, конечно, понимаете, сударь, не могу ведь я жениться очертя голову: кота в мешке не покупают!

— И все же именно так вам и предстоит жениться, господин д’Ангилем.

— Скажите, а вы в здравом рассудке? Вы в этом твердо уверены? — осведомился шевалье.

— То есть как это надо понимать: уверен ли я?

— Вот-вот, уверены? Ибо в противном случае я должен вам прямо сказать, что очень спешу, что меня ждут, что мне некогда шутки шутить и что я хотел бы как можно скорее покончить с игрою, в которую мы играем.

— Но это вовсе не игра, сударь, — отвечал незнакомец самым торжественным тоном, — а уж если игра, то, во всяком случае, такая, где ставка — ваше будущее, ибо вы можете выиграть полтора миллиона ливров.

— Тогда, ради всего святого, объясните, как вас надобно понимать?

— Влюблены ли вы в кого-нибудь? — осведомился человек с бородавками, вперяя в Роже пронзительный взгляд.

Шевалье почудилось, будто переливчатые глаза посетителя буквально буравят его и взор незнакомца проникает в самую глубину его души.

— Избавьте меня, сударь, от необходимости отвечать вам, — сказал юноша, сильно покраснев.

— Коль скоро, милостивый государь, вы требуете, чтобы уважали вашу тайну, — продолжал незнакомец, — я тоже вправе настаивать на том, чтобы уважали и мою.

— Ну, это совсем другое дело! — вырвалось у Роже.

— Почему другое дело?

— Вы должны все мне открыть…

— Напротив, господин д’Ангилем, вы последний, кому я должен что-либо открыть; но я не запрещаю вам догадываться…

— Спасибо и на том! Благодарю вас за разрешение, сударь, но, по несчастью, я не мастер разгадывать загадки.

— В таком случае попробуйте сами что-нибудь разузнать, ибо я, со своей стороны, могу лишь повторить то, что уже сказал.

— Сударь, — проговорил шевалье, вставая, — вы понимаете…

— Да, милостивый государь, я понимаю, что вы человек в высшей степени бескорыстный, — ответил незнакомец, в свою очередь поднимаясь с места, — и вам безразлично, проиграете вы или выиграете свою тяжбу. В конечном счете для такого вельможи, как вы, не имеет особого значения, будет у него на полтора миллиона ливров больше или меньше.

— Черт побери! — вырвалось у Роже. — Не имеет особого значения! Ну нет, сударь, я иначе смотрю на вещи, чем вы. Но поймите сами: не могу ведь я жениться вот так… столь нелепым образом…

— Сударь, сударь, — заговорил незнакомец с видом глубочайшего сочувствия, — хорошенько запомните мои слова: вы сами не понимаете, от чего отказываетесь.

— Но скажите наконец, сударь, если я соглашусь вступить в переговоры, что я должен буду сделать?

— Коли уж переговоры такого рода начинают, их надобно доводить до конца.

— Стало быть, вы требуете от меня решительного согласия?

— Вот именно.

— И мне придется жениться?..

— Не зная даже имени невесты.

— Но это же противно здравому смыслу.

— И все-таки позвольте мне…

— Никогда, сударь, никогда!

— Это ваше последнее слово?

— Последнее, окончательное!

— Подумайте еще немного.

— Я уже думал, вернее, не стану и думать, раз речь идет о такой нелепице… Мне, мне жениться, не зная на ком, даже не видя своей невесты, не перемолвившись с нею ни единым словом, не ведая, молода она или стара, хороша собой или уродлива, глупа или умна?! Ну, знаете, любезнейший, вы, видно, совсем теряете голову!

— А вы — проигрываете ваш процесс, сударь!

И незнакомец взялся за шляпу.

В этом окаянном человеке было столько уверенности, что шевалье пришел в замешательство. Он принялся мерить комнату большими шагами: сначала шел от кровати к окну, затем от двери к комоду и в конце концов опять тяжело опустился в кресло, наблюдая украдкой за посетителем, а тот между тем с самым непринужденным видом скреб обе свои бородавки и подбородок.

— Неужели, сударь, — заговорил Роже, первым прерывая молчание, — неужели вы положительно отказываетесь дать мне хоть какие-нибудь разъяснения?

— Клянусь честью, сударь, я бы со всей охотой, — отвечал незнакомец, — но именно это мне строго-настрого запрещено.

— Скажите мне только, а молодая особа… Тьфу!.. — вырвалось у Роже, который сам прервал себя этим восклицанием. — Молода ли она, по крайней мере?

Незнакомец продолжал скрести свои бородавки.

— Ну тоща ответьте: хороша она собой или безобразна?

Посетитель перешел от бородавок к подбородку.

— Могу ли я, наконец, хотя бы осведомиться: невеста… девица она… или вдова?

Незнакомец остался совершенно невозмутим.

— Ах, да с вами и сойти с ума недолго! — вскричал Роже, ударяя себя кулаком по лбу.

— Сударь, я прощаюсь с вами до завтра, — сказал незнакомец, — хорошенько подумайте над моими словами.

— А что будет завтра? — спросил шевалье.

— Завтра в это же самое время я опять приду.

— Вы придете один?

— Нет, я принесу с собой обязательство о вступлении в брак.

— Обязательство о вступлении в брак?! — воскликнул Роже, бледнея.

— О, пусть это вас не тревожит, — отвечал незнакомец, — вы подпишите его только в том случае, если сами того пожелаете. Будьте спокойны, дорогой господин д’Ангилем, — прибавил он с обычной своей ухмылкой, — силком вас к венцу не поведут.

С этими словами таинственный посетитель, пятясь, вышел из комнаты, отвешивая еще более низкие поклоны, чем тоща, когда появился; он был уже далеко, а шевалье в полном изнеможении судорожно сжатыми и дрожащими пальцами все еще стискивал свой влажный от пота лоб.

XIV

О ТОМ, КАК ТАИНСТВЕННЫЙ НЕЗНАКОМЕЦ ПОЯВИЛСЯ ВО ВТОРОЙ РАЗ И КАК В ХОДЕ ВТОРОГО СВИДАНИЯ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ДЕЛА НЕСКОЛЬКО ПРОЯСНИЛИСЬ

Роже довольно долго не мог опомниться от удара, который так неожиданно на него обрушился; наконец, собравшись с силами, он поднялся с кресла, взял шляпу и поспешил к маркизу де Кретте, своему постоянному советчику, главной своей опоре.

По счастью, маркиз был дома.

— Что с вами?! — воскликнул он при виде шевалье. — Неужели вы проиграли тяжбу?

Кретте задал этот вопрос потому, что на его друге, как говорится, лица не было.

— Слава Богу, пока еще нет, — отвечал Роже, — ведь, как вам известно, дело будет разбираться в суде только через три дня. И даже…

— И даже?.. — повторил маркиз.

— И V меня даже появилась некоторая надежда выиграть эту тяжбу, — со вздохом закончил шевалье.

— Тоща мне кажется, у вас нет причины столь тяжко вздыхать.

— Разумеется, вам так кажется, ибо вы не знаете, на каких условиях это возможно.

— Ах! Стало быть, вам поставили условия?

— Увы! — пробормотал Роже.

И он бросился в объятия к своему другу.

— Да говорите же! — воскликнул маркиз. — Вы заставляете меня не на шутку тревожиться.

И тоща шевалье поведал маркизу о человеке с опаловыми глазами и о своем разговоре с ним. Кретте выслушал рассказ с величайшим вниманием; когда Роже закончил, он сказал:

— Все это весьма странно. Быть может, у виконта де Бузнуа осталась побочная дочь, и ее хотят пристроить. Или, быть может, мой бедный друг…

— Или, быть может… — повторил шевалье, бледнея от догадки маркиза.

— Или, быть может, сама старая индианка задумала снова вступить в брак.

Роже содрогнулся, но одно соображение тут же успокоило его.

— Это невозможно, ведь она умерла.

— Тоща с ее стороны вам, видимо, ничего не угрожает.

— Правда, бывает всякое, — спохватился Роже, — я видел людей, которых считали умершими, а они вдруг появлялись среди живых.

— Упаси Господи! — воскликнул маркиз.

— Однако не думаю, что такое может произойти и на сей раз, — прибавил д’Ангилем.

— Тоща поищем другое объяснение. А ну как тут ловушка, расставленная вашим противником? Что вы на это скажете?

— Я уже и сам подумывал; да только какая корысть господину Афгано женить меня?

Мы забыли упомянуть, что именно так звали Индийца.

— Как знать! Но, так или иначе, будьте настороже.

— Да, разумеется, я все время настороже, но это, увы, не дает мне ни единого дня отсрочки: завтра от меня ждут ответа.

— Посоветуйтесь со своим отцом.

— Но ведь отец находится в пятидесяти пяти льё отсюда; а потом я должен вам прямо сказать, маркиз, что не могу так вот взять и жениться: я люблю, просто боготворю одну юную девушку из наших краев, она сама прелесть, сущий ангел во плоти и питает ко мне такую же привязанность, какую я сам питаю к ней; если я женюсь на другой, она умрет.

— Вы так полагаете? — спросил Кретте, и на лице его отразилось сомнение.

— Я в том уверен, она дала мне слово.

— Умереть?

— Нет, жить только для меня одного.

И Роже рассказал маркизу обо всех своих приключениях, связанных с Констанс, но имени ее не назвал.

— Ничего не поделаешь, друг мой! В таком случае вам думать не о чем. Однако, что вам дороже: девица… Не будет нескромностью, если я спрошу у вас, как зовут эту барышню?

— О нет! Ее зовут Констанс де Безри.

— Черт побери! Констанс, иными словами, постоянство! Да, такое имя многое сулит.

— Вы о чем-то хотели спросить меня?

— Я хотел спросить, что вам дороже: мадемуазель Констанс де Безри или семьдесят пять тысяч ливров годового дохода?

— Будь я один, я пожертвовал бы ради нее состоянием, жизнью, всем на свете! Но, увы, у меня есть отец и мать, они боготворят меня, и мой отказ разорит их.

— Да, вы совершенно правы, шевалье, — сказал маркиз, — вы им всем обязаны. Понимаете, друг мой, это дело вашей совести, только вы один и можете принять решение.

Роже тяжело вздохнул.

Маркиз де Кретте между тем впал в задумчивость и долго о чем-то размышлял; внезапно он схватил шевалье за руку и так крепко сжал ее, что тот оторопел.

— Вы трижды обреченный человек, — проговорил маркиз, — я догадался, из какого источника идут сделанные вам предложения.

— Боже правый! — в испуге воскликнул Роже.

— Ваш человек с бородавками — какой-нибудь судья, заседатель или судебный пристав, у него дочь-горбунья, и он горит желанием выгодно пристроить ее.

— Прошу вас, маркиз, не говорите мне подобных вещей, у меня мурашки по спине бегают.

— Любезный шевалье, надо уметь говорить друзьям правду в глаза.

— Увы! — простонал Роже.

— Повторяю, — продолжал маркиз, — напишите вашему почтенному отцу и попросите у него совета; но, на мой взгляд, здесь нет места сомнению.

— Тут может скрываться и другое!.. — заговорил, жалобно растягивая слова, злополучный юноша. — Быть может, у одного из тех господ, о коих вы только что упоминали, есть дочь, и она…

— Я уже об этом подумал, — отвечал Кретте, — да только не хотел вам говорить… Какой порок вы предпочли бы?.. Я, признаюсь, предпочел бы врожденный…

— Да я попал в ужасную западню! — в бешенстве закричал Роже.

— И тем не менее надо выбирать, — сказал маркиз, — третьего не дано. Либо вы проиграете тяжбу, либо вам придется, закрыв глаза, прыгнуть в пропасть.

— Увы, горе мне! — пробормотал Роже.

— Бедный мой друг, вы попали в ловушку, — снова заговорил Кретте, глубоко тронутый отчаянным положением шевалье. — Однако не стоит уж так убиваться до второго визита вашего таинственного гостя; улучите минуту, когда этот окаянный человек запрется с вами в комнате, потрясите его хорошенько и потребуйте, чтобы он объяснился начистоту, если нужно — даже пригрозите ему. Ну а коли он откажется, вы тоже откажитесь; я же спрячусь за дверью, а потом последую за этим исчадием ада, если понадобится, до самой преисподней. И мы вознаградим себя, по крайней мере, тем, что отомстим ему, уж в этом я вам ручаюсь.

— Так-то оно так, но тяжбу я проиграю.

— Ах, черт побери, ничего не поделаешь, мой милый! Чем-то надо поступиться.

Поскольку все, что могли сказать друг другу шевалье и маркиз, никак не двигало дело вперед, Роже попрощался и пошел к себе в гостиницу "Золотая решетка".

Он было совсем собрался написать отцу, но потом рассудил, что письмо четыре дня пойдет до Лоша, и если даже предположить, что барон отправит ответ с той же почтой, то отцовское послание будет идти в столицу еще четыре дня, что вместе составит уже целую неделю. Между тем судебное решение ожидалось через три дня, так что ответ из Ангилема никак не мог прийти вовремя, а бедный юноша так нуждался в поддержке отца, дабы принять какое-либо решение!

Время шло, а шевалье все сидел в одиночестве, проливал горькие слезы и рвал на себе волосы, с отчаянием думая о будущем; он громко призывал Констанс и мысленно прощался с родными местами, с Гаренским лесом, с лучшими воспоминаниями отрочества; он упрекал себя в глупости, в том, что он такой простофиля, и с болью соглашался со справедливыми словами маркиза, который, выслушав рассказ о пасторальной любви Роже и мадемуазель де Безри, о появлении Констанс в комнате шевалье, о бегстве молодых людей и о их пребывании у священника в селении Шапель-Сент-Ипполит, воскликнул: "До чего же вы были простодушны, д’Ангилем! До чего же вы были наивны, распрекрасный мой Роже! До чего же вы были глупы, мой бедный друг!"

И теперь Роже повторял вслух:

— О да, до чего я был глуп! До чего наивен! До чего простодушен!

Читатель видит, что пребывание в Париже уже начало оказывать заметное влияние на нашего героя.

Однако неумолимая судьба была тут как тут и протягивала к нему свою медную руку с железными шипами. Каждая минута стоила дня, а каждый день стоил года. На следующее утро человек с бородавками, точный, как само время, и неотвратимый, как смерть, должен был появиться снова.

Роже провел всю ночь в поисках выхода из создавшегося положения; нечего говорить, что он так ничего толком и не придумал.

Наступило утро. Шевалье ожидал человека с бородавками, вооружившись множеством встречных предложений и подготовив целый арсенал каверзных вопросов.

Посетитель не заставил себя ждать. В назначенный час, минута в минуту, Роже, который весь обратился в слух, различил шум шагов на лестнице; шаги эти затихли у его двери, затем в нее трижды постучали и наконец после слова "Входите!" — его дрожащим голосом произнес шевалье — дверь отворилась и вошел роковой посланец, еще более угодливый, смиренный и медоточивый, чем накануне.

Он медленно обвел глазами комнату, затем еще раз внимательно огляделся вокруг.

— Вы и нынче один? — спросил он.

— Убедитесь сами, — отвечал шевалье.

Незнакомец с той же тщательностью, что и в прошлый раз, вновь осмотрел комнату и стоявшую в ней мебель, после чего вплотную подошел к Роже; юноша был так бледен, словно ему предстояло взойти на эшафот.

— Ну как, господин д’Аыгилем, обдумали вы мое предложение? — спросил таинственный посетитель.

— Больше того, я не только все хорошенько обдумал, но я вас разгадал, сударь, — ответил Роже, — а потому давайте говорить без обиняков и покончим с этим делом.

— Таково и мое заветное желание, милостивый государь, — отвечал человек с бородавками, низко поклонившись.

— Вас послал ко мне некто, желающий избавиться от своей дочери.

— Избавиться? О милостивый государь, какое грубое слово!

— Не станем препираться из-за слова. Впрочем, я, к сожалению, уверен, что оно тут самое уместное.

— И все же я хотел бы разубедить вас…

— Дальше. Отец этой особы — один из тех судей, что разбирают мою тяжбу, не так ли? — спросил Роже, пристально глядя прямо в опаловые глаза человека с бородавками.

Тот в свою очередь уставился на юношу с удивленным видом, и во взгляде его можно было прочесть почти что восхищение.

— Да, верно, милостивый государь, вы угадали.

— Ну, я в том и не сомневался! — торжествующе воскликнул шевалье.

— Но что из этого следует? К чему послужит ваша догадка?

— К чему послужит? Теперь я твердо уверен, что если не женюсь, то проиграю тяжбу.

— И столь же твердо можете быть уверены, что выиграете ее, коли женитесь.

— Все это весьма грустно, — со вздохом сказал Роже.

— Сударь, — продолжал незнакомец, — напрасно вы жалуетесь, ведь вы на верном пути к богатству. Действуйте же, господин д’Ангилем, действуйте. Вот вам мой совет.

— Стало быть, по-вашему, я, дворянин, чья честь ничем не запятнана, должен жениться на дочери человека, торгующего правосудием!

— Остается только пожалеть, господин д’Ангилем, что вы так смотрите на вещи, — ответил посетитель, — но ведь этак смотреть на жизнь просто нелепо, уж простите меня за резкость! Человек пользуется влиянием, он оказывает услугу своим друзьям и этим обязывает их к признательности, а поскольку признательность — закон возвышенных душ, то и друзья в свой черед оказывают ответную услугу.

— Да, я все понимаю, но только девица…

— Что девица?

— Девица эта… и в самом деле девица?

Незнакомец хихикнул.

— Или вдова? — продолжал шевалье.

Незнакомец хихикнул чуть громче.

— Черт побери, сударь! — в бешенстве вскричал шевалье. — Да вы, кажется, смеетесь надо мной!

— Боже упаси, господин д’Ангилем! Я смеюсь лишь над вашими страхами.

— Возможно, они и неосновательны, — продолжал Роже, — но ведь вы сами принуждаете меня покупать кота в мешке!

— Тем приятнее будет ожидающий вас сюрприз, господин д’Ангилем.

— Ах!.. Не могу же я удовольствоваться вантами словами, сударь. Дайте мне хоть одним глазком взглянуть на девицу… на юную особу… на особу, на которой я должен жениться… словом, на ту даму, о ком идет речь…

— Невозможно, милостивый государь, невозможно.

— Но послушайте… ее отец… позвольте мне взглянуть хотя бы на отца… Ведь это такая малость!

— Напротив, милостивый государь, вы даже сами не понимаете, о чем просите: коли вы увидите отца, то уже через сутки узнаете, кто его дочь и какова она.

— Вы меня с ума сведете, — пробормотал шевалье.

— Послушайте, господин д’Ангилем, — продолжал человек с бородавками, стараясь говорить как можно мягче, — да не отчаивайтесь вы так: поверьте мне, дело-то стоящее, вы потом сами станете раскаиваться, что были так неуступчивы, ибо, поддаваясь всем этим мелким соображениям, которые, как я замечаю, увы, оказывают на вас столь сильное влияние, вы рискуете потерять полтора миллиона ливров и проиграть тяжбу. Да вам еще придется заплатить тридцать, а то и все сорок тысяч ливров судебных издержек.

Между тем, женившись, вы получите свои полтора миллиона, получите сверх того мебели и иных предметов обстановки на шестьдесят тысяч экю, драгоценных камней и украшений больше чем на полтораста тысяч ливров, не считая наличных денег в шкатулке, а шкатулка-то тяжелехонькая, уж за это я ручаюсь, сам присутствовал, когда ее опечатывали.

— Ах так! Тоща позвольте еще один вопрос.

— Спрашивайте, милостивый государь, спрашивайте, и, коли я только смогу на него ответить, непременно отвечу.

— Почему мой будущий тесть, — спросил Роже, — не предложил свою дочь моему противнику, господину Афгано?

— Да потому, что он решил отдать предпочтение вам.

— Весьма обязан!

— Ведь Индиец уродлив, а вы красивый юноша; креме того, ваш противник, быть может, и важная персона в своей стране, но у нас его знатность никем не признана; короче говоря, имя д’Ангилем гораздо приятнее звучит для французского уха, чем какое-то дикое имя Афгано. Госпожа Афгано! Сами посудите: как возгласить подобное имя при дворе?! И тем не менее, несмотря на все это, коли вы нынче откажетесь…

— Что будет, если я нынче откажусь?

— Я завтра же отправлюсь к господину Афгано.

— Стало быть, отцу не терпится пристроить свою дочку?

— Да, она уже девица на выданье.

— Охотно верю. Словом, выбор остановили на мне, чтобы меня погубить.

— Повторяю, милостивый государь, вы просто неразумны, такие речи приличествуют разве что зеленому юнцу. Вам предлагают полтора миллиона ливров, они сами плывут вам в руки, для этого вас отыскивают в самой жалкой комнате самой жалкой гостиницы, а вы при этом утверждаете, будто вас хотят погубить! Ах, поистине, вы меня приводите в отчаяние.

— А может быть, мы столкуемся полюбовно, сударь? — спросил шевалье. — Не возьмет ли тот, кто прислал вас но мне, сто, двести, ну пусть даже триста тысяч ливров? Я их уступаю, я их предлагаю, я их дарю ему!

— То, что вы мне предлагаете, господин д’Ангилем, противно здравому смыслу: сто тысяч экю, каковые вы готовы отдать, уже и так не ваши, они составят приданое вашей будущей жены.

— Как? Приданое моей будущей жены?

— Разумеется! Беря в жены юную особу, вы признаете что за ней дают приданое в сто тысяч экю; по-моему это вполне естественно, коль скоро ее отец дает вам возможность получить полтора миллиона ливров.

— Вы сказали "юная особа", сударь! — воскликнул шевалье. — Да, вы именно так сказали. Стало быть, невеста молода?

— Вы счастливец, господин д’Ангилем, редкостный счастливец! Соглашайтесь, говорю вам, соглашайтесь.

— Послушайте, вы ведь меня знаете, я живу не таясь, у меня нет никаких тайн, я не прячу карт, а играю в открытую…

— Вот и будьте хорошим игроком до самого конца.

— Я и сам того хочу; но мне нужно доказательство ваших возможностей, свидетельство вашего влития.

— Какое вам угодно доказательство?

— Судебное решение ожидается послезавтра, пусть его отложат на неделю, и в обмен на это я дам свое согласие; правда, ставлю еще два условия.

— Какие именно?

— Невеста не должна быть уродлива, и она не должна быть, тьфу, вернее, должна быть…

— Я вас понимаю, господин д’Ангилем.

— Ну и как?

— Я согласен.

— Как вас надо понимать? Вы ручаетесь, что…

— Да, именно.

— В таком случае вот вам мое слово.

— Стало быть, через десять дней?

— Через десять дней.

— Я приду к вам утром того дня, когда будут выносить судебное решение.

— Я вас жду.

— В добрый час, господин д’Ангилем, в добрый час! Ах, милостивый государь, вы родились под счастливой звездою!

Человек с бородавками взял шляпу и вышел, пятясь и отвешивая самые почтительные поклоны.

Однако минут через пять он возвратился возмущенный.

— Сударь, — заговорил он. — Как видно, вы добиваетесь огласки, полагая, что вас это спасет, и потому ваш друг, маркиз де Кретте, устроил засаду: он сидит в своей карете в двадцати шагах от гостиницы и ждет, пока я выйду; не отпирайтесь, я узнал ливрею его слуги и гербы на карете. Да только зря вы так поступили, поймите хорошенько: отсрочка, о которой мы условились, накладывает обязательства не только на нас, но и на вас. Ежели за эти дни наши планы получат огласку, ежели что-либо каким-нибудь образом станет известно, ежели какой-либо шаг с вашей стороны покажется нам подозрительным, то я — единственный свидетель, понимаете, единственный свидетель — буду все отрицать, и вы с позором проиграете тяжбу.

Шевалье был ошеломлен этой неожиданной угрозой, она заранее обрекала на неудачу его тайные замыслы: мы уже говорили, что маркиз и он задумали узнать имена корыстолюбивых интриганов и заставить этих мучителей Роже пережить столь же неприятные минуты, как те, какие по их милости выпали на его долю.

Видя, что он изобличен, юноша потерял присутствие духа.

— Что мне надобно сделать, сударь, — спросил он у незнакомца, — чтобы успокоить вас?

— Вы первый выйдете на улицу, милостивый государь, — ответил тот, — и лишь когда я увижу, что вы уехали вместе с маркизом, я сам покину гостиницу.

Роже взял шляпу и уныло поплелся к выходу; позади, на некотором расстоянии от него, шел таинственный посетитель.

Сидевший в карете Кретте давно уже потерял всякое терпение. Шевалье объяснил ему, что их план разгадали, и друзья отправились в Люксембургский сад, где долго беседовали вдвоем.

Человек с бородавками тем временем удалился в свою таинственную резиденцию.

— Делать нечего, шевалье, — сказал маркиз, — нам остается только одно: потихоньку собирать нужные сведения, вас это немного развлечет, и удар, который невозможно избежать, покажется вам, быть может, не столь ужасным. В конечном счете, друг мой, чему быть — того не миновать, примиритесь с тем, что брак ваш будет не из самых удачных. Впрочем, вы легко утешитесь, внимательно оглядевшись по сторонам и поняв, что вокруг не так уж мало весьма странных супружеских союзов.

— Все это верно, да только, вступая в брак, люди обычно знают, на что они идут, я же понятия не имею, что меня ожидает, легко могу попасть впросак, и меня же еще поднимут на смех. Господи, что скажут наши друзья?!

— А они ничего не узнают; не собираетесь же вы им об этом рассказывать, не правда ли?

— Боже избави!

— Ну а ваш тесть со своей стороны вряд ли станет хвастаться тем новым способом, при помощи коего он зажег свадебный светильник для своей дочери.

— Увы! Ведь вы сами не раз говорили мне, что в Париже все становится известно.

— Да, почти все; но когда сильно желают что-либо скрыть, то это удается; к тому же вам приставили нож к горлу, и тут уж, как говорится, ничего не попишешь! Припомните-ка те уроки, какие вам преподали иезуиты в Амбуазе, и коль скоро вы усердно изучали философию, друг мой, принимайте жизнь как философ.

— Ах, маркиз! Вам-то легко говорить. Но скажите откровенно: сами-то вы вступили бы в такой брак? Только откровенно.

— Я, маркиз де Кретте, чей годовой доход достигает шестидесяти тысяч ливров, не считая наследства матери, признаюсь, не женился бы на особе, которую в глаза не видел; Но если бы меня звали Роже Танкред д’Ангилем и мне в случае отказа предстояло умереть с голоду, то я женился бы на ком угодно, даже на самой Алекто, а уж потом разделался бы с нею при первом удобном случае, разбив ее прялку о ее же собственную спину.

— Вы говорите искренне?

— Слово дворянина!

— Но подумайте, я же влюблен в другую!

— Влюблены? Это вообще-то глупо, а при создавшихся обстоятельствах и того хуже: просто беда!

— Но подумайте, ведь я потеряю Констанс!

— Ба! Как известно, только гора с горою не сходится! В один прекрасный день вы и мадемуазель Констанс де Безри снова встретитесь.

— Да, но она разуверится в моей порядочности.

— А вы ей все объясните.

— Она проклянет меня.

— Ну, в таком случае она поступит неразумно, и вся вина падет на нее самое.

— Но как ей понять, почему я пошел на такую измену?

— Вы скажете ей, что за вас все решил ваш отец, и она подумает, будто барон д’ Ангилем поступил так в отместку виконту де Безри.

— А вдруг она сама выйдет замуж?

— Тем лучше для вас, мой друг, тем лучше! Прежде всего, не хотите же вы испытывать угрызения совести из-за того, что Констанс по вашей вине осталась сидеть в девицах? А потом, коли она тоже вступит в брак, как вступили в него вы, все скоро позабудут о том, что когда-то между вами был роман; в один прекрасный день вы отправитесь в родные края, встретитесь на охоте с ее мужем и пригласите его к обеду; он станет волочиться за вашей женою, а вы — за его супругой. И как бы прыток он ни был, у вас все равно будет преимущество перед ним, ибо вы начнете с того места, где когда-то остановились.

— Ах, если б вас услышала госпожа де Ментенон, мой милый Кретте!

— Она бы почувствовала себя моложе лет на сорок, только и всего.

На этом разговор друзей закончился, и они поспешили домой, чтобы поскорее приняться за разгадку тайны.

ХV

О ТОМ, КАК БЫЛО ВЫНЕСЕНО СУДЕБНОЕ РЕШЕНИЕ

Целых три дня шевалье и маркиз провели в беготне и хлопотах; друзья пустили в ход множество тонких маневров и хитроумных уловок, стараясь узнать то, что им так хотелось узнать, — и вот заговорили слуги, развязали языки привратники, даже судейские писцы и те разжали челюсти.

Наведя какие только можно было справки, д’Ангилем и де Кретте установили, что, по крайней мере, у двенадцати судей и у шестидесяти судебных советников есть дочери на выданье: таким образом, после всех своих разысканий молодые люди были почти столь далеки от разгадки, как и прежде.

Надобно сказать, что некоторые из этих молодых особ внушали несчастному юноше особые опасения, ибо никто не отважился бы назвать их скромницами.

Одну из них как-то обнаружили ночью в полуразрушенном монастыре, за улицей Сен-Бенуа.

Другая незадолго до того совершила поездку в Пикардию, причем ни отец, ни мать не сопровождали ее, и злые языки утверждали, будто обратно в Париж эту девицу привез двоюродный брат, мушкетер.

Наконец, третью, по слухам, видели в фиакре в окрестностях Марли около часу ночи: она выходила из пресловутой гостиницы "Золотой телец".

Правда, ничто не указывало на то, что предполагаемая невеста Роже была одной из этих особ, но ничто также не указывало и на то, что она не могла быть одной из них. А потому шевалье все время пребывал в мучительной тревоге.

Тем временем он узнал, что в полном согласии с пожеланием, которое он выразил своему таинственному посетителю, судебное разбирательство было отложено ровно на неделю. Это недвусмысленно говорило как о доброй воле преследователей Роже, так и об их влиянии в судебном ведомстве.

На восьмой день после того, как шевалье отправил письмо домой, иначе говоря, за два дня до принятия судебного решения, он получил ответ из Ангилема.

Барон на сей раз не поскупился на бумагу и чернила: его послание занимало восемь страниц большого формата. Он сообщал Роже, что лично сам приехал бы в Париж, если бы полное отсутствие денег не удерживало его в родовом замке. Далее он сетовал на судьбу, поставившую его любимого сына перед необходимостью сделать роковой выбор, и прибавлял, что при сложившихся обстоятельствах тот волен поступить, сообразуясь с доводами рассудка или повинуясь голосу сердца; шевалье усмотрел в этих словах проявление высшей деликатности со стороны отца и потому, обливаясь горькими слезами, принял жестокое решение отказаться от Констанс и тем самым обеспечить покой и благосостояние родителей.

"Думайте прежде всего о себе, а не о нас, — писал барон в своем послании, которое могло бы послужить образцом бескорыстия. — Вы молоды, Роже, и Вам предстоит еще жить очень долго; не губите же свое будущее ради того, чтобы усладить последние годы нашей жизни. Ежели мы проиграем тяжбу, Ваша матушка и я будем разорены. Но какое это имеет значение! Мы привыкли к скромному существованию. К тому же у Вас достаточно сил и доброй воли, у Вас есть влиятельные друзья, Вы, конечно, получите какую-нибудь должность, и это позволит Вам облегчить наше положение и поддерживать нас до смерти, которая, увы, уже не за горами".

Роже не мог читать дальше; он вытер глаза и молча в знак уважения склонил голову.

когда в назначенный день человек с бородавками вошел к нему в комнату, шевалье сказал:

— Сударь, я готов. Что должен я подписать?

— Вот эту бумагу, — отвечал таинственный посланник. Он достал из кармана исписанный лист и расправил его.

— Превосходно, — сказал Роже.

И, не читая, подписал протянутую бумагу.

— Ей-Богу, милостивый государь, вы настоящий дворянин! — воскликнул человек с бородавками. — Вы долго колебались, прежде чем решиться, но зато теперь, когда решение принято, ведете себя как истинный вельможа. И вам не придется раскаиваться в своей царственной небрежности. Читайте!

Охваченный ужасной тревогой, шевалье начал читать, с трепетом ожидая, что он вот-вот увидит имя одной из трех ужасных девиц; но, по счастью, имя невесты было ему совсем незнакомо.

Бумага заключала в себе брачное обязательство; в согласии с ним высокоблагородный и высокочтимый шевалье Роже Танкред д’Ангилем после того, как он выиграет тяжбу против пасынка покойного виконта де Бузнуа, некоего Афгано, должен был жениться на мадемуазель Кристине Сильвандир Буто, единственной дочери метра Жана Амедея Буто, советника и докладчика Большой палаты королевского суда; к бумаге была приложена расписка в том, что шевалье д’Ангилем получил сто тысяч экю в качестве приданого вышеозначенной Кристины Сильвандир Буто.

Метр Жан Амадей Буто был тем самым суровым советником и докладчиком суда, который не пожелал принять ни д’Ангилема, ни Афгано; у него не оказалось ни кошки, которой можно преподнести дорогое кольцо, ни обезьяны, на чье имя можно было составить дарственную, ни попугая, для которого можно было учредить пожизненную ренту.

Зато у него нашлась дочь на выданье.

— А что, она очень уродлива, сударь? — с тревогой спросил Роже.

— Мне запрещено отвечать на любые ваши вопросы, господин д’Ангилем. Займитесь-ка лучше своим нарядом, и мы вместе отправимся во Дворец правосудия, дабы присутствовать на судебном заседании: решение должно быть вынесено через два часа; а затем я буду иметь честь проводить вас к господину Буто, вашему будущему тестю.

— Это еще зачем? — испуганно воскликнул Роже, даже не замечая неуместности такого вопроса.

— Прежде всего, чтобы вы могли выразить ему свою признательность, ибо отныне вы будете располагать таким пустяком, как полтора миллиона ливров, а затем для того, чтобы вы могли приветствовать свою нареченную.

У шевалье подкосились ноги.

"Зато отец мой будет спасен, а матушка спокойно проживет до самой смерти в Ангилеме", — прошептал он, без сил опускаясь в кресло.

— Полноте, полноте, — посоветовал человек с бородавками, — вижу, вам надобно побыть в одиночестве и немного прийти в себя. Я, пожалуй, сам отправлюсь во Дворец правосудия, а вы приедете туда позднее.

И человек с бородавками вышел из комнаты, на сей раз с весьма непринужденным видом. От Роже не укрылась перемена в его поведении.

"Оно и понятно, — проговорил он вполголоса. — Теперь-то он уверен в успехе своего дела, ведь я собственноручно подписал себе приговор".

Потом, как ему посоветовал посланец метра Буто, шевалье занялся своим туалетом.

На душе у д’Ангилема скребли кошки; он заранее ненавидел женщину, которую ему предстояло вскоре увидеть, и все же в угоду мужскому самолюбию хотел, чтобы после первой встречи у нее не осталось дурного впечатления от его наряда и наружности.

Шевалье надел богато расшитый камзол из белого атласа, а поверх него украшенный золотыми шнурами черный бархатный кафтан; затем он послал слугу за маркизом де Кретте, и тот вскоре появился в своем самом великолепном экипаже.

За его каретой следовали кареты д’Эрбиньи, де Шастелю и де Кло-Рено. Мадемуазель Пуссет ехала за этим кортежем в наемном экипаже.

Маркиз де Кретте поднялся в комнату шевалье д’Ангилема.

Едва завидев своего друга, Роже протянул к нему руки и горестно воскликнул:

— Увы! Увы! Увы!

— Как видно, жертвоприношение совершено? — спросил маркиз.

— Совершенно и безвозвратно, — отвечал Роже. — Я подписал эту окаянную бумагу. Бедная Констанс!

— А есть ли… какие-либо новые сведения о невесте? — спросил Кретте, немного помедлив.

— Ее зовут Сильвандир.

— Ах, черт побери! Прелестное имя! Это уже нечто. Но имя именем, а как фамилия сей особы?

— Мадемуазель Буто.

— Дочь нашего советника — докладчика в суде! — воскликнул маркиз.

— Она самая, — ответил Роже. — Увы, должно быть чучело какое-нибудь! Он долго скрывал дочку от посторонних глаз и наконец решил расстаться с нею ради меня.

— Вернее, ради вашего баронского титула. Кстати, я несколько раз встречался с метром Буто.

— И что он за человек, мой будущий тесть?

— Помесь еврея и араба! Впрочем, как утверждают, он несметно богат.

— И, несмотря на свое богатство, — простонал шевалье, — он вынужден прибегать к такому способу, чтобы пристроить дочь! Ах, друг мой, друг мой, одна только сыновняя любовь и преданность…

— Да, разумеется, Клеобис и Битон — ничто в сравнении с нами, шевалье! Но сейчас не время сетовать, пора ехать во Дворец правосудия. Ну а если окажется, что ваша супруга уж слишком… причудлива… вы поселите ее в самых дальних комнатах своего особняка, приставите к ней слуг и дадите ей на жизнь сто тысяч ливров. Нечего говорить, досадно, что она будет носить ваше имя, да тут уж ничего не поделаешь. Зато у вас сохранится еще миллион четыреста тысяч ливров, и вы станете искать развлечений на стороне. Вы внимательно прочитали подписанное вами обязательство? Там ничего не сказано о том, что вы должны?..

— Нет.

— Вот видите, мой друг, а вы еще жалуетесь! Скорее, скорее, карета ждет нас внизу.

И Кретте увлек за собою д’Ангилема; тот поклонился поочередно д’Эрбиньи, Кло-Рено, Шастелю и мадемуазель Пуссет, проходя мимо их экипажей, а затем сел в карету маркиза.

Вскоре они уже были во Дворце правосудия; там собралось много народу. Сын индианки также пожелал присутствовать при развязке этой затянувшейся тяжбы. Говорили, будто он истратил пятьдесят тысяч ливров или около того, чтобы заручиться расположением судей. Вид у него был такой сияющий, что Роже едва не лишился чувств, даже Кретте сильно побледнел.

Жрецы Фемиды еще находились в соседней комнате: они совещались.

После часового совещания суд в полном составе вернулся в зал заседаний. Шевалье узнал трех судей и вздрогнул: позади них скромно шел советник, готовивший доклад по тяжбе.

— Как зовут советника, составлявшего доклад по этому делу? — робко осведомился Роже у своего соседа.

— Метр Буто, — ответил тот. — В высшей степени достойный человек!

Шевалье попытался хоть что-нибудь прочесть на лице метра Буто, но тщетно.

Судьи заняли свои места с тем важным и торжественным видом, какой присущ служителям Фемиды, обвели залу инквизиторским взглядом, который никогда ни на ком не останавливается; затем метр Буто развернул какую-то бумагу.

— Мужайтесь, — шепнул маркиз, пригибаясь к самому уху шевалье, — ведь это же наш тестюшка.

— Знаю, знаю, — ответил Роже.

Метр Буто откашлялся, плюнул в платок и прочел нижеследующее:

"Принимая во внимание, что истец, господин Афгано, иначе именуемый "Индиец", не сумел представить бумаги, каковые ему надлежало представить суду, и что не имеется никаких доказательств его прав на наследство, и принимая во внимание, что второй истец, барон Аженор Паламед д'Ангилем, чьи интересы представляет его сын шевалье Роже Танкред д'Ангилем, и есть самый близкий родственник покойного и что он представил суду нужные бумаги, кои подтверждают это родство….

Судебная палата постановляет, что истец, барон Аженор Паламед д'Ангилем, без отлагательства вступит во владение наследством покойного виконта де Бузнуа, включая движимое и недвижимое имущество, — словом, во владение всем, что принадлежало покойному, как сие предусматривается законом.

Судебная палата приговаривает истца, господина Афгано, иначе именуемого "Индиец", к уплате всех судебных издержек и расходов без какого-либо изъятия".

Метр Буто прочитал все это, ни разу даже не взглянув на шевалье, который вцепился в скамью и с трудом удерживал равновесие.

Маркиз де Кретте обнял своего друга и шепнул ему на ухо:

— Д’Ангилем, твой тесть — великий человек.

— Разумеется. Но не торопитесь, — отвечал Роже, — сейчас Индиец предъявит свою бумагу.

— Он бы не стал ждать последней минуты, — возразил Кретте. — Будьте спокойны: если уж он ее до сих пор не представил, стало быть, у него ее нет.

В самом деле, Индиец не предъявил никакой бум и. Сперва он опустил голову, как будто его сразил ж виданный удар, но тут же выпрямился с торжествующим видом.

— Ну что ж, — сказал он достаточно громко, чтобы его услышали не только судьи, но и публика, заполнившая зал, — моя матушка поступила осмотрительно, не отдав всего, что имела, этому презренному Бузнуа. Вот доказательство того, как неосторожно поступает женщина, обогащая своего любовника.

Роже почувствовал, как от гнева кровь бросилась ему в голову, он резко повернулся в сторону Индийца, готовый немедля вступиться за честь человека, чьим наследником только что был объявлен.

— Да вы сошли с ума! — воскликнул Кретте, хватая его за руку. — Не мешайте бедняге, которого ободрали как липку, поплакаться в свое удовольствие. Ведь ваша фамилия не Бузнуа, а д’Ангилем. Черт побери, ваши стряпчие еще и не такое говорили!

В эту минуту Индиец направился к месту, где сидели наши молодые дворяне. Роже решил, что тот идет к нему, и приготовился достойно встретить противника, однако Индиец проследовал мимо. Проходя, он сказал достаточно громко, чтобы слова его можно было разобрать:

— Напрасно вы меня оставили, мадемуазель Пуссет, у меня еще и теперь сто тысяч ливров годового дохода.

— С чем вас и поздравляю, сударь, — вмешался шевалье, — этого вполне достаточно для того, чтобы вы могли достойным образом носить свое имя.

— Полно, полно, не затевайте ссоры, — остановил своего друга маркиз, — лучше поедем ко мне, поужинаем и повеселимся.

— Увы, любезный маркиз, — отвечал д’Ангилем, — вы забываете, что мне надо ехать к невесте.

Мы должны признаться, что шевалье произнес эти слова с гораздо менее удрученным видом, чем можно было ожидать. В ту минуту он думал о том, как будет гордиться его отец и радоваться его матушка, когда они вдруг окажутся столь баснословно богаты. И бедный юноша был настолько хорошим сыном, что старался побыстрее забыть о том, как будет горевать Констанс.

Кроме того, к благоденствию быстро привыкают: Роже вышел из судебной палаты столь горделивой походкой и до того напыжившись, как будто он был миллионером с самого своего рождения.

Кретте предоставил в распоряжение друга свою карету, чтобы тот мог отправиться с визитом к метру Буто; затем маркиз распрощался с Роже, напомнив, что в восемь вечера он ждет его к ужину.

Только тут шевалье заметил позади себя человека с бородавками. Опаловые глаза таинственного посредника метали молнии.

— Метр Буто только что покинул Дворец правосудия и поехал к себе домой. Не соблаговолите ли вы, господин барон, не мешкая, нанести ему визит?

— Разумеется, любезнейший, — отвечал шевалье, — я и сам этого очень хочу.

— Ну как, вы довольны, господин д’Ангилем?

— Да, сударь, вы в точности сдержали свое слово; но осталось выполнить еще два моих условия.

— И они будут выполнены, милостивый государь, также неукоснительно, как было выполнено первое, по крайней мере, я уповаю на это.

— Сударь, доставьте мне удовольствие, поднимитесь ко мне в карету и едем.

Человек с бородавками принял приглашение, однако, несмотря на все настояния Роже, он согласился ехать только на переднем откидном сиденье.

Они остановились на улице Планш-Мибре и поднялись на четвертый этаж.

Метр Буто принял шевалье у себя в кабинете; это был человек очень маленького роста, с огромным лбом, крошечными глазками, почти совсем скрытыми за очками, с густыми седеющими бровями и тонкогубым ртом, затерявшимся среди морщин и складок, — словом, будущий тесть шевалье оказался человеком весьма уродливым, правда, ведь жениться-то юноше предстояло, к счастью, не на нем. Роже учтиво поклонился и открыл было рот, чтобы выразить свою признательность.

— Не благодарите меня, милостивый государь, — сказал метр Буто, — ваши права были совершенно бесспорны; к тому же я только следовал велениям своей совести, и судьям, хотя они были предубеждены против вас, пришлось согласиться с моими скромными доводами и вынести справедливое решение, как и подобает служителям правосудия.

Роже снова поклонился метру Буто; тот, казалось, почти не глядел на него, но на самом деле, отвечая на поклон юноши, буравил его своими глазками поверх очков. Внимательно оглядев будущего зятя, он повернулся к стоявшей позади ширме, обтянутой узорчатым шелком, и сказал самым натуральным голосом:

— Дочь моя, выйдите к нам и поздоровайтесь с моим гостем, шевалье Роже Танкредом д’Ангилемом.

Юноше показалось, что земля уходит у него из-под ног, на его лбу выступил холодный пот, сердце сжалось, он с трудом дышал и не мог отвести испуганных глаз от ширмы.

И тут его взору вдруг предстало очаровательное создание.

Из-за ширмы вышла высокая, тоненькая, гибкая, великолепно сложенная девушка, ее длинные черные волосы крупными локонами ниспадали на белоснежные плечи, черные глаза были прикрыты бархатистыми ресницами; Сильвандир Буто не исполнилось еще восемнадцати лет, и ее смело можно было назвать чудом красоты.

Ошеломленный Роже до такой степени оторопел, что даже забыл поклониться; он стоял как вкопанный, окаменев от восторга, разинув рот и не сводя глаз с Сильвандир: он походил на статую Аполлона, готовую вот-вот заговорить.

— Дитя мое, — сказал судебный советник, беря дочь за руку, — представляю тебе шевалье Роже Танкреда д’Ангилема, он делает нам честь и просит твоей руки.

Сильвандир подняла на юношу огромные черные глаза и бросила на него взгляд, проникший в самую глубину души.

"Я погиб! — подумал Роже. — У такой красивой девушки, без сомнения, уже был возлюбленный, разве только ее держали в запертом шкафу".

— Надеюсь, ты разрешишь шевалье д’Ангилему немного побеседовать с тобой? — продолжал судебный советник.

Сильвандир вновь посмотрела на Роже, и в ее взгляде можно было прочесть удивление, смутную боязнь и томную нежность; однако она и на этот раз не произнесла ни слова.

— Молчание, как известно, знак согласия, милостивый государь, — провозгласил метр Буто. — Кстати, вам надлежит знать, что Сильвандир — моя единственная дочь, и она принесет своему мужу триста тысяч ливров в приданое.

Сильвандир в знак признательности нежно сжала руку отца.

"Черт побери, — подумал Роже. — Он мог бы смело дать за ней и шестьсот тысяч ливров, ведь деньги ему легко достались. Ну ладно! Следует еще поблагодарить его за скромность".

— А когда же сыграем свадьбу, господин д’Ангилем? — спросил метр Буто.

— Пусть мадемуазель Буто сама назначит день, — проговорил Роже, — и как только она выразит…

Девушка снова поклонилась, но опять ничего не сказала.

— Да она немая! — вырвалось у шевалье.

Бедняга решил, что он разгадал наконец скрытый порок своей невесты, и он не мог совладеть со страхом, охватившим его.

Сильвандир звонко расхохоталась и сказала:

— Нет, милостивый государь, слава Богу, я не лишена дара речи.

"Должно быть, она просто дурочка, — пронеслось в голове у Роже. — Но нет, не может быть, чтобы женщина с такими глазами была глупа".

Заметив, что первая встреча явно тягостна для всех, советник выразительно посмотрел на дочь: она сделала реверанс и уже собралась удалиться.

— Как! — воскликнул Роже. — Вы уходите, мадемуазель, так и не сказав мне, когда соблаговолите…

— Я оставляю вас с моим отцом, милостивый государь, — отвечала Сильвандир, — хотя он и служитель правосудия, но не любит, чтобы дело чересчур затягивалось. Пусть он и решает, а его решения всегда хороши.

"Видно, я опять ошибся на ее счет, — подумал шевалье, — дурочкой ее никак не назовешь".

Счастливый Роже переходил от одной приятной неожиданности к другой.

Девушка ушла, и шевалье остался наедине со своим будущим тестем.

Свадьбу решили сыграть через две недели.

Подробно условившись обо всем, Роже распрощался с метром Буто и стал спускаться по лестнице; теперь походка его была гораздо более уверенной, нежели тоща, когда он поднимался наверх.

На улице возле дома он увидел человека с бородавками.

— Ну так как, милостивый государь, — спросил таинственный незнакомец, — надеюсь, вы довольны?

— О да! — ответил шевалье. — Так доволен, что если и последнее мое условие будет выполнено столь же точно, как оба предыдущих, вы получите тысячу луидоров, милейший.

— Тоща я считаю, что они уже у меня в кармане, — сказал незнакомец, кланяясь чуть не до земли.

Роже молча выслушал эту фразу и вскочил в карету, даже не коснувшись подножки.

— К маркизу! — крикнул он Баску, и в голосе его не осталось даже следа былых опасений.

Спустя десять минут экипаж остановился во дворе перед особняком маркиза де Кретте.

XVI

КАК ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМ, ПОДОБНО ИСТИННОМУ ФИЛОСОФУ, ПРИМИРИЛСЯ со СВОЕЙ УЧАСТЬЮ МУЖА ОЧАРОВАТЕЛЬНОЙ ЖЕНЩИНЫ, ВЛАДЕЛЬЦА ВЕЛИКОЛЕПНОГО ОСОБНЯКА И ОБЛАДАТЕЛЯ СЕМИДЕСЯТИ ПЯТИ ТЫСЯЧ ЛИВРОВ ГОДОВОГО ДОХОДА

В гостиной маркиза уже собралось многолюдное общество.

Роже вошел с сияющим лицом. Друзья поочередно подходили к юноше и поздравляли его.

Выждав, пока иссякнет поток поздравлений, Кретте, взял шевалье под руку и увлек в соседнюю комнату.

— Ну, какова нареченная? — спросил он.

— Она прелестна, — отвечал Роже жалобным голосом.

— Так же хороша, как Констанс?

— Увы! Еще красивее.

— Тоща какого дьявола вы огорчаетесь?

— Ах, друг мой, — пробормотал шевалье с тяжким вздохом, — я был так уверен, что Констанс…

— Да, да, понимаю, — прервал его маркиз, — но ничего не поделаешь, мой дорогой! Вам и так чертовски повезло. Однако вы, кажется, становитесь чересчур требовательным, а веды вы должны быть довольны, дружище, что так легко отделались. Я просто диву даюсь: все, что с вами происходит, до того необыкновенно!

— Нет, нет, друг мой, вам не убедить меня, что под всеми этими розами не таится ядовитая змея! Но что делать, маркиз! Жребий брошен! Поразмыслив, я понял, что даже самый благородный человек на свете, попав в такое положение, в каком оказался я, может совершить ложный шаг. Я не в силах ничего изменить в прошлом моей жены, стану, по крайней мере, внимательно следить за ее будущим.

— В добрый час! Вот таким вы мне нравитесь! А теперь возвратимся к нашим друзьям. Только не теряйте самообладания и позвольте мне самому обо всем объявить за ужином, счастливый миллионер.

Гости уселись за стол. Золото, хрусталь, зажженные свечи — все сверкало. И Роже вдруг подумал, что лишь два часа назад он был безвестным дворянином, не имел состояния, а завтра он, если только пожелает, будет устраивать приемы в еще более роскошном особняке и с таким же великолепием, с каким устроил в его честь этот ужин маркиз, ставший его другом только потому, что он, Роже, вовремя и столь удачно нанес удар шпагой; и, думая обо всем этом, шевалье с благодарностью вспомнил отца — своего учителя фехтования, такого доброго и такого бескорыстного: ведь барон, сам того не ведая, упрочил благосостояние семьи, научив сына ловко владеть оружием.

— Любезные друзья, — провозгласил маркиз, — все вы знаете, что мы собрались нынче вечером, чтобы отпраздновать успешный исход пресловутой тяжбы: выиграв ее, наш друг д’Ангилем стал обладателем семидесяти пяти тысяч ливров годового дохода.

— Это вы принесли мне счастье, — сказал Роже, поклонившись маркизу.

— За здоровье д’Ангилема и за семьдесят пять тысяч его годового дохода! — хором закричали гости.

— Не торопитесь, — продолжал Кретте, — и у вас будет повод провозгласить два поздравительных тоста сразу, если только вы не предпочтете выпить во второй раз.

— А что еще произошло? — спросили д’Эрбиньи и Кло-Рено в один голос.

— Произошло вот что: наш друг д’Ангилем здесь, в Париже, по уши влюбился, — продолжал маркиз, — и вам вовек не догадаться, какой лакомый кусочек достался этому негоднику!

— Он женится на воспитаннице пансиона в Сен-Сире, и она получила приданое от госпожи де Ментенон? — предположил Шастелю.

— На принцессе Пфальцской? — спросил Кло-Рено.

— На принцессе из королевского дома? — высказал догадку д’Эрбиньи.

— Как бы не так! Д’Ангилем и без того знатного происхождения, а потому думает о вещах более существенных. Он женится на дочери служителя Фемиды, милостивые государи.

— Нашли чем удивить! — послышались голоса.

— Ах, шевалье, вы на ложном пути и нарушаете добрый обычай, — сказал д’Эрбиньи. — Лучше бы вам жениться на актрисе из "Комеди Франсез" или на диве из Оперы: это больше пристало вельможе.

— Да погодите, господа, — вмешался маркиз, — ведь девица хороша, как Венера, а вдобавок у нее шестьсот тысяч ливров приданого.

— Черт побери! Примите наши поздравления, шевалье! — закричали в один голос молодые люди.

— И посему д’Ангилем решил обосноваться в столице, он поселится в особняке виконта де Бузнуа и станет задавать нам такие пиры, по сравнению с которыми наша сегодняшняя пирушка покажется обедом в дешевой харчевне.

— В таком случае да здравствует шевалье и его супруга! — завопил д’Эрбиньи, поднимая бокал.

Гости дружно поддержали этот тост.

— А теперь, — продолжал виконт д’Эрбиньи, ставя свой бокал на стол, — раз уж вы, любезный мой д’Ангилем, обзавелись знакомством в судейском сословии, подыщите и для меня смазливую девицу, дочь какого-нибудь сотоварища вашего достойного тестя, наследницу судейского крючкотвора, но только на приданое меньше пятисот тысяч ливров я не согласен.

— В таком случае, за будущую женитьбу виконта д’Эрбиньи! — в свою очередь воскликнул шевалье д’Ангилем, поднимая бокал.

Пока все пили, он быстро повернулся к маркизу де Кретте, пожал ему руку и негромко сказал:

— Благодарю, маркиз, благодарю, вы, как всегда, добры и великодушны.

И в самом деле, Кретте избавил своего друга от насмешек, которые могла бы вызвать его женитьба. Правда и то, что шестьсот тысяч ливров мадемуазель Буто также произвели на собравшихся магическое впечатление.

Словом, ужин прошел так весело, что даже д’Ангилем, как ни сильно он был озабочен, за десертом развеселился.

Роже уехал от маркиза в два часа пополуночи, условившись вновь встретиться с ним в одиннадцать утра: шевалье непременно хотел войти в особняк виконта де Бузнуа в сопровождении своего друга.

В назначенный час маркиз был у д’Ангилема; оба отправились на площадь Людовика Великого, и на этот раз парадные двери особняка широко распахнулись перед шевалье. Уже целый час посланцы богини правосудия ожидали нового владельца, чтобы снять печати.

Все, что сказал человек с бородавками, оказалось чистой правдой, несгораемый ящик был полон до краев, ларцы были доверху набиты драгоценностями, собрание граненых алмазов и золотых медалей было великолепно.

Шевалье был просто ослеплен при виде всех этих богатств: ему, приехавшему в Париж с пятьюдесятью луидорами в кармане, трудно было даже вообразить, что на свете существует столько золота; он хотел тут же вернуть Кретте восемь или десять тысяч ливров, которые оставался ему должен, но маркиз дал понять своему другу, что незачем так торопиться, и сказал, что как-нибудь утром пришлет к нему Баска за этой пустяковой суммой.

Роже, не мешкая, отобрал самые красивые бриллианты и другие драгоценности, чтобы отослать их матери. Быть может, занимаясь этим, он втайне думал о Констанс: хотя шевалье ни разу не произнес ее имени вслух, Кретте по невольным вздохам юноши понимал, что тот не совсем еще забыл мадемуазель де Безри.

Роскошный особняк нуждался в том, чтобы чей-либо изысканный вкус преобразил его, и маркиз взял эту заботу на себя. Он послал за своим обойщиком, отдал все нужные распоряжения и приказал сделать все за одну неделю. Обойщик заявил, что в такой короткий срок управиться невозможно. Кретте в ответ обронил:

— Деньги вам уплатят в тот же день, когда работа будет закончена.

На седьмой день особняк был как новенький; тщеславие шевалье было удовлетворено: родовой герб д’Ангилемов заменил на каменном щите прежний герб виконта де Бузнуа.

Между тем Роже послал за баронессой самый лучший экипаж, который только удалось сыскать в каретных сараях. Отвезти экипаж на почту велели Рамодору, сам он должен был позднее вернуться в Париж верхом. Маркиз де Кретте по-прежнему всячески опекал своего друга: он вовремя давал ему советы, охотно ссужал деньгами, предоставлял в его распоряжение своих слуг.

Рамодор был человек надежный, его предупредили, что в одном из сундуков кареты лежит тысяча луидоров, вручили ему ключ и велели внимательно приглядывать за этим сундуком.

В своем письме Роже просил родителей приехать в столицу, чтобы вступить во владение полученным состоянием, он приложил и тщательно составленный счет, где были подробно перечислены его траты. В конце письма шевалье прибавил, что, по счастливому стечению обстоятельств, его невеста не только красива, но прекрасно воспитана и, судя по всему, необычайно умна.

Когда барон и баронесса узнали, что их будущая невестка обладает такими достоинствами, их радости не было границ. Барон тотчас же объявил, что из полученного наследства он выделит сыну капитал, приносящий пятьдесят тысяч ливров годового дохода, а остальные деньги оставит себе, дабы жить с блеском в Ангилеме.

— Вот только, — прибавил он, — надо будет, пожалуй, приобрести дом в Лоше, чтобы зимою устраивать там приемы.

Слухи о том, что д’Антилемы выиграли тяжбу и что вскоре ожидается свадьба шевалье, докатились и до Безри. Виконт и виконтесса, согласившись на брак своей дочери и Роже, все-таки продолжали сохранять прежнее недоброжелательство к своим соседям, а потому они поспешили сообщить эту новость Констанс; но девушка только покачала головой и улыбнулась: она не поверила ни единому слову из того, что ей сказали.

— Роже сам написал об этом? — спросила она.

— Нет.

— Он просил меня верить только тому, что я услышу из его собственных уст, или тому, что будет написано его рукою.

— Стало быть?..

— Я по-прежнему, верю только одному: его любви.

Виконт и виконтесса всячески уговаривали дочь; однако Констанс, подобно Фоме неверному, хотела прежде увидеть и лишь потом соглашалась поверить.

Перед отъездом барон счел необходимым нанести визит своим соседям и объяснить им, почему его сын был вынужден нарушить свое обещание. Виконт спокойно и бесстрастно выслушал речь соседа от начала и до конца, потом попросил жену позвать Констанс. Когда девушка вошла, г-н де Безри попросил барона повторить его дочери все, что тот рассказал о женитьбе Роже. Барон слово в слово повторил свою короткую речь, затверженную им по дороге; пока он говорил, Констанс все время лишь покачивала головой, и по ее светлой улыбке было понятно, что она, как и прежде, верит одному Роже; когда барон умолк, она спросила:

— Прислал ли вам Роже письмо для меня?

— Нет, — отвечал барон, — должно быть, он испытывает неловкость из-за того, как повернулось дело, и не решился признаться вам, что против собственной воли нарушил данное им слово.

— В таком случае я вижу, что меня хотят обмануть, — объявила Констанс. — Роже сказал мне, чтобы я верила только тому, что услышу из его собственных уст, или тому, что будет написано его рукою.

— Стало быть?.. — повторил виконт де Безри.

— Стало быть, я по-прежнему верю только его любви, — ответила Констанс.

Ничего другого так и не удалось добиться от юной девушки: судя по всему, ее не слишком беспокоили слухи, уже вскоре распространившиеся по всей провинции.

Отъезд барона и баронессы в карете, запряженной четверкой лошадей, впереди которой ехал верховой, стал событием, о коем толковали целую неделю на десять льё вокруг. Люди говорили, будто Роже обнаружил в особняке виконта де Бузнуа сундуки, полные алмазов, а в подвале — золотую жилу…

Все это время шевалье усиленно ухаживал за своей невестой, хотя она постоянно находилась под самым строгим наблюдением и охраной. Метр Буто ни на минуту не расставался с дочерью, и эта отцовская настойчивость продолжала питать тревогу Роже. Тем не менее он всякий день проводил по часу с Сильвандир, и, к величайшему изумлению юноши, она все сильнее поражала его своими разносторонними познаниями и все больше выказывала ума и тонкости в обращении. Роже не уставал любоваться девушкой и слушать ее речи.

Приготовления к свадьбе были уже закончены, все формальности выполнены, и теперь ожидали лишь прибытия родителей жениха, чтобы приступить к брачной церемонии.

Их приезд был зрелищем столь торжественным и пышным, что мы даже не станем пытаться дать читателю хотя бы отдаленное представление о нем. У барона и баронессы д’Ангилем хватило здравого смысла, чтобы заказать себе платье у столичных портных; поэтому они явились разодетыми по последней моде, принятой при дворе, а так как оба принадлежали к старинному роду, то у них был тот величественный вид, какого не смогли лишить истинных дворян даже две революции, совершившиеся позднее; словом, они выглядели так, как приличествует людям знатным и богатым; зато их многочисленные племянники и кузены, жившие по соседству с ними, а также дальние родственники из Сентонжа и Перигора произвели на всех ошеломляющее впечатление: они приехали в коротких широких панталонах, в плащах, накидках и фетровых шляпах, какие носили еще во времена Людовика XIII. А потому их можно было принять за собрание фамильных портретов, на время чудом покинувших свои рамы.

Шевалье больше всего на свете боялся показаться смешным, вот почему венчание происходило поздно вечером в церкви святого Рока, а свадебный пир начался только тоща, когда все дальние родственники, получив богатые подарки, уехали восвояси в тех же рыдванах, в которых прибыли в Париж. Барон и баронесса осыпали ласками дочь судебного советника, а она нежно улыбалась мужу и была очаровательно любезна с его родителями.

Шевалье от души поблагодарил маркиза де Кретте за все те услуги, какие тот ему оказал, и вообще за все то, что тот для него сделал. Он не преминул заверить своего друга, что обязательно сообщит ему, как разрешились сомнения, которые, чем дальше, тем сильнее тревожили новобрачного; затем Роже отбыл с молодою женой в Шампиньи: там было расположено небольшое поместье, где долгое время жил покойный виконт де Бузнуа.

Барон и баронесса отправились к себе в Ангилем; они торопились, не считаясь с затратами, придать новый блеск своему родовому замку, украшенному уже сильно обветшавшим каменным щитом с фамильным гербом.

На следующий день после того, как шевалье уехал в Шампиньи, маркиз де Кретте получил от него письмо, посланное с нарочным; оно содержало следующие строки:

"Я самый счастливый из людей!

Дорогой маркиз, доставьте мне удовольствие: узнай-те у моего тестя адрес человека с бородавками и вручите ему от моего имени тысячу луидоров.

Ваш истинный друг шевалье д'Ангилем".

XVII

КАК ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМ ПОЧУВСТВОВАЛ СЕБЯ НАСТОЛЬКО СЧАСТЛИВЫМ, ЧТО УЖЕ ГОТОВ БЫЛ, ПО ПРИМЕРУ САМОССКОГО ТИРАНА, БРОСИТЬ В МОРЕ ДРАГОЦЕННЫЙ ПЕРСТЕНЬ

Вот каким образом Роже д’Ангилем избавился от угрызений совести, мучивших его из-за того, что он нарушил слово, которое дал мадемуазель Констанс де Безри.

Ничто так не притупляет любовь, как обладание, и ничто так не поддерживает ее, как надежда; но если надежда безвозвратно утрачена, то и самая сильная любовь слабеет или даже вовсе угасает, столкнувшись с неумолимым роком. Поэтому, когда Роже окончательно понял, что ему следует забыть о своих былых, увы, несбыточных мечтах, а действительность оказалась к тому же такой прельстительной, он немного поплакал, повздыхал, но в конце концов покорился своей участи, и даже довольно спокойно.

Он воспользовался тем, что баронесса возвращалась в Ангилем, и написал Констанс весьма трогательное послание; Роже сообщил в нем, что очутился в тисках жестоких обстоятельств, в какие жизнь порою ставит дворян словно для того, чтобы испытать их мужество, и был вынужден принести себя в жертву ради счастья семьи, отказавшись от надежды добиться счастья для самого себя. Он умолял Констанс простить его и забыть о нем. Однако в конце письма шевалье клятвенно уверял свою возлюбленную, что, хотя он и вынужден подчиниться безжалостному велению долга (слог Корнеля был еще весьма моден в ту эпоху!), он до самой смерти будет любить ее.

Этим письмом шевалье освобождал девушку от данного ею слова, она вновь обретала свободу и могла в свой черед вступить в брак.

В тот день, когда Роже писал Констанс послание, которое мы только что изложили, у него еще не было возможности написать маркизу де Кретте письмо, приведенное нами в конце предыдущей главы; поэтому он все еще не доверял жене и тешил себя мыслью, что коли она уже, так сказать, заранее обманула его, то впоследствии он будет отомщен, если случай когда-нибудь сведет обеих женщин и Констанс вздумает показать Сильвандир полученное от него письмо.

Шевалье и сам был глубоко растроган, когда сочинял элегические строки, о коих мы рассказали выше; вот почему, когда он поднял голову, оторвался от листка, где были начертаны эти строки, и посмотрел на баронессу д’Ангилем, в глазах у него стояли слезы; достойная дама, все еще верившая в любовь до гробовой доски, даже если на пути такой любви возникают непреодолимые препятствия, поспешила поведать мужу о волнении их сына; рассказала она ему и о том, что Роже просил ее передать письмо мадемуазель де Безри и проследить, чтобы оно было непременно вручено ей в собственные руки.

Барон д’Ангилем был весьма этим озабочен. Не выполнить просьбу сына означало, по его представлениям, нарушить свой долг; кроме того, за последние четыре месяца шевалье столь блистательно вел себя в столице, что сильно вырос в глазах и во мнении отца, и теперь барон почти так же глубоко уважал его, как и любил. С другой стороны, если бы Констанс получила письмо, содержавшее, надо полагать, немало клятв в вечной любви, это могло с новою силой разжечь в ее сердце огонь, которому лучше было бы дать постепенно угаснуть, могло подвигнуть девушку на нежелательные поступки, могло, наконец, посеять семена бунта в семье де Безри.

Барон, разумеется, не читал письма сына, он бы скорее взошел на костер, нежели позволил бы себе сделать это, — до такой степени он был щепетилен в подобных вещах; баронесса со своей стороны ничего не могла ему толком объяснить, но, зная, как сильно Роже любил Констанс, она полагала, что в его письме непременно должны быть горькие жалобы на злую судьбу. Вот почему барон долго вертел в руках запечатанное послание своего сына, долго ломал над ним голову и наконец, по зрелом размышлении, решил, что всего лучше вообще не отдавать его мадемуазель де Безри, а чтобы не передумать ненароком, он спрятал сие любовное послание к себе в ларец и запер его, дважды повернув ключ в замке.

Принятое решение довольно долго мучило барона д’Ангилема, но мало-помалу он успокоился, рассудив, что на земле судьба людей нередко зависит от случайного стечения обстоятельств и это часто оборачивается для них благом.

Вот как получилось, что мадемуазель де Безри не передали письмо Роже, освобождавшее ее от обета верности, и она не желала верить, когда ей говорили, будто шевалье женился; на все самые убедительные доводы родителей она отвечала:

— Ведь в свое время Роже заставили поверить, будто я умерла!..

А шевалье, полагая, что Констанс возвращена свобода, был совершенно спокоен, и, если бы мы не опасались, что читатели составят слишком уж дурное представление о нашем герое, мы бы даже прибавили: он был совершенно счастлив.

Я думаю, не существует такого брачного союза — если даже речь идет о союзе тигра и пантеры, — в котором, по крайней мере, первые две недели после свадьбы супруги не наслаждались бы безмятежным покоем.

К тому же, помимо бесспорной красоты, которую Роже особенно ценил в Сильвандир, жена его была просто неотразима благодаря своей наивности, прелести и добродетельности. Молодой супруг подробно расспрашивал ее обо всем: опираясь на логику и на здравый смысл, он старался обнаружить хоть какое-нибудь противоречие в ее ответах на его многочисленные вопросы; однако ему ни разу не удалось уличить Сильвандир во лжи, и он все время спрашивал себя, почему метр Буто прибегал к таким предосторожностям, прилагал столько забот и усилий, чтобы выдать замуж свою дочь, хотя ее смело можно было назвать настоящим сокровищем.

— Скажите, дорогая, как вы проводили время в доме своего отца? — спрашивал иногда Роже.

— Я скучала, — говорила в ответ Сильвандир.

— Но разве он вовсе не принимал гостей?

— О, разумеется, принимал! Да только к нам приходили одни старики — советники, стряпчие, судьи, и унылые их разговоры нагоняли на меня тоску.

— И больше у вас никто не бывал?

— Боже мой, конечно, никто.

Роже, прежде опасавшийся, что его невеста безобразна, увечна либо еще того хуже, теперь, избавившись от былых страхов, подозревал, что у его жены все же имеется какой-нибудь тайный порок.

"Быть может, она лакомка и сладкоежка?" — спрашивал он себя.

Это был самый распространенный в те времена порок: читайте мемуары герцога Сен-Симона.

И он пытался возбудить ее аппетит при помощи изысканных вин, которые виконт де Бузнуа лет двадцать хранил в своем погребе; однако, отведав лучшего токайского вина самого тонкого вкуса, Сильвандир с гримасой отвращения отодвигала бокал и просила подать ей чистой и свежей воды — только этот простой напиток и был ей по вкусу.

Однажды, когда она выпила немного сиракузского вина, кровь ударила ей в голову, и весь вечер она чувствовала себя больной. После этого досадного случая молодая женщина объявила, что впредь не станет даже пробовать какое бы то ни было вино.

"Моя жена равнодушна к яствам и винам, — сказал себе Роже, — поищем в ней какого-либо другого порока, ведь должен же быть хотя бы один".

"Ах, кажется, я догадался! — воскликнул он в одно прекрасное утро. — Она, верно, картежница".

В тот же вечер он усадил свою супругу за стол, поставил перед ней и перед собою по столбику золотых монет и сдал карты; однако оказалось, что Сильвандир совсем не умеет играть в карты; она бурно радовалась, когда выигрывала, и не менее бурно горевала, проигрывая каких-нибудь двенадцать су.

"Нет, моя жена не игрок, — пробормотал Роже, — это ясно как день. Но, быть может, она скупа?"

Он посадил Сильвандир в карету, наполнил ее карманы золотом и повез к самым лучшим модисткам и самым искусным портнихам столицы. Молодая женщина накупила на триста луидоров кружев, чепцов и платьев и при этом ни разу не торговалась.

"Черт побери, — прошептал Роже. — Стало быть, она мотовка".

Но однажды, когда он мягко упрекнул жену за то, что она, покупая красивую английскую шемизетку, переплатила за нее десять луидоров, она поблагодарила его за поучение и попросила впредь самому следить за ее тратами.

"Тем хуже, тем хуже! — подумал шевалье. — Должно быть, у нее есть более серьезные недостатки".

С тех пор он все время был начеку, пытаясь обнаружить, не бродят ли днем или ночью вокруг их дома непрошеные гости, которых обычно именуют кузенами: паразиты эти опасны и надоедливы, как комары, и от них можно избавиться, только убивая их на месте.

Но ни одного воздыхателя в шляпе с павлиньим пером, как сказала бы мадемуазель де Скюдери, но ни одной влюбленной образины, как сказал бы Мольер, ни разу не было обнаружено в окрестностях Шампиньи.

"Положительно, я обладаю истинным сокровищем, — с каким-то испугом думал Роже, — видно, я родился под счастливой звездою, еще не открытой астрологами наших дней".

И это была правда или, во всяком случае, походило на правду.

Мы не решились бы утверждать, что Сильвандир питала безграничную любовь к своему мужу. Скорее всего она просто никого не любила, но в глазах злополучного супруга даже это было добродетелью. Однако, как известно, в тихом омуте черти водятся, и люди, с виду совершенно бесстрастные, могут разом воспламениться: когда солнце прячется в тучах, того и гляди, начнется град, дождь или буря.

Метр Буто приехал в Шампиньи повидать своих детей. Роже, который боготворил родителей и писал им по два раза в неделю, нашел, что Сильвандир весьма холодна со своим славным отцом, хотя тот столько для нее сделал. Шевалье целых три дня размышлял о причинах подобной холодности, а так как он был в ту пору склонен находить всему приятное для себя объяснение, то в конце концов он убедил себя, что пылкая любовь, которую Сильвандир питает к нему, вытеснила из ее сердца все прочие привязанности. Мы видим, что шевалье д’Ангилем уже вполне освоился с ролью супруга: теперь он все видел не в черном, а в розовом цвете.

Сам Роже высказывал множество знаков дружеского внимания метру Буто, и метр Буто платил ему тем же; правда, у одного из них были на то особые причины, а у другого — никаких. Шевалье хотел ублажить тестя, настроить его на благодушный лад, а уж затем досконально обо всем расспросить. После обильного и вкусного обеда, длившегося, как это бывает в деревне, до позднего вечера, он счел, что наступила подходящая минута.

— Скажите, метр Буто, — заговорил Роже, увлекая тестя к окну, — скажите откровенно, ибо теперь вам уже нечего бояться, что я от вас ускользну, а вернее, теперь я и сам не захотел бы от вас ускользнуть, так вот, признайтесь по совести — ведь я до сих пор, говоря честно, так этого и не постиг, — признайтесь, какой же все-таки скрытый недостаток есть у Сильвандир: ведь были же у вас причины для того, чтобы столь странным способом выдать ее замуж.

— Я буду говорить с вами совершенно открыто, любезный мой зять, — отвечал почтенный советник, которому мускатное вино развязало язык. — Прежде всего, как вы знаете, я сберег приданое Сильвандир, иначе говоря, сто тысяч экю.

— Я эту сумму хорошо помню, — отвечал Роже.

— Впрочем, деньги эти достанутся вам после моей смерти, — продолжал метр Буто, — они будут не только сохранены, но и приумножены. Затем, я был уверен, что моя дочь не выскочит замуж за какого-нибудь мелкопоместного дворянина из провинции, у коего только и есть что плащ да шпага, или за какого-нибудь торгаша, у коего за душой одни долги, так что он на долгах едет и долгами погоняет, иными словами, вконец разорен и уповает лишь на приданое будущей жены.

— Стало быть, вам были известны размеры состояния виконта де Бузнуа.

— До последнего ливра, су и денье, любезны мой зять: я все самолично проверил, оценил и посчитал.

— Но разве не могли вы отыскать какого-нибудь дворянина, придворного, который ни в чем бы не уступил мне?

— Разумеется, мог, да только он не вел бы тяжбы, то есть не был бы связан по рукам и ногам и не находился бы целиком в моей власти; ну а к тому же состояние в полтора миллиона ливров — редкость даже при дворе. Не говорю уж о том, что я давно решил при первом крупном деле сколотить приданое для дочки, и вот в мои руки попало ваше дело. Принимать деньги от тяжущегося, как это делали трое наших судей, — значит красть одновременно у правосудия и у истца; напротив того, дать этому самому истцу, который обязан мне своим состоянием, дать ему в придачу еще прелестную девицу в жены — это, на мой взгляд, означает не только выполнить свой долг, но и оказать человеку услугу.

"Опять то же самое, — подумал с досадой Роже, — объяснение и впрямь весьма правдоподобное, и ему на худой конец можно поверить".

— Итак, — сказал он вслух, — итак, дражайший мой тесть, Сильвандир вас нисколько не отягощала?

— О, Бог мой, нисколько! Правда, она сильно скучала дома, и поскольку нрав у нее весьма решительный…

— Вот как?! Стало быть, у моей жены решительный нрав?

— Да, девочка очень упряма. И поскольку, как я уже вам сказал, нрав у нее весьма решительный, я всякую минуту опасался, как бы она не совершила какого-нибудь сумасбродного поступка. Запросы у моей дочери весьма широкие, и больше всего она хочет, чтобы ее постоянно развлекали.

— Какие же удовольствия она предпочитает? — спросил Роже.

— Ничего не могу вам сказать на сей счет, ибо я ей никогда никаких удовольствий не доставлял, и все же, изучив ее характер, я думаю, что ей особенно по вкусу различные увеселения…

— Дорогой тесть, надеюсь, вы не сомневаетесь, что я хочу сделать Сильвандир счастливой? Не так ли?

— Вы делаете для этого все что можете.

— Так вот, чтобы легче достичь этой цели, я должен знать ее пристрастия, лучше понимать ее характер. Что бы вы мне сказали, если бы я попросил у вас совета?

— Я сказал бы: доверяйте ей…

— Вот как? Прекрасно, — прервал его шевалье.

— Постойте-ка, не торопитесь, — продолжат метр Буто, — я сказал бы вам: доверяйте ей, но ни на минуту не спускайте с нее глаз…

— Дьявольщина! — вырвалось у Роже, который остался весьма недоволен концом фразы.

На следующий день метр Буто уехал обратно в Париж; шевалье, оставшийся с женой в Шампиньи, был сильно встревожен разговором, происшедшим накануне.

В самом деле, Роже чувствовал себя настолько счастливым, что для него было очевидно: столь безоблачное счастье долго продолжаться не может, и он терзался, боясь его утратить.

Странное оно, это сердце мужчины; мы не говорим о сердце женщины, ибо знаем его гораздо хуже и только по аналогии с мужским. Повторяем, странное оно, это сердце мужчины: трудно даже поверить, но оно способно любить сразу нескольких женщин, и при этом по-разному. Роже в свое время очень любил Констанс, он и теперь еще любил ее так сильно, что пришел бы в отчаяние, если бы узнал о замужестве Констанс. И при этом он любил Сильвандир, правда, совсем иной любовью; Констанс он любил, как любят прекрасную лилию, восхищаясь ее чистотой, опьяняясь ее ароматом и храня ее в заповедном уголке своей души, вдали от нескромных глаз, вдали от любопытных взглядов. А Сильвандир Роже любил так, как любят красивый алмаз, стремясь, чтобы он переливался всеми своими гранями, желая, чтобы его видели другие, чтобы он вызывал зависть у всех тщеславных и честолюбивых людей.

Любовь, которую Роже прежде испытывал к Констанс, была самым чистым пламенем его души; любовь, которую он теперь испытывал к Сильвандир, была пламенем более бурным: разгоревшись в глубине сердца, оно мало-помалу охватывало все его существо. Он охотно провел бы всю жизнь, любуясь Констанс, и был бы счастлив уже только тем, что может любоваться ею. Он умер бы от любви, как Нарцисс, если бы ему пришлось ограничиться одним лишь созерцанием Сильвандир.

А теперь, когда я описал обе формы любви, которым отдал дань шевалье, пусть сами женщины скажут, что они предпочитают: будить в мужчинах возвышенную любовь или пылкую страсть?

Что же касается Роже, то он, как уже сказано, испытывал одновременно оба зги чувства: одно жило в его душе, другое сжигало сердце, и он, возможно, был так счастлив и так страшился, как бы положение не изменилось, именно потому, что одно чувство дополняло другое.

XVIII

О ТОМ, КАК НА ГОРИЗОНТЕ СУПРУЖЕСКОЙ ЖИЗНИ ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМА МАЛО-ПОМАЛУ СТАЛИ СГУЩАТЬСЯ ТУЧИ

Безоблачное счастье в Шампиньи длилось еще несколько дней; и вдруг Роже, у которого не выходили из головы слова тестя о нраве Сильвандир, решил подвергнуть свою жену испытанию: он надумал вывести ее из того безмятежного покоя, в котором она пребывала, ибо покой этот казался ему притворным.

Мы должны признаться, что Роже был не прав. Уметь довольствоваться счастьем сегодняшним и уповать на Бога, помышляя о счастье грядущем, — вот важнейшее правило человеческой мудрости; кстати сказать, люди меньше всего следуют этому правилу. Порасспросите-ка тех, кто чувствует себя несчастным, и три четверти из них сознаются вам, что они сами шли навстречу первой своей беде, будто искали ее, подобно тому, как Диоген с фонарем искал человека.

Словом, однажды утром Роже зажег свой фонарь и отправился к Сильвандир.

— Мой ангел, — обратился он к жене, — хочу сообщить вам новость, которая вас, конечно, обрадует. Я безмерно счастлив, не сомневаюсь, что вы тоже счастливы.

— Разумеется, — отвечала Сильвандир, посмотрев на мужа, и в ее взгляде можно было прочесть известное беспокойство.

— Источник этого счастья — наша любовь, милая Сильвандир, и вы, как и я, надеюсь, понимаете, что уединение — залог этой любви.

Сильвандир ничего не ответила.

— Итак, — продолжал Роже, — раз нам обоим нравится, — он подчеркнул слово "обоим", — жить вдвоем, вдали от света…

Сильвандир насторожилась, как кобылица, заслышавшая свист хлыста.

— …то мы вскоре продадим особняк, унаследованный мною от виконта де Бузнуа, упакуем вещи и, если вы не будете против, поселимся в Ангилеме, куда метр Буто, ко всеобщему удовольствию, будет приезжать на отдых.

— А ради чего должны мы прозябать в провинции? — довольно решительно спросила Сильвандир.

— Ради того, чтобы жить там в тесном семейном кругу.

— Но ваша семья не моя семья, — возразила молодая женщина, — и если мой отец будет гостить у нас месяц в году, то ведь все остальное время он станет жить в Париже.

— Конечно, моя дорогая, вы совершенно правы, но, между нами говоря, милая Сильвандир, мне кажется, вы не так уж стремитесь жить вместе с метром Буто.

— Вы ошибаетесь, сударь, я очень люблю отца, к тому же я вовсе не собираюсь отправляться в изгнание.

— Вы именуете изгнанием жизнь вдвоем со мною? О, это не слишком-то любезно, Сильвандир.

— Однако, друг мой, — продолжала молодая женщина, уже гораздо более мирным тоном, ибо во время первого столкновения она не решалась заходить слишком далеко, — разве мы не достаточно богаты, чтобы жить в Париже, и даже с роскошью?

— Вы правы, — отвечал Роже. — Просто я хотел понять, чем вы больше дорожите: Парижем или мной, и вы мне сразу это объяснили. Благодарю!

— Вовсе нет, вы ошибаетесь! — с жаром воскликнула Сильвандир, ибо шевалье неосторожно дал ей понять, что его предложение было всего лишь игрою. — Вы ошибаетесь, я готова жить там, где вам будет угодно, друг мой, я только одного хочу — быть вместе с вами.

Говоря это, она нисколько не сомневалась, что они скоро возвратятся в Париж.

— Однако вы предпочитаете, — продолжал Роже, — вернуться в столицу и немного развлечься там этой зимою? Не правда ли?

— Если вы так думаете, друг мой, вы заблуждаетесь: мне безразлично, где жить — в столице или в провинции, я хочу того, чего хотите вы.

Ну что можно ответить столь послушной жене? Надобно лишь предупреждать все ее желания.

Вот почему шевалье тут же распорядился подготовить все необходимое для отъезда, и супруги возвратились в Париж.

Кроме уже известных нам друзей Роже, у него почти не было знакомых; у Сильвандир их и вовсе не было: ведь не назовешь знакомыми нескольких стариков — судей, советников и ходатаев по делам, которые иногда бывали у метра Буто. А потому Роже написал Кретте, д’Эрбиньи, Кло-Рено и Шастелю о своем возвращении в Париж и о том, что они с женою всякий день обедают в два часа, а по вечерам принимают с восьми.

Молодая госпожа д’Ангилем радушно принимала гостей в бывшем особняке виконта де Бузнуа, и все в один голос находили, что она очаровательна.

В первый же вечер маркиз де Кретте взял Роже под руку, отвел его к окну и сказал:

— Любезный шевалье, я не хочу, чтобы мне у вас когда-либо отказали от дома…

— Как это "отказали от дома"?! — прервал его Роже. — Да что вы такое говорите?

— Друг мой, вы еще очень молоды и чистосердечны, — отвечал Кретте, — у вас неискушенный ум, так вот запомните: если друзья жены почти всегда становятся друзьями мужа, то друзья мужа никогда почти не становятся друзьями жены.

— Почему это?

— Вы спрашиваете, почему?.. Было бы слишком долго вам это объяснять, быть может, я когда-нибудь напишу на сей счет два, а то и три тома, разумеется, когда хорошенько усвою правила правописания. А пока скажу только одно: верьте всему, что вам расскажут обо мне, но если кто-либо сообщит вам, будто я волочусь за госпожой д’Ангилем, этому вы не верьте. Вы меня знаете, Роже. Даю вам слово дворянина, что ваша жена всегда будет для меня священна, как если бы она была моей сестрою.

— В моем доме вас всегда будут принимать как брата, — отвечал Роже, — вам никогда не откажут от дома, разве только вы сами не захотите бывать у нас. Пусть уж лучше пропадут пропадом и моя жена, и все мое состояние, но наша дружба никогда не прекратится!

— Да будет так! — подхватил Кретте.

Маркиз стал часто бывать в доме шевалье, но из деликатности он никогда не появлялся один и неизменно приезжал в такие часы, когда там бывали гости. Уходя, он почти всегда уводил с собою и друзей, приезжавших вместе с ним. Словом, верный своему обещанию, Кретте выказывал знаки внимания одному только Роже, и это привело к тому, что г-жа д’Ангилем сперва начала его презирать за безразличие к ней, а затем возненавидела как своего личного врага.

Надо заметить, что особняк виконта де Бузнуа, ставший домом шевалье д’Ангилема, довольно скоро сделался местом, где собиралось хорошее общество. Красивая и неизменно любезная Сильвандир привлекала к себе воздыхателей подобно тому, как мед привлекает мух. Однако Кретте вместе с д’Эрбиньи и Кло-Рено постоянно были начеку. Своим победительным видом и остроумными шутками он разгонял этих мух, что, разумеется, встречало полное одобрение Роже. Посему прошло почти полгода, а г-жа д’Ангилем все еще не могла добиться того, чтобы о ней заговорили в свете, хотя в глубине души ей этого, быть может, и хотелось.

Но одного ей безусловно хотелось — приблизиться ко двору, и она решила прибегнуть для этого к показной набожности; однако маркиз и его приятели открыто заявляли, что они терпеть не могут "старуху", как в их кругу именовали г-жу де Ментенон, что они против "иезуита", как они именовали отца Летелье, против "ископаемых", как они именовали придворных, и против "старой марионетки", как они именовали самого Людовика XIV.

В этом, как и во всем остальном, шевалье был заодно со своими друзьями; когда Сильвандир стала настойчиво говорить о том, что она хочет видеть у себя людей более набожных и преданных церкви, он тут же объявил, что не намерен превращать свой особняк в монастырь и что, ежели в доме появятся аббаты, он в пику этим священнослужителям в черных сутанах пригласит сюда мушкетеров всех мастей.

Как видит читатель, Роже парижский уже далеко ушел от Роже амбуазского, муж Сильвандир ничем не походил на юношу, влюбленного в Констанс, вольнодумец и враг святош не имел уже ничего общего со школяром, собиравшимся стать иезуитом.

Уразумев, что сила не на ее стороне, Сильвандир была вынуждена уступить.

Как раз в это время метр Буто стал добиваться кресла президента. Шевалье рассказал о вожделениях своего тестя маркизу де Кретте, и тот с присущей ему обязательностью принялся вместе со своими друзьями за хлопоты; однако, хотя они пустили в ход всю свою любезность и обходительность, на какую только были способны, их настойчивые попытки ни к чему не привели, и они вскоре поняли, что, полагаясь только на собственные силы, ничего не добьются.

Кто-то рассказал отцу Сильвандир, что некий маркиз де Руаянкур, усердный посетитель месс и молебнов, в большой фаворе у г-жи де Ментенон. Метр Буто вспомнил, что года три или четыре назад в суде разбиралась тяжба маркиза и он готовил доклад по этому делу; тяжбу выиграл г-н де Руаянкур.

Метр Буто отправился с визитом к маркизу, решив напомнить ему об обстоятельствах, судебного разбирательства; тот очень любезно принял его и сказал, что ничего не забыл.

Судебный советник подумал, что рекомендация красивой женщины ему не повредит, и попросил у своего зятя разрешения представить молодоженам маркиза де Руаянкура; шевалье, недолго думая, согласился.

Итак, маркиз де Руаянкур был представлен Роже, которому он наговорил множество самых учтивых слов, и Сильвандир, которая при этом скромно опускала глаза.

Шевалье, надо сказать, был весьма учтив с маркизом, отчасти повинуясь законам вежливости, отчасти потому, что с таким человеком лучше было оставаться в хороших отношениях, нежели в дурных: маркиз слыл всемогущим фаворитом сильных мира сего, он был допущен к скромным трапезам г-жи де Ментенон и полновластно царил в приемной отца Летелье.

Через две недели после первого визита г-на де Руаянкура метр Буто был назначен президентом.

Вполне понятно, что теперь в особняке д’Ангилемов весьма любезно принимали человека, которому были стольким обязаны. И потому во время второго своего визита маркиз был встречен с еще большим почетом, чем во время первого. Беседуя с Роже, он сказал, что достойно удивления, почему шевалье д’Ангилем, человек молодой, богатый и родовитый, не добивается никакой должности при дворе или в армии, и маркиз тут же любезно предложил шевалье свои услуги. Роже всегда был не чужд известного тщеславия, и он поспешил поблагодарить маркиза. Позднее, рассказывая об этом разговоре де Кретте, испытывавшему явную неприязнь к новому гостю, Роже признался ему, что маркиз де Руаянкур кажется ему человеком весьма приятным и весьма обязательным.

Однако, как мы уже сказали, между друзьями существовало некоторое расхождение на сей счет. Кретте смотрел на маркиза де Руаянкура крайне недоброжелательно; он знал, как извилисты пути всех этих придворных с ханжескими манерами и повадками: их стараниями и были погашены все те очаги веселья и радости, коими были отмечены первые две трети правления великого монарха. Если бы "Тартюф" был написан в эпоху, когда маркиз де Руаянкур пользовался влиянием, пьеса эта никогда бы не увидела сцены.

Сильвандир изо всех сил убеждала мужа не отказываться от покровительства любимца г-жи де Ментенон.

— Мы будем приняты при дворе, — говорила она, — быть может, у нас там появятся даже собственные апартаменты.

— А зачем вам это? — удивлялся Кретте. — Разве не лучше быть господином в своем собственном доме, как Роже, нежели подчиняться унылым прихотям старого короля, который вечно пребывает в дурном расположении духа: ведь его никто уже не может развеселить, даже сама госпожа де Ментенон! А что до апартаментов в Версале, то, поверьте, в вашем особняке найдется десяток куда более уютных и удобных покоев. Если бы еще д’Ангилему дали полк… Но, черт побери, хоть он и храбр, как Александр, Ганнибал и Цезарь, вместе взятые, мне сдается, что он вовсе не расположен воевать. У меня у самого был полк, так вот я уступил его. Быть может, я еще вернусь в армию, но только тогда, когда госпожа де Ментенон больше не будет у нас военным министром.

— Вы, милостивый государь, — язвительно отвечала Сильвандир, — уже устали от удовольствий и почестей, а потому понятно, что вы так рассуждаете. Но нам, господину д’Ангилему и мне, они еще в новинку, и мы их жаждем.

Кретте устремлял на своего друга вопрошающий взгляд, и Роже в ответ отрицательно покачивал головой. Потерпев поражение, Сильвандир отправлялась за поддержкой к отцу и посылала в наступление метра Буто, а тот прибегал к помощи маркиза де Руаянкура.

Однажды за обильной трапезой, которая происходила, если не ошибаюсь, в какую-то среду, маркиз де Руаянкур, постившийся четыре раза в неделю, подчеркнуто отказывался от всех кушаний, кроме рыбы; весьма учтиво, но тем не менее довольно строго он упрекнул шевалье в том, что тот придет так мало значения предписаниям церкви.

Кретте и его друзья ожидали, что д’Ангилем даст заслуженную отповедь непрошеному советчику; наступила долгая пауза, потом шевалье ответил, но гораздо более мягко, чем того заслуживало неуместное замечание маркиза.

— Ну, кажется, мы отступаем, — чуть слышно сказал Кретте своему другу, — а Руаянкур продвигается вперед; берегись, д’Ангилем, берегись, тобою уже помыкают.

И в самом деле, маркиз де Руаянкур сделался завсегдатаем особняка д’Ангилема; он приезжал туда с помпой, на великолепных лошадях, в сопровождении наглых лакеев. Сильвандир узнавала от него последние новости высшего света, куда она страстно желала проникнуть; однако этот вожделенный мир был закрыт для нее, подобно одному из тех заколдованных садов из "Тысячи и одной ночи", которые сторожит дракон.

В роли такого дракона, преграждавшего ей вход в волшебный сад, выступал маркиз де Кретте, а потому она ненавидела его всей душой.

Между тем шевалье начал понемногу разбираться в ухищрениях своего нового гостя, и тот с каждым днем все сильнее раздражал его.

— Этот Руаянкур мне чертовски надоел, — сказал он однажды утром маркизу де Кретте. — Вчера он возил мою жену и тестя к этому иезуиту, к Летелье; скажу тебе откровенно: все эти пустобрехи мне не по нутру.

— Знаешь что, прекрати-ка ты все это, — отвечал Кретте, который был теперь с д’Ангилемом в самых сердечных и близких отношениях. — Увези Сильвандир в Турень, оставь меня тут за полновластного хозяина и будь спокоен: пока тебя не будет, я всю эту нечисть отважу от дома.

— Черт побери, прекрасная мысль! — воскликнул Роже.

Приняв такое решение, шевалье, никому ничего не говоря, стал готовиться к отъезду; лишь за два часа до того, как надо было садиться в карету, он сообщил Сильвандир, что они уезжают из Парижа.

Молодая женщина была просто сражена: до сих пор ей казалось, что муж не способен на решительные действия; она попыталась было воспротивиться, но Роже твердо стоял на своем; тоща она расплакалась, но Роже остался нечувствителен к ее слезам; наконец наступила минута отъезда, и надо было отправляться в дорогу, даже не простившись ни с метром Буто, ни с маркизом де Руаянкуром.

— О, это просто чудовищно! — воскликнула Сильвандир, садясь в карету.

— Позвольте, милый друг, — отвечал шевалье, усаживаясь рядом с женою, — вы же сами уверяли меня, что вам хорошо везде и всюду, если я рядом с вами. На что вы в таком случае жалуетесь? Объясните.

— Вы могли бы, сударь, по крайней мере, предупредить меня об отъезде, чтобы я успела попрощаться с отцом и с друзьями.

— Это было невозможно, мой ангел, мысль об отъезде пришла мне в голову за несколько минут перед тем, как я вам о нем сообщил.

— Долго ли мы пробудем в ваших владениях? Я вас заранее предупреждаю, что терпеть не могу провинцию.

— Но ведь ничто не принуждает нас оставаться там навсегда. Мы пробудем столько, сколько нам обоим захочется.

При этих его словах почтальон хлестнул кнутом лошадей, и они понеслись во весь опор.

На четвертой подставе решили поужинать; Сильвандир сказала мужу, что хочет написать отцу, и шевалье не возражал против этого.

Сильвандир тут же написала письмо, а Роже из деликатности даже не стал спрашивать о его содержании; однако он с удивлением заметил, что, закончив первое письмо, его жена принялась за другие, и это пробудило в нем смутные подозрения. Но шевалье больше всего боялся первой более или менее бурной семейной сцены, ибо знал, что единожды взбаламученное озеро супружеской жизни никогда уже не станет вновь таким спокойным, как прежде.

Он, разумеется, не стал ни о чем расспрашивать горничную, относившую письма на почту: ему казалось недостойным делиться своими подозрениями с особами такого рода; к тому же он, видимо, рассчитывал на то, что его счастливая звезда и впредь не померкнет.

В Шартре Сильвандир попросила разрешения задержаться на несколько часов, сказав, что она хочет помолиться в соборе. После того как в доме д’Ангилемов стал бывать маркиз де Руаянкур, молодая женщина, как мы уже говорили, начала выказывать необыкновенное благочестие, и поэтому такая просьба отнюдь не удивила шевалье; не зная, чем занять себя в эти три или четыре часа, он сказал жене, что, пожалуй, возьмет лошадь и поедет повидаться с д’Эрбиньи, у которого в окрестностях Шартра был загородный дом. Сильвандир направилась к собору, а Роже — к жилищу виконта. Он пробыл там часа три; шевалье не был так близок с д’Эрбиньи, как с Кретте, и поэтому сообщил ему только о том, что они с супругой решили совершить увеселительную поездку в Турень.

Возвратившись в гостиницу "Золотой крест", Роже узнал, что Сильвандир еще не приходила. Он прождал около часу, потом, видя, что жены все нет, отправился в собор. Сильвандир не было и в соборе; шевалье вернулся в гостиницу, позвал хозяина и начал его расспрашивать. Тот сообщил ему, что г-жа д’Ангилем уехала в почтовой карете вместе со своей горничной; это известие ошеломило молодого человек, однако он сохранил присутствие духа и только спросил:

— Надеюсь, она ни в чем не испытывала нужды?

— Нет, милостивый сударь, — ответил хозяин, — ваша супруга была весела и довольна.

— Тем лучше, — сказал Роже, стараясь ничем не выдать владевшую им ярость.

Он вошел в комнату, отведенную его жене, и увидел на туалетном столике среди разбросанных в беспорядке мелочей адресованное ему письмо; мелкий почерк на конверте говорил о твердости и решительности Сильвандир.

Вот что содержалось в этом письме:

"Сударь, Вы сочли возможным увезти меня из Парижа, предупредив об отъезде всего лишь за два часа. Я женщина и потому полагаю, что у меня есть некоторые преимущества перед Вами; я возвращаюсь в столицу и сообщаю Вам об этом спустя два часа после отъезда.

Сильвандир.

Продолжайте свое путешествие либо возвращайтесь. И, пожалуйста, не чувствуйте себя связанным. Вы ведь знаете, что в Париже у меня есть отец и дом".

— Она смеется надо мною, — пробормотал Роже, — но она мне за это заплатит. Ах, Кретте! Ты был совершенно прав: я уже больше не хозяин положения. Но пусть они немного обождут, а там мы еще поглядим.

XIX

О ТОМ, КАК НА ГОРИЗОНТЕ СУПРУЖЕСКОЙ ЖИЗНИ ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМА ПОДНЯЛАСЬ НАСТОЯЩАЯ БУРЯ

Как мы уже сказали, удар, нанесенный шевалье, был жесток, тем более жесток, что поразил он человека в самом начале его жизненного пути, когда тот еще полон иллюзий; ведь наш герой прежде уже достаточно страдал, а счастье, выпавшее на его долю, длилось очень недолго, и он еще не успел им пресытиться.

Шевалье терзался одновременно гневом, стыдом и ревностью.

Он приказал своему камердинеру Бретону заказать на почтовом дворе трех лошадей; как только их подвели к воротам гостиницы, Роже вскочил на одного из них, Бретон — на другую, почтальон уселся верхом на третью, и они помчались во весь опор.

Люди, чье сердце терзает боль, испытывают неодолимую потребность в движении; стремительный галоп лошади, уносящий всадника, быть может, навстречу еще худшей беде, к пониманию непоправимости того, что случилось, а иной раз к возможности отомстить, подобен некоему бальзаму для душевных ран. Человек видит, как из-под ног коня уходит дорога, как бегут назад деревья, и чувствует, что он мчится вперед, приближается к цели, вот-вот достигнет ее; лихорадочные видения вихрем проносятся у него перед глазами, планы, один другого сумасброднее, возникают и тут же рушатся в его мозгу. Чем быстрее мчится конь, тем больше торопит его всадник. Словно какой-то демон кричит ему в ухо: "Скорей! Скорей! Скорей!"

Обратный путь в столицу занял у Роже всего пять часов: он отдыхал только в те минуты, когда меняли лошадей, и все же догнать Сильвандир ему так и не удалось. Бретон вконец обессилел, но сам шевалье даже не ощущал усталости.

Въехав во двор своего особняка, д’Ангилем узнал, что его жена возвратилась домой часа полтора назад. Он вошел в гостиную весь в пыли, с хлыстом в руке, даже не сняв сапог. Сильвандир, уже в вечернем платье, сидела на диване, грациозно опираясь о подлокотник. Она беседовала с маркизом де Руаянкуром и несколькими его друзьями, которых тот в свое время ввел в дом д’Ангилемов.

Дерзость жены ошеломила Роже, он почувствовал, что у него подкашиваются ноги, и прислонился к дверному косяку; он был бледен как смерть.

"Совсем как в басне Лафонтена "Гончая и ее подружка", — пробормотал шевалье сквозь зубы. — Их четверо… Ну что ж, превосходно, я приглашу Кретте и двух наших друзей, а потом мы все вместе совершим прогулку за монастырь Дев Святого Причастия".

При появлении шевалье все встали и поспешили к нему навстречу, словом, вновь прибывшего встретили столь учтиво, что только мужлан не сдержался бы до более подходящего случая и дал бы волю своему гневу.

К тому же д’Ангилем был почти уверен, что такой случай непременно предоставится, и, должно быть, в скором времени.

Сильвандир только приветливо помахала мужу сукой, потом слегка пожала плечами и кокетливо надула губки.

— Как! Вы появляетесь в гостиной в таком виде, — сказала она. — Зачем вы притворяетесь дурным мужем? Думается, я вполне заслуживаю того, чтобы вы хоть слегка приодевались прежде чем входить ко мне. Может быть, вы все же немного приведете себя в порядок, друг мой?

Роже был потрясен самоуверенностью жены; ему очень хотелось, не откладывая, выгнать из дому непрошеных гостей ударами хлыста, который он все еще сжимал в руке, но страх перед скандалом удержал его.

— Разумеется, вы правы, сударыня, — ответил он, — но вы же знали, что я должен вот-вот вернуться, и я уповал, что не застану у вас столь многочисленное общество.

При этих словах шевалье пристально взглянул на г-на де Руаянкура, дабы тот почувствовал, что отчитали в первую очередь именно его.

Трое друзей маркиза, будучи людьми благовоспитанными, поняли, что им следует уйти. И тотчас же удалились. Сам маркиз пробыл еще несколько минут, затем в свою очередь встал, попрощался с Сильвандир и Роже и вышел: он, без сомнения, задержался в гостиной для того, чтобы выразить молчаливый протест против поведения шевалье.

— Что это значит, сударь?! — воскликнула Сильвандир, когда дверь за маркизом де Руаянкуром закрылась. — Вы уже просто гоните из моего дома гостей?

— Что вы называете своим домом, сударыня? — спросил Роже. — Прежде всего, мне кажется, следовало бы сказать: "Из нашего дома".

— Из нашего, из вашего или из моего дома — это как вам будет угодно, не стану я препираться из-за слов. Но одно запомните раз и навсегда: я буду принимать у себя кого мне вздумается.

— А я буду гнать отсюда всякого, кто мне не по душе.

— Хоть вы и дворянин, но…

— Продолжайте, договаривайте!

— … но весьма дурно воспитаны.

— А вы, вы дочь судейского крючкотвора, и ко всему еще весьма развязная.

— Сударь, уж не думаете ли вы меня запугать?

— Запугаю я вас или нет, не знаю, но вы тотчас же уедете вместе со мной в Ангилем; только на сей раз вы уж не вернетесь в Париж так быстро, как в прошлый раз.

— Вы говорите со мной таким тоном, ибо полагаете, что я одна, что я беззащитна! — крикнула Сильвандир, не помня себя от ярости. — Но только предупреждаю вас: вы заблуждаетесь! Клянусь, найдутся люди, которые заставят вас раскаяться в том, что вы так обращаетесь со мною.

— Ах, это, конечно, маркиз де Руаянкур! — крикнул в бешенстве Роже. — Вы говорите о вашем маркизе, сударыня? Так вот он уже через час получит от меня весточку, и, клянусь, если он, как я только что заметил, не понимает ни взглядов, ни слов, то, надеюсь, язык моей шпаги будет ему понятнее.

Сильвандир знала, чем закончилась дуэль между д’Ангилемом и Коллински, об этом много толковали в Париже; к тому же Кретте и д’Эрбиньи не раз восторгались при ней храбростью ее мужа и тем, как ловко он владеет оружием; вот почему молодая женщина сильно испугалась того, что может произойти; она бросилась за шевалье и догнала его, когда он уже ступил на лестницу, чтобы подняться к себе и переменить платье. Надо сказать, что Роже принадлежал к числу людей, которые прекрасно понимают: если оказываешь честь своему врагу и собираешься перерезать ему глотку, то при этом на тебе должен быть бархатный кафтан и кружевные манжеты.

Сильвандир не только страшилась скандала, у нее еще были свои виды на маркиза де Руаянкура.

Вот почему, как мы уже сказали, она догнала мужа, схватила его за руки и, пустив в ход слезы, попыталась умерить владевший им неистовый гнев. Роже впервые видел жену в слезах. Сердце у него было не каменное, и в этом неравном поединке он не только не удержал поле боя, но и потерял все. В тот же вечер маркиз де Руаянкур играл в гостиной в триктрак с метром Буто, а Сильвандир мило улыбалась.

Узнав о возвращении своего друга, Кретте вечером приехал в особняк д’Ангилема; однако, повинуясь приказанию Сильвандир, слуги сказали ему, что господин и госпожа д’Ангилем действительно возвратились, но еще не принимают.

На следующий день маркиз прислал письмо Роже: он уведомлял шевалье, что больше никогда не переступит порог дома д’Ангилемов, ибо накануне его не впустили в особняк, хотя во дворе, у подъезда, стояла карета Руаянкура.

В заключение он прибавил, что отныне их дружбе конец.

В полном отчаянии шевалье тут же помчался к маркизу де Кретте. Он увидел, что тот оскорблен до глубины души.

Правда, шевалье без труда убедил маркиза в том, что он, Роже, понятия не имел о том, что произошло накануне. Сильвандир уверила мужа, что все случившееся просто недоразумение, и он не сомневался, что сумеет уверить в этом и своего друга. Однако Кретте прекрасно понимал, в чем здесь дело, он с большой неохотой согласился по-прежнему бывать у д’Ангилемов, но при одном непременном условии.

— Пойми, шевалье, — сказал маркиз, — мне нанесено оскорбление, и сделали это твои слуги, стало быть, в глазах света оскорбление исходит от тебя. Поэтому я требую сатисфакции. Пусть как-нибудь, когда моя карета будет стоять у ваших дверей, господину де Руаянкуру ответят так же, как ответили мне. На этом условии я готов забыть о том, что произошло вчера, и никогда больше не вспоминать о случившемся.

Роже пообещал маркизу выполнить все, чего тот потребовал.

Приехав домой, шевалье сообщил жене о том, какое обещание он дал своему другу.

Сильвандир в ответ расхохоталась.

Однако Роже был вовсе не склонен шутить, он упрямо стоял на своем и впервые произнес те грозные слова, которые жена никогда не забывает и о которых муж потом вечно сожалеет:

— Я так хочу.

Вспыхнула ужасная ссора; Сильвандир впервые показала, какова она на самом деле; стало понятно, что она сущий деспот, и супруги долго швыряли друг другу в лицо фразы: "Я этого хочу!" и "А я не хочу!"

— Ну, раз вы этого не хотите, — сказал в конце концов Роже, надеясь восторжествовать, употребив страшные для всякой порядочной женщины слова, — ну, раз вы этого не хотите, мне остается думать, сударыня, что вы питаете к господину де Руаянкуру недозволенные чувства.

— Думайте все, что вам заблагорассудится, — отчеканила Сильвандир.

— Если господин де Руаянкур не покинет моего дома, — объявил Роже, — тогда покину его я! Но берегитесь, сударыня, если уж я уйду, то никогда больше сюда не возвращусь.

— Как вам будет угодно, сударь! Мир велик, вы еще молоды, и путешествие пойдет вам на пользу.

— Знайте, сударыня, я уеду немедленно.

— В добрый час! Я вас не удерживаю, сударь, — ответила Сильвандир.

Роже совершил ложный шаг, он и сам это заметил, но слишком поздно; ему надо было не спорить с женой, а просто отдать нужные распоряжения швейцару, и дело с концом.

А он вместо этого вступил в спор, и дьявольская женская хитрость оказалась сильнее его слепого гнева.

— Как, вы еще здесь? — осведомилась Сильвандир, видя, что муж остановился, обескураженный ее дерзостью.

Роже грозно шагнул к этой потерявшей стыд женщине, но чувство собственного достоинства удержало его.

— Бретон! — крикнул он камердинеру. — Через час мои дорожные сундуки должны быть в карете!

Он вышел из гостиной и поднялся к себе. Сильвандир не произнесла ни слова, она даже не попыталась удержать мужа.

Прошел час; то был, должно быть, самый тревожный и самый горестный час в жизни шевалье. При каждом звуке он вздрагивал и обращался в слух, он все еще надеялся, что жена одумается и войдет к нему с мольбою на устах и с полными слез глазами. Он отдал бы десять лет жизни, лишь бы Сильвандир поступила так! Однако он скорее согласился бы умереть, чем первым сделать шаг к примирению; после того, что произошло, ему оставалось только одно: твердость. Ему надобно было, по крайней мере, выказать силу воли, коль скоро не удалось выказать силу духа.

Целый час Роже не мог побороть тревогу, сердце у него бешено колотилось; наконец он взял шляпу и спустился в гостиную.

Сильвандир была одна, она вышивала на круглых пяльцах.

— Стало быть, вы твердо решили ехать? — небрежно спросила она, как будто речь шла о прогулке в лес Сатори. — Вы нас все же покидаете?

— Да, я еду, сударыня, — отвечал Роже, сраженный ее равнодушием, — честь имею откланяться.

— Когда же мы снова свидимся?

— Я буду иметь честь поставить вас об этом в известность.

— Прощайте, шевалье.

— Прощайте, сударыня.

И, не пожав руки, которую ему протянула Сильвандир, Роже стремительно вышел, сбежал по лестнице на крыльцо, сел в карету и громко крикнул:

— В особняк Кретте, да побыстрее!

При этом он не без удовольствия услышал, как Сильвандир в ярости захлопнуло приоткрытое окно гостиной: стоя у этого окна, молодая женщина, видимо, следила за тем, что происходит внизу…

Кретте от души посочувствовал д’Ангилему.

Шевалье хотел отправиться к маркизу де Руаянкуру и вызвать его на дуэль, но Кретте удержал друга.

— Пойми, мой милый, — сказал он ему, — ты в ложном положении и винить в этом должен лишь самого себя: тебе следовало проявить терпение, внимательно наблюдать за женой и маркизом, получить какие-нибудь доказательства и только тоща, опираясь на них, вызвать господина де Руаянкура на поединок. Но ты ведь ничего толком не видел, ничего толком не знаешь; еще вчера ты принимал этого человека в своем доме. Что же изменилось со вчерашнего дня? Можешь ли ты утверждать, будто он за это время совершил что-либо предосудительное? Нет, нынче он даже не был у тебя. Маркиз де Руаянкур ответит, что он не понимает, о чем ты говоришь, что ты просто бредишь, и все признают, что ты не прав, я сам первый это скажу.

— Что ж ты мне посоветуешь?

— Черт побери! Коль скоро ты объявил, что отправляешься путешествовать, так и сделай. Поезжай в Италию, в Германию, в Англию, возьми на содержание танцовщицу, займись чем-нибудь, что тебя развлечет, наконец.

— Я ненавижу женщин!

— Ну это уже дело известное. Однако ничто не излечивает нас от любовных неудач лучше, чем какая-нибудь прихоть. Знаешь, если б не крошка Пуссет, я неделю назад, чего доброго, пустил бы себе пулю в лоб или сделался траппистом. Попробуй-ка и ты утешиться по моему примеру.

— Нет! Но я уеду, я покину Париж! Если я тут останусь, то сойду с ума.

— Почему бы тебе не отправиться в Ангилем?

— А как я объясню, что приехал без жены?

— Ба! Мадемуазель Констанс тебя об этом не спросит.

— Констанс меня давно забыла и хорошо сделала. Она, должно быть, уже замужем… Ах, Констанс, Констанс! Какая разница между нею и Сильвандир!

— Друг мой, ты совершенно прав: ничто не походит на женщину меньше, чем другая женщина. Ну ладно, тоща поезжай-ка в Англию, там ты узнаешь много полезного о том, как приводить слабый пол к послушанию, наши соседи по ту сторону Ла-Манша весьма понаторели в такого рода вещах.

— Право, кажется, я последую твоему совету. Ах, Кретте, Кретте! Мое сердце истекает кровью…

Маркиз обнял своего друга; он даже не пытался утешать его, ибо прекрасно знал, что для подобных ран есть только один надежный бальзам — время.

Шевалье отправился в Англию; он пробыл там три месяца и встретил двух англичан, не нашедших счастья в супружеской жизни: они вели своих жен на рынок с веревкой на шее.

Один продал супругу за десять гиней, другой — за семь.

— Черт побери! — воскликнул Роже. — Я бы охотно уступил свою даром, даже еще приплатил бы.

По несчастью, Роже не родился англичанином.

Через три месяца ему захотелось вернуться во Францию; он был совершенно свободен, и ничто не мешало ему исполнить свое желание, поэтому он тотчас же выехал в Дувр и сел там на корабль.

Двенадцать часов спустя он прибыл в Кале, но чувствовал себя очень дурно после переезда через пролив, ибо море было очень бурное. Едва ступив на твердую землю, шевалье увидел на набережной лакея маркиза де Кретте: тот ждал часа, когда можно будет подняться на корабль; Роже сразу же узнал его.

— Да это ты, Баск! — окликнул он слугу. — Какого черта ты тут делаешь?

— Господи, да никак это вы, господин д’Ангилем? — воскликнул удивленный Баск. — Само Небо пожелало, чтобы я вас повстречал: ведь вас-то я и ищу.

— А для чего я тебе понадобился?

— Я должен вручить вам письмо от моего хозяина. Но прошу вас, говорите тише, господин д’Ангнилем, потому как нас могут услышать.

— Скажи на милость! А кто это может нас услышать?

— Да кто угодно, сударь, кто угодно. Вы, стало быть, еще не знаете, что у нас там стряслось?

— Где это "там"?

— Да в Париже.

— Я уже три месяца не получал оттуда никаких вестей.

— Так вот, хозяина моего позавчера допрашивали и грозили ему Бастилией.

— Вот как! Маркизу де Кретте угрожали Бастилией?

— Да, господин д’Ангилем, я это вам верно говорю.

— А почему ему угрожали Бастилией?

— Потому что он вызвал на дуэль господина де Руаянкура, да только тот не пожелал драться.

— Ты сказал, что привез письмо для меня?

— Да, сударь.

— И там обо всем подробно написано?

— По всей видимости.

— Ну тогда давай скорее письмо.

— Видите ли, сударь, это не так-то просто, ведь оно зашито в подкладку моей куртки. Но коли вы, господин д’Анги-лем, соблаговолите пойти со мной в гостиницу "Дельфин"…

— К чему такие предосторожности?

— Сударь, вы, верно, все узнаете, как только прочтете письмо моего хозяина. Когда господин маркиз увидел, что к нам в особняк пожаловали полицейские, он сразу почуял что-то неладное, тут же написал вам это письмо, господин д’Ангилем, велел мне его получше спрятать и сказал: "В путь, Баск, и не возвращайся до тех пор, пока не встретишь шевалье д’Ангилема". Я тотчас же отправился в дорогу, и вот я здесь.

— В таком случае не станем мешкать и пойдем в гостиницу, дружок. Мне надо поскорее прочесть письмо.

Они быстро зашагали к гостинице "Дельфин", вошли в комнату, где остановился Баск, и заперли изнутри дверь.

— Вы уж простите меня, господин д’Ангилем, что мне придется при вас снять куртку, — сказал слуга, — да только другого выхода нет.

— Не стесняйся, мой милый. Скорей!

Баск подпорол подкладку своей куртки, вытащил оттуда небольшой конверт и подал его шевалье.

Роже нетерпеливо распечатал письмо и прочел нижеследующие строки:

"Любезный шевалье!

Пишу тебе уже четвертое письмо: три предыдущих, должно быть, перехватили. Твоя жена исчезла, и, несмотря на все мои попытки, я не мог узнать, где она. В Кур-ла-Рен я повстречал маркиза де Руаянкура. Так как я нисколько не сомневаюсь, что он причастен к исчезновению Сильвандир, я громко сказал ему, что он негодяй. Полагая, что он поведет себя как подобает дворянину, я тут же вытащил шпагу из ножен. Но я ошибся: к величайшему моему изумлению, г-н де Руаянкур сделал вид, будто ничего не слышал. В ту же минуту я заметил, что ко мне приближаются полицейские, и д'Эрбиньи помог мне скрыться. Вчера вечером я послал к маркизу Кло-Рено и Шастелю, чтобы условиться о дне дуэли; однако он их не принял. Нынче утром ко мне пришли, видно, собираются взять меня под стражу. Посылаю к тебе Баска; если ему посчастливится разыскать тебя, не теряй ни минуты и поскорее возвращайся в Париж, тут ты сам во всем разберешься".

— Да, да! — воскликнул Роже. — Я еду в Париж!

Он потребовал, чтобы ему побыстрее привели с почтового двора лошадь, шевалье не сомневался, что неслыханное поведение жены дает ему полное право убить всякого, кто к этому причастен, убить маркиза де Руаянкура и всех его друзей-приятелей, хотя бы их оказалась сотня или даже тысяча. Быстрая езда, как догадывается читатель, только разожгла кровь д’Ангилема. Однако когда шевалье оказался в Кур-ла-Рен и уже собирался въехать в Париж, его карету остановил полицейский офицер, поклонившись ему при этом чуть ли не до земли. Роже сперва было хотел насквозь проткнуть его шпагой и начать таким образом резню, к которой он мысленно готовился, однако офицер отступил на три шага, вытащил из кармана бумагу и громко объявил:

— Именем короля, предлагаю вам, шевалье д’Ангилем, отдать мне свою шпагу.

Убить полицейского офицера было делом нешуточным; поэтому Роже только гневно взглянул на него, потом взглянул еще раз и вложил шпагу в ножны.

Час спустя шевалье уже доставили в Фор-л’Евек.

XX

О ТОМ, КАК ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМ, ВИДЯ, ЧТО ЕМУ НЕ ПОЗВОЛЯЮТ ВЫЙТИ НА СВОБОДУ, ВОЗНАМЕРИЛСЯ СДЕЛАТЬ ЭТО БЕЗО ВСЯКОГО НА ТО СОИЗВОЛЕНИЯ

Человек, пораженный молнией, никогда не рыдает и не стонет; напротив, он лишается чувств, и всякому понятно, что он оглушен, разбит и не в силах пошевелиться; однако, хоть он и совершенно неподвижен, жизнь в нем продолжается, связь между его органами чувств и мозгом, на мгновение прервавшаяся, постепенно восстанавливается, сознание и силы медленно возвращаются к нему, и он старается постичь свое новое состояние и приноровиться к нему.

Шевалье д’Ангилем, доставленный в Фор-л’Евек, походил на человека, пораженного молнией.

Мы не сказали, что он не предупредил Баска о своем намерении немедленно ехать в столицу; он велел слуге лечь и немного отдохнуть, и Баск с благодарностью последовал его совету; а пока бедный малый крепко спал, Роже вскочил на коня и во весь опор помчался в Париж.

Роже не хотел, чтобы Баск сопровождал его, прежде всего потому, что тот был совершенно без сил, а также из опасения, что это может повредить Кретте. Он сразу сжег письмо, полученное от маркиза, чтобы никто не мог сказать, будто тот имел хоть какое-либо касательство к его решению возвратиться в столицу. То, о чем рассказал Баск, не выходило у шевалье из головы, и он не сомневался, что ищейки метра Вуайе д’Аржансона уже пущены по его следу.

В десяти льё от Парижа Роже пересел в карету: за пятнадцать часов он проделал пятьдесят льё и был совсем разбит. В экипаже он стал понемногу приходить в себя, но пока еще не догадывался о грозившей ему опасности. И только когда его взяли под стражу, он начал лучше понимать свое положение…

Словом, как мы уже говорили, шевалье был угнетен и подавлен.

— Итак, я арестован! — то и дело горестно восклицал он. — Итак, я арестован!

И при каждом возгласе д’Ангилема полицейский офицер весьма учтиво кланялся ему, но не произносил ни слова.

Карета въехала во двор замка. Роже вышел из нее. Какой-то человек в кафтане из алого бархата с золотыми пуговицами направился к нему и громко сказал одному из стражников, куда надлежит отвести узника; потом он вполголоса прочитал протокол о взятии под стражу шевалье д’Ангилема: его нацарапал в карете по пути в замок полицейский офицер так, что задержанный этого даже не заметил.

Человек в бархатном кафтане пробормотал:

— Превосходно.

И знаком показал, что узника можно вести в предназначенное для него помещение.

Шевалье последовал за стражником, не проронив ни слова и ни о чем не спросив.

Казалось, укажи ему кто-нибудь в ту минуту на затянутый черным сукном помост, где были бы плаха и топор, дай ему знак, чтобы он опустился на колени и положил голову на эту плаху под смертоносный удар, и он подчинился бы безо всяких колебаний. События, следовавшие одно за другим, были, думалось ему, тесно связаны между собою, он испытывал на себе их последствия, не понимая причин, и покорно шел им навстречу, шел безотчетно, опустив голову, безропотно подчиняясь нелепой и жестокой судьбе; так человек во сне, не колеблясь и ничему не удивляясь, совершает самые сумасбродные поступки.

Шевалье, почти ничего не замечая, безучастно поднялся по мрачной лестнице, вошел в довольно красивую галерею, миновал ее, а потом долго взбирался по винтовой лестнице Бог весть на какой этаж, попал наконец в еще один коридор, из этого коридора — на какой-то чердак, а уж из чердака — в маленькую, темную, но довольно чистую камеру. Дверь за ним захлопнулась, заскрипели засовы, и только тут, от этого скрежещущего звука, Роже как бы очнулся.

Он сидел на низкой скамеечке; вскинув голову, он огляделся по сторонам, встал и обошел камеру — на это ушло немного времени.

Затем, подчиняясь инстинкту, оказавшемуся сильнее всех прочих побуждений, он подошел к узкому оконцу, забранному двойной решеткой; сквозь ее перекрещенные прутья в камеру скупо просачивался свет и воздух… Свет! Воздух! Жизнь!.. Злосчастный Роже, этот крепкий и сильный молодой человек, большую часть жизни провел в деревне, привык там дышать полной грудью, вбирая в себя живительный воздух, особенно когда охотился на равнине и в лесах вокруг Ангилема, и вот теперь он был вынужден вдыхать сквозь узкую щель в стене слабое дуновение ветерка и ловить тонкий луч солнца!

Мы сказали "вдыхать", ибо оконце оказалось столь узким, что в него нельзя было даже просунуть голову; оно было прорублено в стене огромной толщины, две решетки, отстоявшие на фут одна от другой, как мы уже сказали, уходили в толщу камня, и только сквозь верхнюю часть этого отверстия узник мог различить лоскут неба и ничего больше — ни кроны дерева, ни флюгера.

В ясные дни Роже предстояло отыскивать на нем хотя бы облачко, в дождливые — хотя бы клочок лазури.

Положение узника было весьма печальным, тем более печальным, что, хотя шевалье прежде частенько размышлял о различных бедах, которые могли выпасть на его долю, дабы заранее к ним приготовиться, ему никогда и в голову не приходило, что он может угодить за решетку, и потому он совершенно не был подготовлен к такому несчастью.

Он снова опустился на скамеечку, чтобы обдумать свое положение, потом бросил взгляд на источенный червями стол, покрытый куском какой-то дешевой ткани, встал и ощупал свое ложе, оказавшееся весьма жестким; затем опять сел на скамеечку и погрузился в размышления. Он в темнице, это бесспорно. Но кто приказал бросить его в темницу, по какой причине он очутился в ней? Вот что надо было понять прежде всего.

Трудно представить себе, как далеко может унестись мысль человека, если ему нечем занять себя и остается только одно — размышлять. Роже упорно искал ключ к разгадке, обдумывая и отбрасывая одно возможное объяснение за другим. Прежде всего он решил, что стал жертвой ошибки.

"Быть может, — подумал он, — мой отец принял участие в каком-нибудь заговоре у себя в провинции, а меня посчитали его доверенным лицом".

Хотя барон д’Ангилем с тех пор, как он унаследовал деньги и имущество виконта де Бузнуа, был гораздо более доволен правлением Людовика XIV, чем прежде, его сын в свое время часто слыхал, что в их доме жаловались и нападали на г-жу де Ментенон и на отца Летелье, потому ему казалось вполне возможным, что барон д’Ангилем замешан в какой-нибудь крамоле. И он вначале утвердился в этой мысли.

— Я докажу, — сказал он вслух, — что последние три месяца провел в Англии и возвращался прямо оттуда, что уже полтора года я не был в Ангилеме и больше года не виделся с отцом. когда я приведу все эти доводы, моя невиновность станет очевидной и меня с почетом выпустят на свободу.

Целых полчаса Роже был довольно спокоен.

— Черт побери! — воскликнул он вдруг. — А ну, как они подумают, что я ездил в Англию, чтобы тайно вступить в соглашение с принцем Оранским, который питает смертельную вражду к Людовику Четырнадцатому? А ну, как они решат, будто мое путешествие имело целью посеять семена недовольства? Тоща я погиб!..

И следующие полчаса Роже пребывал в полном отчаянии.

— А не может ли так случиться, — прошептал он полчаса спустя, — что мое дело связано с делом Кретте?

Однако трудно было допустить, что маркиза де Кретте преследуют из-за ссоры с г-ном де Руаянкуром, или, вернее, трудно было допустить, что их ссора была тому единственной причиной.

"Кретте слывет врагом "старухи", — думал шевалье, — он и в самом деле ее враг и, должно быть, навлек на себя ее немилость. Руаянкур его терпеть не может. Король весьма суров в отношении дуэлянтов; власти, должно быть, закрыли глаза на наш поединок с Коллински, и нас тоща пощадили только из-за недостатка бесспорных улик. А теперь, когда Кретте вызвал Роаянкура на поединок, в этом усмотрели уже попытку второй дуэли. Да, но ведь я тут совершенно ни при чем, когда Кретте собирался драться с Руаянкуром в Париже, я-то был в Лондоне".

Потом Роже вспомнил о своей жене.

— Она исчезла, — сказал он вполголоса. — Уж не думают ли они, чего доброго, что я ее убил?

И он принялся размышлять о том, как странно вела себя Сильвандир по отношению к нему; при этой мысли шевалье пришел в бешенство, ибо, как читатель, должно быть, уже заметил, герой наш был ревнив, точно тигр, а жена, надо признаться, бесспорно давала ему известные основания для ревности.

Наступил час прогулки, и за шевалье д’Ангилемом пришли.

Каждому узнику ежедневно разрешалась двухчасовая прогулка.

Для нее была отведена особая площадка.

Роже встретил на этой площадки восьмерых заключенных, восьмерых товарищей по несчастью; каждый из них был одет на собственный лад, и все они мало походили друг на друга.

По лицу и по одежде узника легко было догадаться, давно ли он попал в узилище.

— О чем сейчас говорят в Париже, милостивый государь? — воскликнули они хором.

— Я полагаю, господа, — ответил шевалье, — там говорят о том, что нынче утром меня взяли под стражу; впрочем, после этого события прошло уже часов пять или шесть, возможно, о нем больше не говорят и начинают проявлять интерес к чему-либо еще.

— Ах так! Стало быть, вас взяли под стражу?

— Черт побери! Да вы это и сами видите! Ведь и вы тут не ради собственного удовольствия находитесь, не правда ли?

— Разумеется, нет.

— Вот и я тоже.

— Но почему вас взяли под стражу?

— Почему? С самого утра я доискиваюсь причины моего ареста, и если вы соблаговолите мне ее назвать, то выведете меня из большого затруднения.

— Как? Вы не знаете, почему вас арестовали?

— Нет, а вы?

— И я не знаю.

— А вы, сударь?

— Не знаю и я.

— Но а вы-то хоть знаете?

— Тоже нет.

На один и тот же вопрос, обращенный поочередно к восьмерым узникам, восемь раз последовал один и тот же ответ.

Никто из заключенных не знал причины своего заточения, а между тем один из них находился в Фор-л’Евеке уже целых десять лет.

Однако держался он спокойнее всех и меньше других роптал на судьбу.

Роже содрогнулся. Ведь человек этот провел в темнице большее число лет, чем сам он, Роже, провел в ней часов.

А между тем шевалье уже успел здесь затосковать.

"Да, видно, я пропал", — подумал он.

Однако мы всегда уповаем на то, что печальный жребий, ставший уделом других, не станет нашим уделом. И потому Роже начал расспрашивать других узников, нельзя ли ему побеседовать с кем-либо из тех, кто осуществляет власть в замке.

— Вы можете, когда вам будет угодно, попросить, чтобы вас посетил комендант, — ответили ему.

— Вот как? Стало быть, я могу попросить коменданта прийти ко мне?

— Вот именно.

— И для этого достаточно обычной просьбы?

— Вполне достаточно.

— Тоща я сделаю это нынче же вечером! Господа, я прощаюсь с вами.

— Прощаетесь? А почему?

— Да потому, что завтра я, вероятно, уже не буду иметь чести с вами встретиться.

— Почему вы так думаете?

— Да потому, что если нынче вечером я увижу коменданта, то, без всякого сомнения, буду завтра же на свободе.

— Бедный юноша! — прошептали узники, покачивая головами.

Этот сочувственный возглас не помешал Роже возвратиться к себе в камеру в самом радужном расположении духа.

Ему принесли обед, и он с аппетитом съел хлеб и овощи, отпущенные для него королевской казною.

Покончив с трапезой, он попросил тюремщика передать коменданту замка, что новый узник очень хочет с ним переговорить.

— Нынче уже слишком поздно, — отвечал тюремщик, — но завтра комендант непременно к вам придет.

— Вы в этом уверены, друг мой?

— Конечно, уверен.

— В таком случае до завтра, — сказал шевалье, решив набраться терпения и утешая себя мыслью, что ночь пройдет быстро.

Он вновь уселся на скамеечку и стал следить сквозь прутья решетки за последними бликами уходящего дня…

Роже все еще сидел на скамейке, глядя в небо и погрузившись в раздумье, как вдруг ему показалось, будто рядом слышан какой-то шорох.

Он взглянул на пол и увидел мышь: она грызла крошки хлеба, валявшиеся на полу.

Шевалье ненавидел мышей; он схватил свою шляпу и с размаху швырнул ее в крошечного зверька; тот, перепугавшись, обратился в бегство и проскользнул под дверью в соседнюю, гораздо более просторную комнату, которую он, судя по всему, облюбовал себе для жилья.

Роже довольно долго сильно тревожила мысль, что непрошеные гости могут, чего доброго, нанести ему ночью визит. Вот почему он продолжал сидеть на скамеечке, не сводя глаз с небольшой щели под дверью. Он сидел до тех самых пор, пока луч света еще проникал в оконце его камеры, а когда ночной мрак совсем сгустился, Роже взял валявшуюся на столе пробку от бутылки и воткнул ее в щель под дверью, обезопасив себя таким способом от вторичного визита непрошеных гостей.

Теперь он мог быть спокоен.

И все же ночью шевалье раза три или четыре внезапно просыпался как от толчка: ему чудилось будто маленькие лапки царапают его лицо и руки; однако всякий раз он убеждался, что, кроме него самого, в камере нет ни единого живого существа.

Этого нельзя было сказать о соседнем помещении, ибо оно, видимо, служило местом для встреч всех мышей, всех крыс и всех кошек, обитавших в замке.

И все же узник довольно спокойно провел ночь: он был полон надежд.

На следующий день, часов около двенадцати, когда терпение шевалье было уже на исходе, в коридоре послышался необычный шум: видимо, солдаты взяли на караул. Потом у самой двери послышались шаги, в замочной скважине повернулся ключ, дверь отворилась, и в камеру вошел комендант замка.

Это был высокий сухопарый человек; когда он говорил, губы его едва шевелились, а глаза ничего не выражали. Он держал свою шляпу в руке, без сомнения, потому, что не хотел снимать ее, входя к узнику.

— Господин комендант, — воскликнул Роже, бросаясь ему навстречу, — я шевалье Роже д’Ангилем!

— Мне это уже известно, сударь, — ответил комендант, почти не шевеля губами.

— Вам это уже известно? — с удивлением спросил шевалье.

Комендант молча поклонился.

— Ну что ж, коль скоро вам известно, кто я такой, я хотел бы, господин комендант…

— Есть ли у вас какие-нибудь жалобы на наши порядки, господин д’Ангилем?

— Нет, пока что нет, сударь, впрочем, я еще не успел как следует ознакомиться с этими порядками; но мне хотелось бы знать…

— Не испытываете ли вы в чем-нибудь недостатка, господин д’Ангилем?

— До сих пор еще ни в чем; но не могу ли я узнать?..

— Не выказал ли кто-либо из служителей замка неуважения к вам, господин д’Ангилем?

— Нет, сударь, я даже обратил внимание на отменную вежливость человека, который меня обслуживает.

— В таком случае, господин д’Ангилем, поскольку вы ни на что не жалуетесь, позвольте мне удалиться.

— Простите, сударь, простите! Я жалуюсь на то, что меня заключили в темницу.

— Ну, это уж меня не касается, — ответил комендант.

— Но почему я все-таки здесь?

— Вам сие должно быть известно лучше, чем мне, господин д Ангилем.

— Лучше, чем вам? А почему?

— Потому что это касается вас, между тем, как я уже имел честь вам сообщить, меня это не касается, а я никогда не вмешиваюсь в то, что меня не касается…

— Но, наконец, должны же вы знать…

— Сударь, я ничего не знаю.

— Но, наконец, должны же вы догадываться…

— Сударь, я ни о чем не догадываюсь; король присылает сюда человека, взятого под стражу, я принимаю его, помещаю у себя в замке и слежу, чтобы он ни в чем не нуждался, пока находится на моем попечении. Вот в чем состоит мой долг, и я его неукоснительно выполняю.

— Но ведь король может ошибаться.

— Король никогда не ошибается.

— Но ведь король может быть не прав.

— Король всегда прав.

— И тем не менее клянусь вам, что я не совершил ничего…

— Сударь, избавьте меня от необходимости выслушивать вас дальше.

— Сударь, заявляю вам, что я ни в чем не виновен.

— Сударь, позвольте мне удалиться.

— Но скажите, по крайней мере, долго ли я тут пробуду? Ответьте, сударь, умоляю вас!

— Сударь, вы пробудете здесь ровно столько, сколько будет угодно королю.

— Послушайте, да вы меня сведете с ума! — крикнул Роже.

— Ваш покорный слуга, сударь.

Комендант поклонился шевалье и, по-прежнему держа шляпу в руке, вышел в сопровождении своей охраны.

На этот раз Роже показалось, что дверь за комендантом захлопнулась со зловещим стуком. У него было такое чувство, будто именно с этой минуты он по-настоящему стал узником; он тяжело опустился на низенькую скамью, вперил безнадежный взгляд в дверь, и глаза его наполнились слезами.

Шевалье думал теперь о своих родителях, о друзьях, о Боге.

И тут в его памяти стали всплывать ужасные рассказы об узниках, каких немало было в ту пору: Бассомпьер провел в Бастилии десять лет, Лозен был заточен в Пиньероле целых тринадцать, там же долго томился и Фуке, о котором даже толком не было известно, жив он еще или уже давно умер. Перед мысленным взором Роже проходили один за другим лица всех этих дворян, схваченных ночью и исчезнувших без следа. Он вспомнил и о Маттиол и, и о человеке в железной маске, и, наконец, о том узнике, которого он встретил накануне на прогулке и который провел тут, в замке, уже десять лет. Правда, все эти люди были в чем-то виноваты:

Бассомпьер пытался бороться против кардинала Ришелье, Лозен бросил тень на репутацию внучки Генриха IV, Фуке дерзнул состязаться в роскоши с самим Людовиком XIV, Маттиоли выдал государственную тайну, трагедия человека в железной маске осталась загадкой, но она тоже была связана с политикой… Однако сам-то он ведь ни в чем не виноват! Сколько ни рылся Роже в памяти, перебирая день за днем всю свою жизнь, он не находил ни одного преступления, ни одного проступка, ни одного неосмотрительного шага, в коем его могли бы упрекнуть, между тем как предосудительные деяния и проступки тех, о ком он вспоминал, были широко известны.

Но, с другой стороны, ведь никто не знает, что вменяли в вину человеку, с которым он разговаривал накануне — шевалье даже не было известно его имя, — а между тем тот провел в заточении уже десять лет.

Десять лет! Стало быть, у этого несчастного нет ни родных, которые добивались бы его помилования, ни друзей, которые хлопотали бы за него перед властями?! Стало быть, этот человек никому не известен? Но если он и в самом деле никому не известен, почему его держат в заточении десять лет?

Такие мысли терзали шевалье целый час или даже два; затем он снова начал припоминать самые веские доказательства своей невиновности, и мало-помалу уверенность в том, что ему нетрудно будет оправдаться, взяла верх над опасениями, и все его мрачные мысли развеялись.

Наступил час прогулки. Шевалье, как и накануне, вышел из камеры, как и накануне, его проводили на площадку, там он, как и накануне, встретил восьмерых своих товарищей по несчастью. Он подошел к тому, кто пробыл здесь десять лет, и осведомился о его имени.

— Граф д’Олибарюс, — ответил тот.

Роже порылся в памяти: имя это было ему совершенно незнакомо.

— А по какой причине вас держат здесь? Послушайте, граф, скажите мне откровенно, это останется между нами.

— Я могу лишь повторить то, что уже сказал вам вчера: я и сам об этом не имею понятия.

— Вы и сами не знаете?

— Не знаю, сударь.

— Но неужели за те десять лет, что вы пробыли в заключении, — спросил шевалье, понижая голос, — вы даже не попытались совершить побег?

Граф д’Олибарюс пристально посмотрел на Роже, ничего не ответил и повернулся к нему спиной. Он принял шевалье за доносчика.

"Черт побери! — подумал Роже. — Если бы я пробыл тут десять лет, я бы уже раз десять попытался убежать".

Потом он прошептал:

— Так-так! Хоть я и не сижу тут десяти лет, почему бы мне не попробовать бежать?

Затем Роже подошел к остальным узникам, но все попятились от него как от зачумленного.

Граф д’Олибарюс уже поделился с ними собственными подозрениями, и это, видимо, принесло свои плоды.

Шевалье так и не удалось перекинуться хотя бы словечком с другими заключенными, это привело его в самое дурное расположение духа и утвердило в решимости покинуть Фор-л’Евек как можно скорее.

Все же он решил дать королю неделю сроку для того, чтобы тот исправил допущенную несправедливость; если же за неделю несправедливость эта не будет исправлена, решил Роже, тоща ему придется сосредоточить все свои помыслы на одном: на своем побеге!

XXI

О ТОМ, КАК КОРОЛЬ ПОЗАБЫЛ ИСПРАВИТЬ НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ, ДОПУЩЕННУЮ В ОТНОШЕНИИ ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМА, И О ТОМ, ЧТО ИЗ ЭТОГО ВОСПОСЛЕДОВАЛО

Мы уже однажды наблюдали, как смело действовал Роже, правда, в гораздо менее трудных обстоятельствах. Приняв какое-нибудь решение, он, как уже знает читатель, выказывал редкостное упорство в достижении цели.

Прошла неделя; шевалье д’Ангилем счел бы, что он недостаточно доверяет его величеству королю, если бы на протяжении этой недели хотя бы изредка думал над планом своего побега: такой план можно было начать обдумывать лишь в том случае, если бы король забыл его освободить. Множество мыслей проносилось в голове шевалье, и все они были связаны с возможным побегом, но он усилием воли отгонял их. Все эти дни он не слишком страдал от одиночества, хотя остальные узники в часы прогулок по-прежнему сторонились его. Надежда ни на минуту не оставляла Роже, и, каждый раз, когда дверь в его камеру отворялась, он думал, что, должно быть, мучимый раскаянием, король решил наконец исправить допущенную ошибку.

Но у короля, видимо, были иные дела и заботы; во всяком случае, он ни в чем не раскаивался: неделя прошла, а ошибка, допущенная по отношению к шевалье д’Ангилему, так и не была исправлена.

И потому, когда истекла последняя минута последнего часа последнего дня недели, Роже стал всерьез обдумывать план побега.

Прежде всего он внимательно осмотрел свое узилище. И вот что он установил:

дубовая дверь — толщиною в три дюйма;

окно — забранное двойной решеткой;

стены — толщиною в четыре фута.

Все это не вселяло особых надежд.

Шевалье нажал плечом на дверь: два замка и два засова говорили о том, что она заперта прочно.

Затем он потряс оконные решетки: они были надежно укреплены в толще стены.

Роже во многих местах стучал по стенам: они всюду рождали глухой звук, и это указывало на то, что никаких пустот в них нет.

Чтобы высадить дверь, нужен был лом.

Чтобы распилить оконные решетки, нужен был напильник.

Чтобы продолбить стены камеры, нужна была кирка.

Ничего этого у шевалье не было.

Зато у него была смекалка человека, выросшего в деревне и привыкшего собственными силами справляться со множеством самых различных трудностей, которые ставит перед ним жизнь; зато у него было терпение узника, который долгие часы, долгие дни, долгие годы способен вынашивать одну-единственную мысль всякого узника: мысль о свободе!

Он обследовал свою темницу изнутри; теперь надо было обследовать ее снаружи.

Как обычно, за ним пришли, чтобы отвести на прогулку. Выйдя из камеры, он прошел через просторное помещение, расположенное перед нею, где по ночам по-прежнему собирались и резвились кошки и крысы, обитавшие по соседству.

Помещение это представляло собою нечто вроде склада, тут на окне не было решетки; шевалье не знал, куда выходит окно, потому что ему не позволяли приближаться к окну, а сам он остерегался просить такого позволения. Склад был битком набит старыми тюфяками, одеялами, рваными занавесками из саржи, вдоль стен стояли какие-то лари; можно было подумать, что это лавка торговца, скупающего обивку и мебель.

Легко понять, что кошки, крысы и мыши чувствовали себя тут весьма привольно.

Затем шевалье попал в длинный коридор, в котором имелись две двери: одна вела в комнату, расположенную перед его камерой, вторая — на винтовую лестницу, откуда и можно было попасть на площадку для прогулок. Обе двери были тщательно заперты на засовы, а по коридору прохаживался часовой.

На сей раз Роже даже не пытался вступить в разговор с другими заключенными. Его всецело занимала мысль о побеге, и он, точно с собеседником, вел с этой мыслью безмолвный разговор. Во время прогулки шевалье с нетерпением ждал минуты, когда он вернется к себе в камеру.

Рассчитывать на то, что удастся бежать с площадки для прогулок, было нельзя, ибо для этого пришлось бы высадить две двери и неожиданно напасть на часового.

Поэтому все надежды шевалье были связаны с помещением, служившим складом. И на обратном пути он осмотрел эту комнату с гораздо большим вниманием, чем прежде. Доносившийся через окно шум указывал на то, что оно выходит на улицу. На складе было достаточно чехлов и занавесок, из которых можно было сплести веревку.

Таким образом, все сводилось к тому, чтобы проникнуть туда.

Роже вновь вошел в камеру, и дверь за ним заперли на ключ и на оба засова. Узником владела теперь одна мысль: если он решится на побег, то воспользоваться для этого надо будет складом.

Шевалье отделяла от свободы лишь одна дверь. Но что это была за дверь! Трехдюймовая дубовая стена, вделанная в каменную стену!

И со стороны камеры на ней ни единого винта, ни единого гвоздя: все было закреплено снаружи, а потому не было никакой возможности отвинтить дверные замки и засовы, если бы даже у заключенного оказался нужный для этого инструмент.

Однако инструмента у него тоже не было.

Узнику принесли ужин; Роже бросил внимательный взгляд сквозь приоткрывшуюся дверь и прислушался: до него донеслись выкрики уличных торговцев, проходивших внизу.

Шевалье поел; покончив со скудной трапезой, он лег на кровать.

И тут до него вдруг донесся легкий шум; он вытянул шею и увидел маленькую мышку: ободренная тишиной, она вновь осмелилась пробраться в камеру, чтобы полакомиться крошками с его стола.

Роже удивился тому, что на сей раз он не испытал привычной гадливости, увидев гонца из мышиного царства: крохотный зверек, пришедший проведать узника и попросить его поделиться излишками еды, теперь уже внушал ему скорее сочувствие, а не отвращение. Кроме того, шевалье уже начал тосковать, и маленькая гостья сулила ему хотя бы некоторое развлечение.

Вот почему он решил снизойти до зверька и обратиться к нему с несколькими ободряющими словами, полагая, что мышка только ждет этих слов, дабы подойти ближе и тем выразить признательность за оказанную ей честь; однако трусливая мышка, напротив, и отважилась-то проникнуть в камеру лишь потому, что была уверена: ее врага там нет. Услышав голос узника, она исчезла с быстротой молнии.

Шевалье, прежде пробормотавший что-то в осуждение несправедливости рода людского, теперь пробормотал что-то насчет неблагодарности мышиного племени.

Наступила ночь; Роже разделся и лег. Правилами, установленными в замке, запрещалось давать узникам лампы или свечи, и приходилось укладываться спать сразу же после захода солнца.

К несчастью, уехав из Ангилема и обосновавшись в Париже, шевалье отвык ложиться вместе с солнцем. Напротив, за время своего пребывания в столице он приобрел привычку бодрствовать допоздна. В ту эпоху было принято подолгу засиживаться за ужином, и Роже никогда не ложился в постель раньше двух часов ночи. Впрочем, в Ангилеме он отправлялся спать в восемь вечера потому, что этому предшествовал нелегкий день: он охотился, скакал верхом или фехтовал; его уставшее тело требовало отдыха, и крепкий сон наступал сразу же. Но в тюрьме все было иначе. Жизненная сила, бившая ключом в Роже, теперь не находила себе никакого выхода. Кровь приливала к его голове и так неистово стучала в висках, как будто у него начиналась горячка. Он закрывал глаза, забывался, впадал в дремоту: это было нечто среднее между бодрствованием и сном. И тогда самые странные видения проносились у него перед глазами. Большую часть ночи он ворочался с боку на бок и только часам к двум засыпал тяжелым сном; а через некоторое время его начинали терзать обрывочные сновидения. То ему чудилось, будто у него, как у птицы, выросли крылья и он вылетает через окно, то он неожиданно превращался в мышь и проскальзывал в щель под дверью; но потом, когда он убегал по водосточным трубам либо парил в небесном просторе, лапы или крылья внезапно отказывались ему служить, он низвергался в глубокую пропасть, долго падал, а когда, так и не достигнув дна, пробуждался, то сердце у него бешено колотилось, грудь судорожно вздымалась, по лбу струился пот.

После этого узнику больше уже не удавалось заснуть.

При первых лучах солнца он вскакивал со своего ложа и тотчас же начинал кружить по камере, словно медведь в клетке, опять старательно выстукивал стены и пробовал расшатать оконную решетку, а под конец непременно останавливался перед дверью.

Этой окаянной двери не хватало только пресловутой надписи, отнимавшей всякую надежду, а то бы она в точности походила на дверь, ведущую в ад.

А между тем именно через нее лежал путь к свободе…

Утром шевалье принесли завтрак; он торопливо поел, накрошил побольше хлеба и набросал на пол крошек до самой двери; затем отнес свою скамеечку в самый дальний угол и опустился на нее.

Все эти меры предосторожности оказали должное действие: уже через минуту Роже увидел, как из-под двери высунулась острая мордочка его крохотной соседки.

Несмотря на то что накануне мышка совершенно безнаказанно бегала по комнате и Роже обращался к ней с ободряющими словами, теперь она долго колебалась, прежде чем двинуться вперед. Сперва она спрятала свою мордочку, затем снова высунула ее, потом опять спрятала; наконец маленький зверек, соблазненный крошками, рассыпанными на полу, и успокоенный неподвижностью узника, быстро проскользнул в камеру и тут же остановился, точно напуганный собственной дерзостью; но вскоре, убедившись в том, что ей никто не грозит, мышка принялась с аппетитом хрустеть крошками, забавно морща мордочку, подпрыгивая на месте, то опуская, то поднимая лапки; эти смешные ужимки сильно забавляли Роже, он никогда не предполагал, что мышь может оказаться столь уморительным зверьком.

К несчастью, шевалье, сидевший неподвижно как статуя, вдруг ощутил судорогу в левой ноге. Он непроизвольно сделал резкое движение, и мышка поспешно юркнула под дверь.

И тут Роже подумал, что только в двух случаях он мог бы последовать ее примеру: если бы он сам был такого размера, как щель, или если бы щель была такого размера, как он.

Понятно, что лишь одна из двух этих возможностей лежала в пределах досягаемости. Уразуметь это было нетрудно.

Шевалье, как мы уже говорили, отличался в высшей степени аналитическим умом, поэтому он задал себе следующий вопрос: "Каким способом можно сокрушить деревянную дверь?" И сам себе ответил: "Двумя способами: с помощью железа и с помощью огня".

Раздобыть инструмент из железа было невозможно.

Раздобыть огонь было очень трудно, но все-таки возможно.

И Роже остановился на втором способе.

— Я должен раздобыть огонь, — проговорил он вслух.

К сожалению, пожаловаться на холод он при всем желании не мог, ибо лето было в самом разгаре. И шевалье прекрасно понимал, что у него не хватит терпения дожидаться зимы; к тому же до тех пор коменданту могла прийти в голову мысль перевести узника в другую камеру.

Вот почему Роже принялся размышлять над тем, как ему раздобыть огонь.

В тот же вечер план его созрел.

Часов в девять солдату, который прохаживался по коридору, показалось, будто он слышит стоны; он прошел из конца в конец галереи и удостоверился, что стоны доносятся из камеры, где был заключен шевалье д’Ангилем.

В десять часов вечера, во время первого обхода часовых, солдат доложил о своих наблюдениях караульному офицеру; тот подошел к двери и убедился, что часовой прав. Жалобы и стоны доносились с той стороны, где помещалась камера Роже, а так как никакой другой камеры там не было, то и сомнений быть не могло: стонал и жаловался именно шевалье д’Ангилем.

Позвали тюремщика.

Он пришел, отпер дверь камеры и увидел, что узник лежит на кровати и корчится от жестоких болей в животе. Послали за тюремным врачом, тот осмотрел больного и прописал липовый отвар: чай в ту эпоху еще не вошел в употребление.

На следующий день Роже не вставал с постели и по-прежнему жаловался на боли в животе, по его словам, внутри у него все горело. Тем не менее в два часа дня он поел овощного супа, который ему принесли из кухни самого коменданта. Но, едва проглотив этот суп, шевалье снова принялся стонать; когда врач опять вошел в его камеру, узник объявил, что уверен в том, будто его хотят отравить.

Врач тотчас же дал Роже противоядие, но, как и предполагал достойный эскулап, никакой отравы в пище, которую давали заключенному, обнаружено не было.

Тем не менее Роже продолжал настаивать на том, что он жертва отравления, и заявил, что лучше умрет с голоду, но впредь не станет принимать никакой пищи, кроме той, какую сам себе приготовит.

Шевалье сдержал свое слово и даже не притронулся к ужину; когда надзиратель на следующее утро принес заключенному завтрак, он увидел, что вчерашний ужин так и стоит на столе.

Наступил час прогулки, и Роже сказал, что хочет пройтись; однако ему ответили, что теперь прогулка происходит в другое время. Тюремные власти опасались, как бы шевалье, встретившись на площадке с другими заключенными, не вздумал пожаловаться им на то, будто его хотели отравить, а они, чего доброго, могли бы поверить этой клевете.

Вот почему за ним пришли только в пять часов вечера. Уже больше суток Роже ничего не ел, он был очень бледен и, видимо, сильно ослабел: на площадке он едва держался на ногах, так что пришлось принести для него стул. Так он и просидел на стуле все время прогулки.

Возвращаясь в свою камеру и проходя через склад, расположенный перед нею, шевалье вдруг почувствовал себя дурно, хотя и не лишился чувств; слабым голосом он пожаловался на то, что ему не хватает воздуха, и его подвели к окну.

Просунув голову в узкое оконце, он увидел, что оно выходит на набережную Валле-де-Мизер. До земли было, по крайней мере, футов шестьдесят, а так как все окна в нижних этажах были забраны железными решетками, взгляду узника предстал лес остроконечных прутьев, устремленных вверх. При виде сих железных копий Роже задрожал, а сопровождавший его стражник, естественно, приписал эту дрожь недомоганию заключенного. И все же шевалье не отказался от своего намерения бежать через окно склада.

Возвратившись в камеру, он продолжал упорно отказываться от пищи, утверждая, что, как и прежде, уверен в том, будто его задумали отравить, и заявляя, что лучше уж он умрет от голода, чем от яда.

Такое обвинение было слишком серьезным, и оно встревожило коменданта. Вот почему на следующий день, в час завтрака, он сам пожаловал к узнику и убедился, что ужин, который принесли в камеру накануне вечером, стоит нетронутым. Роже ничего не ел уже более двух суток.

Он заметно ослабел и осунулся. Комендант всячески пытался успокоить заключенного и даже сказал, что сам готов первым пробовать еду, которую будут приносить узнику; но Роже наотрез отказался, прибавив, что это ничего не докажет, ибо комендант может перед едой или сразу же после еды принять противоядие и тем самым помешать действию отравы.

Комендант оказался в затруднительном положении. Его ведь не осведомили, по какой причине шевалье д’Ангилем брошен в темницу. Причина эта могла быть пустяковой, а могла быть и весьма серьезной, в том и другом случае король, если бы ему это заблагорассудилось, мог каждую минуту потребовать, чтобы узника доставили во дворец живым и невредимым — либо для того, чтобы вернуть ему свободу, либо для того, чтобы подвергнуть еще более суровому наказанию. Поэтому комендант спросил у Роже, чего тот, собственно, хочет, пообещав сделать все, что в его силах, и выполнить пожелания узника, если только это окажется возможным.

Шевалье вновь повторил свое прежнее требование: он хочет сам готовить себе пищу; он так мучился, прибавил Роже, когда были совершены две попытки отравить его, что предпочитает умереть с голоду.

По размышлении комендант решил, что не будет особой беды, если он удовлетворит просьбу заключенного. Но так как Роже очень ослаб, то ему покамест принесли два только что снесенных и совсем еще теплых яйца и бутылку бордоского вина.

На яйцах не было ни единой трещинки, а бутылка вина была, судя по всему, закупорена очень давно, и воск нище не был поврежден; поэтому Роже без страха и сомнения проглотил яйца и выпил стакан вина.

Нечего и говорить, что после этого легкого завтрака он не почувствовал ни малейшего недомогания.

И все же, как ни скромен был завтрак, он вернул узнику силы. Роже не привык поститься, а потому жестоко страдал от принятого решения голодать, и если бы комендант столь любезно не помог ему выйти из затруднения, у шевалье, пожалуй, не хватило бы мужества продолжать задуманную им комедию.

Наконец он добился своей цели. В камеру принесли жаровню, поддувальные мехи, уголь, несколько сковород и несколько глиняных горшков, яйца, овощи, масло.

А в дополнение ко всему — полное ведро воды.

Роже был охотник, и во время травли зверей на родовых землях д’Ангилемов или на землях соседей ему не раз приходилось готовить себе обед. Поэтому он знал, как обращаться с кухонной утварью и посудой, которую принесли в камеру; и то ли оттого, что голод обострил его аппетит, то ли оттого, что он и впрямь приобрел навыки поварского искусства или же обладал ими от природы (иными словами, как говаривал достопамятный гастроном Брийа-Саварен, герой наш сделался поваром либо родился пирожником), но шевалье воздал должное обеду, который собственноручно приготовил для себя.

В ночь, последовавшую за этой трапезой, стоны больше не тревожили часового, хотя ему, надо сказать, велели быть начеку и внимательно прислушиваться. А потому в ту ночь Роже, подозревавший, что за ним будет установлен особо тщательный надзор, удовольствовался тем, что рано лег спать, и спал он так крепко, как, должно быть, ни разу еще не спал в темнице.

На следующее утро комендант лично явился справиться о самочувствии узника. Он увидел, что тот уже на ногах и занят приготовлением завтрака. Это успокоило достойного офицера, он не стал задавать лишних вопросов, а ограничился лишь тем, что спросил у шевалье, как его здоровье, и выслушал благодарность заключенного; затем комендант попрощался с ним, глядя, как обычно, не на своего собеседника, а куда-то в сторону и почти не шевеля губами: Роже обратил внимание на эту особенность коменданта еще во время его первого визита.

В пять часов за шевалье пришли, чтобы, как всегда, отвести его на прогулку. Меры, принятые комендантом для того, чтобы д’Ангилем не встречался с другими заключенными, все еще не были отменены. Поэтому Роже прогуливался в одиночестве и обдумывал свой план: он решил осуществить его назавтра, в ночь.

Остальная часть вечера и весь следующий день прошли без всяких событий: ничто пока не мешало задуманному плану. Не было никаких предзнаменований — ни хороших, ни дурных. Не появилась комета, не началось затмение солнца. Так что узник ни одной минуты не испытывал нерешительности.

Как мы уже говорили, шевалье д’Ангилем и вообще-то был человек твердый и решительный, а когда речь шла о выполнении задуманного, он становился непоколебим.

И все-таки с приближением ночи сердце у Роже стучало все громче; однако поспешим сказать, что его волнение было вызвано не опасностями, подстерегавшими его впереди, а лишь боязнью, как бы непредвиденные обстоятельства не помешали побегу; тем не менее, он поужинал в обычный час и с обычным аппетитом, а когда, как обычно, около восьми вечера в камеру к нему вошел надзиратель, он застал узника уже в постели полусонным.

Прежде чем приступить к исполнению задуманного плана, надо было ждать еще около двух часов: первый обход караула происходил в десять вечера, второй — в три часа утра; и случалось, правда, очень редко, хотя так уже бывало дважды за то время, пока Роже находился в Фор-л’Евеке, — и случалось, что дежурный офицер приказывал отворять двери камер и сам проверял состояние стен и оконных решеток, желая удостовериться, что заключенные не готовят побег. Таким образом, до десяти часов вечера Роже ничего не мог предпринять.

И хорошо, что он решил выждать: в обычный час послышались шаги караульного патруля, потом они прозвучали ближе, затем дверь склада отворилась, и наконец отворилась дверь в камеру Роже. Сперва узник испугался, как бы все не раскрылось, но тут же сообразил, что это невозможно, ибо он еще не начал никаких приготовлений к побегу, которые могли бы его выдать, и никто не мог на- него донести, а потому он сделал вид, будто крепко спал и его разбудили. Как и предположил Роже, то была лишь очередная проверка: офицер постучал по стенам, потряс решетки на окне и внимательно осмотрел дверь; затем он вышел из камеры, пробормотав:

— Все в порядке!

Роже приподнялся на своем ложе и прислушался к удалявшимся шагам; а когда шум и шорохи затихли в глубине тюрьмы, когда заглохло даже эхо, он осторожно сполз с кровати и, ступая по полу босыми ногами, подошел к двери и снова прислушался. Все было тихо и спокойно. Он перевел дух.

Через минуту Роже был уже одет.

Шевалье д’Ангилема взяли под стражу прямо на улице, из Кале он уехал верхом и потому не мог захватить с собою свои дорожные сундуки, их должен был позднее привести в Париж Баск. Поэтому, оказавшись в крепости, Роже попросил, чтобы ему сшили несколько сорочек и купили побольше носовых платков. И теперь он прежде всего вытащил из ларя, где лежало его белье, все, из чего можно было свить веревку, сплести самодельный канат, словом, смастерить лестницу. Сложив эти вещи на кровать, он, чтобы не терять времени, подтащил к двери кучу угля и поджег его, затем принялся мастерить веревочную лестницу.

Первыми в дело пошли простыни и одеяла, снятые с кровати: порвав их на длинные полосы, Роже свернул жгутом свои сорочки и связал друг с дружкой все носовые платки. Тем временем уголь разгорелся и узник, чтобы не задохнуться, вынужден был каждые пять минут подходить к окну и глубоко вдыхать воздух, проникавший сквозь решетки. Ночь была очень темная, именно такая ночь и нужна была для осуществления рискованного плана, задуманного шевалье.

Уголь между тем разгорался все сильнее и делал свое дело. Камера наполнилась густым дымом; по счастью, ветер дул из окна склада, выходившего на набережную, и мешал дыму проникнуть на склад; но шевалье непременно задохнулся бы, если бы, как мы уже сказали, то и дело не подходил к своему оконцу и не прижимался лицом к самой решетке.

Часы на башне пробили одиннадцать, затем — половину двенадцатого.

К полуночи дыра в двери, напоминавшая по форме устье печи, достигла таких размеров, что узник решил: теперь он сквозь нее пролезет. Он залил горящий уголь водой, отгреб его в сторону, еще немного расширил отверстие, обломав куски обгоревшего дерева, затем лег на спину и, взяв в руки конец приготовленной им веревки, скользнул как змея в дыру и через мгновение очутился на складе. Тут дышать было легче; подойдя к двери, ведущей в коридор, шевалье прислушался, и до него донеслись медленные и размеренные шаги часового.

Пока все складывалось удачно.

Роже ощупью добрался до того места, где лежали сваленные в кучу одеяла, и стал добавлять к уже готовой веревке новые полосы, которые он бесшумно отрывал: он рассчитывал придать таким образом своей шаткой веревочной лестнице нужную длину, достаточную для того, чтобы добраться до земли.

Когда веревка была совсем готова, он стал думать, к чему бы ее привязать; оказалось, что на окне нет ни одной надежной скобы или крюка, которому можно было бы доверить свою жизнь. И тут шевалье вспомнил, что на его кровати есть четыре железных столбика для балдахина, хотя балдахина над ней нет. Он возвратился в камеру тем же путем, каким выбрался из нее, отвинтив с кровати один из столбиков, снова вернулся на склад, привязал веревку к середине этого толстого железного прута, а самый прут приладил поперек окна так, чтобы тот прочно держался; затем, поручив свою душу Господу Богу, прошептав имена отца и матери, мысленно простившись с Констанс, Роже, осторожно пятясь, вылез из окна и, цепляясь руками и коленями за веревку, начал свой медленный и опасный спуск в бездну, куда два дня назад с дрожью заглянул.

Как мы уже говорили, от окна до земли было свыше шестидесяти футов. Чтобы осуществить задуманный узником план побега, требовалось, кроме мужества, необычайная сила и ловкость. Роже был и силен и ловок; он старался не спешить и тщательно рассчитывал все свои движения; на каждом узле веревки он на мгновение приостанавливался, чтобы передохнуть; во врем спуска он отталкивался ногами от стены, чтобы избежать острых прутьев на оконных решетках. Роже спустился уже на три этажа и вдруг почувствовал, что его колени больше не нащупывают веревки, тщетно он пытался это сделать — веревка кончилась. Шевалье вытянул ногу в поисках какой-нибудь опоры, но ничего не нащупал; он огляделся вокруг, однако тьма была такая густая, что нельзя было ничего различить. Ему показалось, будто под ним бездонная пропасть. На миг ему пришло в голову снова взобраться наверх и прибавить новые полосы к веревочной лестнице, но он почувствовал, что силы его на исходе и ему не одолеть даже половины обратного пути. И тоща на лбу у него выступил холодный пот. Сколько еще оставалось до земли? Два фута? Или двадцать? Роже понял, что все теперь зависит от везения, что жизнь его в руках случая. Он сполз до самого конца веревки, пробормотал какую-то короткую молитву, доверился судьбе и выпустил веревку из рук.

Почти тотчас же до ушей часового донесся приглушенный крик; солдат поднял тревогу, отовсюду сбежались люди с факелами, и они увидели, что шевалье д’Ангилем, лишившись чувств, висит на железной решетке: ее остроконечные прутья вонзились ему в бедро.

XXII

О ТОМ, КАК КОРОЛЬ ВСПОМНИЛ НАКОНЕЦ О ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМЕ, И О ТОМ, ЧТО ИЗ ЭТОГО ВОСПОСЛЕДОВАЛО

Придя в себя, Роже увидел, что он находится в незнакомой комнате. Возле него хлопотал врач; кровать, на которой лежал шевалье, была чище и мягче, чем его тюремная койка, и он на мгновение подумал, что очутился на свободе; однако, к несчастью для него, это было не так. Просто комендант на время велел перенести узника в свои покои.

Рана шевалье была серьезна, но не опасна для жизни; он испытывал сильную слабость, ибо потерял очень много крови. Как только он очнулся, ему сразу же пришла в голову мысль воспользоваться тем, что он сейчас в комнатах коменданта, и попытаться вторично бежать. Пожаловавшись на то, будто ему не хватает воздуха, он попросил врача отворить окно; однако, как и все окна в Фор-л’Евек, оно также было снаружи забрано решеткой.

Когда хирург вышел из комнаты, посоветовав заключенному постараться уснуть, тот услышал, как дверь за ним заперли на два замка. Стало быть, он по-прежнему был в тюрьме, несколько более удобной, несколько более комфортабельной, но все равно в тюрьме!

На следующий день узнику нанес визит сам комендант; он осведомился, по каким причинам шевалье д’Ангилем решил предпринять столь опасную попытку побега: почтенный служака, по его словам, хотел убедиться, что не строгие порядки и не суровые правила, установленные в замке, толкнули узника на столь отчаянный шаг. Роже отвечал коменданту, что, по его мнению, в Фор-л’Евеке человек чувствует себя настолько хорошо, насколько это вообще возможно в темнице, а единственная причина принятого им крайнего решения — стремление вновь очутиться на свободе, которую он незаслуженно потерял. Комендант попросил его подтвердить это в письменной форме, пояснив, что такое свидетельство послужит оправданием для тех, кто несет охрану замка, в глазах властей предержащих; Роже тут же выполнил его просьбу.

Надо сказать, что шевалье связывал большие надежды со своим письменным заявлением. Бедняга в простоте душевной все еще полагал себя жертвой ошибки, которая раньше или позже должна непременно обнаружиться, и надеялся, что, подписывая по требованию коменданта бумагу, он тем самым напомнит о себе властям и привлечет их внимание к своей особе.

Таким образом это незначительное обстоятельство прибавило мужества шевалье. Как немного нужно для того, чтобы вернуть надежду человеку, казалось бы уже впавшему в полное отчаяние!

Вот почему узник ждал теперь грядущего избавления гораздо более терпеливо, чем прежде, и это благотворно влияло на его выздоровление. Через неделю Роже поднялся с постели, а через две недели уже мог без посторонней помощи передвигаться по комнате. За это время комендант трижды навещал заключенного, и всякий раз шевалье спрашивал коменданта, уверен ли тот, что отправленная бумага попадет на глаза министру полиции. В первые два раза комендант отвечал, что он уповает на это, а в третий раз с уверенностью сказал узнику, что бумаге, несомненно, дан ход, ибо сам он удостоен звания кавалера ордена Людовика Святого за то, что выказал похвальную бдительность и помешал заключенному бежать из крепости.

Шевалье от души поздравил коменданта с королевской милостью; теперь он не сомневался, что после разбирательства, которое должно было начаться из-за всего случившегося, он вскоре будет выпущен на свободу. Бывали даже минуты, когда Роже думал, что его освобождение непременно будет сопровождаться какой-либо милостью со стороны его величества: король, по мнению шевалье, настолько справедлив, что, разумеется, пожелает достойным образом исправить допущенную несправедливость. Следует, однако, сказать, что Роже уповал на это высшее правосудие лишь в те редкие минуты, когда ему все представлялось в розовом свете, когда же настроение его духа менялось, он и сам понимал, что тешит себя слишком радужными надеждами.

Прошло уже больше двух недель после неудачной попытки бегства, о которой мы только что рассказали, и шевалье с каждым днем чувствовал себя бодрее и крепче; однажды вечером в комнату к нему вошел комендант.

— Господин д’Антил ем, — сказал он, как обычно почти не разжимая губ и не глядя на своего собеседника, — вставайте и одевайтесь.

— Для чего я должен встать и одеться? — спросил Роже.

— Мы с вами расстаемся, сударь.

— Ах, вот оно что! — воскликнул шевалье. — Я знал, я был уверен, что раньше или позже моя невиновность будет установлена.

Комендант ничего не ответил.

— Господин комендант, — продолжал Роже, торопливо одеваясь, — поверьте, если меня будут спрашивать о вас, я поспешу, как это уже сделал однажды, воздать должное вашему хорошему обращению со мной.

Комендант молча поклонился.

— А если только я сам и мои друзья можем быть вам чем-нибудь полезны, я воспользуюсь первым же случаем, чтобы выразить вам свою признательность.

Комендант в ответ невнятно пробормотал несколько слов.

— Однако я еще слишком слаб, чтобы идти пешком, — сказал шевалье, — не будете ли вы так добры, господин комендант, распорядиться, чтобы мне на время предоставили карету?

— Карета уже у ворот, милостивый государь.

— Ну тоща благодарю вас, сердечно благодарю, господин комендант! Надеюсь, что буду иметь удовольствие вновь свидеться с вами, только уж лучше не здесь, а у меня, в бывшем особняке виконта де Бузнуа, что на площади Людовика Великого.

Комендант снова поклонился, но не проронил ни звука; шевалье был уже совсем готов, и он, не обратив на это должного внимания, простился с комендантом и вышел из комнаты, опираясь на руку солдата.

Шевалье шел к воротам посреди двойной шеренги стражников; у ворот он и в самом деле увидел экипаж, ожидавший его; он в последний раз обернулся, чтобы раскланяться с комендантом, однако того поблизости не оказалось.

Довольно легко для раненого Роже поднялся в карету и, когда затворяли дверцу, крикнул веселым голосом:

— Площадь Людовика Великого, особняк виконта де Бузнуа.

Ему показалось, будто слова его были встречены взрывом хохота, но он решил, что ему это почудилось, положил больную ногу на переднее сиденье, а сам откинулся в вглубь кареты.

И тут он вдруг заметил, что по обе стороны экипажа скачут верхом два мушкетера: столь необычные почести, какие его величество король оказывал ему, отправляя домой под эскортом, слегка встревожили шевалье.

Затем ему показалось, что карета, вместо того чтобы ехать по набережной, направилась через Сите, то есть по дороге, которая отнюдь не вела к площади Людовика Великого.

Шевалье наклонился к дверце и задал вопрос одному из мушкетеров; но, должно быть, стук колес экипажа и цоканье лошадиных копыт по мостовой помешали тому услышать его; тщетно шевалье повторял свои вопросы, он не получил ответа ни на один из них.

Поездка продолжалась уже четверть часа, когда Роже заметил стоящее особняком огромное здание; он высунул голову в оконце кареты, вперил взгляд в черную громаду, которая едва вырисовывалась в темноте, и, к своему величайшему ужасу, узнал Бастилию.

То, что шевалье принял за освобождение, было всего лишь переводом в другую тюрьму, и милость, оказанная ему королем, свелась к тому, что из Фор-л’Евека его перевезли в Бастилию.

Как только шевалье вступил под своды крепости, его тотчас же обыскали, как это обычно делают с узниками, доставленными в Бастилию, затем его провели по мосту и распахнули перед ним дверь в кордегардию. Здесь ему предстояло ожидать, пока будет готова предназначенная для него камера.

Роже был настолько подавлен, что не сделал ни единого протестующего жеста, не проронил ни слова. Спустя четверть часа за ним пришли. Один из мушкетеров, сопровождавших его карету, подставил руку, чтобы узник мог опереться на нее. Роже безвольно двигался вперед, точно осужденный, которого ведут на эшафот. Но когда они проходили особенно темным коридором, он вдруг почувствовал, что мушкетер сунул ему в руку какой-то листок бумаги. Шевалье вздрогнул.

— От маркиза де Кретте, — чуть слышно произнес мушкетер.

Роже хотел было о чем-то спросить, но в это самое мгновение мушкетер уступил место другому стражнику и ушел.

Узника только что уже обыскали, и потому он мог больше не опасаться обыска. Он сунул в карман руку с зажатой запиской, потом вытащил руку и опустил ее на плечо своего нового конвоира. Вскоре они подошли к какой-то лестнице. Власти, как видно, приняли во внимание рану узника, потому что его заставили подняться только на третий этаж. Тут стражники отперли сперва одну дверь, потом вторую, потом третью, и Роже очутился в камере; при свете факела, который нес один из конвоиров, шевалье увидел нечто вроде ложа. Почти тотчас же дверь камеры захлопнулась и он услышал, как заскрежетали засовы на двух других дверях. Он снова был в темнице.

Роже очень устал, к тому же у него сильно болела нога, поэтому он решил лечь и ощупью направился в ту сторону, где, как ему казалось, должна была находиться кровать. Он и в самом деле нашарил ее, но когда он опустился на постель, вдруг раздался чей-то голос:

— Сударь, могу я узнать, что вам угодно?

— Простите, сударь! — воскликнул шевалье, поспешно вставая. — Я не знал, что кровать занята.

— Да, как видите, она занята, сударь, — послышался тот же голос, — и так как я попал сюда первый, то уж позвольте мне сохранить ее для себя.

— Разумеется, сударь, это будет только справедливо, — ответил Роже, — но коль скоро вы здесь старожил, то камера, без сомнения, знакома вам лучше, нежели мне, а потому будьте добры сказать, нет ли здесь кресла, стула, скамейки — словом, чего-нибудь, на что я мог бы присесть. Я ранен в бедро и чувствую, что если еще немного постою на ногах, то упаду в обморок.

— Поищите, сударь, — снова раздался голос, — тут стоит какое-то кресло.

Роже вытянул перед собой руки, как человек, играющий в жмурки, и наконец нашарил кресло, о котором упомянул его невидимый собеседник.

Он опустился в кресло и погрузился в раздумье.

Ему казалось, что он уже где-то слышал этот голос, но он не мог бы сказать, где именно. Тщетно Роже пытался вспомнить, кому из его знакомых мог он принадлежать, ему ничего не приходило в голову. И тогда он решил оставить бесплодные попытки и прямо спросить у своего товарища по камере, кто он такой.

— Сударь, — сказал шевалье, — боюсь, что нам с вами суждено пробыть некоторое время вместе в одной камере, а потому, полагаю, нам следовало бы познакомиться, дабы знать, с кем каждый из нас имеет честь беседовать.

— Но вы-то сами, кто вы такой? — раздался голос в темноте.

— Я Роже Танкред д’Ангилем… по ошибке взятый под стражу, — ответил шевалье. — Вы совершенно правы, я должен был первый назвать себя. Но а кто же вы?

— Я, сударь? Я номер сто пятьдесят восьмой.

— Что значит "номер сто пятьдесят восьмой"?

— Этот номер заменяет мне имя и титул. Завтра вы тоже больше не будете именоваться "шевалье д’Ангилем", а станете номером сто пятьдесят девятым, сто шестидесятым, сто шестьдесят первым.

Роже вздрогнул при мысли, что, утратив свободу, он вдобавок утратит и свое имя, перестанет быть человеком и сделается всего лишь номером.

— Стало быть, вы здесь так давно, что уже успели позабыть свое настоящее имя?

— Нет, я его не забыл, но меня, пожалуй, накажут, если я его вспомню, — снова послышалось из темноты.

— Черт побери! До чего же вы осторожны, сударь! — воскликнул шевалье.

— Если бы вы, как я, просидели за решеткой десять лет, три месяца и пять дней, — отвечал невидимый собеседник, — ручаюсь, вы тоже стали бы проявлять осторожность.

— Десять лет! — вырвалось у Роже. — Десять лет, три месяца и пять дней! Да я бы лучше десять раз разбил себе голову о стену.

— Сударь, — послышалось из темноты, — разрешите мне не отвечать вам.

— А собственно, почему?

— Потому что великий наш король Людовик Четырнадцатый, да сохранит его Господь, волен называть нас по имени или, если ему заблагорассудится, присваивать нам номер и держать нас у себя в замке столько времени, сколько ему будет угодно.

— О, я узнал вас по этому ответу! — воскликнул Роже. — Чрезмерная осторожность выдала вас: вы граф д’Оли-барюс!

— Никакой я не граф д’Олибарюс! — крикнул невидимый собеседник. — Я заключенный номер сто пятьдесят восьмой.

В эту минуту в коридоре послышались шаги.

— Ах, вы меня погубили! — вскричал злополучный граф. — И губите уже вторично; в первый раз вы заговорили со мною в Фор-л’Евеке; когда комендант обнаружил, что вы пытались бежать, он, видимо, подумал, что я ваш сообщник, и меня перевели сюда. А теперь вы вторично заговорили со мной, и меня, конечно, отправят в одиночную камеру, откуда я уже никогда больше не выйду.

Стало слышно, как отпирают первую дверь.

— Однако, граф… — начал Роже.

— Замолчите, сударь, ради Бога, замолчите! Тише, ни слова больше! Я вас не знаю, я с вами никогда не разговаривал, я вас в жизни не видел.

И, завернувшись в одеяло, граф д’Олибарюс, уткнулся носом в стену.

Но злосчастный узник ошибся в своих мрачных предположениях: в камеру к ним пришли просто для того, чтобы поставить походную кровать для его товарища по заключению.

Такая забота доставила большое удовольствие д’Ангилему, он был бы и вовсе доволен своим положением, если бы мог прочесть письмо от Кретте, которое все время нащупывал в своем кармане; однако, пока расставляли кровать, стражники не отходили от него; впрочем, это продолжалось недолго, но когда они вышли из камеры, то унесли с собою свечу.

Шевалье уже решил, что избавился наконец от их присутствия, как вдруг один из надзирателей вернулся, притворил дверь и сказал:

— Кстати, вновь прибывший именуется отныне "заключенный номер сто шестьдесят девять".

— Черт побери! — пробормотал Роже. — Кажется, после графа д’Олибарюса в замок его величества прибыло уже десять новых жильцов.

И он улегся, утешая себя мыслью, что если Бастилия заполняется с такой быстротой, то ее старожилов вскоре начнут выставлять за дверь или же заведут общие камеры на восемь, а то и на десять человек; в первом случае это должно было привести к исполнению самого заветного желания Роже, а во втором — доставить ему, по крайней мере, хотя бы некоторое развлечение.

С этой приятной мыслью шевалье и уснул, сжимая в руке письмо маркиза де Кретте: он решил прочесть его, как только в его темницу проникнет первый солнечный луч.

Но человек — в несчастье, как и в счастье, — не может ничего заранее предугадать. Роже спал так крепко, как спят люди совершенно счастливые и всем довольные, и проснулся лишь поздно утром. Он только с трудом вспомнил, где находится. Вид графа д’Олибарюса, который, сидя на своем ложе, собственноручно пришивал кисточку к своему ночному колпаку, и вовсе сбил шевалье с толку; но, оглядевшись вокруг и порывшись в памяти, Роже сообразил наконец, что он в Бастилии.

Затем все подробности вчерашнего вечера всплыли у него в голове, и он припомнил, что сопровождавший его мушкетер незаметно сунул ему в руку письмо от Кретте, которое он до сих пор так и не сумел прочесть; вспомнил он, что заснул с этим письмом в руке, решив прочитать его на рассвете.

Роже вздрогнул при мысли, что мог потерять письмо; он поспешно принялся искать его и, к счастью, нашел у себя под подушкой.

Письмо от Кретте состояло из нескольких строк:

"Я знаю, что тебя переводят из Фор-л’Евека в Бастилию, и при помощи Кло-Рено (он, как ты знаешь, лейтенант серых мушкетеров) пересылаю тебе эту записку. Твоя жена пока еще не отыскалась; хоть я и боюсь привести тебя в отчаяние, все же не скрою: по-моему, она имеет прямое касательство к тому, что тебя заключили под стражу. Руаянкур в милости еще больше, чем когда-либо прежде, и по тому, как со мной разговаривали, когда я хлопотал о твоем освобождении, я убедился, что удар тебе нанесен именно оттуда. Утверждают, будто в твоих бумагах нашли написанную твоей рукой песенку, где высмеивалась госпожа де Ментенон; должно быть, это одна из тех песенок, которые ты нам пел в Сен-Жермене. Так что, сам понимаешь, только твоя жена могла совершить это мелкое предательство.

Вот почему мы ничего не в силах сделать для твоего освобождения. Постарайся бежать и мчись прямо ко мне. Для тебя уже приготовлены два или три костюма, они изменят твой облик; ты будешь скакать днем и ночью и уже через сутки очутишься за границей".

Письмо это как громом поразило Роже. Он и раньше предполагал, что его жена виновна перед ним, подозревал, что она ему неверна, но то, что она могла дойти до подобной низости и упрятать его в тюрьму, просто не умещалась у него в голове. И все же приходилось этому верить: ведь его арест, конечно, наделал много шуму. Трудно было предположить, что Сильвандир ничего не знала об аресте мужа, а если допустить, что она о нем знала, но не имела к этому отношения, то как можно объяснить, что она не поспешила в Париж и не начала хлопотать о его освобождении? Почему она до сих пор не прибегла к помощи друзей метра Буто и маркиза де Руаянкура? Почему не добивалась и не добилась свидания с мужем, хотя бы свидания при свидетелях, в чем женам редко отказывали? Нет, приходилось верить тому, о чем писал Кретте. Ведь не ошибся же он, когда предсказывал, что ждет шевалье в будущем, и он тем более мог оказаться прав теперь, когда речь шла о прошлом.

Роже порвал в мелкие клочья записку Кретте и бросил их в камин: надо сказать, что в Бастилии, начиная с третьего этажа, в камерах были устроены камины. Затем он встал с постели и принялся думать, как лучше и страшнее отомстить маркизу де Руаянкуру и Сильвандир.

Однако для того, чтобы отомстить, надо было прежде выйти на свободу, а Кретте, убедившись в том, что все его попытки освободить своего друга обречены на неудачу, написал Роже, чтобы тот рассчитывал только на самого себя. И шевалье понял, что должен придумать новый способ побега. Ведь ему чуть было не удалось бежать из Фор-л’Евека, и он не видел никаких причин, почему бы не попытаться бежать из Бастилии.

Правда, серьезной помехой для любой попытки бегства было присутствие в камере графа д’Олибарюса.

Роже несколько дней размышлял обо всем этом, но, сколько он ни думал, ему ничего не приходило в голову. Все это время его сосед держал себя крайне осторожно, никогда первым не вступал в разговор и отвечал д’Ангилему, лишь когда тот, обращаясь к нему, называл его не по имени, а номером сто пятьдесят восьмым.

Прошло три недели; шевалье все дни напролет ломал себе голову, изыскивая способ побега и проклиная трусость своего соседа по камере, который, едва только Роже заговаривал с ним на эту тему, грозил позвать часового. Несколько раз д’Ангилема охватывало свирепое желание задушить графа, а потом сказать, что тот умер от апоплексического удара; к счастью, он вовремя сдерживался, приберегая это последнее средство на крайний случай.

Мы уже говорили, что шевалье, несмотря на то что он был сильно озабочен, спал очень крепко; ему только недавно исполнился двадцать один год, а в таком возрасте на сон не жалуются. Тем не менее иногда ему по ночам казалось, будто он слышит какие-то неясные звуки, но он думал, что ему это только чудится.

А граф д’Олибарюс спал, видимо, еще крепче, чем Роже, ибо, когда шевалье пробуждался, граф почти всегда еще спал.

И вот однажды ночью, когда Роже никак не мог уснуть, потому что обдумывал зародившийся у него в голове план побега, и неподвижно лежал в постели, натянув одеяло на голову, мысленно взвешивая шансы на успех своего нового прожекта, ему почудилось, будто странный звук, который он уже не раз слышал, но думал, что это происходит не наяву, а во сне, возобновился; шевалье весь обратился в слух и вскоре понял, что этот неясный скрежещущий звук производит напильник, и доносится он с той стороны, где возле зарешеченного окна стояла кровать графа д’Олибарюса. Тоща, продолжая дышать ровно и даже стараясь делать это еще более размеренно и спокойно — так обычно дышит спящий человек, — шевалье приоткрыл один глаз и посмотрел туда, где было окно: несмотря на темную ночь, в окно все же проникало немного света, и поэтому оно казалось белесым пятном. Сначала Роже не мог ничего толком различить; но мало-помалу глаза его привыкли к мраку, и он увидел, что граф д’Олибарюс стоит на коленях в своей постели и перепиливает напильником прутья оконной решетки.

Вряд ли кто-нибудь удивился бы больше, чем удивился Роже. Он просто застыл от изумления, невольно притаив дыхание. Граф, больше не слыша дыхания соседа, тоже замер. Шевалье понял, что за ним следят, он пошевелился в постели, зевнул, потянулся, пробормотал несколько бессвязных слов, как человек, говоривший во сне, потом притих, притворяясь, будто снова заснул. Граф еще с минуту прислушивался; затем, когда Роже задышал ровно и мерно, опять принялся за работу.

Сомнений быть не могло: граф д’Олибарюс, этот столь робкий, столь боязливый, столь осторожный человек, в свою очередь готовил побег.

Роже твердо решил извлечь для себя пользу из этого неожиданного открытия.

Пробило четыре часа утра. Так как, судя по всему, побег не мог состояться в ту ночь, шевалье снова заснул.

Пробудившись, он увидел, что граф спокоен как всегда; Роже попытался вызвать его на разговор, но ему это не удалось, как не удавалось и прежде; д’Олибарюс даже громко пожаловался на свою горькую участь, сказав, что ему все время приходится сталкиваться с таким человеком, как д’Ангилем, который может бросить тень на любого и втянуть его в беду.

Жалобы графа звучали так натурально, что шевалье, переводя взгляд с оконной решетки на лицо своего соседа, почти поверил, что ему все привиделось во сне.

Прошел еще один день; хотя Роже не спускал глаз с графа, тот ни звуком, ни словом, ни жестом не выдал своей тайны; шевалье с нетерпением ждал ночи, наконец она наступила.

На сей раз Роже даже не сомкнул глаз, но старательно притворялся спящим. Граф тоже не шевелился, целых два часа он лежал, укрывшись с головою, стараясь дышать размеренно и ровно. Наконец, решив, что его сосед спит, граф сбросил одеяло, встал на колени и возобновил работу, которой занимался накануне ночью и, должно быть, в предыдущие ночи. Шевалье не мешал ему спокойно заниматься своим делом.

Часа в два ночи граф прервал работу, сполз с кровати и босиком подошел к камину. Потом придвинул скамеечку, влез на нее и что-то негромко сказал; однако, хотя говорил он очень тихо, Роже все же услышал слова:

— Завтра все будет готово.

Кто-то произнес в ответ две или три короткие фразы, однако они не достигли ушей Роже, он уловил лишь неясный шум и только. Д’Олибарюс ответил:

— Хорошо, до завтра.

Потом он опять прислушался. Из камина вновь донеслись какие-то жужжащие звуки, и граф сказал:

— Решено, в два часа.

Он осторожно поставил скамеечку на место, подошел к своей постели, лег и притворился спящим.

Шевалье, узнавший все, что ему надо было узнать, заснул на самом деле.

Следующий день прошел так же, как и предыдущий, граф и виду не показал, что побег намечен на ближайшую ночь, голос его ни разу не дрогнул, на лице ни разу не выступила краска, он ничем не выдавал своего нетерпения и вел себя как обычно: был молчалив, робок и осторожен. Роже, как мы видели, тоже недурно умел владеть собою, но теперь он испытывал истинное восхищение перед притворством этого человека, с которым его свел случай и который намного превосходил скрытностью его самого.

Наступил вечер. Оба узника улеглись. Однако шевалье лишь сделал вид, будто раздевается, а на самом деле одежды не снял. Граф со своей стороны, без сомнения, поступил так же. Вскоре оба уже громко храпели, и храпели они тем более старательно, что ни тот, ни другой не думал спать.

Около полуночи граф сел в постели, затем стал на колени и принялся перепиливать последний прут решетки. Это заняло у него около часа. Затем он сполз с кровати, подошел к камину, влез на скамеечку и сказал:

— Все готово.

Ему что-то ответили, но что именно, Роже и на сей раз не разобрал; ответ, видимо, вполне удовлетворил графа, потому что он сказал только:

— Хорошо! Очень хорошо!

Затем он слез со скамеечки и лег в постель.

Прошло еще полчаса.

Тоща граф поднялся, осторожно подошел к двери, прислушался и, убедившись, что вокруг царит полная тишина, с минуту простоял неподвижно, как будто о чем-то задумался, потом на цыпочках подошел к кровати Роже: двигался он так бесшумно, что шевалье даже не различал звука его шагов.

Роже вдруг пришло в голову, что д’Олибарюс задумал его убить и таким способом избавиться от нежелательного свидетеля, и поэтому он весь напрягся, хотя был уверен, что и безоружный без труда справится со стариком, который мог быть вооружен разве что ножом, стилетом или кинжалом; он приготовился схватить соседа за руку, когда тот замахнется.

Но граф не замахнулся, он только протянул руку и тронул шевалье за плечо. В тот же миг Роже вскочил на ноги и остановился перед ним. Д’Олибарюс невольно попятился.

— Тише! — негромко произнес он.

— Извольте, любезный граф, тем более что мне все известно, — ответил Роже.

— Что именно вам известно?

— Вот уже три ночи я не сплю и глаз с вас не спускаю, вернее, прислушиваюсь к каждому вашему движению.

— Стало быть, вы догадались, в чем дело?

— Еще бы! И я готов.

— Тоща одевайтесь.

— А я уже одет.

— Тем лучше!

— Теперь вы сами видите, что напрасно обижали меня, боясь мне довериться.

— Вы еще так молоды!

— Да, но решимости и мужества мне не занимать.

— Я это знаю и потому решил предупредить вас именно тоща, когда вы будете нуждаться только в двух этих своих качествах. Час настал, готовьтесь.

— Я готов! Что нужно делать?

— Как вы уже заметили, мне удалось войти в сношения с двумя узниками из той камеры, что над нами: один из них мой друг, мы собирались вместе бежать из Фор-л’Евека, но после вашего неудачного побега нас обоих перевели в Бастилию; по счастью, нас тут разделяет только потолок, и нам удалось установить друг с другом связь через каминную трубу. У нас был всего один напильник на двоих, и каждый перепилил прутья решетки на окне своей камеры. Соседи спустят нам сверху веревку — они смастерили ее из простыней и одеял, — мы прибавим к ней полосы из своих простыней и одеял, потом они втянут веревку к себе и привяжут ее к пруту решетки, который они намеренно не перепилили; окна в наших камерах расположены одно над другим, и мы все четверо спустимся по этой веревке: они — из своего окна, а мы — из нашего.

— Превосходно.

— Стало быть, план вам нравится?

— Конечно. А теперь, любезный граф, раз уж нам предстоит бежать вместе, скажите мне откровенно, почему вы очутились в Бастилии?

— Вам это непременно хочется знать?

— Да, и мною движет не просто любопытство, — ответил Роже. — По тяжести вашего проступка я смогу судить о тяжести моего собственного; вы провели в темнице десять лет, и я буду приблизительно знать, сколько лет король собирался продержать меня на своем иждивении.

— Хорошо, я отвечу вам: я имел неосторожность сказать…

— Вы имели неосторожность сказать?.. — повторил шевалье.

— Что король… — продолжал граф, понижая голос.

— Что король?..

— Стал настолько слеп…

— Настолько слеп…

— Настолько слеп, что смотрит теперь на все сквозь очки госпожи де Ментенон.

— Как! — вырвалось у Роже. — И только из-за этого вы уже целых десять лет…

— Тише, тише!

— Вы уже целых десять лет томитесь в заключении из-за нескольких этих слов?

— Десять лет, три месяца и пять дней.

— Господи Боже! Но в таком случае мне пришлось бы пробыть за решеткой всю жизнь.

— А что вы такое натворили?

— Я? Я сочинил одну или две песенки, высмеивающие госпожу де Ментенон.

— И это стало известно властям?

— Видимо, моя жена передала им листки…

— Написанное вашей рукой?

— Вот именно.

— Тоща, любезный друг, радуйтесь, что вам представился случай бежать, ибо, как вы только что сами изволили заметить, вас могут держать в заточении до конца вашей жизни.

— Или до конца их жизни.

— Ну а это может тянуться еще очень долго, — подхватил граф, — ведь себялюбцы живут до ста пятидесяти лет, как попугаи. Но внимание: вот и наша веревка ползет вниз!

С этими словами граф подошел к камину: из его трубы свисал конец простыни. Оба узника принялись рвать на длинные полосы свои одеяла и простыни, а затем привязывать их одну за другой к спущенной сверху простыне; когда с этим было покончено, заключенные с верхнего этажа подтянули к себе самодельную веревку.

После этого граф направился к окну и с помощью Роже вытащил из решетки два железных прута; они едва держались, и когда их вынули, образовалось отверстие, достаточно широкое для того, чтобы в него мог пролезть человек.

Было решено, что граф начнет спускаться первый, а шевалье — за ним.

В ожидании они уселись на свои кровати: оба были наготове.

Слышно было, как шуршит ползущая вниз веревка.

Потом они увидели какую-то неясную тень: это спускался один из заключенных с верхнего этажа. Он благополучно достиг земли и теперь ждал своих товарищей.

За ним спустился его сосед по камере, он также благополучно достиг земли и присоединился к первому беглецу.

Наступил черед графа, ему тоже удалось без помех достичь земли. Последним спускался шевалье, он также вскоре присоединился к остальным.

Шагах в двадцати от того места, где очутились беглецы, взад и вперед прохаживался часовой: он то поворачивался к ним спиною, то шел навстречу. Беглецам, чтобы спастись, надо было незаметно проскользнуть шагах в десяти от него, спрыгнуть с крепостной стены в ров, преодолеть его вплавь и взобраться на противоположный откос, соскользнуть оттуда на какой-нибудь невысокий дом в Сент-Антуанском предместье, а затем убегать по крышам и водосточным трубам. Таким образом, у них была полная возможность раз двадцать свернуть себе шею.

Тем не менее все дружно решили, что, как только часовой повернется к ним спиною, все четверо бросятся вперед, полагаясь на судьбу, а затем уже кинутся врассыпную. Так они и поступили. Солдат проделал свой обычный путь, потом повернулся спиной к беглецам. И в тот же миг они устремились прямо ко рву.

Роже услышал возглас часового: "Кто идет?" — и увидел короткую ослепительную вспышку огня, раздался оглушительный выстрел, и к ногам шевалье рухнул кто-то из товарищей; в ту же секунду его что-то обожгло, у него было такое ощущение, как будто его огрели по боку кнутом, и он понял, что ранен; несмотря на это, он кинулся в ров и поплыл к противоположному берегу.

Между тем в Бастилии поднялась тревога. В окнах появился свет, заметались тени с факелами в руках, солдаты кричали: "К оружию! К оружию!"

Роже все еще плыл, из-за холодной воды он почти не чувствовал боли и достиг берега, думая, что ранен легко; но, едва ступив на откос, он почувствовал, что силы оставляют его. Собрав всю свою волю, он стал карабкаться вверх, хватаясь руками за дерн: ему казалось, что небо внезапно приобрело кроваво-красный цвет, в ушах у него звенело, как будто рядом били в колокола. Он хотел крикнуть, позвать на помощь, но крик застрял у него в горле. Тоща он приподнялся, судорожно взмахнул руками в воздухе, сделал еще одно отчаянное усилие продвинуться вперед, на которое ушли его последние силы, и лишился чувств.

Два других беглеца продолжали свой путь; как мы уже говорили, они заранее условились, что каждый будет думать только о себе.

XXIII

О ТОМ, КАК ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМА ПЕРЕВЕЗЛИ ИЗ БАСТИЛИИ В ЗАМОК В ШАЛОН-СЮР-СОН,

И О ТОМ, КАК ОН СОВЕРШИЛ ЭТОТ ПЕРЕЕЗД В ОБЩЕСТВЕ ПОЛИЦЕЙСКОГО ОФИЦЕРА С ВЕСЬМА ВЕСЕЛЫМ НРАВОМ

Граф д’Олибарюс был убит, а шевалье д’Антил ем опасно ранен. Графа похоронили под именем заключенного номер сто пятьдесят восемь, а Роже доставили обратно в Бастилию.

Шевалье отличался богатырским здоровьем: уже через три недели он снова был на ногах и хотя еще испытывал слабость, но уже находился вне опасности. Надо сказать, что две неудачные попытки побега сильно охладили его пыл на сей счет, и он, во всяком случае на время, излечился от своего навязчивого стремления бежать, походившего на манию.

Но от одного он не излечился и даже поклялся самому себе в том, что никогда не излечится: от ненависти к Сильвандир. Ведь именно ей он, по утверждению Кретте, был обязан своим заключением; а теперь был обязан и двумя ранами, полученными при попытках к бегству. Правда, избавляясь от мужа при помощи Фор-л’Евек и Бастилии, а такой способ был весьма принят в те времена, Сильвандир не могла предугадать, что он выкажет столь дурной вкус и дважды попытается совершить побег, и уж тем более не могла предвидеть, к каким печальным последствиям для него эти попытки приведут; и тем не менее первопричиной всех бед и несчастий Роже была Сильвандир.

Вот почему шевалье поклялся себе, что, как только окажется на свободе, он жестоко отомстит жене. Какой именно будет эта месть, Роже пока еще не знал, но одно знал твердо: рано или поздно он ей отомстит.

Однажды вечером, когда шевалье, как обычно, предавался сладостным мечтам о возмездии, он вдруг услышал звук шагов в коридоре. После четырех или пяти месяцев, проведенных в Бастилии, Роже начал хорошо разбираться в порядках заведений такого рода и сразу понял, что, если к нему в камеру направляются в столь неурочный час, значит, в его судьбе произойдет какая-нибудь перемена. Действительно, в камеру вошли два солдата и стали по обе стороны двери, за ними появился комендант; поклонившись узнику, он предложил ему взять свои личные вещи и следовать за ним. На сборы не понадобилось много времени; один из тюремщиков взял в руку небольшой узелок, и Роже покорно последовал за комендантом.

Они прошли по коридору, который вел во внутренний двор крепости, затем — по двору, потом по сводчатой галерее, и все это время заключенный двигался между двумя шеренгами стражников; наконец Роже увидел у ворот карету: речь шла о переводе в другую тюрьму.

У шевалье д’Ангилема уже давно возникли сомнения насчет того, хорошая ли память у его величества короля, и на сей раз он не питал пустых надежд, к тому же в глубине кареты он разглядел полицейского офицера, а по бокам ее сидели на конях два мушкетера; узник поклонился коменданту и поблагодарил его за все те заботы, которыми он был окружен после ранения, затем он сел рядом с офицером. Дверцу кареты старательно заперли на ключ, и лошади помчались во весь опор.

Карета уже проехала большую часть Парижа, а шевалье так и не мог понять, куда же его везут; ночь была темная — именно такие ночи обычно выбирают для перевозки арестованных. Однако вскоре Роже почувствовал, что воздух вокруг стал свежее и чище, и понял: они покинули пределы столицы; он прильнул к оконцу, увидел деревья, поля и весь обратился в зрение, но тут полицейский офицер сказал ему:

— Сударь, предупреждаю вас: дверцы экипажа заперты на ключ, два мушкетера скачут по обеим сторонам кареты, в каждом кармане у меня по пистолету, и мне приказано стрелять при первой же вашей попытке к бегству. Видите ли, — продолжал офицер, — я говорю вам все это потому, что я старый солдат и мне не хотелось бы убить дворянина, не объяснив ему прежде, почему придется это сделать. Теперь вы предупреждены, а там — как вам будет угодно.

Роже со вздохом откинулся в глубь кареты. Надо заметить, он мало-помалу проникался все большим уважением к вооруженным людям, хотя прежде считал, что с ними надо, не рассуждая, вступать в бой и, разумеется, побеждать их.

— Скажите, по крайней мере, куда меня везут? — спросил шевалье.

— Мне запрещено сообщать вам об этом, — ответил офицер. — Меня предупредили, что с вами надо быть начеку, что вы не упустите случая и воспользуетесь первой же оплошностью охраны.

Роже в ответ только горестно вздохнул.

— Полноте, полноте! — воскликнул полицейский офицер. — Будьте рассудительны, стоит ли приходить в отчаяние по такому поводу! Мне приходилось отвозить в тюрьму женщин, и даже они не теряли самообладания.

— Стало быть, вы везете меня в другую тюрьму? — осведомился шевалье.

— Ну, коли я вам отвечу: "Нет", — вы ведь мне не поверите? А посему скажу откровенно: "Да".

— А куда именно? В Пиньероль или на остров Сент-Маргерит? — едва слышно спросил Роже. — Ах, Фуке! Ах, Лозен!

— Тсс! — произнес офицер. — Тсс! Не отягощайте своей вины, упоминая при мне имена этих знатных господ. Давай-те-ка лучше поедем с вами тихо, спокойно, не вдаваясь в политику. Видите ли, я ведь человек добрый, ваше счастье, что вы не попали в руки некоторых моих собратьев, людей угрюмых и нелюбезных: они за всю дорогу не перемолвились бы с вами ни единым словечком, я же, напротив, люблю людей воспитанных и благородных, я не прочь поболтать с ними и нахожу, что пусть уж лучше злосчастные узники посмеются немного, вместо того чтобы плакать; правда, если они окажутся неблагодарными, если не оценят по достоинству мое обращение с ними, тоща и я покажу им зубы да когти, но, должен признаться, мне еще ни разу не приходилось прибегать к этому; коли вы будете столь же разумны, как другие, я обещаю, что дорога не покажется вам слишком длинной.

— Ах, я понял! — с дрожью воскликнул шевалье. — Вы везете меня на другой конец Франции. Ах, Маттиоли!.. Ах, страдалец в железной маске!..

— Опять вы за свое! — с досадой сказал офицер. — Право же, милостивый государь, вы, видно, решили отравить нам весь путь, я-то хотел, чтоб мы в дороге не скучали. Послушайте, ну постарайтесь быть приветливее, веселее. Правда, сейчас темно, и я вас не вижу, но угадываю, что вы на меня дуетесь. Да перестаньте сердиться, и тоща я, куда ни шло, немного побеседую с вами, хоть мне это строго-настрого запрещено.

— А о чем нам говорить? — спросил шевалье.

— Да о чем угодно, о том, о сем, о дожде и о солнце. Все лучше, чем ехать и молчать как рыбы.

— Но меня занимает лишь одно: я хотел бы, чтоб вы ответили только на один вопрос.

— На какой именно? Спрашивайте, не стесняйтесь.

— Куда мы едем?

— Именно об этом-то мне и запрещено вам сообщать.

— Вот видите!

— Ничего не поделаешь! Но зато мне не запрещено говорить, куда мы не едем.

— Ах так! Тоща отвечайте…

— Прежде кое о чем условимся. Обещайте, что вы не сделаете попытки бежать и перестанете хмуриться. Поверьте, когда рядом со мной хмурятся, для меня это — нож острый!

— Ну, тоща и вы со своей стороны, — сказал шевалье, — должны дать мне слово старого солдата, что вручите по назначению письмо, которое я вам передам.

— Кто? Я?

— Конечно, вы.

— Да посулите вы мне сто тысяч экю, милостивый государь, я и тоща вам этого не пообещаю. Сами только подумайте: ведь то, о чем вы просите, совершенно немыслимо. Эхе-хе! Уж коли король повелел не спускать с вас глаз, то сделал он это как раз для того, чтобы вы не могли никому дать о себе весточку. Будьте же рассудительны!

Роже подумал, что он ничего не выиграет, приведя своего конвоира в дурное расположение духа, и даже, напротив, может при этом только проиграть. Любая попытка бегства представлялась ему невозможной. К тому же, как мы говорили, он на время излечился от этой навязчивой мысли. А потому после недолгого молчания он сказал офицеру:

— Хорошо, сударь, даю вам слово дворянина, что не буду пытаться бежать и постараюсь хоть немного развеселиться, если только смогу.

— В добрый час! Кажется, мы становимся разумными, и, надеюсь, что мы совершим с вами вдвоем приятное путешествие. А теперь спрашивайте, и вам ответят.

— Направляемся ли мы на остров Сент-Маргерит?

— Нет.

— Направляемся ли мы в Пиньероль?

— Нет.

— Тоща, может быть, в замок Сен-Жан?

— Нет.

— Мы едем в Пьеран-Сиз?

— Горячо!

— В крепость Дижона?

— Горячо, горячо!

— Значит, мы направляемся в замок в Шалоне?

Полицейский офицер промолчал.

— Мы направляемся в замок в Шалоне?

Офицер молчал как каменный.

— Да ответьте же мне! — нетерпеливо воскликнул Роже.

— Это нарушает наше условие, милостивый государь, — ответил полицейский офицер. — Я обещал, что буду говорить вам, куда мы не едем, но твердо решил не говорить, куда мы едем. Представьте себе: вдруг из-за моей доброты к вам меня возьмут под подозрение и заставят под присягой подтвердить, что я вам не сказал о том, что вас переводят в замок в Шалоне; тоща я подниму руку и с чистой совестью присягну, что ничего вам об этом не говорил.

— Ну хорошо… Стало быть, меня везут в Шалон, — пробормотал Роже, тяжело вздыхая.

Он умолк, забился в угол кареты и погрузился в раздумье.

— Так-так! — воскликнул офицер. — Вот мы и снова впали в уныние. Да, вижу, что нам предстоит веселенькая поездка, а ведь нам ехать-то целых два дня! Нет, я вас прямо предупреждаю: я этого не потерплю.

— Как?! — воскликнул Роже. — И вы еще требуете, чтобы я был весел?

— Милостивый государь, вы дали мне слово, и уповаю, что вы, как человек чести, сжалитесь над ни в чем не повинным офицером и сдержите свое обещание. К тому же сами подумайте: ведь я вовсе не был рожден для роли конвоира, я был рожден для того, чтобы распевать сатирические песенки у Тюрлюпена. Ха-ха-ха! Кстати, об этих водевилях… Очень рад, что вспомнил о них, быть может, вас это развеселит. Да, вы, надо сказать, сочиняете весьма забавные куплеты, милостивый государь!

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Роже.

— Полно, полно! Не станете же вы отрицать! Ведь их нашли в ваших бумагах, и написаны они вашей рукой.

— Не понимаю, о чем вы толкуете.

— Согласен, согласен. Я ведь не добиваюсь от вас признания! Но ум у вас, милостивый государь, весьма язвительный.

И полицейский офицер начал напевать на широко известный в те времена мотив:

Говорят, что Ментенон,

Эта старая мартышка,

Сильно расшатала трон,

Денег нет, нам скоро крышка,

Но король твердит, что он Всемогущ, как фараон.

Правит Францией Луи,

Как Алжиром правят деи,

И для нас, друзья мои,

Жизнь — подобье лотереи.

— Я в жизни не сочинял этих стихов! — вскричал Роже. — Я имел несчастье лишь переписать их, и только.

— А что вы на это скажете?

И офицер запел на другой мотив:

Все, что Ментенон творит,

Франции бедой грозит:

Эта дряхлая Диана Вновь втянула нас в войну,

И шутам из балагана Завтра отдадут казну!

— Уверяю вас, что не имею никакого касательства и к этому ноэлю! — в испуге воскликнул шевалье.

— Пусть так! Ну а это?

И конвоир затянул уже на новый мотив:

Ты, старуха,

Просто шлюха! —

Вышел из себя король. —

Образумиться изволь!

Вот накликаешь беду:

Будем мы с тобой в аду Век лизать сковороду!

— И как только вы не боитесь распевать подобные куплеты? — спросил Роже. — Ведь вы можете угодить в тюрьму!

— Так я же пою их только вам, милостивый государь, только вам. Черт побери! Никогда не отважусь я петь их в обществе или переписывать своей рукой. И не в том дело, что они не кажутся мне забавными, напротив, как видите, я не выпустил ни единого слова! Разве я что-нибудь не так спел?.. Л? Коли я в чем ошибся, то вы, как автор, прямо об этом скажите…

— Клянусь честью! Уверяю вас… — воскликнул шевалье.

— Тсс!.. Молчок! Согласен, сделаю вид, будто я вам верю. Хорошо, не вы их сочинили… Ладно, ладно, не будем больше об этом говорить.

— Господи, до чего же я несчастен! — горестно вскричал Роже. — Как я был неосторожен, зачем только я распевал эти куплеты?!

— Напротив, их можно распевать, в этом нет ничего дурного. Да только петь их надо в тесной компании, скажем, вдвоем с другом, как мы с вами, к примеру… Но хранить их у себя дома, а уж тем более переписывать своей рукой я бы не стал. В этом случае подвергаешь себя опасности: коли ваша супруга вздумает от вас избавиться… Ах, черт побери! Ведь так легко ввести женщину во искушение!..

— Как?! — вырвалось у Роже. — Вы знаете о том, что со мной приключилось?

— А что с вами приключилось?

— Да именно то, о чем вы только что говорили.

— Я? Нет, я ничего о вас не знаю, — ответил офицер. — Я это просто к слову сказал…

И он вновь принялся напевать:

Говорят, что Ментенон Эта старая мартышка…

Роже совершенно оторопел, оказавшись в столь странном положении: голова у него шла кругом, самые противоречивые мысли осаждали его, и он боялся, что лишится рассудка; закрыв глаза, он прижался лбом к оконцу кареты и старался хоть немного прийти в себя, а полицейский офицер тем временем переходил от одной песенки к другой и продолжал напевать крамольные куплеты, видимо приводившие его в полный восторг.

Шевалье не спал уже третью ночь подряд, и в конце концов его одолел сон; он пробудился только на следующее утро и увидел, что полицейский офицер по-прежнему сидит рядом — свежий, приветливый и улыбающийся; заметив, что его подопечный проснулся, конвоир любезно осведомился, как тот провел ночь. Сам же он, сказал офицер, полагаясь на слово своего узника, спокойно проспал до утра.

Они остановились, чтобы перекусить, и офицер спросил у Роже, есть ли у него деньги. У шевалье не оказалось ни гроша. В крепости у него отобрали все, что было при нем, вплоть до драгоценностей, из опасения, как бы он не воспользовался ими для подкупа стражи, поэтому узник смиренно признался в своем бедственном положении.

В душе офицера, видимо, происходила борьба между добрыми и дурными побуждениями, и добрые чувства одержали верх.

— Признаться, я мог бы сохранить для себя пятнадцать су из тех двух ливров, которые королевская казна отпускает вам на завтрак, — доверительно сказал он, — но вы всю дорогу были со мной любезны и в точности сдержали свое слово. А потому я не стану вымогать у вас деньги, как это сделал бы кое-кто из моих собратьев, я даже немного добавлю из своих, и, с вашего позволения, коли мое общество не слишком вам в тягость, мы позавтракаем вместе.

— С превеликим удовольствием, — отвечал Роже, который всегда был чужд аристократических предрассудков на сей счет и к тому же не хотел обижать своего конвоира.

Они уселись за стол. Как обещал полицейский офицер, завтрак и впрямь оказался хорошим. Шевалье не заставил себя просить, он ел так, как и должен есть двадцатилетний юноша, выздоравливающий после болезни.

— Завидный у вас возраст! — то и дело приговаривал офицер, с улыбкой поглядывая на Роже, хотя он и сам совсем недурно управился с едою. — Ну и аппетит же у вас! Вот таким когда-то был и я, разве только малость повеселее: я постоянно пел, пел во все горло, пел во всю мочь, пел с утра до вечера, как зяблик, как щегол, как соловей, но при этом всегда помнил о том, что распевать надо песенки, сочиненные другими, а отнюдь не свои собственные, разве только если напеваешь их другу, скажем, такому, как вы, и то когда остаешься с ним наедине. Да, да, я тоже сочинял куплеты, может, они и уступают вашим, но все же по-своему хороши. Вот послушайте-ка одну из моих песенок.

И офицер затянул на мотив "Колоколов":

Кокетка жалкая! Пора Тебе понять, что безвозвратно Весны твоей прошла пора И не вернуть ее обратно!

Да, ты теперь уже стара,

И голос твой осиплый Средь королевского двора,

Как звук шарманки хриплой,

Терзая уши, дребезжит…

Тот, кто его услышит,

Скорее спрятаться спешит И, притаясь, не дышит;

При виде сморщенных ланит Он шепчет: "Нет! Нет! Нет!"

Но все ж одно к тебе манит —

Звон золотых монет!

— Ну как? Что вы на это скажете, любезный кавалер? — спросил офицер, закончив песенку и немного помолчав, чтобы дать шевалье время оценить его творение.

— Что я скажу? — переспросил Роже. — Скажу, что вы весьма неосторожны, если распеваете подобные куплеты.

— Это почему?

— А ну как я возьму да и донесу на вас?

— Ба! А кто вам поверит? Я скажу, что вы хотите отомстить мне за строгое обращение, и вам же это выйдет боком.

Ночью они прибыли в замок — в Шалон-сюр-Сон.

Шевалье тут же препроводили в предназначенную для него камеру; он так устал в дороге и так ослабел от последствий раны, которая не совсем еще зажила, что бросился на кровать, даже не посмотрев, что представляет собою его камера.

Он только успел заметить, что она освещена лампой, свисающей с потолка, и такое внимание обрадовало его.

XXIV

О ТОМ, КАК ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМ СДЕЛАЛСЯ ТАКИМ ЖЕ ОСТОРОЖНЫМ И СКРЫТНЫМ, КАКИМ БЫЛ ПОКОЙНЫЙ ГРАФ Д’ОЛИБАРЮС

Когда шевалье проснулся в первый раз, он увидел, что в камере по-прежнему горит лампа. Решив, что день еще не наступил, он повернулся лицом к стене и снова заснул.

Однако, проснувшись во второй раз, он удивился, что солнце все еще не встало, и внимательно огляделся вокруг. И только тогда ужасная истина открылась ему: в его темнице не было окна. Лампа, чей свет он посчитал сперва за благодеяние, оказывается, должна была отныне стать для него единственным светилом. На вращающемся деревянном круге, на котором узнику подавали в камеру пищу, уже стоял его завтрак: то был верный знак, что день давно наступил.

И тоща, несмотря на все свое мужество, шевалье почувствовал такое отчаяние, что сердце его болезненно сжалось в груди; сидя на своей койке и бессильно уронив руки, он мысленно вопрошал себя, в чем же его вина перед Богом и перед людьми, за что Господь покинул его, а люди столь дурно с ним обращаются.

Он не мог бы точно сказать, как долго пребывал он в таком унынии. Внезапно вращающийся круг повернулся на своей оси и вновь появился в камере: теперь на нем стоял тюремный обед, сменивший завтрак, к которому узник даже не притронулся.

Хотя Роже был всецело поглощен горестными мыслями, всегда требовательная натура предъявляла свои права. Его мучил голод! Его мучила жажда! Он машинально подошел к вертящемуся кругу, поел и напился, как это делает терзаемое жаждой и голодом животное, затем он принялся кружить по камере, медленно и размеренно, как кружит запертый в клетке хищный зверь.

Проходил час за часом, однако смена тьмы и света не отмечала хода времени; один день следовал за другим, а до слуха узника не доносилось ни малейшего шороха. У него было только одно развлечение: следить за вращающимся кругом — он скрипел, когда заключенному доставляли пищу, да за лампой — она покачивалась, когда ее поднимали через отверстие в потолке, чтобы налить в нее масла и заменить догоревший фитиль новым.

Однако рука, заставлявшая круг скрипеть, а лампу ползти вверх, оставалась невидимой. Раза два или три узник обращался к неведомому существу, приводившему их в движение, и спрашивал, какой нынче день или который час, но делал он это не потому, что и в самом деле хотел знать, какой был день недели или который был час, а для того, чтобы услышать звук человеческого голоса; но он так ни разу не получил никакого ответа на свои вопросы и довольно скоро прекратил все попытки, поняв, что они ни к чему не ведут.

На первых порах им овладело отчаяние, потом на смену отчаянию пришло полное безразличие; порою он спал теперь по двенадцати часов кряду. Он то катался по кровати, как дикарь, то часами сидел неподвижно, как слабоумный.

Одно время шевалье даже надеялся, что лишится рассудка, и, думая об этом, он разражался взрывами дикого хохота.

Но ему не было суждено это счастье. Подобно тому, как камень, брошенный в пруд, на короткое время взбаламучивает воду и на поверхность поднимается тина, так и удар, поразивший Роже в самое сердце, привел к тому, что гнев и отчаяние поднялись из недр его души и помрачили ум; но, как и вода в пруде постепенно успокаивается, становится чистой и прозрачной, так и ум узника постепенно успокоился, и уже через месяц после нового заточения шевалье, взглянув на него, можно было подумать, что он вновь стал спокоен, почти безмятежен.

Дело в том, что желчь, сперва помутившая рассудок Роже, теперь мало-помалу проникала в сердце, ожесточая его.

Тоща-то к нему и возвратилось внешнее спокойствие. У него был такой вид, словно он живет обычной жизнью; тело его пребывало в неподвижности, зато ум работал безотказно и четко, мысли обрели ясность. Вдумываясь в нынешнее свое положение, он постигал теперь множество скрытых обстоятельств, которых не замечал прежде, когда жил на свободе, на вольном воздухе, когда вращался в обществе: в ту пору, отвлекаемый внешними впечатлениями, он даже не подозревал о существовании этих обстоятельств.

Он перебирал в памяти день за днем, час за часом, чуть ли не минуту за минутой; он мысленно обозревал всю свою жизнь начиная с того самого дня, когда сделался мужем Сильвандир, и вплоть до того дня, когда его взяли под стражу прямо на улице в Кур-ла-Рен. Он пытался разобраться в той мимолетной любви, которую, по-видимому, все же питала к нему жена: то было всего лишь физическое влечение молодой женщины к тому, кто первый заставил ее испытать неведомые дотоле ощущения. Он припоминал теперь, как эта мнимая любовь мало-помалу исчезала, уступая место безразличию; припомнил он также, как зародились первые признаки той враждебности, какую Сильвандир постепенно начала выказывать по отношению к нему, и возникли они сразу же после появления в особняке д’Антилема маркиза де Руаянкура. Враждебность эта еще больше усиливалась оттого, что Сильвандир терпеть не могла друзей своего мужа. Именно с той поры и началась жестокая борьба между шевалье и его женою — двумя людьми, чьи натуры были столь несхожи. Каждый призвал к себе на помощь настоящих своих союзников. Роже призвал Кретте, д’Эрбиньи, Кло-Рено и других столь же прямодушных дворян: они-то и посоветовали ему вести войну с открытым забралом, они же потом надоумили его благоразумно отступить. А Сильвандир призвала маркиза де Руаянкура, метра Буто и, разумеется, иезуита Летелье: они, должно быть, прибегли к хитроумным маневрам, к тайным уловкам, к недостойным приемам и в конце концов добились своего. И теперь он, Роже, полностью оказался в их власти, над ним тяготело обвинение, не имевшее никакого отношения к истинной причине его ареста. Его могут продержать в темнице до тех пор, пока будет длиться страсть, любовь или просто прихоть, которая влечет маркиза де Руаянкура к Сильвандир, а может быть, и того дольше, ибо если сейчас маркиз должен опасаться гнева оскорбленного мужа, то впоследствии он станет бояться мести узника, освобожденного после стольких мук; да, он, Роже, может пробыть в темнице бесконечно — либо потому, что привязанность маркиза к Сильвандир устоит перед временем, либо потому, что страх Руаянкура перед шевалье д’Ангилемом окажется сильнее угрызений совести.

Затем Роже принимался разбирать свое собственное поведение так же тщательно, как он разбирал поведение других, и теперь он находил множество способов избежать тех бед, которые на него обрушились.

"Да, да, я вел себя как глупец, — рассуждал он сам с собою. — Мне следовало поступать так, как поступают многие известные мне мужья, они счастливы и пользуются общим уважением, они сейчас на свободе и спокойно прогуливаются по Парижу. Я должен был на многое закрыть глаза, взять себе в любовницы мадемуазель Пуссет, как весьма разумно советовал Кретте. Право же, все эти мужья — люди умные, один только я вел себя как болван.

Веди я себя по-другому, я бы не оказался в заточении, я не был бы теперь жалким узником, а командовал каким-нибудь полком. Правда, мне пришлось бы соблюдать пост три раза в неделю, но зато в остальные дни я преспокойно ел бы жирную пищу в обществе своей любовницы и друзей, для этого мне бы следовало только купить в Сент-Антуанском предместье хорошо обставленный, уютный, но не привлекающий к себе посторонних взглядов небольшой дом. Сам король благосклонно улыбался бы мне, раз в неделю я бы прикладывался к высохшей руке госпожи де Ментенон, я бы усиленно обхаживал отца Летелье, но зато мне, быть может, пожаловали бы титул герцога, я, возможно, стал бы пэром Франции.

Поистине, какой же я глупец!

Нет! Все-таки нет! Тысячу раз нет! Я поступил именно так, как должен был поступить, и если бы все повторилось сызнова, я все равно поступил бы так же! Ибо на этом свете существует только одно понятие о чести и только одна возможность сохранить ее. К тому же я любил эту женщину, правда, сердце мое навсегда принадлежит бедной Констанс, но я любил и Сильвандир, любил ее из тщеславия, любил потому, что она хороша собой, а также, быть может, и потому, что я так много для нее сделал, потому, что она всем мне обязана — словом, как бы то ни было, а я любил ее; вот почему я не должен был, я не мог допустить, чтобы ее у меня похитили. Значит, я поступил так, как должен был поступить, и не в том дело, что я будто бы глуп, а в том, что они негодяи.

Когда я в один прекрасный день выйду на свободу, я отомщу за себя!.. Но когда я выйду на свободу?.."

Все в конце концов сводилось к этому.

В Фор-л’Евеке шевалье решил, что, если ему вернут свободу, он все и всем простит. В Бастилии он уже мысленно делал кое-какие оговорки на сей счет. А в Шалоне он беспрестанно повторял себе: "Мне двадцать два года, а королю семьдесят пять. Если королю будет отпущено еще десять лет жизни, он проживет до восьмидесяти пяти, прожить дольше не может рассчитывать ни одна коронованная особа, как бы она ни была требовательна к судьбе. А после смерти короля двери темниц распахнутся, и, стало быть, если даже предположить самое худшее, мне, когда я выйду на свободу, будет всего тридцать два года".

Шевалье не раз спрашивал себя, что он предпочел бы: выйти из тюрьмы тотчас же, но при этом отказаться от мщения или же выйти из нее через десять лет, но зато всласть насладиться местью.

И он всякий раз отвечал себе, что предпочитает выйти из темницы через десять лет, но зато отомстить, причем отомстить так, как это делают люди осмотрительные и умные.

Таким образом, пробыв три месяца в одиночном заключении, шевалье превратился в глубокого мыслителя, в тонкого политика, в сущего Макиавелли.

Если бы кто-нибудь вдруг поглядел на Роже, то увидел бы, что он подолгу сидит на скамеечке, закинув ногу на ногу, упершись локтем в колено, подпирая подбородок рукою, пристально смотрит прямо перед собой и чему-то улыбается; и тоща этот нечаянный наблюдатель, верно, решил бы, что д’Ангилем думает о своем отце, о своей матери, о мадемуазель де Безри, о сладостных днях своей юности — словом, вспоминает о чем-то весьма приятном.

Нет, Роже думал о мщении.

Так прошло одиннадцать месяцев, и ни разу в сердце узника не закрадывалось отчаяние, ни разу мужество не изменило ему. Пожалуй, его загоревшее на солнце лицо несколько побледнело за время этой долгой ночи, а его богатырское тело немного исхудало из-за вынужденного поста, но зато бледность придала шевалье ту одухотворенность, какой ему прежде недоставало, но зато худоба придала ему ту элегантность, которую прежде тщетно пытались в нем отыскать. Роже был по-прежнему красив и силен, только теперь он стал лицемером.

Каждый вечер он громким голосом молил Бога даровать долгие дни королю и г-же де Ментенон, ибо он подозревал, что за ним подглядывают, чтобы знать, что он делает, и подслушивают, чтобы знать, что он говорит; правда, при этом он в глубине души посылал и короля и даму его сердца ко всем чертям, но делал это молча, и никто, кроме него самого да Господа Бога, об этом не ведал.

Однажды утром, когда шевалье с аппетитом грыз ломоть черствого хлеба, служивший ему завтраком, дверь в его камеру отворилась и знакомый голос донесся до слуха узника. Глаза его привыкли к темноте, ибо нередко он долгие часы и даже целые дни оставался без света, когда тюремщики забывали зажечь погасшую лампу, и поэтому он без труда разглядел пышно одетого дворянина; тот сделал два или три шага вперед и окликнул шевалье по имени.

Это был маркиз де Руаянкур; он с распростертыми объятиями приближался к д’Ангилему.

Шевалье схватил скамейку и поднял ее, намереваясь раскроить голову маркизу: ведь перед ним стоял враг. Надо было только опустить с силой массивное оружие, и он убил бы наглеца; Роже секунду помедлил, потом бросил скамеечку на кровать и тоже с распростертыми объятиями поспешил навстречу г-ну де Руаянкуру.

В камере было совершенно темно, и посетитель не заметил угрожающего движения, которое сделал Роже.

Два эти человека, смертельно ненавидевшие друг друга, обнялись как друзья, как братья.

— Так вот вы, оказывается, где, дорогой д’Ангилем! — воскликнул маркиз, схватив шевалье за руку и выводя его из камеры. — Нам долго пришлось вас разыскивать, и мы с таким трудом вас нашли!

Несмотря на все свое присутствие духа, Роже растерялся от такой наглости, однако он скрыл это под притворной улыбкой, принял руку, которую маркиз протянул ему, чтобы вывести из камеры, и, шагая вслед за своим врагом, сам горячо жал ему руку; так, рука об руку, они вошли в покои коменданта.

Подойдя к зеркалу, шевалье с трудом узнал себя. Теперь у него была длинная борода, всклокоченные волосы, а его одежда превратилась в лохмотья.

Он улыбался своему отражению такой же улыбкой, какой улыбался перед тем маркизу де Руаянкуру.

— Вы свободны, дорогой д’Ангилем, — сказал маркиз. — Но, Боже правый, как могло случиться, что вы целых пятнадцать месяцев не подавали о себе вестей? Впрочем, мы побеседуем об этом позднее. А теперь займемся более неотложными делами.

— Я полагаю, любезный мой освободитель, мой друг, мой брат, — сказал Роже, — я полагаю, что прежде всего надо бы спросить у коменданта замка, вправду ли я освобожден. Я пока еще не могу в это поверить.

— Вы свободны, дорогой шевалье, и свободны благодаря нашим настойчивым хлопотам, — перебил его маркиз.

— Поверьте, я вам бесконечно признателен. В таком случае самое неотложное — попросить у коменданта, чтобы он предоставил в мое распоряжение комнату, распорядился принести туда ванну и пригласил ко мне портного и цирюльника.

— Разумеется, дорогой шевалье, и все это сейчас будет к вашим услугам, за исключением портного, ибо он вам ни к чему. Я предвидел, что вам понадобится новая одежда, и у меня в карете ваше платье, я приказал слугам взять его у вас дома; сейчас платье принесут, а тем временем, если вы позволите, мой камердинер займется вашим туалетом.

— Вы так добры ко мне, любезный маркиз! Но я охотно принимаю ваши заботы: мне так приятно думать, что я вам всем обязан.

Роже проводили в какую-то комнату, туда принесли ванну, и камердинер маркиза де Руаянкура постриг и побрил его.

Приняв ванну, шевалье облачился в чистое платье.

И только тут он сам впервые по-настоящему понял, какая огромная перемена произошла в нем. Прежде Роже недоставало только одного: изящества и утонченности, этих непременных признаков породы; теперь такую утонченность придали ему страдания, вынужденный пост и, должно быть, глубокие размышления о жизни. Ныне шевалье д’Антлем стал подлинно светским человеком.

Увидев его таким, маркиз де Руаянкур был поражен. Теперь в д’Ангилеме угадывалась уверенная сила, которой раньше в нем никто не замечал, в его глазах светилась решимость, и маркиз внутренне содрогнулся. Он впервые подумал, что человеку, чьим врагом станет шевалье, придется круто.

Комендант пригласил обоих дворян позавтракать вместе с ним, но д’Ангилем с улыбкой ответил, что комендант, должно быть забыл о том, что ему уже приносили завтрак в камеру перед тем, как пожаловал маркиз де Руаянкур. Комендант пролепетал невнятные извинения, сославшись на то, что установленные в замке строгие правила не позволяют ему оказывать своим постояльцам все те знаки внимания, к каким они привыкли. На это Роже со своей неизменной улыбкой ответил, что был бы не прав, если б вздумал жаловаться, ибо с ним здесь обращались превосходно.

Карета уже ожидала у ворот, в нее были запряжены почтовые лошади; маркиз и шевалье сели в экипаж, и лошади понеслись во весь опор.

Долгие одиннадцать месяцев Роже дышал спертым и зловонным воздухом одиночной камеры, и теперь он с восторгом, с наслаждением вдыхал чистый, напоенный ароматами майский воздух. Долгие одиннадцать месяцев он постоянно видел перед глазами мрачные стены тесной камеры, а теперь его взору открылся необозримый простор с широкими равнинами и синеющими вдали горами; однако шевалье ничем не выдавал своего восторга и своей радости, по его непроницаемому лицу нельзя было угадать, чем переполнено его сердце, любовью или ненавистью: он с одинаковой улыбкой любовался милыми его душе картинами природы и смотрел на ненавистного врага.

Время от времени от отвечал на вопросы маркиза дружелюбным кивком или ласковыми словами и непрестанно повторял, что глубоко признателен и всегда будет глубоко предан ему.

Постепенно беседа, несколько натянутая оттого, что маркиз не мог до конца справиться с легким замешательством, а Роже не в силах был полностью побороть свое волнение, приняла более спокойный характер и потекла более плавно.

Шевалье призвал на помощь все свое мужество и недрогнувшим голосом осведомился о здоровье Сильвандир.

— Увы! Бедняжка! — воскликнул маркиз. — Вы причинили ей много горя, вы перед ней очень виноваты и должны подумать, как лучше загладить свою вину.

— Да, да, — пробормотал шевалье. — Вы совершенно правы.

— Конечно, прав, — подхватил маркиз. — Сначала, когда вы пригрозили жене, что покинете ее, она не поверила, что вы можете уехать, и решила, будто это шутка; но, когда она увидела, что прошел день, второй, третий, а вы все не возвращаетесь, ей пришлось взглянуть правде в лицо. И тогда бедняжка едва не лишилась рассудка, целую неделю она плакала да жаловалась на судьбу; наконец она собралась с силами и поехала к господину д’Аржансону, чтобы узнать, где вы находитесь. Однако он знал только, что вас больше нет во Франции. Сами понимаете, при этом известии она впала в еще более глубокое отчаяние; в один прекрасный день господин Буто, придя в ваш особняк, узнал, что Сильвандир утром уехала, дабы попытаться отыскать вас и остаться с вами. Целых три месяца мы не знали, что с нею сталось. Бедная женщина! Но вот король, которому ведомо все, что происходит в его королевстве, узнал и о вашей истории, он заявил, что вы дурной муж, что вы подаете опасный пример, и отдал приказ взять вас под стражу.

— О, наш добрый король! О, наш всемилостивейший монарх! — воскликнул шевалье самым проникновенным тоном.

— Вот тоща-то в вашем доме произвели обыск и нашли эти злополучные водевили, от них-то и произошли все беды.

— Как я сожалею, что хранил у себя подобные песенки! Надеюсь, вы не подумали, будто я их автор, не могли же вы допустить, что я способен на такую черную неблагодарность?

— О, я никогда так не думал, это-то и позволило мне столь решительно защищать вас, доказывая вашу невиновность.

— Вы мой спаситель! — вскричал д’Ангилем, завладевая обеими руками маркиза де Руаянкура. — Но, прошу вас, вернемся к Сильвандир.

— Так вот, дорогой друг, Сильвандир прибыла в Лондон в надежде отыскать вас; она узнала, что незадолго перед тем вы уехали обратно во Францию, и она тут же поспешила вслед за вами. В Дувр она приехала через день после вас; в Кале она оказалась спустя два часа после вашего отъезда оттуда.

— Милая Сильвандир! — тихо произнес Роже тоном самого любящего супруга.

— В Кале она узнала, что вы отправились в Париж, и, не теряя ни минуты, не пожелав даже отдохнуть с дороги, хотя она в этом очень нуждалась, в свою очередь, поспешила в столицу, надеясь догнать вас по дороге; но надежда ее не осуществилась. Тоща она решила, что вы уже дома, а вас и там не было; бедняжка просидела всю ночь напролет, даже не прилегла ни на минуту: она все ждала, что вы вот-вот вернетесь, однако вы так и не появились. Судите ж сами о ее горе!

— Ах, маркиз, маркиз! Сердце мое разрывается! — вскричал Роже, вытирая глаза носовым платком. — Что ж было дальше? Продолжайте же… И я смел подозревать такую женщину! Ах, вы правы, маркиз, я очень виноват перед нею! Но дальше, что было дальше?

— Что было дальше? — переспросил маркиз, обманутый тем, как натурально держал себя шевалье. — Ну что я вам могу сказать? День за днем она проводила в слезах, предаваясь своему горю, а вас все не было, и мы не могли понять, что с вами произошло.

— Стало быть, вы не знали, что я в тюрьме? Клянусь честью, я так и думал.

— О Господи, конечно, не знали! Господин д’Аржансон боялся, что ваша супруга будет осаждать его просьбами, что я буду на него наседать, а ему ведь известно, что я пользуюсь кое-каким влиянием, и потому он сообщил нам о том, что вы в заточении, лишь две недели назад. И тоща, сами понимаете, Сильвандир со своей стороны начала хлопоты, господин Буто и я со своей стороны повели атаку, и мы так просили, так умоляли госпожу де Ментенон, так донимали просьбами короля, что в конце концов нам удалось добиться вашего освобождения. Ах, мой дорогой д’Ангилем, — прибавил маркиз прочувствованным голосом, — право же, нам пришлось немало помучиться!

— А я тем временем обвинял всех вас в равнодушии. Ах, несчастный! Ах, неблагодарный! Вы-то меня простили, но как вы полагаете, маркиз, простит ли она меня когда-ни-будь?

— Сердце женщины — кладезь снисходительности, — напыщенно ответил маркиз де Руаянкур. — Так что надейтесь, надейтесь, любезный шевалье.

— А теперь, когда вы меня немного успокоили на сей счет, скажите, что вам известно о моих родителях, любезный маркиз. Вы сами видите, что супружеская любовь заставила меня забыть о сыновней любви. Уповаю, что барон и баронесса д’Ангилем в добром здравии?

— Да, благодарение Богу! И госпожа д’Ангилем позаботилась сообщить вашим родителям, что вы должны вот-вот возвратиться после долгого путешествия: ведь они, как и все мы, ничего не знали о вашем заточении.

— Славная Сильвандир!.. Ну а как поживают остальные наши знакомые — д’Эрбиньи, Кло-Рено, Кретте?

Последнее имя Роже не столько произнес, сколько чуть слышно обронил.

Маркиз попался на удочку: он поверил этому небрежному тону.

— Как вы знаете, — ответил он, — я редко вижусь с вашими друзьями, ведь они при дворе слывут вольнодумцами, завсегдатаями Пале-Рояля. Однако они, кажется, здоровы и благополучны, в частности господин де Кретте, с которым у меня, к сожалению, произошла небольшая стычка, но, слава Богу, все обошлось.

— Да, правда! У вас там что-то вышло из-за госпожи де Ментенон? Разумеется, Кретте не прав, напрасно он не жалует эту достойную, эту святую особу, но, как вы сами изволили заметить, он ведь вольнодумец, должно быть, он из компании де Брольи, Лафара и Канильяка.

— Эти несчастные люди губят свою душу! — воскликнул маркиз де Руаянкур с притворным сочувствием, молитвенно складывая руки.

— Если у них вообще есть душа, — подхватил шевалье.

Маркиз де Руаянкур с сомнением только передернул плечами, и разговор на время оборвался.

Роже был весьма доволен собою: он действовал в полном согласии с теми правилами поведения, какие обдумывал целых пятнадцать месяцев, проведенных за решеткой. Он увидел, что маркиз попался на его удочку, и теперь надеялся, что сумеет обмануть и свою жену, как только что обманул Руаянкура.

За этими и подобными разговорами прошел весь путь. Они ехали днем и ночью, лишь ненадолго остановились в Осере и буквально на одну минуту задержались в Фонтенбло.

Наконец они прибыли в Париж.

Шевалье издали увидел Фор-л’Евек и проехал под самыми стенами Бастилии.

Десять минут спустя экипаж остановился у ворот особняка д’Ангилема.

Роже тут явно ждали: все в доме были предупреждены, все было готово к его приезду. Войдя во двор, он увидел, что в дверях стоят слуги, а у открытого окна сидит его жена.

Шевалье выскочил из кареты и бегом кинулся в гостиную; Сильвандир в сопровождении метра Буто вышла навстречу мужу и уже стояла в дверях.

И в эту минуту, отведя взгляд от слащаво улыбающейся жены, Роже увидел позади нее висевшие на стене портреты своих родителей: отец и мать улыбались ему из рам. И хотя за время пятнадцатимесячного заключения сердце шевалье окаменело, слезы брызнули у него из глаз при виде этих самых преданных друзей, на которых только и может всегда рассчитывать человек.

Охватившее Роже волнение было таким сильным, что он лишился чувств.

Сильвандир могла подумать, будто силы оставили шевалье из-за любви к ней и от радости, что он вновь с нею свиделся; так она, без сомнения, и подумала.

ХХV

КАК ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМ УСТРОИЛ В СВОЕМ ОСОБНЯКЕ ПОЖАР ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ УДОСТОВЕРИТЬСЯ, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЛИ ОН СТАЛ ТЕМ, КЕМ ОПАСАЛСЯ СТАТЬ

Дня через три после описанной нами сцены особняк д’Ангилема являл собою воистину патриархальное зрелище, и причиной тому была необыкновенная сердечность метра Буто, подчеркнутая нежность Сильвандир к мужу, дружеская предупредительность маркиза де Руаянкура к шевалье и ловкое притворство самого Роже.

Все они делали вид, будто любят друг друга так, как учит нас любить Евангелие.

А поскольку в нашем мире все показное, то каждый охотно позволял себя обманывать, даже те, кому непременно надо было проникнуть как можно глубже в подлинные чувства своих ближних. Даже сам Роже, ощущая, что, достаточно ему протянуть руку, достаточно ему бросить взгляд, и его тут же окутывают волны нежной привязанности, порою забывал о своих ужасных подозрениях.

По несчастью, Кретте не было в Париже, он уехал на целую неделю; шевалье тайно побывал у него дома и попросил Баска сразу же предупредить его, как только маркиз вернется.

Все это время Сильвандир выказывала самую глубокую нежность к мужу: она расспрашивала, как он проводил время в темнице и думал ли хотя бы изредка о ней.

Роже отвечал, что его пребывание в темнице было весьма приятным, ибо тюремщики вели себя столь же учтиво, как хорошо вышколенные слуги, что всякий день он обедал за столом у коменданта, а под вечер ежедневно выезжал вместе с ним на прогулку, по вечерам же они играли в ломбер или в шахматы, после чего его с почетом препровождали в камеру, прекрасную комнату, где был только один небольшой недостаток: дверь там была постоянно заперта на два засова, а единственное окно забрано железными решетками. Шевалье опасался, что если он расскажет Сильвандир о том, как он жил на самом деле, то она, пожалуй, поймет: человек, столько выстрадавший, должен испытывать властную потребность отомстить.

Отвечая на вопрос, вспоминал ли он о ней, Роже нежно уверял жену, будто он только и делал, что думал о ней, думал с утра до ночи, а затем — с ночи до утра. И читатель знает, что Роже говорил сущую правду.

Затем Сильвандир в свою очередь клятвенно уверяла мужа, что тюрьма, если можно так выразиться, пошла ему на пользу и он стал теперь еще красивее, чем прежде.

Однажды утром к шевалье явился Баск и сообщил, что полчаса назад в столицу возвратился маркиз де Кретте.

Роже вышел из дому, нанял на углу соседней улицы экипаж и велел отвезти себя в особняк маркиза. Тот ожидал его; друзья крепко обнялись.

Кретте уже слышал о многом из того, что за время их разлуки случилось с Роже, слышал он о двух побегах и о ранах, полученных шевалье во время неудачных попыток к бегству, но самого главного он не знал: он не знал о том, что шевалье так долго пробыл в одиночном заключении в камере, куда не проникал солнечный свет, где нельзя было даже заметить смену дня и ночи, из-за чего время тянулось мучительно медленно, не знал он, наконец, и о том, что д’Анги-лем твердо решил отомстить жене, если подтвердится, что она, как он предполагал, имела хотя бы малейшее касательство к его заточению.

Кретте еще раз повторил своему другу то, о чем он ему уже писал: он рассказал, что Сильвандир внезапно исчезла из дому, рассказал о своей ссоре с маркизом де Руаянкуром и о том, что он, Кретте, твердо уверен, хотя у него и нет к тому убедительных доказательств, что именно Сильвандир передала в руки властей злосчастные ноэли, послужившие если не причиной, то, во всяком случае, поводом для взятия д’Ангилема под стражу.

Как и предполагал Роже, он был обязан своим освобождением настойчивым хлопотам Кретте, д’Эрбиньи и главным образом Шастелю: тот по женской линии состоял в дальнем родстве с г-ном д’Аржансоном; прежде Шастелю стыдился этого, но, сообразив, что оно может пойти на пользу его другу д’Ангилему, вспомнил об этом родстве. И тоща маркиз де Руаянкур, видя, что хлопоты друзей д’Ангилема оказывают свое действие и что держать шевалье за решеткой дольше не удастся, из недруга Роже, каким он был прежде, вдруг превратился в его защитника, а так как Руаянкур был лицом влиятельным, то он и в самом деле ускорил освобождение узника.

Остальное читателю уже известно.

Все, о чем Кретте поведал своему другу, полностью совпадало с тем, о чем Роже и сам не раз думал; поэтому оба они ни минуты не сомневались, что правильно понимают и причины происшедшего, и то, почему с таким трудом удалось вызволить шевалье из заточения.

Друзья расстались, вновь поклявшись в вечной дружбе, уже выдержавшей столько испытаний; они знали, что всегда могут рассчитывать друг на друга, но рассудили, что пока им следует видеться лишь в случаях крайней необходимости.

Однако хотя Роже был почти убежден в виновности жены, он, дабы избавить себя в будущем от угрызений совести, решил получить вещественные доказательства, которые положили бы конец последним сомнениям, порою все еще возникавшим в глубине его души.

Сидя в одиночной камере, он научился размышлять и хранить молчание. До сих пор он успешно пользовался этим выстраданным умением, и никто даже не подозревал о том, что на самом деле творится в недрах его существа.

Итак, он начал действовать.

Прежде всего он позвал к себе Бретона: то был верный слуга, на него вполне можно было положиться.

Шевалье стал расспрашивать его о маркизе де Руаянкуре, и Бретон ответил, что в отсутствие хозяина маркиз всякий день бывал у них в особняке и эти визиты прекратились только тогда, когда госпожа д’Ангилем исчезла.

И тогда Роже сказал себе, что, если бы его дражайшая супруга в самом деле пришла к похвальному намерению отправиться на его розыски, она бы не преминула рассказать об этом своим близким, а между тем маркиз де Руаянкур говорил ему, что, уезжая, Сильвандир ни словом не обмолвилась о своих планах.

От Бретона шевалье узнал, что г-жа д’Ангилем за месяц до своего отъезда рассчитала горничную, прослужившую у нее лет десять; это показалось Роже весьма подозрительным, ибо мадемуазель Кларисса была особа чрезвычайно ловкая и весьма преданная своей госпоже, так что без особых причин Сильвандир не стала бы избавляться от нее, особенно перед отъездом в далекое и утомительное путешествие.

Шевалье надеялся кое-что выпытать у самой Сильвандир; однако когда он, прибегавший теперь к лицемерию даже в любви, пытался в свою очередь узнать у жены, как она проводила время в его отсутствие, та лишь кокетливо улыбалась, жеманилась и увиливала от ответа, так что не было никакой возможности установить, куда именно она уезжала и где останавливалась. Сильвандир только сказала мужу, будто она пробыла два месяца в обители Дев Господних, которая, надо сказать, славилась строгостью своего устава; однако Роже понимал, что маркиз де Руаянкур, друг г-жи де Ментенон, мог приезжать туда и уезжать оттуда, когда ему было угодно, ибо его сестра была настоятельницей, а кузина — казначеем вышеупомянутой обители.

Отправиться в монастырь и начать наводить там справки было равносильно тому, чтобы открыто объявить о своем недоверии к жене; поэтому Роже решил сделать вид, будто он верит всему, что ему рассказывают, и со своей стороны сказал Сильвандир, что она очень похорошела в монастыре. А вообще-то он по-прежнему вел себя как образцовый муж, обожающий свою жену, еще чаще, чем прежде, называл метра Буто милым тестем и был не просто предупредителен, но даже ласков с маркизом де Руаянкуром.

Друзья шевалье, в отличие от маркиза де Кретте, не знали, что вся эта показная нежность всего лишь маска и под ней кроется нечто пока еще неведомое, таинственное и, видимо, грозное, а потому они слегка посмеивались, когда речь при них заходила о нежной любви, воцарившейся в дома д’Ангилемов; и легко понять, что в некоторых светских гостиных немало веселились при упоминании о г-же д’Анги-лем, сей добродетельной Пенелопе, которая не стала дожидаться своего Улисса дома, а отправилась искать его Бог знает где, но только не там, где можно было найти.

Роже предоставил Бретону полную свободу действий и поручил ему подкупить кого-либо из слуг маркиза де Руаянкура. Однажды утром, одевая своего хозяина, Бретон сообщил, что кучер маркиза, с которым накануне дурно обошлись, готов за сто луидоров развязать язык. И посоветовал шевалье воспользоваться обидой кучера.

Д’Ангилем последовал этому совету; он послал кучеру сто луидоров и в тот же день услышал из уст этого плута следующее.

Каждый вечер, начиная с того самого дня, когда Сильвандир уехала из дому, маркиз де Руаянкур после ужина отправлялся в небольшую деревушку Люзарш — иногда верхом, иногда в карете; он проводил там четыре или пять часов, а в два часа ночи неизменно отправлялся обратно в Париж, куда и приезжал к четырем часам утра. Затем он укладывался в постель. Для того, чтобы все думали, будто он вовремя возвращается домой, его экипаж всегда подъезжал к особняку не позднее полуночи, и слуги — за исключением кучера, знавшего, что он везет пустую карету, и камердинера, ждавшего возвращения маркиза до четырех часов утра, — считали, что это приехал домой их хозяин.

Шевалье напал на первый след. Он твердо решил добраться до другого конца нити, которую теперь держал в руках, и потому самолично отправился в Люзарш.

Там он принялся наводить справки и узнал, что года полтора назад некая молодая дама сняла дом и жила там в полном одиночестве. Ей прислуживала монахиня. Каждый вечер какой-то мужчина, с виду аристократ, приезжал повидать эту даму. Шевалье описал наружность молодой женщины и у него не осталось никаких сомнений в том, что то была Сильвандир; ему нарисовали портрет мужчины, и он тотчас же узнал маркиза де Руаянкура.

Окажись на месте Роже другой человек, он бы пришел в ярость и вызвал маркиза на дуэль или подослал бы наемных убийц, чтобы те напали на него из-за угла. Но шевалье понимал, что если он даст волю гневу, то может снова попасть в Фол-л’Евек, а если он затеет дуэль, то, чего доброго, опять угодит в Бастилию, а уж за попытку убить человека — впрочем, шевалье даже в голову не пришло мстить таким низким способом — ему попросту грозила бы позорная казнь.

Вот почему шевалье решил, что все это никуда не годится: он хотел отомстить так, чтобы при этом не навлечь на себя кару, остаться на свободе и по-прежнему вкушать все радости жизни.

К тому же он ненавидел прежде всего и больше всего Сильвандир: ведь это она предала его, это ее он в свое время любил, это она сделала его, пусть ненадолго, счастливым; потому-то он сейчас так сильно ее ненавидел, хотя и опасался в то же время, что все еще продолжает ее любить.

С той самой минуты, когда Роже поклялся отомстить, он твердо знал, какой именно будет его месть. И теперь он вновь обратился к своему плану, медленно зревшему в глубине его души в ожидании того дня, когда план этот можно будет привести в исполнение. Надо сказать, что с тех пор, как шевалье вышел на свободу, душа его походила на бурное море, где постоянно вздымаются и падают грозные валы, в голове у Роже зарождались гневные мысли, опасные, как шквал на море, и лишь изредка доброе чувство вспыхивало, точно молния, и гасло столь же быстро, как угасает молния.

Однажды уверившись в своем несчастье, однажды убедившись в том, что его обманывают, шевалье почувствовал неожиданный прилив сил и увидел в этом залог спасения.

Но прежде всего ему надо было убедиться в том, что он больше не любит эту окаянную женщину и что в минуту мести его не остановит жалость и душевная слабость, которую люди обычно принимают за угрызения совести. А мы уже сказали и повторим снова, что, хотя Роже страстно ненавидел Сильвандир, он все еще не был уверен, окончательно ли умерла в его сердце любовь к ней.

Поэтому он решил сперва хорошенько разобраться в своих чувствах к жене.

Стоило ей внезапно войти в комнату, и он ощущал колющий удар в сердце и такую острую боль, как будто в него вонзили холодное лезвие или прикоснулись к нему ланцетом, дабы вскрыть вену. И тоща, несмотря на все свое самообладание, он становился бледен как полотно, ибо вся кровь его отливала к сердцу; но уже через мгновение набухшее сердце отгоняло кровь к голове с такой силой, что ему делалось дурно и он едва не лишался чувств. А между тем, невзирая на все эти столь различные, порою прямо противоположные ощущения, от которых его кидало то в жар, то в холод, Роже должен был жить обычной жизнью, спокойно разговаривать, любезно улыбаться, и порою это было для него не менее мучительно, чем пребывание в одиночной камере замка в Шалоне-сюр-Сон.

Случалось, что среди ночи он вдруг просыпался от страшного кошмара — ему мерещилось будто он все еще узник и томится в зловонной камере на жестком ложе, — и тоща он чувствовал себя совершенно разбитым, сердце у него бешено колотилось, грудь судорожно вздымалась, волосы вставали дыбом; затем он вдруг обнаруживал, что он у себя в спальне, где мягко светит лампа под алебастровым абажуром, что он покоится в мягкой постели под шелковым балдахином, а рядом спит сном праведницы Сильвандир, эта пылкая сирена, любострастная чаровница, красавица с черной душою. Роже приподнимался на локте и неотрывно смотрел на нее, смотрел долго и грозно, при этом он думал о сказке, которую не так давно опубликовал Галлан и которая наделала много шума; в ней говорилось о человеке, чья жена оказалась вампиром: однажды ночью человек этот увидел, как она крадется на супружеское ложе, вернувшись после своей чудовищной трапезы на погосте…

А Сильвандир тем временем, должно быть, видела какой-то чудесный сон: она издавала сладострастные стоны и приоткрывала в улыбке свои коралловые уста, обнажая жемчужные зубы.

И тоща Роже охватывало яростное желание сжать эту женщину в любовном объятии, прижаться губами к ее губам, задушить и упиться ее последним вздохом; при этом он говорил себе, что если в жизни она принадлежала не только ему, то уж в смерти по крайней мере будет принадлежать ему одному. Однако шевалье выполнял только первую часть своего порыва: в последний миг решимость оставляла его.

Что до Сильвандир, то она была совершенно уверена в своей полной власти над мужем, и потому дни ее были радостны, а ночи безмятежны. Она так ни разу и не заметила, как свирепо он подчас глядит на нее, будто хочет заворожить своим пронизывающим взглядом; правда, следует сказать, что шевалье ни разу не выдал себя ни словом, ни жестом.

Маркиз де Руаянкур по-прежнему бывал у них в доме; но становилось заметно, что страсть его изрядно поостыла.

"Так оно и должно было произойти, — думал Роже, наблюдая за тем, как маркиз все больше охладевает, подобно тому как прежде он наблюдал за тем, как любовь Руаянкура все разгоралась, — так оно и должно было произойти: обладание привело к пресыщению".

И шевалье выказывал все большее внимание своей супруге, а она, памятуя о своей вине, тоже отвечала нежностью на нежность мужа. Так что, если бы Роже не терзала яростная жажда мести, он бы мог чувствовать себя по-настоящему счастливым!

Сильвандир вела себя очень осторожно, и все же наступил такой день, когда она, тщетно прождав целую неделю маркиза де Руаянкура, который не только не появлялся, но даже не соблаговолил подать о себе весточку, потеряла терпение и написала ему письмо, полное упреков; она позвонила, дабы вручить это письмо верному человеку.

Однако в доме не оказалось никого из преданных ей слуг и на ее звонок явился Бретон. Сильвандир держала письмо в руке, отступать было уже поздно; к тому же Бретон сказал, что он сейчас совершенно свободен и готов незамедлительно выполнить поручение г-жи д’Ангилем. Если бы она не дала письмо Бретону, это, без сомнения вызвало бы у него подозрение. Сильвандир собралась с духом, протянула конверт слуге и сказала с небрежным видом:

— Отнесите это письмо маркизу де Руаянкуру.

Бретон направился к себе, чтобы переодеться, и повстречал на лестнице своего хозяина; он молча показал конверт, который ему велели отнести, и взглядом спросил, следует ли доставить послание адресату.

Шевалье чуть было не уступил соблазну выхватить письмо, но тут он услышал, как за дверью зашелестело атласное платье, и догадался, что Сильвандир шпионит за ним.

— Письмо от госпожи д’Ангилем маркизу де Руаянкуру, — произнес слуга вслух.

— Прекрасно! Тотчас же отнесите его, — громко сказал Роже, — а на словах передайте маркизу от моего имени, что он поступает нехорошо, пренебрегая нами. Передайте, что я не видел его уже целую неделю, что я очень обижен и прощу ему такое невнимание только в том случае, если он нынче же приедет отобедать с нами.

— Однако, сударь… — пробормотал Бретон.

— Хорошо, хорошо, ступайте, любезный, ступайте, — оборвал его шевалье, — вы мне сейчас не нужны.

Потом, спустившись на десять или двенадцать ступенек, Роже вошел к Сильвандир и, к величайшему изумлению Бретона, воскликнул:

— Вы прекрасно поступили, милый друг! — И после короткой паузы шевалье прибавил, вытаскивая из рукавов кафтана манжеты и расправляя складки на своем жабо: — Вы очень разумно поступили, велев разыскать нашего друга Руаянкура, я хочу, чтобы он отведал косули, которую нам прислал из Ангилема отец.

Сильвандир сперва покраснела, потом побелела, затем пожелтела, так что на лице ее в одно мгновение заиграли чуть ли не все цвета радуги; немного придя в себя, она вновь заулыбалась, по своему обыкновению.

"Какой у меня все же славный муж!" — подумала она, целуя шевалье в обе щеки. "какой, прости Господи, слабый человек мой хозяин! — подумал Бретон. — Ну кто поверит, что он тот самый дворянин, который в первом же поединке проткнул шпагой господина Коллински? Да, славный он нанес тоща удар!"

Перед самым обедом доложили о приезде маркиза де Руаянкура; приглашение, полученное им сразу и от жены и от мужа, видимо, растрогало его, ибо он был необычайно любезен.

Сильвандир торжествовала, а Роже преспокойно поглядывал на жену и на гостя; за столом шевалье был остроумен, но отнюдь не язвителен, очень весел и держал себя весьма непринужденно.

За десертом он заметил, что его жена и гость обменялись весьма красноречивыми взглядами.

А когда все встали из-за стола и направились в гостиную, чтобы выпить там кофе, он увидел, как маркиз, провожая Сильвандир из одной комнаты в другую, сунул ей в руку записочку. Она быстро спрятала ее на груди.

— Бесстыжая женщина! Наглый негодяй! — пробормотал шевалье. — Надо бы их обоих уложить на месте!

Но он сдержался, и пострадали только его манжеты: он разорвал их в мелкие клочья.

Нужно было во что бы то ни стало завладеть запиской; сделать это было трудно, но необходимо. Шевалье весь вечер ломал себе голову и наконец нашел способ.

Теперь оставалось угадать, когда именно Сильвандир соберется прочесть записку.

"Это произойдет, без сомнения, нынче вечером, перед тем как она станет переодеваться на ночь", — решил шевалье.

Весь вечер он не спускал глаз с Сильвандир и убедился, что она еще не успела прочесть злополучную записку; когда маркиз де Руаянкур ушел, Роже спрятался в маленькой гостиной, расположенной рядом с туалетной комнатой жены; он напряг слух и наконец услышал, что она вошла к себе, а когда, по его расчетам, молодая женщина начала читать записку, шевалье поджег портьеру на одном из окон; пламя стремительно побежало к потолку, и стекла с треском полопались.

— Пожар! Горим! — закричал д’Ангилем.

И бросился в будуар.

Сильвандир еще держала в руке записку маркиза де Руаянкура; быстрым движением она попыталась спрятать ее, но, увидев языки пламени и клубы дыма, наполнявшего гостиную, попятилась, испустила испуганный вопль и лишилась чувств.

Роже, не обращая внимания на то, что в комнате уже бушует пламя, разжал пальцы жены, взял записку и быстро прочел ее:

"Не станем больше говорить о прошлом, Сильвандир; я часто испытываю угрызения совести из-за того, что мы совершили. Ваше предложение бежать вдвоем и покинуть Францию сумасбродно, и я отвергаю его; к тому же я начинаю испытывать чувство стыда оттого, что мы обманываем порядочного человека, а он, ни о чем не подозревая, осыпает меня знаками дружеского внимание Послушайтесь меня, Сильвандир: прекратим нашу связь. Вы пишете, будто умираете от любви ко мне; живите лучше ради Вашего несчастного мужа, который Вас просто боготворит, — это гораздо более достойно истинной христианки".

— Ну что, болван несчастный?! — пробормотал Роже. — Ну что, ты и впредь еще будешь сомневаться?

Он снова вложил записку в руку жены, по-прежнему холодную и безжизненную; затем, притворив дверь в будуар, позвонил Бретону.

Пламя сожгло портьеры, опалило консоль и закоптило деревянную обшивку на стене; не находя себе больше пищи, которую можно легко поглотить, оно лизало теперь уже заметно опавшими красными языками оконные рамы и деревянные балясины.

В одно мгновение все в особняке были на ногах, и уже через десять минут не осталось ни огня, ни дыма.

когда Сильвандир пришла в себя, возле нее никого не было; она увидела, что все еще держит в руке смятую записку, решила, что муж ничего не заметил, и, радуясь тому, что она осталась цела и невредима во время пожара и спаслась от беды, вышла в гостиную, где было полно слуг. Заметив жену, шевалье бросился к ней навстречу.

— О Господи! Милая Сильвандир, какое несчастье! Ваши покои испорчены! А ведь тут все только недавно привели в порядок, все блестело! Чтобы все здесь обновить, понадобится, по крайней мере, месяц, и мы покамест не сможем принимать гостей.

— Беда невелика, друг мой, — отвечала Сильвандир самым нежным голосом, — поедемте в Шампиньи.

— В Шампиньи? — переспросил Роже.

— Да. Надеюсь, вам не слишком неприятны воспоминания, связанные с этим местом?

Роже открыл было рот, чтобы сказать: "А почему бы нам не поехать в Люзарш?" — но сдержался.

— Разумеется, нет, — произнес он вслух, — вы знаете, как милы моему сердцу воспоминания, которые вновь оживут в моей памяти в этом загородном доме: благодаря вам он стал для меня так дорог! Но я подумал, что если бы вы были не просто очаровательной женщиной, но и женщиной, любящей перемену мест, то мы бы взяли с собой тысячу пистолей и отправились вдвоем, как и подобает нежным супругам, в поездку по прекрасному Провансу, чьи песни вы так чудесно поете под звуки клавесина.

— О друг мой, — отвечала Сильвандир с очаровательной гримаской, — а не кажется ли вам, что такое путешествие продлится слишком долго?

— Хорошо, хорошо, моя дорогая! Не надо больше об этом говорить, пусть все будет так, как вам угодно.

Однако Сильвандир была необычайно довольна, что ее не уличили, и потому не стала упорствовать в отказе; к тому же она подумала, что, отправившись вместе с мужем в далекое путешествие, она, пожалуй, заденет этим тщеславие маркиза де Руаянкура, только что сильно задевшего ее чувство к S, и, так как ей очень хотелось отомстить неверному внику, она сказала шевалье:

— Нет, друг мой, нет, я не стану лишать вас и да и себя такого удовольствия; кроме того, я дала себе слово неизменно стараться угождать вам. Приказывайте же, и я охотно подчинюсь.

Шевалье с трудом сдержал радость, распиравшую его грудь. Он занялся приготовлениями к отъезду, однако, как он ни торопился, маркиз де Руаянкур и Сильвандир успели за это время помириться.

В одно прекрасное утро маркиз сказал д’Ангилему и его жене, что готов поехать вместе с ними в Прованс.

Роже это никак не устраивало; тем не менее он сделал вид, будто с восторгом принимает предложение Руаянкура, но, ссылаясь на различные дела, стал оттягивать день отъезда.

Он надеялся, что не сегодня-завтра между любовниками произойдет новая ссора, и она приведет к новой распре между ними.

И он не ошибся.

Вскоре шевалье перехватил второе письмо маркиза де Руаянкура: тот сообщал Сильвандир, что немедленно уезжает в Утрехт, чтобы их разрыв не мог на сей раз закончиться, как прежде, примирением.

Сильвандир тщетно пыталась скрыть свою досаду; Роже без труда замечал следы раздражения на лице жены и догадывался о том, что творится у нее на душе.

В тот самый день, когда маркиз де Руаянкур отбыл в Голландию, она первая заговорила с мужем о поездке в Прованс.

"Клянусь честью, — сказал себе Роже, — до сих пор мне приходилось играть самую смехотворную и самую унизительную роль на свете. Но, слава Богу, час расплаты близок!" И он поспешно ухватился за слова жены, а так как все приготовления к отъезду были давно закончены, то уже на следующий день, первого июня 1713 года наши супруги, казалось влюбленные друг в друга, точно два голубка, покинули Париж.

XXVI

О ТОМ, КАК РОЖЕ И СИЛЬВАНДИР СОВЕРШИЛИ ОЧАРОВАТЕЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ В ПРОВАНС, И О ТОМ, ЧТО ИЗ ЭТОГО ВОСПОСЛЕДОВАЛО

Роже столь мастерски играл свою рольку, как говаривал достопамятный король-католик Карл IX, что ко дню отъезда шевалье из Парижа все только и говорили о его любви к жене. Все принимали эту любовь всерьез, даже д’Эрбиньи, даже Кло-Рено, даже Шастелю: они везде и всюду повторяли, что если королю с помощью Бастилии так и не удалось превратить герцога Ришелье в примерного супруга, то замок в Шалоне-сюр-Сон куда более споспешествовал желанию великого монарха внести мир и покой в супружескую жизнь шевалье д’Ангилема.

Кретте и тот был обманут поведением своего друга и поверил всеобщей молве; маркиз понимал, на что способна красивая женщина, решившая настоять на своем, и всякий раз, когда он виделся с мадемуазель Пуссет, он советовал актрисе учиться у Сильвандир, которую именовал величайшей кокеткой столицы.

— Чего стоили все эти громкие разговоры о мести! — говорил маркиз. — Они, увы, только сотрясали воздух. Бедный Роже! Он грозился истребить всех вокруг, а теперь впал в другую крайность. Впрочем, он, пожалуй, поступил очень умно, и все же, клянусь, пример шевалье д’Ангилема еще больше укрепляет меня в решимости не отказываться от свободы и оставаться холостяком!

Так или приблизительно так рассуждали в парижских салонах.

Между тем шевалье и его супруга были уже на пути в Прованс; через два дня после отъезда из столицы они прибыли в Шалон. Роже хотел посмотреть, какое впечатление произведет на его жену вид тюрьмы, где он был заточен. В потому он повез ее прямо к замку.

— Зачем, — спросила Сильвандир, два или три раза взглянув на крепостные стены, — зачем вы показываете мне это отвратительное сооружение?

— Именно здесь, душа моя, я пробыл целых одиннадцать месяцев, покамест вы искали меня по всему свету, — отвечал шевалье.

Сильвандир состроила прелестную гримаску, словно желая сказать:

"Черт побери! Как бы ни был любезен комендант, сидеть в этом каменном мешке, должно быть, не слишком весело".

— О да, — продолжал Роже, словно угадывая мысли жены, — о да, я тут очень страдал, и не столько оттого, что был в заточении, сколько оттого, что был вдали от вас.

— А мы-то и не подозревали, что вы томитесь здесь! — воскликнула Сильвандир.

Это "м ы" показалось шевалье просто очаровательным.

На следующий день супруги д’Ангилем прибыли в Лион, где задержались дня на два или на три. Шевалье, неизменно внимательный к жене, не мог допустить, чтобы она чересчур уставала в дороге.

За эти дни Роже и Сильвандир побывали в церкви Богоматери Фурвьерской, куда они ездили на поклонение к одной из самых прославленных французских мадонн, чье предназначение — поддерживать любовь и согласие между супругами, ежели таковые царят между ними, и возрождать согласие и любовь, ежели их больше нет.

Читатель, разумеется, понимает, что то была ненужная предосторожность, поскольку дело касалось Роже и Сильвандир: ведь они страстно любили друг друга и могли не опасаться, что их взаимная привязанность внезапно ослабеет.

После своего пребывания в Лионе, которое ничем не отличалось от их пребывания в Шалоне, супруги покинули вторую столицу Франции; они продолжали свое путешествие и ненадолго останавливались в Балансе, Оранже, а затем в Авиньоне.

Как было не заехать в Авиньон?! Как было, попав туда, не посетить источник в Воклюзе?! Да это было бы кощунственным преступлением против поэзии!

А ведь в те времена любовь была как нельзя более поэтичной и весьма пасторальной, влюбленные той поры восторженно любовались холмами, долинами, источниками… Читайте "Астрею" и "Клеопатру"!

Итак, наши супруги совершили паломничество к источнику в Воклюзе, подобно тому как незадолго до того они совершили паломничество к Богоматери Фурвьерской в местный собор; после этого Роже всю дорогу называл Сильвандир своей дорогой Лаурой, а она называла его своим прекрасным Петраркой.

Нищие, которым они подавали милостыню, умилялись при виде этой образцовой супружеской четы.

Продолжая свое путешествие, Сильвандир и Роже прибыли в Арль. Им хотелось осмотреть знаменитые развалины — главную достопримечательность города, который одно время оспаривал у Византии титул владыки мира. Если бы не мистраль, то, по мнению ученых мужей, Арль ни в чем не уступал бы Константинополю.

Однако в это время жителей города куда меньше занимало то, что происходило в древности, нежели то, что случилось всего две недели назад.

Некий почтенный буржуа из Арля, на беду, сочетался в свое время браком с женщиной, чей нрав, судя по всему, сильно отличался от его собственного; он уже не мог долее сносить тяготы, омрачавшие из-за такого несходства темпераментов его семейную жизнь, и надумал сделаться вдовцом. Сделаться вдовцом — дело нехитрое, главная трудность заключалась в том, как придумать для этого такой способ, который уберег бы новоиспеченного вдовца от строгости законов.

И вот какой способ придумал сей достойный житель Арля, чтобы достичь своей цели.

У него был на берегу Роны загородный дом, который очень нравился его супруге, и она имела обыкновение ездить туда каждое воскресенье. Обычно эта дама отправлялась туда не в карете, а верхом на прелестном маленьком муле, украшенном необыкновенно красивой сбруей: о нем, как говорили в округе, все заботились почти так же, как о муле самого папы Римского. Что же сделал убийца? Целых три дня перед воскресной поездкой жены он не давал несчастному животному воды; в воскресенье утром дама пустилась в дорогу в сопровождении мужа, на сей раз также пожелавшего прокатиться за город; она, как всегда, ехала верхом на муле; измученный жестокой жаждой, мул, едва завидев Рону, пустился галопом к воде: он мчался так стремительно, что его невозможно было удержать, и бросился в реку очертя голову — так бросается в озеро загнанный олень, которого преследует свора собак. К несчастью или к счастью — в зависимости от того, на чью сторону станет читатель или читательница: на сторону мужа или жены, — Рона в этом месте течет очень быстро, поэтому мул и сидевшая на нем дама были подхвачены и унесены течением, а так как река здесь — опять же к счастью или несчастью — не только стремительна, но и глубока, то оба почти тотчас де исчезли в волнах, а безутешный муж — горе, видимо, приковало его к берегу — испускал громкие вопли, отчаянно размахивал руками и звал на помощь, втайне надеясь, что никто не придет на его зов.

Его надежда исполнилась. И дама и мул утонули. Муж сильно убивался из-за потери мула, однако в особых обстоятельствах надобно идти на жертвы.

Происшествие это наделало столько шуму, что правосудие заинтересовалось случившимся, и мужа вызвали в суд; однако он, казалось, был так убит горем, проливал столько слез, оплакивая смерть безвременно погибшей жены, что за полным отсутствием улик его отпустили.

Сильвандир очень скорбела об участи несчастной женщины, а Роже пришел в негодование и объявил, что, если бы муж погибшей не был простолюдином, он бы заставил его заплатить за столь гнусный поступок.

Супруги д’Ангилем поспешили покинуть этот город, сулящий несчастье, и уже на следующий день прибыли в Марсель.

Марсель был конечным пунктом их путешествия; Роже и Сильвандир, решившие провести тут некоторое время, остановились в гостинице. С первого же дня по приезде они стали прогуливаться по улице Каннебьер и по Мельянским аллеям; ходили они нежно обнявшись, и прохожие принимали их за новобрачных, которые проводят тут свой медовый месяц, и восхищались тем, как страстно эти молодые люди любят друг друга.

В гостинице, где они жили, в обществе, где они бывали, — словом, везде образцовую чету осыпали похвалами.

— До чего он красив, этот юный дворянин, и как его боготворит жена! — восторгались дамы.

В городе только и говорили что о Роже и о Сильвандир.

Однажды шевалье — он утром уходил куда-то без жены, — возвратившись в гостиницу, сказал Сильвандир, что днем они нанесут визит некоему негоцианту из Сардинии, у которого он, Роже, только что поместил, и весьма выгодно, ненужные ему пока деньги.

Сильвандир спросила у мужа, какое он посоветует ей надеть платье, и шевалье ответил:

— Самое красивое из всех, моя дорогая. Я хочу, чтобы этот чужестранец рассказывал потом у себя дома, что за время своего путешествия не встречал женщины красивее вас.

Таким советам Сильвандир следовала неукоснительно, и это делало честь ее супружеской покорности. Надо сказать, что ее красота в обрамлении тонких кружев и сверкающих бриллиантов была просто ослепительна, и, когда молодая женщина села в портшез, даже носильщики были поражены.

Негоциант из Сардинии жил на Райской улице. Это был высокий старик с седой остроконечною бородкой, которую обычно носили во времена кардинала Ришелье; он походил скорее не на жителя Сардинии, а на еврея, грека или араба и свободно изъяснялся на нескольких языках. Видимо, он с нетерпением ожидал своих гостей, ибо вышел к ним навстречу с лучезарною улыбкой на лице. Отблеск красоты Сильвандир, казалось, падал на всех, кто к ней приближался.

Ничто так не переполняет человека уверенностью в себе, как успех; Сильвандир заметила, какое она произвела впечатление, и была восхитительно мила и любезна.

Шевалье, как и положено галантному мужу, старался как можно лучше оттенить ум своей жены и переводил для него разговор с предметов пустяковых на предметы весьма серьезные.

Молодая женщина с честью выдержала испытание, о котором говорил Буало: она с неизменным успехом переходила от глубокомысленных суждений к остроумным замечаниям, от забавного к серьезному.

Шевалье просто сиял от гордости; время от времени он кивал головой негоцианту, и это движение можно было передать такими словами: "Сами видите, я говорил вам правду".

А сардинец в ответ только подмигивал, словно желая сказать: "Да, таких женщин не часто встретишь!"

Роже попросил жену перейти на итальянский язык, и она не менее получаса вела разговор на тосканском наречии с чисто римским произношением.

Затем шевалье попросил Сильвандир сыграть что-нибудь на клавесине, и она спела арию из оперы "Орфей", аккомпанируя сама себе.

Когда она кончила, мужчины захлопали в ладоши и снова обменялись красноречивыми взглядами и улыбками.

Купец из Сардинии шепнул несколько слов на ухо д’Ангилему.

— О нет, это невозможно, — отвечал шевалье. — Боюсь, что, несмотря на все мои просьбы, госпожа д’Ангилем никогда на это не согласится.

— Друг мой, что вам сказал наш хозяин? — спросила Сильвандир.

— Пустое, — ответил шевалье.

— А все-таки?

— Он просит о невозможном.

— О чем же именно?

— Он говорит, что видел, как танцуют цыганки в Испании, алмеи в Египте, баядерки в Индии…

— Ну и что же?

— И он утверждает…

— Что именно?

— Он убежден, что вы превосходите грацией всех этих женщин, и уверен, что если бы вы только захотели станцевать менуэт или гавот…

— О! — воскликнула Сильвандир.

— Я же говорил вам, моя дорогая, — сказал Роже, — что это невозможно.

— Однако, мой друг, — вдруг объявила Сильвандир, не желавшая покидать стезю кокетства и обольщения, — однако, окажись у меня хоть какой-нибудь партнер, я бы охотно станцевала менуэт.

— А я-то? Я готов! — воскликнул старик-сардинец.

И он принялся напевать мелодию менуэта Эксоде, а Сильвандир со своим комичным партнером старательно исполняла танцевальные па с восхитительной точностью и грацией.

Успех Сильвандир превзошел все ожидания.

— Скажите, сколько лет вашей супруге? — осведомился сардинский купец, и в голосе его прозвучало неприкрытое восхищение.

— Девятнадцать лет, семь месяцев и пятнадцать дней, — ответил Роже, — ей еще не исполнилось и двадцати, любезный сударь мой, еще не исполнилось и двадцати!

— Рассказывая мне о своей супруге, вы ничего не приукрасили, любезный мой дворянин, — в свою очередь, сказал сардинец, — и похвалы, которые вы ей расточали, нисколько не преувеличены.

— Вы очень любезны, сударь! — воскликнула Сильвандир, обращаясь к купцу и бросая при этом на мужа взгляд, полный признательности.

— Нет, клянусь честью, — продолжал сардинец с недобрым смешком, — вы самая очаровательная дама из всех, каких я до сих пор встречал; у вас прямо восточная красота, вы настоящая жемчужина сераля, истинная гурия, женщина, которой нет цены.

— Мне кажется, за мной весьма галантно ухаживают, правда, в вашем присутствии, мой милый Роже, — кокетливо сказала Сильвандир.

— Нет, моя дорогая, — отвечал шевалье, — вас наконец-то оценили по достоинству, и только.

Гости откланялись; но, провожая супругов до дверей, сардинец пригласил их позавтракать с ним на следующий день на борту тартаны, которая стояла на якоре в открытом море. После завтрака они смогут посмотреть рыбную ловлю: в эту пору косяками шла сардина.

Новое для нее развлечение привело в восторг Сильвандир, и она охотно приняла приглашение; заметив, что муж молчит, молодая женщина с легкой тревогой повернулась к нему.

— А почему вы молчите? — спросила она у шевалье. — Вы отказываетесь?

— Нет, моя дорогая, но я боюсь.

— Боитесь?! Чего?

— Боюсь, что вам может повредить морская прогулка.

— Напрасно боитесь.

— Вам так хочется посмотреть, как ловят рыбу?

— До смерти хочется.

— Я готов сделать все, что вам угодно.

— Вы самый чудесный муж на свете!

— Стало быть, любезный хозяин, до завтра, — сказал шевалье.

— До завтра, — повторила Сильвандир.

— До завтра, — откликнулся негоциант.

На следующий день точно в условленный час, они были у сардинского купца. Небольшая изящная лодка, блестевшая чистотой, уже ждала их в порту, чуть повыше здания таможни. Все трое вошли в лодку, и та направилась к тартане, стоявшей на якоре неподалеку от замка Иф.

Это было чудесное судно, казалось предназначенное для гонок, оно летело по волнам, точно морская птица. Командовал тартаной ее владелец, мужчина лет тридцати или тридцати пяти, привлекавший к себе внимание своим восточным обликом и необычным нарядом. Он говорил только по-итальянски, и это дало Сильвандир новую возможность блеснуть своим языковыми познаниями. У него были красивые глаза, греческий нос, а зубы сверкали как жемчуг.

Все с аппетитом позавтракали; потом гости смотрели, как матросы тянут сети, которые едва не лопались от богатого улова, и тут же условились, что завтра вечером супруги д’Ан-гилем снова приедут полюбоваться рыбной ловлей при огнях.

Возвратившись в гостиницу, Сильвандир не уставала восторгаться владельцем судна: он, мол, и хорош собой, и силен, и храбр, и прекрасно говорит! А как радушно он принимал гостей, и как послушен ему экипаж: все понимают его с первого слова, знака, жеста!

— Глядя на этого человека, никак не скажешь, что он простой моряк, — твердила Сильвандир с той самой минуты, как вернулась на сушу.

— Никак не скажешь, — согласился шевалье.

На следующее утро Роже вновь посетил сардинского купца; вернувшись, он увидел, что его жена кружится по комнате и чему-то радостно смеется.

— Отлично, — пробормотал шевалье, — она уже влюбилась во владельца судна.

Они должны были отправиться на прогулку только в шесть вечера; но Сильвандир каждые десять минут поглядывала на часы: казалось, она готова передвинуть стрелки вперед. Роже горестно улыбался и покачивал головой, но молодая женщина ничего вокруг не замечала.

Перед самым отъездом было получено разрешение на морскую прогулку от инспектора порта. Роже спросил у сардинского негоцианта, хорошая ли ожидается погода.

— Превосходная! — воскликнула Сильвандир.

А сардинец только выразительно подмигнул шевалье, словно хотел сказать: "Не беспокойтесь, погода будет именно такая, какая нам нужна".

Они втроем уселись в лодку, но так как ветер дул им в лицо, то плыли очень медленно. Уже совсем стемнело, а они только-только миновали остров Помет.

Тем временем на горизонте появились тяжелые тучи, они неумолимо надвигались, как надвигается прилив; сперва тучи окутали луну, затерявшуюся среди этих клубящихся небесных волн, точно огненный остров, но мало-помалу они так плотно заволокли ее своим густым покровом, что свет луны померк.

Море между тем стало совсем зловещим, валы шумно бились о скалы и о берег.

В темноте видны были только огромные полосы поблескивавшей пены: они, как языки пламени, бежали по поверхности воды.

— Господи Боже! — воскликнула Сильвандир. — Кажется, вот-вот разразится буря.

— А что вы скажете о погоде, любезный хозяин? — спросил шевалье у сардинского купца.

— Отличная погода для рыбной ловли! — ответил тот, насмешливо ухмыляясь. — Отличная погода для рыбной ловли!

Сильвандир с удивлением перехватила его злорадный взгляд и не на шутку испугалась.

— Друг мой, что он хочет этим сказать? — спросила она, наклоняясь к мужу.

Роже вздрогнул, ощутив прикосновение этой женщины: ведь прежде он так ее любил и, быть может, все еще продолжал любить.

Он непроизвольно отодвинулся от жены.

— Мне страшно, — прошептала Сильвандир.

Шевалье ничего не ответил и только закрыл лицо обеими руками.

Сардинский купец зажег факел, поднялся со скамьи и стоя стал размахивать им в воздухе, потом он погасил факел.

Ветер дул, жалобно воя; могло показаться, что стонут люди. В эту минуту молния прорезала небосвод, и при свете молнии они увидели тартану, она неслась по ветру примерно в пятистах шагах от них.

Вскоре они различили в темноте приближавшийся к ним баркас; в нем было пять человек.

Двое сидели на веслах, двое стояли на носу, а пятый устроился на корме.

В человеке на корме Сильвандир узнала владельца тартаны.

На его лице, которое накануне показалось ей таким красивым, сейчас было какое-то мрачное и зловещее выражение.

— Причаливайте! — крикнул он по-итальянски.

Через минуту борт лодки ударился о борт баркаса.

— Господи Боже! — воскликнула Сильвандир, поняв по виду вновь прибывших, что, вопреки ее ожиданиям, речь идет отнюдь не о морской прогулке. — Господи Боже! Что происходит? Что нас ждет?

Не успела она произнести эти слова, как оба гребца и два человека, стоявшие на носу баркаса, пригнули в лодку; и пока гребцы крепко держали шевалье или делали вид, будто крепко его держат, двое других схватили Сильвандир попе* рек туловища и потащили за собой.

— Роже! — закричала молодая женщина. — Роже! На помощь! Ко мне! Роже, спаси меня, спаси меня, спаси свою Сильвандир!

Шевалье непроизвольно, не отдавая себе в этом отчета, попытался вырваться, но двое мужчин удержали его: правда, если бы он очень захотел, то справился бы с каждым одной рукой и оба полетели бы в море.

Однако он, без сомнения, не считал, что настало время применить всю свою силу, и опять сел, испустив тяжкий вздох и проведя ладонью по лбу.

Бледную от ужаса Сильвандир между тем перенесли из лодки на баркас.

— Роже! Роже! — крикнула она в последний раз. — Роже, ко мне! Я умираю!

И она лишилась чувств.

Услышав отчаянный вопль жены, шевалье чуть было не бросился к ней на помощь, чтобы вырвать ее из рук похитителей, но он тут же вспомнил о всех страданиях, которые вытерпел по вине этой женщины, о всех оскорблениях, которым подвергался, и о той чаше позора, которую испил до дна…

Он только на миг поднял голову и тотчас же опять закрыл лицо руками.

— Плывите в открытое море! — крикнул сардинский купец.

Владелец тартаны принял Сильвандир из рук похитивших ее людей, гребцы взялись за весла, и баркас быстро понесся по волнам.

— Addio, padrone![18] — крикнул владелец тартаны сардинскому купцу.

— Addio![19] — отозвался тот со своей обычной усмешкой.

Шевалье бросил последний взгляд на баркас; он еще успел увидеть ее белое платье, выделявшееся в ночи; но, так как баркас с сидевшими в нем людьми почти совсем уже скрылся во мраке, ему показалось, будто это лишь бледное пятно, скользящее по поверхности моря.

А через несколько мгновений и это пятно исчезло в тумане, теперь на море больше ничего не было видно.

Старик-сардинец взялся за весла и начал грести, лодка поплыла в противоположную от баркаса сторону, то есть к берегу; старик греб с такой силой, какую никак нельзя было угадать в столь худом и тщедушном человеке.

— Ну вот, — сказал он шевалье, после того как в полном молчании греб минут десять, — ну вот, вы и свободны, господин д’Ангилем. Ведь все произошло именно так, как вам хотелось? Довольны ли вы нами?

— Да, — мрачно отозвался Роже, — да, я свободен, но ценой преступления!

— Ба! Преступления! — воскликнул старик. — Зачем так мрасно смотреть на весси! Это всего лишь ловкая сутка, и только. Ваша дама плывет теперь прямехонько в Тунис; у владельца тартаны был заказ от какого-то индийского князя, тот жаждал получить в жены француженку; вы устали от своей супруги, так что все устроилось как нельзя луссе.

Шевалье в последний раз взглянул на горизонт и при свете луны увидел, как в белесом тумане тартана быстро мчится по направлению к Тунису.

— А теперь нам впору подумать и о себе, — сказал старик, — ибо мы приближаемся к земле; расорвите-ка быстренько свою одежду, нырните несколько раз в море, а я тем временем расобыо одну или две скамейки на нашем селноке.

Роже покорно выполнил все, что потребовал купец; ветер крепчал и стремительно гнал теперь челнок к берегу. Около часа ночи они достигли порта.

Еще издали, когда стала видна Круглая башня, сардинец принялся громко вопить, рыдать, стенать, и это вывело шевалье из того страшного оцепенения, в котором он все еще пребывал.

— О povero! О несчастный! О povero marito![20] — отчаянно вопил старик. — Ohime! Ohime!..[21]

Эти истошные крики, повторявшиеся на все лады, переполошили таможенников; они вышли на берег из кордегардии, а вокруг столпилось несколько запоздалых прохожих.

— Что случилось? — крикнул старший таможенник.

— Что случилось? Что случилось? Ah! Che sciagure![22] Подумать только, какая красивая женщина! О! Che peccato![23]

Старик по-прежнему испускал дикие вопли, а лодка между тем приближалась к берегу.

— Ну что же все-таки произошло? — кричали столпившиеся там люди.

Выбравшись на сушу, сардинец рассказал, что, когда они уже подплыли к тартане, куда супруги д’Ангилем и он сам направлялись, чтобы принять участие в ночной рыбной ловле, какая-то шлюпка, гонимая бурными волнами, врезалась в их лодку с такой силой, что сломала на нем скамейку и руль; все это произошло так неожиданно, что от сильного толчка госпожа д’Ангилем, стоявшая в лодке, покачнулась и упала в море.

— Господин д’Ангилем, — продолжал свой рассказ старик, — не раздумывая, кинулся в воду вслед за зеною, но все было напрасно. Бурные волны взлетали чуть не до самого неба, а оно было черное от туч… Несчастная зенщина так и не появилась на поверхности.

Стоило поглядеть на исступленные жесты сардинца, на яростную мимику его лица! Стоило послушать, как он расцвечивал свой рассказ всеми красотами итальянского красноречия!

По его словам, шевалье д’Ангилем нырял в море шесть раз. Он всякий раз пытался удержать его за полы кафтана, но тщетно; наконец, когда несчастный муж уже собирался нырнуть в седьмой раз, он ухватил его поперек туловища, вцепился в него и силой удержал в лодке, крича ему в самое ухо, что госпожа д’Ангилем подобрана шлюпкой. В конце концов шевалье лишился чувств, а он, несчастный старик, с трудом привел лодку в порт. Ни шлюпку, ни людей, в ней находившихся, он больше не видел и не знает, кто они такие: бурные волны стремительно унесли их в море, и они тотчас же пропали из виду.

Все жалели шевалье д’Ангилема; самые чувствительные даже прослезились. Роже был мрачен, нем, неподвижен. Его подавленное состояние приписали отчаянию, граничившему с помешательством; в городе и прежде питали к нему симпатию, а теперь все глубоко сочувствовали несчастному молодому человеку — до такой степени его отчаяние казалось искренним, а горе беспредельным. Будь он человек бедный, для него стали бы собирать деньги.

Возвратившись в гостиницу, шевалье заперся у себя в комнате. Его отвел туда сам хозяин, он и рассказал всем об ужасном ночном происшествии. Роже попросил оставить его наедине с безысходным горем; поэтому к нему никто не входил, кроме негоцианта: тот явился наутро, в десять часов, чтобы осведомиться, как безутешный супруг провел ночь.

Шевалье запер дверь на задвижку и отсчитал сардинцу пятьсот пистолей, а тот в обмен вручил ему протокол, подписанный четырьмя именитыми горожанами; в этой бумаге во всех подробностях было рассказано об ужасных событиях минувшей ночи, которые привели к гибели госпожи д’Ангилем.

Роже отослал эту бумагу метру Буто, сопроводив ее письмом, полным мрачных размышлений о превратностях судьбы.

Он поставил также в известность о только что понесенной им утрате — о смерти своей обожаемой супруги — маркиза де Кретте, д’Эрбиньи, Кло-Рено, Шастелю.

Затем он отправился в Ангилем, куда и прибыл через двенадцать дней после исчезновения Сильвандир.

А теперь мы должны чистосердечно признаться в том, о чем наши читатели, без сомнения, уже догадались.

Шевалье Роже Танкред д’Ангилем просто-напросто продал свою жену тунисскому корсару, чьи интересы во Франции представлял сардинский купец.

И надо сказать, что для провинциала наш герой действовал весьма изобретательно.

XXVII

О ТОМ, КАК ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМ УЗНАЛ, ЧТО ЕГО ОТЕЦ НЕ ПЕРЕДАЛ МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕ БЕЗРИ ПИСЬМО, КОТОРЫМ РОЖЕ ВОЗВРАЩАЛ ЕЙ СВОБОДУ, И О ТОМ, ЧТО ИЗ ЭТОГО ВОСПОСЛЕДОВАЛО

Нетрудно понять, что барон д’Ангилем, любивший свое родовое гнездо и немало гордившийся им, сразу же после получения богатого наследства пожелал обновить и улучшить свое владение. Как только сыграли свадьбу Роже, как только барон разделил вновь приобретенное состояние между собой и сыном и возвратился к себе в Ангилем, он тотчас же принялся за перестройку замка, о которой уже давно мечтал, но к которой не мог приступить ранее за недостатком средств.

Первым из новшеств была большая кленовая аллея: барон велел насадить ее перед своим жилищем, и за два с половиной года деревья окрепли и стали очень красивы; между стволами кленов росли бузина и орешник; и теперь в конце это аллеи длиною почти полкилометра возвышался родовой замок д’Ангилемов, над которым возвели еще один этаж, увенчав его открытой верандой; мода на такие веранды начала проникать к тому времени даже в окрестности Лоша.

Нечего и говорить, что, перестраивая замок, чтобы придать ему более внушительный вид и сделать его красивее, озаботились сохранить в неприкосновенности знаменитую сторожевую башню.

когда строительные работы были закончены, барон решил, что теперь самое время округлить земельные владения: он прикупил соседнее болото, тянувшееся на два льё в длину, правда, оно не приносило никакой видимой пользы, но зато там можно было зимою вволю пострелять диких уток и болотных куликов; кроме того, после этой покупки владение барона приобретало те же размеры, какие были у него в лучшие времена; затем, совершая одну сделку за другой, барон д’Ангилем прибрал к рукам все окрестные рощи, которые так долго служили предметом его вожделений, и теперь он мог с полным правом говорить: "мои леса", "мои болота", "моя равнина". Правда, надо отдать ему справедливость, он не злоупотреблял этим правом и потому не казался смешным.

Разросшееся имение потребовало большего числа слуг.

Теперь вместо одного арендатора у барона из стало два. В конюшне замка стояли уже три лошади и среди них знакомый нам Кристоф: возвращаясь из Парижа, барон захватил его с собой, и поэтому конюшня замка превратилась отныне в некое подобие Дома инвалидов, возведенного в столице для ветеранов, принимавших участие в битвах при Стенкеркене и Бергеноп-Зооме; наконец, к двум служанкам, девицам Мари и Готон, и к егерю Лаженесу прибавилось еще двое слуг мужского пола.

Мы еще не сказали об аббате Дюбюкуа; став ненужным в роли наставника, он был возведен в звание библиотекаря замка и теперь проводил все свое время у книготорговцев Лоша, пополняя книгохранилище поместья, дотоле состоявшее из двухсот сорока разрозненных томов.

Таковы были новшества и преобразования, которые успел пока осуществить барон д’Ангилем, но уже и теперь он слыл самым богатым землевладельцем в округе.

Триста тысяч ливров, которые он сохранил для себя из состояния, полученного после смерти виконта де Бузнуа, приносили ему миллион поклонов в год, и при этом поклонов самых почтительных, какие только отвешивали в его провинции.

Баронесса д’Ангилем осталась совсем такой же, какой была раньше, иначе говоря, она по-прежнему могла служить законченным образцом превосходной жены и превосходной матери; правда, к шести платьям, составлявшим весь ее гардероб, прибавились еще два новых платья, заказанные в Париже; однако в особо торжественных случаях она и теперь сама месила тесто и пекла пироги, причем, надо сказать, пекла она их великолепно, и собственноручно вытирала красивые японские тарелки, которые в свое время так ловко и старательно вытирал Роже.

Мы недаром вспомнили о Роже: его превосходный отец и нежная мать ни на минуту не забывали о сыне, которому были обязаны своим благосостоянием и новым положением в обществе; когда они оставались вдвоем, а случалось это очень часто, то достаточно было одному из них упомянуть о своем возлюбленном сыне, и он тотчас же становился единственным предметом их беседы; и все же, надо прямо об этом сказать, бывали минуты, когда барон и баронесса упрекали Роже в неблагодарности.

Дело в том, что родители шевалье так и не узнали о том, что он так долго пробыл в заточении. Маркиз де Кретте справедливо полагал, что подобное известие убьет барона и баронессу, а так как они, постоянно живя в провинции и не имея никаких связей в Париже, ничем не могли помочь друзьям д’Ангилема, хлопотавшим за него, то маркиз решил избавить родителей Роже от бессмысленных тревог. Поэтому он сообщил им, что, облеченный секретною миссией, шевалье отбыл в Голландию, что никто не должен знать о его местопребывании, а потому они скорее всего долгое время не будут получать от сына никаких известий. Надо сказать, что уже в ту эпоху власти завели милый обычай, который столь счастливо сохранился и до наших дней, а именно обычай вскрывать частные письма с совершенно невинной целью — узнать, что в них содержится. От Роже не было вестей целых пятнадцать месяцев, но благодаря письму Кретте родители шевалье полагали, что они понимают причину этого; одного только они никак не могли понять: как мог их сын, надолго уезжая из Парижа в Гаагу, не завернуть по дороге в Лош.

Выйдя на свободу, шевалье тотчас же написал в Ангилем, но, предупрежденный обо всем Кретте, он не стал выводить своих родителей из заблуждения. Легко догадаться, с какой радостью было встречено его письмо. Однако после столь долгой разлуки барону и баронессе не терпелось повидать сына. Движимая материнской нежностью, баронесса настойчиво приглашала шевалье приехать в Ангилем и пожить у них в замке хотя бы месяц; но, обремененный своими тяжкими заботами, Роже никак не мог найти для этого время и удовлетворить вполне понятное желание своих славных родителей.

Уезжая в Марсель, шевалье написал им, что он вместе с женою отправляется в поездку по Провансу, что на обратном пути он заедет в Ангилем и погостит там месяц или два.

С тех пор в замке готовились достойно принять будущего наследника, торжественно встретить блудного сына. В самом красивом из покоев работали мастеровые, из Лоша доставили новую мебель — словом, делали все, чтобы молодая жена шевалье д’Ангилема по приезде в замок ни в чем не нуждалась.

Вот почему, когда в кленовой аллее показалась почтовая карета, которая неслась с такой быстротою, какая неведома в провинции, во всех закоулках замка послышался крик: "Шевалье! Шевалье!" И каждый занял свой боевой пост.

Карета стремительно приближалась и наконец остановилась у входа. Дверца экипажа распахнулась, и Роже упал в объятия родителей, плакавших от радости; затем он перешел в объятия бывшего своего наставника, аббата Дюбюкуа.

В нескольких шагах от них стояли старые слуги, которых привела сюда привязанность, и новые слуги, которых привело сюда любопытство.

И те и другие нашли, что их молодой господин — вельможа хоть куда.

Между тем Кастор вылез из будки, он заливался лаем и метался так, что едва не порвал цепь.

После первых проявлений радости баронесса вдруг заметила отсутствие своей невестки. Она заглянула внутрь кареты, обнаружила, что там никого нет, и воскликнула:

— А где же твоя супруга? Где она?

Роже непроизвольно покраснел, и непритворная слеза выкатилась из его глаз.

Поспешим сказать, что выкатилась всего лишь одна слеза.

— Меня постигла большая беда, матушка! — сказал Роже. — Я потерял госпожу д’Ангилем… Но войдемте в дом, я вам все расскажу.

Мы не беремся поведать читателю, какими громкими возгласами и с каким горестным удивлением был встречен в гостиной рассказ шевалье о страшном происшествии, случившемся в Марселе. Баронесса едва не лишилась чувств и все время повторяла на манер Жеронта:

— Какой черт понес его на эту галеру?!

Однако Роже довольно быстро утешил ее: для того чтобы совершить сие великое чудо, он просто отвел свою почтенную родительницу в сторонку и сказал ей всего несколько слов:

— Матушка, Господь Бог, которому ведомо все, знает, что госпожа д’Ангилем не принесла мне счастья; к сожалению, в обществе знают и то, что она не всегда выказывала то уважение к нашему имени, какое должна была выказывать; так что приключившаяся с нею беда всего лишь заслуженная кара.

Шевалье приходилось за последнее время немало лгать, но, по крайней мере, на сей раз он говорил правду.

Роже больше трех лет не был в Ангилеме; однако за время своего отсутствия он ничего не забыл, в его душе еще жили приятные воспоминания, и каждое из них было связано с его любовью к мадемуазель де Безри. Более ранних воспоминаний у него не сохранилось; ему даже казалось, что он и жить-то начал лишь с того дня, когда впервые увидел Констанс.

Баронесса, как мы уже говорили, приготовила для сына самые лучшие покои в замке, но Роже попросил, чтобы ему позволили жить в его прежней спаленке. Ведь именно там, как помнит читатель, ему явилась и приказала остаться в миру юная девушка, которую он считал умершей. И теперь он снова подошел к картине, изображавшей Христа, опустился перед ней на колени, как часто делал в ту, уже давнюю, пору, и начал горячо молиться, как молился еще ребенком; но тоща он был еще совсем юн, чист, полон иллюзий и веры, а главное, не совершил еще того проступка, который, что ни говори, сильно смахивал на преступление.

Шевалье лег в постель, но долго не мог уснуть. В конце концов сон пришел, но вместе с ним пришли и сновидения: Роже мерещилось, будто картина вновь поворачивается вокруг своей оси, как тоща, в юности, но только на сей раз ему являлась не Констанс, а Сильвандир, она сходила с пьедестала, направлялась прямо к нему и, холодная, оледеневшая, ложилась рядом. Роже трижды пробуждался и трижды, засыпая, видел все тот же страшный сон.

Назавтра он поднялся с рассветом, пошел на конюшню и сам оседлал Кристофа; он испытывал потребность прогнать мысли о Сильвандир с помощью иных, более нежных воспоминаний и потому поехал по дороге к тому месту, где однажды, в пасхальный вечер, он обнаружил карету виконта де Безри, которая опрокинулась и увязла в болотистой почве; тоща, шесть лет назад, Роже с триумфом привез Констанс в свой замок, привез на том же самом Кристофе, на котором сидел и теперь.

Шевалье сразу узнал памятное для него место; ему казалось, что их встреча с Констанс произошла только накануне, а все то, что случилось с ним потом, — лишь сон.

В замок он вернулся уже в несколько более ровном и спокойном расположении духа. Воспоминания этого утра вытеснили ночные кошмары, Констанс одержала верх над Сильвандир.

Во время завтрака шевалье стал расспрашивать родителей о соседях, но, как все люди, которые упорно думают лишь об одном человеке, он так и не решился произнести вслух милое имя. Роже все время надеялся, что его отец и мать сами заговорят о мадемуазель де Безри, однако ее имя так и не слетело с их уст.

По правде говоря, Роже ждал этого не только с нетерпением, но и с тревогой. Каждую минуту он ожидал услышать от барона, подробно рассказывавшего обо всем, что произошло в их провинции, роковую фразу о том, что мадемуазель Констанс де Безри вышла замуж за графа де Круазе или за кого-нибудь другого.

Но, к великому удивлению шевалье, барон и баронесса словно дали зарок, и ни тот, ни другая не заговаривали о Констанс.

После трапезы Роже вновь оседлал Кристофа. На сей раз конь двинулся в путь весьма неохотно; вспомнив своего всадника по многим его прежним привычкам, которых тот отнюдь не утратил, Кристоф начал думать, что любовные поездки, чего доброго, опять возобновятся. Ну а ведь Кристоф состарился, как и все другие персонажи нашей повести: ему, что ни говори, стало на целых шесть лет больше.

На этот раз шевалье направился к месту, которое его конь еще хорошо помнил. Мы говорим о селении Шапель-Сент-Ипполит, куда Роже и Констанс попали, убежав из замка; именно там достопочтенный пастырь так добродетельно их предал.

Роже надеялся, что священник, узнав его, непременно заговорит с ним о Констанс.

Увы! Оказалось, что тот уже умер и заменен другим служителем церкви, присланным из Лорьяна. Новый пастырь в глаза не видел Констанс, а потому было просто невероятно, если б он вдруг заговорил о ней.

Свою служанку новый священник привез с собою из того же Лорьяна, и поэтому не приходилось надеяться, что она более осведомлена, чем ее хозяин, к тому же она изъяснялась только на нижнебретонском наречии, в котором Роже упражнялся очень мало; кстати, ученые позднее установили, что это древнекельтское наречие.

Так что шевалье возвратился в замок, зная не больше, чем знал, уезжая оттуда.

За обедом по-прежнему никто не упоминал о Констанс. Роже хранил молчание и явно был чем-то озабочен; мысленно он подбирал, отбрасывал и вновь подбирал слова, чтобы приступить, наконец, к важному для него разговору. И только после множества попыток, не встретивших никакой поддержки со стороны родителей, он отважился и, силясь улыбнуться, спросил:

— А как… как наша былая вражда с семейством де Безри? Вы мне еще ничего об этом не рассказали, отец.

— Она поутихла, тем более что мы жестоко отомщены, — ответил барон.

— Как именно?! — воскликнул Роже, вздрогнув всем телом при мысли, что Констанс, быть может, умерла или неудачно вышла замуж.

— Представь себе, — продолжал барон, не замечая, что его жена с тревогою смотрит на сына, — представь себе, Констанс так и не нашла себе мужа и до сих пор сидит в девицах.

Судорожная дрожь все еще пробегала по телу Роже. Он то краснел, то бледнел, попытался подняться с кресла и тотчас же вновь опустился в него. На глазах у шевалье выступили слезы, и он, испустив тяжкий вздох, уронил голову на грудь.

— Да, — заговорила баронесса, — вот уже год, как она уехала в монастырь в Лоше, и никто толком не знает, не подстрижется ли она в монахини вопреки уговорам родителей.

Итак, когда Роже думал, что потерял Констанс, он решил стать иезуитом. Итак, когда Констанс потеряла Роже, она решила стать монахиней.

Как видно, Господь Бог — единственное прибежище в несчастной любви.

— Она не замужем, — чуть слышно прошептал Роже, — она не замужем и, без сомнения, все еще любит меня.

— А ведь как она важничала в свое время! — воскликнул барон, не подозревая того, что творится в эти минуты в душе его сына.

— Вернее сказать, — подхватила баронесса, — как важничали в свое время ее родители, ибо сама Констанс, Бог тому свидетель, всегда была добрая девушка, просто ангел, я любила ее как родную дочь.

Шевалье быстро взглянул на баронессу, безмолвно благодаря ее.

— А что… что она сказала, услышав о моей женитьбе? — спросил Роже, немного поколебавшись.

— Право, мы ничего об этом толком не знаем, — с некоторым замешательством ответил барон. — Ведь после твоего отъезда мы ни разу не виделись с семейством Безри.

На этом разговор прекратился; однако шевалье стал еще задумчивее, чем прежде; все встали из-за стола, не прибавив больше ни единого слова.

После обеда Роже взял ружье, отвязал Кастора, который так обрадовался прогулке со старым хозяином, что, казалось, разом обрел прежнюю силу и резвость, и решил, как он это часто делал, побродить возле кроличьего заказника. Однако ведь прошло уже целых три года, прошло уже столько дней, а за это время случилось столько событий! На каждом шагу шевалье то вдруг обуревала тоска о былом, то начинали мучить укоры совести; за каждым кустом он страшился увидеть Сильвандир и горевал оттого, что там не будет Констанс.

Приезд шевалье д’Ангилема был радостно встречен во всей округе; сожаления по поводу внезапной гибели молодой баронессы длились недолго: ведь в этих местах ее почти никто не знал.

Впрочем, была еще одна веская причина, почему тягостное впечатление, оставленное несчастным случаем, о котором Роже поведал своей матери, а та — всем остальным, скоро изгладилось из памяти окружающих: сделавшись вдовцом, шевалье д’Ангилем вновь стал свободен, ему исполнилось всего лишь двадцать два года, он был еще красивее, чем прежде, в те времена, когда его называли "красавец Роже" или "красавец Танкред". И наконец, шевалье владел теперь огромным состоянием — не считая того, что должно было достаться ему после смерти родителей и что на низменном жаргоне, именуемом речью деловых людей, зовется "радужными надеждами", — шевалье, повторяем, владел самолично состоянием, приносившим ему полновесных пятьдесят тысяч ливров дохода ежегодно.

Так что едва ли не каждая мать семейства мало-помалу вновь возвращалась к заветной мечте: женить Роже на своей дочери.

Вот почему он был теперь героем охот, балов и празднеств, но героем, увы, всегда печальным! Надо сказать, что на этих веселых сборищах он иногда встречал человека еще более печального, чем он сам: то был виконт де Безри. Всякий раз шевалье спешил отойти от него подальше, ибо вид старика, чья гордыня и кичливое упрямство были первопричиной всех бед, пережитых им, Роже, причинял ему душевную боль и будил множество горестных воспоминаний.

Однажды на охоте шевалье встретил виконта возле того самого заказника для кроликов, где почти три года назад они так бурно повздорили и где несколько позднее он, полный надежд и иллюзий, прощался перед своим отъездом с Констанс.

Роже поклонился старику и проводил его теплым взглядом, ибо, хотя виконт и был виноват перед ним, он все-таки был отцом Констанс.

Виконт де Безри шел прямо через луг, засеянный люцерной, стремясь избежать встречи с шевалье д’Ангилемом, он внезапно передумал и направился прямо к молодому человеку.

— Господин д’Ангилем, — сказал он ему, — ради Бога, скажите мне сами, ибо я хочу услышать это из ваших уст: женаты вы или нет?

— Я вдовец, милостивый государь, — вздрогнув, ответил Роже.

— Тогда прошу вас, сударь, поедемте со мною, — продолжал виконт, — и вы спасете все наше семейство от отчаяния. Моя дочь удалилась в монастырь Непорочного Зачатия и теперь глуха ко всем нашим просьбам, она утверждает, будто мы обманули ее, считает, что вы по-прежнему холостой, и прибавляет, что вы не освободили ее от данного вам слова, а посему она не может принадлежать никому, кроме вас; вот она и решила посвятить себя Господу Богу… Наша милая, наша бедная девочка теперь совсем как помешанная: уже целых два года виконтесса да и я сам не понимаем ее поступков.

Шевалье выронил из рук ружье, и виконту показалось, что молодой человек вот-вот лишится чувств.

— Увы! Увы! — проговорил виконт, и сам взволнованный до слез. — Все это тяжким бременем обрушилось на нас, господин д’Ангилем, мы и впрямь глубоко несчастны.

Роже почувствовал, что у него подкашиваются ноги.

— Простите меня, виконт, и простите Констанс! — воскликнул он. — Кажется, я догадываюсь об истине. Позвольте мне, прежде чем поехать с вами, ненадолго заглянуть в Ангилем: мне надо кое о чем спросить отца. А потом я весь к вашим услугам. В котором часу прикажете быть у вас завтра в Безри?

— Лучше уж ожидайте меня в Ангилеме, — отвечал виконт. — Завтра я сам заеду за вами по пути…

— Буду вас ждать.

— Но только помните, ваше сегодняшнее обещание не должно оказаться пустыми словами, господин д’Ангилем. Стало быть, я рассчитываю на вас, не так ли? — продолжал виконт с ласковой настойчивостью, ибо он опасался, не живет ли до сих пор в душе его молодого соседа старая обида, которую он сам ему в свое время нанес.

Шевалье молча кивнул и дружески помахал рукою, потом повернулся и зашагал по дороге в Ангилем. Отойдя на сотню шагов, он оглянулся и увидел, что старик сидит прямо на траве, не шевелясь и уронив голову на грудь: виконт походил на статую Смирения.

Два часа спустя Роже возвратился в Ангилем.

— Батюшка, — сказал он барону, собиравшему абрикосы в саду, — батюшка, очевидно вы не передали мадемуазель де Безри письмо, которое я просил вас вручить ей: в нем я извещал ее о своей женитьбе…

Захваченный врасплох, барон д’Ангилем покраснел и не ответил ни слова.

Замешательство отца, которого он глубоко почитал, отозвалось горьким упреком в душе шевалье. Поэтому он бережно взял руки барона в свои и воскликнул:

— Успокойтесь, дорогой отец! Ваш поступок обернулся для меня благом.

— Признаюсь, милый Роже, — сказал барон, — я действительно не отдал Констанс твоего письма; ведь ты не сообщил мне его содержания, и я опасался, что в весьма трудных обстоятельствах, в каких мы тоща оказались, злополучное это послание принесет больше вреда, нежели пользы.

— Итак, это письмо…

— Оно лежит у меня наверху.

И барон в сопровождении Роже направился в замок, поднялся к себе в комнату, достал роковое письмо из дубового ларца, где оно, сильно пожелтевшее, но так и не распечатанное, хранилось до сих пор, и вручил его сыну.

— О, теперь я все понимаю! — вскричал шевалье. — Я ведь просил Констанс верить только моим собственным словам или тому, что написано моей рукою, вот она и не верила ничему, что не исходило прямо от меня, она терпеливо ждала, чтобы я освободил ее от данного мне слова. И она ждала бы этого до самой смерти! О, возвышенная душа! Как она меня любила!

Роже взял письмо и пошел к себе в комнату, чтобы в одиночестве, без помех поразмыслить над тем, что уже произошло, и над тем, что еще только могло произойти.

XXVIII

О ТОМ. КАК ШЕВАЛЬЕ РОЖЕ Д’АНГИЛЕМ И МАДЕМУАЗЕЛЬ КОНСТАНС ДЕ БЕЗРИ ВСТРЕТИЛИСЬ ВНОВЬ И ОБНАРУЖИЛИ, ЧТО ОНИ ЕЩЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ПРЕЖДЕ, ВЛЮБЛЕНЫ ДРУГ В ДРУГА, И О ТОМ, В КАКОЕ СМЯТЕНИЕ ЭТА ЛЮБОВЬ ПОВЕРГЛА РОЖЕ

Шевалье провел очень тревожную ночь. Ему все время снилось, будто висевшая на стене картина поворачивается вокруг своей оси и на этот раз оттуда появлялась Констанс; однако когда она ступала на пол и приближалась к его постели, на ее пути внезапно возникала Сильвандир и с угрожающим видом вставала между Констанс и Роже, так что несчастные молодые люди, несмотря на все усилия, никак не могли взять друг друга за руки.

Хотя Роже никогда не верил в сны, этот сон настолько соответствовал действительному положению вещей и казался таким пророческим, что тягостное ощущение, вызванное им, не прошло и утром.

Около восьми часов в замок прибыл верхом старый господин де Безри. Шевалье тотчас же приказал оседлать Кристофа, ибо еще накануне догадался, что они вместе с виконтом отправятся в Лош, где был расположен монастырь. Именно в этот город они и направились.

Всю дорогу Роже думал о том, что вскоре увидит Констанс, и временами у него мучительно сжималось сердце, и он невольно сдерживал коня и при этом так бледнел, что могло показаться, будто он сейчас упадет. И тогда виконт де Безри тоже останавливался и с тревогой глядел на своего спутника; однако шевалье тотчас же овладевал собой и продолжал путь.

Вскоре показался Лош. Роже никак не мог поверить, что среди этого нагромождения домов есть дом, где находится Констанс. Роже никак не мог поверить, что через полчаса, через четверть часа, через пять минут он снова встретится с той, которую не видел почти три года, причем все это время он думал, что они разлучены навеки.

Виконт и шевалье въехали в город, потом добрались до нужной им улицы и постучали в ворота монастыря. Привратница отворила калитку. Виконт де Безри сказал, что хочет повидать свою дочь, и привратница самым будничным тоном ответила:

— Пожалуйста, господин виконт, пройдите в приемную залу, вашу дочь сейчас предупредят.

Это был самый простой, самый обычный ответ, и тем не менее он заставил шевалье вздрогнуть: Роже невольно ожидал, что им могут сказать, будто Констанс уже нет в монастыре или, того хуже, будто она умерла, как ему в свое время сказали в другом монастыре, в Шиноне.

Они вошли; какая-то монахиня проводила их в приемную и оставила вдвоем.

Виконт и шевалье не обменялись ни единым словом; отец Констанс приблизился к решетке, а молодой человек остался на месте, его почти не было видно в полутемной зале.

Через несколько минут дверь отворилась и вошла Констанс в белом одеянии, она медленно и почти бесшумно направилась к решетке.

Девушка осунулась и похудела, но стала еще красивее и грациознее, чем прежде; казалось, все земное сгорело в пламени ее любви и она из страдающей женщины превратилась в неземное создание, в ангела, готового унестись к небесам, дабы вкушать там вечное блаженство.

Внезапно подняв глаза, Констанс встретилась взглядом с шевалье. Она замерла, пошатнулась, издала громкий вопль. Роже испугался, что она может упасть, он бросился к ней, просунул обе руки между прутьями решетки и воскликнул:

— О Констанс! Констанс! Вы сущий ангел, но сможете ли вы когда-нибудь простить меня?

— Это он! — вскрикнула девушка. — Да, конечно, это он!

Потом, молитвенно сложив ладони и возведя очи горе, она проговорила:

— Благодарю тебя, Господи! Стало быть, я не напрасно верила, не напрасно надеялась. Вот он и вернулся.

— И тем не менее он и в самом деле был женат, — вмешался виконт де Безри, хотевший доказать дочери, что он ее не обманывал.

— Женат?! — вырвалось у Констанс. — Женат? Это правда, Роже?

— Увы! — ответил шевалье. — Я был вынужден уступить и подчиниться необходимости; вот письмо, которое я написал в ту роковую пору: мой отец, без сомнения, по воле самого Неба, не передал его вам.

— Тоща зачем же вы пришли сюда, Роже?

— Сказать, что я… свободен… и низко поклониться вам за вашу самоотверженную преданность.

— Вы свободны, Роже? Вы сказали, что теперь свободны?

— Да, свободен, — чуть слышно прошептал шевалье.

— Батюшка! — воскликнула Констанс. — Батюшка, я хочу уехать отсюда! О Господи Боже, Господи Боже, я просила у тебя смерти! А теперь, о Господи, я так хочу жить: Роже свободен!..

Каждое слово девушки, точно кинжал, вонзалось в самое сердце шевалье.

Он повернулся к виконту де Безри и попросил разрешения несколько минут побеседовать с Констанс.

Старик был бесконечно счастлив, что дочь, которую он уже считал навеки потерянной, будет ему возвращена; он тотчас же согласился на просьбу шевалье и даже вышел из приемной.

Едва только дверь за ним притворилась, Роже схватил руку Констанс и покрыл ее поцелуями.

— Верите ли вы, Констанс, что, женившись, я поступил так, лишь покоряясь крайней необходимости? — спросил он. — Скажите, вы и вправду меня прощаете?

— Я прощаю вас, Роже, и люблю еще больше, чем прежде, — отвечала девушка. Потом она внезапно умолкла и воскликнула закрыв лицо руками: — Да что ж это я делаю?! Говорю вам о своем счастье и даже не вспоминаю о вашей умершей жене, этим я наношу оскорбление ее памяти, и бедняжка, должно быть, проклинает меня.

Шевалье затрепетал и только тяжко вздохнул.

— Вы жалеете о понесенной вами утрате, Роже, — продолжала Констанс, — потому что ваша жена, без сомнения, была хороша собою, была гораздо красивее меня! Впрочем, это и нетрудно: достаточно только взглянуть на меня… Но зато она не могла любить вас так, как люблю я, уж в этом-то я уверена.

— Вы не ошиблись, Констанс, — сказал шевалье. — И тем не менее я должен соблюсти приличия. Ведь существует общепринятый срок траура.

— Конечно, друг мой, конечно. Впрочем, ожидание, озаренное надеждой, не так уж тягостно, вот когда ждешь с отчаянием в душе, это поистине ужасно. Теперь, когда вы вернулись ко мне после трехлетней разлуки, я совершенно уверена в вас, Роже.

И Констанс протянула ему руку с такой ангельской доверчивостью, что, глядя на нее, всякий удивился бы тому, какой возвышенной может стать женщина в своем смирении и преданности.

В эту минуту в приемную возвратился виконт де Безри.

Молодые люди со светлой улыбкой смотрели друг на друга: они уже сказали все, что хотели сказать, а ведь они не виделись целых три года. Однако в трех словах "я люблю тебя" заключен целый мир, и если они произнесены, этим уже сказано все, а если человек хочет услышать что-либо новое, надо, чтобы ему повторили эти слова еще раз.

— Ну что же, Констанс, едем? — спросил виконт.

Девушка посмотрела на Роже, как будто спрашивая, должна ли она и впрямь покинуть монастырь.

— Да, сударь, — сказал шевалье виконту де Безри, — да, ваша дочь согласилась вернуть всем нам счастье, которого мы были лишены из-за разлуки с нею.

Констанс прижала руки к груди и глубоко вздохнула. Ее прекрасные глаза заблестели от волнения, порыв радости вернул румянец ее ланитам, и она в самом деле стала хороша, как ангел небесный.

Однако виконт де Безри и его дочь не могли сразу уехать из монастыря: это показалось бы весьма странным. Роже со своей стороны не мог там дольше оставаться. Поэтому он поклонился виконту и в последний раз поцеловал руку Констанс. Пока отец и дочь прощались с настоятельницей монастыря и готовились к отъезду, шевалье в одиночестве направился к себе в замок; его терзало беспокойство, и он тяжко вздыхал всю дорогу.

когда он вернулся домой, на нем лица не было; баронесса тотчас же это заметила, она на цыпочках пошла вслед за сыном, остановилась у дверей его комнаты, прислушалась и услышала, что Роже разразился рыданиями.

Достопочтенная дама удалилась к себе, печально покачивая головой; бедная мать сердцем предчувствовала приближение какой-то беды, хотя не могла бы толком сказать, что это может быть за беда; но, так как сын ее плакал, она и сама расплакалась.

Вскоре в провинции распространился слух о том, что виконт де Безри и шевалье д’Ангилем вместе ездили в монастырь повидать мадемуазель Констанс де Безри и после этого визита юная послушница отказалась от своего намерения постричься в монахини и возвратилась под родительский кров.

И все дружно решили: столь неожиданное возвращение девушки к мирской жизни свидетельствует, что несогласие, некогда существовавшее между двумя семействами и еще более усилившееся после женитьбы шевалье д’Ангилема, теперь внезапно преодолено.

Сама Констанс не сомневалась в своем будущем счастье; она продолжала верить Роже даже тоща, когда он так долго отсутствовал, как же могла она вдруг начать сомневаться теперь, когда он вернулся к ней после трех лет разлуки и был так же влюблен в нее, как прежде?

Действительно, самым ярким из всех его юношеских воспоминаний была любовь к Констанс, и теперь Роже возвратился к этой своей первой, своей единственной любви. Чувство, которое он испытывал к Сильвандир — он это особенно ясно понимал ныне, когда вновь обрел Констанс, — было всего лишь плотской любовью, опьяняющей страстью, он был, если можно так выразиться, околдован красотою жены; вот почему страсть эта, не подкрепленная высоким чувством, всегда была только страстью, исполненной тревоги и ревности, а любовь, которую он питал к Констанс, приносила ему подлинное счастье.

Однако счастье шевалье омрачалось мучительными воспоминаниями о том, что произошло в Марселе. Иногда ему удавалось ненадолго забыть об этой ужасной ночи, тогда лицо его озаряла несказанная радость, и улыбка, говорившая о невыразимом счастье, расцветала на его губах; но потом роковая мысль неожиданно вспыхивала у него в голове, он бледнел как полотно, волосы у него вставали дыбом, на лбу, у самых корней волос, выступал холодный пот.

Несчастный Роже вновь видел, как в белесом тумане, заволакивавшем горизонт, исчезала тартана, уносившаяся к берегам Туниса…

Как мы уже говорили, Роже объявил Констанс, что намерен целый год носить траур по Сильвандир, и Констанс от души одобрила его решение неукоснительно соблюдать все требования приличий. Роже ни слова не сказал об их будущей свадьбе, но Констанс, остававшаяся верной своей любви, несмотря на неверность возлюбленного, теперь, когда он возвратился к ней, не считала нужным говорить об их брачном союзе, ибо полагала, что союз этот уже давно скреплен перед лицом Господа Бога. Вот почему, когда шевалье, уповавший на то, что шумная жизнь столицы немного развлечет его и, быть может, прогонит терзавшие его страхи, заговорил о том, что ему необходимо поехать в Париж, сославшись на свои запущенные дела, которые надобно привести в порядок, Констанс не стала перечить и только спросила, когда он рассчитывает вернуться назад.

— Так скоро, как только смогу, — ответил шевалье.

И этот неопределенный ответ вполне удовлетворил доверчивую девушку.

Роже распрощался со своим родовым замком, он простился с бароном и баронессой, потом с аббатом Дюбюкуа и, наконец, с Кристофом и Кастором; сообщив маркизу де Кретте, что они через неделю вновь свидятся, шевалье не спеша отправился в путь.

Однако уже на третий день Роже был не в силах сносить столь медленную езду: она оставляла ему слишком много времени для раздумий о вещах, о которых он стремился забыть. Поэтому он нанял почтовых лошадей и уже на четвертую ночь после отъезда прибыл в Париж.

Шевалье ожидало там тяжкое испытание: он должен был один вернуться в особняк, откуда уехал вдвоем с Сильвандир. Бедняга едва решился поднять глаза из страха увидеть свет в покоях жены. Он боялся, что кто-либо из слуг вдруг выйдет навстречу ему и скажет:

— В ваше отсутствие, господин шевалье, возвратилась госпожа д’Ангилем, и она просит вас подняться к ней.

Но в запертых покоях его жены было темно, и никто из слуг не заговаривал о Сильвандир.

Бретон помогал своему хозяину переодеться с дороги; шевалье испытывал трепет в присутствии своего верного слуги, свидетеля его ревности. Ему казалось, что Бретон, знавший о том, как он был недоволен женою, теперь смотрит на него с понимающим видом, будто хочет сказать: "Ну что ж, стало быть, мы все-таки взяли реванш?"

Однако самое страшное из всех испытаний ждало шевалье тоща, когда он отправился с визитом к метру Буто. Тесть вперил в него испытующий взгляд: ведь недаром же старик был судьею! Но Роже, собравшись с силами, сохранил присутствие духа и выдержал этот инквизиторский взгляд, не опустил глаз. Хотя президент, в сущности, не любил свою дочь, ибо успел хорошо изучить ее нрав за те восемнадцать лет, что она прожила под его кровом, он привык подвергать людей допросам и, казалось, ничего не имел бы против, если б в его собственной семье обнаружилось небольшое уголовное преступление. Однако на сей раз ему не пришлось заняться судебным разбирательством, да и как было угадать даже столь опытному жрецу Фемиды, что задумал и совершил этот расторопный шевалье д’Анлялем, который к тому же не выказывал никаких притязаний на возможное наследство.

И потому метр Буто вместе с Роже скорбел по поводу постигшей их обоих утраты, но скорбел он, надо сказать, весьма умеренно; время от времени он по-прежнему обедал у своего зятя, и они сошлись теперь даже еще ближе. Это обстоятельство привело к тому, что окружающие восхищались силой супружеской любви шевалье, который и после смерти жены сохранил столь трогательную привязанность к ее отцу.

Такое дружество продолжалось месяца три, словно бы в назидание всем тем, кто мог его наблюдать. Но в одно прекрасное утро метр Буто вступил в яростный спор с каким-то ходатаем по делам, который посмел ему слишком уж дерзко перечить; достопочтенный президент легко впадал в гнев, шея у него была толстая и короткая, он упал, сраженный апоплексическим ударом, и скончался, даже не приходя в чувство; надо признаться, это событие не слишком огорчило Роже, не в обиду будь сказано лучшим зятьям на свете, ибо, окажись они хотя бы на сутки в шкуре шевалье д’Ангилема, они бы поняли, что и самый превосходный тесть может превратиться в надоедливого собеседника.

При первом же известии о несчастном случае горничная, прослужившая у метра Буто целых пятнадцать лет, кинулась к шевалье. Он тут же поехал к тестю, но, как мы уже говорили, почтенный президент так и не пришел в себя.

Вскрыли завещание. Метр Буто оставил триста тысяч ливров своему зятю, пятьдесят тысяч ливров — своей горничной, мадемуазель Фаншон, и около ста тысяч ливров он отказал богоугодным заведениям и храмам на дела благочестия.

Что же касается наличных денег, то о них не было и речи: в доме не нашлось даже мелкой монеты. Мадемуазель Фаншон во всем любила порядок.

Метр Буто был погребен со всеми почестями, приличествующими его положению в обществе. Его похоронили на кладбище Пер-Лашез, которое уже в те времена стало престижным.

Сто тысяч экю, завещанные ему тестем, привели шевалье в замешательство: деньги эти тяготили его. Ведь наследство по праву принадлежало Сильвандир. Но как было вручить ей эту сумму? В том-то и заключалось вся трудность. К тому же, получив такие деньги, Сильвандир могла выкупить себя и возвратиться во Францию, а при одной этой мысли шевалье содрогался.

Тем не менее он решил постоянно держать при себе эту сумму в процентных бумагах.

Перейдем теперь от метра Буто, с которым мы решили покончить разом, к маркизу де Кретте, с которым мы, слава Богу, отнюдь еще не покончили.

Если у метра Буто подозрения были еще только в зародыше, то у Кретте они, можно сказать, расцвели пышным цветом; но он был, что встречается весьма редко, человеком одновременно и светским и деликатным; к тому же он любил Роже как брата. Вот почему маркиз ни разу не спросил своего друга о жене, он только сказал ему, как бы невзначай и мимоходом:

— Кстати, мой дорогой, ты ведь знаешь, что я давно собирался свести счеты с этим Руаянкуром.

— Знаю, — ответил Роже.

— Так вот, памятуя о том, что ты далеко, я один отправился в Утрехт, дабы встретиться с ним; там, прямо на людях, я грубо наступил ему на ногу и таким образом принудил его наконец драться.

— А дальше?.. — спросил шевалье.

— А дальше я нанес этому щеголю легкий удар шпагой и пропорол ему живот.

— Стало быть, ты убил его?

— Нет, не совсем; он теперь в руках знаменитого хирурга, однако рана у него серьезная, и я не уверен, переживет ли он зиму; а посему не слишком огорчайся, ежели в один прекрасный день ты узнаешь, что он отправился в мир иной.

И действительно, однажды в "Голландской газете", в рубрике "Известий из Амстердама" от марта 1714 года появилось следующее сообщение:

"Маркиз де Руаянкур скончался нынешним утром от последствий раны, полученной им на охоте. Этот французский дворянин прибыл в нашу страну восемь месяцев назад: он был облечен по указу его христианнейшего величества чрезвычайной миссией".

— Выходит, есть все-таки Бог, защищающий порядочных людей, — прошептал Роже, — и этот, милосердный Бог избавляет меня поочередно от всех моих гонителей. Но, как справедливо гласит пословица, "Помогай себе сам, и Бог поможет тебе".

Кретте сам принес своему другу газету с извещением о смерти маркиза де Руаянкура.

— Ну вот мы и рассчитались за твое заточение, — сказал он, когда шевалье прочитал приведенные выше строки. — Я занялся одним, а ты, ты занялся…

При этих словах Роже так побледнел, что Кретте разом умолк, потом протянул шевалье руку и сказал:

— Прости меня, Роже, но я не выпытываю твоих тайн, помни только одно: коли тайны эти таковы, что могут когда-нибудь навлечь на тебя беду, ты и в будущем найдешь у меня поддержку, как уже находил ее в прошлом.

Шевалье крепко пожал руку друга, тяжко вздохнул, но ничего не сказал.

И маркиз понял, что дело обстоит весьма серьезно.

Вот почему Кретте вновь прибегнул к своему излюбленному совету: прежде всего развлечься! Вот почему Кретте, считавший, что лучше всего мужчину может развлечь любовница, предложил Роже взять себе в подруги мадемуазель Пуссет. Это было тем более легко осуществить, что она в то время была с Шастелю, который перед тем из-за сердечной раны также нуждался в утешении.

Однако Роже ответил, что его рану таким способом не вылечить.

И Кретте понял, что надо все предоставить времени. Между тем время шло, а меланхолия шевалье не только не проходила, но, напротив, усиливалась. Тоща Кретте и его друзья решили, что надо время от времени, вопреки воле самого Роже, доставлять ему кое-какие развлечения; но это почти всегда приводило отнюдь не к тем результатам, на какие рассчитывал маркиз.

Однажды д’Эрбиньи пригласил д’Ангилема прокатиться верхом в Сен-Клу: виконт был уверен, что уныние, в котором пребывает шевалье, вызвано смертью жены, и увидя, что мимо них в коляске проехала красивая женщина, воскликнул:

— Взгляни-ка, эта дама удивительно похожа на бедняжку Сильвандир!

Повернувшись, чтобы поглядеть, какое впечатление произвели на Роже эти слова, д’Эрбиньи увидел, что шевалье обеими руками вцепился в луку седла, волосы у него встали дыбом, глаза чуть не вылезли из орбит и он побледнел как смерть.

"До чего ж он любил эту женщину! — подумал виконт, покачав головой. — Нет, его дело гиблое, он никогда не излечится".

И он поспешил отвезти шевалье домой; Роже вернулся к себе ни жив ни мертв.

В другой раз д’Ангилем, д’Эрбиньи, Кретте и Шастелю обедали вчетвером. Затем Шастелю пригласил своих друзей в театр "Комеди Франсез", где он часто бывал с тех пор, как вступил в связь с мадемуазель Пуссет. Кретте и д’Эрбиньи ухватились за это предложение, надеясь, что спектакль развлечет Роже, а тот принял его, не подозревая о том, что ждет его в театре.

В тот вечер давали "Федру", которая только еще входила в моду, и "Господина де Пурсоньяка" — эта комедия, как и в наше время, вызывала уже и тогда необычайное веселье у публики. Шевалье, как обычно, был погружен в свои мысли, он слушал "Федру", но ничего не слышал; он слегка повеселел и заулыбался только во время представления комедии; но тут наступил черед сцены, где два адвоката поют свою песенку злосчастному супругу из Лимузена, обвиненному в том, что у него две жены:

Да, многоженство — грех ужасный,

И петлей наказуем он.

И вот эта сцена, которая неизменно вызывает у зрителей неудержимое веселье, произвела на шевалье д’Ангилема совсем обратное действие. Он издал несколько невнятных восклицаний, которые его друзья сперва приняли за смех, потом откинулся назад и упал без чувств на руки де Кретте.

Его отвезли домой, он был в жару и всю ночь бредил.

Кретте озаботился удалить всех из комнаты своего друга и сам бодрствовал у его ложа.

На следующий день маркиз, казалось, был столь же встревожен, как и сам шевалье. Роже вскоре оправился от перенесенного кризиса, но по-прежнему оставался печален, и печаль его с каждым днем все усиливалась.

XXIX

О ТОМ, КАК ПЕРСИДСКИЙ ПОСОЛ МЕХМЕТ-РИЗА-БЕГ ПРИБЫЛ В ПАРИЖ,

ДАБЫ ОТ ИМЕНИ СВОЕГО ПОВЕЛИТЕЛЯ ВЫРАЗИТЬ ГЛУБОЧАЙШЕЕ УВАЖЕНИЕ ЛЮДОВИКУ XIV,

И О ТОМ, КАК ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМ ПОСЧИТАЛ НЕОБХОДИМЫМ НАНЕСТИ ВИЗИТ ЭТОМУ ИМЕНИТОМУ САНОВНИКУ

Шевалье день ото дня становился все печальнее, потому что время мчалось с ужасающей быстротою и от года, в течение которого соблюдается траур, оставалось уже всего три месяца.

Как помнит читатель, Роже, строго говоря, ничего не обещал Констанс; но было совершенно очевидно, что она и не нуждалась в его особых обещаниях, ибо полагала, что их брачный союз как бы уже предрешен. когда Роже просил ее покинуть монастырь, девушка согласилась вернуться в мир при молчаливом условии, что она станет его женою; впрочем, все окружающие были того же мнения: так думали виконт де Безри и его супруга, барон и баронесса д’Ангилем, их соседи и соседки — словом, все те, кто знал о былой любви Роже и Констанс, а теперь услышал о новых обязательствах, принятых на себя молодыми людьми.

К тому же, и об этом уместно напомнить, Роже и сам любил Констанс еще сильнее, чем прежде. Через день он получал письма от дорогой ему девушки, каждое такое письмо было для него новой страницей из книги ее сердца и сулило ему невообразимое блаженство. Положение у шевалье было ужасное: страх сковывал его, а любовь властно толкала вперед. В брачном союзе с Констанс он видел как бы две ипостаси: одна обещала счастье, другая грозила гибелью.

Раз двадцать Роже уже готов был поехать в Ангилем и во всем признаться отцу и Констанс, но добрый гений удержал его от этого, подобно тому как у Гомера Минерва удерживала Ахилла.

Окружающие буквально осаждали его, и, доведенный до крайности, совсем потеряв голову, шевалье, протянув еще полгода, согласился на то, чтобы свадьба состоялась в декабре 1714 года; однако затем он сказался больным, уповая, что за это время, быть может, умрет, и наконец назначил последний срок — февраль 1715 года.

Констанс принимала все его доводы, даже не вникая в их истинную причину, она соглашалась на все отсрочки с ангельской кротостью. К тому же за это время она потеряла мать, и для нее тоже наступила пора годового траура.

Было решено, что свадьбу сыграют в Париже; за неделю до торжественной церемонии барон и баронесса поселились в особняке д’Ангилема, а виконт де Безри и его дочь остановились в доме по-соседству, где Роже приготовил для них удобные апартаменты.

В особняке д’Ангилема все обновили: мебель, обивку, ковры, картины, все, вплоть до зеркал. Роже казалось кощунством допустить, чтобы Констанс пользовалась хотя бы каким-нибудь предметом, который прежде принадлежал Сильвандир.

Как помнит читатель, шевалье отдал матери большую часть драгоценностей, унаследованных им после виконта де Бузнуа. Теперь баронесса подарила их своей новой невестке.

Надо сказать, что предстоящая женитьба шевалье д’Ангилема вызвала шумный отклик в свете. Все только и говорили что о ней да о прибытии персидского посла Мехмет-Риза-Бега, который как раз в это время приехал в столицу и привез дары, присланные его повелителем Людовику XIV. Дамы ездили посмотреть на заморского посла по вечерам, а мужчины — по утрам.

Скажем несколько слов об этом необычном персонаже: хотя он и появляется в самом конце нашего повествования, но тем не менее заслуживает особого упоминания.

Мехмет-Риза-Бег, как мы уже говорили, был в ту пору человеком, который наряду с шевалье д’Ашилемом привлекал к себе наибольший интерес в столице. Однако с присущей нам скромностью, каковую мы уже столько раз доказывали на протяжении этой как нельзя более достоверной истории, следует признать, что если шевалье вызывал интерес к своей особе только в определенных кругах парижского общества, то Мехмет-Риза-Бегом интересовались во всей Франции.

В самом деле, после того как в 807 году Абдаллах прибыл во главе посольства, которое повелитель Персии Аарон направил к Карлу Великому, императору Запада, и привез в дар от своего владыки королю франков живого слона, на коего все глазели как на великое чудо, последующие наши монархи ни разу еще не принимали послов из страны "Тысячи и одной ночи". И вот в середине 1714 года распространили слух, будто персидский шах Хусейн, внук великого Сефи и сын султана Сулеймана, побуждаемый докатившимися до его столицы Исфахана слухами о редких достоинствах великого короля Людовика XIV, решил направить к нему посла с дарами. Новость эта, поначалу еще не проверенная, судя по всему, необыкновенно льстила гордости завоевателя Фландрии; можно было подумать, что Небо, напоминавшее французскому монарху о ничтожестве земного величия, вдруг захотело немного потешить его тщеславие: все вскоре узнали, что Мехмет-Риза-Бег высадился в Марселе.

Для Версаля прибытие заморского посла имело немаловажное значение. Старый король, которого постоянно донимали окружавшие его бастарды, которого Божья десница покарала, отняв у него детей и внуков, с каждым днем становился все мрачнее, так что сама госпожа де Ментенон, дама весьма изобретательная и ловкая, жаловалась своим приближенным на то, что она взвалила на свои плечи непосильное бремя, стараясь постоянно развлекать самого угрюмого человека не только во Франции и Наварре, но и во всей Европе.

Таким образом, как видит читатель, Мехмет-Риза-Бег прибыл как нельзя более кстати, дабы гальванизировать, по распространенному в наши дни выражению, великую гробницу, именуемую Версалем, и живого мертвеца, именуемого великим монархом Людовиком XIV.

Вот почему нашлись люди, потихоньку говорившие, будто Мехмет-Риза-Бег не столько посланник великого шаха Хусейна, сколько посланник некоронованной королевы Франции — госпожи де Ментенон.

Как бы то ни было и от чьего бы имени ни прибыл во Францию Мехмет-Риза-Бег, его принимали с самыми высокими почестями. Едва стало известно, что он высадился в Марселе, Людовик XIV послал ему навстречу г-на де Сент-Олона, своего посла при дворе короля Марокко; таким образом все почести, полагающиеся чрезвычайным посланникам, были оказаны Мехмету-Риза-Бегу, который прибыл в Шарантон 26 января, въехал в столицу 7 февраля и 19-го числа того же месяца удостоился торжественной аудиенции у Людовика XIV.

Как мы уже упоминали, приезд персидского посла стал величайшим событием тех дней: в Париже только и разговора было что о его роскоши, о его странностях и о том беспокойстве, какое его причуды и прихоти приносили барону де Бретейлю: именно ему Людовик XIV поручил заботиться об этом чрезвычайном после и особо важном сановнике, которого направил к французскому королю его царственный собрат, шах персидский.

Вполне естественно, что, повидав Версаль и Париж, виконт де Безри и его дочь пожелали повидать и персидского посла.

Шевалье буквально расцветал по мере того, как приближался день свадьбы, суливший ему счастье, и он не счел возможным отказать своей невесте в столь скромной просьбе.

Венчание должно было происходить в полдень, а так как нет ничего более скучного для новобрачных, чем самый день свадьбы, когда они вынуждены принимать поздравления от родных и друзей, то было решено, что между брачной церемонией и свадебным обедом молодожены нанесут визит вышеозначенному послу.

Свадьба Констанс и Роже была назначена на 26 февраля. Шевалье столько размышлял об этом торжественном для всех и грозном для него дне, что в конце концов если не позабыл об опасности, связанной с его вторым браком, то нашел в себе силы некоторое время о ней не думать.

Одним словом, он вел себя как человек, который поставил свою жизнь на карту и понимает, что в любую минуту может погибнуть, но решил, пока суд да дело, как можно веселее прожить те дни, какие ему еще отпущены судьбою.

В тот знаменательный день Роже с самого утра не сводил глаз с Констанс: любуясь ею, он радовался и забывал о всех своих невзгодах.

После венчания, происходившего в церкви святого Рока, Констанс повезли домой переодеться, а шевалье и маркиз де Кретте направились в особняк, служивший резиденцией для посланников: там остановился Мехмет-Риза-Бег. Мужчины, как мы уже упоминали, приезжали туда с визитом по утрам, а женщины — во вторую половину дня.

Маркиз де Кретте был знаком с бароном де Бретейлем и получил у него пригласительные билеты.

Эти билеты открыли друзьям доступ к его превосходительству персидскому послу. В приемной уже толпились посетители; попадая в гостиную, они проходили по четыре человека в ряд перед послом, а он сидел на циновке посреди комнаты и с важным видом кивал шествовавшим мимо него визитерам. По мере того как посетители приближались, слуга возглашал их имена.

Маркиз де Кретте и шевалье д’Ангилем в свой черед вошли в гостиную.

В эту минуту Мехмет-Риза-Бег курил, вернее сказать, стоявшая перед ним на коленях рабыня подносила огонь к его трубке.

Роже обратил внимание на то, что рабыня эта, хотя он видел ее только со спины, прекрасно сложена.

Оба дворянина, уже сделавшие четыре шага в гостиной, остановились как вкопанные и посмотрели друг на друга; смертельно побледнев, они застыли на месте, будто голова рабыни, подобно голове Медузы, превратила их в мраморные изваяния; затем, после мгновенного замешательства, они взялись за руки и, пятясь, вышли из залы, даже не успев толком разглядеть посла.

— Роже! Какое необыкновенное сходство! — пробормотал маркиз, когда они очутились в приемной.

— Кретте, тут вовсе не сходство, — ответил шевалье. — Это Сильвандир своею собственной персоной, и я погиб!

И Роже в нескольких словах рассказал маркизу о том, что Когда слуга произнес имена маркиза де Кретте и шевалье д’Ангилема, посол сделал невольное движение, а рабыня по-вешсь.

произошло в Марселе. Впрочем, шевалье сообщил другу не слишком много нового: ночью в бреду он почти полностью выдал свою тайну.

— Ну тоща тебе надобно бежать, и немедля! — воскликнул Кретте. — Собери-ка побыстрее все золото и все бриллианты, какие найдутся дома, и уезжай во Фландрию, в Голландию, в Англию… Хоть на край света, но только уезжай!

Шевалье не трогался с места.

— Но как случилось, что она прибыла сюда с этой скотиной-послом? — спросил Кретте.

— Кто может постичь предначертания Господни? — мрачно отозвался д’Ангилем.

— Полно! Полно! — вскричал маркиз, увлекая шевалье за собою. — Обойдемся без богословия. Нельзя терять ни минуты, пошли за почтовыми лошадьми, садись в карету и — в путь!

— Как? Уехать без Констанс? Никогда! Ни за что!

— Друг мой, знаешь ли ты, что тебе грозит?

— Знаю: смерть! Но что мне смерть, пусть только она придет не сегодня, а завтра!

— Позволь тебе заметить, что ты городишь чепуху. Завтра, мой милый, тебе еще меньше захочется умирать, чем сегодня. Надо жить, черт побери! И жить долго. А потому уезжай нынче же, сию минуту! Ты мне только скажи, куда поедешь, и завтра, нет, еще сегодня вечером я отправлю вслед за тобой Констанс; если понадобится, я сам привезу ее туда, где ты будешь, ну а оказавшись вместе, вы и думать забудете о персидском после, о Сильвандир, вы забудете обо всем на свете.

— Нет, Кретте, нет! Оставь меня! Ты теперь и сам видишь, что я приношу несчастье.

— Ну, коли ты теряешь голову, шевалье, это и на самом деле становится невыносимо! Неужели ты хочешь стать посмешищем для всей Франции? Ты этого хочешь?.. Черт побери! Вспомни-ка о виселице господина де Пурсоньяка. Кстати, вот, стало быть, почему…

— Увы, друг мой, да.

— Бедный Роже! Но повторяю, шевалье, тебе надо принять решение! Ведь король не любит шутить, когда дело касается нравов! Вспомни о Фор-л’Евеке, о Бастилии, о Шалоне-сюр-Сон! Ты пятнадцать месяцев пробыл в темнице только за то, что был недостаточно внимателен к жене. Что же тебя ожидает за то, что ты продал ее в рабство?

За разговором они не заметили, как очутились у особняка д’Ангилема. Констанс уже уехала со своими подругами и баронессой, чтобы, в свою очередь, увидеть посла.

Кретте воспользовался этим и опять принялся уговаривать своего друга поскорее уехать. У Роже нашлось дома около тридцати тысяч франков наличными и тысяч на двести бриллиантов: этого было более чем достаточно на первый случай. Он почти совсем уже согласился бежать, как вдруг дамы возвратились. Двери особняка, где остановился посол, по одному из многочисленных капризов Риза-Бега были внезапно заперты и прием посетителей отложен до пяти часов вечера.

Увидев Констанс, шевалье понял, что не в силах ни бежать, ни сознаться во всем. Между тем объявили, что обед подан. Роже машинально последовал за гостями и сел за стол; он был сильно озабочен, и все обратили на это внимание.

Однако в день свадьбы у новобрачного столько всевозможных забот, а голова его занята такими непривычными мыслями, что никто не проявляет нескромности и не допытывается, о чем именно он размышляет; однако только Констанс время от времени с тревогой поглядывала на мужа, а сам д’Ангилем и де Кретте при малейшем шуме вздрагивали и смотрели на дверь.

Но вот наконец подали десерт; шевалье и маркиз стали понемногу успокаиваться. Роже нежно улыбался жене, и его улыбка возвращала ее к жизни. Кретте с непринужденностью, свойственной лишь истинным аристократом, с очаровательной непринужденностью, которую в наши дни сохранили только немногие, рассказывал анекдоты, какие ныне уже никто не отваживается рассказывать. Внезапно дверь в столовую отворилась, вошел какой-то негритенок и с мрачным видом спросил барона д’Ангилема.

Господин д’Ангилем-старший стал было подниматься с места, но Роже, поняв, что спрашивают его, знаком попросил отца оставаться на месте и, побледнев как смерть, последовал за негритенком.

Шевалье спустился по лестнице не решившись задать ни одного вопроса мальчику. Впрочем, если бы у него оставалось хоть малейшее сомнение, то оно тут же исчезло бы. Роже увидел посреди двора двухместный экипаж, в нем сидела молодая рабыня, которую он утром сразу узнал, что и произвело на него тоща ужасное впечатление.

Рабыня жестом пригласила шевалье подняться в карету и занять место напротив нее.

Роже безмолвно подчинился и сел на переднее сиденье. Негритенок закрыл за ним дверцу экипажа. Бывшие супруги остались с глазу на глаз.

— Наконец-то я снова вижу вас, дорогой Роже, — проговорила Сильвандир. — Клянусь Богом, мне удалось это не без труда!

Шевалье поклонился.

— Кажется вы меня нынче не ждали? — продолжала Сильвандир.

Она явно наслаждалась замешательством Роже и вела себя как кошка, которая играет с мышью, прежде чем проглотить ее.

— Признаюсь, не ждал, — с трудом проговорил шевалье.

— Вы, разумеется, полагали, что я в Константинополе, в Каире или, на худой конец, в Триполи; но я так люблю вас, друг мой, что не могла дольше сносить разлуку и поспешно ухватилась за первую же представившуюся мне возможность возвратиться в Европу.

— Это очень мило с вашей стороны, — пролепетал Роже.

— И как я вознаграждена за свою любовь?! Я приезжаю в Париж, расспрашиваю о вас, и мне говорят, будто вы собираетесь жениться на другой, будто сегодня, именно сегодня, вы вступаете в новый брак. Но вы же знаете, неблагодарный, как я ревнива!

От каждого слова Сильвандир несчастного Роже бросало в холод; после минутного молчания, показавшегося ему вечностью, ибо молодая женщина неотступно сверлила его глазами, он спросил:

— Но чего вы от меня хотите?

— Прежде всего я хотела бы знать, сколько вы за меня получили, чтобы прибавить эту сумму к небольшому счету, который я собираюсь вам предъявить.

— Клянусь, я считал себя вправе продать особу, упрятавшую меня в тюрьму.

— Следовало поступить с вами еще хуже, негодный! — проговорила Сильвандир самым ласковым тоном.

— То есть убить меня? Не так ли? Ах, поверьте, сударыня, сделав это, вы оказали бы мне большую услугу.

— Ну, довольно, шутки в сторону, — сказала Сильвандир, — поговорим о делах.

— Извольте, — ответил шевалье. — Но только, клянусь вам, я вовсе не шучу и меньше всего на свете расположен шутить. Поэтому говорите и вы серьезно, я вас слушаю.

— Роже, вам, разумеется, невдомек, что вы, сами того не подозревая, составили мое счастье, — продолжала Сильвандир. — Я встретила Мехмет-Риза-Бега, понравилась ему, и он на мне женился.

— Как?! — вскричал Роже, перед которым блеснул луч надежды. — Стало быть, и вы вступили в брак?

— Да, но на магометанский лад; там подобный брак — дело обычное, но здесь, во Франции, он считается недействительным. Вот и получается, что у меня по-прежнему только один муж, в то время как у вас — две жены. Ну а ведь вы, мой дражайший супруг, конечно знаете, что многоженство…

— Да, да, знаю, — перебил ее шевалье.

— Стало быть, вы попались, теперь вы полностью в моей власти; недаром я, как понимаете, дождалась, пока совершится ваш новый брак, и при любых обстоятельствах, если бы вы даже не проявили учтивости и не нанесли мне визита нынче утром, я бы сама нанесла вам визит нынче вечером.

— Значит, вы решили меня погубить? — воскликнул Роже.

— Да вы с ума сошли! Чего ради мне вас губить? Нет, нет, милый Роже, прежде всего я хочу, чтобы вы вернули мне сто тысяч экю, которые вам достались после кончины моего несчастного отца.

— О, это вполне справедливо! — вскричал Роже. — Деньги эти у меня дома, они в процентных бумагах, и я готов тотчас же их вам вручить.

Шевалье приподнялся, собираясь выйти из экипажа и отправиться за бумажником.

Но Сильвандир остановила его.

— Погодите, погодите, — сказала она. — Это еще не все, так дешево вы не отделаетесь.

— Я жду, — сказал шевалье.

— Кроме того, мне следует получить еще сто тысяч экю — мое приданое.

— Ваше приданое?! Да вы же прекрасно знаете, что я этих денег в глаза не видал!

— Я знаю только одно: такая сумма упомянута в нашем брачном контракте, и я не могу ущемить интересы моего второго мужа, лишив его этих денег, тем более что его поведение, согласитесь сами, выгодно отличается от вашего, ибо вы меня продали, а он купил.

— Ну что ж, — проговорил Роже, — так и быть, я отдам вам и эти сто тысяч экю…

— Затем… — продолжала Сильвандир.

— Как?! Вы еще чего-то требуете? — вскричал Роже.

— Конечно! Я требую денег, которые вы получили, продав меня. Какого черта, дражайший Роже! Хоть я и не была совершеннолетней, но была уже достаточно самостоятельной и могла бы сама получить эту сумму. И не спорьте, пожалуйста, как-никак я дочь юриста.

— Даю вам честное слово, — сказал шевалье, — что я не получил за вас не единого су и даже… и даже, не в обиду вам будь сказано, сам еще приплатил пятьсот пистолей.

— То, что вы мне сейчас открыли сударь, не слишком-то любезно с вашей стороны, — жеманно проговорила Сильвандир, — но вы человек чести, и, раз уж вы даете мне слово, я вам верю; стало быть, с вашего позволения, всего с вас причитается шестьсот тысяч ливров.

— Когда вам угодно их получить? — осведомился шевалье.

— Мне очень хотелось бы, — вдруг объявила Сильвандир, оставив вопрос Роже без ответа, — мне очень хотелось бы не беседовать с вами во дворе, а войти в дом и попросить славного Бретона доложить обо мне в дверях гостиной… Кстати, он все еще служит у вас?..

Шевалье утвердительно кивнул головой.

— … и попросить славного Бретона доложить о приезде госпожи д’Ангилем. Я не прочь полюбоваться, какой у вас будет растерянный вид, когда вы окажетесь в обществе обеих своих жен, турок вы эдакий! Но я предпочла удовлетворение иного рода. Как я уже сказала, вы мне сперва дадите шестьсот тысяч ливров, а там поглядим.

— Куда я должен доставить эту сумму? — спросил Роже.

— В посольство, — ответила Сильвандир. — Спросите там любимую рабыню его превосходительства Мехмет-Риза-Бега, я сразу пойму, что это вы, и тотчас же выйду.

— А когда вы желаете получить деньги? — осведомился шевалье повторяя вопрос, который так и остался без ответа.

— Через два часа.

— Через два часа! — воскликнул Роже. — Да вы уж лучше потребуйте, чтобы я пустил себе пулю в лоб! Как, по-вашему, могу я достать сто тысяч экю за два часа?

— У вас есть бриллианты, продайте их; у вас есть друзья, пошарьте у них в кошельках. Мне очень жаль, что приходится быть такой требовательной, мой милый Роже, но мы спешно уезжаем. Его превосходительство Мехмет-Риза-Бег и задержался-то лишь по моей настойчивой просьбе: я просила его дождаться, пока сыграют вашу свадьбу.

— Через два часа! Через два часа! — опять вскричал шевалье. — Но это невозможно! Подождите хотя бы до утра.

— Я не стану ждать ни одной лишней минуты.

— Тогда поступайте так, как вам будет угодно.

— Как мне будет угодно? Господи, чего уж проще! Я войду в наш особняк, поднимусь к нам в спальню, лягу в постель и стану ждать вас. Ангола, — продолжала Сильвандир, повернувшись к негритенку и делая вид, будто собирается выйти из экипажа, — откройте дверцу, я хочу сойти.

Негритенок протянул было руку к дверце, но Роже остановил Сильвандир.

— Вы только подумайте о последствиях!

— О последствиях следует думать вам. Мехмет купил меня на Востоке как рабыню. Так вот, полагаю, что во Франции такая сделка не имеет силы и тут у него нет никаких прав на меня. А потом, ведь продали-то меня вы, и вам не к лицу упрекать меня за то, что произошло, пока я была во власти купившего меня человека.

— Однако, сударыня…

— Послушайте, — перебила Сильвандир, — я сказала, что даю вам два часа, а я никогда не меняю своих решений и по-прежнему настаиваю на этом сроке. Но если через два часа… слушайте меня внимательно…

— О, я ловлю каждое ваше слово, — со вздохом пробормотал шевалье.

— Если через два часа шестьсот тысяч ливров не будут доставлены в особняк посла…

— Что тоща? — с тревогой спросил шевалье.

— Тоща, мой милый Роже, — ответила Сильвандир, — ждите меня и приготовьтесь к тому, что ваш слуга доложит о приезде госпожи д’Ангилем, а вслед за тем появлюсь в гостиной и я сама.

Произнеся эти слова, Сильвандир с обворожительной улыбкой грациозно кивнула мужу, негритенок по знаку своей госпожи открыл дверцу экипажа и выпустил шевалье.

Карета тронулась и покатила к воротам; высунув голову из оконца, Сильвандир приветственно махала рукой д’Ангилему.

XXX

О ТОМ, КАК МАРКИЗ ДЕ КРЕТТЕ УЛАЖИВАЛ ДЕЛА ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМА, И О ТОМ, КАК НАША ПОВЕСТЬ ПРИШЛА К СОВЕРШЕННО НЕОЖИДАННОЙ РАЗВЯЗКЕ

Кретте ждал своего друга на нижней ступеньке лестницы.

— Ну что? — спросил маркиз.

— Друг мой, это она! — воскликнул шевалье.

— Я так и думал. Чего она хочет? Чего требует?

— Невозможного.

— И все же?

— Требует, чтобы ей доставили шестьсот тысяч ливров через два часа.

— Шестьсот тысяч ливров? Через два часа? — переспросил маркиз. — Прекрасно!

— Прекрасно? Что ты такое говоришь? Но ведь у меня дома всего триста тысяч, а если через два часа я не достану остальных трехсот тысяч, что никак невозможно…

— Если ты не достанешь остальных трехсот тысяч, что она сделает?

— Она явится сюда и потребует, чтобы доложили о приезде госпожи д’Ангилем.

— Она этого не сделает.

— Почему?

— Сам не знаю, но только, если бы она могла это сделать, то уже давно бы сделала.

— Ах, друг мой!

— Послушай, Роже, она требует у тебя денег, но не настаивает на своих правах, она прячется, и это неспроста.

— Да она вовсе не прячется, друг мой: она ведь сказала, что через два часа явится сюда и потребует доложить о ней как о моей жене.

— Знаю, и это весьма тревожно.

— Друг мой, лучше уж я пойду в свою комнату и пущу себе пулю в лоб!

— Ну это ты всегда успеешь, дай-ка я сперва попытаюсь что-нибудь предпринять.

— А что ты собираешься сделать?

— Пока еще толком не знаю, но попробую спасти тебя.

— Ах, друг мой, мой единственный друг, дорогой мой Кретте!.. — воскликнул Роже, бросаясь в объятия маркиза.

— Полно, полно, я все понимаю, — отвечал Кретте. — Но нам нельзя терять ни минуты, сейчас не время для излияний.

— Что я должен сделать? Я всецело полагаюсь на тебя, приказывай — я повинуюсь.

— Удержи приглашенных в гостиной: сейчас только половина девятого, и это не так трудно; приободрись немного, правда, я не хочу требовать от тебя невозможного, мой бедный Роже. И смотри, чтобы никто не вошел в гостиную, минуя Бретона.

— Я поставлю его на страже у дверей.

— А теперь давай сюда триста тысяч ливров, они ведь у тебя в процентных бумагах. Неси сюда все драгоценности и все наличные деньги. Я поеду к своему нотариусу и вытрясу его кошелек. Черт побери, мы наскребем нужную сумму!

— Да, да, Кретте, собери эту сумму, продай все, только спаси меня!

Шевалье поднялся к себе в комнату вместе с маркизом и отдал ему процентные бумаги, потом они прошли в комнату Констанс, и Роже взял там бриллианты, которые подарил жене. После этого Кретте сел в свой экипаж — его уже успели заложить — и умчался во весь опор.

Роже вернулся в гостиную, по совету маркиза он старался держать себя как можно спокойнее и веселее.

Тем временем Кретте заехал домой и взял все деньги, какие там нашлись, — двадцать пять тысяч ливров; оттуда он направился к своему нотариусу, и тот дал ему еще пятьдесят тысяч. Эти деньги вместе с процентными бумагами и тридцатью тысячами ливров наличными, которые ему вручил Роже, а также с бриллиантами, стоившими по описи около двухсот тысяч, составили требуемую сумму в шестьсот тысяч ливров.

На все это ушло более полутора часов. Времени терять было нельзя.

Выйдя от нотариуса, Кретте приказал везти себя в особняк, где остановился персидский посол.

Пять минут спустя он уже был у дверей особняка.

Маркиз поднялся по лестнице. Часы приема были изменены, и навстречу ему спускались женщины.

Он увидел мадемуазель Пуссет: она только что побывала у посла и теперь шла к своей карете, громко смеясь.

Кретте хотел было уклониться от встречи с нею, боясь потерять драгоценные минуты. Но это ему не удалось, мадемуазель Пуссет сама заметила маркиза и бросилась к нему в объятия, захлебываясь от смеха.

— Что с вами? Что произошло? — спросил Кретте. — Почему вы смеетесь, душенька?

— Ах, дорогой маркиз! — воскликнула актриса. — Произошло нечто неслыханное, невероятное, неправдоподобное, непостижимое, немыслимое!..

"Господи Боже! — прошептал Кретте. — Не узнала ли она, часом, Сильвандир?"

— Такое бывает только в романах, в волшебных сказках или же в сказках "Тысячи и одной ночи". Если вам рассказать, вы даже не поверите.

— Поверю, поверю! — вскричал Кретте. — Непременно поверю. Только говорите поскорее, прелестница, я очень тороплюсь.

— Вы тоже идете к послу?

— Да.

— Тоща хорошенько вглядитесь в его лицо, смотрите на него в упор, как я сейчас смотрю на вас! Мысленно представьте его себе без бороды и без усов, а завтра утром приходите ко мне, сегодня я вам больше ничего не скажу. А еще лучше, любезный маркиз, приходите нынче вечером, если это вам больше по душе, — прибавила молодая женщина, выразительно пожимая ему руку и ласково улыбаясь.

— Как! — воскликнул Кретте. — Я должен внимательно вглядеться в лицо посла, смотреть на него в упор, мысленно представить его себе без бороды и без усов… Пуссет, душенька, моя обожаемая крошка, вы, часом, не знаете персидского посла?

— Знаю ли я его?! Да так же хорошо, как вас, как д’Эрбиньи, как Шастелю… как могла бы знать вашего друга д’Ангилема, если бы он не был таким букой…

— Пуссет, дитя мое! — взмолился маркиз. — Ты можешь спасти мне жизнь!..

— Спасти вам жизнь, маркиз?

— Нет, вернее сказать, не мне, а моему лучшему другу, но это одно и то же… Речь идет о д’Ангилеме.

— А что я должна для этого сделать?

— Кто он, этот посол? Как его зовут, Пуссет, как его зовут? Скажи, и я обещаю тебе двадцать тысяч ливров и благосклонность самого красивого дворянина в Париже! Я 24-1) обещаю это тебе от его имени, а если он не заплатит, я сам заплачу. Пуссет, дружочек, как имя посла?

— Ах, как не стыдно! Вы полагаете, что льщусь на интересы, маркиз? Нет, вы заслуживаете…

— Пуссет, его имя! И я буду у тебя нынче в полночь с двадцатью тысячами ливров, жди меня!

— Ну ладно, только… только вы мне все равно не поверите.

— Да говори же, говори! Я всегда верю тому, что говорят мне женщины.

— Это…

— Ты меня уморишь, Пуссет!

— Так вот, это — Индиец.

— Какой еще индиец?

— Да вы его знаете: мой желтолицый любовник.

— Противник д’Ангилема? Тот, кто тягался с ним? Афгано?! — вскричал маркиз.

— Он самый.

— Пуссет, душенька, дай я тебя расцелую!

И маркиз сжал молодую женщину в своих объятиях, нимало не заботясь о том, что на них смотрят люди, которые продолжали выходить из покоев посла.

— А ты не ошибаешься? — спросил Кретте, ибо он все еще не мог поверить в такую удачу.

— Говорю вам, я сразу его узнала, хотя он отрастил бороду, покрасил зубы в черный цвет, а ногти — в красный и хоть он изо всех сил притворялся, будто не узнает меня… Вот чудовище!.. Ах, маркиз, маркиз, до чего ж все мужчины неблагодарны!

— Милая моя Пуссет, — отвечал Кретте. — Я докажу вам, что это не так. В полночь я буду у вас, так что, пожалуйста, не ужинайте без меня.

— А если приедет Шастелю?

— Скажите ему, что у вас разболелась голова.

— Как у вас все просто получается, любезный маркиз! — воскликнула мадемуазель Пуссет, изо всех сил стараясь покраснеть.

— Ну, не так ловко, как у вас, моя Венера! Я это отлично знаю и потому всецело полагаюсь на вашу сообразительность. До свидания, Пуссет, и если только вы сказали мне правду, то оказали такую услугу, о которой я в жизни не забуду.

Мадемуазель Пуссет села в свою карету, а маркиз стал подниматься по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступенек. У дверей в покои посла его остановил какой-то негритенок.

— Что вам угодно? — спросил он маркиза. — Его превосходительство сегодня больше не принимает посетителей.

— Да, но я хочу видеть вовсе не его превосходительство, — ответил Кретте, — мне нужна любимая рабыня посла.

— Стало быть вы пришли…

— По поручению шевалье д’Ангилема.

— В таком случае пожалуйте сюда.

И негритенок проводил Кретте в убранную в восточном вкусе комнату, потом он оставил маркиза одного, сказав, что пойдет предупредить особу, которую посетитель желает видеть.

И действительно, минут через пять в комнату вошла Сильвандир.

— Ах, это вы, маркиз, — проговорила она, — я как чувствовала, что буду иметь удовольствие снова вас увидеть. И предчувствие не обмануло меня. Шестьсот тысяч ливров с вами?

— Нет, — резко ответил маркиз.

— Тоща зачем вы сюда пожаловали?

— Чтобы побеседовать с вашим господином, его превосходительством Мехмет-Риза-Бегом.

— А могу ли я осведомиться, от чьего имени вы явились, милостивый государь? — насмешливо спросила Сильвандир.

— От имени господина Вуайе д’Аржансона, генерал-лейтенанта полиции Французского королевства.

Сильвандир побледнела; Кретте заметил, какое впечатление произвели на нее эти слова.

— Его превосходительство не может вас сейчас принять: он уже лег.

— Ну что ж, — продолжал Кретте, — пойду поищу кого-нибудь, кто заставит его подняться.

— Погодите, сударь! — воскликнула Сильвандир. — Я пойду узнаю, нельзя ли вам все же повидать его превосходительство.

— Прошу прощения, сударыня, — сказал маркиз, — но у меня есть веские резоны войти к послу вместе с вами. В противном случае…

И Кретте сделал шаг к двери.

— Пойдемте, — пригласила его Сильвандир.

И она отворила дверь в коридор.

Маркиз последовал за молодой женщиной; они вошли в гостиную; посол с важным видом сидел на циновке, изображая вельможу, что выглядело весьма смехотворно.

— Обождите, — сказала Сильвандир, — я сейчас приглашу переводчика.

— Это ни к чему, — отрезал Кретте.

— Как, маркиз, неужели вы говорите по-персидски?

— Нет, но его превосходительство будет столь любезен, что побеседует со мною по-французски.

— Но он не знает нашего языка.

— Вы так полагаете? — усмехнулся маркиз.

Он подошел к послу и, ударив его по плечу, сказал:

— Дорогой господин Афгано, надеюсь, вы будете столь любезны и ради меня соблаговолите припомнить, что владеете французским языком.

Посол беспокойно заерзал на циновке, оперся на локоть и, побледнев, уставился на маркиза.

— О-ля-ля! — воскликнул Кретте. — Милостивый государь, когда бы я только мог предположить, что встреча со старым знакомым так на вас подействует, я бы попросил эту милую даму заранее вас предуведомить.

— Что вам угодно, сударь? — спросил Индиец.

— Ну вот видите, — обратился Кретте к Сильвандир, — я же говорил вам, что его превосходительство сделает для меня исключение! Я хочу, дражайший господин Афгано, — продолжал маркиз, поворачиваясь к мнимому послу, — я хочу предупредить вас: его величество король, которого вы морочите, уже через час будет знать, что он обманут вами. Вот чего я хочу.

Индиец побледнел и схватился за кинжал.

— Полно, полно, драгоценнейший господин Афгано, — невозмутимо продолжал маркиз, — прошу вас, только без трагедий, это ни к чему не приведет. Предупреждаю вас, верный мне человек знает все, и если через час я не вернусь после свидания с вами, он тут же отправится в Версаль. Но пусть вас это не останавливает, любезный друг: если вам угодно, убейте меня! Ведь я так и не сумел прославиться, а такого рода гибель сулит мне бессмертие. Маркиз де Кретте заколот его превосходительством Мехмет-Риза-Бегом, чрезвычайным послом высокочтимого повелителя Персии!.. Черт побери! Да я буду просто счастлив! Ах, вот как! Вы, кажется, убираете свое оружие? И настроены теперь более мирно? Ну что ж, так и быть, я человек покладистый и всегда готов идти навстречу своему ближнему. Поговорим о делах.

Посол поднялся, подошел к двери и запер ее на задвижку.

— Да, я все хорошо понимаю, — продолжал маркиз, — вы купили эту прелестную особу и превосходно поступили, ибо она и в самом деле очаровательна; вы познакомились с нею ближе, что вполне естественно, и тоща обнаружилось, что у вас у обоих есть все основания быть недовольными нашим бедным шевалье д’Ангилемом. И тоща вы сказали друг другу: "Мы оба горим ненавистью к одному и тому же человеку, станем же мстить ему вместе". Тем временем вы прослышали, что во Франции просто не знают, чем бы еще позабавить короля, а так как вы человек с воображением, то вы и придумали это посольство. Браво, мой милый, браво! Ваша затея сулила множество выгод: вы получали возможность прикарманить те дары, какие его христианнейшее величество король Франции по доброте своей вручит вам в обмен на те безделки, которые вы привезли ему от имени своего повелителя, из-за чего тот по вашей милости прослывет скрягой. А наша прелестная дама подумала: "Я заставлю д’Ангилема вернуть мне наследство, доставшееся ему после смерти моего отца, и потребую у него свое приданое". Ваше первое желание вполне справедливо, а вот второе — уже вовсе несправедливо, ибо вы, сударыня, не принесли мужу никакого приданого. Порешив на этом, вы оба приехали в Париж, а случай помог вам даже сверх всяких ожиданий. Вы узнали, что шевалье д'Ангилем собирается жениться, и дождались, пока брак его был заключен. когда все совершилось и уже ничего нельзя было изменить, вы тотчас принялись разрабатывать золотую жилу, оказавшуюся у вас под ногами. Прежде всего вы решили вытянуть из д’Ангилема шестьсот тысяч ливров, играя на его страхе перед петлей, которая грозит всякому двоеженцу. Но это еще не все: после этого требования последовало бы другое, после первого вымогательства последовало бы второе, и вы бы припеваючи прожили всю свою жизнь под сенью сей благословенной виселицы, обирая шевалье, так что мало-помалу все наследство виконта де Бузнуа перешло бы в руки господина Афгано… Мне кажется, я попал в самую жилку, не так ли, сударь? Не так ли, сударыня? — продолжал маркиз, переводя свой взгляд, в котором светилась и насмешка и угроза, с Афгано на Сильвандир. — Какого черта! Ведь всякий француз себе на уме, как говаривал Буало-Депрео, которого вы, сударыня, должно быть, читали в юности!

Сильвандир и Афгано были совершенно раздавлены, они опустили головы, точно преступники перед судьей.

— А теперь, — снова заговорил Кретте, — посмотрим правде прямо в глаза: шевалье д’Ангилема могут повесить как двоеженца, господина Афгано могут четвертовать за неслыханный обман и мошенничество, а госпожу Сильвандир могут упрятать в Сен-Лазар как особу легкого поведения. И потому обсудим все спокойно. Вы, дражайший господин Афгано, получили от короля Франции миллион или около того. А для вас, драгоценнейшая Сильвандир, вот в этом бумажнике лежат триста тысяч ливров — наследство вашего отца. Кроме того, господин Индиец, у вас, если не ошибаюсь, еще около двух миллионов собственных средств. Все вместе, коли я верно считаю, составляет три миллиона триста тысяч ливров; деньги это немалые, и, располагая такой круглой суммой, вы можете отправиться в Триполи, Константинополь, Каир, Исфахан, Пекин — словом, куда угодно, и повсюду будете жить в роскоши. Я против этого ничего не имею.

— Господин маркиз, — сказал Афгано, — клянусь вам, я завтра же уеду.

— Минуту! Минуту! Разумеется, вы уедете, и это отвечает моему желанию. Однако уедете вы при соблюдении двух небольших условий, о которых я вам сейчас скажу.

— Говорите, милостивый государь, я вас слушаю.

— Вы, сударь, поклянетесь, что вашей ноги больше никогда не будет в Париже.

— Клянусь.

— Я вам верю: страх, который вы испытываете перед разоблачением, — верная порука тому, что вы не нарушите своей клятвы; вот почему я и не потребую иной гарантии, кроме вашего слова, я и так не сомневаюсь, что никогда больше вас не увижу.

Индиец поклонился.

— А вот с вами, сударыня, дело обстоит иначе, — продолжал Кретте. — Как только вы оба отсюда уедете, я буду лишен возможности доказать, что вы, сударь, — самозванец и обманщик, а вы, сударыня, — сообщница господина Афгано. А ведь может случиться, что в один прекрасный день вы расстанетесь друг с другом и вам, любезная Сильвандир, захочется возвратиться к своему супружескому очагу в доме шевалье д’Ангилема; для нас это было бы весьма стеснительно, ибо у этого очага есть место только для двоих. Вот почему я не могу положиться на одно ваше честное слово, сударыня; вам еще придется написать небольшое письмецо, которое я сам продиктую, и когда письмецо это будет у меня в руках, вы, сударыня, сможете уехать хотя бы на край света.

У Сильвандир вырвался негодующий возглас.

— Это совершенно необходимо, — отрезал маркиз. — Согласен, что это весьма неприятно: ехать с тем, чтобы диктовать свои условия, а вместо того быть вынужденной принимать условия других; однако это conditio sine qua non[24].

— А если я откажусь? — спросила Сильвандир.

— Тоща, выйдя отсюда, я отправлюсь к начальнику полиции, расскажу ему о небольшом мошенничестве, затеянном вами обоими, и через полчаса вы окажетесь в Бастилии.

— Но мы ведь не беззащитны, маркиз, — сказала Сильвандир, — мы прибыли сюда, предварительно приняв свои меры предосторожности. И у нас есть могущественные покровители.

— Речь, видимо, идет не о маркизе де Руаянкуре, ибо я имел честь насквозь проткнуть его шпагой; а потому, полагаю, вы изволите говорить об иезуитах.

— Возможно.

— Увы, дражайшая госпожа д’Ангилем! Хоть вы и частенько посещали этих господ, но знаете их еще плохо. Вы бросите тень на иезуитов, коли сошлетесь на них. А они не такие простаки и, не задумываясь, принесут вас в жертву.

— Это правда, сущая правда! — пробормотал Афгано.

— В таком случае, — проговорила Сильвандир, — выходит, я должна согласиться…

— …на то, чего требует господин де Кретте, моя дорогая, — подхватил Индиец. — Поверьте мне, так будет благоразумнее.

— А если я напишу это письмо, поклянетесь ли вы, что позволите нам спокойно уехать из Франции, захватив с собою все наши деньги, и не станете чинить нам никаких помех?

— Я, маркиз Альфонс де Кретте, клянусь вам в этом своей честью.

— Я готова, сударь, — сказала Сильвандир, присаживаясь к столу, где лежали бумага и перья и стояла чернильница. — Диктуйте, я пишу.

"Из Туниса, 11 октября 1713 года.

Господин д'Ангилем!

До меня дошли слухи, что Вы все еще убиваетесь и горько оплакиваете мою гибель. Не стоит: я жива; когда я упала в море, то притворилась, будто тону, чтобы таким способом освободиться от власти супруга, которого, несмотря на все внимание с его стороны, я так и не смогла полюбить, и оказаться наконец в объятиях человека, которого боготворила. Теперь, милостивый государь, я стала его женой; наш союз освящен совсем иными божескими и человеческими законами, и Вы меня никогда больше не увидите. Я умерла для всех, и прежде всего для Вас. А потому считайте себя с этой минуты вдовцом, человеком, совершенно свободным от брачных уз.

Будьте же счастливы, как счастлива я сама, — вот чего желает Вам на прощание та, что звалась некогда

Сильвандир д'Ангилем.

P.S. Письмо это вручит Вам надежный человек, которого мой муж посылает во Францию".

— Какую службу сослужит вам это письмо? — спросила Сильвандир, надписав и запечатав конверт и протягивая его маркизу.

— Вы это узнаете, сударыня, если когда-либо нарушите свое обещание и тем самым принудите нас прибегнуть к нему.

Поклонившись Афгано и Сильвандир, маркиз направился к двери, отворил ее и с порога громко возгласил, чтобы его слышали слуги:

— Ваше превосходительство, соблаговолите принять мои уверения в совершенном почтении!

Афгано даже не пошевелился: он все еще не в силах был прийти в себя после того, что произошло. Но Сильвандир последовала за Кретте.

— Маркиз, — едва слышно спросила она, проходя вместе с ним через приемную, — скажите мне чистосердечно: его жена хороша собой?

— Не так хороша, как вы, сударыня, — отвечал Кретте, — но любит она его гораздо больше.

— Что поделаешь! — воскликнула Сильвандир. — Мне так хотелось стать принцессой.

— Еще одно такое замужество, сударыня, — откликнулся маркиз, — и вы достигнете своей цели: ведь вы уже супруга посла.

Сильвандир испустила глубокий вздох и медленно возвратилась во внутренние покои особняка.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Маркиз де Кретте сел в свою карету, пустил лошадей вскачь и поспешил в особняк д’Ангилема.

Он застал Констанс в маленькой гостиной: она сидела там одна и горько плакала оттого, что муж ее так озабочен и угрюм.

— Роже полагал долгом чести, — шептала она, — сдержать данное мне слово, но, без сомнения, он больше не любит меня.

Когда Кретте отворил дверь, она подумала, что это пришел за нею Роже, быстро поднялась и поспешила ему навстречу, но, увидев, что это маркиз, снова упала в кресло.

Кретте понял, что происходит в душе несчастной молодой женщины; он подошел ближе и принялся утешать ее.

— Полно, полно, — сказал он, — вытрите свои прелестные глазки, дорогая Констанс, и вернемся в гостиную. Вот увидите: через четверть часа Роже преобразится, и в будущем он вас никогда больше не огорчит.

Он подал ей руку, и они направились в большую гостиную.

Послушный приказу, у двери стоял Бретон.

Маркиз де Кретте сделал ему знак подойти, слуга подчинился.

— Друг мой, — сказал маркиз, — распахни настежь двери и самым торжественным голосом доложи о приходе госпожи д’Ангилем.

У Бретона не было никаких оснований мешать жене и ближайшему другу своего хозяина войти в гостиную, он послушался, распахнул дверь и, набрав побольше воздуха в легкие, громогласно возгласил столь грозное для шевалье имя:

— Госпожа д’Ангилем!

Роже в это время с трудом поддерживал беседу с д’Эрбиньи и виконтом де Безри в самом укромном уголке гостиной; при этих словах он почувствовал, что у него подкашиваются ноги, упал в кресло и закрыл лицо руками.

В гостиную, сияя улыбкой, вошла Констанс: маркиз де Кретте вел ее под руку.

Они подошли вплотную к шевалье; он слышал звук их шагов, но не решался поднять глаза, ему хотелось бы провалиться сквозь землю, и как можно глубже.

— Что с тобою, друг мой? — спросил Кретте, ударяя Роже по плечу, отчего тот задрожал всем телом. — Что с тобой? Ведь это же Констанс.

Шевалье поднял голову и с испугом посмотрел на маркиза.

— Кретте! Констанс! Это вы?! — вскричал он. — А я-то подумал… Простите меня!

— О чем ты подумал? Видишь, за тобой пришла госпожа д’Ангалем, а ты чего-то испугался, — проговорил Кретте, пожимая руку Роже и незаметно передавая ему при этом письмо Сильвандир. — Уже одиннадцать часов, шевалье, твоя жена устала, вам пора идти…

— Да, да! — воскликнул Роже. — Хоть на край света, если понадобится.

— Нет, зачем же так далеко, — возразил маркиз. — Теперь это уже ни к чему.

Пока молодожены шли через гостиную, направляясь в свои покои, Кретте сказал, обращаясь к гостям:

— Да, вы еще не знаете последние новости: персидский посол уезжает завтра утром со своею свитой. Господа и дамы, я приглашаю вас посмотреть на этот отъезд — кортеж тронется в путь из Шайо.

— Нет, мы не пойдем, — сказала Констанс, отворяя дверь в спальню.

— Мы не пойдем, — подхватил Роже, затворяя за собой дверь.

На следующий день маркиз де Кретте сообщил своему другу о двух обещаниях, которые он дал от его имени мадемуазель Пуссет, причем первое из них он уже скрупулезно выполнил накануне, вручив актрисе двадцать тысяч ливров.

Шевалье был человеком чести и не мог допустить, чтобы его друг прослыл лжецом, а потому мы не сомневаемся, что в подходящее время и в подходящем месте второе обещание было выполнено с такой же обязательностью.

Излишне говорить, что еще до сих пор на Констанс и на Роже указывают как на образцовую супружескую чету, — разумеется, не в Париже, где назидательные примеры быстро забываются, а в Лоше и его окрестностях.

КОММЕНТАРИИ

"Женская война" ("La Guerre des Femmes") примыкает по содержанию к роману "Двадцать лет спустя". Собирая материалы к своей хронике "Людовик XIV и его век", Дюма познакомился с "Мемуарами г-на Л., государственного советника", которые были написаны, как он выяснил, Пьером Ленэ, близким к дому принцев Конде. Эти мемуары, содержащие описание гражданской войны, известной как "новая Фронда", или "женская война" (из-за того, что среди ее вдохновителей было много женщин), послужили основой для "Женской войны". События романа относятся к 1650 г.

Впервые роман печатался в 1844 г. из номера в номер в парижской газете "La Patrie" ("Родина").

Первая книжная публикация романа (в виде серии из четырех повестей, каждая из которых соответствует по объему и по названию его нынешним частям): Paris, L. de Potter, 1844–1846,8vo., 8 v.

Первые книжные издания на французском языке в виде единого произведения под общим названием "Женская война" — это пять бельгийских изданий 1845 г. и два французских: Paris, au bureau du Siecle, 1848, 4to.; Paris, Michel Levy Fibres, 1848, 12mo., 2 v.

В 1849 г. на основе романа была написана одноименная драма.

В настоящем издании перевод романа на русский язык сверен с оригиналом (Paris, Calmann-Levy); в тексте перевода Г.Адлером и Ф.Рябовым восстановлены многочисленные пропуски, имевшиеся в предыдущих публикациях.

9 …пронеслась гражданская война. — Имеется в виду Фронда — общественное движение во Франции в 1648–1653 гг. за ограничение королевской власти; вылилось в гражданскую войну и сопровождалось восстаниями крестьян и городской бедноты. В 1648–1649 гг. в Париже разыгрались события так называемой "парламентской", или "старой", Фронды — возглавленного парижским парламентом восстания буржуазии, недовольной налоговым гнетом, требовавшей проведения финансовых и административных реформ, и поддержанного народными массами столицы. Это движение описано Дюма в романе "Двадцать лет спустя". Действие в "Женской войне" разворачивается на фоне одного из эпизодов "новой Фронды", или "Фронды принцев", — восстания в 1650–1653 гг. вельмож, преследовавших в основном частные интересы, отстаивавших свои феодальные права полу самостоятельных владетелей, — и одного из сопутствовавших Фронде народных движений в крупном торговом центре Южной Франции, в городе Бордо.

10 Золотой телец — общеупотребительный символ богатства, власти денег. Это выражение ведет свое начало от библейской легенды о сделанном из золота тельце, которому древние иудеи поклонялись как 6oiy. Метр (или мэтр) — учитель, наставник, почтительное обращение к деятелям искусства, адвокатам и вообще выдающимся людям. Называя Бискарро метром, Дюма иронически указывает на его поварское мастерство. Одновременно здесь игра слов, так как "метр" означает также — господин, хозяин.

11 Мушкетон — ручное огнестрельное оружие облегченного веса.

12…берберийской лошади… — Берберийская (или варварийская) лошадь — ценная порода лошадей, разводимая в странах Северной Африки — в Алжире, Тунисе, Марокко, имевших с XVI в. название Берберия.

13 Экю — старинная французская монета, до 1601 г. чеканилась из золота, с 1641 г. — из серебра и стоила 3 ливра.

Лье — единица длины во Франции; сухопутное лье равняется 4,444 километра.

15 …как у покойного короля. — То есть Людовика ХГП (1601–1643), французского короля в 1610–1643 гг., отца Людовика XIV.

16 Эпернон, Бернар де Ногаре, герцог & (1592–1661) — французский военачальник; с начала 40-х гг. XVII в. губернатор Гиени.

18 Гиень — историческая область на юго-западе Франции с главным городом Бордо.

Мазарини, Джулио (1602–1661) — французский государственный деятель, по рождению итальянец, с 1643 г. — первый министр, кардинал; фаворит королевы Анны Австрийской; продолжал политику укрепления королевской власти, добился гегемонии Франции в Европе. Мазарини — герой романов "Двадцать лет спустя" и "Виконт де Бражелон, или Еще десять лет спустя".

…Мазарини воюет за королеву… — Имеется в виду французская королева Анна Австрийская (1601–1666), жена Людовика XIII и мать Людовика XIV, а во время его малолетства — регентша Франции. Анна Австрийская — героиня романов "Три мушкетера", "Двадцать лет спустя" и "Виконт де Бражелон".

…герцог дГЭпернон — за короля… — то есть за Людовика XIV (1638–1715), короля Франции с 1643 г. Людовик XIV Великий — герой романов "Двадцать лет спустя" и "Виконт де Бражелон".

Коадъютор — заместитель, исполняющий обязанности епископа во время его болезни. Здесь имеется в виду Жан Франсуа Поль де Гонди, кардинал Ретц (1614–1679), французский политический деятель, коадъютор парижского архиепископа с 1643 г.; один из вождей Фронды, во время которой неоднократно переходил с одной стороны на другую; оставил интересные мемуары. Кардинал Ретц — герой романа "Двадцать лет спустя".

Бофор, Франсуа де Бондом, герцог де (1616–1669) — побочный внук Генриха IV, один из вождей "Фронды принцев"; пользовался в Париже большой популярностью, за что был прозван "Королем рынков". Бофор — герой романов "Двадцать лет спустя" и "Виконт де Бражелон".

Монбазон, Мария Бретонская, герцогиня де (1612–1657) — французская аристократка, мачеха герцогини де Шеврез; была известна своими галантными похождениями и политическими интригами.

Ларошфуко, Франсуа VI, герцог де (1613–1680) — знаменитый французский писатель-моралист, автор книги "Максимы и моральные размышления", представляющие собой сборник изречений и афоризмов; активный участник Фронды, события и атмосферу которой изобразил в своих "Мемуарах" (1662 г.).

Лонгвиль, Анна Женевьева де Бурбон-Конде, герцогиня де (1619–1679) — одна из вдохновительниц "Фронды принцев".

Орлеанский, Жан Батист Гастон, герцог (1608–1660) — младший брат Людовика ХШ; участник Фронды, во время которой неоднократно переходил с одной стороны на другую.

Парламент — так во Франции в средние века назывались высшие суды, из которых каждый имел свой судебный округ. Здесь имеется в виду Парижский парламент, имевший наибольшее значение и обладавший некоторыми политическими правами, в частности, правом возражения против королевских указов и внесения их в свои книги (регистрации), без чего указы не могли иметь законной силы, а также отмены этих указов. В парламенте, кроме профессиональных юристов, по мере надобности заседали также принцы королевского дома и лица, принадлежавшие к высшей светской и духовной знати.

Конде, Луи де Бурбон, принц (1621–1686) — французский полководец, прозванный Великим Конде; одержал много побед в войнах середины и второй половины XVII в.; один из главарей "Фронды принцев"; после поражения Фронды сражался против Франции на стороне Испании.

19 …они очень похожи на товарищей Фальстафа… — Сэр Джон Фаль стаф — герой трагедии "Король Генрих IV" и комедии "Виндзорские проказницы" английского драматурга Уильяма Шекспира (1564–1616), хвастливый трус, балагур и пьяница. Здесь Ковиньяк имеет в виду шайку собутыльников и спутников Фальстафа, бродяг и разбойников.

Меркурий — древнегреческий Гермес; первоначально — античное божество, олицетворяющее могучие силы природы; затем — покровитель путешественников, купцов и торговли, вестник богов, глашатай верховного бога Зевса.

23 Соломон (X в. до н. э.) — царь народа израильского; при нем Израиль ско-Иудейское царство достигло наивысшего расцвета. Согласно библейской традиции, Соломон отличался необычайной мудростью, был автором нескольких книг Библии.

Буало — Никола Буало-Депрео (1636–1711), французский поэт, критик, теоретик литературы; в поэме "Поэтическое искусство" сформулировал основные эстетические принципы французского классицизма.

28 Эдип — герой древнегреческой мифологии, спасший город Фивы от сфинкса — крылатого чудовища с головой женщины и телом льва. Сфинкс предлагал людям загадку и пожирал тех, кто не мог разгадать ее. Эдип ответил на вопрос правильно, после чего чудовище бросилось со скалы в пропасть.

30 Феникс — в мифологии некоторых народов Древнего Востока чудесная птица, которая каждый раз после сожжения ее жрецами возрождалась из собственного пепла. Миф о фениксе, символе вечного обновления и воскресения, был широко распространен в средние века.

31 Навайль, Филипп, герцог де (1619–1684) — французский военачальник, маршал Франции; оставил интересные мемуары.

Нестор — персонаж "Илиады" и "Одиссеи" Гомера, один из греческих героев, осаждавших Трою; мудрый старец.

34 Триолет — стихотворение строго установленной формы: имеет восемь строк с двумя рифмами.

36…Уж не мальтийский ли вы рыцарь? — Мальтийскими рыцарями с XVI в. по месту их главной резиденции на острове Мальта в Средиземном море назывались члены военно-монашеского ордена святого Иоанна Иерусалимского. Орден был основан в Палестине в XI в. во время крестовых походов с целью обороны Гроба Господня и борьбы с мусульманами. Вступившие в орден рыцари, кроме обета борьбы с неверными, приносили также обеты целомудрия, бедности и послушания, над которыми в данном случае иронизирует Каноль.

38 Ландскнехты — в средние века наемная немецкая пехота.

Принцы — так во Франции в XVII в. назывались члены королевского дома и высшие аристократы, потомки независимых и полунезависимых владетелей различных областей страны.

39…сын неразлучного друга Генриха IV… — Имеется в виду Жан Луи де Ногаре, герцог д’Эпернон (1554–1642), французский военачальник и политический деятель. В данном случае у Дюма неточность: д’Эпернон был другом короля Генриха III и боролся против его преемника Генриха IV. Есть даже основание предполагать, что д’Эпернон участвовал в организации убийства Генриха IV.

Генрих IV (1553–1610) — король Франции в 1589–1610 гг.

Равальяк, Франсуа (1578–1610) — фанатик-католик, убивший в 1610 г. Генриха IV.

40 Пистоль — старинная испанская золотая монета XVI–XVIII вв.; обращалась также в ряде европейских стран. Во Франции по ее образцу с 1640 г. чеканилась монета достоинством в 10 ливров.

41 …купить роту… — Во французской армии в середине XVII в., кроме пожалований от короля и высших начальников, существовала еще система продажи воинских чинов и соответствующих им должностей. Такой порядок фактически превращал армейские подразделения в частную собственность командиров, являвшихся по сути дела предпринимателями, обязанными содержать свои части на собственный счет. В свою очередь, командиры получали доход от королевского жалования, продажи низших должностей и из сумм, выделяемых на вербовку солдат. Считая военную службу своим долгом и одновременно монополией, французское дворянство охотно покупало военные звания и даже соперничало в их приобретении.

Конти, Арман де Бурбон, принц де (1629-1666) — французский военачальник, политический деятель и писатель, брат принца Луи Конде, участник Фронды.

Венсен — замок-крепость в окрестностях Парижа; построен в XIV в., ныне вошел в черту города; первоначально был одной из королевских резиденций, в XVII в. стал государственной тюрьмой.

42 …лишалась будущего своего счастья, а может быть, и приобретенного состояния. — Здесь в оригинале игра слов: во французском языке понятия "счастье" и "состояние", "богатство" обозначаются одним словом "fortune".

43 …как Жеронт, которого выставляет господин Сирано де Бержерак в своих комедиях. — Жеронт — обычное имя отца или какого-нибудь важного и серьезного персонажа в старинных французских комедиях. Сирано де Бержерак, Савиньен де (1619–1655) — французский поэт и писатель, автор пародийных стихов, пьес, философских романов и политических памфлетов; первоначально примыкал к Фронде, но в 1651 г. изменил свое отношение к Мазарини и в своих произведениях оправдывал его политику. Русскому читателю известен главным образом по пьесе Э.Ростана "Сирано де Бержерак".

44 Саше — ароматическая подушечка, наполненная смесью твердых душистых веществ, которая кладется в белье для придания приятного запаха.

48 Мельере, Шарль, герцог де Ла (1602–1664) — французский военачальник, маршал Франции; во время Фронды сражался на стороне двора.

52 Шантийи — замок-дворец близ Парижа; построен в середине XVI в.; в XVII в. — владение принцев из дома Конде.

…герцогинь из дома Конде… — Конде — род принцев, принадлежащий к французскому королевскому дому Бурбонов; его представители играли большую роль в истории Франции XVI–XVIII вв.

…при похоронах его отца. — Имеется в виду Франсуа V, граф, с 1622 г. герцог де Ларошфуко (ум. в 1650 г.) — французский военачальник, отец герцога Франсуа VI Ларошфуко.

Буйон (Буйонский), Фредерик Морис, герцог де (1605–1652) — французский военачальник, участник Фронды.

Тюренн, Анри де Ла Тур & Овернь, виконт де (1611–1675) — знаменитый французский полководец, маршал Франции; первоначально сторонник Фронды, но в 1651 г. перешел на сторону королевского двора.

…Он сманит с королевской службы всю северную армию. — Здесь у Дюма неточность: Тюренн командовал в это время французской армией в Германии, то есть на восточной границе страны. Его попытка выступить со своими войсками на стороне Фронды окончилась неудачей: командиры этой армии, получив большие денежные суммы от двора, остались верными Анне Австрийской и Мазарини. Сам Тюренн вынужден был бежать в Нидерланды.

54 Шеврез, Мари де Роган-Монбазон, герцогиня де (1600–1679) — приближенная Анны Австрийской; участница нескольких заговоров против Ришелье и Мазарини и "Фронды принцев". Герцогиня де Шеврез — героиня романа "Двадцать лет спустя".

Герцог Энгиенский — титул старших сыновей принцев из дома Конде. Здесь имеется в виду Анри III, герцог Энгиенский (1643–1709), сын Великого Конде, с 1686 г. принц Конде; французский военачальник, участник войн Людовика XIV.

55 …При прежнем кардинале… — Имеется в виду Арман Жан дю Плесси, герцог де Ришелье (1585–1642), французский государственный деятель и писатель, кардинал; с 1624 г. первый министр Людовика XIII, фактический правитель государства; проводил политику усиления королевской власти.

…с голубой лентой… — то есть с лентой ордена Святого Духа, одного из высших французских орденов; носился на голубой шейной ленте.

58 …в битве при Корби.. — Имеется в виду осада и взятие в 1636 г. французскими войсками под командованием Людовика XIII крепости Корби в Нормандии, захваченной испанцами.

59 Коллиурское вино — алкогольный напиток из персиков, производимый в районе небольшого порта Коллиур на средиземно-морском побережье Франции.

…Из пяти чувств, данных ему доброй матерью-природой… — то есть зрения, обоняния, вкуса, слуха и осязания.

60 Анчоус (хамса) — мелкая морская рыба из семейства сельдей, обычно засаливаемая с перцем.

Медок — общее название красных вин, производимых из винограда, растущего на одноименном полуострове в окрестностях Бордо; эти вина обычно называются бордоскими.

Трюфеля — род грибов, съедобное плодовое тело которых развивается под землей.

Шамбертен — сорт красных столовых бургундских вин.

Ганимед — в древней мифологии сын царя Трои, прекраснейший из смертных; был похищен верховным богом Зевсом, который сделал его своим виночерпием. В искусстве Ганимед обычно изображался в виде красивого юноши.

Лан-де-ри-ри — припев ради рифмы, лишенный конкретного смысла, вроде "труля-ля".

…песенка вашего патрона… — то есть герцога Франсуа VI де Ларошфуко.

Ренус — латинское наименование реки Рейн.

62 Адонис — герой древнегреческой мифологии, прекрасный юноша, сын царя острова Крит, возлюбленный богини любви и красоты Афродиты; был убит на охоте кабаном. Адонис — символ умирающей и вечно воскресающей природы: сочувствуя горю Афродиты, боги разрешили ему полгода проводить с ней на земле, а полгода — в подземном царстве мертвых.

63…Меня зовут Луи, и я именинник двадцать пятого августа… — Здесь у Дюма неточность: д’Эпернона звали Бернар, Луи — имя его отца; день святого Луи отмечается 20 августа.

65…где…герцог прятался со своими сбирами. — Сбирами в средние века назывались низшие служители инквизиции, а также судебные и полицейские стражники.

Субретка — в комедиях XVII–XIX вв. бойкая, находчивая служанка, поверенная секретов своей госпожи.

66 Криспин и Маскариль — типы нахальных и плутоватых слуг в комедиях XVII–XVIII вв.

Луидор (луи, "золотой Людовика") — французская монета XVII–XVIII вв.

69 …При этом раблезианском заключении… — Рабле, Франсуа (1494–1553) — французский писатель, автор романа "Гаргантюа и Пантагрюэль", написанного в стиле гротеска и жизнелюбивой грубоватой иронии. Раблезианское — то есть в духе сочинений Рабле.

72 Селадон — имя пастушка из любовного романа французского писателя Оноре д’Юрфе (1568–1626) "Астрея"; в нарицательном смысле — влюбленный воздыхатель.

78 Атеп (греч.) — "аминь", то есть "истинно", "верно"; заключительное слово христианских молитв и проповедей.

…вступить в орден… — то есть сделаться монахом, стать членом одного из духовных объединений.

Меньшие братья (или Минимы) — ответвление католического монашеского ордена францисканцев, появившееся в XV веке.

79 Гомер — легендарный древнегреческий эпический поэт, странствующий певец, которому приписывается авторство "Илиады", "Одиссеи" и других произведений.

Цицерон, Марк Туллий (106-43 до н. э.) — древнеримский политический деятель, писатель и адвокат, знаменитый оратор, сторонник республиканского строя. Имя Цицерона стало нарицательным: образец красноречия.

Теология — систематизированное изложение вероучения, богословие.

Гус, Ян (1371–1415) — национальный герой чешского народа, идеолог чешской Реформации, вдохновитель движения против немецкого засилья и католической церкви; был сожжен по постановлению церковного собора.

Кармелиты — католический монашеский орден с очень строгим уставом, основанный в XII в.; название получил от горы Кармель в Палестине, где была, по преданию, основана его первая община.

…Как Адам из земного рая. — Согласно библейскому преданию, первый человек Адам и его жена Ева были изгнаны из рая за то, что отведали плодов познания добра и зла с заповедного дерева.

Пико делла Мирандола, Джованни (1463–1494) — итальянский философ-гуманист эпохи Возрождения.

Эразм Роттердамский (называл себя также Дезидерий; 1469–1536) — гуманист эпохи Возрождения, филолог и писатель.

Декарт (Картезий), Рене (1596–1650) — французский философ, математик, физик и физиолог.

Лонгвиль, Анри //, герцог де (1595–1663) — французский военачальник, участник Фронды; принадлежал к боковой линии угасшей в XVI в. французской королевской династии Валуа.

…Господин де Ранее основал орден траппистов… — Ранее, Доминик Арман Жан ле Бутилье де (1626–1700) — французский священник и теолог; в молодости вел разгульную жизнь, но затем стал строгим аскетом.

Орден траппистов — монашеский орден, основанный в 1636 г. в монастыре Ла Трапп во Франции (отсюда его название). Устав ордена отличался особой строгостью: монахи ходили без рубашек, скудно питались и соблюдали обет молчания. Здесь у Дюма неточность: орден траппистов не был основан Ранее, а лишь реформирован им в 1662 г., то есть уже после завершения действия романа "Женская война".

80 Дюнуа, Жан, граф (бастард Орлеанский; 1403–1468) — незаконный сын герцога Орлеанского, брата короля Карла VI; французский полководец, соратник Жанны д’Арк; прославился во время Столетней войны (1337–1457) против Англии.

Дюгеклен, Бертран (ок. 1320–1380) — знаменитый французский рыцарь и полководец, прославился во время Столетней войны; сыграл большую роль в развитии военного искусства в средние века. Дюгеклен — герой романа Дюма "Бастард де Молеон".

Баяр, Пьер де Террайль (1476–1524) — французский военачальник; прославлен современниками как образец мужества и благородства и прозван "рыцарем без страха и упрека".

Сфорца — итальянский род герцогов миланских, игравший большую роль в истории Италии в XV–XVI вв. Здесь, очевидно, имеется в виду основатель фамилии, кондотьер (предводитель наемного отряда) Муцио Аттендоло (по прозвищу Сфорца, 1369–1428) или его сын Франческо Сфорца (1401–1466), также кондотьер, затем герцог Миланский.

Плавт, Тит Макций (сер. III в. — ок. 184 до н. э.) — римский писатель, автор комедий.

"…ничто человеческое мне не чуждо". — Здесь у Дюма неточность: приводимый афоризм, ставший пословицей, принадлежит не Плавту, а римскому комедиографу Публию Теренцию (ок. 195–159 до н. э.) и взят из его пьесы "Самоистязатель" (акт I, сц. 1).

Эльбёф, Шарль //, герцог дГ (1596–1657) — один из участников Фронды; происходил из рода герцогов Лотарингских.

Мадемуазель Шарлотта де Шеврез — дочь герцогини де Шеврез. Согласно мемуарам Ларошфуко, Гонди одновременно ухаживал и за матерью и за дочерью.

81 Аббат — почетный титул настоятеля католического монастыря. Во Франции в XVII в. аббатами называли также молодых людей духовного звания. Аббаты, как и все католические священники, давали обет безбрачия и целомудрия.

Бруссель, Пьер — французский судебный деятель, советник парижского парламента, противник Мазарини. Арест Брусселя в 1648 г. послужил предлогом для начала событий Фронды (см. роман Дюма "Двадцать лет спустя").

Сегье, Пьер (1588–1672) — французский государственный деятель, канцлер, глава судебного ведомства во время царствования Людовика XIII и Людовика XIV.

84 Геркулес (Геракл) — величайший из героев древнегреческой мифологии, сын Зевса; прославился своей атлетической мощью и богатырскими подвигами. Из мифов о Геркулесе наиболее известен цикл сказаний о его двенадцати подвигах.

Пэр — звание представителей высшей аристократии, составлявших особую корпорацию и пользовавшихся многочисленными правами и преимуществами по сравнению с прочим дворянством.

89 Дон Кихот — рыцарь, герой романа "Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский" испанского писателя Мигеля де Сервантеса Сааведра (1547–1616). Это имя стало нарицательным для обозначения человека, чье благородство и жажда подвигов находятся в противоречии с действительностью.

90 Адре, Франсуа де Бомон, барон деЗ (1513–1587) — военачальник французских протестантов; был известен своей жестокостью.

Деньг — старинная мелкая французская монета достоинством в 1/240 часть ливра.

92 …Гораций притворился, что бежит… — Речь идет о легендарном эпизоде из истории Древнего Рима. Три брата-близнеца из римского патрицианского рода Горациев вступили в бой с тремя братьями Куриациями из соседнего с Римом города Альба-Лонга. После гибели своих братьев последний из Горациев обратился в притворное бегство и поодиночке убил своих противников, последовательно догонявших его.

…чтобы нас остановили! — Во французском языке глагол "arreter", употребленный здесь Дюма, имеет значение и "остановить", и "остановиться". Поэтому Помпей путает просьбу остановиться с приказанием задержать его и его спутника.

100 Карл Мартелл (ок. 688–741) — майордом, фактический правитель Франкского государства с 715 г.

103 …словно в лабиринте. — Лабиринт — в древнегреческой мифологии здание с запутанными ходами, откуда попавший в него человек не мог выйти самостоятельно; был построен царем Крита Миносом для содержания там чудовища Минотавра, получеловека-полубыка. Название лабиринта стало нарицательным для обозначения какого-нибудь строения или сложной жизненной ситуации,

…подобно Вергилиеву Орфею, обнял только воздух — Вергилий (Публий Вергилий Марон, 7СК19 до н. э.) — древнеримский поэт, автор сборника "Буколики", поэмы "Георгики" и героического эпоса "Энеида".

Орфей — в древнегреческой мифологии замечательный поэт, певец и музыкант. Прелесть искусства Орфея была настолько велика, что он проник в подземное царство теней и упросил очарованного его пением владыку отпустить обратно на землю свою умершую жену Эвридику. Разрешение было дано ему с условием, что, уводя тень жены, он ни разу не оглянется на нее. По дороге Орфей нарушил запрещение и обнял только ускользавшую тень жены.

Эпизод о сошествии Орфея в царство мертвых изложен в четвертой книге "Георгик".

106…"Клеопатры" господина де Кальпренеда… или "Великого Кира" мадемуазель де Скюдери. — Клеопатра (69–30 до н. э.) — последняя царица Древнего Египта (с 51 г. до н. э.); славилась своим умом и красотой; после завоевания ее страны римлянами покончила жизнь самоубийством. Здесь имеется в виду многотомный исторический роман французского писателя Готье де Коста, сеньора де ла Кальпренеда (1610–1663), вышедший в свет в 1647–1658 гг.

Кир II Великий (ум. в 530 до н. э.) — первый царь (с 558 до н. э.) Древней Персии из династии Ахеменидов. Здесь имеется в виду многотомный псевдоисторический роман "Артамен, или Великий Кир" французской писательницы Мадлен де Скюдери (1607–1701), вышедший в свет в 1649–1653 гг. В романе, где исторический фон служил средством для идеализированного изображения французской аристократии XVII в., нашли отражение события Фронды.

Лютня — старинный щипковый музыкальный инструмент восточного происхождения; известен с X в.; имел большое распространение в Европе в ХУ-ХУП вв.

…вдовствующая принцесса Конде… — Шарлотта Маргарита, урожденная де Монморанси (1594–1650), мать Великого Конде.

…победителя при Рокруа, Нёрдлингене и Лансе… — Здесь перечислены сражения Тридцатилетней войны, в которых участвовал принц Луи Конде. В сражении у города Рокруа в Северной Франции в 1643 г. французская армия под его командованием нанесла поражение войскам Испании.

В сражении при Нёрдлингене (Германия) в 1645 г. принц Конде одержал победу над баварской армией.

В сражении у города Ланс (Северная Франция) в 1648 г. войска принца Конде нанесли поражение испанской армии.

…принцесса Конде… — урожденная Клер Клемане де Майе-Брезе (1620–1694), племянница кардинала Ришелье, с 1641 г. жена Великого Конде; активная участница "Фронды принцев".

…считали… настоящей принцессой. — Семейство Майе-Брезе, к которому принадлежала упомянутая здесь принцесса Конде, не состояло в родстве с французским королевским домом и не имело право на титул принцев, поэтому Клер Клемане могла считаться принцессой только по мужу, но не по своему происхождению.

107 …у этого Фемистокла в чепце есть свой Мильтиад в юбке. — Фемистокл (ок. 525-ок. 460 до н. э.) — древнегреческий полководец и государственный деятель, вождь демократической группировки в Афинах; сыграл выдающуюся роль в отражении нашествия Персии и в превращении Афин в морскую державу.

Мильтиад Младший (ок. 550–489 до н. э.) — знаменитый полководец Древних Афин; участник отражения персидского нашествия. Победа, одержанная Мильтиадом над персами при Марафоне (490 г. до н. э.), вызвала зависть Фемистокла, который жаловался, что ему не дают спать почести, оказанные победителю.

Дуэнья — в средние века пожилая женщина, наблюдавшая за поведением молодой дворянки и повсюду ее сопровождавшая.

…был ранен при Ла-Рошели и убит при Фрейбурге. — Ла-Рошель — крепость и порт на атлантическом побережье Франции; в XVI–XVII вв. один из главных оплотов французских протестантов (гугенотов); в 1628 г. Ла-Рошель была взята после продолжительной осады королевской армией.

В сражении под городом Фрейбургом в Бадене в 1644 г. французские войска под командованием Конде и Тюренна нанесли поражение баварской армии.

…когда будут обнажены шпаги и отброшены ножны. — То есть открыто начаты военные действия. В средние века дуэлянты, обнажая шпаги перед поединком, одновременным движением отбрасывали ножны, чтобы они не мешали фехтованию.

108 Сент-Эньян (Франсуа де Бовилье, граф, впоследствии герцог де Сент-Эньян, ум. в 1679 г.) — французский военачальник; пользовался большим уважением при дворе; оставил переписку, имеющую большой познавательный интерес.

…когда они боятся Испанца… — Во время, описанное в романе, Франция находилась в войне с Испанией. "Испанцем" маркиза называет испанского короля Филиппа IV (1605–1665), правившего с 1621 г., то есть во время этой войны.

Ленэ, Пьер (ум. в 1671 г.) — французский юрист и историк, государственный советник, генеральный прокурор парламента Дижона, приближенный Великого Конде, участник Фронды; автор мемуаров.

112 Ливр — старинная французская серебряная монета.

113 …приедет Гурвиль от герцога де Ларошфуко. — По-видимому, имеется в виду Жан Эро Гурвиль (1625–1703) — французский политический и финансовый деятель и дипломат, секретарь, доверенное лицо и друг герцога Франсуа Ларошфуко; участник событий Фронды; впоследствии сотрудник суперинтенданта финансов Фуке; автор интересных мемуаров. Гурвиль — персонаж романа "Виконт де Бражелон".

Бланшфор, Шарль де Креки (1623–1687) — французский военачальник и дипломат; участник Фронды.

115 …видевшая стольких аристократов, попавших в тюрьмы или сложивших свои головы на эшафоте, потому что не хотели склонить их… — В своей борьбе против французской аристократии за упрочение централизованной власти и королевского абсолютизма Ришелье при поддержке Людовика XIII не останавливался перед самыми суровыми мерами. В период правления кардинала многие представители знати, включая членов королевского дома, были или казнены, или подверглись тюремному заключению, изгнанию.

…мой брат в заточении… — Здесь, наверное, имеется в виду деверь принцессы Конде, принц Конти (см. примеч. к с. 41).

…ваша дочь в изгнании. — Имеется в виду герцогиня де Лонгвиль, которая в 1650 г. вынуждена была бежать за границу.

… через тридцать два года смог увидеть ту самую камеру, в которой родился. — У Дюма здесь неточность: принц Луи Конде, о котором здесь идет речь, родился в Париже, а не в Венсене; во время действия романа "Женская война" ему было 29, а не 32 года.

…Ваш свекор…пророчески сказал… — Анри II де Бурбон, принц Конде (1588–1646) — французский военачальник, первоначально противник, затем сторонник политики Людовика ХШ и Ришелье.

116 …принцы Конде не испанцы и не умеют предавать… — Вдовствующая принцесса преувеличивает: ее муж Анри II Конде и сын Великий Конде в своей борьбе против французских королей переходили на испанскую службу и воевали против своей родной страны.

Приор Вандомский — Филипп де Бурбон (ум. в 1626 г.), незаконный сын Генриха IV; один из высших должностных лиц духовно-рыцарского Мальтийского ордена.

Орнано, Жан Батист, граф де Монтлор (1581–1626) — воспитатель и приближенный брата Людовика XIII герцога Гастона Орлеанского, маршал Франции; был заключен в тюрьму за участие в заговоре против Ришелье.

Пюилорен, Антуан Лааж, герцог де (ум. в 1635) — фаворит Гастона Орлеанского, участник его интриг против Ришелье.

Рамбуйе, Катрин де Вивонн, маркиза де(1588-1665) — хозяйка аристократического литературного салона в Париже, одного из центров дворянской культуры в Париже, оппозиции политике кардинала Ришелье. В период своего расцвета (1624–1648) салон Рамбуйе играл роль законодателя светских нравов и литературных вкусов.

120 Алебарда — широкий топор в форме полумесяца на длинном древке, заканчивавшемся копьем.

Пикардия — историческая область на севере Франции.

123 …исчезла, словно Ахилл, удалившийся в свою палатку. — Ахилл (Ахиллес) — герой "Илиады" Гомера, храбрейший из греческих героев, осаждавших Трою. Обиженный при разделе добычи, Ахиллес на некоторое время отказался сражаться и уединился в своем шатре.

…кого он… защитил против мятежников в Сен-Жермене. — Здесь имеется в виду один из эпизодов парламентской Фронды. В январе

1649 г. французский двор выехал из мятежного Парижа в замок-дворец Сен-Жермен близ города и королевские войска начали осаду столицы. Во главе этой армии стоял принц Конде, поддерживавший в этот момент Анну Австрийскую и Мазарини. В марте 1649 г. парижский парламент и буржуазия, испугавшись размаха народного движения и убедившись в ненадежности поддержки со стороны крупных вельмож, пришли к соглашению с правительством. Эти события описаны Дюма в романе "Двадцать лет спустя".

124 …коннетаблем Анн де Монморанси… — Коннетабль — главнокомандующий армией, одна из высших придворных должностей в феодальной Франции, упраздненная Ришелье в царствование Людовика XIII. Монморанси, Анн, герцог де (1493–1567) — французский военачальник и политический деятель, маршал Франции, коннетабль (с 1538 г.); фактический правитель государства при короле Генрихе II (в 1547–1559 гг.). Герцог Монморанси — герой романа "Две Дианы".

126 Халлали! — По-французски "Hallali" — охотничий клич, означающий скорую победу над оленем.

127 Аркебузиры — стрелки, вооруженные аркебузами, старинным ручным огнестрельным оружием, выстрел из которого производился при помощи горящего фитиля.

128 Амазонки — в древнегреческой мифологии народ женщин-воитель-ниц, живший по берегам Азовского моря или в Малой Азии. В переносном смысле амазонка — смелая, воинственная женщина, всадница.

130 Интендант — в королевской Франции чиновник высокого ранга, которому поручалось заведование какой-либо отраслью управления.

131 …был в осажденном Бельгарде. — Город Бельгард в Бургундии, один из центров фрондеров, был осажден и взят войсками Мазарини весной

1650 г.

133 Сен-Симон, Луи де Рувруа, герцог де (1675–1755) — французский политический деятель; оставил интересные мемуары, являющиеся ценным источником по истории Франции конца XVII — начала ХУП1 вв.

Мулена-ван, нюи — сорта красных столовых бургундских вин.

143 Шпалеры — настенные ковры или обивочные ткани с сюжетными рисунками.

…три золотые лилии, отличавшиеся от королевского герба лишь поясом в середине. — Лилия являлась геральдической эмблемой французских королей и помещалась в их гербе. Употребление этой эмблемы в отделке дворца указывает на принадлежность Конде к королевской фамилии.

Пояс — горизонтальная полоса, пересекающая щит герба.

152 Кариатида — в архитектуре вертикальная опора в форме человеческой фигуры, поддерживающая перекрытие.

154 Витри, Никола де (1581–1644) — маркиз, затем герцог, капитан гвардии Людовика XIII; в 1617 г. по приказанию короля застрелил Кончини (см. примеч. к с. 185), за что был награжден званием маршала Франции.

Люин, маркиз Шарль &Альбер, герцог де (1578–1621) — фаворит и министр Людовика XIII.

Гилю, Франсуа, граф де Коменж (ум. в 1663 г.) — капитан королевской гвардии, командир стражи Анны Австрийской. Граф де Коменж — герой романа "Двадцать лет спустя".

Миоссанс, Сезар Фебюс, графде (1614–1676) — французский военачальник, друг герцога Ларошфуко, во время Фронды однако поддерживавший Анну Австрийскую и Мазарини; в 1653 г. был награжден званием маршала Франции и принял фамилию д’Альбре.

157…какой-то…Ватель… — Здесь у Дюма анахронизм. Ватель служил метрдотелем у принца Конде позднее — в 60-х гг. XVII в.; в 1671 г. в Шантийи он заколол себя шпагой, увидев, что не привезли рыбу, заказанную для приглашенного туда Людовика XIV.

165 Шавиньи, Леон Бутилье, граф де (1608–1652) — французский государственный деятель и дипломат, государственный секретарь по ведомству иностранных дел; воспитанник, любимец и сотрудник Ришелье.

184…служил королю в городской гвардии… — То есть в организованных по городским кварталам отрядах зажиточных горожан. Эта "буржуазная гвардия", хорошо обученная и вооруженная, состоявшая под командованием королевских чиновников, выполняла военно-полицейские функции и использовалась главным образом для подавления народных выступлений.

Сере — французский термин для определения в средние века западно-европейского крепостного крестьянина, находившегося не только в поземельной, но и в личной зависимости от феодала.

185 "Пандекты" Юстиниана — главнейшая часть свода римского права, составленного при византийском императоре Юстиниане I (482 или 483–565) и опубликованного в 533 г.

…по случаю смерти маршала дГАнкра… — то есть Кончило Кончили (ум. в 1617 г.) — фаворита королевы Марии Медичи, фактического правителя Франции в 1610–1617 гг., убитого по приказанию Людовика ХП1. Кончили получил от королевы звание маршала, хотя не участвовал ни в одном сражении.

Ордонансы — во Франции в XII–XVIII вв. и в 1814–1830 гг. королевские указы, имевшие силу законов.

186 …взять вместо вас заместителя. — В данном случае у Дюма анахронизм: заместительство новобранцев возникло во французской армии в XIX в. после введения всеобщей воинской повинности. Тоща богатые люди, не желавшие проходить военную службу, получили право нанять вместо себя заместителя или внести государству соответствующую сумму для его найма.

187 …"Голубка из ковчега". — В названии обыгрывается библейская легенда о всемирном потопе, во время которого из всех людей в построенном по слову Бога ковчеге спасся только праведник Ной с семьей. Чтобы узнать, убывает ли вода с земли, Ной выпустил из ковчега голубя, который возвратился со свежим масличным листом. Таким образом Ной узнал, что потоп закончился.

188 Мушкет — средневековое крупнокалиберное ручное огнестрельное оружие с фитильным замком.

190 Василиск — мифическое животное (небольшой змей), упоминаемое в сочинениях некоторых древних и средневековых авторов. По преданию, был столь зол и страшен, что убивал одним своим взглядом.

191 …пытали при помощи испанских башмаков… — Испанские башмаки — средневековое орудие пытки в виде башмака с гвоздями внутри, которые при завинчивании вонзались в ногу пытаемого. Однако в данном случае у Дюма описана пытка при помощи шотландского сапога, когда ногу осужденного к пытке зажимали винтом между двумя досками, а между этими двумя досками и ногой загоняли молотком деревянные клинья.

195 …как сделал в древности Камилл с тем школьным учителем. — Как рассказывает в "Сравнительных жизнеописаниях" Плутарх ("Камилл", X), Фурий Камилл, римский военачальник, вторгся в 394 г. до н. э. в соседние с Римом земли племени фалисков и осадил город Фалерии. Учитель из этого города обманным путем привел всех своих учеников, желая их погубить, в римский лагерь. Пораженный его вероломством, Камилл велел раздеть негодяя донага, а детям раздать прутья и плети, чтобы они стегали изменника и гнали его назад в город.

196…королю английскому, который намеревался высадиться на берег

Шотландии, чтобы отвоевать свое королевство. — Имеется в виду один из эпизодов английской буржуазной революции XVII в. В начале лета 1650 г. сын свергнутого и казненного в 1649 г. короля Англии и Шотландии Карла I, назвавший себя после смерти отца Карлом U (1630–1685), высадился в Шотландии и был провозглашен королем этой страны. В 1651 г. он вторгся в Англию с целью установления там своей власти; однако шотландские войска были разгромлены, и Карл вынужден был бежать на континент. В 1654 г. Шотландия была присоединена к Англии. Реставрация Карла II на престоле обоих королевств состоялась только в 1660 г.

209 Аргус — в древнегреческой мифологии стоокий великан, символ звездного неба; в переносном смысле — бдительный страж; иногда употребляется иронически.

213 …Оно прославлено в Священном писании. — Барраба — французская форма имени преступника (в русской традиции — Варрава), осужденного на казнь одновременно с Христом, но помилованного по требованию иерусалимской черни, настроенной против Иисуса иудейскими первосвященниками. Эта легенда излагается в текстах евангелий, где рассказывается о страстях (страданиях) Господних — об аресте, суде и распятии Христа. Евангелия же входят в Священное писание Нового Завета — сборник священных сочинений христианства.

…Так вы гугенот? — Барраба узнает в Каноле протестанта, так как тот говорит о Писании и, следовательно, читал его. Между тем католик Барраба говорит о страстях Господних — то есть знает о них только понаслышке со слов католических священников. Дело в том, что в средние века Священное писание, использовавшееся католической церковью только на латинском языке, было недоступно для католиков-мирян и они не читали его. Протестантские же религиозные деятели осуществили переводы Писания на национальные живые языки, его чтение и изучение вошло в религиозное воспитание и жизненные обычаи их паствы.

Псалмы — древнееврейские религиозные песнопения, входящие в Псалтырь, одну из книг Библии, Священного писания христианства и иудаизма. Псалмы, как и вся Библия, были переведены протестантами на живые языки. Их хоровое исполнение во время богослужений стало формой участия протестантов-мирян в отправлении религиозного культа. Кроме того, псалмы часто читались и исполнялись протестантами в быту.

215 …селение находится у этих господ в вассальной зависимости. — То есть жители селения обязаны различными повинностями владельцам замка, своим сеньорам.

216 …покрыт эскарпами, контрэскарпами, гласисами и бастионами. — То есть различного рода укреплениями и фортификационными сооружениями. Эскарп — внутренний откос крепостного рва.

Контрэскарп — ближайший к противнику откос внешнего крепостного рва; использовался в качестве преграды против штурмов.

Гласис — пологая земельная насыпь перед наружным рвом крепости или полевого укрепления, служившая для улучшения условий обстрела и маскировки.

Бастион — пятиугольное долговременное укрепление, обычно возволившееся на углах крепостной ограды для обстрела местности впереди и вдоль стен и рвов перед ними.

Кордегардия — помещение, служащее для размещения военного караула, а также для содержания под стражей.

220 Бекингем, Джордж Вильерс, герцог (1592–1628) — английский государственный деятель, фаворит и министр королей Якова I и Карла I; возлюбленный Анны Австрийской. Бекингем — герой романа "Три мушкетера".

Равелин — вспомогательное, обычно треугольное, укрепление, возводившееся перед крепостным рвом между бастионами; служило для прикрытия стен от огня и атаки, а также для обстрела ближайших подступов к крепости и сосредоточения ее гарнизона перед вылазкой.

Каземат — здесь: помещение в закрытых укреплениях, защищающее людей и вооружение от огня противника.

Магазин — здесь: склад, помещение для хранения каких-либо запасов.

222 Сирены — в древнегреческой мифологии хищные полуптицы-полу-женщины, завлекавшие своим чудесным пением мореходов, которые становились их добычей. В переносном смысле сирена — обольстительная красавица.

224 …при осаде Монтобана… — Монтобан — город на юго-западе Франции, один из оплотов гугенотов; осенью 1621 г. успешно выдержал осаду королевских войск под началом Людовика XIII.

226 Сомюр — город в Западной Франции; во время Фронды безуспешно осаждался мятежниками под командованием герцога Ларошфуко.

Жарзе, Рене дю Плесси де Ларош-Пишемер, маркиз де (ум. в 1672 г.) — французский военачальник, капитан королевской гвардии, сторонник Мазарини; участник военных действий против фрондеров.

Клоринда — одна из героинь поэмы "Освобожденный Иерусалим" итальянского поэта Торквато Тассо (1544–1595); мусульманская амазонка.

Брадаманта — дева-воительница, героиня поэмы "Неистовый Роланд" итальянского поэта Лудовико Ариосто (1474–1533); ее имя стало нарицательным: женщина, отличающаяся красотой и воинской доблестью.

231 …написал в самом начале своих "Мемуаров"… — "Мемуары" Ларошфуко, в которых он правдиво и критически описал события и атмосферу Фронды, появились в свет в 1662 г. и являются ценным историческим источником и образцом классической французской прозы. В этой книге автор выступил как противник централизованной королевской власти и поборник старых феодальных привилегий аристократии. Однако нижеследующее рассуждение содержится не в "Мемуарах" Ларошфуко, а в его небольшом сочинении "Портрет герцога Ларошфуко, им самим написанный" (1659 г.).

233 Дофин — титул наследника престола в королевской Франции с середины XIV в. до 1830 г.

244 …при Тиберии вдова одного из знаменитейших римлян, великодушная Агриппина, когда преследования отняли у нее супруга ее. Германика… — Тиберий (Тиберий Юлий Цезарь, 42 до н. э. — 37 н. э.) — римский император (14–37) под именем Тиберия Цезаря Августа; последние годы его правления ознаменовались жестокими преследованиями лиц, казавшихся императору подозрительными.

Агриппина Старшая (ум. в 33 г.) — родственница Тиберия; возглавляла придворную оппозицию; была сослана и покончила с собой, отказавшись от пищи.

Германик Цезарь (15 до н. э. — 19 н. э.) — древнеримский полководец, племянник Тиберия; возбудил его подозрение своими военными и дипломатическими успехами и популярностью среди солдат; внезапная смерть Германика приписывалась современниками отравлению по наущению императора.

Брундизий (современное название — Бриндизи) — город и порт в Южной Италии, колония Древнего Рима.

Апулия, Кампания — области Древней Италии; в IV в. до н. э. были завоеваны Римом.

245 Пизон — Гней Кальпурний Пизон (I в. н. э.) — римский наместник Сирии; современники подозревали его в отравлении Германика.

Генеральный адвокат — во Франции в XVII-ХУШ в. помощник генерального прокурора парламента, член одной из его коллегий.

250 Крестовые походы — захватнические экспедиции западно-европейских феодалов на Ближний Восток и в Африку в XI–XIII вв., совершавшиеся под предлогом освобождения Гроба Господня в Иерусалиме от мусульман. Позднее крестовыми походами назывались также завоевания немецких рыцарей в Прибалтике и экспедиции против еретиков в Южной Франции, Чехии и др.

Гаро, Луис Мендес, граф де (1559–1661) — испанский дипломат, в конце 50-х гг. XVII в. вел переговоры о заключении мира между Испанией и Францией.

252 Роялист (от франц. roi — король) — монархист, приверженец короля и королевской власти.

253… когда дрались у Парижа… — Имеется в виду осада Парижа королевской армией в начале 1649 г. во время "парламентской" Фронды.

256 Купидон (древнегреческий Эрот) — одно из божеств любви в античной мифологии.

257 Карл IX (1550–1574) — король Франции в 1560–1574 гг.

264 Фальконет — легкое артиллерийское орудие XVI — начала XIX вв.; состоял на вооружении полевой (реже крепостной) и морской артиллерии.

269 Эспланада — открытое пространство между цитаделью крепости и городскими постройками.

271 Король Ивето — По-видимому, здесь у Дюма анахронизм: король Ивето, добродушный патриархальный владетель, любитель поспать и выпить, — персонаж сатирической песни французского поэта П.Ж.Беранже (1780–1857), появившейся в начале XIX в. Имя это происходит от легенды о сеньоре нормандского города Ивето, убитого франкским королем Хлотарем (VI в.) в церкви. Чтобы искупить свой грех, король даровал наследникам убитого титул "королей Ивето", удержанный ими до XVI в.

277 …Павел Эмилий был разбит при Каннах, Помпей — при Фар сале t а Атилла — при Шалоне. — Луций Эмилий Павел — древнеримский полководец и государственный деятель, консул в 216 г. до н. э.; во время второй Пунической войны (218–201 до н. э.) был одним из командующих римской армией, разгромленной карфагенским полководцем Ганнибалом (247/246-183 до н. э.) у города Канны в Южной Италии; погиб в этом сражении.

Гней Помпей (106^48 до н. э.), по прозвищу Великий, — древнеримский полководец и государственный деятель; боролся за власть над Римом против Юлия Цезаря; в 48 г. до н. э. был разбит им при Фарсале (в Греции) и вскоре после этого убит.

Аттила (ум. в 453 г.) — вождь 1уннов, кочевого народа из Центральной Азии, занявшего в IV в. территорию от Дона до Карпат. В 40-х гг. V в. гунны и союзные с ними кочевые племена совершили под предводительством Аттилы нашествие на Римскую империю, но в 451 г.

потерпели поражение в битве на Каталаунских полях близ города Шалон в Галлии (современный Шалон-сюр-Марн во Франции).

Александр Великий — Александр Македонский (356–323 до н. э.) — античный полководец и завоеватель.

281 …рожден вести жизнь патриархов. — То есть описанных в Библии благочестивых родоначальников народа израильского, жизнь которых отличалась первобытной простотой.

296 Семь греческих мудрецов — выдающиеся политические деятели и философы Древней Греции. Состав их в различных источниках варьируется и включает до 17 имен. Однако обычно в число семи мудрецов входят: Питтак из Мителены на острове Лесбосе (VII в. до н. э.), Клеовул (или Клеобул) из Линда на острове Родос, Солон Афинский (640/635 — ок. 559 до н. э.), Периандр из Коринфа (668–584 до н. э.), Хилон (или Хейлон) из Спарты, Фалес (или Фалет, Талес) из Милета (середина VII — начало VI вв. до н. э.), Биас (или Биант) из Приены в Карии.

Гораций Коклес — Публий Гораций, по прозвищу Коклес (Одноглазый), — легендарный герой Древнего Рима (VI в. до н. э.). По преданию, Коклес с двумя товарищами отражал атаки множества врагов, ожидая, пока отступающие римляне перейдут на другой берег реки. Когда римские воины отошли за реку и мост позади Коклеса был подожжен, он бросился в воду и благополучно переплыл к своему войску.

…с разрушением Трои, которую Улисс взял хитростью. — Троя — город-государство в Малой Азии, в XIII в. до н. э. была после длительной осады взята греками. События Троянской войны нашли широкое отражение в античной мифологии и литературе, особенно в "Илиаде" и "Одиссее" Гомера.

Согласно преданию, греки после десяти лет осады, отчаявшись взять Трою открытой силой, сделали вид, что отступили от стен города, оставив на месте своего лагеря огромного деревянного коня, в котором спрятались храбрейшие греческие герои. Специальный лазутчик убедил троянцев, что конь является священным сооружением, и уговорил ввезти его в крепость. Ночью греческие воины вышли из засады и впустили в Трою все войско.

Хитрость с троянским конем (название которого стало нарицательным) придумал Улисс (или Одиссей), один из храбрейших греческих воинов, мудрый и хитрый советчик, герой "Илиады" и "Одиссеи".

299 Сен-Мар, Анри Куаффье де Рюзе, маркиз де (1620–1642) — фаво рит Людовика XIII; был казнен за организацию заговора против Ришелье.

304 …принцессы австрийского дома. — Анна Австрийская происходила из династии Габсбургов, правивших в Австрии в ХШ-ХХ вв., в Испании — в XVI–XVII вв., в Чехии и Венгрии — в XVI–XX вв.

Мушкетеры — солдаты, вооруженные мушкетами. Здесь — королевские мушкетеры, в XVII–XVIII вв. часть французской гвардейской кавалерии, военная свита короля.

306 Франциск I (1494–1547) — король Франции в 1515–1547 гг.

Ретраншемент — в XVI–XIX вв. вспомогательное фортификационное сооружение в крепостях и полевых позициях.

313 Verba volant (полностью: "Verba volant, scripta manent") — "Слова уле тают, написанное остается"; латинское изречение XV в., соответствующее русской пословице "Что написано пером, того не вырубишь топором".

315 Гренадеры — солдаты, обученные бросанию ручных гранат; появились в европейских армиях в первой половине XVII в.; уже в конце этого столетия гренадеры составляли отборные подразделения, назначавшиеся в самые ответственные места боя.

316 Палисад — оборонительное фортификационное сооружение, частокол из заостренных бревен.

317 Коменж, Гастон, де — офицер французской королевской гвардии, племянник Гито (см. примеч. к с. 154); герой романа "Двадцать лет спустя*.

326 Каннибалы — людоеды; в переносном смысле — крайне жестокие, кровожадные люди.

329 …Я поступил, как Кориолан… — Гней Марций Кориолан (ум. в 486 г. до н. э.) — древнеримский военачальник и политический деятель; изгнанный в результате борьбы партий, перешел на сторону врагов Рима; герой трагедии У.Шекспира "Кориолан*.

Вольски — древнеиталийское племя, обитавшее в Центральной Италии; во второй половине IV в. до н. э. были покорены Римом.

330 Прикрытый путь — непростреливаемое с внешней стороны крепости пространство между крепостным рвом и гласисом.

341 Профос — в средние века должностное лицо, исполнявшее полицейские обязанности в войсках.

354…Ришелье отнял у меня город… — Герцог Буйонский принимал участие в заговоре Сен-Мара против Ришелье; арестованный, он был спасен от казни своей женой, которая пригрозила кардиналу, что в случае гибели мужа передаст испанцам его владение крепость Седан в Северной Франции. В результате герцог был освобожден, а Седан перешел в руки короля.

356…действовать… как Парижская коммуна 2 сентября. — Имеется в виду Парижская коммуна 1789–1794 гг. — орган парижского городского самоуправления во время Великой Французской революции. 2 сентября 1792 г. в Париже были получены тревожные известия с театра военных действий. В ответ Коммуна призвала народ к оружию и начала формирование добровольческих отрядов. Одновременно (2–5 сентября), возбужденные слухами о контрреволюционном заговоре в тюрьмах, народ и добровольцы провели массовые казни заключенных.

360 Бакалавр — в старину первая ученая степень в западно-европейских университетах.

Лиценциат — в средневековых университетах преподаватель, получивший право читать лекции до защиты докторской диссертации.

365 …дикими зверями, выпущенными на арену цирка… — Имеется в виду одно из развлечений в Древнем Риме: публичные бои гладиаторов с животными или травля хищниками первых христиан на арене цирка.

380 …вложили палец в рану. — То есть коснулись в разговоре самого чувствительного, беспокоящего пункта. Выражение получило свое начало от евангельской легенды об апостоле Фоме, который не хотел верить в воскресение Христа, пока не вложит своего пальца в его раны.

383 …так сделал Чезаре Борджа с доном Рамиро дГОрко… — Борджа, Чезаре (ок. 1476–1507) — итальянский политический деятель и полководец, с 1499 г. герцог Романьи (историческая область Италии); добивался объединения Италии под своей властью; в политике не пренебрегал никакими средствами, действуя путем предательства, подкупа и убийства. Чезаре Борджа — герой книги "Борджа* из сборника А.Дюма "Знаменитые преступления*.

Рамиро д’Орко — правитель города Чезена в Средней Италии; массовыми казнями подавил оппозицию своему повелителю, Чезаре Борджа, среди горожан; был четвертован, когда Чезаре Борджа понадобилось привлечь симпатии жителей на свою сторону.

384 Ахерон (Ахеронт) — в древнегреческой мифологии река в подземном царстве, через которую Харон перевозил на ладье души умерших; символ ужасов преисподней.

394 Оргон — один из главных персонажей комедии "Тартюф" французского драматурга и актера Мольера (настоящее имя Жан Батист Поклен; 1622–1673); тип человека легковерного, не замечающего действительности. В данном случае у Дюма анахронизм: "Тартюф" был поставлен только в 1664 и опубликован в 1669 г.

418 Жиронда — общее широкое устье рек Гаронна и Дордонь, впадающих в Бискайский залив Атлантического океана.

421 …каку…Святой девы Рубенса. — Святая дева — Мария, мать Иисуса Христа.

Рубенс, Питер Пауэл (1577–1640) — знаменитый фламандский художник. В творчестве Рубенса картины на религиозные сюжеты занимают значительное место, в том числе им создано несколько изображений Богоматери.

425 Радегонда (или Раде1унда) — католическая святая, в миру жена франкского короля Хлотаря I, поэтесса и покровительница поэзии; отвращение к мужу заставило ее удалиться в основанный ею монастырь.

435…Бофор едет сражаться с неверными… — В данном случае у Дюма неточность: экспедиция герцога Бофора в Африку состоялась значительно позже — в 1664 г.

438 Requiescat in расе — "Да почиют в мире", латинская формула, обычно помещаемая на надгробный камень.

440 …женская война еще не была окончена. — Изображение событий в эпилоге романа Дюма не совсем точно. В августе 1650 г. королевская армия под командованием маршала де Ла Мельере подступила к Бордо и вблизи города начались боевые действия, в которых приняли участие жители и крестьяне окрестных деревень. В это же время среди защитников Бордо возникли разногласия. Принцесса Конде и ее союзники-аристократы, поддержанные городскими низами, требовали пригласить на помощь испанские войска. Однако бордоский парламент, выражавший интересы буржуазных кругов, не желавших сношений с Испанией и перепуганных народными выступлениями, в сентябре заключил мир с правительством. В октябре 1650 г. Бордо был занят королевскими войсками, а принцесса Конде и ее отряды вынуждены были покинуть город. Мир между сторонниками короля и принцев тогда заключен не был, и военные действия "Фронды принцев" продолжались до 1653 г.

"Сильвандир" ("Sylvandire") — одно из ранних произведений А.Дюма, написанных во время становления его как романиста. Книга охватывает период 1708–1715 гг., включая последние годы жизни французского короля Людовика XIV, когда тот полностью находился под влиянием своей фаворитки госпожи де Ментенон. Сюжетные линии, вероятно, во многом позаимствованы автором у французского писателя Гатьена де Куртиля де Сандра из его книг: "Мемуары графа де Рошфора" ("M6moires du comte de Rochefort") и "Мемуары маркизы де Френ" ("M&noires de madame la marquise de Fresne"). Роман впервые напечатан в парижской газете "Le Steele" ("Век") в 1843 г.

В течение 1843 г. в Брюсселе вышло семь его изданий на французском языке. Первое французское книжное издание: Paris, Dumont, 1844, 8vo., 3 v.

В 1845 г. на основе романа была написана пьеса под тем же названием.

В настоящем издании перевод на русский язык сверен с оригиналом (Paris, Calmann-Ldvy).

443 Людовик XI (1423–1483) — король Франции в 1461–1483 гг., проводил политику централизации государства, сурово расправляясь с мятежными феодалами.

Робеспьер, Максимилиан (1758–1794) — деятель Великой Французской буржуазной революции конца XVIII в., вождь якобинцев, глава революционного правительства (1793–1794). Говоря об уничтожении Робеспьером аристократии, Дюма имеет в виду отмену в годы Революции всех феодальных привилегий, титулов и повинностей, а также преследования, эмиграцию и многочисленные казни дворян-контрре-волюционеров.

Версаль — дворцово-парковый ансамбль близ Парижа, сооружен во второй половине ХУП в. Людовиком XIV, при котором Версаль стал главной резиденцией французских королей и был ею до Великой Французской революции.

Лувр — дворцовый комплекс в Париже; строился, начиная с ХП в. В XVI–XVII вв. — резиденция французских королей.

444 Лувуа, Мишель Летелье, маркиз де (1641–1691) — французский государственный деятель, военный министр Людовика XIV, реформатор французской армии.

Виллар, Луи, герцог де (1653–1744) — французский полководец, маршал Франции, один из способнейших военачальников Людовика XIV.

Аржансон, Марк Рене Вуайе де Пальми, маркиз сР (1652–1721) — французский государственный деятель, с 1697 г. генерал-лейтенант (начальник) французской полиции, с 1718 г. председатель совета финансов и хранитель печатей, член Французской академии; герой романа "Шевалье д’Арманталь". В течение XVIII в. члены семейства д’Аржансонов занимали министерские посты и играли заметную роль во французской политике.

Кольбер, Жан Батист (1619–1683) — французский государственный деятель, в годы царствования Людовика XIV генеральный контролер финансов, глава морского ведомства. В годы его деятельности Франция достигла невиданного ранее торгового и промышленного расцвета. Как и Лувуа, Кольбер стоял во главе целого клана, члены которого занимали многие важные государственные посты.

…о падении Роганов, Ришелье, Лозенов, Гизов… — Дюма имеет в виду значительное уменьшение влияния в XVIII в. родовитой феодальной аристократии, ранее соперничавшей с королями и стремившейся проводить самостоятельную политику.

Роганы — семейство бретонских принцев, потомки независимых королей и герцогов Бретани. В XVII в. представители рода Роганов возглавляли оорьбу французских протестантов против королевской власти и принимали видное участие в событиях Фронды. В следующем столетии политической роли не играли.

Говоря о семействе Ришелье (не принадлежавшем к высшей аристократии), Дюма имеет в виду родственников кардинала Ришелье, унаследовавших полученный им герцогский титул. Ни один из них не поднялся до столь же высокого положения, хотя в XVIII — начале XIX вв. они занимали видные должности в армии и при дворе.

В отношении рода Лозенов Дюма допускает неточность: представители этого семейства большого политического значения не имели.

Гизы — герцогский род, боковая ветвь семейства герцогов Лотарингских. В XVI в. представители этого рода занимали видное место в истории Франции, возглавляли католическую партию и даже притязали на французский престол. Однако в ХУП в. Гизы являлись уже подданными французских королей и состояли у них на службе.

Черный Принц — прозвище (из-за его черного вооружения) сына английского короля Эдуарда III принца Уэльского Эдуарда (1330–1376), полководца, видного участника Столетней войны (1337–1457) между Англией и Францией, правителя принадлежавшей тоща Англии Гиени. Здесь у Дюма неточность — Гиень, несмотря на попытку, сделанную в последние годы жизни Черного Принца, была отвоевана Францией только в 1451 г.

…вместе с Жанной&Арк изгнало Генриха VI из Франции… — Жанна д’Арк (ок. 1412–1431), народная героиня Франции, происходила из крестьянской семьи; в ходе Столетней войны в конце 20-х гг. XV в. возглавила борьбу против англичан.

Генрих VI (1421–1471) — король Англии в 1422–1461 и 1470–1471 гг.; был низложен и убит во время феодальной смуты. В 1422 г. Генрих после завоевания англичанами значительной части севера страны и их сговора с частью французских феодалов был провозглашен королем Франции. Однако это предательство вызвало мощный национальный подъем и народную войну, в которой сплотились все сословия, недовольные иностранным нашествием. В результате к 1453 г. английские завоеватели были изгнаны из Франции.

Говоря о роли Жанны д’Арк в изгнании англичан, Дюма не совсем точен. Она возглавила народную борьбу против захватчиков лишь в самом ее начале и погибла задолго до того, как Столетняя война закончилась победой Франции.

Событиям этой войны посвящен роман Дюма "Изабелла Баварская".

Ментенон — в девичестве Франсуаза д’Обинье, по мужу Скаррон, маркиза де (1635–1719) — последняя фаворитка Людовика XIV, на которой он тайно женился после смерти своей первой жены испанской принцессы Марии-Терезы.

445 …закон о новых мерах длины… — Имеется в виду закон от 22 декабря 1795 г., установивший во Франции новую, метрическую систему мер. Согласно этому закону, повторившему декрет 1793 г., в качестве основной линейной единицы был принят метр, одна десятимиллионная часть четверти земного меридиана. Соответственно единицей измерения расстояний стал километр, равный тысяче метрам.

Карл Великий (742–814) — французский король с 768 г., с 800 г. император из династии Каролингов.

Готье Нищий (в исторической литературе чаще называется Вальтер Голяк, ум. в 1097 г.) — французский рыцарь, прозванный так за свою бедность; один из предводителей отряда крестьян в первом крестовом походе; погиб в бою.

Филипп II Август (1165–1223) — король Франции в 1180–1223 гг.; проводил политику централизации государства, ограничил самостоятельность феодальной знати.

Филипп IV Красивый (1268–1314) — король Франции в 1285–1314 гг., расширил территорию французского королевства.

Карл V Мудрый (1338–1380) — король Франции в 1364–1380 гг., после некоторого перерыва возобновил Столетнюю войну против Англии, герой романа Дюма "Бастард де Молеон".

Генрихи (1510–1559) — король Франции в 1547–1559 гг.; как и его предшественники, Генрих II вел борьбу с Испанией и Империей (Австрией) за обладание Италией.

Нимрод — персонаж Библии, царь Вавилона и других земель, "сильный зверолов пред Господом".

446 …жалкое и никчемное фрондерство… — То есть недовольство, ограничивающееся одними разговорами, брюзжанием. Термин происходит от Фронды (см. примеч. к с. 9), которая в исторической литературе и просторечии зачастую неправильно трактовалась как несерьезная, неопасная оппозиция.

447 Прокруст (буквально — вытягиватель) — персонаж древнегреческой мифологии, разбойник, который укладывал свои жертвы на ложе, и, если они были малы, вытягивал их, а если были велики — отрубал им ноги.

Герион — в древнегреческой мифологии чудовищный великан, имевший три туловища, три головы и шесть рук и ног; жил на крайнем западе земли и владел богатыми стадами. Герион был убит Гераклом, который похитил его стада по велению своего родственника, у которого был на службе по приговору богов.

Фаларис (Фаларид) — тиран города Агригента в Сицилии (565–549 до н. э.); отличался крайней жестокостью.

Шевалье (франц. chevalier — рыцарь, кавалер) — низший дворянский титул в средневековой Франции.

448 Кентавры — в древнегреческой мифологии сказочные дикие горные существа, полулюди-полукони.

…на герое, завоевавшем Сицилию… — Имеется в виду Рожер I (во французском произношении Роже), с 1089 г. граф Сицилийский (ум. в 1101 г.), предводитель норманнов, завоевал в 60-х гг. XI в. Сицилию и превратил ее в свое независимое владение.

…или же на возлюбленном Клоринды. — Имеется в виду рыцарь-крестоносец Танкред, герой поэмы Т.Тассо "Освобожденный Иерусалим". Клоринда — см. примеч. к с. 226.

450 КорнелийНепот (ок. 100— ок. 27 до н. э.) — древнеримский писатель и историк, автор исторических и биографических очерков.

452 Лашез, Франсуа де (1624–1709) — французский иезуит, духовник Людовика XIV; пользуясь большим влиянием на короля, выступал как вдохновитель гонений на протестантов и свободомыслящих; автор трудов по философии, богословию и нумизматике.

Мен, Луи Огюст, герцог дю (1670–1736) — побочный сын Людовика XIV и его фаворитки маркизы де Монтеспан; был узаконен королем, который дал ему фамилию Бурбон, признал принцем королевского дома и наследником престола в порядке старшинства; после смерти Людовика XIV эти права были аннулированы. Придворные и политические интриги, относящиеся к этим событиям, описаны Дюма в романе "Шевалье д*Арманталь".

Иезуиты — члены Общества Иисуса, важнейшего из католических монашеских орденов, основанного в XVI в. Игнатием Лойолой (1491?-1556), который выработал его основные организационные и моральные принципы. Иезуиты ставили своей целью борьбу любыми средствами за укрепление церкви и веры против еретиков и протестантов; их имя стало нарицательным как символ лицемерия и неразборчивости в средствах.

Бастарды — в средние века побочные дети владетельных особ, часто получавшие права высшего дворянства. Здесь речь идет о детях Людовика XIV и его фавориток Лавальер и Монтеспан.

…королю уже не раз удавалось добиваться того, что они ослабляли одна другую… — В годы царствования Людовика XIV Англия трижды воевала с Голландией (республикой Соединенных провинций, как тоща называлась эта страна). Войны 1652–1654 и 1665–1667 гг. были вызваны острым торгово-колониальным соперничеством этих держав, а совсем не происками французской дипломатии. В 1672–1674 гг. английский король Карл II фактически выступил наемником Людовика XIV, получив крупные французские субсидии за участие Англии в войне Франции против Голландии.

453 Корнелия — древнеримская матрона, происходила из знатного рода, отличалась умом и образованностью; мать Тиберия и Гая Гракхов.

…во времена Гракхов… — Тиберий Семпроний Гракх (162–133 до н. э.) и Гай Семпроний Гракх (151–121 до н. э.) — древнеримские политические деятели, народные трибуны; пытались проведением демократических земельных реформ приостановить разорение римского крестьянства. Оба брата, проявив большое мужество и упорство, погибли в борьбе с сенатской знатью за осуществление своих преобразований.

Барт, Жан (1650–1702) — французский адмирал, участник войн Людовика XIV, начал службу простым матросом; заслужил легендарную славу своими успешными крейсерскими операциями против неприятельской морской торговли.

454 …на…фрегате "Фетида". — Фрегат назван в честь одной из героинь древнегреческой мифологии нереиды, дочери морского старца Нерея, доброй, благодетельной богини Фетиды (Тетис), ставшей у поздней* ших писателей воплощением моря.

…обстреливая… попеременно англичан и голландцев… — Дюма говорит здесь о Деволюционной войне 1667–1668 гг. — попытке Людовика XIV, основываясь на наследственных правах своей жены, испанской принцессы Марии-Терезы, захватить принадлежавшую Испании часть Нидерландов. Эти притязания сплотили против Франции целую коалицию европейских держав, в которую входили также Англия и Голландия. Несмотря на военные успехи, Франция под давлением своих противников вынуждена была согласиться лишь на присоединение нескольких пограничных крепостей.

…во время второй войны во Фландрии… — Имеется в виду война 1672–1678 гг., которую Франция в союзе со Швецией успешно вела против коалиции держав в составе Голландии, Испании, Империи, Дании и Пруссии. Военные действия в этом конфликте частично проходили на территориях Нидерландов, в том числе Фландрии. Война была закончена Нимвегенскими мирными договорами, подписанными ее участниками в 1678–1679 гг. Согласно условиям мира, Франция приобрела провинцию Франш-Конте на своей восточной границе и часть нидерландских земель, принадлежавших Испании, уступив свои завоевания в Голландии и Каталонии. Нимвегенский мир ознаменовал период наибольшего мо1ущества Франции в царствование Людовика XIV.

…нападал на суда английской компании, возвращавшиеся из Чандер-нагора… — Речь идет об английской Ост-Индской компании, основанной в 1600 г. и получившей от правительства монопольное право на торговлю со всеми странами Индийского и Тихого океана. Помимо многочисленных опорных пунктов в районах своих операций, компания имела свою армию и флот и из коммерческой превратилась к середине XVIII в. в силу военную, захватила обширные территории, активно участвовала в колониальных войнах Англии и была главной силой завоевания англичанами Индии. Ост-Индская компания была ликвидирована в 1858 г.

Далее у Дюма неточность: Чандернагор — небольшой порт в северо-восточной Индии около города Калькутта, в то время являлся владением Франции. Под властью англичан город находился некоторое время в середине XVIII и в конце XVIII— начале XIX в., то есть много позже после времени действия романа.

…и на суда голландской компании, возвращавшиеся из Батавии… — Имеется в виду монопольная торговая Нидерландская (Голландская) Ост-Индская компания, существовавшая с 1602 по 1798 г. Являясь одновременно политической организацией, имела право содержания войск, крепостей, чеканки монеты и судопроизводства, сыграла большую роль в создании нидерландской колониальной империи в Юго-

Восточной Азии путем захватов и вымогательстве С 1618 г. главным опорным пунктом компании была крепость Батавия (ныне Джакарта) на острове Ява.

Малабарский берег — название южной части западного побережья полуострова Индостан.

…Свой трезубец Нептун точно скипетр сжимает… — Нептун (древнегреческий Посейдон) — бог моря в античной мифологии; обыкновенно изображался с трезубцем, которым он колеблет землю, подымает бурю или усмиряет морские волны.

…наш собрат Лемьер… описал… в смертельно скучной своей драме. — Лемьер, Антуан Марин (1723–1793) — французский поэт, автор трагедий на античные темы, член Французской академии. Дюма, очевидно, имеет в виду его трагедию "Малабарская вдова" (1770).

455 Вишну — в дравидической религии, ранней форме индуизма, солнечное божество, великий бог-охранитель, благожелательно относившийся к людям.

Шива — один из верховных богов в индийских религиях брахманизме и индуизме.

Брахма — один из высших богов в брахманизме и индуизме, творец Вселенной и всего сущего.

456 Венера (древнегреческая Афродита) — богиня любви и красоты в античной мифологии.

Рупия — здесь старинная индийская серебряная монета, чеканилась с середины XVI в., с конца XVII в. стала чеканиться англичанами.

Пиастр — в данном случае итальянское название старинной испанской серебряной монеты крупного достоинства — песо, чеканившейся с XVI в.; с того же времени эта монета имела широкое распространение в других европейских странах.

Набоб (наваб) — титул индийских князей; в Англии и во Франции в XVIII в. так называли людей, разбогатевших в колониях, в переносном смысле — богач.

Вобак Себастьен ле Претр (1633–1707) — французский военный инженер, автор трудов но укреплению и осаде крепостей, маршал Франции; ученый-экономист.

458 …привело бы в восторг Рене, Beptnepa или faM^tema… — Здесь Дюма перечисляет имена нескольких молодых героев мировой литературы, склонных к созерцательности, чувствительности и размышлениям. Рене — герой романа "Рене, или Следствие страстей" французского писателя Франсуа Рене де Шатобриана (1768–1848>.

Вертер — герой романа "Страдания молодою Бартера" немецкого поэта и мыслителя Иоганна Вольфганга Гете (1749–1832).

Гамлет — герой трагедии "Гамлет, принц Датский" У.Шекспира.

459… как у фантастического коня возлюбленного Ленары. — Имеется в виду одноименная баллада немецкого поэта-романтика Готфрида Августа Бюргера (1747–1794). В этом стихотворении возлюбленный Леноры, погибший на войне, приезжает к ней ночью на чудесном коне и в наказание за обвинения и жалобы на Бога увозит ее в свою могилу.

Фут — мере длины, в различных странах имеет разное метрическое значение; старый парижский фут равнялся приблизительно 32,5 см.

463 Сильфиды (и сильфы) — духи воздуха в кельтской и германской мифологии и средневековом фольклоре.

465 Коллеж — один из видов средних учебных заведений во Франции.

468 Саллюстий (Гай Саллюстий Крисп, 86 — ок. 35 до н. э.) — древнеримский политический деятель и историк, сторонник Цезаря.

473 …о любви Энея и Дидоны. — Вождь троянцев Эней и царица Карфагена Дидона — герои эпоса "Энеида" Вергилия; любви Дидоны и Энея посвящена четвертая книга поэмы.

474 …по примеру мнимого больного", он ходил то вдоль, то поперек. — Дюма здесь не совсем точен: герой комедии Мольера "Мнимый больной" Арган, которому предписано с лечебной целью ходить по утрам, не в состоянии выполнить эту процедуру, так как забыл спросить врача, как нужно ходить, вдоль или поперек комнаты.

475 Контуа — слуга назван здесь не по имени, а по своему прозвищу уроженца провинции Франш-Конте в Восточной Франции.

477…главу о презрении к богатству. — Имеется в виду письмо XX из труда древнеримского философа, поэта и государственного деятеля Луция Аннея Сенеки (ок. 5 до н. э. — 65 н. э.) "Нравственные письма к Луцилию".

478 …подобно новой сабинянке, бросилась между ними. — Согласно легенде, вскоре после основания своего города римляне, которые не имели жен, похитили девушек у соседнего племени сабинян. Возмущенные сабиняне пошли на Рим войной, но пленницы примирили соплеменников со своими мужьями.

481 Августинки — монахини нищенствующего монашеского ордена, включавшего в себя мужские и женские монастыри. Орден возник в XIII в. и подчинялся уставу, составленному на основе сочинений Блаженного Августина (354–430).

482 …в часы рекреаций… — Рекреация (от лат. гесгеабо —.восстановление) — здесь: отдых, перемена в школе.

484 Вакации (от лат. vacstio — освобождение) — время, свободное от учебных занятий, каникулы.

485 …к дворянству шпаги и к дворянству мантии. — Имеются в виду две прослойки французского дворянства в XVI–XVHI вв.: "люди шпаги" (gens d*epde) — старое феодальное дворянство; и "люди мантии" (gens de robe) — выходцы из богатой буржуазии, получавшие дворянское достоинство покупая имения разорившихся дворян-землевла-дельцев и одновременно покупая у государства различные судебно-административные должности.

486 Литургия — христианское церковное богослужение.

Эолова арфа — музыкальный инструмент, в котороми звук издают струны, колеблемые движением воздуха; название получил от имени бога Эола, повелителя ветров в древнегреческой мифологии.

487 Неофит — новообращенный сторонник какого-нибудь учения, религии.

494 Триумфеминавират — союз трех: женщины и мужчин. Образованное Дюма несуществующее латинское слово, выведенное им от известных в истории Древнего Рима триумвиратов (от tres — три и vir — муж, мужчина, воин), неофициальных союзов трех государственных деятелей: первого триумвирата Цезаря, Помпея и Красса в 60–53 гг. до н. э. и второго триумвирата Октавиана, Антония и Лепида в 43–36 гг. до н. э.).

495 "Астрея" — см. примеч. к с.72.

497 …в буколиках Вергилия и в идиллиях Феокрита… — "Буколики"

("Пастушеские песни") — произведение Вергилия, состоящее из 10 отдельных стихотворений (эклог), описывающих мирную жизнь пастухов на лоне природы, их простой быт и нежную любовь.

Феокрит (кон. IV — перв. пол. III в. до н. э.) — древнегреческий поэт, создатель жанра идиллий — небольших сценок из быта пастухов и горожан среднего достатка.

…В день Успения Богородицы… — Христианский праздник в честь кончины Богоматери; отмечается в конце августа.

502…обнаружить почти так же трудно, как те следы, о которых упо минает царь Соломон… — Имеется в виду следующее поучение из библейской "Книги притчей Соломоновых": "18. Три вещи непостижимы для меня, и четырех я не понимаю: 19. Пути орла в кебе, пути змеи на скале, пути корабля среди моря и пути мужчины к девице".

504 …подобно пресловутому тирану древности, у которого было двенадцать спальных комнат… — Имеется в виду Дионисий Старший (ок. 432–367 до н. э.), правитель города Сиракуз в Сицилии с 406 г. до н.з.; отличаясь крайней подозрительностью, он, по преданию, каждую ночь проводил в разных покоях своего дворца.

506 …обсуждали конференцию в Гертрейденберге… — Речь идет об одном из эпизодов войны Франции в 1702–1714 гг. с коалицией европейских держав (Англия, Голландия, Австрия) за Испанское наследство — Испанию и ее владения в Европе и колониях, завещанных бездетным королем Карлом II (ум. в 1700 г.) внуку Людовика XIV герцогу Анжуйскому. В начале 1710 г. в небольшом городе Гертрёйдекберге в Нидерландах проходили переговоры представителей воюющих держав. Предложенные французским дипломатам тяжелые и унизительные условия мира были Людовиком XIV отвергнуты. В конечном итоге Франции, совершенно истощенной войной, пришлось согласиться на уступку некоторых владений Испании в Европе в обмен на утверждение на испанском престоле французского принца.

…о битве при Мальплаке… — В сражении при Мальплаке (в Нидерландах) в 1709 г. во время войны за Испанское наследство англо-австро-голландская армия принудила к отступлению французские войска маршала Виллара.

…толковали о десятинном налоге. — Речь идет о первом в истории Франции общем для всех сословий десятипроцентном подоходном налоге, введенном как раз в это время (в 1710 г.) по причине финансовых затруднений, вызванных войной за Испанское наследство.

516 Прозелитизм — здесь: стремление обратить других в свою веру.

517 Конгрегация — здесь: объединение монашеских общин католической церкви, подчиненных единому уставу.

518 …изображавшей Христа на Голгофе… — Голгофа — холм в окрестностях древнего Иерусалима, на котором, по преданию, был распят на кресте Иисус Христос. Слово "Голгофа" часто употребляется как синоним мученичества.

527 Кюре — католический приходский священник во Франции.

529 …историей любви Иакова и Рахили… — Согласно библейской легенде, родоначальник народа израильского Иаков, чтобы получить в жены любимую девушку Рахиль служил у ее отца Лавана семь лет, которые "показались ему за несколько дней, потому что он любил ее". Однако после этого срока Лаван отдал Рахиль в жены Иакову только в обмен на обещание служить у него еще семь лет.

533 Синекура — хорошо оплачиваемая должность, не требующая особого труда.

537 Дворец правосудия — старинный дворец в Париже, в котором с XIV в. заседал парижский парламент.

541 Шайо — холм близ Парижа, ныне находится в черте города.

Кур-ла-Рен ("Гулянье королевы") — аллея на берегу Сены в Париже, ведущая от королевских дворцов к заставе, обычное место прогулок королевы Марии Медичи и ее придворных; получила свое название в 1616 г.

Дом инвалидов — общежитие для увечных солдат королевской армии, основанное Людовиком XIV в 70 х n\ X VII". Здесь речь лдп о ча\ч>,чившемся ори этом у "радении у- чюре *!м "али/юв, л<1Стр?£зпом в 1679–1706 гг. знаменитым архитектором Ж.Ардуэн-Мансаром (1646–1708).

544 Туаз — единица длины во Франции, составляющая 1,949 м.

546…в годы регентства. — То есть в период правления (1715–1723)

одного из членов династии Бурбонов герцога Филиппа П Орлеанского (1674–1723), регента при малолетнем корале Людовике XV (1710–1774). После некоторых либеральных реформ вначале, время регентства ознаменовалось возвращением к жестким формам правления Людовика XIV, грандиозными финансовыми мошенничествами, расточительностью двора и крайней распущенностью придворной знати.

Антиподы (буквально — расположенные ногами к ногам) — жители диаметрально противоположных пунктов земного шара; здесь это слово имеет значение: живущие где-то вдали, в захолустье.

548 …сам я поеду на Мальборо. — Маркиз назвал своего коня именем Джона Черчилла, герцога Мальборо (1650–1722), английского полководца и государственного деятеля, одержавшего во время войны за Испанское наследство несколько громких побед над французскими войсками.

Ла Гериньер, Франсуа Робшион де (ум. в 1751 г.) — известный французский наездник, автор книг о верховой езде.

550 …тоже родичи, хотя и с левой руки… — В оригинале: "de la main gauche" — французское выражение, означающее что-либо незаконное, неофициальное.

551 Франхони, Антуан (1738–1836) — в свое время самый знаменитый наездник Европы, по рождению итальянец.

Ригоризм (от лат. rigor — твердость, строгость) — непреклонное соблюдение каких-либо правил, преимущественно нравственных.

…вдову С кар рок… — То есть госпожу де Ментенон, которая в первом браке была замужем за французским романистом, поэтом и драматургом Полем Скарроном (1610–1660).

…объединились вокруг герцога Орлеанского. — То есть вокруг герцога Филиппа 11 (героя романов "Шевалье д’Арманталь" и "Дочь регента"), который был в немилости у Людовика XIV.

Ноэль — рождественская песнь.

Сен-Сир — школа для дочерей бедных дворян, основанная Ментенон в 1686 г.

552 Брелан — карточная игра.

556 …не потребовал сатистфакции. — То есть не потребовал удовлетво рения, не вызвал на дуэль.

558 …в столице просвещенного мира… — Распространенное название

Парижа.

562 Бретёр (от франц. brette — шпага) — заядлый дуэлянт, задира.

568 Буцефал — конь Александра Македонского, которого только он один смог укротить.

571 Секвестр — запрещение или ограничение на использование и распоряжение имуществом.

…в костюме ласкара… — то есть в костюме индийского моряка.

573 Пуританин (от лат. purus — чистый) — участник религиозно-политического движения английской и шотландской буржуазии в XVT-XVII вв. против королевского абсолютизма и официальной церкви. Пуритане проповедывали аскетизм, выступали против роскоши и развлечений. В переносном смысле пуританин — человек строгих нравов.

574…ведь правосудие не только слепо, но и хромоного- — Богиня права и законного порядка в греческой мифологии Фемида (Темида, Темпе) изображалась обычно с повязкой на глазах — символом ее беспристрастия, а в одной из од древнеримского поэта Горация (Квинта Горация Флакка, 65 — 8 до н. э.), говорится, что кара за преступление хромонога — то есть медлительна.

Сен-Шапель — часовня старинного королевского дворца в Париже, выдающийся образец средневековой архитектуры, была возведена в середине ХШ в. для хранения религиозных реликвий; входит в комплекс зданий Дворца правосудия.

Субституция — назначение в завещании второго наследника на случай, если основной по каким-либо причинам не сможет вступить в свои права.

575 "Комеди Франсез" (театр Французской комедии, Французский театр) — старейший драматический театр Франции, основанный в 1680 г. по приказу Людовика XIV, получавший в то время королевскую субсидию и имевший монопольное право на постановку литературной драмы; прославился исполнением пьес классического репертуара.

579 Зал потерянных шагов — огромный зал во Дворце правосудия, в котором люди прогуливаются в ожидании заседаний,

594 Алекто — имя одной из эриний (или фурий), в античной мифологии богинь мести и угрызений совести, наказывавших человека за совершенные преступления.

595 Фиакр — наемный экипаж; свое название получил от особняка Сен-Фиакр в Париже, где в 1640 г. была открыта первая контора по найму карет.

Марли (точнее Марли-ле-Руа) — королевский дворец и парк, сооруженные Людовиком XIV неподалеку сп Версаля для уединения и отдыха; был разрушен во время Великой Французской революции.

598 Клеобис и Битон—дети жрицы богини Геры в древнегреческом городе Аргосе, прославившиеся своей сыновнею преданностью: согласно преданию, они длительное время везли колесницу матери, ехавшей на религиозное празднество, на себе, так как предназначенные для этого волы не прибыли вовремя.

602 Аполлон — в древнегреческой мифологии бог солнечного света, покровитель искусства; изображался обычно в виде прекрасного юноши.

606…на принцессе Пфальцской… — Пфальц — область в Западной Гер мании на границе с Францией, в XII–XVIII вв. самостоятельное княжество. В XVn-XVTn вв. правившая в Пфальце династия имела тесные родственные связи с французским королевским домом.

609 Фома неверный (неверующий) — см. примеч. к с. 380.

610…даже две революции, совершившиеся позднее… — Это Великая Французская революция 1789–1794 гг. и Июльская революция 1830 г., окончательно свергнувшая династию Бурбонов во Франции.

Сентонж — историческая провинция в Западной Франции.

Перигор — историческая область в Юго-Западной Франции.

…в церкви святого Рока… — Большая церковь в центре Парижа; строилась, начиная с середины XVII в.

Святой Рок (или Рох, 1295–1327) — французский священник, посвятил себя уходу за больными чумой в Италии, за что был причислен к лику святых; считается защитником от чумы.

611…готов был, по примеру самосского тирана, бросить в море драгоценный перстень. — Имеется в виду тиран острова Самос Поликрат (VI в. до н. э.), слывший счастливцем. Боясь несчастий в будущем, Поликрат решил откупиться от судьбы и бросил в море драгоценный перстень. Однако вскоре ему была принесена рыба, которая проглотила этот перстень.

…слог Корнеля был еще весьма моден… — Корнель, Пьер (1606–1684) — французский поэт и драматург, член Французской академии. Здесь имеется ввиду его знаменитая трагикомедия "Сид", содержанием которой является конфликт между долгом и страстью.

613 Токайское вино — сорт венгерских вин.

614 Шемизетка — здесь: вставка на груда в вырезе женского платья.

…в окрестностях Шампиньи. — По-видимому, имеется в виду городок Шампиньм-сюр-Марн под Парижем.

617…умер бы от любви, как Нарцисс… — Нарцисс — в древнегреческой мифологии прекрасный юноша, гордившийся своей красотой. Он отверг любовь нимфы Эхо, за что был наказан богиней любви Афродитой: увидев в воде собственное отражение Нарцисс до того влюбился в него, что не смог оторваться от созерцания самого себя и умер от истощения.

В переносном смысле Нарцисс — самовлюбленный, эгоистичный человек.

618 …как Диоген с фонарем искал человека. — Имеется в виду рассказанный древнегреческим историком философии Диогеном Лаэртием (III в. до н. э.) эпизод из жизни философа Диогена Синопского (IV в. до н. э.). По преданию, Диоген зажег днем фонарь и ходил с ним, говоря: "Я ищу человека". Этот эпизод вошел в пословицу, обозначая способ искать истину, искать среди испорченного общества достойную личность.

620 Отец Летелье (Ле Телье), Мишель (1648–1719) — иезуит, духовник

Людовика XIV е последние годы его жизни; имел большое влияние на короля.

…мушкетеров всех мастей. — Две роты королевских мушкетеров назывались черными и серыми по масти лошадей, на которых они ездили.

…стал добиваться кресла президента. — То есть должности председателя одной из палат парижского парламента.

622 "Тартюф, или Обманщик" — комедия Ж.Б.Мольера, впервые представленная в 1664 г., обличающая религиозное ханжество и мракобесие; несколько раз запрещалась и была окончательно разрешена к постановке после многолетней борьбы автора с ее противниками из реакционного духовенства и придворной аристократии.

Ганнибал — см. примеч. к с. 277.

Цезарь, Гай Юлий (102/100-44 до н. э.) — древнеримский государственный деятель, полководец и писатель.

623 "Тысяча и одна ночь" — памятник средневековой арабской литературы, сборник восточных сказок. Первое их издание на французском языке выходило как раз в годы действия романа "Сильвандир", в 1703–1717 гг.

626 …Совсем как в басне Лафонтена "Гончая и ее подружка". — Содержание этой басни: бездомная собака просит у подружки-гончей разрешения принести щенят у нее в конуре, а потом вытесняет хозяйку из ее жилища.

Лафонтен, Жан де (1621–1695) — французский писатель и поэт, автор басен, член Французской академии.

6?8 Трик трак — франнучскяя настольная игра восточного происхождение; так*!Юмаег< * а осччщвижении фишек по кпеткам специальной

ДО" X и.

631 Гинея — английская золотая монета крупного достоинства, первоначально чеканившаяся из золота, привезенного из Гвинеи, отчего и получила свое название.

Бастилия — крепость на окраине Парижа, известная с XiV в., позже вошла в черту города; с конца XV в. тюрьма для государственных преступников. В начале Великой Французской революции, в 1789 г., была разрушена.

633 Фор-л’Евек — тюрьма в центре 11арижа, недалеко от Лувра.

636 …тайно вступить в соглашение с принцем Оранским, который питает смертельную вражду к Людовику Четырнадцатому… — Здесь у Дюма неточность: принц Вильгельм III Оранский (1650–1702), штатгальтер (наместник) Нидерландов (1674–1702) и король Англии (1689–1702), один из самых упорных противников завоевательной политики Людовика XIV, ко времени действия романа "Сильвандир" уже умер.

637 …Иикгпо из заключенных не знал причины своего заточения… — Дюма касается здесь одной из самых мрачных сторон королевского аб — солютизма во Франции: практики арестов по тайному королевскому повелению, на основании которого можно было держать человека в тюрьме без суда, следствия и даже без предъявления обвинения.

640 Бассомпъер, Франсуа де (1579–1646) — французский военачальник и дипломат, маршал Франции, любимец Генриха IV; был заключен на двенадцать лет в Бастилию по приказанию кардинала Ришелье.

Лозен, Антонин Номпар де (1632–1723) — граф, затем герцог, придворный Людовика XIV, возлюбленный Анны Марии Луизы Орлеанской, внучки Генриха IV и двоюродной сестры Людовика XIV, который даже дал согласие на их брак. Однако накануне свадьбы Лозен был заключен в тюрьму, где провел десять лет.

Фуке, Никола, виконт де Мелён и де Во, маркиз де Бель-Иль (1615–1680) — французский государственный деятель и дипломат; в 1653–1661 гг. суперинтендант финансов. Его управление сопровождалось большими злоупотреблениями и хищениями государственных средств. В 1661 г. был арестован и приговорен Людовиком XIV к пожизненному заключению. Умер в тюрьме.

Маттиола, Эрколе Антонио (1640–1703) — государственный секретарь и министр герцога Мантуанского; с одобрения герцога заключил с Францией тайную сделку о передаче Людовику XIV важного стратегического пункта — мантуанской крепости Казаль; в 1679 г., похищенный французскими агентами, после того как продал Испании и некоторым итальянским государствам сведения об этой сделке, был помещен в крепость Пиньероль; умер в Бастилии.

…о человеке в железной маске… — Имеется в виду таинственный узник, содержавшийся в различных государственных тюрьмах Франции при Людовике XIV и умерший в начале XVIII в. в Бастилии. Лицо этого узника было полностью закрыто бархатной маской. Настоящее имя его до сих пор не выяснено, и о нем историками высказываются самые различные предположения (в том числе называются имена Фуке и Маттиоли). Версией Вольтера, предполагавшего, что Железная маска — брат Людовика XIV, воспользовался Дюма в романе "Виконт де Бражелон".

649 Брийа-Саварен, Антельм (1755–1826) — французский юрист и писатель, известный гастроном; автор книги "Философия вкуса".

655 …удостоен звания кавалера ордена Людовика Святого… — Дюма здесь иронизирует над этой наградой. Орден был учрежден в 1693 г. для награждения офицеров армии и флота за боевые заслуги. Людовик IX Святой (1214–1270) — король Франции в 1226–1270 гг.

656 Сите — самая старая часть Парижа, его исторический центр, расположен на острове того же названия на Сене.

67) Тюрлюпен — имя по сцене известного французского комического актера Анри Леонара Бельвиля (ум. в 1634 г.), прозванного также "великим Анри".

Дей — титул правителей Алжира с 1600 по 1830 гг.; в XVII в. деи правили совместно с турецкими пашами, а с 1710 г. стали независимыми правителями.

Диана — древнеримская богиня луны; отождествлялась с древнегреческой Артемидой — богиней-девственницей, покровительницей природы.

…Вновь втянула нас в войну… — Речь идет о войне за Испанское наследство (см. примеч. к с. 506). Ментенон, участвовавшая в королевском совете, высказалась за принятие Францией завещания испанского короля, хотя это означало европейскую войну.

673 Су — мелкая французская монета достоинством в 1/20 часть ливра.

674 Ланиты — то есть щеки, устаревшее церковно-книжное их название.

679 Макиавелли, Никколо (1469–1527) — итальянский политический деятель и писатель; считал возможным применение любых средств ради блага государства; поэтому его имя стало нарицательным для политика, пренебрегающего нормами морали.

684 Пале-Рояль ("Королевский дворец") — был построен в 1629–1639 гг.

кардиналом Ришелье, который завещал его Людовику XIII. В описываемое в романе время Пале-Рояль был наследственным владением и резиденцией герцогов Орлеанских.

Брольи — по-видимому, имеется в виду герцог Франсуа Мари де Брольи (1671–1749) — французский военачальник и дипломат, маршал Франции.

Лафар (Ла Фар), Филипп Шарль де (1687–1752) — французский военачальник, маршал Франции, приближенный герцога Филиппа Орлеанского; герой романа "Шевалье д’Арманталь".

Канильяк, Филипп (ум. в 1725 г.) — придворный и друг герцога Филиппа Орлеанского.

Фонтенбло — замок-дворец близ Парижа, строился, начиная с XII в.; одна из загородных королевских резиденций.

688 …добродетельной Пенелопе, которая не стала дожидаться своего Улисса дома… — Пенелопа — в древнегреческой мифологии и "Одиссее" Гомера жена Улисса (Одиссея); двадцать лет ждала возвращения мужа, отвергая домогательства женихов. Образ Пенелопы — образец супружеской верности.

690 Галлан, Антуан (1646–1715) — французский востоковед, переводчик сказок "Тысяча и одной ночи"; здесь речь идет об издании этого литературного памятника.

694 Прованс — историческая провинция, в IX–X вв. королевство на юго-востоке Франции, на побережье Средиземного моря.

Клавесин — старинный струнный щипково-клавишный музыкальный инструмент, предшественник фортепьяно.

696 …достопамятный король-католик Карл IX… — Дюма называет так Карла IX потому, что во время его царствования в канун праздника Святого Варфоломея, 24 августа 1572 г., произошла так называемая Варфоломеевская ночь — массовая резня протестантов (1угенотов) католиками.

…не удалось превратить герцога Ришелье в примерного супруга… — Ришелье, Луи Франсуа Арман, герцог де (1696–1788) — французский аристократ, маршал Франции; внучатый племянник кардинала

Ришелье; был известен своей распущенностью; герой романов "Шевалье д'Арманталь", "Джузеппе Бальзамо", "Ожерелье королевы".

697…в церкви Богоматери Фурвьерской… — Одна из знаменитых французских католических церквей, построенная на холме в Лионе.

698 Петрарка, Франческо (1304–1374) — итальянский поэт и писатель, родоначальник гуманистической культуры Возрождения; значительную часть жизни провел в Авиньоне. В творчестве Петрарки особое место занимает любовная лирика, посвященная Лауре, женщине, которую он, по его словам, встретил в одной из авиньонских церквей.

…оспаривал у Византия титул владыки мира. — Город Арль в Провансе, один из старейших во Франции, был некоторое время резиденцией римского императора Константина I Великого (285–337). От этого времени в городе сохранилось много развалин древних построек. Так как Рим утерял уже свое значение, император в 324–330 гг. построил на месте греческой колонии Византия новую столицу, дав ей свое имя — Константинополь (современный Стамбул).

Мистраль — сильный и холодный северо-западный ветер в Южной Франции.

699 Портшез — легкое переносное крытое кресло.

700 …арию из оперы "Орфей"… — На сюжеты мифов об Орфее (см. примеч. к с. 103) написано несколько опер; здесь может идти речь об операх итальянских композиторов: К.Монтеверди (1607 г.), Л.Росси (1647 г.) и А.Сарторио (1672 г.).

Алмеи — египетские танцовщицы, сопровождающие свой танец пением.

Баядерка (баядера) — европейское название танцовщиц и певиц, служительниц культа в индийских храмах.

Менуэт — старинный грациозный французский танец умеренного темпа; в конце XVII в. стал одним из основных бальных танцев. Далее у Дюма анахронизм: французский музыкант и композитор Антуан Эксоде (1710–1763), прославившийся сочинением менуэтов, был в это время еще ребенком.

701 Тартана — небольшое средиземноморское парусное судно с одной мачтой.

709… в битвах при Стенкеркене и Бергеноп-Зооме— В сражении при

Стенкеркене в Нидерландах в 1692 г. во время войны за Пфальцское наследство французские войска под командованием маршала Люксембурга нанесли поражение англо-голландской армии.

Далее у Дюма неточность: голландская крепость Бергеноп-Зоом была взята штурмом французскими войсками только в 1747 г.

711 …на манер Жеронта. — Здесь Жеронт — тупой и упрямый отец из комедии Ж.Б.Мольера "Плутни Скапена", который в одной из сцен несколько раз повторяет цитируемую фразу.

723 Кладбище Лер-Лашез— одно из самых больших и известных кладбищ Парижа, названо по имени отца Лашеза (рёге La Chaise, см. примеч. к с. 452), который подолгу жил в расположенном в XVII-ХУШ вв. на этом месте доме призрения иезуитов. По другим сведениям, Лашез владел находившимся здесь виноградником. В данном случае у Дюма анахронизм: кладбище было открыто только в 1804 г.

724 Христианнейшее величество — старинный почетный титул французских королей.

725 "Федра" — трагедия французского драматурга Жана Расина (1639–1699), написанная на сюжет древнегреческого мифа об афинской царице Федре, влюбившейся в своего пасынка. Постановке трагедии предшествовала борьба против нее придворных кругов, обвинивших автора в прославлении порока.

"Господин де Пурсоньяк" — комедия-балет Ж.Б.Мольера, в которой осмеивается тупой провинциальный дворянин. По ходу пьесы обманутого Пурсоньяка обвиняют в многоженстве, которое наказывалось в то время казнью через повешение.

Лимузен — историческая провинция в Южной Франции.

726…подобно тому коку Гомера Минерва удерживала Ахилла. — Имеется в виду эпизод из поэмы Гомера "Илиада". Ахилл, обойденный при разделе добычи, был готов броситься с мечом на предводителя войска, Агамемнона. Однако в этот момент незримо появившаяся богиня мудрости Афина Паллада (древнеримская Минерва) удержала Ахилла сзади за волосы.

727 …в 807 году Абдаллах прибыл во главе посольства, которое повелитель Персии Аарон направил в Карлу Великому… — У Дюма здесь неточность: в 807 г. ко двору Карла Великого прибыло посольство багдадского калифа Харунаар-Рашида (763–809), царствовавшего с 786 г. О прибытии в Италию послов от царя персов Аарона франкские хронисты, по-видимому, перепутавшие имя и государство, сообщают под 801 г.

Хусейн (Султан-Хусейн) — шах Ирана из династии Сефевидов в 1694–1722 гг., сын шаха Сулеймана.

Сефи — шах Ирана в 1629–1642 гг., предшественник шаха Аббаса П, царствовавшего в 1642–1666 гг. Великим в династии Сефевидов называют шаха Аббаса I, царствовавшего в 1587–1629 гг.

Сулейман — шах Ирана в 1666–1694 гг., сын шаха Аббаса П.

…решил направить к нему посла с дарами. — Дюма использует в романе действительно имевшее место персидское посольство к Людовику XIV в 1715 г.

728 Наварра — В X–XVT вв. королевство в Пиренеях на границе Испании и Франции, наследственное владение Генриха IV. В 1589 г., когда он стал французским королем, Наварра вошла в состав Франции.

…послал ему навстречу г-на де Сент-Олона. — Имеется в виду Пиду де Сент-Олон, Луи Мари (1637–1717) — французский священник, востоковед и дипломат, в будущем консул в Исфахане.

Бретейль, барон де — дипломат, заведовал в 1699–1715 гг. приемом иностранных послов при дворе Людовика XIV; оставил мемуары.

729 …подобно голове Медузы, превратила их в мраморные изваяния… — Медуза — в древнегреческой мифологии одна из горгон, крылатых чудовищ со змеями вместо волос на головах. Лица горгон были столь страшны, что взглянувший на них человек обращался в камень. Герой Персей, убивший Медузу, использовал ее отрубленную голову как оружие против своих врагов.

741 Сен-Лазар — женский исправительный дом в Париже; известен сХП в.

Примечания

1

Вам хоть все огнем гори, Ибо вы …(лат.)

2

Итальянским плебеем (шпал.).

3

"Слава вредит" (лат.).

4

Любители речей могут найти ее полностью в мемуарах Пьера Ленэ. Что касается нас, то мы придерживаемся мнения Генриха ГУ, считавшего, что именно длинным речам, которые он принужден был выслушивать, обязан он своею сединой. (Примеч. автора.)

5

Святая святых (лат.).

6

И бежит укрыться под вербами… (лат.)

7

Наоборот (лат.).

8

Условленная встреча, свидание (шпал.).

9

Условленная встреча, любовное свидание (англ.).

10

Непременное (лат.).

11

"Слова улетают" (лат.).

12

Да почиют в мире (лат.).

13

Nec pluribus impar (лат.) — многим не равное.

14

Vires acquirit eundo (лат.) — обретает силы в движении. Двойной девиз солнца, который Людовик XIV начертал на своем гербе. (Примеч. автора.)

15

"Богородица, дево, радуйся" (лат,)

16

"На натуре низменной" (лат.).

17

Да возрадуются благородные (лат.).

18

Прощай, хозяин! (ит)

19

Прощай! (ит)

20

О несчастный муж! (ит.)

21

Горе мне! Горе мне!.. (ит.)

22

Ах! Какая беда! (ит.)

23

Ох! Какая жалость! (ит.)

24

Непременное условие (лат.).

Content

Дюма Александр А. Дюма - Собрание сочинений. Том 12. Женская война. Сильвандир. 1993

Александр Дюма Женская война

Часть первая Нанон де Лартиг

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

ХIII

XIV

Часть вторая Принцесса Конде

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

ХII

ХIII

Часть третья Виконтесса де Канб

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

ХII

ХIII

XIV

XV

XVI

ХVII

ХVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

Часть четвертая Аббатство Пезак

I

II

III

IV

V

VI

Эпилог

I АББАТИСА МОНАСТЫРЯ СВЯТОЙ РАГЕДОНДЫ В ПЕЗАКЕ

II БРАТ И СЕСТРА

Александр Дюма Cильвандир Роман

I ЧТО ПРЕДСТАВЛЯЛИ СОБОЙ ШЕВАЛЬЕ РОЖЕ ТАНКРЕД Д’АНГИЛЕМ И ЕГО СЕМЕЙСТВО В 1708 ГОДУ ОТ РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА

II КАК ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМ, КОТОРОГО ДАМЫ ИЗ ЛОША И ЕГО ОКРЕСТНОСТЕЙ НАЗЫВАЛИ: ОДНИ — КРАСАВЦЕМ РОЖЕ, А ДРУГИЕ — КРАСАВЦЕМ ТАНКРЕДОМ, ОБНАРУЖИЛ, ЧТО У НЕГО ЕСТЬ СЕРДЦЕ

III КАК ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМ, ОБНАРУЖИВ, ЧТО У НЕГО ЕСТЬ СЕРДЦЕ, ПОЖЕЛАЛ УБЕДИТЬСЯ, ЧТО У МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕ БЕЗРИ ОНО ТОЖЕ ЕСТЬ

IV ГЛАВА, ГДЕ АВТОР ДОКАЗЫВАЕТ, ЧТО РОДИТЕЛИ, ЧЬИ ДОЧЕРИ ВОСПИТЫВАЮТСЯ В МОНАСТЫРЕ, МОГУТ СПАТЬ СОВЕРШЕННО СПОКОЙНО

V КАК ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМ УБЕЖАЛ ИЗ КОЛЛЕЖА ИЕЗУИТОВ В АМБУАЗЕ, НАМЕРЕВАЯСЬ ПОХИТИТЬ МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕ БЕЗРИ, И КАКУЮ НОВОСТЬ ОН УЗНАЛ ПО ПРИБЫТИИ В МОНАСТЫРЬ В ШИНОНЕ

VI ГЛАВА, ГДЕ РАССКАЗАНО О ТОМ, КАК, УЗНАВ О СМЕРТИ МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕ БЕЗРИ, ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМ ОЩУТИЛ ТАКОЕ ГОРЕ, ЧТО РЕШИЛ СДЕЛАТЬСЯ ИЕЗУИТОМ

VII КАК МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕ БЕЗРИ ПОЯВИЛАСЬ ПЕРЕД ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМОМ, ЧТОБЫ ЗАПРЕТИТЬ ЕМУ УЙТИ В МОНАСТЫРЬ

VIII КАК В АНГИЛЕМЕ И В БЕЗРИ УЗНАЛИ О ТОМ, ЧТО ВИКОНТ ДЕ БУЗНУА, ОТСТАВНОЙ КАПИТАН ФРЕГАТА "ФЕТИДА", УМЕР, НЕ ОСТАВИВ ЗАВЕЩАНИЯ, И КАКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ ВНЕСЛА ЭТА НОВОСТЬ В ПЛАНЫ ОБОИХ СЕМЕЙСТВ

IX КАК И НА КАКИХ УСЛОВИЯХ РОДИТЕЛИ МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕ БЕЗРИ И ШЕВАЛЬЕ Д’АИГИЛЕМА ПРИШЛИ К ПОЧТИ ПОЛНОМУ СОГЛАСИЮ КАСАТЕЛЬНО БРАКА СВОИХ ДЕТЕЙ

X КАК ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМ ПОЯВИЛСЯ В СВЕТЕ

XI КАК ШЕВАЛЬЕ С ПОЛЬЗОЙ ДЛЯ СЕБЯ ПРИМЕНИЛ УРОКИ ФЕХТОВАНИЯ, КОТОРЫЕ ЕМУ ПРЕПОДАЛ ЕГО ОТЕЦ, БАРОН Д’АНГИЛЕМ

ХII КАК ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМ ПОЗНАКОМИЛСЯ С СЫНОМ ИНДИАНКИ И КАКОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ ТОТ НА НЕГО ПРОИЗВЕЛ

XIII О ТОМ, КАК В ТУ МИНУТУ, КОГДА ШЕВАЛЬЕ СТАЛ ДОБЫЧЕЙ БЕСПРОСВЕТНОГО ОТЧАЯНИЯ, К НЕМУ ЯВИЛСЯ НЕЗНАКОМЕЦ И СДЕЛАЛ ПРЕДЛОЖЕНИЕ, КОТОРОГО НЕ ОЖИДАЛ НИ САМ РОЖЕ, НИ ТЕМ БОЛЕЕ ЧИТАТЕЛЬ

XIV О ТОМ, КАК ТАИНСТВЕННЫЙ НЕЗНАКОМЕЦ ПОЯВИЛСЯ ВО ВТОРОЙ РАЗ И КАК В ХОДЕ ВТОРОГО СВИДАНИЯ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ДЕЛА НЕСКОЛЬКО ПРОЯСНИЛИСЬ

ХV О ТОМ, КАК БЫЛО ВЫНЕСЕНО СУДЕБНОЕ РЕШЕНИЕ

XVI КАК ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМ, ПОДОБНО ИСТИННОМУ ФИЛОСОФУ, ПРИМИРИЛСЯ со СВОЕЙ УЧАСТЬЮ МУЖА ОЧАРОВАТЕЛЬНОЙ ЖЕНЩИНЫ, ВЛАДЕЛЬЦА ВЕЛИКОЛЕПНОГО ОСОБНЯКА И ОБЛАДАТЕЛЯ СЕМИДЕСЯТИ ПЯТИ ТЫСЯЧ ЛИВРОВ ГОДОВОГО ДОХОДА

XVII КАК ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМ ПОЧУВСТВОВАЛ СЕБЯ НАСТОЛЬКО СЧАСТЛИВЫМ, ЧТО УЖЕ ГОТОВ БЫЛ, ПО ПРИМЕРУ САМОССКОГО ТИРАНА, БРОСИТЬ В МОРЕ ДРАГОЦЕННЫЙ ПЕРСТЕНЬ

XVIII О ТОМ, КАК НА ГОРИЗОНТЕ СУПРУЖЕСКОЙ ЖИЗНИ ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМА МАЛО-ПОМАЛУ СТАЛИ СГУЩАТЬСЯ ТУЧИ

XIX О ТОМ, КАК НА ГОРИЗОНТЕ СУПРУЖЕСКОЙ ЖИЗНИ ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМА ПОДНЯЛАСЬ НАСТОЯЩАЯ БУРЯ

XX О ТОМ, КАК ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМ, ВИДЯ, ЧТО ЕМУ НЕ ПОЗВОЛЯЮТ ВЫЙТИ НА СВОБОДУ, ВОЗНАМЕРИЛСЯ СДЕЛАТЬ ЭТО БЕЗО ВСЯКОГО НА ТО СОИЗВОЛЕНИЯ

XXI О ТОМ, КАК КОРОЛЬ ПОЗАБЫЛ ИСПРАВИТЬ НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ, ДОПУЩЕННУЮ В ОТНОШЕНИИ ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМА, И О ТОМ, ЧТО ИЗ ЭТОГО ВОСПОСЛЕДОВАЛО

XXII О ТОМ, КАК КОРОЛЬ ВСПОМНИЛ НАКОНЕЦ О ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМЕ, И О ТОМ, ЧТО ИЗ ЭТОГО ВОСПОСЛЕДОВАЛО

XXIII О ТОМ, КАК ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМА ПЕРЕВЕЗЛИ ИЗ БАСТИЛИИ В ЗАМОК В ШАЛОН-СЮР-СОН, И О ТОМ, КАК ОН СОВЕРШИЛ ЭТОТ ПЕРЕЕЗД В ОБЩЕСТВЕ ПОЛИЦЕЙСКОГО ОФИЦЕРА С ВЕСЬМА ВЕСЕЛЫМ НРАВОМ

XXIV О ТОМ, КАК ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМ СДЕЛАЛСЯ ТАКИМ ЖЕ ОСТОРОЖНЫМ И СКРЫТНЫМ, КАКИМ БЫЛ ПОКОЙНЫЙ ГРАФ Д’ОЛИБАРЮС

ХХV КАК ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМ УСТРОИЛ В СВОЕМ ОСОБНЯКЕ ПОЖАР ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ УДОСТОВЕРИТЬСЯ, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЛИ ОН СТАЛ ТЕМ, КЕМ ОПАСАЛСЯ СТАТЬ

XXVI О ТОМ, КАК РОЖЕ И СИЛЬВАНДИР СОВЕРШИЛИ ОЧАРОВАТЕЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ В ПРОВАНС, И О ТОМ, ЧТО ИЗ ЭТОГО ВОСПОСЛЕДОВАЛО

XXVII О ТОМ, КАК ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМ УЗНАЛ, ЧТО ЕГО ОТЕЦ НЕ ПЕРЕДАЛ МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕ БЕЗРИ ПИСЬМО, КОТОРЫМ РОЖЕ ВОЗВРАЩАЛ ЕЙ СВОБОДУ, И О ТОМ, ЧТО ИЗ ЭТОГО ВОСПОСЛЕДОВАЛО

XXVIII О ТОМ. КАК ШЕВАЛЬЕ РОЖЕ Д’АНГИЛЕМ И МАДЕМУАЗЕЛЬ КОНСТАНС ДЕ БЕЗРИ ВСТРЕТИЛИСЬ ВНОВЬ И ОБНАРУЖИЛИ, ЧТО ОНИ ЕЩЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ПРЕЖДЕ, ВЛЮБЛЕНЫ ДРУГ В ДРУГА, И О ТОМ, В КАКОЕ СМЯТЕНИЕ ЭТА ЛЮБОВЬ ПОВЕРГЛА РОЖЕ

XXIX О ТОМ, КАК ПЕРСИДСКИЙ ПОСОЛ МЕХМЕТ-РИЗА-БЕГ ПРИБЫЛ В ПАРИЖ, ДАБЫ ОТ ИМЕНИ СВОЕГО ПОВЕЛИТЕЛЯ ВЫРАЗИТЬ ГЛУБОЧАЙШЕЕ УВАЖЕНИЕ ЛЮДОВИКУ XIV, И О ТОМ, КАК ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМ ПОСЧИТАЛ НЕОБХОДИМЫМ НАНЕСТИ ВИЗИТ ЭТОМУ ИМЕНИТОМУ САНОВНИКУ

XXX О ТОМ, КАК МАРКИЗ ДЕ КРЕТТЕ УЛАЖИВАЛ ДЕЛА ШЕВАЛЬЕ Д’АНГИЛЕМА, И О ТОМ, КАК НАША ПОВЕСТЬ ПРИШЛА К СОВЕРШЕННО НЕОЖИДАННОЙ РАЗВЯЗКЕ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

КОММЕНТАРИИ

Примечания