Маршал Конев

Маршал Конев

Из Советской военной энциклопедии

Москва, Воениздат, 1979 г.

Конев Иван Степанович (16(28).12.1897, деревня Лодейно, ныне Подосиновского района Кировской области — 21.5.1973, Москва), советский военный деятель, полководец, Маршал Советского Союза (1944), дважды Герой Советского Союза (29.7.1944 и 1.6.1945). Член КПСС с 1918 года. В Советской Армии с 1918 года. Окончил курсы усовершенствования высшего начсостава при Военной академии имени М. В. Фрунзе (1926), Военную академию имени М. В. Фрунзе (1934).

В Первую мировую войну в 1916 году был призван в армию и по окончании учебной команды младшим унтер-офицером артиллерийского дивизиона направлен на Юго-Западный фронт. Демобилизовавшись из армии, в 1918 году принимал участие в установлении советской власти в городе Никольске (Вологодской губернии), где был избран членом Никольского уездного исполкома и назначен уездным военным комиссаром.

В Гражданскую войну воевал комиссаром бронепоезда, затем стрелковой бригады, дивизии, штаба Народно-революционной армии Дальневосточной республики, сражался на Восточном фронте против войск Колчака, Семёнова и японских интервентов. Будучи делегатом V Всероссийского съезда Советов и X съезда РКП(б), принимал участие в подавлении мятежа «левых» эсеров в Москве и белогвардейского мятежа в Кронштадте.

После Гражданской войны Конев — военный комиссар 17-го Приморского стрелкового корпуса, затем 17-й стрелковой дивизии. По окончании курсов усовершенствования высшего начсостава был командиром полка и помощником командира дивизии. В 1931–1932 и 1935–1937 годах Конев командовал стрелковой дивизией, корпусом и 2-й Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армией. В 1940–1941 годах командовал войсками Забайкальского и Северо-Кавказского военного округов. В начале Великой Отечественной войны командовал 19-й армией Западного фронта, которая участвовала в Смоленском оборонительном сражении (1941). Затем командовал Западным (сентябрь-октябрь 1941, август 1942 — февраль 1943), Калининским (октябрь 1941 — август 1942), Северо-Западным (с марта 1943), Степным (с июля 1943), 2-м (с октября 1943) и 1-м (май 1944 — май 1945) Украинским фронтами. Войска под его командованием нанесли поражение ударной группировке противника, угрожавшей столице нашей Родины с северо-запада, освободили город Калинин и в январе — апреле 1942 года продвинулись на Витебском направлении до 250 километров. В Курской битве войска под командованием Конева успешно действовали в ходе контрнаступления на Белгородско-Харьковском направлении, участвовали в освобождении Белгорода и Харькова. Особенно проявил себя Конев в Корсунь-Шевченковской операции, в результате которой была окружена и уничтожена крупная группировка войск противника. Конев умело выбирал направления главного удара, время их осуществления, смело сосредоточивал силы и средства на важнейших участках. Это особенно проявилось в Висло-Одерской операции. В ходе Берлинской операции искусно провёл манёвр танковыми армиями 1-го Украинского фронта для быстрейшего окружения Берлинской группировки врага во взаимодействии с войсками 1-го Белорусского фронта, а затем в короткие сроки подготовил и успешно провёл совместно с войсками 2-го и 4-го Украинских фронтов Пражскую наступательную операцию, в ходе которой советские войска освободили столицу Чехословакии — Прагу.

Боевой опыт, полученный в годы Великой Отечественной войны, Конев умело применял в обучении и воспитании войск в послевоенный период, занимая должности: главнокомандующего Центральной группой войск и верховного комиссара по Австрии (1945–1946), главнокомандующего сухопутными войсками и заместителя министра Вооружённых Сил СССР (1946–1950), главного инспектора Советской Армии — заместителя военного министра СССР (1950–1951), командующего войсками Прикарпатского военного округа (1951–1955). В 1955–1956 годах Конев — первый заместитель министра обороны и главнокомандующий Сухопутными войсками. В 1956–1960 годах — первый заместитель министра обороны. С мая 1955 по апрель 1960 года одновременно был главнокомандующим Объединёнными вооружёнными силами государств — участников Варшавского Договора. В 1960–1961 и с апреля 1962 года — генеральный инспектор Группы генеральных инспекторов МО СССР, в 1961–1962 годах — главнокомандующий Группой советских войск в Германии.

В 1931–1934 годах член ВЦИК. Кандидат в члены ЦК ВКП(б) с 1939 по 1952 год, член ЦК КПСС с 1952 года. Депутат Верховного Совета СССР 1–8 созывов. Герой Чехословацкой Социалистической Республики (1970), Герой Монгольской Народной Республики (1971). Награждён 7 орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, 3 орденами Красного Знамени, 2 орденами Суворова 1-й степени, 2 орденами Кутузова 1-й степени, орденом Красной Звезды, медалями и иностранными орденами. Конев награждён высшим военным орденом «Победа», Почётным оружием. Похоронен на Красной площади у Кремлёвской стены.

ПРОЛОГ

Конев с тревогой и нетерпением ожидал вызова в Москву, зная, что разработанный им план новой широкомасштабной наступательной операции будет встречен весьма настороженно. И не потому, что Верховный Главнокомандующий ко всему относится с недоверием: недруги и прямые завистники есть, к великому сожалению, и в Генштабе, и в Наркомате обороны. Самое главное, что может вызвать резкие возражения и тех и других, — это необычность задуманной операции. А всякое новшество, связанное с огромным риском, страшит тех, кому по службе надлежит сказать «да» или «нет», утвердить или отклонить. Среди них главную роль играет, конечно, Сталин: он ничего не забывает и никому не прощает промахов.

Прошёл месяц, а вызова так и не поступало. О многом за эти дни пришлось передумать, многое вспомнить и заново пережить…

* * *

Человек, особенно военный, не всегда волен распоряжаться своей судьбой. Казалось, что ещё только вчера он, маршал Конев, под командованием которого войска 2-го Украинского фронта одержали блестящую победу под Корсунь-Шевченковским, а затем в Уманско-Ботошанской операции, наконец-то сможет позволить себе свободно вздохнуть и несколько расслабиться после невиданного напряжения и многих бессонных ночей, но не тут-то было. И вот он уже мчится на юрком «Виллисе» по разбитым бомбами и снарядами дорогам к новому месту назначения: решением Ставки. Верховного Главнокомандования его утвердили командующим войсками 1-го Украинского фронта. Не хотелось расставаться с боевыми товарищами и соратниками, которые научились понимать его, как говорится, с полуслова, «притёрлись», сработались с ним. Правда, новый фронт ему предстояло принимать у полководца, пользующегося высоким авторитетом в стране, — заместителя Верховного Главнокомандующего Маршала Советского Союза Георгия Константиновича Жукова. Всё это свидетельствовало об особом к нему, Коневу, доверии. Но ведь и Жуков оказался во главе 1-го Украинского фронта в силу чрезвычайных обстоятельств. Ему пришлось срочно вступить в командование наступающими войсками 1-го Украинского фронта после тяжёлого ранения генерала армии Ватутина, планировавшего при содействии Жукова эту весеннюю операцию на Правобережной Украине.

Коневу было сначала жаль Николая Фёдоровича Ватутина — давнего друга и талантливого командующего, блестяще проявившего себя в ряде крупных операций. С его именем связаны замечательные победы под Ленинградом и Сталинградом, под Воронежем и на Курской дуге, на Левобережной и Правобережной Украине, особенно при освобождении Киева.

Рассказывали, что Ватутин, раненный в схватке с бандеровцами, поначалу не согласился с врачами, предложившими ему ампутировать ногу.

— Какой же я командующий без ноги! — протестовал он.

Но последствия тяжёлого ранения преодолеть не удалось, и Жукову пришлось срочно закрывать возникшую в командовании фронтом брешь. Теперь, видимо, возникла острая необходимость возвращения Жукова к своим обязанностям заместителя Верховного Главнокомандующего, и выбор пал на него, Конева. Получилось так, что именно гибель Ватутина как бы предопределила теперешние перемещения. Эта грустная мысль всю дорогу не давала командующему покоя, и он время от времени возвращался к ней, точнее — к нему, Ватутину, прекрасному человеку и соратнику.

…«Виллис» мчался по разбитым, ухабистым дорогам Украины. Конева одолевала усталость, однако он по давней профессиональной привычке продолжал размышлять о своём боевом пути. И конечно же вспомнилась Корсунь-Шевченковская операция. Она особенно примечательна в его полководческой биографии. Два советских фронта, 1-й и 2-й Украинские, устремившись навстречу друг другу, соединились в районе Звенигородки. 1-м Украинским командовал Николай Фёдорович Ватутин. Они хорошо взаимодействовали, понимали друг друга. И всё же драматических моментов в ходе операции было немало. Разбитые, раскисшие дороги затрудняли манёвр войск и подвоз материальных средств. Тревога не покидала тогда Конева ни днём ни ночью. Что предпримет враг? Сумеют ли наши танковые корпуса к назначенному сроку выполнить поставленную задачу? В прорыв была введена 5-я гвардейская танковая армия генерала Ротмистрова Павла Алексеевича. Именно в этот момент командующий немецкой группой армий «Юг» фельдмаршал Манштейн наносит контрудар по флангам фронта, бросив в бой три танковые дивизии с юга, одно танковое и три пехотных соединения с севера. Но оперативно работал штаб фронта во главе с генералом Матвеем Васильевичем Захаровым, и благодаря этому удалось вовремя разгадать замысел противника, определить его силы и средства, брошенные на ликвидацию нашего прорыва. Конев организовал ответный удар. Однако крупных войск в резерве уже не имелось. Поэтому Манштейну удалось временно закрыть образовавшуюся в немецкой обороне брешь и отрезать от главных сил фронта прорвавшиеся вперёд два наших танковых корпуса. Обстановка создалась весьма сложная. Против танковых групп врага Конев нацелил авиацию. Лётчики, несмотря на неблагоприятные метеорологические условия, неоднократно поднимались в воздух. Оба корпуса 5-й гвардейской танковой армии продолжали выполнять поставленную задачу и 28 января соединились с частями 5-й танковой армии 1-го Украинского фронта, завершив, таким образом, окружение корсунь-шевченковской группировки противника.

Казалось, полный успех близок, можно только радоваться. Но легче не стало. Гитлеровцы успели к этому времени подтянуть новые танковые части из района Винницы. В этих условиях важно было создать устойчивый внешний фронт окружения. Но где взять свежие силы? В самый напряжённый момент боя позвонил Верховный Главнокомандующий. Коневу показалось, что он всегда звонил в тот момент, когда фронту было особенно тяжело. Вот и на этот раз, едва Конев подошёл к телефону, раздался строгий голос.

— Что у вас там происходит? — как всегда без предисловий, спросил Сталин. — По имеющимся у нас сведениям, противник прорвался и может уйти. Почему так произошло?

Конев побагровел. Что за сведения оказались в Москве? Откуда они получены? Конечно, от Хрущева, который мнит себя военным стратегом… Но не задашь же эти вопросы Верховному Главнокомандующему. Потому Конев сдержался и ответил как можно спокойнее:

— Манштейн пытался прорваться. Но мы приняли контрмеры — положение восстановлено. — И потом уже решительным голосом добавил: — Не дадим врагу уйти! Заверяю вас…

Выслушав краткое сообщение о мероприятиях фронта против деблокирования окружённой группировки, Сталин удовлетворённо осведомился:

— Вы поступили так по своей инициативе? Это ведь за разграничительной линией вашего фронта.

— Да, по своей инициативе, — твердо ответил Конев, не зная ещё, одобрит его действия Сталин или нет.

— Хорошо, — сказал Сталин. — Мы тут, в Ставке, посоветуемся[1] и сообщим вам своё мнение.

О каком решении пойдёт речь, Конев не знал. Но если оно необходимо, то Ставке виднее: он привык не задавать лишних вопросов.

Вскоре, однако, всё прояснилось. Пришло решение Ставки о передаче всех полномочий, связанных с ликвидацией окружённой группировки врага, в ведение 2-го Украинского фронта. Конев приложил все силы, чтобы оправдать оказанное ему доверие.

К утру 17 февраля 1944 года окружённая группировка врага была ликвидирована. Подписав донесение в Ставку об итогах Корсунь-Шевченковской операции, Конев не выдержал, буквально свалился от усталости. И сразу уснул. Будто в бездну провалился. Его поднял телефонный звонок. Офицер связи, передавая Ивану Степановичу трубку, счёл нужным предупредить его, кто на проводе. Но Конев и сам всё понял, едва услышал грубоватый, с сильным грузинским акцентом голос:

— Поздравляю вас, товарищ Конев, с заслуженной победой. Ликвидация корсунь-шевченковской группировки противника намного облегчит положение обоих Украинских фронтов. Эта замечательная победа, несомненно, окажет большое влияние и на общее положение на всём советско-германском фронте.

В голосе Сталина слышалась удовлетворённость. Она передалась и Коневу: он от души поблагодарил за поздравления. Сталин между тем продолжал:

— Мы тут, в Ставке и Политбюро, посоветовались и решили присвоить вам, товарищ Конев, звание Маршала Советского Союза.

Конев невольно зарделся, сдержанно улыбнулся. А Сталин, верный своей манере задавать вопросы, ответы на которые уже предопределены им самим, с наигранной серьёзностью спросил:

— Как вы на это смотрите, товарищ Конев? Не возражаете? Можно вас поздравить?

— Благодарю, товарищ Сталин, — ещё раз сдержанно ответил Конев.

Но на второй же день радость Конева была омрачена. В приказе Верховного Главнокомандующего, подводящего итог Корсунь-Шевченковской битве, фамилия генерала армии Н. Ф. Ватутина не была даже упомянута. А ведь в предыдущем приказе от 3 февраля тот же Сталин отмечал, что войска 2-го и 1-го Украинских фронтов соединились в районе Звенигородка, Шпола и тем самым замкнули кольцо окружения вокруг группировки противника, действующей севернее этой линии, в составе девяти пехотных и одной танковой дивизий. Так почему же на этот раз 1-й Украинский фронт не упоминается? Это несправедливо не только по отношению к Ватутину, но и к его войскам. «Значит, Хрущев всерьёз решил поссорить меня с Ватутиным», — твердо уверился Конев. Пришлось употребить немалые усилия, чтобы убедить Верховного в несправедливом отношении Хрущева к Ватутину, у которого он, Хрущев, последнее время исполнял обязанности первого члена Военного совета, а теперь, после освобождения Киева, стал секретарём ЦК Компартии Украины. Пора бы ему заняться своим делом, а не влезать в решение чисто военных проблем. И тут же мелькнула мысль: «А может, это коварство Самого?.. Может, Ватутин в чём-то „провинился“ перед ним? Не потрафил в чём-то? Все мы, командующие, ходим по лезвию ножа: либо грудь в крестах, либо голова в кустах…»

…Откинувшись на спинку сиденья, Иван Степанович попытался отвлечься от тревожных мыслей и какое-то время спокойно, заинтересованно обозревал мелькавшую перед глазами местность. Всё, что открывалось ему, ещё недавно было полем боя. Но смотрел он сейчас на эту разбитую, ухабистую дорогу, на истерзанные леса и поля совсем по-иному, чем вчера. То там, то тут виднелись уже следы возрождения, чувствовалось, что многострадальной земле очень нужна рука хлебороба. По деревням стучали топорами и молотками старики да женщины, латая пострадавшие за время боевых действий хаты…

Но совсем отрешиться от фронтовых забот, как хотелось Коневу, в эти минуты он не смог. Сейчас, когда появилось немного свободного времени, его мысли опять сосредоточивались на военных делах. Стало возможным что-то подытожить, порассуждать о прошлом и будущем. Война явно перешла свой экватор, победа склонялась на нашу сторону. Это осознавали и солдаты, и командующие. Это чувствовал и враг, судя по нервозности и поспешности решений как командующих группами армий, так и гитлеровской ставки. Нечто подобное происходило и у нас в первые месяцы войны, когда, ошеломлённые внезапным нападением, советские войска не смогли устоять перед мощными ударами немецких танковых соединений, клиньями разрезавших советские боевые порядки. Не у всех наших командиров выдерживали тогда нервы, и в спешке порой принимались ошибочные решения. А чаще всего вовремя не принимались необходимые меры вообще, что пагубно сказывалось на действиях войск.

Такое было даже в кульминационный момент боев за Москву, когда решался главный вопрос войны: кто — кого? Но тогда, как и в других архисложных ситуациях, силы мира и разума одержали верх над силами зла и безумия. Уже в тех сложнейших и тяжелейших сражениях, несмотря на серьёзные ошибки Ставки и командующих фронтами, на плечи которых легла ответственность за оборону столицы, прервался счёт поражениям нашей армии. Героическая и трагическая оборона столицы завершилась мощным контрударом, а затем и крупной стратегической наступательной операцией. И это несмотря на общую неподготовленность к войне, на слабую техническую оснащённость войск, на ряд грубых политических, дипломатических и военных ошибок партии и высшего руководства. Несмотря на всё это — мы победили не только под Москвой, но и Сталинградом. Победили потому, что народ наш никогда не ошибался в выборе главной и общей для всех цели, никогда не утрачивал патриотического чувства. И находил в себе столько сил, мужества и терпения, сколько требовалось для того, чтобы отстоять главную ценность. О себе забывал, о Родине — никогда!

И вовсе нельзя сказать, считал Конев, что мы не готовились к войне. Готовились, и напряжённо. Но нам не хватило времени, чтобы подготовиться лучше. Мы создали много таких отраслей промышленности, каких не было в царской России: машиностроительную, станкостроительную, автомобильную, металлургическую, химическую, наладили производство моторов, двигателей, оборудования для электростанций. Намного увеличили добычу угля, нефти, выплавку стали… Создали оборонную промышленность, построили заводы по производству танков, орудий, самолётов, боеприпасов…

Будучи влюблённым в мотомеханизированные войска, Конев особенно восхищался танкостроителями, создавшими за короткий срок лучший в мире танк Т-34. Практически он был готов уже в конце 1939 года. Маршал хорошо помнит, как 17 марта 1940 года на Ивановской площади в Москве состоялся смотр первых двух образцов Т-34, разработанных небольшим коллективом конструкторов во главе с Михаилом Кошкиным на Харьковском танковом заводе. Танки эти своим ходом проделали путь от Харькова до столицы. На смотре, кроме специалистов Наркомата танковой промышленности и Главного автобронетанкового управления промышленности, присутствовали видные военачальники, некоторые члены Политбюро ЦК партии во главе со Сталиным. Всем понравились простота конструкции боевой машины, её редкие тактико-технические данные: танк Т-34 имел массу 26 тонн, пушку калибра 76 миллиметров, двигатель — дизель В-2. Скорость танка — 55 километров в час.

Обратно из Москвы Кошкин снова уехал не поездом, а вместе с экипажем своих танков.

В середине 1940 года Политбюро ЦК приняло решение «О производстве танков Т-34 в 1940 году», в котором обязало Наркомат среднего машиностроения подготовить в 1940 году 600 танков Т-34. Фактически же было изготовлено меньше. Но уже в первом полугодии 1941 года было выпущено 1100 Т-34, а к 22 июня 1941 года только пограничные округа располагали 967 танками.

Знаменитая «тридцатьчетвёрка», считал Конев, стала самым надёжным и массовым танком периода Великой Отечественной войны. По боевым качествам Т-34 превосходил все зарубежные танки этого класса. Ему не было равных ни в отечественной, ни в зарубежной технике. Опыт войны убедил в этом всех — друзей и противников.

В предвоенный период, продолжал рассуждать маршал, много было сделано и для развития советской военной авиации. Такие новые самолёты, как МиГ-3, Як-1, ЛаГГ-3, Пе-2 и Ил-2 по своим боевым возможностям не уступали немецким самолётам, а по ряду показателей и превосходили их. Но вся беда была в том, что новые машины начали поступать в войска незадолго до войны. К тому же фашистская авиация нанесла внезапные массированные удары по нашим, близким к фронту аэродромам, на которых находилось шестьдесят пять процентов авиации западных приграничных военных округов. В результате советские военно-воздушные силы потеряли на земле и в воздухе более тысячи самолётов. Это позволило противнику держать своё господство в воздухе весь начальный период войны, вплоть до Сталинграда.

Он знал также, какими высокими темпами развивались другие виды и рода вооружённых сил — артиллерийские, миномётные, инженерно-сапёрные, войска связи, ПВО и прочие.

Готовились и командные кадры среднего и высшего звена. В Военной академии имени Фрунзе, которую командующий окончил в 1934 году, отрабатывались глубокие операции на окружение и полное уничтожение противника. И учили их, слушателей, как правило уже имевших боевой, опыт, первоклассные военные теоретики. И после академии, будучи командиром дивизии в Белорусском военном округе, маршал многому научился.

Трагично, что перед войной бесследно исчезали многие талантливые командиры. Однажды он пытался вмешаться. Его строго одёрнул не кто-нибудь, а сам Берия: «Не ваше дело — они враги народа. Занимайтесь своим делом, а мы — своим…»

Машину снова качнуло, и Конев машинально схватился за поручни.

— Извините, товарищ маршал, — виновато оглянулся на него водитель.

— Ничего, — отозвался Конев. — Что поделаешь — дорога такая.

Командующий даже рад, что оторвался от невесёлых мыслей. Пора было всерьёз подумать о делах. Но прошлое, один раз потревоженное, никак не хотело отпускать. К каким только перипетиям, происшедшим в жизни, не возвращала память на длинном пути от штаба одного фронта к другому — 1-му Украинскому.

…Да, нельзя сказать, что война явилась для него неожиданностью. Опытный военный, он знал, что рано или поздно гроза разразится, готовился к ней и готовил вверенные ему войска. И всё же ощущение внезапности, невероятности происшедшего долго не проходило. То ли сказалось общее благодушие, вызванное заключённым в 1939 году с Германией договором о ненападении и дружбе, то ли опубликованное в самый канун войны заявление ТАСС о том, что «Германия, как и Советский Союз, скрупулёзно выполняет взятые на себя обязательства»; к тому времени Германия не раз нагло нарушала договор…

Машина круто повернула направо, и Конев прижался к водителю, уравновешивая наклон. Тряска, воронки от снарядов на обочине дороги напоминали о недавно прошедших боях за овладение этой важной коммуникацией, постепенно настраивали на будущие фронтовые заботы.

Ему не привыкать менять место службы. В таких делах он по-солдатски исполнителен, точен. За долгие годы приходилось и «комиссарить», и полком командовать, затем дивизией, корпусом, армией, а перед самой войной некоторое время — войсками Кавказского военного округа. Да и в ходе войны сменил не один фронт. Сначала — Западный. После его катастрофы и ареста генерала армии Д. Павлова[2] фронтом командовал маршал С. Тимошенко, потом с сентября сорок первого он. Набравший силы враг рвался к Москве… Но как бы ни было трудно, мы выстояли. Потом были Калининский, снова Западный, за ним Северо-Западный, Степной. И вот только что распрощался со 2-м Украинским. Из всех пяти фронтов, которыми довелось командовать, наиболее трудными были, конечно, Западный и Калининский. Западный потому, что первый его командующий Павлов, по официальной версии, потерял управление войсками, не организовал должного сопротивления численно превосходящим силам фашистов, которые уже 28 июня заняли Минск. В результате в полосе Западного фронта образовалась зияющая дыра: немецкая танковая группировка за шесть дней продвинулась от границы на глубину до четырёхсотпятидесяти-шестисот километров и вышла к Днепру и Западной Двине, создав угрозу Москве с запада. Заменивший Павлова маршал Тимошенко не смог исправить положения, и 11 сентября командующим фронтом Ставка назначила Конева. Обессиленные предыдущими боями войска фронта, отступая, продолжали самоотверженно сдерживать танковые дивизии противника, сочетая оборону с контрударами и частными наступательными операциями. Однако положение оставалось крайне тяжёлым: к тому же под Вязьмой три армии — 19, 16 и 20-я попали в окружение, враг создавал смертельную угрозу непосредственно Москве. После захвата Минска, 8 июля, начальник генштаба сухопутных сил Германии Ф. Гальдер отметил в своём дневнике: «Непоколебимо решение фюрера сровнять Москву и Ленинград с землёй…»

На Западный фронт в срочном порядке Сталин направил специальную комиссию, которая после изучения положения дел на месте направила в Ставку подробную записку:

«10 октября 1941 г.

из Можайска

Москва, тов. СТАЛИНУ

1. Задача усиления прикрытия Москвы по Можайскому направлению осуществляется в первую очередь переброской пяти дивизий из 22 и 29 армий в район Можайска в сроки, утверждённые директивой Ставки. Приказ фронта о переброске этих дивизий отдан. Для контроля и содействия выполнению этого приказа в каждую из этих дивизий утром 10 октября отправлено по одному офицеру связи Генштаба из числа прибывших вместе с нами. Необходимо, чтобы Хрулев и Каганович проследили за своевременным обеспечением этих перевозок.

2. Командование фронта командировало сегодня ночью на самолётах У-2 своих командиров в 19, 16 и 20 армии и в группу Болдина, чтобы обеспечить скорейший вывод этих армий из окружения. При этом ударной задачей поставлено вывести в течение 10 октября три дивизии в район восточнее Гжатска во фронтовой резерв. Примем меры проследить за выполнением этого приказа.

3. Считаем совершенно неудовлетворительным положение с разведкой подступов к Можайску, поскольку до настоящего момента у фронта не было организовано систематической разведки в районе Юхнов — Гжатск — Можайск, что может привести к неожиданному появлению противника на линии между Гжатском — Можайск[ом]. Теперь фронт принимает Меры к организации такой систематической разведки, а мы постараемся помочь этому делу.

МОЛОТОВ

ВОРОШИЛОВ

КОНЕВ

БУЛГАНИН

ВАСИЛЕВСКИЙ»

Сталин незамедлительно принял срочные меры. В тот же день решением Ставки войска Западного и Резервного фронтов были объединены в единый Западный фронт, командующим которого стал генерал армии Г. К. Жуков, а он, Конев, — его заместителем. В это время началось срочное сооружение Московской зоны обороны, призванной укрепить ближние подступы к столице. Несмотря на то что находящиеся в окружении армии вели активные действия и таким образом приковали к себе большие силы противника, предназначенные для захвата Москвы, положение продолжало накаляться. 14 октября вражеские войска ворвались в город Калинин (Тверь)…

И снова нахлынули воспоминания о тех, казалось бы, давно минувших боях. Обстановка на том участке сложилась тогда весьма опасная. Захватив город Калинин — областной центр и важный стратегический узел железных и шоссейных дорог, — немцы устремились в тыл войскам Северо-Западного фронта. Вот тогда-то командующий Западным фронтом Жуков послал Конева на это весьма опасное направление. Две недели здесь шли ожесточённые бои.

Командующий непрерывно наносил ощутимые контрудары, тем самым эффективно помогая защитникам Москвы. Во второй половине октября в ходе непрекращающихся боев был образован Калининский фронт, командовать которым доверено снова ему. Но едва успев создать это новое фронтовое объединение, ещё не подкрепив его организационно кадрами, не говоря уж о получении новых дивизий, дополнительной техники и вооружения, особенно танков, артиллерии, авиации, боеприпасов, горючего и другого довольствия, как пришлось выполнять новые боевые задания Ставки. Малочисленный Калининский фронт своими активными действиями сковал 13 пехотных дивизий противника, не позволив перебросить их под Москву, где развернулись решающие бои. Заняв охватывающее положение по отношению к северному фронту группы армий «Центр» противника, войска Калининского фронта постоянно держали немецко-фашистское командование в напряжении и вынудили его целый моторизированный корпус, предназначенный для захвата Москвы, держать в резерве.

Сталин 1 декабря подписал директиву Ставки ВГК, в которой Калининскому фронту предписывалось срочно нанести удар в направлении Микулино — Городище — Тургиново, чтобы выходом к тылам клинской группировки врага содействовать её уничтожению войсками нашего Западного фронта. Конев видел и знал, что сделать этого из-за нехватки сил и отсутствия танков его фронт не может. Он так и доложил в Ставку. Это вызвало гнев Сталина. По его поручению командующему позвонил по прямому проводу Василевский, настаивая на выполнении директивы Ставки. Конев понимал, что, согласись с этим решением, принятым без учёта обстановки, фронт окончательно будет обескровлен. Но и идти против воли Сталина очень опасно. Тогда он предложил вместо оказания помощи Западному фронту провести частную операцию по овладению городом Калинин. На большее фронт не способен: слишком измотан непрерывными контратаками. При этом Конев просил усилить фронт двумя стрелковыми дивизиями и одной танковой бригадой. Василевский же требовал точного исполнения воли Верховного. Несмотря на категорическое требование, командующий пытался убедить Василевского, человека военного, в том, что нельзя проводить операцию такого масштаба, не имея хотя бы равных с противником сил, а они были катастрофически неравными. К тому же не было времени для достаточной подготовки операции. На это исполняющий обязанности начальника Генштаба Василевский ответил:

— Сорвать наступление немцев на Москву и тем самым не только спасти Москву, но и положить начало серьёзному разгрому противника можно лишь активными действиями. Если мы этого не сделаем в ближайшие дни, то будет поздно. Калининский фронт, занимая исключительно выгодное оперативное положение для этой цели, не может остаться в стороне. Вы обязаны собрать буквально всё для того, чтобы ударить по врагу, и, поверьте, успех будет обеспечен.

Иван Степанович ещё некоторое время продолжал отстаивать свою позицию, однако согласился предпринять активные действия, но не ранее 5 декабря. Он 2 декабря, преодолевая неуверенность в успехе, отдал приказ о нанесении удара левым крылом фронта с целью выхода на тылы клинской группировки противника и уничтожения её во взаимодействии с войсками правого крыла Западного фронта.

Конечно, результаты этого спешного контрнаступления оставляли желать лучшего. Но и то хорошо, что противник был остановлен. И не только остановлен, но и был разгромлен левый фланг его огромной группировки, созданной для захвата Москвы. По тем временам это большая победа. И достигнуто это было с невероятными, нечеловеческими трудностями, которые испытывали войска фронта и он лично. Конев не знал, что на этот раз думал и говорил о нём Сталин, но на сердце было тревожно: дважды за такой короткий срок попадать в немилость к Верховному архиопасно. Живо вспомнился горестный эпизод, доверительно рассказанный ему генштабистом, когда в начале октября Сталин, недовольный положением дел на Западном фронте, снял Ивана Степановича с поста командующего, на который он был назначен всего лишь месяц назад, и хотел даже предать суду военного трибунала. Спас Жуков: став во главе Западного фронта, в который влился и Резервный, он назначил Конева своим заместителем, заявив Сталину, что репрессиями делу не поможешь: людей, имеющих боевой опыт, надо беречь. И вот теперь снова над ним сгущалась чёрная туча. Не зря же прилетел к нему на КП Василевский, взявший под контроль действия Калининского фронта. Это сделано, конечно же, по указанию Сталина. Да Василевский и не скрывал этого. Но, слава Богу, всё кончилось благополучно. Был освобождён Калинин, разгромлена 9-я армия противника и, таким образом, восстановлена прямая связь между Западным и Северо-Западным стратегическими направлениями, обеспечено взаимодействие всех трёх фронтов — Северо-Западного, Калининского и Западного. Это не только имело большое политическое значение, но и намного улучшило оперативное положение советских соединений, сражавшихся в Подмосковье: вскоре были освобождены Волоколамск и ряд других крупных населённых пунктов. В результате декабрьского контрнаступления Западного и Калининского фронтов была ликвидирована угроза захвата Москвы.

Забыть те дни командующий, естественно, не мог. К тому же на Калининском фронте он впервые применил глубокий охват войск противника с выходом ему во фланг и тыл. Там впервые своими глазами увидел, как панически боятся гитлеровцы окружения. Широко применяя эту форму боевых действий против советских войск, сами они как огня страшились ударов с флангов и тыла и, едва почувствовав угрозу западни, начинали лихорадочно искать пути к спасению.

Словом, освобождение Калинина — важный этап его полководческого становления. Конечно, и потом бывали неудачи, приходилось и отходить под ударами превосходящих сил противника, сосредоточенных на каком-то одном направлении: в этом уже не было ничего фатального, неизбежного…

После корсунь-шевченковской победы Иван Степанович успел провести Уманско-Ботошанскую операцию, в ходе которой войска 2-го Украинского фронта полностью разгромили 8-ю и частично 1-ю танковую армии противника, рассекли фронт группы «Юг», вышли к Кишинёву, освободили значительную территорию Правобережной Украины и Молдавии. На большее уже не хватало сил. Предстояло подтянуть тылы, пополнить армии людьми и снаряжением, перегруппироваться для нового удара по врагу. Но делать всё это будет уже кто-то другой. А ему, Коневу, надо хорошенько познакомиться с новыми людьми, с новой обстановкой и с новым противником. Манштейна он хорошо знал и мог в какой-то мере предвидеть его манёвры. Но Манштейна уже нет: за неудачи на фронте Гитлер отстранил его от командования группой армий «Юг» и перевёл в резерв. Группой армий «Северная Украина», противостоящей войскам 1-го Украинского фронта, теперь командует генерал Гарпе. Что это за личность, предстояло узнать. Познание особенностей оперативно-стратегического мышления сопротивного командующего, его сильных и слабых сторон Конев считал непременным условием, обеспечивавшим победу. Но изучить человека других убеждений и взглядов на военное искусство не так-то просто. Подумав об этом, Конев усмехнулся. Что же, в этом и состоит задача командующего, смысл его руководства войсками, предопределяющего победу над опытным противником. И он готов к новым сражениям.

— Посмотрим, кто кого, — сказал он вслух. Водитель обернулся и спросил:

— Что, товарищ маршал?

Конев, не привыкший ещё к своему новому высокому званию, махнул рукой:

— Не отвлекайся. Это я так. Мысли кое-какие одолевают. Давай быстрее.

— А-а, — протянул водитель и решительно нажал на газ.

…Командный пункт маршала Жукова был сработан надёжно и добротно. В его комплекс входил блиндаж командующего, помещение Военного совета, отсеки оперативной группы. Ступеньки круто вели вниз. Маленький коридор выводил в просторную комнату, где размещались телефонные аппараты и радиостанция. Неподалёку стоял стол с оперативными картами. Вдоль стен — подставки для вспомогательных карт и схем.

В этой же комнате Конева встретил командующий фронтом Маршал Советского Союза Г. К. Жуков. Он познакомил его с обстановкой, с задачами фронта, с руководящими кадрами, кратко подвёл итоги только что закончившейся весенней наступательной операции, пожелал успеха в предстоящем наступлении и на второй день уехал в Ставку Верховного Главнокомандования, где его, как заместителя Главковерха, ждали срочные дела.

Приятно, что начальником штаба нового фронта был генерал В. Д. Соколовский, с которым Конев некоторое время вместе учился и воевал на Западном фронте в 1941–1942 годах: они хорошо знали друг друга.

Соколовский близок ему и тем, что, будучи сыном бедного белорусского крестьянина, лишь благодаря способностям и упорству сумел ещё при царе выбиться в люди — окончил учительскую семинарию. Потом стал учить неграмотных селян, но уже не в церковноприходской школе, а в рядах рабоче-крестьянской Красной Армии, в которую пошёл не по принуждению, а по велению сердца. Находясь в рядах молодой Красной Армии, Соколовский с присущей ему настойчивостью овладевал военными знаниями. Он отважно воевал на фронтах Гражданской войны и чёткостью и аккуратностью в ведении рабочих карт проявил особый интерес к штабной работе большого масштаба. Это Соколовский не раз доказывал своим аналитическим талантом, занимая ряд ответственных штабных должностей.

После успешного окончания Военной академии РККА и Высших академических курсов Василий Данилович получил пост начальника штаба сначала Уральского, а затем столичного военного округа. С февраля 1941 года — он заместитель начальника Генерального штаба, то есть стал работать непосредственно под руководством генерала армии Г. К. Жукова. На этом высоком посту и застала его война. Вскоре Василий Данилович становится начальником штаба Западного фронта, являясь правой рукой и опорой сначала Жукова, потом и его, Конева. С февраля 1943 года Ставка доверяет Соколовскому пост командующего Западным фронтом, а теперь вот он снова на штабной работе на одном из самых больших и важных фронтов — 1-м Украинском, где и застал его Конев.

Пока Иван Степанович беседовал с Соколовским о делах фронта, адъютант маршала подполковник Соломахин Александр Иванович, обойдя помещения командного пункта, нашёл подходящую комнату для маршала. Он знал требования и вкус Конева. Главное — рабочая обстановка: стол, кровать, телефон, и ничего лишнего. Чтобы нашлось место, где развернуть карту, и было приличное освещение. Такое помещение подыскали и соответствующим образом оборудовали за то время, пока командующий беседовал с начальником штаба фронта Соколовским.

Бегло окинув взглядом комнату, где ему предстояло работать и отдыхать, Конев сел за письменный стол. Адъютант тут же положил перед ним новенькую карту с нанесённой обстановкой. Иван Степанович развернул её, тяжело вздохнул, потом взглянул на вытянувшегося в ожидании приказаний Соломахина, улыбнулся и сказал:

— Что ж, посмотрим, что это за группа армий «Северная Украина». Явно не немецкое, чужое название. Поэтому думаю: такой группы армий вовсе не должно существовать — она должна быть уничтожена. Вот главная задача нашего фронта. Как думаешь, Соломахин? — снова обратился он к адъютанту.

— Так точно, товарищ маршал! — только и нашёл что ответить подполковник, застигнутый врасплох сложным вопросом командующего.

Конев подал знак рукой, отпуская Соломахина, и, склонившись над картой, глубоко задумался.

Часть первая

СРАЖАЯСЬ ЗА РОДИНУ

1

Артиллерист Николай Паршин за три года войны, как и маршал Конев, под командованием которого он теперь воюет, успел побывать на пяти фронтах. Четырежды за эти годы был ранен и каждый раз возвращался из госпиталя не на тот фронт, где воевал и получал ранения, а на другой, совершенно незнакомый. Николай считал, что такой уж он невезучий. Злой рок, как он полагал, преследовал его с самого детства. Начать с того, что он никогда не знал матери: она умерла сразу после родов, и ребёнок всегда чувствовал какую-то ущербность. У всех есть матери, а у него нет: чем он хуже других?

Когда настала пора ученичества, опять не повезло: сгорело в их деревне здание школы, и Коле пришлось ходить в соседнее село пешком за семь километров. Сколько страданий он пережил — не сосчитать. Однако всё проходит, забывается. Будучи учеником седьмого класса, мальчик неожиданно для самого себя влюбился в девочку из младшего класса Галю. Но та будто не замечала его, и он после окончания семилетки уехал в город, поступил разнорабочим на завод. Война застала его токарем высокого разряда, и парня не сразу отпустили на фронт. Работая, он продолжал всё так же любить девушку из далёкого теперь села, наезжая в отпуск, изредка встречался с нею в клубе на танцах. Она, однако, не проявляла к нему горячих чувств. Уйдя на фронт, Николай из-под Москвы послал Гале письмо. Ответной весточки не получил. А между тем от девушки письмо было, но оно просто не нашло его в той неразберихе боев. Там же, под Москвой, он получил первое ранение. Из госпиталя вновь написал любимой девушке, но ответа не дождался. После излечения Паршина направили на Северо-Западный фронт. Здесь снова пуля не миновала юношу, а после очередного выздоровления оказался под Сталинградом. И тут нежданно-негаданно получил от Гали письмо, полное любви и нежности. Она писала, что давно, ещё со школьных лет, любит Николая, но сказать ему об этом стеснялась. А потому избегала его, старалась не выдавать своего желания чаще быть вместе, скрывала своё отношение к нему за напускным равнодушием. Только теперь девушка поняла, что поступала плохо и даже глупо, тем самым обкрадывая его и себя, а потому, хоть и поздно, открыто и честно признавалась теперь в своих чувствах, молила Бога, чтобы он сохранил его…

Галя сообщала далее, что на второй год войны она поступила на завод сборщицей. Название завода было тщательно зачёркнуто цензурой, но Николай по дальнейшему описанию операций, которые делала Галя, догадался, что завод авиационный, эвакуирован с Украины и восстановлен на голом месте в степи.

Письмо было длинным, подробным, с воспоминаниями о том, с каким трудом возрождался завод, как они выпускали первые «летаки» (тут Галя употребила украинское название самолёта, а цензура не заметила; видно, пришло это слово к ней от тех рабочих и работниц, которые сумели эвакуироваться вместе с заводом). Коллектив их, сообщала Галя, в основном женский. Много девушек, проводивших ребят на фронт и теперь, как и она, ждущих от них весточек. Кто-то провожал открыто своих любимых, а кто-то, как и она, не успел произнести желанных слов о любви, и трудно сказать, кому из них было горше.

По ночам, когда бой стихал, Николай перед сном при свете коптилки перечитывал в который уже раз это очень дорогое письмо и всё собирался ответить. Но в те дни не было времени написать, хотя бы кратко. Бои шли непрерывно, и в одном из них поднявшегося вместе со своими товарищами по батарее в контратаку Николая тяжело ранило.

Когда в медсанбате пришёл в себя, то прежде всего спохватился, где же Галино письмо, и стал лихорадочно его искать. Но старую гимнастёрку, в кармане которой хранилось письмо, сдали уже на склад. Он спрашивал о ней у медсестры, у хирурга, пытался даже подняться с койки и пойти к начальнику госпиталя. Этот его «бунт» возымел действие. В канцелярии разыскали документы, изъятые при госпитализации, и письмо нашлось. Оно было залито кровью. Его кровью. Но содержание Николай знал уже наизусть. А вот адрес! Обратный Галин адрес уже невозможно разобрать. Юноша был вне себя от досады. Потерял покой и сон. Название города, к которому был приписан завод, помнил. Да оно более или менее проглядывалось. Но вот наименование улицы, номер дома и квартиры совершенно не видны.

Молоденькая медицинская сестра, сочувствуя новому подопечному, старалась успокоить его, заверяя, что всё ещё можно поправить, запросив, в конце концов, адресный стол Галиного города, и всё можно уточнить. Нужно только подождать, когда заживут раны и рука будет способна держать перо. Но Николай не хотел ждать.

— Нет, нет, — говорил он. — Нельзя откладывать. Всё время ругаю себя, что с фронта, из окопов, не написал ей сразу же. Всё ждал подходящего момента. Вот и дождался. Что она подумает, если я не отвечу на такое её письмо? Или если я и напишу, а письмо не дойдёт? Я не могу потерять её. Не могу, понимаете?

Наконец они договорились, что Николай будет диктовать текст письма, а медсестра — записывать.

Трудились долго. С перерывами. Николай часто просил зачеркнуть не понравившуюся ему фразу или переписать всё написанное заново. Он хотел ещё сообщить, что награждён орденом Славы, что стал лейтенантом, командиром огневого взвода. Но потом решил, что это будет нескромно, и велел зачеркнуть уже лёгшие на бумагу слова. Наконец всё, что нужно сказать, было сказано, правда, довольно сдержанно, из расчёта на то, что письмо может и не дойти до адресата или попасть в другие руки.

Наташа Круглова — так звали молоденькую медсестру, — сама взволнованная, запечатала конверт, написала нанём название города, где жила Галя, а дальше пометила: «Завод, где работает Галина Васильевна Нечкина».

— Дойдёт! — уверенно сказала она. — Не бессердечные же там, на Урале, люди живут, разыщут. Вручат прямо Гале.

Эта её уверенность тут же передалась Паршину. Он знал тот уральский, совсем крошечный городок, в котором до войны не было вовсе никаких заводов, кроме небольших кустарных мастерских, чинивших сельскохозяйственный инвентарь. И если теперь там появилось крупное оборонное предприятие, то нетрудно при желании разыскать нанём девушку по фамилии Нечкина, приехавшую из степного села.

Но сколько ни ждал Николай писем от Гали, пока лечился в госпитале, так и не дождался. По выздоровлении его направили в запасный полк, а оттуда через некоторое время вызвали в отдел кадров.

В бюро пропусков Паршину пришлось выстоять длинную очередь, пока сержант, тщательно перелистав документы и пристально вглядевшись в лицо, не выписал ему узенькую бумажку, служившую пропуском.

В тесном коридоре штаба трудно было найти свободное место. Люди стояли вплотную, образуя небольшие группки, объединяясь, главным образом, по родам войск и каким-то чутьём угадываемым интересам. Паршин примкнул к одной из групп, оживлённо обсуждавшей только что полученные назначения.

— Куда тебя? — спрашивал чернобрового капитана сумрачный майор с красным, недавно зарубцевавшимся шрамом на щеке.

— На Первый Украинский! — широко улыбнулся капитан. — К Жукову!

— Да ты что, — поправил его майор, — Жукова на Первом Украинском уже нет. Там теперь Конев. Маршала ему дали за корсунь-шевченковский котёл, который он устроил гитлеровцам.

— Разве Конев на Первом Украинском? — с волнением переспросил Паршин, вступая в разговор.

— Конечно. Ты что, не знал?

— Где же мне знать? В госпитале провалялся. А вы откуда прослышали?

— Слухом земля полнится.

— А я как раз хотел проситься на Второй Украинский, к Коневу: под его командованием воюю уже третий год. Сначала Калинин брали, потом на Степном — Харьков. Там и остался, когда Степной во Второй Украинский преобразовали.

— А тебе в какую комнату предписано явиться?

— В четвертую.

— У-у, брат, тут своя тактика нужна. Я этого кадровика, что в четвёртой сидит, знаю. Не раз у него бывал. Он так: если просишься на юг, посылает на север, а пожелаешь на север — обязательно пошлёт на юг. Такой у него принцип подбора кадров.

Офицеры заулыбались, подтрунивая то ли над кадровиком, то ли над рассказчиком.

— Смейтесь, смейтесь, — предупредил тот. — А вот попадёте к этому оригиналу — узнаете, почём фунт лиха. Загонит в тартарары.

— Воевать не всё ль равно где? — заметил кто-то из офицеров.

— Не скажи. В родном полку сподручнее. Недаром говорят: «Советские солдаты — дружбой богаты. А чем дружба теснее, тем армия сильнее». И ещё: «Не та дружба сильна, что в словах заключена, а та, что в бою скреплена».

— Это конечно, — согласился собеседник.

Дождавшись своей очереди, Паршин решил воспользоваться советом бывалого командира. Уставшему, измученному бесконечными просьбами инструктору отдела кадров он стал говорить, что ему обязательно нужно на Карельский фронт попасть и если он, инструктор, имеет хоть какие-нибудь добрые чувства, то он обязательно пошлёт его, Паршина, на север.

Инструктор грустно посмотрел на него, выражая своим взглядом то ли сочувствие, то ли недоумение, и, взяв со стола бланк, вписал в него фамилию лейтенанта.

— Поедете в распоряжение отдела кадров Первого Украинского фронта, — заученно сказал он. — Там разберутся, куда вас направить: на юг или на север.

Лейтенант Паршин вышел из четвёртой комнаты сияющий. — Ну что, куда? — посыпались вопросы.

— Туда, куда надо, — гордо ответил он. — На Первый Украинский.

Но по дороге на фронт с Паршиным случилось несчастье. На железнодорожную станцию, где он должен был сделать пересадку, рано утром немецкие бомбардировщики совершили жесточайший налёт. К этому моменту здесь находились два крупных эшелона с боеприпасами и горючим. Страшной силы взрывы потрясали землю. Вокруг всё стреляло, трещало, гудело и полыхало огромным пламенем. Помогая спасать раненых, Николай вывихнул правую ногу, да так, что не мог наступить на неё. К тому же разбередил ещё не совсем зажившие раны. Снова отказалась слушаться своего хозяина правая рука, перебитая в последних боях и не залеченная до конца в госпитале. Словом, вместо фронта Паршин вновь оказался на госпитальной койке. Пришлось лежать ещё почти целый месяц…

Как только Паршин почувствовал себя лучше и стал ходить с палочкой, без помощи костылей, он написал рапорт с просьбой отправить его на фронт. Рапорт этот попал к замполиту майору Попову, который временно исполнял обязанности начальника госпиталя. На другой же день он вызвал офицера на беседу и заговорил с ним о состоянии его здоровья.

— О фронте вам и заикаться ещё рано, — сразу же сказал он. — Врачи считают, что раны не зажили. Единственно, что мы можем для вас сделать, — дать краткосрочный отпуск в родные края.

— Но я же здоров и могу ехать на фронт! — настаивал Паршин на своём.

— Это вам так кажется. Врачам лучше знать. Они считают, что вам надо ещё дней десять-двенадцать находиться под их присмотром, так как ваши старые раны продолжают кровоточить, да и рука ещё висит как плеть. Какой же из вас вояка?

Видя, что просьбу его не удовлетворят, Паршин согласился на десятидневный отпуск. И хотя родственников у него почти не было, ему хотелось побывать на родном заводе, где он до ухода в армию работал токарем. Повидать тётю Катю, которая как родного сына вырастила, воспитала и выучила его. Встретиться со своими двоюродными сёстрами — Верой и Леной, с которыми бегал в школу, дружил и чувствовал себя родным в их семье. Но больше всего, и это скрывал ото всех, мечтал повидаться с Галей. Соглашаясь на краткосрочный отпуск, Паршин твердо договорился с командованием госпиталя о том, что его назначение на Первый Украинский фронт останется в силе.

И вот он в родном селе. Никого из знакомых ребят он не встретил: все были на фронте. Одни уже погибли, другие пропали без вести, третьи лечились в госпиталях, а остальные продолжали воевать. Не оказалось в селе и знакомых девчат: многие подались на авиационный завод или, окончив курсы медсестёр и радисток, находились в боевых рядах. Не застал он на заводе и Галины: два дня назад она уехала в лётную часть с делегацией рабочих, сопровождавших на фронт новую партию истребителей.

Пожил несколько дней у тёти Кати, которая заметно постарела, но по-прежнему относилась к Николаю как к родному сыну. Походив по знакомым с детства местам, Николай отправился в город, на родной завод. С ним поехала и тётя Катя. Там он тоже мало кого встретил из прежних друзей: почти все находились на фронте. Зато оказались на месте говорливые двоюродные сестрёнки — Вера и Лена. Казалось, что беседам не будет конца… Но всё хорошее быстро кончается: пришёл день, и он, попрощавшись с друзьями-товарищами и односельчанами, отправился на вокзал, а оттуда снова поспешил на фронт.

2

Конев считал для себя святым правилом знать о войсках все: всесторонне изучал положение дел в войсках на том или ином участке фронта. Если требовалось, всё осматривал лично, проверял, уточнял и тут же отдавал необходимые распоряжения. Заранее при этом прикидывал в уме возможные варианты, которые могут возникнуть в ходе предстоящих наступательных боев. Он любил повторять старую пословицу: «Не зная броду, не суйся в воду». По его мнению, военачальник не должен стесняться ползать на брюхе по передовой, чтобы как можно лучше изучить оборону противника, особенно в полосе прорыва, систему его огня и тому подобное. Разумеется, и свои позиции надо знать досконально.

Но знакомиться со своими войсками можно по-разному. Можно изучить по карте расположение соединений, расспросить начальника штаба о том, чего стоит тот или иной командир, чего от него следует ожидать, особенно в трудной обстановке. Ещё можно собрать совещание в штабе фронта, выслушать доклады о положении дел в дивизиях и корпусах, пожурить за упущения, записать просьбы, поставить задачи. Всего этого, считал Конев, недостаточно.

Встречаясь с людьми, он старался глубже познать самочувствие и настроение людей, чтобы быть уверенным в их готовности к выполнению боевой задачи. Ему импонировало, когда на совещаниях или в беседах генералы и офицеры не только соглашались с его доводами, но и возражали, спорили, отстаивали свою точку зрения.

Изучив предварительно по донесениям и справкам обстановку на новом фронте, Конев задумался. Ещё раз бросил взгляд на карту. В ходе предшествующих операций образовались в полосе фронта два обширных выступа. Один — севернее Припяти — сильно вдавался в нашу оборону. Немцы назвали его «белорусским балконом» и рассчитывали использовать как удобный плацдарм для прикрытия подступов к Варшаве и Берлину. С этим ясно: пусть о нём болит душа у командующих Белорусскими фронтами. Ему, Коневу, достался другой выступ, что южнее Припяти, образовавшийся в результате успешного наступления двух Украинских фронтов. Он хорошо ему знаком. Здесь наши войска глубоко вклинились в оборону противника, прижали его к Карпатам, с юга охватили основную немецкую группу войск и рассекли вражеский фронт, изолировав тем самым группу армий «Северная Украина» от группы армий «Южная Украина». Создались выгодные условия для проведения новых наступательных операций на Львовском и Бухарестском направлениях. 1-й Украинский фронт возьмёт на себя Львовское направление. Но где нанести главный удар — вот задача.

Конев знал стратегическую обстановку, сложившуюся к лету 1944.года, и то, что Ставка намерена провести последовательно ряд операций. Главный удар планировалось нанести в центре советско-германского фронта, который имел бы большое политическое значение. Речь шла об освобождении всей Белоруссии, Западной Украины, части Литвы и восточной части Польши. Короче говоря, требовалось разгромить две группы армий врага — «Центр» и «Северная Украина». Исходя из этого плана Ставки, ему предстоит решать, где нанести удар на своём фронте.

Иван Степанович взял остро отточенный красный карандаш, провёл стрелку от Горохова на Раву-Руссую и глубоко задумался. Местность на этом направлении равнинная. Противник легко перебросит сюда танковые резервы с других участков и парализует действия наших войск. Надо поискать лучший вариант. Конев провёл другую стрелу — от Заложцев на Перемышляны. И снова стал рассуждать. Что получается? Местность холмистая, удобная для обороны. Прогрызать здесь укреплённые вражеские позиции будет трудно. Но ведь картина какая: куда ни кинь, всюду — клин…

Маршал обернулся навстречу вошедшему генералу Соколовскому.

— Не терпится, Иван Степанович? — спросил тот. — Уже прикидываете?

Поздоровавшись, командующий опять склонился над картой.

— Судя по всему, — отозвался он, — скоро нам, Василий Данилович, придётся наступать. И потому надо заранее всё прикинуть, обдумать, взвесить. Присаживайтесь. Вот здесь конфигурация линии фронта удобная…

— Согласно разведданным, немцы так же думают, — сказал Соколовский, приближаясь к столу, на котором лежала карта. — Они считают, что главный удар мы будем наносить именно здесь. — Соколовский провёл рукой линию в направлении Львова. — Поэтому основную массу войск сосредоточили к югу от Припяти. Вот смотрите. Здесь у них несколько танковых дивизий, то есть большинство из находящихся в группе армий «Северная Украина». Понимаете, что это значит?

— Да-а, конечно, — задумчиво сказал Конев. — С другой стороны, Василий Данилович, заманчиво и перемолоть их танковые дивизии.

— Заманчиво, если хватит сил.

— И умения, — добавил Конев.

— Но я не закончил, Иван Степанович, о немцах, — продолжал Соколовский. — Всего же против нашего фронта сосредоточено десять танковых дивизий.

Конев снова склонился над картой, потом резко оторвался и сказал решительно:

— Но ведь при любых условиях их придётся бить, чтобы изгнать с нашей земли!

— Всё зависит от плана Ставки, — осторожно заметил Соколовский.

— От решения Ставки — это верно, — повторил Конев. — Но чтобы склонить решение в нашу сторону, следует и нам поработать как следует. Не так ли? Сдаётся мне, что Ставка в ближайшее время запросит наши соображения по летней наступательной операции фронта.

— Скорее всего, так, — подтвердил Соколовский.

— Поэтому, не откладывая дела в дальний ящик, давайте готовиться. Включайте в работу все свои отделы и управления. Особый упор на разведку. Мы должны всё знать о противнике. Решительно всё. Я же тем временем поближе познакомлюсь с войсками. Хотя и уважаю штабную работу, но всё же предпочитаю живое общение с непосредственными исполнителями приказов. Это, как правило, даёт более ясную картину, чем обычные доклады командующих и донесения, присланные в штаб. Хотя и этим, конечно, нельзя пренебрегать.

Соколовский не обиделся на такое высказывание Ивана Степановича о роли штабов, понимая, что командующий просто хотел подчеркнуть особое значение личных Впечатлений. Что увидел сам, то, конечно, всегда достовернее, чем вычитанное из донесений. Это так. Но и штабную работу командующий ценил, любил, заботился о том, чтобы данные о противнике всегда были полные, чтобы разведка работала чётко, приказы и распоряжения доводились до исполнителей быстро и строго контролировались. Это тоже хорошо знал Соколовский. С этими мыслями он и ушёл к себе в штабную землянку, чтобы немедленно взяться за решение поставленной командующим задачи — подготовку плана летней кампании. А Конев в тот же день отбыл в 60-ю армию к генералу Курочкину Павлу Алексеевичу, которая занимала центральное положение на фронте.

В штабе армии для командующего фронтом была специально подготовлена карта с детальной обстановкой: точным расположением своих войск и противника, подготовленных инженерных сооружений и тех, которые только намечалось построить. Командующий армией вместе с начальником штаба продумали возможные варианты будущих боевых действий.

Маршал, как всегда, был опрятен и подтянут. Все заметили, как легко, можно сказать, молодцевато выпрыгнул он из машины и пошёл быстро, увлекая всех за собой.

В штабе армии Конев задержался ненадолго. Завершив изучение карты, отметил хорошую работу оперативного отдела.

— Кстати, — спросил он командарма, — откуда появилась у противника вот эта дивизия? В штабе фронта о ней неизвестно.

— Да, так оно и есть, — ответил генерал Курочкин. — Наши разведчики только этой ночью обнаружили её дислокацию. Переброшена она из Польши. Донесение в штаб фронта послано, но до вашего отъезда эти новые данные, наверное, не успели нанести на карту.

Иван Степанович, хорошо знавший Курочкина и уважавший его богатый фронтовой опыт, уже сейчас намечал: поставить 60-ю армию на главном направлении, включив её в состав ударной группировки фронта.

— Что ж, — резюмировал Конев, — вы хорошо знаете противника, следите за ним, и это заслуживает похвалы. Но давайте-ка посмотрим и уточним всё на месте. Пройдемте на ваш наблюдательный пункт. А потом побываем в дивизиях, поговорим с командирами, с бойцами.

— Константин Васильевич, — обратился он к члену Военного совета фронта Крайнюкову, — вы здесь находитесь давно — в какое соединение рекомендуете направиться?

— Я думаю — в сто шестьдесят вторую дивизию, — ответил Крайнюков. — Она стоит на передовых позициях, несёт боевую службу в непосредственном соприкосновении с противником. Ваше мнение, Павел Алексеевич? — в свою очередь обратился он к Курочкину.

— Одобряю, — ответил командарм.

— Тогда в путь! — распорядился Конев.

Командир 162-й стрелковой дивизии вручал в тот день ордена и медали солдатам, отличившимся в недавних боях. Конев решил поговорить с бойцами. Продолжая на ходу беседовать с командиром дивизии, он подошёл к группе награждённых. Адъютант, расторопный подполковник Соломахин, чуть опередив командующего, подойдя к бойцам, тихо обратился к ним:

— С вами хочет побеседовать командующий нашим фронтом Маршал Советского Союза Иван Степанович Конев. Так что вы уж не подкачайте — чтобы по всей форме было. И не задерживайте его особо. Маршал спешит.

Стоявший впереди старший сержант с орденом Красного Знамени на гимнастёрке ответил за всех:

— Да что, разве мы не знаем товарища Конева? Ещё с Гражданской знакомы…

Шагнув навстречу командующему, он чётко отрапортовал:

— Товарищ Маршал Советского Союза! Командир взвода старший сержант Шалов Семён Васильевич представляется, значит, по случаю получения правительственной награды…

Конев в свою очередь шагнул навстречу Шалову и крепко пожал ему руку:

— Поздравляю, товарищ старший сержант. Видно, хорошо воевали, коль заслужили такую награду?

— Да, товарищ маршал, дрались крепко. Гитлеровцам изрядно досталось. Конечно, и мы товарищей боевых немало потеряли. Кто пораненный, а кто, значит, и совсем…

— Жаль погибших, — сказал с грустью маршал. — Вечная им память и благодарение. Но потери надо сводить к минимуму. И тут многое зависит как от нас, командующих, так и от вас, командиров взводов, отделений, от самих солдат. Правильно я говорю?

Старший сержант понимающе кивнул в знак согласия. Ему понравилось, что маршал поставил, так сказать, на одну доску в ответственности за исход сражения командующих и их, рядовых бойцов.

— Всё так, товарищ маршал, — ответил он. — Это мы понимаем. Вот и сейчас, пока на фронте поутихло, стараемся, значит, подучиться. Проводим разные трудные занятия, учимся отражать танковые атаки противника. Время, значит, зря не теряем…

— Это хорошо, правильно, — одобрил Конев. — Но что же мы стоим? Давайте присядем.

Несколько человек сели тут же за стол, на котором недавно лежали правительственные награды. Остальные разместились вокруг стола.

— Как я услышал, старший сержант, вы сказали, что мы знакомы с Гражданской. Где это происходило? Напомните, — попросил Конев.

Старший сержант лукаво улыбнулся, покрутил кончик уса.

— Где ж вам, товарищ маршал, нас всех запомнить, — ответил он. — Я тогда, можно сказать, ещё пацаном был. На бронепоезде служил. А вы, значит, были нашим комиссаром…

— Теперь припоминаю, — заулыбался Иван Степанович. — Горячее время было…

— Как и сейчас, — подтвердил старший сержант.

— Да, как и сейчас, — машинально кивнул в знак согласия Конев, а сам в эти минуты перенёсся в ту далёкую пору, вспомнил, как в самом начале сентября восемнадцатого года его, молодого коммуниста, вызвал командир полка и вручил приказ командующего 5-й армией о назначении комиссаром бронепоезда.

Было это на Восточном фронте. Никаких речей, кроме нескольких напутственных слов: «Воюй, Конев, как следует. Воюй с умом, береги людей…»

Экипаж бронепоезда состоял в основном из матросов Балтфлота и уральских рабочих. Всего — шестьдесят человек. Стальная крепость, вооружённая четырьмя орудиями и двенадцатью пулемётами, — сила грозная. И цементировать её, держать в постоянной боевой готовности должен прежде всего он, комиссар. Опыт боевой деятельности, работы с людьми у него уже имелся. После Октябрьской революции, которую младший унтер-офицер Иван Конев, находясь в окопах, принял всей душой, вернулся в родные края, возглавил небольшой отряд, состоявший из демобилизованных солдат старой армии, и повёл энергичную борьбу против банд, бесчинствовавших в деревнях, мешавших крестьянам устанавливать советскую власть. Тогда односельчане избрали его ответственным по борьбе с кулачеством и вспыхнувшим мятежом врагов советской власти. К тому же его назначили ещё и военным комиссаром Никольского уезда. В 1918 году он принял участие в работе V Всероссийского съезда Советов и впервые слушал выступление Ленина. На съезде была утверждена Конституция Советской России. Тогда же было принято решение создать регулярную Рабоче-Крестьянскую Красную Армию для защиты молодой Республики Советов, и Конев добровольно вступил в её ряды. Сначала командовал маршевой ротой, а потом запасной артиллерийской батареей. Но молодому, энергичному человеку хотелось воевать, и он добился направления на должность комиссара бронепоезда, так как бронепоезда в условиях Гражданской войны являлись большой ударной и маневренной силой. С этим бронепоездом он прошёл боевой путь от Перми до Читы, через всю Сибирь и Дальний Восток. Наступление на Восточном фронте велось главным образом вдоль железной дороги. Бронепоезд часто был центром боевого порядка наступающих войск: он двигался по железной дороге, а справа и слева от него шли цепи «Красных орлов» и другие полки 27-й и 29-й пехотных дивизий.

Ведя стрельбу из мощных орудий и пулемётов, бронепоезд врывался на железнодорожную станцию, огнём прокладывал путь пехоте, которая справа и слева овладевала станцией и близлежащими населёнными пунктами. Такая согласованная и не раз проверенная тактика взаимодействия бронепоезда и пехоты, как правило, приводила к успеху. Так был взят Ишим и другие города Сибири.

После бронепоезда Конева назначили комиссаром стрелковой бригады 2-й Верхнеудинской дивизии, потом комиссаром этой дивизии, в составе которой он продолжал борьбу с колчаковцами, бандой атамана Семенова, белогвардейцами и японцами, помогавшими белогвардейцам.

В марте 1921 года Конев слушал доклад Ленина на X съезде партии большевиков. Это была его вторая встреча с Лениным.

Из столицы Конев уезжал в Читу — административный центр вновь созданной Дальневосточной республики. Там он стал комиссаром штаба Народно-революционной армии, которой командовал легендарный В. К. Блюхер.

Навсегда остался в памяти Ивана Степановича героический штурм Волочаевки… Словом, многое приходило на память — хорошее и плохое, победы и поражения. И всегда он находился в центре кипучей жизни страны.

…Конев, очнувшись, слегка тряхнул головой и продолжил разговор. Снова начал с вопроса:

— Мне, командующему, хотелось бы прежде всего услышать вашу оценку противника. Каков он? Какие в нём произошли изменения? Вам же лучше это знать.

Старший сержант не спешил с ответом. Он задумался над этим вопросом: в самом деле, что произошло заметного в поведении врага за прошедшие зиму и весну? Изменился ли он?

— Что же, враг… — несмело начал Шалов. — Немец, по-моему, слабеть стал.

— Слабеть? — переспросил Конев.

— Да, слабеть, товарищ маршал, — подтвердил старший сержант. — А вот упорства и нахрапа у него, значит, стало больше.

— Как же так? Что-то не совсем ясно. Как это понимать?

— Ну как бы вам попроще объяснить, — продолжал старший сержант, — это как зверь, которого уже, значит, обложили. Видит, что конец ему приходит, но и сдаваться без боя не хочет. Чувствует, что силы ещё есть. А раненый зверь, как известно, очень опасен. Он может с одури броситься в новую драку и наломать дров.

— Вот теперь яснее стало, — сказал Конев. — Выходит, надо готовиться к борьбе с хотя и ослабевшим, но всё ещё сильным противником.

Да, пока ещё сильным. И озлобленным неудачами. Так я по своему, мужицкому, разумению считаю.

Конев пристально посмотрел на бойцов. Спросил их:

— Поддерживаете мнение старшего сержанта? Так же думаете или иначе?

— Да, думаем так же. Силён ещё немец. Хоть и намяли мы ему бока, но он ещё здорово кусается. Ко всему надо быть готовым.

— Вот это правильно. Ну, а слабые-то стороны у него есть? — спросил Конев. — И их ведь тоже надо учитывать.

— Есть, значит, и слабинки, — ответил без задержки старший сержант. — Как не быть им! Я так скажу, товарищ маршал: очень стал бояться немец окружения. Даже больше того: отделением в тыл заходишь, а он уже, значит, нервничает. Вот, недавно здорово мы его прижали. Видели бы вы, с какой силой бросился он на прорыв! Танки в одну кучу собрал, чтобы вырваться из кольца. Но не на восток, как раньше, а на запад. Собрал и, значит, двинул. Я уж не знаю, кто тут сплоховал: мы ли, бойцы, или командование наше, не подбросив свежих сил, — только прорвался враг; Ушёл, значит, частично. Вот и судите, товарищ маршал: и слабости у противника есть, и сильных сторон достаточно. Дерётся отчаянно. На себе испытали. Верно, ребята, я говорю? Правильно излагаю дело?

— Верно!

— Правильно!

— Это уж точно!.. — выкрикивали бойцы.

Долго беседовал маршал с солдатами, а потом, отпустив их, сказал командиру дивизии:

— Отправимся-ка мы на ваш наблюдательный пункт. Хочу лично взглянуть на позиции противника, на конфигурацию местности…

На наблюдательном пункте комдива маршал долго не задержался. Решил подойти ещё ближе к переднему краю — в полк, а потом и в батальон. В ответ на предупреждение об опасности строго сказал:

— Я сам знаю, как надо поступать и где надо быть. Запомните, товарищ полковник: чтобы иметь как можно более полное представление о противнике и его укреплениях, следует хорошо изучить впереди лежащую местность, по которой придётся наступать, облазить на животе весь передний край, всё увидеть своими глазами, всё прощупать и измерить. Вот тогда будете воевать не вслепую, а со знанием дела, с учётом всех плюсов и минусов. Только так, и не иначе.

Тут сказывался многолетний и большой практический опыт Конева. Он высоко ценил роль морального фактора, состояние духа бойцов и командиров, внимательно относился к их нуждам и запросам. Непременным условием успеха в проведении даже маленькой боевой операции считал глубокое и всестороннее знание противника.

Вернувшись на командный пункт 60-й армии к генералу Курочкину, маршал вновь потянулся к карте:

— Как думаете, Павел Алексеевич, на каком направлении лучше нанести главный удар?

— Нам, конечно, будет приятно, если главный удар вы спланируете на нашем, Львовском направлении, — с достоинством ответил Курочкин и тут же добавил: — Тогда и сил нам подбросят, и внимания окажут побольше.

— Но местность тут слишком холмистая, — спокойно и тактично высказал сомнение Конев. — Держать нас здесь противнику будет просто и удобно: каждая высотка — это его опорный пункт.

— Но и немцы ведь так считают. Поэтому нашего удара они, думаю, на этом направлении не ждут. В этом известный плюс.

— Не ждут, говорите? А новая дивизия из Польши? — Конев усмехнулся. — Разве это не говорит о том, что они готовятся встретить нас здесь, Павел Алексеевич?

— Всё, разумеется, надо ещё раз обдумать и взвесить, — ретировался Курочкин.

Конев обоими локтями опёрся о карту, обхватил лоб руками, наклонился ещё ниже, но в ответ Курочкину ничего не сказал. Про себя же подумал: «А что, если организовать два удара? Один — на Львовском направлении, а другой — на Рава-Русском. Сил, понятно, на каждом направлении будет поменьше, чем если всё вложить в один кулак. Но зато резервы противника свяжем по рукам и ногам. Не будет он знать, куда метнуться. А немец этого не любит: ему нужна определённость. Ясность. Тогда он действует яростно. А если нет ясности, то…»

С этими мыслями маршал и уехал на свой командный пункт. Предстояло ещё побывать в армиях у генералов Гречко, Гордова, Москаленко. Посоветоваться с ними, побывать на переднем крае их армий, выслушать мнения армейских штабов, изучить предложения начальника штаба генерала Соколовского. Всё это и поможет ему принять всесторонне взвешенное решение, с которым поедет в Ставку. Словом, действовать надобно по старинной русской пословице: семь раз примерь — один раз отрежь. Это было непременное правило командующего.

3

Наташа Круглова, медицинская сестра госпиталя, в котором лечился Николай Паршин, никак не предполагала, что этот молоденький веснушчатый лейтенант сыграет такую значительную роль в её судьбе. Вскоре после отъезда Николая на излечение поступила новая партия раненых, и на Наташу навалилось столько срочных забот и тревог, что она сначала напрочь забыла о своём недавнем подопечном. В её переполненной палате лежал сильно обожжённый танкист. Он метался в бреду, срывал повязки, всё порывался встать и уйти. Наташе приходилось дежурить у его койки по ночам, успокаивать его, и к утру, совершенно измученная, она еле держалась на ногах. Но молодость брала своё, и, умывшись студёной водой из протекавшего на территории госпиталя родникового ключа, Наташа вновь была бодра, энергично и умело исполняла нелёгкое медсестринское дело. Но однажды ночью, когда танкист задремал, она тоже уснула, сидя на стуле у его койки. И приснился ей лейтенант с опечаленным лицом. Он держал в руках залитый кровью конверт и тщетно пытался разобрать адрес девушки, приславшей ему на фронт письмо…

Наташа подивилась этому сну, рассказала о нём своей, подружке, разбитной и весёлой Клавке Чёрных, спросила даже, к чему такое снится.

— Пустое, — решительно заключила Клавдия. — По молодости это у тебя. Каждого раненого жалеешь, любую боль их к сердцу близко принимаешь — вот и снятся тебе всякие лейтенанты. Особенно молоденькие, — добавила она с лукавой усмешкой.

Наташа вроде бы успокоилась, но потом вспомнила, как писала она письмо за раненого лейтенанта, не владевшего правой рукой, какие тёплые слова находил Николай для своей любимой девушки. И ей захотелось, чтобы именно такие слова были сказаны и ей. Конечно, раньше, когда девушка ещё училась в школе, а потом на курсах медицинских сестёр, не обходили её вниманием. Восхищались стройной фигурой, хорошеньким личиком. Говорили всякие нежности: «Какая у тебя милая улыбка!» или «Какие выразительные, умные глаза!». Но она обычно не обращала на подобные комплименты никакого внимания. Но сейчас многое изменилось. Прежде, когда Паршин лежал в этой палате, она обращалась к нему как ко всем, поступавшим на излечение: просто «больной». А теперь, возвращаясь в мыслях к тому времени, называла его Коленькой. И это казалось ей совершенно естественным. Ведь называл же он её Наташенькой или сестричкой. Что ж плохого в том, что она тоже сейчас обращается к нему ласково. Ведь никто, даже он, об этом не узнает.

Изо дня в день занималась Наташа своей обычной работой: делала перевязки, кормила с ложечки тех, кто сам не мог есть, сидела по ночам около тяжелораненых, успокаивала и облегчала своим присутствием их страдания. Больные частенько заглядывались на неё, произнося ласковые слова: «Сестрёнка, какая ты молоденькая да пригожая! И посмотреть на тебя приятно, и побеседовать с тобой радостно…» Она не возражала, не запрещала им так говорить, а молча слушала, посерьёзнев, как бы давая понять, что ей не до всяких там сантиментов, у неё серьёзное дело: вместе с врачами ставить на ноги и возвращать солдат здоровыми на фронт. Иногда же, под настроение, она улыбалась и отвечала: «Скажете тоже!» Но сейчас эти искренние признания немощных людей стали ей особенно приятны. Может быть, потому, что, как ей казалось, говорят их не эти раненые, которые лежат сейчас в палате, а тот, кто уже давно уехал на фронт, — он, Коленька…

Когда Наташа впервые мысленно произнесла «Коленька», то просто испугалась и даже огляделась по сторонам: не услышал ли кто? Слава Богу, никто не услышал. Но почему она не может сказать так? Это её раненый, это её больной, которого она выходила, поставила на ноги и проводила снова на фронт. Её Коля, Коленька! Всё чаще девушка думала о том, где же он теперь и что с ним. Что делают на фронте и как там всё происходит — знала довольно точно по многочисленным рассказам раненых, по их исповедям, слышала, как многие её подопечные в бреду, в горячке кричали: «Вперёд, за мной! Ура-а!» Или: «Орудие! Огонь!» Коля, поскольку он артиллерист, наверное, тоже подаёт такие команды. Он рассказывал ей, что чаще всего ему приходилось отражать атаки вражеских танков. Как это, наверное, страшно! Она представляла себе огромный, изрыгающий огонь фашистский «тигр» и противостоящую ему маленькую, юркую пушечку, как любовно называл своё противотанковое орудие лейтенант, и приходила в ужас. Наташа в такие минуты молила Бога, чтобы на взвод лейтенанта Паршина шло поменьше бронированных чудовищ…

Так где же её Коленька сейчас? Наташа откинула прядь русых волос, и на лбу обозначилась морщинка — так сильно вскинулись от раздумий брови. И тут вспомнила: когда Паршин диктовал письмо Гале, то советовал следить, где будет Конев. Значит, он воюет там, где Конев.

Наташа каждый день стала с особым вниманием прослушивать сообщения Совинформбюро. Это нужно было не только ей самой, но и раненым, которые часто по утрам спрашивали, что нового на фронтах, просили её пересказать сводку. Почти ежедневно передавались приказы Верховного Главнокомандующего войскам того или иного фронта. Наши части штурмом взяли Севастополь, овладели городом и крепостью Выборг, форсировали реку Свирь. Приказы адресовались Василевскому и Толбухину, Говорову и Мерецкову. Но имя маршала Конева не называлось.

Так где же Конев? На каком фронте? И где Николай? Ведь он же ясно говорил: «Буду там, где Конев». Наташа смотрела на большую географическую карту, вывешенную у них в ординаторской, и силилась найти ту малюсенькую точку, возле которой могла стоять противотанковая батарея лейтенанта Паршина. Везде идут бои, и везде имеются раненые. Так, может, её место не здесь, в тиши госпитальных коридоров, а там, на поле боя, где падают сражённые вражескими пулями бойцы? Сколько раз слышала она от врачей, пытавшихся спасти раненых, что и ногу и руку можно было бы сохранить, если бы бойцу квалифицированно была оказана первая помощь непосредственно на поле боя. Но ведь она, опытная медицинская сестра, могла бы оказывать раненым помощь со знанием дела. Сколько бы Наташа спасла жизней! Да и там, на фронте, найти полк, в котором воевал Паршин, куда легче, чем гадать об этом здесь, в госпитале, находящемся в глубоком тылу.

Наташа всё больше убеждалась, что ей непременно надо попасть на фронт. Медсестра знала, что были случаи, когда девушки просились на передовую и их отпускали. Почему же не попроситься и ей? Ведь на фронте нужны умелые медики!

Решение проситься на фронт ещё более окрепло в связи с постигшим семью большим горем. Её отец, Ефим Николаевич Круглов, главный инженер небольшого чугунолитейного завода в Кусе, ушёл в армию добровольцем на второй неделе войны. Мать, Екатерина Ивановна, отправилась вслед за ним санитаркой в роту. Она погибла первой. Именно тогда, получив известие о смерти матери, устроилась Наташа на курсы медицинских сестёр. Более двух лет проработала в госпитале. И всё это время беда как-то обходила её стороной. Потом ушёл на фронт и брат Степан. И от обоих — отца и брата — получала Наташа время от времени письма-треугольники, местами вымаранные цензурой. Наверное, они хотели сообщить ей, в какой местности воюют, но названия эти старательно зачёркивались, чтобы, как понимала Наташа, не раскрыть дислокацию и перемещение воинских соединений. Так Наташа и не ведала, где же сражаются с врагом её родные. Не знала до тех пор, пока не получила печальное извещение о том, что её отец, проявив геройство, пал смертью храбрых в боях под Корсунь-Шевченковским и похоронен в этом городе в братской могиле.

Ещё не утихло горе, вызванное потерей отца, ещё не успела сообщить о его гибели брату, как вмести ожидаемого письма от Степана пришла похоронка и на него. Командир роты извещал, что старший сержант Степан Ефимович Круглов в боях с немецко-фашистскими захватчиками, защищая Родину, пал смертью храбрых 12 февраля 1944 года и похоронен в селе Шендеровка. Наташа проплакала всю ночь, наутро разыскала карту и увидела, что населённый пункт Шендеровка расположен неподалёку от знаменитого теперь Корсунь-Шевченковского. Так получилось, что отец и брат находились на одном фронте, даже не подозревая об этом, а значит, оба они участвовали в Корсунь-Шевченковском сражении, которым, как она помнит, руководил Конев.

Когда Наташа пришла в себя, обрела способность спокойно думать и сопоставлять факты, то вспомнила: ведь Николай Паршин рассказывал, что получил ранение тоже в корсунь-шевченковских боях. А может, так велено судьбой, что теперь, когда у неё нет близких и родных, именно Николай должен заменить всех их. И поэтому во что бы то ни стало надо найти его адрес, узнать, где он находится. Может, она и вовсе извела бы себя грустными мыслями, но неожиданно пришло от Николая письмо. Самое обыкновенное. Написанное по самому простому поводу. Николай сообщал, что не получил от своей любимой девушки никакой весточки после того, как они из госпиталя ответили ей. А теперь и вовсе нечего ждать, потому что адрес его переменился. О ней, Наташе, в письме, собственно, не было ничего сказано, кроме привета и наилучших пожеланий. Не поинтересовался лейтенант ни её жизнью, ни работой, настроением. Как у всякого влюблённого, одно только было у него на уме, об одном он думал и мечтал — о Гале.

Наташе было, конечно, обидно. Но она умела здраво рассуждать. В конце концов, кто они друг другу? Но девушка близко к сердцу принимала тревогу, беспокойство любимого человека. И вдруг развила энергичную деятельность. Вновь написала Гале, уже от себя, рассказав ей о том, как в её палате лежал раненый лейтенант, как оказался утерянным её адрес и как сокрушался по этому поводу Николай, как тосковал по Гале, как вспоминал о ней, возвращаясь мысленно то к школьным годам, то к тому времени, когда они оба были уже взрослыми, учились и работали. Запечатав письмо в конверт и написав на нём всё тот же неопределённый адрес, по которому однажды уже посылала Гале письмо, Наташа сделала приписку, предназначенную для почтовых работников. «Дорогие товарищи почтовики! Будьте добры, доставьте по назначению это письмо фронтовика. Он лечился у нас в госпитале, а точный адрес девушки во время тяжёлого ранения был утерян».

Отправив письмо, Наташа не успокоилась. Несколько раз пыталась позвонить в город, где жила Галя, связаться с секретарём райкома комсомола. Вскоре она всё же добилась своего, разговаривала с ним и не отстала, пока тот не пообещал разыскать Галю, сообщить ей адрес школьного товарища, как Наташа сочла удобным представить перед молодёжным вожаком Колю Паршина.

Конечно, в душе Наташа понимала, что разыскивает свою соперницу, но была твердо уверена в непреложности убеждения: всё, что дорого для Николая, дорого и для неё, лишь бы он был счастлив. Любовь её только просыпалась, она была простой и бескорыстной. Но Наташа следовала в жизни мудрой родительской заповеди: «Благородное дело любовью освещается, ум истиной просвещается, а сердце вниманьем согревается».

Загруженная работой и увлечённая розысками, Наташа не забыла и о том, чтобы подать заявление командованию госпиталя с просьбой отпустить её на фронт. Это заявление было встречено, как и следовало ожидать, с явным неодобрением. Наташу старались переубедить на всех уровнях — от секретаря комсомольской организации до начальника госпиталя. Она же стояла на своём. Причём каждый раз переходила, разговаривая в той или иной инстанции, в наступление.

— У вас есть семья? — тихо, спокойно, глядя собеседнику прямо в глаза, спросила она начальника госпиталя, когда он пытался убедить её переменить решение. — Жена? Дети? Есть?

— Да, конечно, — отвечал начальник, совершенно не понимая, к чему такие вопросы.

— Отец? Мать?

— Да, есть. Живут в деревне под Красноярском.

— Вот-вот, — говорила Наташа. — А у меня всё — и отец, и мать, и брат убиты немцами. Все! Должны вы это понять?

Наконец-то Наташа попала туда, куда просилась: на 1-й Украинский фронт. В штабе дивизии усатый капитан долго уговаривал её остаться при медсанбате. Он даже вышел из-за стола, подошёл к ней, осторожно положил на плечо руку и внимательно посмотрел в светлые, с голубинкой глаза, явно любуясь юной медсестрой. Наташа вдруг почувствовала, как вторая рука легла на талию и постепенно стала спускаться вниз. Она знала, что в таких случаях лучше всего резко отстраниться и поставить собеседника на место. Но тут же подумала, что от этого капитана зависит, куда её направят, и лишь легонько отстранила руки, проговорив:

— Нет, нет, только в роту, только туда, где идёт бой! Иначе я не успокоюсь.

И снова рассказала, на этот раз настырному капитану, который был ей совсем не симпатичен, про то, что на фронте погибли все её родные — отец, мать и старший брат.

Пристыженный кадровик посуровел, махнул рукой, вернулся за свой стол и выписал ей предписание — санинструктором в стрелковую роту.

4

Лейтенант Паршин напрасно радовался, что получил направление на любимый фронт. Попал он действительно к Коневу, но только совсем на другой — на 1-й, а не на 2-й Украинский, а значит, в другой полк и, естественно, в совершенно другую артиллерийскую батарею. На старом месте все были ему знакомы. Здесь же люди новые для него: надо было привыкать к их характерам, их особенностям, их требованиям.

Командир батареи старший лейтенант Селезнёв встретил его сдержанно. Он ждал возвращения в строй после ранения младшего лейтенанта Волчка, но тот сообщил из госпиталя, что его списали «по чистой» и он уезжает в Днепропетровск, откуда был призван, на свою родную шахту. Селезнёв настороженно смотрел на Паршина, выговаривая:

— Не знаю, не знаю, сумеете ли вы заменить Волчка. Виртуоз он был в своём деле — что на показных занятиях, что в бою. С первого снаряда, бывало, поражал цель. И редко танк уходил от него без отметины.

Селезнёв не случайно заговорил о боевом мастерстве предшественника Паршина: завтра в полку были назначены учебные стрельбы. Они проводились во всех соединениях по приказу командующего фронтом. Конев требовал от командиров всех степеней, чтобы временная передышка в боевых действиях максимально использовалась для освоения опыта минувших боев и достижения точности стрельбы из всех видов оружия.

Ещё раз критически оглядев лейтенанта, Селезнёв пригласил его к столу.

— Проголодались, наверное? — сказал он, пытаясь настроиться на дружелюбный лад. — Путь, по себе знаю, нелёгкий; Так что давайте как следует подкрепимся…

Паршин снял плащ-накидку, которой прикрывался от нещадно хлеставшего всю дорогу дождя, и Селезнёв увидел на правой стороне гимнастёрки орден Славы, Он сразу подобрел и спросил:

— За что же это вы получили?

— Да всё за танки, товарищ старший лейтенант, — сдержанно ответил Паршин, присаживаясь к уставленному снедью столу. — Начал с Курской дуги. Тогда ещё старшим сержантом был. Наводчиком на «сорокопятке». Жарко пришлось, но шесть танков осталось на боевом счету нашего расчёта. После ранения удалось вернуться в свою батарею.

— Это не всем так везёт, — заметил Селезнёв. — Волчок, например, к нам не вернулся. А какой артиллерист был! Фокусник! — опять вспомнил он своего взводного.

— Ну что ж вспоминать Волчка? — заметил замполит Клюев. — Каждому, говорят, своё. Главное — жив остался. И то хорошо. Надо думать о сегодняшнем дне.

— И то верно, — согласился Селезнёв. — Тогда давайте знакомиться. Замполит лейтенант Клюев Иван Степанович. По имени и отчеству тёзка нашего командующего фронтом. А вообще-то, хороший товарищ. Как у нас принято говорить, душа батареи. Словом — комиссар.

— Не перехвали, Пантелей Иннокентьевич, — остановил его Клюев.

— Ничего. Можно и авансом. Потом рассчитаешься. Меня, значит, слышали, Пантелеем Иннокентьевичем кличут. Несколько старомодно, но тут уж всё зависело от родителей. А они у меня сибиряки — народ старых и крепких устоев. А вы, как передали из штаба полка, Николаем Борисовичем будете. Рады принять в свою фронтовую семью. — Ему и в самом деле понравился скромный, молчаливый, но, видать по всему, знающий и смелый офицер.

Повар принёс пахнущий свежей капустой и свёклой украинский борщ. Пододвигая к себе поближе тарелку, замполит поинтересовался:

— А третий орден где получили? — На Днепре.

— Понятно. Значит, прошли всю военную науку.

— Потом курсы младших лейтенантов, — продолжал рассказывать о себе Паршин, — и вот уже около года командую взводом. Под Корсунь-Шевченковским опять зацепило, но врачи, спасибо им, помогли выкарабкаться. А маршал Конев представил десятидневный отпуск.

Селезнёв положил ложку на край тарелки: глубоко задумался.

— Со взводом познакомитесь, что называется, на ходу: завтра выезжает на полигон. Есть тут у нас подходящее местечко. Будем проверять и боевую выучку, и тактическую, и, главное, меткость стрельбы. Основное внимание — освоению опыта боев. Чтоб с меньшими потерями добиваться большего. Победы добиваться, а самим быть живыми: нам ведь ещё до Берлина шагать.

— Понятно, — кивнул Паршин.

Первым во взводе встретил его командир расчёта старший сержант Семён Васильевич Шалов, исполнявший обязанности комвзвода. Ещё на полпути в родной для него теперь новый коллектив лейтенант внимательно всматривался, где же стоят пушки. Шёл и лесом, и через кустарник, но нигде не увидел никаких признаков размещения батареи. Поэтому он прежде всего обратился с вопросом к старшему сержанту:

— Вы что, все пушки в боях потеряли и ждёте новых?

— Были, конечно, потери, — ответил спокойно Шалов. — В бою без этого не бывает. Одно орудие, значит, пришлось совсем оставить. Другие, повреждённые, наши мастера-кудесники подремонтировали, и они снова готовы к бою.

— Где же они?

— А вы вглядитесь получше, товарищ лейтенант. Старший сержант подошёл к кусту и чуть раздвинул ветки — показалось жерло орудия.

— Ловко! — удивился лейтенант. — И все так замаскированы?

— Именно так. В укрытиях. И ветками да маскировочными сетями прикрыты. У нас на этот счёт строго. Сам командир батареи следит. Иногда начальство из дивизии наезжает. А недавно сам командующий фронтом маршал Конев интересовался и наказ давал, чтоб маскировка была без всяких там фокусов, надлежащая.

— Так уж и сам командующий фронтом?! — высказал сомнение Паршин. — Да ему до нас знаете как далеко?

— Далеко не далеко, — ответил обиженно Шалов, — но на командный пункт дивизии, где нам награды вручали, приезжал. И меня, между прочим, лично с орденом поздравил. Как и остальных, конечно. Вот так-то. Не сочтите, конечно, это за бахвальство. Докладываю как есть.

— Что же он вам наказывал? О чём спрашивал?

— Многое наказывал. И выспрашивал тоже многое. Прежде всего, про фронтовое наше житье-бытье. И про немца тоже. Каков он ныне, о характере его оборонительных позиций и многом другом. Советовал опыт боев осваивать, доводить всё лучшее, полезное до каждого бойца. Чтоб воевать, значит, умело, со смыслом. Про разведку говорил ещё: без неё, мол, и шагу не моги ступить. И опять же про маскировку: чтобы, значит, враг не знал и не видал, где мы, сколько нас и чем мы занимаемся, чтобы, значит, внезапность была для него в наших действиях. Вот какие он оставил нам наказы при встрече…

Наутро батарее объявили тревогу. Взвод лейтенанта Паршина занял огневые позиции одним из первых. Лейтенант видел, что произошло это, прежде всего, благодаря старанию старшего сержанта Шалова. Он действовал расторопно, команды подавал чётко и своим примером воодушевлял бойцов. И орудие его стреляло первым. Трофейный немецкий танк, подцепленный за трос тягачом, мчался на огневые позиции батареи. Вот-вот налетит и раздавит пушку. Но прогремел выстрел, и танк, прошитый снарядом, задымил. Командир полка лично поздравил старшего сержанта Шалова с успехом.

— Так стрелять всем! — потребовал он.

Все не все, а многие отстрелялись не хуже Шалова. Когда передали вводную, что весь расчёт «погиб» и Паршину пришлось стать к орудию за наводчика, он на мгновение оробел. Понял, что присутствовавший на батарее командир полка проверяет его знания, его навыки, тут же взял себя в руки, сумел собраться и задачу выполнил.

После учений, во время обеда, командир батареи сказал:

— Имейте в виду, лейтенант, старым запасом живете, созданным Волчком.

— Ну почему же только Волчком? — вступился замполит Клюев. — Лейтенант Паршин и сам стрельнул хорошо. Я думаю, дело у него пойдёт не хуже, чем у прежнего командира.

— Дай-то Бог, — отозвался Селезнёв.

Лейтенант с благодарностью поглядел на Клюева, и оба они чуть заметно улыбнулись.

5

В тот самый день, когда лейтенант Паршин держал экзамен перед лицом своих новых сослуживцев по полку, маршал Конев вместе с начальником штаба генерал-лейтенантом Соколовским продолжали изучать обстановку, сложившуюся перед фронтом. Конев побывал в армиях генералов Гордова, Гречко и Москаленко. Основательно познакомился и с танковыми армиями, выслушал доклады их командующих генералов Катукова, Лелюшенко и Рыбалко, с последним он поддерживал дружеские отношения ещё со времени совместной учёбы в военной академии. Однако к какому-то определённому решению по выбору места для нанесения главного удара Конев пока не пришёл. Вполне приемлемых вариантов имелось несколько. Наиболее традиционное решение состояло в том, чтобы, сосредоточив в одном месте большое количество войск, мощным ударом проломить оборону противника и, введя в прорыв танковые армии, стремительно развивать наступление. Этот вариант был уже разработан штабом фронта, и на карте всё получалось гладко и красиво. Но воевать-то придётся не на карте, а на местности, и не против символических стрел, а против реального противника, который может быстро стянуть к участку прорыва свои резервы, а также снять необходимые силы с других, более спокойных участков фронта и закрыть ими брешь, отрезав если не всё, то часть наших танковых соединений от баз снабжения, и тем самым сорвать так красиво расписанную на картах операцию. План этот был слишком традиционен и мог быть легко разгадан противником, даже если бы удалось скрыть от него сосредоточение на одном участке огромной массы войск, чего, как правило, добиться бывает весьма и весьма трудно.

— Нет и нет! — Конев отодвинул карту в сторону. — Это не годится. Надо искать другое решение. Оригинальное и неожиданное. Он наверняка и на этот раз ждёт от нас одного сокрушительного удара. И как только главное направление определится, немедленно бросит туда все наличные силы из ближайшего тыла и с других участков фронта. Надо поискать что-то другое, необычное.

Раздумывая, командующий всё больше склонялся к идее, возникшей у него во время беседы с Курочкиным, — к плану, предусматривающему нанесение двух ударов, чтобы спутать врагу карты, обхитрить его и добиться решительного успеха.

В тот момент, когда Конев вслух высказал эту мысль, Соколовский складывал карты.

— Ставка, Иван Степанович, — заметил он, — не утвердит два удара одинаковой мощи, скажет — распыление сил.

— Если хорошо разработать, продумать всё и умело аргументировать, то утвердит, — уверенно ответил Конев.

Соколовский слегка повёл плечами.

— Вот что, — решительно сказал Конев, поднимаясь из-за стола. — Давайте-ка соберём ещё раз командующих армиями. Теперь, когда я ближе познакомился с войсками, самое время послушать самих командармов. Это позволит нам, командованию фронта, опираясь на их мнение, принять правильное решение и обоснованно, убедительно доложить Ставке.

Сбор руководящего состава объединений и отдельных соединений решили провести на базе 38-й армии, находившейся в центре оперативного построения фронта. На обсуждение были поставлены доклады командующих 38-й армией генерала Москаленко Кирилла Семёновича и 13-й армией генерала Пухова Николая Павловича.

Они доложили об итогах проведённых ранее операций, высказали свои оценки состояния войск и соображения по предстоящему плану действий. Доклады Коневу понравились. Он отметил способность командующих не только глубоко анализировать опыт, накопленный в весеннем наступлении, но и делать правильные выводы из недостатков, выявленных в действиях их войск, особенно при окружении немецкой танковой армии. Недооценка сил противника и его маневренных возможностей привели к тому, что он прорвал фронт нашего окружения и частью ушёл от опасности. Слушая выступления командующих армиями и командующих родами войск, Конев всё больше утверждался в мысли, что войска фронта, имея огромный боевой опыт, способны своими силами успешно решать большие стратегические задачи. В ходе сборов Конев делал необходимые пометки в блокноте, намечая план своего выступления. Ему хотелось по справедливости высоко оценить участие войск фронта в мартовских наступательных операциях трёх Украинских фронтов и в то же время сказать о тех больших резервах, имеющихся в частях и соединениях, а также о тех недостатках и упущениях, которые следует предотвратить в будущем. С этого он и начал своё выступление, подытоживая состоявшийся обмен мнениями. Анализируя особенности весенних боев, опыт которых будет иметь особую ценность в предстоящем наступлении, маршал подчеркнул:

— Несмотря на неблагоприятные погодные условия, мартовское наступление носило ярко выраженный маневренный характер. Это помогало нам в решающие моменты операции выходить из затруднительных положений и приводило к победе.

Конев окинул взглядом помещение. Перед ним сидели люди, с которыми ему предстояло осуществить операцию более крупного масштаба. От умения командармов, от их энергии, настойчивости в решении поставленных задач зависит исход предстоящих боев. И он продолжил свою мысль:

— При более совершенном уровне управления войсками и организации их взаимодействия по цели, месту и времени мы достигли бы в мартовской операции ещё больших результатов. Но у нас недостаточно была налажена информация снизу вверх. В результате командиры и штабы иногда опаздывали с принятием решений. Средства усиления и подавления нередко отставали. Разведка, обеспечение флангов и стыков по-прежнему являлись слабым местом в управлении войсками.

Конев видел, как люди внимательно слушают его, как тот или иной командарм в согласии кивал головой, записывал главное в свой блокнот. И это вселяло в него уверенность, давало ему моральное право хотя бы в общих чертах рассказать о проведённой бывшим его 2-м Украинским фронтом Корсунь-Шевченковской операции. Эта битва ещё раз показала, что наша армия к тому времени овладела высшей формой оперативного искусства — искусством окружать и уничтожать противника. Иван Степанович особо отметил, что в этой крупнейшей после Сталинграда операции нашли полное воплощение смелое, творческое решение оперативных задач и целеустремлённость в выполнении стратегического замысла. Решающей силой в этой операции были танкисты. Мужественно дрались также артиллеристы, связисты, сапёры и лётчики, хотя погода была абсолютно нелётная. Действуя в условиях внезапно наступившей распутицы и бездорожья, они все свои физические и душевные силы отдавали выполнению боевой задачи и вышли победителями.

Дав общую характеристику руководимой им операции, Конев глубоко задумался. Перед ним почти зримо возник образ главного труженика, героя и мученика войны — рядового пехоты. Он обязан был действовать в любой обстановке, в любых погодных условиях, под непрерывным огнём, сутками без отдыха и пищи… А погода — хуже не бывает: будто шёл не февраль, последний месяц зимы, а конец марта или гнилая осень. Дороги превратились в жижу, в которой утопало все: люди, повозки, машины, пулемётные «тачанки», орудия сопровождения пехоты. Снег сменялся дождём, мороз — оттепелью, а он, солдат пехоты, шагал в валенках и полушубке, которые выдали ему накануне наступления.

Иван Степанович видел, что и этот его рассказ о Корсунь-Шевченковской операции был выслушан с вниманием присутствующими. В заключение он не спеша, чётко сказал:

— Таким образом, опыт показывает, что мы научились осуществлять не только стратегический, но и оперативный манёвр. Тактическое же маневрирование ещё не доведено у нас до совершенства. Нередко проводятся лобовые атаки, в результате которых противник лишь вытесняется, а не уничтожается. Надо учить войска смелым охватам и обходам, заставлять врага вести бой в невыгодных для него условиях, а ещё лучше — окружать его и уничтожать…

Конев остался доволен сборами. Присутствовавшие сделали для себя соответствующие выводы из обмена опытом, ощутили приближение важных событий. В частях и соединениях активнее отрабатывались теперь вопросы разведки, взаимодействия, тактического маневрирования. Хотя официально предстоящая операция не обсуждалась, но все чувствовали, что её начало близко. Выступающие много говорили о противнике, более или менее точно оценивали его оборонительные возможности. Отмечалось, что характер местности, особенно на Львовском направлении, позволяет врагу организовать сильное сопротивление, и это подтверждалось тем, что противник, по данным разведки, усиленно ведёт инженерные работы, создаёт оборону из трёх полос общей глубиной до сорока — пятидесяти километров…

Звонок Сталина на этот раз не был для Конева неожиданным. Он ждал его. Знал, что такой большой, насыщенный войсками фронт не может долго бездействовать.

Поздоровавшись, Сталин будто с укором спросил:

— Не надоело ли вам сидеть в обороне, товарищ Конев? Войска, расположенные севернее, уже наступают. И наступают, как вы знаете, неплохо.

— Мы тоже готовимся, товарищ Сталин, — сдержанно ответил Конев. — Ждём команды.

Сталин коротко определил задачи фронта. Они сводились к тому, чтобы разгромить противника в Прикарпатье, изгнать врага с западных земель Украины и начать освобождение Польши.

— И в первую очередь надо взять Львов, — заключил он. — Мы в этом особенно заинтересованы…

Верховный Главнокомандующий предложил маршалу разработать план предстоящей наступательной операции и прибыть с ним в Москву. Назвал примерные сроки.

Закончив разговор, Конев встал из-за рабочего стола и некоторое время стоял задумавшись. Затем обратился к вошедшему генералу Соколовскому:

— Ну вот, Василий Данилович, пришло и наше время. Звонил Верховный. Сегодня же принимаемся за окончательную доработку. В распоряжении у нас не более двух недель. Успеем?

— Должны успеть, — как всегда, коротко и определённо ответил Соколовский. — Люди у нас опытные.

Конев подошёл к своему рабочему столу, бросил сосредоточенный взгляд на Соколовского, проговорил:

— Вы, разумеется, понимаете, Василий Данилович, что план надо готовить в глубокой тайне. На первых порах даже так: вы, я, Крайнюков, ещё один-два оперативных работника. И пока всё. Потребуется в соответствии с нашими задумками передислокация войск, и тоже — в строжайшем секрете. Отдайте распоряжения, чтобы соответствующие службы постарались ввести противника в заблуждение относительно наших намерений. Нужно подготовить специальный перечень дезинформационных мероприятий, особенно по линии средств связи.

— Это ясно. Всё будет исполнено.

— Тогда приступаем к делу. Соколовский вышел и вернулся с картами.

— Я много думал, прикидывал разные варианты, — сказал Василий Данилович. — И теперь целиком согласен с вашим предложением нанести одновременно два удара.

— И я всё глубже утверждаюсь в этом замысле, — признался Конев. — Возьмём наше решение за рабочий вариант. Значит, так: Рава-Русское направление и Львовское. Что это нам даст? Какое преимущество?

…Они долго сидели, в деталях обсуждая план командующего фронтом, намечая, какие силы сосредоточить на том и другом направлениях, какие для этого нужно будет произвести перегруппировки войск и многое, многое другое, что делается при подготовке такого рода операций.

А в это время в войсках фронта без промедления началась широкая и всесторонняя подготовка к новому мощному наступлению. Стоявшие в обороне общевойсковые армии, а также находившиеся вдали от фронта танковые армии принимали и обучали пополнение, создавались запасы снарядов, бомб, горючего, продовольствия и других материальных средств, ремонтировались и приводились в порядок оружие и боевая техника. Инженерно-сапёрные части, стремясь ввести противника в заблуждение создавали на тыловых рубежах новые и улучшали старые траншеи. Внешне всё говорило о том, что наши войска масштабно готовятся к надёжной и длительной обороне своих рубежей. Об этих задачах много и подробно публиковалось статей в армейских газетах, помещались различные оборонительные схемы, памятки, советы специалистов. В этом направлении действовали агитаторы и пропагандисты, партийные и комсомольские организации. Особую активность проявляла в такие дни фронтовая газета «За честь Родины», которую Конев всегда внимательно просматривал и регулярно приглашал её редактора полковника С. Жукова на беседы.

6

Сталин проснулся в то утро с неясной тревогой. Приняв душ, вышел из ванной бодрый, полный сил. А тревога всё же не проходила. Отчего это могло быть? Что его волновало и держало в напряжении? Было ощущение чего-то незавершённого. Дела на фронтах шли хорошо, и за ночь не могло ничего измениться. Сталин снял трубку и позвонил генералу Антонову, начальнику Генерального штаба:

— Что нового на фронтах?

— Ничего существенного не произошло, товарищ Сталин, — ответил Алексей Иннокентьевич. — В обычное время, как всегда, вам будет доложено.

Сталин прошёлся по комнате. Что же его беспокоило и держало в тревоге? Он перебирал в памяти события минувшего дня. Вчера ответил на телеграмму Рузвельта и Черчилля, сообщавших об успешной высадке союзных войск в Нормандии — на севере Франции. Второй фронт наконец-то начинает действовать. Что ж, хотя и запоздалая, но всё же добрая весть. Сталин коротко, но вполне доброжелательно отметил это событие телеграммой Черчиллю и Рузвельту: «Ваше сообщение об успехе начала операции „Оверлорд“[3] получил. Оно радует всех нас и обнадёживает относительно дальнейших успехов».

В телеграмме проинформировал союзников относительно летнего наступления советских войск, о чём было договорено на Тегеранской конференции[4]. В конце июня и в течение июля отдельные операции превратятся в общее наступление.

Эта информация, вполне естественная в отношениях между союзниками, не могла его встревожить. А что же он ещё делал вчера? Да, звонил Коневу. Предложил разработать план предстоящей фронтовой наступательной операции и сказал о Львове. Да, вот оно что… О Львове ему уже приходилось вести переписку с Рузвельтом и Черчиллем. И всё это тесно связано с польскими проблемами.

Решение этого весьма щепетильного вопроса никак не устраивало Черчилля. Он возился с так называемым лондонским эмигрантским польским правительством Миколайчика и хотел теперь, когда советские войска готовились начать освобождение Польши, навязать его многострадальному польскому народу. По этой причине назревали довольно крупные разногласия с союзниками. Сталину было ясно, чего хочет Черчилль, что скрывается за его туманными словами о «демократической Польше». Он, Черчилль, вспомнил об этом народе только на пятый год войны, когда советские войска вплотную приблизились к границам Польши, порабощённой фашистской Германией. Черчилля испугала возможность создания дружественного Советскому Союзу польского правительства, и он всеми силами пытался этому помешать. Черчилль, как и прежде, хотел иметь враждебную Советскому Союзу Польшу. А этого допустить никак нельзя, считал Сталин.

В самом начале спор зашёл о границах. Ещё в феврале 1944 года Сталин писал в своём ответном послании Рузвельту:

«Как известно, Советское правительство официально заявило, что оно не считает границу 1939 года неизменной, и согласилось на линию Керзона. Тем самым мы пошли на весьма большие уступки полякам в вопросе границы. Мы вправе были ждать соответствующего же заявления от польского правительства. Польское правительство должно было бы сделать официальное заявление, что граница, установленная Рижским договором, подлежит изменению и что линия Керзона принимается им как линия новой границы между СССР и Польшей. Такое заявление о признании линии Керзона польское правительство должно было бы сделать столь же официально, как это уже сделало Советское правительство. Тем не менее Польское правительство в Лондоне[5] не сдвинулось с места, по-прежнему в своих официальных выступлениях высказываясь за то, что граница, которая была в трудную минуту навязана нам по Рижскому договору, должна остаться неизменной. Следовательно, здесь нет почвы для соглашения, ибо точка зрения нынешнего польского правительства, как видно, исключает возможность соглашения…»

Кажется, ясно. Однако Черчилль продолжал упорствовать, гнуть свою линию. Недаром же партию консерваторов и его самого прозвали твердолобыми. Несомненно, он старался перетянуть на свою сторону Рузвельта, чтобы вдвоём давить на советское правительство. Рузвельту, конечно, не столь близок был польский вопрос. Но он явно не хотел ссориться с Черчиллем и в послании к Сталину просил благожелательно отнестись к мотивам, выдвигаемым британским премьером. Пришлось ещё раз разъяснять суть вопроса американскому президенту. К своему посланию Рузвельту от 3 марта 1944 года Сталин приложил копию письма Черчиллю, в котором сообщалось:

«Оба Ваши послания от 20 февраля по польскому вопросу получил от г. Керра 27 февраля.

Ознакомившись с подробным изложением Ваших бесед с деятелями эмигрантского польского правительства, я ещё и ещё раз пришёл к выводу, что такие люди не способны установить нормальные отношения с СССР. Достаточно указать на то, что они не только не хотят признать линию Керзона, но ещё претендуют на Львов и Вильно. Что же касается стремления поставить под иностранный контроль управление некоторых советских территорий, то такие поползновения мы не можем принять к обсуждению, ибо даже саму постановку вопроса считаем оскорбительным для Советского Союза…»

Черчилль не мог не понимать, что политика советского правительства в польском вопросе тверда и непоколебима. Но он продолжал лавировать, надеясь, вероятно, склонив на свою сторону Рузвельта, настоять на своём — на мирной конференции держав-победительниц. Так сказать, выиграть битву за Польшу, не воюя за неё и не потеряв в этой битве ни одного английского солдата.

На заявление Черчилля в послании от 7 марта о том, что вопрос о советско-польской границе придётся отложить до созыва конференции о перемирии, Сталин ответил резко: «Я думаю, что мы имеем тут дело с каким-то недоразумением. Советский Союз не воюет и не намерен воевать с Польшей. Советский Союз не имеет никакого конфликта с польским народом и считает себя союзником Польши и польского народа. Именно поэтому Советский Союз проливает кровь ради освобождения Польши от немецкого гнёта. Поэтому было бы странно говорить о перемирии между СССР и Польшей. Но у Советского правительства имеется конфликт с эмигрантским польским правительством, которое не отражает интересов польского народа и не выражает его чаяний. Было бы ещё более странно отождествлять с Польшей оторванное от Польши эмигрантское польское правительство в Лондоне».

В очередном своём послании от 21 марта Черчилль сообщил, что намерен выступить в палате общин с заявлением о том, что все вопросы о территориальных изменениях должны быть отложены до перемирия или мирной конференции держав-победительниц и что до тех пор он, Черчилль, не может признавать никаких передач территорий, произведённых силой. Английский премьер тем самым выставлял Советский Союз как враждебную Польше силу и, по сути дела, отрицал освободительный характер войны Советского Союза против германской агрессии. Это была попытка дискредитировать Советский Союз.

Перед Советским правительством встал вопрос: как повлиять на Черчилля и заставить его уважать союзника. Быстрое продвижение советских армий, освобождение польских земель — вот что сейчас нужно.

Придя к этому заключению, Сталин почувствовал, что неопределённость, томившая его с утра, прошла, уступив место ясности взглядов и решений по сложившейся польской проблеме.

7

Галя ругала себя за то, что послала такое откровенное, искреннее письмо на фронт Коле Паршину. Она ничего не знала о нём с тех пор, как началась война, но всё время думала о друге юности, искала его адрес. Она предполагала, что Николай мог писать в деревню, где они жили до войны и где теперь никого не осталось из его родни. Она очень уставала на заводе, где все, от директора до главного инженера и от слесаря до контролёра ОТК, трудились, как любил говорить её первый наставник Фёдор Степанович Лютиков, от зари до зари. Хотя она получала рабочую продовольственную карточку, всё же было голодно. К концу смены Галя с трудом заставляла себя не думать о еде. Теперь, когда подходил к завершению третий год войны, было гораздо легче. Ритмично работали конвейеры. В цехах стало уютнее, чище. Не гуляли пронизывающие холодные сквозняки зимой, не капало с наспех закреплённых летом крыш. Те мальчишки, которые пришли на завод в трудную пору его становления, заметно повзрослели. Опыта у них поприбавилось, и они не плакали теперь у конвейера от изнеможения. Мускулы окрепли, закалилась воля, все стали самостоятельнее, держались с достоинством.

Галя, как обычно, шла от дома до рабочего места пешком и успевала, как в кинематографе, прокрутить перед мысленным взором всю историю завода; насчитывавшую всего-то три года. Три года — это здесь, в Поволжье. Но довоенную историю предприятия Галя знала плохо. То же, что произошло здесь, по сути дела, на пустом месте в дни и месяцы, когда гитлеровцы рвались к Москве, она забыть не могла. Всё было сделано девичьими, женскими и детскими руками. Эти руки мёрзли, ныли от непосильного труда, синели от ссадин и мозолей.

В зиму сорок первого года Галя работала на рытье котлована. Ей вручили тяжеленный железный лом и сказали: «Долби!» Это потом пришли навык, умение, окрепли мускулы. А первую ночь после того рабочего дня она не могла уснуть и плакала от боли в руках. Только под утро забылась коротким сном, а потом, когда подруги её разбудили, девушка не могла поднять руки. Они висели как плети, и малейшее движение причиняло нестерпимую боль. Но Галя всё-таки дошла до пустыря, где должны были подняться цехи завода, взяла лом и стала опускать и поднимать его, постепенно втягиваясь в этот нелёгкий труд. Так продолжалось дни, недели, месяцы.

Вспомнив всё это, юная труженица зашагала быстрее, твёрже ступая по утрамбованной тропинке.

— Галя! — вдруг послышался почти детский голос. Она обернулась на крик. Ну конечно же, это её подопечный хлопец.

— Здравствуй, Славик!

Мальчик поморщился, серые глаза его недовольно сверкнули.

— Меня, между прочим, зовут Вячеслав, — капризно сморщив носик, ответил он.

— Извини, Вячеслав Иванович, — без улыбки сказала Галя. — Я совсем забыла, что ты у нас почти взрослый.

— «Иванович» не обязательно, — всё так же серьёзно поправил её мальчик. — Но на «Славик» больше откликаться не буду. Ну и что из того, что ростом невелик. Наш: мастер, Фёдор Степанович, тоже невысокий. Может, у нас с ним комплекция такая…

Славику у конвейера сделали подставку под ноги, чтобы он мог ключом дотянуться и поставить на место нужную деталь. Мальчик очень недоволен малым ростом и всё время старается казаться выше. И ходит он, расправив грудь, высоко подняв голову.

— А я тебя, Вячеслав, совсем не хотела обидеть, — говорит Галя. — Просто мне хотелось назвать тебя поласковее — только и всего. А «Вячеслав» звучит как-то официально.

— Ничего, — отзывается мальчик, заметно подобрев, — я стерплю. А Славиком меня больше не называйте. Особенно при людях. Что ж, совсем несмышлёныш, что ли? Меня в цеху уважают…

— Ваньк-к-а! Погоди! — крикнул вдруг Вячеслав, сорвался с места и со всех ног пустился догонять своего приятеля.

Галя улыбнулась: совсем мальчишки. Она невольно вспомнила школьные годы. Сначала, вплоть до восьмого класса, они виделись с Колей Паршиным часто, почти каждый день. В школе на уроках, в кружке художественной самодеятельности, на комсомольских собраниях. Тогда она вовсе и не думала о нём. Вместе так вместе, что ж тут особенного? С ним нескучно, всегда можно поговорить, поспорить. Разве это плохо? Но однажды — это было уже в десятом классе, — они остались вдвоём после уроков, чтобы выпустить стенгазету. Галя вдруг почувствовала на себе пристальный взгляд Николая. Она не выдержала, опустила глаза, и краска стыда залила её лицо. Так повторялось потом не раз. Галя ушла в себя, старалась избегать встреч с юношей.

Одноклассники над ними иногда посмеивались, называли женихом и невестой. Она, конечно, чувствовала, что Коля относится к ней не так, как к другим: более внимательно и предупредительно, старается помочь ей в учёбе (сам был отличником), стремится быть с ней наедине, но она избегала этого. Галя не думала тогда ни о какой-то особой дружбе, ни тем более о любви. Эти мысли пришли к ней позднее, когда уже после школы стала замечать на себе любопытные взгляды сверстников, добивавшихся её внимания. И вот тогда-то начала сравнивать других парней, ухаживавших за ней, с Колей Паршиным. И сравнение это всё чаще оказывалось в пользу Николая.

С тех пор прошло немало времени. Они уже давно расстались. Паршин почему-то уехал сразу после выпускного бала, и Галя постепенно стала забывать его. И вдруг Николай предстал перед ней совсем с другой стороны. Пришло сознание того, что он лучше, честнее и милее, чем многие теперешние ухажёры. Именно ухажёры — другого слова для них она не могла подобрать. Им нужно было её внимание, улыбка. О самой Гале, о её чувствах они не думали. Она красива, с ней приятно провести время, её внимание прибавит им веса среди приятелей и сверстниц; Но девушка поняла, что её жизнь с тревогами и заботами их совсем не интересовала. И чем больше думала о Николае, чем чаще сравнивала его с другими знакомыми парнями, тем сильнее убеждалась, что давно любит его, хотя и не хотела признаваться в этом. Вот тогда-то решилась написать Николаю письмо. Не для того, чтобы признаться в своих чувствах, а чтобы рассказать о себе, о своей жизни. Надо найти его адрес. И тут же возникало сомнение: а почему она должна писать первой? Ведь он же ей не пишет. За три года не прислал ни одной весточки. Нет, первой писать не будет! Есть же у неё чувство собственного достоинства и девичьей гордости. Есть!

Так думала Галя, подходя к заводской проходной. У неё оставалось ещё пятнадцать минут, чтобы оглядеться, подготовить рабочее место и настроиться на быстрый рабочий темп.

В цехе её уже ждала подружка Женя Свиридова. Они из одного села. Дружили ещё со школы. Вместе приехали в город. Восстанавливали, а точнее, заново строили на новом месте завод. Теперь работали в одном цехе. И вот Женя отпросилась на два дня домой. Съездила к больной матери.

— Галка! — ринулась она к подружке. — Что я тебе привезла-то! Гору писем. Ты понимаешь? Я захватила только одно. Чтоб ты поверила. А дома у меня ещё целая сумка.

Галя терялась в догадках и поэтому неуверенно взяла протянутое подругой письмо — солдатский треугольник. От кого же это? Она быстро вскрыла конверт и обомлела, прочитав первые строки: «Дорогая, любимая моя Галя!»

От кого же это? Она перевернула листок и прочитала последние строки: «Остаюсь твой Николай Паршин». Коля! Паршин! Бог мой! «Целая гора писем, говоришь?» — мысленно повторила слова, сказанные Женей. А она-то упрекала его! Даже корила. Вот дура!

Конвейер уже работал, и Галя, сунув письмо в карман спецовки, взялась за ключ. Так всю смену письмо и пролежало в кармане, согревая своим теплом. И работа в этот день кипела.

Придя домой, Галя тут же залпом прочитала все взятые у Жени письма. Большинство их были написаны карандашом на кусочках бумаги, на листках, вырванных из тетради.

«Пишу в перерыве между боями, прямо в окопе, — начиналось одно из них. — Не сердись, что получается очень коряво. Немец методически обстреливает наши позиции. Когда снаряд разрывается слишком близко, невольно вздрагивает рука, и тогда буква получается или урезанной, или длинной. В общем, не такой, какой ей полагается быть. Помнишь, как нас учили старательно выводить буквы в школе. У тебя это очень хорошо получалось. Буковки одна к другой, как кружева. А я уже тогда писал как курица лапой…

Сегодня отбили две атаки. Оба раза на нас шли танки. Сказать, страшно было или нет, не могу. Об этом некогда было подумать. Выбирали цель, наводили и стреляли по команде. И опять: „Заряжай! Наводи! Огонь!“ Думаю, что мы подбили не менее двух танков. Один-то я ясно видел, как он загорелся…»

«Пишу и не знаю, доходят ли до тебя мои послания, потому что ответа от тебя нет, — сообщалось в другом. — Не знаю, почему не получаю от тебя писем. Или потому, что ты не получаешь письма, или потому, что твои не доходят до меня из-за частой перемены адреса. Ведь я за эти годы был уже трижды ранен, трижды лежал в госпиталях и каждый раз попадал в другую часть».

Галя торопливо взглянула на число, которым помечено третье письмо: июль 1943 года.

— Так это же Курская дуга!

Галя перебирала письма, раскладывала их по датам. Выходит, что он писал все эти годы. Вот письмо сорок первого, вот сорок второго из-под Воронежа, сорок третьего — курские… А вот и сорок четвёртый. Тоже изрядная пачка солдатских треугольников со штемпелем полевой почты. Вот, кажется, самое последнее… «Вчера потерял лучшего друга. Мы прошли с ним вместе по многим фронтам. Так получалось, что одновременно бывали ранены, лежали в одних и тех же госпиталях и вместе направлялись по выздоровлении на фронт. Были под Москвой, Воронежем, на Курской дуге, на Днепре. И вот вчера он погиб. Похоронили мы друга и пошли дальше. Даже погоревать было некогда…

Когда возникает возможность подумать, я всегда думаю о тебе, Галя. Верь мне: только о тебе… Вспоминаю наш школьный бал, нашу последнюю встречу. Ты ведь никогда не обращала на меня внимания. Я был для тебя как все. Случалось, правда, что ходил с тобой в кино, вместе играл в школьном драмкружке, иногда гуляли, когда тебе не с кем было больше гулять. А вот пишу я почему-то тебе, только тебе…»

В письме был адрес: полевая почта… И приписка: «Пиши. Может, на этот раз мне посчастливится, и твоё письмо дойдёт».

Господи, что же это такое происходит, — сокрушалась Галя. — Почему, почему же она не оставила никому в деревне своего адреса? Почему ни разу не наведалась туда? Хотя, правда, наведываться ей было не к кому. Да и некогда. Кто бы отпустил её с завода просто так, ни к кому? Ну что теперь горевать! Письма-то всё-таки дошли. Какая радость! Коля, судя по всему, жив и здоров. Значит, можно ещё загладить свою вину, можно объясниться — он поймёт. Он такой добрый, такой милый… «Верность друга нужна и в счастье, в беде же она совершенно необходима», — вдруг вспомнила она где-то вычитанную фразу. В тот же вечер Галя написала Коле Паршину на фронт длиннющее письмо, в котором не скрывала, что она тоже часто думает о нём. Он нравился ей, с ним ей было интерес-80. И если она не забыла его, как забыла почти всех своих одноклассников, то это что-то да значит.

…С тех пор прошло долгих два месяца. Шестьдесят дней томительного ожидания. От Коли не было ответа. Почему? Ведь теперь у него есть её адрес. Теперь очень просто её найти. Вывод напрашивался только один: из-за долгого молчания он теперь и сам не пишет ей, не желает отвечать. Галя теперь корила себя за то, что так откровенно призналась в своих чувствах. Она сожалела об этом душевном порыве. Женя Свиридова каждый день спрашивала её, получила ли она ответ от своего «фронтового друга». Она так и говорила: «фронтового друга». Галю коробило это выражение. И в последний раз, сдерживая себя, ответила спокойно:

— Не пишет. Ничего не пишет.

— Чего же ты закручинилась, милая моя? — попыталась успокоить её Женя. — Бои идут, времечка нисколечко нет. А может, и совсем пораненный или, того хуже — убитый лежит…

— Да ну тебя! — в сердцах отмахнулась от неё Галя. — Скажешь тоже!

Но страшная мысль, высказанная Женей, о ранении или, того хуже — смерти Коли, не покидала её. Она теперь ругала себя за поспешность в суждениях: упрекала парня, а он, может быть, совсем и не виноват.

Ровно в назначенное время она встала на своё рабочее место у конвейера и, выполняя однообразные, раз и навсегда заученные движения, в такт им про себя повторяла: «Не пишет, не пишет, не пишет… Почему, почему, почему?»

Пришёл мастер. Посмотрел, как энергично трудится Галя, сказал:

— Молодец! Так держать!

Она не расслышала этих слов, но по снисходительной улыбке мастера поняла, что тот одобряет её работу, и вполголоса пропела запомнившиеся ещё со школы строки из Гете:

Радость и горе, волнение дум,

Сладостной мукой встревоженный ум,

Трепет восторга, грусть тяжкая вновь,

Счастлив лишь тот, кем владеет любовь.

В тот день Галя обрела ту необходимую для дела уверенность, которая помогала ей до конца смены действовать ритмично, и каждая сработанная ею деталь была прочна и надёжна.

В обеденный перерыв к ней подошёл начальник цеха и таинственно прошептал:

— Тебя вызывают в райком. Что-то случилось!

Галя недоумённо пожала плечами.

8

День был пасмурный и душный. Подготовленный к рейсу боевой самолёт стоял на взлётной дорожке и ждал необычных пассажиров.

Командир экипажа стоял у трапа, когда к нему на большой скорости подъехала легковая машина. Из неё вышел высокий, широкоплечий военный в кожанке, какие носили многие командиры на фронте. Здороваясь и сдержанно улыбаясь, он спросил:

— Ну как погода по маршруту? Лётная?

— Совершенно верно, товарищ маршал, — пожимая протянутую руку, ответил лётчик. — Всё в норме. И в Москве, сообщают, безоблачно.

— Это хорошо, что в Москве безоблачно, а то я опасаюсь грозы, — ответил Конев со скрытым, одному ему понятным смыслом.

— Грозы не должно быть, товарищ маршал, — ещё раз заверил лётчик.

— Дай-то Бог, дай-то Бог…

Уточнив время нахождения самолёта в воздухе и его маршрут, маршал спросил:

— А что, Крайнюкова ещё нет?

— Да вот подходит и его машина, — ответил стоявший рядом адъютант подполковник Соломахин.

Вторая машина встала почти вплотную к первой. Она ещё как следует и не остановилась, как правая дверца открылась, и показалась крупная, с пышной шевелюрой голова члена Военного совета генерала Крайнюкова. Выйдя из машины, он надел фуражку и направился к маршалу:

— Здравия желаю, Иван Степанович. Не опоздал?

— В самый раз, Константин Васильевич, — протягивая руку, ответил Конев. — Но надо поторапливаться. В Москве ждать не любят.

В салоне самолёта Иван Степанович сидел глубоко задумавшись. Крайнюков посмотрел на него раз, другой. Взгляд маршала был устремлён вдаль, губы плотно сжаты. Крайнюков всё же решил отвлечь командующего:

— Волнуешься, Иван Степанович?

Конев встрепенулся, возвращаясь к реальности. Он мысленно только что был вместе с наступающими войсками фронта: сперва на Рава-Русском, затем на Львовском направлении, следил, как развивается самая масштабная в его фронтовой жизни боевая операция. Потом также мысленно перенёсся в стан противника, побывал даже в ставке Гитлера и «проиграл» его реакцию на прорыв русскими обороны вермахта сразу в двух местах. Теперь же, думая обо всём этом, хитровато сверкнув глазами, Конев не спеша ответил Крайнюкову:

— Всё прикидываю, как оно получится у нас. И как будет реагировать противник…

— Сейчас нам более важно знать, как будут реагировать в Ставке на наш план, — осторожно заметил Крайнюков.

— Тоже верно, — согласился командующий. — Но у нас, кажется, всё продумано, всё взвешено. Должны утвердить.

Крайнюков промолчал, прикидывая, сказать ли то, что ему подумалось, или нет. Всё же решил сказать:

— Могут быть сомнения…

— Да, могут, — спокойно ответил Конев и тут же добавил: — Когда план ни у кого не вызывает сомнений — это плохой признак.

— Почему же? — недоумённо спросил Крайнюков и взглянул в хитровато прищуренные глаза маршала.

— Потому, — решительно продолжал Конев, — что это будет означать, что план составлен без полёта мысли и без доли риска. А без всего этого победить нынче нельзя.

— Да-а! — протянул Крайнюков. — Ловко ты меня урезонил.

Оба надолго замолчали. Потом Конев, склонившись к Крайнюкову, сказал ему в самое ухо:

— За наш замысел буду драться отчаянно. Крайнюков понимающе кивнул: он, как никто другой, знал характер Конева и верил в его решительность.

В Ставке Верховного Главнокомандования в общих чертах были знакомы с планом Львовско-Сандомирской наступательной операции 1-го Украинского фронта. Теперь предстояло выслушать командующего фронтом лично, чтобы затем внимательно обсудить, в чём-то поправить, дополнить или отвергнуть предлагаемый вариант.

Конев и Крайнюков прибыли в Кремль во второй половине дня 23 июня к назначенному часу, и их сразу же провели в кабинет Сталина — в просторную комнату со стоявшим посредине большим овальным столом. За ним уже сидели члены Политбюро, Государственного комитета обороны и Ставки. Все лица были хорошо знакомы.

Конев вошёл в кабинет твёрдой походкой, высоко держа голову. Присутствующие это заметили и наверняка про себя подумали: так и должны ходить военные, которым самой судьбой уготовано принимать отважные решения и смело претворять их в жизнь…

Конев в свою очередь обратил внимание на то, что все присутствующие сидели и лишь Сталин стоял, согнув в локте левую руку. Коротким жестом он поприветствовал вошедших, сказав при этом:

— А вот и именинники пожаловали. Здравствуйте, товарищ Конев. Здравствуйте, товарищ Крайнюков.

По тому, как Сталин произнёс эти слова, Конев понял — Сталин пребывал в хорошем расположении духа. Это казалось ему добрым предзнаменованием. Но тут же вдруг вспомнился эпизод, происшедший в самом начале войны. Тогда судьба маршала висела на волоске…

Случилось это в начале октября сорок первого года. Сталин был тогда очень недоволен деятельностью Конева, позволившего, как он выразился, немцам разбить доверенный ему Западный фронт. Решил отдать его под трибунал. Сказал об этом Жукову. Но, увидев, как тот тяжело вздохнул и изменился в лице, Сталин понял, что это будет слишком суровая мера. Позже Конев узнал, что Жуков не первый раз в те архикритические дни возражал Сталину. И на этот раз он высказал ему суровую правду. Да, положение, мол, на фронте действительно катастрофическое, но поспешными, необдуманными действиями, отдачей нужных и знающих своё дело людей под суд ничего не исправишь. И тех, кто пал на поле боя, не вернёшь. Надо беречь живых, тех, кто продолжает мужественно бороться.

Выслушав возражение своего единственного по военным делам заместителя, Сталин тут же решил назначить его самого командующим Западным фронтом. Услышав, что Жуков не возражает, Сталин обрадовался и начал постепенно менять гнев на милость. Подумав, согласился с предложением Жукова и оставил Конева на фронте в должности его заместителя…

Обиделся ли тогда, в сорок первом, Конев? Скорее всего, нет. Время было такое, что личные обиды отходили куда-то, даже не на второй, а на десятый план. Видимо, высшие интересы дела требовали такой замены. И Конев это понял правильно. Тем более что потом Сталин внешне доброжелательно относился к Коневу. В июне сорок третьего года, например, при назначении командующим войсками Степного военного округа, ставшего вскоре Степным фронтом, Сталин специально вызвал его в Ставку. В кабинете у него Конев застал Жукова. Наверное, тот был специально приглашён для предстоящего разговора. Сталин приветливо поздоровался и, как обычно прохаживаясь вдоль стола, стал развивать мысль о важности подготовки мощных и в то же время мобильных резервов. Он говорил, в частности, о большом значении нового военного округа в той своеобразной ситуации, которая сложилась на образовавшейся Курской дуге. Противник, считал Сталин, наверняка создаст здесь сильную группировку своих войск для того, чтобы срезать этот выступ. Поэтому вновь создаваемый округ-фронт, расположившись за Центральным и Воронежским фронтами, должен находиться в постоянной боевой готовности. Если врагу удастся прорвать нашу оборону, то Конев обязан будет отразить удары врага и не допустить развития прорыва его войск в восточном направлении. Вот почему занимаемую округом полосу надо хорошо подготовить в инженерном отношении, а в тылу округа по рекам Воронеж и Дон создать государственный рубеж обороны. Штаб был в Воронеже, и Конев много сделал для его возрождения.

Иван Степанович гордился тогда оказанным ему доверием и постарался оправдать его. Степной фронт сыграл важную роль в срыве тщательно подготовленного стратегического наступления немецкой армии, на которое гитлеровское командование возлагало большие надежды. Такое мощное объединение войск, находившихся в резерве Ставки, своим вступлением в боевую линию действующих фронтов изменило обстановку в пользу Красной Армии на важнейшем в летней кампании 1943 года юго-западном направлении.

С тех пор командующие фронтами и армиями настойчиво овладевали искусством планирования и проведения крупных наступательных операций.

Приобрёл опыт и Конев. Он всегда стремился отойти от шаблона, искал такое решение, которое поставило бы противника в затруднительное положение и не было бы до определённого времени им разгадано. К этому стремился он и при разработке плана летней наступательной операции, о которой ему предстояло доложить сейчас Ставке.

После того как маршал разложил на столе необходимые оперативные карты и схемы, Сталин сказал:

— Есть предложение послушать товарища Конева, который прибыл с планом новой наступательной операции. Минут пятнадцать-двадцать вам хватит?

— Буду стараться, — ответил Конев. — Скажу самую суть.

— Да, самую суть, — подтвердил Сталин.

Командующий кратко охарактеризовал силы противника, противостоящие 1-му Украинскому фронту, сообщил о количестве и качестве наших войск, которые могут составить наши ударные группировки в предстоящей операции.

— По данным разведки, — уточнил он, — немецкое командование свои основные силы сосредоточивает на Львовском направлении. Видимо, предполагает, что именно здесь мы и будем наступать.

Конев сообщил далее о той большой подготовительной работе, которую провело командование фронта, прежде чем определить участки прорыва и составить подробный план всей предстоящей операции, а именно: тщательно были изучены состав, группировка и характер обороны противника, особенности местности и наиболее приемлемые подступы к позициям врага. Были отработаны все вопросы, связанные с подготовкой наших войск, определены их боевые порядки, управление и взаимодействие в бою, а также решены многие другие проблемы, от которых будут зависеть ход и исход предстоящей операции.

Крайнюков сидел так, что ему хорошо было видно и Конева и Сталина, и бросал тревожные взгляды то на одного, то на другого. Сталин, по-прежнему держа трубку в левой руке, внимательно слушал, ничем не выражал своего мнения. Конев говорил спокойно, хотя внутренне испытывал колоссальное напряжение. Давний опыт и умение держать себя на подобного рода совещаниях сослужили ему и здесь добрую службу. Обратившись к карте, он показал, как наши войска двумя мощными ударами, на Львовском и Рава-Русском направлениях, расчленят группу немецких армий «Северная Украина», окружая и уничтожая её силы сначала в районе Бродов, а потом — западнее Львова.

Иван Степанович на мгновение остановился, чтобы перейти к подробной характеристике наших ударных группировок и необходимой в связи с замыслом операции передислокации войск. Именно в этот момент Крайнюков снова взглянул на Сталина и заметил, как преобразилось его лицо: на нём уже не было прежней заинтересованности, а скорее отразились недоумение и протест. Чтобы скрыть своё состояние, Сталин наклонился, набивая трубку табаком.

— А почему два удара? — распрямившись и поднимая взгляд на докладчика, спросил он строго. — Не лучше ли нанести один удар, но мощный, сокрушительный, как мы это делали ранее.

Конев чуть помедлил, собираясь с мыслями, потом спокойно пояснил:

— Да, верно, товарищ Сталин. До сих пор мы, как правило, при прорыве обороны противника одним фронтовым объединением, за исключением Сталинграда — там были задействованы несколько фронтов, — наносили один мощный удар, вложив в него все силы. И это приносило успех. Во время и обстоятельства меняются. Следует менять и тактику борьбы. Война идёт к концу, она нас многому научила…

— Из чего мы исходили, планируя два удара? — продолжал Конев. — Прежде всего из конкретно сложившейся обстановки. Помимо других данных мы обязаны учитывать и очень сильный состав противостоящей нашему фронту группировки противника, а также местность, позволяющую фашистскому командованию организовать эшелонированную траншейную оборону. Взвесив все данные, мы решили прорвать сильно укреплённые позиции врага на двух участках, удалённых друг от друга на семьдесят километров, сосредоточивая основные усилия на Львовском направлении. Тем самым мы достигаем не только рассечения группировки противника, но и окружения части его сил в районах Бродов и Львова. Успех прорыва будет обеспечен сосредоточением до девяноста процентов танков и самоходно-артиллерийских установок, свыше семидесяти семи процентов артиллерии и ста процентов на участках, составлявших всего шесть процентов полосы, занимаемой фронтом, а развитие тактического прорыва и оперативный — вводом в сражение сразу трёх танковых армий и конно-механизированной группы, то есть максимальным использованием огневых, ударных и маневренных войск. Чтобы скрыть замысел операции и перегруппировку соединений фронта, штаб разработал план оперативной маскировки. Им предусматривается имитировать сосредоточение двух танковых армий и танкового корпуса на левом крыле фронта.

Сталин не удержался и бросил реплику:

— Но, нанося два удара, вы сами будете распылять свои силы…

— В какой-то мере так и получится, — тут же парировал Конев, — но выгоды от двух участков прорыва с лихвой покроют этот недостаток, на который мы идём сознательно. К тому же у нашего фронта хватит сил, чтобы оба удара сделать достаточно мощными.

Сталин пыхнул трубкой и медленно пошёл по кабинету.

Поняв это как разрешение продолжать доклад, Конев начал приводить другие доводы в защиту выработанного Военным советом фронта плана.

— Обстоятельно рассматривался нашим штабом и другой вариант, товарищ Сталин, когда наступление велось бы одной ударной группировкой на Львовском направлении. В этом случае нашим войскам пришлось бы преодолевать целый ряд сильно укреплённых оборонительных рубежей, проходящих по высотам, и штурмовать мощные опорные пункты врага. В лучшем случае это привело бы к постепенному прогрызанию обороны противника, к вытеснению его от рубежа к рубежу. При таком ходе событий мы не получим необходимых оперативных выгод, не сможем создать высокого темпа наступления, а следовательно, при больших усилиях успех может оказаться минимальным.

Крайнюков, обеспокоенный возражениями Сталина, внимательно следил за его настроением. Он опасался, что будет отвергнут выработанный с огромными усилиями план и тогда придётся перестраивать не только в муках рождённый смелый замысел, но и настроения командующих армиями, уже начавших воплощать в жизнь решение командующего фронтом. Конечно, если потребуется, то Конев сумеет собрать воедино свою волю и перестроиться, но это может стоить серьёзных моральных и материальных потерь. Крайнюков, многие годы занимавшийся идеологической работой, изучением настроения людей, их психологии, хорошо понимал всё это и напряжённо ждал дальнейшего развития событий, готовый и сам вступить в бой.

Сталин по-прежнему размеренно ходил по кабинету. На его рябом лице трудно было что-либо прочесть. Внешне он продолжал внимательно слушать Конева, не останавливая и не перебивая его. Но Крайнюков вдруг подумал, не слишком ли настойчив командующий фронтом, не вызовет ли он упорством гнев и раздражение Сталина?

— Мы всё взвесили и продумали, — убеждал Конев не столько членов Ставки, столько Сталина, стремясь найти у него поддержку. — Прежде всего тщательно изучили врага, его силы и намерения. На первое июня против нашего фронта сосредоточено более сорока танковых и пехотных дивизий, четвёртый воздушный флот и множество частей специального назначения. И эту огромную, многоопытную в боевом отношении силу мы должны рассечь на части и сокрушить…

Конев остановился, посмотрел на присутствующих, ожидая с их стороны помощи в своей нелёгкой миссии. Но все молчали. Тишину нарушил Жуков, который с места, не вставая, громко и чётко произнёс:

— Да, не вытолкнуть, а полностью разгромить! План Конева ближе к этой цели…

Ободрённый поддержкой Жукова, Иван Степанович продолжал настойчиво отстаивать свою точку зрения. Он говорил о том, что кроме больших резервов в живой силе и технике в распоряжении противника находится широко разветвлённая сеть хороших шоссейных и железных дорог. Следовательно, при нанесении одного удара на Львовском направлении фашистское командование легко и в короткий срок может перебросить свои резервы с одного участка на другой, чтобы парировать и нейтрализовать наш удар. Он сможет также привлечь для отражения нашего наступления на одном направлении всю свою авиацию, сняв её с других направлений. Она у него пока ещё сильная.

Сталин молча слушал доводы Конева, проявляя в данном случае несвойственное ему терпение.

— Прошу вас, товарищ Сталин, — заключил Конев, — учитывая всё сказанное, взять за основу наш оперативный план и утвердить его. Первый Украинский фронт в нынешнем составе в силах самостоятельно решать большие наступательные задачи. Доверьтесь нашему опыту и решимости.

Но и после этих, казалось бы, бесспорных аргументов, из которых можно было заключить, что Конев берёт исход всей операции под свою личную ответственность, Сталин упорно настаивал на отказе от двух ударов и рекомендовал вести наступление лишь на Львовском направлении.

У Конева это требование Сталина стало вызывать не просто возражение, а решительный протест. Он чуть ли не выпалил то, в чём уже давно был уверен: вы, товарищ Сталин, в данном случае думаете шаблонно, по старинке, а это наверняка приведёт к поражению. К тому же мы, командование фронта, заботимся о победе малой кровью, о максимальном сохранении живой силы, а вы этот главный фактор сбрасываете со счетов…

Но тут же инстинкт самосохранения властно заявил: «Так говорить нельзя! Так можно погубить всё. Не забывай, где ты находишься и с кем имеешь дело…»

И маршал, наступая себе на горло, с хрипотцой выговорил:

— У нас, товарищ Сталин, сложилась совсем другая обстановка, создались свои специфические условия обороны, а значит, и наступления… Да и командные кадры наши вполне подготовлены к тому, чтобы выполнить поставленную перед ними более сложную задачу.

Сталин стоял молча, задумавшись. Молчали и другие члены Ставки. В зале установилась гробовая тишина. У других такая гнетущая обстановка вызвала бы шоковое состояние, но Конев умел постоять за себя и своё решение, если был убеждён, что оно верное. И он продолжал доказывать преимущество своего замысла. Однако Сталин, ведя эту своеобразную дуэль с командующим, снова, как и много раз ранее, призвал себе на помощь девиз Маркса: «Подвергай всё сомнению». Вспомнил, «вдохновился» и, чётко произнося каждое слово, категорически произнёс:

— Советую вам, товарищ Конев, и вам, товарищ Крайнюков, выйти в соседнюю комнату. — Сталин указал даже рукой на дверь. — Ещё раз хорошенько продумайте, на своих картах проиграйте всю будущую операцию. Важно ещё раз проанализировать её плюсы и минусы, точно взвесить их и сделать верные выводы. А мы тут тоже поразмыслим…

Сказав это, Сталин, не дожидаясь ухода представителей фронта, тут же перешёл к обсуждению следующего вопроса. Присутствующие по-прежнему сидели молча.

…Прошло около часа, дверь соседней комнаты открылась, и Поскрёбышев, неизменный и, как многим казалось, единственный секретарь Сталина, снова пригласил Конева и Крайнюкова в зал заседаний.

После новых напряжённых раздумий и оценок Иван Степанович ещё больше утвердился в правильности своего решения и потому спокойно, кратко, чётко повторил всё то, что говорил час назад. Но, заключая свой доклад, он решил немного смягчить возникшее напряжение и добавил:

— Я согласен с вами, товарищ Сталин, в том, что нанесение двух ударов создаёт определённые трудности в подготовке и непосредственном проведении самой операции, потребует больших усилий со стороны командования в организации взаимодействия различных родов оружия.

Сказав это, Конев остановился и пристально взглянул на Верховного Главнокомандующего, стараясь угадать его реакцию. Но на лице Сталина не дрогнул ни один мускул: оно было непроницаемо, наглухо закрыто для оппонента.

— Конечно, при нанесении двух ударов намного усложнится управление войсками. — Конев, конкретизируя вывод, уточнил: — Такая форма оперативного манёвра может быть осуществима лишь при том непременном условии, если у командования фронта будет достаточно сил и средств…

Конев заметил, как Сталин резко повернулся в его сторону и стал с интересом прислушиваться. По телу Конева пробежал озноб. Кровь прилила к вискам. Да, что-то он сказал не то, выразил свою мысль нечётко, коряво, даже в какой-то степени двусмысленно. Получалось так: если Ставка добавит фронту войск, боевой техники и оружия, то… А если нет… Надо срочно поправиться, уточнить сказанное, и Конев, не затягивая паузу, спокойно продолжал:

— Собственно, сил и средств у нас и сейчас достаточно, но мы, разумеется, не будем возражать, если Ставка усилит нас техникой и оружием. Со своей стороны могу ещё раз заверить Ставку, что мы всё внимательно взвесили и продумали. Сложившаяся на нашем фронте обстановка настоятельно требует нанесения ударов именно в двух направлениях. И Военный совет фронта полон решимости претворить этот непростой, но вполне осуществимый план в жизнь. У меня всё. — Конев по старой привычке опустил руки по швам, поднял голову и еле заметно для присутствующих принял стойку «смирно».

Сталин не спеша подошёл к Коневу вплотную, сверлящим взглядом посмотрел на него и с характерным грузинским акцентом бросил:

— Уж очень упрямы вы, товарищ Конев!

Затем, вернувшись на своё место и сев, пряча чуть заметную улыбку в державные усы, продолжил:

— Что ж, может быть, это и неплохо. Когда человек так решительно отстаивает своё мнение, значит, он убеждён в своей правоте.

Конев, несколько успокоенный, сел на отведённое место.

У Крайнюкова отлегло от сердца. «Кажется, пронесло», — подумал он. Но Верховный, немного помолчав и обращаясь уже к членам Ставки, холодно продолжил:

— Как мы здесь слышали, под командованием товарища Конева сосредоточено слишком много войск, занимающих почти пятисоткилометровую оборону. Управлять таким огромным воинским объединением, конечно, трудно. Есть предложение часть войск передать южному соседу и поручить каждому фронту действовать на одном стратегическом направлении, нанося два одновременных удара…

Конев сразу же почувствовал, куда клонит Сталин, и как ужаленный, не спрашивая разрешения, поднялся и высказался решительно:

— Я не жалуюсь, товарищ Сталин, на трудности управления войсками вверенного мне фронта. Но главное — нельзя разрывать единую, проводимую на одном стратегическом направлении операцию, особенно в начальной её стадии, на две самостоятельные группировки войск. Не секрет, что каждый комфронта в первую очередь будет стремиться во что бы то ни стало выполнить свою непосредственную задачу. Это значит, нельзя будет достичь такого тесного взаимодействия, какого добьётся один командующий в интересах операции в целом. Единому руководству легче реагировать и быстрее влиять на ход развития событий как на Рава-Русском, так и на Львовском направлении. Это же ясно каждому, кто на практике, а не только теоретически решал подобные задачи…

Всё это Иван Степанович проговорил быстро, горячо, убедительно, и никто из членов Ставки не посмел оспорить его суждение. Даже Сталин не решился остановить Конева, который, по сути, его перебил. Все заметили, как Сталин смутился и стал медленно набивать трубку. И только после того, как раскурил её, а точнее, взвесил всё, тихо и спокойно, демонстрируя безграничную власть над людьми и событиями, проговорил:

— Сегодня, видимо, мы этот вопрос не решим. Отложим его на завтра и поручим Генштабу ещё раз уточнить обсуждаемый нами план, подготовить его на утверждение Ставки.

Крайнюков поднялся вместе со всеми, но облегчения, которое обычно наступает после удачного завершения трудного дела, потребовавшего много сил, не почувствовал. «Что же это, — подумалось ему. — Снова бессонная ночь, тревожные ожидания: примут не примут?» Он с сочувствием взглянул на Конева, торопливо собиравшего схемы, чертежи, расчёты, разные таблицы. Но тот, кажется, не терял присутствия духа, хотя и пошёл ва-банк — сделал явный выпад против самого Верховного Главнокомандующего…

— Ничего, — трогая Крайнюкова за локоть, сдавленным шёпотом уже на ходу сказал он. — Всё, думаю, утрясётся. В Генштабе сидят знающие люди. Они нас поймут и помогут склонить чашу весов на нашу сторону. Главное, что Жуков за нас…

И действительно, уточнение плана в Генштабе заняло немного времени. С замыслом Военного совета фронта генштабисты согласились, сделав некоторые конкретные уточнения. На следующий день при вторичном рассмотрении плана в Ставке он прошёл без особых возражений. В заключение Сталин напомнил Коневу, что на это летнее наступление возлагаются особые надежды, нужен только успех. Не преминул он напомнить и о личной ответственности командующего фронтом за проведение в жизнь разработанной им операции…

После нелёгкого утверждения плана Львовско-Сандомирской стратегической наступательной операции Конев вместе с Крайнюковым тем же боевым самолётом возвращались из Москвы в штаб фронта. Нервное напряжение, испытанное в минувшие дни, давало себя знать. Трудно было успокоиться, забыться, думать о чём-то другом. Каждая встреча со Сталиным порождала в душе Конева противоречивые чувства. С одной стороны, он восхищался его манерой вести совещания, умением терпеливо выслушивать и нащупывать болевые точки в исследуемых проблемах, с другой — его тревожила привычка Сталина задавать неожиданные, коварные вопросы, ставящие оппонента в трудное положение, а то и вовсе в тупик.

Этим отличались беседы Сталина с командующими фронтами в первый период войны, когда он ещё не мог отрешиться от привычек мирного времени: безапелляционно судить обо всём и требовать обязательного выполнения его решений. Коневу запомнилась встреча со Сталиным в начале осени 1942 года, когда создалось тяжёлое положение на юге страны в связи с выходом немецких войск в Большую излучину Дона и к Волге. Тогда очень резко встал вопрос о защите Сталинграда любой ценой. Из всех вариантов, предложенных Генштабом, Верховный Главнокомандующий выбрал один. А именно: забрать у Западного и Калининского фронтов резервы войск и направить их для защиты Сталинграда. Против этого категорически выступили Жуков и он, Конев. Предварительно об этом состоялся зашифрованный разговор по правительственному телефону, а вскоре оба командующих были вызваны в Ставку для решения этой жгучей проблемы с участием членов Государственного комитета обороны (ГКО). Тяжело переживая трагические события весны и лета сорок второго года, Жуков и Конев, однако, выступили против переброски под Сталинград резервных войск Западного и Калининского фронтов. В данном случае они думали не только о спасении Сталинграда, но и о положении дел на других фронтах, и в частности об опасности, которая ещё продолжала как дамоклов меч висеть над Москвой. И стоило только начать переброску войск из-под Москвы и Калинина (а это трудно скрыть), как Гитлер тут же организовал бы новый мощный удар в сторону столицы. И неизвестно, чем бы это могло кончиться. Но Сталина сильно раздражал решительный протест, высказанный Жуковым и Коневым против сокращения войск, расположенных на северо-западе Москвы, считая, очевидно, что они исходят лишь из интересов своих фронтов и личных амбиций. И когда были исчерпаны все доводы обеих сторон, Сталин не выдержал и раздражённо бросил: «Отправляйтесь!»

Эта грубость означала, что разговор окончен и командующие фронтами должны вернуться в войска для исполнения обязанностей. Но Жуков и Конев не уехали, а, выйдя в комнату для ожидающих приёма, разложили на столе карты с нанесённой обстановкой и стали ещё и ещё раз глубоко анализировать её, прикидывая, как могли бы развёртываться боевые действия под Москвой при разных ситуациях.

Прошло несколько минут, и к ним вышел один из членов ГКО, спрашивая:

— Ну как вы? Передумали? Есть у вас что-нибудь новое, чтобы доложить Верховному Главнокомандующему?

Оба ответили совершенно определённо:

— Нет, не передумали и никаких дополнительных соображений, кроме тех, что высказаны, не имеем.

Прошло ещё какое-то время. Вышел другой член ГКО:

— Ну что, надумали? Есть у вас другие предложения? Можете их предложить товарищу Сталину?

Ответ был тот же:

— Нет, не имеем.

Так продолжалось около часа. Наконец появился Молотов и как бы от своего имени стал убеждать опытных командующих в целесообразности переброски войск для спасения города на Волге, считая это главной задачей в данный момент. Но, услышав, что мнение командующих осталось неизменным и глубоко мотивированным, пригласил обоих в зал заседаний.

Сталин попытался снова склонить Жукова и Конева к поддержке своего решения, но, увидев, что те твердо стоят на своём, бросил в их адрес несколько обидных замечаний. Однако в заключение вынужден был сказать:

— Пусть будет по-вашему, товарищ Жуков и товарищ Конев. Возвращайтесь к себе на фронт. Желаю успеха!

Происшедшие затем события подтвердили правильность решительных действий Жукова и Конева. Немецкое командование в течение всего периода сталинградских боев держало против Западного и Калининского фронтов крупную группировку войск, не уменьшая её ни на одну дивизию. По твёрдому убеждению Жукова и Конева, Гитлер ждал результатов сражения под Сталинградом и был готов в любое время возобновить операцию по овладению Москвой. Вот почему так упорствовали и Жуков и Конев против решения Сталина обессилить войска их фронтов. Во имя спасения Сталинграда они не хотели терять Москву, а может быть, и ещё что-то, более существенное. Проверить это на практике, разумеется, невозможно, так как война — не игра на картах: ничего повторить и проиграть заново невозможно. На войне главную роль играет талант полководца, его умение предвидеть то, как в будущем могут развиваться события. Этими качествами обладали в тот период и Жуков и Конев, но ими ещё не обладал, к сожалению, в полной мере Сталин.

Вспомнился Коневу и другой резкий разговор со Сталиным, которого кто-то из генштабистов убедил в том, что надо спрямить «узорчатую» линию фронта, которая образовалась зимой сорок второго года в результате нашего декабрьского контрнаступления под Москвой. Тогда наша оборонительная линия действительно оказалась очень неровной. Кроме окружения Спас-Демьяновской группировки врага на Северо-Западном фронте, был образован большой выступ в его сторону у Великих Лук. Фронт проходил возле Ржева к Сычёвке, где был ещё один выступ. Потом линия фронта шла снова к Ржеву, а дальше к Зубцову и Волоколамску. Желание спрямить эту весьма неровную, очень зубчатую линию фронта создавало иллюзию высвобождения целых двух армий для направления их на остро нуждающиеся участки огромного советско-германского фронта. Однако при внимательном и точном учёте всех «за» и «против» никакой выгоды от этой затеи быть не могло. К тому же неизвестно чем практически могла обернуться операция по «спрямлению» фронта, так как никто точно не мог знать, как при этом поведёт себя противная сторона. Вот почему на вопрос Сталина об этой идее Конев ответил отрицательно. Во-первых, потому, что при проведении данной операции не только мы, но и немцы высвободят столько же войск и непременно используют их для усиления своей группировки, по-прежнему нацеленной на Москву. В нынешнем положении эти силы растянуты, и враги не в состоянии создать необходимый для нового мощного наступления ударный кулак. Во-вторых, ликвидировав наши выступы, глубоко врезавшиеся в оборону противника, мы тем самым уступим ему выгодные плацдармы, которые наверняка пригодятся в будущем для организации новых наступательных действий. Такого же мнения был и командующий Западным фронтом Жуков, а также командующий Северо-Западным фронтом генерал Курочкин. Учтя всё это, Сталин принял тогда правильное решение, то есть не стал менять существовавшее положение войск и тем самым сохранил выгодные плацдармы, которые очень пригодились для новых наступательных действий и привели к полному освобождению Москвы от угрозы вражеского вторжения.

Однако частые споры и стычки командующих фронтами со Сталиным, считал Конев, выводили Верховного Главнокомандующего из равновесия, злили его, делали несговорчивым и даже порою агрессивным. Вот и на этот раз, при обсуждении плана новой Львовско-Сандомирской операции 1-го Украинского фронта, Сталин пытался воздействовать на Конева своим авторитетом. Во всём чувствовалась его безраздельная власть и безапелляционность суждений. Мало кто пытался ему возражать или не соглашаться с ним, за исключением разве некоторых военных, таких, как Жуков, Шапошников да ещё Василевский. И на вчерашнем заседании Ставки все сидели и молчали. Только Жуков решительно поддержал смелый, необычный замысел. Такое инертное отношение остальных членов Ставки, думалось Ивану Степановичу, вселяет в Сталина уверенность, что он больше всех понимает и лучше всех разбирается в сложнейших вопросах ведения войны. Эта пассивность ближайших соратников Сталина уже дала результаты: он оказался один во всех лицах — Генеральный секретарь ЦК партии, Председатель СНК, Председатель Государственного комитета обороны, Верховный Главнокомандующий, нарком обороны и ещё кто-то. Такое сосредоточение необъятной власти в руках одного человека, по мнению Конева, привело к чрезмерной централизации власти повсюду, лишило Сталина гибкости и оперативности, несмотря на его колоссальную работоспособность.

Рассуждая на эту очень опасную тему, Конев вспомнил авторитетное суждение о пороках властелинов, сделанное в давно минувшую эпоху римским философом Сенекой[6] в его «Анализе обстановки, окружающей властелина». В этом весьма любопытном, на взгляд маршала, трактате речь шла о том, чего не хватает сильным мира сего, чего недостаёт тем, которые имеют все. Им не хватает, по мнению Сенеки, человека, который говорил бы им правду! Высокопоставленный сановник в присутствии лживых советников теряет всякую чуткость. Он перестаёт отличать истину от лжи, потому что вместо правды вынужден слышать только лесть. Ему нужен человек, который говорил бы ему, какие из донесений ложны, а какие нет. Разве ты не видишь, как перед этими властелинами разверзается бездна? И происходит это потому, что они слишком часто доверяли ничтожным тварям. Никто из окружающих властелина не подаст ему совет, руководствуясь убеждениями: все соревнуются в подхалимстве, стремясь лживой лестью превзойти друг друга. И, как часто случается, такие властители теряют всякое представление о своих истинных силах, начинают считать себя непревзойдёнными гениями, впадают в ослепление, затевают ненужные конфликты и даже войны…

Тут Конев, как бы продолжая мысль древнего философа, вслух назвал конкретное лицо, а именно — Гитлера, который, как наиболее типичный властелин-диктатор двадцатого века, вверг мир в гигантское кровопролитие. Такие гитлеры проливают реки крови, пока наконец кто-то не прольёт их собственную. Так они навлекают несчастья и на самих себя, и на свои страны…

Маршал был, конечно, далёк от мысли даже в малейшей степени отождествлять Сталина с Гитлером. Это разные величины, хотя бы потому, что исповедуют диаметрально противоположные идеологии — коммунизм и фашизм. Любое историческое событие, а тем более личности могут разными людьми оцениваться по-разному. Например, генералиссимус Суворов для нас великий полководец, гуманист и любимец солдат, для поляков — он каратель. И то и другое суждение можно понять, но ни нам, русским, ни полякам не следует в угоду своим суждениям перелицовывать исторические факты. А вот что касается абстрактного анализа Сенеки, то из него и Сталину можно было бы кое-что извлечь, а именно — побольше и почаще прислушиваться к мнению настоящих специалистов, владеющих и такой сложнейшей наукой, как умение побеждать малыми силами. Конев считал, что в первый период войны Сталин мало прислушивался к их мнению, и потому страна понесла большие, невосполнимые потери. Потом, хотя и очень поздно, он понял, что надо прислушиваться не только к мнению Жукова и Василевского, но и к командующим фронтами и армиями.

…Время тянулось очень медленно: самолёт будто завис в воздухе и не двигался. Конев, не умевший сидеть без дела, снова мысленно вернулся к тем далёким событиям, которые были связаны с деятельностью Сталина. Иван Степанович вдруг вспомнил письмо Ленина XIII съезду партии. Как участник этого съезда, он знал совет Ленина[7] о том, чтобы обдумать способ перемещения Сталина с поста Генсека партии и назначить на его место такого члена ЦК, Который во всех других отношениях отличался бы от Сталина только одним — был бы менее груб и капризен, более терпим и лоялен…

Маршал машинально взглянул на сидящего рядом Крайнюкова. Тот, к счастью, спал или делал вид, что спит, давая возможность командующему без помех и критических замечаний с его стороны оценить всё происшедшее вчера и сегодня в Кремле. Но и без Крайнюкова Конев понял: даже в мыслях он зашёл слишком далеко. Да, конечно, хватит об этом. Единственно, что ему не давало покоя, — неправильная оценка Сталиным, будто командующий фронтом настойчиво отстаивал два удара из-за упрямства. Нет и нет. Не упрямство владело им, а убеждённость в своей правоте. Ему был вверен фронт, насчитывающий более миллиона человеческих жизней, и он отвечал перед Ставкой, народом и своей совестью не только за выполнение плана предстоящей операции, но и за жизни людей, которых пошлёт в бой. «Я ставил вопрос открыто и прямо, — рассуждал Иван Степанович, — и не мог, не имел права утаивать свои мысли, приспосабливаться к мнению кого бы то ни было, в том числе и к мнению Верховного Главнокомандующего». Но сейчас, когда план утверждён, задача командующего фронтом состоит в том, чтобы все силы отдать его реализации. Не зря же, прощаясь, Сталин ещё раз напомнил: «Под вашу личную ответственность…» Что это — угроза или снятие с себя всякой ответственности? Надо ли это понимать так, что если операция провалится, то командующему фронтом не сносить головы? Да, это так и надо понимать, даже если бы Сталин не произнёс этих слов. Думая об этом, Конев ещё раз невольно вспомнил о судьбе командующего Западным фронтом генерала Павлова, после которого фронтом несколько дней командовал маршал Тимошенко. И вот назначили его. Момент был донельзя опасный. Враг рвался к Москве. Критично оценивая свою прошлую деятельность на основе сегодняшнего опыта, Конев понимал, что допустил немало просчётов. Он был молод, энергичен, обладал определённым опытом и военными знаниями, не уходил от ответственности, а энергично взялся за наведение порядка в войсках фронта, старался разгадать замысел противника. Однако инициатива ведения боев находилась тогда в руках врага, который вскоре нанёс таранной силы удар. Не только Западный, но и соседние фронты затрещали по швам. Большая часть войск фронта попала в окружение, и Конев ничем не мог им помочь: никаких резервов у него не оставалось. Конечно, кое-кто вышел с боями из окружения, но это были мелкие подразделения. Вот тогда-то маршал сам чуть не разделил участь Павлова…

Вспомнил Конев и безвинно лишённых жизни крупных военачальников: Тухачевского, Блюхера, Егорова, Ковтюха, Федько, Дыбенко, Гая и многих других командиров, аналитический ум и полководческий талант которых очень пригодился бы в этой страшной войне. Иван Степанович и тогда знал жуткие цифры безвозвратных потерь. До сих пор они вызывали щемящую боль в сердце. Говорили, будто они враги народа. Трудно было в это поверить. Но многие верили. Большинство верило. Верил и Конев. Но вскоре были арестованы и многие его соратники, которых он хорошо знал и в предательство которых не мог поверить. Был, например, репрессирован Рокоссовский. Освободился только перед войной. Назначен был сначала командиром мехкорпуса, а затем командующим армией. Конев как-то спросил Рокоссовского, за что его взяли. «По злому навету», — ответил Константин Константинович и больше не захотел говорить на эту тему. Сталин, думал Конев, не мог не знать всего этого. Значит, всё делалось с его ведома. Почему? Что им двигало? Этого Конев не знал. Было ясно лишь одно: репрессивные действия тех лет нанесли немалый урон Красной Армии, намного ослабили её обороноспособность. Молодые военные кадры не сразу обрели необходимый опыт. Именно поэтому было много просчётов в начале войны, да и потом — в 1942-году…

Иван Степанович с тревогой посмотрел в сторону Крайнюкова и подумал: «Догадывается ли он, какими мыслями занят его командующий?» Но слава Богу: Константин Васильевич продолжал спать или сидеть с закрытыми глазами.

Конев попытался последовать его примеру, но взбудораженный мозг продолжал напряжённо работать, извлекая разные тревожные факты прошлого, заставлял анализировать их, делать соответствующие выводы.

Прежде всего возникал вопрос о том, почему война, о которой так много думали и писали, началась внезапно. Конечно, Гитлер начал её по-бандитски, вероломно, попирая все общечеловеческие и международные законы. Он разорвал, как клочок бумаги, советско-германский пакт о ненападении. Всё это так, и за это главари гитлеровского рейха ответят перед судом истории. Но и советские люди рано или поздно спросят с нас, военных — с генштабистов и ещё с кого-то повыше: почему Война застала всех врасплох? Почему мы были к ней не подготовлены? Почему первый удар оказался ошеломляющим и роковым? Почему мы понесли тяжёлые, невосполнимые потери в первые дни и месяцы да и продолжали их нести вплоть до начала сорок третьего? Почему? Сколько ещё этих «почему» в его возбуждённой голове! И он глубоко задумался, время от времени поглядывая в иллюминатор, желая знать, что происходит там, за бортом самолёта. И новая волна воспоминаний нахлынула на маршала. На этот раз мысли его были направлены на анализ полыхавшей не только на полях СССР и Европы, но и Азии и Африки Второй мировой войны. Её огонь охватил десятки больших и малых стран. Фашизм, зародившись десять лет назад, с годами окреп и набирал силу, рвался к мировому господству. Это знали и видели все. Об этом писали в газетах и журналах, говорили по радио и даже выходили книги. Коневу хорошо запомнилась, например, книга Эрнста Генри «Гитлер против СССР», которая была издана за рубежом, а в 1937 году вышла и у нас. В ней автор оперировал документами, приводил достоверные факты, говорившие о том, что Гитлер вынашивал планы захвата ряда стран Европы, и в первую очередь — СССР. Она была издана небольшим тиражом, но её читали многие. Выходит, все знали, что война вот-вот обрушится на нашу страну, один Сталин считал, что Гитлер не решится на это ни в сороковом, ни в сорок первом году. В этом важнейшем вопросе сталинское предвидение подвело его, всю страну, и в первую очередь нас, военных, нашу военную стратегию.

Усиление фашизма должно было вызвать особую тревогу прежде всего у советского правительства, у нашей партии. И если судить по «Краткому курсу истории ВКП(б)», то оно вроде так и было. Но почему же в 1939 году и позже мы шли на сближение с фашистским руководством, с Гитлером? Неужели ему поверили? Особенно после того, когда основные сухопутные дивизии и воздушный флот фашистское командование сосредоточило на восточных землях Польши, а точнее — у наших границ! Можно как-то понять и объяснить заключение советско-германского пакта 23 августа 1939 года о ненападении, который был нам необходим для укрепления обороноспособности страны: давал возможность наладить выпуск новых типов танков, самолётов, артиллерии и других видов оружия. Моральное право для такого пакта у нас было, к тому же он заключён после отказа Франции и Англии вести вместе с нами борьбу против фашистской агрессии. Более того, английское правительство пыталось спровоцировать столкновение СССР с Германией, как можно скорее вызвать кровопролитную войну. Мы были тогда поставлены перед угрозой ведения войны на два фронта: против Германий и Японии. Это всё объяснимо. И хотя договор этот не избавлял нашу страну от угрозы фашистской агрессии, он давал возможность выиграть время, лучше подготовиться. Но непонятны были последующие действия нашего правительства, заключившего затем соглашение о дружбе и сотрудничестве с фашистской Германией. Потом наша пропаганда стала убаюкивать народ, усыплять нашу бдительность, утверждая, будто отныне не существует опасности войны с Германией. Допустим, что это был своеобразный тактический ход. Но ведь и практические дела говорили о том, что мы действительно перестали думать о приближающейся войне, перестали всерьёз готовить страну к обороне. Почему, например, дали указания о демонтаже укреплений на нашей старой границе — а точнее, это был преступный в условиях надвигавшейся схватки приказ о преднамеренном уничтожении всех оборонительных военных сооружений, — и вместе с тем не спешили возводить их на новой границе, а там, где это делали, работа проводилась на глазах гитлеровских войск: мол, смотрите!.. К тому же нелепо было возводить оборонительные сооружения непосредственно вблизи самой границы: делается это на определённом расстоянии, секретно.

Явно демобилизующую роль сыграло сообщение ТАСС от 14 июня 1941 года о том, что слухи о намерении Германии предпринять нападение на СССР, дескать, ложны. В этом правительственном документе говорилось о том, что Германия, так же как и СССР, неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении и потому, мол, разговоры о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы…

Такое утверждение вызвало недоумение у большинства советских людей, особенно военных, стоявших на границе и своими глазами видевших огромное скопление германских войск. Для чего эти войска были сосредоточены здесь? Говорили — для отдыха перед прыжком через Ла-Манш. Чепуха это! А с военной точки зрения — полный абсурд. Прыгать-то можно только с близкого расстояния, а не с тысячемильного…

Допустим, что и сообщение ТАСС от 14 июня было дипломатическим ходом, своего рода зондажем, с помощью которого советское правительство хотело проверить искренность заявлений Гитлера, его подлинные намерения. Проверили и увидели, что ни одна немецкая газета не напечатала тогда этого советского «опровержения». Значит, фашистскому командованию было нежелательно настраивать свои войска на продолжение мирных отношений с нашей страной, уменьшать их захватнические аппетиты. В этой обстановке следовало насторожиться, срочно принять соответствующие меры по усилению боеготовности Красной Армии. В действительности же ничего этого не делалось. Не приводились в боевую готовность приграничные войска. Не была заблаговременно рассредоточена по полевым аэродромам авиация, в результате враг почти полностью уничтожил её в первые же часы войны. Не были выдвинуты на передовые рубежи танковые и артиллерийские соединения первой линии. Наконец, не были проведены в жизнь мероприятия оперативного плана на случай войны, утверждённые самим же Сталиным ещё в 1940 году и уточнённые в 1941-м. Даже в ночь с 21 на 22 июня Сталин не решился на это, а счёл лишь необходимым дать войскам короткую директиву, в которой указывалось, что нападение немецких частей может начаться с провокационных действий и в связи, с этим войска пограничных округов не должны, мол, поддаваться ни на какие провокации, чтобы не вызвать осложнений. Какие уж там провокации, когда со всех границ, от Северного до Чёрного моря, шли тревожные донесения…

Те трагические дни живо вспомнились Коневу. Накануне его назначили на должность командующего 19-й армией, которая формировалась на Украине. Её боевые дивизии разгружались на разных железнодорожных станциях вблизи старой границы. Отдав необходимые распоряжения о боевой готовности войск, Иван Степанович Конев попросил по телефону начальника Генерального штаба Г. К. Жукова разрешить ему вылететь в Ростов в штаб округа, так как от должности командующего войсками Северо-Кавказского округа он освобождён не был. Необходимо было лично дать ряд распоряжений, познакомить штаб округа с обстановкой на границе и привести войска округа в полную боевую готовность. Жуков разрешил.

Вскоре туда, в Ростов, в два часа ночи 22 июня звонком по ВЧ Жуков сообщил, что положение угрожающее, дал команду привести в готовность все средства противовоздушной обороны Ростова: «Командующим округа оставьте Рейтера, своего заместителя, а сами немедленно вылетайте в армию, быть там в полной боевой готовности…»

Прилетев около пяти часов утра в штаб 19-й армии, Конев, к своему удивлению, выяснил, что никто в штабе не знает, что началась война. Тут же дал команду объявить боевую тревогу, рассредоточить и привести в боевую готовность прибывшие к месту дислокации войска, доложил о месте нахождения своего командного пункта. На второй или третий день нарком обороны С. К. Тимошенко приказал всей армии форсированным маршем следовать в направлении Киева и занять оборону по рубежу Киевского укрепрайона (КиУРа).

В тот момент, когда управление 19-й армии и её головные части форсированным маршем уже подходили к Киевскому укрепрайону, нарком обороны по ВЧ передал следующее распоряжение: «Положение на Западном фонте угрожающее. Противник продолжает развивать наступление на Смоленск. Армию по тревоге необходимо грузить в эшелоны и перебрасывать на Западное направление…»

Так вместе со своей, ещё не укомплектованной полностью, армией Конев в срочном порядке оказался в районе Рудни, Орши, Смоленска.

Потом он командовал Западным фронтом, с которого был снят и понижен в должности…

Думая о тех суровых днях, о поведении Сталина, его порой необъяснимых решениях, Конев вдруг представил картину очередной стычки с Верховным Главнокомандующим.

Шла зима 1943 года. Он был второй раз снят с командования Западным фронтом, так как из-за отсутствия достаточных сил не смог развить дальнейшее наступление. На упрёк Сталина: «Смотри, как успешно наступает твой сосед слева — Воронежский фронт» — Конев опрометчиво ответил:

— У нас один противник, у них другой (имея в виду румын и мадьяр).

— Ну, конечно, вы не можете. Перед вами, конечно, особый противник, — съязвил Сталин и повесил трубку.

Отстранение от должности Конев считал несправедливым, принятым без всяких оснований, сгоряча. Это, наверное, понял и Сталин. Поостыв, через некоторое время позвонил Коневу сам.

Произошёл следующий откровенный разговор:

— Товарищ Конев, здравствуйте. Как ваше настроение?

— Плохое, товарищ Сталин.

— Почему плохое?

— Я — солдат, в такое время солдат не может сидеть, он должен воевать.

— Подождите. Дайте мне три дня на то, чтобы разобраться. Мы вас пошлём вновь командовать фронтом…

Ровно через три дня Конев получил назначение на должность командующего Северо-Западным фронтом.

В июне сорок третьего года Сталин вызвал его снова и поручил создать резервный фронт, войска которого были разбросаны на больших степных просторах… Фронт так и назвали — Степной.

Так в течение нескольких минут сидения без дела в самолёте перед мысленным взором Ивана Степановича пронеслись многие невероятно тяжёлые эпизоды войны.

…Конев снова взглянул на Крайнюкова, сидевшего в глубокой задумчивости, и, как бы подводя итог размышлениям, вслух произнёс:

— Да, сложная эта штука — жизнь. Особенно война…

Крайнюков не понял, к чему это сказано, но утвердительно кивнул головой. Конечно, сложностей много. Вот и сейчас предстоит многое сделать, чтобы мобилизовать людей на тяжкий труд и обеспечить во что бы то ни стало успех предстоящей операции. Если что-то не получится, им же в первую очередь придётся отвечать головой не только перед Верховным Главнокомандующим, но и перед народом, страной.

— Надо прежде всего подумать, как обеспечить скрытность передвижения войск, — сказал Конев, переключаясь опять на практические задачи, связанные с предстоящей фронтовой операцией. — Перегруппировка предстоит большая, и важно, чтобы противник либо совсем ничего не ведал о ней, либо узнал самую малость, и то уже перед самым нашим ударом.

— Скрыть совсем трудно, — заметил Крайнюков.

— Надо! — подчёркнуто строго повторил Конев. — Так что мобилизуйте и по вашей идейно-воспитательной линии все силы. Поднимите коммунистов, комсомольцев, чтоб до сознания каждого бойца дошло это жизненно важное требование: маскировка и предельная скрытность передвижения войск. В этом залог успеха.

Крайнюков снова одобрительно кивнул головой. Он уже здесь, в самолёте, начал прикидывать, как сразу включить в подготовку предстоящего наступления партийные и комсомольские организации. Сложность состояла в том, что до поры до времени дата наступления должна оставаться в глубокой тайне для всех войск и штабов, кроме самого ограниченного числа лиц в управлении фронта.

«Что ж, — думал Крайнюков, — придётся вместе с начальником политического управления генералом Шатиловым составить специальный план».

Теперь он посмотрел на Конева: Иван Степанович молчал, погруженный в свои мысли. Надолго ушёл в свои думы и Крайнюков.

Перед ним всё ещё стояло строгое, недружелюбное лицо Сталина. Потом живо вспомнилось, как в конце второго дня Сталин вдруг спросил у Конева и Крайнюкова, видели ли они салют, и, получив отрицательный ответ, шутя сказал: «Ничего, мы сейчас эту „ошибку“ исправим». Он повёл их во двор Кремля, объявив, что сейчас как раз будет произведён салют в честь доблестных войск Карельского фронта.

Когда раздались залпы орудий и разноцветные огни засияли в ясном небе, Сталин заметил, что салют — это не просто фейерверк, красивое зрелище, это наш народ славит своих доблестных воинов-победителей.

И это было сказано не просто: наматывайте, дескать, на ус и пропагандируйте в войсках значение этих салютов.

…Когда выбрались из самолёта и поспешили к машинам, Конев сказал:

— На отдых не более часа. Приходите ко мне вместе с Шатиловым. К этому времени я приглашу Соколовского и командующих родами и видами войск. Займёмся вплотную предстоящей операцией…

9

Усатый капитан, которого теперь добрым словом вспоминала Наташа Круглова, недолго оставался в дивизии. Она узнала, что в штаб его направили после ранения, а до этого он три года провёл в разведке, привык рисковать и ходить всё время, как он сам учил своих подчинённых, по острию ножа. Вынужденный сейчас томиться в непривычных для него штабных условиях, не находил себе места и, если его ругали за промахи, упрямо повторял:

— Не по душе мне эта канцелярия. Вы понимаете — не по душе! Терзаюсь я тут и других мучаю. Дайте мне дело поживее, чтобы я мог больше пользы принести.

При каждой встрече с командиром дивизии он просил отпустить его обратно в разведку, не дать умереть, как он выражался, канцелярской крысой. В таких случаях полковник укорял его за недооценку роли штабов:

— Вы, товарищ Петренко, должны ценить оказанное вам доверие. Не каждому доверяют штабную работу.

— Но не каждого и в разведку пошлёшь, — парировал капитан.

Может быть, Петренко так и остался бы в штабе и, кто знает, со временем, возможно, и свыкся бы с новым для него делом, если бы не трагический случай, какие на войне происходили постоянно. Проводя разведку боем, погиб командир разведывательного батальона. Заменить его оказалось некем, и комдив вспомнил о капитане Петренко.

— Вот что, Александр Иванович, — сказал он, вызвав капитана к себе. — Пришёл твой черёд. Принимай разведбатальон. Но только имей в виду: задачу перед ним ставит сам командующий армией.

— Есть принимать разведбатальон! — радостно воскликнул капитан. — Сердечно вас благодарю, товарищ полковник. Эта работа по мне.

Вот так порой и решаются судьбы на войне.

Соединения армии, спешно передислоцированные в другой район для нанесения внезапного удара, были слабо ориентированы в обстановке. К тому же командующий фронтом строжайше запретил вновь прибывшим войскам вести какую-либо разведку, дабы до поры до времени не обнаружить себя. И капитан Петренко, несказанно обрадованный тем, что сумел снова вернуться к своему любимому делу, долго не получал боевого задания. Это вынужденное безделье до того тяготило его, что он однажды, осмелев, обратился непосредственно к командующему армией генералу Москаленко, когда тот проверял готовность подразделений дивизии к предстоящим наступательным боям.

Командарм, до этого похваливший личный состав разведбатальона за умение скрытно и согласованно действовать, немало удивился, когда комбат пожаловался ему, что его подчинённые притомились без настоящего дела.

— А какое же дело вам ещё нужно? — хмуря брови, сказал генерал. — Вот начнутся бои — ещё напляшетесь по раскисшим дорогам.

— В разведку рвутся бойцы, — уточнил комбат Петренко.

— Вы, капитан, будто первый день служите в армии, — рассердился командарм. — Будет приказ — пойдёте в разведку. Думаю, ещё не раз. А пока занимайтесь боевой подготовкой, совершенствуйте своё мастерство, осваивайте боевой опыт, оружие, технику.

— Есть! — козырнул Петренко и вздохнул.

В глубине души он очень расстроился. Опытный разведчик понимал, к чему идёт дело. Начнётся наступление, и бросят их, попавших под руку, на отражение какой-нибудь контратаки. И полягут из-за чьей-то ошибки его лучшие поисковики. Обидно будет, что своего главного предназначения не выполнят люди, на специальную подготовку которых потребовалось столько сил и времени.

Погоревал капитан, погоревал да понемногу и успокоился: целыми днями, а порой и ночами тренировал он подчинённых в поле, заставляя из окапываться, маскироваться, учил бесшумному захвату «языков». А между тем время вновь готовило крутой поворот в его судьбе. Штаб фронта распорядился подобрать несколько кандидатур из числа опытных и надёжных разведчиков для выполнения особого задания в тылу врага. В разведотделе армии вспомнили о капитане, позволившем себе беспокоить командующего. Вскоре Петренко, собрав свои пожитки, направился в штаб фронта. Там с ним впервые беседовал сам маршал Конев.

…Двое суток шли разведчики под проливным дождём, больше по лесным тропам, не решаясь развести костёр, чтобы обсушиться и обогреться. Четверо «беженцев», отступавших вместе с немецкими войсками. У них были надёжные документы, выданные «немецкими комендатурами», но они не торопились предъявлять их. Имена и фамилии в документах подлинные. Так было решено, чтобы не трудиться с запоминанием и не путаться. Двое мужчин и две женщины. В случае необходимости могли выдать себя за мужей и жён. Когда их впервые свели вместе, Наташа Круглова, увидев капитана, воскликнула, не удержавшись:

— Опять вы?!

— Да, я, — ответил Петренко.

— Знакомы? — спросил начальник разведотдела.

— Приходилось встречаться, — усмехнулся Петренко. «Не пойду с ним, ни за что не пойду, — думала Наташа, пытаясь найти причину, которая позволила бы ей отказаться от выполнения задания. — Такой нахал…» Но тут же вспомнила, что именно этот капитан помог ей попасть на передний край, в роту…

— Так-так, — загадочно произнёс начальник разведотдела, поглядывая на Петренко. — Усы придётся сбрить. Очень запоминающаяся деталь.

— Есть, сбрить усы, — покорно ответил Петренко.

В тот же вечер он лишился усов, которыми очень гордился. И теперь, шагая по разбухшей от непрерывных ливней дороге, время от времени, забываясь, крутил рукой то один, то другой воображаемый ус.

Мужчины несли два увесистых рюкзака, набитые одеждой, запасами продовольствия. В одном из них в старое тряпье была завёрнута портативная рация, в другом — питание для неё. На девушках тоже рюкзаки, поменьше. Кроме еды и одежды, в них хранились ещё запасы медикаментов: ведь Наташа пошла с группой в качестве медицинской сестры. Выбор пал на неё ещё и потому, что Наташа в начале войны окончила краткосрочные курсы радисток. И хотя она изрядно подзабыла эту науку, эти навыки могут пригодиться. Маша, её теперешняя подруга, наоборот, слыла опытной радисткой при скромных медицинских познаниях. Но она уже бывала в тылу противника и всякий раз действовала смело, уверенно.

До своей теперешней явки, сообщённой по радио командиром партизанского отряда, они добрались уже в темноте, соблюдая все меры предосторожности Петренко обрадовался первому успеху группы. Имелась возможность обсушиться, а заодно до ночи, когда наверняка придётся действовать, и сориентироваться в обстановке. Своей радости, однако, Петренко ничем не выдавал. Был сдержан и сосредоточен, краток на слово. Он первым вошёл в избу, поздоровался с хозяином, спросил, здесь ли проживает Копась с семьёй. Получив утвердительный ответ, спокойно назвал пароль. А услышав отзыв, дружески протянул хозяину руку. Потом открыл дверь на крыльцо, позвал:

— Проходите, ребята.

Когда все вошли в избу, хозяин Никодим Копась окинул каждого внимательным взглядом, будто запоминая, усмехнулся:

— Ребят-то у вас, однако, маловато.

— Да, — в тон ему улыбнулся Петренко. — Можно сказать, баш на баш. Решили, что так сподручнее.

Копась предложил пройти к печке, просушиться. Наташа подсела поближе к плите, расправила мокрую юбку. Хозяйка, отрекомендовавшись Прасковьей Петровной, а по-уличному — бабкой Парасей, предложила:

— Девочки, пройдите за перегородку. Юбки и блузки можно снять, выжать и над плитой повесить — просушить. Я вам на смену что-нибудь подберу.

Наташа и Мария обрадовались, быстро зашли за перегородку, и вскоре их верхняя одежда парилась над плитой. Мужчины сняли рубашки и тоже повесили их сушиться. Обстановка складывалась домашняя, располагающая к взаимному доверию.

За ужином Никодим Копась поинтересовался, как они добрались, не было ли каких подозрительных встреч. Потом спросил о том, с какой целью разведчики прибыли в здешние края и какие сведения им нужны.

— Цель у нас одна: передать партизанам рацию. О самом же главном Петренко не сообщил.

— И рация у вас есть? — как-то неестественно оживился хозяин. — Это очень кстати, а то у наших партизан как раз рации-то и не хватает. А без неё, сами знаете, как без рук.

— Ничего, — успокоил его Петренко. — Как раз эти «руки» мы и привезли.

— Надо бы только понадёжнее её спрятать, — заметил Копась.

— Хорошо укрыта, — ответил Петренко. Хозяин помолчал, разглядывая гостей, потом раздумчиво сказал:

— Да, силёнок у вас маловато. И сведения, выходит, никакие не нужны…

— Какие же интересные сведения могут быть в вашей глухой деревне? — проговорил Петренко. — Сколько у вас полицаев? Кому это нужно? Всё равно им скоро конец придёт.

— Конечно, конечно, — закивал Копась.

— Ну вот видите. Раз немцев поблизости нет, нам и опасаться нечего. Передадим рацию — да и восвояси.

Перед рассветом Петренко с Наташей тихо вышли из хаты. Наташа шла за ним след в след, удивляясь, как он находит дорогу: кругом ни зги не видать. Впереди на фоне неба проявились контуры большого дома. Перед калиткой маячила фигура часового. Петренко наклонился к Наташе, сказал на ухо:

— Стой здесь и наблюдай, а я огородами подойду поближе.

Он исчез в темноте. Наташа заметила, как отворилась калитка и вышли два человека, осветили дорогу фонариком и, сев в машину, уехали. Она боялась за Петренко, хотела пойти поискать его, предупредить о беде, но он вскоре появился сам.

— Какой-то штаб, — сказал он. — Пройдём-ка в другую сторону.

Крадучись шли они вдоль заборов. Окраинные домики подходили вплотную к лесу. Резко остановившись, Петренко шепнул:

— Ложись!

Наташа опустилась на мокрую от Дождя землю, ощутила руками липкую глину. Прислушалась: «Тук, тук, тук…» Что это? Сердце стучит или в самом деле кто-то идёт?

Мимо прошёл часовой. Дождавшись, когда затихнут шаги, Петренко змеёй пополз вперёд. Добравшись до кустарника, раздвинул ветки и застыл от изумления: в кустарнике стоял танк. Они проползли ещё немного и увидели ещё один замаскированный танк. Вот это новость! А ведь Копась не говорил об этом ничего. Да-а, обстановочка! Не мог же он не знать?

В своё временное пристанище они вернулись на рассвете.

— Что-нибудь узнали? — обеспокоенно спросил Копась, который будто и не ложился спать.

— Да так, ничего. Действительно, кругом тихо, — ответил как можно спокойнее Петренко, а сам думал: «Как узнать номер немецкой воинской части? Сколько же здесь танков?..» Всё это предстояло ещё выяснить. Поэтому выходить на связь со штабом фронта, что само по себе было опасно, он не решался. Да и сообщать пока нечего.

В полдень прибыл представитель от партизан. Он подтвердил догадку Петренко. Да, в деревне расположился штаб танкового батальона. В соседнем населённом пункте тоже штаб — то ли полка, то ли другого батальона. Танковая дивизия прибыла сюда недавно. Техника тщательно замаскирована, движение по деревне самое минимальное, самое необходимое. Дивизия притаилась, словно зверь для прыжка.

— Надо бы взять пленного, — заметил Петренко. — Удостоверить, так сказать, данные.

— Пленного мы взяли, он всё подтвердил. И даже номер дивизии сообщил. Мы бы сами всё передали в центр, но у нас нет рации. Разбило её.

— Вот видите, как некстати, что связи вы лишились. И Копась нам говорил, что рации у вас нет.

— А он-то откуда знает? Ему никто об этом не говорил.

— Знает.

— Не нравится мне этот Копась. Одна девушка из этого села недавно к нам пришла, так она этого Копася пакостником назвала. Перебраться вам надо в более надёжное место — так мы решили.

— Не возражаю. У меня хозяин тоже не вызывает доверия. Но сперва надо передать шифровку в штаб фронта.

— Ну что ж, давайте так и сделаем. А завтра обязательно перейдёте на другую явку.

Они распрощались, вечером условившись о новой встрече. Копась, наблюдавший за ними через окно, выходящее во двор, отошёл к столу. Петренко, войдя, распорядился развернуть рацию. Присев к столу, составил шифровку для передачи в центр. Копась сидел тут же.

Первой заметила врага Наташа.

— Немцы! — крикнула она.

Петренко схватил автомат и, высадив прикладом окно, выпрыгнул на улицу. Его встретила автоматная очередь, но, кажется, ни одна пуля всерьёз не задела, и он, отстреливаясь, побежал к лесу. Наташа через то же окно выпрыгнула вслед за Петренко. Борис Ломов выскочил в сени и тоже встретил гитлеровцев огнём. Одна Маша, не успев ничего предпринять, упала, сражённая пулей около раскрытой рации.

Едва раздались первые выстрелы, Никодим Копась нырнул под кровать. Следом за ним подалась и его баба Парася, еле протиснув раздобревшие телеса. Зло прошипела лишь:

— Подвинься, чёрт.

Они так и лежали, прижавшись друг к другу, пока стрельба не стихла и вошедший начальник полицейского участка не сказал громко, как бы подчёркивая свои заслуги:

— В самый раз застукали голубчиков. Жаль, что двое убежали. Теперь их в темноте в лесу не найдёшь.

Никодим, толкнув в бок жену, выдохнул:

— Вылазь.

Баба Парася выбиралась из-под кровати не торопясь, покряхтывая. Никодим Копась выскочил быстро, хотя и ободрал об невесть откуда взявшийся гвоздь правое плечо. Тут же появились немцы и полиция.

— Вишь, каких гусей я подкараулил, — сразу же стал он заискивать перед начальством. — Вы уж походатайствуйте перед господином комендантом, чтоб при отходе не оставляли нас тут с жинкой на произвол судьбы. Партизаны не простят нам…

— Что-что? — строго взглянул на него полицейский. — Потом решим, как с тобой поступить… И запомни: ни о каком «отходе», как ты выразился, не может быть и речи!

Немцы забрали документы у убитых, прихватили не дописанный Петренко текст шифровки, взяли рацию и ушли. Копась же продолжал умолять начальника полиции не оставлять его в селе, взять с собой.

— Ладно, сказал же тебе, — буркнул полицай уже у калитки. — Приходи с пожитками к комендатуре. Только, гляди, много добра не набирай…

Копась, обрадованный, вернулся в избу. Приехавшие на подводе полицаи забрали тела убитых. Баба Парася затёрла мокрой тряпкой кровь на полу и на стенах. Никодим меж тем прошёл в чулан, достал видавший виды вещмешок, тот самый, с которым уходил на войну, а потом, когда немцы заняли его село, он дезертировал и вернулся домой. Положил в мешок запасные рубаху и портки, сунул туда же оставшиеся от постояльцев банки с консервами и ещё кое-что.

— Собирайся! — сказал он жене.

— Чаво? — повернулась к нему Прасковья, держа в руке мокрую тряпку. — Куды это я от дома свово поеду? Тут хлев, тут хата, какая бы ни была, а своя. Тут корова и поросята. Что я, дура, что ли, чтобы всё это бросить и бежать на чужбину? Чаво я там не бачила? Не поеду! Вот те хрест святой, не поеду. Ты нашкодил — ты и поезжай, если свой дом не мил. А я тут останусь.

Она села на лавку, свесив на пол тряпку, всем видом показывая, что ничто не сдвинет её с места, не собьёт с принятого решения.

— Не поеду и тебя не пущу, — добавила она зло. — Ишь, что надумал! Да кто про твои шкодливые дела знает? Полицаи? Так они удерут с немцами. Или эти побитые? Они уж ничего никому не скажут. Вот и шито-крыто.

…Отступая, полицай, разумеется, о просьбе Копася и не вспомнил.

10

Солнце уже клонилось к западу, когда артиллерист лейтенант Паршин, умывшись холодной ключевой водой, чтобы немного отойти от дневной жары, направился по поросшей низким кустарником лощине к командиру соседней стрелковой роты, которую он со своей батареей должен поддерживать при наступлении. Лёгкие облачка, начавшие сгущаться, к вечеру, соединившись, спустились совсем низко, и солнце садилось теперь за огромную тёмную тучу. Но постепенно горизонт просветлялся, и к тому времени, когда Паршин подошёл к землянке командира роты, на западе уже полыхала широкая лента заката, такая яркая, что там, за облаками, казалось, занялся и никак не может утихнуть грандиозный пожар.

Паршин подумал, что для такого сравнения есть, пожалуй, все основания. В начале июня англо-американские войска высадились на севере Франции в Нормандии. Открылся второй фронт против фашистской Германии, о необходимости которого так долго говорили, откладывая его осуществление из года в год. И оттого, наверное, сообщение о начале боевых действий союзников вызвало у Паршина странное чувство. Так бывает в моменты, когда кого-то долго ждёшь, нуждаясь в его помощи, а потом, когда уже переболеешь этим ожиданием, когда уже выкарабкаешься из беды сам и надобность в помощи отпадает, то острота ожидания проходит, а потому и радость от пришедшей запоздалой подмоги тускнеет.

Николаю вспомнился случай, происшедший с ним ещё в детские годы. Купался он как-то в реке. И то ли попал в водоворот, то ли просто устал, но его начало тянуть вниз, ко дну. Неподалёку от берега работали два косца, и Коля стал звать их на помощь. Мужики услышали крик, но на выручку почему-то не торопились. Скорее не верили в то, что он тонет, а может, полагали, что сам выкарабкается. И только когда, собрав все силы и мужество, Николай наконец-то совладал с рекой и подплыл к берегу, подбежали косари и бросили ему верёвку. Он всё же ухватился за неё, правда, больше из уважения к взрослым людям, пришедшим на выручку, чем по необходимости. Помощь была слишком призрачной, и он, выходя на берег, не держался за верёвку, как за спасительную нить, а нёс её в руках: пусть, мол, увидят и оценят свой поступок…

Так и сейчас Паршин чувствовал, что бойцы, с которыми ему пришлось в эти дни разговаривать, без восторга восприняли весть о высадке союзников на побережье Франции. Конечно, хорошо, что они выполнили наконец-то своё обещание. Но самые тяжёлые для нас этапы борьбы позади, кризис миновал. А как требовалась эта помощь в самом начале! Как необходим был второй фронт, когда наши войска в одиночестве вели тяжелейшие, изнурительнейшие бои под Сталинградом! Но тогда союзники медлили, тянули время, ссылаясь на свою якобы неподготовленность.

— Я так считаю, что они специально выжидали, — ещё вчера, когда зашёл об этом разговор, высказал Паршину сомнение наводчик орудия Алексей Николаев. — Что ни говорите, а моё убеждение твёрдое. Я выносил его в боях под Москвой, в жарких приволжских степях, а потом под Курском, когда ломали хребет фашисту. Мы надрывались, бились из последних сил, а они смотрели и выжидали: выстоим мы или нет? Мы одолеем немца или он — нас? Если мы одолеем, тогда можно и подсобить нам маленько, воспользоваться плодами победы. Не потому ли они сейчас поторопились, что мы фашиста за горло взяли? Увидели, что без них прикончим его и освободим Европу.

Подошёл заряжающий Никитин. Всегда угрюмый, молчаливый, слова из него не вытянешь, а тут сам вступил в разговор:

— У меня два брата под Сталинградом полегли. А отец ещё раньше под Смоленском голову сложил. Как время тогда бы ударить Гитлера с той стороны, по тылу зверя! А они, союзнички, так их раз-этак, всё посулами нас кормили, испытывали нас на прочность…

— Да ладно вам, ребята! — махнув рукой, попытался успокоить бойцов командир орудия Баскаков. — Высадились союзнички наконец-то, я так полагаю, и то радость. Могли бы и всю войну у себя, на Британских островах, проторчать. А сейчас, глядишь, легче нам будет врага добивать. Что ни говори, а всё же подмога. Так что давайте думать, братцы, как совместно врага побыстрее прикончить, потому что слабее бить его, чем до сих пор били, нам уже негоже. Перед союзниками надо показать себя в ещё более лучшем виде. Так я думаю.

— Оно, конечно, куда ни кинь, а до Берлина нам врага гнать придётся, — согласился Николаев. — С нашего фронта он вряд ли хоть одну дивизию снимет, а, глядишь, прибавит ещё.

— Понятно, не снимет, — подтвердил Никитин. — Нам его тут ломать и крошить придётся. Тянули мы почти всю войну одни — не будем рассчитывать на помощь и теперь.

Паршин, слушавший до сих пор молча, решил вмешаться в разговор:

— Что ж, думаю, товарищи, настроение у вас правильное. На Бога, сказывают, надейся, а сам не плошай. По данным разведки, танков у противника на нашем участке порядочно. Бить мы их научились. Но кое-что из опыта последних боев на вооружение взять необходимо. Действия в наступлении будем отрабатывать до автоматизма. Умение укрыть и замаскировать орудия тоже важно, чтоб ударить по противнику внезапно и неотразимо.

Паршин, как ему показалось, даже немного перебрал на одном из занятий, тренируя орудийные расчёты к предстоящим боям. То и дело раздавались его команды: «Орудие, к бою!», «Отставить!», «В укрытие!», «К бою!», «Огонь!». Даже неутомимый Баскаков, любивший и сам как следует погонять подчинённых, в конце концов не выдержал, Взмолился:

— Упарили вы нас, товарищ лейтенант. Невмоготу аж… Но лейтенант был неумолим.

Зато какой радостью сияли глаза артиллеристов, когда на показном учении, командующий армией похвалил их огневой взвод!

— Молодцы. Именно так надо действовать в бою. Дерзко, напористо, точно, — сказал он. — И, повернувшись к командиру дивизии, добавил: — На примере этого учения, используя оставшееся время, натренируйте как следует все подразделения.

Заместитель командира батареи по политической части старший лейтенант Клюев сказал в тот же день вечером, Паршину:

— Смотри, брат, не зазнавайся. А то такие вещи опасны. Особенно на фронте.

— Постараюсь, — успокоил его Николай.

Но предупреждение замполита опечалило его. Тем более что и командир батареи как-то косо посмотрел на взводного: дескать, хвалят почему-то его одного, будто в выучке артиллеристов нет заслуги других офицеров батареи. В этой мысли Николай утвердился, когда комбат, посылая именно его для координации плана взаимодействий со стрелковой ротой, сказал с лёгкой усмешкой:

— Иди поделись своим опытом. Передовик всё же… Может быть, за этими словами и не было недоброго умысла, но у Паршина сложилось впечатление, что он как-то выбился из общей колеи.

Командира роты старшего лейтенанта Кузовлева, молодого, но уже лысеющего крепыша, он застал за составлением донесения о только что проведённой разведке боем. Кузовлев находился явно не в духе и потому встретил лейтенанта без особого, как полагалось бы, уважения.

— Чёрт знает что, — сердито выговаривал он, глядя из-под белёсых бровей осоловевшими от бессонницы глазами на артиллериста, — воду в ступе толчём! При этом людей теряем. Вот полюбуйся, — перейдя сразу на «ты», кивнул он в сторону.

У куста орешника лежали прикрытые шинелями два тела. Собственно, виднелись только торчащие из-под шинелей кирзовые сапоги. Но именно эти заляпанные грязью две пары сапог произвели на Паршина гнетущее впечатление. За годы, проведённые на фронте, он многое повидал и пережил. Случалось терять боевых товарищей, без которых не представлял себе жизни, видел искалеченных и убитых. Но сейчас, когда вокруг стояла райская тишина, а заходящие лучи ласкового солнца золотили верхушки деревьев и создавали обманчивое впечатление полной идиллии, смерть ему показалась явлением особенно противоестественным: он готов был вместе с командиром роты «на все корки» бранить невероятное стечение обстоятельств, приведшее к гибели этих молодых людей.

— Слушай, друг, — повернулся усталым, раньше времени постаревшим лицом командир роты, — ты уж прости Меня, но не вовремя ты явился со своими разговорами. Между прочим, в их смерти ваш брат-артиллерист виноват. Не поддержали вовремя огнём, вот и накрыл нас немец безнаказанно.

Паршин хотел сказать, что его артиллеристы тут ни при чём, что их пушки предназначены совсем для другой цели, но, ещё раз взглянув на сморщившееся от нестерпимой душевной боли лицо старшего лейтенанта, прервал себя на полуслове.

— Мне ещё, — продолжал командир роты, — придётся писать на родину этих ребят, сообщить отцам и матерям об их гибели. А что я им напишу, не поступившись совестью? Пали смертью храбрых? Могли пасть. Но сейчас они зазря погибли из-за нашей несогласованности. Кто-то понадеялся на «авось», кто-то вообще схалтурил. И ещё двух жизней не стало. Разве это порядок? Да и задачу не выполнили: накрыл нас противник раньше времени и не подпустил даже к первой траншее. Не знаем мы, что у немцев за окопами делается, какие у них там силы, какая техника и вообще…

Паршину жаль было терять зря время, не хотелось по возвращении докладывать командиру батареи, что прогулялся напрасно. И поэтому он, обращаясь к командиру роты, миролюбиво попросил:

— Может, мне всё же сходить во взвод, поговорить с людьми? Воевать-то придётся вместе, а оно сподручнее, когда лучше понимаешь друг друга. По опыту знаю. Да и вы об этом же говорите…

— Верная мысль, — согласился Кузовлев. — Вот командир первого взвода. С него и начните.

Стоявший неподалёку лейтенант, услышав, что назвали его взвод, обернулся, подошёл поближе и представился:

— Лейтенант Вершков.

— Сходи с артиллеристом, Вершков, в подразделения, — повторил комроты. — Сам хорошенько познакомься с пушкарём и людей познакомь. В бою всё это пригодится.

Лощинкой офицеры спустились к берёзовой роще, и на её опушке Паршин заметил пехотинцев, заканчивающих рыть ходы сообщения. Это были те самые бойцы, которые участвовали в неудавшейся разведке, и Паршин подумал, что, пожалуй, с ними настоящего разговора о взаимодействии не получится. Будут угрюмы и неразговорчивы, как и их ротный командир. Лейтенант Вершков словно угадал эти опасения.

— Я своим не даю размагничиваться, — сказал он. — Заставил вот улучшать позицию. Чтоб не оставалось у них времени для уныния.

Расторопный старший сержант, командовавший бойцами, завидев приближающихся офицеров, объявил перекур. Бойцы уселись на свежую, мягкую землю. Старший сержант поспешил навстречу командиру взвода с докладом. Но Вершков жестом остановил его:

— Вольно, Вяткин. Пусть люди отдыхают. Я с артиллеристом пришёл. Хочет он с нами и с обстановкой на нашем участке познакомиться. В бою его пушкари будут поддерживать нас.

Пехотинцы одобрительно зашумели. Круг раздвинулся, освобождая место для лейтенантов. Вершков сначала представил Паршину командиров отделений, а затем и стрелков, назвав каждого по имени и отчеству. По дороге во взвод они успели кое-что рассказать друг другу о себе. Паршин узнал, что Вершкова зовут Василием, родом он из Оренбуржья. «Почти что земляки», — отметил про себя Николай. А теперь вот оказалось, что комвзвода многое может сказать о своих бойцах: откуда каждый родом и какая у кого семья, родители ли остались одни на родине или есть жена, дети, а у кого просто ещё невеста.

«А смогу ли я вот так доложить о каждом расчёте? — подумал Паршин. — Пожалуй, нет, не смогу. Надо мне в этом деле подтянуться».

Вершков между тем спрашивал у бойцов:

— Как вы тут, в обороне, как говорится, не замшели? Грусть-тоска вас не грызёт?

Ответил ему пожилой боец с загрубевшим на степных ветрах морщинистым лицом:

— Да нет, товарищ лейтенант, работки хватает. Есть чем заняться. Укрепляем вот позиции. А когда выдаётся минутка повольготней, опять же, байки рассказываем. Есть у нас мастера по этой части.

— А не помешали мы вам с лейтенантом? Если что, вы не стесняйтесь. Мы с товарищем артиллеристом тоже послушаем. И нам развлечение не мешает.

Стрелки задвигались, зашевелились, подталкивая вперёд одного, тоже уже в годах, солдата с длинными украинскими усами, спускавшимися по уголкам рта к подбородку.

— Давай, Степан Микуленко, начинай, чего уж там. Лейтенант разрешает. Да и нам охота послушать, чем дело-то кончилось.

Красноармеец покрутил усы, заломил повыше пилотку на голове, усмехнулся:

— Да я что, я завсегда готов.

Он расстегнул карман гимнастёрки, достал оттуда изрядно поистёршуюся бумажку.

— Вот скажу я вам, братцы, что мне жинка Катерина из дому прописала.

— Давай, давай, не тяни кота за хвост. Красноармеец развернул письмо:

— Слушайте, хлопцы, да на ус мотайте, какой, значит, наказ мне жинка даёт. «Если ты, горе моё, до Пасхи Гитлера-антихриста не одолеешь, то придётся нам ещё больше бедовать и мучиться…»

Степан вздохнул, посмотрел оценивающе на своих товарищей и, поняв, что они осознали всю серьёзность положения, продолжал читать:

— «Отчего я тебе про весну толкую? А оттого, что сеять надо. Весна, она не за горами, а я смотрю на пустой двор и горюю: что же мне, опять без мужика на поле спину гнуть? Нет, нету на это моего согласия! И потому мой тебе категорический сказ: кончай Гитлера-подлюгу и возвертайся до дому… Да смотри, когда будешь в этой самой хвашистской берлоге и возьмёшь самого главного хвашиста за бороду, чтобы он вернул нам всё, что у нас награбил. Иконы, картины и всё другое наше русское…»

Закончив чтение письма, Степан оглянулся вокруг, увидел, что никто из бойцов не падает со смеху, а только некоторые затаили улыбку на губах, и, удовлетворённый этим, сказал:

— Вот, братцы, какая стратегия предписана мне да, видать, и вам всем моей жинкой Катериной. Хоть стой, хоть падай, а задачу выполнять надо. Да ещё так быстро — к весне. А до Гитлера-то ещё дотянуться надо. Тут фашистский генерал Модель стоит со своими танками. Вот ведь как оно получается. Выходит, что зажат я с двух сторон. Спереди фашистские танки, а с тылу — жинка с ухватом. Что страшнее? Пожалуй, я лучше на врага пойду. Танки-то мы вроде научились бить, да и вот артиллеристы подсобят. А с разгневанной жинкой ещё ни одному мужику справиться не удавалось. Правду я говорю?

Теперь заулыбались, загалдели, перебивая друг друга, высказывая разноречивые суждения.

— А что, — сказал самый молодой из них, недавно прибывший во взвод Иван Непейвода. — Говорят, Гитлер слабеть стал. Может, и впрямь скоро за горло его возьмём?

— Насчёт Гитлера, — вступил в разговор пожилой солдат с изрезанным морщинами лицом, — у меня точные сведения есть. Из достоверных, как теперь сказывают, источников.

Все повернулись к нему:

— Что это ещё за источники, Кондрат? Опять какую-нибудь небылицу выдумаешь?

— Почему это небылицу? — обиделся Кондрат Булычев. — И что это у вас супротив меня всегда настрой такой. Я ж сказал, что из верного источника знаю, что Гитлеру хана скоро будет. Капут.

— Да что ты за пророк такой! Мы этого Гитлера бьём-бьём, а он всё не сдаётся, а тут вдруг — хана.

— Не пророк, — отвечал Кондрат, — а слух идёт, что цыганка так ему нагадала. Да дайте же я по порядку вам всё обскажу.

Бойцы подвинулись поближе, притихли.

— Дело, выходит, было так, — многозначительно подмигнув, начал Кондрат. — Изверился Гитлер в своих генералах. Что ни спланируют они — всё промах. Как говорится: двинули его генералы свои корпуса, да на камень нашла коса. Москву обещали до осени взять — не взяли. Хуже того: сами еле ноги унесли. Под Сталинградом — в котёл угодили и не вылезли. Под Курском «тиграми» да «пантерами» пугали, а пришлось не нам, а ихнему зверью уползать, поджавши хвост, восвояси. А тут ещё под Корсунью конфуз получился — обмишурились. Опять его доблестные войска в котёл угодили. Словом, хотел Гитлер Россию съесть, да пришлось в лужу сесть. Ну хоть ложись да помирай. А помирать-то, видать, неохота великому завоевателю. И призвал тогда Гитлер цыганку. Вот она ему и нагадала — капут!

Тут Кондрат немного помолчал, удовлетворённо поглядывая на своих побратимов, а потом добавил:

— Вот почему, братцы мои, плохи дела у Гитлера, а как скоро он совсем сгинет, это от нас зависит. Таков мой сказ.

Бойцы зашумели, заговорили каждый своё:

— За нами дело не станет — только б приказ был.

— Уж мы постараемся, шуганём супостата.

— Пора кончать с ним и его генералами.

Старший сержант глянул на комвзвода: дескать, не пора ли приступить к работе? Вершков молча кивнул. Раздалась команда:

— Кончай перекур!

Бойцы быстро вооружились лопатами, и работа снова закипела.

— Мне думается, от этих баек, пожалуй, есть польза, — сказал, поднимаясь, Паршин.

— А как же! — подтвердил Вершков. — И душу бойцы отведут, посмеявшись над Гитлером, и уверенность в победу обретут.

Оба лейтенанта спустились в траншею.

— Давайте свою карту, — сказал Вершков. — Я покажу выявленные нами огневые точки противника. Их надо уничтожить в первую очередь. А на обратном пути зайдите ещё раз к ротному. Он к этому времени уже отойдёт, успокоится и ещё вам кое-что подскажет. Всё-таки стоим мы здесь уже третий месяц. Каждую кочку знаем, каждый холмик и бугорок изучили.

11

С утра 13 июля 1944 года небо было затянуто плотными тучами, непрерывно лил дождь. Выдвижение батальона первого эшелона на исходные позиции для атаки происходило по раскисшим дорогам, при слабой видимости.

В широкой, неглубокой траншее, призванной сослужить добрую службу только один раз, чтоб накопиться в ней для предстоящей атаки, бойцы стояли плотной стеной, прижимаясь друг к другу. Эта близость олицетворяла силу и монолитность фронтового братства.

Стрелковая рота старшего лейтенанта Кузовлева заняла, в траншее небольшой участок. Взводы располагались группами — отделение к отделению. Если подать команду на одном конце роты, то её услышат на другом. Старший лейтенант собрал командиров взводов в небольшом отсеке позади траншеи.

— Хочу ещё раз напомнить, — напутствовал он, — в атаку подниматься дружно. Отставаний не допускать. Сигналы не перепутайте. Зелёная ракета указывает направление в сторону неподавленной огневой точки противника. Это для артиллеристов. Не сработает — уничтожайте своими средствами, присылайте связного ко мне. Особое внимание танкам противника. Красная ракета — танковая опасность — целеуказание пушкарям. Они помогут. Но и сами всеми силами давите пулемётные точки, мешающие продвижению, старайтесь вывести из строя танки, миномёты, орудия…

Стрелки часов еле передвигались. Ждали сигнала атаки. А его всё не было. Многие знали, что вчера действовали наши разведывательные группы, встретившие яростное сопротивление противника. Сегодня с утра передовые отряды дивизий при поддержке артиллерии атаковали противника и овладели траншеями первой линии обороны. Дальнейшее продвижение замедлилось. Враг резко усилил артиллерийский и миномётный огонь.

— Чего же ждём? — обратился к соседу нетерпеливый Иван Непейвода.

— Командирам видней, — отозвался опытный в этих делах Степан Микуленко. — Я своим разумением так считаю, — Степан выразительно посмотрел на небо, — всему помеха эта хмара, что нависла над нами с самого утра. Это ж ясно. Артиллеристам ничего не видно, а лётчики и вовсе с аэродрома подняться не могут. А нам с тобой без артиллерии и авиации одним одолеть врага ой как трудно будет. Так что сиди и помалкивай.

Прислушивавшийся к их разговору Кондрат Булычев примирительно добавил:

— Наше дело солдатское. Скажут командиры: в атаку — пойдём потрошить врага. Не скажут — посидим, покурим. Силы надо беречь — впереди длинная и ухабистая дорога. — Кондрат пристально посмотрел на небо, забеспокоился: — Вот только махорка, боюсь, отсыреет…

Он полез в карман брюк, достал кисет да листок газеты. Не спеша свернул цигарку, прикурил и с наслаждением затянулся.

— Почему так приятно закурить перед боем, — заговорил он, пуская кольца табачного дыма. — Право, нет ничего лучше, чем затянуться дымком в ожидании сигнала к атаке. Когда-то ещё доведётся покурить? Может, на первом же броске тебя и убьют. А если ранят, то тоже неизвестно ещё, сможешь ли ты руками действовать. Хорошо, если санитарка из сочувствующих попадётся, тогда ещё смилостивится, свернёт «козью ножку». А то до самого медсанбата будешь терпеть…

— Ну зачем так мрачно думать перед боем? — возразил кто-то.

— А уж как есть, — ответил Кондрат. — На войне ведь, а не блинах у тёщи.

— Завидую вам, ребята, которые курят, — вступил в разговор стоявший позади боец Захаркин, маленький, щупленький — природа обделила его ростом, силой, внешним видом.

Булычев повернулся к нему всей своей могучей фигурой.

— Ну и ты закури, милок, — искренне желая помочь бойцу, сказал он. — Махры ежели нет, так я тебе одолжу, дело это поправимое. А без курева, конечно, плохо, всяк это понимает.

— Но ведь курить вредно, — проговорил робко Захаркин.

— Знаю, — ответил Кондрат. — Но на войне без курева нельзя. Война — это особое обстоятельство: здесь надо не о здоровье думать, а о том, чтобы врага уничтожить. И тут мало одного оружия — нужен настрой. А цигарка успокаивает, особенно перед атакой. Как только война закончится, так бросим и курить. А пока без курева нельзя. Вот так-то.

К Захаркину потянулись кисеты. Расшитые заботливыми девичьими руками — красные и голубые, сиреневые и фиолетовые, с белыми и жёлтыми цветочками, с разными дарственными пожеланиями.

— Закури, Захаркин, закури. Глядишь, полегчает. Разве мыслимо в бой идти без курева?

Захаркин болезненно поморщился:

— Да нельзя мне, братцы.

— Чего там нельзя! Не больной ведь? Закуривай!

— Нельзя, вера не позволяет.

— Это какая ещё Вера? Что же ты не говорил нам ничего о ней? Где она?

— Религия есть такая, а не девушка.

— Да ты что, сектант, что ли, какой? — напрямик спросил Булычев.

— Не сектант, а последователь Иеговы, наследника Бога на земле, — поджав губы так, что казалось, вот-вот расплачется от обиды, ответил Захаркин. — Курить нам Богом запрещено.

— Ишь ты, — покачал головой Булычев. — А слыхал я, что ваша вера и воевать запрещает. Так, что ль? Верно это?

— Запрещает, — ответил Захаркин всё тем же страдальческим голосом. — Но когда я на фронт уходил, то родители сказали: против Гитлера иди воюй, потому как он сын сатаны.

— Благословили, выходит? — поинтересовался Булычев.

— Ага, — еле слышно подтвердил Захаркин и спросил: — Братцы, долго ль ещё ждать-то? Когда же сигнал подадут?

Кондрат только руками развёл от удивления:

— Да ты только родился, что ли? Всё своим чередом делается. Авиация ещё не пошла. Артиллеристы должны ещё пострелять как следует, передний край огнём обработать, а потом уж наш черёд настанет…

Захаркин этак бочком, бочком тихо отошёл в задние ряды. Булычев с удивлением смотрел на него, покачивая головой:

— Надо же, такая комплекция у человека! Прямо божий одуванчик, да и только.

— А что комплекция? — возразил Непейвода. — На войне не комплекция важна, а чтоб человек не трусил и стрелять умел. Вот.

— Не скажи! — ответил Булычев. — Комплекция тоже имеет значение, и порой решающее. — Он многозначительно улыбнулся и продолжал: — Вот скажу я вам, друзья, случай со мной какой был. Это с год назад тому. Я уже успел в госпитале отлежаться. Бои тогда шли жестокие. И ранило меня снова совсем некстати.

— Да разве бывает, чтобы кстати ранило? — усмехнулся Непейвода. — Рана, она завсегда ни к селу ни к городу. И в самом неприятном месте. Это уж точно. Со мной тоже так бывало…

Бойцы зашикали на него:

— Не мешай, Иван, дай человеку досказать.

— Так вот, — ничуть не смущаясь, продолжал Булычев, — ранило, значит, меня совсем ни к чему. В наступление мы идём, бьём врага и в хвост и в гриву, награды опять же бойцам за взятие городов и за форсирование рек маячили впереди, а мне, выходит, опять прямой путь в госпиталь.

Булычев на мгновение замолк, взглянул на небо, не проясняется ли, и, поняв, что до прояснения ещё далеко, спокойно продолжал:

— Нашла меня, пораненного, санитарка, кое-как взвалила на плащ-палатку и тащит. А я, сами видите, весу немалого. Девушка же попалась, на моё счастье, тоже здоровая. Я хоть и раненный в живот, но в сознании и беспокойство проявляю. Вижу, комплекция у неё для маскировки не очень подходящая. А точнее сказать, совсем невыгодная. Так вроде всё ничего, но больно, извиняюсь, казённая часть у неё над местностью возвышается. Тащит это она меня что есть силы, а местность вокруг, как назло, открытая и немцы по нас огонь ведут. Бачите, ситуация-то какая критическая получается? Я, понятно, беспокоюсь, не столько за себя — моя песенка, думаю, спета, — сколько за неё, и кричу ей: «Прижми своё мягкое место к земле! Плотнее прижми!» Она ничего не понимает, ещё быстрее устремляется вперёд. Я опять, выбирая культурное выражение, кричу: «Прижми пузо к земле!» Это я уж, значит, детали ей растолковывал, как сделать, чтобы не очень демаскировать себя. Не знаю, поняла она меня или нет, только резко остановилась, зло посмотрела на меня и довольно рассудительно говорит: «Раненый, перестаньте хулиганить. Не то я вас брошу, и добирайтесь как знаете…»

Я, пользуясь временной остановкой, спешу ей искренне растолковать ситуацию, говорю на полном серьёзе: «Голубушка, я же не о себе беспокоюсь. Потому как ползёшь ты так, будто нарочно врагу целеуказания подаёшь: мол, пуляйте в нас из всех видов оружия».

— А она что? — с нетерпением спросил Непейвода, когда Булычев вдруг замолк.

— А что? Женщина, она и есть женщина. Серьёзности положения не понимает. И моего беспокойства о ней не осознает. Подняла мой автомат и стала замахиваться: «Вот оглушу тебя, охальник этакий, прикладом, сразу замолчишь!»

— Ну и что? Чем же кончилось-то? Бросила она тебя или нет? — снова спросил, навострив слух, Непейвода.

— Ну зачем же бросила? Раз я тут, среди вас, значит, не бросила, дотащила. После моих просьб она резко повернулась и до ближайшего перелеска меня тащила вьюном. Лучше, чем мы ползаем по-пластунски. Даже не передохнула. Бока мои все бугорки на той поляне пересчитали. Я даже на какое-то время сознания лишился.

— А немцы что? Так и не попали?

— Попали, но только не в неё, а в мой… зад. Она уже к леску подползала, как я очнулся, почувствовав, что-то врезалось мне в самое мягкое место. По ягодице тёплая кровь потекла. Задёргался я и, кажется, даже завопил. А она, не останавливаясь, продолжала меня тащить. До леска дотянула и в первую же воронку скатилась вместе со мной. Разрезала штаны ножом, обработала рану, перевязала ещё раз и примирительно говорит: «Сам виноват. Чего зубоскалить вздумал? Вот и задержал меня. Без этого я бы быстрее до леска доползла и надёжно тебя укрыла. Не достал бы тогда тебя немец. А теперь вот терпи: ещё одну дырку вражина продырявил. Это для тебя наукой будет…»

Передохнула и потащила меня дальше. Я уж на её комплекцию не обращал больше внимания. И не смотрел даже, чтоб не расстраиваться. Тут вскорости санитары подоспели и увезли меня в санбат. А потом, после сложной операции, снова в госпиталь.

Кондрат замолчал, видно, вспоминая это своё неприятное второе ранение.

— Вот, братцы, а вы говорите, что комплекция человека не имеет значения на войне. Оказывается — имеет. Узнал я потом имя той санитарки, нашёл её адрес. С той поры вот уже год, как переписываемся. Хороший человек она, скажу я вам. — Булычев посмотрел на небо: — Глядите-ка, друзья, почти развиднелось. Облака уходят…

Эти слова его потонули в грохоте сотен орудий. Над полем боя появились наши самолёты.

— Началось! — торопливо закручивая новую цигарку, радостно крикнул Булычев. Сделав глубокую затяжку, он крепко сжал автомат в своих могучих руках и поставил правую ногу на заранее подготовленную земляную ступеньку, чтобы легче выскочить из окопа и устремиться вперёд.

С какой бы тщательностью ни готовилось наступление, как бы ни бились в штабах над выявлением точной группировки противника, нанося на карту каждую с трудом обнаруженную огневую точку, начало боев всегда сулит немало неожиданностей и противник всякий раз преподносит наступающим разные сюрпризы. В штабе 1-го Украинского фронта ждали этих сюрпризов, надеялись на скорое прояснение обстановки, когда враг раскроет наконец свои карты и введёт в бой скрытые резервы. Тогда можно будет предпринять правильные ответные действия, пустить в дело или попридержать на будущее резервные части. Неясность же обстановки всегда тревожит, заставляет вновь и вновь прикидывать варианты боевых действий. В таком вот взволнованном состоянии находился и маршал Конев после того, как по его приказу соединения 38-й и 60-й армий начали движение вперёд. Внешне, правда, Иван Степанович соблюдал спокойствие. Его глаза по-прежнему внимательно смотрели на вошедшего к нему начальника штаба генерала Соколовского, когда тот сообщил об успешном продвижении наших атакующих подразделений. Но подобные сообщения мало интересовали Конева, хотя они и были приятными, успокаивающими. Он ждал сведений о действиях противника, о его контрмерах. Но об этом штаб пока не имел никаких данных. И это беспокоило командующего фронтом.

Конев считал начальный период в наступательной операции самым тяжёлым. Не имея сведений о противнике, его намерениях, он вынужден и сам бездействовать, ждать, терять время, столь необходимое для выдвижения резервных частей, для введения в бой дополнительных сил авиации, артиллерии и танков, для определения главной оси движения основной массы войск.

Только через некоторое время от генерала Москаленко из 38-й армии поступило первое тревожное сообщение: «Противник крупными силами яростно атакует. Ввёл в бой танки. На некоторых участках из-за упорного сопротивления гитлеровцев наше наступление замедлилось…»

Конев пододвинул к себе карту и приказал:

— Свяжите меня с Москаленко. Хочу точно знать, что там у него происходит. Откуда у противника появились на этом участке крупные силы танков? Если всё так, как сообщают, то положение сложное. Но если командарм преувеличивает силы врага и топчется на месте, ещё опаснее.

Генерал Москаленко несколько прояснил суть своего донесения: наступающие полки его армии были внезапно контратакованы частями первой немецкой танковой дивизии. Пленные сообщили, что дивизия эта почти неделю пряталась в лесах в районе Зборова.

— Вы что же, проглядели эти танки? — выговаривал Конев. — Начали наступление, не проведя достаточной разведки. Как можно не заметить танковую дивизию?

Москаленко молча выслушивал справедливые упрёки. Знал, нужно время, чтобы Иван Степанович отошёл и верно оценил ситуацию. Всё же не утерпел и как можно спокойнее ответил:

— Вы же запретили нам вести разведку, товарищ маршал. Я довольствовался только сведениями, добытыми моими предшественниками да разведданными штаба фронта.

— Это не оправдание. Вы стоите во главе армии и обязаны отвечать за всё, что происходит на вашем участке. К вам срочно вылетает Соколовский… А сейчас доложите, какое решение вы приняли.

В дополнение к тому, что предпринял командарм, Конев нацелил против контратакующего противника авиационные полки 2-й воздушной армии генерала Красовского. Туда же направил из резерва фронта две артиллерийские бригады. Задача всем была поставлена одна — остановить неожиданно появившиеся немецкие танки.

…Рота старшего лейтенанта Кузовлева по сигналу дружно покинула траншеи и устремилась в атаку. Следя за тем, как быстро продвигаются бойцы вперёд, старший лейтенант надеялся, что так же успешно пойдёт дело и дальше. Артиллеристы вроде хорошо поработали: около полутора часов молотили позиции противника, но, к сожалению, подавить все огневые точки врага не смогли…

И если командующего фронтом волновали резервы противника и направление его контрударов, то ротного командира, как и каждого бойца, подстерегали опасные сюрпризы, вроде вот этого, тщательно замаскированного и потому вовремя не обнаруженного разведчиками и не подавленного артиллерией, дзота. Одна такая огневая точка с пулемётом может погубить хорошо подготовленную атаку стрелковой роты. Положит бойцов на землю, и кукуй, как любил выражаться Кузовлев. Пока заставишь замолчать врага, темп продвижения замедлится в лучшем случае, а то и потеряешь многих отважных людей на этом несчастном рубеже.

И, как бы в подтверждение командирских мыслей, взвилась условленная предупредительная ракета. Кузовлев увидел, как чётко обозначились сверкающие линии трассирующих пуль, направленные в самый центр наступающей цепи. Ожил вражеский пулемёт.

«Вот тебе и первый сюрприз», — подумал командир и сразу же оценил всю опасность этой огневой точки: заляжет центр — начнут оглядываться и фланги. Нервно передёрнув плечами, Кузовлев крикнул:

— Связь с командиром артбатареи!

Пока связист вызывал артиллеристов, с левого фланга донеслись размеренные пулемётные очереди. Значит, заработал ещё один пулемёт. Соответственно взвилась новая ракета. Час от часу нелегче. Значит, плохо поработали артиллеристы, если оставили «в живых» столько огневых точек противника на участке лишь одной роты. Кузовлев упрекал пушкарей и разведчиков, позабыв о том, что накануне со своим подразделением непосредственно участвовал в неудачной разведке и во многом сам виноват, что не все огневые точки противника были опознаны и уничтожены. Именно поэтому он особенно болезненно реагировал на появление на участке атаки своей роты стольких неприятных сюрпризов.

Нетерпеливо выхватив из рук связиста телефонную трубку, Кузовлев стал взывать к невидимому артиллеристу, обращаясь к нему как к последней надежде:

— Паршин! Слышишь, Паршин?! Видел ракеты? Два пулемёта появились перед фронтом роты. Подняться не дают — подави!

Бросив телефонную трубку на руки связисту, Кузовлев вызвал командира правофлангового взвода:

— Вершков! Слышь, Вершков! Не задерживайся. Вперёд! Занимай траншею — и дальше! А мы все за тобой.

Просвистел снаряд, и Кузовлев оглянулся: батарея, выкатившая пушки на пригорок, повела частый огонь. Вражеские пулемёты замолчали. Ротная цепь ожила и подалась вперёд. Кузовлев, повеселев, приказал сменить свой наблюдательный пункт.

— Кажется, дело пошло! — крикнул он связисту. Рядом разорвался вражеский снаряд…

Первым заметил немецкие танки во взводе лейтенанта Вершкова наблюдатель Иван Непейвода.

— Танки, товарищ лейтенант! — крикнул он. — Вон из леска выходят!

Вершков навёл бинокль и стал считать: «Три, четыре, пять… Да левее ещё пятёрка. Десять на одну роту! Многовато…»

Стреляя на ходу, танки устремились к только что оставленной пехотой позиции.

— В траншеи! — скомандовал Вершков. — Приготовить гранаты!

Только сейчас оценил он, насколько правильным был приказ командира роты поскорее занять вражеские окопы. Теперь они послужили хорошим укрытием для бойцов взвода.

Непейвода крепко сжимал в руках противотанковую гранату. Вершков подбадривал бойца:

— Ничего, Иван, в окопе нам танк не страшен. Одолеем…

В знак согласия боец чуть-чуть приподнял над собой гранату: он уже примеривался к броску. Рядом, пригнувшись, в тревожном ожидании замер с такой же «бронебойкой» Кондрат Булычев. Оба они выбрали для себя цель и теперь внимательно следили за приближением врага.

Вырвавшийся вперёд танк вертел пушкой и вёл непрерывный огонь. Снаряды пролетали над головами бойцов. «Мимо», — подумал про себя Вершков. Между тем первый танк приблизился настолько, что его уже можно достать гранатой.

— Давай! — крикнул лейтенант.

Непейвода размахнулся и бросил первую гранату. Она упала впереди танка, взорвалась, подняла кучу земли и пыли, но не причинила ему вреда. Булычев метнул свою, когда танк уже перевалил через окоп. Она упала на башню, брызнула осколками и оставила только вмятину на металле.

«Не повезло», — вздохнул Вершков. Связист уже подавал ему трубку, в которой слышался требовательный голос ротного, пришедшего в себя после взрыва вражеского снаряда:

— Танки пропустите! Отсекайте пехоту!

Кузовлев негодовал, потому что в какие-то считанные минуты его рота из наступающей превратилась в обороняющуюся и он вынужден требовать: «Ни шагу назад!»

…Лейтенант Николай Паршин окинул взглядом огневые позиции взвода: пушки хорошо замаскированы, не сразу противник отыщет их. А это уже несколько выигранных секунд, которые сейчас многое могут решить.

Вражеские танки, миновав занятые стрелками окопы, вдруг начали поворачивать вправо. Вот-вот они выскочат на поляну, хорошо просматриваемую с наблюдательного пункта.

— По танкам, — обычным для него твёрдым голосом подал Паршин команду, — бронебойным, заряжай! — Выждав какую-то долю секунды, он решительно махнул рукой: — Огонь!

Первый снаряд взорвался перед самым носом танка. Тот заметно покачнулся, но, когда дым рассеялся, Паршин увидел, что танк продолжает идти вперёд, угрожающе поводя длинным стволом пушки.

— Огонь!

Немецкие танкисты могли, конечно, заранее засечь наших артиллеристов, когда они ещё старались подавить обнаруженные пулемётные точки. Но Паршин поступил хитро: стрелял только одним орудием, поставленным в стороне от основной боевой позиции взвода. И сейчас, в бою, действовала только эта пушка. Паршин полагал, что именно на неё прежде всего нацелится противник. Это заставит его повернуть танки на правый фланг, чтобы смять, уничтожить мешавшее им орудие и расчистить путь. Расчёт Паршина оказался верным. Два танка сразу же повернули вправо и устремились на пушку старшего сержанта Баскакова. Гитлеровцы, стремясь приблизиться к выбранной жертве, заходили чуть-чуть правее. Но в результате такого манёвра немцы подставили под удар двух других орудий бока своих бронированных машин, и командир взвода, ждавший этого момента, не преминул им воспользоваться:

— Огонь!

Грянули сразу два выстрела, и Паршин отчётливо увидел, что из клуба дыма, пыли и грязи выполз лишь один танк. Второй остановился и задымил. Артиллеристы сделали ещё выстрел по двигающемуся танку, но тот успел нырнуть в кустарник, где стоял расчёт Баскакова. Николай от ужаса прикрыл глаза, сердце его сжалось от боли. Но предаваться отчаянию не было времени. Оставшиеся три танка, утюжившие до этого занятые ротой Кузовлева окопы, повернули в сторону артиллеристов.

— Огонь!

С первых выстрелов подбить ни один из танков не удалось. Два снаряда срикошетили, ударившись о лобовую броню, третий, судя по всему, прошёл мимо цели. Танки, приостановившись, выстрелили почти одновременно. Паршин вовремя пригнулся, уклонившись от просвистевших осколков. Поднявшись, он увидел, что оба орудия целы, но около одного не видно людей. Всмотревшись, он заметил в кустах сгорбленные фигуры.

— Тяжело ранен Белов! — раздался голос связиста.

«В самую трудную минуту, — подумал Паршин. — Сколько раз выручал он батарею! Лучший наводчик. Кем его заменишь?» Но расчёт уже докладывал — орудие к бою готово.

«Кто же встал у панорамы? Кажется, замковый Шатилов? Да, он…»

— Огонь!

И опять вражеские танки ускользнули от возмездия.

— Огонь!

Наконец-то ещё одна стальная громадина запылала! Теперь на батарею шли только два танка. Правда, был ещё третий, тот, что подмял орудие Баскакова. Его тоже нельзя сбрасывать со счетов. Того и гляди — зайдёт с тыла. Тогда совсем будет худо. Рассуждая так, Паршин машинально оглянулся назад, на зелёные поросли, прикрывавшие огневую позицию. Кусты вдруг шевельнулись, и сердце его снова дрогнуло: «Неужели танк?» Но из зарослей вышел сгорбленный, тяжело ступавший человек. Паршин не сразу узнал его:

— Нечаев?!

Да, это шёл сержант Нечаев. Вид у него был страшен. Перепачканное кровью лицо. Вся одежда в глине. Нагнувшись, он бережно положил на землю раненого Баскакова, которого вынес на спине.

— Больше никого не осталось, — вымолвил Нечаев. Лицо Паршина перекосилось от боли. Вышел из строя отличный расчёт. Погиб наводчик Белов. Погиб ещё кто-то… А бой только начинается.

— Раненого — в укрытие, сам — к панораме! — крикнул Паршин, обращаясь к сержанту Нечаеву.

Уложив раненого в укрытии, сержант бросился к орудию.

Танки теперь не решались идти на артиллеристов в лоб: орудия были поставлены так, что, какое бы из них немцы не избрали своей целью, они неизменно подставляли свои бока под прямые выстрелы. Это тоже заранее продумал Паршин.

Вот танки стали круто забирать влево, намереваясь обойти артиллеристов с тыла. Гитлеровцы, наверное, поняли замысел третьего своего танка, который петлял где-то в зарослях. Паршин прислушался, надеясь по шуму мотора и лязгу гусениц определить место его нахождения. Он вдруг услышал нарастающий гул, не предвещавший ничего хорошего, и, немедленно реагируя на него, подал команду:

— Приготовиться к отражению танков с тыла!

И в этот критический момент из зарослей на большой скорости выскочил наш батарейный тягач и, лихо развернувшись, резко затормозил. Из кузова выпрыгнули артиллеристы, сноровисто отцепили орудие и стали устанавливать его на огневую позицию. Рядом разворачивался второй тягач с таким же орудием. Паршин с радостью опустился на землю, обхватив руками гудевшую от чрезмерного напряжения и усталости голову: «Подмога подоспела… Ну, держись, фашист!»

Сверху, из-за облаков, тоже нарастал гул. И вот над полем боя пронеслись краснозвёздные штурмовики.

Наступление набирало темпы.

12

В штабе группы армий «Северная Украина» лихорадочно занимались поисками хоть каких-нибудь резервов, чтобы остановить русские армии, прогрызавшие созданную Немецкими войсками глубокоэшелонированную оборону. Недавно назначенный командующим группой генерал Й. Гарпе (вместо генерал-фельдмаршала Моделя) благодарил Бога за то, что удалось сохранить в неприкосновенности две танковые дивизии, которые он бросил теперь в бой. Судьба давала ему в руки ещё один шанс проявить себя, отличиться в битве с русскими, доказать свою преданность фюреру. Его радовало, что хотя под Равой-Русской советским армиям и удалось прорвать немецкую оборону, которая, по его мнению, на том направлении не была особенно сильной, но здесь, на дальних подступах к Львову, застопорилось продвижение советских войск. В то время как его северный сосед, командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Модель, отступает, сдавая один за другим захваченные ещё три года назад и уже обжитые города, он, Гарпе, не только устоит, но и победит наглого противника.

Его особенно радовало сообщение о том, что на правом фланге, куда он нацелил две резервные танковые дивизии, русские не только остановлены, но потеснены с занятых позиций. Генерал посчитал это первой ласточкой своего военного счастья, будущей нелёгкой победы. Гарпе вызвал начальника штаба группы и нетерпеливо спросил:

— Какие донесения с правого фланга? Не появились ли там русские танки? Этого я больше всего опасаюсь.

— По поступающим донесениям, у русских там очень мало танков. Это и обеспечило успех нашего контрудара.

Мало танков? — недоверчиво переспросил командующий. — Но по данным нашей разведки, у них там или где-то поблизости находятся две танковые армии.

— Да, это верно. Но, судя по всему, Конев бережёт эти армий для ввода в прорыв.

Гарпе поморщился: упоминание о Коневе, с именем которого связано недавнее крупное поражение немецких войск под Корсунь-Шевченковским, ему явно не понравилось.

— На этот раз его номер не пройдёт, — пробурчал он. — Никакого прорыва не будет.

— Но, мой генерал, несмотря на наши успехи на южном фланге, русские уже пробили коридор в нашей обороне. Правда, всего в два-три километра по фронту.

— Как это произошло?! — вскипел Гарпе. — Почему восьмая танковая дивизия не задержала врага?..

— Она понесла большие потери от штурмовой авиации русских ещё на марше, да и во время контратаки.

— Как вы это могли допустить?! И почему не доложили мне?..

— Донесение только что пришло. Я разбирался. Авиация накрыла дивизию на шоссе внезапно.

— Но я же приказал командиру дивизии двигаться лесными дорогами! Зачем он вылез на асфальт?

— Он рассчитывал выиграть время. Шоссе было свободно, а лесные дороги болотисты и местами просто непроходимы. К тому же низкая облачность исключала действия авиации. Но едва танкисты выскочили на шоссе, как вдруг прояснилось… Я от вашего имени уже сделал выговор командиру дивизии. И обещал ещё…

— Проворонили?!

— Но, мой генерал…

— Я говорю о командире дивизии. Его следовало бы отдать под суд. Дайте карту!

Морщась, словно от зубной боли, командующий группой стал рассматривать извилистую линию фронта. Он буквально впился глазами в узкий участок, где с таким трудом воздвигнутые укрепления будто раздвинулись, сломались, образуя в построенной войсками крепостной стене ничем не прикрытые ворота.

— Это же щель! — воскликнул, отрываясь от карты, Гарпе. — Неужели у нас не хватит сил закрыть её наглухо? Бросить туда оставшиеся резервы, нацелить авиацию. Смешать всё с землёй. Не оставить ничего живого…

— Вы только что распорядились отправить резервные части на север, где русские совершили прорыв на широком фронте и рвутся к Раве-Русской. Гарпе не хотел ничего слышать.

— К чёрту север! — кричал он. — Пусть тот, кто допустил там промах и позволил русским прорваться, выпутывается своими силами. Судьба группы армий «Северная Украина» решается здесь, на холмах восточнее Львова. А тем, кто сражается севернее, напомните слова только что полученного приказа фюрера: «Дивизии, которые в случае прорыва русских не предпримут немедленных контратак с целью ликвидации брешей и удержания своих позиций до последнего солдата, подвергают опасности многие другие части…» Поняли? До «последнего солдата»! Надеюсь, солдаты там есть ещё?

Гарпе в сердцах пододвинул к себе карту и, осмысливая обстановку, спросил:

— Что мы можем ещё немедленно бросить против русских? Выясните и доложите…

13

В штабе фронта корреспондент газеты «За честь Родины» майор Иван Барсунов чуть не сбил с ног члена Военного совета генерал-лейтенанта Крайнюкова, столкнувшись с ним в полумраке коридора сельской школы. Узнав военного журналиста, Константин Васильевич поинтересовался:

— Куда это вы так мчитесь? Вроде ничего сверхъестественного не стряслось. Всё идёт по плану.

— Извините, товарищ генерал. У меня тут идея одна. Думаю, вы мне как раз и поможете.

С журналистом Иваном Барсуновым Крайнюков был знаком давно. Они встречались ещё в армии Черняховского под Воронежем. Как член Военного совета той армии, Константин Васильевич и тогда знал неуёмную энергию Барсунова, представлявшего в армии фронтовую газету. Всюду ему хотелось поспеть первым. То он летит на боевом самолёте на бомбёжку вражеских позиций, то в танке участвует в атаке, а то вдруг уходит с разведчиками в тыл противника…

— Журналисту всё надо знать, — уверял Барсунов, когда кто-либо пытался умерить его пыл. — Он всюду должен побывать сам и всё лично увидеть и пережить. Иначе нельзя точно рассказать о боевых действиях. Читатель у нас чуткий и сразу поймёт, что газетчик находился далеко от тех событий, о которых пишет, и уже в чём-то не поверит ему. А это очень плохо. Этого допустить нельзя. Писать надо правду.

И фронтовой журналист, как правило, добивался своего, не стесняясь обращаться в критических случаях к самому главнокомандующему. Это порой причиняло немало хлопот члену Военного совета. Но Крайнюкову нравился этот симпатичный офицер, не жалевший себя ради того, чтобы вовремя добыть что-либо интересное о боевых делах, поведать о них в газете. И генерал частенько помогал журналисту, выручал его в трудную минуту.

— Что же всё-таки произошло? В чём требуется моя помощь? — спросил Крайнюков, как обычно, спокойным голосом.

— Понимаете, товарищ генерал, — заторопился Барсунов, — мне нужно сейчас, именно сейчас, для большей достоверности, чтобы в моей корреспонденции было сказано хотя бы несколько слов от имени командующего фронтом. Оценка обстановки, главная задача дня. Словом, квинтэссенция, понимаете?

— Понимать-то я понимаю, — ответил Крайнюков. — Но командующий очень занят. На фронте, вы знаете, сложная обстановка, предстоят важные решения.

— А я об этом и говорю, — настаивал корреспондент. — О том же и пекусь. Ведь они, эти решения, важны не только для командующего, но и для всех воинов, для всех войск, а значит, и для нашей фронтовой газеты.

— Не знаю, право, — засомневался Крайнюков. — Думаю, что на этот раз маршал просто выдворит вас, чтоб не мешали. Да и мне, признаться, попадёт за посредничество.

— Вы меня только сведите с ним, — умолял Барсунов. — Сделайте так, чтобы я попался ему на глаза. А там мы с ним договоримся.

— Ну коли так, пожалуй, сведу, — с улыбкой проговорил Крайнюков.

Конев, как и предполагал Крайнюков, не захотел говорить с корреспондентом, но тот уже вошёл в его землянку.

— Не до газетчиков мне сейчас, — с горячностью в голосе сказал он Барсунову. — Тут не знаешь, где найти силы, чтобы противодействовать атакам противника, а ты…

— Товарищ Маршал Советского Союза! — с какой-то даже радостью в голосе воскликнул корреспондент. — Так ведь и я о том же: как лучше использовать против врага силу газетного слова. Это ж вам будет такая действенная поддержка. Ваш резерв, можно сказать, в борьбе с контратакующими…

— Что-что? — Конев из-под насупленных бровей строго посмотрел на корреспондента. — Сила газетного слова, говоришь? Резерв? Да, да, конечно, — уже мягче сказал он. — Задавай свои вопросы. Только короче.

— Два слова, — заторопился Барсунов. — Что сейчас самое главное для бойца, товарищ маршал?

— Самое главное? — переспросил Конев и тут же ответил: — Борьба с танками. Надо сокрушить контратакующие немецкие силы, и тогда операция будет развиваться успешно. А в некоторых наших артиллерийских и стрелковых подразделениях, особенно там, где много молодых бойцов из пополнения, появляется танкобоязнь. У нас же достаточно всякой артиллерии, да и других чисто пехотных средств борьбы с танками: противотанковые ружья, гранаты, бутылки с горючей смесью. Надо их только умело использовать. И примеров такой борьбы с танками достаточно. Вот и напиши об этом доходчиво. Я бы сам мог назвать эти примеры, но у меня действительно нет для этого времени. Вот Константин Васильевич тебе в этом поможет.

— Да, конечно, — сказал Крайнюков.

— Всё! — словно отрубил Конев и повернулся к лежавшей на столе карте. — Действуй!

— Слушаюсь, товарищ маршал. Желаю успеха. Когда Барсунов проходил мимо Крайнюкова, тот тихо посоветовал ему:

— Факты возьмите у начальника политуправления генерала Шатилова из политдонесений или из оперативных сводок в штабе.

— Спасибо, — кивнул улыбающийся корреспондент. — Их и у меня в блокноте немало.

После того как корреспондент ушёл, Конев сказал Крайнюкову:

— Очень уж настырный этот майор.

— Хороший, между прочим, журналист, знающий своё дело. Очень расторопный и смелый, — ответил Крайнюков. — Об общем деле ведь печётся…

— Ну ладно, отвлёк он меня. Пока идёт Соколовский, давай подумаем, какие силы можно выставить ещё, чтобы остановить немецкие танки.

Оба склонились над картой.

Через некоторое время майор Барсунов снова встретился с Крайнюковым, выходившим от командующего фронтом.

— Товарищ генерал! — устремился он к нему.

— Что такое? — недовольно отозвался Крайнюков.

— Выручите, пожалуйста, ещё раз. Материал готов. Хотелось бы успеть в очередной номер. Подбросьте на машине до телеграфа! Далеко до него добираться, а транспорта туда никакого нет.

Крайнюков и на этот раз помог корреспонденту. Он подозвал шагавшего сзади порученца, распорядился:

— Подвезите майора до узла связи и быстро возвращайтесь — поедем в войска.

Никто, кажется, так не любил танковые войска, как генерал Павел Семёнович Рыбалко. Перед самой войной он работал преподавателем в высшем военно-учебном заведении. На фронт прибыл в должности заместителя командующего объединением. Затем командовал 3-й танковой армией, которая с 1943 года стала гвардейской. Во главе этой армии генерал Рыбалко участвовал в боях на Курской дуге, на Днепре и Правобережной Украине. И вот теперь его армия находится в резерве 1-го Украинского фронта, ждёт приказа маршала Конева о вступлении в бой по развитию Львовско-Сандомирской операции.

Иван Степанович хорошо знал Рыбалко, ценил его исключительное мужество. В боях он, как правило, руководил подчинёнными ему частями из открытого люка танка или из «Виллиса», на котором находилась радиостанция. Во всяком случае, Рыбалко всегда стремился видеть поле сражения своими глазами, чтобы при необходимости тут же оказать влияние на ход боевых действий. Он также считал незыблемым правилом располагать свой командный пункт как можно ближе к позициям противника. Только при этом условии генерал имел возможность правильно оценивать положение дел и принимать наиболее эффективные решения.

И ещё одна особенность отличала генерала Рыбалко: он всегда добивался того, чтобы танковые войска всё время действовали: пробивались вперёд, расчищая путь пехоте, заходили во фланги и прорывались в тылы неприятеля, сокрушая его оборону. Вынужденное ожидание того момента, когда наконец будет пробита на Львовском направлении оборона противника, чтобы в прорыв могли войти танки, утомляло и раздражало его. «Танки должны постоянно двигаться вперёд, — часто повторял он, излагая свою доктрину. — Иначе они теряют свои преимущества, своё предназначение, свою ударную силу».

Военную деятельность Павел Семёнович Рыбалко начинал с кавалерии. В те далёкие времена это был наиболее подвижный вид войск, широко используемый в Первую мировую и особенно в Гражданскую войны, в которых ему довелось участвовать рядовым бойцом.

После Гражданской войны он — командир эскадрона, командир и комиссар кавалерийского полка и бригады. Затем учёба в Военной академии имени М. В. Фрунзе. Жадно впитывал любознательный краском военные знания и сразу же обратил внимание на танки. У них скорость куда больше, чем у коня, а вместо сабли, достающей врага только на взмахе руки, — пулемёт и пушка. В сочетании со стальным мотором — это грозная сила! К тому же от пулемётного огня экипаж надёжно защищён броней. А ведь каким бедствием для конницы в Гражданскую войну были пулемёты! Сколько от их беспощадного огня полегло кавалеристов и боевых коней — не счесть!

В общевойсковой академии Рыбалко учился вместе с Коневым. Часто они встречались, обменивались мнениями, спорили о том, как лучше выполнить ту или иную учебно-боевую задачу. Но на одном сходились всегда — на любви к танкам и их особой роли в будущей войне. С тех пор Конев тоже был неравнодушен к танкам. После академии Иван Степанович командовал общевойсковыми соединениями, но приверженность к танковым войскам сохранил навсегда. Вот и сейчас держит наготове две танковые армии, держит как главную, решающую силу, способную сломить упорное сопротивление врага.

…Рыбалко невысокого роста, полный, но, несмотря на это, для передвижения по армии любил пользоваться боевой машиной. На танке он не выделялся среди членов экипажа и мог поспеть повсюду, не боясь застрять в непролазной грязи. Вот и сейчас с первой минуты наступления генерал поддерживал непрерывную связь не только с маршалом Коневым, но и с командующим 60-й армией генералом Курочкиным. Нетерпеливо ждал, когда же наметится прорыв и можно будет двинуть вперёд свои бригады и корпуса. Ждать пассивно — не в его характере. Он искал возможности и на первом этапе боев конкретными действиями помочь пехоте, чтобы создать лучшие условия для действия танковых соединений.

— В чём испытывает нужду пехота? — спрашивал он Курочкина.

— В танках, — отвечал тот. — Немцы контратакуют нас танками, а нам нечего им противопоставить.

— Я дам вам танки! — горячо отозвался Рыбалко.

И мог действительно дать: ведь за его спиной находилась в бездействии целая стальная армада. Но надо договориться с Коневым, который зорко стоял на страже своих фронтовых резервов и не допускал преждевременного использования их по частям. Отношения с маршалом у него были почти дружеские, но там, где дело касалось выполнения плана боевой операции, Конев проявлял твёрдость и не поддавался ни на какие уговоры. Только упорное сопротивление противника и явное топтание общевойсковых армий Курочкина и Москаленко на месте заставили командующего уступить настоятельным просьбам Рыбалко.

Переговорив с Коневым, Павел Семёнович вернулся на наблюдательный пункт командарма Курочкина. Загадочно улыбнувшись, он поспешил успокоить его:

— Всё решено в нашу пользу. Ввожу в бой передовые отряды — пятьдесят шестую танковую и шестьдесят девятую механизированную бригады. Где лучше ударить?

Быстро согласовав с генералом Курочкиным время и место ввода танков в бой и вопросы взаимодействия, Рыбалко тут же по рации вызвал командира 56-й танковой бригады гвардии полковника Слюсаренко.

— Пришла ваша пора, Захар Карпович. Пойдёте передовым отрядом. Задача сложная: вместе со стрелковыми подразделениями вы должны прорвать оборону противника и к утру выйти на дорогу Сасов — Золочев. Подробный приказ штаб пришлёт с нарочным. А пока не теряйте времени, двигайте.

— Есть не терять времени. Разрешите отдать распоряжение?

— Отдавайте. Да смотрите, не забывайте о крышках.

— Не забудем, товарищ командующий. Слюсаренко улыбнулся, в темноте блеснули его белые зубы. Он вспомнил свою первую встречу с генералом Рыбалко. Слюсаренко, только что назначенный командиром танковой бригады, разыскал командный пункт командарма в небольшом украинском селе. Неприметная старая хата под соломенной крышей ничем не выделялась среди других. Рыбалко посмотрел на вошедшего строгими, внимательными глазами и пригласил сесть. Генерал внимательно расспрашивал новичка: когда и где тот воевал, какими подразделениями командовал, в чём особенно нуждается. Узнав, что Слюсаренко достаточно понюхал пороху, получил контузию, сказал:

— Это хорошо, что вы прошли боевую школу. Надеюсь, представляете особенности современного боя. А то у нас кое-кто по старинке воюет. Сколько ни толкуй им, что надо смело идти как можно дольше с открытыми люками, а они, сев в машину, сразу же захлопывают их и таким образом лишают себя обзора: через узкую щель много ли увидишь? А когда люк открыт, то обозреваешь всю округу и быстро можно принять нужное решение. Конечно, требуются бдительность и постоянное наблюдение за противником, чтобы не поджёг он твой танк или не подстрелил тебя самого.

Рассказав о бригаде, её традициях, о ближайших задачах, Рыбалко, прощаясь, напомнил:

— Так не забудьте о крышках, товарищ командир бригады. Воевать надо с открытыми люками.

И вот теперь, поставив бригаде задачу пробиться на Золочев, чтобы выйти на тылы немецко-фашистских войск, Рыбалко вновь напомнил о «люках-крышках», как он иногда говорил. Важно, считал командарм, чтобы танкисты всегда хорошо видели противника. Это прибавит им бдительности и уверенности в бою.

Главное же, что заботило сейчас Павла Семёновича, — это бездействие остальных его танкистов. Он чувствовал, что пора вступать в дело всей армии, но Конев медлил и держал большую броневую силу в резерве. В этом состояла главная стратегия командующего фронтом.

14

Трудно сказать, дошли ли до вездесущего корреспондента слухи (перед каждым боем их вокруг витает великое множество) или просто сработала интуиция газетчика, за версту чувствующего, где назревают главные события, только в ту же ночь он примчался в танковую бригаду гвардии полковника Слюсаренко. Они были почти незнакомы, поскольку до этого майор Барсунов в бригаде появлялся всего раз или два, да и то больше контактировал с начальником политотдела Болдаревым. Это, однако, не помешало корреспонденту запросто обратиться к командиру бригады:

— Товарищ гвардии полковник, я не опоздал? Говорят, вы вступаете сегодняшней ночью в дело? Я с радостью узнал об этом и примчался к вам. Ведь из газетчиков поблизости нет никого. Я буду первым, кто вместе с вами войдёт в прорыв и напечатает об этом в газете. Вы обязательно должны взять меня с собой. Обязательно. Другого решения не вижу.

Всё время, пока Барсунов высказывал свою просьбу, Слюсаренко, которому газетчик не давал возможности вставить в ответ хотя бы слово, удивлённо, с недоумением взирал на невесть откуда взявшегося майора с его поразительными просьбами-требованиями.

— Но куда же я вас посажу? — произнёс наконец комбриг, когда красноречие газетчика иссякло. — В танке едва помещается экипаж. А ведь ещё боеприпасы надо взять, сухой паек и прочие запасы. Перед походом каждый старается прихватить всего этого побольше: в бою всякое может случиться. Мест совершенно нет. — Слюсаренко развёл для убедительности руками. — Разве только на броню…

— Вот-вот — на броню! — тотчас же подхватил корреспондент, считая дело решённым. — Очень хорошо! И обзор что надо, и к десантникам ближе: всегда можно потолковать, посоветоваться, оказать взаимную помощь. Веселее, да и воздуху больше. Спасибо, товарищ гвардии полковник! Большое спасибо! Так что я остаюсь с вами, и ни на шаг от вас. Распорядитесь поставить меня на все виды довольствия. Вот мой продаттестат…

Слюсаренко пожал плечами. Ему было совершенно не до газетчика, беспокоили дела поважнее. Но он не знал, как обращаться с военными корреспондентами, и явно проявлял осторожность: всё-таки представитель штаба фронта…

— Хорошо, — сказал он. — Уладьте все вопросы с начальником политотдела.

Он повернулся к начальнику штаба бригады, чтобы отдать наиболее важные распоряжения, а корреспондент, подхватив под руку подполковника Болдарева, по-дружески уже втолковывал ему:

— Надеюсь, вы будете держать меня в курсе всех событий. Недавно я разговаривал с командующим фронтом, маршалом Коневым, и он сказал мне, что борьба с танками противника приобретает первостепенное значение. Да я уже писал об этом в нашей фронтовой газете. Вы, наверное, читали? Скажите, с каким экипажем мне лучше держать связь, то есть броню какого танка осваивать? Я, знаете, люблю определённость. И потом — связь. Мне она будет нужна со штабом фронта. Вы мне, надеюсь, поможете? Иначе, без связи, я ничего не смогу передать в газету, а это значит, что моё пребывание здесь теряет смысл. Моя же цель — по горячим следам достойно показать в фронтовой газете мужество ваших танкистов, рядовых и командиров.

— Хорошо, хорошо, — обещал Болдарев, на которого тоже навалилась масса неотложных дел. — Всё устроим как нужно. Дело-то у нас общее, как я понимаю.

— Совершенно верно. Вот спасибо!

Начальник политотдела бригады повёл журналиста к танку, а через несколько минут майор уже толковал с бойцами-десантниками, торопливо записывая что-то в свой видавший виды блокнот. На его чистых страницах появлялись строки будущего репортажа. Барсунов часто свои очерки начинал с пейзажа, с описания природы. Так он поступил и на этот раз…

Побеседовав с членами экипажа и описав их прошедшие бои и подвиги, Барсунов отправил новый очерк в редакцию.

15

С утра иссиня-тёмные, полные влаги тучи наплывали с северо-востока, опускаясь иногда совсем низко, так что лохматые края их цеплялись за деревья и волочились над рощей, где укрылись бойцы взвода, готовясь к отражению новых контратак. Вершины деревьев разрывали тучи, и казалось, что именно тогда они, рассердившись, обрушивали на землю сплошные потоки воды. Эти потоки стояли подчас стеной, и уже в десяти-пятнадцати метрах ничего нельзя было разглядеть. Немцы, подкравшись в такую сумрачную мокреть, бросались в яростные контратаки. Взвод старшего сержанта Семена Шалова за день отбил пять вражеских вылазок. Но и сам не раз пользовался непогодой, чтобы с близкого расстояния снова атаковать противника, сбить его с занимаемых позиций.

Впереди в просветах облаков виднелись окраины села Гарбузово, которое упоминалось в объявленном накануне приказе. Но именно из этого села нещадно била вражеская батарея, сумевшая поджечь два танка из бригады полковника Слюсаренко, сопровождавших стрелков. Всё это произошло на виду у взвода, и старший сержант беспокоился, как бы потери танкистов не повлияли на настроение его бойцов, не снизили их наступательного порыва. Поэтому он, ставя отделениям новую задачу, сообщал, что сейчас пойдут в атаку укрывшиеся в лощинке два других наших танка и надо воспользоваться этим — ворваться в третью траншею противника и закрепиться в ней. Едва он сказал это, как за поворотом траншеи послышался голос командира роты:

— Шалов? Ты где?

— Здесь я, — отозвался старший сержант. — Сейчас, значит, пойдём вслед за танками.

Ротный стремительно приближался к позиции взвода.

— Время теряешь! — крикнул он на ходу. — Надо… Что именно надо, он досказать не успел. Сзади глухо разорвался снаряд. Сверху посыпалась сырая, вязкая земля, и им обоим пришлось тут же свалиться на дно траншеи.

— Э, чёрт! — выругался ротный, поднимаясь. — Нащупали, значит, нас.

— Они же свои траншеи знают хорошо, — ответил Шалов. — Вот и лупят.

Ротный досадливо махнул рукой и тут же отдал приказ:

— Двумя отделениями обходи врага справа. Пушки эти немецкие сейчас подавят «катюши». А ты на рожон не лезь, нащупывай места, где огня поменьше. И просачивайся вперёд. Только вперёд!

— Есть! — ответил Шалов и побежал на свой правый фланг.

Он заметил выползавшие из лощины два наших танка и хотел под их прикрытием повести взвод в атаку, но вдруг над Гарбузовом поднялись столбы огня и дыма.

«Верно сказал ротный, — подумал Шалов, — это „катюши“ громят врага».

Батарея противника в Гарбузове прекратила стрельбу, и Шалов, воспользовавшись этим, поднял взвод в атаку. Отделения пробежали метров сто и внезапно наткнулись на стену огня.

— Ложись! — крикнул Шалов. Этого приказа никто не услышал среди взрывов снарядов и мин, но бойцы и без команды залегли. Немецкий пулемётчик, укрывшись в траншее, остановил солдат как раз тогда, когда они выбежали на открытое место и теперь лежали как на ладони, видные врагу со всех сторон.

— Товарищ старший сержант! Товарищ старший… Шалов досадливо обернулся:

— Что тебе, Торохов?

— Разрешите подобраться к пулемёту. Иного ж выхода нет. Танки не видят его. Артиллерия — тоже. А я — быстро!

Шалов, увидев в руке сапёра гранаты, ответил:

— Давай — иди! Только себя береги…

Теперь вся надежда на самоотверженный бросок сапёра Торохова. Шалов подосадовал даже, что совсем мало знал бойца. Пришёл он недавно с маршевой ротой после излечения в госпитале. Выходило, что боец опытный и отважный, прошедший через огонь. Но у Шалова как-то в сутолоке подготовки к наступлению не хватило времени поговорить с новичком по душам, расспросить его о семье, о боях, в которых тому довелось участвовать, и о многом другом. Конечно, кое-что ему известно. Знал он, например, что Торохов жил под Воронежем, в небольшой степной деревушке, работал на тракторе, отличался трудолюбием, как и многие его земляки. Вспомнил ещё, что деревня его носила странное название — Студёное. Вот, собственно, и всё.

«Как же мало мы знаем о своих товарищах по боям, — подумал про себя Шалов. — Так быстро они сменяются: погибают, получают ранения или контузии. А ведь этот парень идёт сейчас на верную смерть ради того, чтобы спасти взвод, дать ему возможность идти дальше…»

Старший сержант, не отрываясь, напряжённо глядел на ложбинку, временно скрывшую смельчака, откуда он должен вот-вот появиться. Так и есть! Вот он, не поднимая головы, ужом прополз между двумя кустиками. Фашисты заметили его и перенесли огонь на него. Пули взрыли землю в метре от Торохова. Шалов воспользовался мгновением.

— Вперёд! — крикнул он.

Бойцы поднялись и бежали без остановки до тех пор, пока струя огня вновь не стеганула по цепи. Но Торохов успел за эти минуты укрыться в свежей воронке. Втиснувшись в сырую землю, он ждал удобного момента для нового броска.

Казалось, что в такой момент, когда кругом витает смерть, человек ни о чём другом, кроме собственной жизни, не может и думать. Но Торохов, лирик по складу характера, невольно подумал в эту минуту о многострадальной земле своей воронежской, с которой у него связано всё самое дорогое и светлое.

А в ушах стучала дробь пулемёта. Потом она смолкла. Торохов ждал этой паузы, затем собрал все силы, рванул вперёд и добежал до другой воронки. Привстав на колено, с силой метнул гранату. Пулемёт врага замолк.

— Вперёд! — снова раздалась команда.

Взвод поднялся и устремился к вражеским траншеям.

Торохов успел заметить, что у пулемёта возится кто-то уцелевший, видимо исправляя повреждение, и решил уничтожить опасную огневую точку врага: рывком достиг ячейки, где сидел пулемётчик, выпустил короткую очередь из автомата, а сам свалился в окоп…

Командир взвода бежал вместе с бойцами, но держал направление на только что подавленную огневую точку. Ему хотелось поскорее узнать, что же произошло с Тороховым, и он забирал вправо, успевая следить за продвижением цепи взвода. Бойцы уже ворвались во вражескую траншею и завязали рукопашный бой с оставшимися в живых гитлеровцами, когда Шалов достиг пулемётного гнезда. Он сразу же увидел лежавшего неподвижно на земле Торохова и склонился над ним. Боец глухо застонал. «Жив!» — обрадовался комвзвода, оглянулся и позвал санитара. Никто не отозвался. А секунды, отведённые Шалову, уходили. Его долг — без задержки руководить боем. Но и уйти от раненого, от того, кто спас взвод и обеспечил успех атаки, тоже не мог. Что же делать? Шалов метнул взгляд вправо, влево и тут увидел медсестру, заканчивавшую перевязку.

— Сестричка! — гортанно крикнул он. — Милая, помоги… Герой он… Настоящий герой! — Командир взвода нагнулся и поцеловал Торохова в горячую щёку: — Спасибо тебе, родной! Выздоравливай и возвращайся в роту…

В следующую минуту старший сержант был уже в траншее, отбитой у врага. Тут же прозвучала его команда:

— Закрепиться!

Задачу дня взвод выполнил.

К вечеру контратаки противника прекратились.

— Выдохся немец, — высказал предположение Кондрат Булычев.

Он присел в нише и, сдёрнув гимнастёрку, стал выжимать её. Вода струйками потекла вниз на носки сапог. Потом, надев гимнастёрку снова, Кондрат деловито заметил:

— На мне быстрее подсохнет.

Шалов с интересом посмотрел на бойца: его инициатива командиру взвода понравилась.

— А ведь это ты правильно придумал, — одобрил он действия Булычева и распорядился: — Всем отжать обмундирование. Неизвестно ещё, когда сможем просушиться.

Следуя примеру старшего сержанта, бойцы дружно выжимали гимнастёрки, брюки, пилотки, избавлялись от лишней воды. За этим занятием и застал их командир роты старший лейтенант Кузовлев.

— То, что вы приводите себя в порядок, одобряю. Потому как не могу обещать в скором времени ни сухого помещения, ни отдыха. А то, что вы, старший сержант Шалов, до сих пор не донесли об итогах боя, о своих и вражеских потерях, в этом усматриваю нарушение устава.

— Виноват, товарищ старший лейтенант. Сейчас, значит, исправлюсь. Бой ведь только кончился. Оглядеться не успели…

— Командир должен успевать делать всё, — наставительно, но дружелюбно заметил старший лейтенант. — На первый раз прощаю, но впредь буду взыскивать.

— Мигом всё, значит, опишу. Писать — не воевать, — заверил Шалов.

— Писать уже ничего не надо, — войдя в положение молодого командира взвода, снова доброжелательно сказал Кузовлев. — Доложите устно.

— Потери, считаю, для такого боя небольшие, — начал Шалов. — Двое убитых. Окороков и Писарев. Красноармеец Торохов ранен. Но если бы, значит, не он, то весь взвод положил бы вражеский пулемётчик. Торохов чуть ли не своим телом закрыл огневую точку.

Выслушав взводного, старший лейтенант распорядился:

— Торохова представьте к награде. Вижу, заслужил он. И на родину напишите, что ранен, совершил подвиг в бою. Сообщите родным о погибших. Всех достойно отметим за бой. Как настроение во взводе?

— Да вот бойцы говорят, что выдохся немец. Ротный нахмурился.

— Разговоры эти вредные, — возразил он. — Враг собирает новые силы, перегруппировку делает, чтобы ударить покрепче. Имейте в виду: он висит у нас на флангах. Точнее — у нашей дивизии. Соседи наши встретили упорное сопротивление и преодолеть его до конца не смогли. Отстали от нас, а мы вышли вперёд. — Кузовлев посмотрел из-под густых, нависших бровей на бойцов, внимательно его слушавших, и улыбнулся: — Ничего, ребята. Будет, конечно, фашист контратаковать, и сильно, но мы ж теперь тёртые калачи, выдержим. Отобьёмся и снова пойдём вперёд. Такая у нас задача. Другого пути нет.

Он снял с головы фуражку, вытер её изнутри платочком, почесал в затылке, будто вспоминая что-то, затем заключил:

— Отдыха и обсушки, как уже докладывал, в ближайшее время не обещаю. За ночь роте предстоит сбить передние заслоны противника, улучшить своё положение и вплотную приблизиться ко второй полосе его обороны. Утром при поддержке артиллерии и танков вся наша дивизия пойдёт вперёд. Это приказ командующего фронтом маршала Конева.

16

Боевые донесения, поступавшие из 38-й и 60-й армий Львовского направления, были неутешительными. Иван Степанович который уже раз пристально вглядывался в карту, надеясь обнаружить соединения, уже завершившие глубокий прорыв обороны противника. А ведь именно на это, на одновременный взлом вражеских укреплённых позиций на обоих участках фронта, со всей определённостью рассчитывал он, планируя операцию. На Рава-Русском направлении положение другое: здесь соединения 3-й гвардейской и 13-й общевойсковых армий продвинулись на глубину пятнадцать-тридцать километров, отбив контратаки противника. В прорыв вошли соединения конно-механизированной группы генерала Богданова, а затем и бригады 1-й гвардейской танковой армии генерала Катукова.

Что же произошло на львовском участке фронта, где планировался главный успех? Командующие 38-й и 60-й армиями, как теперь явствует, недооценили силу глубокоэшелонированной обороны противника. Да, в этом просчёте есть доля их вины. А ещё что? Москаленко не выявил сосредоточения мощных танковых сил немцев. Во всяком случае, их контрудар явился для командующего армией неожиданным. Но когда маршал в резкой форме высказал Москаленко упрёки за этот промах, рассудительный Крайнюков вступился за командарма, считая, что тут, скорее, промашку допустил штаб фронта, его разведуправление, которое своими средствами не засекло своевременного прибытия двух танковых дивизий противника на фронт. Поостыв, Конев признал справедливыми замечания члена Военного совета и дал нагоняй уже своему штабу. Но положение на фронте создалось критическое, и одними укорами да разносами его не исправишь.

Массированными ударами с воздуха авиационными соединениями генерала Красовского удалось остановить контратакующую танковую группировку противника. В результате 38-я армия несколько улучшила своё положение. Но нет продвижения вперёд, а следовательно, и расширения прорыва не получилось. Наиболее успешно действовала одна из стрелковых дивизий 60-й армии. Конев взглянул ещё раз на тот участок карты, где отмечалось продвижение этой дивизии: она тоже с трудом преодолевала сильно укреплённую оборону врага, отбивала яростные контратаки, но всё же сумела существенно опередить своих соседей. Значит, всё дело в искусстве и решительности командира. Правда, дивизии помогала 69-я механизированная бригада полковника Головачёва, выделенная генералом Рыбалко. Гвардейцы развивали успех и закрепляли его. Умело действовало и другое соединение, направленное в помощь пехотинцам, — 56-я танковая бригада тоже из армии Рыбалко. Её командир полковник Слюсаренко, взаимодействуя с мотострелковой бригадой, не польстился на указанное шоссе, а повёл боевые машины через лес. И хотя танкисты изрядно помесили болотную грязь, но зато глубоко обошли противника, навязали ему бой в невыгодных для него условиях, прорвались через заслоны и теперь громили вражеские тылы где-то в районе Золочева.

— Молодцы Головачёв и Слюсаренко! — громко произнёс Конев, отрываясь от карты, и, кажется, впервые за этот день улыбнулся. — И Рыбалко тоже хорош. А? Верно определил, когда надо ввести в бой передовые отряды своей армии. Не побоялся рискнуть танками — и выиграл! Пробил коридорчик…

Конев прошёлся, по блиндажу и вновь остановился у карты.

— Коридорчик, — вслух повторил он. — Но очень уж он маленький. Вместо широкой полосы прорыва, как планировалось, мы пока имеем всего-навсего узенький проход в четыре-пять километров, — рассуждал командующий. — Что же делать? Вводить через эту брешь танковую армию? А что если противник потеснит наши войска, перережет этот аппендикс у самого основания и отрежет танкистов от тылов? Тогда тот же Рыбалко будет радировать, требовать, чтобы выручили его. И снова придётся пробивать дорогу или организовывать снабжение танкистов по воздуху. Обстановка ещё более усложнится, и потери лишние неизбежны. Всё это так. Но ведь две танковые армии пока не задействованы. Москаленко не обеспечил участок прорыва, на котором предполагалось ввести бронетанковые соединения генерала Лелюшенко. Выходит, для обеих армий остаётся один путь — идти через коридорчик, пробитый южнее Колтова, иначе операция может приостановиться на неопределённое время, а то и вовсе задохнуться.

Конев вспомнил вдруг те споры в Ставке, которые вызвал разработанный Военным советом фронта план наступательных действий. План в конце концов утвердили, но Сталин тогда, обращаясь к Коневу, строго сказал: «Выполняйте его. Под вашу ответственность…» Эта реплика тогда насторожила маршала. Он понял её как угрозу. И вот в ходе операции наступил действительно архикритический момент.

Так что же, вводить танковую армию по узкому коридору, простреливаемому с обеих сторон не только артиллерией и миномётами противника, но и пулемётным огнём, или воздержаться? Да, риск велик… Но разве искусство полководца состоит в повторении пройденного? Каждый раз обстановка складывается по-своему. Шаблонные решения противопоказаны на войне. Он решительным движением руки отодвинул от себя карту, встал и, желая проверить правильность своих выводов, пригласил к себе начальника штаба фронта.

— Василий Данилович, — спросил Конев, как только Соколовский вошёл, — какими силами мы располагаем, чтобы не дать противнику сомкнуть этот коридор? — И карандашом провёл по указанному месту прорыва: — Вот тут. С обеих сторон. Особенно у самого его основания — у Зборова и Колтова. Думаю именно здесь немецкое командование будет пытаться подрезать нас. Закрыть с таким трудом пробитую брешь и задушить начавшуюся операцию. Как думаешь?

— Да, это очевидно, — согласился Соколовский. — Противник, по данным разведки, лихорадочно сколачивает в этих местах ударные группы. А что мы можем противопоставить? — Соколовский задумался. — Прежде всего, конечно, авиацию. Лётчики генерала Полбина очень хорошо себя проявили в борьбе с танковой группировкой, атаковавшей подразделения тридцать восьмой армии из района Зборова.

— Лётчики — это понятно. А ещё?

— У нас имеется в резерве несколько артиллерийских и истребительно-противотанковых полков, две мотострелковые бригады, отдельный танковый полк…

— Хорошо. Распределите эти силы так, чтобы укрепить ими действующие армии на наиболее опасных направлениях. Подготовьте приказ. Кроме того, я решил ввести в бой по Колтовскому коридору третью гвардейскую танковую армию.

— Я такого же мнения, — согласился Соколовский. — Когда танкисты выйдут на оперативный простор, нам всем будет легче. Противник же, наоборот, окажется в безвыходном положении.

— Тогда не теряйте времени. Действуйте. Вслед за Рыбалко пойдут и танкисты Лелюшенко. Риск велик, но другого выхода из создавшегося положения не нахожу, — твердо распорядился Конев. — И, помолчав, добавил: — Генералу Рыбалко я предварительно сообщу своё решение. Пусть прогревает моторы — готовится к стремительному рывку.

Сказав это, маршал вошёл в операторскую, попросил:

— Соедините меня с Рыбалко.

Переговорив с командующим танковой армией и убедившись, что тот настроен по-боевому, Иван Степанович отдал распоряжение генералу Курочкину:

— Павел Алексеевич, я принял решение о вводе в прорыв армии Рыбалко. Вам надо во что бы то ни стало удержать горловину и обеспечить проход танкистов. Иначе задохнёмся и сорвём операцию. В ваше распоряжение дополнительно прибудут мотострелки и артиллеристы.

— Понял вас. Приму все возможные меры.

17

Все усилия противника закрыть пробитый советскими армиями коридор оказались тщетными. Контратаки выдвинутых из резервов танковых дивизий были отбиты, и немцы понесли большие потери. Со всех участков к командующему группой армий «Северная Украина» генерал-полковнику Гарпе неслись просьбы о помощи, о выделении дополнительных сил. Гарпе негодовал:

— Что я им пошлю?! У меня больше нет резервов, и обращаться за ними к фюреру бесполезно. Надо понимать общую ситуацию на фронте! Резервы нужны не только для отражения русского наступления под Минском, но и для противодействия американцам и англичанам, высадившимся в Нормандии. Я это понимаю. Почему же командующие армиями и корпусами не могут этого осознать? Пусть перегруппировывают наличные силы и контратакуют. Непрерывно контратакуют. Надо закрыть эту брешь, пока она не разрослась до катастрофических размеров…

Гарпе очень осторожно докладывал в ставку Гитлера о положении его участка фронта. И не сообщил о прорыве русских на Львовском направлении, считая, что он незначителен и его легко можно закрыть усилиями вверенных ему войск. Более значительный прорыв на Рава-Русском направлении уже нельзя было скрыть. Поэтому, чтобы как-то оправдать себя в глазах Гитлера, Гарпе докладывал: на правом фланге продвижение русских повсюду остановлено и их незначительный прорыв успешно ликвидируется.

Но одно дело — доклад в ставку и совсем другое — реальность. Едва командующий группой переговорил с Гитлером, как ему принесли донесение о появлении русских танков под Зборовом — в глубоком тылу немецких войск. Генерал-полковник Гарпе помрачнел, сосредоточенно уставив взгляд на то место карты, где ромбиками было обозначено продвижение советских танков.

— Как они там оказались? — недоумённо спрашивал он.

— Прошли по лесам и заболоченным участкам, сбивая наши заслоны.

Гарпе опять взглянул на карту:

— У нас же здесь проходят сильно укреплённая противотанковая оборона! Создано несколько опорных узлов!

— Они обошли их. Русские танки чертовски проходимы. Им не страшны ни пески, ни болотистые места. По раскисшей глине они идут ещё быстрее…

— Чёрт побери этих русских! — выругался генерал. — Наши танкисты не желают месить глину, хотя я приказывал идти лесами, а выскакивают на шоссе, где гибнут от русской авиации. Я имею в виду нашу восьмую дивизию. Русские же нарочно лезут в непролазную грязь, чтобы обойти наши узлы сопротивления.

Гарпе нервно бросил на стол карандаш и заходил по комнате.

— Чёрт знает что! — вновь чертыхнулся он, обращаясь к начальнику штаба. — Вы наметили, чем можно остановить и уничтожить непрошеные русские танки?

— План есть, — ответил начальник штаба, раскладывая принесённую карту. — Прежде всего бросаем на противника штурмовую авиацию. Одновременно ударами танковых дивизий с двух сторон пытаемся закрыть пробитый русскими коридор, чтобы отрезать соединения от баз снабжения и покончить с ними. — Начальник штаба поставил на карту в том месте, где обозначены находившиеся в тылу немцев советские танки, жирный крест.

— Хорошо, — смягчась, сказал Гарпе, будто и в самом деле чёрный крест уничтожил русских.

После уточнения некоторых деталей генерал утвердил план, предупредив:

— Не теряйте времени. Действуйте. Я заметил, что в последнее время русские всё чаще опережают нас. Ведь у них в запасе две танковые дивизии. Не забывайте об этом.

— Будем бить их по частям. Русские сами создают нам для этого выгодные условия. Лезут в петлю, — успокоил командующего начальник штаба.

Тот поморщился, но промолчал.

— Идите, выполняйте!

Вскоре Гарпе убедился, что его начальник штаба во многом оказался прав. Мощной танковой атакой удалось сбить выставленные советскими войсками заслоны и зажать в кольцо вырвавшиеся вперёд танки русских. Выслушав это сообщение, Гарпе впервые за много дней повеселел.

— Вы принесли мне добрую весть, — сказал он начальнику штаба. — Как бы её лучше подать фюреру? Может быть, подождать до полного уничтожения прорвавшихся танков?

Начальник штаба тоже хотел в полную меру использовать этот, по его мнению, успех для поднятия авторитета командования группы.

— У меня есть встречное предложение, — поспешно заговорил он. — Мы сообщим в Берлин об окружении русских танков, прорвавшихся на одном из участков фронта, и о том, что нашими энергичными действиями они уничтожаются. Таким образом, при удачном исходе операции у нас будет возможность повторно донести о поражении советских войск.

Губы Гарпе дрогнули в чуть заметной гримасе. Он прекрасно понимал замысел своего начальника штаба: тому тоже хотелось выглядеть перед фюрером прилично.

— Хорошо, — кисло проговорил генерал. — Составьте донесение в таком духе.

18

Гвардии полковник Слюсаренко понимал, что положение бригады с каждым часом ухудшается. Враг бросил против неё все наличные в этом районе силы — танки, противотанковые орудия, гранатомётчиков и подразделения автоматчиков. Контратаки следовали одна за другой. Труднее всего пришлось, пожалуй, батальону капитана Алексеева. Комбриг, только что побывавший в подразделениях, видел — бой выдался действительно тяжёлым. На батальон навалились свежие силы противника — немецкие «тигры» и «пантеры». Они подбили пять наших танков. В бою погиб командир батальона, тяжело ранен командир первой роты. Но батальон не дрогнул. Лично командуя оставшимися танковыми экипажами, Слюсаренко поддерживал связь со всеми подразделениями бригады. Он вызывал их по рации, предупреждал об опасности, направлял в нужное место для удара по врагу. Он видел, например, с каким мастерством и отвагой сражается экипаж младшего лейтенанта Алексея Гордиенко. Это был один из немногих танков, уцелевших в том бою от батальона капитана Алексеева. Прикрываясь складками местности, используя небольшие бугорки возле шоссе, экипаж «тридцатьчетвёрки» не давал врагу приблизиться, пушечным огнём сдерживал его натиск. Гордиенко с помощью механика-водителя умело маневрировал и вёл огонь, появляясь то в одном, то в другом месте.

— Молодец! — подбодрил его по рации Слюсаренко. Вскоре лейтенант Гордиенко доложил, что кончилось горючее. Он поставил машину в овраг, снял пулемёты, и экипаж занял на высотках круговую оборону.

— А пушка? — спросил Слюсаренко. — Почему молчит танковая пушка?

— Остался один снаряд, — ответил Гордиенко. — Используем его по самой близкой и самой опасной танковой цели, чтобы бить наверняка.

— Правильное решение. Держитесь и не подпускайте к себе никого. Приму все меры, чтобы выручить вас из беды.

С горючим действительно плохо. На запрос Слюсаренко начальник тыла бригады доложил, что подвоз прекратился. Несколько машин с боеприпасами и горючим перехвачены противником. Разведчики, высланные начальником штаба бригады, установили, что немцы захлопнули тот небольшой и узкий коридор, по которому прошла бригада. Бой теперь надо вести в окружении, строго экономя горючее и боеприпасы.

— Есть связь с Рыбалко? — поинтересовался Слюсаренко у начальника штаба бригады.

— Пока нет. Но непрерывно вызываем.

— Поторопите радистов. Очень нужны горючее и боеприпасы…

Отдав распоряжения об организации круговой обороны для всей бригады, Слюсаренко шагнул к своему танку. В этот момент его окликнули:

— Связь! Есть связь, товарищ гвардии полковник! Слышимость слабая. Но голос Рыбалко всё же можно разобрать:

— Слюсаренко? Куда же ты пропал? Мы тебя по всему свету ищем. Докладывай. Севернее Золочева? Прекрасно. Молодцы. Так, так…

Выслушав Слюсаренко, Рыбалко ничуть не смутился тем, что бригада попала в окружение. Танкистам к этому не привыкать: такая уж у них доля — зачастую сражаться в отрыве от основных войск.

— Противнику тоже несладко, — сказал он. — Вы же насели на его тылы. Он вертится как чёрт на горячей сковородке. Сможешь ты продержаться сутки без помощи? Сможешь? Прекрасно! А завтра я сам буду у тебя. Обязательно буду. Желаю успехов тебе и твоему составу бригады. До встречи! Передай мою просьбу всем танкистам. И просьбу Конева, с которым я только что разговаривал.

Слюсаренко понял, что по приказу командующего фронтом его родная гвардейская танковая армия наконец-то переходит в наступление. Это радовало и вдохновляло. Значит, подмога близка: Рыбалко всегда держит слово.

И тут как из-под земли появился корреспондент Барсунов, умоляя комбрига хотя бы несколько строк передать по рации в газету.

…Была середина ночи. Шли без света, на ощупь. Танк командующего упорно месил вязкую глинистую землю. Дорога петляла по лесному лабиринту, и ветки деревьев, мокрые от только что прошедшего дождя, больно хлестали по лицам бойцов, сидевших на броне десантом. Подразделения танковой армии Рыбалко, вытянувшись в нитку, медленно ползли вперёд, и нервы всех танкистов, от командующего до бойца, были напряжены до предела. Все знали, что успех зависит прежде всего от скорости продвижения, но именно скорости пока и нельзя было развить.

Командир 53-й танковой бригады гвардии полковник Архипов Василий Сергеевич, по грудь высунувшись из открытого люка, напряжённо всматривался в темноту леса.

— Ползём как черепахи, — с досадой произнёс он. — Ещё хорошо, что немцы нас не нащупали, а то бы пришлось худо.

Архипов хотел крикнуть механику-водителю, чтобы тот прибавил газу, но, взглянув вперёд, только рукой махнул: понял, что всякое поторапливание в таких условиях бесполезно. Танк качнуло, и он, резко затормозив, вовсе остановился.

— Что там? — осведомился Архипов.

Никто ему не ответил. Но и без ответа было ясно: впереди опять затор. Пока он рассосётся, придётся ждать. А как томительно сидеть сложа руки, когда каждую минуту обстановка может осложниться, противник сумеет подтянуть резервы и ударить в самом уязвимом месте. Скорее бы на оперативный простор. Душа комбрига, получившего звание Героя Советского Союза ещё за финскую кампанию, горела неуёмным желанием действовать быстро и решительно.

Заместитель командира 53-й гвардейской танковой бригады по политчасти подполковник Зарапин на марше обычно находил себе место на броне танка. Считал, что тут он поближе к людям, особенно к мотострелкам, тоже сидевшим, как правило, десантом на броне. Да и обзор здесь лучше. Всегда в курсе событий, а чуть где заминка — он уже на земле, вмешивается, принимает решения, помогает. На броню танка забрался он и перед началом движения через Колтовский коридор, сказав предварительно комбригу:

— Я, как всегда, наверху.

В бригаде он уже полтора года. Всех знает, и его все знают. Низенький, плотненький, внешне похожий на Рыбалко, он подвижен и неутомим. На марше командарм, любивший объезжать бригады, чтобы обо всём узнавать из первых рук и немедленно принимать необходимые решения, чаще всего из командования бригады натыкался на Зарапина, потому что он всегда на виду. Но и в местах сосредоточения, звоня в штаб бригады, командарм обычно выходил опять же на замполита и уже через него вызывал к себе комбрига гвардии полковника Архипова.

Вот и сейчас, закончив неотложные дела перед маршем, Зарапин подошёл к облюбованному им танку. У машины возился, осматривая её, механик-водитель сержант Гаврилов.

— Где командир? — спросил Александр Яковлевич.

— Уже на месте — в танке.

— Скажешь ему, что я с вами поеду. На броне. Комбриг знает.

Архипов на два года старше Зарапина. Замполит гордился комбригом, особенно ценил его за любовь к людям и танкам.

…Командиром Отдельной 53-й танковой бригады Архипов назначен в начале войны. Впоследствии бригада действовала на Юго-Западном, Брянском, Донском, Центральном и вот теперь на 1-м Украинском фронте в составе 3-й гвардейской танковой армии.

Архипов любил танки именно за то, что они могут действовать в любых условиях и для них практически невозможно создать непреодолимые препятствия на поле боя. 4 Конечно, танк подстерегают многие опасности. Для всех заманчиво подбить его: и для артиллериста, и для пехотинца, и для сапёра. Но если действовать умело и сноровисто, подбить танк непросто. Вот почему сейчас с таким упорством рвутся рыбалковцы через узенький Колтовский коридор на обширные поля Львовщины, чтобы потом ударить по тылам и флангам врага, а выйдя на оперативный простор, успешно завершить последнюю на территории СССР боевую операцию: именно такую задачу перед войсками фронта поставил маршал Конев.

…Танк лейтенанта Курбатова шёл одним из первых. Высунувшись из башни, командир посмотрел вперёд, вниз, по сторонам. Ничего не видно. Дождь стоит стеной. Слышно только урчание машин, тяжёлое, натужное. Из последних сил пробивают они дорогу в сплошном болотистом месиве. Торфяная почва сделалась студенистой, и в ней вязнут гусеницы — танк оседает, пока не нащупает почву потвёрже. Вдруг сбоку в темноте сверкнуло пламя. Немецкий снаряд пролетел над головой и разорвался неподалёку. Второй упал ещё ближе. Лейтенанта обдало густой жижей. Сплюнув с губ кисловатую грязь, он стал бить из танковой пушки по вспышкам. Попал или нет, но враг замолчал. Двинулись дальше. Глаза, привыкшие к темноте, стали различать силуэты следующих за ним машин, стволы деревьев.

Вдруг совсем рядом, невесть откуда появившись, забуксовал «Виллис». С него спрыгнул человек в плащ-палатке. Откинув капюшон назад, он крикнул:

— Где командир?! Архипов где? Лейтенант склонился пониже:

— Впереди. Я у него ведомый — следом иду. Человек в плащ-палатке крикнул своему водителю:

— Вытаскивай машину, танкисты помогут! А я вперёд пошёл! — И он шагнул в темноту.

Вскоре вновь послышался его волевой голос:

— Василий Сергеевич! Не узнаешь, что ли? Архипов тоже спрыгнул на землю, под ногами неприятно чавкнула грязь.

— Темно, товарищ командарм. Не разглядел. Только по голосу и признал.

— Что скажешь о противнике? Как он себя ведёт? — спросил генерал Рыбалко. — Это необходимо знать маршалу Коневу. Обязательно!

— В общем-то, сопротивление слабое. Редкие атаки мелкими группами танков и пехоты мы отбиваем. В темноте нас нелегко нащупать. Наугад бьёт. Мы же по возможности двигаемся молча и бьём по вспышкам.

— Это вас спасают подразделения тридцать восьмой и шестидесятой армий. Против них враг бросает танковые дивизии и корпуса, яростно контратакует, не считаясь с потерями. Очень хочется ему захлопнуть пробитый нами Колтовский коридорчик.

— Спасибо пехотинцам. Без них танкам не пройти бы здесь.

— Это хорошо, что ты правильно понимаешь роль пехоты. В этом — залог успеха. Но имей в виду: враг собирает южнее Колтова крупные силы танков. Может ударить. Тогда и тебе достанется. Будь осторожен. Непрерывно веди разведку.

Рыбалко шагнул в сторону, и нога его провалилась в вязкую жижу.

— Э, чёрт!

— Главное препятствие для нас, танкистов, — ужасная дорога, — посетовал Архипов.

— Вижу. Но всякую дорогу надо уметь преодолевать.

Подошёл «Виллис». Попрощавшись с Архиповым, Рыбалко сел, как всегда, на переднее сиденье, рядом с водителем, и сказал:

— Трогай. — Сказал как-то буднично, просто, как говорили раньше извозчикам, отправляясь в хорошо известный и не очень тяжёлый путь.

Опершись ладонью о скользкую гусеницу, Архипов снова забрался на танк. Через минуту он уже разговаривал по рации с командиром передового батальона:

— Что? Повтори. Отбил контратаку немецких танков? Сколько машин? Восемь-десять? Близко подошли?.. Ну да, боятся лезть в трясину. Это нам только на руку. Давай снова вперёд!

Лейтенант Курбатов не покидал своего поста в люке танка. Всё-таки противник рядом, и на душе неспокойно. Два-три километра танки могут проскочить запросто и ударить по растянувшимся узкой лентой нашим машинам. Прозеваешь — не скоро дело поправишь. Развернуться негде. Огонь по прорвавшимся вражеским танкам смогут вести только две-три ближайшие машины. И если противник перережет эту ниточку — надолго задержит всю армию, а может, и весь фронт. Генерал Рыбалко недаром же предупреждал быть настороже. Да и механику-водителю с верхотуры легче подсказать, какую выбрать дорогу, где поостеречься, а где поднажать. Глядишь, и выиграли ещё несколько минут, продвинулись вперёд на два-три километра. Это сейчас главное: хоть шаг, да вперёд.

Но вот в предрассветном сумраке показались силуэты каких-то зданий. «Не Золочев ли? — подумал лейтенант и вынул из планшета карту. — Скорее всего Золочев. Вот и шоссе».

Здесь танки не задержались. По обочинам валялось несколько сгоревших немецких грузовиков. «Наш передовой отряд поработал», — заключил Курбатов.

— Поднажми! — поторопил он механика-водителя.

Курбатов снова открыл планшет и посмотрел на карту: впереди лежал крупный узел шоссейных и железных дорог. Это — Красное.

Город проскочили с ходу. Если и были в нём небольшие подразделения противника, то они посчитали за лучшее уклониться от боя.

Потом танкисты углубились в лес и продолжали месить раскисшую землю, лишь изредка достигая приличных дорог, и то лишь для того, чтобы пересечь их и вновь скрыться в лесной чащобе, утюжить просеки и перелески, преодолевать болотистые места.

«Когда же кончится эта слякоть?» — задавал сам себе вопрос Курбатов, всматриваясь в даль. За густыми деревьями между тем уже светлело, лес постепенно расступался, и впереди открывалась широкая, ровная долина.

«Наконец-то», — вздохнул с облегчением лейтенант и передал экипажу:

— Смотрите, братцы, какой простор! Красота-то какая!

Танки выкатились из леса, и тут оказалось, что радоваться рано. Впереди узкой лентой петляла речка. Зыбкие торфяные подходы к ней обманывали ровной гладью. Но после прошедших обильных дождей берега сильно раскисли, и вся долина оказалась непроходимой.

— Вот так ситуация! — вслух произнёс Курбатов, разглядывая открывшуюся перед ним картину.

Он спрыгнул с танка и, с трудом переставляя вязнущие в земле ноги, пошёл к берегу.

Небольшой деревянный мост перекинут на другую сторону реки. Ни один из подошедших танков и не пытался пройти по нему. На лошадке запросто можно проехать, что, видимо, и сделали уже побывавшие здесь конники. Но даже автомашину пускать опасно. А танк и подавно. Стой и не суйся. Можно, конечно, поискать брод. Невелика речушка. Но берега зыбкие, заболоченные. И видать, кое-кто уже попытался полезть в воду. Вон правее в трясине застряли два танка. Около них суетились люди. Пытались взять машины на буксир, вызволить их из гнилого места.

На самом мосту усердно шла работа: видно, он подаёт надежду — другого-то выхода нет. И Курбатов подошёл поближе.

Работа здесь кипела дружная.

— Братцы, не задерживай, стели брёвна поперёк. Вот так. Теперь скрепляй скобами. Тащи новые брёвна. Да быстрее…

Расторопный старший сержант, командовавший сапёрами, подхватил железную скобу и ловко загнал её острые загнутые концы в дерево, прочно соединив два бревна. Другие продолжали делать настил.

— Брёвна, брёвна подтаскивайте, чтобы простою не было, — поторапливал сапёров сержант.

Подошёл уже знакомый Курбатову командир минно-инженерной роты.

— Лазаренко, — обратился он к старшему сержанту, — не прикидывал, скоб хватит или нет? Ведь надо ещё настил выложить по этой болотине.

Старший сержант поднял потное, разгорячённое лицо. Взгляд его скользнул по лощине.

— Не хватит, товарищ лейтенант. Тут и говорить не о чем. Совсем мало их у нас осталось.

Он подхватил очередную скобу и снова несколькими ударами топора вогнал её сначала в одно, а потом в другое бревно.

— Ещё и проволоку надо раздобыть, товарищ лейтенант, — добавил он. — И главное — укрепить опоры моста, чтобы выдержали нагрузку. — Лазаренко при этом взглянул на все подходившие и подходившие к реке танки: — Вон их сколько! Все дороги просят. Ждут нас…

К счастью, к переправе подошёл инженерно-сапёрный батальон, и дело закипело.

19

Получив от генерала Рыбалко донесение о том, что его армия миновала Золочев и правым флангом охватила бродскую группировку противника, соединившись в районе Деревлян с подразделениями конно-механизированной группы генерала Баранова, наступавшей на Рава-Русском направлении, маршал Конев устало поднял голову от бумаг и попросил принести ему свежую карту.

— Ну что ж, Василий Данилович, — с чувством облегчения сказал он, обращаясь к Соколовскому, — считаю, что наши предположения оправдались. Мы, конечно, рисковали, когда пустили танки по узкому коридору, пробитому в обороне противника. Но риск обоснованный. Я, признаться, десять раз всё взвесил и не сомневался в успехе. Так оно и вышло. Танки армии Рыбалко прошли, можно сказать, успешно. Влезли, словно нитка в игольное ушко. — Маршал улыбнулся, припоминая все тревоги, связанные и с принятием решения на ввод танков, и с заботами о том, чтобы успешно отбить противника, стремящегося срезать у самого основания образовавшийся узкий коридор.

Поскольку на фронте, занимаемом 38-й армией, не удалось пробить оборону противника на достаточную глубину, чтобы обеспечить ввод 4-й гвардейской танковой армии, как это первоначально планировалось, маршал Конев решил и танкистов генерала Лелюшенко направить по дороге, пройденной соединениями генерала Рыбалко.

…Танкисты Лелюшенко продвигались по несколько расширенному коридору, наступая на Городок, обходя Львов с юго-запада.

Конев взял из рук Соколовского карту, разложил её на столе.

— Посмотрим, Василий Данилович, что у нас получается, — произнёс он ровным, спокойным голосом.

Западнее Бродов красные стрелы плотно обжимали большую группировку войск противника.

— Сколько же здесь дивизий? — обводя карандашом круг по красным линиям, спросил Конев.

— Восемь, Иван Степанович, — ответил Соколовский. — Но главное, — добавил он, — ввод в прорыв крупных сил подвижных войск через узкий, простреливаемый противником коридор производился, пожалуй, впервые в практике нашей армии.

Но Иван Степанович разговор на эту тему и в таком тоне не поддержал. Операция только что началась, а цыплят-то по осени считают. Он вернулся к бродскому окружению.

— Восемь, — задумчиво повторил Иван Степанович. — И что показывают пленные? Не думают ли сдаваться эти дивизии?

— Командование окружённых нами войск пытается вырваться из котла. Большинство солдат тоже верит пока в такую возможность. Во всяком случае, дерутся они с отчаянностью обречённых.

Конев задумался. Потом посмотрел на стоящего рядом члена Военного совета генерала Крайнюкова и поставил перед ним задачу:

— Надо подготовить обращение к солдатам окружённых дивизий и ультиматум командованию немецких войск об условиях сдачи. Я думаю, напрасное кровопролитие с той и другой стороны в создавшихся условиях ни к чему.

Маршал ещё раз решительным движением обвёл карандашом район бродской группировки немецких войск.

— Кстати, Василий Данилович, сколько там тысяч солдат и офицеров?

— По данным разведуправления и по показаниям пленных, около пятидесяти тысяч.

— Тоже немало, — резюмировал Конев. — Попытаемся склонить их к сдаче в плен. Но одновременно срочно разработайте план расчленения и уничтожения этой группировки. Долго возиться с ней нам некогда. Танковые войска ушли вперёд. Надо их догонять, закреплять освобождённые районы. А без пехоты сделать это невозможно. Так что стрелковые полки нам очень нужны.

Иван Степанович помолчал, потом заговорил совсем о другом:

— Надо бы письмо домой написать. Дети растут. Знают, где их отец воюет. Ясно, что ждут весточки. А у меня всё времени нет. Всё думаю, сегодня-завтра напишу, а дела неотложные постоянно наваливаются, приходится снова откладывать. Обидятся ребята, когда подсчитают, сколько же отец им писем с войны прислал. Не поверят, что так уж занят был, что передохнуть некогда…

На следующий день среди множества срочных дел Конев позвонил Крайнюкову насчёт обращения к солдатам окружённой немецкой группировки и, выслушав его внимательно, подтвердил:

— Да, да, именно листовку. Разъяснить безвыходность их положения и гуманность советского командования. И ультиматум командованию окружённых войск.

Закончив разговор, маршал сел за стол и взялся за ручку. Положил перед собой чистый лист бумаги, но вывести нанём успел лишь первые три слова: «Здравствуйте, дорогие мои…»

— Товарищ маршал, Москва вызывает, — доложил порученец.

В трубке отчётливо прозвучал чуть глуховатый, знакомый голос.

— Слушаю вас, товарищ Сталин, — ответил Конев и, выслушав вопросы, доложил: — Всё идёт по плану. Да, восемь дивизий попали в окружение. Попробуем склонить их к капитуляции. Да, да, как вы советуете. Сбросим листовки. И ультиматум предъявим.

— Но главное — это Львов. Не задерживайтесь. Паузы не должно быть…

— Понял, — ответил Конев. — Танковые армии уже нацелены на Львов. Покончим с окружённой группировкой и подключим свежие силы.

— Хорошо, — согласился Верховный Главнокомандующий. — Жду от вас добрых вестей.

Конев посидел ещё некоторое время в задумчивости: как лучше выполнить только что полученное задание? Потом решительно поднялся и вызвал порученца.

— Приготовьте машину, — сказал он. — Поедем к Курочкину и Рыбалко.

Иван Степанович решил на местах боев лично убедиться, прочно ли зажата окружённая группировка врага и как с ней быстрее покончить. Кажется, второй раз за время операции он остался доволен собою и чуть заметно улыбнулся.

20

Семёну Васильевичу Шалову было присвоено звание гвардии старшины. Но в этот день он не испытывал чувства радости, так как буквально валился с ног от усталости. Трое суток бойцы его взвода спали лишь урывками, по два-три часа. Минувшей ночью, сговорившись с танкистами, Шалов усадил весь взвод на броню и с передовым отрядом к утру почти достиг окраин Золочева. Путь им преградила небольшая, но своенравная речушка Золочевка. Командир роты, только что получивший распоряжение от комбата, приказал не задерживаться и с ходу форсировать её. Но как это сделать? Гвардии старшина Шалов решил подобрать валявшиеся неподалёку от берега брёвна. Нашлись и куски проволоки. Собрали примитивный плот, и бойцы смело пустились в плавание. Взвод переправился без задержки и вскоре достиг противоположного берега. За ним последовали рота и батальон.

Немцы спохватились и открыли огонь. Шалов лежал в воронке от снаряда и прикидывал, как лучше помочь бойцам, форсирующим реку. Наблюдая за огневыми точками противника, он заметил, что слабее всего они на левом фланге. Оставив одно отделение для прикрытия этого фланга, Шалов повёл бойцов по лощине, обходя огневые точки противника справа. Вскоре удалось подавить самый опасный вражеский пулемёт. Второй заставили замолчать миномётчики.

Батальон удачно переправился и завязал бой непосредственно на окраине Золочева. Гитлеровцы вынуждены теперь отбиваться и с фронта, против основных сил батальона, и с флангов, где врагу угрожали другие подразделения. Огонь немцев ослаб, и, воспользовавшись этим, гвардии старшина поднял взвод в атаку.

Вот и первая траншея противника. Шалов рванулся вперёд, уверенный, что все бойцы устремятся за ним. Он бежал не оглядываясь. Сколько раз приходилось ему переживать подобное положение. И не было случая, чтобы бойцы не последовали примеру своего командира. Шалов прошёл со взводом через Сталинград и Курск, переправлялся с ним у лютежского плацдарма на правую сторону Днепра. Люди, конечно, менялись, но традиции оставались. Такова логика войны. Иной раз после жаркого боя Шалов не насчитывал в своём взводе и половины состава. На смену павшим приходили другие — пожилые и совсем ещё молодые, необстрелянные бойцы. Но костяк всегда оставался. К сожалению, из тех бойцов, с которыми Семён Васильевич воевал ещё под Сталинградом, во взводе остался один Булычев. Он назначен командиром отделения: старший сержант начинал, как и Шалов, рядовым бойцом.

Да и те, что пришли во взвод после Днепра, уже закалились в боях, поняли цену лишней гранаты и запасного диска к автомату. Но главное, считал старшина, люди познали силу фронтовой дружбы и взаимной выручки в бою. Вот и сейчас его сердце наполнялось тёплым чувством оттого, что он ощущал за спиной горячее дыхание бежавшего вслед за ним рядового Елагина, для которого эти бои под Золочевом первые. Он прибыл с маршевой ротой и, попав во взвод, вначале был робок и боязлив. Именно это обстоятельство едва не привело его к гибели. Когда однажды взвод попал под миномётный огонь противника, Елагин, упав на землю, так прилип к ней, что никакие команды и призывы не смогли стронуть его с места. Бойцы рывком вышли из-под обстрела, а он продолжал лежать, лишь изредка, когда стрельба стихала, поднимал голову и оглядывался по сторонам. Осколок мины задел его, к счастью, не сильно, и всё обошлось благополучно. Но случай этот многому научил Елагина. Несмотря на яростный, плотный огонь противника, из всего взвода ранение получил тогда только он.

Теперь Елагина не узнать. Обрёл смелость и рассудительность, умело действует на поле боя, смело поддерживает товарищей огнём. Вот и сейчас, спрыгнув в траншею, командир взвода вновь увидел рядом с собой Елагина. Из ячейки выскочил гитлеровец с автоматом, но Шалов успел свалить его ударом приклада. Второй занёс над ним нож, но на выручку подоспел Елагин.

Сверху грохнул взрыв, на Шалова полетели комья земли. — Елагин! — крикнул он. — Жив?

— Жив! — отозвался боец, отряхиваясь.

— Беги, значит, на левый фланг. Скажи командиру отделения, чтобы атаковал решительнее. Мы поддержим огнём.

Елагин скрылся за поворотом траншеи, и тотчас же рядом со взводным встал другой гвардеец. Шалов оглянулся:

— Булычев?

— Я, — отозвался тот.

— Выводи своё отделение вперёд! — Шалов махнул рукой и, показывая пример, устремился на врага.

Оставив позади отбитую у немцев траншею, взвод вышел на широкую поляну. За ней виднелись первые здания Золочева. Вдруг справа неожиданно открыла огонь миномётная батарея врага. Разрывы мин поднимали фонтаны земли чуть позади взводной цепи, и Шалов короткими перебежками повёл бойцов вперёд, надеясь укрыться за домами. Он нацелился на приземистое, широкое здание, похожее на барак или склад, намереваясь охватить его с двух сторон. Расчёт его оказался верным: вскоре поступил приказ командира роты занять именно это здание.

Делая небольшую передышку, гвардии старшина подозвал к себе командиров отделений и коротко пояснил обстановку.

— Наша ближайшая задача — взять это кирпичное здание, — сообщил он. — Очень удобное, значит, для обороны. В нём могут быть скрытые огневые точки. Поэтому вперёд пойдёт отделение Булычева. Надо вскрыть систему огня противника, найти удобные подходы. Двум другим отделениям обходить здание слева и справа.

Кондрат Булычев повёл бойцов короткими перебежками. Они уже преодолели половину расстояния, отделявшего их от цели атаки, как вдруг с левой стороны здания раздвинулся куст жимолости, обнажая узкое окно. Из него высунулся ствол пулемёта, и очередь из него прижала атакующих к земле.

— Ползком, вперёд! — подал команду Булычев и тут же вскрикнул от резкой боли. Тёплая кровь сочилась между пальцами правой руки. Подползший к Булычеву боец-казах предложил:

— Ранен, командир? Давай перевяжу.

— Потом, — скривился от боли Булычев. — Надо быстрей выходить из-под огня.

Они проползли ещё метров десять и свалились в воронку от авиационной бомбы. Разорвав рукав гимнастёрки, боец туго перетянул Булычеву руку.

— Ничего, до свадьбы заживёт, — вспомнил казах русскую поговорку.

Кондрат подполз к краю воронки и выглянул наружу: вражеский пулемёт вёл смертоносный огонь, бойцы отделения лежали.

Булычев лихорадочно думал, как подавить этот так некстати появившийся пулемёт, поглядывал назад, туда, где на опушке леса должна находиться артиллерийская батарея. Но она молчала, а ждать больше нельзя: каждая минута промедления могла стоить жизни бойцам его отделения. Решение одно: послать кого-нибудь из солдат в обход по лощине, чтобы, добравшись до здания, забросать вражескую огневую точку гранатами. Но путь этот очень опасный, и поэтому Булычев прикидывал, кого же послать, кто выполнит эту задачу наверняка. Он уже остановил выбор на пожилом, рассудительном ефрейторе Непейводе, у которого всегда в сумке имелся запас гранат, но тут из-за бугра выскочил наш танк. Остановился, выпустил два снаряда, покачнулся и снова рванулся вперёд. Поравнявшись с бойцами отделения, он с короткой остановки выстрелил ещё. Вражеский пулемёт замолчал, словно поперхнулся. Булычев поднялся и, взмахнув автоматом, крикнул:

— За мной!

Он видел, как повеселели его стрелки, да и сам почувствовал прилив сил: за танком наступать куда сподручнее.

Достигнув здания, Булычев охватил его своим отделением с двух сторон и пошёл дальше, охраняя танк от ударов гранатомётчиков противника и сам прикрываясь его броней. Только тут он увидел ещё два других отделения, которые вели бои за соседние, тоже каменные здания, расположенные в глубине улицы.

Уже в Золочеве, когда бой затих, подъехала походная кухня. Устраиваясь поудобнее у стены полуразрушенного дома, гвардии старшина Шалов заметил остановившихся неподалёку артиллеристов. Подошёл к ним.

— Вы что, спали, когда шёл бой? — сердито спросил он. — Мы же вам сигналы подавали, чтобы уничтожили пулемётчиков, засевших в подвале!

— Не суди строго, старшина, — с достоинством ответил ему командир орудия. — Как раз в этот момент фашистские танки с фланга атаковали батарею. Изо всех сил отбивались. Так что не до вас было. Из четырёх орудий уцелело только два. Многих артиллеристов недосчитались. Лейтенант погиб. Однако немцы не прошли. Иначе они по вам с тыла ударили бы…

— Ну-у, это другое дело, — протянул Шалов. — Значит, извините. И спасибо за выручку. Присаживайтесь, угостим обедом.

Отдохнуть после обеда не пришлось. По приказу ротного через полчаса последовал марш на север, чтобы догнать врага, отступающего под напором наших танкистов. Дважды роте приходилось разворачиваться в цепь и атаковать противника, пытавшегося задержать наступающих. Но каждый раз вперёд вырывались танки, продвигаться за ними пехотинцам гораздо легче, хотя и в таких благоприятных условиях были потери.

С большой горечью простились бойцы с раненым Кондратом Булычевым. Командиром отделения назначили ефрейтора Ивана Непейводу. Вечером, выйдя на опушку леса и посмотрев на взгорье, за которым виднелась какая-то деревенька, Шалов подумал было о ночлеге, но командир роты приказал двумя взводами обойти эту деревню, которая так красиво вырисовывалась на горизонте в лучах заходящего солнца. Шалов повёл свой взвод опушкой леса и вдруг с радостью увидел, как из рощи вскочили конники и через лощину помчались наперерез отступавшему противнику. Шалов с радостью крикнул:

— Братцы! Свои, значит! Свои! Ура!

Поднявшись во весь рост, он побежал, размахивая автоматом, навстречу конникам. А те уже спешивались, бежали к опушке леса, подняв вверх карабины. И те и другие знали: где-то здесь рано или поздно они должны были соединиться, потому что шли навстречу друг другу, сдавливая группировку вражеских войск, окружённую в районе города Броды.

Обнимая улыбчатого высокого кавалериста, пропахшего лошадиным потом, старшина Шалов, не придя ещё в себя от радости, возбуждённо спрашивал:

— Как зовут-то тебя? Скажи, как зовут? Это же, значит, исторический момент! Меня потом будут спрашивать, кого первого из наших встретил, кого, значит, обнял по-братски. Что я скажу? Да и тебя тоже будут терзать друзья и знакомые.

— Да ладно, ладно тебе, отпусти — задушишь, — благодушно отбивался кавалерист. — Если ты и немца такой же хваткой берёшь, не завидую ему. Семёном меня кличут, Семёном Ивановичем Кононовым. С рождения Семён. Имя хорошее, и менять его не собираюсь. А тебя-то самого как величать прикажешь?

— Батюшки, — всплеснул руками Шалов, — надо же, значит, иметь такое совпадение! И меня с рождения Семёном зовут. Семён Васильевич Шалов. С Урала, значит, я.

— И я, брат, с Урала. Ну и ну! Каслинский я. Про литье чугунное, художественное небось слышал? Так это мы, каслинские, огневого дела люди, на свет его производим.

— И я, значит, недалеко от тебя, конник, ушёл. Златоустовский я. Про сталь нашу тоже, надо думать, слышал? Да вот у тебя, значит, клинок-то не из нашей ли стали? Покажи.

Шалов взял в руки клинок, приблизил его к глазам и стал придирчиво осматривать. Наконец сказал:

— Хоть и не вижу клейма, но сдаётся мне, что нашей он стали, златоустовской. Иначе, значит, откуда ж у него крепость такая. Какой год его бьют и ломают, сколько раз он бил по врагам, а ни одной, значит, царапины нанём нет.

— Воюю давно — это уж точно, — ответствовал Кононов. — С первого дня. Сначала пограничником был. С границы отходил. Теперь вот назад возвращаюсь. А какой стали клинок — не знаю. Не задумывался как-то над этим. Но крепости он действительно хорошей. Может, и вправду ваш, златоустовский.

— Наш, наверняка наш, — стоял на своём Семён Васильевич. — Я свою сталь знаю.

Поостыв, они присели на утоптанную траву, и Шалов спросил:

— Какой армии?

— Из конно-механизированной группы мы.

— А я — из шестидесятой. Генерал Курочкин у нас командующий. Павел Алексеевич. Дюже, значит, способный генерал и до солдата внимательный.

— Мне до армейского командования не приводилось доходить, — сообщил в свою очередь Кононов. — Ну а нами, конниками, командует генерал Баранов. Смел и солдата тоже в обиду не даст. Вот так-то, брат мой, тёзка. А нашим общим командиром является маршал Конев.

Постепенно возбуждение, вызванное знаменательной встречей, проходило, и Шалов, увидев своего командира роты, отдававшего распоряжения, поспешил к нему.

— Занять оборону. Окопаться. Для пулемётов подготовить ячейки и надёжные укрытия. Вашему взводу, Шалов, расположиться на пригорке — вот там…

Через несколько минут все занялись своим делом. И конники, отведя лошадей в укрытие, тоже размечали линии окопов, сапёрными лопатами кромсали податливую после обильных дождей землю. Увидев знакомого конника, Семён Васильевич крикнул:

— Соседом, значит, будешь! Вместе начнём отселе немца ужимать.

Кононов ответил с юморком:

— Давай жми. В случае чего, за хвост нашей конницы цепляйся. Вывезем.

— Нет уж, сами как-нибудь, значит, справимся. Оба рассмеялись и снова взялись за лопаты.

Вдали нарастал рокот танков. Противник сосредоточивал силы, намереваясь прорвать кольцо окружения, созданное советскими частями вокруг бродской группы.

21

Командир 13-го немецкого армейского корпуса генерал от инфантерии Гауффе метал громы и молнии. От волнения нижняя губа его отвисла, обнажив белые зубы и придав вытянувшемуся лицу злобное выражение. Он выговаривал командиру немецкой пехотной дивизии генерал-майору Бойтлеру за то, что тот не задержал русские танки и позволил им выйти во фланг и тыл своего соединения.

— Вы располагали заранее подготовленными позициями, имели достаточно артиллерии и миномётов, — упрекал он. — Почему вы не использовали в полную силу их огневую мощь? Почему допустили, что русские прорвались нам в тыл и отрезали войска от баз снабжения? Чем вы намерены кормить солдат? Как обеспечите подвоз боеприпасов? Снова будете требовать помощи и поддержки от командира корпуса? Но я и сам по вашей милости оказался в мышеловке. Ничего от меня теперь не получите…

Бойтлер молчал, угрюмо уставившись в пол. Он знал, что, когда Гауффе выкричится, можно будет привести и некоторые аргументы в своё оправдание. А главное — доложить о более серьёзных фактах, угрожающих, как считал Бойтлер, не только его соединению, не только корпусу, но и всей немецкой группе армий «Северная Украина». И всё же он не выдержал и, как только Гауффе сделал паузу, припоминая, что бы ещё поставить в вину Бойтлеру, робко заметил:

— Мы сделали всё, что могли, мой генерал. Солдаты умирали на позициях, но не отступали.

— Не говорите мне о солдатах! — вновь взорвался Гауффе. — Я лучше вас знаю их, немецких героев. Да, солдаты умирали — это верно. Но вы-то стоите передо мной целёхонький! И я вас спрашиваю: почему вы живой, а русские прошли сквозь вашу оборону и угрожают теперь нам всем смертью?

Гауффе бушевал, зная, что, если ему удастся вырваться из котла, тогда точно так же придётся ему стоять, потупясь, перед командующим группой армий «Северная Украина» Гарпе, которого он считал выскочкой и не хотел выслушивать от него грубые, несправедливые упрёки. Сам Гауффе был убеждён: он сделал всё, что мог, в этой ситуации и на большее не способен. Его подвели соседи. Русские прорвались под Равой-Русской, а стоявшие там немецкие войска поспешно отошли, обнажив фланг и оставив на произвол судьбы его корпус, до сих пор удачно сдерживавший противника. Если бы, считал Гауффе, все сражались стойко, как его солдаты, русские не прорвались бы и южнее Колтова. А они, пока Гарпе хлопал ушами, провели свои танки, по сути дела, по канату. Будь он во главе группы армий, достойно наказал бы таких «канатоходцев». Не суметь ликвидировать узенькую щёлочку, даже не брешь, а будто проткнутое шилом отверстие?! А теперь этот мудрец всё свалит на него, Гауффе, и бросит его на произвол судьбы.

Распаляя себя этими невесёлыми мыслями, Гауффе сердито поглядывал на Бойтлера и вновь закипал гневом, думая: «Притворяется невинной овечкой, а сам, наверное, спит и видит себя на месте командира корпуса. Ну что ж, давай, я уступлю тебе это несладкое место. Покрутись-ка под пулями русских. Они вот-вот предъявят ультиматум о сдаче…»

Мысль об ультиматуме заставила Гауффе остепениться. Пора подумать о том, чтобы прорваться и оставить русских с носом. Только таким путём он завоюет прощение фюрера. Надо действовать. Пока все попытки вырваться из кольца, предпринимаемые на разных участках, не принесли успеха. Но чем чёрт не шутит! Опыт войны учит, что в таких случаях нужна предельная концентрация войск. Собрать все силы в один кулак и ударить так, чтоб от русских мокрого места не осталось.

— Бойтлер, — сбавив тон, сказал Гауффе, — подойдите к карте. Я кое-что придумал, пока вы добирались до моего командного пункта. Пока я ещё доверяю вам. Вы назначаетесь командиром группы прорыва. Даю вам всё, что у меня есть: артиллерию, танки, ударные батальоны… Местность позволяет именно здесь, — он решительно ткнул пальцем в карту, — нанести сокрушающий удар. Помните: это ваш и наш последний шанс. Неудача — смерть!

Бойтлер всё это отлично понимал. И он готов взять на себя тяжкую ношу ответственности. В конце концов, должен же кто-то отвечать за промахи. Но ему не терпелось доложить командиру корпуса о происшествии, которое потрясло его до глубины души. И поэтому, найдя подходящий момент, он вставил:

— Я хотел бы доложить вам, господин генерал…

— Что ещё? — нетерпеливо вскинул взгляд Гауффе.

— Среди солдат замечены пораженческие настроения.

— В чём это выразилось?

— Некоторые недобросовестные элементы ведут агитацию за сдачу в плен.

— Не допускать! Пресекать всячески! Вплоть до расстрела!

— Я пресёк. Я приказал арестовать солдата, который занимался этой зловредной агитацией, но он выкручивается, не признает своей вины.

— Как это не признает? Кто он?

— Герберт Смульке из Гамбурга. Член национал-социалистской партии.

— Доставьте его ко мне. Я сам хочу поговорить со стервецом. А вы выполняйте приказ. И побыстрее. Русские в таких делах не привыкли мешкать. Мы ведь имеем дело с маршалом Коневым. А он командующий решительный, энергичный. Это хорошо известно!

Арестованный Герберт Смульке, доставленный на командный пункт генерала Гауффе, совсем не выглядел удручённым или подавленным. В ответ на грубый окрик командира корпуса, мол, чего вы там мутите воду, подрываете веру в фюрера, Смульке довольно спокойно и уверенно ответил, что они, немецкие солдаты, веру в фюрера не потеряли, а вот некоторые господа офицеры, если судить по слухам, поступающим из Берлина, до того потеряли эту веру, что осмелились посягнуть на жизнь самого фюрера. Наивно, доверчиво глядя на генерала, Смульке обратился к нему со следующей просьбой:

— Нас, солдат, очень волнуют такие слухи, и мы желаем знать: можно ли им верить и правда ли, что офицеры устроили покушение на дорогого нам фюрера и хотели его убить?

Гауффе, превратившийся вдруг из следователя в допрашиваемого, сразу как-то сник, не нашёл что ответить и только пробурчал: не наше, мол, это дело и те, кому следует, разберутся и накажут преступников.

— Конечно, разберутся и накажут, — повторил Смульке, — но ведь солдаты говорят, и надо как-то им разъяснять. Иначе получается брожение умов.

— Вот за это я и хотел потребовать от вас ответа, — попытался вывернуться Гауффе. — Докладывают, что вы ведёте вредную агитацию, призываете солдат сдаваться в плен. Это верно?

Смульке уставил на генерала наивный взгляд, будто он не понимает, о чём его спрашивают, а потом сказал:

— Это очень хорошо, господин генерал, что вы решили побеседовать со мной, простым солдатом, рядовым членом национал-социалистской партии. Я сам всё время просился, чтобы меня вызвали к какому-нибудь важному чину. А то нам, рядовым членам партии, — вновь подчеркнул он, — не всегда ясно, как себя вести и что говорить вверенным вам солдатам.

Гауффе наконец вывел из себя настойчивый и внешне наивный тон обвиняемого.

— Рядовым членам партии, — вспылил он, — прежде всего нужно храбро сражаться за фюрера и не рассуждать!

— Это так, — умильно ответил Смульке. — Это мы понимаем, господин генерал, и потому сражаемся как можем. Но вот солдаты подбирают русские листовки, призывающие сдаваться в плен, и не знают, что делать. Обязан я им разъяснить?

— Конечно, обязан! — подхватил Гауффе.

— Вот я и разъясняю, что надо сдаваться в плен.

— Что?! — взревел Гауффе. — Почему сдаваться? Вот это и есть вражеская агитация, и, следовательно, вас подвергли аресту правильно.

— Нет, — убеждённо ответил Смульке, — меня посадили неправильно. Я хотел бы напомнить, что ещё в начале этой молниеносной войны фюрер говорил, правда, говорил так по отношению к русским, что желательно их побольше убивать и поменьше брать в плен. Потому что с пленными одна морока. Их надо одевать, кормить, сторожить. К тому же они могут взбунтоваться и нанести ущерб рейху. Из этого следует, что чем больше наших солдат сдастся в плен, тем больший урон мы нанесём противнику. В конце концов их экономика не выдержит, мы взбунтуемся, и они вынуждены будут просить пощады. Сдадутся…

С большим трудом Гауффе набрался терпения, чтобы выслушать подобного рода тирады рядового члена национал-социалистской партии. И когда Смульке наконец закончил, генерал вызвал адъютанта.

— Уведите его, — кивнул он на Смульке. — И пусть сидит в изоляции до суда. Когда вырвемся из окружения, мы устроим показательный суд. В назидание всем пораженцам… — Бросив взгляд на стол, с которого уже убрали карту, Гауффе распорядился: — Вызовите по телефону Бойтлера.

Через минуту он уже говорил с командиром группы прорыва.

— Как идёт сосредоточение сил? — спросил он. — По плану?.. Очень хорошо. Я думаю, надо действовать ночью. Да-да, когда русские спят. Я надеюсь на вас.

Начавшийся в темноте бой был длителен и жесток. Он длился всю ночь, продолжался следующий день и не принёс генералу Бойтлеру успеха. Русские отбили все атаки.

Многие немецкие солдаты, ознакомившись с обращением русских и с их призывом прекратить напрасное кровопролитие, ещё с вечера стали сдаваться в плен. Смульке с группой таких же, как и он, подозреваемых в измене по-прежнему сидел под стражей. Когда русские прорвались к командному пункту корпуса, адъютант спросил у Гауффе, что делать с арестованными.

— В бой! — исступлённо крикнул Гауффе. — Послать в самое пекло! Пусть кровью искупят свою вину.

Так Смульке перед самым разгромом бродской группировки оказался на свободе: вместе с другими солдатами, сидевшими с ним, он также сдался в плен.

22

К командующему фронтом поступил наградной лист на старшего лейтенанта Селезнёва, командира артиллерийской батареи, которая преградила путь контратакующим танкам противника. Но в том бою отважный офицер пал смертью храбрых.

— Он честно выполнил свой долг, — сказал Иван Степанович и вместо слов «представить к ордену Красной Звезды» написал: «…наградить орденом Красного Знамени». Это высшая награда, которой в дни войны имел право от имени Президиума Верховного Совета СССР награждать командующий фронтом.

По телефону поинтересовался, кто же теперь командует этой батареей. Узнал, что лейтенант Паршин, остался доволен. А через несколько минут, когда маршал завершал рассмотрение наградных дел, ему попалось представление и на лейтенанта Паршина. В бою тот был контужен, но остался на огневой позиции. Конев с удовольствие подписал и это представление к ордену Красного Знамени.

…Командир противотанковой артиллерийской батареи лейтенант Паршин и его друзья-пехотинцы, которых он все эти дни активно поддерживал огнём, сразу же заметили, что у немцев что-то случилось. Их контратаки начали заметно слабеть. Видя это, наши подразделения уверенно пошли вперёд, выбивая противника из укреплений, занимая один населённый пункт за другим. Враг, правда, продолжал огрызаться, цеплялся за каждый выгодный рубеж, но стоило нашим артиллеристам по-настоящему организовать огонь или создать угрозу окружения, как он бросал окопы и отходил.

В короткие минуты отдыха личный состав подразделений жадно читал сводки Совинформбюро, радовался успехам.

— Под Бродами-то наш фронт отличился, — говорил сержант Нечаев, откладывая только что прочитанную фронтовую газету «За честь Родины» с очерком И. Барсунова «Котёл под Бродами». — И нам поспешать надо…

Батарея выдвигалась к опушке леса, когда от крайних домов деревеньки прозвучало сразу несколько выстрелов. Орудия моментально развернулись и заняли огневые позиции. Вскоре выяснилось, что стреляют закопанные в землю немецкие танки. Ставшие теперь долговременными огневыми точками, они остановили продвижение нашей пехоты. Паршин смело повёл огонь прямой наводкой, и вскоре грозные вражеские машины перестали существовать. За этот бой и был лейтенант Паршин представлен к награде.

К утру немцев выбили из деревни. В напряжённые часы боя, когда звенели окна от взрывов снарядов, баба Парася, так звали односельчане Прасковью Петровну Копась, просидела дрожа в углу своей хаты у божницы. Едва поутихло, как она бочком-бочком выбралась на крыльцо, а потом и на улицу. В деревню уже вошли советские танки. С брони прыгали улыбающиеся молодые парни, поздравляли спешивших к ним женщин с освобождением. Где-то за околицей грохнул взрыв. Потом снаряд разорвался на центральной улице. И вот бабахнуло уже на Прасковьином огороде. Гитлеровцы начали артиллерийский обстрел оставленной деревни. Жители снова попрятались по углам. Только Прасковья Петровна всё стояла у калитки в смутной надежде: а не вернётся ли вместе с этими запылёнными молодыми парнями в танковых шлемах и её сын Фёдор? Ведь от него нет весточки с самого начала войны. Но сколько она ни всматривалась в лица танкистов, никого похожего на её Феденьку не находила. Горестно вздохнув, она уже было направилась в хату, как, злобно просвистев, рядом ударил снаряд. Другой в клочья разметал крышу её хаты. Прасковья Петровна закричала не своим голосом, бросилась к колодцу, чтоб зачерпнуть и залить огонь, да куда там! Хата уже сверху донизу объята пламенем.

— Господи, господи, — причитала она, — а Никодим-то мой сгорит, поди! Дотла сгорит, бедный…

Прасковья Петровна кинулась к двери с намерением добраться до подвала, открыть его и освободить несчастного мужа. Но пламя зло лизнуло её лицо, опалило брови, и она отступила, хлопая руками по подолу, сбивая с него искры огня. Тем временем стропила крыши обвалились, балки рухнули вниз, и не было уже никакой надежды помочь Никодиму, спасти его от неминуемой гибели.

Когда Николай Паршин поставил свои орудия в глубине двора Копасей, баба Парася всё ещё сидела на уцелевших от огня брёвнах и, обхватив голову руками, плакала и причитала:

— Ох, горюшко ты моё неизбывное, ой, лихо моё лихушко! Как же мне жить-то теперь? Ни семьи нет, ни хаты, ни мужа…

Лейтенант Паршин, проследив, как бойцы устанавливают орудия, подошёл к хозяйке и стал её успокаивать:

— Ну что вы плачете, бабуся? Не пустим мы больше сюда немцев. Живите спокойно, устраивайтесь. Советская власть поможет…

Прасковья Петровна, глянув на офицера заплаканными глазами и увидев на его плечах погоны, вдруг резко отшатнулась.

— Ты сам немец или власовец проклятый! — резко сказала она.

— Да что вы, бабуся! — удивился Паршин. — Какой же я немец? Я свой, советский офицер. Посмотрите, все наши в погонах…

— Офицер? — переспросила Прасковья Петровна. — Советский? Господи, да я же советского офицера ни разу в глаза не видала, тем более при погонах. Подойди-ка, сынок, поближе…

Прасковья Петровна поднялась, дотянулась исхудавшими руками до лейтенантских щёк, погладила их, а затем поцеловала Паршина в колючий подбородок.

— Горе-то у меня какое, сынок, горе-то какое, — доверительно сообщила она. — Дом сгорел, это ладно. Но ведь и чёловик мий, муж, значит, вместе с домом погорел. Одна я теперь…

Николай как мог успокоил осиротевшую женщину. И она ничего не сказала больше о своём муже. Так и не раскрылась тайна Никодима Копася. Только и осталось Прасковье Петровне ждать сына, сражавшегося против фашистов невесть на каком фронте в рядах Красной Армии.

23

Уже миновали самые критические дни боев, отбиты ожесточённые танковые контратаки противника с севера и юга Колтовского коридора. Уже прошли по нему две наши танковые армии и, выйдя на оперативный простор, острыми клиньями разрезали на куски группу немецких армий «Северная Украина». Зажатые в Бродовском котле восемь фашистских дивизий были разгромлены, и остатки их капитулировали. Но боевое напряжение не ослабевало. «Вперёд, на Запад!» — эти слова слышались всюду днём и ночью, поторапливая командиров и бойцов. Все видели, что идёт большое, решающее наступление.

Водитель транспортной роты красноармеец Женя Калмыкова, казалось, не знала усталости. Её «студебеккер» челноком сновал между складами боеприпасов и передовыми позициями подразделений, уходившими всё дальше и дальше на запад. Чаще всего она одна сидела в просторной кабине, уверенно лавируя между воронками от снарядов и бомб, на большой скорости преодолевала участки, простреливаемые артиллерией противника. Но случались у неё и попутчики. То прихватит раненых, чтобы отвезти их в медсанбат, то подсядет офицер, спешащий по своим делам в вышестоящий штаб или, наоборот, на передовую линию. Женя брала попутчиков охотно: в компании ехать веселее. Многие из них перво-наперво интересовались фотографией, висевшей у неё в кабине: кто да что? Женя обычно говорила, что это её муж. Или, судя по тому, кто спрашивал, отвечала так, что больше не приставали. Но чаще всего просто думала: «Так, знакомый…»

Тысячи рейсов сделала Калмыкова за войну, и ничего такого особенного, никакого чрезвычайного происшествия с ней не случилось. Ну разве что скат осколком пробьёт, или мотор забарахлит, или «искра в покрышку уйдёт». Каждый раз она живо со всеми этими неполадками справлялась сама.

А тут подсел к ней в дороге корреспондент. Его майорские погоны она не сразу заприметила, увидела лишь, что он весьма молодой, лет двадцати-двадцати двух. С орденом Красной Звезды на гимнастёрке. Чубатый такой и симпатичный. Представился он очень просто:

— Барсунов. Иван.

— Ну Иван так Иван. Вся Россия на Иванах держится. Садись — поедем.

Постепенно разговорились. Обычно о чём попутчики спрашивают? Откуда родом да где родные и близкие. Оказались они земляками. Из воронежских мест. Только начал Иван красочно разрисовывать свою Анну — рабочий посёлок, что на берегу Битюга, как вдруг по стеклу резанула автоматная очередь. Три дырки — насквозь. Женя инстинктивно давит на газ. Жмёт изо всех сил, чтобы выскочить из-под обстрела. Но машина резко замедлила ход и стала заваливаться на бок. «Значит, оба левых ската пробиты», — сообразила она. Быстро открыла дверцу, видит — немцы! Уже бегут к машине и кричат: «Рус, капут!» Женя схватила свой автомат — и по врагу очередью. Выскочил из кабины и корреспондент. Оба залегли в кювет. Отстреливаются. Барсунов вытащил свой пистолет: пух, пух, а толку — чуть. Женя кричит ему:

— В кабине, под сиденьем, — трофейный! Возьми! Журналист пулей метнулся в кабину. Схватил автомат и обратно. Снова свалился в кювет, прицелился, и дело пошло веселей.

В кузове несколько легкораненых бойцов ехало. Они тоже, кто мог и у кого имелось оружие, повыскакивали — тоже открыли огонь. С той и другой стороны пальба идёт активная. Немцы — а их оказалось много — отходить не думают, лезут напролом. Видно, им машина очень нужна: она их как магнит притягивает.

Женя понимает, что силы неравные. Кричит Барсунову:

— Ты тут с ранеными обороняйся, а я с тыла зайду!.. Не успел корреспондент её остановить, как она уже на другой стороне автомашины. Её примеру последовали и некоторые раненые.

Вскоре стрельба там поднялась довольно интенсивная. Немцы не поймут, что случилось. Вскакивают, отбегают. А многие уже навсегда остались лежать на земле. Бить бегущих легче. Но патроны кончаются. У Барсунова было всего ничего — два диска. «Ладно, — думает, — прикладом отбиваться буду, да в пистолете ещё что-то осталось. Для ближнего боя сгодится…» Но вдруг на левом фланге, около опушки леса, такой тарарам поднялся: автоматные очереди, крики «ура». «Неужто Женя атаку крупных сил имитирует? — подумал Иван. — Вот так девка!»

Оказалось, подоспел наш взвод автоматчиков, ехавших на передовую. Рассеяли гитлеровцев быстро: многих уничтожили, некоторых взяли в плен, остальные успели укрыться в лесу.

Автоматчики, разгорячённые боем, возбуждены, чертыхаются, что-то кричат, смеются. Двое оказались ранеными — их перевязывают, успокаивают. Другие забираются в кузов машины, на которой ехали.

Женя к ним:

— Помогите, ребята, скаты сменить.

Ну, бойцы молодые, здоровые — мигом всё сделали. Раздалась команда: «По машинам!» И все — в разные стороны. Будто ничего и не произошло. Война есть война: она для всех стала как бы обычным делом.

Генерал Крайнюков об этой стычке на дороге узнал случайно. В полученном донесении сообщалось, что большая группа гитлеровцев, из тех, что, отбившись от своих частей, скиталась по лесам, вышла на шоссе Злочев-Львов. Больше об этой бродячей группе ничего не было известно. «Но если её не уничтожить, она может принести немало бед», — подумал генерал и тут же распорядился выслать автоматчиков, чтобы перехватить фашистов.

К вечеру стало известно, что автоматчики рассеяли врага. А задержала фашистов девушка-водитель грузовой автомашины, фамилию которой никто не догадался узнать.

Рассказав о случившемся Коневу, Крайнюков заручился его поддержкой, чтобы в армиях создать специальные подразделения для прочёсывания прилегающих к коммуникациям фронта лесов, забитых гитлеровцами, успевшими выскочить из Бродовского котла.

— А девушку эту обязательно отыщите, — сказал Конев своему порученцу, присутствовавшему при этом разговоре.

Вечером, за ужином, Иван Степанович вернулся к дневному разговору:

— Нашли ту отважную девушку-шофёра?

— Ищем, — ответил порученец.

— Долго ищете, — упрекнул его Конев. — Это старая наша с вами болезнь. Хороших людей вовремя не находим или не замечаем. Считаем их поступки обычным делом. А их отмечать надо.

Крайнюков сидел молча, думал о чём-то своём, а вошедший адъютант Соломахин положил перед ним на край стола сложенную пополам фронтовую газету с отчёркнутым красным карандашом заголовком статьи: «Подвиг девушки».

Крайнюков быстро пробежал её глазами и поднял взгляд на Конева.

— Кажется, нашли, — поспешил внести свою лепту всё тот же порученец.

Командующий вспыхнул:

— Терпеть не могу слова «кажется». Докладывать надо по-военному точно: да или нет.

— Да, товарищ маршал, нашли. Вот о ней статья в газете напечатана.

Конев взял газету, быстро пробежал заметку и потребовал:

— Выясните все: фамилию, имя и отчество, звание, из какого соединения. Отмечена ли она за подвиг.

Через час порученец докладывал как положено о девушке-водителе грузовика, первой вступившей в схватку с блуждающей в нашем тылу группой фашистов. Уточнили подразделение, где она служит, номер дивизии, в которую входят транспортники.

— Значит, из армии Курочкина? — переспросил Конев.

— Так точно.

— Приходится сожалеть, что командарм своевременно не доносит о подвигах своих людей. А не даёт сведений, потому что не знает. Это уж совсем непорядок…

— Курочкину можно простить, — вступился за него Крайнюков.

— Это почему же? Больно ты мягок, Константин Васильевич, — с напускной строгостью проговорил Конев. — Того простить, с этого за упущения не взыскивать. Что же у нас получается? Не армия, а детский сад какой-то. Нет уж, при первом же случае я Курочкину эту промашку припомню. Пусть будет повнимательней к людям и своим подчинённым накажет.

Крайнюков промолчал. Знал, что по такому вопросу с Коневым лучше не спорить: от своих убеждений он не отступит.

— Между прочим, — продолжал Константин Васильевич после некоторого молчания, — в той же машине с красноармейцем Калмыковой ехал наш корреспондент — майор Барсунов. Он тоже принял участие в отражении гитлеровцев и, говорят, действовал тоже смело.

— Вот как?! — удивился Конев. — А в корреспонденции он о себе даже не упомянул.

— Не принято, Иван Степанович, газетчикам о себе писать. Боятся хвастунами прослыть. Вот о других — пожалуйста.

— Да-а, — задумчиво сказал Конев, — о других-то они могут. Иногда так распишут-раскудрявят, что и сам герой не может себя узнать.

— Всякое бывает — такая уж профессия, — согласился Крайнюков. — Это у них художественным домыслом называется, а ещё проще — литературной отделкой, чтобы легче читалось и ярче воспринималось написанное. Иной журналист этим настолько увлекается, что забывает подчас о существе дела, и тогда форма превалирует над содержанием. Наш корреспондент таким недостатком вроде не грешит. Он добросовестно, инициативно выполняет свои обязанности: вместе с первым десантом форсировал Днепр, уходил с танкистами в глубокий тыл врага. Летал к словацким партизанам…

Конев терпеливо слушал, с улыбкой посмотрел на Крайнюкова и уже серьёзно сказал:

— Убедил ты меня: обоих — к награде. И девушку и газетчика. Журналистов мы редко отмечаем. Не забыть и отличившихся автоматчиков, чтобы все получили по заслугам. — И, считая разговор оконченным, повернулся к карте.

Крайнюков поднялся, намереваясь уйти.

— Погоди, — остановил его Иван Степанович. — Сейчас придёт Соколовский — вместе подумаем, что делать дальше и как быстрее освободить Львов.

24

Ещё до начала наступления Николай Паршин выслал на Урал своей, как он объяснял, невесте Гале Нечкиной денежный аттестат. Объясняя такой поступок, он писал: «Галочка, не сердись на меня за это. Нет у меня сейчас человека более близкого и родного, чем ты. Именно поэтому я считаю своим долгом поддержать тебя в трудную годину и хоть чем-то облегчить те неимоверные трудности, которые ты переносишь. Я понимаю, что этот поступок может показаться тебе преждевременным. Но война и те опасности, которым все мы подвергаемся, ускоряют наши решения. Я надеюсь, что по здравом размышлении ты поймёшь меня правильно, не осудишь и согласишься со мной…»

Письмо и денежный аттестат Галя получила одновременно и вначале просто растерялась: не знала, как к этому отнестись. Её переполняло чувство благодарности и признательности, но в то же время в глубине души нарастал какой-то протест, какое-то несогласие с тем, что произошло, какая-то неловкость и даже обида. Ей казалось, что она не может, не имеет права принять такую «подачку» (она не могла найти другого подходящего слова), и в то же время ей не хотелось отказом омрачать только что складывающиеся сердечные отношения с Николаем: ведь он так поступил сам, без каких-либо намёков с её стороны, сделал искренне. В конце концов Галя решила, что все деньги, которые ей поступят по аттестату, она будет откладывать на сберегательную книжку, и, когда Николай вернётся с фронта, она преподнесёт ему их как подарок, и тогда вместе определят, на что их лучше израсходовать.

Приняв решение, девушка успокоилась. Постепенно улеглось чувство неловкости, вызванное неожиданным поступком Николая. Осталось и крепло чувство благодарности и нежности к нему. Галя не могла ещё представить, как сложатся их дальнейшие отношения, потому что слишком мало времени они проводили вместе, почти не говорили о своих чувствах и все объяснения между ними происходили, по сути дела, в переписке.

Завод встретил Галю размеренным гулом станков, и, став на своё рабочее место у конвейера, она уже не могла ни о чём думать, кроме своего дела. Темп работы на конвейере не оставлял времени на другие размышления, чувства и эмоции. Чёткий, строгий ритм задавал настрой всему коллективу, благодаря чему в конце концов рождался элегантный, блестевший светлыми красками самолёт-истребитель — гроза врагов.

Немного передохнуть Галя смогла лишь в обеденный перерыв. Быстро перекусив, она вышла из столовой, присела на скамейку в заводском скверике, рассчитывая оставшиеся в её распоряжении минуты провести на воздухе, греясь на теплом летнем солнце. Но тут объявили, что все приглашаются на митинг по случаю передачи авиаторам новой партии истребителей. Галя поднялась и пошла на заводскую площадь, где обычно проводились подобные мероприятия. Ей хотелось посмотреть на фронтовиков и хотя бы через них ощутить ту обстановку, в которой жил сейчас её Коля. Она немного опоздала к началу митинга и подошла, когда выступал молоденький лейтенант в новеньком обмундировании.

— Мы, покрышкинцы, — говорил он, — гордимся тем, что бьём врага на самолётах, сработанных вашими добрыми, умелыми руками, дорогие товарищи. Хорошие это самолёты. Делайте их побольше, а мы уж постараемся, летая на них, приблизить нашу общую победу…

— Кто это? — спросила Галя стоявшего рядом рабочего.

— Лейтенант-то? — переспросил тот. — Из соединения героя Покрышкина. С Первого Украинского фронта, которым маршал Конев командует. Гляди, молодой, а уже орден Ленина заслужил.

«От Конева, — подумала Галя. — А ведь Коля там же. Он ведь так и писал: „Смотри, где будет Конев…“ Может, он с этим лётчиком знаком?» И она стала протискиваться вперёд к импровизированной трибуне, намереваясь расспросить лётчика о фронте и о том, не встречал ли он случайно лейтенанта-артиллериста Николая Паршина. Но она не успела: в это время объявили, что митинг окончен и все должны вернуться к своим рабочим местам.

Мастер ещё вчера предупредил Галю, что ей сегодня придётся работать сверхурочно…

Отработав полторы смены, она шла домой уставшая и голодная, думая только о том, как бы поскорее добраться до своей комнатки и, перекусив, что найдётся, лечь в постель. По дороге решила всё же зайти в магазин и выкупить хлеб по своей рабочей карточке. Она открыла дверь магазина и сразу же заметила — здесь произошло что-то неладное. Люди, стоявшие в очереди, о чём-то вздыхали, пытались успокоить присевшую на подоконник и безутешно плакавшую женщину.

— Что случилось? — занимая очередь, осторожно спросила Галя.

— Да обычное дело, — ответили ей. — Потеряла карточки. Теперь плачет и домой идти боится. Там у неё ребятишки, один другого меньше…

— Может, чем-нибудь можно помочь? Где она их выронила?

— Да и сама не знает.

Галя подошла к женщине, спросила:

— Вы, мамаша, хорошо поискали?

— А как же! — продолжая плакать, ответила женщина. — Вот она, моя сумочка. Здесь они были. Всегда в одном и том же отделении находились. А сейчас их нету.

— Припомните, где вы были за прошедший день? Женщина, вытирая платком глаза, стала вспоминать:

— Ехала я в автобусе. Тесно, жали со всех сторон. Еле к выходу протиснулась. А когда вышла, гляжу — сумочка открыта. Я прикрыла её, думала, что, когда пробиралась, она сама открылась. А сюда пришла, сунулась за карточками, когда очередь моя подошла, а их нет. Я уж и на остановку бегала. Обшарила всё вокруг. Нет, и всё тут.

— Ясно, вытащили, — сказала девушка, у которой Галя первой спрашивала, что случилось.

Женщина опять зарыдала. Безутешно, горько.

— Как я домой пойду? Что ребятишкам скажу? Они же ждут. Они есть хотят. Как я им объясню? А главное — чем накормлю?..

Галя открыла сумочку, достала свои хлебные карточки и протянула женщине.

— Возьмите, возьмите, — сказала она. — Идите к прилавку, вам отпустят, ведь вы уже отстояли свою очередь.

Женщина смотрела на неё широко открытыми, благодарными глазами, в которых застыли невыплаканные слёзы.

— А вы-то, а вы-то как же? — спросила она.

— Ничего-ничего, я перебьюсь, — торопливо говорила Галя. — Месяц идёт к концу. У сестры кое-что есть…

Галя сунула карточки женщине в руку, державшую мокрый от слёз платок, и торопливо выскочила из магазина. Она бежала домой, зная, что там у неё нет ни кусочка хлеба.

«Это ничего, — утешала она себя, — наврала немного про сестру, иначе женщина не взяла бы карточки. А что бы она делала без хлеба со своими ребятишками? Нет-нет, всё правильно, всё справедливо. Иначе нельзя…»

Дома Галя доела остатки постного супа, сваренного ещё накануне, и легла спать. На другой день она тоже обошлась без хлеба, сварила себе крупяной суп. Но вскоре почувствовала, что так; пожалуй, не сможет дотянуть до конца месяца. Силы её быстро иссякали, организм слабел, началось головокружение, а впереди была тяжёлая работа на заводе.

И тут она вспомнила про Колин аттестат. Пошла, получила определённую сумму, поспешила на базар. Всех её денег хватило лишь на то, чтобы купить немного муки, картошки и кусочек сала. Она бежала домой с таким настроением, что сейчас устроит пир горой. Но муки так мало, что пришлось ограничиться только оладьями. Она долго припоминала, как пекла их мама, и они получились у неё хоть и невзрачными на вид, но зато очень вкусными. Поев их и запив чаем, она поняла, что теперь дотянет до конца месяца, до того заветного дня, когда получит новые продовольственные карточки. Впоследствии она ни разу не видела той женщины, которой отдала свой хлебный паек, но у неё осталось тёплое чувство, будто сделала очень важное, полезное дело.

В свой заводской магазин Галя пришла только через полторы недели и не сразу заметила, что в нём появился новый заведующий. До сих пор эту должность исполняли женщины. А тут появился мужчина, совсем ещё молодой, как говорили бабы, фронтовик, недавно воевавший с гитлеровцами, но после ранения подчистую списанный с воинской службы. Галя, может быть, и не обратила бы внимания на нового завмага, если бы однажды, когда она выходила из магазина, он не оказался рядом и не высказал желания проводить её. День клонился к ночи, уже стемнело, и Галя не нашла в предложении мужчины ничего необычного.

По дороге к дому они говорили главным образом об успехах наших войск. Заведующий, представившийся Николаем Борисовичем Затылкиным, сокрушался, что тяжёлое ранение не позволило ему вернуться к боевым друзьям.

— Наши теперь идут вперёд, — говорил он, — а я-то вот тут, как тыловая крыса. А ведь как хотелось вместе со всеми громить врага! Не глядите, что я низенький. Все великие люди были небольшого роста. Суворов, например, Наполеон, Жуков…

Галя не поняла, к чему это сказано, и промолчала. Затылкин почему-то извинился и предложил обращаться друг к другу без лишних формальностей — на «ты».

— Конечно, — согласилась Галя. — Меня в цехе никто на «вы» не величает.

— Я буду просто называть тебя Галей. Хорошо? А меня можно звать тоже просто — Колей или Николаем, как захочешь.

— Ладно, — сказала Галя. — А ты на каком фронте был? — машинально спросила она и почувствовала себя как-то неловко. Всё-таки обращение на «ты» по отношению к незнакомому мужчине смущало её.

— На Первом Украинском, — охотно ответил Затылкин.

— Ой! — невольно воскликнула Галя. — А у меня там друг воюет. Очень хороший друг. Он писал, чтобы я следила: где будет Конев, там, мол, и он.

— Вот видишь, какое совпадение! — живо отозвался Затылкин. — Вполне могли и встретиться. Но ведь ни он меня не знает, ни я о нём ничего не слыхал до сих пор. Так и разошлись бы. А теперь мне фронта уже не видать. А то бы привет передал с удовольствием.

Галя с любопытством посмотрела на нового знакомого. Действительно, он невысокого роста, гладенький, пышненький, как баклажанчик. И лицо какое-то неопределённое, плоское, с округлыми линиями — глядишь, а задержаться не на чем. Кто он такой, что у него на уме, искренен или лукав — по лицу, по манере поведения ничего не определишь.

Они подошли к Галиному дому, и она стала прощаться.

— Разреши и мне зайти, чайку попьём? — вдруг предложил Затылкин. — У меня сахарок с собой есть. И немного колбаски.

Затылкин открыл коричневый пузатенький портфель и вынул завёрнутые в газету несколько кусков сахару и почти полкруга копчёной колбасы. Такого чуда Галя давно не видела. Она знала, что дома у неё нет ничего, даже крошки хлеба. Но какая-то дрожь прошла по её телу, и она, отстраняясь, решительно сказала:

— Нет, нет. Уже поздно. Мне завтра в утреннюю смену.

— Ну что ж, тогда в другой раз, — как о чём-то решённом сказал Затылкин и спрятал всё в портфель. — За мной никуда не надо ездить. Я тут. Всегда под рукой. Было бы твоё желание… До встречи.

Галя торопливо вбежала по деревянному крылечку, открыла дверь в комнату и, не зажигая света, подошла к окну. Чуть отдёрнула занавеску и выглянула на улицу: Затылкин всё ещё стоял у подъезда. Гале не видно было выражения его лица, но она вдруг ясно представила себе его капризно сжатые губы и полные неопределённости глаза. И ей стало жаль его. Почему бы и не пригласить человека? Может, он одинок, честен, может, страдает… Конечно, не допустила бы ничего липшего: разве она не умеет владеть собой? Зато впервые за столько военных лет наелась бы досыта…

Она дождалась, когда Затылкин, покачав головой, махнул рукой и зашагал дальше по улице. Пузатенький портфель бил его по коленям, мешал идти.

Она порылась в шкафчике и достала несколько оставшихся от завтрака картофелин. Запила их горячим чаем на смородиновом листе, запасы которого сохранились у неё ещё с осени, и тоскливо разобрала кровать. Уснула девушка сразу, так как устала за день, а молодые силы нуждались в восстановлении.

На другой день она не удержалась и рассказала своей не такой уж и близкой, но, пожалуй, единственной приятельнице Клаве о неожиданной встрече с новым завмагом и о том, чем всё кончилось.

— Дура, — решительно заявила Клава.

— Да ты что! — обиделась Галя. — Что ты ругаешься-то. Не думай, между нами ничего не было. Ничего дурного.

— Ещё раз дура, — бросила Клава. — Какое мне дело до того, произошло между вами что-то или нет? Ты упустила верный шанс. Сейчас мужики ценятся, особенно те, у которых руки-ноги целы и ещё кое-что имеется…

— О чём ты говоришь, Клава? Ведь знаешь же, у меня есть жених. Он на фронте. Разве я могу?..

— «Жених»! «На фронте»! — презрительно бросила Клава. — А вернётся он, твой жених-то? Ах, ты не знаешь! А если не вернётся? Пришлют тебе извещение, какие многим приходят: «Пропал без вести» или, хуже того: «Пал смертью…». И будешь куковать — ни жена, ни вдовушка.

— Нет, так нельзя, Клава. Это же безнравственно, — сказала Галя и решительно оборвала разговор.

Но когда через неделю Затылкин вновь вроде бы случайно встретился на пути, Галя искренне обрадовалась. Он вновь проводил её до дома, развлекая вполне приличными И довольно смешными анекдотами. И когда он опять спросил, не зайти ли ему выпить чайку, она уже не возражала, лишь смущённо сказала:

— У меня ведь ничего, кроме воды и чайника, нет.

— А посуда хотя бы найдётся? — спросил Затылкин улыбаясь.

— Посуда есть, — сдержанно ответила Галя.

— Тогда пошли, — решительно подхватил её под локоть Затылкин. — Остальное приложится. — И он выразительно посмотрел на свой портфель.

Открыв дверь в свою комнату, Галя извинилась, что не успела навести порядок.

— С утра спешу на работу, — сказала она, оправдываясь. — А прихожу поздно, уставшая, вот и откладываю уборку на потом.

Затылкин добродушно улыбнулся:

— Что ты? Очень уютное гнёздышко. А в порядок мы его приведём со временем. Пока надо подкрепиться. — И он, шустро доставая из портфеля и выкладывая на стол продукты, приговаривал: — Я сегодня целый день в бегах. Признаться, не успел как следует в обед заправиться. Придётся наверстать упущенное у тебя.

На столе появились сыр, колбаса, банка тушёнки, пачка настоящего индийского чая, батон белого хлеба.

— Ой, — не удержалась Галя, — где же ты достаёшь такое богатство?

— Ловкость рук, и никакого мошенства! — рассмеялся Затылкин. — А по правде сказать — я ведь снабженец. Само собой кое-что перепадает. Не всегда успеваю перекусить, но запасец ношу с собой неизменно. Вот и пригодился.

Галя стала подогревать чайник, предоставив Затылкину возможность заняться сервировкой стола.

Потом они с наслаждением ели бутерброды с колбасой, которая будто специально для Гали источала необыкновенно приятный, головокружительный запах. За разговорами о фронте, трудностях военной жизни и о близкой, такой желанной победе, когда можно будет наконец-то вздохнуть свободно и насладиться мирной жизнью, время прошло незаметно. Галя убрала со стола, завернула в газету оставшиеся бутерброды, хотела опустить пакет в портфель, но Затылкин остановил её:

— Оставь себе. Я ещё раздобуду.

Галя нерешительно положила пакет на край стола.

Когда прощались, Затылкин обнял её, и Галя увидела совсем близко его влажные губы. Она отстранилась:

— Нет, нет. Это ни к чему. Зачем омрачать нашу хорошую встречу.

Затылкин не настаивал. Пожал руку, поблагодарил, как он выразился, за тёплый приём, приятную беседу и вышел, часто перебирая короткими ножками. На них Галя обратила внимание совершенно случайно, потому что боялась: если она взглянет в глаза Затылкину, он поймёт это как согласие. Поэтому она смотрела вниз, и семенящая походка Затылкина показалась ей забавной. Он семенил как стреноженный.

И тут же она подумала о том, что поступает неправильно, изменяет Коле Паршину, и жизнь заносит её куда-то совсем в другую сторону. Нехорошо это. Нехорошо. Дурно…

Наутро Галя опять рассказала о своих переживаниях Клаве.

— Удивляюсь, — говорила Клава, уставившись на Галю вишнёвыми глазами. — Ей преподносят на блюдечке счастье, а она ещё кочевряжится. Ноги ей, видите ли, не понравились… Да ты балеруна выбираешь, что ли? Для мужчины главное голова, способность добыть деньги и ещё кое-что, а не ноги. А длинные ноги нужны тем, кто жёнам своим изменяет, чтобы, когда застукают в чужом доме, поскорее удрать. Нам же с тобой что надо? Кормит — и слава Богу. А то ведь и собственные ноги перестанут носить.

Галя понимала: в рассуждениях подруги много меркантильного и непорядочного, но слушала её, не возражала, а главное — не могла найти в себе сил, чтобы порвать с Затылкиным.

«Может, сам отстанет? — думала иногда она, идя на работу. — Ну что во мне такого?.. Обыкновенная девчонка, каких тысячи…»

Но Затылкин не отставал. Наоборот, встречи их участились, и «баклажанчик», как про себя называла его Галя, всё больше и больше убаюкивал её сладкими речами и обещаниями райской жизни. Она не противилась уже, когда он обнимал и целовал её, только потом долго ощущала неприятный холодок его влажных, скользких губ.

Как-то разговор зашёл о свадьбе, и Галя, которая всё время чувствовала себя виноватой перед школьным товарищем, сказала Затылкину:

— Может, мне вернуть ему аттестат? Всё же неудобно как-то. Он надеется, считает меня своей невестой, а я…

— А зачем возвращать? — без раздумий ответил Затылкин. — Он прислал, пусть он и обратно отзовёт. Ведь ты не просила его об этом? Нет. А деньги в нашей семье не будут лишними.

Галя потеряла покой. Во всём винила только себя. Мучилась, но не могла найти правильного решения, не могла порвать с Затылкиным, в то же время стыдилась написать обо всём Паршину. Иногда, оставшись наедине с собой, она приходила к выводу, что откажет Затылкину во встречах, заявит: она ошиблась, не любит его и никогда любить не будет. Галя даже вслух произносила все те слова, которые скажет Затылкину при расставании, молила Бога, чтобы он укрепил её в твёрдости духа. Но когда встречались вновь, она не могла сказать ничего из задуманного. И опять мучилась и терзалась. Продолжала осуждать себя, анализировать свои неверные поступки. И всё это происходило потому, считала она, что Паршин был далеко, а Затылкин тут, рядом, каждый день он напоминает о себе, ублажает сладкими речами, подкрепляя их разными продуктами.

Но всё-таки Галя написала подробное письмо Паршину на фронт, в котором рассказала обо всём, ничего не утаивая. Она думала, что после этого наступит облегчение и камень спадёт с её души. Но надежды не оправдались. Покаянное письмо не принесло успокоения. Ещё больше терзали сомнения. Ей захотелось вернуть письмо, всё изменить и переделать в своей жизни. Однако письмо ушло, и вернуть его было невозможно: «Письмо не воробей — вылетело, не поймаешь».

Галя успокаивала себя лишь тем, что, может быть, всё со временем образуется, Затылкин окажется хорошим мужем, способным поддержать её в трудную минуту. Однако всё чаще и чаще замечала: что интересует её — совсем не волнует Затылкина. У него лишь одно на уме: где и что можно достать, как того или иного начальника обхитрить, как встретиться с нужным человеком и какую выгоду он может от него получить. Девушка с каждым днём всё явственнее чувствовала, что в их отношениях появилась трещина, которая незаметно для обоих росла и ширилась. Тревоги о будущем не оставляли Галю ни на один день. Всё чаще и чаще она вспоминала Николая Паршина и всё больше осознавала свою вину.

25

Едва полк майора Кутепова вышел на новые позиции, как командир дивизии запросил:

— Доложите, где находитесь.

И тотчас же красный полукруг лёг на штабную карту. Не более как через полчаса все данные о дивизии передали в штаб корпуса и дальше в штаб армии. Затем уточнённые и проверенные уже в масштабе армии они легли на карту командующего фронтом маршала Конева и одновременно поступили в Генеральный штаб в Москву.

Рабочая карта командира… На войне она является такой же составной частью боевого обеспечения, как и пушки, танки, пулемёты, автоматы. Когда она появилась и вошла в военный обиход — никто не помнит. Было время, когда военачальники обходились без карт. Но по мере того как росли массы войск, участвующие в боевых действиях и увеличивались масштабы операций, командир лишался возможности наблюдать поле боя — свои и противостоящие силы. И тут на выручку пришла карта: не обычная географическая, а специально топографически отпечатанная, на которой работник штаба или обычный командир подразделения графически, с помощью условных знаков и сокращённых обозначений отображает реальную обстановку и её изменения в ходе боя. И не только это. С помощью карт командир уясняет поставленную перед его подразделением боевую задачу, изучает и оценивает противника, его оборонительные позиции, огневые точки, расположение его штабов, аэродромов… Глядя на карту, на нанесённую боевую обстановку, командир расширяет своё зрение, попросту — читает её. С помощью рабочей карты он видит всё поле боя, хотя и не может непосредственно видеть его. Без рабочей карты с точно отображённой на ней обстановкой любой военачальник не может управлять войсками, отдавать правильные распоряжения, влиять на ход сражения: и тогда неминуема неразбериха, а значит, и поражение.

Памятуя об этом, специальные топографические службы заранее обеспечивают войска необходимым количеством карт, снабжая ими командиров всех степеней — от ротного до Верховного Главнокомандующего.

В июле 1944 года войска 1-го Украинского фронта располагались на огромной территории, протяжённостью в несколько сот километров. На левом фланге на фронте в двести двадцать километров действовали 1-я гвардейская армия А. Гречко и 18-я армия Е. Журавлева. Правый фланг четырестасорокакилометрового фронта замыкала 3-я гвардейская общевойсковая армия В. Гордова. Охватить взглядом все войска фронта с их огромным хозяйством можно было только по карте. Только карта, оперативно и тщательно отработанная специалистами штаба, могла показать маршалу Коневу всё многообразие обстановки, движение своих войск и войск противника. Только по ней можно было определить возможное сосредоточение войск и направление возможных ударов. Конечно, велико значение и личного ознакомления командующего с обстановкой на том или ином конкретном участке фронта. Но это, разумеется, локальный взгляд, позволявший лишь понять, что происходит в обозримом пространстве. Рабочую карту полководца этот ограниченный взгляд заменить не мог.

Ежедневно в условленное время, по раз и навсегда заведённому порядку, высокопоставленный представитель Генштаба с рабочей картой являлся в Ставку для доклада Верховному Главнокомандующему обстановки на фронтах. Это мог быть начальник Генерального штаба или его заместители. На этот раз на ближайшую дачу Сталина, в Кунцево, приехал с докладом генерал Штеменко — начальник оперативного управления Генштаба.

На этой даче, расположенной в сорока километрах от Москвы, останавливался премьер-министр Англии Черчилль, когда в августе 1942 года в первый раз посетил Москву. Он не преминул потом, по возвращении в Англию и при новых встречах со Сталиным, высказать восхищение оказанным ему приёмом и тепло отозваться о пребывании в Кунцеве. Стояла дача в лесу, обнесённая зелёным деревянным забором. Белоствольные берёзы перемежались с соснами и елями, и такое многообразие красок создавало впечатление особого уюта, красоты. После шумной Москвы недолгая, но приятная дорога позволяла успокоиться, собраться с мыслями, сосредоточиться для ведения предстоящего разговора.

Сергей Матвеевич Штеменко не раз бывал на этой сталинской даче, но каждый раз, сколько ни всматривался, не мог увидеть её издали. Она всегда возникала внезапно и казалась неброской, потому что была окрашена под цвет деревьев.

Когда машина затормозила на небольшой площадке перед самым входом в дом, Штеменко торопливо вышел из неё, бережно поддерживая толстый портфель с картами и необходимыми справочными материалами (Верховный мог задать любой вопрос, и поэтому приходилось возить с собой множество разных документов, которые часто оказывались лишними).

Генерал неслышным шагом вошёл в знакомую прихожую, снял фуражку и повесил её на неказистую вешалку. Оглядел себя в стоявшее рядом высокое зеркало и стал ожидать вызова. Сталин появился в прихожей через несколько минут. Глаза его светились радостью, а в руке он держал лопату с деревянным, отполированным из-за частого употребления черенком.

— Проходите, товарищ Штеменко, в кабинет. Я сейчас. Немного поработал на природе. При нашем режиме дня это необходимо.

Садовый и огородный инвентарь хранился у Сталина на небольшой открытой веранде. В саду росли разные фруктовые деревья, посаженные на берегу небольшого пруда. Он любил за ними ухаживать и часто жаловался, что времени для этой приятной работы остаётся очень мало.

Пока Штеменко раскладывал на столе в кабинете рабочие карты с нанесённой обстановкой по всем фронтам, Сталин переоделся в свой обычный серый костюм военного покроя, в мягкие сапоги, вымыл руки и уже в комнате принялся раскуривать трубку, одновременно рассматривая разложенные на столе карты.

— А что со Львовом? — неожиданно спросил он. — Кажется, Конев обещал очистить его от немцев в ближайшие дни.

— Львов пока не взят, товарищ Сталин, — ответил Штеменко, ожидая, что Главнокомандующий выскажет неудовольствие по этому поводу и надо быть готовым как-то смягчить трудный разговор.

— А что там, под Львовом, происходит? — переспросил Сталин. — Где сейчас танковые армии Лелюшенко и Рыбалко? Какая перед ними поставлена задача?

— Танковые армии, вырвавшись на оперативный простор, обходят город с севера и юга. Третья гвардейская танковая армия, как доложил маршал Конев, в дальнейшем выходит в тыл львовской группировки противника, нацеливаясь на польский город Ченстохов.

Сталин подошёл к столу и стал внимательно рассматривать карту с нанесённой на ней обстановкой.

— Конев любит рисковать, — сказал Сталин, попыхивая трубкой.

Трудно было понять, как это было сказано: с одобрением или с упрёком. На всякий случай Штеменко решил защитить Конева.

— Без риска на войне нельзя, товарищ Сталин, — заметил он.

— Согласен, — тут же отозвался Сталин. — Полководец, не умеющий рисковать и, более того, боящийся риска, вряд ли сможет добиться решающих побед. Всё это так. Но в каждом риске должна быть большая доля трезвого и разумного расчёта. Без этого риск превращается в трюкачество. — Он замолчал и, мягко шагая по кабинету, вдруг признался: — Кстати, я изрядно поволновался, наблюдая, как Конев со своими танковыми армиями прорывался по Колтовскому коридору.

— И прорвался всё же! — не утерпел Штеменко.

— Да, прорвался. Но что же получается теперь? — Сталин вернулся к столу и, склонившись над картой, провёл мундштуком трубки по району Львова: — товарищ Конев и находящийся у него представитель Ставки товарищ Жуков полагают, что с выходом танковой армии Рыбалко в тыл львовской группировки немецко-фашистских войск противник бросит город и начнёт отходить. Дай Бог, чтобы это было так. Тогда всё будет Хорошо. Ну, а если противник попытается удержать Львов, что он неоднократно и делал в подобных ситуациях, мёртвой хваткой цепляясь за крупные опорные пункты? Тогда, как вы понимаете, в тылу наших войск останется крупнейший узел железных и шоссейных дорог, важнейший район обороны противника, который надолго может сковать наши действия.

Сталин распрямился и, раскуривая трубку, вновь зашагал по кабинету.

— К тому же наши войска, — продолжал он, — по своей воле окажутся отрезанными от путей сообщения и, как следствие этого, лишатся необходимых для ведения боевых действий боеприпасов и продовольствия. Оставшись без снабжения, они ослабят темп наступления, а возможно, и вовсе прекратят продвижение. И тактический успех, достигнутый с таким трудом, будет сведён на нет.

Штеменко молчал.

Сталин вновь стал внимательно рассматривать лежащую на столе карту боевых действий 1-го Украинского фронта.

— Вы что, не согласны со мной? — повернулся он вдруг к Штеменко.

— Всё зависит от конкретной обстановки, товарищ Сталин, — уклончиво ответил Сергей Матвеевич.

Сталин погасил зародившуюся было улыбку, категорически произнёс:

— Подготовьте директиву командующему Первым Украинским фронтом, в которой укажите, что Ставка считает его план использования танковых армий и кавалерийских корпусов преждевременным и опасным в данный момент, поскольку такая операция окажется материально не обеспеченной и может привести к ослаблению и распылению наших ударных группировок. Исходя из этого, Ставка приказывает в первую очередь разгромить львовскую группировку противника и не допустить её отхода за реку Сан или в сторону Самбора.

Склонившись над картой, Верховный продолжал излагать свои мысли, а Штеменко торопливо записывал их в блокнот.

— Первую гвардейскую танковую армию Катукова и конно-механизированную группу Баранова использовать для овладения районом Ярослав, Перемышль, чтобы отрезать основные пути отхода львовской группировки противника на запад. Третью танковую армию Рыбалко и четвертую танковую армию Лелюшенко во взаимодействии с шестидесятой армией Курочкина использовать непосредственно для разгрома львовской группировки противника и овладения городом.

Пока Сталин говорил, трубка его погасла, и он усиленно её теперь раскуривал. После некоторой паузы добавил:

— Обязательно укажите товарищу Коневу, что, не овладев Львовом, крупным и весьма важным железнодорожным узлом, мы не сможем развить серьёзное наступление дальше на запад, в сторону Кракова. А это сейчас и с политической стороны очень важно.

Он подождал, пока Штеменко запишет, и, убедившись, что тот это сделал, продолжал:

— Теперь перейдём к другим направлениям… Выслушав указания Верховного Главнокомандующего по 1-му и 2-му Белорусскому фронтам, Штеменко понял, что Сталина прежде всего беспокоила Польша. Освобождая её территорию, наши войска вели тяжёлые бои. Беглого взгляда на карту было достаточно, чтобы понять — части 2-й гвардейской танковой армии С. Богданова и 8-й общевойсковой гвардейской армии В. Чуйкова готовы выйти к восточному берегу Вислы, а 2-й гвардейский кавалерийский корпус Крюкова вот-вот завяжет бои за город Седлец. Отсюда, как надеялся Сталин, откроется прямой путь на Варшаву. Немцы понимали всю важность Варшавского направления и подтягивали в этот район свежие силы. Поэтому наш успех тут был крайне необходим. Тем более что Черчилль усиленно навязывал Сталину встречу с Миколайчиком, представителем польского правительства, находившегося всю войну в Лондоне. Но лучше вести разговор с Миколайчиком, имея в запасе успех наших войск непосредственно на территории Польши. А взятие Кракова, куда со временем можно нацелить Конева, открыло бы путь на Варшаву с юга.

В общем, весь разговор в тот день сводился, по сути дела, к вопросу о Польше, о помощи братскому славянскому народу.

Получив распоряжение Ставки, Конев не давал покоя своему штабу. Где Рыбалко? Почему медленно продвигаются его корпуса? Что же случилось? Почему танковая армия, снискавшая себе добрую боевую славу, оказалась в болотистой низине и её передовые соединения резко замедлили темп, а некоторые и совсем остановились? Значит, рассуждал Конев, они ввели Москву в заблуждение: вместо выхода на оперативный простор увязли в болотах на подступах к Львову?

Все эти вопросы, очень важные для развития успеха, оставались без ответа, так как связь со штабом Рыбалко прервалась. Все попытки передать по радио приказ командующего фронтом положительных результатов не дали.

Иван Степанович догадывался, что командарм находится в войсках. Правило Рыбалко — как можно чаще бывать в своих корпусах и бригадах — Конев одобрял. Оно позволяло командарму лично знать состояние войск, ход выполнения поставленной задачи и оперативно влиять на обстановку. Но сейчас эта добрая традиция Рыбалко мешала маршалу быстро реагировать на изменившиеся события. Не зная обстоятельств, повлиявших на манёвр танкистов, он был лишён возможности принять правильное решение. И снова возникали вопросы: почему Рыбалко, опытный командарм, всегда отличавшийся приверженностью к смелым действиям, дерзким ударам по флангам и тылам противника, что не раз приносило ему успех, уклонился от ранее намеченного плана и ввязался в затяжные бои за Львов? Почему изменил основному принципу применения танковых войск в наступлении? Что могло случиться?

Конев крупными шагами мерил расстояние от окна до двери в просторной комнате командного пункта, и желваки играли на скулах.

«Неужели он не понимает, в какое положение ставит командующего фронтом и в конечном счёте — Ставку, Сталина?..» Размышляя так, Конев сдерживал себя, старался рассуждать логично, последовательно — это не раз выручало его, помогая найти верное решение.

«Что могло повлиять на Рыбалко? — спрашивал себя маршал и отвечал: — Рядом большой город — основная цель боев. Как же не попытаться с ходу овладеть им? Всё это так. Разве и он, командующий фронтом, не испытывает на себе притягательной силы Львова? Почти ежедневно, а то и по нескольку раз в день звонят из Генштаба с одним и тем же вопросом: „Когда будет взят город?“ Но это вовсе не означает, что надо проявлять чрезмерную торопливость, ломиться напрямик, подставляя себя под удары противника. Гитлеровское командование только и мечтает о том, чтобы мы измотали себя в бесплодных лобовых атаках на оборонительной позиции города. А когда наше наступление захлебнётся, враг введёт в дело пока не тронутые основные резервы, поскольку нацеленные удары советских танковых армий потухнут на львовских укреплениях».

Думая так, Конев снял трубку и позвонил Соколовскому.

— Василий Данилович, когда у нас будет связь с Рыбалко?

— Принимаем все меры, — ответил начальник штаба.

— А как Бахметьев? Доставил ли он мой приказ Рыбалко?

— Самолёт, на котором летел Бахметьев, совершил вынужденную посадку, не дойдя до цели. Только что получил об этом сообщение.

Час от часу не легче! Вчера начальник штаба 3-й гвардейской танковой армии генерал-майор Бахметьев появился в штабе фронта как раз в тот момент, когда возникла острая необходимость срочно связаться с Рыбалко и передать ему приказ командующего фронтом: совершить глубокий обход Львова, создавая тем самым угрозу окружения гитлеровских войск, удерживающих город. Бахметьев тотчас же самолётом отправился в штаб своей армии. И вот опять неудача! Как нарочно, чтобы сорвать так хорошо начатую операцию.

— Вы понимаете, Василий Данилович, что мы ходим на острие ножа? Вынужденная посадка… Кажется, мелочь, но из подобных «мелочей», из таких вот случайностей складывается успех или провал всей операции. Хорош тот начальник штаба, который застрахован от подобных случайностей.

— На войне, Иван Степанович, — спокойно ответил Соколовский, — без этого, к сожалению, трудно обойтись.

— Да, но мне нужна связь с Рыбалко. И немедленно. В столь сложной обстановке потеря управления войсками даже на один час чревата непоправимыми последствиями.

— В третью танковую направлен офицер штаба, — успокаивал Соколовский маршала. — С минуты на минуту связь будет восстановлена. Возможно, уже вручён генералу Рыбалко ваш приказ.

— Вашими бы устами да мёд пить…

Конев хорошо представлял ещё по академии, где усердно штудировал историю военного искусства, как сущие мелочи иногда вели не только к потере инициативы, но и к утрате победы. В русско-японской войне, в начале этого века, генерал Куропаткин, посчитав, что его войска выдохлись, отдал приказ об отступлении. Но такое же решение собирался принять и командующий японскими войсками. Когда же ему сообщили, что противник отходит, он вместо слова «назад» крикнул: «Вперёд!» В результате русские упустили победу…

А сейчас на него, командующего фронтом, жмут со всех сторон: «Берите скорее Львов». Конев и сам осознавал, что надо спешить. С самого начала операции он считал главной целью — как можно быстрее выбить немцев из города, а не топтаться под его стенами, ослабляя тем самым свои силы. Для атаки на Львов с востока имелось достаточно общевойсковых соединений. Танковой же армии под этим городом делать нечего. Её задача — разгромить тылы, разбить резервы гитлеровцев, расположенные севернее и западнее Львова, создать большое кольцо окружения вражеских войск.

Рассуждая так, Конев, сам того не замечая, как бы полемизировал со Сталиным: слишком уж тот торопил со взятием города. Поспешать, конечно, надо. Но при этом необходимо исходить из реальной обстановки: учитывать положение своих войск и противника, всесторонне анализировать их действия и возможности. Вот почему сейчас ему, командующему, надо прежде всего точно знать, что произошло с танковой армией. Получил ли генерал Рыбалко его последний приказ? Если получил, то каково положение танкистов сейчас?.. Не зная всего этого, невозможно принять правильное решение.

26

Наташа Круглова проснулась рано и долго вслушивалась в шорохи необыкновенно тихого летнего утра. Где-то проклецкал дрозд, лишь на минуту задержался на ветке рябины, поклевал что-то и улетел, разрезая плотный воздух острыми крыльями. На стволе старой осины устроился дятел, обстукал её чуть ли не от корня и до вершины, выискивая зазевавшихся букашек. Потом прилетела сорока-пустобреха и начала стрекотать над самым ухом. Она устроилась на вершине той самой стройной, как девушка, берёзы, что росла, вытянувшись вверх, у самой землянки, ставшей временным пристанищем для Наташи. Но она не видела сейчас ни этой красивой берёзы, ни назойливой птицы-соседки, хотя знала ещё с детства, что именно сороки любят устраиваться на самых тонких вершинах деревьев, чтобы, покачиваясь, просматривать с высоты ближайшие окрестности: нет более любопытных птиц, чем сороки-белобоки.

Наташа откинула полог медицинской палатки, и яркое июльское солнце брызнуло ей в глаза. Она инстинктивно зажмурилась и ощутила тот неизбывный прилив сил, который бывает только в молодости, когда кажется, что нет предела свершениям и нет таких препятствий, которые нельзя преодолеть. И именно сейчас, когда Наташа, пережив все муки и страдания в лагере врага, лежала с закрытыми глазами в партизанском отряде подо Львовом, наслаждаясь ощущением жизни и молодости, она вдруг почувствовала всю тяжесть пережитого. «Боже, — прошептала она, — неужели это произошло со мной?..»

Всё, что окружало её сейчас: эта уютная палатка, солнечный луч, настойчиво пробивающийся снаружи, и стрекочущая сорока, — всё вроде бы настраивало на мажорный лад, успокаивало, создавало ощущение безопасности. Но в это блаженное состояние вдруг, словно яростным порывом ветра, врывалась тревога, горе, боль и ненависть.

Жизнь порой поразительно спрессовывает события. То, что вместилось в один месяц Наташиной жизни, трудно было бы пережить человеку, растяни эти события на долгие годы. Вспоминая прошлое, она вздрагивала и шептала: «Нет, этого не могло быть. Не могло! Не должно!..»

Но это произошло, и никто не может выбросить былого из её жизни…

Шёл июнь. Группу советских разведчиков направили в тыл врага. Разместившись на первой партизанской явке, Наташа инстинктивно, всем существом своим, вдруг почувствовала, будто попала в логово хищных зверей. Так оно и было. И в критической ситуации, когда в дом ворвались полицаи, она поступила так, как повелевал инстинкт самосохранения: ногой выбила окно, выпрыгнула наружу и открыла огонь из автомата. Заставь её сейчас повторить этот приём, совершить подобный бросок и всё последующее, она ни за что не смогла бы сделать. А тогда сделала. Вылетела в окно вслед за разорванной на куски рамой и открыла огонь по врагу. Это спасло её. Полицаи на какое-то мгновение растерялись. Воспользовавшись этим, Наташа могла бы уйти от погони, но она, имея в руках оружие, бросилась спасать своих товарищей. И сумела помочь им: на какое-то время задержала карателей, внесла сумятицу в их действия. Возможно, что кому-то из разведчиков удалось скрыться, — точно она этого, к сожалению, не знала. Но вскоре поняла, что если кто-то и смог уйти, то уже ушёл.

Наташа приняла правильное решение: удалившись от дома, она затаилась, а потом незаметно отползла в сторону, сориентировалась и, прикрываясь бурьяном, побежала к лесу. Успела скрыться. В ту ночь девушке удалось избежать встречи с карателями…

Под утро, совершенно измученная, уже не способная двигаться, остановилась на околице раскинувшегося на взгорье села, не решаясь войти в него и в то же время понимая, что одна, без помощи людей, пропадёт. Она легла на мокрую от росы траву и, прижавшись всем телом к прохладной земле, замерла, отдаваясь неясному чувству избавления от пронёсшейся беды. Что делать дальше, пока не знала и не находила сил даже думать об этом.

Наташа понимала, что у неё остался единственный выход — идти к людям. Но без оружия. Тогда женщина может сойти за беженку, каких немало скитается по военным дорогам. Да, так и надо поступить…

Силы постепенно возвращались, и она, с трудом выкопав ножом ямку, спрятала автомат. Затем сделала пометку на стоявшей поодаль берёзе и воткнула нож в землю так, чтобы чуть виднелась его рукоятка: на всякий случай — вдруг потребуется.

Подготовившись таким образом, Наташа медленно поднялась по косогору, подставив лицо тёплым лучам солнца. Первый дом она миновала, а у второго остановилась, увидев выходившую из калитки женщину. Наташа подошла к ней и скорбным голосом сказала, что ищет приюта: ещё в начале войны при эвакуации потеряла сына и теперь, пока безуспешно, всюду разыскивает его… Произнеся эти слова, Наташа вдруг осознала, что её могут быстро изобличить во лжи: ведь ей едва исполнилось двадцать лет и ни о каком сыне-подростке не могло быть и речи. Но, видимо, она так постарела и изменилась, что рассказ её не вызвал сомнений. Хозяйка встретила её доверчиво, пригласила в дом, напоила горячим чаем. Успокоившись, Наташа более подробно поведала о себе. Разведчица убедилась в том, что легенда оказалась удачной, а потому, наверное, хозяйка предложила ей остаться у неё под видом родственницы, тем более что сестра её пропала в начале войны и вполне могла сейчас возвратиться. Наташа с благодарностью приняла предложение и прожила в гостеприимном доме почти неделю. Однако всё это время её тревожила мысль: она не имеет права так праздно тратить время, а обязана что-то делать для выполнения задания, должна найти партизан, а через них установить связь со штабом Конева. И Наташа ушла искать свою военную судьбу.

Сначала показалось, что ей повезло: она вышла на тех, кто пообещал связать её с партизанами. Девушка поверила и пошла на намеченную встречу. Однако что-то беспокоило разведчицу, пока она шла в сопровождении связного на только ему известную явку. И может, потому, что сопровождавший не понравился с первого взгляда: тяжёлые, будто свинцом налитые, глаза, скрипучий, неприятный голос. Дорогой Наташа старалась убедить себя в том, что её попутчик мог пережить какую-то личную драму, замкнуться в себе, обозлиться на кого-то: жизнь партизанская трудная и опасная.

Наконец Круглову привели в землянку, где она немного успокоилась, ощутив атмосферу заинтересованности и доверия. Принимавший её представитель партизанского командования, как он себя отрекомендовал, был вежлив и подчёркнуто обходителен. Он подробно расспрашивал Наташу, выражал готовность помочь. Но, судя по всему, его интересовал главный вопрос: может ли она выйти на связь с фронтом и есть ли у неё для этого соответствующий шифр. Что же касается разведывательных данных о противнике, то он выражал готовность снабдить разведчицу достоверными сведениями.

В тот день впервые за многие недели Наташа облегчённо вздохнула, почувствовав, что есть всё же справедливость на земле.

На другой день отношение вдруг резко переменилось. Её грубо подняли с койки и приказали следовать к начальству. В землянке она увидела того же «представителя партизанского командования», но на этот раз в форме немецкого офицера.

— От имени германского командования, — потребовал он, — я жду чистосердечных признаний. Кто и с какой целью вас послал? К кому вы шли? Партизанские явки, пароль, шифр…

— Что это значит?! — воскликнула Наташа. — Проверка или ловушка?!

— Не то и не другое, — резко ответил немецкий офицер. — Просто партизаны бывают разные. Мы представляем организацию украинских националистов под предводительством Бандеры. Мы активно сотрудничаем с немецкими войсками в целях разгрома Красной Армии и объявления Украины самостийной. Советую вам присоединиться к нам.

Наташа инстинктивно отступила к двери.

— Родиной я не торгую, — ответила она.

— Молчать! — крикнул офицер. — Отвечать только на мои вопросы.

С этой минуты в жизни Наташи начался кромешный ад. Допросы следовали один за другим. Её били и запугивали, утверждая, что она уже изменила своей родине, рассказав Стасику — так называли допрашивавшего её офицера — о своём задании. С завязанными глазами девушку перевозили из одного места в другое, и всюду повторялось одно и то же: допросы, побои, угрозы и новые провокации. Она поняла, что её хотят лишить воли к сопротивлению, сломать физически. И Наташа решила держаться во что бы то ни стало. В старом, вонючем сарае, куда её, лишённую сил, бросили после очередного допроса, к разведчице Вдруг подполз, судя по голосу, совсем молодой парень.

— Слушай, — полушёпотом заговорил он, — надо бежать. Нас двое. Легче…

Наташа резко оттолкнула непрошеного собеседника, не дав ему договорить фразу:

— Уйди, провокатор!

Парень не обиделся. Через некоторое время, несмотря На протесты Наташи, вновь подвинулся к ней и более решительно сказал:

— Ты что? Совсем свихнулась, что ли? Не можешь логически мыслить? Я дело говорю. Может быть, для нас с тобой это последний шанс. Пойми это! Не сердись, подумай…

— Уйди, — молила Наташа.

После всего, что произошло, она перестала верить кому бы то ни было. Это понимал, видимо, и парень, оказавшийся с ней в одном сарае. Он отполз в сторону и на какое-то время замолк. В наступившей тишине за стеной отчётливо слышались шаги часового. Наташа прикрыла глаза, но уснуть, Несмотря на крайнюю усталость, она не могла. Тело ныло от побоев, было трудно дышать. И всё же Круглова пыталась спокойно обдумать положение и что-то предпринять. После всего того, что с ней произошло, она замкнулась, ушла в себя и оказалась одна-одинёшенька во враждебном мире. За последнюю неделю юная разведчица уже жестоко ошибалась дважды. Что это? Её неопытность, невезение или стечение обстоятельств? А может быть, и то, и другое, и третье? Вправе ли она теперь кому-либо доверять? И что изменится от того, поверит она на этот раз или не поверит? Если не поверит, то шанса вырваться из этого ада действительно уже не будет. Но может оказаться и другое: она попадёт к настоящим друзьям. Ещё одна провокация ничего не изменит в её и без того бедственном положении. А если упустит возможность вырваться на волю, то конец всем её надеждам и мечтам.

Как только стемнело, парень снова приблизился к Наташе.

— Постарайся уснуть, — сказал. — Нам надо сберечь силы для побега. Поверь, я такой же страдалец, как и ты, и ищу спасения. Слышишь?

— Да, — через силу прошептала Наташа.

Она долго ещё лежала, прислушиваясь к шорохам ночи, и думала о том, правильно ли понял её парень: прозвучавшее «да» — согласие на побег, или знак доверия, или только подтверждение, что она слышит его? Наташа задремала, но вскоре встрепенулась от осторожного толчка в плечо.

— Пора! — тихо, но решительно сказал парень. Наташа машинально подчинилась. Поднялась, встала к стене, дожидаясь, пока парень отодвинет заранее оторванные и едва державшиеся доски сарая. Затем шагнула вслед за ним в образовавшийся проход и беззвучно выполняла все его приказания. Она всё ещё не верила в реальность избавления от свалившейся на неё беды, но слушала все команды и покорно исполняла их.

Способность понимать происходящее Наташа обрела лишь после того, как, сняв часового, парень вернулся к ней и сказал:

— Возьми автомат. Пойдём к лесу. Не отставай. Будь внимательна: поглядывай, нет ли погони.

До леса они добрались без приключений. Но у первого же дерева последние силы оставили её. Сказались чрезмерное нервное напряжение, усталость, перенесённые страдания, муки и голод. Она упала на мягкую землю, и ничто не могло сдвинуть её с места.

— Ты иди, иди, — шептала она пересохшими губами. — Иди, а я отдохну и догоню тебя. Обязательно догоню…

Парень не стал её уговаривать. Видя тяжёлое состояние недавней пленницы, он взвалил её на плечи и понёс. Когда очень уставал, осторожно опускал девушку на землю и садился рядом, вглядываясь в её лицо. Он только сейчас смог увидеть, как она молода и красива.

Уже совсем рассвело. И когда после очередной остановки парень вновь хотел взвалить её на плечи, Наташа запротестовала.

— Я пойду сама, — тихо проговорила она. — Береги силы.

— Тогда обопрись на моё плечо, — предложил парень, и Наташа с благодарностью посмотрела на него.

Молодой человек шёл уверенно — видно, хорошо знал здешние места. На очередном привале, когда беглецы отдыхали, прислонившись спинами к берёзе, она спросила:

— Давай хоть познакомимся: как звать тебя? — Зовут меня Гришей. Григорий Крылов.

— А меня — Наташей. Это моё настоящее имя.

— Я понимаю. Спасибо за доверие. Скоро мы придём. Девушка впервые за последние две недели улыбнулась.

…Улыбнулась она и сейчас, когда услышала его голос:

— Наташа Круглова к командиру!

— Иду, Гриша, иду, — отозвалась она.

То, что сообщил немолодой уже руководитель партизанского отряда, дислоцировавшегося во львовских лесах, её порадовало: она получила новое задание. Наташа почувствовала, что командир опечален тем, что не пришёл связной из Львова от профессора Нечаева. Многие сведения, собранные подпольщиками, хранились у него, как у человека, стоящего вне подозрений. Именно этой ночью предстояло переправить их из Львова, пока ещё занятого немцами. У профессора имелись последние данные о противнике, засевшем в городе. В отряде тоже есть карты, схемы оборонительных укреплений. Их и надо доставить в штаб 1-го Украинского фронта — Коневу. И как можно быстрее.

Командир пристально взглянул на девушку, сделал паузу и сообщил своё решение:

— Придётся вам, Наташа, перейти ночью линию фронта. Мы дадим надёжного провожатого. Он хорошо знает местность. Доведёт вас почти до окопов. А там поступайте по обстоятельствам. Лучше нащупать проход, где противника нет. Думаю, что сейчас, когда всё находится в движении, сплошной линии обороны не существует. Это поможет вам выполнить задание.

— Юрий Михайлович, меня не надо убеждать, — ответила Наташа, поднимаясь со стула. — Я готова. После того, что я пережила…

— Успокойтесь, не надо вспоминать. Я и не убеждаю вас. Знаю вашу исполнительность. Но, как старший, хочу дать совет.

— Слушаю вас, — сказала Наташа, усаживаясь на стул.

— Хорошо запомните маршрут. Все данные — их вам передадут в штабе — зазубрите наизусть. Вы недавно учились в школе, дело это вам знакомое.

Наташа молча кивнула.

В путь они вышли в сумерках и к утру благополучно достигли почти переднего края. Немцы явно нервничали. Это чувствовалось и по тому, как часто освещали они свои окопы ракетами, и по раздававшемуся то в одном, то в другом месте дробному перестуку автоматов и пулемётов. По логике фронтовой обстановки, которую Наташа уже научилась понимать, гитлеровцам следовало бы сидеть молча, а они со страху то и дело пускали ракеты, видимо, подавая сигналы друг другу, как бы говоря: «Я ещё жив, держись и ты, Фриц!» Но именно из-за этих постоянно висевших над передовой осветителей разведчиков обнаружили. Завязался бой. В этой кутерьме Наташа потеряла напарника. Получил ли он ранение или убит, она не знала, и ей пришлось пробираться дальше одной. Тут разведчица добрым словом вспомнила командира партизанского отряда, который подробно инструктировал её, разъясняя, как надо преодолевать передний край противника.

Восток уже алел утренней зарей, и Наташа, ориентируясь на этот манящий свет, пробиралась по опушке малолесья, маскируясь невысоким кустарником. Вдруг ей послышалось, будто поблизости хрустнула ветка. Вслушиваясь в тишину, она остановилась, огляделась. Справа раздалась короткая автоматная очередь. «Немцы, — подумала Наташа, — но они, видать, далеко от меня». Не обнаружив ничего подозрительного, она сделала несколько шагов вперёд и тут же упала на землю под тяжестью навалившегося на неё человека. Наташа попыталась вырваться, но сильные руки прижали её к земле.

— Вот, гад, кусается, — раздалась русская речь. — Держи, Вань, за ноги… Повезло нам с тобой. Легко добыли «языка»…

Ноги пленницы быстро обкрутили ремнём, стали заламывать руки за спину. Невыносимая боль сковала её тело, и она крикнула:

— Больно! Ошалели, что ли? Пустите меня! Руки, державшие её, сразу ослабели.

— Вань! Ты слышишь, фриц-то по-нашему балакает. Тот, кого называли Ванькой, с ехидцей ответил:

— Тишка, да ведь это баба. Ей-ей, баба! Вот отличились!

— Погоди паниковать-то, — отозвался Тишка. — Повели быстрее, командир разберётся…

Боец склонился и, дёрнув задержанную за рукав, скомандовал:

— Пошли!

Наташа попыталась подняться, но ноги были стянуты ремнём.

Разведчики быстро развязали путы, и Наташа беззлобно ругнулась:

— Слоны…

— Что-что? — не понял Тишка.

— Слоны, говорю. С женщиной не умеете обращаться.

— Ну-ну! Потише. Ещё неизвестно, кто ты такая, что за птица будешь.

— Всё равно: с женщиной надо обращаться вежливо. Ясно?!

— Ясно, — уже совсем упавшим голосом ответил Тихон, который терялся в догадках: кого же они захватили в плен? Не произошла ли тут какая ошибка? Прямо загадка какая-то…

Но как бы там ни было, а Наташа наконец-то попала к своим. Сбылось то, к чему она так стремилась, преодолевая смертельные опасности, рискуя каждую минуту быть схваченной или убитой. Ей бы обнять, расцеловать этих милых советских парней, а девушка с первой же минуты начала с ними конфликтовать. И солдаты, естественно, на неё злились.

— Ты откуда ж такая взялась? — спросил после долгой паузы более покладистый и отходчивый Иван.

— Оттуда, — ответила Наташа, кивнув на запад.

— Это ясно. Но всё-таки кто такая?

— Потом узнаете.

— Ну гляди, — отозвался Иван, — я ж к тебе всей душой, а ты…

— Хороша ж твоя душа, коль до сих пор руки и ноги ноют от боли.

Иван насупился, и больше до самой землянки командира роты они не сказали друг другу ни слова. Там Наташа пробыла недолго. Комроты, выскочив по ходу сообщения, крикнул тем же бойцам, что доставили девушку:

— Гришунин, Зенушкин! Быстро отведите свою «пленницу» в штаб полка. И чтоб ни один волосок не упал с её головы. Чтоб обходились культурно и вежливо. Понятно?

— Ну вот ещё, — проворчал Зенушкин, — нужна она нам.

— Вам не нужна, а штабу, нашему общему делу очень нужна, — объяснил командир роты. — Помните об этом.

В штабе полка Наташа тоже не задержалась. Тут же её переправили в дивизию, а оттуда в штаб армии и фронта — к Коневу. Настолько ценны оказались принесённые ею сведения о противнике.

А Гришунин и Зенушкин, вернувшись с командного пункта полка, долго ещё сетовали на свой неудачный поход за «языком».

— Влипли мы с тобой, Ваня, — говорил Тишка Зенушкин. — Засмеют теперь нас ребята в роте. Тоже, скажут, храбрые разведчики: за бабами охотятся.

Иван Гришунин согласился с доводами товарища и выдвинул мысль, что надо, мол, снова проситься у комроты в разведку, чтобы загладить вину и подтвердить репутацию настоящих разведчиков.

— Что ты?! — засомневался Зенушкин. — Не пустит он нас больше за линию фронта. Скажет: «Позору с вами не оберёшься. Притащите снова деваху какую-нибудь: морока с ней, да и только…»

На другой же день рано утром командир роты сам вызвал к себе Гришунина и Зенушкина и поблагодарил их за образцовое выполнение задания.

— Командир полка, — сообщил он, — приказал представить вас к наградам. Так что ждите. Каждому, я думаю, перепадёт не меньше чем по медали «За отвагу», а то, глядишь, и по ордену…

Бойцы ушли от командира роты повеселевшие, с приподнятым настроением.

— Ну, брат, прямо чудеса в решете! — не утерпел Тишка Зенушкин. — Не знаешь, где найдёшь, а где потеряешь.

— Знать, и правду говорят, что пути Господни неисповедимы, — ответил набожный Ванька Гришунин.

27

Батарея старшего лейтенанта Паршина прибыла на огневую позицию без одного орудия, отправленного в ремонт. Он надеялся вернуть его к утру следующего дня, когда назначено наступление. Но побывавший в армейских мастерских старший сержант вернулся ни с чем.

— Там этой техники наворочено — не приведи боже, — докладывал он командиру батареи. — Когда до нашей пушки очередь дойдёт — никто ответить не мог.

— Да не обязательно же нашу! — злился Паршин. — Дали бы любую, только исправную.

— Другую не дают. Говорят, за нами этот номер числится. И баста.

— Э, чтоб их, бюрократы!

Паршин понимал, что ворчит зря, порядок везде нужен. Но надо же как-то снять досаду. Он осмотрелся в недавно занятой землянке и потянулся к телефону.

— Минуточку, товарищ старший лейтенант, — остановил его связной с отвёрткой и шнуром кабеля в руке. — Ещё не подсоединили. Минуточку…

Паршин вышел наружу. Юркие тягачи разворачивались на огневых позициях. Расторопные артиллеристы быстро отцепляли пушки, устанавливали их на огневые позиции и тут же принимались рыть укрытия для себя и орудий. И хотя батарея недавно пополнилась молодыми бойцами, они уже научились действовать чётко и сноровисто. В боях необходимые знания и навыки усваиваются в ускоренном темпе. Паршин остался доволен тем, как быстро устраивалась батарея на новом месте, как сосредоточенно готовились люди к предстоящему бою.

Рано утром, согласно приказу, батарея быстро снялась с огневых позиций и двинулась дальше — в направлении Львова. Паршин сидел в кабине тягача рядом с водителем и с нетерпением поглядывал на часы — прикидывал расстояние по карте. По его расчётам, артиллеристы должны прибыть вовремя. Беспокойство командира передалось и водителю. Там, где местность позволяла, он нажимал на газ, и машина прибавляла скорость. Паршин не сдерживал темп движения, хотя и знал, что по незнакомой местности спешить опасно: можно нарваться на мины. Вчера поздно вечером ему передали приказ на этот марш. Предстояло выдвинуться на танкоопасное направление и огнём поддержать наступающие стрелковые подразделения. Ещё раз взглянув на часы, Николай вздохнул с облегчением: «Успеем».

Мелькали перелески и пруды, по берегам поросшие осокой, заболоченные участки. На востоке светлело, но лучи солнца не могли пробиться сквозь сплошную завесу облаков. Временами накрапывал дождь.

— Спасибо хоть авиация не беспокоит, — сказал водитель.

— Это взаимно, — ответил Паршин. — Они нас не беспокоят, но ведь и наши самолёты сидят на аэродромах.

— Наши должны перехитрить немца, — уверенно сказал водитель. — Нашим хмарь нипочём.

Передняя машина, на которой ехал командир первого огневого взвода, вдруг становилась.

— Притормози! — приказал Паршин и, соскочив, пошёл вперёд выяснить причину остановки.

Командир взвода сам уже шёл ему навстречу.

— Мины, товарищ старший лейтенант. Вся равнина впереди напичкана ими.

— Какие мины?

— Противотанковые. Как раз для наших машин.

Подойдя ближе, Паршин увидел следы от свежей земли — места установки противотанковых мин. Стало ясно, что враг решил обезопасить себя инженерными средствами, чтобы иметь возможность нанести танковый удар там, где его меньше всего ждут.

Паршин приказал разведчику найти пути обхода. Но тут же пришёл к выводу, что делать это бесполезно. Если даже обход будет найден, ко времени они в назначенный пункт не успеют прибыть и, следовательно, приказ командования окажется под угрозой срыва.

Паршин подошёл к краю поля. Присмотрелся, померил шагами и рулеткой. Затем подозвал водителя:

— Как думаешь, Алексей, пройдут колеса нашей машины между рядами?

— Должны пройти. Только тут нужна ювелирная езда.

— Ты что же, сомневаешься в своём мастерстве?

— Я-то не сомневаюсь, а другие? Молодых ведь много.

Из-за леса донёсся гул артиллерийской стрельбы. Паршин снова взглянул на часы. Это нервное движение не ускользнуло от внимания подчинённых.

— Вот что, Алексей, — сказал Николай водителю, — ты подменишь того, кто не уверен в себе, а комвзвода сядет за твою машину. Я же поведу первую. Вперёд!

Алексей как опытный водитель понял, какую огромную ответственность берёт на себя комбат.

— Товарищ старший лейтенант, — попросил он, — разрешите мне сесть за руль первой машины.

Паршин строго посмотрел на него:

— Выполняйте, как приказано.

— Есть.

Когда Паршин сел за руль, ему захотелось немного посидеть, успокоиться, собраться с силами перед трудным и рискованным делом. Подумалось, что в кабине обязательно должен быть кто-то ещё, тогда он будет собраннее и строже. И полусерьёзно-полушутя сказал молодому водителю, оставшемуся свободным:

— Садитесь рядом. Вдвоём веселее…

Весёлого, правда, было мало. Когда лейтенант включил первую передачу, то почувствовал, что руки его будто одеревенели.

— Э-э! — промолвил Паршин. — Так не годится. Открыл дверцу и вылез из машины.

— Скаты забыл проверить, — сказал он молодому водителю.

— Да мы недавно проверяли, — заверил его тот. — В норме всё.

— Бережёного Бог бережёт, — отозвался Паршин. Николай обошёл вокруг машины, постукивая носком сапога по скатам. Это позволило ему в какой-то мере успокоиться. Потом снова сел за руль:

— Поехали.

Машина плавно тронулась с места. Паршин видел свежие следы от недавно поставленных мин. Хорошо, если все они расположены симметрично. А если нет? Лейтенант вытер ладонью вспотевший лоб. Почувствовал, как пот струйками побежал от висков по шее на гимнастёрку.

«Всё обойдётся. Всё будет хорошо», — успокаивал он себя.

Когда последний тягач преодолел зону минирования, командир, весь взмокший, остановил машину.

— Веди дальше по маршруту, — выдохнул, передавая руль водителю.

Сам спрыгнул на землю, расстегнул ворот гимнастёрки, вытер мокрую шею платком. Облегчённо вздохнув, торопливо обошёл машину и сел на своё постоянное место. Артиллеристы двинулись дальше.

Окопы, занятые бойцами стрелкового батальона, они увидели сразу, едва поднялись на взгорье.

— Давай влево, вон в ту лощинку, поросшую кустарником, — распорядился офицер.

Едва водитель притормозил, Паршин спрыгнул на вязкую землю и зашагал к блиндажу, предполагая, что где-то здесь найдёт командира батальона. Ещё когда подъезжали, он разглядел стоявшие на позиции чьи-то орудия, кое-как замаскированные срубленными ветками ивняка. Посетовал: «Поленились как следует укрыть, налетит авиация и разнесёт всё в прах».

Тем временем командиру батальона уже доложили о прибытии тягачей с пушками, тот заторопился навстречу артиллеристам:

— Молодцы, вовремя пожаловали, а то бедствуем без артиллерии.

Паршин улыбнулся:

— Но у вас, я гляжу, батарея целая рядом. Чья это?

Командир батальона метнул взгляд на плохо замаскированные орудия и, думая, что артиллерист шутит, улыбаясь, пояснил:

— Да это — камуфляж! Для обмана врага. Пушки-то деревянные. А ты что же, не разгадал наши ложные позиции? Выходит, хорошо сработали? Похвалю ребят. С воздуха и вовсе враг примет макеты за батарею. А как пойдёт немец в атаку, они ж стрелять не будут, брёвна-то эти. Потребуются настоящие.

— Понятно, — смущённо проговорил Паршин. — Где нам лучше занять позиции?

Командир батальона дружески взял его под руку:

— Давайте посмотрим вместе. Вчера мы безуспешно атаковали врага дважды. Без артиллерии не получилось. У него танки. Вот по этой лощине он нас контратаковал. Его мы не пропустили, но и сами не продвинулись ни на шаг.

Паршин спустился в траншею, критически оглядел передний край противника.

— Если здесь поставим батарею, то будет неплохо. Вчера немцы запомнили, что у нас тут ничего нет. Вероятно, опять сюда устремятся. Вот мы их и встретим. — Командир батальона показал рукой влево. — Вглядитесь-ка, — сказал он, — вон там у них пулемёт. Вчера бойцы нарвались на него. Атака сорвалась, а тех, кто поднялся, положили на землю.

— Его мы уничтожим ещё до атаки, — пообещал Паршин.

— А не выдадите себя раньше времени?

— Нет. Мы знаем, как это делать: одно орудие сделаем кочующим. Оно поработает в одном месте, а потом — в другом, третьем… Запутаем врага, а ночью поставим куда надо.

— Атаку мы назначили на полдень, — сообщил командир батальона. — Обычно с утра начинали. Немец к этому привык. А тут с утра тишина. Он успокоится, начнёт обедать, и вот тогда мы навалимся на него. Нарушим его распорядок.

Паршин кивнул, соглашаясь с таким замыслом.

— О сигналах позднее договоримся, — сказал он. — А сейчас пойду ставить орудия на позиции, надо наладить связь, оборудовать и хорошенько замаскировать своё расположение.

— Согласен. А я распоряжусь насчёт завтрака, и для твоих людей, конечно.

— Спасибо!

28

Сообщения в штаб фронта из соединений, нацеленных на Львов, шли самые неутешительные. Движение стрелковых подразделений почти повсюду застопорилось. Даже 322-я стрелковая дивизия, так хорошо проявившая себя при прорыве обороны противника неделю назад, не смогла преодолеть мощные узлы сопротивления немцев на подступах к городу и вынуждена была остановиться, окопаться и перейти к обороне.

Конев молча слушал Соколовского, докладывавшего о поступивших к утру сводках, и хмурился. Взгляд его был тяжёлым, сумрачным. Потом встал из-за стола, прошёлся по комнате.

— Да, — промолвил он, — не порадовали вы меня, Василий Данилович. Ни одной утешительной весточки…

Конев рассчитывал освободить Львов 20 июля, на шестой день наступления. В крайнем случае 22-го. Сегодня уже 23-е, а город ещё не взят. Противник оказывал сильное сопротивление на рубежах, заранее подготовленных к обороне, упорно держался за Львов. Расположенный на высоких холмах, город давал врагу возможность превратить его в своего рода крепость, чего немцы и добились, а потому и застопорилось наступление.

Маршал с минуты на минуту ждал звонка из Ставки. А вопрос, он это знал, к нему будет один: «Как со Львовом?» И опять последуют упрёки за то, что обещание своё он не выполнил, и придётся назначать новые сроки. Но всё это пока только слова, а Сталин требует реальных результатов.

— Вот что, — решительно сказал командующий, обращаясь к начальнику штаба, — многие соединения, уповая на первые успехи, действуют сейчас больше наобум. Ослабили разведку огневых точек и узлов сопротивления противника и, внезапно натыкаясь на них, лезут напролом, несут потери, истощая силы. Танкисты Рыбалко, судя по всему, тоже остановились, на оперативный простор ещё не вышли, а ввязались в затяжные бои. Это недопустимо. Подготовьте приказ по войскам фронта: усилить темпы продвижения. Там, где враг упорно сопротивляется и наши атаки успеха не имеют, произвести дополнительную разведку, выдвинуть ближе к переднему краю всю полевую, противотанковую артиллерию и решительным ударом сбить противника. Бомбардировочной авиации усилить удары по скоплению войск противника, по местам сосредоточения его резервов и узлов сопротивления. Танкистам действовать в обход узлов сопротивления. Третьей гвардейской танковой армии выйти на оперативный простор, обходным манёвром с севера и северо-запада овладеть Львовом.

Проследив за тем, как Соколовский записывает его распоряжение, Конев добавил:

— Наш командный пункт приблизить к войскам, вот сюда. — Он указал на карте нужную точку. — Я буду находиться на командном пункте шестидесятой армии у генерала Курочкина. Обеспечьте со мной надёжную связь.

Наташа Круглова возвращалась в тот день из армейского госпиталя, куда попала не по своей вине. Досаднее всего, что ранение получила она не в бою. Случайный осколок достал её, когда разведчица шла на командный пункт полка. И вот не успела к началу наступления. Немало сил пришлось девушке потратить и на то, чтобы добиться направления именно в ту часть, где служила до ранения. Сначала ей предлагали остаться при госпитале. Едва отбила эту атаку, как началась новая: медработники нужны в медсанбате дивизии. Всё же Круглова настояла на своём и получила направление в родной артиллерийский дивизион.

Выйдя на улицу, присела на скамеечку перед окнами, завязала вещмешок с нехитрыми пожитками и уже собралась было в путь, как к ней подсел пожилой боец. Он оказался тоже артиллеристом, но совсем из другой части. Служил водителем на тягаче и прибыл в штаб с офицером за нарядом на боеприпасы.

— Домчал бы я тебя до места, сестричка, — сказал боец, — да не по пути нам. А вот газетку свеженькую одолжу. Тут как раз про нашего брата артиллериста какой-то майор Барсунов пишет.

Наташа развернула газету и обомлела: с фотографии, помещённой на первой же странице, на неё смотрел старший лейтенант Николай Паршин.

— Боже мой, прямо чудеса какие-то! — воскликнула она, прикрывая лицо газетой.

— Что, знакомого встретила? Бывает…

— В госпитале у нас лечился, — ответила Наташа, смущаясь. — Сама его выхаживала.

В заметке под портретом рассказывалось, как артиллеристы под командованием старшего лейтенанта Николая Паршина подбили в бою три вражеских танка, отразили сильную контратаку противника.

— Ну, я пойду, — сказал боец, поднимаясь. — Счастливо тебе, сестричка. Может, ещё встретимся. Гора с горой не сходится, а человек с человеком запросто… Так-то, сестричка. А газетку дарю тебе на память.

Первой мыслью Наташи было вернуться в штаб и попросить, чтобы её направили в то подразделение, где служит Паршин. Она порывисто поднялась и вошла в избу. Но у дверей комнаты, в которой только недавно получала назначение, остановилась. Что она скажет? Чем обоснует просьбу? Как отнесутся к ней? Подумают: вот взбалмошная девчонка! И будут правы. Туда она не хочет, сюда не желает, а теперь вот ещё новый каприз… Наташа круто повернулась и отправилась в предписанную часть.

Шла по раскисшей от непрерывных дождей дороге, скользя, а порой с трудом вытаскивая из вязкой грязи свои видавшие виды сапоги. Мимо проносились машины, но она их не останавливала: хотелось побыть одной, обдумать положение. И вдруг машина сама остановилась, это был необычный «Виллис», обитый сверху железом в виде будки, забрызганный грязью и закамуфлированный разными красками. Сначала Наташа не обратила на «Виллис» внимания, полагая, что с вездеходом случилась какая-то поломка. Но дверца машины открылась, и молоденький, как ей показалось, подполковник участливо спросил:

— Куда спешим, красавица? Не к Курочкину ли?

— Да, в шестидесятую, — ответила Наташа.

— Садись, подвезём. Мы туда же путь держим.

Уже изрядно уставшая, Наташа не стала отказываться и, поблагодарив, забралась в машину.

— Не из госпиталя ли? — осведомился офицер, чтобы завязать разговор.

— Да, оттуда.

— Связистка?

— Нет, медсестра.

— И медики, выходит, на излечение попадают?

— Бывает. Куда денешься?

Сидевший на переднем сиденье человек с крупными чертами лица, уже в годах, всё всматривался в пассажирку, разглядывая её отражение в зеркале.

— Где-то я вас видел, — поворачиваясь, спросил он. Наташа тоже узнала его, хотя погоны были прикрыты плащ-палаткой.

— Так точно, товарищ маршал, — смущённо и торопливо ответила она. — Награду вы мне вручали. Я тогда санитаркой в разведгруппе была и радисткой по совместительству.

— Ценная вы девушка, — улыбнулся Конев. — Ну и как, поправилась после ранения?

— Вполне. Вот еду к прежнему месту службы. Не знаю, застану ли кого из знакомых. Такие бои ведь…

— Да, бои были тяжёлые… — согласился маршал, потом в том же шутливом тоне спросил: — Не влюбилась ещё?

Наташа смутилась. Лицо зарделось, но ответила спокойно:

— Нет ещё, товарищ маршал.

— Так уж и нет?

— По правде говоря, есть один знакомый, но в другой части. И надежды на встречу никакой нет.

— Ничего, — сказал Конев. — Вот кончится война — увидитесь, поженитесь и заживёте мирной, счастливой жизнью. У вас всё впереди, вы так молоды…

Наташа кивнула в знак согласия, но ничего не сказала. Конечно, до конца войны ещё далеко, но надо надеяться. Ей очень хотелось показать маршалу газету, рассказать, от кого отвела смерть, когда работала в госпитале, может, он знает что-нибудь о любимом. Но, подумав, что командующему фронтом сейчас не до этого, промолчала. Машина между тем въехала в село, притормозила у крайнего домика. Навстречу Коневу уже спешили какие-то люди. Наташа незаметно выскользнула и пошла своей дорогой. Ей предстояло ещё добираться до штаба 322-й стрелковой дивизии, а затем шагать в артдивизион.

Конев в тот день тоже был в штабе этой же дивизии, но с попутчицей-медсестрой уже не встретился.

29

Командующий группой армий «Северная Украина» генерал-полковник Гарпе всё делал для того, чтобы измотать наступающие советские войска в затяжных уличных боях во Львове. Накануне он разговаривал с фюрером, и тот сказал ему, что надеется на его воинское искусство. Лесть подстегнула Гарпе, и он отдал приказ держаться за каждый дом и квартал, используя старые крепостные укрепления и возводя в спешном порядке новые. Начальник штаба, высказывая предположение, что русские не пойдут в лобовые атаки на старинный город и Конев будет искать обходные пути, предупреждал:

— Об этом советском полководце говорят, что он мастер манёвра на поле боя и ему претит шаблон; ещё ни разу не повторялся.

— Львов притягивает русских как магнит, — возражал Гарпе. — И они, хотят этого или нет, непременно втянутся в уличные бои, поскольку у них главная цель — как можно быстрее получить город. А тут преимущество на нашей стороне. И не далее чем через неделю я буду докладывать фюреру, что русские приостановлены.

Поступавшие в штаб донесения и разведывательные данные о начальной стадии русской операции показывали, что Гарпе в споре с начальником штаба оказался прав. Советская третья танковая армия, стремясь быстрее достигнуть города, застряла в труднопроходимой местности на подступах ко Львову.

— Львовская земля — наша союзница, — с удовлетворением рассуждал Гарпе. — Четвёртая танковая армия русских тоже пошла на город в лоб и ввязалась в тяжёлые бои. И это пока что на подступах. А что же будет в городе? На узких улицах они наверняка растеряют свои танки. Что-то изменила Коневу его приверженность к манёвру. Тут мы его и побьём. Передайте в войска приказ, чтобы охотились за каждым русским танком, если он прорвётся в город, и выбивали их в уличных боях.

Сложные проблемы волновали и Конева. Каких трудов стоило ему связаться с Рыбалко, который, как никто из командиров, любил бывать в войсках и потому не сидел на месте. Но от этого не должна страдать доставка информации в штаб фронта. А тут произошло явное нарушение важнейшего правила, непременного закона войны.

— У командарма всегда должна быть устойчивая связь, — говорил командующий начальнику штаба. — Это же азы военного дела, аксиома!

Поэтому, как только связь с Рыбалко восстановили, маршал потребовал: прикрывшись частью соединений со стороны Львова, главными силами армии стремительно выйти в район Яворов, Мостиска, Судовая Вишня, отрезать пути отхода львовской группировке противника на запад. Увидев это, он испугается и уйдёт.

Генерал Рыбалко, выполняя приказ Конева, прежде всего срочно встретился лично с командиром 56-й танковой бригады полковником Слюсаренко.

— Обстановка изменилась, — сказал комбригу Павел Семёнович. — Так, как мы хотели, Львов взять не удастся. Поэтому вы с бригадой остаётесь на месте, чтобы отвлекать противника на себя, будете настойчиво атаковывать, имитируя действия целой армии.

— Ясно! — ответил Слюсаренко.

Выполняя указания Рыбалко, он усилил наступление на город с востока. Вместе с танкистами его бригады продолжал действовать и корреспондент фронтовой газеты Барсунов, желая скорее попасть во Львов, в котором служил перед войной.

Другие танковые бригады устремились в обход Львова с северо-запада.

К исходу 24 июля они вышли к Яворову, громя резервы противника, его основные коммуникации, создавая угрозу окружения.

Командир танкового взвода младший лейтенант Гореликов, выскочив на окраину ближайшего населённого пункта, увидел растянувшуюся немецкую колонну. Немедленно развернув боевые машины, Гореликов повёл их в атаку. Первым же снарядом подбили грузовик, который, завалившись на бок, преградил путь другим транспортам. Танкисты крушили колонну огнём из пушек, давили гусеницами. С десятком автоматчиков на борту Гореликов ворвался в деревню, где располагался штаб одной из частей противника. Из распахнутых окон хаты доносились тревожные голоса.

— Панцер! Руссиш панцер! — в панике кричали в телефонную трубку немецкие офицеры.

Узнав о появлении танков в тылу группы армий «Северная Украина», Гарпе спрашивал у оперативных работников:

— Чьи танки?

— Русские! — отвечали ему офицеры.

— Знаю, что русские! Какой армии? Кто ими командует?

— Рыбалко! Рыбалко!

— Чушь это! — Гарпе бросил в сердцах карандаш, которым наносил обстановку на карту. — Армия Рыбалко увязла в болотах восточнее Львова. Уточните, кто же нас атакует с северо-запада.

Уточнения заняли немало времени. Наконец разведчики доложили: атаки с востока ведёт лишь одна ослабленная в боях 56-я танковая бригада от Рыбалко. Вся же армия, обойдя Львов, захватила Яворов и стремительно приближается к Мостиске, угрожая отрезать войска, обороняющие Львов, от тылов.

Гарпе пришёл в ярость.

— Ещё одна такая ошибка, — в гневе кричал он, — и я отдам начальника разведки под суд!

Он посмотрел сердито на начальника штаба и пододвинул к себе карту. Гнев гневом, а надо принимать новое решение, думать о том, как спасти свои корпуса от окончательного разгрома.

В это время советские стрелковые части вместе с артиллеристами непрерывно атаковывали Львов с востока. Полки упорно вгрызались в долговременную оборону противника, вырывая у врага квартал за кварталом.

…Вступив на окраину города, старший лейтенант Паршин сразу почувствовал, как усложнилось управление батареей. На узких старинных улицах невозможно создать единую огневую позицию. Потому расчёты и действовали самостоятельно. Командиры орудий по своему усмотрению выбирали цели и вели огонь. Возросла и уязвимость артиллеристов от гранатомётчиков и фаустпатронщиков, укрывшихся в каменных зданиях. Но лейтенант и в этих условиях не терял управления батареей: он заранее продумал и обговорил с командирами взводов методику ведения стрельбы в городе.

Когда к вечеру бой затих, красноармеец-письменосец, войдя в подвальное помещение здания, где располагался командир, протянул ему письмо:

— Вот и вам весточка, товарищ старший лейтенант, — сообщил он с улыбкой.

— Спасибо, — устало поблагодарил Николай, забирая конверт.

Взглянув на обратный адрес, сразу понял, что письмо от Гали, обрадовался и торопливо принялся читать. Но первые же строчки заставили его сначала посуроветь, а потом и помрачнеть. Измена!..

— Что, неприятности, товарищ старший лейтенант? — спросил сидевший неподалёку телефонист.

Командир, не отвечая, встал и молча направился к выходу.

— Товарищ старший лейтенант, — обиделся телефонист, — я же от всей души!

— «От души», «от души», — пробурчал Паршин. — Держите чётче связь.

Лейтенант вышел, оставив бойца в недоумении. «Такого с ним никогда не бывало, — размышлял телефонист. — Значит, что-то серьёзное…»

Николаю же хотелось побыть одному, погоревать над тем, почему Галя предпочла другого, но командиру батареи в ожидании нового боя трудно было остаться наедине. Всем в этот момент он нужен, каждый хочет с ним увидеться, что-то выяснить, уточнить, получить совет и указания. Едва Паршин углубился в невесёлые мысли, навеянные письмом, как его окликнул старшина батареи:

— Товарищ старший лейтенант, беда! Боеприпасов не подвезли. Снарядов совсем мало.

— Как не подвезли?! — взорвался командир. И, резко повернувшись, вбежал в землянку, бросился к телефону. Через минуту он уже зло кричал в трубку, словно там, на другом конце провода, и находился виновник, нанёсший ему душевную травму.

Вскоре боеприпасы доставили, и орудия батареи вновь открыли огонь.

30

Неслышно открылась дверь, и в кабинет кунцевской дачи вошёл помощник Сталина Поскрёбышев, занимавший этот пост ещё с довоенного времени. Сталин попросил его вызвать по прямому проводу Конева.

— Сейчас мы выясним всё из первых рук, — сказал он представителю Генштаба, возвращаясь к столу. — А пока посмотрим, что у нас происходит на других направлениях. — И они стали внимательно рассматривать рабочую карту, подготовленную Генштабом.

На юге, то есть на левом фланге 1-го Украинского фронта, дела шли неплохо. Войска 18-й армии вступили в предгорья Карпат и, несмотря на труднопроходимую местность, успешно продвигались вперёд, а вот подо Львовом…

Снова неслышно вошёл Поскрёбышев и доложил, что Конев на проводе. Сталин взял трубку.

— Почему затянули со взятием Львова? — поздоровавшись, обвинительным тоном спросил он. И тут же добавил: — Вы, вижу, рвётесь к Висле. Но она от вас никуда не уйдёт. Сейчас нам нужен Львов!

По тону разговора маршал почувствовал, что Сталин недоволен обстановкой, сложившейся подо Львовом. Это явственно обозначилось после того, как Конев обосновал значение манёвра 3-й гвардейской танковой армии, двигавшейся на Сандомир, чтобы отрезать пути к отступлению немецких войск и ударить на Львов с запада. Сталин прервал командующего:

— Что вы там затеяли с Сандомиром? У нас тут, в Ставке, не все согласны с задачей, которую вы поставили перед армией Рыбалко. Она у вас отвлекается от участия в непосредственном наступлении на Львов. Вы почему-то стремитесь раньше захватить Вислу, а потом город. Завершайте операцию со Львовом. Это очень важно сейчас. Очень!

Закончив разговор с Коневым, Сталин ещё раз взглянул на карту.

— Опасное дело затеяли, — проговорил он вслух, ни к кому не обращаясь, словно беседуя сам с собой. — Сейчас нельзя оставлять в руках противника важнейший узел железных и шоссейных дорог. Хорошо, если противник, испугавшись окружения, оставит Львов… А если он решит его оборонять? Фронт сразу же останется без коммуникаций, лишится путей подвоза боеприпасов и продовольствия. И будут из войск фронта идти в Москву депеши с просьбой помочь в снабжении всем необходимым. А у нас и без того забот предостаточно. — И, обращаясь теперь уже непосредственно к представителю Генштаба, закончил: — Надо чаще напоминать товарищу Коневу о необходимости скорейшего взятия Львова. Это задача, — ещё раз повторил он, — не только военная, но и политическая.

Поговорив со Сталиным, Конев обратился к карте. Смотрел и размышлял: кажется, всё учтено. Танковая армия Рыбалко вышла на оперативный простор, успешно громит тылы и резервы гитлеровских войск, то есть в конечном счёте выполняет задачу скорейшего освобождения Львова. Но Сталин почему-то не понял этот замысел. Жуков его понял и одобрил. Но кто же посеял сомнения в душе Верховного? Кто мог непосредственно выйти на него? Всё прояснилось, когда через полчаса из Киева позвонил Хрущев, который снова возглавил украинскую партийную организацию, став первым секретарём ЦК Компартии Украины.

— Да, да, — подтвердил он, — это я высказал Сталину своё несогласие с задачей, которую решает танковая армия Рыбалко. Её действия могут только затянуть взятие Львова.

Конев терпеть не мог вмешательства других в его функции. Но в данном случае он имел дело с членом Политбюро Центрального Комитета партии, а потому сдержанно сказал:

— Мы учтём ваше мнение. Львов будет взят в ближайшие дни. Во всяком случае раньше, чем наши армии выйдут на Вислу.

Рассвет занимался медленно, будто нехотя. Набухшие дождём тучи слегка отсвечивали, оставаясь неподвижными. Они висели над городом так низко, будто их кто-то наколол на острие шпилей старинных костёлов. Наступившая после полуночи относительная тишина, когда лишь отдельные выстрелы да короткие автоматные очереди выдавали присутствие противника в утренние часы, словно отступала куда-то вглубь городских кварталов, а окраина города всё больше наполнялась звуками начавшегося боя.

Старшина Шалов, откинув полу шинели, повернулся к лежавшему прямо на полу ефрейтору Ганиеву:

— Спишь, Виктор?

Ганиев тотчас же приподнялся, показывая, что он вовсе и не думал спать. Всю ночь Ганиев и Шалов провели на чердаке занятого накануне дома. Наблюдали за противником, выявляя его огневые точки. В ночной темноте огненные трассы выстрелов выделялись чётко, и бойцы засекли несколько пулемётных гнёзд, размещённых в стоящих впереди строениях. Эти здания придётся скоро брать с боем. Пользуясь темнотой, разведчики попытались проникнуть за передний край противника, но на первых же метрах встретили несколько искусно замаскированных мин, полчаса провозились с ними и вынуждены были вернуться. Зоркий взгляд Шалова увидел в проломе здания чуть высунувшийся ствол пушки. И теперь, с рассветом, ему захотелось уточнить свои наблюдения.

— Если не спишь, — предложил старшина, — полезем на свой наблюдательный пункт. Проверим ночные засечки. Сдаётся мне, что скоро опять пойдём вперёд. Дожимать надо фашиста.

— Это, конечно, так, — согласился Ганиев, натягивая пилотку глубже на глаза. — Сапёров опять же вызывать придётся.

— Про мины я уже ротному доложил, — сообщил Шалов. — Обещал расчистить. Артиллеристы опять же помогут. С ними дело веселей пойдёт.

— Да, когда кучно, то и бить врага сподручно, — согласился Виктор.

Вчера шаловскому взводу придали противотанковую пушку. Молодой, расторопный командир старший сержант Михаил Нечаев понравился Шалову. Слов лишних не говорит, дело своё, видать, знает. Первыми же выстрелами заставил замолчать вражеский миномёт, так досаждавший взводу. Именно благодаря сноровке артиллеристов стрелки вскоре захватили этот дом на окраине Львова, а рота получила задачу к исходу следующего дня очистить от гитлеровцев весь квартал. Теперь, имея в своём распоряжении артиллеристов и сапёров, Шалов рассчитывал на серьёзный успех.

Бойцы, проснувшись, сразу же принялись за неотложные дела, которых у солдат на фронте хватает. Надо проверить снаряжение, залатать прохудившееся обмундирование, позаботиться о запасе патронов и гранат к предстоящему бою.

Ротный весельчак и балагур Фёдор Супонин, проверяя свой боезапас, с улыбкой говорил:

— Что, братцы, я вам доложу. Вчерась иду я в свой взвод. Только, это, вынырнул из пролома в стене, прямо на меня вышел какой-то проверяющий, а с ним наш командир полка. А я, вы ж знаете, ой как не люблю со всякими начальниками встречаться! Того и гляди, или вздрючку получишь, или зашлют куда-нибудь, куда Макар телят не гонял. Только я свернуть собрался, как поймал тот контролёр меня за рукав. Задержал, значит, и спрашивает: «Какого полка?» Я, конечно, честь по чести отвечаю. Экзамен этот, чувствую, точно выдержал. Улыбнулся, вижу, контролёр и снова подбрасывает мне вопросик: «Где ваша позиция?» Я показал. Вот, говорю, за этим уступчиком, за проломом в стене. А он опять: «Что вы отсюда видите? Какие цели замечаете?» Я возьми и брякни по-нашему, по-мужицкому: ничего, мол, особенного не замечаю, потому как передо мной снова стена и дыра в ней ещё не проделана. Что там, за стеной, мы узнавать ещё не обучены. А вот жинка моя, дай Бог ей здоровья, эту премудрость ещё до войны освоила на полную, можно сказать, мощность. Бывало, задержусь я где-нибудь, ну, скажем, на футбол подамся после работы. Смотришь, где-то к концу первого тайма передают по громкоговорителю: «Гражданин Супонин Фёдор Павлович, вас ждут у выхода со стадиона между второй и третьей трибунами». Понимай так, что жинка меня уже высмотрела сквозь стену и теперь по радио вызывает. И так ловко она наладилась меня ловить, что я редко какой матч до конца досматривал. Сердился я тогда на неё ужасно. А вот только здесь, на фронте, понял, какой же талант разведчика заложен в ней, в жинке-то моей. Сюда бы её сейчас, она бы нам всё как на ладони высмотрела. Где у врага орудие стоит, а где танк спрятан. А то ведь в городе, за домами да за каменными стенами, ничегошеньки не видать… Говорю я это, как всегда, за словом в карман не лезу, а командир наш за этим проверяющим стоит и так сурово на меня смотрит. А я уж нашего командира полка знаю: если он на тебя так глядит, это не к добру. И верно. Погрозил он мне пальцем и так сказал: «Чего же это вы, рядовой Супонин, перед командующим фронтом товарищем маршалом Коневым балясы точите? Ведь ему, чай, некогда ваши байки слушать». Обомлел я тут, братцы. «Извините, — говорю, — товарищ маршал, что так выдало, но я безо всякой выгоды, от души балакал, такая уж жинка у меня…» — «Ничего, — отвечает маршал, — правильно сказал. Наблюдение за противником в городе действительно вести трудно. Но надо этому учиться. И обязательно надо, как твоя жинка, угадывать его намерения. Вот, скажем, за этим выступом впереди вполне может танк укрыться. Рванёте, не глядя, вперёд, а он вам и всыплет по первое число…» Я машинально метнул взгляд на этот угол, а оттуда и вправду ствол танковой пушки торчит. Кричу: «Ховайтесь, товарищ маршал, стрельнёт счас!» А он так спокойно отвечает: «Стрельнуть не стрельнёт, ему ещё для этого выдвинуться надо. А наши артиллеристы тоже дремать не будут. А вот учиться наблюдать в городе за противником надо. Об этом я и вашему командиру скажу». Повернулся он и говорит нашему командиру полка: «Ну что же, пойдемте на ваш командный пункт. Хочу посмотреть, что вы лично оттуда видите».

Шалов, направившийся уже к выходу, вдруг остановился, спросил:

— А ты, Супонин, не присочинил всё это? Про маршала-то? Я вот три года бессменно воюю, а Конева только раз видел, когда он мне награду вручал. А тебе что-то везёт на такие встречи.

Супонин обиженно скривил губы:

— Ей-богу, если и присочинил что, товарищ старшина, то самую малость. И до сих пор удивляюсь, как мне тогда маршал взыскание не влепил за невыдержанные речи, а главное, за неумение наблюдать за полем боя. Я ж ему тогда ничегошеньки не смог доложить толком.

Шалов махнул рукой и вышел, а бойцы взвода поспешили на завтрак.

— Ты, Супонин, идёшь аль нет?

— А как же! Меня ещё в запасном полку старшина учил: «Хоть врачи не советуют перед боем наедаться, потому как, если в живот ранят, лечить труднее будет, а ты их не слушай, ешь больше. Кто знает, когда бой кончится и подвезут ли кашевары к тому времени пищу».

Супонин ел сосредоточенно, не спеша. Он отправлял в рот последнюю ложку каши, когда вдруг прозвучала команда: «К бою!»

31

Уже темнело, когда Иван Степанович Конев в плащ-накидке по глубокой траншее пробирался с генералом Курочкиным на передний край одной из дивизий 60-й армии. По пути остановились около пулемётной ячейки. Поздоровавшись, маршал спросил бойца:

— Давно здесь?

— С утра веду наблюдение, — ответил пожилой пулемётчик, не зная ещё, кто с ним говорит, но чувствуя, что кто-то из высокого начальства, раз его сопровождают генерал вместе с командиром полка. Объяснение дал толковое: — Справа, вот там, у двухэтажного здания, — пулемёт. Из траншеи ведут огонь автоматчики. А слева — ещё не уточнил. Но похоже, что и там тоже пулемёт. Ручной или станковый — ещё выяснить надо.

— А батарея откуда огонь вела?

— Из-за той вот группы домов. — Боец показал рукой. — Там, видать, огневые позиции их артиллеристов. А наблюдательный пункт у них, скорее всего, на чердаке высокого дома. Дважды видел, как бинокль там на солнце блеснул.

— Давно на фронте?

— С первого дня. Прошёл, как у нас говорят, огонь и воды и медные трубы. Трижды ранен. От западной границы отступал, а теперь вот снова сюда возвращаюсь.

Поскольку пулемётчик был в накидке, Иван Степанович поинтересовался его званием.

— Звание у нас известное — рядовой красноармеец. Конев повернулся к сопровождавшим его командирам:

— Непорядок…

Пулемётчику не понравился этот упрёк, и он тут же возразил:

— В чём же непорядок, товарищ… не знаю вашего звания. Службу мы несём исправно, бьём врага, можно сказать, в хвост и в гриву. Вроде бы всё выглядит как надо. Кажется, порядок…

— Да я не о том, товарищ боец, — уточнил Конев. — Службу вы знаете твердо и времени, вижу, зря не теряете, тщательное наблюдение ведёте. Всё это хорошо. А вот то, что всю войну рядовым, — это непорядок. Командир полка…

— Слушаю вас, товарищ маршал.

— Как фамилия? — повернулся Конев к бойцу.

Тот, ошарашенный только что услышанным, не сразу понял:

— Чья? Моя?

— Конечно!

— Громов я, товарищ Маршал Советского Союза. Извините, что не признал вас сразу.

— Хорошая фамилия — звонкая и грозная. Тем более не годится всю войну ходить в рядовых. Присвойте ему, товарищ командир полка, воинское звание сержант и назначьте командиром отделения.

— Слушаюсь, товарищ маршал.

— И в отношении награды посмотрите: если воевал хорошо да к тому же ранен был, то представьте к медали, а может быть, и к ордену — смотря по заслугам.

Потом Конев снова повернулся к пулемётчику:

— Чтоб порядок был, товарищ сержант, и в этом деле. И извините, что не всегда мы, командиры, вовремя поспеваем отдать должное вам, нашим бойцам, не всегда внимательны. Но в этом уже мы виноваты, начальники ваши. — Тут же опять к командиру полка: — Проверьте, товарищ майор, может, ещё есть такие в полку?

— Слушаюсь!

Маршал снова заговорил с Громовым:

— То, что вы знаете огневые точки противника, — хорошо. Но ведь своим пулемётом вы их не подавите. Да если они ещё в капонирах. Думали об этом?

— Думал, товарищ маршал. И сообщил своему командиру, чтоб заявку дал на подавление пулемётных гнёзд артиллерией. С пехотой ихней мы как-нибудь сами справимся, а вот пулемётчики могут много бед натворить.

— Учтите, — Конев опять глянул на командира полка, — сержант дело говорит. Все огневые точки противника выявите и засеките заранее, чтобы перед началом атаки они были уничтожены артиллеристами. Мне приходилось подписывать реляции к наградам на бойцов, которые грудью своей закрывали амбразуры вражеских огневых точек. Это — героизм исключительный, он требует вечной памяти. Такие бойцы не только спасали своих товарищей, но и расплачивались жизнями за безответственных командиров, которые вовремя не разведали и не подавили вражеские пулемёты. И если такой солдат-герой достоин высшей награды, то его командира следовало бы отдать под трибунал.

Сказав это, Иван Степанович круто повернулся и зашагал по траншее.

…Поздно вечером Коневу принесли на подпись наградные листы. Он внимательно читал не только о боевых подвигах представляемых к награде лиц, но и краткие Данные об их боевом пути. Вот он задержался на одном из представлений.

— «Дважды ранен и каждый раз возвращался в свою часть», — повторил он вслух, обращаясь к присутствующему Константину Васильевичу Крайнюкову. — Даже командующему армией такое не всегда удаётся, не говоря уж о командирах полков и дивизий.

О боевых делах награждаемых говорилось обычно коротко и довольно сухим, казённым языком. Иван Степанович понимал, что всё готовилось в спешке, командирам ведь предстояло думать о завтрашнем бое. Он и сам зачастую находился в таком же положении: едва хватало времени, чтобы обдумать дальнейший ход боевых действий, сделать всё, чтобы войска продвинулись вперёд на те рубежи, которые предписывались планом Ставки или приказом по фронту. Но Конев, как никто другой, умел не только читать эти сухие перечисления подвигов, но и видеть за ними живых людей. И всё же ему часто не хватало именно общения с людьми.

— Вот подписываю наградной, — снова обращается он к Крайнюкову, — а так хочется встретиться с этим человеком, поговорить с ним по душам, поинтересоваться его самочувствием перед боем, сердечно поблагодарить за верную службу Родине. Мало мы знаем о своих героях…

— Это верно, но разве ж со всеми поговоришь, Иван Степанович? Их же тысячи, этих людей, совершающих подвиги во имя Родины, а командующий — один.

— Конечно, если так вот себя утешать, то и вообще можно людей не видеть. А так нельзя. Надо находить время для встреч и бесед, чтобы лучше их знать. Если поставить себе задачу каждый день хотя бы с одним бойцом повстречаться, то за год знаешь сколько наберётся таких встреч-бесед? Более трёхсот! Это уже что-то значит. Ведь каждый человек — это личность. А в ином-то ума палата.

Он перевернул очередной наградной лист.

— Вот старший лейтенант Паршин Николай Борисович. Представляется к очередной награде. Видно по всему — боевой артиллерист. Почти всю войну на фронте, несколько раз ранен. А в этом звании ходит уже давно: надо присвоить капитана. Поговорить бы с ним…

Конев повернулся к адъютанту и попросил его:

— Вот что, Соломахин, заведите-ка у себя в блокноте списочек, с кем желательно мне встретиться. Вот хотя бы пользуясь этими представлениями. — Маршал положил ладонь на стопку с наградными и добавил: — И следите — где эти люди. Напоминайте мне, когда и к кому можно заезжать, скажем, по пути, чтобы не терять много времени на дорогу. Одна, другая встреча — глядишь, за месяц десяток, а то и два таких бесед наберётся. Возьмите это поручение на контроль.

— Есть! — как всегда, коротко ответил адъютант.

Соломахин, конечно, знал, что маршал и без напоминания использует любой подходящий случай, чтобы побеседовать с тем или иным участником боя, но лучше когда эти встречи станут систематическими, плановыми.

32

Несмотря на трудности военного времени, на изнурительную работу с утра до ночи, Галя Нечкина была счастлива. Каждый день снабженец встречал её у проходной, и они шли к ней домой, сытно если, строили планы на будущее. Влюблённые хотели получить отдельный домик или обменять свои комнаты на хорошую квартиру. Мечтали купить мебель, чтобы создать дома красоту и уют. И у их будущего ребёнка будет свой уголок, где он с малых лет привыкнет поддерживать порядок, будет хорошо учиться…

Но однажды жених пришёл какой-то сумрачный, и, только они присели на скамейку в сквере, Галя услышала странные слова:

— Надо же, такая беда свалилась…

— Что случилось?

— Да жена завтра приезжает. Так некстати.

— О чём ты говоришь? Кто приезжает?

— Да жена моя. Прослышала где-то, что я здесь пришвартовался, и прислала телеграмму: еду, мол, с двумя ребятишками. Она у меня шустрая. На всё способна…

— Какая жена? Что за ребятишки?

— «Какая», «какая»… Говорю ж тебе — моя жена и мои дети…

— Но ты же заверял, что холост…

— Мало ли что можно говорить…

Галя сначала побледнела. Потом краска стыда залила лицо, стало нестерпимо душно.

— «Шустрая»… — повторила она почему-то именно это слово. — «Шустрая»… А я, я? Какая я? — Девушка резко встала, ударила снабженца по щеке. Потом круто повернулась и побежала прочь.

— Галя, куда же ты?! Галя!.. — вскочив, закричал ей вслед Затылкин.

Галя даже не обернулась. Он опустился на скамейку и обхватил голову руками. Ему подумалось, как трудно будет выпутаться из этой некрасивой истории: Галя может обо всём рассказать на заводе, и тогда беды не миновать…

Посидев минуту, Затылкин, обуреваемый новыми планами, поднялся.

— Что ж, — проговорил вслух, — так даже лучше. Уеду с женой, которая вернулась из эвакуации, снова в Бердичев, где она заведует отделом рабочего снабжения и живёт, пишет, хорошо. Работа и мне, надеюсь, там найдётся.

Рассуждая так, Затылкин забыл о том, какую злую шутку сыграла с ним судьба. Ещё на фронте познакомился он с разбитной дивчиной из транспортной роты. И как-то надолго уединился с нею… По этой причине в урочный час не отдал подчинённым нужного распоряжения, и на передний край в тот день не доставили пищу. Делу придали серьёзный оборот. Доложили командиру дивизии. Тот распорядился отдать снабженца под трибунал, а перед тем приказал ему лично доставить питание бойцам прямо в окопы.

Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло: осколок от шального снаряда задел Затылкина в начале пути. Рана оказалась серьёзной, и его списали «по чистой». Уволенный из армии, снабженец пристроился неплохо. Да, видно, кто-то из «друзей» позавидовал ему и сообщил жене о похождениях немолодого ловеласа. Теперь надо выкручиваться из нелёгкого положения. Правда, делать это ему приходится не впервой: опыт у него по части разных комбинаций немалый.

Галя не спала всю ночь. Наутро явилась на завод разбитая, с тёмными кругами под глазами. Подружка Клава сразу заметила её необычный вид и пристала с расспросами. Девушка рассказала ей о случившемся. Подруга по-своему начала её утешать:

— Ну ничего. Хоть и немного, но пожила в достатке. Увидела свет в окошке, и хватит. Чего же другим-то на пути становиться?..

— Я и не становлюсь! — вырвалось у Гали. — Я же не знала, что он женат.

— Вот ребёнок, конечно, ни к чему. Тут ты промашку дала.

Галя, закрыв лицо руками, заплакала навзрыд.

— Господи, успокойся! — воскликнула Клава, глядя, как в рыдании содрогаются плечи подруги, и заключила: — Почему ко мне ни один не льнёт? Я бы ему душу-то помотала. Не стала бы миндальничать да переживать…

Придя домой после двух непрерывных смен, Галя почувствовала себя совершенно обессилевшей. Прилегла на кровать, но уснуть не смогла и решила пойти к реке освежиться.

От воды веяло прохладой, и ей полегчало. Она присела на камень, нагретый за день, и невольно вспомнила Николая Паршина, его письма. Выходит, она предала его. Как она посмотрит ему в глаза, когда он вернётся с фронта? Какой позор! Лучше уж не встречаться, лучше не жить…

С этой страшной мыслью Галя вошла в воду. Она знала здесь все повороты реки, глубокие места и круговерти, с которыми не справлялись даже опытные пловцы. Но, не помня себя, поплыла именно туда, где вода, пенясь, крутилась в буйном водовороте.

С первых минут река подействовала на неё освежающе, и к девушке постепенно возвращались сила и ясность мысли. Она всё упорнее боролась с усиливающимся водоворотом, стараясь решить свою судьбу в противоборстве со стихией. «Выплыву — буду жить, не выплыву — значит, не судьба», — рассуждала она. Вдруг вода с неимоверной силой подхватила Галю и понесла вниз по течению, закружила. Не имея сил управлять телом, она вдруг подумала: «Ты захотела умереть? Ты сама себе судья. Но зачем же губить другую жизнь, которая ни в чём не виновата? Зачем? Имеешь ли ты право распоряжаться этой жизнью? Нет, не имеешь такого права!..»

А река крутила и тянула тело на дно.

— Не имеешь! — крикнула она, показываясь над водой. — Не имеешь!..

Водоворот всё сильнее затягивал несчастную женщину. Она на мгновение показалась над поверхностью реки ещё раз, но уже беззвучно: в лёгкие хлынула вода…

На заводе гибель Гали посчитали несчастным случаем, погоревали и вскоре забыли о происшедшем. Только подруга её знала, что с фронта Гале идут письма от Николая Паршина. Их скопилось уже больше десятка, и как-то, собравшись с духом, Клава ответила на все разом. Но сказать правду не смогла, сообщила лишь о том, что знакомая Паршина недостойна его, что гуляет с каким-то снабженцем и потому, мол, не отвечает. И всё. Что значит «гуляет»? Кто этот снабженец — ни слова.

Николай получил письмо из рук Наташи Кругловой, которую недавно по её просьбе зачислили в артиллерийский дивизион санитаркой. Прочитав его, Николай помрачнел.

— Возвращайся, Наташа, в медсанбат, — проговорил он. — Спасибо тебе. А мне надо побыть одному.

Вечером за ужином он был особенно суров и неразговорчив. Только перед сном сказал замполиту:

— Да, Пётр, не все прошли через Колтовский коридор: тяжёлым оказалось испытание…

Замполит не понял этой таинственной фразы, но переспрашивать не стал, решив, что комбат вложил в неё какой-то свой, ему одному понятный смысл.

Так оно и оказалось в действительности.

Как незаживающая рана, снова стали бередить душу отношения с Галей. Два года она молчала. Ни письма, ни весточки. Но ведь Паршин часто переходил с фронта на фронт — письма могли затеряться. Могли. Но он писал ей и из госпиталя. Она не отвечала. Потом почему-то вернула аттестат. Полгода им пользовалась, вроде признала его право ей помогать. И вдруг неожиданно… такой шаг. Значит, нашёлся другой, тот, что поближе, ненадёжнее его, фронтовика, который в любую минуту может распрощаться с жизнью. Это ясно. Вот почему она пошла на полный разрыв. А может, кто-то из них ошибся? Она или он? Когда и в чём?

Над головой с воем пролетела мина и разорвалась где-то сзади. Пулемёт, стучавший слева, неожиданно замолк, будто захлебнулся…

Находясь на наблюдательном пункте артдивизиона, Наташа видела, как поднимались залёгшие было под пулемётным огнём бойцы в атаку. Она поставила ногу на сделанный в окопе выступ, но тут совсем рядом с воем и грохотом разорвалась вторая мина. Наташу обдало землёй, и она инстинктивно, вобрав голову в плечи, присела. Новый взрыв заставил её вздрогнуть.

— Вот черти косолапые! — ругнула она немцев.

Под миномётный огонь противника попал целый батальон, в расположении которого находился НП дивизиона. Среди солдат могли уже появиться раненые. Чего же она сидит в окопе? Надо помочь санитаркам батальона оказать помощь раненым. Пересилив себя, Наташа снова, не глядя, нащупала ногой приступочку и, переметнувшись через бруствер, пригибаясь, побежала к черневшей впереди воронке от снаряда. Свалилась в неё, поправила сползавшую набок санитарную сумку и стала выползать на край ямы, ещё хранившей тепло недавнего взрыва. Неподалёку послышался стон, и она, выбравшись из воронки, поползла на этот зовущий голос, торопясь вмешаться в начавшуюся уже борьбу между жизнью и смертью.

— Потерпи, потерпи, милый, — машинально шептала она, переворачивая бойца.

Раненый лежал без сознания. Видимо, его не только задело осколком мины, но и контузило. Наташа уже заканчивала перевязку, когда рядом грохнул новый взрыв. Она ощутила резкий удар в спину. «Сейчас, сейчас»… — ещё говорила она, пытаясь подняться, соорудить лямку, чтобы вытащить раненого из опасной зоны. Но силы уже оставляли её, и санитарка поняла, что если сейчас кто-нибудь не придёт ей на помощь, то так и останется лежать рядом с бойцом. Бессилие угнетало её. Наташа всё ещё пыталась ползти, чтобы кого-то позвать на помощь, на самом же деле лишь перебирала руками траву, не двигаясь с места. Поняв это, она ужаснулась и представила себе, что наступает её смертный час…

Бой ушёл куда-то в сторону, и Наташа подбадривала себя мыслью, что не может умереть вот так, ничего не сказав о своей любви. Нет, нет, она должна жить, хотя бы ещё день или два, пока не признается Николаю в том, что любовь к нему она пронесла через все фронтовые испытания.

Когда пришли санитары, Наташа нашла в себе силы посмотреть на раненого бойца и попросить:

— Сперва его, его…

Она чувствовала, что что-то тёплое растекается по спине, правому боку и подступает к груди. «Кровь», — подумала девушка и потеряла сознание.

Когда ей приподняли голову, с трудом открыла глаза, едва двигавшимися пальцами поманила санитара и чуть слышно прошептала:

— Передайте, что я люблю его, переда-й-т-е…

— Кому, кому передать? — переспросил тихо санитар.

— Ему, Коле, Николаю… Не забудьте…

Глаза её закрылись, и левая рука, лежавшая на груди, соскользнула на землю. Пульс не прощупывался.

— Всё! — сказал пожилой санитар.

— Да она же только что говорила, — возразил другой.

— Поздно.

— Пусти.

Санитар разорвал гимнастёрку, обнажая грудь. Припал к ней ухом:

— Сердце ещё бьётся. Понесли.

— Да не живая она…

— Понесли, говорю, да побыстрее!

Капитан Паршин лежал в штабной землянке и пытался уснуть. Но сон не шёл. После только что утихшего боя, когда врагу удалось танками раздавить ещё одну их пушку, верх брали обида и горечь. Конечно, артиллеристы выполнили свою задачу, но какой ценой! Два командира орудия погибли. Двое наводчиков ранены. Один, правда, остался в строю. А завтра, скорее всего, придётся вести бой уже в самом городе, когда всё будет зависеть от умения и инициативы сержантов — командиров орудийных расчётов. Город старинный, с маленькими, узенькими улочками, на которых есть где укрыться врагу, чтобы нанести внезапный удар, но негде развернуться нашим пушкам.

Тревожные думы терзали его. Всё ли он сделал, чтобы уберечь людей, сохранить боеспособность огневых взводов? И всё ли тут зависело от него, от самих артиллеристов? Наверное, не всё, но многое.

Бой — это всегда задача со многими неизвестными. Даже такими: попадёт в тебя пуля или нет? Но, если, скажем, попадёт и командир батареи выйдет из строя, найдётся ли смелый и решительный человек, который возьмёт управление боем на себя? А главное — не произойдёт ли заминка, которой воспользуется противник, заставит стрелков залечь или, хуже того, — отойти с занятых позиций?

Иногда ситуацию на поле боя сравнивают с той, что складывается на шахматной доске. Но Паршин на своём опыте убедился — в бою всё сложнее. В шахматной игре видны и свои силы, и соперника. Можно в какой-то мере предвидеть, что таит в себе очередной, пусть самый коварный, контрход, есть возможность проявить находчивость или пойти на риск, в меру своего таланта, конечно. А на поле боя далеко не всё известно о противнике. А уж о том, где и в чём он тебе подстроит каверзу, и вовсе не ведаешь, тем более когда ты плохо осведомлен о его силах. Не знаешь, когда он зайдёт тебе, скажем, во фланг. Или как произошло в последнем бою: немецкие танки атаковали вдруг батарею с тыла. Как они там оказались — неизвестно. Не все расчёты успели даже развернуть орудия. Враг, правда, получил отпор: два танка остались на поле боя. Но и одна из наших пушек погибла. Кто виноват и как пропустили танки?

Эти вопросы капитана пока оставались без ответа. А другие? Они касались только его личных переживаний. В эти минуты он вдруг подумал о Наташе, медсестре, которая выходила его, тяжело раненного, в госпитале. С любовью заботилась о нём, вернула не только к жизни, но и в строй. Она, бесспорно, нравилась ему, но он тогда любил Галю, с которой был связан словом, обещанием. Теперь Галя для него потеряна. Может быть, эта утрата усилила душевное расположение к Наташе, рождённое за время госпитальных мук и радости выздоровления. Но где она? Кругом кипит бой. Каждый день она ходит под пулями, спасая раненых. И многих уже вызволила из беды, вернула к жизни. Надо бы как-то помочь ей. Да, как жаль, что он вовремя не разглядел истинного своего счастья…

С этими мыслями Паршин резко поднялся, оправил ремни на гимнастёрке и сказал сидевшему у аппарата телефонисту:

— Буду на огневых позициях первого взвода.

33

В приказе Верховного Главнокомандующего отмечалось, что войска 1-го Украинского фронта в результате умелого, обходного манёвра танковых соединений и пехоты, после двухдневных боев, штурмом овладели Львовом, важным хозяйственно-политическим областным центром Украины, крупным железнодорожным узлом и стратегически важным опорным пунктом обороны немцев, прикрывавшим пути к южным районам Польши. Перечислялись имена командующих армиями, командиров соединений и частей, принимавших непосредственное участие в боях. Приказ этот Конев встретил на улицах Львова, находясь в передовых частях, добивающих остатки врага на окраинах старинного города.

Вернувшись в штаб и войдя в свой рабочий кабинет, тут же развернул боевую карту. Он знал, что предстоят новые, более масштабные и потому более сложные, более тяжёлые бои. Впереди ещё много территории, занятой врагом. Уже в ряде пунктов советские войска пересекли государственную границу, и война вступила в качественно новую фазу, суть которой заключалась в освобождении народов Европы от фашистской тирании. Начало этому процессу положили 1-й, 2-й и 3-й Белорусские фронты, успешно осуществившие широкомасштабную операцию «Багратион», в ходе которой были освобождены многие города Белоруссия, Литвы и Польши. Во многом этому способствовали выдающиеся успехи войск при проведении Львовско-Сандомирской наступательной операции 1-го Украинского фронта, которым талантливо и уверенно командовал маршал Конев.

* * *

Именно в эти дни, в период, когда война вступила в свой завершающий этап, Иван Степанович начинал всё чаще задумываться над уроками войны, анализировать минувшие события, особенно начало военных действий: это давно его беспокоило. Но от тяжёлых размышлений Конева оторвал телефонный звонок ВЧ. Он перешёл от окна, где стоял, к столу и взял трубку. Звонил Сталин. «Что он, подслушивает мои мысли, что ли?» — усмехнулся Конев.

Иван Степанович доложил о боях за Сандомирский плацдарм, о том, что все атаки немцев успешно отбиты. Сталин ответил, как всегда, кратко:

— Хорошо. Закрепляйте и расширяйте этот очень важный для наших войск плацдарм. Помните, что с этого плацдарма нам скоро придётся идти дальше…

Он спросил далее о взаимоотношениях с местным населением и посоветовал всячески помогать полякам в восстановлении мирной жизни.

Через некоторое время из Генштаба позвонил начальник оперативного управления генерал Штеменко. Он был в хорошем настроении. Получив от Конева необходимые данные, Штеменко рассказал ему о содержании разговора со Сталиным в связи с летней операцией 1944 года.

— «Конев настоял тогда на двух ударах, — говорил мне Сталин. — Распылил силы. А прорвать фронт на Львовском направлении с первого удара, как планировал, не сумел. Создалась критическая ситуация. И если бы не удался прорыв под Колтовом, пришлось бы срочно в ходе боевых действий перебрасывать значительную часть войск на Рава-Русское направление. А это, в свою очередь, было бы связано с ослаблением темпа наступления и в конечном счёте с потерей стратегической инициативы. Я, признаться, очень волновался, когда Конев повёл танковые армии по узкому коридору, пробитому с большим трудом во вражеской обороне под Колтовом. А ведь именно здесь решалась судьба операции. Как вы думаете, почему он добился тогда успеха?»

Я слушал и не прерывал Верховного. Я знаю, что Сталин любит неожиданно задавать такие вопросы, которые ставят собеседника в тупик. Сам же он всегда, как и на этот раз, оказывался в более выгодном положении, потому что заранее подумал об уроках этой сложной боевой операции и пришёл к определённым выводам.

Мне тоже не хотелось ударить в грязь лицом — и я ответил Сталину:

«По-моему, Конев сумел правильно распорядиться резервами. В нужный момент он спешно перебросил для обеспечения флангов два танковых корпуса и достаточно кавалерии».

«Верно, — согласился Сталин, энергично взмахнув рукой, в которой держал трубку. — Обеспечение флангов, умение вовремя и к месту подтянуть резервы — очень важно на войне. Но это всё же не главное. Что же, на ваш взгляд, главное?»

«Думаю, — не сдавался я, — что одновременное нанесение мощных ударов на Рава-Русском и Львовском направлениях ослабило силы немцев. Они не знали, куда направить свои основные резервы».

«Тоже верно, — отреагировал Сталин. — Но что-то вы всё напираете на резервы. С резервами мы, считайте, покончили».

«Решительно действовали и командующие армиями, — продолжал я. — Выполняя сложный и ответственный замысел Конева, они без оглядки шли вперёд, не давая противнику времени для принятия контрмер. Кадры, их высокий профессионализм, их мужество решили многое».

«И это правильно, — снова согласился Сталин. — Решительности Рыбалко и Лелюшенко не занимать. Но есть всё же главный, решающий фактор. Его-то вы, товарищ Штеменко, и не заметили».

Я не стал дальше гадать, понимая, что в данном случае это бесполезно, прямо и честно спросил:

«Какой же это фактор, товарищ Сталин?»

«Нешаблонность мышления, — как бы ставя точку, подытожил Сталин. — В истории войны не было случая, чтобы крупные массы войск вводились в прорыв по такому чрезвычайно узкому коридору. Немцы недооценили это смелое решение. Они считали, что легко захлопнут с таким трудом пробитый коридор и прорвавшиеся войска будут уничтожены. Они, может быть, даже смеялись над Коневым, зная, что подобным образом никто и никогда не воевал и на такие рискованные действия не отваживался. Тут-то они и просчитались. И не в первый раз. Значит, наши советские полководцы талантливее немецких. Значит, наше советское военное искусство выше, значительнее, с большим предвидением, чем немецкое…»

Вот такой, Иван Степанович, состоялся у меня разговор о вас с Верховным Главнокомандующим. И я искренне ещё раз поздравляю вас с этим ярким, действительно выдающимся успехом, достигнутым благодаря вашим нестандартным действиям. Тут Сталин глубоко прав: он умеет смотреть в корень…

— Спасибо, Сергей Матвеевич, за приятную весть и за столь подробный пересказ беседы с Верховным.

— Но это ещё не всё, Иван Степанович, — остановил его Штеменко. — Хочу высказать и своё суждение. После беседы я специально проанализировал вашу полководческую деятельность и пришёл к выводу, что вы действительно показываете пример нестандартного мышления. Из всех разработанных и осуществлённых вами операций — а их уже было много — ни одна не походила на другую. В каждой была своя «изюминка», свой оригинальный стиль и свой неповторимый ход. Это позволяло вам наносить противнику удары по самым уязвимым местам и добиваться победы меньшей кровью. Называть эти операции не буду — вы их знаете лучше меня. Скажу лишь ещё раз о Львовско-Сандомирской наступательной операции. Успешно проведённая войсками Первого Украинского фронта, она займёт особое место в вашей полководческой деятельности, Иван Степанович, и, уверен, войдёт в число наиболее выдающихся операций Второй мировой войны, когда перед одним фронтом ставилась задача разгромить целую группировку армий противника «Северная Украина». Эта крупнейшая стратегическая операция характеризуется большим размахом, искусным выбором направления главного удара, быстрым переносом усилий в ходе операции с одного на другое направление, форсированием рек с ходу и на широком фронте, захватом важного стратегического плацдарма за Вислой. Желаю вам, Иван Степанович, новых военных успехов.

— Ещё раз спасибо, Сергей Матвеевич!

Повесив трубку, Конев улыбнулся и про себя повторил сталинскую оценку его «нестандартного мышления». Конечно, приятно, когда твои действия положительно оцениваются Верховным Главнокомандующим. Но Конев знал, что эти нестандартные действия рождаются, как правило, в критических обстоятельствах, когда непосредственно в ходе операции приходится решать самые неожиданные проблемы. Тут поистине нет и не может быть места шаблону. Именно таким фактором и был Колтовский коридор во Львовской боевой операции. Горловина прорыва, пробитого артиллерией и пехотой, составляла тогда всего шесть-восемь километров. Но он ввёл всё-таки туда 3-ю танковую армию Рыбалко, и это решение потом целиком оправдалось. Если бы мы, продолжал размышлять Конев, не отважились на такую меру, нам долго ещё пришлось бы прогрызать на Львовском направлении хорошо подготовленную немцами оборону. Пехота не имела там достаточного количества танков, и наступление приобрело бы затяжной характер. А когда оборону не прорываешь, а прогрызаешь, трудно рассчитывать на успех. Прогрызание — метод Первой мировой войны, метод устаревший, при котором нельзя использовать до конца все возможности, которые во второй половине Великой Отечественной войны предоставили нам мощные танки и прекрасные самоходные орудия. Иметь такую технику и не воспользоваться всей силой её удара — огня и манёвра, а планировать прорыв так, как это делалось в Первую мировую войну, держа танки в бездействии, покуда пехота прогрызает оборону противника насквозь, Коневу всегда представлялось ошибочным. Учитывая наши реальные возможности во Львовской операции, он и решил ввести в узкий Колтовский прорыв танковую армию Рыбалко, а потом и танковую армию Лелюшенко. И это оправдало себя.

Итоги были внушительные. В результате полуторамесячного наступления войск 1-го Украинского фронта были освобождены от гитлеровских захватчиков западные области Украины и юго-восточные районы Польши. Войска фронта возвратили Родине имевшие большое экономическое значение Львовский и Дрогобычский промышленные районы. Были освобождены крупные промышленные и политические центры Украины — Львов, Станислав, а также города Владимир-Волынский, Рава-Русская, Жолкев, Старый Самбор и многие другие. Всего в ходе наступления войск 1-го Украинского фронта на Львовско-Сандомирском направлении было разгромлено более тридцати и полностью уничтожено восемь дивизий.

Преследуя противника, соединения фронта форсировали реки Западный Буг, Сан, а на завершающем этапе операции — мощную водную преграду — Вислу, захватив на её западном берегу, в районе Сандомира, обширный плацдарм (семьдесят пять километров по фронту и до шестидесяти километров в глубину). Наличие плацдарма имело решающее значение для организации и проведения в дальнейшем наступления на Силезском направлении. Вступление советских войск в пределы Польши и выход к границам Чехословакии вызвали новый подъем национально-освободительного движения народов этих стран против фашизма.

Вскоре после того как напряжённые бои по удержанию Сандомирского плацдарма поутихли, Конев, отдав все необходимые по войскам фронта распоряжения и подписав наиболее срочные документы, уединился, чтобы подвести итоги летним боям, проанализировать свои действия, как он это всегда делал после каждой боевой операции. В данном случае его интересовали две важнейшие проблемы: 1) правильно ли он в споре со Сталиным отстоял идею нанесения двух ударов на одном стратегическом направлении и 2) оправданно ли его утверждение о том, что оба эти удара целесообразнее проводить силами одного фронта (точнее — одного командующего), а не двух, как настаивал Сталин.

Доводы Сталина о нанесении одного мощного удара, рассуждал про себя маршал, были, конечно, основаны на опыте ряда фронтовых операций, проведённых ранее и принёсших успех. Однако в данном случае Сталин не учёл обстановку и особенности нашего фронта, а также боевой опыт и подготовку командных кадров. Им недооценивались также группировка противника и характер местности, позволявшей противнику широко использовать манёвр резервами.

Естественно, нанесение двух ударов создавало определённые трудности и требовало больших усилий со стороны командования и войск. Такая форма оперативного манёвра могла быть осуществлена только при условии, если во фронте имелось достаточное количество сил и средств. Верно и то, что при нанесении двух ударов усложнялось управление войсками. Однако конкретная обстановка настоятельно требовала нанесения именно двух ударов. Конев считал, что один удар на Львовском направлении даст противнику возможность широко маневрировать имеющимися у него в резерве танковыми и моторизованными дивизиями, а также привлечь для действий по нашей ударной группировке всю свою авиацию. Кроме того, наступление одной ударной группировкой фронта на Львовском направлении вынудило бы наши войска преодолевать целый ряд сильных оборонительных рубежей, проходивших по высотам, и штурмовать мощные опорные пункты довольно плотной оборонительной группировки немцев. Это привело бы не к прорыву, а прогрызанию обороны, к выталкиванию противника от рубежа к рубежу и не дало бы больших оперативных выгод. Один удар в данных конкретных условиях не мог дать высокого темпа наступления и, следовательно, не сулил успеха.

Сталин, однако, стоял до конца на своём и согласился лишь при жёстком, прямо скажем, угрожающем условии, выраженном в его словах: «Хорошо, проводите свой план и выполняйте его под свою ответственность!» Теперь, когда этот план осуществлён, над головой маршала перестал маячить дамоклов меч, повешенный в июне сорок четвёртого самим Верховным. Это само по себе — положительный фактор, раскрепощающий командующего фронтом, которому вверена судьба миллионов человеческих жизней. Об этом Иван Степанович всегда помнил и помнит, планируя ту или иную боевую операцию.

Положительно решена, считал Конев, и вторая очень важная проблема: насколько было оправданно то, что Львовско-Сандомирская операция проводилась силами одного, хотя и очень большого, 1-го Украинского фронта. Не лучше ли было бы войска, участвовавшие в этой операции, с самого начала разделить между двумя фронтами и поручить каждому фронту действовать на одном направлении? По мнению командующего, организация и осуществление этой операции одним фронтом в данной обстановке были также наиболее целесообразными. Не было никакого смысла разрывать войска, особенно в начальной стадии, на две самостоятельные группировки, действующие на одном стратегическом направлении. Единое руководство такой сложной операцией, особенно на первом этапе, также сказалось положительно. Как известно, на Рава-Русском направлении наступление проходило очень успешно. На Львовском же, вследствие сложного характера местности и более плотной насыщенности войск противника, темп наступления был значительно медленнее. Поэтому в ходе операции пришлось часть сил рава-русской группировки повернуть на юго-запад, в глубокие тылы львовской обороны противника и тем самым способствовать как развитию оперативного прорыва, так и разгрому этой группировки немцев и овладению Львовом. Если бы Львовско-Садомирская операция проводилась силами двух фронтов, такое тесное взаимодействие между фронтами вряд ли было возможно. Его, конечно, можно было бы организовать, но наверняка возникло бы немало трудностей, ибо каждый командующий в первую очередь стремился бы выполнить свою непосредственную задачу. Это объяснимо: своя рубашка ближе к телу, утверждает русская пословица.

Другое дело теперь, когда основная стратегическая цель Львовско-Сандомирской операции выполнена: освобождена территория СССР и военные действия, развернулись на двух расходящихся операционных направлениях — Сандомирско-Бреславском и Карпатском.

Три армии левого фланга нашего фронта — 3-я гвардейская танковая 60-я и 38-я общевойсковые — преследовали отходящие к Карпатам части врага. Таким образом, в результате разгрома противника в районе Львова и потери им таких городов, как Рава-Русская, Львов, Перемышль и Владимир-Волынский, войска немецкой группы армий «Северная Украина» не только понесли большие потери, но и оказались расколотыми на две части. Одна из них (4-я танковая армия), безуспешно пытаясь отдельными разрозненными соединениями оказать сопротивление, откатывалась к Висле. Вторая, состоящая из соединений 1-й немецкой танковой армии и 1-й венгерской армии (около двадцати пехотных и трёх танковых дивизий), отходила на юго-запад, к Карпатам, так как пути, ведущие на запад через Перемышль, были отрезаны войсками 3-й гвардейской и 4-й танковой армий. Это привело к тому, что между двумя немецкими танковыми армиями образовался разрыв шириной до ста километров, в котором находились лишь отдельные небольшие сухопутные части. Конев воспользовался этим и усилил удары. Несмотря на успешные действия войск фронта, он вскоре почувствовал, что в этой ситуации управлять войсками на таком огромном пространстве очень сложно. Появилась необходимость создания отдельного управления левофланговыми армиями, нацеленными на преодоление Карпат. Не затягивая решение этой важной проблемы, Иван Степанович в интересах более успешного наступления наших войск обратился к Верховному Главнокомандующему с просьбой о создании самостоятельного управления для группы войск Карпатского направления. Сталин, надо отдать ему должное, незамедлительно позвонил командующему фронтом:

— Вашу просьбу, товарищ Конев, Ставка рассмотрела, и она будет удовлетворена. В нашем распоряжении есть свободное управление, назовём его «Четвёртое Украинское» под командованием генерала Петрова, которому подчиним названные вами левофланговые армии фронта, а также часть войск Третьего Украинского фронта.

Так был создан 4-й Украинский фронт, в ведение которого поступали войска 1-й гвардейской и 18-й общевойсковой армий. В тот же день, точнее 4 августа, на командный пункт 1-го Украинского фронта прилетел генерал-полковник Иван Ефимович Петров и принял от Конева под своё командование две левофланговые общевойсковые и 8-ю воздушную армии.

Конев знал генерала Петрова как опытного военачальника, прошедшего суровые испытания ещё в Гражданскую в боях против белочехов и уральских белоказаков на Восточном фронте, а в мае 1920 года с белополяками на Западном. Затем Петров боролся против басмачей в Среднеазиатском военном округе. Там же возглавлял объединённую Среднеазиатскую военную школу, а позже был инспектором пехоты Среднеазиатского округа. С особой силой талант И. Е. Петрова как опытного военачальника проявился в годы Великой Отечественной. С его именем связаны тяжелейшие оборонительные бои в Одессе и Севастополе. Он командовал Приморской армией, Черноморской группой войск (октябрь 1942 года), а затем Северо-Кавказским фронтом. Успешно руководил Петров Керченско-Эльтигенской десантной операцией, освобождал Таманский полуостров, города Майкоп, Краснодар и Новороссийск. Некоторое время ему пришлось командовать войсками 2-го Белорусского фронта. Коневу было о чём поговорить с таким интересным полководцем, взаимно поделиться опытом последних боев, установить соседские контакты. И не случайно пройдёт немного времени, и генерал Иван Петров станет правой рукой Конева, то есть начальником штаба 1-го Украинского фронта…

Таким образом, теоретический спор Сталина с Коневым был практически решён на поле боя. Львовско-Сандомирская наступательная операция стала крупнейшей за время войны, в которой войска одного фронтового объединения разгромили колоссальное сосредоточение вражеских армий. Все сорок дивизий мощной фашистской группировки, созданной на Украине летом 1944 года для наступательных целей, перестали существовать: одни были полностью уничтожены, другие основательно обескровлены, третьи окружены и пленены…

После образования 4-го Украинского фронта Конев целиком занялся вопросами укрепления и расширения Сандомирского плацдарма, так как удерживать его оказалось намного сложнее, чем создавать. Главную роль в этом сыграла опять же необычность и нестандартность решения командующего фронтом. Уже в самом начале Львовско-Сандомирской операции Конев целую армию, а именно 5-ю гвардейскую генерала А. С. Жадова, оставил в резерве, хотя Генштаб предлагал отвести ей роль второго эшелона для наращивания силы удара. И действительно, в ходе боев необходимость ввести в сражение 5-ю гвардейскую армию возникала дважды. Первый раз для развития успеха на Львовском направлении, когда 60-я армия была занята уничтожением бродской группировки противника, и второй раз, когда в ходе боевых действий между нашими группировками, наступавшими на Рава-Русском и Львовском направлениях, образовался стокилометровый разрыв. Но оба раза, несмотря на то, что обстановка, казалось, требовала влить в наступающие войска новые силы, Конев воздерживался от ввода в бой армии генерала Жадова. И правильно сделал, так как в то время противник ещё не имел возможности перебрасывать силы из соседней группы армий «Южная Украина», а также свои стратегические резервы в полосу 1-го Украинского фронта. Если бы командующий использовал 5-ю гвардейскую армию раньше, то при борьбе за рубеж Вислы у него не оказалось бы свежих сил, необходимых для разрешения в нашу пользу создавшейся кризисной ситуации. 5-я гвардейская армия была введена в сражение в самый напряжённый момент, когда шла острая борьба за удержание и расширение Сандомирского плацдарма на Висле и отражение массированных танковых атак врага. Гитлеровцы не ожидали столь быстрого появления на плацдарме целой общевойсковой армии и не выдержали: отступили с большими потерями. Так Коневым было выиграно ещё одно сражение уже на самом плацдарме. Выиграно опять же благодаря нестандартному решению.

Из Кремля 31 августа 1944 года пришло следующее приятное сообщение:

«Маршалу Советского Союза

тов. Коневу И. С.

УВАЖАЕМЫЙ ИВАН СТЕПАНОВИЧ

За образцовое выполнение боевых заданий Верховного Главнокомандования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом отвагу и геройство Президиум Верховного Совета СССР Указом от 29 июля 1944 года присвоил Вам звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали „Золотая Звезда“.

Посылаю Вам орден Ленина, медаль „Золотая Звезда“, а также грамоту о присвоении звания Героя Советского Союза и крепко жму Вашу руку.

Председатель Президиума

Верховного Совета СССР

(М. Калинин)»

В этом акте, считал Иван Степанович, была дана высокая оценка действиям не только его, командующего, но и начальника штаба В. Соколовского, всех заместителей, командующих армиями и всех войск фронта. За высокое боевое мастерство и героизм более ста двадцати трёх тысяч солдат, сержантов, офицеров и генералов были отмечены правительственными наградами, а сто шестьдесят человек удостоены высокого звания Героя Советского Союза. Командиры танковых бригад полковники В. Архипов и И. Якубовский были награждены второй медалью «Золотая Звезда», а лётчик-истребитель А. Покрышкин — третьей медалью «Золотая Звезда». Триста пятнадцать воинских частей и соединений удостоены правительственных наград, а двести тридцать семь — получили почётные наименования.

Большое число офицеров, сержантов и рядовых бойцов, проявивших на поле боя отвагу и мужество, были отмечены орденами и медалями. Вручая эти высокие награды, маршал Конев с гордостью говорил:

— Мы с вами находимся на только что отвоёванном у врага Зависленском плацдарме. Это значит, что войска Первого Украинского фронта с честью выполнили поставленную Верховным Главнокомандующим задачу: очистили от фашистских захватчиков наши исконно русские земли и восстановили государственную границу. Но под игом фашистских войск находятся наши братья поляки, чехи, словаки и другие народы Восточной Европы. Наш долг, идя навстречу их просьбам, преследовать раненого немецкого зверя и добить его в собственной берлоге! Это — наш интернациональный долг! Это — начало нашей великой освободительной войны против фашизма.

Часть вторая

ВЕЛИКАЯ ОСВОБОДИТЕЛЬНАЯ МИССИЯ

1

Черчиллю не раз приходилось в сложных политических ситуациях изворачиваться, пускать в ход дипломатический талант, чтобы добиться поставленной цели. Так приходилось действовать и с польским вопросом. Попытка утвердить в освобождённой Красной Армией Польше эмигрантское правительство Миколайчика, всю войну обретавшееся в Лондоне, явно провалилось. И дальновидный политик Черчилль это осознал. Теперь, готовя послание Сталину о варшавском восстании, он использовал изрядно и слёз, и угроз. На чём ещё сыграть? Обвинить Сталина в неуступчивости? Это не даст результатов. На том, что, собственно, из-за Польши Англия вступила в войну с Германией? Это выглядит хотя и правдиво, но эмоционально неубедительно. Поэтому написанное в витиеватой форме английское послание о варшавском восстании должно подействовать, по мнению Черчилля, как бомба замедленного действия. В нём достаточно подводных камней…

Отправив письмо в Москву, Черчилль с нетерпением ждал ответа. Иногда ему казалось, что они с Рузвельтом (он никогда не забывал подключать к таким особо сложным делам американского президента) зря затянули с открытием второго фронта в Европе. Высадись они на Европейском континенте хотя бы в сорок третьем году, глядишь, их войска находились бы сейчас под Берлином или даже под Варшавой и польский вопрос решался бы в их пользу. Черчилль считал, что восстание в Варшаве надо максимально использовать, дабы заставить Сталина наконец-то уступить: признать правительство Миколайчика.

Но ответ Сталина ошеломил видавшего виды политика своей прямотой и определённостью. В телеграмме Рузвельту Сталин сообщал:

«Ваше и г-на Черчилля послание относительно Варшавы я получил. Хочу высказать свои соображения.

Рано или поздно, но правда о кучке преступников, затеявших ради захвата власти варшавскую авантюру, станет всем известна. Эти люди использовали доверчивость варшавян, бросив почти безоружных людей под немецкие пушки, танки и авиацию. Создалось положение, когда каждый новый день используется не поляками для дела освобождения Варшавы, а гитлеровцами, бесчеловечно истребляющими жителей Варшавы.

С военной точки зрения создавшееся положение, привлекающее усиленное внимание немцев к Варшаве, также весьма невыгодно как для Красной Армии, так и для поляков. Между тем советские войска, встретившиеся в последнее время с новыми значительными попытками немцев перейти в контратаки, делают всё возможное, чтобы сломить эти контратаки гитлеровцев и перейти в новое широкое наступление под Варшавой. Не может быть сомнения, что Красная Армия не пожалеет усилий, чтобы разбить немцев под Варшавой и освободить Варшаву для поляков. Это будет лучшая и действительная помощь полякам-антинацистам».

С тех пор как сначала Белорусские фронты, а затем и 1-й Украинский начали широкое наступление, Конев всё чаще задумывался над решением польской проблемы. Перед ним всё явственнее вставал вопрос: каким должно быть новое, освобождённое от фашистской оккупации Польское государство? В каком направлении оно должно развиваться? Конечно, ответы на все эти вопросы должны давать сами поляки. Советское командование, как не раз об этом говорилось, не намерено было навязывать польскому народу государственное устройство, но, учитывая явную враждебность эмигрантского правительства Миколайчика по отношению к СССР и то, что оно выступает против демократического развития Польши, понимало необходимость помочь польскому народу осмыслить все эти обстоятельства и выбрать правильный путь.

Думая о Польше, Конев, естественно, вспомнил недружественную политику старого, довоенного польского правительства, начиная с тех пор, когда главную роль в нём играл Юзеф Пилсудский. Это он беспощадно расправлялся с польским революционным движением, вовлёк страну в антисоветскую интервенцию, сыграл большую роль в организации нападения Польши на молодую Советскую Россию в 1920 году. Став диктатором буржуазно-помещичьей Польши, он в 1934 году заключил польско-германское соглашение, которое и явилось одним из этапов в подготовке фашистской агрессии против СССР. Многое от Пилсудского воспринял и Миколайчик. Возглавляемое им правительство перед угрозой нападения фашистской Германии в марте 1939 года присоединилось к англо-французскому блоку, отказавшись от оборонительного союза с СССР. Когда было совершено нападение гитлеровских войск на Польшу, то Англия и Франция хотя и объявили войну Германии, но никакой практической помощи Польше не оказали. Фактически предали своего союзника, отдав его на растерзание врагу. И в этом не было ничего удивительного. Их главная цель состояла в том, чтобы направить агрессию фашистской Германии против СССР. И они этого добились. Польское реакционное правительство привело страну к катастрофе, не смогло организовать сопротивление и, бросив на произвол судьбы армию и народ, убежало за границу.

Конев убеждён в главном: послевоенная Польша должна быть демократическим, народным государством, дружественным по отношению к своим соседям, и прежде всего к своему восточному соседу — Советскому Союзу. Этого требуют насущные интересы самого польского народа и те колоссальные жертвы, которые СССР приносит сейчас и ещё больше принесёт в борьбе за полное освобождение польских земель от злейшего врага человечества — германского фашизма.

Совершенно иного мнения были наши западные союзники — Англия и США, которые считали, что Польша должна остаться такой же, какой была до войны, то есть настроенной проанглийски, продолжать следовать в фарватере капиталистических стран, а следовательно, быть враждебной Советскому Союзу, своему освободителю.

Однако для польского народа наступали другие времена. Изменилось положение не только на фронтах войны в пользу Советского Союза, но большие изменения произошли и внутри самой Польши. Тяжёлые уроки военного поражения 1939 года и предательство бывших руководителей заставили здравомыслящих политиков трезво оценивать ситуацию. Об этом свидетельствовал усиливающийся размах партизанской борьбы против оккупантов. И вот теперь в освобождённом Советскими Вооружёнными Силами совместно с частями 1-й Польской армии городе Хелм провозглашена народная власть. Произошло фактическое объединение Армии Людовой с 1-й Польской армией в Народное Войско Польское. Сейчас это — главная сила новой Польши. Вместе с Красной Армией она нанесёт новые удары по общему врагу. И это будет лучшей помощью восставшим варшавянам.

Так же думала в эти дни и Ставка Верховного Главнокомандования и в соответствии с этим отдавала распоряжения командующим наступающими советскими фронтами. В этом направлении действовал и маршал Конев.

2

Однажды, возвращаясь с Сандомирского плацдарма, адъютант подполковник Александр Иванович Соломахин напомнил маршалу о его желании повидать людей, которые вели бои непосредственно за Вислой.

— Да, да. Давайте заедем в госпиталь. Это по пути. Там лежат раненые. Они дрались исключительно отважно и потому особо нуждаются в поддержке и заботе.

Командующий, у которого часто не хватало времени для многих срочных дел, всегда находил возможность поговорить с ранеными, подбодрить их да и самому узнать от них немало интересного о только что Отгремевших боях, об их особенностях, положительных и отрицательных моментах.

Ближе всех на пути оказался передовой подвижной госпиталь 60-й армии, успевший перебазироваться на новое место. В довольно просторном двухэтажном здании всё было заполнено койками. Раненые лежали даже в коридоре. Только что доставленных приносили на носилках.

Конев обратился к встречавшим его медикам:

— Горячо приветствую вас, но не хочу, чтобы нарушался ритм вашей работы. Занимайтесь своим делом, а мы с замполитом пройдём по палатам. Поговорим с ранеными. С теми, разумеется, с кем можно.

В первой палате лежали в основном пехотинцы. Ранены они были, как правило, в грудь, и Конев отметил про себя: все солдаты шли в атаку. Посетил он и другие палаты, со многими поговорил по душам, а самые важные просьбы и проблемы адъютант, как всегда, записал в блокнот, чтобы потом напомнить маршалу.

Уже собираясь уезжать, Конев вспомнил о подвиге командира батареи капитана Паршина. В представлении к награждению, которое он подписал недавно, отмечалось, что Паршин воевал отважно и раненным доставлен в госпиталь.

— Кстати, — обратился он к сопровождающему его замполиту, — не у вас ли находится артиллерист капитан Паршин?

— Паршин? — переспросил замполит и, когда Конев кивнул, продолжал: — Он тяжело контужен. И ранен в ногу. Ранение опасное, ходить не может.

— Я хотел бы с ним поговорить, — сказал Конев. Замполит открыл дверь одной из палат и пригласил маршала:

— Вот сюда, пожалуйста.

Паршин находился в палате один. Двух его соседей увезли на операцию. Четвёртая койка пока пустовала. Завидев маршала, Паршин попытался было привстать, но резкая боль заставила его снова опуститься на койку.

— Лежите, лежите, — успокоил его Иван Степанович. — Вам нельзя вставать. Хорошо лечиться — тоже выполнение воинского долга. Верно я говорю?

Паршин заставил себя улыбнуться:

— Верно, товарищ маршал. Но поправляюсь я плохо. И врачи недовольны.

— Почему? В чём причина?

— Сплю плохо, товарищ маршал. Бессонница мучает.

— Бессонница? — Конев усмехнулся. — Да какая же может быть бессонница у молодого человека? Я вот в возрасте, всё-таки сорок с лишним, а кажется, дай мне возможность — проспал бы сутки…

Паршин не знал, что ответить. Засмущался. А потом неожиданно спросил:

— У вас есть семья, товарищ маршал? Конев пожал плечами, но тут же сказал:

— Конечно. Жена и двое детей. Всё спрашивают в письмах, скоро ли фашиста побьём.

Но Паршин ни на что не среагировал, а сказал опять о себе:

— А я вот не женат. И любимая девушка, не дождавшись моего возвращения, ушла к другому. Снабженец какой-то пленил… Вот письмо от неё перед боем получил. А потом об этом же сообщила и её подружка.

Конев взял из рук Паршина изрядно помятое, видно, много раз читанное письмо, быстро пробежал глазами.

— Да, история неприятная, — сказал он. — Особенно перед боем. Выходит, нам, командующим, планируя операцию, надо учитывать и такие вот письма, — добавил он, желая отвести капитана от грустных дум.

Но Паршин и эти слова маршала оставил без внимания, а снова сказал о себе:

— Теперь у меня в груди пустота какая-то…

Он говорил торопливо, глотая слова, словно хотел скорее выговориться, боясь, что маршал его не дослушает. Потом продолжал уже более решительно:

— Вот выздоровлю, пойду снова крушить фашистов. Ни их, ни себя щадить не буду. Это они, гады, лишили меня любимой. Был бы я на месте, дома, ничего бы этого не случилось: знаю, она меня тоже любила…

Конев предполагал, что разговор у него с офицером-профессионалом пойдёт о прошедших схватках, о том, как ведёт себя противник в бою, какие особенности его тактики надо учесть, как действуют наши артиллеристы, но такой вот житейской темы, такого вот поворота мыслей не ожидал.

— Что же вам посоветовать, капитан? — задумчиво проговорил Иван Степанович. — Любовь — это очень тонкое, не поддающееся точному расчёту чувство. У каждого она возникает, продолжается, а иногда и исчезает в своё время и по-своему. Любовь ни с чем нельзя сравнить и заранее спрогнозировать. У каждого она своя. Знаю лишь, что любовь — всесильна. Она творец всего доброго, возвышенного и светлого…

Маршал так участливо и так убедительно обо всём этом говорил, что Паршину захотелось узнать, счастлив ли он сам в любви.

— Вы, товарищ маршал, любили? — спросил он и осёкся. Потом, как бы поправляясь, уточнил: — А как было у вас, товарищ маршал?

— У меня, как и у всех людей: любил и люблю, — сразу ответил Иван Степанович.

Сказав так, он задумался: чем поддержать истомившуюся душу боевого офицера? Какие тут действуют законы? Не всегда есть время подумать об этом. А оно, время, идёт неумолимо и делает своё дело: нередко одна любовь затихает, уходит, другая возникает и властно захватывает сердце. И ничего поделать с этим нельзя. Позади — одни воспоминания, пусть и тёплые, но уносящие человека в прошлое, а надо думать о будущем: война ведь идёт к концу. И разве он, как и все, не достоин счастья? Да и кто знает: где он, конец-то? Может, завтра, а может, и сегодня, как у Ватутина. И не будет уже ничего: ни радости, ни горя, ни тревог, ни любви… Так пусть же, пока жив человек, будет всё, что должно быть, что дано Богом или наречено судьбой…

Молчание в палате затянулось. Паршин почувствовал, что задал слишком трудный вопрос, на который даже маршалы не могут дать скорого и точного ответа, и больше ни о чём не спрашивал.

Прощаясь, Конев сказал:

— Поправляйтесь, капитан. Вставайте на ноги. Наберётесь сил — разрешу отпуск для восстановления здоровья и по семейным обстоятельствам. Как вы верно сказали: на месте будет виднее. Глядишь, найдётся ваша единственная любовь. Та, которую вы ищете…

Тёплая, сердечная встреча с маршалом придала Паршину бодрости и сил. Он, к счастью, оживился, и, как заметили врачи, дела его пошли на поправку.

Но беседа в госпитале с раненым офицером, в свою очередь, взволновала и Конева. Она вернула к тому времени, когда любовь его была так горяча, как теперь у Паршина. И испытывал он тогда истинное счастье в семейной жизни. А вот не сумели ни он, ни она пронести сильное чувство до конца, сберечь его. Конечно, негативную роль сыграла война. Не выдержала любовь большого расстояния, не вынесла длительной разлуки. Сначала ослабла, как бы притупилась, а потом увядать стала. У него нет особых претензий или обид к Анне Ефимовне. За годы его воинской службы она помогала ему во всём, создавала уют в доме. И дети были в радость… Но вот вспыхнула любовь к другой женщине, к Тоне-Тонечке… Антонине Васильевне. Кто в этом виноват? Война? Да, бесспорно. Но не только она. Главное тут сердечное влечение. Конечно, он не оставит семью без средств к существованию, всегда будет с добрым чувством относиться к жене, помогать и поддерживать её в жизни, по-прежнему любить детей — Майю и Гелия. Он сделает всё, чтобы они получили высшее образование и были счастливы.

— Вот они какие, дела-то… — уже вслух проговорил Конев, садясь в машину.

— Много раненых? — осторожно спросил Соломахин, видя озабоченность на лице маршала.

— Да, но я о другом, — задумчиво, как бы по инерции проговорил Конев. — О ранах душевных, лечить которые ой как трудно.

Под мерный рокот мотора Конев надолго замолчал, мысленно снова возвращаясь к пережитому… Адъютант тактично не тревожил маршала.

…Иван Конев познакомился с Аней Волошиной в начале двадцатых годов. Оба молодые, полные сил, увлечённые пафосом нового времени. Казалось, любви их не будет конца. Он горячий, одержимый, с головой ушедший в военные дела. Она во всём помогала ему. Оба были захвачены революционными событиями и житейскими делами и не думали о том, чтобы оформить как-то свой союз. Считали, что любовь безмерна и сильнее какой-то бумажки.

Аня редко виделась с мужем. Иван много сил отдавал службе, нередко отлучался по армейским делам. Она каждый раз тревожилась за него, глубоко переживала разлуку. И от этого ещё горячей становились их недолгие встречи, памятней дела и поступки, даже слова, сказанные друг другу. В именах детей отразился мятежный дух того времени. Семья и служба — две стороны, которые составляли в те года одно целое, смысл жизни Ивана Конева, которого судьба бросала в разные стороны. Даже находясь далеко от семьи, а это случалось очень часто, он всегда старался прислать весточку. А когда оказывался дома, радости ребятишек не было предела: приходилось часами рассказывать им о себе, о службе, о товарищах. Аня тоже интересовалась его делами, но знала, что он не всё может рассказывать, и поэтому сдерживала себя, назойливо не расспрашивала, не докучала зря. В семье он по-настоящему отдыхал душой от нелёгких забот и тревог службы воинской — сложной и многообразной.

А время шло. Дети подрастали и становились самостоятельными. Потому ли, что им с Анной Ефимовной приходилось часто разлучаться, но и по другой, хорошо известной ей причине, но любовь их постепенно и незаметно таяла, уступала место лишь привязанности, чувству долга. Это чувство привязанности к семье, точнее — к детям создавало внешнюю видимость благополучия. То, что есть семья, о которой надо заботиться, обязывало и как бы успокаивало обоих, на время стабилизировало отношения. Но война надолго разлучила их.

И совершенно неожиданно для него, пожалуй даже помимо его воли, то место, которое когда-то занимала в его мыслях и заботах Анна Ефимовна, всё чаще стала занимать другая женщина — «Тоня-Тонечка, Антонина Васильевна» (так он шутливо называл её). Она приняла все нелёгкие фронтовые заботы о нём, стала его хозяйкой. Об этом Иван Степанович однажды сам попросил её: «Будь моей хозяйкой». Она была намного моложе его, и это вначале смущало и весьма сдерживало его. Но стоило увидеть её, всё в нём загоралось пламенным огнём, как бы подтверждая пушкинский закон: «любви все возрасты покорны, её порывы благотворны»… Все её называли Тоней. И он первое время называл так, но в душе относился к ней с глубоким уважением и даже почтением. Несмотря на молодость, она держалась с ним ровно, как со всеми, не заискивала и излишне не угождала, как командующему фронтом, хотя многие, она наблюдала это, имея большие звания и высокое положение в войсках, пресмыкались перед ним.

Работая в группе командующего, Тоня часто по служебным обязанностям приносила ему в кабинет обед, и Ивану Степановичу хотелось, чтобы она подольше побыла с ним.

— Посиди немного со мной, — говорил он. — Расскажи мне что-нибудь о себе.

Тоня соглашалась и о многом говорила с ним: о своём нелёгком детстве, о родителях, живущих в деревне. Иногда обедал он нарочно долго, растягивая время, чтобы можно было подольше посидеть вдвоём, поговорить, отвлечься от многих тяжёлых дел и фронтовых забот, которых у него было по горло.

Разлад с семьёй тяготил, конечно, Ивана Степановича, сильно беспокоил его. Но он никого не винил, считал, что виноват сам. Жаль лишь детей, для которых его разрыв с семьёй будет тяжёлой травмой. И он мучительно искал возможности сделать так, чтобы всё прошло с меньшей болью и моральными потерями, чтобы быстрее залечивались душевные раны, которые он наносил сейчас своим отношением к семье. В такие моменты Иван Степанович строго корил себя за безволие и давал слово, что не станет видеться больше с Тоней. Но тогда одолевала тоска, он отступал от своего решения и вновь при встрече с любимой улыбался приветливо и ласково. Он давно заметил, что ему приятно смотреть на девушку, говорить с нею, и говорить не о каких-то серьёзных вещах (таких разговоров у него хватало), а просто так — о всяких мелочах. И такой пусть даже мимолётный, пустячный разговор часто снимал напряжение дня, и он, уставший, измотанный массой ежедневных неотложных дел, оттаивал, отходил душевно и вновь обретал силы для больших фронтовых дел и ответственных решений.

Давно миновали трудные, но незабываемые годы. Сколько довелось пережить разных испытаний. И вот встреча, беседа с молодым офицером-артиллеристом со всей остротой напомнила маршалу, что от него во многом зависит настоящее и будущее десятков тысяч людей, которые верят в принципиальность, ум, военный опыт своего командующего, что благодаря ему они останутся живы в этой жестокой войне и им ещё доведётся испытать настоящее человеческое счастье. Думая об этом, люди с ещё большей решительностью дрались с врагом, приближая час победы…

Тут машина вдруг вздрогнула и остановилась. Конев строго посмотрел на адъютанта, словно осуждая его за прерванные воспоминания, коротко распорядился:

— Срочные документы на подпись…

3

Выписавшись из госпиталя, капитан Паршин по счастливой случайности, чего он, конечно, никак не ожидал, попал в свой полк и, естественно, в родную батарею. Возможно, произошло это потому, что с ним беседовал командующий фронтом, о чём знали все, от главного врача госпиталя до медицинской сестры. Его радовала предстоящая встреча с боевыми друзьями, с которыми он прошёл через знаменитый Колтовский коридор, достиг Вислы и перешагнул её.

Часть пути до линии фронта Паршин проделал на попутной машине. Водитель попался разговорчивый, и за полчаса Паршин узнал о многих новостях войсковой жизни, о боевых делах своего 1-го Украинского фронта.

Он находился ещё под впечатлением недавно полученного от Клавы второго письма, в котором, в отличие от первого, Галина «подруга», как она себя отрекомендовывала, писала о последних днях жизни Гали. Утешая Николая, Клава уверяла его, что Галя вовсе не была достойна его любви и, хотя о покойниках плохо не говорят, всё же она, мол, поступила дурно, изменив офицеру, да ещё фронтовику. При этом «подружка» заверяла Паршина, что, в отличие от покойницы, всегда готова принять его и соединить с ним свою жизнь…

Именно это признание произвело на Николая тяжёлое впечатление. Он и верил и не верил тому, что сообщалось в письме. Поэтому, когда шофёр заговорил о девушках, работавших в их транспортном подразделении, Паршин даже поморщился. Но водитель машины сделал вид, что не заметил этого, и делился с попутчиком мыслями:

— Разные, конечно, попадаются девчата. Некоторые не отказываются от внимания мужчин, а нашего брата здесь много. Другие же высоко держат своё женское достоинство, не допускают вольностей. Таких уважают и ценят.

Водитель повернул руль, объезжая воронку на дороге, и продолжал:

— Вот была у нас, скажу вам, дивчина — кремень! Сколько женихов к ней набивалось! Она — ни-ни. То шуточкой, то прибауточкой ото всех отбивалась. Думали, ненормальная какая-то. А оказалось, что у неё была настоящая, большая любовь. Жаль, что поранило её тяжело…

Паршин, слушая напевный говорок солдата о девушках, размышлял о своей неудачливой любви. В этом у него полное невезение. Вот и Наташа Круглова вроде бы рядом, а успокоения и радости на сердце у него нет.

Со сложным чувством, вызванным письмом Клавы и разговором с шофёром, Паршин прибыл в родное подразделение. Встреча с боевыми побратимами несколько успокоила его. А вечером, отдыхая в землянке, Паршин поинтересовался, где находится сейчас Наташа Круглова.

— В госпитале она, ранение получила, — ответили ему. Ещё не приступая к своим обязанностям, Паршин рано утром направился в госпиталь, который располагался рядом, чтобы навестить Наташу. Там он обратился к замполиту, поведал ему историю своих отношений с санитаркой. Встречу разрешили. В канцелярии миловидная девушка в белом халате, подчёркивавшем её красоту, загадочно улыбнувшись, мол, знаем эти сердечные дела, неторопливо листала книгу регистрации поступавших раненых. Наконец произнесла:

— Есть. Вот записано: «Поступила Круглова Наталья Ефимовна. Тяжёлое ранение в грудь». Когда же она выписана? Посмотрим…

Страницы легонько шелестели от слабых прикосновений девичьих пальчиков, и Николаю вдруг показалось, что это летят дни и месяцы его фронтовой жизни. Изучив все записи, девушка вернулась к началу журнала. Николай терпеливо ждал.

— Нет, тут Круглова не значится. Когда же она убыла от нас? — удивлялась медичка.

Девушка взяла третью книгу и наконец нашла нужную строчку.

— Вот! — изумлённо воскликнула она. — Умерла. Похоронена на нашем кладбище. Совсем недалеко.

Николая больно кольнуло в груди, но, стиснув зубы, он запомнил дату смерти и, ничего не сказав, вышел.

С трудом разыскал медсестру, которая последний раз видела Круглову перед смертью. Спросил, не осталось ли после умершей какой-либо записки или ещё чего-либо.

— А вы кто, муж?

— Нет, так…

— Вещи выдаются только родственникам. — Подумав, пояснила: — Да и не было у неё ничего. Привезли без памяти. Только один раз и пришла в себя.

— Она что-нибудь говорила? — тихо спросил Паршин. Девушка помолчала, припоминая: ведь раненых прошло за это время немало. Потом горестно промолвила:

— Тяжело ей было. Всё Колю вспоминала, артиллериста. И фотографию свою дала. Просила передать Коле, а фамилию не успела назвать. Вы случайно не Коля?

— Да, он самый.

— Артиллерист?

— Точно.

— Выходит, это вам.

Она вынула из ящика тумбочки фотографию Кругловой и, передавая, для достоверности ещё раз спросила:

— Узнаете?

Паршин стоял молча, опустив голову. Девушка посмотрела на него с сочувствием и дрожащим голосом добавила:

— А я маялась. Кому, думаю, отдать фото? Как выполнить последнюю волю погибшей? Для меня это очень важно…

Паршин всё так же молча держал в руке фотоснимок, печально смотрел на него и с грустью сказал:

— Мне пора.

— Вы туда?

— Туда.

— Да хранит вас Господь, — сказала девушка. — Простите, у меня отец и мать — люди верующие. Такое напутствие, особенно воинам, считается у нас святым долгом.

— Спасибо.

Паршин бережно спрятал в карман гимнастёрки драгоценную фотографию и раскланялся. Через минуту он вернулся.

— А могила? — спросил едва слышно. — Могила-то где? Я хотел бы взглянуть.

— Умерших в госпитале хоронят тут же, неподалёку. Идемте, я вас провожу.

Среди погребений они быстро отыскали холмик свежей земли.

Наташу похоронили в отдельной могиле, и на деревянном столбике со стандартной красной звёздочкой на прикреплённой дощечке-трафаретке были отмечены даты рождения и смерти. Последним в её жизни был день, когда в бою за Вислу батарея Паршина подбила два вражеских танка и пехотинцы вышли к реке, а он, раненный, остался лежать на прокалённой жарким солнцем земле…

Опустившись на колено, Паршин положил руку на могильный столбик и застыл так на несколько мгновений. Потом поднялся, постоял какое-то время в раздумье. Мало знал он Наташу Круглову, а вот сейчас с сердечной болью ощутил утрату.

«Слепец, совсем слепец, — корил он себя. — Погнался за внешней девичьей броскостью, а настоящую, внутреннюю красоту не разглядел…»

Стоя возле могилы, он, пожалуй, впервые с такой остротой ощутил своё бессилие перед лицом смерти. Нет, смерти он не боялся — видел её не раз. Но в бою она не казалась ему такой фатальной. И бойцы не бессильно боролись с ней. У них в руках имелось оружие, и они, как могли, отбивались от неё. А вот тут он ничего не мог поделать, чтобы вызволить Наташу из небытия. Ту добрую и нежную девушку, которая когда-то своим участием спасала его.

Он ещё раз опустился на колени и припал щекой к глинистому холмику.

— Вот и всё, — встав, глухо сказал он и повернулся к медсестре: — Спасибо. Я пошёл. Бойцы ждут.

В родное подразделение Паршин вернулся вечером и попросил не беспокоить бойцов, а рано утром следующего дня личный состав батареи встречал командира строго по установленному ритуалу и от души.

Замполит подал команду:

— Батарея, для встречи командира — становись!

— Что ты, что ты, Степан! — замахал руками Паршин. Артиллеристы повыскакивали из укрытий, становились в шеренги, выравнивались в заправский солдатский строй. Паршин пожал руки офицерам — командирам огневых взводов — и потом подошёл к солдатам. Правофланговым в строю стоял старший сержант Баскаков. С ним Николай прошёл боевой путь от Колтова до Львова и Вислы. Обняв бывалого воина, Паршин расцеловал его. Следующим стоял улыбающийся во весь свой рот наладчик сержант Белякин. Паршин тоже обнял его. А дальше уже пошло само собой. Когда он закончил эту необычную встречу с боевым коллективом, тревога и пасмурность отступили. Дышать стало легче, и он, с гордостью оглядев батарейную братию, торжественно произнёс:

— Здравствуйте, товарищи артиллеристы! Рад видеть вас. Благодарю за душевную встречу!

В ответ раздалось дружное приветствие.

Паршин намётанным глазом заметил, что на многих белели повязки. Он тоже стоял с перевязанной рукой: тяжкие бои испытали все…

Старший сержант Михаил Нечаев вернулся в свою батарею вместе с командиром капитаном Паршиным. Последний, будучи по делам в штабе армии, буквально вытащил Нечаева из запасного полка. Так или иначе, а в подразделение они явились вместе, и это произвело на молодых бойцов, пополнивших поредевшие в ходе боев ряды артиллеристов, большое впечатление. К Нечаеву все относились с почтением, как к старожилу батареи и другу командира. Сержант, надо сказать, ни в чём корыстном не использовал свои близкие отношения с офицером.

А Николай Паршин с первого дня возвращения в родной полк весь ушёл в дела батареи, самозабвенно учил новичков, проявляя к ним, как им казалось, чрезмерную строгость, не спуская ни за какую погрешность. До Паршина доходили слухи о сетованиях молодых бойцов на его требовательность, но он обычно говорил: «Вот начнутся бои, и люди сами добрым словом меня вспомнят».

А о том, когда наступит новая боевая страда, не знал даже маршал Конев. Сроки очередного наступления определялись не командованием фронта. Они диктовались как состоянием войск, степенью их готовности, так и интересами всей антигитлеровской коалиции. Но готовились к предстоящим сражениям все, постоянно и всюду: в Ставке, в штабе фронта, в полках, дивизионах, ротах и батареях.

В хате командир и замполит сели за обеденный стол.

— Хорошо возвращаться к своим, — чистосердечно признался Паршин. — Как в родную семью. Это лучшее лекарство от всех ран.

Замполит согласно кивнул головой.

После обеда время командира уже целиком заняли будничные заботы о снабжении, вооружении и обучении людей, о всём том, что определяло боеспособность батареи.

— Что у нас сегодня ещё по распорядку дня? — спросил он замполита.

— Сейчас проводим занятие по огневой подготовке. Орудийные расчёты во многом обновились, надо учить молодых меткой стрельбе.

Паршин обошёл огневые позиции батареи, всё оглядел опытным, критическим взглядом.

На следующий день, едва солнце миновало зенит, Паршин командовал уже с наблюдательного пункта:

— Ориентир… Прицел… Бронебойным… Заряжай!.. Молодые артиллеристы учились точно поражать цели, готовясь к новым решающим боям.

4

После напряжённого боевого дня Конев попросил, чтобы ему натопили сельскую баньку: тут сказалось его деревенское происхождение.

— Русский пар очень полезен, — убеждал он адъютанта Соломахина, — потому как не только бодрость телу придаёт, но и мысли освежает. Люблю с детства париться так, чтобы дух захватило, как умеют париться только у нас, в среднерусских деревнях.

Соломахин с утра обшарил всю деревню, в которой расположился командный пункт штаба фронта. Наконец-то нашёл подходящую, на его, адъютантский, взгляд, баньку, которую на Украине называют «лазня». Нашёл её на подворье старинной семьи, с давних лет проживавшей на этой славянской земле. Жарко, по всем правилам, натопил и теперь докладывал маршалу о готовности бани-лазни, торопил его: если, мол, промедлить, то пар, как утверждает хозяин, будет не такой ядрёный, как по перворазу, и все таинства русской бани потеряют силу и прелесть. Он даже добавил для убедительности от себя: «Банька хороша — пока горяча», перефразировав известное — «куй железо…».

…В тот день утром Конев принимал делегацию польских крестьян. Он терпеливо разъяснял гостям политику советского правительства в отношении Польши.

— Мы не будем создавать никаких своих административных органов на вашей земле, — повторил он. — Это ваше дело. Устанавливайте своё правление, власть Польского комитета национального освобождения. Мы берём на себя лишь функции поддержания надлежащего порядка, несение комендантской службы, охраны своих воинских частей, коммуникаций и складов, борьбы с диверсантами и остатками разбитых немецких войск. Конечно, в чём нужда будет — поможем и вам, гражданским властям. Так что милости просим, приходите с мандатом новой власти. Мы готовы тесно сотрудничать с вами ради общего дела.

Проводив делегацию, Конев с сознанием исполненного долга облегчённо вздохнул, зашёл в отведённую ему для отдыха комнату, прихватил чистое бельё и через несколько минут находился уже в предбаннике. Ощущая через слегка прикрытую дверь своеобразный запах горячего пара, маршал нетерпеливо открыл дверь и шагнул внутрь бани, заполненной густым паром…

Неповторимое, чарующее действие горячего воздуха постепенно возвращало телу силу и молодость, и он с наслаждением поливал себя водой, проворно работал мочалкой. Намылив голову и смыв пену, он почувствовал приятную мягкость редеющих волос. Потом взял ковш, зачерпнул из шайки воду и плеснул её на каменку. Раскалённые камни яростно зашипели, и густые клубы пара взметнулись вверх, наполняя жаром всё пространство бани от пола до потолка. Конев не спеша окунул в горячую воду берёзовый веник и поднялся на полок. Горячий пар хлынул в лёгкие и, казалось, перехватил дыхание. Но Иван Степанович не стал возвращаться на пол и вскоре почувствовал такое облегчение, будто жар, проникнув в тело, удалил из него всё, что мешало организму свободно дышать.

Через некоторое время Конев находился уже в своём рабочем кабинете. Он вернулся к анализу основных этапов завершившейся Львовско-Сандомирской операции, который провёл вчера с генералом Соколовским. При этом они отмечали не только успешные действия наших войск, но и серьёзные промахи в решениях командования, штабов. Ошибки могли бы привести к тяжёлым последствиям. Командующий фронтом и начальник штаба, как говорится, глядя правде в глаза, пришли к мысли, что без глубокого изучения обороны противника проведена была артподготовка. Артиллерия порой била по площадям, а не по конкретным, заранее разведанным целям. А когда стрелковые полки поднялись в атаку, невыявленные и неподавленные вражеские огневые средства ожили, и их пришлось уничтожать уже в ходе наступления, теряя на этом драгоценное время, а главное — людей и боеприпасы. Командующий потом взыскал с кого следует за эти упущения, но боль в сердце за лишние жертвы осталась, и снять её нельзя ничем, так как операция уже ушла в историю. Следует лишь извлечь уроки.

Многое недоработали и разведчики. Прозевали сосредоточение против 38-й армии значительных танковых сил противника, которые потом неожиданно нанесли удар по нашим наступающим войскам, не позволили им развить наметившийся в начале операции успех. Если бы не удары авиации генерала Красовского, сумевшей по приказу командующего фронтом нанести существенный урон выдвигавшимся из глубины обороны немецким танковым колоннам, ещё неизвестно, как повернулось бы дело и сколько людей ещё пришлось бы положить на том рубеже. Конев понимал, что тут и его промахам нет оправдания. Уж он-то, как никто другой, неустанно заботился о разведке, при каждом случае напоминал о ней командующим армиями, командирам корпусов и дивизий, предъявлял к ним должную требовательность. И всё же личная вина за всё недоработки не давала покоя.

Вывод один: по-новому воевать надо. Активнее вести разведку, вовремя и полнее выявлять силы противника, полностью подавлять их, бросать в глубокие тылы врага крупные массы танков. Целые армии!

Вопрос о применении танков в современной войне Конев считал особенно важным, ибо некоторые крупные военачальники и даже представители Ставки считали, что прорыв обороны противника в полевых условиях надо проводить только стрелковыми соединениями, проще говоря — артиллерией, пулемётами и штыками. Хорошо, если стрелковые войска в таком наступлении были укомплектованы достаточным числом танков, тогда ещё можно было рассчитывать на успех. Но их для поддержки пехоты всегда было мало. При этом получался не прорыв, а прогрызание: пехота несла большие потери, а за ней стояли танковые армии и ждали, пока им будет обеспечен прорыв.

Опытные командиры знают, что во время наступления даже бывалая в боях пехота, как только застрочат пулемёты, немедленно залегает. А если навстречу выползала «бронеединица», то наступление на длительное время приостанавливалось. Пехота ждала, когда подойдёт наша артиллерия или танки и подавят эту «бронеединицу» или даже пулемёт. Для танков же, находящихся в боевых порядках пехоты, пулемёт — не препятствие и «бронеединица» — не преграда, особенно когда наступает такая мощь, как танковая армия.

Ввод в сражение целой танковой армии в первый же день наступления для завершения прорыва тактической зоны обороны противника или включение их в первый оперативный эшелон, считал Конев, доказали свою целесообразность. Это подтверждено опытом ряда крупных наступательных операций, особенно Уманско-Ботошанской, а так же выходом 1-й танковой армии к Висле и формированием её в первом эшелоне, то есть вместе со стрелковыми соединениями. Конев так же считал, что основными факторами, обеспечившими успех и быстрое окружение и уничтожение бродской группировки, являлись: выход 1-й и 3-й гвардейских танковых армий и конно-механизированной группы генерала Баранова глубоко в тыл врага; довольно быстрое наступление 13-й армии на правом фланге; Надёжное обеспечение флангов коридора путём наращивания сил на глубину за счёт вторых эшелонов и резервов армий фронта; наращивание силы удара в глубину; успешное развитие наступления на Рава-Русском направлении, что не позволило противнику осуществить манёвр своими силами и резервами.

Обстановка для врага создалась сложная. Все войска противника были скованы и не могли маневрировать.

Непрерывными ударами с воздуха, огнём артиллерии, атаками танков и пехоты окружённые немецкие войска были дезорганизованы. Вначале стали сдаваться отдельные солдаты и мелкие группы, а затем уже целые дивизии и корпуса. Например, командир 13-го армейского корпуса генерала Гауффе с его штабом, а также командиры дивизий генералы Линдеман и Недтвиг.

Как выяснилось из допроса пленных генералов, они и не представляли себе той опасности, которая возникла в результате окружения их группировки.

Были тщательно проанализированы действия и 3-й гвардейской танковой армии в боях за Львов.

Наступление на город планировалось на утро 20 июля. Но в этот день овладеть Львовом танковым армиям, к сожалению, не удалось. Некоторые военные историки в то время объясняли это прибытием в район Львова немецких подкреплений со Станиславского направления, а также плохим состоянием дорог и трудностями в снабжении армий, особенно 3-й гвардейской танковой. Действительно, прошедшие накануне сильные дожди испортили дороги. Верно и то, что тылы 3-й гвардейской танковой армии отстали. Но главное заключалось в том, считал Конев, что командование этой армии допустило ошибку в оценке местности, не учло должным образом подступы к городу. Стремясь скорее взять его, генерал Рыбалко двинул свои войска прямо на Львов и упёрся в торфяное болото, что северо-восточнее города. Это было самое трудное место для действий танковых войск. А между тем в приказе от 20 июля указывалось: обходить Львов глубже с запада. Вот почему командующего фронтом, а вместе с ним и Сталина очень беспокоили действия 3-й гвардейской танковой армии, которая вместо глубокого обхода Львова ввязалась в затяжные бои за проходы на подступах. Её стремительному броску Конев придавал особое значение. Но, к сожалению, Рыбалко, опытный командир, всегда отличавшийся продуманностью своих оперативных решений, на сей раз втянулся в тяжелейшие бои на очень неудобной местности подо Львовом, и выгодная обстановка для манёвра армии в обход с северо-запада и запада была потеряна.

5

Страшная почти четырёхлетняя война подходила к концу. Генштабом уже разрабатывались планы январского (1945 года) наступления, которое намечалось развернуть от Балтики до южных отрогов Карпат. Это Конев не только знал, но и принимал участие в разработке этих грандиозных, предпоследних, как он полагал, усилий советского Верховного Главнокомандования по окончательному уничтожению гитлеровской военной машины. Он также знал, что в основу готовящегося январского наступления положена задача полного разгрома немецко-фашистских оккупантов в Польше. Эта почётная, но и весьма ответственная миссия возлагалась в основном на два фронта: 1-й Белорусский (командующий Г. К. Жуков), который должен наносить удар с Вислинского Магнушевского плацдарма в направлении на Познань, и 1-й Украинский, наносящий удар с Сандомирского плацдарма — в общем направлении на Бреслау (Вроцлав). Важнейшей целью двух мощных и одновременных ударов являлись: быстрый прорыв обороны врага на всю глубину, рассечение его группировки на изолированные части с последующим их уничтожением. Задача огромного масштаба, но вполне выполнимая, считал Конев: он уверен в решительности своих войск и подчинённых ему командиров и военачальников. Отослав в Генштаб планы этой новой наступательной операции, Конев в ожидании вызова в Ставку, в какой уже раз задумывался над истоками Второй мировой войны, которая в сентябре 1939 года взяла своё начало именно здесь — на польской территории. Больше всего он, конечно, размышлял о том периоде, когда Гитлер решился напасть на Советский Союз. На что он рассчитывал? Среди многих других факторов маршал выделял вероломство, ложь и обман, к которым прибегали не только Гитлер, Риббентроп, Геббельс и иже с ними, но и всё военное командование, привыкшее к лёгким победам на Западе. Путём заключения ряда договоров с советским правительством немецко-фашистское руководство постепенно, шаг за шагом добивалось от советского правительства целого ряда уступок и выгод. То и дело нарушая условия взаимных договорённостей, немецкое руководство как бы приучало нашу сторону к этим явным и постоянным нарушениям и тем самым притупляло политическую бдительность правительства, партии и товарища Сталина, а через них — народа и армии.

Коневу, как и другим командующим, было известно, что нарком Военно-Морского Флота адмирал Кузнецов посетил Сталина в день опубликования сообщения ТАСС, то есть 14 июня 1941 года, и сообщил ему о выводе всех немецких кораблей из советских портов. Он просил разрешения сделать то же самое — вывести все советские корабли из немецких портов. Однако такого разрешения не было дано. Более того, Сталин пожурил Кузнецова за то, что тот отдал приказ по Балтфлоту обстреливать немецкие самолёты, нарушающие наше воздушное пространство. Как бы в ответ на этот жест дружелюбия немецкий самолёт-разведчик буквально на второй день «заблудился» и совершил посадку на одной из военно-морских баз в Прибалтике. Из Москвы сразу же пришёл приказ: к лётчику отнестись как к другу, накормить отменным обедом, устроить ему отдых, подготовить самолёт к полёту и отправить обратно. После этого немецкая сторона и вовсе перестала выполнять условия советско-германских договоров о «ненападении» и «дружбе». Наши железнодорожные составы с рудой и другими важными военно-стратегическими товарами сплошным потоком шли в сторону Германии, а с обратной стороны — совсем прекратились взаимные поставки. И чем больше думал Иван Степанович об этих фактах, приведших к ослаблению политической, а потом и военной бдительности, тем чаще не находил должных ответов. Особенно становился он в тупик, когда приближался к трагическим дням и часам, предшествующим непосредственному нападению гитлеровских дивизий на наши пограничные войска.

Конев знал: советская разведка располагала столь обширной и достоверной информацией о форсированной подготовке Гитлера к войне, что ни о какой стратегической внезапности не могло быть и речи. В распоряжении Главного разведуправления ГШ находились данные об основных стратегических направлениях ударов немецко-фашистских войск и точных сроках нападения. Но, оказывается, все эти ценные информационные сведения — телеграммы, шифровки, письменные и устные сообщения, с риском для жизни добытые нашими разведчиками, — подшивались к «делу» и оседали в архивах Берия. Более того, из распоряжений, сделанных Сталиным буквально за день-два до нападения Гитлера на СССР, было видно, что главными советчиками его в те трагические дни были не Генштаб и Наркомат обороны, а Берия и Мехлис.

Будучи командующим войсками Северо-Кавказского округа, Конев знал, что ещё с середины 1940 года, когда в высших военных кругах стало известно о разработке немецким генштабом агрессивного плана войны под условным названием «Барбаросса»[8], направленного против СССР, Берия и его сподручные доказывали Сталину, что это дезинформация английской разведки, имеющая цель столкнуть СССР в военном конфликте с Германией. Англичане, мол, мастера в деле изготовления всевозможных фальшивок. Но, несмотря на «успокоительные» речи Берия, целый ряд наших агентурных разведчиков, работавших в разных странах, с тревогой сообщали о готовящемся нападении фашистской Германии. Помимо этого, были донесения от нашего военного атташе в Берлине генерала Туликова, в самый канун войны назначенного начальником штаба Киевского Особого военного округа, с которым Конев потом встречался и беседовал. Шли официальные сообщения от наших опытнейших послов — от Коллонтай из Стокгольма, от Майского из Лондона, а также от некоторых сотрудников германского посольства в Москве, в том числе от самого посла Шуленбурга. Даже Черчилль предупреждал об этом же. Почему же Сталин никому не верил? Почему он считал, что все эти очень разные люди, особенно наши разведчики, с риском для жизни добывавшие сверхсекретные данные, желали поссорить нас с Германией? Почему? Странная логика. Но когда однажды начальник Особого отдела (СМЕРШа) доверительно показал Ивану Степановичу докладную записку Берия Сталину, Коневу многое стало ясно. Он держал этот обжигающий руки документ и не верил своим глазам. В нём значилось:

«21 июня 1941 года… Я вновь настаиваю на отзыве и наказании нашего посла в Берлине Деканозова, который по-прежнему бомбардирует меня „дезой“ о якобы готовящемся Гитлером нападении на СССР. Он сообщил, что это „нападение“ начнётся завтра…

То же радировал и генерал-майор В. И. Тупиков, военный атташе в Берлине. Этот тупой генерал утверждает, что три группы армий вермахта будут наступать на Москву, Ленинград и Киев, ссылаясь на свою берлинскую агентуру. Он нагло требует, чтобы мы снабдили этих врунов рацией… Начальник Разведупра, где ещё недавно действовала банда Берзина, генерал-майор Ф. И. Голиков, жалуется на Деканозова и на своего подполковника Новобранца, который тоже врёт, будто Гитлер сосредоточил 150 дивизий против нас на западной границе… Но я и мои люди, Иосиф Виссарионович, твердо помним Ваше мудрое предначертание: в 1941 году Гитлер на нас не нападёт!..»

«21 июня, — доносил далее Берия, — была принята и расшифрована телеграмма от посла СССР в Лондоне тов. И. М. Майского, который получил от посла Великобритании в Москве Сэра Ричарда Стаффорда Криппса, находящегося сейчас в Лондоне, предупреждение, что Германия якобы завтра, 22 июня, нападёт на Советский Союз…»

Прочитал Конев ещё один документ — донесение нашего секретного сотрудника Эрнста:

«21 июня 1941 года. Сегодня в 9.30 посол фон дер Шуленбург был вызван к Молотову. Фон дер Шуленбург вернулся весьма довольный. Он сказал военному атташе Кребсу, что Молотов, указав на повторные нарушения германскими самолётами советского воздушного пространства, просил посла довести это до сведения Риббентропа, а затем сказал: „Целый ряд признаков указывает на то, что германское правительство недовольно Советским правительством. Ходят даже слухи, о войне между Германий и Советским Союзом. Советское правительство не понимает причин недовольства Германии…“ Он просил разъяснить, что можно сделать для улучшения отношений с Германией. Фон дер Шуленбург обещал запросить Берлин.

Выслушав посла, полковник Кребс сказал задумчиво: „Завтра — воскресенье и Берлин будет пуст. Завтра — 22 июня, день, когда Наполеон начал вторжение в Россию…“

Сегодня же утром фон Вальтер отправил самолётом в Берлин свою собаку — боксёра…

Вечером он подготовил всю радиоаппаратуру к выводу из строя. Шифровальный материал подготовлен к сожжению после получения последней радиограммы из Берлина завтра рано утром…»

Но особенно возмутила Конева реакция Сталина на подобного рода донесения, которые должны были бы насторожить, привлечь внимание руководителя страны. Сталин же поступал наоборот. Прочитав радиограмму советского военного атташе в Виши (Франция) генерала Суслопарова от 21 июня о том, что наш резидент сообщает о внезапном нападении вермахта 22 июня на Советский Союз, Сталин красными чернилами написал Берия: «Эта информация является английской провокацией. Разузнайте, кто автор этой провокации, и накажите его». Выходит, Сталин подпал под влияние этих лиц и никого другого слушать не хотел. Это подтвердили и события, происходившие в Кремле в ночь на 22 июня, когда к Сталину явились нарком обороны маршал Тимошенко и начальник Генштаба генерал Жуков. Он и тогда отказался подписать приказ о приведении в состояние боевой готовности всех войск в западных приграничных округах, а лишь дал предупредительную директиву о том, чтобы быть наготове и не поддаваться на провокации. Но даже и она в войска дойти не успела…

Внимательно рассматривая документы, находящиеся в папке Особого отдела, Конев с удивлением и восхищением узнавал о весьма широкой сети информаторов, сообщавших в Москву о готовящемся нападении фашистской Германии на нашу страну — Берлин, Лондон, Берн, Вашингтон, Токио, Париж, Рим, Вена и ещё десятки городов Европы и Азии. И отовсюду шли тревожные шифрограммы. Только в Главразведупре Красной Армии (ГРУ) были сосредоточены довольно точные материалы о военном потенциале гитлеровской Германии, о её мобилизационных мероприятиях, о новых войсковых формированиях, об общей численности вооружённых сил, о количестве и составе дивизий, их группировках на театрах военных действий…

Анализируя сообщения наших зарубежных дипломатических служб и отдельных агентов, Конев пришёл к выводу, что разведка выполнила свой долг, она не просмотрела непосредственной подготовки фашистской Германии к войне и своевременно информировала об этом соответствующие советские органы и лично И. В. Сталина. Эти многочисленные сообщения, шедшие из-за рубежа, свидетельствовали о том, что Германия ведёт непосредственную подготовку к войне, указывались конкретные факты, цифры и даты. И эти сообщения, как показали события, не вызывали сомнения. Однако не обо всех этих сообщениях докладывали Сталину, а те, которые доходили до него, снабжались лживыми пояснениями и дезинформационными выводами Берия и его единомышленников, которые очень стремились потрафить Сталину.

Просматривая далее документы, к которым прикасались грязные руки Берия, Конев обратил внимание на то, что многие из них почему-то побывали и в руках Мехлиса, во многих случаях солидарного с решениями, которые принимал Берия. Особенно его потрясло распоряжение Сталина, сделанное по настоянию Берия буквально за несколько дней до нападения фашистских войск, о том, что со стороны Германии никаких угроз нет, а начальник Главного политуправления Красной Армии Л. 3. Мехлис разослал в округа своих лекторов, которые обязаны были убеждать войска в том, что никакой войны с Германией не ожидается и что необходимо бороться с провокационными слухами жестокими методами. Просто парадокс…

«Ох, этот Мехлис! — чуть ли не вслух произнёс Иван Степанович. — Всюду он свой нос сует. Всюду встревает туда, где его не просят. Вот уж кто умеет угождать сильным мира сего». Этим своим угодничеством он и приглянулся Генсеку ещё в двадцатые годы. Точно определив слабые стороны характера шефа, Мехлис стал повседневно докладывать ему обо всём, что доверительно узнавал от сослуживцев, друзей и посторонних людей, а не только от противников. Сначала устно, пока был рядом, а потом по спецсвязи, телефонам ВЧ, письменно, телеграфом. И пошло-поехало… Конев задумался над той чрезмерной, не соответствующей военным знаниям ролью Льва Захаровича и его влиянии на Сталина. Неужели, размышлял он, это произошло потому, что Мехлис некоторое время был личным секретарём Генсека? Но ведь с хорошими личными секретарями, как известно, начальники быстро не расстаются. Мехлис же вскоре был «рекомендован» на учёбу в Институт Красной профессуры (был такой вуз со странным названием, в котором учились в основном активисты партии, не имевшие среднего образования. — Авт.). После института Мехлис редко задерживался на предоставляемых ему высоких должностях. Он был и завотделом печати ЦК ВКП(б), и главным редактором «Правды», и заместителем председателя Совета Народных Комиссаров СССР, а перед началом войны возглавил Главполитуправление РККА в ранге замнаркома обороны. На все эти должности без ведома Сталина люди не назначались. Конев не знал, как справлялся Мехлис с чисто политическими должностями, но хорошо знал о делах военных этого чрезвычайно высокомерного «деятеля». Знал и то, что Лев Захарович давно называет себя «глазами и ушами» Генсека. И тут невольно вспомнились неопровержимые факты. В 1938 году после конфликта в районе озера Хасан в Дальневосточный округ для «наведения порядка» прилетел Мехлис, и участь маршала Блюхера была предрешена. Весьма неблаговидную роль сыграл Мехлис в дни советско-финской войны, пытаясь подмять под себя высшее командование, руководившее боевыми действиями.

В памяти всплыл рассказ полковника Ильи Григорьевича Старинова[9]. Того самого Старинова, кто при отступлении наших войск из Харькова установил, а потом по сигналу из Воронежа в ноябре сорок первого взорвал несколько радиомин и разнёс в щепы особняк, где разместился начальник харьковского гарнизона гитлеровский наместник фон Браун. Полковник жаловался Коневу о явной несправедливости и жестокости Мехлиса по отношению к офицерам. Будучи не в меру подозрительным и по натуре трусливым, Мехлис не щадил никого, кто попадался ему на пути и в чём-либо не мог потрафить его капризам.

— Ещё в июле сорок первого, — докладывал Старинов, — мне с трудом удалось спасти от гнева Мехлиса своего подчинённого офицера Уманца. Мехлис собирался его судить за то, что тот якобы струсил и не взорвал мост, хотя на самом деле не было взрывчатки. Потом, когда началась бомбёжка, Мехлис сразу же побледнел, руки у него затряслись, а Уманец в это время с риском для жизни разряжал боеприпасы, которые каждую секунду могли сдетонировать…

Зловещую роль сыграл Мехлис в трагической судьбе солдата Первой мировой, участника Гражданской, советско-финской войн и испанских событий, бывшего командующего войсками Белорусского Особого военного округа, а с 22 июня — командующего Западным фронтом, Героя Советского Союза, генерала армии Д. Г. Павлова. Читая протокол допроса этого мужественного человека, расстрелянного летом 1941 года, Конев сразу увидел «почерк» Берия и Мехлиса. Об этом свидетельствовал протокол. Вопрос следователя: «Вам объявили причину вашего ареста?» Ответ Павлова: «Я был арестован днём 4 июля. Мне было объявлено, что арестован по распоряжению ЦК. Позже со мной разговаривал зам. пред. Совнаркома Мехлис и объявил, что я арестован как предатель…»

Вот так: не успели арестованного как следует допросить, не говоря уже о тщательном расследовании, как Мехлис всё и за всех решил, что называется, без суда и следствия. Это же метода Берия. В этом не было никакого сомнения: здесь первоисточником был Берия.

С первых дней ведения боевых действий Мехлис проявлял невероятные усилия, чтобы показать себя знатоком тактики и стратегии. Он нередко игнорировал мнение Генштаба, и особенно Жукова. Командующий вспомнил случай, рассказанный Георгием Константиновичем, когда 29 июля сорок первого года по весьма срочному вопросу, касающемуся обороны Киева, Сталин более десяти минут продержал его в приёмной в ожидании Мехлиса. Поскрёбышев так и сказал: «Садись. Приказано подождать Мех-лиса». А когда Жуков, разложив карты, стал докладывать об обстановке, угрожавшей не только Киеву, но одновременно Москве и Ленинграду, Мехлис то и дело прерывал доклад подобными вопросами: «Откуда вам известно, как будут действовать немецкие войска?» Жуков тогда спокойно, с полным знанием дела ответил:

— Мне неизвестны планы, по которым будут действовать немецкие войска, но, исходя из анализа обстановки, они могут действовать именно так, а не иначе. Наши предположения основаны на анализе состояния и дислокации немецких войск, и прежде всего бронетанковых и механизированных групп, являющихся ведущими в их стратегических операциях.

— Продолжайте докладывать, — сказал И. В. Сталин.

Когда Жуков дошёл до практических выводов и предложил усилить наш Центральный фронт за счёт дивизий, переброшенных с Дальнего Востока, Мехлис не удержался и снова бросил реплику: «А Дальний Восток отдадим японцам?» Жуков не стал даже отвечать на эту бессмысленную реплику и продолжал докладывать соображения Генштаба. Потом он вообще пропускал мимо ушей «подсказки» и «полководческие всплески» Мехлиса.

Очередная встреча начгенштаба Жукова с представителем Ставки Мехлисом произошла в тяжелейшие дни боев за Москву 7 октября сорок первого года в штабе Резервного фронта, которым тогда командовал маршал Будённый. Положение было архитревожное, а в штабе фронта царили неорганизованность, бездеятельность и отсутствие какой-либо связи не только с Генштабом, но и с войсками. Жукова это, естественно, возмутило, и он вслух сказал: «Безобразие!» Присутствующий в комнате Мехлис грубо спросил Жукова: «А вы с какими задачами прибыли к нам?» Георгий Константинович молча вынул из кармана документ и подал его Мехлису. Тот стал читать, и лицо его заметно краснело.

Этим документом было распоряжение Ставки:

«Командующему Резервным фронтом. Командующему Западным фронтом.

Распоряжением Ставки Верховного Главнокомандования в район действий Резервного фронта командирован генерал армии тов. Жуков в качестве представителя Ставки.

Ставка предлагает ознакомить тов. Жукова с обстановкой. Все решения тов. Жукова в дальнейшем, связанные с использованием войск фронтов и по вопросам управления, обязательны для выполнения.

По поручению Ставки Верховного Главнокомандования

Начальник Генерального штаба Шапошников.

6 октября 1941 г. 19 ч. 30 м.»

Прочитав до конца, Лев Захарович смущённо, что с ним случалось весьма редко, проговорил: «Так бы и сказали…»

По свидетельству офицера Бедова, начальника охраны Жукова, от которого Конев узнал о происшедшем эпизоде, Жуков за всю войну этот документ показывал лишь один раз. Все, кроме Мехлиса, знали, кто такой Жуков и без проверки документов с глубоким уважением относились к его нелёгкой миссии Первого и единственного заместителя Верховного Главнокомандующего. Сталин не позволял ни одному наркому иметь несколько замов и сам строго придерживался этого неписаного правила. Жаль, что этот принцип потом был нарушен…

Ничего положительного не могли сказать о Мехлисе и нарком Военно-Морского Флота Н. Г. Кузнецов, особенно командующий Волховским фронтом К. А. Мерецков, который в самом начале войны был по ложному обвинению арестован, испытал все «прелести» бериевских лагерей и только в сентябре сорок первого года был освобождён из-под стражи. Никаких «протоколов» и липовых бумаг он не подписал, не признал за собой никакой вины, так как не совершал никаких преступлений против Родины. Настоящий патриот оказался сильнее и твёрже раскрученной на полные обороты репрессивной машины, созданной Берия, не без участия того же Мехлиса. И вот этот «блюститель порядка» зимой 1941/42 года был Сталиным послан на Волховский фронт, чтобы приглядывать за опальным командующим. У Мерецкова не прошли ещё синяки и ссадины, оставленные следователем тюрьмы, он, естественно, побаивался приставленного к нему в качестве члена Военного совета армейского комиссара 1-го ранга Мехлиса. В частности, поговаривали, что именно по настоянию Мех-лиса командующим 2-й Ударной армией, погибшей в болотах под Ленинградом, был назначен в те дни генерал Власов, исполнявший тогда обязанности заместителя командующего Волховским фронтом. Там он завёл армию в болото и сдался врагу.

Перебирая в памяти встречи и беседы с разными людьми, занимавшими различные должности в армии ещё до войны и особенно в её начале, Иван Степанович вспомнил свой разговор с глубоко уважаемым сослуживцем генералом Горбатовым, тоже безвинно пострадавшим от наветов, и подозрений, процветавших в тридцатые-сороковые годы. Ему тоже приходилось знать Мехлиса, когда тот был членом Военного совета Брянского фронта, а Горбатов командовал 3-й общевойсковой армией.

— Мехлис нередко навещал нашу армию, — делился Александр Васильевич Горбатов с Коневым. — Мехлис всегда был велеречив, суров и мнителен. Он был человеком крайних мнений, всё воспринимал с недоверием, всё, как правило, перепроверял. Каждый день посылал Сталину отчёты о своей деятельности, никому из подчинённых не доверял составлять шифровки, писал их только сам, своим оригинальным почерком. Уезжая на другой фронт (он их менял часто), Лев Захарович как-то пооткровенничал: «Я долго присматривался к вам, Александр Васильевич, следил за каждым вашим шагом после вашего отъезда из Москвы, проверял, что слышал о вас хорошего, но не верил. Теперь вижу, что был не прав…»

— Что и говорить — неплохую характеристику сам себе дал человек, никому не веривший и не сделавший ничего хорошего для людей, — сказал тогда Иван Степанович Горбатову.

Особенно много невзгод и наветов претерпел от Мехлиса генерал Петров Иван Ефимович: дважды они не срабатывались — на 2-м Белорусском и 4-м Украинском фронтах, а ещё раньше — на юге, во время Керченской эпопеи и северо-кавказских событий. Во всех случаях усилиями «бдительного» члена Военного совета Петров отстранялся от должности командующего фронтом.

На всю жизнь запомнит маршал, что поведал ему о встрече с Будённым сразу после крымской катастрофы человек сугубо гражданский, секретарь Сталинградского обкома партии А. С. Чуянов. Появившись в Сталинграде где-то в середине июля сорок второго года, Будённый, естественно, в первую очередь зашёл к секретарю обкома, члену ЦК ВКП(б). Заметив тягостное состояние прославленного героя Гражданской войны, Чуянов отнёсся к нему очень доброжелательно: угостил сытным обедом, успокоил, и тот рассказал ему о том, как он, командующий Северо-Кавказским фронтом и Мехлис, представлявший Ставку, докладывали Сталину о позорном поражении, происшедшем в Крыму. «Сначала Сталин молча выслушал меня, — говорил Будённый, — потом обратился к Мехлису:

— А вы что доложите? Как своей политической работой обеспечили провал Крымской операции?! Ну, докладывайте, послушаем… — Сталин стал набивать трубку табаком и, не закуривая, снова спросил: — Что же, товарищ Мехлис, молчите? Видимо, невесело докладывать. А каково мне?

Мехлис отбросил тезисы и заранее подготовленные выкладки, дрожащим голосом принялся излагать свои взгляды о руководящих кадрах Крымского фронта, о неудовлетворительном обеспечении фронта артиллерией и танковой техникой… Докладывал долго. Сталин молчал. Наконец гневно произнёс:

— Вы что-нибудь вразумительное можете сказать?.. Мехлис растерянно развёл руками и… замолчал».

И далее, по рассказу Будённого, произошла такая сцена:

«В кабинете воцарилась тишина. Все молчали. Сталин встал, грозно посмотрел на Мехлиса, потом на Будённого и, помолчав немного, тихо, но внятно сказал:

— Будьте вы прокляты…»

И тут снова вспомнил Конев о своих встречах с Мехлисом, когда тот был прислан к нему в роли первого члена Военного совета Степного округа-фронта. «Чем же я провинился перед Верховным? — терялся тогда в догадках Иван Степанович. — Ведь совсем недавно, при назначении меня командующим, была тёплая, как мне показалось, доверительная беседа в Ставке. Сталин был благожелателен и дружелюбен. Что же могло случиться? Почему так таинственно появилась здесь эта зловещая фигура, которая теперь будет контролировать каждый шаг, каждое решение?»

Примеры и факты выплывали сами собой, а беседа с Чуяновым просто не выходила из головы. Он и сам знал о «выдающейся» роли Мехлиса в сорок втором году, когда он и в самом деле решил, что может командовать не только армиями, но и целым фронтом. Будучи представителем Ставки на Юге, он обязан был помочь командованию Крымского фронта подготовить и провести наступательную операцию по освобождению Крыма, но не сделал ни того ни другого. Вместо практической помощи командующим армиями и командирам корпусов в организации обороны и отпора врагу Лев Захарович занялся своим любимым делом — перетряхиванием кадров. Не способный вникнуть в сложившуюся обстановку, правильно оценить её, но обладая широкими полномочиями, Мехлис как диктатор отдавал противоречивые распоряжения войскам, не согласуя их даже с командующим фронтом. За несколько дней заменил двух командующих армиями, сменил весь состав Военного совета фронта, изгнал начштаба, генерала (будущего прославленного маршала. — Авт.) Толбухина, и даже добился перед Верховным снятия с поста самого командующего Крымским фронтом генерала А. Д. Козлова. Как военный Деятель высшего ранга, Мехлис проявил полное непонимание требований современной войны. Он не смог оказать никакой существенной помощи войскам, а, наоборот, осложнил их действия, в результате был потерян Крымский полуостров и немецко-фашистские войска, форсировав Керченский пролив, через Тамань устремились на Северный Кавказ. Намного усложнилась и оборона Севастополя. И вместо того чтобы признать свои ошибки, Мехлис состряпал очередное донесение, в чём был непревзойдённым мастером, в котором всячески обелял себя и всю вину за провал возлагал на командование Крымским фронтом. На этот раз даже Сталин не выдержал и в специально посланной телеграмме отчитал своего любимчика, как говорится, по всем статьям. В ней Сталин сообщал Мехлису: «Вы держитесь странной позиции постороннего наблюдателя, не отвечающего за дела Крымфронта. Эта позиция очень удобна, но она насквозь гнилая. На Крымском фронте вы — не посторонний наблюдатель, а ответственный представитель Ставки, отвечающий за все успехи и неуспехи фронта и обязанный исправлять на месте ошибки командования. Вы вместе с командованием отвечаете за то, что левый фланг фронта оказался из рук вон слабым. Если вся „обстановка показывает, что с утра противник будет наступать“, а вы не приняли всех мер к организации отпора, ограничившись пассивной критикой, то тем хуже для Вас. Значит, Вы не поняли, что Вы посланы на Крым-фронт не в качестве госконтроля, а как ответственный представитель Ставки…»

Многие годы жизни и деятельности Льва Захаровича показали, что порочную практику, унаследованную от Берия, поучать, следить и обо всём доносить Сталину, к тому же в своей извращённой интерпретации, Мехлис продолжал и на войне, обладая огромными полномочиями члена Ставки и начальника Главного политического управления РККА. Являясь по характеру человеком неуживчивым, подозрительно относящимся к людям, Мехлис на всех должностях — а их было так много, что невозможно перечислить, — долго не задерживался. Точнее, задерживался лишь там, где по разным обстоятельствам его боялся командующий фронтом и не смел вовремя рассказать правду Сталину. Об этом красноречиво говорил пример того же командующего Крымским фронтом генерала Козлова, который лишь после отстранения от должности решился рассказать Сталину о том, что причина поражения войск в Крыму в значительной степени заключалась в самоуправстве члена Военного совета фронта Мехлиса. Генерал Козлов старался убедить Сталина, что делал всё, что мог, чтобы не допустить катастрофы в Крыму, но ему мешал Мехлис, давил на него авторитетом уполномоченного Ставки Верховного Главнокомандования и тем самым дезавуировал все распоряжения его, комфронта.

Сталин терпеливо выслушал Козлова до конца, а потом спросил:

— У вас всё?

— Да, — ответил генерал.

— Значит, вы хотели сделать то, что надо было, но не смогли?

— Да, Мехлис не дал ни малейшей возможности мне выполнить свой воинский долг: удержать Крым и провести наступательную операцию. Он всюду вмешивался в мои решения, давил на меня, и я не мог командовать фронтом так, как считал необходимым.

Сталин стал терять терпение и, прервав генерала, спросил:

— Скажите, товарищ Козлов, кто был у вас на фронте командующим — вы или Мехлис?

— Значит, вы командующий фронтом?

— Да.

— Ваши приказания обязаны были выполнять всё на фронте?

— Да, но…

— Вы, как командующий, отвечали за ход операции?

— Да, но…

— Подождите. Мехлис не был командующим фронтом?

— Не был…

— Значит, вы командующий фронтом, а Мехлис не командующий фронтом? Значит, вы должны были командовать, а не Мехлис, да?

— Да, но…

— Подождите. Вы командующий фронтом? Я, но он мне не давал командовать.

— Почему же вы не позвонили и не сообщили?

— Я хотел позвонить, но не имел возможности.

— Почему?

— Со мною всё время рядом находился Мехлис, и я не мог позвонить без него. Мне пришлось бы звонить в его присутствии.

— Хорошо. Почему же вы не могли позвонить в его присутствии?

Молчание.

— Почему, если вы считали, что правы вы, а не он, почему же не могли позвонить в его присутствии? Очевидно, вы, товарищ Козлов, боялись Мехлиса больше, чем немцев?

— Вы не знаете Мехлиса, товарищ Сталин! — воскликнул Козлов.

— Ну, это, положим, неверно, товарищ Козлов. Я-то знаю товарища Мехлиса. А теперь хочу вас спросить: почему вы жалуетесь? Вы командовали фронтом, вы отвечали за действия фронта, с вас за это спрашивается, вы за это смещены. Я считаю, что с вами поступили правильно, товарищ Козлов.

Об этом поучительном для всех командующих диалоге рассказал Коневу маршал Рокоссовский, который в тот момент оказался в кабинете Сталина. Справедливости ради следует сказать, что на этот раз был наказан не только командующий фронтом, который не смог использовать в полную силу свои права командира-единоначальника, но и Мехлис: он был понижен в воинском звании до генерал-полковника и назначен лишь членом Военного совета 6-й общевойсковой армии. Но так продолжалось недолго. Вскоре этот непотопляемый и незаменимый «деятель» где-то в чём-то «отличился» и снова вошёл в доверие к своему покровителю: был назначен членом Военного совета Воронежского фронта. Пробыл там очень мало: генерал Ватутин упросил Жукова, а через него Сталина, и тот переместил Мехлиса с Воронежского на Степной фронт. «И без всякого предупреждения, — возмущался Конев, — без предварительного разговора на эту тему с командующим фронта Верховный преподнёс мне, прямо скажу, весьма нежелательный подарок…»

Первым желанием Конева было тут же позвонить Верховному и прямо высказать ему своё недоумение, но он удержался от этого. Верховный ведь может ответить просто: назначение члена Военного совета фронта — это прерогатива Политбюро, Ставки и его как Верховного Главнокомандующего. И это так. Придётся потерпеть: время само рассудит…

И оно рассудило. Вскоре Иван Степанович случайно узнал, что люди Мехлиса, привезённые им из Москвы, раскрыли в одной из армейских редакций «троцкистский гнойник», и тут же, не сказав ни слова ему, командующему, Мехлис отправил телеграмму на имя начальника Главполитуправления Щербакова и наверняка копию Сталину. В телеграмме он потребовал расформировать весь коллектив редакции армейской газеты и прислать из Москвы новый состав сотрудников. Что и было сделано. При проверке оказалось, что подозрительный ко всем и ко всему Мехлис организовал бурю в стакане воды. Суть этой «контрреволюции» состояла в следующем. Один из сотрудников редакции свои корреспондентские беседы с бойцами и командирами заносил не в блокнот, как это делали другие сотрудники, а в общую тетрадь, служившую своего рода дневником, ведение которых на фронте запрещалось. В редакции это ни у кого не вызывало никаких подозрений: как же корреспондент может обойтись без записей, то есть рабочих материалов для очередной заметки или статьи? И вдруг эта общая тетрадь у сотрудника была выкрадена из полевой сумки и оказалась в руках Мехлиса. Тут всё и началось. Весь коллектив редакции обвинили в политической неблагонадёжности, расформировали и заменили новым, присланным из Москвы.

Вскоре Коневу позвонил Верховный Главнокомандующий. Получив нужный ответ, связанный с готовностью войск к боевой операции, он как бы между прочим спросил: как приживается на новом фронте товарищ Мехлис? Уверенный, что Верховный не спроста задал этот вопрос (на праздные расспросы у него не было времени), Иван Степанович ответил с присущей ему прямотой:

— Мехлис нигде прижиться не может, он тут путается у меня, да и у других под ногами и мешает боевой работе. Сработаться с ним я не могу. Уберите его и от нас, товарищ Сталин, пока не случилось большой беды…

Дополнительных вопросов не последовало. Разговор прервался, что называется, на полуслове. Оказалось, что кто-то, скорее всего тот же Щербаков, сделал доброе дело: заранее подготовил Сталина к этому нелёгкому разговору. Тем более что метода Мехлиса оставалась той же, что и на других фронтах во взаимоотношениях с командующими. Сигнализируя Сталину о «неблагополучиях» на Степном фронте, он обливал грязью многих честных командиров, включая и самого командующего. Но тут, что называется, коса нашла на камень. Да и Сталину, видно, надоели бесконечные «сигналы» и доносы.

Своё же мнение о Мехлисе Конев высказал ещё в 1939 году на XVIII съезде партии, когда его, делегата от хабаровской парторганизации, избирали кандидатом в члены ЦК ВКП(б). На заседании Совета старейшин при обсуждении его кандидатуры, кроме других вопросов, Сталин спросил:

— Как вы, товарищ Конев, оцениваете деятельность начальника Главпура Мехлиса?

Иван Степанович сказал, что оценивает деятельность Мехлиса отрицательно, потому что он ведёт неправильную, линию по отношению к командным кадрам. Он завёл на командиров и политработников чёрные списки. Это недостойно…

6

Адъютант Соломахин по просьбе маршала принёс из оперативного управления карту западной части Советского Союза с полной боевой обстановкой. Иван Степанович углубился в её изучение. Ему приятно было отметить успехи Красной Армии и Флота за минувший 1944 год. Результаты были весьма внушительные. Прежде всего, отметил он, это разгром фашистских войск на юге, освобождение Правобережной Украины и Крыма, наступление советских войск на Северо-Западном и Западном стратегических направлениях, борьба советского флота на морских коммуникациях, развёртывание всенародной борьбы на оккупированных территориях.

Конев хорошо помнил, что началось всё это сразу же после осенних сражений 1943 года, когда Советские Вооружённые Силы в трудных условиях многоснежной зимы развернули наступление на фронте от Балтийского до Чёрного моря. Главная цель этого мощного наступления состояла в том, чтобы сильнейшим ударом разгромить вражеские войска на стратегических флангах огромного советско-Германского фронта и освободить значительную часть оккупированной территории. Первый удар был нанесён на юге страны. Он перерос в мощное наступление всех Украинских фронтов, в результате которого наши войска раскололи оборону врага в районе Карпат на две части и положили начало освобождению Румынии. Противник лишился важнейшей стратегической оборонительной позиции на Черном море и на юге Украины, а наши войска и флот вновь получили свою главную морскую базу — Севастополь. Тёс самым были улучшены условия для наступления на Балканы и освобождения от фашизма Юго-Восточной Европы.

Наиболее крупной по размаху и результатам была стратегическая операция, которая проводилась на Правобережной Украине. В ходе её было осуществлено десять фронтовых операций и операций групп фронтов, объединённых общим замыслом. Боевые действия на Правобережной Украине проводились в тесном взаимодействии с Крымской операцией. Они охватили обширную территорию от Днепра до Карпат и от Полесья до Чёрного моря. В ходе этого грандиозного наступления наши войска осуществили знаменитую Корсунь-Шевченковскую операцию и впервые за годы Великой Отечественной войны вышли на государственную границу СССР. Боевые действия в этом районе были перенесены за пределы Советского Союза. Конев с радостью отметил и тот исторический факт, что полное освобождение от вражеской блокады Ленинграда, ставшего символом несгибаемой стойкости и мужества советских людей, явилось выдающимся событием сорок четвёртого года. Лопнули бредовые планы Гитлера, который говорил, что Ленинграду суждено умереть голодной смертью. В специальном документе «О блокаде Ленинграда» предписывалось, что город следует «окружить по возможности проволочным забором, пустить по нему электрический ток и простреливать его из пулемётов… Сровняем Ленинград с землёй…» В другой директиве значилось: «С нашей стороны… нет заинтересованности в сохранении хотя бы части населения этого большого города».

Успешным боевым операциям на советско-германском фронте способствовали активные действия партизанских отрядов, соединений и подпольных групп.

В ожесточённых сражениях зимой и весной 1944 года Вооружённые Силы СССР сокрушили оборону противника почти на всём протяжении советско-германского фронта и продвинулись в Юго-Западном направлении на двести пятьдесят-четыреста пятьдесят километров. От врага были освобождены вся Правобережная Украина и Крым, часть Белоруссии, Ленинградская и ряд районов Калининской области. Наши войска вступили на территорию Молдавской и Эстонской ССР. Эти победы Красной Армии привели к дальнейшему изменению обстановки в пользу антифашистской коалиции. Сорвав военные планы врага, советские войска заняли выгодное стратегическое положение для развёртывания и осуществления новых крупных наступательных операций.

В результате таких внушительных побед Красной Армии к лету 1944 года уже тридцать восемь государств находились в состоянии войны со странами агрессивного блока, а восемь порвали с ними дипломатические отношения. И даже в этой исключительно благоприятной обстановке англо-американское командование не торопилось с открытием второго фронта в Европе.

Анализируя события 1944 года, Иван Степанович вспомнил, что накануне наступления войск 1-го Украинского фронта на Львовском направлении 23 июня 1944 года в Ставке было проведено специальное совещание, на котором он, командующий фронтом, доложил о замысле операции, цель которой сводилась к нанесению двух одновременных ударов — на Львовском и Рава-Русском направлениях. Это позволило рассечь противостоящую фашистскую группу армий «Северная Украина» — одну из четырёх главных группировок врага, окружить и уничтожить его в районе Бродов. Уже на первом этапе операции войска фронта успешно преодолели глубокоэшелонированную оборону противника и, введя в бой танковые и механизированные части, нанесли ему тяжёлое поражение. Создав условия для дальнейшего наступления и завершив полное освобождение Советской Украины, они вступили на польскую землю.

Продолжая стремительное наступление по направлению к Висле, передовые соединения к исходу 30 июля преодолели её двухсотпятидесятиметровую ширину, захватив сразу два небольших плацдарма в районе Сандомира. К 10 августа здесь уже сосредоточились войска четырёх наших армий, в том числе двух танковых. Ширина плацдарма насчитывала шестьдесят километров, а глубина — до пятидесяти. Этот успех был достигнут в тесном взаимодействии с 1-м Белорусским фронтом, занявшим Магнушевский плацдарм южнее Варшавы. Согласованные действия двух фронтов позволили советскому командованию сосредоточить здесь крупные силы для последующего наступления к восточной границе фашистской Германии.

Важнейшим политическим итогом разгрома группы армий «Южная Украина» был приход к власти новых сил в Румынии и Болгарии.

В тот момент, когда войска 2-го и 3-го Украинских фронтов стремительно продвигались к границам Югославии и Венгрии, 14 сентября 1944 года началось одновременное наступление всех прибалтийских фронтов на Таллинском и Рижском направлениях. А тремя днями позже в районе Тарту перешли в наступление войска Ленинградского фронта. В октябре начался разгром немецко-фашистских войск в Заполярье силами Карельского фронта и Северного флота. В результате ожесточённых боев гитлеровцы были изгнаны почти из всех районов Прибалтики, а в ходе успешной операции на Крайнем Севере наши войска освободили советское Заполярье и помогли норвежскому народу обрести независимость. Норвегия стала седьмой страной, куда в 1944 году пришли советские воины. На очереди была борьба за освобождение народов Чехословакии, Югославии и Венгрии.

Приближение советских войск к границам Чехословакии вызвало в стране мощный подъем национально-освободительной борьбы. Плечом к плечу с нашими воинами сражался 1-й чехословацкий армейский корпус, сформированный в СССР. Его возглавил генерал Свобода. В первых же боях советские и словацкие партизаны и восставшие части словацкой армии заняли важный аэродром «Три дуба», куда с очередным рейсом отправился корреспондент «Правды» Б. Полевой, а затем побывал там и собкор фронтовой газеты, напечатав репортаж об этом событии. По просьбе Чехословакии командование 1-го Украинского фронта, начиная с 5 сентября, через этот аэродром регулярно снабжало повстанцев оружием и боеприпасами. А 17 сентября на освобождённую территорию Словакии перебазировался 1-й чехословацкий отдельный истребительный авиационный полк, сформированный в СССР. Главная же помощь нашей страны состояла в активизации наступательных действий советских войск на участках фронта, прилегающих к Чехословакии. «Без всесторонней помощи Советского Союза — помощи военной, материальной, политической и моральной — восставший народ Словакии не мог бы в течение двух месяцев вести тяжёлую открытую борьбу против превосходящих сил гитлеровских, дивизий», — писали чехи маршалу Коневу.

В начале сентября 1944 года, действуя в тяжелейших высокогорных условиях, войска 1-го и 4-го Украинских фронтов провели Восточно-Карпатскую стратегическую операцию (особенно её важнейшую часть — Карпатско-Дуклинскую) и 20 сентября вышли на чехословацкую территорию в районе села Калинова. 6 октября был взят Дуклинский перевал. Чехословацкие части вступили на родную землю.

Сложив в «гармошку» огромную карту с нанесённой обстановкой по всему западному фронту боевых действий, Конев решительно поднялся со стула и стал прохаживаться по комнате, продолжая размышлять.

В это время, постучав в дверь, вошёл начальник штаба Василий Данилович Соколовский. Поздоровавшись, он хотел было докладывать о документах, которые принёс на подпись, но, увидев на столе необычного формата географическую карту, спросил:

— Вы, Иван Степанович, вижу, чем-то озабочены?

— У нас с вами заботы общие, — ответил Конев и после небольшой паузы добавил: — Нам надо внимательнейшим образом изучать и анализировать все наиболее важные боевые операции советских войск, которые происходили в этом году не только на нашем участке, ной на всех других огромного советско-германского фронта, который протянулся от самого Севера до Чёрного моря. Пока есть время, мы должны скрупулёзно искать и находить крупицы положительного опыта, перенимать и брать на вооружение всё то, что можно применить и использовать для пользы дела: ведь нам ещё воевать долго придётся. Судя по данным, которыми мы с вами располагаем, и тем, что получаем из Москвы, фашистское командование готовится к тяжёлым боям, к тому, что каждый населённый пункт, не говоря уж о городах и тем более Берлине, противник будет защищать до последнего солдата. Так что есть над чем задуматься. Тем более что Сталин, по известному утверждению Штеменко, дал нам высокую оценку: дескать, воюем не по шаблону. Это ко многому обязывает. Сталин так просто ничего не делает. Он нас как бы авансировал и одновременно подзадорил, вдохновил на новые оригинальные действия.

— Но вы, Иван Степанович, ведь и на самом деле мыслите и воюете не по шаблону. Это же не раз вами доказано. Все наступательные операции, начиная ещё с Калининского фронта и до самой последней Львовско-Сандомирской, не походили одна на другую ни по своим задачам, ни по количеству участвующих в них войск, ни по масштабам, ни по пространственному размаху, ни по другим параметрам.

— Спасибо за такую лестную оценку, хотя во всём этом заслуга не одного командующего, а и его штаба, заместителей, помощников и многих других единомышленников.

— Но главенствующую роль во всех этих важнейших вопросах принадлежит вам — командующему.

— Я бы сказал точнее: должна принадлежать командующему… Но дело не в словах, не в характеристиках. Как писал Маяковский: «Ведь мы свои же люди, пускай нам общим памятником будет построенный в боях социализм…» Так, кажется? Цитирую по памяти.

— Запомнили точно, — улыбаясь, подтвердил Соколовский. — Но я хочу, Иван Степанович, продолжить свою мысль, раз уж мы об этом заговорили. Ещё в начале войны, работая в Генштабе при Жукове, я присматривался к вашим действиям, а позже, изучая ваш полководческий стиль, пришёл к выводу, что вы являетесь одним из командующих фронтов, выдвинутых на эту должность в самый тяжёлый, самый ответственный период первых месяцев войны. Я и сам на своей, что называется, шкуре испытал весь драматизм того времени. Защищая Москву, мы вместе с вами укрощали фашистский «Тайфун», проводили очень сложную Ржевско-Сычевскую операцию по ликвидации Ржёвско-Вяземского плацдарма. Да и позже, вы знаете, наши пути-дороги не раз скрещивались: так что я имею моральное право говорить о вас как о выдающемся полководце, которому довелось организовывать и успешно проводить в жизнь наибольшее, в сравнении с другими командующими, число фронтовых наступательных операций. По общему признанию: от операции к операции росло ваше полководческое искусство, ваша способность с максимальной пользой использовать артиллерию, авиацию и особенно крупные подвижные силы, каковыми являются танковые войска.

— Ну, хватит, Василий Данилович, обо мне говорить, а то зазнаюсь, — сурово сдвинув брови, остановил Конев Соколовского. — У вас самого не меньше заслуг и успехов: были и заместителем начальника Генштаба, и начальником штаба ряда больших фронтов, и даже успели в тяжелейшее время покомандовать Западным фронтом. Конечно, вы имеете право судить о делах крупномасштабных; и поэтому ещё раз — спасибо. А сейчас давайте думать о будущих боевых делах и операциях, которые нам предстоит подготовить и провести. Думаю, что до конца войны их будет ещё немало. Вот этим я сейчас и занимаюсь, уважаемый Василий Данилыч. Старательно, в деталях изучаю не только наиболее удачные боевые операции, которые проведены другими командующими на других участках советско-германской войны, но и на своём фронте. Ломаю голову над одним и тем же вопросом: в чём же особенности каждой из них? Что надо сделать, чтобы добить фашистскую армию с меньшими потерями в людях и технике?

Конев не стал далеко уходить в историю. Возьмём, сказал он Соколовскому, Курскую битву. Теперь уже все признают, что это было грандиозное сражение, не имеющее аналогов в истории. Эта битва принесла нашим Вооружённым Силам не только военную, но и морально-политическую победу. А выиграли её — Жуков, Рокоссовский, Ватутин…

Или Белгородско-Харьковская операция: во всём величии показала она, какую роль могут сыграть стратегические резервы, своевременно введённые в сражение. Операция знаменита своим динамическим, решительным характером, упорством и умением наших войск брать такие современные укрепления, как Харьковский крупный узел обороны противника, закрывающий выход советских войск на Украину. Это был настоящий взлом бастиона немецкой обороны на востоке.

А битва за Днепр? Первое и самое серьёзное испытание войск нашего фронта в умении преодолевать с ходу большие реки. Да и все другие последующие наступательные операции были связаны с преодолением крупных рек. Поэтому форсирование водных преград в дальнейшем стало составной частью всех рассматриваемых операций.

— Форсирование Днепра, — продолжал анализировать Конев, — это блестящее воплощение советского военного искусства. Немалый интерес представляет и преодоление таких рек, как Южный Буг, Днестр, Прут, Сан и Висла. Все эти реки, как и Днепр, форсировались войсками с большим мастерством и героизмом, при умелой организации всех командных инстанций, начиная с командиров подразделений до Верховного. Даже такая, казалось бы, простая Кировоградская операция дала много поучительных примеров. Её цель — взятие Кировограда, стремительный прорыв, короткий кинжальный удар, окружение, манёвр войск с одного направления на другое, где обозначался успех. Здесь я имею в виду манёвр восьмого механизированного корпуса пятой гвардейской танковой армии в обход Кировограда.

— Особенно много ценного в истории всей Второй мировой войны внесла Корсунь-Шевченковская операция, — добавил Соколовский, боясь, что Иван Степанович умолчит о ней. — По праву её приравнивают к Сталинградской, образно окрестив «Вторым Сталинградом». Она — это вы отлично знаете — готовилась в сложной обстановке, когда наши войска отражали ожесточённые удары противника в районе Умани и восточнее Винницы. К тому же рано начавшаяся на Украине оттепель и весенняя распутица затрудняли манёвр, подвоз материальных средств и продовольствия, авиация не могла использовать грунтовые аэродромы.

— Но Корсунь-Шевченковская операция, — продолжил мысль Конев, — существенно отличается от Сталинградской. Буквально с первого дня окружения немецкая группировка, меняя свои направления, непрерывно контратаковала нас. На выручку попавшим в ловушку дивизиям шли огромные силы бронетанковых и пехотных войск.

Корсунь-Шевченковская операция — окружение и разгром крупной, активной и маневренной немецко-фашистской группировки: отражение массированных танковых атак. В чём своеобразие этой операции? Прежде всего в манёвре танковыми армиями, а также в манёвре соединениями с неатакованных участков. Это осуществлялось не только танковыми, но и общевойсковым, артиллерийскими и инженерными соединениями. Умело использовались артиллерия, инженерные средства заграждения для создания противотанковой обороны. Конев тут же отметил особенности и Уманско-Ботошанской операции, в которой определяющим стал рассекающий удар. Сильные группировки наших войск на флангах дробили оборону врага. Большое искусство проявили войска в форсировании с ходу на широком фронте Южного Буга, разлившегося в период весеннего паводка; Днестра, имеющего очень скорое течение, и Прута. Наступление велось в исключительно тяжёлых условиях, в слякоть и грязь, но независимо от этого оно проходило в высоком темпе, с маневрированием силами и средствами.

— В результате на Украине были разгромлены группы армий «Юг» и «А», что затем предопределило полный разгром гитлеровцев на юге, — завершил Конев анализ боев этого периода.

Не обошли собеседники и детального рассмотрения всех нюансов Львовско-Сандомирской операции, которая по праву требует особого внимания и изучения. По количеству войск всех родов оружия и боевой техники, сосредоточенных на нашем фронте, она была выдающимся событием в ходе Великой Отечественной войны. Один фронт решил важнейшую стратегическую задачу разгрома группы армий «Северная Украина». Подобного в истории Великой Отечественной войны не было. Многообразие форм оперативного манёвра — вот главная особенность этой операции. Здесь применялись все основные формы оперативного искусства: прорыв, окружение бродской группировки, быстрый её разгром; манёвр танковыми армиями в высоком темпе; выход войск фронта на Вислу, форсирование этого крупного водного рубежа на широком фронте и захват крупного оперативного плацдарма.

Очень напряжённой была борьба на самом Сандомирском плацдарме, отражение контрударов противника и массированных танковых атак. Оба военачальника отметили удачный выбор момента для ввода в сражение 5-й гвардейской армии, что позволило расширить плацдарм, прочно закрепиться и создать условия для развёртывания последующих операций.

Коневу вдруг вспомнились прочитанные в донесениях разведки выводы Геббельса, который пытался найти причины поражения немецких войск. Он утверждал, что генералитет вермахта слишком стар, вот в «красных войсках», как он нас называл, армиями и фронтами командуют молодые генералы и маршалы. Именно это обстоятельство Геббельс ставил в плюс нашим командным кадрам, считая, что молодые полководцы более современно мыслят, быстрее и гибче реагируют на изменения боевой обстановки и легче переносят физическое напряжение. Что ж, Коневу и Соколовскому нет ещё и пятидесяти: они вполне могут причислить себя к молодым полководцам. Подумав так, Иван Степанович заключил вслух:

— Вот почему мы, уважаемый Василий Данилыч, обязаны и дальше изыскивать новые, неизведанные, нестандартные приёмы борьбы с врагом, которого война ведь тоже многому научила. Гитлеровское командование действует всё более и более ожесточённо, коварно и непредсказуемо. Оно идёт на всё, чтобы остановить наши войска здесь, в Польше, не впустить нас на свою территорию. Для этой цели фашистское руководство — гражданское и военное — мобилизует все имеющиеся материальные, технические и людские резервы. В боевой строй ставят всех — старых и малых, раненых и больных, идёт всеобщая мобилизация. Агонизирующий противник способен на самые невероятные, на самые бесчеловечные и подлые действия. Мы должны быть готовы ко всему.

* * *

Размышляя над итогами уходящего в историю 1944 года, года десяти сокрушительных ударов Красной Армии и Военно-Морского Флота по объединённым силам фашистской Германии, Конев остался доволен. Главное, что враг изгнан из пределов Советского Союза и теперь наши люди могут уже начать залечивать раны войны. Что касается положения на фронтах, то здесь напряжение не спадало. И хотя бои уже велись в Европе, однако противник был ещё достаточно силён, чтобы оказывать стойкое сопротивление. И чем ближе в Берлину — сердцу Германии, тем решительнее и упорнее. Кое-где он далее наносил контрудары. Немецкое командование продолжало большую часть своих вооружённых сил, примерно более трёх миллионов солдат и офицеров (без учёта тыловых и резервных частей), держать на советско-германском фронте. Гитлер добивался этого за счёт сокращения линии фронта, когда постепенно высвобождались от боевой работы многие охранные отряды по борьбе с партизанами, строительные и полицейские подразделения, батальоны аэродромного обслуживания, комендатуры оставленных городов… Особенно возросло количество личного состава вермахта в конце 1944 года, когда Гитлер объявил о создании так называемого народного ополчения — фольксштурма. В строй ставили всех, кто мог держать в руках ружьё и двигаться, невзирая на возраст — от глубоких стариков до безусых юнцов. Для обороны населённых пунктов выгонялись все жители. Проводились и другие мероприятия для усиления сопротивления наступающим войскам. Но как бы там ни было, а огненный фронт борьбы откатился далеко на запад, и гром орудий не терзал души наших людей. Бои шли на Дунае, Балканах, Висле, в Восточной Пруссии. Были полностью освобождены Румыния и Болгария, значительная часть Польши, Чехословакии, Венгрии, Югославии и Норвегии. Непрерывные наступательные бои Советских Вооружённых Сил продолжались почти весь 1944 год: во всяком случае — до ноября месяца.

7

… Уже в августе 1944 года войска 1-го Украинского фронта основательно укрепились на Сандомирском плацдарме, и никакие отчаянные контрудары противника не в силах были сдвинуть их с места, тем более — повернуть назад. Постепенно ожесточённые схватки с той и другой стороны замолкали. Конев за многие месяцы почувствовал некоторую свободу, когда можно было подвести итоги минувшим боям, поразмыслить, сделать надлежащие выводы. Но, думая о прошлом, он уже нацеливался на будущее, зная, что в скором времени с этого завоёванного плацдарма советские войска пойдут вперёд, расшатывая и сокрушая фронт немецко-фашистских захватчиков. Рассуждая так, командующий не давал себе отдыха, его тянуло на плацдарм.

И вот он ходит по улицам Сандомира, ещё раз убеждая себя в том, что не зря рисковал, когда ввёл через Колтовский коридор две танковые армии. Риск оправдался. Колтов открыл путь к Висле.

Но прежде, в начале сентября 1944 года, действуя в тяжелейших высокогорных условиях, войска 1-го и 4-го Украинских фронтов провели Восточно-Карпатскую стратегическую операцию (и её важнейшую часть — Карпатско-Дуклинскую) и 20 сентября вышли на чехословацкую территорию в районе села Калинова. 6 октября был взят Дуклинский перевал. Чехословацкие части вступили на родную землю.

Только после этого Конев снова вернулся к польским проблемам. К этому времени был значительно укреплён состав войск 1-го Украинского фронта: в него входили 8 общевойсковых, 2 танковые и 1 воздушная армии, 3 танковых, механизированный и кавалерийский корпуса. Имея такую мощную группировку войск, маршал мог приступить к составлению планов очередной крупномасштабной фронтовой операции, включающей в себя прежде всего освобождение Силезии. В разговоре с командующим Сталин говорил о сохранении Верхне-Силезского промышленного района. Он был очень важен для новой Польши. Не случайно и Гитлер требовал от своих войск: «Не отдавайте русским второй Рур, всеми силами обороняйте Силезию…»

В командование 1-м Белорусским фронтом 16 ноября 1944 года вступил заместитель Верховного Главнокомандующего маршал Жуков. Он, как и Конев, знал, что бои грядут жестокие, что враг будет сопротивляться из последних сил, и потому хотел продумать всё заранее, с особой тщательностью, детально.

Словом, следующей крупнейшей наступательной операцией, в разработке и проведении которой принимали непосредственное участие маршалы Жуков и Конев, была Висло-Одерская. Она должна проводиться совместно двумя (1-м Белорусским и 1-м Украинским) фронтами при содействии соседних фронтов. Главная задача — освобождение Польши, её столицы Варшавы и всех важнейших промышленных районов. С этой целью была создана самая крупная за всю историю войны стратегическая группировка советских войск для проведения одной гигантской наступательной операции. Только в составе двух основных фронтов, возглавляемых Жуковым и Коневым, было сосредоточено 16 общевойсковых, 4 танковых и 2 воздушных армии, а также несколько отдельных танковых, механизированных, кавалерийских корпусов и большое количество частей фронтового подчинения. Вместе с советскими дивизиями планировалось участие в боях 1-й армии Войска Польского. Основные удары должны наноситься с вислинских плацдармов: с Сандомирского (1-й Украинский фронт), Магнушевского и Пулавского (1-й Белорусский).

Перед началом операции Иван Степанович в конце ноября 1944 года вылетел в Москву. После согласования всех вопросов в Генштабе его принял Верховный. Он особенно внимательно рассматривал на карте Домбровско-Силезский индустриальный район, где располагались многочисленные промышленные предприятия, рудники и шахты. Обведя это место на карте, Сталин произнёс лишь одно слово: «Золото!»

Для Конева, которому предстояло овладеть этим густонаселённым районом Польши, означало, что надо принять дополнительные меры, обеспечивающие сохранность этого действительно золотого достояния польского народа. Речь прежде всего шла о древней столице Польши — Кракове, где на огромной площади было сосредоточено множество бесценных памятников архитектуры, которые были фашистами заминированы и подготовлены к взрыву: даже замок Вавель — хранилище национальных реликвий и святынь Польши.

Думая об организации боев за такие крупные города, как Краков, маршал всегда стремился к минимальным людским и материальным потерям, к сохранению исторических памятников и неповторимых творений рук человеческих. Исходя из этих гуманных принципов, он, например, уже решал очень сложную проблему боев за древний город Львов. Планируя двусторонний обход города двумя танковыми армиями, командующий не ставил перед собой задачу окружить, а затем начать уничтожать врага в черте города. Нет и нет. Он отлично понимал, что бои за сильно укреплённый Львов могли не только привести к тяжёлым разрушениям исторических памятников, но и надолго сковать наши крупные силы, особенно танковые армии, цель которых — прорываться в глубокие тылы врага, наводить на него панику, сбивать его с заранее подготовленных запасных рубежей и обеспечивать общевойсковым армиям закрепление отвоёванной у врага территории.

Так же рассчитывал Конев поступить и в боях за Краков — город, окружённый двумя мощными обводами укреплений. Брать его без применения авиации и тяжёлой артиллерии. Брать не с востока, как ожидают гитлеровцы, а с северо-запада, больше даже с запада… Этот сложнейший обходный манёвр, осуществлённый по плану маршала гвардейцами 3-й танковой армии, был выполнен превосходно: лучше, чем можно было ожидать.

И здесь командующий тоже рисковал, ибо этот сам по себе трудный манёвр был осуществлён в крайне сложной обстановке. Успешно прорвав тактическую зону обороны противника, войска стремительно продвигались на запад. К концу января 1945 года они вышли к Одеру и Силезскому промышленному бассейну. Немцы предпринимали отчаянные попытки удержать богатейший район. Именно в этот напряжённый момент противоборства двух армий Конев решил направить в тыл врага 3-ю танковую армию из района Оппельна, которая, угрожая окружением всей вражеской группировки, должна вынудить её оставить Силезию. Наступление наших войск с востока и северо-востока, а также манёвр и удар танкистов с запада вынудили противника поспешно отступить по оставленному Коневым для этой цели коридору. В результате таких сложных действий Польское государство получило возможность немедленно вверти в действие предприятия и шахты Силезии.

Но легко произнести слова: «Поверните армию с северо-запада на юг», несравнимо тяжелее решиться на отдачу такого приказа и тем более практически осуществить поворот целой танковой армии, которая, действуя по заранее разработанному плану, уже достигла реки Одер и на отдельных участках мотострелки начали её форсировать. В данном случае маршал, будучи от природы человеком решительным, понимал, какую огромную, прямо скажем, государственно-политическую ответственность взваливал на свои плечи, и потому долго колебался, пока не взвесил все «за» и «против». Как истинный полководец, умеющий в критический момент принимать решения не только за себя, то есть за действия вверенных ему войск, но и думать за противника. Он понимал, что если не отдаст приказа о повороте танковой армии генерала Рыбалко на юг, то сохранить Краков от неминуемого разрушения не удастся. Всё это привело полководца к очень ответственному и сложнейшему решению: не окружать врага в Кракове, а предоставить ему свободный коридор для выхода его войск из Силезского бассейна с тем, чтобы потом уничтожить их в чистом поле. Но для того чтобы осуществить это решение, возникшее в ходе операции, надо было, с одной стороны, ещё раз повернуть на ходу те соединения танковой армии, которые готовы были уже перерезать этот коридор, а с другой — активизировать действия войск, непосредственно наступавших на Силезский промышленный район с востока. Просто оставить коридор для выхода гитлеровцев — этого недостаточно. Требовалось заставить их увидеть в этом коридоре единственный путь к спасению своей огромной группировки, находящейся в Кракове и вокруг него. А для этого надо было демонстрировать силу и решимость выбить их из Силезского промышленного района, атакуя и тесня в направлении оставленного коридора.

Командующим 59-й армии генералу И. Коровникову и 60-й генералу П. Курочкину указания были отправлены с офицерами оперативной группы штаба, а командующему 21-й армии генералу Д. Гусеву по дороге к Рыбалко заехал Конев сам. По первоначальному плану 21-я армия, ведя фронтальные бои, в то же время должна была обходить Силезский промышленный район с северо-запада. Теперь Гусеву надо как можно стремительнее атаковать противника с фронта, непрерывно тесня его.

Перед тем как пуститься в путь, Конев по радиостанции связался с Рыбалко и без конкретной расшифровки цели своего замысла сообщил лишь главное. Рыбалко, как и догадывался Иван Степанович, с удивлением ответил:

— Товарищ маршал, чтобы выполнить ваш приказ, мне надо вновь поворачивать армию, нацеленную на Бреслау (Вроцлав).

— Ничего, Павел Семёнович, вам не привыкать. Ваша армия только что совершила блестящий поворот. Давайте сделаем ещё один доворот. Кстати, у вас целый корпус ещё не развернут, идёт во втором эшелоне. Давайте его сразу и выведем на Ратиборское направление, а два корпуса застопорим, тем более, что связь по радио у вас со всеми корпусами, насколько я понимаю, отличная.

— Да, это, пожалуй, возможно.

— Связь у вас хорошая, я не ошибаюсь? Со всеми есть связь?

— Да, связь есть со всеми. Радио работает безотказно.

— Так передайте тогда сейчас же приказ этим двум корпусам «Стоп», а тому корпусу — «Вперёд, на Ратибор!».

Рыбалко, не теряя времени, пошёл отдавать по радио этот приказ. Конев же направился в штаб 21-й общевойсковой армии к генералу Гусеву.

Вот так, словно талантливый шахматист, который на память знает расстановку фигур на игровой доске намного ходов вперёд, действовал и маршал Конев в процессе любой боевой операции, каждый раз избегая шаблона. В этом подчинённые видели его силу и превосходство. «Конева не обманешь», — часто говорили они. «Его не проведёшь». «Он всё видит и знает…»

Так был спасён Краков и Силезский бассейн от гибели.

Вот что писал один из видных немецких военных деятелей Курт Типпельскирх о 12 января 1945 года:

«Удар был столь сильным, что опрокинул не только дивизии первого эшелона, но и довольно крупные подвижные резервы, подтянутые по категорическому приказу Гитлера совсем близко к фронту. Последние понесли потери уже от артиллерийской подготовки русских, а в дальнейшем в результате общего отступления их вообще не удалось использовать согласно плану. Глубокие вклинения в немецкий фронт были столь многочисленны, что ликвидировать их или хотя бы ограничить оказалось невозможным. Фронт 4-й танковой армии был разорван на части, и уже не оставалось никакой возможности сдержать наступление русских войск. Последние немедленно ввели в пробитые бреши свои танковые соединения, которые главными силами начали продвигаться к реке Нида, предприняв в то же время северным крылом охватывающий манёвр на Кельце…»

Освобождение таких городов, как Кельце, Родомско, Ченстохова, Катовицы, Краков, и других польских сильно укреплённых железнодорожных узлов войсками 1-го Украинского фронта составляло первый этап январского наступления сорок пятого года, развернувшегося от Балтики до южных отрогов Карпат. Главный удар наносился войсками 1-го Белорусского фронта на Варшавско-Берлинском направлении. В целом же задачу разгрома фашистских оккупантов в Польше Ставка Верховного Главнокомандования возлагала на 1-й Белорусский и 1-й Украинский фронты при содействии 2-го Белорусского фронта с севера и 4-го Украинского с юга.

По первоначальному плану эту крупнейшую наступательную операцию Ставка планировала начать 20 января, но в связи с провалом Арденской операции[10] союзников на западе в декабре сорок четвёртого года по просьбе английского премьер-министра У. Черчилля Сталин решил ускорить действия советских войск.

Ночью 12 января маршал Конев прибыл на НП Сандомирского плацдарма. Помимо естественного желания видеть своими глазами начало наступления он, как это часто бывало в таких случаях, хотел лично руководить боем. Естественно, следуя примеру маршала, все другие командармы, командиры корпусов и дивизий перенесли свои ПНП ближе к переднему краю.

Тут же встал вопрос о разведке боем и методе проведения артподготовки, которые применялись во всех крупных наступательных операциях. Словом, такая тактика превращалась в своего рода шаблон, против которого враг нашёл своеобразное противоядие. Дело в том, размышлял Конев, что разведку боем проводили обычно за сутки до наступления, а потом собирали и обобщали полученные данные, соответственно им занимали исходное положение и на следующий день начинали наступление. Маршал решил поступить иначе: не дать противнику вновь организовать оборону после нашей разведки боем. Нанести по неприятелю короткий, но сильный артиллерийский удар и сразу вслед за этим бросить в разведку боем передовые батальоны. Если обнаружится, что противник не оттянул войска и остался на месте, тут же обрушиться всей мощью артиллерии на неприятельские позиции. И наоборот, если гитлеровцы отвели части, то мы, не тратя снарядов попусту, сразу перенесём огонь в глубину, туда, где остановился противник, отведённый с первой или второй позиций.

Расчёт Конева оказался верным.

В пять утра после короткого мощного артиллерийского удара передовые батальоны перешли в атаку и быстро овладели первой траншеей обороны противника. Уже по самым первым донесениям стало ясно, что враг никуда не отошёл, что он находится на прежнем месте, в зоне воздействия всех запланированных огневых ударов. Артиллерийский налёт при всей краткости был настолько сильным, что создал у неприятеля впечатление начала артиллерийской подготовки. Приняв действия передовых батальонов за общее наступление наших войск, фашисты попытались всеми огневыми средствами остановить их.

Командующий на это и рассчитывал. Передовые батальоны, заняв первую траншею, залегли между первой и второй. Именно в этот момент началась настоящая артиллерийская подготовка. Она продолжалась сорок семь минут. И была такой мощной, что, судя по целому ряду трофейных документов, противнику почудилось, будто длилась она не менее пяти часов.

«Начав артиллерийскую подготовку, — вспоминал Иван Степанович, — мы, вопреки обыкновению, не оттянули назад передовые батальоны, занявшие первую вражескую траншею. Каждая батарея была привязана на местности по координатам от общей геодезической сетки, так что мы действовали с расчётом, как говорят, стараясь попасть комару в глаз. На картах у всех артиллерийских наблюдателей и командиров батарей имелось точное начертание первой траншеи, уже захваченной нами, и положение второй траншеи, где ещё находились немецко-фашистские войска».

От артиллеристов требовалось только одно — точная работа. И они не разу не ошиблись. Во всяком случае, на сей раз на всём фронте наступления никто не подал тревожного сигнала: «Прекратите, вы ведёте огонь по своим».

Наоборот, эффект от такого нововведения был очень выигрышным: он сберёг много солдат и нанёс колоссальный ущерб противной стороне. Взятый в плен командир полка 304-й пехотной дивизии заявил: «Я был поражён тем, как точно русские знали расположение штабов, командных и наблюдательных пунктов. Мой полк был полностью парализован…»

Ещё с той поры, когда маршал приступил к составлению плана летнего наступления сорок четвёртого года на Львов, он всё чаще задумывался над дальнейшим ходом боевых действий по освобождению Польши, которая, по существу, стала первой крупной жертвой Гитлера во Второй мировой войне. К освобождению её городов он относился так же бережно, как и к своим, всегда стремился по возможности не окружать врага в самих городах, особенно многонаселённых, в которых находилось много исторических, материальных и духовных ценностей, а выталкивать его через специально оставленные с этой целью коридоры в открытое поле и там уничтожать. Этот тактический приём Конева, ещё раз ярко продемонстрированный при освобождении Кракова, был по достоинству оценён не только самими поляками, но и видными западными государственными и военными деятелями.

Так верховный главнокомандующий экспедиционными силами союзников в Европе Д. Эйзенхауэр, оценивая действия маршала в январской кампании 1945 года, заявил, что «русское командование особенно искусно использовало имеющиеся силы при наступлении в Польше…».

Ещё более определённо оценил действия советских войск У. Черчилль. В письме к Сталину он отмечал: «Мы восхищены вашими славными победами над общим врагом и мощными силами, которые Вы выставили против него. Примите нашу самую горячую благодарность и поздравление по случаю исторических подвигов».

Но особую признательность Красной Армии выражали жители самой Польши. Новое польское правительство в те дни телеграфировало советскому Верховному Главнокомандованию: «Польский народ никогда не забудет, что он получил свободу и возможность восстановления своей независимой государственной жизни благодаря блестящим победам советского оружия и благодаря обильно пролитой крови героических советских бойцов…»

На митинге в освобождённых Катовицах И. С. Конев говорил: «Мы, воины 1-го Украинского фронта, можем гордиться, что стали участниками исторических событий, возрождения Польши, новой народной Польши…»

О том, что маршал Конев искренне и от всей души радовался освобождению польского народа, говорят и многие другие факты. Как только части Красной Армии, форсировав Вислу, штурмом овладели городом Сандомиром, все увидели следы чудовищных злодеяний. Встретив маршала Конева на зависленском плацдарме, бургомистр Сандомира (по-польски — Сандомежа) сообщил ему:

— Гитлеровцы часто учиняли в городе кровавые расправы. Однажды днём около магистрата они собрали группу людей, поставили их на колени и расстреляли. Трупы расстрелянных долго лежали на центральной площади. В одном только этом городе фашисты истребили три тысячи польских граждан. При отступлении они подожгли костёл Святого Якова, основанный ещё в тысяча двести сорок первом году. Жители и красноармейцы спасли этот драгоценный исторический памятник архитектуры.

Бургомистр выражал сердечную благодарность командиру 1180-го стрелкового полка (350-я стрелковая дивизия) подполковнику Скопенко Василию Фёдоровичу, бойцы которого первыми ворвались в город. В приветственном адресе на его имя говорилось: «Вы спасли наш город, спасли наши жизни, мы всегда будем благодарны Вам за это…»

Для истории сохранился трогательный документ, датированный 2 февраля 1945 года. Он гласит:

«Городской народный совет, собравшись сегодня на заседание, склоняет голову перед памятью Героя Советского Союза Василия Фёдоровича Скопенко, освободителя города Сандомежа от немецкой неволи, и, желая выразить ему свою сердечную благодарность и уважение к его памяти, единогласно постановляет:

Нынешнюю улицу Опатовскую города Сандомежа назвать улицей полковника Скопенко, похоронить прах полковника Скопенко в городе Сандомеже: на вечную память установить на его могиле памятник».

Как сына родного, оплакивали поляки и погибшего в районе села Руда командира 23-го артполка капитана Никонова. Он был погребён в центре Лежайска. На могиле отважного воина поляки поклялись вечно чтить память погибшего героя. Это говорили люди, в полной мере испытавшие все ужасы фашистской оккупации.

Маршал Конев был доволен, что с трудом спланированная и осуществлённая им и его штабом Висло-Одерская наступательная операция завершилась весьма успешно. Противник понёс тяжёлые потери ещё при выходе из Силезского промышленного района в оставленный для него коридор. Но главный урон был нанесён ему массированными ударами танковой армии Рыбалко и 60-й общевойсковой армии Курочкина. Таким образом, вся Силезия была очищена от немцев. Она осталась целой и невредимой. Многие предприятия продолжали работать. Особенно этому радовались поляки, для которых это и было завоёвано.

Продолжением Висло-Одерской эпопеи, а точнее её составной частью была и Нижне-Силезская наступательная операция, начавшаяся 8 февраля. В целом же войска фронта наступали непрерывно сорок четыре дня и прошли с боями от пятисот до семисот километров. В среднем за сутки они продвигались до двадцати шести километров. Это были очень высокие темпы. Один из генералов вермахта Фридрих Меллентин, говоря о битве между Вислой и Одером, так характеризовал действия 1-го Украинского с 1-го Белорусского фронтов: «Русское наступление развивалось с невиданной силой и стремительностью. Было ясно, что их верховное главнокомандование полностью овладело техникой организации наступления огромных механизированных армий. Невозможно описать всего, что произошло между Вислой и Одером в первые месяцы 1945 года. Европа не знала ничего подобного со времени гибели Римской империи…»

Успехи советских войск в Висло-Одерской стратегической операции, в которой кроме 1-го Украинского фронта принимали участие войска 1-го и 2-го Белорусских и 4-го Украинского фронтов, получили высокие оценки руководителей ряда стран антигитлеровской коалиции. Так, например, У. Черчилль, которого трудно заподозрить в особой любви к Сталину и в целом к СССР, писал в февральские дни: «Красная Армия празднует свою 27-ю годовщину с триумфом, который вызвал безграничное восхищение её союзников и который решил участь германского милитаризма. Будущие поколения признают свой долг перед Красной Армией так же безоговорочно, как это делаем мы, дожившие до того, чтобы быть свидетелями этих великолепных побед…»

Победа в Силезии и одновременно в Померании и Восточной Пруссии ясно показали союзникам, что Германия обречена, а постоянно крепнувшая мощь Красной Армии, позволит СССР даже в одиночку разгромить фашизм. Вот почему на начавшейся 4 февраля Крымской (Ялтинской) конференции глав правительств Великобритании, США и СССР обсуждались вопросы окончательного разгрома общего врага. Причём предусматривалось занятие Берлина советскими войсками.

Пока Конев размышлял обо всём этом, ему принесли из штаба точные данные потерь противника: они были весьма внушительны. По предварительным подсчётам только в Нижней Силезии за двадцать три дня боевых действий 1-й Украинский фронт нанёс поражение двадцати одной пехотной, пяти танковым дивизиям, двадцати семи отдельным пехотным, десяти артиллерийским и миномётным бригадам, не говоря уже о множестве различных специальных подразделений и отдельных батальонов. Было взято сорок три тысячи пленных и уничтожено больше ста пятидесяти тысяч солдат и офицеров. Среди трофеев насчитывалось более пяти тысяч орудий и миномётов, более трёхсот танков и более двухсот самолётов…

Освобождение Кракова открыло для войск 1-го Украинского фронта путь в Верхнюю Силезию. Продолжая вести тяжёлые бои по прорыву укреплений на старой польско-германской границе, наша ударная группировка подошла к Одеру и почти на двухсоткилометровой полосе вышла к берегам, форсировала и захватила три важных плацдарма в районах Штейнау, Брига, Оппельн. Началась ожесточённая борьба за удержание и расширение этих плацдармов.

В оперативной сводке «От Советского Информбюро» за 4 февраля сообщалось, что на 1-м Украинском фронте взят в плен начальник штаба 42-го немецкого армейского корпуса полковник Драбих Вехтер. Пленный заявил: «Немецкое командование принимало отчаянные меры, чтобы остановить наступление русских войск, но не смогло изменить ход событий. Германия войну проиграла. Гигантское и успешное наступление Красной Армии ускоряет окончание войны и день крушения Германии».

Советским войскам сдался в полном составе 242-й немецкий батальон во главе с командиром — капитаном Карлом Дренделем. Пленный капитан сообщил: «242-й батальон сформирован в начале января и через десять дней был послан на фронт. По дороге к месту назначения мы расположились на ночлег в здании школы. Ночью в селе поднялась тревога, послышались выстрелы. Солдаты заволновались. Я успокоил их и приказал сидеть и ждать, пока обстановка прояснится. Вскоре русские подошли совсем близко. Было уже поздно что-либо предпринимать — весь батальон сложил оружие и сдался в плен».

8

За действия лётчиков отвечал командующий 2-й воздушной армией генерал С. А. Красовский, авиация которого должна была поддерживать войска 1-го Украинского фронта в Висло-Одерской операции. Проводя воздушную разведку, лётчики видели, какую сложную оборону создал враг в зоне между Вислой и Одером. Поэтому все понимали: победу придётся вырывать у противника — на земле и в воздухе гитлеровцы сражались с отчаянием обречённых.

За три года лётчики, разумеется, многому научились. Вспоминая воздушные сражения, многие офицеры зачастую находили ошибки в своих решениях и с горечью думали: «Сейчас бы я поступил совсем иначе». Однако история, как известно, не повторяется. Поэтому, извлекая уроки из минувших боев, генералы и офицеры теперь гораздо глубже анализировали обстановку, серьёзнее обдумывали различные варианты действий в предстоящих схватках (не только воздушных, но прежде всего — наземных) по разгрому фашистских армий, оборонявшихся западнее Сандомира, на левом берегу Вислы. В полосе 1-го Украинского фронта противник создал сильную оборону. Не зря в берлинской печати Сандомирский плацдарм называли «пистолетом, направленным в затылок Германии». Вылетая на разведку, лётчики видели, что на подступах к городам Ченстохову и Кракову вся земля изрезана линиями траншей. Враг затаился в глубоких железобетонных норах. Ударами авиации нужно было разрушить эти оборонительные сооружения, уничтожить огневые точки. Но как лучше это сделать? Об этом думали все — от рядовых лётчиков до маршала Конева.

Генералы И. С. Полбин и В. Г. Рязанов — большие энтузиасты пикирования одиночными самолётами и группами — считали, например, что при прорыве обороны противника авиационные соединения должны действовать одновременно по большому количеству объектов группами, с круга. У них были сторонники не только в авиационных частях, но и в штабе воздушной армии, и даже в штабе фронта. Однако другие, тоже очень опытные генералы-авиаторы, докладывал Красовский Коневу, придерживались иной точки зрения. Они исходили из возросших боевых возможностей авиации и считали, что при прорыве наиболее эффективным способом является массированный удар основными силами воздушной армии на главном направлении, на узком участке фронта. Необходимо было определить единую тактику действий.

Командующий войсками фронта маршал Конев решил провести совещание командиров авиакорпусов и дивизий воздушной армии и обсудить методы и способы боевых действий авиации в предстоящей наступательной операции. На этом совещании подавляющее большинство командиров высказалось за массированные удары авиации. Начальник штаба фронта генерал армии Соколовский поддержал это мнение.

Итог подвёл командующий. Он приказал провести лётно-тактическое авиационное учение по прорыву обороны. Генералу Коротееву было предложено на местности подготовить точную копию немецкой обороны. Через несколько дней строительные работы были завершены. Восточнее Вислы на несколько километров протянулись траншеи и ходы сообщений. На огневых позициях — трофейные пушки, в кустах — танки и зенитные оружия. Предварительно с командирами корпусов были проведены двухдневные занятия на картах и макетах местности, тщательно отработаны все детали предстоящих показных учений.

Утром 20 декабря 1944 года Военный совет фронта, командующие армиями, командиры авиационных соединений собрались на небольшой высоте, с которой далеко просматривалось припорошённое снегом поле, местами поросшее невысоким кустарником. Повсюду виднелись глубокие окопы, аккуратно сделанные блиндажи, расставленные трофейные танки и орудия.

Точно в срок к полигону вышли истребители 5-го и 6-го истребительных корпусов и уничтожили зенитную артиллерию «противника». Затем группа самолётов, которую вёл трижды Герой Советского Союза полковник Покрышкин, атаковала цели (бочки со смолой). За истребителями последовали в плотном строю бомбардировщики, затем штурмовики. Получилась довольно впечатляющая картина. Фугасными бомбами были разрушены все убежища, засыпаны траншеи. Горело несколько десятков трофейных танков, орудий, автомашин…

Какое-то время участники учения молча смотрели на горящую технику. Первым нарушил тишину член Военного совета фронта генерал Крайнюков:

— Немцам никогда, даже в сорок первом, не удавалось достигать таких результатов.

— Посмотрим теперь, как наши лётчики будут бомбить с пикирования, — сказал Иван Степанович.

К намеченной цели подошли пикирующие бомбардировщики 2-го гвардейского бомбардировочного корпуса. Их вёл опытный генерал Полбин. Самолёты перестроились в круг и начали последовательно пикировать на траншеи, орудия и танки. Чисто работали полбинцы, метко клали бомбы, однако не было ощущения той силы и мощи, которое присутствующие только что пережили. Все почувствовали, что второй способ при прорыве обороны не годится. Обработку целей с пикирования лучше всего применить, когда требуется уничтожить отдельные малоразмерные объекты противника.

Вслед за «петляковыми» к полигону потянулись группы самолётов Ил-2 1-го гвардейского штурмового корпуса генерала Рязанова. Не успели ещё отгреметь взрывы бомб и реактивных снарядов, треск пушечных очередей штурмовиков, как маршал поднялся и твёрдо заявил:

— Всё ясно. Будем наносить массированные удары!

Однако в начале Висло-Одерской операции резко ухудшившаяся погода поневоле заставила авиаторов действовать одиночными самолётами и мелкими группами. И лишь в апреле 1945 года, когда войска 1-го Украинского фронта прорвали нейсенский оборонительный рубеж, 2-я Воздушная армия действовала именно так, как было решено Военным советом фронта по результатам учения.

Конев гордился тем, что к началу зимнего наступления 2-я Воздушная армия состояла из восьми авиакорпусов, одной дивизии и нескольких отдельных полков. Всего самолётов у нас оказалось почти столько же, сколько их было летом 1944 года. По вопросу, как лучше обеспечить в материальном отношении действия такой армады, было проведено специальное совещание.

Своё пребывание у лётчиков маршал максимально использовал для того, чтобы лучше узнать об их фронтовой жизни, быте, нуждах и боевых возможностях. Он нашёл время для бесед не только со знатными асами, такими как Александр Покрышкин, Иван Полбин, братья Борис и Дмитрий Глинки, имена которых были у всех на слуху, но и с молодыми бойцами. Особенно был удовлетворён он беседой с Александром Ивановичем Покрышкиным, который первым в стране стал трижды Героем Советского Союза и в свои 30 лет уже командовал истребительно-авиационной дивизией, показывая личный пример отваги и лётного мастерства. Он явился настоящим новатором в тактике ведения воздушного боя.

…Танки 3-й гвардейской армии генерала Рыбалко 17 января вступили в город Ченстохов. А на следующий день на аэродромы, подготовленные в окрестностях города, приземлились штурмовики и истребители. Темпы наступления достигали пятидесяти-шестидесяти километров в сутки. И там, где авиационные начальники заранее готовились к стремительному броску, никаких задержек не было: авиация действовала эффективно и наносила противнику большие потери в живой силе и технике. Это радовало Конева. Но в первых числах февраля наступило резкое потепление. Снег растаял, грунтовые аэродромы размокли, колеса самолётов уходили в мягкую землю до самых ступиц. Машины не могли подняться в воздух, в то время как их очень ждали за Одером наши танкисты и пехотинцы. Положение усложнилось ещё более, когда противник начал предпринимать из района Герлиц, Бауцен контратаки крупными силами танков.

Невесело чувствовал себя генерал Красовский, когда шёл на очередной доклад к командующему. Маршал встретил его холодно:

— Лелюшенко жалуется, Рыбалко жалуется, Жадов жалуется… И всё об одном и том же: наши истребители перестали прикрывать поле боя. В чём дело?

— Аэродромы размокли, самолёты не могут взлетать, — попытался объяснить Красовский. — Только на аэродроме Бриг имеется бетонная взлётно-посадочная полоса. Но ведь от Брига до линии фронта двести километров…

— Но противник-то летает, — сказал Конев.

— Он использует стационарные аэродромы: Гросс-Оснинг, Котбус, Гросс-Решен, Фюнстервальде, Люббен, Лукау, Фалькенбег.

— Значит, и нам надо подготовить аэродромы, — посоветовал маршал. — Есть у вас какие-нибудь предложения?

— Мы думали об этом, товарищ маршал, — попытался ответить командующий 2-й Воздушной армией генерал Красовский.

Конев выслушал соображения о скоростном строительстве двух аэродромов с металлическими полосами и обещал выделить необходимый транспорт, а также посоветовал обратиться к местному населению:

— Поляки охотно помогут. Натерпелись они всяких бед от гитлеровцев, люто ненавидят их.

Сразу же от командующего, не заходя в штаб, генерал Красовский отправился на аэродром Гайнау, чтобы на месте разобраться в обстановке.

С аэродрома шофёр вывел машину на прямую, как стрела, автостраду Берлин-Бреслау. Дорога оказалась исключительно ровной, без каких-либо подъёмов и спусков. «Чем не взлётно-посадочная полоса? — подумал генерал. — Только немного узковата…»

Красовский доложил Коневу свои соображения. Маршал сначала сказал, что закрыть дорогу нельзя, но, выслушав доводы о том, что использование небольших участков для взлёта и посадки самолётов даст возможность решительно улучшить поддержку и прикрытие войск, принял положительное решение.

Командир 9-й гвардейской истребительной авиадивизии полковник А. И. Покрышкин первым взялся испытать необычный импровизированный аэродром. Взлёт и посадка удались. Было решено посадить на дорогу все самолёты дивизии. Это был единственный случай в истории авиации, когда целое соединение истребителей ввиду непригодности раскисших в весеннюю распутицу грунтовых аэродромов успешно использовало кусок автострады. Такое необычное базирование самолётов Покрышкин осуществлял до конца войны, и не было ни одной аварии. Подобные рискованные действия высоко ценил маршал. Отмечая не только лётное мастерство Покрышкина, но и его необыкновенные организаторские способности, позволившие обеспечить высокий уровень подготовки к успешным боям всего личного состава дивизии.

Вскоре по примеру Покрышкина на другой участок автомагистрали перебазировались и 22-я гвардейская истребительная дивизия полковника Л. И. Горегляда. Мы могли уже противопоставить противнику почти двести истребителей.

Немецкое командование никак не могло догадаться, с каких же аэродромов поднимаются советские истребители. А мы всё шире и шире использовали дороги в качестве взлётно-посадочных полос. Даже самолёты Ил-2 1-го гвардейского штурмового авиакорпуса начали взлетать с широкого шоссе, имевшего твёрдое покрытие.

Восстановленные аэродромы Тарнау и Штайн использовали 5-й истребительный авиакорпус, которым командовал генерал М. Г. Мачин, и 3-й штурмовой авиакорпус генерала М. И. Горлаченко. Правда, самолёты туда пришлось перевозить с других посадочных площадок на автомашинах и тягачах, так как взлететь они не смогли. Но всё прошло благополучно.

Такие вот новые приёмы применяли авиаторы 2-й Воздушной армии, чтобы помочь наземным войскам 1-го Украинского фронта успешнее громить врага.

9

В середине февраля 1945 года войска 1-го Украинского фронта с боями овладели городом Бунцлау (по-польски — Болеславец). Командующий фронтом маршал Конев 7 марта издал специальный приказ, в котором, в частности, говорилось:

«Войсками фронта занят г. Бунцлау.

До этого города великий русский полководец фельдмаршал Кутузов М. И. довёл победоносные русские войска в Отечественную войну 1812–1813 гг.

28 апреля 1813 г. смерть оборвала победный путь Михаила Илларионовича Кутузова в г. Бунцлау…

В ознаменование светлой памяти фельдмаршала Кутузова приказываю:

1. Коменданту города Бунцлау учредить почётный караул у памятника фельдмаршалу Кутузову.

2. Всем войсковым частям фронта и отдельным военнослужащим при прохождении мимо памятника фельдмаршалу Кутузову отдавать воинские почести…»

Узнав об этом приказе, корреспондент фронтовой газеты Иван Барсунов поспешил в этот исторический город. Торжественно выглядело двухэтажное кирпичное здание, в котором М. И. Кутузов провёл последние дни жизни. Над входом в дом висел его большой портрет в фельдмаршальской форме. Слева на красном кумаче были написаны слова: «Да здравствует наша победоносная армия!» Справа: «Да здравствует наша могучая Советская Родина!»

Человеку, не посвящённому в историю этого здания, могло показаться, что оно всегда было таким чистым, нарядным и торжественным. Но нет. Когда в город вошли наши войска, они не сразу обнаружили запущенное и затерянное среди подобных других это историческое здание: так осквернили его немецкие оккупанты. Висевшая снаружи мемориальная доска, указывавшая на то, что здесь жил последние дни и умер Михаил Илларионович Кутузов, была заштукатурена. Внутри, в немногих комнатах ничто не напоминало о великом русском полководце, разгромившем Наполеона. На первом этаже работал магазин, второй занимали обычные жильцы. В запущенном состоянии находилась и могила великого русского полководца, и обелиск, и памятник. Маршал Конев потребовал от коменданта города в кратчайший срок привести кутузовский дом в порядок. Работы велись днём и ночью.

…Когда всё было сделано, у памятника Кутузову, что находился близ Бунцлау, состоялся торжественно-траурный парад частей Красной Армии — славных наследников русских воинов, разгромивших здесь более века назад «непобедимое» войско французского императора Наполеона Бонапарта.

На митинге, посвящённом памяти Кутузова, маршал Конев как бы словами фельдмаршала отдавал войскам фронта приказ:

— Заслужим благодарность иноземных народов и заставим Европу с удивлением воскликнуть: непобедимо воинство русское в боях и неподражаемо в великодушии и добродетелях мирных! Вот благородная цель, достойная воинов. Будем же стремиться к ней, храбрые русские солдаты!

Храбрость свою и великодушие русское воинство доказало много раз. Благодарность иноземных народов заслужило. Даже в мрачные годы раздоров и войн памятные места, связанные с именем Кутузова, поддерживались в должном порядке. Нарушили его лишь фашисты.

Обо всём, что узнал и увидел здесь, в далёком, но памятном городе Бунцлау, Иван Барсунов написал в очерке «История повторяется» и отослал в редакцию своей фронтовой газеты «За честь Родины». Несколько дней спустя он побывал в различных подразделениях, послушал интересные беседы агитаторов, с гордостью сообщавших солдатам, что они имеют честь с боями проходить по историческому пути, по которому в 1813 году проходили полки выдающегося русского полководца Кутузова, разбившего французского завоевателя Наполеона. Уроки Бонапарта, отмечали агитаторы, ничему не научили новоявленного полководца ефрейтора Гитлера, пожелавшего завладеть миром, но и его ждёт позорная участь Наполеона, а то и хуже того: быть вздёрнутым на виселице. Такие беседы вдохновляли советских воинов, звали их к новым боям и героическим поступкам. Все видели и чувствовали, что победа близка, что фашистская гадина будет раздавлена в своём собственном логове.

10

После того как 3-я гвардейская танковая армия успешно выполнила тяжёлый манёвр с северо-запада на юго-восток, создавая угрозу окружения немецких войск, удерживавших Краков, командарм Рыбалко вернул своих танкистов в первоначальное положение. Но по пути в район Бунцлау один из его корпусов, а именно 6-й, столкнулся с крупной танковой группировкой врага и завязал с ней тяжёлые бои. В это же время 7-й танковый корпус получил задачу вместе с 23-й механизированной бригадой полковника Головачёва форсировать реку Квейс и овладеть важным стратегическим пунктом — городом Лаубан.

Но и тут положение к этому времени резко изменилось: противник успел сосредоточить здесь три дивизии (танковую, пехотную и моторизированную) и стал обходить армию Рыбалко с востока. Обстановка в течение трёх дней оставалась настолько сложной, что вызывала беспокойство не только генерала Рыбалко, но и командующего фронтом, который находился в расположении войск 52-й армии генерала Коротеева и имел возможность лично отдавать соответствующие распоряжения обоим командармам. Только совместными действиями трёх танковых, обессиленных боями, корпусов при поддержке 52-й общевойсковой армии Коневу удалось разгромить группировку врага, прорвавшуюся северо-восточнее Лаубана, и отбросить её на юг.

В этих тяжелейших боях важную роль сыграла 23-я механизированная бригада Героя Советского Союза полковника Александра Головачёва и он лично. Наступая вместе со всей танковой армией, его бригада одной из первых вышла к Одеру. Противник взорвал мосты через реку. Но один разводной пешеходный мост был ещё цел. Его-то и захватили стремительным броском разведчики и мотострелки первого батальона. Воспользовавшись этим мостом, они к 10 часам утра укрепились на левом берегу реки. В это же время по льду Одера переправился 2-й батальон: бойцы установили миномёты на угольных баржах, вмерзших в затоне в лёд, и всю ночь вели с них огонь по вражеским позициям. Противник долго не мог понять, откуда же их жалили наши «самовары»…

Самоотверженно действовали автоматчики и других батальонов. Все горели желанием как можно быстрее пробиться к Берлину.

Ещё в середине февраля в 23-й мотострелковой бригаде Головачёва побывал маршал Конев и приказал наступать на город Лаубан. В батальонах и в штабе бригады, как всегда перед ответственным заданием, состоялись партийные и комсомольские собрания. Головачёв старался побывать на каждом из них и выступить с пламенной призывной речью: у него это хорошо получалось.

Перейдя в наступление, части бригады с приданной артиллерией и миномётами во взаимодействии с 56-й гвардейской танковой бригадой после ожесточённых боев вышли к реке Квейс у окраины Лаубана. К вечеру под сильным ружейно-пулемётным и артиллерийским огнём, под обстрелом фашистских снайперов на подручных средствах форсировали Квейс и ворвались на окраину города, завязав тяжёлые бои с численно превосходящим противником. Действия бригады обеспечили постройку моста через Квейс для переправы танков 7-го корпуса 3-й гвардейской Танковой армии.

Противник заранее подготовил Лаубан к круговой обороне. Все улицы забаррикадированы, на перекрёстках установлены деревянно-земляные стены.

…Бои шли за каждый дом, за каждый метр. Фашисты подтянули свежие силы, перебросили с другого участка танковую дивизию СС «Фюрер». Гитлеровцы повсеместно усилили атаки и грозили замкнуть нашу группировку.

За две недели боев бригада овладела лишь центром и северной частью города. Дальнейшее продвижение было остановлено превосходящими силами противника. Фашисты открыли все шлюзы города. Вода в реке сильно поднялась, уничтожив все инженерные сооружения.

Бригада понесла тяжёлые потери. Падали в бою те, кто прошёл геройский путь от Северского Донца до Вислы и Одера. Пал смертью храбрых командир 3-го батальона капитан Парасюта. Ранен командир 2-го батальона капитан Герой Советского Союза Горюшкин. Батальон принял капитан Данченко. При штурме монастыря и он был тяжело ранен в грудь. Головачёв послал за ним самоходку, но гитлеровцы её сожгли. Тогда комбриг направил четырёх разведчиков, и они вынесли с поля боя потерявшего сознание Данченко.

…Командный пункт бригады размещался около фабрики, а комбриг находился на чердаке у слухового окна, откуда хорошо было наблюдать за действиями батальона. Но вскоре Головачёву пришлось сменить наблюдательный пункт. Со штабной радиостанцией он разместился на третьем этаже кирпичного дома.

Гитлеровцы тем временем наседали. Они прорвались к дому и выбили наших бойцов из первого этажа. Головачёв с радиостанцией остался на третьем этаже. Бой шёл на лестничной клетке. Дом загорелся. Дым пополз в комнаты третьего этажа. Головачёв приказал забаррикадировать выходы на лестничную клетку. По рации связался с командиром батальона, приказал частью сил атаковать фашистов, окружавших наблюдательный пункт. Автоматчики поспешили на помощь Головачёву. Но выбить гитлеровцев из дома не смогли. Оценив обстановку, Головачёв принял дерзкое решение: по рации приказал командиру первого батальона гвардии майору Давыденко возобновить атаки и сосредоточиться у дома, в котором разместился его наблюдательный пункт. Автоматчикам, находившимся с ним, приказал вязать верёвку из простыней, полотенец и всего, что годилось для этой цели.

Увидев выброшенный в окно белый жгут, фашисты пришли в замешательство. Этого было достаточно, чтобы Головачёв успел по жгуту соскользнуть вниз и прыгнуть за угол. Конечно, он рисковал. За углом могли оказаться гитлеровцы. Но там, к счастью, были уже свои, успевшие пробиться к дому. Собрав подоспевших бойцов, Головачёв ударил по немцам и выбил их из дома, который только что покинул сам. Все бойцы, находившиеся на третьем этаже, были спасены.

Наверное, не обязательно было командиру бригады самому бросаться в рукопашную. Но разве уставом предусмотришь все сложности! Иногда личный пример весомее любого приказа. Во всяком случае, это не было показной удалью.

По приказу Конева командарм генерал Рыбалко лично следил за боями в районе всего участка. Он видел, что к этому пункту прикованы крупные силы противника. Передовым частям 7-го танкового корпуса пришлось прямо с марша вступить в схватку с подошедшими танковыми резервами врага. Другие же части этого корпуса, встретив сильное сопротивление, так и не смогли форсировать реку. Противник пытался окружить подразделения корпуса. Поэтому командующий 1-м Украинским фронтом маршал Конев напоминал Рыбалко:

— Активнее маневрируйте танковыми бригадами. Не давайте фашистам выходить на ваши тылы.

Положением в районе Лаубана заинтересовался и Сталин.

— Что у вас там происходит с третьей танковой? — запросил он Конева. — Где она находится?

Маршал ответил, что Рыбалко ведёт очень напряжённые бои. Армия его воюет в сложной обстановке. Но для танковых войск это привычно. Будет выполнена и эта задача.

Головачёв 23 февраля 1945 года, когда шли бои в центре Лаубана, подписал приказ о праздновании 27-й годовщины Красной Армии. Он поздравил бойцов и командиров с праздником, отметил отличившихся в боях, почтил память павших за Родину.

В конце февраля — начале марта продолжались изнурительные штурмовые бои за овладение северо-западной частью города. Днём Головачёв находился на наблюдательных пунктах, лишь ночью он возвращался в штаб, чтобы засесть за карты района боев, принять решения, ведущие к разгрому противника. В одну из таких ночей ему позвонил командующий армией Рыбалко и спросил о мерах, предпринимаемых для того, чтобы помешать противнику окружить наши части. Головачёв не только сообщил своё мнение, но и глубоко обосновал его. Рыбалко одобрил это решение. Распоряжением командующего армией бригада выдвинула 2-й мотострелковый батальон для действий в северном направлении. Остальные части продолжали обороняться в северо-западной части, сковывая значительные силы противника. Подразделения бригады, взаимодействуя с 702-м гвардейским легкосаперным полком, очистили от противника лес восточнее города и не дали противнику замкнуть кольцо вокруг Лаубана.

К вечеру 5 марта бригада очистила от противника южную опушку леса и южные скаты господствующей высоты. Вражеская группировка, пытавшаяся окружить наши войска, была разбита и отброшена на юг. Головачёв получил приказ выйти из боя, сдав район подошедшим стрелковым частям.

Выход из района Лаубана, где противник всё ещё проявлял активность, осуществлялся по единственной дороге, пробитой частями 53-й танковой бригады. Дорога проходила по урезу реки Нейсе. Левый берег её был открытый. Только в ста-двухстах метрах была небольшая рощица. По обеим сторонам дороги укрылись гитлеровцы.

Головачёв был крайне утомлён прошедшими боями. И хотя он не любил ездить на танке, на этот раз сел в моторное отделение: оттуда хорошо просматривалась вся округа. Пропустив части корпуса, командир строго следил, чтобы все подразделения бригады вышли из Лаубана. Сам с автоматчиками шёл последним. Уже перед рассветом, подписав акт о передаче боевого участка, Головачёв на том же танке двинулся в путь. У рощи спрыгнул на землю и стал отдавать распоряжения автоматчикам, указывая дальнейший путь движения. Вдруг он заметил немецкий танк и мчавшееся вслед за ним штурмовое орудие.

— По танку — огонь! — скомандовал комбриг. Наводчик успел выстрелить и подбить немецкий танк, но в это время повело огонь штурмовое орудие. Снаряд ударил в башню нашего танка. Засвистели осколки.

Заместитель командира бригады по политчасти подполковник Курилов и автоматчики подбежали к месту, где стоял Головачёв, но он был мёртв.

Солдаты подняли тело своего комбрига и вывезли его в населённый пункт Биркенбрюк.

Это была единственная потеря корпуса в ту ночь.

На другой день однополчане прощались с командиром. На траурном митинге выступили командарм гвардии генерал-полковник Рыбалко, начальник политотдела корпуса гвардии генерал-майор Новиков, гвардии генерал-майор Иванов, поэт Безымянский, боевые друзья комбрига — командиры танковых бригад Слюсаренко, Архипов, Драгунский, Чугунков.

Воины бригады поклялись отомстить врагу за смерть любимого командира. После митинга генерал Рыбалко подошёл к ним.

— Понимаю, что вам тяжело. Но надо держаться.

— Скорее на передовую, в бой, — заговорили солдаты. — Враг узнает, что такое головачевцы!..

— Вот это правильно, — сказал Рыбалко.

11

Ещё в первые, наиболее тяжкие месяцы Великой Отечественной войны, командуя сначала 19-й армией, а с октября войсками Калининского, потом Западного фронта, Иван Степанович Конев твердо верил и убеждал других в том, что наши неудачи — временные, что мы обязательно разобьём немецко-фашистских захватчиков, не пустим их в Москву, а сами войдём в Берлин. Такое уже бывало, будет и на этот раз…

И вот наступила весна победного сорок пятого года. Официально на уровне Ставки Верховного Главнокомандования вопрос о заключительной Берлинской операции решался в самом начале апреля. Тогда в Москву были вызваны командующий 1-м Белорусским фронтом Г. К. Жуков и он, командующий 1-м Украинским фронтом. В кабинете Сталина, кроме хозяина, присутствовали начальник Генштаба генерал Антонов и его заместитель — начальник главного оперативного управления генерал Штеменко. Иван Степанович сразу обратил внимание на отсутствие командующего 2-м Белорусским фронтом маршала Рокоссовского, который, как он считал, имеет прямое отношение к данной встрече, но спрашивать об этом никого не стал. Мгновенно лишь, как это часто случалось в критические минуты на фронте, вспомнил он свой недавний разговор с Рокоссовским, командовавшим тогда войсками 1-го Белорусского фронта, то есть соседнего с 1-м Украинским. Константин Константинович на вопрос Конева: «Как живёшь, сосед?» — с грустью ответил:

— Плохо живу, сосед.

— Это почему же? — настороженно переспросил Конев. — Положение у тебя вроде прочное: занял три огромных плацдарма на Висле, опоясав свою родную Варшаву с севера и юга, и вот-вот освободишь её…

— Да, это так. На севере — Пултусский, а на юге — Магнушевский и Пулавский плацдармы давали возможность выполнить мою заветную мечту.

— Почему ты говоришь «давали», как бы в прошлом, а не в настоящем времени? Не понимаю тебя!

— Я и сам не сразу понял, вернее, не хотел понять и смириться…

— Объясни же скорее: в чём дело, не темни. Мы же друзья, соседи.

— А тут и темнить нечего: теперь мы не соседи…

— Почему? Что случилось? Да говори же!

— Вчера поздно вечером позвонил Верховный и без всяких объяснений сообщил, что я назначаюсь командующим войсками Второго Белорусского… Это было так неожиданно, что я не удержался и спросил: «За что такая немилость? Почему меня с главного направления переводят на второстепенный участок? В чём я провинился?» Выпалил всё это, что называется, сгоряча, залпом и, конечно, пожалел. Но было уже поздно. Верховный умолк. Можешь представить моё состояние: он молчит, и я молчу, ни о чём больше не спрашиваю, но трубку держу в руке… Уж не знаю, сколько прошло времени, вдруг слышу: «На Первый Белорусский фронт назначен товарищ Жуков. Как вы смотрите на эту кандидатуру?»

— Кандидатура вполне достойная, — придя в себя, ответил я.

Затем Сталин сообщил, что на 2-й Белорусский возлагается очень ответственная задача: фронт будет усилен дополнительными соединениями и средствами.

«Если не продвинетесь вы и Конев, — добавил Сталин, имея в виду, конечно, Берлин, — то никуда не продвинется и Жуков…»

— Вот так, дорогой мой, глубокоуважаемый бывший сосед! Выходит, что наши задачи остаются прежними…

Весь этот диалог так мгновенно пронёсся в мозгу Конева, что он не успел, да и времени не было спросить: «Почему нет Рокоссовского?» Сталин будто предвидел это и, усадив его и Жукова за большой, давно знакомый овальный стол, без промедления спросил: известно ли им, командующим фронтами, как складывается обстановка?

Конев с Жуковым ответили, что по тем данным, которыми они располагают у себя на фронтах, обстановка им известна. Сталин повернулся к Штеменко и сказал:

— Прочтите им полученный Генштабом документ. Штеменко прочёл вслух телеграмму, существо которой вкратце сводилось к следующему: англо-американское командование готовит операцию по захвату Берлина, ставя задачу захватить его раньше Красной Армии. Основная группировка создаётся под командованием фельдмаршала Монтгомери. Направление главного удара планируется севернее Рура, по кратчайшему пути, который отделяет от Берлина основную группировку английских войск. В телеграмме перечислялся целый ряд предварительных мероприятий, которые проводились союзным командованием: создание специальной группировки, стягивание войск и другие. Телеграмма заканчивалась тем, что, по всем данным, план взятия Берлина раньше, чем это сделает Красная Армия, рассматривается в штабе союзников как вполне реальный и подготовка к его выполнению идёт вовсю.

После того как Штеменко дочитал до конца телеграмму, Сталин обратился к Жукову и Коневу:

— Так кто же будет брать Берлин — мы или союзники? Получилось так, что первому на этот вопрос пришлось отвечать Коневу, и он твердо сказал:

— Берлин будем брать мы и возьмём его раньше союзников.

— Вон какой вы, — слегка усмехнувшись, заметил Сталин и сразу в упор задал ему вопрос по существу: — А как вы сумеете создать для этого группировку? У вас главные силы находятся на вашем южном фланге, и вам, по-видимому, придётся производить большую перегруппировку.

Конев ответил и на это:

— Товарищ Сталин, можете быть спокойны: фронт проведёт все необходимые мероприятия, и группировка для наступления на Берлинском направлении будет создана нами своевременно.

Вторым говорил Жуков. Он доложил, что войска готовы взять Берлин. 1-й Белорусский фронт, густо насыщенный войсками и техникой, прямо нацелен на Берлин, и притом с кратчайшего расстояния.

Выслушав Жукова и Конева, Сталин сказал:

— Хорошо. Необходимо вам обоим здесь, прямо в Москве, в Генштабе, подготовить свои планы и по мере готовности, через сутки-двое, доложить о них Ставке, чтобы вернуться к себе на фронты с уже утверждёнными планами.

Работать приходилось много и упорно, так как всё понимали, что надо торопиться. Дело было не в деталях: они давно утрясены и будут ещё утрясаться. Требовалось лишь согласовать с Генштабом направления действий обоих фронтов и разграничительные линий между ними, распланировать операции по времени и назначить конкретную дату её начала. Особенно важным оказался вопрос о сроках готовности: их надо было максимально сжать, сообразуясь с максимальными возможностями, чтобы не дать союзникам ни малейшего шанса первыми занять город. Маршалу Жукову было проще: войска 1-го Белорусского фронта в основном готовы и нацелены прямо на Берлин. Сложнее было у Конева. Войска фронта только что закончили Верхне-Силезскую операцию, и значительная часть их находилась на южном, левом фланге фронта. Требовались большие усилия и время для их скрытной переброски на правый фланг, то есть непосредственно на Берлинское направление.

Новая встреча у Сталина состоялась 3 апреля. По всем главным вопросам предстоящей операции было достигнуто соглашение, кроме разграничительной линии между фронтами. Конев к тому же попросил Сталина выделить 1-му Украинскому фронту дополнительные резервы развития операции вглубь. По этому вопросу Сталин дал согласие, а над разгранлинией решено ещё подумать.

…Такие вот принципиальные решения были приняты в Ставке в самом начале апреля, а вообще-то замысел Берлинской операции вырабатывался ещё в ходе зимнего наступления. Всесторонне и глубоко проанализировав военно-политическую обстановку, сложившуюся к тому времени в Европе, советское Верховное Главнокомандование и Генштаб скрупулёзно разрабатывали конкретный план заключительного этапа Великой Отечественной войны и установления мира в Европе. Об этом думали все командующие фронтами и армиями, Балтийского флота и Дунайской флотилии. Заранее прикидывал свои соображения на этот счёт и командующий войсками 1-го Украинского фронта.

К захвату Берлина, как уже было известно из телеграммы, зачитанной Штеменко у Сталина, готовились и наши союзники. Открыв наконец-то второй фронт, они очень хотели первыми войти в столицу третьего рейха. Особенно к этому стремился премьер-министр Великобритании Черчилль. Вопреки Ялтинскому решению, по которому Берлин входил в зону операций советских войск, он требовал от своего командующего усилить темпы продвижения на восток, к Эльбе, а затем рывком занять Берлин. Черчилль видел, что Гитлер почти все боеспособные войска сосредоточил на Восточном фронте, и потому пытался всячески воспользоваться этой выгодной для английских, равно как и для американских, войск ситуацией.

Это желание особенно возросло у него после того, как отдельные механизированные части достигли берегов Эльбы. Однако они, оторвавшись от главных сил и своих тылов снабжения, не сумели развить успех и даже не смогли отразить контратаки немцев. Советник Рузвельта Гопкинс с горечью признавался: «Мы взяли бы Берлин, если бы могли это сделать. Это было бы большой победой для нашей армии…»

Вопрос о том, кто первый войдёт в Берлин, был в те дни весьма острым, и над ним не раз задумывался Конев. Из секретных разведданных он знал, что немецкое командование усиленно пыталось расколоть антигитлеровскую коалицию, чтобы добиться сепаратного соглашения с западными союзниками. Во всяком случае, Конев был уверен в том, что, испив до дна горечь поражения, гитлеровское руководство предпочтёт сдать Берлин англо-американцам. Об этом свидетельствовал тот факт, что в разгар боев 12-я немецкая армия генерала Венка была снята с западного участка и переброшена против нас с целью деблокирования Берлина. Для Конева было ясно и то, что гитлеровцы для защиты Берлина ничего не пожалеют и ни перед чем не остановятся. В их интересах затянуть боевые действия, в наших же — наоборот, провести их как можно быстрее и решительнее. Вот почему на проведение всей берлинской эпопеи отводилось всего двенадцать-пятнадцать дней. Цель: не дать противнику возможности получить передышку, затянуть операцию или уйти от наших ударов, сговорившись с Западом. Срочных дел было так много, что, по выражению Конева, некогда было шапку и рукавицы искать. Он решил начинать операцию, не дожидаясь подхода к линии фронта двух, обещанных Сталиным, армий (28-й и 31-й).

Но вернёмся в Москву. Верховное командование заранее приказало штабам 1-го и 2-го Белорусских и 1-го Украинского фронтов разработать план предстоящей операции и на его основе провело совещание командующих фронтами. Намечалось окружить всю берлинскую группировку, рассечь её и уничтожить по частям. Подробно обсуждалась организация прорыва вражеской обороны мощными фронтальными ударами. После овладения Берлином советские дивизии должны были выйти на Эльбу и встретиться там с американо-английскими войсками.

Согласно общему плану, утверждённому Ставкой, войскам Конева надлежало разгромить группировку противника в районе Котбуса и южнее Берлина не позднее десятого-двенадцатого дня операции, овладеть рубежом Белиц, Виттенберг и далее по Эльбе до Дрездена. Директивой Ставки от 3 апреля 1945 года Коневу предписывалось «в дальнейшем, после овладения Берлином, наступать на Лейпциг. Главный удар силами пяти общевойсковых армий и двух танковых армий нанести… в общем направлении на Шпремберг, Бельциг», что тридцать километров южнее Бранденбурга. Таким образом, главный удар фронта должен был быть осуществлён в пятидесяти километрах южнее Берлина. В качестве дополнительного варианта Ставка предусмотрела возможность поворота танковых армий 1-го Украинского фронта на Берлин, но лишь после того, как они минуют Люббен. Конев с этим внутренне не согласился.

Первоначально на карте Генерального штаба, отражавшей замысел Берлинской операции, правая и левая разграничительные линии 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов были доведены до Эльбы. При окончательном утверждении плана, как сообщил потом маршалу начальник оперативного управления Генштаба генерал С. М. Штеменко, Верховный молча зачеркнул ту часть разгранлинии, которая отрезала 1-й Украинский фронт от Берлина, довёл её до населённого пункта Люббен (в шестидесяти километрах к юго-востоку от столицы) и оборвал, заявив: «Кто первый ворвётся, тот пусть и берёт Берлин». Что-то вроде соревнования. Именно об этом и просил Конев Сталина при встрече в Кремле.

По решению Конева главный удар должны наносить: 3-я гвардейская армия генерала Н. С. Гордова с 25-м танковым корпусом, 13-я армия генерала Н. П. Пухова, 5-я гвардейская армия генерала А. С. Жадова с 4-м гвардейским танковым корпусом, 3-я гвардейская танковая армия генерала П. С. Рыбалко и 4-я гвардейская танковая армия генерала Д. Д. Лелюшенко. Общевойсковым армиям приказывалось форсировать Нейсе, прорвать оборону врага и с рубежа реки Шпрее обеспечить ввод в сражение танковых армий. На пятый день операции танковым армиям предстояло выйти в район, находящийся в тридцати — тридцати пяти километрах юго-западнее Берлина.

Второй удар наносился в общем направлении Бауцен — Дрезден силами 2-й армии Войска Польского, которой командовал генерал К. К. Сверчевский, и 52-й армии генерала К. А. Коротеева. В состав группировки, наносившей второй удар, входили также 1-й танковый и 7-й гвардейский механизированный корпуса.

В ходе боевых действий предполагалось ввести в сражение на направлении главного удара 28-ю армию генерала A. А. Лучинского, которая не успевала полностью сосредоточиться к началу операции.

В разгар подготовки к Берлинской операции вместо B. Д. Соколовского, переведённого по просьбе Жукова на 1-й Белорусский фронт, начальником штаба стал генерал И. Е. Петров. Иван Степанович хорошо знал этого опытного военачальника, в годы войны успешно командовавшего Приморской армией, Черноморской группой войск и Северо-Кавказским фронтом. С апреля 1944 года он командовал 2-м Белорусским, а с сентября того же года — 4-м Украинским фронтом. Он был одним из руководителей героической обороны Одессы, Севастополя, Новороссийска и ряда других городов. Потому сработались они довольно быстро. «У меня, — признавался Конев, — было полное доверие к нему, так же, как и у Петрова ко мне. Я это чувствовал… Опираясь… на очень слаженный, хорошо организованный штабной коллектив, Петров не испытывал в своей работе каких-либо существенных затруднений».

Немецко-фашистское командование превратило всё пространство от Одера и Нейсе до Берлина в сплошную зону обороны. На направлении наступления войск правого крыла 1-го Украинского фронта была подготовлена первая полоса обороны противника, проходившая по западному берегу реки Нейсе и состоявшая из двух-трёх позиций, каждая из которых имела одну-две траншеи. Глубина этой полосы достигала пяти-десяти километров. Вторая полоса обороны находилась на удалении десяти-двадцати, а третья — двадцати пяти — тридцати километров от переднего края главной полосы. Каждая из них состояла из сильных опорных пунктов и узлов сопротивления, соединённых траншеями. Берега рек и каналов, броды и узлы дорог были заминированы, а населённые пункты приспособлены к круговой обороне.

Особенно прочно был укреплён Берлин. В городе готовились к длительной и упорной борьбе. Наличие вокруг Берлина рек, большого количества озёр, каналов и лесов превращало его в мощную естественную крепость.

Внешний оборонительный обвод в полосе наступления 1-го Украинского фронта находился на удалении двадцати пяти-сорока километров от центра города. В качестве главной оборонительной полосы всего Берлинского укреплённого района создавался внутренний обвод, он имел три-пять линий траншей. Передний край городского обвода проходил по линии кольцевой железной дороги, которая опоясывала центральные районы Берлина. Мосты и виадуки были взорваны, а оставшиеся проходы перегорожены надолбами в два-три ряда. Здания превращены в опорные пункты и узлы сопротивления, улицы забаррикадированы. На площадях и перекрёстках противник оборудовал огневые позиции для артиллерии, миномётов и закопанных танков, а также предусмотрел широкое использование наземных и подземных коммуникаций города. Для удобства организации обороны, ведения боя и управления войсками Берлин был разделён на девять секторов. Девятый сектор — центральный. В нём размещались рейхстаг и имперская канцелярия Гитлера. И эту мощь необходимо было сокрушить!

Помимо чисто военных мероприятий (создание и укрепление мощных оборонительных рубежей, насыщение их всеми видами оружия и техники), фашистское руководство и городские власти стремились всеми средствами поднять моральный дух армии и населения. Геббельсовская пропаганда систематически трубила о том, что у Германии ещё имеется достаточно резервных дивизий и новых видов оружия, которые Гитлер применит в боях за Берлин. Так в фашистские войска вселялась надежда, что им удастся дать мощный отпор наступлению Красной Армии и отстоять столицу от русских. Однако пропаганда пропагандой, но ещё в феврале 1945 года войскам был зачитан категорический приказ Гитлера, в котором говорилось, что добровольно сдавшиеся в плен заочно приговариваются к смертной казни, а их семьи арестовываются и лишаются всего имущества.

Наглая фашистская агитация пыталась вместе с тем распространять своё тлетворное влияние на нашу армию, солдат, сержантов и офицеров. Немецкие самолёты непрерывно сбрасывали в расположение наших войск листовки, пытаясь заронить в души бойцов неуверенность в успехе предстоящих решающих боев. Две таких листовки подобрали артиллеристы и показали их командиру батареи капитану Паршину. Николай взял в руки и вслух прочитал: «От Берлина вы недалеко, но в Берлине вы не будете. В Берлине каждый дом будет неприступной крепостью, против вас будет бороться каждый немец». Содержание второй начиналось, что называется, с самокритики: «Мы тоже были у Москвы и Сталинграда, но их не взяли. Не возьмёте и вы Берлин, а получите здесь такой удар, что и костей не соберёте. Наш фюрер имеет огромные людские резервы и секретное оружие, которое он берег для того, чтобы на немецкой земле окончательно уничтожить Красную Армию».

…Не успел командир батареи гвардии капитан Паршин подумать, что делать с этими злосчастными листовками, как совершенно неожиданно, без соответствующего предупреждения со стороны вышестоящих командиров, на огневой позиции артиллеристов вдруг появился маршал Конев. Николай Паршин настолько стушевался, что не смог чётко, как положено по уставу, доложить, кто чем занят: вражеские листовки, как угли, жгли его руки. Заметив эту растерянность, Конев не стал требовать официального доклада, а, поздоровавшись, просто спросил:

— Вы чем-то озабочены? Что это у вас?

— Да вот, артиллеристы нашли в расположении батареи, товарищ Маршал Советского Союза, — ответил Паршин и робко протянул бумаги Коневу.

Иван Степанович взял, быстро пробежал глазами и снова спросил:

— Ну и что вы собираетесь с ними делать?

— Брехня всё это, товарищ маршал, — ответил Паршин, приходя в себя, и для убедительности добавил: — Бросим в костёр да и только.

— Вы согласны со своим командиром? — обратился Конев к застывшим около орудия артиллеристам, ещё более перепуганным, чем командир, которого они необдуманно, как им казалось, подвели под трибунал.

— Согласны, согласны!!! — вразнобой, но дружно ответили они.

— А я вот не совсем согласен, — сказал Иван Степанович. — Есть тут, конечно, и брехня, и наглая самоуверенность, но есть и правда…

Это заявление командующего фронтом вызвало явное недоумение у артиллеристов. «В чём же она, правда-то?» — подумали они. Иван Степанович это сразу заметил и, не делая долгой паузы, тут же пояснил:

— Правда в том, что все подступы к Берлину сильно укреплены. Подготовлен к длительной обороне и сам город, его улицы и большинство зданий, особенно в центре. Вот об этом вы должны серьёзно подумать и подготовиться к суровым испытаниям. Опыта вам не занимать. Мне известно, как вы, гвардейцы, мужественно отражали контратаки немецких танков в Висло-Одерской операции. Вели огонь с коротких дистанций, били наверняка и точно. Орудийные расчёты, как доложил мне командир дивизии, работали слаженно и чётко. Думаю, действовали вы так потому, что заранее были хорошо натренированы, не жалели труда для своего профессионального совершенствования. Тут, догадываюсь я, есть явная заслуга вашего командира гвардии капитана Паршина, с которым мы давно знакомы. Верно я говорю?

— Так точно, товарищ Маршал Советского Союза, — ободрённый такой неожиданной похвалой, смело ответил Николай Паршин.

Слушая такой приятный диалог, оттаяли душой и артиллеристы, которые считали себя виновными за подобранные фашистские листовки и были готовы понести любое наказание. Теперь вот, кажется, гроза миновала…

— Узнав, что на нашем обратном пути располагается именно ваша батарея, — продолжал уже мягко и даже дружески Конев, — мой порученец Соломахин напомнил о вас, и я решил хотя бы на несколько минут заехать. Выразить лично вам, Паршин, и всем отважным артиллеристам благодарность Военного совета фронта за ваши отважные действия в прошедших схватках. Все вы будете отмечены правительственными наградами.

— Служим Советскому Союзу! — встав по стойке смирно, уже совсем бодро ответил за всех Николай Паршин.

— Соберите своих батарейцев, капитан, и передайте им о нашем разговоре. О том, что близки новые схватки на последнем вражьем рубеже. Бои будут жестокие, и не скрывайте это ни от кого. Потому готовиться к ним надо всерьёз и настойчиво. Надо, чтобы каждый снаряд, выпущенный из наших орудий, попадал в цель. Напомните, что и здесь, на немецкой земле, мы ведём священную, справедливую войну против агрессора. Ведём её во имя свободы и счастья не только нашей Родины, но и во имя всего миролюбивого человечества. И будем вести до полной победы.

Маршал пожал руку Паршину и всем стоящим рядом артиллеристам, сел в «Виллис» и уехал. (Он приезжал проверять боеготовность дивизии).

Не успели машины с командующим фронтом и его охраной скрыться за горизонтом, как вся батарея, не дожидаясь команды, дружно собралась у первого орудия старшего сержанта Баскакова. Все спешили узнать, по какой такой причине здесь только что побывало высочайшее начальство. Доложив по телефону командиру полка о посещении батареи Маршалом Советского Союза, Паршин вышел из блиндажа и тут же принялся отвечать на многочисленные вопросы своих сослуживцев. Так возникло стихийное собрание, на котором командир батареи подробно рассказал обо всём, что было сказано в их адрес командующим фронтом, передал его благодарность за совершенные ими подвиги в Висло-Одерской операции и поставленные им задачи в связи с предстоящими боями за Берлин. Потом говорили бойцы. Первым высказался гвардии старший сержант Баскаков, присутствовавший при разговоре с маршалом, и попросил передать командованию, что его орудийный расчёт будет ещё смелее и точнее разить врага. Такую же клятву дал и командир орудия Михаил Нечаев. Его примеру последовали другие выступавшие артиллеристы. В конце была единогласно принята своего рода клятва: «Не посрамим звания советской гвардии. Будем беспощадно уничтожать врага, расчищая путь пехоте и танкам. Мы не остановимся до тех пор, пока не поставим фашистские войска на колени, пока наше победное знамя не взовьётся над поверженным Берлином!»

Прибывший вскоре на огневые позиции батареи командир полка привёз «Памятку артиллеристам в борьбе с вражескими танками и фаустпатронщиками». На специальной листовке, выпущенной в типографии фронтовой газеты, была напечатана карта Германии с таким призывным текстом: «Взгляни, товарищ! 70 километров отделяют тебя от Берлина. Это в 8 раз меньше, чем от Вислы до Одера. Сегодня Родина ждёт от тебя новых подвигов. Ещё один могучий удар — и падёт столица гитлеровской Германии. Слава тому, кто первым ворвётся в Берлин! Слава тому, кто водрузит наше Знамя Победы над вражеской столицей!»

Вручая эту листовку артиллеристам, командир полка сказал:

— О ваших подвигах на Одере я рассказал маршалу Коневу, и он приказал представить все номера орудийных расчётов батареи к правительственным наградам, которые, надеюсь, вы получите. А сейчас задача состоит в том, чтобы как можно лучше подготовиться к главным и завершающим боям, наступать смело и решительно, не останавливаясь ни перед какими преградами. Это наш святой долг. И мы, надеюсь, выполним его с честью.

— Выполним! — громко крикнул за всех Баскаков. — Разобьём и похороним фашизм на веки вечные!

Раздались дружные аплодисменты гвардейцев.

Прошло ещё три дня, и прямо на огневые позиции батареи приехал специальный представитель штаба фронта и по поручению маршала Конева вручил артиллеристам правительственные награды. Гвардии капитан Паршин был удостоен ордена Боевого Красного Знамени, все командиры орудий — ордена Отечественной войны 2-й степени, остальные артиллеристы получили орден Красной Звезды.

После торжественной церемонии генерал зачитал приказ командующего фронтом о назначении гвардии капитана Паршина командиром артиллерийского дивизиона вместо выбывшего по ранению.

В таком приподнятом настроении артиллеристы ещё настойчивее продолжили готовиться к новым боям. Упорно, день и ночь готовились к решающим схваткам с врагом не только артиллеристы Паршина, но и все полки, дивизии, корпуса и армии 1-го Украинского фронта. Во всём чувствовалась неукоснительная требовательность, богатый боевой опыт и твёрдый, несгибаемый характер маршала Конева.

12

Наступило время «Ч». В ночь на 16 апреля никто на командных пунктах не спал. Маршал Конев внезапно появился на наблюдательном пункте 13-й армии генерала Пухова, расположенной на главном направлении фронта. Было это не безопасно, так как НП располагался на опушке соснового бора в непосредственной близости от реки Нейсе, западный берег которой находился в руках немцев. Быть на таком близком расстоянии от противника командующему фронтом не положено: его НП не будет застрахован от ружейно-пулемётного огня с противоположной стороны реки. В подтверждение этого какая-то шальная пуля даже чиркнула по штативу стереотрубы. Но надо было знать непоседливый характер Конева, особенно в такой ответственный момент: он всё должен видеть своими глазами, во всём должен убедиться лично. А с этого места в стереотрубу и даже без оной хорошо просматривалась оборона противника на большое расстояние. Это — очень важно для любого полководца, так считал маршал.

Необычность и нешаблонность в действиях Конева проявлялись и в других моментах. Если командующий 1-м Белорусским фронтом маршал Жуков в момент атаки приказал ослепить противника мощными огнями ста сорока зенитных прожекторов, то командующий 1-м Украинским решил по-своему воздействовать на психику врага. В день начала прорыва обороны потребовал от лётчиков поставить густые дымы не только над теми участками фронта, где наши части должны форсировать реку Нейсе, но и почти по всей линии фронта, чтобы ввести противника в заблуждение, ослепить его наблюдательные пункты, скрыть точные места наших переправ и вообще дезориентировать врага.

Ещё одно важное отличие от действий 1-го Белорусского фронта применил Конев. Он знал, что Жуков проводит мощную артподготовку, а атаку — при свете прожекторов. Конев избрал другой метод. Он запланировал более длительную, чем у соседа, артиллерийскую подготовку, рассчитанную на полное обеспечение форсирования реки и прорыва главной полосы обороны противника на противоположном берегу Нейсе. В интересах наступающих войск ему надо было, фигурально говоря, не сокращать, а удлинять ночь, чтобы процесс форсирования и завоевание первых западных плацдармов проходили скрытно, то есть в темноте. Да и сама артподготовка по времени растягивалась на два часа тридцать пять минут с целью успешного обеспечения форсирования реки и подготовки к атаке частей, оказавшихся уже на западном берегу. За это время Конев рассчитывал подавить всю систему наблюдения и управления противника, его артиллерийские, миномётные и другие огневые средства. Одновременно должна активно работать авиация, концентрируя свои удары по второй полосе обороны противника, его резервам, находящимся в глубоком тылу.

Все, к счастью, так и произошло, как планировал Конев и его штаб, возглавляемый теперь генералом И. Петровым. Мощная, продолжительная артподготовка и плотное задымление сильно затруднили противнику управление войсками и существенно ослабили устойчивость его обороны. Взятые уже в первые часы нашего наступления пленные немцы сознавались, что во время дымовой завесы они просто покидали свои окопы и уходили в тыл.

Форсировать реку Нейсе наши передовые батальоны начали сразу же после сорока минут артподготовки, для которой задымление не было помехой: огонь вёлся по заранее засеченным целям и сделанной топографической привязке к местности. Кое-где наступающим мешали лишь очаговые пожары, возникшие в лесном массиве. Но несмотря на это, артподготовка, по мнению Конева, была проведена весьма эффективно, что дало возможность передовым частям быстро взломать главную полосу обороны противника на западном берегу Нейсе и успешно пойти в глубь немецкой территории. Этому способствовало ещё одно новшество командующего: специальные группы, форсировавшие реку на лодках, тащили за собой штурмовые мостики, по которым затем быстро устремлялись на противоположный берег пехотинцы. В течение часа были, как правило, наведены и лёгкие наплавные понтонные мосты. Через два часа действовали уже мосты для тридцатитонных грузов, а через четыре — для шестидесятитонных, по которым устремились танки всех типов. Многие орудия, особенно лёгкие противотанковые «сорокапятки», артиллеристы перетаскивали вброд с помощью канатов. Вслед за стрелковыми подразделениями сразу же были переправлены на западный берег и восьмидесятипятимиллиметровые орудия для стрельбы по немецким танкам прямой наводкой. Это вдохновляло людей, занявших плацдармы, помогало укреплять и расширять их. По оценкам Конева, умело и самоотверженно работали и инженерные подразделения. Только на главном направлении они быстро оборудовали более ста переправ, двадцати, мостов, девяти паромов, много пунктов десантных переправ и штурмовых мостиков. При этом командующий фронтом категорически запретил при форсировании Нейсе использовать специальные переправочные средства самих танковых армий, имея в виду, что они будут очень нужны тогда, когда танковые армии войдут в прорыв и им потребуется самостоятельно преодолеть ещё ряд рек.

В результате этих и многих других мер, предпринятых командованием фронта и лично маршалом Коневым, вся первая оборонительная полоса, тянущаяся вдоль западного берега Нейсе, была прорвана уже утром 16 апреля. А к исходу первого дня наступления передовые корпуса вели бои на второй оборонительной полосе противника, что на полпути между реками Нейсе и Шпрее. 17 апреля на правом фланге была прорвана и вторая полоса обороны врага с её многочисленными инженерными сооружениями, развитой системой огня и минными полями. Войска 3-й и 5-й гвардейской армий, отразив сильные контратаки противника, устремились к третьей полосе. В это время передовые бригады 3-й и 4-й танковых армий, преодолев Нейсе, ринулись вперёд, к Шпрее, встречая на пути подходящие к фронту немецкие резервные дивизии, громя их на дорогах и в пунктах сосредоточения. Уже к концу второго дня наступления третья полоса обороны врага была, как образно охарактеризовал это Конев, проткнута танкистами с ходу, а на третий день наши войска на плечах отступающих гитлеровцев форсировали реку Шпрее. Все десять дивизий, которые Гитлер бросил против войск 1-го Украинского фронта, были частью разбиты и отброшены за Шпрее, а частью оттеснены на правый и левый фланги, то есть к городам Котбус и Шпремберг, где их надо было ещё окружить и добить.

* * *

Для человека, не посвящённого в детали замысла Берлинской операции, казалось, что наступление наших войск в полосе 1-го Украинского фронта идёт весьма успешно. Так, в частности, думал и корреспондент газеты Иван Барсунов, который еле поспевал за наступающими подразделениями, чтобы быть в курсе дела и обеспечивать газету свежей правдивой информацией, писать о мужестве и героизме воинов — пехотинцев, связистов, артиллеристов, инженеров, миномётчиков и особенно близких его сердцу танкистов. Оказавшись вблизи переправы через Шпрее, он вдруг увидел, как в жёлтом комбинезоне на открытом «Виллисе» медленно продвигается к реке командующий фронтом. Барсунов очень обрадовался такой встрече и устремился к нему, благо, в «свите» его знали.

— Корреспондент газеты «За честь Родины» майор Барсунов, — отчеканил он маршалу.

— Знаю, знаю, здравствуй, корреспондент. Успеваешь что-либо передать в свою редакцию?

— Нет, не успеваю, товарищ маршал, — честно ответил Барсунов. — Всё движется только на запад, а мне частенько необходимо передавать материалы в обратном направлении. Вот и сейчас статья уже написана, а переслать в редакцию не с кем…

— Ну, это не проблема, — улыбаясь, ответил Конев. — Там позади, за нами едет начальник политуправления генерал Шатилов. Передайте ему, а он уж найдёт способ доставить материал в нужный пункт.

— Спасибо, товарищ маршал, — идя рядом с медленно продвигавшимся «Виллисом», сказал Барсунов и тут же задал, как ему потом показалось, наивный вопрос: — Скажите, пожалуйста, товарищ маршал, каково ваше мнение о темпах наступления наших войск: всё ли идёт по намеченному плану?

— Ничего себе вопрос. Даже Сталин меня об этом ещё не спрашивал, а ты…

Барсунов стушевался, покраснел, как ему показалось, вызвал гнев командующего: мол, лезешь ты, корреспондент, куда тебя не просят. Занимайся своим делом, стратег…

Командующий фронтом тем временем молчал. Его взгляд был устремлён вперёд, и он, видимо, был чем-то очень озабочен. Барсунов хотел уже поблагодарить маршала и отойти от совсем остановившейся машины, как вдруг Конев повернулся и заговорил вновь:

— Что ж, корреспондент, вопрос законный: как идёт наступление — по плану или нет… Скажу тебе прямо, тут секрета нет, хотя и не для печати.

— Разумеется, товарищ маршал, — поспешил уверить Барсунов. — У нас в редакции такой строгий цензор, что ничего лишнего не пропустит.

— Наступление развивается хорошо, — продолжал маршал в раздумье. — Даже можно сказать — успешно. Но не на всех участках одинаково. Особенно отстают фланги — левый, да и правый тоже. Отсюда и общий темп наступления ниже запланированного…

Маршал опять на минуту замолк, думая о чём-то своём, важном, что не положено знать корреспонденту фронтовой газеты.

Потом снова повернулся, внимательно взглянул в лицо Барсунову и, как бы беседуя сам с собой, заговорил увлечённо:

— Да, темпы наступления отстают от запланированных. Это тревожит. Но ведь и планы, как известно, не догма. Тем более когда речь идёт о предмете со многими неизвестными. А война — это предмет со множеством неизвестных. Планирование на войне — дело весьма и весьма условное. При самой тщательной и всесторонней подготовке к тому или иному бою, особенно к такой широкой многосторонней операции, как Берлинская, учесть все тонкости, нюансы, неожиданности просто невозможно. Планируем-то мы одни, в кабинетной тиши, а выполнять эти планы приходится вот здесь, на поле боя, под грохот пушек, гул танковых и авиационных моторов, при наличии множества препятствий в виде рек, каналов, горящего леса. — Тут Иван Степанович даже рукой показал в сторону пылавшей огнём опушки. — При постоянном и сильном противодействии со стороны вооружённых немецких групп, дивизий и корпусов. При непрерывных налётах с воздуха и ещё при очень многих-многих непредвиденных действиях врага. Словом, выполнять намеченные планы приходится, если можно так выразиться, в противоборстве с противником, с учётом его сил и действий. Вот ведь, товарищ корреспондент, какая метаморфоза порой происходит с этим важным в любом деле словом «план». Конечно, на войне происходят всякие неожиданности и непредвиденные обстоятельства, встречается такое, что вынуждает командование уже в ходе боя вносить необходимые коррективы, чтобы было как можно меньше потерь и как можно больше славных побед. Но, несмотря ни на что, наше наступление идёт, повторяю, в целом весьма успешно, враг ожесточённо сопротивляется, неся огромные потери, и отступает на запад. Наши солдаты, сержанты и офицеры действуют умело и решительно. Находите настоящих героев, пишите о них ярче, прославляйте их подвиги, совершенные во имя нашей великой Родины. Это очень важно.

Пока маршал всё это говорил, Иван Барсунов стоял у машины и с огромным интересом слушал, казалось бы, по форме простой, но по содержанию очень проникновенный, очень глубокий рассказ полководца о делах сложных и в высшей степени ответственных, связанных не только с заключительным сражением за Берлин, но с судьбой родной для него армии и всей страны. «Не зря он комиссарил ещё в годы Гражданской войны, — невольно подумал Барсунов. — Умеет сказать популярно и доходчиво…»

Тут вернулся от берега реки адъютант командующего подполковник Соломахин, доложил маршалу о положении на переправе, о том, что «пробка» на дороге почти рассосалась и теперь можно, обогнав передние машины, тронуться в путь. Шофёр крутанул руль вправо, и «Виллис» рванулся вперёд.

Поравнявшись с машиной начальника политуправления генерала Шатилова, ехавшего в «свите» командующего, Иван Барсунов доложил о себе и передал ему, как советовал маршал, написанную для газеты статью. Тут же он попытался доверительно узнать, не слишком ли маршал рискует, находясь в непосредственной близости от войск, форсирующих Шпрее?

Генерал Шатилов вспомнил, что майор Барсунов — ветеран фронта — работает всегда без какого-либо транспорта, предложил втиснуться в его машину и уж потом спокойно и обстоятельно стал отвечать на интересующие его вопросы. Прежде всего он сообщил, что ещё 17 апреля Конев отдал распоряжение подготовить для него передовой наблюдательный пункт (ПНП) недалеко от Шпрее, в районе предполагаемой переправы танкистов генерала Рыбалко. Теперь река форсирована, и маршал посчитал, что обстановка позволяет ему быть как можно ближе к войскам, преодолевшим последнюю большую речную преграду на пути к Берлину.

Генерал Шатилов, зная, что вездесущий корреспондент постоянно находится в солдатской среде, снабжая фронтовую газету боевой оперативной информацией, стал в свою очередь расспрашивать его о политико-моральном состоянии и подвигах наступающих бойцов. Эта встреча с начальником политуправления фронта и взаимная информация особенно была необходима Барсунову, который месяцами не появлялся в редакции, а постоянно находится в передовых частях и подразделениях. Он получил настоящий заряд бодрости и уверенность в необходимости своей работы в войсках, многое узнал.

Не знал лишь корреспондент самую главную новость: о состоявшемся вскоре разговоре маршала с Верховным Главнокомандующим по специальной правительственной связи, именуемой «ВЧ». Конев доложил о ходе наступления, о переправе через Шпрее, о том, что 3-я и 4-я танковые армии уже начали отрываться от общевойсковых армий и выдвигаются глубоко вперёд в северо-западном направлении.

Внимательно выслушав доклад командующего 1-м Украинским фронтом, Сталин вдруг сообщил неприятное известие: наступление войск 1-го Белорусского фронта, нацеленного прямо на Берлин, идёт пока трудно, оборона противника там ещё не прорвана, и это грозит большими неприятностями…

Сказав это, Сталин почему-то замолчал. Некоторое время молчал и Конев, ожидая важных решений Ставки в связи с создавшейся, действительно сложной, ситуации. Он знал, что в успехе боев за Берлин 1-му Белорусскому фронту отводилась главная роль. Маршал уже прикидывал, что же следует ему предпринять, чтобы поправить положение, как и чем помочь соседу. Ждал конкретных указаний, а Сталин вдруг с тревогой в голосе спросил Конева:

— Нельзя ли, перебросив подвижные войска Жукова, пустить их через образовавшийся прорыв на участке вашего фронта на Берлин?

Выслушав вопрос Сталина, с ходу, как о давно решённом, командующий доложил сове мнение:

— Товарищ Сталин, это займёт много времени и внесёт большую путаницу. Перебрасывать в осуществлённый нами прорыв танковые войска с 1-го Белорусского фронта нет необходимости. События у нас развиваются благоприятно, сил достаточно и мы в состоянии повернуть обе наши танковые армии на Берлин…

Сказав это, Конев уточнил направление, куда будут повёрнуты танковые армии, и назвал как ориентир Цоссен — городок в двадцати пяти километрах южнее Берлина, известный как место пребывания ставки немецко-фашистского генерального штаба.

— Вы по какой карте докладываете? — спросил Сталин.

— По двухсоттысячной.

После короткой паузы, во время которой он, очевидно, искал на карте Цоссен, Сталин ответил:

— Очень хорошо. Вы знаете, что в Цоссене — ставка гитлеровского генерального штаба.

— Да, знаю.

— Очень хорошо, товарищ Конев, — повторил он. — Я согласен. Поверните танковые армии на Берлин.

На этом разговор закончился.

В сложившейся обстановке Иван Степанович считал принятое решение единственно правильным, хотя не был уверен — одобрит ли это маршал Жуков.

…Редактор фронтовой газеты «За честь Родины» полковник С. И. Жуков, постоянно получающий информацию непосредственно от начальника штаба генерала И. Петрова, с которым был знаком, узнав о таком важном решении маршала, срочно перенацелил действия своего спецкора Ивана Барсунова, отправив на его имя следующую телеграмму: «Вам необходимо действовать вместе с танкистами Рыбалко, освещать их боевые успехи. Ждём интересных материалов».

…Разыскав штаб 3-й гвардейской танковой армии, Барсунов представился начальнику штаба армии генералу Д. Бахметьеву и попросил выдать новую карту с необходимой для его корреспондентской деятельности обстановкой. Командарм Рыбалко был где-то впереди в одном из танковых корпусов, который уже сделал поворот в северо-западном направлении и устремился к Берлину. На все вопросы, интересующие корреспондента, охотно ответил генерал Бахметьев. От него же Иван Барсунов узнал и об общей обстановке, сложившейся на 1-м Белорусском фронте у маршала Жукова. В частности, он узнал о тяжёлых боях, которые вела 8-я гвардейская армия генерала В. Чуйкова, штурмуя сильно укреплённые Зеловские высоты. Только к исходу 17 апреля здесь была прорвана вторая оборонительная полоса. Ожесточённые бои продолжались и на третий День наступления. Ввиду этого подвижные войска 1-го Белорусского фронта пока не получили оперативного простора. Вот их-то и предлагал Сталин пустить через прорыв, совершенный войсками 1-го Украинского фронта. Однако Конев посчитал, что ввод двух танковых армий одного фронта в прорыв, осуществлённый другим фронтом, был бы очень громоздким и практически трудно осуществимым. Это повлекло бы за собой сумятицу и потерю дорогого времени. Хотя сама идея Сталина была весьма заманчива: ударить по Берлину всеми четырьмя танковыми армиями с юга через уже пробитый на 1-м Украинском фронте коридор. Только большой полководческий опыт и смелость маршала позволили ему предложить Сталину своё, менее громоздкое, но дающее тот же эффект решение. Оно и было принято Ставкой. Оно же, это решение, наверняка навело Сталина на мысль: вместе с ударом 1-го Украинского фронта с юга одновременно нанести удар танковыми армиями 2-го Белорусского фронта (К. Рокоссовский) в обход Берлина с севера. Правда, потом этого не потребовалось. Конев облегчил положение войск 1-го Белорусского фронта. Удар с юга был в определённой мере неожиданным для немецкого командования. Так нестандартные действия полководца привели и на этот раз к общему успеху. 19 апреля две наши танковые и 13-я общевойсковая армии развивали прорыв в оперативную глубину, а 3-я и 5-я гвардейские армии расширяли прорыв в сторону флангов и деятельно готовились к ликвидации противника на севере и на юге, в районе Котбуса и Шпремберга.

Трое суток уже грохотали залпы Берлинской наступательной операции. Трое суток войска двух наших фронтов буквально прогрызали оборону врага.

…В эти решающие дни боев за овладение Берлином Конев твердо держал управление войсками в своих руках, выдвигал всё новые и новые оригинальные методы борьбы. Ещё в ночь на 18 апреля в своей директиве он подчёркивал:

«На главном направлении танковым кулаком смелее и решительнее пробиваться вперёд. Города и крупные населённые пункты обходить и не ввязываться в затяжные фронтовые бои. Требую твердо понять, что успех танковых армий зависит от смелого манёвра и стремительности в действиях…»

И теперь, когда обе танковые армии (3-я и 4-я) повернули с юга на северо-запад, маршал зорко следил за их действиями, нацеливая на скорейший выход к Берлину, на соединение с подвижными войсками соседнего 1-го Белорусского фронта. Этот смелый манёвр был в его глазах закономерным и естественным, рассчитанным на то, чтобы бить врага в самом неожиданном и невыгодном для него положении. Это был его полководческий почерк. Действия обеих танковых армий надёжно прикрывала 2-я воздушная армия генерала С. Красовского, которая за три дня произвела более семисот пятидесяти самолёто-вылетов и сбила сто пятьдесят пять вражеских самолётов. В те дни майор И. Кожедуб довёл счёт лично им сбитых самолётов до шестидесяти двух и был удостоен третьей Золотой Звезды Героя. Успешно громила врага истребительная дивизия трижды Героя Советского Союза полковника А. Покрышкина, а также другие авиасоединения.

В дневнике верховного главнокомандования вермахта за 20 апреля была сделана следующая запись: «Для высших командных инстанций начинается последний акт драматической гибели германских вооружённых сил… Всё совершается в спешке, так как уже слышно, как вдали ведут из пушек огонь русские танки… Настроение подавленное…»

Продолжая наступление, танкисты 1-го Украинского фронта уже 22 апреля преодолели сопротивление противника, вплотную подошли к внешнему обводу Берлинского оборонительного района и заняли выгодное положение: стали соединяться с войсками 1-го Белорусского фронта. Путь к столице Германии гитлеровским резервам с запада и юго-запада был окончательно закрыт. Это очень важно. Теперь надо сделать всё, чтобы совместными усилиями завершить окружение всей берлинской группировки. Последующие два дня боевые действия на всех направлениях приняли особенно ожесточённый характер. Конев лишился отдыха, непрерывно держал связь не только с командующими армиями Рыбалко и Лелюшенко, но и с командирами танковых корпусов, которые добивались наибольших успехов в продвижении навстречу войскам маршала Жукова. Не выпуская рабочую карту из рук, маршал сам, помимо штаба, отмечал на ней каждый новый пункт, достигнутый танкистами. Счёт уже шёл не на дни, а на часы и метры.

13

И вот она, долгожданная радость!

Двадцать четвёртого апреля танкисты 3-й гвардейской танковой армии генерала Рыбалко при поддержке частей 28-й общевойсковой армии генерала Лучинского соединились юго-восточнее Берлина с 1-й гвардейской танковой и 8-й гвардейской общевойсковой Сталинградской армиями 1-го Белорусского фронта! Главные силы двух гитлеровских армий, оборонявших Берлин, были отсечены от города и окружены. На следующий день после соединения уже западнее Берлина, в районе Кетцина, 4-й гвардейской танковой армии 1-го Украинского фронта с войсками 2-й гвардейской танковой и 47-й армий 1-го Белорусского фронта была окружена и вся берлинская группировка врага. Но тут возникло непредвиденное обстоятельство: произошло смешение двух фронтов. Жуков и Конев обратились в Ставку с просьбой внести ясность в вопросы, связанные с дальнейшей организацией взаимодействия войск, находящихся в Берлине, с тем, чтобы исключить ненужные споры. А они были. Георгию Константиновичу Жукову, как и предполагал Иван Степанович, не понравилось, что войска соседнего 1-го Украинского фронта пересекли разгранлинию и оказались в Берлине, который по плану Жукова должны брать только войска 1-го Белорусского фронта. Он ещё 22 апреля, когда танкисты 3-й гвардейской армии появились в Берлине, связался по ВЧ с генералом Рыбалко и обвинил его в «незаконных действиях» (?). Коневу стало ясно, что Сталин не успел или не захотел сообщить Жукову, что дал указание повернуть обе танковые армии 1-го Украинского фронта с юга на северо-запад. А когда 7-й гвардейский танковый корпус, в том числе танкисты 53-й бригады полковника Архипова, и корпус генерала Батицкого из 27-й армии подошли совсем близко к рейхстагу, Жуков снова, в обход Конева, зло упрекнул генерала Рыбалко: «Зачем вы тут появились?» Всё это осложняло отношения командующих двух соседних фронтов в самые последние дни войны. А осложнения эти были весьма серьёзные, даже Сталину пришлось их мирить. Об этом свидетельствовало и то, что Ставка неоднократно изменяла разгранлинию: всё время она отклонялась с тем расчётом, чтобы большая часть Берлина вошла в зону действия 1-го Белорусского фронта. К этому моменту целый танковый корпус 3-й гвардейской танковой армии оказался не на своей, а на «чужой» территории, то есть за разгранлинией. Коневу, вопреки своей воле, пришлось давать команду генералу Рыбалко о выводе танкистов за вновь установленную линию между фронтами. Выполнять этот приказ в разгар боя танкистам было трудно и обидно: ведь они первыми успешно вошли в прорыв, первыми повернули на север с целью окружения берлинской группировки противника, овладели Цоссеном, форсировали Тельтов-канал, дошли почти до самого рейхстага. И вдруг…

Слава Богу, что об этих распрях между командующими ничего не знали войска, в противном случае могли бы быть серьёзные неприятности, а то и прямое непослушание.

Но несмотря на эти неприятные закулисные споры, наземные войска 1-го Украинского и 1-го Белорусского фронтов с каждым днём всей своей мощью обрушивали на врага один удар за другим.

Одновременно с выходом войск 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов непосредственно в центральные районы Берлина 25 апреля передовые части 5-й гвардейской армии 1-го Украинского фронта достигли реки Эльбы в районе Стрела-Торгау и встретились с американскими войсками.

Следует отметить, что не простой проблемой оказалось распознавание союзными армиями друг друга в ходе боевых действий, особенно со стороны солдат и офицеров. Заранее предвидя это и во избежание возможных недоразумений, Ставка ещё 20 апреля издала по согласованию с союзниками специальную директиву об установлении знаков на вооружении и сигналов для опознавания друг друга при встрече.

Позже на месте первой встречи в городе Торгау был установлен обелиск, на котором сделана надпись: «Здесь, на Эльбе, 25 апреля 1945 года войска Первого Украинского фронта Красной Армии соединились с американскими войсками». Никто в те дни не знал, как будут в дальнейшем развиваться наши взаимоотношения с союзниками по антигитлеровской войне, но все желали вечного мира.

Но ещё шли тяжёлые, кровопролитные бои. На южном крыле советско-германского фронта в это время упорно сопротивлялись группы армий «Центр» и «Австрия». Ещё продолжались сражения в Восточной Пруссии, где действовали войска 3-го Белорусского фронта под командованием маршала А. Василевского, который сменил погибшего самого молодого командующего фронтом генерала армии дважды Героя Советского Союза И. Черняховского. Да и войска 1-го Украинского фронта, растянувшись на несколько сот километров (почти от Дрездена и до Берлина), упорно дрались.

Трудность положения Конева состояла в том, что активные боевые действия шли сразу на нескольких направлениях, и каждое из этих направлений требовало тщательного внимания и постоянного руководства. На северном участке фронта продолжались тяжёлые бои с окружённой группировкой противника в районе Котбуса. Там, руководя огневой дуэлью с танками противника, погиб отважный командир артдивизиона гвардии капитан Николай Паршин, прошедший всю войну. Артиллеристы жестоко отплатили врагу за смерть любимого командира. Котбуская группировка немцев была разгромлена, и её остатки пленены.

В центре фронта после ликвидации Шпрембергского узла шло непрерывное наступление на Берлин. Всё ещё неблагоприятно складывались дела на Дрезденском направлении. В глубоком тылу не был погашен ещё один крупный очаг — окружённый сорокатысячный гарнизон противника в районе Бреслау. Для его ликвидации была задействована 6-я армия генерала В. Глуздовского. Но при всех трудностях обстановки, сложившейся к этому времени, главной заботой Конева была, конечно, Берлинская операция — тяжёлая, запутанная, быстро меняющаяся и потому требовавшая постоянного внимания; она была, пожалуй, самой сложной из всех, которые он готовил и проводил за всю войну. По его признанию, приходилось ежедневно и еженощно заниматься множеством разнообразных вопросов от чисто военных до технических и хозяйственных. Дело в том, что Ставка Верховного Главнокомандования в специальной директиве требовала от войск 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов гуманного отношения к немцам. В ней указывалось, что в районах к западу от Одера и Нейсе необходимо создавать немецкую администрацию, в городах ставить бургомистрами немцев. Исходя из этих требований, Военный совет фронта обратился с воззванием к личному составу войск, в котором подчёркивалось, что Красная Армия, вступив в Германию, призвана принять на себя обязанности органов административного управления и ответственность за жизнь и судьбы многомиллионного народа.

14

Четырёхлетняя кровопролитная война приближалась к концу. Как огромной силы бумеранг, она возвратилась туда, где зародилась, откуда неумолимой всепожирающей чумой стала растекаться по городам и весям Европы, принося мирным людям страшное горе — боль, слёзы, разрушения, смерть…

Да, война возвратилась в логово зверя — в столицу третьего рейха, где ещё находились её главные вдохновители и организаторы. День и ночь шли заключительные бои против основной берлинской группировки врага, в уничтожении которой активное участие принимали и войска 1-го Украинского фронта. В эти дни Конева трудно было застать в штабе. Он непрерывно находился в войсках: то у танкистов, то у артиллеристов, то у связистов…

Ещё до начала развёртывания боев за Берлин Иван Степанович побывал и у снайперов, роль которых с каждой новой боевой операцией заметно повышалась. Он знал, что меткие стрелки давно снискали всеобщий почёт и уважение. Точным и сокрушительным огнём они истребили тысячи гитлеровцев, стали подлинной грозой для вражеских солдат и офицеров. Там, где снайперское движение по настоящему налажено, — фашисты боялись нос высунуть из своих укрытий. Так было в сталинградских боях, на Курской дуге, а также во всех крупнейших сражениях на Украине. На нашем фронте громкую славу завоевали снайперы, которым с самого Дона и до Днепра руководил Герой Советского Союза старший лейтенант Голосов, потом майор Катанцев, а позже ротой посменно командовали их ученики.

Беседа маршала со снайперами была тёплой и сердечной. Вручив награды очередной группе метких стрелков, Конев сказал:

— Командование фронта гордится вашей повседневной, неутомимой и, прямо скажу, героической борьбой с врагом. Гитлеровцы, чувствуя приближение смертного часа, лихорадочно укрепляют свои позиции, подтягивают новые силы, готовятся к боям не на жизнь, а на смерть. У них другого выхода нет. Мы же не сомневаемся, что и на этот раз гитлеровцы будут жестоко биты. Готовясь к новым решительным боям, мы должны сделать всё от нас зависящее для ослабления немецкой военной машины. Надо истреблять фашистскую нечисть беспощадно, обескровить и измотать противника, прежде чем он соберётся с силами. Такова важнейшая задача всех видов и родов войск. И в выполнении её снайперский огонь должен, как и прежде, сыграть немаловажную роль.

Эти слова командующего фронтом были встречены горячими аплодисментами. Долго потом обсуждали снайперы неожиданную, очень полезную и приятную встречу с маршалом. Ветеран роты Анатолий Поляков сочинил даже стихи на эту тему, а снайперы устроили своего рода торжественный обед. Настроение у всех было приподнятое, боевое. Особенно у медсестры Майи Малинкиной, к которой Конев сам подошёл, пожал руку, а потом говорил хорошие, добрые слова, хвалил её, а она краснела.

…Много фронтовых путей-дорог прошла снайперская рота, действуя, как и разведчики, в передовом отряде стрелковой дивизии. Метким огнём снайперы уничтожали внезапно появляющиеся цели — гитлеровских фаустпатронщиков, гранатомётчиков, снайперов, а также пулемётные и артиллерийские расчёты, засевшие в каменных зданиях, откуда их трудно было выкурить. Вместе с ротой шла и санитарка Майя Малинкина: она лишь накануне наступления вернулась из санбата, где служила последнее время. В роте её хорошо знали, и она помнила почти всех, особенно «старичков», тех, кто воевал ещё на Дону, в том числе и Анатолия Полякова. Многие бойцы, особенно молодые, в часы затишья пытались ухаживать за Майей, оказывали ей знаки внимания. Но она, как и раньше, никого близко к себе не подпускала, во всяком случае, старалась ко всем относиться одинаково ровно и внимательно. Тем более что в роте она была одна, а желающих поухаживать чуть ли не каждый снайпер. И стоит только кому-то уделить больше внимания, как тут же начиналось скрытое «соревнование». Проявляются ревность, зависть, а то и хуже того — месть. Майя твердо придерживалась золотого правила: чувства свои держать при себе, ни в коем случае не выказывать их и тем самым не дразнить ребят, не вносить в их ряды раздора и даже малейшего соперничества. Им и без того достаётся: это она отлично понимала. Но война шла к концу, и некоторые, наиболее смелые снайперы пытались всё же добиться хотя бы малейшего расположения красивой и недоступной санитарки. На эти попытки Майя, как всегда, отвечала спокойно и определённо:

— На войне, ребята, надо воевать. Вот покончим с войной, тогда… Тогда посмотрим. Тогда разберёмся, кто в кого влюблён и насколько серьёзно.

На этом сердечные страдания снайперов заканчивались. Продолжалась ратная служба: все стремились быстрее покончить с войной, чтобы свободно выбирать себе невест, объясняться в любви и в конечном счёте жениться на любимых, заводить семьи, растить детей.

Таковы были мечты. Но продолжавшаяся война диктовала свои законы. Она не считалась не только с мечтами людей, но и с их жизнями. Каждый день и каждый бой приносил новые страдания и жертвы. Дошла очередь и до гвардии старшины, кавалера орденов Ленина, Красного Знамени и Славы 3-й степени Анатолия Полякова, к тому времени в совершенстве овладевшего снайперским мастерством и имевшего на своём боевом счету около двухсот истреблённых гитлеровцев. В одном из ожесточённых боев под ним разорвался тяжёлый вражеский снаряд. Взрывной волной Поляков был поднят в воздух и отброшен далеко в сторону от своей огневой позиции. Его спасла «земляная подушка», лёжа на которой он проделал этот совершенно невообразимый трюк. Однако без тяжёлого увечья не обошлось.

Почти две недели старшина находился в госпитале. Последствия ранения и тяжёлой контузии отступали медленно. День и ночь мучительно-тревожно звенело в голове и сильно ныл позвоночник, особенно ночами. Медленно приходили в чувство и ноги: передвигаться по палате он мог с величайшим трудом и только с помощью костылей. «Всё постепенно придёт в норму, — успокаивали Анатолия врачи. — Вот ведь и слух постепенно нормализуется, зарастают перепонки в ушах…»

Всё это так. И всему этому Анатолий радовался, но его удручало отсутствие речи. Почему она пропала? Ведь цел и невредим язык, да и горло почти не беспокоит. Почему не восстанавливается речь? Над этим ломали головы, и врачи. Больной слышит почти всё, что ему говорят, и кивком головы отвечает «да» или «нет». А как хотелось ему поговорить с врачами, поторопить их с лечением. Чаще всего он объяснялся с персоналом записками: правая рука, к счастью, быстрее левой восстановила свои двигательные функции. Это очень облегчало его положение. Но вот беда: немого на фронт не пустят. А речь, как назло, не возвращалась. Чего только не предпринимали врачи — но всё безуспешно. Такое положение сильно беспокоило Анатолия: неужели всю жизнь, как немой, он должен объясняться с помощью рук да карандаша с бумагой? Это же ужасно. А как же быть в пути, в дороге, не говоря уже о беседе с любимой девушкой. Как вообще жить, работать, учиться: он ведь мечтает сразу после войны сдать экзамены и поступить в институт на юридический факультет. Стать профессиональным следователем. А эта неопределённость с восстановлением речи сильно угнетала старшину, и он порою часами лежал на госпитальной койке и уныло смотрел в потолок, перебирая в памяти события войны, наиболее жаркие схватки, различные — смешные и грустные — эпизоды из жизни своей роты, любимых товарищей, их хитрые приёмы по выслеживанию и выманиванию врага. Вспоминал и анализировал наиболее удачные выходы на охоту со своим учителем — Василием Ивановичем Голосовым. Как он ему благодарен за науку…

Но время, о, это время! Как оно мучительно медленно отсчитывает минуты, часы, дни…

И вот однажды, когда Анатолий уныло глядел в окно госпитальной палаты и с грустью думал о своей загубленной молодой жизни, дверь с шумом отворилась и раздался звонкий, прямо-таки оглушительный голос:

— Толя! Берлин! Победа!

Эти долгожданные слова были произнесены так быстро, слитно и торжественно, а главное — до боли сердечной знакомым голосом, что он не успел даже повернуть голову в сторону двери, как милое существо припало к его щеке горячими губами…

— Май-ка!! — вдруг радостно, почти членораздельно произнёс Анатолий.

— До-ро-гая! — ещё чётче и увереннее повторил он.

Да, это была она, его милая сестричка Майя, которую он давно любит и о которой мечтал все эти дни.

…Впервые Анатолий увидел Майю ещё на Дону в конце сорок второго. Увидел далеко не в радужных обстоятельствах, а совсем наоборот — в слезах и печали. Увидел склонённую над телом своего друга, сражённого врагом снайпера Бориса Козлова. «Значит, Майя сильно и искренне любила его, а он и не догадывался, — подумал тогда Анатолий. — Вот был бы счастлив, если бы не злая пуля врага…» Не знали о её любви к Борису и другие снайперы: все считали, что у Майи нет любимчиков, что все для неё равны. Оказывается, девичье сердце умеет надёжно хранить сокровенные тайны…

С той горестной поры Майя ещё больше замкнулась. Казалось, реже улыбалась, всегда была сосредоточена, задумчива. В боях вела себя ещё отважнее, часто прямо под огнём перевязывала раненых. Нередко вытаскивала их из самого пекла, тут же оказывала первую помощь и, как правило, сама доставляла в медпункт. За короткое время она как-то заметно повзрослела, посерьёзнела и стала ещё привлекательнее. Это замечали все, и особенно Анатолий. Но шла война, и снайперы усердно занимались своим делом — увеличивали счёт истреблённых гитлеровцев, всячески приближали радостный день победы.

…Когда Майя вышла из палаты, Анатолий тут же поднялся, взял костыли и почувствовал небывалую устойчивость в ногах. Он подходил чуть ли не к каждому встречному и пытался выговориться, утолить истомившуюся молчанием душу. С особым удовольствием говорили с ним медицинские работники, искренне радуясь за пациента.

Вскоре Поляков узнал, что Майя зачислена в штат медсестёр госпиталя и они теперь какое-то время будут видеться каждый день. «Вот здорово! — восклицал про себя Анатолий. — Бывает же такое счастье! Вот бы и не расставаться теперь никогда — большей радости в жизни мне и ненужно…»

Старшине стало известно, что Майя была вызвана сюда по распоряжению самого маршала Конева, к которому начальник госпиталя обращался со специальным рапортом. В нём перечислялись фронтовые подвиги Полякова, говорилось о количестве истреблённых гитлеровцев и особенностях ранения. Говорилось и о том, что гвардии старшина Поляков Анатолий Яковлевич в результате тяжёлой контузии лишился речи: «Специалисты-логопеды испробовали все методы лечения, но безрезультатно. Осталось одно: попытаться внезапно ошеломить больного каким-то необычайно радостным известием. И сделать это может только медсестра Майя Васильевна Малинкина, которую он, как нам, врачам, известно, давно и Сильно любит. Сейчас она проходит службу в той же снайперской роте, где воевал Поляков и где, товарищ командующий, Вы бывали. С целью проведения редкого медицинского эксперимента прошу откомандировать её в наш госпиталь…»

А о том, что Анатолий Поляков любит медсестру роты, узнали в госпитале из его же письма, которое он написал Майе, но по рассеянности оставил незапечатанным на тумбочке. На конверте были обозначены все необходимые для связи с ней данные.

Тогда лечащий врач и решил побывать в снайперской рота, побеседовать с санитаркой Малинкиной. Та выдала себя сразу и стала горячо и заинтересованно расспрашивать о состоянии здоровья Полякова — любимца снайперов. Она призналась, что очень уважает и даже… любит этого человека. Сам же Анатолий, как ей кажется, о её чувстве не знает, хотя, наверное, догадывается. Майя никогда не признавалась ему в любви, а, наоборот, делала вид, что он интересует её не более, чем все остальные. В этом ещё раз проявился характер Малинкиной: пока идёт война — не давать волю сердцу. Но именно такое поведение красивой и юной сестрички, как ласково все звали её в роте, вызывало у Анатолия горячее желание понравиться, завоевать её доверие.

Узнав, что взрывом снаряда Поляков был тяжело ранен и без сознания отправлен в медсанбат, Майя немедленно, разумеется с разрешения командира, на попутной машине отправилась вдогонку. Но не успела: после обработки раны Полякова тут же переправили дальше — в армейский госпиталь. Майя вернулась расстроенная, заплаканная. Ребята заметили это, но никто не осудил её, а, наоборот, к девушке прониклись ещё большим уважением и вниманием. Перестали даже подшучивать-подтрунивать, как это случалось раньше. Они сами искренне уважали старшину за весёлый, отзывчивый характер, мужественное поведение.

Узнав обо всём этом, госпитальный врач откровенно поведал Майе Малинкиной о цели своего приезда.

— Надо сделать что-то необычайное, чтобы больной одновременно испугался и чрезвычайно обрадовался, то есть испытал бы внезапный эмоциональный стресс, был бы буквально ошарашен и радостно потрясён услышанным, — растолковывал врач. — Эффект испуга может помочь. Такие случаи медицине известны, хотя и редки.

15

Свои профессиональные трудности и заботы в эти сложные, но полные радостных событий дни были и у корреспондента фронтовой газеты майора Ивана Барсукова. Не имея своего транспорта, он должен по распоряжению редактора как можно быстрее из общевойсковой армии, в которой был аккредитован, срочно перебраться в танковую генерал-полковника Рыбалко. С командармом Павлом Семёновичем он не раз встречался и беседовал во время боев на Днепре, в Киеве, Львове и на Сандомирском плацдарме. С тех пор прошло много времени, и как его встретят в армии сейчас, сказать трудно. Но как бывший танкист, он верил, что найдёт старых знакомых и всё будет нормально. Ведь главная его задача — найти героев последних, решающих боев за Берлин и написать о них статьи или очерки: кто же не пожелает, чтобы о нём было напечатано в газете? С критическими материалами на войне приходилось выступать редко: главным образом на темы парт- и политработы, деятельности полковых клубов, дивизионных ансамблей, хозподразделений.

И вот, забравшись в кузов попутной машины, усевшись на ящик с какими-то боеприпасами, имея широкий обзор местности и обдуваемый весенним ветром, мчится Иван Барсунов по широкой немецкой автостраде по направлению к Берлину. День хотя и чистый, ясный, но налёты немецкой авиации не пугают (это не сорок первый год): теперь в воздухе безраздельно господствует наша истребительная авиация.

Весна в Европе в полном разгаре. Всё радует глаз, придаёт бодрости, силы, уверенности нашим наступающим войскам. А их здесь — великая, несметная сила. Куда ни глянь — танкисты, артиллеристы, миномётчики, понтонёры, мостовики, конники и чаще всего — великая труженица матушка-пехота. И на всём пути — вдохновляющие плакаты-призывы: «До Берлина 50 км. Быстрее вперёд!», «До логова врага — 30 км. Нажми, товарищ!», «До Берлина — 10! Вперёд, друзья! Победа близка!». Кто-то мелом дописал: «Ничего, дойдём!! Теперь близко — нажмём!!!»

На контрольно-пропускных пунктах и дорожных перекрёстках, где бойко распоряжаются регулировщики, установлены щиты с указанием городов и населённых пунктов, прибиты фанерные листы с крупными радостными надписями: «Товарищи! Оборона Берлина прорвана!», «Ещё один рывок, ещё одно усилие — и победа будет завоёвана!», «Долгожданный день нашей победы настал! Мы у стен фашистского логова — Берлина!». Подобные надписи имеются и на многих автомашинах и орудиях, которые спешат-торопятся к Берлину.

Тут же рядом, навстречу нашим войскам, по краям шоссе и обочинам бредут беженцы: на фаэтонах, тачках, велосипедах, в старинных каретах, с детскими колясками и просто нагружённые домашним скарбом пешеходы, сгорбившись и низко опустив головы. Строем и вразброд бредут пленные, проклиная бесноватого фюрера. Тащатся, с трудом передвигая ноги, недавние узники концентрационных лагерей, бывшие солдаты разных европейских стран и армий. А вдали от автострады — груды разбитой и сожжённой вражеской техники, в своё время собранной из разных стран мира. То и дело мелькают оборонительные железобетонные сооружения и глубокие противотанковые рвы. Все поля изрезаны окопами, опутаны колючей проволокой и густой сетью ходов сообщения. Но вся эта грозная, способная вызвать страх своей неприступностью оборона затрещала по всем швам и рухнула под ударами советских войск.

…Наконец-то Барсунов, усталый и голодный, догнал устремившуюся к Берлину 53-ю гвардейскую танковую бригаду и упросил её командира, своего давнего, ещё с днепровских дней сорок третьего года, знакомого полковника Василия Сергеевича Архипова взять его на своё попечение.

— Более уютного места, чем «поселиться» вместе с десантниками на броне, я предложить тебе, к великому сожалению, не смогу, — слегка улыбаясь, ответил Архипов Барсунову и уже более серьёзно добавил: — Зато будешь видеть своими глазами всё, что происходит кругом. Да и поговорить будет с кем не только на марше, но и в бою…

— Спасибо, Василий Сергеевич, — откровенно ответил Иван, с глубоким уважением взглянул на две золотые звезды, приколотые к запылённой гимнастёрке отважного комбрига. — Одно только уточнение: хотелось бы взобраться именно на броню вашего танка, чтобы иметь возможность консультироваться с вами и с вашей помощью по рации передавать хотя бы короткие сообщения в редакцию. Обстановка ведь меняется так быстро, что надо поспевать.

— Я бы не советовал, — откровенно сказал Архипов. — На моём танке бывает очень тряско, да и немцы за ним гоняются больше: им тоже, как и нам, очень хочется заполучить именно командирский, а не обычный танк… Как вы, журналисты, говорите, поймать «важного гуся».

— Я вас понял. И всё же прошу разрешить мне поселиться на вашей машине, — ещё раз попросил Барсунов.

Так уже в первый день у него появилась возможность слышать переговоры комбрига, мчавшегося с открытым люком, с командармом Рыбалко и подчинёнными ему командирами батальонов и рот. А на второй день и вовсе повезло: корреспондент стал свидетелем того, как маршал Конев по рации разговаривал с Архиповым и просил его (хотя мог бы и приказывать) как можно быстрее пробиться к Цоссену и захватить в плен важного представителя немецких генштабистов, укрывшихся в подземном бункере этого небольшого, мало кому известного города под Берлином.

Василию Сергеевичу и самому хотелось как можно скорее ворваться в этот таинственный, манящий своими секретами мозговой центр гитлеровского вермахта. Но что поделаешь, когда в его танки стреляют чуть ли не из каждого каменного строения и каждого привлекающего своей весенней красотой куста сирени, жасмина или акации. Приходилось той дело маневрировать, прятаться в укрытых местах, ждать, пока автоматчики, находящиеся на танках, спешатся и уничтожат опасную огневую точку.

…В эти решающие дни боев за Берлин немецкие солдаты, особенно офицеры из охранной зоны фюрера, сопротивлялись особенно яростно.

Вот почему восемнадцатикилометровое расстояние от города Барута, где состоялся разговор Архипова с маршалом Коневым, до Цоссена танковая бригада преодолевала почти полтора суток. А когда танкисты вплотную подошли к городу, то увидели, что он обнесён высоким бетонным забором, колючей проволокой и глубокими рвами. Кругом доты и вышки, поверх которых виднелись бронеколпаки с амбразурами для ведения огня. Из высоких железных ворот то и дело выходили грузовые и легковые автомашины…

Ворвавшись ночью через южные ворота внутрь Цоссена, танкисты увидели, что в нём полным-полно народу. Гитлеровская охрана не успела даже повредить электросеть, и кругом было светло. Почти у каждого здания стояли нагруженные военными архивами машины, а рядом на асфальте — трупы людей. Это, как выяснилось, эсэсовские офицеры «заметали следы» своих деяний, то есть ликвидировали свидетелей. Перепуганные пленные офицеры подтверждали, что здесь в глубоком подземелье находилась ставка генерального штаба, которая разрабатывала ещё план «Барбаросса». Высокие генеральские чины успели удрать в направлении Потсдама, а им, эсэсовцам, приказали расстрелять всех, вплоть до шифровальщиков и технического персонала, не успевших эвакуироваться.

Захваченные пленные, в том числе ответственный работник военно-исторического управления генштаба (Барсуков не успел записать его фамилию), были отправлены в штаб фронта, как этого требовал Конев.

Пока танкисты пополняли боеприпасы, заправляли машины горючим, исправляли повреждения и приводили себя в порядок, комбриг Архипов вместе с заместителем по технической части и командиром батальона осматривали три немецких танка, стоящих у одного из зданий. Они, видимо, только поступили с завода и готовились отправиться на фронт: внутри всё было готово к бою, даже полный боекомплект снарядов, с которых снята заводская смазка. Бросались в глаза огромные размеры машин: даже «королевские тигры» рядом с ними казались танкетками. Потом выяснилось, что этот танк, именуемый «мышонком», демонстрировали Гитлеру как устрашающую новинку. Об этом же трубила геббельсовская пропаганда как о новом секретном оружии огромной силы. Своим внешним видом танк действительно наводил ужас, да и вооружён он был стопятидесятипятимиллиметровой пушкой. Но комбриг сразу же обратил внимание на конструкторские недостатки: низкие ходовые качества, длинную, угловатую и плоскую, как блин, башню, в которой не было установлено ни одного пулемёта. «Значит, данный танк малоподвижен и предназначен для обороны важных объектов в самом Берлине», — решил полковник Архипов.

Обо всём этом комбриг сообщил по рации генералу Рыбалко и маршалу Коневу. Присутствующий при осмотре танка-гиганта майор Барсунов вместе с помпотехом бригады написали об этом подробную статью. Однако в газете она не появилась: очевидно, цензор с кем-то из штаба фронта посоветовался и новинку засекретили. Такое случалось часто: не обо всём, о чём сообщали корреспонденты в редакцию из воюющих полков, печаталось на страницах газеты. На это никто не обижался: гонорары тогда всё равно не платили.

Вскоре Барсунов услышал разговор Архипова по рации с генералом Рыбалко, который передал приказ командующего фронтом о том, чтобы утром достичь Тельтов-канала, форсировать его и ворваться непосредственно в Берлин.

…Ночь на 24 апреля 1945 года ничем не отличалась от других весенних ночей. Как обычно, светила луна, прячась за низко идущими облаками, дул лёгкий ветерок. Но никогда не забудут воины эту ночь — ночь перед штурмом Берлина. Рано утром танкисты услышали, как с визгом взметнулись в небо языки пламени. Это ударили гвардейские тяжёлые миномёты. Кругом стало светло. Наши «катюши» извещали Берлин, что час расплаты настал. Сотни тонн раскалённого металла обрушились на головы обречённых защитников фашистского логова. Вместе с артиллерией наносила мощные бомбовые удары авиация. Над столицей фашистской Германии полыхало зарево.

Когда закончилась артиллерийская подготовка, войска 3-й гвардейской танковой армии начали форсировать канал Тельтов. Мотострелковые подразделения, находившиеся на броне танков, спешились и на лодках переправлялись на северный берег канала, захватив плацдарм. Сапёры тут же наводили понтонный мост. В это время порвалась связь с инженер-полковником Герасимовым, который гнал отремонтированные танки к каналу. Оказалось, что окружённая группировка немцев перерезала дорогу в районе Цоссена и произошла вооружённая стычка. Потребовалось время для уничтожения прорвавшейся в тылы механизированной группы из 9-й армии гитлеровцев. Только 28 апреля наша колонна отремонтированных танков пробилась к Тельтов-каналу и сразу вступила в бой. Полковник Архипов повёл бригаду к центру Берлина по Кайзераллее. Узнав об этом, маршал Конев одобрил действия комбрига, так как это была наиболее широкая и прямая улица. Архипов выбрал её потому, что она позволяла танкистам вовремя заметить и уничтожить фаустников, которые, как правило, располагались на нижних этажах зданий. Сложнее было бороться с теми, кто вёл огонь сверху. Дело в том, что танк не может стрелять по верхним этажам: угол возвышения танковой пушки весьма ограничен и не позволяет в городских условиях вести огонь по верхним этажам ближайших домов. Особенно в трудном положении в таких случаях оказывались Десантники, сидевшие на танковой броне.

Ширина избранной Архиповым улицы обеспечивала танкистам своего рода взаимную страховку: машины, продвигавшиеся по левой стороне, вели огонь по правой, и наоборот. Все эти тонкости давно постиг недавний танкист, прошедший всю войну, а ныне корреспондент газеты. Он тут же, сидя на броне, объяснял десантникам, в чём преимущество широкой улицы, избранной комбригом для движения к центру. Узкие же улицы с рухнувшими домами очень затрудняли движение танков.

Вечером 28 апреля Барсунов оказался свидетелем необычного случая, происшедшего на той же улице имени Кайзера. Вдруг в самом её центре на пути танкистов возникло какое-то странное препятствие, не похожее ни на баррикаду, ни на завал из рухнувших зданий. С внешней стороны сооружение это походило на сруб, состоящий из очень толстых брёвен, скреплённых железными скобами. Комбриг вместе с разведчиками-десантниками скрытно проник на верхний этаж близлежащего дома и оттуда увидел, что несколько таких срубов были прижаты друг к другу с таким расчётом, чтобы между ними не мог проникнуть танк. Внутри они были заполнены каменными валунами, железобетонными кубами и панелями. Даже крупнокалиберные снаряды не могли разрушить эти препятствия. Пришлось подтянуть орудия особой двеститрехмиллиметровой мощности, но даже и они с трудом разбивали монолит, чтобы проделать для танков узкий проход в этой своеобразной крепостной стене.

Затем потребовались огромные дополнительные усилия. В дело вступили десантники и сапёры. С опасностью для жизни они подбирались через первые этажи горящих домов к развороченному снарядами месту и вручную растаскивали куски каменно-бетонной начинки. Всё было так крепко залито цементом, что представляло собой единый монолит. После того как десантники, сделав всё, что могли, уходили в укрытие, снова открывали огонь орудия. Так повторялось несколько раз. Даже ночь не мешала работе: пылающие вокруг дома костры ярко освещали всё вокруг. К тому же подступы к этому труднопреодолимому сооружению были заранее пристреляны гитлеровцами, которые методически вели по этому месту огонь. Нашим автоматчикам и сапёрам приходилось то и дело прерывать работу, пережидая вражеские обстрелы, укрываясь за каменными грудами или за стенами рядом расположенных зданий. В силу этих и других непредвиденных обстоятельств работа шла медленно.

Уже к утру, когда свет едва пробивался сквозь дымное облако, наши артиллеристы повели стрельбу по последнему, четвёртому ряду злополучного дерево-бетонного сруба. Образовался не очень широкий проход. В этот момент к комбригу Архипову, руководившему всеми работами, незаметно подобрался командир танкового взвода 1-го батальона младший лейтенант Николай Шендриков.

— Разрешите мне, товарищ полковник, танком протаранить последний ряд стены!

— Думаешь, пробьёт твой танк?

— Пробьёт! Я же старый механик-водитель. Приходилось таранить даже стены домов…

— Тогда давай. Выручай, дорогой, бригаду, — благословил его Василий Сергеевич и крепко обнял, как родного сына.

Вскоре танк Шендрикова показался из-за укрытия и, набирая скорость, вошёл в пробитый артиллерией проход, сильно ударил лобовой частью в остатки преграды и выскочил на другую сторону улицы. Вслед за ним по приказу комбрига устремились два других танка.

Но что это?! Вдруг танк Шендрикова охватило пламенем, и он резко остановился. Потом снова рывком устремился вперёд, подминая под себя вражескую противотанковую пушку вместе с расчётом, который и подбил отважного советского танкиста.

В пробитый Шендриковым пролом устремились танки подразделения офицера Петра Ивушкина, в упор расстреляв три вражеских «тигра», которые прятались за стенами жилых домов. Раздавив противотанковую батарею, наши танки продолжали двигаться дальше к рейхстагу.

Поддерживая постоянную связь с командиром бригады полковником Архиповым, корреспондент узнал, что в течение 30 апреля войска 3-й гвардейской танковой армии продолжали очищать от противника городские районы Шенеберг, Вильмерсдорф, Халензее, а также совместно с войсками 28-й армии и некоторыми частями 4-й гвардейской танковой армии уничтожали прорывавшуюся на запад франкфуртско-губенскую группировку врага. За день боев танкисты захватили в плен до полутора тысяч солдат и офицеров.

Особенно ожесточённые бои пришлось вести в этот день мотострелковому батальону 70-й механизированной бригады, которым командовал капитан А. Мачуленко. Батальону было приказано овладеть домом, где размещалось управление гестапо СС Гиммлера. Это здание было превращено врагом в неприступную крепость. Для борьбы с ним капитан Мачуленко организовал две штурмовые группы. Он приказал их командирам старшему лейтенанту Г. Сафину и старшему лейтенанту К. Иванкину фаустпатронами пробить стены и заборы, проделать проходы в подвалах домов и выйти на следующую улицу к управлению гестапо.

К проделанным проходам были подтянуты основные силы батальона. Подошли также танки и артиллерия. Нижние этажи двух больших домов, располагавшихся перед главным зданием гестапо, были заняты нашими бойцами, а на верхних этажах находились блокированные вражеские солдаты. Первым рванулся в атаку танк, на котором сидел пулемётный расчёт старшего сержанта Хайдамова, кавалера двух орденов Славы и ордена Красной Звезды. Пулемёт всё время строчил по окнам дома, а бойцы бросали в них гранаты. С другого направления штурм здания начали танки и самоходки, ведя огонь по дверям и окнам. Артиллерия прямой наводкой била по верхним этажам. Бойцы с близкого расстояния фаустпатронами проламывали стены и врывались в нижние этажи здания. Враг был ошеломлён дерзким нападением русских и в панике начал, отходить. Через пробитые бреши штурмовые группы ворвались в чёрное, громадное здание «Дома Гиммлера» — зловещее гнездо фашистского рейха. Рядом продолжался бой за министерство авиации и другие опорные пункты. Гитлеровцы устраивали огневые ловушки: в первых этажах зданий они оставляли свободные комнаты и через отверстия в потолке и в стенах, замаскированные картинами, плакатами, заклеенные обоями или просто белой бумагой, обрушивали на наших бойцов автоматный и пулемётный огонь, бросали сверху гранаты.

Город уже пылал, улицы лежали в развалинах. Дым заволакивал всё окрест. Пыль разрушенных домов, груды битого кирпича, всевозможные завалы, пожарища затрудняли боевые действия. Большое препятствие для наших войск представляла и сама река Шпрее, рассекавшая Берлин на две части, с сосредоточенными на её берегах огневыми средствами противника.

Главная тяжесть боев в городских условиях по приказу Конева была возложена на мелкие штурмовые группы и отряды. Умело и мужественно сражаясь, сообразуясь с обстановкой, они применяли самые различные способы боевых действий, проявляя изумительную изобретательность и смекалку. Их задача в уличных боях заключалась в том, чтобы раздробить гарнизон противника на отдельные очаги и в короткое время уничтожить. И этого они успешно достигали.

Сложность боев в таком крупном городе, как Берлин, состояла и в том, что действовать приходилось под постоянным и жесточайшим обстрелом со стороны врага. Но и в этих тяжелейших условиях все препятствия были преодолёны: к вечеру 53-я танковая бригада Архипова вышла в район, где сходились большие улицы — Берлинерштрассе и Регентштрассе.

К этому времени расстояние между частями левого крыла 1-го Белорусского и войсками 1-го Украинского фронтов, наступающими с юго-запада, всё более сокращалось. Таким образом, главные силы немцев, составляющие франкфуртско-губейскую группировку, отрезанные от Берлина, были полностью окружены и разгромлены. Была расчленена на две части и вся берлинская группировка врага. Весь день 28 апреля и ночь 29 апреля части 1-го Украинского и 1-го Белорусского фронтов очищали от гитлеровцев район Моабит, в том числе Моабитскую тюрьму. Где-то совсем рядом сражалась 150-я Идрицкая стрелковая дивизия генерал-майора В. Шатилова. Она уже захватила мост Мольтке, через который пролегал кратчайший путь к рейхстагу. Ворваться в рейхстаг мечтал теперь каждый солдат и офицер. Но где он? Говорят, что совсем рядом? И какой он? Никто его не видел: все здания прикрыты злополучным «Домом Гиммлера» и находятся в густом дыму, через который пробиваются языки пламени…

В дальнейшем по приказу Конева наши войска продвигались навстречу 2-й гвардейской танковой армии 1-го Белорусского фронта, чтобы замкнуть кольцо вокруг рейхстага. Ужа на второй день боев танкисты 53-й бригады обнимали солдат и офицеров 35-й механизированной бригады маршала Жукова. Здесь совместно и был торжественно отмечен Первомайский праздник, а 2 мая архиповцы (так именовали танкистов 53-й бригады) были уже в самом сердце Берлина. Радость — неописуемая. Прокопчённые, чумазые, уставшие танкисты шутили, смеялись, пожимая друг другу руки, задорно пели русские песни.

— Гляжу я на вас, дорогие мои храбрецы, и не могу удержаться от смеха, — подойдя к группе танкистов и десантников, по-отцовски сказал Архипов. — Как негры загорелые все. Только белки глаз да зубы блестят…

— Пусть нам загар, зато Гитлеру вышел пар! — ответил за всех полный кавалер ордена солдатской Славы Василий Холкин. В те решающие, жестокие бои и наши и немецкие солдаты были чёрными с головы до ног — столько копоти и дыма плавало тогда по берлинским улицам и площадям.

Поздравляя гвардии полковника Архипова с замечательной победой и выражая сердечную благодарность за помощь, корреспондент Барсуков не удержался от просьбы:

— А вот теперь, Василий Сергеевич, мотоцикл мне очень нужен, чтобы побывать у танкистов других бригад и корпусов 3-й танковой, познакомиться с Берлином, особенно с рейхстагом, узнать обстановку на других участках. Махнуть на Эльбу…

— Теперь, дорогой наш летописец, я награждаю тебя целой автомашиной. Иди к помпотеху и выбирай любую, трофейную…

Так безлошадный, как он себя именовал, корреспондент фронтовой газеты «За честь Родины» майор Барсунов в самом конце войны оказался владельцем персональной красивой и, главное, исправной, без единой царапины машины. Теперь она ему была необходима как никогда. Надо многое увидеть своими глазами, узнать, как обстоят дела на других участках родного ему 1-го Украинского фронта, в котором он служит верой и правдой с первого дня его образования.

Второго мая капитулировал Берлин. Гвардейская танковая архиповская бригада встретила эту радостную весть у Брандербургских ворот. Шла массовая сдача гитлеровцев в плен, их предстояло разместить и накормить… Вели себя немцы тихо и покорно, будто стыдились того, что наделали со своей страной, со своим народом, в какую страшную беду его ввергли. Но пленными занялись уже другие, специально созданные команды, а танкисты приводили себя и технику в порядок.

Майор Барсунов поблагодарил гвардии полковника Архипова за то, что он пригрел его, корреспондента, в самую тяжёлую и в то же время самую интересную пору войны. Тепло попрощался с экипажем командирского танка, со всеми автоматчиками, которые не раз вместе с ним в последние дни тряслись на броне танка. За время совместных действий он подружился во всеми десантниками, не раз беседовал с ними по душам и «организовывал» от них заметки на разные боевые и даже житейские темы. Словом, приобщал их к сотрудничеству со своей солдатской газетой. Пока корреспондент пожимал друзьям руки, подъехала походная кухня, и перед обедом старшина налил всем по сто наркомовских граммов.

— За крепкую боевую солдатскую дружбу, за ваше мужество и геройство, за Великую Победу, за нашу…

Не успел Архипов договорить до конца тост, как по рации, у пульта которой сидел радист танка Миша Ходюков, на всю улицу раздался волевой, торжественный голос командарма генерала Рыбалко:

— Доброе утро, Василий Сергеевич!

— Здравия желаю, товарищ командующий!

— Передайте всему личному составу бригады горячую благодарность маршала Конева и лично мою за успешные действия в боях за Берлин. Письменную благодарность получите и от Верховного Главнокомандующего товарища Сталина!

— Служим Советскому Союзу!

— С Первомайским праздником вас всех! Крепкого здоровья и новых успехов во имя нашей Родины!

— Спасибо, товарищ командующий! Мы вот тут собрались за общим обеденным столом и хотим поднять стальные бокалы за нашу Великую Победу!

— Вы же, Василий Сергеевич, не пьющий?

— На этот раз выпью со всеми.

— Ну и правильно сделаете — такого дня мы ждали четыре года. Я и сам, тоже не пьющий, присоединюсь к вам. Ура!

— Ура! Ура! Ура! — дружно ответили архиповцы, слушавшие этот разговор, и выпили до дна.

А в это время в небе раздался резкий и густой гул моторов. Все мгновенно подняли вверх головы и увидели, как группа советских Як-3 совершает последний воздушный рейд над поверженным Берлином. Их вели прославленные Герои Советского Союза Ворожейкин, Ткаченко, Песков, Полоз, Лавейкин. Внизу, сквозь дым незатухающих очагов пожара, виднеются мрачные очертания рейхстага. Поступает команда: «Опустить с воздуха Знамя Победы над рейхстагом!» И алое полотнище с надписью «Победа!» плавно опускается над рейхстагом.

Так лётчики 1-го Украинского фронта решили отметить свой вклад в победу.

Немного позже другая группа истребителей Як-3 под командованием майора Малиновского (это уже 1-й Белорусский фронт) сбросила над рейхстагом ярко-красное полотнище с надписью «Победа!». Медленно и торжественно опускалось оно на чёрный купол здания…

Солнце, как бы желая принять участие в празднике, наконец-то прорвалось из-за туч, дыма и гари, осветив мрачную громаду рейхстага — этот символ германского фашизма и всего, что с ним связано. Ещё 30 апреля около шести часов по берлинскому времени стало известно, что стрелковые батальоны капитана С. Неустроева, майора В. Давыдова и старшего лейтенанта К. Самсонова ворвались в рейхстаг и водрузили над его куполом Знамя Победы. И вот теперь оно третий день гордо реет над поверженным Берлином, символизируя силу и величие Советских Вооружённых Сил.

И тут очень кстати появился представитель штаба маршала Конева с кипой фронтовой газеты «За честь Родины». На первой её полосе броско напечатан приказ Верховного Главнокомандующего по войскам Красной Армии и Военно-Морскому Флоту. Майор Барсунов берёт в руки родную газету и вдохновенно читает:

— «Войска 1-го Белорусского фронта, под командованием Маршала Советского Союза Жукова, при содействии войск 1-го Украинского фронта, под командованием Маршала Советского Союза Конева, после упорных уличных боев завершили разгром берлинской группы немецких войск и сегодня, 2 мая, полностью овладели столицей Германии городом Берлин — центром немецкого империализма и очагом немецкой агрессии».

И снова раздаются громкие, радостные крики «Ура!» и дружные рукоплескания.

Переждав бурные восторги, Барсунов продолжал:

— «Берлинский гарнизон, оборонявший город, во главе с начальником обороны Берлина генералом от артиллерии Ведлингом и его штабом сегодня в 15 часов прекратил сопротивление, сложил оружие и сдался в плен…»

Видавшие виды танкисты, с трудом веря во всё происшедшее, сидели тихо, ожидая новых приятных сообщений. Барсунов с большим вдохновением, пытаясь имитировать голос Левитана, дочитал приказ до конца:

— «В ознаменование одержанной победы соединения и части, наиболее отличившиеся в боях за овладение Берлином, представить к присвоению наименования „Берлинских“ и к награждению орденами.

Сегодня, 2 мая, в 23 часа 30 минут в честь исторического события — взятия Берлина советскими войсками — столица нашей Родины Москва от имени Родины салютует доблестным войскам 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов двадцатью четырьмя артиллерийскими залпами из трёхсот двадцати четырёх орудий.

За отличные боевые действия объявляю благодарность войскам 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов, участвовавших в боях за овладение Берлином.

Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины!»

…Оказавшись в центре Берлина, Барсунов, как и многие другие, прежде всего устремился к рейхстагу. В нём ещё дымились дотлевавшие угли. Сквозь потолочные проёмы был виден изрешеченный снарядами купол. Но самое главное, что на всю жизнь сохранится в его памяти, — это гордо трепещущееся на ветру знамя нашей великой Победы. Потом побывал на знаменитой Унтер-ден-Линден, краем увидел Берлинерштрассе, Тиргартен и какое-то очень массивное чёрное здание. Всюду на деревьях была пожухлая от дыма и гари листва. На одной из улиц он увидел, как уже безоружные немецкие солдаты шли походной колонной, низко опустив головы, и в блокноте записал для памяти: «Наконец-то русские сбили с вас, „непобедимых“ фрицев, спесь и напыщенное величие». Потом увидел четырёх львов у памятника Вильгельму Великому, щёлкнул затвором фотокора и подумал: один направлен открытой пастью на Францию, другой на Англию, третий на Австрию, четвёртый на Россию. Его мы укротили.

Весь день 2 мая он провёл в Берлине, собирая материалы для очередных корреспонденции. На одной из центральных площадей, что около Бранденбургских ворот, где совсем недавно фашисты, чётко печатая шаг, устраивали торжественные победные шествия, теперь под трофейный аккордеон плясали советские солдаты русскую барыню.

Путешествуя по Берлину, Иван Барсунов вдруг увидел, что к Бранденбургским воротам подходит группа военных 6 лейками, автоматами, кинокамерами, блокнотами, и тоже устремился туда. Да, это была его журналистская братия, в том числе и из редакции газеты «За честь Родины», действовавшие, как и он, с другими частями и дивизиями. Всем хотелось оставить свои автографы и сфотографироваться на память. Потом Барсунов уединился, чтобы подготовить материалы для газетного разворота, в котором, кроме собственного очерка, будут напечатаны организованные им статьи и заметки от участников заключительных боев за Берлин, чтобы вечером передать всё это в редакцию с уезжающим туда сотрудником Александром Верхолетовым, боевым, неутомимым журналистом-побратимом.

16

Маршал Конев был доволен тем, как успешно развивались бои по окружению и уничтожению берлинского гарнизона: войска 1-го Украинского фронта, особенно 3-я и 4-я гвардейские танковые армии, по его приказу повёрнутые на северо-запад, 30 апреля соединились с танкистами 1-го Белорусского фронта, замкнули кольцо окружений теперь уже вокруг всего Берлина и после совместного штурма города поставили гитлеровцев в безвыходное положение. Началось массовое пленение врага. В ночь на 1 мая над зданием рейхстага взвилось красное Знамя Победы, а днём из Москвы сообщили, что все вопросы, связанные с переговорами, прекращением военных действий в Берлине и последующей полной капитуляцией войск противника должен решать командующий 1-м Белорусским фронтом маршал Г. К. Жуков. Конев, будучи равноправным участником боев, по существу, отстранялся от решения проблем, связанных с судьбой Берлина, но постановление Ставки он воспринял спокойно. Действительно, берлинскими делами должен заниматься один человек. И то, что это поручалось Жукову, рассуждал Конев, тоже правильно: кому как не заместителю Верховного Главнокомандующего решать от его имени все возникающие на месте сложнейшие вопросы послевоенного устройства не только Берлина, но и Европы.

Пока Иван Степанович над всем этим думал, по ВЧ раздался телефонный звонок из Москвы. Он сразу узнал глуховатый голос Верховного:

— Здравствуйте, товарищ Конев.

— Здравствуйте, товарищ Сталин! Поздравляю вас с Первомаем!

— И вас поздравляю, товарищ Конев. Как у вас дела, как празднуете в Берлине?

— Дела идут хорошо, товарищ Сталин. Хороший Первомай.

— Молодцы. Передавайте поздравления и вашим войскам. — Сталин немного помолчал, потом добавил: — Послушай, Конев, ты знаешь, что в Праге готовится восстание (впервые обратился он на «ты»).

— Нет, товарищ Сталин.

— Надо помочь нашим братьям. Я хотел, чтобы именно ты взял столицу Чехословакии. Понял?

— Понял, товарищ Сталин. Малиновскому дальше, чем нашим войскам…

— При чём тут Малиновский? — возразил Сталин.

— Я о том, что мы ближе, чем наши друзья, — сделал ударение Конев на последнем слове, давая понять, что под этим подразумевает союзников, которые тоже стремятся побыстрее занять столицу Чехословакии.

— Жду от тебя план операции по освобождению Праги…

План разработали в течение нескольких часов и на следующий день доставили в Москву, где он был рассмотрен в срочном порядке, и уже в полночь Сталин сообщил Коневу, что план принимается и можно приступать к его реализации, но предупредил:

— Город не бомбить! Надо сохранить древнюю столицу от разрушений…

Иван Степанович и сам, без напоминания, давно решил освобождать крупные города Польши, а затем и Чехословакии без бомбёжек и по возможности без артиллерийской подготовки, чтобы обезопасить ценности и жилые здания. Это решение ещё более окрепло, когда он узнал о начале восстания жителей Праги против гитлеровских оккупантов. По собственному опыту маршал хорошо знал, на какие кровавые злодеяния способны фашисты, когда сила была на их стороне.

Но между армиями 1-го Украинского фронта и Прагой пролегала цепь высоких, почти непроходимых для танков гор протяжённостью в полтораста километров и около пятидесяти километров в ширину. Именно эта проблема больше всего волновала Конева, так как Пражская операция — это прежде всего быстрота действий. Именно высокий темп движения войск лежал в основе всех расчётов. Беседуя с начальником штаба фронта генералом Петровым, а потом при рассмотрении плана и с командующими армиями, Конев прямо заявил, что его меньше страшат все остальные факторы, а именно: сила сопротивления мощной группировки немецких армий «Центр», прочность её оборонительных укреплений, количество техники, чем горный рельеф местности. В 1944 году он уже имел дело с подобной ситуацией, когда политические соображения, продиктованные необходимостью поддержки антифашистского вооружённого восстания словацкого народа, заставили его раньше срока проводить Дуклинскую операцию. Тогда наши войска тоже пробивались прямо через Карпатские горы, но надолго застряли в них, понеся тяжёлые потери в людях и технике. Дуклинская операция[11] очень дорого обошлась, хотя и многому научила. Помня её нелёгкий урок, Иван Степанович в последующем делал всё, чтобы при малейшей возможности не забираться в горы, а лишь прикрываться ими. Он пришёл к твёрдому убеждению, что борьба в горах может быть вызвана только чрезвычайными обстоятельствами, только самой жестокой необходимостью, когда другого пути, другого выхода нет.

И вот на его долю выпала обязанность организовать и провести в кратчайшие сроки подобную, но более масштабную наступательную операцию: в более высоких, крутых, обрывистых и отлично укреплённых (по их вершине проходила госграница) Рудных горах. Но в данном случае действительно другого выхода не было. Надо во что бы то ни стало помочь чехословакам в их нелёгкой борьбе, разгромить сильнейшую группировку врага, спасти от разрушений столицу государства, а её жителей от зверского истребления.

Именно поэтому маршал Конев требовал от командующих общевойсковых и танковых армий, чтобы формируемые ими передовые отряды состояли из представителей всех родов войск, располагали всеми необходимыми инженерными средствами разграждения, подрыва, уничтожения оборонительных сооружений противника. Маршал лично принимал участие в создании таких отрядов и сам инструктировал их.

В утверждённом Ставкой Верховного Главнокомандования плане Пражской операции Генштаб стремился максимально учесть требования командующих 1, 2 и 4-го Украинских фронтов, избрать наиболее реальную, эффективную и решительную форму наступления. Общий её замысел состоял в том, чтобы нанесением нескольких ударов по сходящимся направлениям на Прагу окружить, расчленить и в короткие сроки разгромить основные силы немецко-фашистских войск, не допустить их отхода на запад или юго-запад. Главные удары по флангам немецкой группы армий «Центр» должны наносить войска 1-го Украинского фронта из района северо-западнее Дрездена и войска 2-го Украинского фронта из района южнее Брно (Словакия).

В соответствии с этим замыслом Ставка отдала фронтам необходимые распоряжения. 1-й Украинский фронт ещё 1 мая, то есть сразу после звонка Сталина, получил директиву закончить ликвидацию окружённой группировки в районе Луккенвальде, в своей полосе очистить от противника территорию Берлина, не позднее 4 мая передать 1-му Белорусскому фронту занимаемый район в столице Германии и южнее её до линии Люббен-Виттенберг. Затем войска правого крыла фронта предполагалось использовать для стремительного наступления в общем направлении на Прагу.

Начало наступления ударных группировок обоих фронтов было назначено на 7 мая. Войска 4-го Украинского фронта продолжали выполнение поставленной задачи по ликвидации Оломоуцкого выступа противника.

В соответствии с этим общим замыслом операции Конев решил нанести главный удар силами 13-й армии, 3-й и 5-й гвардейских, 4-й и 3-й гвардейских танковых армий, двух танковых и кавалерийских корпусов из района Ризы вдоль левых берегов Эльбы и Влтавы в общем направлении на Прагу. Второй удар, с целью рассечь вражескую группировку, намечалось нанести на третий день операции из района северо-западнее Гёрлица силами 28-й и 52-й армий, а также механизированного корпуса в общем направлении на Циттау, Младу, Болеслав, Прагу. Третий удар в обход Дрездена с юго-востока должна совершить 2-я армия Войска Польского с 1-м польским танковым корпусом. При глубине операции сто пятьдесят километров среднесуточный темп наступления планировался двадцать-двадцать пять километров. Авиационное обеспечение наступления войск фронта возлагалось на 2-ю воздушную армию генерала С. А. Красовского.

Но пока планы составлялись, согласовывались с командованием 2-го и 4-го Украинских фронтов и докладывались Москве, резко обострилась военно-политическая обстановка внутри Чехословакии. 1 и 2 мая в ряде городов страны начались стихийные выступления против немецких оккупантов, постепенно приобретавшие организованную форму вплоть до создания Чешского национального совета, который взял на себя функции временного правительства. В ряде мест начались вооружённые стычки жителей с немецкими воинскими частями.

В субботу 5 мая в Праге вспыхнуло восстание. Фашистский наместник Франк и командующий группой армий «Центр» Шернер, которого рейхсканцлер Дениц возвёл в ранг главнокомандующего сухопутными войсками вермахта, решил потопить восстание в крови. Шернер отдал приказ: «Восстание в Праге должно быть подавлено всеми средствами…» К столице Чехословакии с трёх сторон подтягивались немецко-фашистские войска. Кроме этого среди пражан ходили слухи, что на подавление восстания была брошена так называемая Русская освободительная армия генерала Власова (РОА), одна из дивизий которой находилась на отдыхе в пятидесяти километрах к юго-западу от Праги. Другая версия утверждала, что будто бы Власов дал в Москву телеграмму противоположного содержания: «Могу ударить в тыл пражской группировке немцев. Условие — прощение мне и моим людям». Разумеется, торговаться с предателем об условиях сохранения ему жизни никто в Москве не собирался.

Так это или нет — никаких документальных подтверждений не имелось. Но обстановка в те дни на территории Чехословакии была очень сложной. Во всяком случае, события там развивались не совсем так, как предполагали союзники на Ялтинской конференции. Соединения Красной Армии, завязнув в Остравской операции, не смогли выйти к Праге к двадцатым числам апреля. В результате этого ближе к столице Чехословакии оказались американские войска. Командующий силами союзников в Европе генерал Эйзенхауэр 4 мая отдал приказ начать наступление в Чехословакии. Одновременно он информировал Москву о том, что части американской армии могут в случае необходимости не останавливаться на заранее обусловленной линии Карловы Вары — Пльзень — Ческо Будеёвице, двигаться дальше и достигнуть реки Влтавы, которая, как известно, разрезает Прагу на две части. Москва ответила, что изменение первоначальных планов приведёт к ненужным потерям. Тем не менее по Праге распространился слух, что американская армия приближается к городу.

Уже утром 5 мая появились колонны демонстрантов с чешскими, американскими и советскими флагами, на некоторых улицах и площадях стали возводиться баррикады. Где-то в качестве «освободителей» появились даже отдельные отряды власовцев, их форма похожа на гитлеровскую. Но чешские патриоты быстро дали им от ворот поворот. На ряде зданий появились национальные флаги. То там, то здесь люди срывали названия и указатели, написанные на немецком языке. В лавочках и пивных отказывались принимать рейхсмарки. На другой день послышались выстрелы на центральной Вацлавской площади, на которой также сооружались баррикады из булыжника, опрокинутых машин, трамвайных вагонов, грузовиков…

Восставшие патриоты, захватив почту, телеграф, Дом радио, вокзалы, мост через Влтаву, стали передавать по радио призывы к союзным войскам о военной помощи: «На Прагу наступают немцы со всех сторон, танки, артиллерия и пехота. Прага настоятельно нуждается в помощи. Пошлите самолёты, танки и оружие. Помогите, помогите, быстро помогите!»

Услышав этот зов, Иван Степанович немедленно связался по радиостанции с командующими 3-й и 4-й гвардейскими танковыми армиями Рыбалко и Лелюшенко и потребовал резко усилить темп продвижения через горы к Праге. И темп этот, и без того сверхпредельный, был усилен.

Советские танкисты мчались к Праге на всех парах. Они двигались без привалов и отдыха, решительно уничтожая на своём пути фашистские гарнизоны и многочисленные заставы, продолжающие сопротивляться. Это были в основном отборные соединения, состоящие главным образом из частей СС, воздушно-десантных дивизий, а также различные военные училища, курсы и спецкоманды, припасённые для решающего сражения. И эту мощную группировку армий «Центр» предстояло в короткий срок разгромить в основном силами 1-го Украинского фронта при содействии частей 2-го и 4-го Украинских фронтов. Дело осложнялось тем, что вся эта армада перестала оказывать сопротивление англо-американским союзникам и потому все усилия направила на борьбу с Красной Армией. Больше того, правящая верхушка третьего рейха пыталась путём сепаратной сделки с США и Великобританией выиграть время, задержать продвижение советских войск на запад и открыть союзным войскам свободный проход на восток для захвата как можно большей территории самой Германии, Чехословакии и Австрии. В руки Конева попал секретный приказ преемника Гитлера адмирала Деница, в котором прямо говорилось:

«…Борьба против западных держав потеряла смысл. На востоке, однако, борьба продолжается…»

Конев позвонил в Москву и узнал, что утром 7 мая в районе Дечина, в Реймсе, где находилась ставка Эйзенхауэра, в присутствии представителей США, Англии и СССР уполномоченный нового правительства Германии гросс-адмирала Деница — генерал Йодль подписал предварительный протокол о военной капитуляции Германии на западе и востоке. Однако ни фашистский наместник в Чехословакии К. Франк, ни Шернер этому решению не подчинились. Они продолжали не только подавлять восстание в Праге, но и удерживать за собой как можно большую территорию, надеясь на приход американцев. Шернер в приказе по группе армий «Центр» писал: «Неприятельская пропаганда распространяет ложные слухи о капитуляции Германии. Предупреждаю войска, что война против Советского Союза будет продолжаться…»

За несколько часов до этого Дениц, отправлявший Йодля в Реймс, сам отдал приказ всем германским вооружённым силам: «Задача состоит в том, чтобы отвести на запад возможно большее число войск, действующих на Восточном фронте, пробиваясь при этом, в случае необходимости, с боем через расположение советских войск. Немедленно прекратить какие бы то ни было боевые действия против англо-американских войск и приказать войскам сдаваться им в плен…»

А Шернер даже пошёл дальше Деница, издав свой приказ, в котором требовал сдаваться в плен лишь американским войскам, одновременно усилив борьбу против Красной Армии.

Борьба не только продолжалась, но и принимала более напряжённый, острый характер, так как на территориях Чехословакии и Австрии в то время находилось шестьдесят пять боеспособных дивизий и шестнадцать отдельных частей, в которых насчитывалось около десяти тысяч орудий и миномётов, около двух тысяч танков и штурмовых орудий, тысяча самолётов и другого вооружения. О серьёзных намерениях фельдмаршала Шернера удержать в своих руках Чехословакию и Австрию говорил и его категорический приказ — 7 мая пробиться к городу Бреслау, где уже много недель подряд сражалась осаждённая группа войск под командованием генерала Никгофа. К тому же нашими войсками не был ещё взят крупнейший узел дорог — Дрезден. В такой сложнейшей ситуации маршал Конев предпринимал невероятные усилия, чтобы выручить жителей Праги из страшной беды, грозившей им полным уничтожением и разрушением столицы. А тут ещё погода разразилась проливными дождями, сильно затруднив действия наших войск. В ночь с 6 на 7 мая на главном направлении они продвинулись только на десять-пятнадцать километров. Лишь в полосе двух общевойсковых армий (Пухова и Гордова) отдельные дивизии прорвались вперёд более чем на двадцать километров. Да и танкисты пока что действовали в боевых порядках общевойсковых армий и не смогли выйти на оперативный простор. В обычных условиях — это приемлемые темпы, и можно было бы, размышлял командующий фронтом, вполне удовлетвориться этим. Но, учитывая обстановку, сложившуюся в Праге, когда дорог каждый час, маршал потребовал от всех командующих армиями, командиров корпусов и дивизий более высоких темпов наступления: от стрелковых подразделений — тридцати-сорока пяти километров за сутки, от танковых — пятидесяти-шестидесяти.

«Приказываю наступать днём и ночью, не считаясь ни с усталостью, ни с какими другими помехами», — распорядился он и сам, показывая пример, несмотря на проливной дождь, выехал в части армии генерала Гордова. Его «Виллис» с трудом продвигался вперёд: всё поле было перепахано колёсами и гусеницами, что очень затрудняло путь.

…К концу 7 мая с тяжёлыми боями войска основной ударной группировки фронта, двигаясь по западному берегу Эльбы, вышли к северным склонам главного хребта Рудных гор. Темпы продвижения в этот день в среднем достигли сорока пяти километров. При этом Конев требовал от штабов всех рангов повышенной чёткости в работе. Непрерывно поступавшие из войск донесения облегчали руководство войсками в специфических лесных и горных условиях. Особенно строго следил Иван Степанович за действиями общевойсковой армии генерала Пухова и танковой армии генерала Лелюшенко, которые составляли правый заходящий фланг всей ударной группировки. Своим стремительным наступлением они захлёстывали противника, не давали ему возможности зацепиться, занять оборону, «сесть на старый пояс» долговременных укреплений по чехословацкой границе, оседлать горные перевалы.

Вскоре дождь перестал, небо очистилось от туч, и снова возобновила активные действия наша авиация.

В тот же день перешли в наступление войска 2-го Украинского фронта под командованием маршала Р. Я. Малиновского, двигаясь первоукраинцам навстречу, охватывая группировку Шернера с юго-востока. Одновременно усилили боевые действия и войска 4-го Украинского фронта (командующий генерал армии А. И. Ерёменко), продвигаясь к Праге с востока. Вся чехословацкая группировка войск противника почувствовала реальную угрозу окружения. Однако и в этих условиях её «непобедимый», высокомерный командующий фельдмаршал Шернер был уверен, что благополучно выскользнет из грозящего котла, и потому отдал категорический приказ: «Усилить сопротивление Красной Армии…» Он даже не ответил на обращение советского командования с требованием безоговорочной сдачи. К тому же, как потом рассказывали пленные, несмотря на то что солдаты и офицеры знали о капитуляции, объявленной германским правительством, из Берлина в штаб группы армий «Центр» прибыл представитель генштаба и устно разъяснил суть приказа о капитуляции так: «Надо как можно дольше продолжать борьбу против советских войск, ибо только при этом условии многочисленные части немецкой армии смогут выиграть время для того, чтобы пробиться на запад…»

Вот почему маршал Конев делал всё, чтобы быстрее выйти в район Праги и тем самым отрезать пути отхода группы Шернера, помешать ему сдаться англо-американским войскам, против которых он не сделал ни одного выстрела. Перспектива у фельдмаршала была заманчивая: преподнести, можно сказать, на блюдечке своим новым друзьям целую группу армий «Центр» с полным вооружением и богатой военной техникой. Но…

Конев 8 мая получил от командарма 4-й танковой генерала Лелюшенко на первый взгляд обычное боевое донесение о том, что между городами Яромержем и Жатецем (северо-западнее Праги) танкистами разгромлена большая штабная колонна немцев, двигавшаяся в направлении Карловых Вар, где поблизости находились американцы. Оказалось, что это и был штаб группы армий «Центр».

Метаморфоза произошла мгновенная и полная: ещё вчера самоуверенный главнокомандующий сухопутными войсками третьего рейха Шернер разыгрывал из себя человека сильного, самостоятельного, пытавшегося даже не выполнять распоряжения главы правительства Деница, ныне, разбитый в пух и прах советскими танкистами, чудом избежавший плена, переодетый в штатское платье, спрятался в горах, стыдливо лепеча перед тем же Деницем: «С этого времени я потерял управление отходящими войсками. Танковый прорыв был совершенно неожиданным, так как вечером 7 мая фронт ещё существовал…»

Тем временем войска ударной группировки под руководством Конева продолжали громить врага в Рудных горах, отвоёвывая один перевал за другим. Советских воинов вдохновляла прилетевшая по радио долгожданная весть о полном поражении Германии. В предместье Берлина — Карлсхорсте — подписан акт о безоговорочной капитуляции, продиктованный военными представителями союзного командования. Этому акту не подчинился лишь тот же «храбрый» Шернер.

В приказе Верховного Главнокомандующего 8 мая была объявлена благодарность войскам 1-го Украинского фронта, Маршалу Советского Союза Коневу, под руководством которого в результате двухдневных боев было сломлено сопротивление противника и взят город Дрезден — важный узел дорог и мощный опорный пункт обороны немцев в Саксонии.

* * *

Когда наши войска вошли в Дрезден, то увидели его варварски разрушенным. Весь центр превращён в груды развалин. Из шести мостов через реку Эльбу остался один, названный «Голубым чудом»: все остальные уничтожены. Из бесед с местными жителями советские воины узнали, что в ночь с 13 на 14 февраля дрезденцы пережили настоящий кромешный ад: на город непрерывным потоком в течение нескольких часов сыпались бомбы, уничтожая всё живое. Нападение это без всякой военной необходимости началось с налёта 150 английских бомбардировщиков. За ними шла вторая волна в 500 машин, а утром 14 февраля город добивали 450 американских «летающих крепостей». При этом удары наносились не по окраинам, где находились военные объекты и важные коммуникации, а по густонаселённому центру.

Изучая данные, связанные с этой варварской акцией, Иван Степанович Конев пришёл к тягостному выводу о том, что наши союзники по антигитлеровской коалиции, стремясь показать своё рвение в последние месяцы войны, совершали подобные налёты, как они считали сами, «для подрыва морального духа населения». При этом они не опасались противодействия со стороны гитлеровского командования, занятого в это время отражением очередного наступления советских войск.

… Отдав приказ о начале боев непосредственно за Дрезден, маршал тут же распорядился подготовить для него НП как можно ближе к городу. Ему, как всегда, хотелось все проблемы, связанные с темпами продвижения войск, решать без малейшего промедления — на месте. Зная о варварской бомбёжке союзников, Иван Степанович беспокоился о судьбе знаменитой Дрезденской картинной галереи. По его приказу при штабе фронта была создана специальная группа, которая при входе в город должна сразу же заняться выяснением этой проблемы и решением срочных вопросов, связанных с максимальным сохранением всех картин галереи. В эту группу от политуправления фронта входил инструктор отдела пропаганды майор Востоков Евгений Иванович: он ещё до войны учился в студии при ленинградской Академии художеств, то есть был профессиональным художником и опытным музейным работником.

Когда советские войска овладели городом, Конев уже находился на своём новом КП на северо-западной окраине города и вскоре появился на центральных улицах. Собственно, центра как такового не существовало: он был завален разрушенными союзной авиацией зданиями. А ведь до февраля город, особенно центр, представлял историко-архитектурный памятник…

Опасения командующего фронтом оправдались: здание, в котором находилась Дрезденская галерея, было полностью разрушено. Иван Степанович убедился в этом. На одной из уцелевших колонн он увидел надпись «Мин нет» и роспись сапёра Ханутина. Из бесед с немцами Конев понял, что часть особо ценных картин ещё до бомбёжек администрация галереи эвакуировала, но куда — никто сказать не мог: делалось это ночью в глубокой тайне. Для поисков картин, галереи были подключены 164-й инженерно-сапёрный батальон 5-й гвардейской армии и трофейная команда. Конев всем говорил:

— Ищите днём и ночью. Привлекайте местных жителей, могущих навести вас на верный след, и обо всём докладывайте лично мне.

«Найти и спасти!..» — задача почётная, но, как говорят математики, со многими неизвестными. С чего начинать, в каком направлении двигаться? Ясно одно — командующий прав: без помощи немецких граждан, тех, кто работал в галерее, кто живёт рядом, не обойтись. И такие люди нашлись. Они пришли к советскому командующему сами, добровольно. Прежде всего заявили о себе художник Шмидт и служитель галереи Гёзе. Они помогли обнаружить сначала редчайшие скульптуры в полуразрушенном, обгоревшем здании немецкой Академии художеств, что над Эльбой. Рядом с находкой стояли ящики со смертельной начинкой — взрывчаткой, снабжённые капсулами-детонаторами. Приказ фашистского командования был краток: «В случае подхода советских солдат — взорвать!» Но советские воины появились так внезапно, что дежуривший у пульта гитлеровец не успел не только руку протянуть, но даже произнести распространённое в те дни среди немцев слово — «капут!». Тут как тут появились и сапёры: быстро обезвредили смертоносные заряды.

Вскоре была обнаружена и расшифрована карта, на которой обозначался маршрут движения картин из Дрезденской галереи. Раньше всех об этом успел доложить маршалу Коневу один из участников трофейной команды. Он сообщил, что основная часть картин была переправлена в тайники, которые располагались между населёнными пунктами Гросс-Кота и крепостью Кенигштейн в старой известковой шахте Покау-Ленгефелъд.

Иван Степанович тут же сел в машину и поехал к месту находки, чтобы убедиться лично в результатах поиска. Конечно, перед поездкой командующего сапёры успели проверить все подъездные пути, сняли имеющиеся мины и ликвидировали другие препятствия, поставленные эссесовцами. Тщательно прощупали они миноискателями и сам вход в шахту, все двери, которые вели в разные ответвления и отсеки. Были обезврежены найденные внутри штольни боеприпасы-ловушки и противопехотные мины.

Так за несколько дней напряжённой работы было спасено всё, что можно было спасти. Сапёры Черныш, Егорычев, Панченко, Бурцев, Кузнецов, Аракелов и Захаров были потом отмечены правительственными наградами, другие получили различные поощрения от командующего фронтом.

И вот маршал Конев — внутри мрачной, потайной шахты. Его взору предстало зрелище невероятное. Вернувшись, он подробно рассказывал членам Военного совета:

— Уходившая в глубь каменоломен железнодорожная ветка выглядела так, будто здесь всё давно заброшено. У входе в штольню, наполовину прикрывая его, стояли два ломаных вагона. Кругом — запустение, словно стоишь на худом, давно покинутом деревенском дворе. Всё заросло травой, крапивой. Никому и в голову не могло прийти, что здесь спрятано что-то ценное, а тем более знаменитые полотна. Скажу как военный человек: маскировка была на высоте. Буквально никаких признаков, которые вызывали бы хоть малейшее подозрение. А там, внутри, за всем этим камуфляжем, за всем этим видимым запустением оказалась одна дверь, вторая, потом обнаружился электрический свет и даже специальные установки, предназначенные для поддержания определённой температуры…

Сама штольня представляла собой нечто вроде большой пещеры. Наверно, те, кто прятал здесь картины, предполагали, что в этой каменной выемке будет сухо. Но, увы, местами здесь сочились по трещинам грунтовые воды, температура колебалась, а регулирующие установки к тому времени, когда были разысканы картины, уже не работали.

Картины (а их в этой пещере оказалось около семисот) были размещены довольно беспорядочно. Некоторые обёрнуты пергаментной бумагой, другие упакованы в ящики, иные же просто-напросто прислонены к стенам. Конев прошёл всю эту пещеру и впервые увидел многие из тех шедевров живописи, которые можно было видеть лишь в залах Дрезденской галереи. Там была и «Сикстинская мадонна». Несколько минут стоял он перед ней, всё ещё не до конца веря собственным глазам…

Беспокоили сырость, грунтовые воды. Ещё больше встревожился Конев, когда узнал, что наши сапёры обнаружили в штольне мины. Правда, они были уже обезврежены, но, кроме этих, могли оказаться и другие. Маршал приказал немедленно произвести дополнительную проверку и вызвал батальон для охраны сокровищ. Иван Степанович там же, в штольне, распорядился найти другое место, и все картины были переправлены в сухое и надёжное помещение. Таковым оказалась одна из летних резиденций саксонских королей, располагавшаяся на зелёной окраине Дрездена.

Вызванные из Москвы специалисты во главе с Натальей Соколовой каждую картину внимательно осматривали и просушивали, делали всё необходимое для их спасения и возвращения к жизни.

С того момента Иван Степанович, несмотря на архигорячее время наступления войск фронта на Прагу, требовал регулярно доносить ему о ходе работ, связанных с сохранностью картин. К великому сожалению, как позже выяснилось, около двухсот живописных полотен сгорели в ночь с 12 на 14 февраля в результате англо-американских бомбёжек.

17

На рассвете 9 мая танкисты 3-й и 4-й гвардейских танковых армий, совершив восьмидесятикилометровый марш-бросок в условиях болотисто-лесистой местности, преодолев труднодоступные Рудные горы, с севера ворвались в Прагу. На улицах и площадях шли неравные бои горожан с немецкими оккупантами. От артиллерийских обстрелов гитлеровцев огнём пылали дома, горела знаменитая пражская Ратуша на Староместской площади. Тревожными сигналами бедствия висели в различных кварталах Праги чёрные шлейфы дыма. На Вацлавской площади и мосту через Влтаву велась стрельба.

Сам факт появления советских войск в Праге (об этом сразу же было сообщено по городской радиостанции) решил судьбу столицы Чехословакии: она была спасена от разрушения.

С каждым часом с разных направлений в город вступали всё новые и новые части Красной Армии: гвардейцы 10-го танкового уральского добровольческого корпуса, полки 3-й гвардейской и 13-й общевойсковой армий 1-го Украинского фронта, а также подвижные части 2-го и 4-го Украинских фронтов. Конечно, при таком массовом движении танковых и мотострелковых подразделении в сторону Праги одновременно с нескольких направлений трудно было выделить экипаж, который первым, из первых пересёк границу города. Но, несмотря на это, с самого начала считалось (и этого никто не оспаривал), что первым ворвался в черту города танковый экипаж под командованием гвардии лейтенанта М. Г. Гончаренко. К великому сожалению, отважный офицер был смертельно ранен в неравном бою.

Вместе с советскими воинами в освобождении своей столицы участвовали солдаты и офицеры сформированного в СССР 1-го чехословацкого армейского корпуса под командованием генерала Людвика Свободы. В родном городе его знали и помнили ещё с 1943 года, когда чехословацкий батальон принял боевое крещение у харьковского села Соколове Потом он был развернут в бригаду и в начале ноября того же года участвовал в боях за Киев. В Карпатах бригада стала первым чехословацким корпусом. Пражане с гордостью встретили свою родную, прошедшую немалый боевой путь воинскую часть, считая её ядром новой Национальной Чехословацкой армии.

К 10 часам утра 9 мая советские воины с помощью населения полностью очистили город от немецко-фашистских захватчиков. День этот для пражан, как и для всех советских воинов, находящихся вдали от родной земли, явился двойным праздником. По советскому радио они услышали позывные Москвы, и Левитан зачитал один за другим сразу два приказа Верховного Главнокомандующего: первый об освобождении столицы Чехословакии, города Праги, и второй о победе над фашистской Германией. В нём говорилось, что 8 мая 1945 года в Берлине представителями германского верховного командования подписан акт о безоговорочной капитуляции германских вооружённых сил. Дальше шли слова, которые порадовали весь мир: «Великая Отечественная война, которую вёл советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершена, Германия полностью разгромлена».

В ознаменование полной победы над Германией 9 мая Москва от имени Родины салютовала доблестным воинам Красной Армии, кораблям и частям Военно-Морского Флота, одержавшим эту блестящую победу, тридцатью артиллерийскими залпами из тысячи орудий.

Всенародное ликование, величайшая Победа!

Но не везде к этому сроку немецкие дивизии прекратили вооружённое сопротивление. Войска 1, 2 и 4-го Украинских фронтов, ввиду отказа группы армий «Центр» капитулировать, атаковали их и вели бои на территории Чехословакии вплоть до 11 мая включительно. Вне окружения оказались лишь немногие немецкие части, которым удалось уйти на запад к союзникам. На линии Карлсбад — Пильзень — Клатовы — Чёске-Будеёвице некоторые подразделения 1-го Украинского фронта вошли в соприкосновение с американскими воинскими подразделениями.

Советские полки 12 и 13 мая продолжали очищать территорию Чехословакии и Австрии от разрозненных отрядов немецко-фашистских войск из групп армий «Центр» и «Австрия». Одновременно было завершено полное очищение территории Советской Прибалтики от гитлеровцев в результате капитуляции группировки противника в «Курляндском мешке».

Но вернёмся в Прагу, к делам и заботам командующего 1-м Украинским фронтом маршала Конева.

Ликование, с которым жители Праги встречали своих освободителей, трудно описать словами. Всюду громко раздавались радостные возгласы: «Наздар!.. Ура!.. Браво!.. Виват!..» Слышались здравицы в честь великого Советского Союза и его армии-победительницы: «Да здравствует советский народ!», «Слава Красной Армии!», «Да здравствует дружба советских и чехословацких народов!». Из окон домов люди неустанно махали красными флажками и звонко аплодировали. На улицах, где останавливался хоть один советский танк, собирались толпы любопытствующих горожан. Каждому хотелось увидеть живого советского красноармейца, офицера, а ещё лучше — генерала. Даже инвалиды на колясках выбирались на улицы. На центральных площадях слышались песни и музыка, исполнялись национальные пляски: кругом бурлило веселье, молодёжь танцевала под русскую гармошку. На многих общественных зданиях были вывешены советские и чехословацкие государственные флаги и лозунги на русском и чешском языках. На стихийных митингах пражане выражали твёрдую уверенность, что жизнь их теперь будет свободной и счастливой.

Такое было впечатление, что все жители Праги вышли на улицы и площади города, забрасывая советских танкистов цветами. А им, находившимся внутри боевых машин и сидевшим на броне автоматчикам, осуществившим небывалый доселе боевой рывок и отмерившим последние, самые тяжёлые километры величайшей войны, было не до торжеств: от нечеловеческой усталости они валились с ног. Были даже случаи, когда десантники, несмотря на шум и грохот музыки, засыпали на броне или на подножках грузовых автомашин и соседи их удерживали от падения на асфальт. В таких случаях приходилось выискивать тихие, укромные переулки и на некоторое время давать людям отдых. Заснув, некоторые спали почти сутки. И какое это было счастье проснуться и осознать, что мир — это уже не сон, а ими завоёванная в боях реальность. Ещё бы: все невзгоды и опасности войны — позади. «Главное — ты остался жив! Да, да — жив, жив!»

…Боевое донесение о том, что передовые части 3-й и 4-й гвардейских танковых армий ворвались в Прагу, Конев получил от генералов Рыбалко и Лелюшенко сразу же на рассвете. Но тут что-то случилось на проводной линии, и связь со штабами армий, освобождающих Прагу, прервалась. Удалось соединиться лишь с начальником штаба 13-й общевойсковой армии генералом Маландиным, но он сам никак не мог связаться со своими передовыми частями, находящимися в Праге. Выяснять причины открытым текстом по радио Конев не хотел: во-первых, слишком большое расстояние, а во-вторых, серьёзной помехой являлись высокие горы. Он надеялся: вот-вот проводная связь восстановится. А её всё не было и не было…

— Как выяснилось потом, — вспоминал Иван Степанович, — причиной тому было ликование пражан. На улицах шли сплошные демонстрации. При появлении советского офицера его немедленно брали в дружеский полон, начинали обнимать, целовать, качать. Один за другим попали в окружение все мои офицеры связи. Всюду — поцелуи, угощения, цветы…

В этих дружеских объятиях один за другим оказались и старшие начальники — командармы Лелюшенко, Рыбалко и Гордов. Никому из них не удавалось выбраться из Праги на свои командные пункты, к своим узлам связи и подробно доложить обстановку командующему фронтом.

Словом, день освобождения Праги был для Конева очень беспокойным. «Пропадали офицеры связи, пропадали командиры бригад и корпусов — все пропадали! Вот что значит народное ликование!» — не раз с гордостью повторял Конев.

* * *

Второй день город продолжал праздновать полное освобождение от фашистской тирании, и это всеобщее ликование, эти цветы, флаги и море красных знамён делали Прагу особенно нарядной и красивой, несмотря на то что кое-где ещё были видны следы недавних сражений с фашистскими войсками. Но в целом Прага была спасена от разрушений, и Конев в душе гордился, так как приложил к этому немало усилий и полководческого таланта.

Неожиданное появление на ещё не остывших от боев улицах командующего 1-м Украинским фронтом вызвало большой восторг и необычайное удивление у пражан: перед ними был сам Конев. Знаменитый советский маршал, с именем которого они прежде всего связывали своё избавление от фашизма.

Трудно верилось, но это был он: без кавалькады сопровождающих машин, без спецохраны, положенной человеку его ранга, без помпы и воинских условностей. На открытой машине, осыпаемый цветами, он свободно продвигался через толпу ликующих жителей. Таким его запечатлели фотографы и кинорепортёры, таким он и останется в истории не только Великой Отечественной, но и всей Второй мировой войны.

С трудом вырвавшись из толпы возбуждённых от радости пражан, Конев тут же заехал в штаб 3-й гвардейской танковой армии и срочно позвонил по ВЧ Верховному Главнокомандующему. Разговор был кратким, но благожелательным, даже радостным, потому что происходил он на второй день после добытого с таким трудом мира:

— Поздравляю вас, товарищ Сталин, с нашей победой, — по-военному доложил Иван Степанович.

— И вас поздравляю, товарищ Конев. Хорошая победа. Очень хорошая победа! — в ответ послышался глуховатый, но бодрый голос Сталина. — Как с Прагой?

— Прага спасена, товарищ Сталин. Народ ликует…

— Ну вот и прекрасно! Мы выполнили свой братский долг. Это — главное. Передайте мои дружеские чувства чехословацкому народу и благодарность всему личному составу фронта.

— Обязательно передам и чехословакам и нашим.

…И вот Конев поднялся на трибуну. Дважды пытался говорить, но его слова тонули в многотысячных выкриках: «Наздар! Ура! Наздар! Ура! Наздар Руда Армада!»

Наконец площадь стала успокаиваться, и Конев начал речь.

Воцарилась тишина. Вацлавская площадь буквально замерла: люди слушали внимательно, боясь пропустить хотя бы одно слово.

— Граждане города Праги! От имени войск Красной Армии, освободившей дружественную нам Чехословацкую Республику, приветствую вас и поздравляю с Победой, одержанной Красной Армией и армиями союзников — американцами и англичанами — над фашистской Германией.

Дружба народов Чехословакии и Советского Союза, скреплённая кровью их армий на полях ожесточённых сражений против фашистско-немецких армий, мы надеемся, будет прочной и даст дальнейшие плоды в послевоенном обеспечении мира и безопасности в Европе.

Советские люди и Верховный Главнокомандующий товарищ Сталин желают вам счастья и трудовых успехов в мирном добрососедском развитии.

Да здравствует чехословацкий народ!

Да здравствует прочная дружба между Чехословакией и Советским Союзом!

И снова площадь взрывается бурными рукоплесканиями.

Ивану Степановичу 6 июня было присвоено звание Почётного гражданина Чехословакии. В честь этого события на стене древней Ратуши была прикреплена памятная бронзовая доска и состоялся массовый митинг. Затем для журналистов, главным образом западных, была организована своего рода пресс-конференция. Маршалу Коневу задали много вопросов:

— Господин маршал, правда ли, что вы были кадровым офицером старой русской армии?

— Вы участвовали в знаменитом прорыве генерала Брусилова? В каком звании? Чем вы тогда командовали?

— В каком царском военном училище вы получили специальное образование?

— Кем был ваш отец? Как велики были его поместья? И наконец:

— Чем вы, господин маршал, объясните столь убедительные успехи ваших войск, особенно в последний год войны?

Иван Степанович терпеливо выслушал всех, потом поднял руку, улыбнулся и со свойственным ему спокойствием сказал:

— Позвольте, господа, ответить на все ваши вопросы сразу. Боюсь, что вас разочарую. Я сын бедного крестьянина и принадлежу к тому поколению русских людей, которое встретило Октябрьскую революцию в молодости и навсегда связало с ней судьбу. Военное образование у меня наше, советское, а следовательно, неплохое. Успехи фронтов, которыми мне посчастливилось командовать, неотделимы от общих успехов Красной Армии. А эти успехи я объясняю, в свою очередь, тем, что мы, советские люди, пройдя через нечеловеческие испытания и трудности, познали ни с чем не сравнимое счастье беззаветно служить Родине. Мы, советские труженики в солдатских шинелях, всеми своими помыслами связаны с народом, живём его жизнью, боремся за его идеи…

Тут Иван Степанович остановился, немного помолчал, давая возможность журналистам записать его слова, и в заключение сказал:

— В этом наша сила. Была, есть и будет!

18

После разгрома немецкой группы армий «Центр» и полного освобождения Чехословакии от немецко-фашистских оккупантов войска 1-го Украинского фронта (за небольшим исключением) оставались там, где их застал конец войны. Отдельные, наиболее боеспособные дивизии и корпуса срочно погружались в железнодорожные эшелоны и отправлялись на Восток, но никто не знал, куда и для чего. Лишь некоторые генералы, близкие к высшему командованию, втайне поговаривали, что готовятся боевые действия против Японии. Остальные воинские соединения приводили себя и технику в порядок, подсчитывали потери. Командиры разных рангов готовили донесения-отчёты для вышестоящих инстанций, а рядовой и сержантский состав завалил полевые почты «солдатскими треугольниками», в которых сообщали родным, что, слава Богу, кончились бои-походы и они собираются демобилизовываться, то есть разъезжаться по домам. Словом, жди меня, и я вернусь…

Больше других, разумеется, знал о будущем войск фронта его командующий маршал Конев. Ещё в начале июня из Москвы ему сообщили, что предстоит передислокация войск 3-го Украинского фронта из Австрии в Болгарию и Румынию. Их место должны занять войска 1-го Украинского фронта, образующие Центральную группу войск (ЦГВ). Её главнокомандующим назначается маршал Конев. Одновременно он становится Верховным комиссаром Австрии. Сообщая об этих планах, Сталин, как всегда, с лёгкой иронией спрашивал: «Не будет ли со стороны товарища Конева возражений?» Разумеется, возражений не последовало.

Как только состоялось это решение, Иван Степанович тут же отправился в Австрию, что называется, на рекогносцировку местности. В своей деятельности он как Верховный комиссар Австрии обязан был учитывать многие обстоятельства. Главные из них состояли в том, что в годы Второй мировой войны Австрия находилась в тесном союзе фашистских государств и её войска вместе с немецкими воевали против Красной Армии. Даже в 1945 году, когда исход четырёхлетней борьбы был ясен не только для немцев, но и их союзников, Австрия продолжала поддерживать Гитлера. Иван Степанович знал и то, что фашистские заправилы всячески запугивали австрийский народ, распространяя лживые слухи, будто Красная Армия намерена уничтожить австрийцев — членов национал-социалистской партии. Они пытались насильно эвакуировать население в Германию и превратить Вену в такой же узел сопротивления, каким был Будапешт. Но на жителей Вены большое впечатление произвело воззвание командующего 3-м Украинским фронтом маршала Толбухина от 6 апреля, в котором говорилось: «Жители города Вены!.. Час освобождения столицы Австрии Вены от немецкого господства настал, но отступающие немецкие войска хотят превратить и Вену в поле боя, как это они сделали в Будапеште. Это грозит Вене и её жителям такими же разрушениями и ужасами войны, которые были причинены немцами Будапешту и его населению».

Далее в воззвании подчёркивалось, что Красная Армия стремится сохранить Вену, её исторические памятники, австрийцы должны не покидать город, а всячески мешать немецким войскам минировать его. Но, разумеется, всё зависело от быстроты действий советских войск, стремительно штурмовавших Вену с востока и юга. Одновременно с запада её обошли войска 9-й гвардейской и 6-й гвардейской танковых армий. Сломив сопротивление врага, они вышли к Дунаю. Путь отступления фашистам на запад был отрезан. 9 апреля 1945 года правительство СССР выступило с заявлением об Австрии. «Советское правительство, — указывалось в нём, — не преследует цели приобретения какой-либо части австрийской территории или изменения социального строя Австрии. Советское правительство стоит на точке зрения Московской декларации союзников о независимости Австрии. Оно будет проводить в жизнь эту декларацию. Оно будет содействовать ликвидации режима немецко-фашистских оккупантов и восстановлению в Австрии демократических порядков и учреждений. Верховным Главнокомандованием Красной Армии дан приказ советским войскам оказать своё содействие в этом деле австрийскому населению».

Это заявление имело очень большое значение для быстрого завершения борьбы на территории Австрии. 13 апреля Вена была полностью очищена от противника. В ознаменование этой победы соединениям и частям, отличившимся в боях за столицу Австрии, было присвоено наименование Венских. Президиум Верховного Совета СССР учредил медаль «За взятие Вены», которую получили более двухсот шестидесяти восьми тысяч советских воинов.

С гордостью думая о советских войсках, освободивших от гитлеровского господства не только Вену, но и сотни других городов Европы, Конев, совершая поездки по восточной части Австрии, уже как главком ЦГВ, практически на месте должен был решить целый ряд вопросов: где, сколько и какие конкретно воинские соединения можно разместить для организации нормального учебного процесса и поддержания порядка в тех городах и сельских районах, где будут находиться вверенные ему войска. Но перед тем как пуститься в это нелёгкое, но интересное путешествие, пришлось основательно порыться в разных энциклопедиях и старинных книгах, чтобы восстановить в памяти богатую историю Австрии.

Вскоре Конев и Толбухин, как и другие командующие фронтами, во главе своих сводных полков отправились в Москву для участия в Параде Победы, который состоялся 24 июня 1945 года.

Это был особый, небывалый доселе военный парад. Даже старые бойцы, прошедшие через огонь Первой империалистической, Гражданской и особенно Великой Отечественной войн, каковым считал себя и Иван Степанович, были потрясены этой грандиозной демонстрацией силы и величия Советских Вооружённых Сил, одержавших историческую победу над фашизмом.

Своё пребывание в Москве в связи с парадом Иван Степанович использовал с максимальной пользой. Он не раз побывал в Генштабе и согласовал все важнейшие вопросы, связанные с деятельностью созданной в Австрии Центральной группы войск, утвердил основные штатные расписания и некоторые другие финансово-экономические документы.

В Москве Конев с Толбухиным обсудили и уточнили все наиболее важные и принципиальные проблемы, связанные со сменой войск в Австрии, особенно в её столице. Там же узнали они, что советское правительство согласилось предоставить союзным державам оккупационные зоны в Вене по примеру Берлина, хотя ни одна из союзных стран не принимала ни малейшего участия в тяжелейших, кровопролитных боях, которые вели советские войска за эти города. Пришлось и по этой очень непростой проблеме о многом договариваться с Толбухиным. Перед отъездом из Москвы Иван Степанович попросил Фёдора Ивановича:

— Пока ещё не все войска Третьего Украинского фронта ушли из Австрии, а венский гарнизон целиком находится в вашем распоряжении, прошу вас дать необходимые указания коменданту, чтобы он начал подготовку к передаче важнейших объектов.

Маршал Толбухин любезно согласился, тем более что комендант генерал-лейтенант Благодатов подчинялся ему.

Вернувшись в самом начале июля из Москвы, Толбухин сразу же вызвал Благодатова и в своей манере начал разговор издалека. Сначала поведал о московских новостях, потом рассказал два-три столичных анекдота. Благодатов, зная характер своего командующего, понял, что вслед за этим шутливым вступлением последует какое-то неприятное сообщение. И он не ошибся.

— Тебе не скучно одному в Вене? — вдруг спросил Толбухин.

Благодатов подумал, что маршал хочет сообщить о приезде в Вену его жены, но об этом он сказал бы иначе.

— Союзники в Вену приходят, — сказал Толбухин ещё более серьёзно и даже сурово, не дожидаясь ответа коменданта.

— Как приходят?

— Обычно: пешком, на машинах, танках, самолётах… Боятся, как бы Вена не стала коммунистической.

Генерал всего ожидал, но только не этого.

— Какое же они имеют на это право?! — сразу вырвалось у Благодатова. — Они же Не принимали никакого участия в боях за город, не потеряли ни одного солдата, не пролили тут ни одной капли крови. А мы…

— Согласен, — прервал его маршал. — Более того: усиленно бомбили город в те самые дни, когда твоя армия была уже на подступах… Значит, уже тогда знали, что до Вены им не дотянуться — руки коротки, и потому решили уничтожить всё ценное, уникальное, чтобы не досталось ни нам, ни венцам. Особенно усиленно, вы это видели своими глазами, разрушали восточную часть города: западную же сохраняли для себя, заранее зная, что будут претендовать на раздел добычи и что советское правительство удовлетворит их претензии.

— Как же это получается, товарищ маршал? — горячился Благодатов. — Наши солдаты умирали в боях за город, а они на готовенькое. Где же их совесть?

— О чём вы говорите?! — Толбухин хотел было развить эту мысль, но вдруг на мгновение задумался, решил не дискутировать и перевёл разговор на официальные рельсы: — Это дело большой политики, Алексей Васильевич, а мы, военные, обязаны выполнять решение правительства. Вот оно, это решение, возьми и изучи хорошенько: тебе же, главному коменданту, в основном придётся его выполнять. К тому же будь готов отчитаться по любому вопросу перед старшим начальником или высокопоставленным лицом…

Благодатов тяжело вздохнул. Обычно спокойный и рассудительный, он дрожащими руками взял отпечатанный на мелованной бумаге документ, датированный 9 июля 1945 года, и стал его читать. В глазах стоял туман, но он уловил главное: Вена уже поделена на четыре зоны и её нормальная жизнь, с таким трудом налаженная им, будет нарушена.

19

…Уже прошло немало дней со дня долгожданной победы, а разговоры на эту тему не умолкали. Слишком долго ждали люди этого события, чтобы так быстро забыть о нём. Об этом говорили все и всюду, особенно здесь, в госпитале, среди раненых. Каждый мерил победу к своей судьбе, к своим планам на будущее, но прежде всего мечтал как можно скорее вылечиться и уехать в родные края, домой, к семье, к любимой…

Анатолий Поляков и Майя Малинкина были безмерно рады тому, что наконец-то умолкли орудия, не слышно душераздирающего воя бомб, мин и снарядов, перестала литься человеческая кровь. Но вместе с тем они испытывали двойственное чувство — одновременно счастливое и печальное. Счастливое потому, что наконец-то завоёвана возможность полностью посвятить себя любимому мирному делу, заняться созиданием, а не разрушением. А печальное оттого, что слишком дорогой ценой досталась нашему народу победа над сильным, коварным и жестоким врагом. Миллионы семей лишились кормильцев — отцов, мужей, братьев…

…Майя продолжала работать в госпитале медсестрой до полного выздоровления Анатолия. Вскоре был объявлен приказ о демобилизации, и они решили вернуться в родные края.

…Железнодорожный эшелон с первой партией демобилизованных отправился из Вены — столицы Австрии, на территории которой дислоцировались войска бывшего 1-го Украинского фронта. Сюда из разных мест съезжались герои недавних боев, чтобы отправиться на родину. Приехали и Майя с Анатолием Поляковым. Дни стояли безоблачные, жаркие, но, несмотря на это, они без устали ходили по красивым площадям, паркам и скверам австрийской столицы.

Время промчалось быстро. В положенный час все были на вокзале. Вагоны разукрашены зелёными ветками, живыми цветами и написанными на красных полотнищах лозунгами: «Да здравствует Красная Армия — освободительница!», «Здравствуй, Родина!», «Горячий привет от твоих защитников!», «Мы возродим тебя, дорогая Отчизна!..». На каждом вагоне своё, сочинённое и нарисованное их необычными пассажирами. Непрерывно звучат торжественная музыка и советские песни.

И вот раздаётся команда: «Занять свои места!» Всё стихает. В центре эшелона появляется маршал Конев. Взяв в руки микрофон, он через громкоговорители обращается с краткой прощальной речью.

Маршал говорил о новых задачах, вставших перед вчерашними бойцами по восстановлению разрушенных врагом сел и городов, промышленности, транспорта и сельского хозяйства, но Майя и Анатолий были настолько обрадованы и увлечены открывающимися перед ними возможностями, что уже не вслушивались в слова командующего.

Раздалась команда: «В путь!»

Под торжественные звуки военного оркестра и восторженные крики «Ура!» эшелон медленно тронулся с места, постепенно набирая скорость. За окнами проплывала Вена — уютный, чистый город, несмотря на то что ещё не все руины, полученные от бессмысленных американских бомбёжек, были разобраны. В открытые двери вагона врывался свежий ветер, дующий с Альп и Виннервальда (Венского леса).

— До свидания, Вена! До свидания, Европа!..

* * *

Дорога от Австрии до родного края хоть и далёкая, но прошла быстро в жарких беседах с соседями по вагону. Воспоминаниям о минувших боях и походах, о впечатлениях от увиденного в Польше, Германии, Чехословакии, Вене не было конца.

Вот и родные просторы! Родина!

Сначала заехали к Майиной маме-Зине, как она её всегда называла, которая ещё в 1944 году после тяжёлого ранения при выполнении очередного задания в тылу врага была уволена с боевой работы и уехала в Воронеж. Весь город лежал тогда в руинах, и трудно было найти пригодное жильё. Потом известная советская разведчица получила комнату от администрации авиационного завода, куда её после полного выздоровления взяли на работу. Переступив порог, Майя бросилась к маме-Зине в объятия, а Поляков несколько минут обескураженно стоял у дверей, не зная, как ему поступить. Он вспомнил рассказ своего командира Василия Ивановича Голосова о первом знакомстве с Зиной Малинкиной, когда она работала в газете Воронежского военного округа, а он был красноармейцем второго года службы. Его стрелковый полк располагался недалеко от Воронежа, где и находилась редакция газеты. В свободное от занятий время Василий писал небольшие рассказы-зарисовки, как он именовал их, и посылал в газету. Они попадали к Зине Малинкиной, работавшей литсотрудницей. Между ними началась переписка. Потом он с разрешения командира роты сам побывал в редакции. Разговаривал с Зиной, которая ему очень понравилась. Второй раз она даже принимала его дома, так как была больна. Они полюбили друг друга… Затем произошла какая-то размолвка, о причине которой Анатолий не знал. А начавшаяся война и вовсе прервала их связь. Вспомнил Анатолий ещё случай, когда в декабре сорок второго года на Дону их снайперская группа обеспечивала огнём переход через линию фронта нашего контрразведчика. Им оказалась женщина. Более того — это была Зина Малинкина. Просто чудеса, да и только. А теперь вот он, известный снайпер Поляков, стоит в комнате той самой мамы-Зины, переступая с ноги на ногу, не зная, с чего начать разговор, но выручила сама хозяйка. Оторвавшись от дочери, она решительно подошла к Анатолию и, улыбаясь, сказала как-то очень просто:

— А мне о вас много рассказывал Василий… Василий Иванович. Ваш командир. Снимайте шинель, будьте как дома. Обо всём остальном написала Майя. Примите моё благословение. Мир вам, совет да любовь.

Поляков не ожидал такого тёплого приёма, готовился к долгим объяснениям, а тут всё произошло самой собой: быстро и легко.

— Большое спасибо вам, Зинаида Ивановна, — только и сказал он в ответ и элегантно поцеловал ей руку. Потом подошёл к Майе, крепко обнял её, и все радостно заулыбались. Некоторое время влюблённые стояли у окна, любуясь удивительными комнатными цветами, которые выращивала мама-Зина. Майя вспомнила её рассказ о том, что до войны она любила герань — цветок, который всегда напоминает ей о встречах с тогдашним военкором, красноармейцем Голосовым, в годы войны создавшим группу снайперов и спасшим её при переходе через линию фронта, когда она возвращалась из вражеского тыла…

— С тех пор в память этого замечательного человека, — с грустью говорит Зинаида Ивановна, — я и развела этот цветник. Особенно люб мне вот этот — алоэ, его чаще столетником называют. Думаю, не многие могут похвастаться тем, что видели его цветущим.

— А вот мы видим! — воскликнула Майя.

— Да, вам повезло: он словно ради вашего приезда ночью выпустил нежно-розовую стрелку с оранжевым венчиком. А вообще-то он, как утверждают знатоки, зацветает раз в сто лет. Мне его подарила одна очень добрая подруга, тоже фронтовичка. Год назад я пересадила его в другой, более свободный горшок, и вот он отблагодарил меня за внимательный уход. А может, у цветов, как и у хороших людей, есть душа…

И все снова радостно заулыбались. Потом дружно стали сооружать праздничный стол. Что-то оказалось у хозяйки дома, но многое привезли с собой Майя и Анатолий.

Праздник удался на славу. На другой день молодожёны отправились в загс, а через несколько дней уехали в Москву, где их ждала мать Анатолия — Анна Петровна (отец погиб при форсировании Днепра в сентябре сорок третьего и был посмертно представлен Коневым к званию Героя Советского Союза).

…Стояли удивительно красивые мирные дни, наполненные солнечным светом. Во всём чувствовалось дыхание первой, ни с чем не сравнимой победной весны. В один из таких дней Майя уговорила мужа побывать в подмосковном лесу. И не пожалела. До чего же хорошо и легко там дышится. Кругом щебечут разноголосые птицы, среди них выделяется пение соловья. Слушаешь — не наслушаешься.

— Прямо как в окрестностях Воронежа, где я провела детство и юность, — не удержалась Майя от восхищения. — Вот уж где соловьи певучие: нет, кажется, нигде таких больше.

— Ну почему же нет, — обиделся Анатолий. — У нас они тоже поют заливисто, вот послушай внимательно…

И, прижавшись друг к другу, молодожёны долго стояли, слушая соловья и любуясь мирной, оживающей природой. И сами собой напрашивались милые сердцу слова: «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат…»

А вокруг тихо, чтобы не нарушить любовной идиллии, шелестела молодая ярко-зелёная лесная поросль. Шептались листья, стрекотали кузнечики, непоседливо спешили куда-то муравьи.

Вдруг Майя заметила в траве свой любимый цветок и громко воскликнула:

— Ой, посмотри! Это ландыши?! Вроде бы поздно — июль ведь.

Анатолий прыжком оказался рядом с цветком, сорвал и преподнёс жене.

Почти весь день провели они в лесу. Вернулись домой отдохнувшие, посвежевшие и с новыми силами стали готовиться к вступительным экзаменам: Анатолий — в институт, а Майя — в медучилище.

* * *

Быстро летели годы… Анатолий стал генеральным директором крупного номерного завода, депутатом Верховного Совета СССР. Майя окончила мединститут и работала врачом-педиатром. У них появился первенец, которого они назвали Иваном — в честь своего командующего и любимого маршала Конева.

Как-то на очередной сессии Верховного Совета Поляков, выбрав в перерыве удобный момент, протиснулся к Ивану Степановичу, напомнил о себе и о встречах со снайперами. Маршал извинился перед собеседником, отошёл с Поляковым в сторону и стал расспрашивать его о житье-бытье фронтовиков, просил передать им и жене приветы и добрые пожелания.

Раздался третий звонок, и, распрощавшись, они направились в зал заседания.

20

Иван Степанович с трудом входил в новую для него должность Главнокомандующего Центральной группой войск и Верховного комиссара Австрии. Как командовать подчинёнными ему частями и соединениями, он знал в совершенстве, успешно водил их в бой и выигрывал сражения, а вот как управлять страной, недавно состоявшей в военном блоке с фашистской Германией, как координировать действия союзников, претендующих на равные права в городе, в освобождении которого они не принимали никакого участия, — дело для него неведомое и непривычное. Тут надо быть искусным политиком и дипломатом. «Ну что ж, если нужно — будем овладевать и этой профессией, — рассудил Иван Степанович. — Время требует…»

По тем документам и книгам, с которыми успел ознакомиться, он вполне представлял себе нынешнее социально-политическое положение Австрии, её историю, природные условия, экономику, транспортные возможности и, наконец, требования различных политических партий и профсоюзов. Тем более что уже в какой-то степени восстановлена австрийская государственность и в Вене создано временное правительство в соответствии с требованиями «Декларации об Австрии», принятой ещё в октябре 1943 года на Московской конференции министров иностранных дел СССР, США и Англии. В ней объявлялась несуществующей и недействительной гитлеровская аннексия Австрии 1938 года и выражалось желание трёх правительств видеть будущую Австрию свободной и независимой. Одновременно подчёркивалась ответственность этой страны за участие в войне на стороне фашистской Германии. А вот о разделении всей Австрии, в том числе и её столицы, на четыре зоны и о практических методах координации с союзниками этого многослойного управленческого процесса речи не было — предстоит со всем этим ещё разбираться.

Конев также знал, что в переговорах с союзниками, в которых и он, находясь в Москве, принимал участие, советское правительство твердо стояло на том, что Австрия должна быть свободным государством, и предложило распространить власть Временного правительства на всю Австрию, независимо от того, в чьей зоне находится тот или иной район страны. Вот за это требование, подумал Иван Степанович, предстоит ещё побороться в Союзнической комиссии: он знал, что союзники вынашивают другие планы. Но чья точка зрения победит, будет зависеть и от него — полномочного представителя советского правительства.

Свой штаб маршал Конев разместил недалеко от Вены в курортном городе Бадене, а советскую часть Союзной контрольной комиссии — в Вене. Том же на Фляйшмаркт-штрассе расположилась редакция газеты «За честь Родины», ставшая теперь печатным органом Военного совета ЦГВ. В уцелевшем Дворце Франца Иосифа (Хофбург), бывшей зимней резиденции австрийских императоров, разместился гарнизонный Дом офицеров, рядом госпиталь и другие вспомогательные учреждения. В каждой из четырёх зон уже действовала комендатура. Кроме этого, в соответствии с принятым решением Союзнического совета, в который входили главкомы каждой страны, была создана Межсоюзная комендатура как орган четырёх союзных держав по управлению городом. Дело это оказалось не таким уж простым: в истории войн и оккупации не было примеров четырёхстороннего управления городом. По предложению Конева возглавлять Межсоюзную комендатуру поочерёдно будут союзные коменданты в те же сроки, что и представители Союзнического совета, то есть помесячно. Помимо внутрикомендантских специфических обязанностей, главный комендант выставляет часовых ко всем межсоюзным учреждениям. По этому внешнему признаку каждому жителю Вены будет ясно, какая страна главенствует в данном месяце. Для отличия Межсоюзной комендатуры от союзных (зональных) над её зданием водружаются четыре союзных флага.

Так с 15 сентября 1945 года над красивым Дворцом юстиции на Шмерлингплаце поднялись четыре национальных флага, а у входа в здание для охраны поочерёдно становились представители союзных армий.

Комендантом советской зоны, по просьбе Конева, продолжал работать генерал-лейтенант А. В. Благодатов.

Что касается основных воинских частей и соединений бывшего 1-го Украинского фронта, то они разместились в советской, то есть северо-восточной зоне Австрии. Войска, предназначенные для обеспечения коммуникаций группы, находились на территории Венгрии и Румынии.

В состав группы входили дивизии, принимавшие участие в Сталинградской и Курской битвах, в освобождении Украины и стран Юго-Восточной и Центральной Европы. Выполняя возложенные на ЦГВ задачи, её войска стали одновременно оказывать большую помощь населению и местным органам власти Австрии и Венгрии в ликвидации последствий войны, особенно в восстановлении промышленных предприятий, транспорта и жилья.

Само же управление ЦГВ было сформировано на базе полевого управления штаба 1-го Украинского фронта и действовало как военный механизм — чётко и строго, в полном соответствии с требованиями воинских уставов.

Организация комендантской службы — дело, казалось бы, простое, сугубо военное, и Конев не ожидал, что оно потребует от него столь больших усилий. В каждом занятом войсками городе создавалась единая военная комендатура во главе с одним комендантом. Так до прихода союзников было и в Вене. Теперь же здесь создано четыре союзных комендатуры и пятая — Межсоюзная. Не всегда они находят общий язык, и тогда решение спорных вопросов переходит в руки главкомов.

Кроме этого, маршал много внимания уделял налаживанию мирной жизни людей в советской зоне Австрии, особенно — в Вене. Необходимо было в срочном порядке наладить городское хозяйство: дать жителям свет, воду, транспорт, оживить метро, вдохнуть жизнь в фабрики и заводы, восстановить вокзалы, мосты через Дунай и его многочисленные каналы, обеспечить население продовольствием и товарами первой необходимости.

Первого июня было солнечно и безветренно. Маршал Конев, как всегда, встал рано, на свежем воздухе сделал зарядку, принял душ, позавтракал и сел за рабочий стол, желая рассмотреть и подписать срочные документы. Ровно в 9 часов раздался телефонный звонок. Звонили из Москвы по ВЧ Михаил Иванович Калинин, потом министр обороны, начальник Генштаба и другие, горячо поздравляли Ивана Степановича с награждением второй медалью «Золотая Звезда» Героя.

— Служу Советскому Союзу, — по-военному отвечал всем Иван Степанович, благодаря за внимание.

В тот же день в центральных газетах были опубликованы Указы Президиума Верховного Совета СССР о награждении маршала Жукова Г. К. третьей медалью «Золотая Звезда» и маршала Рокоссовского — второй. А 2 июня вышла газета «Правда» с передовой статьёй, озаглавленной «Слава героической армии героического народа», в которой рассказывалось о том, за какие подвиги были отмечены высшими наградами Родины эти наиболее прославленные полководцы. Герой Советского Союза маршал Конев Иван Степанович был награждён второй медалью «Золотая Звезда» за образцовое выполнение боевых заданий Верховного Главнокомандования по руководству операциями на фронте борьбы с немецкими захватчиками в районе Праги и южнее Берлина и достигнутые в результате этих операций успехи.

«Имя маршала Конева, — говорилось в статье, — связано с освобождением Советской Украины, с сокрушительными ударами, которые были нанесены немцам на правобережье Днепра, в частности в районе Корсунь-Шевченковский, где войска Красной Армии устроили немцам новый Сталинград. Вместе с войсками маршала Жукова войска маршала Конева ворвались в Берлин, а затем, выполняя новое задание Верховного Главнокомандования, совершили стремительный марш на Прагу и освободили от немецких захватчиков столицу союзной нам Чехословакии».

В газете перечислялись лишь наиболее крупные операции, проведённые под командованием маршала Жукова, Рокоссовского и Конева, операции, которые войдут в историю как блестящие образцы советского военного искусства.

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

1897 год

16 (28) декабря — в деревне Лодейно, что на берегу речки Волосница, Щетинской волости, Никольского уезда, Вологодской губернии (ныне Подосиновский район Кировской области) в семье крестьянина родился Иван Степанович Конев.

1910 год

Конев окончил Пушемско-Никольское земское четырёхклассное училище.

1916 год

Конев призывается в царскую армию и в звании младшего унтер-офицера участвует в Первой мировой войне.

1917 год

Декабрь — демобилизовался из царской армии и вернулся в родное село Лодейно.

1918 год

Конев избран в уездный исполнительный комитет и оставлен в городе Никольске на постоянную работу. В том же году назначен военным комиссаром Никольского уезда.

Июль — Конев участвует в работе V Всероссийского съезда Советов.

1919 год

Конев добровольно вступил в ряды Красной Армии.

Июнь — с маршевой ротой прибыл в 3-ю армию Восточного фронта. Позже стал комиссаром бронепоезда № 102, который совершал боевой путь от Богульмы через Уфу, Челябинск, Курган в Омск.

1921–1922 годы

Конев — комиссар штаба Народно-революционной армии Дальневосточной республики, потом — комиссар 17-го Приморского стрелкового корпуса и 17-й стрелковой дивизии в Сибири и Забайкалье.

1923 год

Родилась дочь Майя от первой жены Волошиной Анны Ефимовны.

1926 год

Конев успешно оканчивает Курсы усовершенствования начальствующего состава (КУВНАС) при Военной академии имени М. В. Фрунзе.

1928 год

Родился сын Гелий.

Конев командовал полком, потом дивизией.

1932–1934 годы

Конев, по завершении учёбы на особом факультете академии им. Фрунзе, последовательно командует дивизией, корпусом, армией.

1938 год

Июль — создаётся Краснознаменный Дальневосточный фронт. Командующим 2-й Краснознаменной армией становится Конев. Ему присвоено звание комкора.

1939 год

Март — Конев получил новое воинское звание — командарма 2-го ранга.

1940 год

Апрель — Конев назначается командующим войсками Забайкальского военного округа.

1941 год

Февраль — Коневу предписано занять должность командующего войсками Северо-Кавказского военного округа.

1941 год

Май — на базе Северо-Кавказского округа было срочно скомплектовано Управление новой, 19-й общевойсковой армии, которая в это время формировалась на Украине. Командовать армией приказано Коневу. В начале войны эта армия была передислоцирована на Западный фронт и приняла участие в смоленском оборонительном сражении на дальних подступах Москвы.

Сентябрь — октябрь — Конев командует войсками Западного фронта.

С октября по август 1942 г. — командует войсками Калининского фронта, созданного Ставкой ГКО.

1942 год

С августа по февраль 1943 г. — Конев снова командует Западным фронтом.

1943 год

Март — июнь — Конев командует войсками Северо-Западного фронта.

Июль — сентябрь — возглавляет Степной фронт.

Октябрь — назначается командующим 2-го Украинского фронта.

1944 год

С мая и до конца войны — Конев командует войсками 1-го Украинского фронта. Принимает участие в заключительных боях за Берлин и Прагу.

1945–1946 годы

Конев — главнокомандующий вновь созданной Центральной группой советских войск в Австрии и одновременно является Верховным комиссаром по Австрии.

1946–1950 годы

Конев — главнокомандующий Сухопутными войсками, заместитель министра вооружённых сил СССР.

1947 г. — родилась дочь Наталья от второй жены Васильевой Антонины Васильевны.

1950–1951 годы

Главный инспектор Советской Армии, заместитель министра обороны СССР.

1951–1955 годы

Командующий войсками Прикарпатского военного округа.

1955–1956 годы

Конев — 1-й заместитель министра обороны, главнокомандующий Сухопутными войсками.

1956–1960 годы

Главнокомандующий Объединёнными вооружёнными силами государств — участников Варшавского Договора.

1961–1962 годы

Главнокомандующий Группой советских войск в Германии.

1963–1973 годы

Конев находился в составе Группы генеральных инспекторов МО СССР.

25 мая 1973 г. — Иван Степанович Конев умер.

ОБ АВТОРЕ

БОРЗУНОВ СЕМЁН МИХАЙЛОВИЧ родился 23 февраля 1919 г. в селе Студёное Аннинского района Воронежской области. Участвовал в Великой Отечественной войне, был ранен и контужен. Награждён орденами Красного Знамени, Отечественной войны 2-й степени, Красной Звезды (дважды), «За службу Родине в Вооружённых Силах СССР» и орденом «Знак почёта», а также медалями.

В 1951 г. окончил Военно-политическую академию (ныне Военный университет), работал ответственным редактором военного журнала, главным редактором художественной литературы Воениздата, зам. главного редактора журналов «Знамя» и «Роман-газеты», членом редколлегии которой является и поныне.

Член Союза писателей с 1973 г., лауреат литературных премий, а также Министерства обороны СССР. Автор 20 книг: «Берег левый, берег правый», «На линии огня», «Ради нескольких строчек», «Знамя над городом», «С пером и автоматом», «Всегда в боях», «В огне облака» и других.

Роман «Маршал Конев» — новое произведение писателя. Печатается впервые.

1

…Мы тут, в Ставке, посоветуемся, — сказал Сталин. — Ставка Верховного Главнокомандования, как высший орган стратегического руководства Вооружёнными Силами СССР в войне, была образована 23 июня 1941 г. Первоначально именовалась Ставкой Главного Командования. 10 июля она была преобразована в Ставку Верховного Главнокомандования во главе со Сталиным, назначенным 8 августа Верховным Главнокомандующим. С этого момента Ставка стала именоваться Ставкой ВГК. В ходе войны (в разное время) в её состав входили видные политические, государственные и военные деятели.

На совместных заседаниях Политбюро, Государственного комитета обороны и Ставки ВГК обсуждались важнейшие мероприятия по подготовке и проведению военных кампаний и стратегических операций, рассматривались вопросы военно-политического положения страны. Деятельность Ставки заключалась в оценке военно-политической и стратегической обстановки, принятия стратегических и оперативно-стратегических решений, создании группировок войск, организации взаимодействия и координации действий в ходе операций между группами фронтов, фронтами и отдельными армиями, между действиями армий и партизанскими силами. Ставка руководила формированием и подготовкой стратегических резервов, материально-техническим обеспечением Вооружённых сил, решала другие вопросы, касающиеся военных действий.

В стратегическом руководстве Ставка ВГК опиралась на подчинённый ей Генеральный штаб. Все решения по подготовке военных кампаний и стратегических операций принимались после обсуждения предложений Генштаба и командующих фронтами (флотами). К подготовке предложений и обсуждению их на заседаниях Ставки привлекались крупные военачальники, государственные и партийные деятели, а также руководители ведущих наркоматов (при рассмотрении вопросов материального обеспечения). Ставка непосредственно руководила фронтами, флотами и авиацией дальнего действия: ставила им задачи, утверждала планы операций, обеспечивала их необходимыми силами и средствами.

2

Командующий Западным фронтом Павлов Дмитрий Григорьевич (1897–1941) — генерал армии (1941), Герой Советского Союза (1937), член КПСС с 1919 г. В Советской Армии с 1919 г. В Гражданскую войну командир эскадрона и помощник командира кавалерийского полка. Окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе (1928), академические курсы при Военно-технической академии (1931). Участник советско-финской войны. С 1937 г. начальник Автобронетанкового управления РККА. С 1940 г. командовал войсками Белорусского Особого военного округа. В первые дни войны командовал Западным фронтом. В связи с допущенными просчётами в руководстве войсками был обвинён в предательстве, отстранён от занимаемой должности, осуждён и расстрелян. Лишь спустя 16 лет Военная коллегия Верховного суда СССР, рассмотрев заключение Генпрокурора, определила: приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 22 июля 1941 г. в отношении Павлова Д. Г. и других отменить по вновь открывшимся обстоятельствам и дело на них производством прекратить за отсутствием состава преступления.

3

…операции «Оверлорд»… — Таким секретным шифром именовался Второй фронт. Впервые вопрос об открытии второго фронта в Западной Европе был решён на переговорах между СССР, США и Великобританией в мае-июне 1942 г., но выполнение этих договорённостей со стороны наших союзников постоянно откладывалось на более выгодные для них сроки. Всё это время и почти до конца войны шла интенсивная переписка между Председателем Совета Министров СССР с президентом США и премьер-министрами Великобритании. Все понимали, что своевременное открытие второго фронта могло бы не только оказать существенную помощь СССР, который нёс основную тяжесть войны против фашистской Германии и её союзников, но и значительно ускорить разгром фашистского блока, сократить продолжительность войны, число её жертв. Однако правящие круги США и Великобритании уклонились от выполнения взятых на себя обязательств. Вскоре после переговоров они приняли одностороннее решение перенести открытие второго фронта на 1943 г. Вместо создания второго фронта англо-американские войска высадились в 1942 г. в Северной Африке, а в 1943 г. на Сицилии и в Южной Италии, где отвлекли на себя лишь незначительные силы фашистского вермахта (6–7 %). На Тегеранской конференции 1943 г. союзники обещали открыть второй фронт в мае 1944 г., однако и этот срок был сдвинут на 6 июня 1944 г. Правительства США и Великобритании преднамеренно затягивали создание второго фронта, руководствуясь следующими целями своей политики: добиться истощения Советского Союза и фашистской Германии и таким путём установить своё господство в Европе и во всем мире. Второй фронт был открыт, когда в результате побед Советских Вооружённых Сил произошёл коренной перелом в войне и стало очевидным, что Советский Союз один сможет завершить разгром фашистской Германии и помочь народам Европы освободиться от гитлеровского ига и что такой исход войны укрепит позиции социализма и ослабит капитализм.

4

…на Тегеранской конференции. — Тегеранская конференция руководителей трёх союзных держав антигитлеровской коалиции (СССР, США и Великобритания) проходила 28 ноября — 1 декабря 1943 г. в городе Тегеране (Иран). Основными вопросами были: координация военных действий против фашистской Германии и второй фронт в Западной Европе, сроки открытия которого союзники переносили в 1942 и 1943 гг. За это время СССР продержал нести основную тяжесть борьбы с фашистским блоком государств в Европе. В новой обстановке, сложившейся в результате выдающихся побед Красной Армии (Сталинградская и Курская битвы, а также битва за Днепр в 1943 г.), англо-американские союзники стали опасаться, что Советские Вооружённые Силы освободят Западную Европу без их участия. В ходе переговоров на Тегеранской конференции обнаружилось различие точек зрения руководителей США и Великобритании о месте, масштабах и времени вторжения союзников в Европу.

На Тегеранской конференции обсуждались вопросы послевоенного устройства мира и безопасности народов.

На Тегеранской конференции в предварительном порядке была достигнута договорённость о том, что границы освобождённой Польши должны пройти по так называемой линии Керзона на востоке и по реке Одер на западе. На конференции были согласованы сроки и масштабы, которые будут предприняты с востока, запада и юга.

Принята также «Декларация» о независимости, суверенитете и территориальной неприкосновенности Ирана.

5

…Польское правительство в Лондоне… — Возглавлял Миколайчик Станислав (1901–1966). В конце 30-х гг. был премьер-министром Польши. В сентябре 1939 г. после нападения немецких войск он эмигрировал в Англию и почти всю Вторую мировую войну (1939–1944) находился в Лондоне, возглавляя бежавшую туда часть польского эмигрантского правительства. С 1945 г. Миколайчик член Временного правительства народной Польши. В том же году он организовал партию Польское стронництво людове, но, не получив поддержки польского народа, снова бежал за границу.

6

Сенека Луций Анней (около IV в. до н. э.) — римский политический деятель, философ и писатель, воспитатель римского императора Нерона; по его приказу покончил жизнь самоубийством. Автор трагедий «Эдип» и «Медея», сатирического описания кончины римского императора Клавдия.

7

…он знал совет Ленина… перемещения Сталина с поста Генсека… — В. И. Ленин ещё 25 декабря 1922 г. в своём «Письме к съезду», давая характеристику ряду членов ЦК РКП(б), в том числе и Сталину, назвал его одним из выдающихся деятелей партии, но при этом отметил: «Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью» (Полн. собр. соч. Т. 45. С. 345). В добавление к своему письму Ленин 4 января 1923 г. писал: «Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общении между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно более терпим, более лоялен, более меньше капризности и т. д.» (Там же. С. 346).

Согласно решению ЦК РКП(б) с ленинским письмом были ознакомлены все делегаты XIII съезда партии, проходившего в мае 1924 г. Учитывая сложную обстановку в стране, остроту борьбы с троцкизмом, было признано целесообразным оставить Сталина на посту Генерального секретаря ЦК с тем, однако, чтобы он учёл критику со стороны Ленина и сделал из неё необходимые выводы.

8

«Барбаросса» — зашифрованное название плана войны фашистской Германии против СССР. Его разработка по распоряжению Гитлера началась в июле 1940 г., а завершилась директивой верховного главнокомандования вооружёнными силами № 21 от 18 декабря 1940 г, и «Директивой по стратегическому сосредоточению и развёртыванию войск главного командования сухопутных войск» (ГКХ) от 31 января 1941 г. План этот занимал центральное место в завоевательной программе германского фашизма на пути к мировому господству. Он предусматривал «нанести поражение Советской России в быстротечной кампании ещё до того, как будет закончена война против Англии». Замысел, заключался в том, чтобы «расколоть фронт главных сил русской армии, сосредоточенных в западной части России, быстрыми и глубокими ударами мощных подвижных группировок и южнее Припятских болот и, используя этот прорыв, уничтожить разобщённые группировки вражеских войск». При этом основные силы советской армии предполагалось уничтожить западнее линии Днепр — Западная Двина, не допустив их отхода в глубь страны. В дальнейшем намечалось овладеть главными стратегическими объектами — Москвой, Ленинградом, Центральным промышленным районом, Донбассом и выйти на линию Волга — Архангельск.

В апреле 1941 г. был определён день нападения на СССР — 22 июня. Для этого были сосредоточены у наших границ 190 дивизий (в том числе 19 танковых, 14 моторизованных) Германии и её союзников.

9

Старинов Илья Григорьевич — полковник в отставке, ровесник XX века: своё столетие он отметил в августе 2000 года. Службу в Красной Армии начал рядовым пехотинцем в 1919 г. Ещё в годы Гражданской войны он приобрёл профессию сапёра-подрывника. Потом воевал добровольцем в Испании и в финской кампании 1939–1940 гг. В период Великой Отечественной войны стал известным разведчиком-диверсантом. По его инструкциям в годы Великой Отечественной войны партизаны уничтожали мосты, пускали под откос вражеские эшелоны с техникой и живой силой. Он даже изобрёл свою фирменную «противопоездную мину Старинова» (ПМС). Уже в 1941 г. радиоуправляемым зарядом он с огромного расстояния, из-под Воронежа, взорвал в занятом гитлеровцами Харькове особняк, в котором разместился командующий харьковским гарнизоном Георг фон Браун — дядя изобретателя ракет «ФАУ». Потом взрывы гремели всю войну. В мирное время Старинов стал профессором, автором трёх книг, в которых рассказал о тактике партизанской борьбы в тылу противника. Награждён несколькими орденами и медалями.

10

…в связи с провалом Арденской операции союзников. — Арденнская наступательная операция (с 16 декабря 1944 — по 25 января 1945 г.) была проведена немецкими войсками с целью разгрома англо-американских сил в Бельгии, которые находились там после высадки их дивизий на французское побережье в мае-июне 1944 г. Операция была организована небольшими силами, но явилась неожиданной для наших союзников, которая поставила их в тяжёлое положение. Чтобы спастись от полного разгрома, английский премьер Черчилль обратился к Сталину за помощью. Учитывая катастрофическое положение союзников на Западном фронте, советское Верховное Главнокомандование по их просьбе решило начать Висло-Одерскую стратегическую операцию на 8 дней ранее запланированного срока, а именно 12–15 января 1945 г. Успешное развитие этой масштабной операции помогло войскам союзников спастись от разгрома и даже восстановить прежнее положение.

11

Дуклинская операция, получившая название от высокого и крутого перевала, который тянется по гребню поросших густым лесом Карпатских гор, отделяющих Чехословакию от Польши. Эту наступательную операцию, проведённую летом 1944 г. советскими войсками совместно с 1-м Чехословацким корпусом генерала Свободы, историки именуют Карпатско-Дуклинской. 20 сентября в тяжёлом бою, проходившем в сложных условиях, штурмом был освобождён населённый пункт Дукля. 6 октября после многодневных ожесточённых схваток был занят весь высокогорный Карпатский перевал. Это важное событие положило начало освобождению Чехословакии от немецко-фашистских войск. День 6 октября 1944 г. отмечался в ЧССР как День Чехословацкой армии. В 1969 г. на Дуклинском перевале состоялось открытие мемориала «Героям Дукли», в состав которого входили также музей, братское кладбище и восстановленные боевые позиции советских и чехословацких войск в том виде, в каком они были осенью 1944 г.

Content

Маршал Конев

Маршал Конев

ПРОЛОГ

Часть первая СРАЖАЯСЬ ЗА РОДИНУ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Часть вторая ВЕЛИКАЯ ОСВОБОДИТЕЛЬНАЯ МИССИЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

ОБ АВТОРЕ

1