Филипп Кузен

Последний сеанс

Добрый день, любители фантастики! Сегодня мы поговорим о французской НФ. Не о всей фантастике Франции, разумеется, — это чересчур широкая тема, — а лишь о некоторых деталях. Взять, например, премии и призы — то, что для нашей рубрики служит довольно важной характеристикой. Во Франции их немало. Есть Большой Приз французской НФ — заветная мечта всех фантастов. Есть премии «Аполло», «Дагон», издательская премия имени Жюля Верна (и в свое время я расскажу о них более подробно). Наконец, с 1974 года французские любители фантастики собираются на ежегодные конвенции,[1] где читатели — преимущественно молодые — спорят, веселятся, обмениваются мнениями и книгами, выбирают лучшие произведения и лучших писателей и, разумеется, награждают лучших любительскими призами. Вот на одной такой конвенции и был отмечен рассказ молодого автора Филиппа Кузена «Пошли в кино» (в русском переводе — «Последний сеанс»). Причем мнение любителей было единодушным: рассказ достоин награды. Видимо, именно тогда и пришла популярность к Ф. Кузену — писателю (а он еще одаренный художник), который ныне считается яркой звездой на небосводе французской фантастики. Возможно, не все вы согласитесь с мнением французских «фэнов»: кому-то из наших читателей произведение покажется просто-напросто «черным», иные расценят его как камешек, брошенный в огород кинематографа, третьи найдут подтверждение своей непоколебимой уверенности в том, что насилие в искусстве (в частности, на экране) прямо и однозначно вызывает к жизни насилие реальное. Никоим образом не желая навязывать свое мнение, хочу лишь обратить ваше внимание на ряд режиссеров и ряд фильмов, которые выстроил в своем рассказе Филипп Кузен. Да, среди лент, названных в произведении, есть типичные «фильмы ужасов»: «Психоз» Алфреда Хичкока, «Кинг-Конг» Дж. Гиллермина, «Резня мотопилой в Техасе» Тоба Хупера, «Челюсти» Стивена Спилберга, серия фильмов о вампире Дракуле. Но таких, между прочим, меньшинство. Большая же часть лент — совсем иного плана. Их сняли великие режиссеры: Жан Деланнуа («Собор Парижской богоматери»), Карел Рейс («Айседора»), Джон Форд («Форт Апач»), Артур Пенн («Маленький большой человек»), Хоуард Хоукс («Лицо со шрамом»), Николас Рей («Бунтовщик без идеала»), Алан Пакула («Клют»), Дени де ла Пательер («Такси в Тобрук»), Ингмар Бергман («Змеиное яйцо»), Жан Люк Годар («Безумный Пьеро»), Элиа Казан («К востоку от рая»), Карл Теодор Дрейер («Страсти Жанны д'Арк»), наконец, Чарли Чаплин («Месье Верду»). Трудно заподозрить этих мастеров мирового кино в пропаганде насилия. Тогда о чем рассказ? Думаю, каждый читатель сам ответит на этот вопрос. Не знаю, как для кого, но для меня ключом послужил последний фильм, упомянутый Ф. Кузеном. На что уж безобидная мультипликация «Три поросенка» Уолта Диснея (кстати, получившая в 1933 году премию «Оскар»), — но и в ней можно усмотреть призрак смерти. Если, конечно, очень хочется усмотреть именно это. Значит, все дело не в фильмах, а в нас: зрителях, посетителях галерей, читателях книг. Одни ищут искусства, другие стремятся удовлетворить то темное, что таится на самом дне человеческой натуры. Филипп Кузен нашел очень точную метафору: этот мрак души убийствен. Писатель-фантаст на самом-то деле не обличает, а защищает кинематограф. Защищает от той части публики, что не воспринимает чувств и мыслей, но жаждет страстей. Увы, нередко к этой части публики присоединяемся и мы с вами. И если бы в «Селекте» Матюрен Морс показал, скажем, «Чапаева», среди выходящих из зала зрителей обязательно недосчитались бы одного — захлебнувшегося… Спорно? Наверное. Но в конце концов наша рубрика (и читательская почта как неотъемлемая часть ее) служит и для споров тоже.

Виталий Бабенко, ведущий рубрики

Однажды, когда у него были свободные деньги, Матюрен Морс проезжал через парижский пригород Уй и увидел кинотеатр. На дверях его висела табличка: «ПРОДАЕТСЯ».

Он остановил машину, вылез и оглядел неприветливую улицу. Огромные склады животного жира слева и колоссальное газохранилище справа нависали над когда-то веселеньким зданьицем. Зданьице уже давно потеряло прежний вид — его разъели кислотные дожди, окись углерода и сульфаты из выбросов промышленной окраины. Двустворчатая дверь с заросшими пылью стеклами была выкрашена в некогда всеми любимый ярко-красный цвет, а две ручки опутывала ржавая цепь, на которой висел новехонький замок. Крохотный кинотеатр походил на мрачного клошара, попавшего в руки жандармов.

Матюрен сразу понял, что купит кинотеатр. По его телу пробежала горячая волна — наконец-то в руках у него окажется то, что позволит ему отомстить за сорок лет бесцветной жизни. И поможет ему в этом крохотный кинотеатр, похожий на уголек от яркого костра прошлых лет, когда внутри его, над приподнятой сценой, взлетал зеленый бархатный занавес и перед сеансом выступали жалкие клоуны пригородов, затянутые в трико эквилибристы и потерявшие иллюзии иллюзионисты, извлекавшие из своих цилиндров миксоматозных кроликов.

Морс знал, что такие места существуют и словно созданы для таких, как он.

Матюрен вдруг вспомнил детские годы: когда-то и он был ребенком и не знал ничего прекраснее, чем сухая дробь барабана, под которую на маленькой мокрой сцене дергался вышедший из моды эстрадный певец, вынужденный соглашаться на все из-за вечной нехватки денег и полного отсутствия таланта. Сегодняшний Матюрен Морс, тот, который когда-то не решался пойти в артисты, тот, кто не поверил заключенной в его душе свободной личности и стал просто Матюреном Морсом, лояльно прожившим свои сорок лет, оказывая людям дрянные услуги, разглядел, что кинотеатр назывался «Селект», хотя мальчишки камнями разбили все «е». От названия остались лишь согласные: «С…л…кт».

И это название, напомнившее о былом, зазвучало в унисон с его внутренним состоянием и окончательно склонило к решению о покупке.

Кинотеатр принадлежал внуку Жильбера Тосс-Ламбийота, короля немого кино, пользовавшегося когда-то громкой славой. Эрнст Тосс признался, что отец развалил дело деда, а сам он проявил полную бесхозяйственность и довел кинотеатр до полного краха. Короче говоря, «Селект» был назначен к продаже десять лет назад. Вернее, речь шла об уплате недоимок, которые следовало внести в кассу местной коммуны.

Ловкий делец Матюрен Морс совершил в тот день удачную сделку. А потому вечером, закрывшись в своем кабинете на шестьдесят восьмом этаже небоскреба в квартале Дефанс, он открыл бутылку вина и чокнулся с отражением в зеркале.

На следующий день Морс обзвонил подрядчиков, занимающихся переоборудованием зрелищных заведений, и принял их одного за другим в своей машине, стоявшей напротив «Селекта». Матюрен изложил им свои планы, выбрал самого дорогого, но и заставил подписать драконовские обязательства.

10 мая в восьми ведущих ежедневных газетах парижского округа появилось черно-белое рекламное объявление высотой 200 мм. В заказе на рекламу, подписанном Матюреном Морсом, уточнялось, что объявление должно в течение двух недель ежедневно появляться на одном и том же месте газет, как в дневных изданиях, так и в последнем специальном выпуске, и что любое сокращение площади рекламы повлечет за собой штраф, в сто раз превышающий сумму, выложенную заказчиком. Речь шла о сотнях тысяч франков, и даже самая крупная и влиятельная газета не могла себе позволить отказаться от дальнейшей публикации рекламы. Каждому главному редактору пришлось смириться с потоком протестов БПР (Бюро проверки рекламы), лиг охраны семьи и прочих организаций, пекущихся о защите человеческой личности. Две недели газеты публиковали рекламу Матюрена Морса:

КАЖДЫЙ ВЕЧЕР В «СЕЛЕКТЕ»

8 авеню Жофф, Уй (станция Уй-Каррер,

отправление с вокзала Сен-Лазар)

Новый кинотеатр в западном пригороде

предлагает 100 своим зрителям

испытать чувство невыразимого страха —

один шанс из ста умереть той смертью,

которая показана в фильме. Один шанс

из ста умереть смертью героя фильма.

Стоимость одного места —

1000 франков (новых).

(Дирекция не несет никакой

ответственности за случившееся.)

Первый сеанс состоится 25 мая в 21:00.

Вечером назначенного дня в зеленом сумраке, разбавленном светом ртутных ламп промышленного пригорода, новый кинотеатр распахнул свои двери. Две мощные батареи кварцевых прожекторов высветили розовый фронтон с белой отделкой. В витринах, по обе стороны заново окрашенной двери, висели огромные черно-красные афиши с мрачным предупреждением: «ОДИН ФИЛЬМ, ОДНА СМЕРТЬ!»

Мигнул и засиял кровавый неоновый свет — на свежей известке фронтона вспыхнули буквы «Селект».

По маленьким извилистым улочкам потекли люди.

Мужчины, женщины, мужчины и женщины, тянувшие за собой примолкших, кусающих ногти от страха и возбуждения детишек. Старики с крикливо сияющими глазами; нагло виляющие задницами юнцы; держащиеся за руки длинноногие девчонки-юбчонки и шоколадные негры из гетто. Все они походили на вышедших из леса волков. Сотни волков. Излишне громко переговариваясь, они шли и как бы считали каждый шаг.

Но вот кто-то рванулся вперед, чтобы оказаться у кассы первым. И сразу затопали сотни ног — вслед за смельчаком бросилась вся толпа.

Через семь минут сто билетов по тысяче франков каждый были раскуплены. Двери «Селекта» захлопнулись, и два красных огня погасли. Тьму крохотного бело-розового зала с рядами красных бархатных кресел прорезал яркий луч, упершийся в экран. Сто пар глаз, похожих на белые луковички в банке с маринадом, разом повернулись в одну сторону и уставились в одну точку. От тоскливого предчувствия заныли сердца.

Во мраке захрипела Мелани Жане.

Ровно в полночь двери распахнулись, бросив на освеженный дождем булыжник красноватый отблеск. Первые зрители вышли спотыкаясь, их одежды буквально вымокли от пота, а шеи свело от ожидания смерти. Несколько десятков зевак стояли снаружи, образовав двойную цепь. Они вслух пересчитывали живых, громко смеясь и крича: 92, 93, 94, 95… Молчание. 96, 97. В пламенной глотке «Селекта» еще двигались тени. Наконец вышли последние: 98, 99.

Толпа вздрогнула от неожиданного порыва холодного ветра.

Какая-то женщина застонала.

Мужчины вытянули шеи. Кто-то, нерешительно переваливаясь с ноги на ногу, двинулся вперед, засунув руки в карманы. Наконец люди отважились войти внутрь.

Мелани Жане, сорока двух лет, специалист по информатике из Версаля, лежала в кресле с ножевыми ранами на теле. Ее судорожно сведенные пальцы сжимали желтый билетик, ее пропуск в ад.

Обстоятельства смерти попали в газеты Уя, Сартрувиля и Аньера. Но поскольку начиналось лето, парижские газеты, словно сговорившись, поместили сообщение на восьмой странице. В тот же день началось судебное расследование.

Морс поднял с пола синюю повестку, которую мотоциклист из префектуры департамента Ивелин подсунул ему под дверь, и пристроил ее между стаканом для полоскания рта и коробкой из зеленого пластика, где держал бритву «Жилетт» с двойным лезвием и кисточку для бритья. Затем выпил стакан воды, поздравил себя с гениальной идеей. Он был уверен, что отныне зал всегда будет полон.

Вечером у «Селекта» собралась толпа из двух или трех тысяч человек.

Матюрен снял афиши фильма «Психоз», тщательно свернул их в трубочку и заменил афишами, изображавшими уходящее под воду судно и тонущих людей с черными провалами ртов и руками, протянутыми в сторону какого-то невидимого спасителя. Затем занял место в кассе.

В период между 26 мая и 1 июля, когда полиция закрыла заведение, умерли по порядку: Жози Ренольд, модельерша из Бри-сюр-Сен (ее нашли утонувшей в кресле после показа не признанного критиками «Титаника»); Леон Меркаде Буассо, банкир из Ливорно (случайно пришел на «Собор Парижской богоматери» и разделил участь Феба: он лежал в третьем ряду, наповал сраженный ударом кинжала); Зельда Тон, бакалейщица-пенсионерка из Ферте-Мишар (заплатила 1000 франков, чтобы увидеть «Айседору», и умерла, как героиня, задушенная собственным шерстяным лилово-бежевым шарфом); цыган Чокнутый Шкаф (когда зажегся свет, он лежал с дыркой в черепе, совсем как президент в «Хищнике» с Лино Вентура в главной роли); Шарлотта Метан, парикмахерша из Уя (ее прекрасное молодое тело было пришпилено к красному бархату стрелой, очень похожей на те, что со свистом рассекают воздух и убивают в «Форте Апач»); Эстер Розуар, кружевница с улицы Сантье (ей было двадцать лет, когда она вошла в кинотеатр, и более ста, когда ее вынесли с «Маленького большого человека»); Робер Лелон, печник из Энен-Льетара (прошитый сорока восемью пулеметными пулями и без единой целой кости, словно после падения с ужасной высоты, — ему очень хотелось вновь посмотреть «Кинг-Конг»); Манстер Ростен, держатель ночного бара в лесу Шантий (умер после нескольких очередей из «томсона» и пятнадцати попаданий из браунинга, как и его любимый герой, бандит, о жизни и смерти которого рассказано в знаменитом фильме «Лицо со шрамом»). Затем наступила очередь Жанин Орсенар, цветочницы из Тулона, бывшей замужем за учителем английского языка (она обожала Алена Делона и не однажды пересекала Францию, чтобы вновь и вновь увидеть «Непокоренного» Алена Кавалье. Она получила в бок такую же рану, как и ее идол, и умерла счастливой в первом ряду). На следующий день Н.-Л. Торк, управляющий супермаркета, разделил ужасную участь героя «Резни мотопилой в Техасе». (В фильме, если вы помните, режиссер Тоб Хупер показал, как механической пилой разрезают убитого выстрелом в спину дровосека.) Сбор и вынос останков Н.-Л. Торка дали вечерним газетам повод разразиться серией многословных статей и опубликовать фотографии шестнадцати полицейских с носилками, на которых лежали окровавленные части Торка. На следующий день местные радиостанции транслировали вопли вдовы, которая со всхлипываниями рассказывала, как муж накануне покинул ее, оставив с трясущимися от страха детьми перед телевизором, чьи передачи вдруг стали для него пресными.

Но вместо того, чтобы сбить нездоровое вожделение толпы, страдания вдовы пробудили особый интерес: теперь перед кинотеатром по вечерам собиралось не менее пятнадцати автобусов телестудий, десятки машин с СВЧ-передатчиками национальных и зарубежных радиостанций, которые снимали и записывали интервью с тысячами обезумевших людей, решивших рискнуть своей жизнью. «Селект» был рассчитан только на сто зрителей, а потому с семи часов вечера у кассы начиналось столпотворение любителей острых ощущений, вооруженных шляпными булавками или ножами. Раненые насчитывались десятками к тому времени, когда прибывало подразделение жандармов и устанавливало заграждение.

5 июня в зал удалось проскользнуть некоему журналисту по имени Константен Обло, работавшему в Эн-би-си. Демонстрировался «Бунтовщик без идеала». Обло вел прямой репортаж с помощью крохотного микрофона. Описание атмосферы, царившей внутри «Селекта», захватило слушателей передачи. Однако ее конец был скомкан, шум зала заглушил выдох — то был последний выдох Константена Обло, которого нашли после окончания фильма с рулевым колесом «олдсмобиля» в грудной клетке. Его бледное, запачканное засохшей кровью лицо выражало безмерное удивление.

А лицо Леоноры Смит-Тонелл, дочери известного панамского миллиардера, наоборот, было искажено ужасом, когда ее снимали с кресла, на котором Леонору распяли во мраке, как рабов в «Спартаке» Стенли Кубрика. На следующий день из зала вынесли труп Ангуса Мийара, австралийского студента, решившего испытать судьбу на «Империи чувств» (он был задушен и оскоплен и не мог рассказать, какие чувства при этом испытал). Впрочем, как и Антуан Лубуа, учитель из Иври, который до этого ни разу не видел «Челюсти» (челюсти не миновали его, разрезав надвое в бархатном полумраке «Селекта»).

В четверг вечером давали «Клют» с Джейн Фонда. Ахмед Раши, культурный атташе посольства в Бонне, упал, не покидая кресла, с двухсотметровой высоты и лежал, усыпанный осколками оконного стекла. После сеанса зал походил на фарфоровую лавку, которую посетил слон. В пятницу цена за место в «Селекте» подскочила до 2000 франков, а Матюрен Морс покрыл кресла моющимся пластиком, гарантируя гигиену и облегчая труд уборщиц. И как раз вовремя, поскольку Эме Кракос подорвался на мине, как Морис Биро в «Такси в Тобрук» — бархат кресел не испачкался.

Эме Кракос мог позволить себе дорогую смерть. Как и Силом Разхе, импортер бамбуковых игрушек, расстрелянный из автомата, подобно герою «Мостов у Токо-Ри». Утром того же дня «Юманите» опубликовала злую статью, перепечатанную в полдень всей левой прессой: по какому праву пролетариат лишили права на страх в «Селекте»? Неужели смерть-как-в-кино — удел лишь богачей? Под палочкой умелого дирижера и при поддержке крупных кинематографических трестов, которым подчинялись прокатчики и пресса, разгорелся скандал, поднялась волна негодования: последовал запрос в парламент, началась закулисная борьба влиятельных сенаторов, были задушены в колыбели инициативы комиссара полиции Уя, следственного судьи и службы контрразведки. Матюрен Морс собирал синие повестки, письма с оскорблениями, которые даже не вскрывал, вызовы в мэрию и складывал все это в гильзу от снаряда, которая досталась ему от деда и служила подставкой для зонтиков.

Каждый вечер он выходил из квартиры, спускался в лифте в гараж и, сев в старый проржавевший «фиат», катил в пригород. Он был счастлив. Его сердце радостно билось при мысли о тех неприятностях, что он доставил людишкам. Матюрен открывал кассу в восемь часов, за десять минут продавал сто билетов, затем запирал двери с круглыми стеклами и шел в кинобудку. Бобины с вечерним фильмом уже лежали наверху. Неловкими движениями он ставил первую бобину на блестящую ось, вытягивал дьявольский серпантин, в котором пряталась смерть, цеплял его за зубцы привода и опускал рукоятки. Ровно в 21:00 голубоватый луч пронизывал черную сердцевину задымленного зала, исторгая из уст зрителей стон ужаса.

Прошедшая в июне серия фильмов о Дракуле погубила восемь человек! Мишеля Лансье, Франсуазу Ледюк, Ливоса Ваала, Гортензию Кразюки, Бернара Нуара, Роже-Луи Андревона, Филиппа Лузена и Д.-Т. Шолстица. Улыбка Матюрена превратилась в оскал, когда от чехла отклеивали самого известного из критиканов — Луи Миньона Халиби: он умер смертью одного из преследователей Дэвида Каррадина из «Змеиного яйца» Бергмана. Словно по сигналу появились злые критические статьи сначала в одном, а затем в другом еженедельнике, где печатались кинопрограммы.

Совершенно малозначительной сочли смерть Анжила Мезакона во время просмотра «Дай мне убежище», поскольку даже интеллигенция не признала эту ленту достойной внимания. Теодор Батик, дворник-сенегалец, умер в атмосфере полного равнодушия, но ужасная гибель Паулы Негро произвела эффект электрошока.

Эта кинозвездочка-метиска, едва умевшая связать два слова и испытавшая массу унижений, за один вечер могла стать надеждой и опорой французского кино, если бы ее буквально чайной ложечкой не собрали с пола под креслами. В тот вечер крутили «Безумного Пьеро» Годара, в котором Бельмондо на свой манер разряжает взрывоопасную ситуацию. В Азии закончилась война. На Ближнем Востоке на убыль пошел разгул терроризма. Паула Негро стала героиней мировой прессы, а о «Селекте» заговорили на страницах газет от Лос-Анджелеса до Архангельска.

Словно по тонкому расчету, смерть следующих зрителей была завидно легкой: Роже Лапуант, фермер, мирно уснул вечным сном на откидном сиденье, как отец Джеймса Дина в фильме «К востоку от рая». Сенсо Лорренци, звукооператор из Греольера, отошел в мир иной с экстатической улыбкой на устах, как самоубийца с перерезанными венами из картины «Дьявол в миссис Джонс».

Когда страсти утихли, нормальное положение разом восстановилось: Андре Пенсо, упаковщица с завода электронных компонентов, сгорела заживо, смотря «Страсти Жанны д'Арк» Дрейера. Она экономила на всем, чтобы купить себе место за 3000 франков. На порыжевшее кресло надели новый чехол, а наследующий день билеты буквально расхватала сотня истеричек. Судьба нанесла Аделине Маузер удар стрелой в спину: демонстрировали «Избавление».

Стоимость одного места подскочила до 4000 франков. Узнав об этом, премьер-министр произнес разгромную, но бесполезную речь. Несколько месяцев назад он сам принял решение о свободе цен, и это помогло Матюрену Морсу. Жертвой очередного вечера была некая беременная безработная, которая только накануне отказалась от места контролера на заводе безалкогольных напитков. Вместо того, чтобы, стоя у конвейера, истирать в кровь пальцы, она предпочла пойти на «Механический апельсин» и распрощалась с жизнью под ударами трости, как бродяга под мостом. Людей, даже тех, кто из вежливости пропустил без очереди эту не желавшую работать женщину, охватило тягостное недоумение.

В субботний вечер в конце июня у невысокого крылечка «Селекта» остановилось с десяток серых и черных лимузинов. Из них вылезли министр внутренних дел и тринадцать его ближайших сотрудников. Они вошли внутрь крохотного здания, заплатив четырнадцать раз по 5000 франков (новых), взятых из «черной» кассы министерства, и уселись в четырнадцать кресел, которые услужливо придержали для них жандармы. Они сидели, словно проглотив линейки. Презрительно выставив вперед подбородки и не разжимая губ, они от начала до конца просмотрели «Месье Верду». От них, как сказал позже один из зрителей, разило лимонным лосьоном и чернилами от Ватермана.

За минуту до полуночи на пиджак министра внутренних дел хлынул кровавый поток: юный Лионель Бренуа лишился головы в тот момент, когда Чарли Чаплин шагнул к гильотине…

Побледневший министр и тринадцать его сотрудников встали и механическим шагом направились к выходу. Так было покончено с единственной версией, выдвинутой для обвинения негодяя-владельца «Селекта» и могущей дать логическое объяснение необъяснимой серии убийств. Ибо именно они сидели вокруг несчастного ребенка, к которому не мог подобраться ни один убийца. На следующий день все они вручили президенту республики совместное прошение об отставке, которая была тут же принята. Но было слишком поздно. Под сводами Бурбонского дворца разразился невиданный парламентский кризис: чем занимается полиция? До какой степени падения мы дошли, если ребенка обезглавливают при стечении публики и на глазах высших представителей власти? Кто виноват???

«Селект» превратился в объект паломничества. С пяти часов вечера маленький кинотеатр сиял нежными огнями в окружении черного кольца зевак. Предприимчивые дельцы купили завод и газовый склад, снесли их и построили гигантские трибуны, откуда хорошо просматривался кубик, покрытый розовой известкой, и его сияющий фронтон. Поспешно достраивался десяток ресторанов с видом на вход «Селекта» (на десерт — вынос трупа; сдаются внаем бинокли), укладывалась ВПП для легких самолетов, заканчивалась отделка для спального корпуса на восемь тысяч мест и прокладывалась дорога, соединяющая пригород с национальным шоссе. Матюрен Морс в смокинге из розового фая с серебряными галунами, в кроваво-красном галстуке и перчатках цвета сливочного масла высадился из вертолета на крышу «Селекта» под громкие крики толпы и вошел в свою дьявольскую клетку-кассу. Именно там его и арестовали шестнадцать полицейских из бригады борьбы с бандитизмом. Это случилось во вторник 1 июля в 20:00.

Он заработал к этому дню 16.826.329 франков. Целая бригада налоговых инспекторов бросилась изучать школьные тетрадки, служившие Матюрену Морсу бухгалтерскими книгами: записи были точны до последнего сантима. Разведка разослала своих людей по всей стране от Коммерси-ан-Минервуа (где родился владелец кино-которое-убивает) до Сен-Жан-д'Арни (где он учился в лицее), а также прочесала Париж, куда двадцатидвухлетний Матюрен Морс прибыл, чтобы работать, как все люди. Два раза он выиграл в лото смехотворные суммы, однажды посетил Америку чартерным рейсом, проводил отпуск в Вандее на мельнице, которую откупил у дяди по материнской линии, почти не имел друзей, его родители давно скончались, политические взгляды и половая жизнь Морса были покрыты мраком тайны, а кроме того, он не верил в бога. Существо, как вы и я, которое умело прятало от других свои чудовищные наклонности. Жизнь обошлась с ним не очень сурово. Он вел малоинтересную и довольно пустую жизнь с редкими вспышками бунтарства, какую ведем все мы. Ничто в его жизни не предвещало, что однажды он купит этот маленький кинотеатр и превратит его в эпицентр гигантского умопотрясения.

Ничто! Однако в морг уже свезли тридцать два трупа.

Газета «Матен» от 3 июля писала:

«Матюрен Морс, владелец кинотеатра-убийцы, предлагает следственному судье заменить его в „Селекте“!!!

Неожиданный поворот в деле „Селекта“ — Матюрен Морс, содержащийся под стражей по требованию прокурора департамента Ивелин, предлагает следственному судье Жоржу Ола занять его место в кинобудке „Селекта“! Таким образом он пытается доказать, что его присутствие там, где произошли тридцать два убийства, вовсе не означает, что он был инициатором преступлений или их исполнителем. С момента ареста бригадой борьбы с бандитизмом Матюрен Морс отрицал свое участие в этих убийствах. Не возражая, что идея пресловутой рекламы „ОДИН ФИЛЬМ, ОДНА СМЕРТЬ!“ пришла в голову именно ему, он утверждает, что это был всего лишь рекламный трюк и не более. Решение следственного судьи Ола будет объявлено завтра. (От нашего специального корреспондента Гидеона Муано)».

4 июля в пять часов пополудни караван автобусов и полицейских машин миновал ворота Дворца правосудия и направился в Уй.

В бронированном фургоне «пежо» сидели жандарм-водитель, следственный судья Жорж Ола, помощник прокурора, Матюрен Морс меж двух жандармов, председатель коллегии адвокатов и адвокат, назначенный для защиты владельца «Селекта».

Огромная толпа четвертые сутки дневала и ночевала у «Селекта». Накрапывал дождь. Матюрен Морс вышел из машины, и небо осветилось от несметного множества фотовспышек. Небольшая группа направилась к кинотеатру, утонувшему в гигантской толпе и скопище машин, тянувшемся до самого горизонта. Оказавшись у двустворчатой двери со стеклами-иллюминаторами, Матюрен Морс с горечью заметил, что слой красной краски исцарапан и исписан сверху донизу. Штукатурка была ободрана — сотни маньяков растаскали ее на сувениры. А в новенькой неоновой надписи опять отсутствовали два «е», и название снова читалось: «С…л…кт».

«Слкт», «слкт»… Именно такой звук издавали подошвы, когда маленькая группка официальных лиц входила в заднюю дверь «Селекта». Матюрен Морс с усталым видом щелкнул выключателем, и маленький зал оскалился пастью с зубами-креслами, укутанными в пластик. В воздухе висел запах дешевого одеколона, но и он не мог перебить сладковатого аромата крови. Следственный судья повернулся к Матюрену Морсу и строгим взглядом уставился на него. Матюрен Морс отвел глаза в сторону.

Все сели.

«Уих-х-х» — зашелестели чехлы.

Киномеханик префектуры гремел железом за окошечками кинобудки. Матюрен Морс откашлялся:

— Господин судья, я думаю, для удобства демонстрации и объективности заключения стоило бы заполнить зал. Ибо, если злая участь должна сразить одного из ста зрителей, все должно происходить в совершенно… э… нормальных условиях… Единственная разница будет состоять в том, что я буду здесь, а вы, господин судья, будете играть роль того гипотетического убийцы, которую без всяких доказательств навесили…

Два жандарма по его бокам дернулись и смущенно посмотрели на судебного чиновника… Судья пожал плечами, встал и скинул плащ. Потом сухо промолвил:

— Будь по-вашему.

И удалился. Чуть позже в зал вошли несколько десятков жандармов, офицеры полиции, разведки, а также стукачи и сотрудники контрразведки. Когда зал наполнился, свет погас — только неярко светились желтые и зеленые лампочки над запасным выходом.

Матюрен Морс наклонился к соседу:

— Что сегодня дают?

Полицейский нервно дернул цепочку наручников и пробормотал:

— Не знаю.

Кто-то в конце ряда шепнул:

— «Три поросенка» Уолта Диснея.

Волна истерического хохота прокатилась по рядам, заполненным официальными лицами, жандармами и тайными агентами всех видов. Матюрен Морс побледнел:

— Это шутка?

Он повернулся к квадратным окошечкам кинобудки и крикнул:

— Вы шутите, господин судья? Вам хорошо известно, что в фильмах Уолта Диснея никогда не бывает убийств!!! Вы хотите любым способом доказать, что убийца — я! А если сегодня никто в зале не погибнет насильственной смертью? Нечестный прием! Я…

Жандармы силой усадили Морса на место. Тот, что был слева, прошипел:

— Заткнись, Морс. Ты не видел фильма.

Экран засветился. Раздались звуки хорошо известной песенки:

«Нам не страшен серый волк, серый волк…»

В неясном свете луча Матюрен различал призрачные лица, покрытые испариной страха, — все сегодняшние зрители «Селекта» смотрели в его сторону.

Ждать долго не пришлось. Посетило его сомнение или нет? Он был уверен, что злой волк не съест ни одного поросенка! Кадры фильма прыгали в его глазах, а песенка буквально ввинчивалась в спинной мозг, как ледяная игла. И когда он увидел сцену, в которой злой волк мечтает о зажаренном с яблоком в зубах поросенке, когда он увидел сладострастные движения злобного гурмана, облизывавшего красным языком острые белые зубы, он вдруг понял. Он понял, что настал его час. Матюрен Морс раскрыл рот, чтобы закричать.

Но тут распахнулись стальные дверцы адского крематория. Яростное пламя загнало неродившийся крик обратно в глотку Матюрена Морса.

Кто-то завопил, в воздухе разнесся противный запах горелого мяса. Вспыхнул свет, пробивший клубы густого дыма. Матюрен Морс еще слышал, как вокруг него поднялся ужасающий шум, в который вплелись отрывистые приказы, свистки, топот ног. Звуки отразились от стен зальца, вернулись назад и утонули в обгорелом отверстии, которое когда-то служило ему ртом. Свет мигнул, ударил невыносимой болью по выпученным глазам.

Мрак. Боль. Шум.

Что-то мешало сомкнуться его челюстям, что-то горячее и сладкое. Потом его зубы сомкнулись, над ним склонились следственный судья, полицейский, адвокат, перепуганные зрители, не сумевшие сдержать приступы рвоты. Все это он ощущал, падая на дно колодца, где предстояло растаять его сознанию и погаснуть холодеющей искорке жизни. Он испуганно выдохнул:

— Мама…

И из последних сил, из последних сил измученной плоти выкрикнул:

— Это не я! Не я! Вам не понять! Я ни при чем, ни при чем! Это был рекламный трюк. Рекламный трюк…

Чуть позже полицейский, охранявший его подрумянившееся тело, похожее на зажаристого поросенка из мультфильма, заметил, что держит в руке яблоко. Печеное яблоко. Он нерешительно глянул на него, впился зубами в сладкую мякоть.

И обжег язык.

Примечания

1

Слово «конвенция» требует пояснения. В переводе с английского «конвеншн» означает «собрание», «съезд». Так по традиции, начатой а Великобритании в 1937 году, а в США — годом позже, называются периодические неформальные встречи любителей фантастики во всем мире. Мы могли бы обойтись и русским переводом. Но — будем уважать полувековую традицию. Термин «конвенция» укоренился, вошел а лексикон уже и советских любителей фантастики, поэтому предоставим слову жить своей жизнью.

Content

Филипп Кузен
Последний сеанс

Примечания