Фантастика и фэнтези польских авторов

Часть первая

Войчех Швидзиневский

Пересчитайте пирамиды[1]

Ренате и Мацею Савицким.

Барби, спасибо за то, что подрихтовала концовку

Заметка из газеты.

«Вчера, на совместном заседании ведущих польских египтологов и представителей деловых кругов было основано Акционерное общество «Программа поддержки польской египтологии «Сфинкс». Целью данной инициативы является дополнительное финансирование исторических и археологических исследований кругами польских бизнесменов. Египтология выбрана только лишь потому, что польские ученые достигли в этой области величайших достижений по сравнению со всей мировой наукой. АО «Сфинкс» является пробной программой, объединившей польскую науку и частных инвесторов. Если программа исполнит возлагаемые на нее надежды, она будет расширена на все виды науки, представленные в нашей стране.

— Понятное дело, что здесь мы говорим о деньгах. И хотим лишь того, чтобы польские археологи и историки рекламировали польские фирмы. Никому не помешает, что в Египте наши ученые будут носить футболки с логотипами известных польских фирм, — говорит, смеясь, Мирослав Поплавский, заместитель генерального директора АО «Сфинкс», и одновременно бизнесмен из подляского воеводства. — Для начала нам бы хотелось ознакомиться с основными проблемами польской египтологии, поэтому и организовываем совместную экспедицию, а точнее — поездку, в Египет.

Следует признать, что подобная инициатива в настоящий момент, это спасательный круг для польской науки. В той ситуации, когда государственный бюджет на следующий год предусматривает пятнадцатипроцентное сокращение расходов на образование и науку, это единственный способ обеспечения развития последней.»

Гиза: комплекс святилищ у подножия пирамиды Хеопса.

Абдул, воин националистической организации «Джихад», с помощью бинокля следил за первым автобусом с туристами, который остановился у подножия пирамиды Хеопса. С огромным удовольствием он увидал, что египтян возле гробницы крутится пока-что немного. Так что нападение может произойти без особых потерь среди его земляков.

— Подходит, — заявил он в конце концов, обращаясь к Мустафе, еще одному боевику из «Джихад». — Передай Хасану, что детей нет, а наших почти что никого.

Мустафа помчался в глубину храмовых построек, где под командованием Хассана ожидали остальные бойцы его организации.

«Джихад» приступила к реализации собственных планов.

Вначале в сторону автобуса были направлены две противотанковые ракеты. Машину охватил огненный вихрь. Смолистый столб дыма повалил в небо, словно жертва древним богам.

Через секунду на тех, кто успел выйти из автобуса, но не погиб во время взрыва, посыпались очереди из нескольких автоматов. Началась резня. Когда уже все иностранцы валялись на земле, а пустынный песок напитывался их кровью, Хассан лично прошелся от одного тела к другому, с целью профилактики выпуская по выстрелу в головы туристов.

— И что теперь? — спросил у него Абдул, когда они трусцой бежали к спрятанным машинам.

— Подождем, в какой из свинских стран Европы начнутся вопли, — ответил ему Хассан. — Потом пошлем туда свое заявление.

Фрагмент первой страницы одной из ведущих польских газет.

«Кровавое убийство польских ученых и бизнесменов.

Вчера утром, у подножия пирамиды Хеопса в Гизе, во время преступного террористического нападения погибли ведущие польские археологи и представители элиты частных инвесторов Республики Польша. Было убито сорок пять человек, в том числе, такие светила польской египтологии как профессор Миколайчук и доктор Катцберуг…»

Президентский дворец, Варшава, Республика Польша.

— Ноту протеста выслали? — президент Польши нервно потер гладко выбритую щеку.

— Естественно, — ответил ему секретарь.

— И что?

— Ожидаем ответа.

Президент, нервничая, вышел из-за стола.

— Что сообщает разведка?

— Наша ячейка в Кире только-только приступила к работе…

— … то есть, мы ничего не знаем, — закончил за секретаря президент, кивая при этом головой в знак понимания.

— Почему же, кое-что нам известно, — с долей гордости ответил тот. — Мы сделали запрос через «Моссад»…

— «Моссад»?! — удивился президент. — Так евреи еще желают с нами разговаривать? Неужто забыли про Едвабное[2] и блокаду LOT в Нью-Йорке?

Секретарь тяжко вздохнул:

— Для них главными противниками являются арабы. К нам цепляются только от скуки… Но перейдем к сути дела. Как нам уже известно из послания террористов, ответственность за нападение взяла на себя организация «Джихад», а командиром их, по сообщениям «Моссад», является некий Хассан ибн Рашид! — Имя это секретарь чуть-ли не прокричал.

Президент одарил его долгим взглядом и коротко сказал:

— А моего пса зовут Фредек, так что с того?

— Хассан ибн Рашид — это брат Аюджила ибн Рашида!

— Пса из того же помета, что мой Фредек, зовут Бенеком. Так что вываливай скорей, в чем дело! — не сдержал нервы президент.

— Аюджил — это министр иностранных дел в Каире, — выдавил из себя секретарь, в очередной раз удовлетворяясь тем фактом, что без него президент просто утонул бы в пучине неведения. — Так что нет никаких шансов на то, что террористы будут наказаны, скорее всего, их никогда и не поймают.

Президент тяжело упал на стул.

— И что из этого следует для нас?

— В этом году у нас выборы; если дело «Сфинкса» не закончится успешно, у вас нет ни малейшего шанса быть избранным на новый срок. Для нас успехом будет посадить этих уродов из «Джихад» за решетку. Только это никак не получится, потому что у них в Каире имеется волосатая лапа. Если же вы ничего не сделаете по вопросу «Сфинкса», то против вас будут работать две мощных лоббистских группировки: мир науки, а с ними студенческая молодежь и так называемая интеллигенция, а также весь деловой мир. Если бизнесмены не поддержат вашу экономическую программу, тогда, если можно выразиться, мы можем поднять лапки вверх.

— И что ты по данному вопросу предлагаешь?

Секретарь осторожно глянул президенту прямо в глаза.

— Нужно взять дело в собственные руки.

— То есть?

— Штабисты как раз разрабатывают план операции «За Сфинкса».

Катовице, Республика Польша.

Магистр Крыся, известный в интернетовском мирке под именем «One», предводитель группы хакеров «The Gods of Spam»[3], возвратившись с работы, как раз усаживался за домашним компьютером. Получив электронную почту, он прочитал первое сообщение, застыл и побледнел. Краткое известие переслал один из членов GoS.

«M.A.T.R.I.X. тебя заловил».

Из состояния маразма Крысю вырвал грохот сапог в двери и грубый голос:

— Открывайте, МАТРИКЗ!

Магистр Крыся на подгибающихся ногах поволокся к двери. На пороге ожидали два агента: один высокий как фонарный столб, а второй лишь чуточку ниже.

— Меня зовут Анджей Позвадовски-Штольц, — первым отозвался высокий. — Мой коллега — агент Станислав Мульда. Мы оба из Международного Агентства Торможения Разбоя в Интернете «Короткое Замыкание».

— Другими словами, МАТРИКЗ или «Короткое замыкание», — закончил за Розвадовского-Штольца агент пониже ростом.

Первый осуждающе глянул на Мульду, но ничего не сказал и только вошел в квартиру. За ними, двигаясь словно автомат, потащился и Крыся.

Оба агента удобно устроились на стульях в салоне. Предводитель GoS скромненько присел на пуфике. Начал Мульда:

— Вы являетесь шефом хакерской группы «Боги Туфты». И не отрицайте. — Мульда поднял руку, предупреждая желание Крыси возразить. Ваша группа — самая лучшая во всей Польше, можно сказать — одна из лучших во всем мире. Говоря откровенно, все «Короткое Замыкание» перед вами готово снять шляпу, но своими действиями вы нарушаете закон. У нас на вас целая папка материалов. Достаточно лишь передать ее прокурору, и небо в клеточку вам обеспечено лет на пятнадцать. Понятно?

Совершенно перепуганный и сломавшийся Крыся лишь кивнул.

— Но у нас для вас имеется одно предложение… — вступил на сей раз Розвадовский-Штольц.

В глазах у магистра Крыси блеснула искорка надежды.

Овальный кабинет в Белом доме, Вашингтон, США.

Президент Соединенных Штатов Америки, Джозеф Левинский, поудобнее уселся на стуле, глянул на посла Республики Польша и рассмеялся.

— Вы уж простите мне мой смех, но то, что вы планируете в своей Польше, это просто коварство и варварство. Соединенные Штаты являются оплотом демократии, справедливости и правопорядка, и потому не поддержат эту вашу операцию «За Сфинкса».

— Нам и не нужна ваша поддержка, — начал объясняться польский посол, Ежи Островский. — Нам нужен лишь ваш нейтралитет, ну и, самое большее, чтобы вы «придавили» на Россию через дипломатические каналы. Для нас, поляков, данная миссия — это дело чести…

— Поляки и честь! Вы смеетесь!

— Господин президент… — попытался вмешаться государственный секретарь Майлз.

— Прошу прощения, — поправился президент. — Что-то меня понесло. Тем не менее, Соединенные Штаты никак не станут участвовать в этой варварской операции! Это мой окончательный ответ!

— В таком случае, — не проявляя каких-либо чувств, продолжил посол, — вы нам не оставляете какого-либо иного выхода.

Президент и госсекретарь с недоверием глядели на упрямое выражение на лице Островского. В конце концов, Левинский решил сбросить пар:

— Так ты угрожаешь нам объявлением войны!

Посол отметил, что разозлил президента не на шутку. Левинский перешел на «ты».

— У нас нет никаких шансов в столкновении со всей мощью Соединенных Штатов, — спокойно продолжил Островский, — но…

Посол значительно понизил голос.

Левинский прищурился, пытаясь понять все последствия, исходящие из этого краткого «но…». В конце концов до него дошло, и он снова хотел было рассмеяться, но как-то сдержался. Официальный дипломатический представитель не стал бы бросать слов на ветер.

— Неужто вы угрожаете нам атомным ударом? — спросил он недоверчиво.

Посол прикрыл глаза и кивнул.

Левинский ржал до болей в животе. Государственный секретарь тоже не выдержал. Наконец они успокоились, а президент, утирая слезы, сказал:

— Ну откуда у вас ракеты с ядерными боеголовками? Ведь ваша наука всего лишь на пару десятков лет опережает страны третьего мира?

— У нас имеется доступ в Интернет, придуманный, кстати, вами, и самые лучшие хакеры мира.

— И как все это связано?

— Наверняка вы слышали о взломе правительственного сайта Китая? Это сделали наши хакеры из группы «Боги Туфты». У Китая имеется серьезный ядерный арсенал. Что удалось один раз, может и повториться.

Президент побледнел:

— Вы этого не сделаете!

— Ну почему же. Мы вломимся в систему обороны России и направим их ракеты на вас. Польша сделалась посмешищем среди всех наций. Наших граждан, причем, граждан с прекрасными умами, оказывается можно безнаказанно убивать. И никто не хочет стать на нашей стороне. Но вам кое-что следует узнать про «полячков»[4]: если кто-либо начинает над ними издеваться, «полячки» делаются крайне опасными и кусают где-только можно и чем только можно.

— Ебал я вашу народную память о погибших, насрать мне на то, что над вами смеются, а всю вашу дешевую похвальбу относительно ядерного нападения можете сунуть себе в жопу!

— Господин президент… — вновь начал успокаивать президента госсекретарь.

— Простите.

Посол вытащил из кармана сотовый телефон.

* * *

Мульда положил трубку.

— Можете начинать, Крыся. Если взлом вам удастся, можете рассчитывать на свободу и работу в МАТРИКЗ. Врубился, парень?

Магистр «One» Крыся только кивнул, щелкнул пальцами и надел наушники. Пальцы полетели над клавиатурой.

— «Боги Туфты» работают в последний раз, — бросил он в микрофон.

* * *

— Долго нам еще ждать? — уже в полнейшем раздражении спросил президент.

Посол, тоже обеспокоенный, глянул на часы.

Зазвонил телефон. Президент изумленно глядел на красный аппарат. «Горячая линия» с Москвой.

Через пару минут, совершенно взбешенный, он бросил трубку.

— Идиоты! Что же вы натворили, полячки! Русские разрывают договор о разоружении! По их мнению, какой-то пидор из Пентагона попытался вломиться в их систему обороны, обезвредить все программы управления и вызвать взрыв ракет в шахтах! Придурки! Сорок лет холодной войны псу под хвост!..

— Ничего не случилось, — посол поднялся с места, направляясь к выходу. Пока что ничего не произошло. Это была только проба наших возможностей…

— Ваших!? Но ведь это же кто-то из Пентагона!..

— Ох, — Островский скромно улыбнулся. — Нам не хотелось уничтожать мифа, будто вы самый замечательный народ в мире, и не только в вопросах демократии и патетики.

Президент побагровел и начал сопеть:

— Уебывай, польская свинья! Никогда мы не поддержим вашу операцию! Никогда в жизни!

— Мы не нуждаемся в вашей поддержке. В то время как вы с русскими будете обмениваться дипломатическими нотами, мы в устроим небольшую дымовуху на Ближнем Востоке.

Здание Министерства иностранных дел Египта в Каире.

— Аюджил ибн Рашид, слушаю.

— Это госсекретарь Уолтер Майлз, добрый день.

— Добрый. Не звоните же вы мне посреди ночи только лишь за тем, чтобы поздороваться?

— Нет. Хочу вам передать, что поляки готовят небольшую дымовуху у вас в стране…

— Может, сообщите какие-нибудь подробности? Постараемся предупредить неприятные для всех нас события…

В то же самое время. Пирамида Хеопса, Гиза, Египет.

— Пан майор Клош!

У подножия пирамиды Хеопса редко когда поздно ночью можно услышать польскую речь. Но сегодня тьма египетская вокруг комплекса Великой Пирамиды польскую речь слышала.

— Пан майор Клош! И почему эта дрянь такая огромная!

— Только тихо, сержант Кропидло! И никаких званий, понятно?!

— А вы сами, пан майор…

— Я — это я. Быстро закладывайте заряды и сматываемся в Израиль.

— Пан ма… Клош! У нас слишком мало взрывчатки на эту гору развалин!

— Не выебывайтесь тут, сер… Кропидло! Два грузовика пластита разъебут тут все по кусочку!

— Оно может и так, только ж устанавливать надо месяца три…

— Блин, Кропидло, не умничайте мне тут! Парни по вопросам логистики всегда правы! Можете быть уверены, что прежде чем рассчитать количество взрывчатки, необходимого для взрыва этого дерьма, наверняка были консультации со специалистами, то есть, с египтологами и археологами!

— Какими еще археологами? Какими египтологами? Они же все погибли возле пирамиды. Так откуда знать логистикам? Из книжек? Вы, пан ма… тьфу! Клош, шутите! У нас, в отряде ГРОМ, один только писарь в библиотеку ходит, да и то берет лишь японские комиксы. Ребята по вопросам логистики рассуждали, что раз уж пирамида Хеопса — это самое здоровое строение в Египте, то уж наверняка не больше Дворца Культуры[5] в Варшаве, поэтому пластита дали меньше, чем было бы нужно для Дворца!

— Так что вы посоветуете, сер… блин! Кропидло?

— А давайте разъебем вот эту собачку с хипповой головой.

— Прекрасная идея, Кропидло! Уничтожим вторичную цель! Кстати, сержант, после возвращения домой — три дня губы.

— Мне?! За что?

— За поучения старшему офицеру, Кропидло! За работу.

Фрагмент заметки в одной из польских газет.

«Вчера, в три часа ночи по варшавскому времени, мощный взрыв уничтожил символ Египта, который был известен под именем Сфинкс. Через несколько часов египетское правительство получило сообщение: «Раз не хотите туристов у подножия своих пирамид, так на кой ляд вам исторические памятники?» Под этими словами была подпись «Польские туристы». Президент Республики Польша утверждает, что мы имеем дело с провокацией, цель которой состоит в том, чтобы поссорить два дружеских народа. (…)».

Одна из квартир Моссада, Иерусалим, Израиль.

Майор Клош обождал, пока все члены его оперативной группы займут места за столом, а потом дал знак сержанту Кропидло, что тот может начинать.

Сержант разложил смятый листок и, запинаясь, начал читать:

«Два часа назад в Польше был сожжен деревянный костел одиннадцатого века. В причастности к этому варварскому деянию призналась организация «Джихад», несущая ответственность за убийство сорока пяти польских ученых и бизнесменов в Египте.»

— Как вы уже догадываетесь, это означает, что вас ждет еще одно задание…

Пресс-конференция президента Польской Республики.

— И какой будет реакция польского правительства на сожжение организацией «Джихад» старинного костела?

Представитель президента потупил взгляд. Когда он поднял голову, в его глазах была издевательская усмешка.

— Пересчитайте пирамиды, — тихо ответил он.

Магдалена Ковальчик

Вопрос времени[6]

Я родилась в маленькой деревушке у подножия гор. Кем была моя мать — не знаю. Через пару дней после рождения меня у нее отобрали. Впрочем, во время родов этого никто и не заметил. Все были слишком уж заняты матерью. Когда же ей стало полегче и ей захотелось дать мне грудь — тут все и началось…

— Она истекает кровью! Уберите дитя! — разорвал тишину маленького помещения крик кормилицы.

Меня тут же отлучили от матери, которая с изумлением и отвращением глядела на укушенную грудь. А через мгновение начала кричать и она. На следующий день вызвали всезнающую.

— Женщина, кто отец этого ребенка? спросила она с самого начала. Мать опустила глаза. Когда же она вновь глянула на всезнающую, то залилась слезами. Слезы ни в чем не помогут, ведь это не было утешением, а приказом. Слезы тут же высохли. — Что ж, случилось, в следующий раз, как пойдешь по грибы, будь поосторожней. А ребенка придется забрать.

— Отдать отцу? — обеспокоилась мать.

— Ни в коем случае! Но здесь, среди людей, ей тоже ни в коем случае нельзя оставаться.

Еще в тот же самый день колдунья забрала меня к себе, говоря, что было бы лучше, чтобы мать вообще не знала, где я нахожусь. Таким образом она спасла жизнь не только мне, но и всей деревушке. Самой же ей не повезло. Когда она через пару дней прижала меня к себе, маленькими, но острыми коготками я перервала ее шейную артерию. Это была моя единственная жертва, о которой я впоследствии жалела.

Эта женщина понимала одно: отдать меня отцу значило лишь то, что я стану такой же как он. Зверем с какой-то капелькой людских чувств, обреченным на скорую смерть от его же руки. Вместо этого я очутилась в женском ордене забытой богини. Небольшое число воспитанниц становилось жрицами, большинство же отправлялось в мир. Все мы были в ордене с самого рождения и не знали, откуда родом. За исключением меня. Чуть ли с первого своего дня я понимала человеческий язык и большинство тех вещей, о которых ребенок узнает лишь через несколько лет. Память у меня была отменная. К сожалению, меня связывали ограничения, свойственные каждому людскому ребенку. Я не умела ни ходить, ни говорить, но училась быстрее, чем все мои ровесницы.

Через пять лет меня можно было принять за хорошо развитую семилетнюю девочку. И вот тогда-то я и узнала, чему же по-настоящему учат в ордене.

Нас готовили к бою. Какому угодно. От нас ожидали прекрасной физической подготовки и концентрации жизненной силы. И все это было связано с многими часами медитации и тренировок.

Важны были и умственные способности. Нас всех учили по древним книгам, написанным различными стародавними языками. Мы знакомились с травами и медицинскими знаниями. Сестры, одаренные способностью пользования Силой, брали дополнительные уроки у старой волшебницы. Нам приходилось научиться контролировать нашими реакциями и управлять способностями.

Помню, волшебница была удивлена родом спящей во мне силы. Ее нельзя было поместить только лишь в голове или руках. Казалось, она истекает из всего тела. Учительница прекрасно знала, кто мой отец, но ведь я могла оказаться по матери и совершеннейшей дурой. Сама же я о своих способностях узнала совершенно случайно, когда, желая утром смыться на озеро, подняла с земли клубы такого тумана, что сквозь него не увидишь и на метр.

Когда мне уже исполнилось шестнадцать, я посчитала, что умею уже достаточно, и попросила разрешения оставить монастырь. Разрешить мне разрешили, но с одним условием.

— Ты слишком самоуверенна, дитя мое, — сказала мне мать настоятельница. — Мы тебя слегка подправим в этом. Пойдешь учиться к Трагхарту.

— А это кто еще такой? — спросила я, хотя и так прекрасно знала.

— Это волшебник, пустынник, живущий на самом краю света. Он давно уже просил прислать кого-нибудь, чтобы помогал ему готовить пищу и экспериментировать. К сожалению, он уже немолод. Там ты быстро поймешь, как на самом деле мало ты знаешь и умеешь.

Говоря это, мать настоятельница вызвала пространственный тоннель и, сунув мне в руку маленький сверток и лист пергамента, толкнула в него без единого слова прощания.

Трагхарт и вправду был стариком, но, увидав меня, помолодел лет на двести. Понятное дело, он и не собирался меня чему-либо учить. Ему нужна была самая обычная кухарка, только из того ничего не вышло, потому что я терпеть не могу готовить. У меня были совершенно другие планы.

Мне было известно, что в качестве «девственного существа» никогда доступа к полноте своих сил не достигну. Это было первой проблемой, которую я могла решить, сотрудничая с Трагхардом. Чтобы не мучить своих глаз гипнозом, я только парочку раз прошлась под его окошком в то время, когда моя единственная одежка сушилась на веревке. Тоже мне отшельник! Вел он себя так, будто несколько сотен лет не видел женщин! Да, с каждым днем он молодел, но и, вместе с тем, худел. Что ж, мой организм тоже требовал дополнительного питания после стольких лет монастырской диеты. Теперь я расцветала, а он, пусть даже становящийся все моложе и, надо признать, все пристойнее, терял силы. Он так до конца и не понимал, что же происходит. В один прекрасный день оказалось, что солнце ему вредно, и он остался в постели. Вечерком уже был здоровым как огурчик. Целый год он учил меня всему тому, что знал сам, хотя и не по своей воле. Когда же я посчитала, что знаю достаточно, то закопала его на рассвете под кустиком можжевельника. Это уже по-настоящему заставило его уйти на отдых.

По окончанию теоретического обучения я переслала свои поздравления матери настоятельнице. При виде моего подарка у нее, вроде бы, ум зашел за разум. Это был исключительно красивый экземплярчик «псевдо-тарантула», то есть черного мохнатого паучка с человеческой головой. И понятное дело, что лицо у него было ее собственным.

Вот так я и отправилась изучать мир, когда мне исполнилось всего лишь семнадцать годочков.

Мир этот был в самый раз для меня. Так сложилось, что как раз к этому времени королева Амате, возмущенная поведением князя Бера и отвергнув предложение выйти за него замуж, разослала повсюду извещения о наборе в свою армию с приличной оплатой.

Я понятия не имела, что такое приличная оплата и вообще не ориентировалась в вопросе денег, потому что никогда ими не пользовалась. Я даже не знала, как выглядит обычный человек. Когда же увидала, то убедилась, насколько я отличаюсь от него.

Я шла на восток, закутавшись от солнечных лучей в пелерину с большим капюшоном. Под накидкой прятались на вид тоненькие, а на самом деле весьма солидные доспехи из драконовой кожи. На вид я была как всякая другая выпускница моей школы.

Пройдя несколько деревушек, я добралась до города, показавшегося мне даже большим. И действительно, это был самый крупный город к западу от границ королевства. Теоретически ничейная земля, практически же королева много тут могла чего сказать.

Мне нравилось, что проходящие мимо люди глядят на меня с боязнью и уважением. Я зашла в маленькую таверну, глаза всех присутствующих тут же повернулись ко мне.

— Чем могу служить, благородная госпожа? — низко кланяясь, спросил толстый корчмарь. — Прошу присесть, госпожа. Сейчас я подам вино и всего, чего пожелаешь.

— Я ищу ночлег. Найдется что-нибудь? — Я старалась говорить тихо, но и так меня слышала вся улица. — Прежде чем ответишь, принеси вино и хлеб, — на сей раз я попыталась говорить потише.

— Ну конечно же, благородная госпожа. Место найдется. Мы всегда держим комнату для особенных гостей. Долго ли ты, госпожа, собираешься удостаивать нас своим присутствием?

— Достаточно долго, дядя, чтобы тебе осточертело обращаться ко мне «благородная госпожа». — Тут глаза его блеснули. А я же всего лишь бросила на стол небольшой агат, один из многих, что был у меня в кошеле. — Это для начала.

— Госпожа, я не могу взять от тебя…

Он не закончил. В дверях с грохотом появилось трое вооруженных мужчин. Я вовсе не испугалась, только подумала, что кто-то должен был видеть меня раньше и донести о присутствии нечеловека в городе. Но я ошибалась.

— Позволь пройти с нами, госпожа? Наш каштелян желал бы видеть тебя своей гостьей. Эта паршивая дыра недостойна тебя, — сказал самый высокий и на вид самый глупый из прибывших. — И не плати этому разбойнику. В его пойле всегда больше воды, чем вина, а хлеб здесь подают один и тот же целую неделю. Кроме того, по приказу королевы, воительницы ордена всегда наши гостьи.

— Ну что же, раз так говоришь, парень…

Я направилась за ними к замку, который уже видела, входя в город. Командир маленького отряда держался от меня подальше. Даже если бы мне хотелось, я бы не достала его рукой. Значит дураком он не был знал, что мы можем узнать все мысли человека, коснувшись его. Только не я. Человеческий разум был мне чужд. В то время.

— Приветствую тебя, госпожа. Прости мне мою смелость, но как тебя зовут? — сразу же спросил каштелян.

А мне откуда знать?

— Зови меня так, как делаешь это сейчас, каштелян. Прости уж, но я предпочитаю не открывать тебе имени. — Он удивился, но через мгновение расплылся в усмешке. — Что это за распоряжение королевы, о котором стало мне известно? Боюсь, что мое неведение в мирских делах совершенно. Я только что вернулась с западных рубежей. Там немного людей.

— Да, конечно же. Наверняка, госпожа, там у тебя были более серьезные дела, чем наши маленькие недоразумения, — сказал он иронично, но тут же смешался и опустил глаза. Странно говорить с кем-либо, не видя его лица.

— Что поделаешь, но так и останется. Я не пришла сюда просто поболтать. Так что же это за распоряжение?

— Королева ищет помощи против северного княжества. Будет война. Причем скоро. На западе редко можно встретить волшебницу. Посему, наверняка, ты будешь принята с почетом.

— А что ты судишь о шансах на победу?

— Разве решения твои зависят от этого? Или хочешь побольше заработать?

— Зачем этот показ своего ума? Ни то, и не другое. Просто мне интересно.

— Что ж, сказать нелегко. Вроде бы князь взял в командиры великого воина отличного стратега, и вместе с тем кровожадное чудовище. У королевы есть только войско, зато самое лучшее. Наверняка получится интересная война. Вполне возможно, что твое присутствие склонит чашу весов в нашу сторону.

— Нашу?

— Королевы. Мне-то все равно, кто будет мною править, вот только следующий правитель может затребовать больших налогов, а те, которые уже имеются, и так ложатся бременем на мою шею, — честно признался каштелян. — Во всяком случае, я был бы весьма благодарен, если бы ты оставила мой город как можно быстрее и отправилась в столицу. Если уж не сейчас же, то завтра, на рассвете.

— Неужели твое гостеприимство ограничено? Ну ладно. Сообщи мне направление и расстояние. Мне уже надоело ходить.

По пространственному тоннелю я достигла леса рядом со столицей. В город решила войти утром, а перед тем стоило отдохнуть.

И мне в голову не могло прийти, что так начинается приключение, которое изменит всю мою жизнь.

Разбудил меня шелест в зарослях папоротника. Я скорее почувствовала, чем увидала человека, крадущегося по лесу по направлению к замковому взгорью. Передвигался он быстро и тихо, вот только я двигалась еще скорее и тише и направилась за ним. У подножия стоял одинокий валун, и человек направлялся именно к нему. Я заметила отблеск кинжала, и сразу же после того раздался глухой треск. Незнакомец вонзил свой стилет прямо в камень, и через миг валун раскрылся. Я не поверила своим глазам раскрылся, как будто в нем были двери.

Легкий удар по голове, и человек упал как мертвец. Поддержать я его не успела, у меня еще не было достаточно умения. При этом я совершила ужасную ошибку не подумала, что, возможно, он хочет с кем-то встретиться здесь. А так оно и было. Из глубины лаза послышался приглушенный окрик. Понятное дело, никто не отвечал. И тогда из темноты высунулась мышиная мордочка. В жизни своей никогда не видала, чтобы человек так мог походить на зверька. Тогда я еще не знала, что в городах живут не одни только люди.

Ошибкой с моей стороны было и то, что я не набросила пелерины. Увидав мое лицо, вылезший из хода тип открыл рот, чтобы закричать. Крикнуть, по счастью, не успел. Мой кулак впечатал его вопль прямо в зубы, так что он чуть ли не задохнулся, во всяком случае, сознание потерял.

К сожалению, чуточку раньше в себя пришел его дружок. Когда я оглянулась, он бесшумно летел на меня, замахнувшись мечом. Все мои чувства остерегали меня от этого орудия. Серебро! Не было времени на выяснения, откуда у шпика серебряный меч. К счастью, на руке у меня была боевая перчатка. За мгновение до ожидаемого удара я несколько сместилась назад и влево, перехватила меч у самой рукояти, крутанула противника и схватила его за горло. Меч выпал. Мужчина начал жадно хватать ртом воздух, но ему его ну никак не хватало. Через пару секунд тело можно было и выпустить.

Его же дружка я связала покрепче и полила водой из ближайшего ручья. В себя он пришел весьма быстро.

— Гммм, хммм, — засопел он.

— Все равно не понимаю. И не силься, а то уже синеешь. Я тебе задам парочку вопросов, а ты либо кивнешь, либо покрутишь головой, — объяснила я ему. — Хорошо?

Он кивнул.

— Вы шпионы князя?

Тот кивнул, хотя и неохотно.

— Не особо веря в победу, князь пытается напасть на саму королеву?

После того, как я слегка пнула его под ребра, он снова кивнул.

— А этот меч на кого? На королеву?

Он вновь кивнул. Ты гляди какое послушное создание.

— Так королева не человек?

На сей раз он стал отрицать. Так, теперь мне уже известно, чего держаться.

— И последний вопрос. От него зависит твоя судьба. Много вас во дворце? Я имею в виду предателей. — Он пожал плечами. Что он имеет в виду? — Я тебя спрашиваю, сколько? Пять, десять или ты один? — И снова он только пожимает плечами. Так, спокойно. — А может ты не знаешь? — Отрицает.

— Не нравится мне твой ответ. Впрочем, ты ведь и не рассчитывал, что останешься в живых. Спокойной ночи, приятных сновидений, — склонилась я над ним. Я постаралась, чтобы раны на шее были понезаметнее. Трудно было сказать, исчезнут ли они до утра.

Я собрала все свои вещи и перебралась поближе к валуну, решив переждать ночь рядом с ним. Набросив пелерину, я стала обдумывать то, о чем узнала, и рассматривала меч.

Своего меча у меня не было. Меч нужно было чем-то заслужить или же выиграть исключительный поединок. Что ж, этот наверняка был исключительным. Пока что я могла забрать это оружие, но не навсегда. Серебро не слишком подходило мне, да и сам меч не был таким уж редким образцом оружейного мастерства.

Опять же, надо было обдумать вопрос королевы, о которой никто не знает, что она не человек.

Только сначала надо было найти себе имя, поскольку для представителей моей породы имя решает обо всей последующей жизни.

— Ты из воительниц, женщина? — красивый, звучный и громкий голос королевы долго носился по залу.

— Да, госпожа, — отвечала я так же громко. Правда, мой голос не был таким же мягким.

— Как ты здесь очутилась?

— Прежде чем ответить, госпожа, мне бы хотелось остаться с тобой один на один.

— Неужели ты и вправду считаешь, будто я выполню твое требование? Это наглость!

— Госпожа, ты, якобы, разыскиваешь желающих воевать. Я была бы рада помочь тебе. К тому же у меня есть сведения, весьма важные для вашего величества. Среди них и то, каким путем я сюда попала. Но я бы предпочла говорить об этом только вам. Возможно, не все здесь обязаны это слышать. Бросать подозрение на дворян, возможно, и не было самым разумным, но, в конце концов каждый повелитель должен иметь достаточно ума, чтобы не доверять своим советникам. Оставалась надежда, что королева поймет.

— Моя госпожа, не думаю, чтобы было безопасно оставаться один на один с незнакомой женщиной. Может быть…

— Достаточно. Оставьте нас одних. Я всегда считала, что больше могу доверять чужим, чем вам. К тому же, орденские воительницы известны своей честностью.

— А если это аферистка?

— Неужто вы сами желаете удостовериться в этом? — спросила я без всякой угрозы в голосе. Во всяком случае, я старалась, чтобы ее не чувствовалось. Придворный глянул на меня. Всего лишь раз.

— Мне и вправду надоели все эти поединки. А ты, женщина, придержи язык, мне не хотелось бы здесь скандалов, — обернулась королева ко мне. Потом же сказала громче обычного: — Выйдите отсюда! Немедленно!

Зал опустел. Уже никто не противился. Мы остались сами в громадном помещении.

— Пожалуйста, откинь этот капюшон. Мне бы хотелось видеть твое лицо.

— Прежде чем я это сделаю, госпожа, мне бы хотелось сказать тебе пару слов и задать вопрос.

— Ладно, говори. И подойди поближе, — сказала она, подзывая меня жестом руки. Мне было видно, как напрягает она глаза, чтобы пробить темноту под капюшоном. Не думаю, чтобы ей это удалось. Тогда она стиснула пальцы под полой своего платья, наверное, там был кинжал.

— Вижу, госпожа, что ты не испытываешь страха. А следовало бы. Те двое, которых я принесла с собою — шпионы. Насколько могу догадаться, один из них был твоим советником. Я же не могла оставить их в живых. К счастью, мне еще удалось задать им парочку вопросов. К сожалению, им не было ведомо, есть ли в замке еще другие соглядатаи, но уверяю тебя, они очень старались успокоить мое любопытство. Этого я тоже не знаю… — говоря так, я вытянула из под плаща меч, отобранный у изменника. Увидав оружие, королева была потрясена, но осталась на месте. Стиснув зубы, она всматривалась в меня. — Зачем шпикам серебряные мечи? Вот только мне кажется, что этот как раз должен был служить для убийства вашего величества. Неужели простое железо не берет королевский род?

— Да как ты смеешь?!..

— Госпожа, не следует так злиться, — с усмешкой парировала я. В моих словах нет никакой злобы. И я не собираюсь воспользоваться тем, что узнала. А в доказательство выдам тебе свою тайну.

Я сбросила капюшон и подняла глаза. На лице королевы отразилась целая гамма чувств: сначала испуг, потом удивление, перешедшее в облегченность. Она вздохнула, оттерла пот со лба и задумалась.

— Не знаю, могу ли я тебе доверять, — сказала она, — но, по-видимому, у меня просто нет выхода. Догадываюсь, что те двое увидали, кто ты такая, в более драматичных обстоятельствах. Спрячь меч, будет лучше, если его никто не увидит. Что касается шпионов-соглядатаев, то при дворе они буквально роятся, только я никогда не думала, что это настолько близкие ко мне люди. — Подумав еще несколько секунд, она спросила: — Ну а вообще, ты и вправду из ордена?

— Я состояла в нем, только вот не все правила меня устраивали.

— Тем не менее, ты носишь орденские одежды.

— Они многое делают легче. Кстати, говоря о легкости, хочу кое-что показать, госпожа, — я подошла к гобелену на конце зала, после чего нажала на язык одного из драконов, украшавших стоящую рядом колонну. Открылась тайная дверь, и резкий порыв холодного воздуха задул несколько свечей. — Вот проход, по которому я сюда попала. Он ведет к подножию замкового взгорья. Предатель шел именно туда.

— Я знаю в замке множество тайных ходов, но об этом и понятия не имела. Откуда же мог знать о нем он?

— Это не имеет значения. Гораздо важнее, кто еще знает.

— Займемся этим попозже. А пока давай чего-нибудь съедим. От всех этих впечатлений я проголодалась, — сказала она и вызвала слуг. Стол поставили в личных покоях королевы.

— Прости мою настырность, госпожа, но мне интересно, кто же ты такая. В конце концов, не каждый день можно встретить таких необыкновенных правителей.

— Брось ты эту «госпожу». Когда мы одни, можешь называть меня по имени. Все-таки, в нас много общего, — нетерпеливо ответила та. — Во-вторых, мне сначала хотелось бы узнать твое имя, только тогда я смогу ответить тебе, кто я такая.

— Меня зовут Зхора, что на языке моего народа, как мне кажется, означает просто «она».

— Возможно. Ну ладно, если хочешь, я расскажу.

Оказалось, что королева Амате была последним живущим потомком древней расы. Последним, о котором было бы известно. Сотни лет тому назад населяли они западные земли. К сожалению, несмотря на вроде бы очень сходное с человеческим строение тела, они сильно отличались от обычных людей. Их кости были очень легкими и хрупкими, а глаза боялись солнечных лучей. У их женщин были нежные, тонкие крылья, которые они прятали в складках кожи. Амате рассказывала, что крылья эти очень красивы, и мне захотелось увидать ее, парящей над замком, как она делала когда-то. Но теперь, говорила она, когда супруга ее нет в живых, у нее даже не было на это желания.

Каждый день мы встречались, чтобы говорить и говорить. Помимо всего мы обдумывали планы борьбы с князем. Я, воительница, наилучшим образом выученная жрицами, и она, женщина необыкновенного ума. Каждый день приходили к нам слухи с вражеской земли. Армия князя собиралась под командованием легендарного вождя. Никому еще не удалось узнать его имени. Во всяком случае, настоящего имени.

Мы обсуждали не только государственные дела. Мы обе прекрасно узнали друг друга. Я полюбила ее. Амате была для меня матерью или старшей сестрою, а потом уже единственной моей подругой и любовницей. Хотя мы значительно отличались друг от друга, потребности у обеих были ведь одинаковыми. Каждая из нас нуждалась в любви.

И однажды ночью я увидела ее разложенные крылья, блестящие в полете при свете луны.

Вечер был теплый, хотя небо хмурилось дождем. Я прокрадывалась между костров, у которых стояли или сидели солдаты. Их были целые сотни. Никто ничего не замечал, как не видели меня и часовые. Я не винила их, они и не могли меня видеть. Там, где я проходила, разве что темнота была поглубже.

Я охотилась, как делала до того. Иногда задерживалась в какой-нибудь деревушке, иногда же по пространственному тоннелю отправлялась подальше. Только никогда моя подруга не позволяла мне отправляться на вражеские земли. Нет, она верила в мои способности, только очень за меня боялась.

Моя ночная жизнь вызывала бурные дискуссии. Каждой ночью я не выходила, только вот и голодать не могла. Особенно же перед боем. Иногда королева делала все возможное, лишь бы я не выходила из замка. Когда же я выдерживала пару десятков дней, то у меня начинали трястись руки, и темперамент приходилось сдерживать через силу. Тогда она закрывалась у себя в комнате, зная, что стала бы для меня легкой добычей. Но я ни за что бы не обидела ее. Я ее любила. Впрочем, это была любовь, свойственная лишь моей породе, в ней мало было человеческого любовь ревнивая и не терпящая каких-либо отказов. Когда Амате в чем-то не соглашалась со мной, то всегда говорила:

— Ну что же, если ты так считаешь. Только подумай хорошенько.

Со временем даже это стало меня раздражать, и лишь ее поцелуи помогали вернуть мне спокойствие. Другие советники начинали тогда смотреть на нас с удивлением и страхом одновременно. По всему дворцу ходили слухи относительно того, кто же я такая.

Но мы отошли от темы… Я проскользнула мимо наших солдат и направилась в лес. Милях в трех от замка я остановилась, размышляя, куда бы пойти. Проживающие в округе селяне были даже ничего, крепенькие, только ужасно мне осточертели. Не увлекал меня и случайный выбор местности. Вдруг я услышала, как целая стая птиц внезапно сорвалась в лет.

Что могло напугать их, что они все разом выпорхнули из ночного своего укрытия?

Напустив немного тумана для маскировки, я побежала в том направлении. На узкой тропке стал слышен топот спешащего на север коня. Я направилась за этим звуком по опушке леса. Скоростью я значительно опережала коня и бросилась на всадника, сбрасывая его с седла.

Следует признать он был сильным и оборотистым. Выскользнул из-под меня и практически немедленно атаковал, вытащив короткий меч. Железный. На бегу я сбросила перчатку. порыв ветра сбросил с меня пелерину, но прежде чем всадник заметил это, я уже ударила. Могло показаться, что этот человек совершенно не чувствует боли, ведь от моего удара сломался бы почти каждый. Он поднялся в то же мгновение и замахнулся. Лезвие отразилось от моей руки, и в тот же миг мои когти распороли тонкий кожаный кафтан и живот противника. Он без всякого результата попытался схватить вываливающиеся кишки, потом упал на колени и заплакал. Даже и не знаю: от боли или от страха.

Да, действительно, я не умела читать людских мыслей, но сейчас мне и не надо было этого делать. Войти в его разум не представляло никакого труда. Я подумала, что его слабеющее сердце все еще накачивает кровь. Тогда я поднялась и наклонила к себе его голову. Маленькая ранка, на которую никто и внимания не обратит. Через нее вытекала кровь, а в другую сторону втекала я. В его голове был сплошной хаос, но ведь я была там совсем не для того, чтобы наводить порядок. Зубами и когтями рвала я каждый обрывок мыслей, пока не нашла того, чего искала.

Бешенство бурей понесло меня через лес и солдатский лагерь. Каждый, кто только успевал, уступал мне дорогу. Я добралась до замка и тут же помчалась в комнату самой доверенной служанки королевы.

— Ах ты сука! Да как ты смела! — только это и смогла выдавить я из себя. Девица испуганно глядела на меня. Но я не забавлялась излишними вопросами, только схватила за патлы и разодрала горло.

Запертую на засов дверь в комнату Амате я сорвала одним пинком и потащила за собой тело служанки, оставляя за собой кровавую полосу. Увидав меня, королева вскрикнула. Она стояла у стены, одной рукой держа себя за шею, как будто этот смешной жест мог ее защитить. Второй же рукой она слепо водила по стене в поисках оконной задвижки.

— Не бойся, тебе ничего не угрожает, — сказала я, закрывая дверь. Она же мне не верила, все время продвигаясь к окну. — Когда я была в лесу, то обнаружила там посланника от князя. Он был связан с этой вот… я и сама не знала, как ее назвать. Она могла поранить тебя каким-то образом. — В этот миг Амате таки нашла задвижку, открыла ее и одним прыжком вскочила на парапет. Я схватила ее в самый последний миг. Отпускать ее было нельзя. Когда там, в лесу, я подумала, что смерть могла ударить в такой близости, у меня закружилась голова. Единственное, что могла я сделать, чтобы хоть как-то успокоить Амате, это поцеловать ее. Через мгновение даже она уже не обращала внимания на залившую все вокруг кровь. Забыла обо всем. Это была самая чудесная ночь, которую мы провели вдвоем.

Лежа в стоящей посреди комнаты кровати, я решилась: мы должны атаковать немедленно. У нас нет выбора.

Три разведчика скрывались на лесной опушке. С их позиции можно было прекрасно видеть противоположный край поля и густые кусты. Как раз в этих зарослях и скрывался отряд из армии князя. Через мгновение разведчики бесшумно проползли назад и только лишь в нескольких метрах поднялись с земли и побежали. Через полчаса они уже докладывали обо всем, что видели.

На другой стороне поля стояло лагерем около двух десятков сотен солдат. Почти половина из них была на лошадях. Так что это не могла быть вооруженная чернь, а только прекрасно организованная армия. Скорее всего, большая часть конных — это наемники. Ими командовал мужчина на вороном коне в черных доспехах. Ничто не говорило о том, чтобы они ожидали нас здесь, но первый взгляд мог быть и ошибочным. Действовать следовало очень и очень осторожно.

Для начала мы выслали два отряда по пять сотен человек, которых вел десяток разведчиков. Эти отряды получили приказ окружить врага и атаковать его с тыла. Каждый со своей стороны.

Связь мы держали с помощью птиц. Именно так же посылали своим воинам сообщения и приказы. Сигналом же к наступлению должен был стать полет целой стаи белых голубей.

И все прошло бы ладом, согласно нашим планам, если бы не командир противника. Вместе со своим войском он был почти уже разбит, когда я стала с ним глаз в глаз. Всего лишь на миг. Было в нем что-то неуловимо знакомое. И тут же он исчез. Через миг я увидала, как он во главе маленького отряда пытается пробиться сквозь наши ряды. Этот мужчина был словно буря, молотя все, что попадало ему под руку. Но теперь я уже знала, кто это такой.

Все поле было усеяно трупами. Вместе с командиром сбежало около сотни врагов. Остальные валялись у нас под ногами.

Никто и не рассчитывал на то, что мы окончательно победили. На самом деле это было лишь началом множества крупных и малых сражений, тянущихся больше года. Амате, из которой вечная война высосала все силы, даже не пыталась покидать замок. Я же находилась в своей стихии. Мы сильно отдалились друг от друга, но во мне жила уверенность, что после всего этого, мы как-нибудь договоримся.

И наконец пришел край всему. Мы решили, что единственным выходом будет нападение на крепость князя. Только это могло бы положить конец всей войне.

Все началось так же невинно, как и первая битва. Вот только победа никак не хотела даваться кому-либо в руки. Окружавшая замок равнина, напитавшись кровью, превратилась в болото. Вместе с несколькими конными воинами мы пробивались в круг, в центре которого находился князь Бер. Мы рассчитывали, что его смерть повлияет на его подданных, и они сдадутся. Мы были уже почти-почти рядом, когда передо мною возник черный воин. Только я была к этому готова, вытащив из седельных ножен второй меч. Тот самый, который отобрала у изменника. Только черный рыцарь даже не обратил на меня внимания. Несколько его ударов, и вся моя группа уже валялась под копытами собственных же лошадей. Я замахнулась. В тот же миг он обернулся и уклонился. Но я его все-таки достала. Честно говоря, только царапнула. И вновь он тут же исчез.

Отбивая удары нападавших, я стала размышлять, что бы сделала, находясь на его месте. Когда же решение пришло, то я чуть не грохнулась с коня под ударом топора другого противника. Мое контрнападение было совершенно инстинктивным. Лишь краем глаза я еще заметила, как мужик с топором падает с разрубленной головой, но уже пробивалась через толпу дерущихся, вопя, чтобы наши атаковали князя, явно не обращающего внимания на удары. Я же изо всех сил мчалась к королевскому замку и чудесному существу, оставленному там мною практически беззащитным. Я гналась за чудищем в черных доспехах, готовым совершить все что угодно ради победы.

Битва началась на рассвете. Когда же я добралась до замка, был уже полдень следующего дня. Мне удалось хоть немного нагнать времени, потому что дохлого коня черного воина я минула за два часа до того, как пал мой собственный. На опасности мне было плевать. Я буквально полетела в комнаты Амате… и увидала ее, лежащей на ложе. Еще живую.

Мне удалось заметить всего лишь тень, и я автоматически прикрылась мечом. Это меня и спасло. Гигантские когти смогли лишь слегка зацепить мне шею. Я упала на пол, скрючившись от чудовищной, палящей боли, волнами проплывавшей через все тело. И я крикнула первое слово, мелькнувшее у меня в голове:

— Отец!

Это его остановило.

— Значит догадалась. В тебе больше моей крови, чем в ком-либо из моих детей. Очень жаль, что тебе придется умереть.

Он притянул меня за шею. Шлема на его голове уже не было. Я увидала его лицо, которое до сих пор все еще стоит у меня перед глазами. Лучше бы мне его и не видеть. Я подумала, что если мне предстоит когда-нибудь так выглядеть, так лучше уж и не жить.

— Почему, отец?

— Когда-то давно, уже и не помню когда, колдунья, с которой я обошелся соответственно ее положению, предсказала, что когда-нибудь я погибну от руки собственной дочери. Ты одна из немногих, которые дожили до такого возраста. Все мои дочери расстались с жизнью, продолжая мою собственную. Ведь ты же сама знаешь, что лучшая еда для нас это кровь наших же сородичей… — Он слишком много говорил. Это всегда было нашим недостатком. Слишком уж мы любили поболтать о себе. — У меня много сыновей. Они хорошо мне служат. У тебя такой возможности не будет, — придвинулся он ближе.

Внезапно до меня дошло, что у меня есть кинжальчик. Маленькая посеребренная безделушка, подарок Амате. Игрушка, но способная ранить.

Скажем так, мне удалось. Маленькая ранка вызвала взрыв хохота.

— Неужели ты и вправду считаешь, будто способна меня убить? — изумленно спросил он.

— Да, — ответила я и, как могла скорее, произнесла заклинание. Я запихнула его в пространственный тоннель. Без выхода. А так как в моем отце не было ничего человеческого, он не мог пользоваться формулами, управляющими пространством.

Я бросилась к Амате. Та была еще жива, но сердечко ее уже слабело.

— Амате, — шепнула я. — Ты еще будешь жить. Вечно, как и я.

— Не хочу. Ты тоже станешь такой же, как и он.

— Ну пожалуйста, ты должна меня выслушать.

— Нет.

И это было ее последнее слово. В последний раз она оказалась права. Я тоже не хотела становиться чудовищем. Довольно скоро я сама бы не смогла бы вынести ее вида.

Я поднялась. Уже не плакала. Уже не могла. Я встала у окна и глядела, как издалека приближаются мои разбитые войска. Без командира у них не было никаких шансов.

А я уже знала, что мне следует сделать. Знала я и то, кем был Бер и множество других шатающихся по свету псевдолюдей. Вечно живущих. Постоянно меняющих имена.

Мои братья. Чума! Но погибнут все. Погибнут от моей руки. Это всего лишь вопрос времени.

Магдалена Ковальчик

Родилась в 1973 году в Лодзи. Студентка архитектурного отделения Политехнического Института в Лодзи. В кругу фантастики с самого детства в доме родителей просто не было других книг. В «Вопросе времени» читатель обнаружит весьма интересную и грозную героиню, своеобразного ведьмина в юбке, тоже с мечом, а в добавок еще и с клыками и когтями вампира, и крутую порцию бабской, феминистической хищности и рьяности, что в польской фантастике явление, признайтесь, редкое. (Я вовсе не провожу здесь рекламной кампании феминизма. Просто организовываю предупредительную демонстрацию: девули уже подымают голову!!!). О себе Магдалена пишет так: «Временами я, возможно, излишне отождествляю себя со своей героиней, но при том, скорее вою на луну, чем кусаю. Помимо книг моими хобби стали история искусств и рисование.»

Мачей Жердзиньский

Броненосцы в синей воде[7]

На самом-то деле хорошо-то я и не видел. Всегда к осени со здоровьем становилось паршиво — один раз это были свищи, другой раз — жировики, потом вообще мочевой пузырь, а уж сейчас так вообще здорово подкосило. Я даже не мог сфокусировать взгляд настолько, чтобы видеть, кто заходит в бар. Слепнул, блин.

— И чего это ты щуришь свои буркалы, Вит? Товарцу хочешь подцепить, а?

— Налей-ка лучше пива, — отгавкался я.

Старик Кейси схватился за кружку и начал выискивать кран. У него тоже не слишком получалось. Он сопел, шипел и ежесекундно покусывал язык как будто делал какую-то чертовски сложную работу.

— Да, ты прав, — простонал он через минутку. — Нечего нам тут делать. Ни я тут не нужен, ни ты. Что ты говоришь?

— Ничего не говорю.

— Пиздишь, пиздишь… Я же прекрасно слыхал. Он еще ближе приблизился ко мне, но его длинное, исхудавшее лицо я знал на память. Каждый раз, когда я всматривался так в его тяжелые веки, мне вспоминались лучшие деньки, и я видел «Подворотню 403» наполненную посетителями, музыкой и бабами.

— Когда я вот так гляжу на тебя, Вит, — буркнул он наконец, — то вижу те, лучшие деньки. У нас тогда хватало и посетителей, и музыки, и баб.

Я беззвучно рассмеялся.

— Так ведь ничего и не поменялось, Кейси. Ты стоишь за баром, а я мою сральники. И дерево все так же стоит за окном.

— Ага, и Флоренс всем подставляет задок.

— Только никто ее уже не хочет. Это был совершенно другой голос, где-то слева от меня.

— И так оно, по правде говоря, и есть, ребята. Так мы тут и загниваем.

У Теда, которого мы называли Жопником, всегда было какое-нибудь объяснение. Э, он никогда не поддавался. Он всегда был шефом.

— У тебя ничего не болит? — тихо спросил я. — Слышишь, видишь, ходишь?

— Да. я еще держусь, — должно быть, он кивал рыжей головой, потому что я видел какие-то размытые полосы. — «Подворотня» еще вернет себе форму. Я вам говорю.

Бармен сплюнул себе под ноги и крепко ругнулся.

— Дерьмо. Никуда я уже не пойду. Всего лишь третий час.

— Вот видишь, Тед. Он даже не знает, о чем ты говоришь. Что-то ударилось в окно, но это был не ветер, не дождь — всего лишь старые, грязные газеты, те, что иногда прилетают из Центра на пару дней позже, чем следует, и хотя на них все те же снимки политиков, их улыбки уже не такие чистые.

— Потому что только отбросы уже посещают «Подворотню 403», Тед. И ты прекрасно знаешь, кто тому виной…

— Заткнись, Виталик. Может это и не его вина.

Я прищурил глаза, и когда он смочил губы в пиве, подумал, что, наверное, не стоит об этом говорить.

— А что с деревом? — спросил я. — Я его уже почти не вижу.

— Все О.К., Вит. На нем уже прелестные золотые листья. Чертовски золотые. Никогда такого не было.

И хотя то, что говорил Жопник, было неправдой, я ответил:

— Хорошо. — Я знал, что дерево сдыхает.

Скульптуры не походили ни на людей, ни на животных. Они были поразительно белыми и чистыми, что еще сильнее подчеркивала голубизна южного неба. Таким же белым был и дом. Равно как и костюм угловатого типа, который открыл мне калитку.

— Опаздываете, — коротко бросил он.

Я повнимательнее присмотрелся к нему.

— По правде говоря, вы меня разочаровали. Ваш голос совершенно не подходит к этому месту и этим скульптурам. Вам следует молчать.

Он же только сощурил глаза и вытянул ко мне руку.

— На ней полно мозолей, — сказал я. — Это что, с прошлой работы?

— Нет. Ваши ключи.

Только я уже решил, что так просто ему это не пройдет.

— Нет у меня ключей, Я приехал сюда на моторе.

— В таком случае проходите. Сэр Фаррел ждет. Я же полез в карман и вытащил фляжку.

— Я алкоголик, — тихо признался я. — Но это не потому у меня нет машины, сволота. Все потому, что терпеть не могу сидеть за рулем.

Белый чуть-чуть склонил голову. Похоже, что я его не разозлил.

— Не желаешь нервничать, так? Проблемы с миокардом? — продолжал я лезть на рожон.

— Сэр Фаррел ждет.

— И ладно. Я сделал глоток спиртного, а он отвернул лицо. Вообще-то я без труда заводил таких громадных типов. Но этот был другим.

— Ладно, может на обратном пути удастся, — прошипел я сам себе под нос и направился к белому дому, чувствуя его взгляд на своей спине.

Я и вправду запаздывал. Впрочем, вся моя жизнь тоже опоздала. Родился я на сорок восьмой неделе беременности, и моя мамочка сразу же от меня отказалась, потому что мало того, что я ее чуть не убил еще там, в матке, так у меня вдобавок был еще и горб. Так что трудно ей удивляться.

— Годы летят, а как мало изменилось, — вздохнул я. — Горб остался, я все так же опаздываю… Эх.

Я потянул еще глоточек и осторожненько вошел на лестницу. Здесь этих белых фигур было больше всего, и я, по-моему, уже догадывался, зачем они нужны Фаррелу. Они должны были подавлять. Каждый, кто подымался по этим ступеням, чувствовал себя никому не нужным и маленьким будто какой-то задолбаный червяк, а все, о чем мечтают все задолбаные червяки — это скрыться в более паскудном месте. В тени.

— День добрый, мистер Фаррел, — сказал я. — Честное слово, не надо было уж таких средств, чтобы смутить меня. Я и без того чувствую себя паршиво.

Фаррел усмехнулся. Нет, на сволочь он похож не был, но кто ж на нее похож? Пластическая хирургия это вам не фунт изюму.

— Проходите, — пригласил он. — Садитесь, отложите эту свою бутылку и начните-ка думать о деле, мистер Босси.

Мне понравилось, что меня завел не камердинер, и то что комната, в которой мы будем вести переговоры, находится внизу. Фаррел закрыл двери.

— Хотелось бы знать, о каком это деле должен я думать. Ваше письмо было довольно-таки таинственным, — улыбнулся я и осторожно присел на спинку кресла.

Фаррел кивнул. Он выглядел все более и более мрачным, а может мне так только казалось, потому что света здесь было немного. Я чувствовал запах его косметики, и запах этот напоминал мне, что деньги — это дело все-таки серьезное. Тогда я решил постараться. По правде говоря, я впервые разговаривал с кем-то таким как Абрахам Фаррел.

— Так как? — спросил я. — Объясните вы мне?

— Вы знаете, чем я занимаюсь? Терпеть не могу, когда кто-то отвечает вопросом на вопрос.

— А вы знаете, чем занимаюсь я?

— Да. Как раз это очень просто. Вы еще никогда в жизни не работали. Даже по заказу. Каждый день вы шатаетесь по городу, а ваш ораторский талант заставил считать вас человеком заносчивым. У вас нет ни семьи, ни друзей. У вас нет никаких сбережений. У вас не бывало никаких стычек с полицией. У вас вообще ничего нет. Когда вы сюда заходили, я даже не увидал у вас тени.

— Но кое-что у меня имеется.

— Что же? — приоткрыл он портьеру, и я увидел, что его лицо вовсе уж не такое приятное. Черные волосы упали ему на лоб, а губы выгнулись вниз, слишком низко, чтобы он казался удовлетворенным.

— Так что же у вас есть? — повторил он.

— У меня имеется горб.

— Мы не о том говорим, мистер Босси. Горба вы не приобрели. Теперь уже я кивнул.

— Правда. Это подарок.

Я сделал печальную гримасу на лице и подумал, что Абрахам Фаррел позвал сюда не ради пустой болтовни. Уж слишком он нервничал.

— Но, по-видимому, вы мне не это хотели сказать. В принципе я уже как-то привык. Жить можно.

— Откуда? Вовсе вы и не привыкли. Нисколечки. Только это вовсе и не важно. То, что я вам уже сказал, тоже не важно. У меня есть деньги и собственные источники информации. Я лишь повторяю очевидные для всех вещи.

Фаррел пригладил волосы, и еще одна морщинка пролегла у него на лице.

Мне это перестало нравиться. Этому человеку было нужно…

— Ну, Босси. Вижу, что вы догадываетесь… Да. Я знаю.

— Невозможно, — очень медленно ответил я. — Этого не знает никто.

Я приблизился к Фаррелу и одним рывком поднял жалюзи. Он улыбался.

— Нет, — схватил я его за отвороты пиджака. — Пожалуйста. Они не продаются. И я не хочу, чтобы они тоже их знали. все эти твои фильмы немного другие, совершенно не такие… Я…

Но он даже не пошевелился, лишь стоял у окна и смотрел на одну из тех белых статуй. мне же начало казаться, будто статуя глядит на меня, и вот тогда лишь до меня дошло, что у Фаррела печальная улыбка.

— Мистер Босси, я не нуждаюсь ни в одной из ваших книг. Пожалуйста, поверьте. Написанное вами меня совершенно не интересует.

Горб снова начал зверски свербеть, потому что я вдруг понял — если бы он захотел войти в мою комнату и забрать у меня мою машинку, мне бы не удалось его остановить. Я был ничто.

Я вернулся к своей спинке кресла, но даже оттуда видел эту чертову статую. Хорошенькое местечко для беседы выбрал Фаррел.

— Чего вы хотите?

— Вам известно, что приносит мне самые большие бабки?

Я стиснул зубы.

— Нет. Я совершенно не разбираюсь в этом вашем дерьме.

Он повернулся ко мне лицом, и теперь мы глядели уже вместе. Всегда, когда кто-то смотрит на меня, я горблюсь сильнее и сильнее.

— Имеется одна такая штука. Называется она «Подворотня 403». По правде сказать, только она и держит Издательство Фаррела на плаву, дорогой мой мистер Босси. Но, как всегда в жизни, у меня тоже появились проблемы. Закурите?

— Нет.

Какое-то время он выдувал голубые струйки дыма, а потом подошел ко мне, так близко, что заслонил все окно. Я облегченно вздохнул.

— Предыдущий автор отказался сотрудничать. И это после четырнадцати лет. Но и это не самая большая проблема. Ты знаешь Адриана Слайпера?

— Может знаю, может и нет. Только я никак не могу вас понять.

— Все ты знаешь. Этот сукин сын пожелал, чтобы именно ты продолжал писать «Подворотню 403». Он знаком с тобой. И знает, что ты пишешь. Фаррел отошел, но на сей раз я той статуи не увидал. Я блеванул на ковер. Иногда, когда уж совсем хреново, нравится мне поблевать.

У меня ничего не улучшилось. Морось перешла в дождь, ветер в шторм, а мой гнойный свищик в массу других болячек. Я сидел у себя в комнате. Курил. Размышлял. Две старых «Житан» — вот и все, что удалось мне обнаружить в карманах гостиничного рабочего халата. Одну взяла Флоренс.

— Знаешь, — сказал я, — теперь, когда я так слабо вижу и тебя, и все вокруг, только сейчас замечаю, как мало я запомнил. Мне бы и хотелось чего-нибудь вспомнить, но единственное, что у меня в голове, это все эти чертовы полы и полное ведро порошка. Совершенно нет картин, пульсирующих жизнью, нет отца, который бы на меня орал, нет школы и нет красной простыни. Нет даже того, что рассказали мне другие.

Я затянулся сигаретой.

— А я? Как ты помнишь меня, Вит? — Я помолчал.

— Тебя, Фло, я запомнил хорошо. Ты высокая женщина, и я знаю, что у меня всегда было проблемой сказать, что же в тебе было самое длинное. Ноги, ладони, лицо или, может, взгляд. Ты носишь кучу серебряных браслеток и часто подкрашиваешь губы. Помню, что у тебя была очень красная помада. Помню, что часто глядел на нее, потому что ты оставляла ее на бычках, которые я сметал с пола.

Флоренс прошла по комнате. Мне казалось, будто она остановилась перед окном и на что-то глядит. Да. Что-то там было. Раньше и я сам любил глядеть через то окно.

— Бедный Виталик, — услыхал я. — Неужели ты забыл, чем я занимаюсь?

Точно. Как раз этого я и не мог вспомнить.

— Нет… — поколебавшись ответил я. — Не знаю. Я почувствовал ее запах, и вдруг мне вспомнился Адриан Слайпер. Его я забыть не мог.

— А ты помнишь, где валялись мои окурки?

— Там, где ты сидела чаще всего. Там, где ты ждала. Она коснулась моей головы.

— Но ведь я уже не сижу. Я уже не могу этим заниматься. Старик Кейси не может налить кружки пива, Нолан перестал выходить в город, ты уже не убираешь в барах, а я… Я уже не могу быть блядью.

Флоренс начала смеяться, и я знал, что она вот-вот расплачется. Изо всех сил я старался вслушиваться в дождь и думать о том, что было когда-то. Точно. Флоренс была проституткой. Она была нашей лучшей девицей, и многие типы возвращались сюда ради нее. Тед, которого мы называли Жопником, заботился о добром имени «Подворотни», но Флоренс была выше крыши. Она умела это делать, на втором этаже у нее была даже специальная комната.

— Не плачь, Фло. Слайпер болен. Все из-за этого. Все мы сломались и уже не можем жить как прежде.

— Мы вообще не знаем, как без него жить. Без этого сукина сына и его долбаной машинки, — начала всхлипывать она, и слезы катились у нее по щекам.

А что я мог ответить. Я давно уже надумал открыть двери 107 номера и поговорить с ним обо всем этом. Даже если бы я совершенно ослеп, туда-то я попал бы всегда.

— Что там за окном, Фло? Расскажи мне.

Она перестала плакать и снова погладила меня по голове.

— Бедненький… Ты и правда не можешь увидать это дерево? Свое любимое дерево? Виталик…

Не мог. Когда я глядел в том направлении, то видел лишь более светлое пятно. Может это было окно?

— Фло, скажи мне еще вот что: есть ли на дереве листья? Нет, что-то стало вспоминаться.

— Это ведь только июль. Но в этом году осень пришла к нам уже в мае. А в июне на дереве уже не было ни листочка. Вит, ты заметил это первым.

Да, так оно и было. Именно тогда я и начал слепнуть.

— А за деревом… Что ты видишь на Куин Стрит? Она не ответила сразу, и когда я уже начал опасаться, что придется переспросить, услышал ее смех. И вновь один и тот же.

— Там туман. Странный такой, густой туман, иногда в нем можно заметить сгорбленные силуэты. Они идут медленно, очень медленно. Они никуда не спешат, Вит. Мне кажется, что им уже просто некуда спешить. Нет уже Куин Стрит. Нет ни будки, ни светофора. Автомобилей тоже нет.

Мне было трудно собраться с мыслями, но я был чертовски рад, что Флоренс сидит у меня на коленях. У нее были теплые бедра и голос.

— Я пойду к Слайперу. Завтра.

Она еще крепче прижалась ко мне.

— Передай ему, что я уже не могу… Знаешь, скажи. Прошу тебя.

— Знаю.

Только я уже знал, что до утра забуду.

Я довольно-таки злопамятный тип, и много вещей в мире меня раздражает. Все, что только я выдумываю, сразу же стараюсь описать, но редко случается возвращаться ко всей этой муре. Для меня вся она попросту существовала, равно как тип в белом костюме или же сигаретный дым, выпущенный из ноздрей соседки сверху. И точно так же забывается.

Но случаются и исключения. К примеру, помню солнечный закат. Я описал его в особо отвратный для себя день, хмурый, ужасно холодный и долгий; да, да, даже ветер не мог прогнать его. К вечеру я уже не выдержал и придумал чистое, синее-синее небо, а над самым горизонтом алые полосы. Других красок попросту не существовало. Только эти две — красная и синяя. Вроде бы и простенько, только вот повторить невозможно. Нельзя скомбинировать то же самое. Всегда что-нибудь, да спартачишь — то полосы не такие, какие нужно, то голубизна не такая синяя, и лишь иногда, в Лос Анжелесе солнце садится так, как я это описал.

— Как сегодня, — буркнул я вреднючему типу. — Именно так, как я это написал. Вы только гляньте на эти полосы.

Он согласился. Честно говоря, он ничего другого за эти несколько последних часов и не делал. Только кивал головой, что-то там говорил про гонорар и снова кивал.

— Дорогой мой мистер Босси, вы хоть слушали меня? — В его голосе появилась новая нотка. Умоляющая.

— А как же, — поглядел я прямо в его мутные глаза, но именно я первым и опустил голову. — Вас зовут Энди. Вас прислал Абрахам Фаррел. Из корпорации Абрахама Фаррела.

Он сделал вид, что все это шутка, и расплылся в улыбке. Я описал и такой вид усмешек, вот только никак не смог его полюбить.

— Вы прочитали уже хотя бы первый том? — не хотел уступать он.

— Да. Я прочитал и первый, и несколько последующих, — вздохнул я. — А когда подумал о том, что этот Слайпер не может написать следующего, мне сделалось как-то не по себе. Наверное и вправду с ним так плохо.

— Это почему же?

Я подмигнул ему, а поскольку у меня большие, очень круглые глаза, то давно уже заметил, что люди, как правило, неправильно меня оценивают. Вовсе и не я был таким уж добродушным.

— Для него это должно быть сравнимо с тем, как посрать. Берешь бумагу, садишься и все. Пошло.

Энди скорчил такую гримасу, что на какой-то момент перестал соответствовать своему костюму, и поправил седеющие волосы.

— Так что вы хотите этим сказать? — спросил он неодобрительно. — Что у него запор?

— Кто знает. Как вы пересылали ему бабки? И вообще, кто-нибудь его видал? Слайпера этого?

Он снова стал собираться с мыслями. Слишком долго.

— По правде говоря, нет. Он присылал машинопись, а мы выставляли чек.

— Чеки вы посылали по почте, а хозяин абонементного ящика пользовался кодом, — закончил я за него. — Так?

Он поднялся из-за стола и подошел к моей машинке. Ему явно хотелось сбежать.

— Мистер Энди, — я перешел через всю комнату, чтобы снова встать к нему лицом, — разве Слайпер никогда не критиковал ваших экранизаций? Ведь они ужасны. Гораздо хуже самих книг.

На его губах промелькнула та же усмешка.

— А вы откуда знаете? А? Ведь вы, вроде, никогда их не видели.

Хотя он и был значительно выше меня, внезапно показался чертовски маленьким.

Я пожал плечами.

— Еще никогда не существовало такой смотрибельной программы. А ведь люди — это стадо кретинов. Вам приходилось так спрепарировать «Подворотню 403», чтобы им угодить. Сделать дурость для придурков.

Мне уже казалось, что я его хоть немного, да завел, но нет. У Фаррела были шикарные сотрудники. Энди только стоял, глядел на меня и ничего не говорил. Видимо дивился, как это мне удается жить в этой крысиной норе — в этой единственной комнатушке, где было легче найти свечку, чем электролампочку, а чай никогда не желал завариваться, потому что спиртовка никогда не желала толком гореть. Ссал я в ведро. Зубы чистил куском бинта. Стекла заклеивал скотчем. Равно как и брюки.

Я придвинул стул и осторожненько забрался на него.

— Ну ладно, ребята. Так и быть, я напишу для вас следующий том.

Солнце уже почти зашло, а он все базарил и базарил, только мне и так уже было ясно, что все это дерьмо. У них не было выхода. Так хотел Слайпер. А Фаррел был сбоку-припеку.

— Знаешь, Энди… Сейчас сюда придет одна такая девушка. Она принесет мне кофе с молоком и пирожные… Еще принесет пару копеек и будет что-то долго говорить мне, и ее голос напомнит мне лучшие времена. Она будет очень милая и теплая, будет слушать мои рассказы, а иногда коснется моей руки, но никогда не распустит своих волос. Она никогда не покажет мне, как выглядит на самом деле. Тебе не кажется, что все это из-за этого чертова горба?

Энди пожал плечами.

— Теперь все будет чуточку не так, мистер Босси. Когда вы получите первый чек, изменится все. И женщины тоже. Вы будете богаты.

— Да.

Я все так же стоял на стуле, и все-таки был ниже моего гостя.

Мне хотелось, чтобы он наконец убирался, а Энди все тянул время. Он глянул на меня, потом вновь на машинку, а затем уже прямо в разбитое окно.

— У меня есть один такой вопрос, мистер Босси…

— Валяй. Отвечу на все. Могу рассказать даже про свой горб. Или же о том, как я полысел. Так вот, случилось это совершенно неожиданно…

— Нет. Попробуйте быть серьезным, — засмеялся он, но быстро взял себя в руки. — Все, о чем вы тут говорите, это писанина.

Энди не был таким уж дурачком, как я представлял. Он был просто слеп.

А я уже слыхал шаги этой девушки — она спускалась в мой полуподвал.

— Я пишу. Только бумага мне не нужна. А зачем? — я спрыгнул со стула и подбежал к двери. — Понимаете? Только я и машинка.

— Господи! А как же вы представите нам копию? Как вы все это представляете? Ведь это же не шутки, Босси. Это деньги!

Мне хотелось почувствовать ее запах еще до того, как она подойдет к двери, но ко мне приблизился Энди, и в нос мне ударила мужская косметика и его изумление. Я хлопнул гостя по плечу.

— Я подумал и об этом. Передайте Фаррелу, что ради него я сделаю исключение, и у него все будет на бумаге. Через тридцать два дня. Принесу сам, около полудня. Тогда и рассчитаемся, а теперь уже идите.

Не говоря ни слова, он вышел.

Я бросился к машинке и начал писать. Быстро, еще быстрее… Я уже начал догадываться, кем мог быть Слайпер. И откуда он мог меня знать.

Еще скорее…

Вошла.

С того времени, как я совсем ослеп, Тед повесил мне на шею специальные такие часы. Они пищат каждые полчаса, а я уже как-то ориентируюсь, утро это или вечер.

Я ничего не делаю. Шатаюсь по опустевшим коридорам, болтаю сам с собой или же жду, притаившись, в каком-нибудь уголке, слушая, как свистит ветер.

Старик Кейси исчез совершенно, и уже никто не обслуживает бар. Я спустился туда позавчера, продвигаясь вдоль стеночки, осторожненько, чтобы не свалиться со ступенек. Когда я наконец толкнул двери, то уже не почувствовал ни запаха людской толпы, не услыхал ни единого голоса. Я начал ощупывать стенки и где-то в полуметре за дверью почувствовал первую выбоину. Потом следующую, еще одну, а потом уже стен вообще не было. Была только пустота.

— Эй… Эй, есть тут кто? — отшатнулся я испуганно. — Эй?!

Никто не отвечал, а я вдруг вспомнил Флоренс и всех тех людей, ходящих в густом тумане. Здесь они тоже были. Я чуял их повсюду.

— Кто вы такие…

Только шепот.

— Аааааааааааааааааааааааааааааа…

— Что вы хотите нам сделать?

— Ааааааааааааааааааааа…

— Что?

— Ааааа…

— Ничего не понимаю.

— Ууууууумммммеееееерррррррр. ОООООнннннн уууууммммееееерррр.

Волосы у меня встали дыбом, и вот тогда впервые я увидал эти броненосцы. Они устроились в синей воде — громадные, железные кораблища, с тонкими, длинными стволами пушек, нацеленными прямо в хмурое небо. Еще я видел людей, прогуливающихся по набережной. И красные знаки на их фуражках.

Понятия не имею, откуда все это взялось в моей голове. Я никогда не интересовался ни кораблями, ни морем. Не мог я помнить подобной картины. Это было не мое.

— Ннннннннннннннаааааааааааааашшшшшшшшшшшш Бооооооооогггггг ууууууууумммммммееееееррррр. Иии ммммммыыыыыыыы ззззааааабббллллууууууддддиииииииллииииисссссссссь. Вввввппппппуууууууссстттииии ннннннаааааааассссссссссссссс…

— Нет! Прочь.

Я захлопнул дверь и побежал наверх.

И вот с того времени мне стало совсем уж паршиво. Случается, что я даже не могу вернуться в свою комнату. Тогда я торчу в коридоре, как вот сейчас, и выдумываю, чего бы это так…

— Виталик, рад тебя видеть, мужик.

Этот голос я узнал сразу же. Это был наш экспедитор.

— Нолан? Это и правду ты? Нолан? Нолан… — радовался я как дитя и все время повторял его имя. — Я уже так давно ни с кем не встречался, видел лишь типов в тумане, ну, знаешь, тех, которых видела Флоренс. Опять же Тед о них чего-то рассказывал. Ну а ты, как там у тебя дела? Да и вообще, потому что я уже плохо вижу…

Я почувствовал, как он подходит поближе, а потом вновь услыхал его голос:

— Зачем спрашиваешь, браток. Так паршиво еще никогда не было. Только я не обращаю на это внимания. Срать я хотел на Слайпера, потому что и он на меня вечно срал. Вчера я встретил Жопника, и сдохнуть мне на месте, если встречу его завтра. Все время рыгает, а если не рыгает, то срет, — Нолан говорил все быстрее и певучей.

Я прикоснулся к своим глазам. Они болели.

— Перестань, — тихо попросил я. — Никогда ты столько не болтал. Что с тобой, Нолан? Чем ты заболел?

Он сплюнул и прошипел:

— Ты что уже, бля, не помнишь? Уже забыл?

— Что… что это я должен помнить. Тебя помню.

— Помнишь? Ведь я же всегда был болен, Вит. То сифон подхвачу, то чирьи на заднице. Когда подлечилвался, Слайперу вдруг вспоминалась грыжа на яйцах, потом мандавошки, и так оно и шло. Так что мне плевать. Я вечно сдыхаю.

Я быстро отвернул лицо, чтобы он не заметил моего удивления. Он никогда не болел. Никогда. Нолан был громадным будто горилла индейцем, и не существовало никого, кто бы справился с его жилистыми лапищами.

— Нолан, но ведь ты…

— Чего? Ты лучше скажи, братуха, чего это ты весь в кровянке. Кто это тебе так начистил фотографию, Вит?

— Не знаю… Это наверное еще с позавчера. Я убегал от тех людей, что ходят по нашему бару, и, видимо, во что-то вмазался. Только я уже не помню.

Часы пискнули. Прошло следующих полчаса, а с ними и полдень. Внезапно до меня дошло, чего, собственно, я здесь торчу. Здесь, под этой дверью. Будто слепой, потерявшийся человечек.

— То ли нос у тебя сломан, то ли что… У тебя все лицо меняется. Глаза, волосы… Виталик, что это с тобой происходит? Кровь прямо ручьем течет.

Все так. Я чувствовал себя не так, как всегда. Что-то росло и в моем теле, и в голове. Опять я видел синюю воду, а в ней отдыхали четыре броненосца, поблескивая металлом в закатном солнце. Еще я видел солдат, марширующих среди бухт толстенных канатов, и было так тихо, что до меня доносился стук их сапог. Стук. Стук, стук. Стук, стук, стук.

Один солдат глянул в мою сторону, а я подумал, что если бы они шли чуточку побыстрее, то это звучало бы ну совсем как пишущая машинка. Как тот звук, что всегда слышится из-за его двери.

— Сейчас, — сказал я Нолану. — Сейчас, браток.

— Ты. Ты же не хочешь этого сделать. Зачем оно тебе, — громко задышал тот.

Я нащупал дверную ручку.

— Именно.

Как-то я открыл гостиничную регистрационную книгу и под номером 107 нашел: — Двойной апартамент. Ванная, кухня. Постоянное оборудование: столик, два стула, кресло. Зеркало — разбитое в правом верхнем углу. Из-за частых аварий отопление выключено. Фамилия проживающего — Адриан Слайпер. Живет один. Номер водительских прав ……… Возраст — неизвестен. профессия — Бог.

— Мне всегда хотелось постучаться к Богу. Но я войду без стука. Держись, Нолан.

Не успел он мне что-либо ответить, как я уже повернул ручку.

Дверь приоткрылась.

Люди умеют разделять дела на большие и малые. Кое-кто из них наглеет настолько, что даже может решать, какие из них важнее, а какие — нет. Не знаю, кто их научил этому, но если бы спросил у первого встречного, тот ответил бы, что война — это гораздо более серьезная штука, чем то, каким образом ты держишь пивную кружку.

Поскольку я не обладал такими однозначными возможностями оценки, то часто задаю разные вопросики. Именно тогда меня чаще всего и называют идиотом.

— Вот погляди, — заговорил я с маленьким, заросшим пьянчужкой, который сидел справа от меня. — Неужели ты и вправду можешь спокойно пить свое пиво, зная, что у тебя короткие, толстые пальцы, искривленные ногти, и что все это выглядит еще хуже, когда ты так вот сжимаешь свою кружку? А? Ты и вправду, как будто ничего не случилось, хлещешь свое пиво? Просто так?

Он глянул на меня и сказал:

— Отъебись.

И даже этот чертов багровый палец у него не дрогнул.

Крутой парень, нервно подумал я. Знает, что делает.

— Повтори-ка, — пододвинул я кружку к бармену.

— Бабки.

— Сейчас.

В своих бесчисленных походах по барам я учился писать по-настоящему. Нигде не найдешь таких лиц. Человеческих лиц с глубокими морщинами, переполненных мыслями и жизнью, крикливыми женщинами или же коммивояжерами, убалтывающими тебя купить электростатические презервативы. Если людей и можно разделить, то всего лишь на два вида: мыслителей и комбинаторов. Иногда достаточно одного взгляда, чтобы отделить постоянных посетителей от старых бродяг. Сидишь у бара и смотришь в поцарапанное зеркало, а в нем уже видишь все, что происходит где-то за тобой. это очень важно. Напрямую этого не видишь и сохраняешь некую дистанцию. И можешь писать.

— Ну ладно, — обратился я к мрачному бандюге, сидящему слева. — Если предположить, что я человек, то тебя можно причислить к комбинаторам. Одолжи пятерку.

— Отъебись.

Этот тоже знал, что и как.

— Ты когда-нибудь смотрел «Подворотню 403»? — спросил я у бармена, который до сих пор терпеливо ждал денег. — А может книжки читал?

Тот неуверенно прищурил глаза. У него была лысая, жилистая голова, и он напомнил мне глубоководную рыбу. Особенно, когда открывал рот.

— Ясное дело, — ответил он медленно. — Каждый смотрит. Даже мой сын.

Я знал, что его единственный сын был боксером, и что у него уже начинала ехать крыша.

— Тогда скажи мне еще, какой из персонажей тебе нравится больше всего?

— Зачем это тебе, Босси? Ты же нас никогда об этом не спрашивал.

Я наклонился так, чтобы двое, сидящие рядом, тоже слышали.

— Я дам тебе пятерку и без пива. Только ответь.

— Это же и так ясно. Виталик Стоун. Он всем нравится больше всех. Даже моему сыну.

Я сунул руку в карман, делая вид, будто что-то там выискиваю.

— А что ты знаешь о 107 номере? Кто там живет, что это за тип?

Жилы набухли сильнее.

— Что это с тобой? заболел? Тебя же никогда это не интересовало.

В бар зашла девушка, и хотя я сидел у самых дверей, меня не заметила. У нее было милое личико, переполненное воспоминаниями; простые, добрые мысли, таких не встретишь уже нигде, разве что в дневнике девочки-подростка.

— Ну скажи мне, Эд, — показал я ему сжатую в кулак руку. Номер 107. Скажи.

— Никто не знает, кто там живет, Босси. Вроде бы какой-то писатель или же сумасшедший. — Бармен явно раскочегаривался. — Мой сын утверждает, что это тот самый ключик. то есть, что знаешь эту долбаную гостиницу как собственный дом, а жильцов как свою семью. А вот этого не знаешь. Именно этого и не знаешь. А раз не знаешь, что творится в собственном доме, тебя начинает пожирать такая мысль…

— Это правда, — вмешался мой сосед справа. — Меня это страшно злит. Ну что там? В той комнате?

Девушка уже прошла через весь бар и уселась за пустым столиком. Я видел, как она вынимает из сумочки помаду, а потом забрасывает ногу на ногу. После этого стала подкрашиваться.

— Херня, — прорычал пьяница слева, — Это все не то. Вы не заметили, что самая главная — это Флоренс? Вроде бы и блядь, но сердце золотое, В последней серии так даже дала этому хромому, Нолану.

Бармен кивнул своей лысой головой и улыбнулся.

— Дааа. На шару дала. Хорошая баба.

Когда я подумал, что у них осталось еще четырнадцать серий, мне сделалось как-то странно. Я до сих пор не знал, с чего же начать.

К девушке подсел мужчина. Выглядел он преотвратно: массивный пузан, размахивающий вонючей сигарой, и мне даже не надо было прищуриваться, чтобы видеть блестящие капельки пота у него на лбу. Они завели разговор.

— Знаете что, ребята, — сказал я. — Нет у меня пятеры. Вообще у меня голяк. Но обещаю вам, что пятнадцатая серия, считая от сегодняшней, уже не будет такая таинственная.

Я спрыгнул с табурета и направился к двери.

Мне уже и так было ясно, что через пару секунд девушка выйдет с развратным курильщиком сигар, а на ее лице уже не будет видно нежных воспоминаний. Они появятся вновь завтра, когда она принесет мне немного денег и печенья.

Мне не нужно было этого видеть. В конце концов, я это Написал.

А теперь, мистер Слайпер, возьмусь за тебя. Ты сам меня попросил.

Зеркало и вправду было треснувшим в правом верхнем углу. На полу валялись стопки заполненных печатным текстом страниц, а среди них обломки карандашей и куски резинок. Повсюду толстым слоем лежала пыль, ее было видно даже в этом тусклом, желтом свете, падающем откуда-то сверху, от маленькой, спрятавшейся у потолка лампочки… Свет… Погоди-ка…

Я видел. Снова видел.

— Мои глаза выздоровели, — сказал я про себя. — О Боже!

— Да, — подтвердил чей-то голос. — Только это уже не моя заслуга. Честно говоря, я сделал все, чтобы к тебе вернулось зрение; к сожалению, мне это не удалось. и не только это, мистер Стоун. Он сидел у самого окна, заслоненного тяжелыми, черными портьерами, и вся его одежда тоже была черной — может потому-то я сразу его и не увидал. Но может и потому, что был он какой-то сморщенный и запавший сам в себя. Он напомнил мне яблоко, которое я как-то забыл на полке, и оно сморщилось и завяло так, что когда я его наконец-то взял оттуда, то не сразу и понял, что же это такое.

Ты не заметил собственного Бога, подумал я, с трудом сдерживая смех. Это ужасно, но мне хотелось расхохотаться.

Слайпер не глядел на меня. Он уставился на свою пишущую машинку, такую же черную, как и все его окружение, блестящую золотыми буквами и никелировкой. Даже не знаю, как долго он так вот на нее глядел. А еще, мне было непонятно, почему мне пришлось опустить глаза.

— Поспеши, — сказал он наконец. — Теперь уже, когда Он начал, у меня мало времени.

Я не понял, что он имеет в виду. Я осторожно прошел в комнату, а все эти листки с текстами шелестели под моими ботинками. Лица Слайпера я так и не видел, оно все так же прятал его в тени.

— Мистер Слайпер, — сказал я. — Скажите мне лишь одно — действительно ли мы можем жить без вас?

— Нет.

— Почему?

— Я вас Написал. Вас, эту гостиницу, улицу за окном, людей, иногда приходящих в наш бар, и это дерево, на которое ты так любил смотреть. И сразу же, с самого Начала, я дал вам сознание, будто так оно все и есть. Мне показалось, будто это единственное, что я вам должен. Сознание.

Я подошел еще ближе.

— Мы все знали. Дверь с номером 107 была для нас чем-то… Чем-то иным. Иным миром. Мы даже не говорили о вас слишком часто.

Он покачал головой.

— А ведь могли войти сюда. Каждый из вас; даже стучать не надо было. Достаточно было повернуть ручку.

Он закашлялся, а я терпеливо ждал, когда закончит.

— Никто из нас и не вошел. А зачем нам было приходить? Вымаливать себе здоровья? Лицо покрасивее? Денег?

— Нет. Все вы были слишком гордые. Слишком похожими на меня. Но ведь можно было зайти выпить кофейку. Почему никто из вас не пригласил меня вниз, не позвонил… Откуда вам было известно, что у меня все О.К.?

Я сдвинул портьеру и пожал плечами.

— Нам было хорошо. Значит и вам должно было быть хорошо.

Там, где когда-то росло дерево, сейчас был один туман. Густая, чуть ли не материальная завеса, достигающая окон будто просящие руки нищего, вымаливающего милостыню. Они стояли уже повсюду. Я видел их лица, всматривающиеся мне в глаза — бесконечно терпеливые, уверенные в своем…

— Что это за люди внизу? Чего они ожидают?

Он вздрогнул.

— Вы никогда не будете с ними. Собственно говоря, только это я и могу тебе о них рассказать. Так что не бойся.

Но я боялся все сильнее и сильнее. Мне казалось, что они ожидают смерти Слайпера, и когда уже он умрет, войдут сюда, в средину. За нашей одеждой, за нашим теплом, за нашими мечтами, едой и всем, что только у нас есть.

За нами самими.

Еще я знал, что достаточно лишь закрыть глаза, чтобы вновь очутиться в том месте и глядеть на четыре серых туловища, величественно погруженных в синюю воду. Все сильнее и сильнее желал я почувствовать тот ветер, что рвет флаги, и ту женщину, сопровождаемую высокими солдатами. Я мог опустить веки. У меня был выбор. И я мог изменить мир.

— Нет, — сказал я Слайперу.

— Еще нет, — ответил он.

— В следующий раз, — со вздохом сказал я сам себе и вставил в машинку новый лист бумаги. — Так уж сильно мы не спешим, дорогие мои.

Погода была отвратительная. Я люблю дождь, люблю и солнце, но чтобы вместе, вот этого я уже не выношу. Здесь, в полуподвале, в такое время лучше всего — я вижу немножко солнца и немножко дождя, и мне не приходится заботиться о том, что на себя надеть. А самое главное — мне вовсе не хочется куда-либо выходить. Пью чай без сахара, курю самокрутки и Пишу.

— Так, — усмехнулся я. — надо бы для меня побольше такой погодки. Для «Подворотни 403» это то, что нужно.

С виду это и не казалось таким уж тяжелым. Все тома «Подворотни» представлялись мне звеньями хорошенько смазанной цепи. Цепь ложилась на зубья колеса, и вся история быстро-быстро мчалась вперед. от фрагмента к фрагменту Слайпер все сгущал и сгущал атмосферу, так что было невозможным оторваться от его замыслов, он буквально затягивал; и чтоб я сдох, если это у него не получалось. Тут он был докой. И не только в этом.

Он создал великолепных персонажей. Вроде бы скупо описанные, как будто бы бледненькие и замкнутые в одном, сером месте, но чем дольше я о них размышлял, тем лучше понимал, почему они такие отличные.

— Двадцать лет назад я решил описать Человека Полноценного, — сказал я воде, стекающей по парапету. — И писал его без малого год. Я пытался объять каждую его часть, каждую чертову частичку и знаю, что не забыл описать вроде бы ничего. Это и вправду был Человек Полноценный, Полнейший.

Вода закапала все быстрей.

— Только я назвал его Человеком Пустым. Потому что передо мною ему нечего было укрыть.

Слайпер должен был знать об этом. Значит, он делал лишь эскизы, где-то уверенней, где-то сильнее, но никогда так, чтобы все сразу же стало ясно. Он был музыкантом, прекрасно понимающим, чего сыграть.

Двигался ведь он умело, я нигде не мог почувствовать сомнений в диалогах, в описаниях не было никакой натянутости…

— Эй, откройте, — услыхал я чей-то голос.

Я тихонько подбежал к двери.

— Мистер Босси, вы меня слышите!? Эй!

Я приставил табуретку и осторожно начал влезать на нее. Никто не думал о том, что горбатые не достают до глазка. Естественно. А чего еще беспокоиться о горбунах.

Злился я еще потому, что не хотелось одеваться. Всегда, когда Пишу большие фрагменты текста, то раздеваюсь донага. Терпеть не могу чувствовать на себе все эти тряпки, они мешают мне перебирать пальцами и всегда отвлекают от самых интересных мыслей.

Наконец я добрался до глазка. За дверью никого не было.

— Что вы там вытворяете? Я здесь, Босси. Черт подери, здесь.

Только сейчас до меня дошло, что этот голос я слышу не за дверью.

Я повернулся как только мог медленно; если бы повернулся быстро, то выглядел бы еще смешнее. Как же, голый горбун на трехногой табуретке. Это ж уписаться можно от смеха.

— Так, — кивнул я. — Я уже вижу вас, мистер консьерж.

И вправду я видел его усатую харю, лыбящуюся мне из-за разбитого окошка. Это был один из недостатков моего полуподвала чертовски низкое окошко.

— Я заглянул, потому что неизвестно, живы вы еще или нет? Что ж это такое, мистер Босси? Верли говорила, что вы уже даже ее не впускаете.

— Ее прежде всего. Только не надо обо мне беспокоиться. Я как верблюд. вы знаете что-нибудь о верблюдах?

Он нервно пошевелил усами.

— Горбы имеют, сучьи дети.

Я подошел к окошку поближе, и теперь видел его глаза в десятках стекольных обломках. И в каждом они были чуточку другого цвета.

— Ага, с ними и живут. Берут из горба питье, — сказал я вполголоса. — У меня тоже особенный горб; мало того, что в нем полно воды, так там еще и жратву можно найти.

Я задернул занавеску, и консьерж исчез.

Взбешенный я возвратился к машинке. Не знаю, как долго я сидел за ней, но когда, в конце концов, поднял голову, вода с парапета уже не капала. Дождь закончился.

— Слайпер совершил ошибку, — сказал я. — Он решил писать хорошо и тут же решил обходить мелкие, никому не нужные вопросы. Он посчитал, что воспоминания, все эти вроде бы дурацкие, туманные мыслишки его героям будут просто не нужны. Какого ляда должны они вспоминать, размышлял он. Зачем им помнить болезни и смерти, дорожные аварии или там пятна на брюках… Зачем их мучить всем этим?

Я закурил самокрутку и усмехнулся. Слайпер Улучшатель.

Он написал людей, которых знал, только вот не понравилось ему, что они страдали. Тогда он закрыл их в маленькой гостиничке и создал новый мир.

— Жаль только, что списал его со старого. Даже пива он не придумал своего, даже деревца или хотя бы новой формы умывалки для сральника. Он предпочел изменить людей. Вот просто так — обычные не нравились.

Я покачал головой и начал Писать.

На маленькой, поцарапанной полке валялось несколько книжек. Они были очень старыми, заполненные подчеркиваниями и какими-то странными знаками. Когда я подошел и взял в руки одну из них, то увидал имя автора. Адриан Слайпер.

— Да, я написал их гораздо больше, — сказал он, потирая сморщенный лоб. — Так много, что всех уже и не припомню. Вроде бы были они и не самые плохие.

Я отложил книжку.

— А что будет с нами, мистер Слайпер? Может все это из-за машинки? А вдруг это она у вас испортилась? Может привести старика Джорджа, он всегда мог…

Слайпер усмехнулся. У него были черные, сгнившие зубы; мне же в голову опять пришла совершенно дурацкая мысль, что у бога не может быть таких порченых зубов.

— Погляди, — сказал он. — Глядись в это зеркало.

Его длинные, узловатые пальцы зависли над клавиатурой, а потом упали и начали прыгать будто два шустрых паука. Потом застыли на месте.

Если бы меня кто-нибудь спросил, то я бы и не смог сказать, когда это случилось. Я глядел все время, но единственное, что смог бы сказать, это лишь то, что зеркало было уже не лопнувшим.

Он стал печатать снова. Еще быстрее. На сей раз мне казалось, что я вижу исчезающую ржавчину, вижу рамы, меняющие свои формы, но это, должно быть, оставалось всего лишь иллюзией, потому что, когда он прервал работу, рам не было вообще, а зеркало повисло в другом месте.

— Вот, значит, как вы это делаете? — У меня немного шумело в голове и пришлось прислониться к стенке. — Шустро.

— Я всего лишь хотел тебе показать, что машинка исправна. Я в момент могу написать новую «Подворотню 403». Могу переделать каждую комнату, лестницу, бар… Все.

Он начал жестикулировать, как будто ему перестало вдруг хватать слов. Наконец-то я видел его лицо — дикое, взбешенное лицо усталого человека, со всеми морщинами и отвращением. Он напомнил мне всех нас понемногу. То я находил в нем Нолана, то бармена, то гостей, заскакивающих на один только стаканчик, то себя самого. Только вот он был более выразительным, чем все мы; более зрелым. В нем были и все мы, и еще множество других. Он был лучше. Хотелось даже сказать: лучше Написанный.

Если бы поместить его рядом со мной, то я был бы только гадкой копией; слабеньким, не до конца освещенным человечком, которого кто-то начал лепить, но не хватило ни таланта, ни материала. Не хватило того, что было в Слайпере.

— Почему Вы нас не исправите? Ведь вы же продолжаете Писать, — спросил я и легонечко пнул стопку листков, валяющуюся под столом. Она тут же рассыпалась веером на сотни других листков, лежащих прямо под моими ногами.

Он молчал. Лицо его лишь сильнее напряглось, еще более насытилось чувствами, и когда я был уже уверен, что вот-вот он взорвется, Слайпер отодвинул машинку от себя и поглядел мне прямо в глаза.

— Не могу.

— То есть как?.. Ведь только что я сам видел. Можете.

— Это не одно и то же. С какого-то времени все, что я пытаюсь изменить в вас самих, оборачивается против вас же. Вы не банальная мебель. Вас Писать гораздо труднее. Невероятно сложно. Вит, ты помнишь самое начало своих неприятностей со зрением?

Я погладил рукой по клавиатуре. Трудно было понять, что он, собственно, имеет в виду, но я ответил:

— Да. В последнее время зрение стало ни к черту. Я ослеп.

— Я не об этом. Ты всегда был подслеповат. Не обижайся, дорогой мой приятель, но я сделал так специально. Мне показалось, что у каждого из вас должен иметься какой-нибудь недостаток. Не слишком страшный. А такой, чтобы был…

Он рассмеялся.

— Только вот все эти ваши недостатки вышли из под моего контроля. Стали жить по-своему, все сложнее удавалось их гасить… Пока наконец…

Я глядел, как он вытягивает стиснутую в кулак руку. Слайпер подержал ее у меня перед лицом, а потом внезапно разжал пальцы.

— …они сбежали.

Я прищурился.

— Куда же? И куда же мы могли сбежать? За всю свою жизнь я не разу не переступил порога «Подворотни».

— Но начал выходить куда-то в другое место. И что более всего меня удивило, не я Написал это для тебя. Это уже было твое.

На всех тех бумажных листах, по которым я как раз и топтался, было написано, куда мне следует идти, а куда нет. Там было написано, кто поглядит в глаза Флоренс, затененные длинными ресницами, а кто пойдет с нею в кровать. И даже то, кто будет ставить всем выпивку в следующий раз.

— Только вот следующего раза уже и не будет, — сказал Слайпер. — Бар, наверное, я бы еще смог воспроизвести. Написал бы для вас бутылку «J&B» и спиртное в стаканах на два пальца. У вас было бы все, как в старые, добрые времена. Только скажи сам, хотелось бы тебе этого?

В другое время я бы, не сомневаясь кивнул. В другое время, когда еще не знал, что существует большая вода, а в ней погружены стальные туловища военных кораблей. Я понятия не имел, каким сильным может быть летний ветер.

— Потому что никогда не чувствовал его в своих волосах. Но знаю одно, мистер Слайпер. Мне бы хотелось, чтобы он дул мне в глаза. Прямо в глаза.

Он постучал пальцем в клавишу.

— Наверное ты давненько не гляделся в зеркало. Так чего ждешь? Ну, Вит, давай.

— Зачем? Всю жизнь я провел в баре. Знаю я свое лицо.

Но тут мне припомнилось сказанное Ноланом, и я таки подошел к зеркалу. Когда я глянул в него, то сразу мне показалось, будто у меня за спиной стоял кто-то третий. Кто-то вроде Слайпера. Из лучших, хотя по лицу из многих мест капала кровь.

— Но ведь это же не я, — медленно произнес я.

— Это ты. И теперь ты уже совершенно на меня не походишь.

Я начал поглаживать крепкий, гладкий подбородок, прикасаться к густым, черным волосам, и хотя чувствовал прикосновения своих рук, мое «я» никак не могло согласиться с этой переменой. Во мне ничего не осталось от давнего Виталика. Ни-че-го.

Я глянул на все эти стопки запечатанных листков и усмехнулся.

— Значит, со мной, мистер Слайпер, вам удалось. И, похоже, только со мной.

— Ты ничего не понял, — изогнул он крючком два пальца. — Ничегошеньки не понял. Я бы так не смог. Это сделал Кто-то другой.

Так. Я чувствовал, что он говорит правду.

— Мне очень жаль, — сказал я, оттирая кровь со лба. — Только откуда у меня кровь? это что, навсегда?

Слайпер опустил руку.

— Наверное, Он еще не закончил. У него свои методы, собственные образцы, и, как мне кажется, Он весьма неохотно что-либо переделывает. Он теряет время на познание ваших индивидуальностей. Для него они нечто совершенно чужое.

Вот это следовало обдумать. Я чувствовал, что все эти броненосцы вновь впихиваются в мои мысли. Мне и самому хотелось этого, но в то же время я помнил, что не совсем они и мои. Ни мои, ни Слайпера. Но чьи же?

— А что станет с вами? Станете вы нас продолжать? Ведь не все в этой гостинице такие способные к действию как я. Пару часов назад говорил я с Ноланом…

Он снова уставил в меня согнутые свои пальцы.

— Ты первый. Он решил начать с тебя. И, похоже, я знаю, почему он так сделал.

— А кто будет после меня?

Он улыбнулся.

— Понятия не имею. Зато знаю, кто будет последним.

Мало есть таких мест, где я могу улыбаться. Я имею в виду откровенную, несколько задумчивую улыбку. Такую, которая тут же говорит всем окружающим, какой я приятный человек, а мне уже и не надо много говорить, объясняться по поводу своей горбатости, нервничать… Мне уже не надо ничего — сижу себе скромнехонько, носочки вовнутрь, и жду, когда меня посетит новая, великолепная задумка. Это очень удобно.

Но случается, что идеи и не приходят. Не приходит и нечто, способное меня раскрутить, сам же я не стараюсь подгонять событий. Впрочем, а когда это я спешил в любимом своем местечке? Я просто сижу себе в этом прекрасном готическом соборе и улыбаюсь.

— Какие же они прекрасные! — вздохнула, обращаясь ко мне сидящая рядом женщина. — Какие они молоденькие, о Боже!

Я сразу же ее приметил, потому что редко можно увидеть даму с такими ужасно кривыми ногами. выглядела она несколько беднее всех остальных гостей, и, похоже, не представляла ни семью невесты, ни семью жениха. Она пришла сюда сама, Без цветов.

— Боже, Боже! Какие же они красивые!

Я кивнул, потому что в этот раз она была права. Мне и не надо было что-то говорить; моя улыбка говорила сама за себя. Впрочем, кривоногая женщина и не ждала ответа. Она смотрела на алтарь, а они как раз стояли перед ним — переполненные светом и любовью, ожидая, когда священник перевяжет их руки столой. Мне они нравились. И мужчина, и женщина.

Сам я прекрасно знал, что уже никогда и ни с кем так вот не стану, но это вовсе не мешало мне быть рядом с ними. В моем готическом соборе, я всегда был напоен теплом и покорностью. В моем соборе, где архитектор спроектировал самые великолепные в мире колонны и свод, защищавший меня от дождя и дурных мыслей. В соборе, в котором я мог улыбаться…

— Знаю, — сказал я кривоногой женщине.

— Я это знала сразу же, — отвечала та. — Прекрасней пары в мире нет.

— Я не это имел в виду. Знаю, почему Слайпер так все сгустил. Он считал, что в одном доме будет легче всех их сделать счастливыми. Сам он никогда не познал счастья, потому что не понял, где это счастье можно найти. Тааак. Так оно и было.

— Счастье? — женщина вытащила носовой платочек. — Для меня это огромное счастье, что могу приходить сюда и глядеть, как женятся молодые. Смотрите, смотрите, сейчас священник будет их благословлять.

Только мне смотреть было и не надо. Я уже знал, что делать, чтобы спасти всех несчастных безумцев из «Подворотни 403», но только вот хотели ли они этого сами? Слайпер создал для них собственный мир, только вот не обладал достаточными компетенциями, чтобы сотворить его хорошо. Они всегда были калеками, пусть даже если он и застраховал свой мир от того, что сам считал грозным. Ему казалось, что они не станут желать того, о чем никогда не слыхали. Лишив их большинства искушений, он не предложил никакой религии, не сформировал в обитателях «Подворотни» совести. Вот как это ему казалось.

— Вы часто сюда приходите?

Она высморкала свой тонкий нос.

— Нет, лишь тогда, когда у меня особенное настроение. То есть тогда, когда у меня уже нет сил жить. А они… Во всех них столько жизни, что могли бы одарить ею весь город.

Только вот жила ли вообще сидящая рядом со мной женщина? Удивительно — она могла высморкать нос, но не имела достаточно веры в следующий день. Зачем же тогда так беспокоиться о простуде?

— Тогда смотрите, — сказал я ей. — Когда молодые будут идти в нашу сторону, жених споткнется, полы пиджака разлетятся в стороны, и вы увидите, что это худющий, усталый от каждодневной тягомотины тип. Обратите внимание на его сорочку. Он не до конца заправил ее в слишком уж великоватые брюки. В его волосах полно перхоти — у бедняжки нет денег на соответствующий шампунь.

Женщина пронзила меня ненавистным взглядом. Я все перепортил.

— А вы считаете, будто я этого и сама не вижу? — спросила она меня чуть погодя. — Да что вы за человек, что, приходя в подобное место, не можете радоваться чьим-то счастьем? И ваш горб в этом совсем не оправдание. Никакое не оправдание!

Она замолчала, потому что молодожены как раз проходили мимо нас.

— Втяните в себя воздух, — шепнул я. — Вы почувствуете запах пота. Это невеста; косметикой природу не всегда замаскируешь. Да еще такой, совершенно среднего качества.

Органист разошелся. Люди понемногу покидали свои лавки, и целофан, в который были завернуты их цветы, тихонечко шелестел, из-за чего мне тут же вспомнилось дерево, растущее за окном комнаты Виталика. Вот это была, наверное, самая лучшая задумка Слайпера. Он закрыл их всех в гостинице, но написал и кое-что, существующее вне их мира, вне того пространства; что росло где-то рядом, доставляя героям беспокойство и тоску.

Это одно согнутое дерево должно было дать им все. И оно дало.

— Жаль, — обратился я к женщине. — Слайпер Писал по-своему, Писал очень хорошо, но забыл, что достаточно всего лишь одного предмета из этого мира, и тоска убьет все им созданное. Так оно и случилось.

— Не знаю, о чем вы говорите, но вы сумасшедший. Вы перепортили для меня всю церемонию.

— Спасибо, — встал я с лавки и взял свой маленький букетик. — Пойду-ка поздравить их. Судя по шелесту, гостей у них немного.

Я оставил ее одну, потому что женщина эта так и должна была оставаться сама. Она не могла найти здесь того, что ожидала, ибо все это было в ней самой, а не в святилище ее Бога.

— Даже цветочков не купила.

А на улице разошелся дождь. Я шел медленно, сознательно выбирая пустынные, кривые улочки; мне не хотелось встречаться с другими людьми. Я знал, что после дождя придет северный ветер, и завтра много не написать. Мне было страшно, что боль помешает мне в исправлении «Подворотни 403», а хотелось сделать все как можно лучше.

Впрочем, там-то и осталось не так уж много. Самое главное я уже сделал.

— Броненосцы в синей воде. Хорошо, что я об этом догадался. Достаточно было подбросить одну мысль, одно воспоминание, и голова Виталика Стоуна заполнилась новым пространством. И чтоб я сдох, если он в нем не справится… С другими будет попроще.

Я не свернул в свой полуподвал, а поднялся на этаж.

Она открыла.

— Что-то вы не приходите в гости. Неужели так трудно спуститься вниз и сказать пару словечек горбатому человеку? Так как?

Она улыбнулась, и я сразу же ей все простил.

Потом я прикоснулся к ее руке.

— Пойдем погуляем. Идет дождь, но совсем не холодно.

— Подождите. Я только поправлю волосы.

Я отступил и широко разложил руки.

— Но, дорогая! Ты выглядишь прекрасно.

Я мог сказать только это, потому что именно в этот миг у меня в заначке не было подходящих слов. Об этой девушке я мог бы говорить целыми неделями, только никогда бы не сказал то, что хотел сказать по-настоящему.

— Нет, нет. Вовсе нет, — покачала она головой. — Чуть позднее мне предстоит одно свидание. Так вот, он не любит, когда у меня распущены волосы.

Я всегда был глуп. Слова оценивал не так как следует, а выводы делал еще более дурацкие. Жаль только, что за столько лет так ничему и не научился.

— Хорошо. Я подожду.

А дождь прекратился.

Я оставил своего Бога одного и вышел в коридор. Я пытался успокоиться и обдумать все то, что сказал мне Слайпер, но когда поднял голову, мне показалось, что не успокоюсь уже никогда.

Я знал, что все еще нахожусь в «Подворотне 403», знал, что сейчас будет лестница, что окно в конце коридора будет забито толстыми досками. Покрытие должно быть старым, и легко будет высмотреть все выжженные бычками места. Сколько это раз я здесь проходил? Сколько раз чистил этот коврик?

Но все было не так. Коридор сворачивал по широкой дуге, в стенах были новые, большие окна, и свет подчеркивал пастельный тон пушистого паласа. Я видел самого себя в зеркалах, висящих над странными растениями, и было видно, что изменилось не только мое лицо. Никогда еще на мне не было столь отличного костюма.

Я соответствую этому месту, подумал я, идя прямо. Каким бы оно ни было, и кем бы ни был я сам.

По лестнице кто-то поднимался. Низкий, крепко сложенный мужчина в черном смокинге шел прямо на меня, и когда мне уже казалось, что он не остановится, я услыхал его голос:

— Вит, чуть попозже зайди в бар. Надо поговорить!

— Но…

Я его узнал. Ему оставили рыжие волосы и голубые глаза. Голос тоже не изменился. Только, все же, это был уже не тот самый Жопник.

— Это ты, Тед. Чего у тебя слыхать? Ты, вроде, болел.

Он рассмеялся и поправил галстук.

— Все уже за нами, Вит. Все уже не так. Знаешь, как-то мне не хочется говорить о том, что было. Вечером придет корабль. Надо подготовить кухню и бар. Комнаты уже приготовлены. И это хорошо, потому что времени у нас уже немного. Погляди…

Он взял меня под руку и подвел к первому окну.

— Гляди. Двое уже тут.

Он был прав. Мне казалось, что все, что я увижу — это Куин Стрит и все эти странные люди, бродящие в тумане, или же старые газеты, носимые ветром. Или же типа, везущего товар в ближайшую цветочную лавку. Или же черную, раздавленную машиной белку.

— Да, — согласился я. — Двое уже тут.

Два громадных броненосца, погруженные в синюю воду. Еще не было третьего, как не было еще солдат, марширующих на палубе. И женщину я тоже еще не видел.

— А небо, Тед. Ты когда-нибудь видал такое небо?

— Нет, — не сразу ответил он. — По-моему, я догадываюсь, что ты имеешь в виду, только мне не хочется говорить об этом. Для меня так было всегда. Вот и все.

Я чувствовал, что Жопник изменился как-то по-другому. Он был такой… Странный. Как мог он так спокойно говорить о том, что случилось с нами?

— Он еще не закончил. А начал с тебя.

— О. К. — сказал я. — Может быть, попозже поговорим об этом.

Он отпустил мою руку.

— Ладно, Вит. Улыбнись, и спускайся в бар. Мне кажется, ты встретишь там старых знакомых.

И он пошел наверх; скорее всего, на третий этаж, потому что раньше там был его кабинет. Снова будет разделять и править. Снова он.

Я же остался на том же месте. Правда, мне было чертовски интересно, как теперь выглядит мой любимый табурет и лицо толстяка Кейси, только еще больше меня интересовала Флоренс. Я вернулся к ее дверям.

— Ну-ну, — сказал я сам себе. — Поглядим, сделал ли этот Кто-то получше, чем Слайпер.

Я повернул золотую ручку, но дверь не открылась.

Может вышла куда-то, нервно подумал я. А может уже сидит в баре. Точно. Она должна быть там. Там будут все наши.

Только ее не было ни в баре, ни в главном фойе. В баре вообще не было множества клиентов, я узнал только одного — раньше он работал в «Подворотне», за все про все, и помню, что каждый называл его иначе. Лично я называл его Джорджем.

— Привет, Джордж, — махнул я ему рукой. — Как дела?

— А никак. Такое дело, что у меня все лицо кровоточит.

Мне трудно было сказать, знает ли он, кто я такой. Раньше вообще трудно было с ним переговорить, так что мне казалось, что старик Джордж навсегда останется ворчуном.

— Это правда, что там, за окном стоят два броненосца? спросил он меня, помолчав.

— Да. А ты что, не видишь их?

— Нет, — оттер он кровь с век и покачал головой. — Я-то и вас еле вижу. Но слышал, что днем прибудет еще и третий. Самый главный.

За окном до сих пор было спокойно, и корабельные флаги висели. Я не видел ни единого человека, даже птиц не видел.

— Откуда тебе известно, что третий такой важный?

— Потому что я это ему сказал, Вит, — сказал кто-то, стоявший ко мне спиной. — и не спрашивай, откуда знаю я. Просто так оно и будет.

И он повернулся.

— Черт, Кейси… — Я совершенно не знал, что и сказать. Какие у тебя татуировки… Кто тебе их сделал? Шикарные!

Он подмигнул мне.

— Тот же самый, что и тебе харю переделал. Тебе что-нибудь налить?

— Ясное дело. Чего-нибудь покрепче.

— Понял.

Он прошел за стойку бара, и все это место как-то сразу обрело новое измерение, как будто кто-то зажег наконец-то свет или же сказал самое важное слово. Кейси двигался неторопливо, но это как раз шикарно и выглядело, потому что настоящий бармен спешить и не должен. Он тщательно отмерил спиртное, вылил его в блестящую рюмку и снова подмигнул мне.

— Ну и как, Вит? Чувствовал ты себя когда-нибудь лучше? А?

— Ты только скажи, где мое любимое место с моим любимым табуретом, и я тебе отвечу.

Он отставил бутылку. Я глядел на его покрытую татуировками мускулистую лапу и белую тенниску с непонятной надписью. Глядел-глядел, и все никак не ног всего этого понять.

— Да ведь это тот, на котором ты, браток, и сидишь. И место твое самое любимое.

Я засмеялся и взял рюмку.

— Уууух. это что такое? — В горло будто кипятка налили. Это же не «Уокер»?

— Нет. Это называется «Джонни Уокер». И так всегда называться и должно.

Может оно и так, подумал я. Я чувствовал себя и вправду хорошо, и не хотелось уже ни о чем не спрашивать. Даже о том, помнит ли Кейси что-нибудь из тех, давних дней.

— Ладно, Кейси, скажи мне только, ты видел Фло?

Он глянул на меня, и его глаза округлились. Но что-то ему вспомнилось, хотя он лишь пожал плечами.

— Нет.

— Вы подождите до полудня, — внезапно сказал старый Джордж. — И вот тогда приплывет самый важный броненосец.

Я отставил свою рюмку.

— Подожду. Впрочем, а что мне еще делать?

Здесь ничего не изменилось. Сад был таким же великолепным, на открывшем дверь был точно такой, как и тогда, костюм, а белые скульптуры высились надо мной, как и в прошлый раз.

По лестнице я проскочил бочком. Нет, нервно подумал я, что-то нужно будет с этим сделать. Ладно, как только найду хоть немножко времени…

Абрахам Фаррел уже стоял в дверях и курил бронзового цвета сигарету. Как-то так уж сложилось, что мне следовало быть у него еще час назад.

— Вы знаете, стал оправдываться я, — дела не всегда идут так, как нам того хочется.

— Именно. Как раз это я и предполагал. Заходите, Босси.

Он пропустил меня вперед, а сам еще покрутился по веранде, причем делал это так долго, что я в конце совершенно разволновался, что пришлось булькнуть пару глоточков.

— Рекомендую поспешить, — крикнул я. — А не то я в любой момент упьюсь. Все нужное со мной.

— Можете воспользоваться моим баром, — рассмеялся он. — Зачем вообще носить с собой? — зашел Фаррел в комнату.

Какое-то время мы друг с другом играли в гляделки. Он тоже не мог скрыть того, что нервничает. В конце концов, он был у меня в руках, даже если хозяин и пытался повернуть ситуацию на сто восемьдесят градусов. Я уселся.

— Можете вздохнуть спокойно, мистер Фаррел. Я написал все, что надо.

Но как раз это его более всего и напугало. Затасканный портфель, который я нашел вчера на какой-то свалке, и те триста страниц текста, что лежали у него в средине.

— Мистер Босси, — начал он. — Я сам должен это прочитать. Вы же понимаете…

Только сейчас я заметил, что окна салона закрыты портьерами. Он запомнил мой страх, и на сей раз я уже не видел все эти белые скульптуры. Мне было приятно.

— Ясное дело. В конце концов, именно для того я и Написал продолжение «Подворотни 403» на бумаге. Это можно прочитать. Хотите автограф?

Он перешел через комнату и какое-то время крутился в том углу. Когда я вновь увидал его лицо, мне показалось, будто что-то не так. Жилы на его шее походили на резиновые шланги.

— Когда вы, наконец, поймете, что все это не шуточки, Босси? — прошипел он. — Мои деньги нельзя назвать особо странными. Как и все остальные, они любят менять хозяев. А в последнее время смотрибельность падает. Все идет хуже и хуже, люди уже не совсем понимают, что происходит в следующих сериях… Я знаю, что в этом виноват Слайпер. Но если даже он не справился, то что написали вы? И, черт подери, почему вы не разрешали нам проверять этого? Я столько раз посылал к вам Энди. Неужели следовало относиться к нему так?

Даю голову на отсечение, что это была самая длинная речь Фаррела за несколько лет.

— Энди меня раздражал. — Я поднялся и вручил Фаррелу портфель с рукописью. — Он, вроде бы, хотел по-хорошему, но вечно что-нибудь да ляпал. Мистер Фаррел, вы меня несколько недооцениваете. Мне и вправду не нужны советы ваших экспертов.

Я открыл его бар.

— Ну-ну…

— Что вам налить? Господи, я и понятия не имел, что на свете существует столько водяры. А вы ведь тоже всего не знаете. Вы же не дурак. И я дам вам совет.

Он прищурил глаза, а я видел, что ему надо какое-то время, чтобы это все переварить. Этот тип терпеть не мог советов.

— Слушаю.

Я кивнул с признательностью.

— Так вот, такой «Подворотни 403», какую вы знали, уже не будет. Спокойно, спокойно. — Я понимал, что он хочет вставить и свое слово, только не хотел, чтобы меня перебивали.

В тот день я чувствовал себя очень плохо. У меня болело совершенно все, а больше всего, наверное, голова, но это не от ветра. Просто, такой уж я был. Вся моя жизнь была болью, а сам я давным-давно уже перестал с ней бороться. Иногда я забывал о всем том, что Написал, забывал о мире, в котором жил, потому что время перестало быть для меня чем-то значащим, а было лишь скоплением мыльных пузырей, в которых проживали люди, и каждый такой пузырь кружился вокруг моей головы. Сам я в таком пузыре не был. Я сидел за своей машинкой и Писал. Я сам дул в эту трубочку и не мог сказать, какой из пузырей лопнет раньше, а какой позже. Я знал лишь одно — что в конце концов лопнут все.

— Слайпер заблудился, — тихо сказал я. — Мне не ясно, знал ли он, что все так и закончится, но, следует признать, он заметил самое главное.

— Не понял, — удивился Фаррел.

Да-да, подумал я, и мы умеем говорить. Вот только не всегда нам этого хочется.

— Он заметил, что сам уже не справится. И такой, собственно, была вся его жизнь.

Я повернулся и направился к двери.

— Прочтите то, что я принес. А потом поговорим.

— Мистер Босси! Гонорар…

— Сначала прочтите. Ваши деньги любят менять хозяев, но я перемен не люблю.

Уже с лестницы я крикнул ему:

— Статуи. Когда я приду к вам еще раз, их не должно быть в саду.

Но сегодня мне еще пришлось нагнуть голову и проскочить в тени каменных болванов.

Своей тени у меня не было.

В баре крутилось все больше и больше людей. Со многими мне удалось познакомиться, только вот не слишком хотелось с ними выпить. Вообще-то говоря, я уже был под хмельком, и когда глядел в окно, где начинал подыматься ветер, вдруг подумал, что следует сделать еще кое-что.

— Тебе еще налить? — спросил Кейси.

— Попозже. — Флаги на двух кораблях внезапно расправились, а я поднялся со своего табурета.

У меня уже не было много времени. Я быстро поднялся на второй этаж и нашел нужную дверь. Вошел без стука.

— Вы еще здесь, — с облегчением вздохнул я. — А мне уже казалось, что не…

— Это последний час, — спокойно сказал Слайпер.

Он сидел так же, как я его оставил — сгорбившись над пишущей машинкой, казалось, он ждет, когда его посетит новая идея, только я знал, что он ожидает совершенно другое.

— Я знаю, мистер Слайпер.

Он поглядел на меня и покачал головой.

— Поосторожней, Виталик. Ты топчешься по своему прошлому. По своей жизни.

Я осторожненько обошел кучи бумажных листков и подошел поближе.

— Вас Он тоже Написал. Тот же самый, что взялся и за нас.

— Да. С той лишь разницей, что за вас попросил я сам. Так же, как когда-то я смог проклясть тот свет — и поверь, я не щадил ничего из того, что Создал — так сейчас я понял, что Он один может это делать. Он велик во всем. Так что исправить ничего не удастся.

Он передвинул машинку, и тогда я заметил, что Слайпер не был никаким не богом, потому что в этом простом движении он заключил всю свою силу, все свое отчаяние и страх. Он хотел жить. Просто-напросто жить.

— И где же находится тот мир? — спросил я. — Ваш мир?

— Везде. Если Он его Напишет, то мир появится везде. Даже тут.

Но эта комната оставалась такой, как и в прошлый раз. Даже зеркало висело на том же месте. И Слайпер, и все его рукописи.

Это он будет последним, подумал я.

— Ты помнишь всех тех людей в тумане? — попытался он встать.

— Да.

— Вы должны были разделить их судьбу. Вы должны были остаться в пустоте, без крова и без жизни. Мне не удалось удержать ваши дни, так же, как не удалось это сделать тем, что Написали их. Тем, что выкаблучивались в Его мире.

Он пошатнулся, и я подал ему руку.

— Я не заслужил этого, Вит. Ведь вы страдаете из-за меня.

— Но ведь нам не было так уж плохо, мистер Слайпер. Я же помню.

Он вышел из-за стола. Мне было известно, что он ответит, но все-таки спросил:

— Кем вы были там?

— Писателем. Мне там не нравилось… Не все, что я там видел, было хорошо; войны, смерть, боль, болезни… Я не мог ему простить этого. В один прекрасный день я начал писать, и мне кажется, что в этом я был неплох. Люди любили меня читать.

Он постепенно добрался до портьер, не обращая внимания на валяющиеся листки.

— И Он дал вам шанс.

— Нет. Он меня наказал. Если бы я знал тогда, что подымаю руку на Такого Мастера. Если бы знал, насколько прекрасен его мир… Он сделал меня тем, чем является сам, и я не был первым. Помню, как чертовски болела спина. Помню страх. А потом уже был здесь, с этой вот машинкой. Все остальное тебе известно.

Он ударил кулаком в зеркало.

Зеркальная поверхность треснула.

— Мы — это остальное.

— Но это еще не все. Поначалу, когда я начал писать «Подворотню», то был настолько доволен своей работой, что упаковывал в конверты последующие мгновения вашей жизни и отсылал их в тот мир. Возвратов никогда не случалось, машинописи доходили по адресу. И не спрашивай меня, каким образом — я их просто выбрасывал в окно.

Слайпер замолк. Его костистые пальцы схватили портьеру и стянули ее в сторону. Дневной свет залил комнату. А вместе с ней и наши лица.

Я видел, как он плачет, когда мы оба смотрели на море. Прямо на третий броненосец, тяжело качающийся на волнах и растущий прямо на глазах.

— И что в нем? — спросил я.

— Конец.

Уже светало, и все, что мне оставалось, это Написать парочку самых важных предложений. Было очень тихо, как всегда в это время, лишь иногда кто-то проходил мимо моего окна; и мне было известно, что когда начнется новый день, я допью этот отвратительный чай и пойду в бар заказать дешевенький суп. Потом отставлю тарелку, а солнце будет красное-красное, и по тротуарам будут бегать люди, и никто из них не остановится даже на секундочку.

— Они не увидят, как рождается новый день, — сказал я. — У них другие дела, другие проблемы.

Я подарил им массу вещей. Они получили собак, деревья, деньги, причем мне было ясно, что не всем одно и то же понравится. Но они могли выбирать. И почти все выбрали для себя солнечный закат, как будто смерть интересовала их гораздо сильнее жизни.

— А ведь солнце может и всходить. И не важно, что ты при этом делаешь — глотаешь пустой супчик или пересчитываешь пакован баксов. Для всех людей оно восходит одинаково.

Слайпер никак не мог с этим согласиться. Он поверил тем, с которыми считались, а во всех тех, кто нищенствовал на улицах, увидал мои ошибки.

— Все у него перемешалось. Ведь на самом деле все наоборот.

Я перевернул стакан. Чайная гуща смешалась с жидкостью и никак не желала опуститься на дно. И мне тоже не хотелось его наказывать, как не хотелось карать тех, у кого имелся свой шанс.

— Значит он вернется сюда еще раз.

Я услыхал, как на верхнем этаже заскрипела постель; по-видимому, девушка снова спала с кем-то толстым и тяжелым. Мне было ее жалко, но и менять это тоже не хотелось.

Ведь, если по правде, люди не любят перемен.

Я вставил в машинку последний лист.

— Этот новый тоже некогда сделался согласным. О чем бы он не писал, всегда старался меня уколоть. Так что пусть попробует, как это оно, когда можешь Написать все и вся, с одним только маленьким исключением.

И я засмеялся про себя.

— Да, это так. Себя не исправить. По крайней мере, в этой работе.

Марки Гласковер, новичок из 107 номера.

— Гляди, — сказал Кейси. — Вот уже и третий броненосец.

Моряки сбросили на берег толстенные канаты, несколько человек спускалось по трапу.

На них я внимания не обращал — я глядел на высокого, хорошо сложенного мужчину, который спустился по трапу на берег и направился прямиком в нашу сторону. Я видел погасшую сигарету, свисающую с выгнутых книзу губ, и девушку, держащуюся за его руку.

— Ну что, Вит, понял теперь, почему ты не мог найти Флоренс? — сказал кто-то за моей спиной.

— Теперь, наверное, я уже никогда ее не найду.

Мы все ждали, когда они доберутся до нашей «Подворотни». Выглядело это страшновато — синее море, три корабля, погруженные в воду, бегающие по палубам моряки и эта парочка, спокойно идущая прямо.

Когда дверь открылась, в баре повисла тишина. Первым вошел мужчина, а за ним скользнула Фло, потом влетел ветер и стал играться занавесками.

— А хорошо. Есть у вас какая-нибудь комната?

Подошел Тед и попытался взять из его рук чемоданчик.

— Браток, это всего лишь пишущая машинка. Я и сам справлюсь.

Он остановил свои зеленые глаза на мне.

— Комнату и виски. Причем, комната может быть и не самой лучшей.

— Имеется, — хрипло сказал я. — Номер 107. Вот ключи.

Он взял их и выплюнул окурок.

— Меня зовут Гласковер. А это Фло. Вы когда-нибудь видали такой ветрюган? — вновь обратился он ко мне.

— Нет.

— Так выйдите на улицу. Неплохо, парни даже толком причалить не могут. Дует как тысяча чертей.

В баре снова заговорили, люди начали его о чем-то расспрашивать, кто-то подошел к окнам. Но ведь не это должны они делать, подумал я. Ведь окна, это еще не все.

— Ведь имеются двери.

И я вышел. Первый раз вышел из «Подворотни 403».

Здесь мне искать уже было нечего.

Милена Вуйтович

Великое хождение маленькой лягушки[8]

Жизнь может устроить человеку шуточку по-настоящему гадкую. Вот лично я — живой тому пример. Ага, жила я себе спокойнехонько в небольшой деревне на опушке леса, в которой правители традиционно ищут для себя жен. У каждой девушки имеется уже определенное предназначение, судьба. Либо она сама, либо какая-нибудь из ее дочерей, внучек и т. д. станет королевой, и у нее будет сын, который приедет в деревушку за своей суженой.

Оно вроде как все просто и ясно, только вот мне вечно была невезуха. Сама я самая младшая, тринадцатая дочка кузнеца. У матери моей были ужасные амбиции, и она в обязательном порядке желала, чтобы какая-то из ее дочерей сделалась королевой. Когда я появилась на свет, она как раз была занята приготовлениями к свадьбе моей старшей сестры с каким-то там графом. И по этой вот причине она забыла дать мне имя, так что все звали меня «малявкой», «головастиком» или «лягушонком». Так оно уже и осталось. Так что зовут меня Лягуха, Лягушка, Жаба.

Во всех сказках самые младшие дочери, обычно, самые раскрасивые, милые, хозяйственные ну и прочее. А ничего подобного! У меня светлые волосы (это у нас семейное), вот только они, вместо того, чтобы виться локонами, вечно были прямыми, так что в один прекрасный день мать решила их завить. На помощь себе позвала деревенскую волшебницу. Ну, на самом-то деле никакая она не волшебница. Только строит из себя. Единственное, чего ей удается приготовить, это микстура от переедания, а еще та ужасная мазь, которая должна была заставить мои волосы виться. Результатом стало то, что на голове у меня прямые линии заменились прямыми углами. Поначалу я чувствовала себя как-то странновато, но потом сумела привыкнуть.

Еще у меня есть огромные зеленые глаза, вот только они, вместо того, чтобы лучиться зеленью лугов и лесов, более всего похожи на два заиленных болотца. На самой средине моего лица нашел себе местечко курносый, веснушчатый нос. Как сами видите, от меня не бьет сияние неземной красы!

Понятное дело, все это я могла бы компенсировать добрым характером и различными талантами, так и они не такие, какими должны быть. Я ненавижу готовить, убирать по дому, пасти гусей, коров и всяких других животных. Пою я хуже, чем старая ворона каркает, струны арфы выдергиваю, чтобы делать из них леску для удочки, вышивая салфеточку, делаю из себя и всех тех, кому не повезло оказаться рядом, ситечко. Другими словами, все моя крыша давным-давно и полностью поехала.

Только еще более поехавшим является мое будущее. Вот тут следовало бы упомянуть о том, что у нас каждый знает, как пойдет его судьба. По случаю каждого рождения в деревушку заглядывает милый такой, поморщенный, что твой сушеный абрикос старикашка, глядит он на молокососа, улыбается и говорит, что с ним будет дальше. Когда у моей мамы свадьба старшей дочки же выветрилась из головы, сделалось ей интересно, а что же будет со мной. Старичок пришел, глянул на меня и несколько смутился. Поглядел второй раз и начал чесать себе подбородок. Мама не выдержала напряжения и потеряла сознание. Все бросились приводить ее в чувство, а старичок чего-то там пробормотал под нос о моем предназначении и ушел. Никто и не расслышал, чего он там сказал, а спросить побоялся. Оно и понятно, излишнее любопытство, оно и несчастье спроворить способно. Так что мамам моя жила в страшном стрессе — впервые в жизни она не знала, что ожидает ее доченьку. Папочке оно все было безразлично, он давно уже запутался в титулах всех тех дворян, за которых вышли замуж мои сестры. Вот мне кажется, что все эти браки на него нехорошо влияли. После каждого такого он долго приходил в себя, причем — не до конца. Ничего не поделать, иногда так оно и случается. Некоторые люди всего лишь жертвы собственного предназначения. Или предназначения собственных детей.

Где-то в пределах свадьбы моей восьмой сестры папочка вообще отзываться перестал. Мама этого даже и не заметила. Во всяком случае, не сразу. Она настолько занята, слушая саму себя, что даже и не замечает, когда другие перестают говорить. Понятное дело, через какое-то время до нее дошло, что папочка сделался каким-то молчаливым, но слишком это ее не тронуло. Опять же, у нее в голове была помолвка моей девятой сестры.

Ну, в общем, о своем предназначении я уже говорила. Ясное дело, что оно у меня имелось. Оно, вроде как, у каждого есть. Только ведь вся штука в том, что никто его не знал, кроме того старикашки. Ну, может еще какой-нибудь ясновидящий мог бы его предсказать, только вот кто мог заинтересоваться предназначением такой, как я. Так что жила я себе спокойненько, играя с папочкой в бирюльки и таская себе рыбок в ручье. Но в один прекрасный день моя третья сестра, единственная, которая не вышла замуж за дворянина, а всего лишь за соседа из-за ограды, родила ребенка. Как всегда, пришел и старичок. И судьба пожелала, чтобы в дверях он наткнулся на меня. Он ужасно удивился:

— Как? Ты все еще здесь? — спросил старичок.

И что тут было делать. Мама собрала мне узелок, и еще в тот же самый день я отправилась искать свое предназначение, не зная, ни как оно выглядит, ни где его найти.

Первый день даже не был таким уж плохим. Как раз в округе стоял замок моей четвертой сестры, что вышла замуж за барона. Сейчас среди аристократии ужасно модно искать себе жену в той же деревушке, из которой родом все милостиво правящие нами короли по соседству. И все эти аристократы ужасно упрямы, когда вопрос касается классового происхождения будущей супруги. Только лишь простая девушка из деревни — и баста! А бедненькие дворяночки печально сидят под стеночкой. Иногда случается какой-нибудь способный свинопас, сапожник или кто иной, который дамочку на прогулочке высмотрел и по самое ничего втюрился. А как нет, наша благородно рожденная девушка так старой девой и помрет.

Ага, в общем, как только все эти дворяне узнали, что к баронессе сестренка из деревни приехала, навалило столько людей, что и дышать было невозможно. Смешно было, как вскакивало несколько маркизов или им подобных, напомаженных, с улыбочкой на губах, а когда видели меня, улыбочки тут же вяли, ножки заплетаться начинали. И ни у кого по причине восхищения. Я же, кажется, уже говорила, что вовсе даже не красавица. Даже крестьянское происхождение не заменит мне недостатков в, как это моя сестра, уже подученная людьми благородными и образованными, определила, «обличье». Поиски себе мужа, от которого на полверсты отдает какой-нибудь мазилкой, изготовленной к тому же из какой-нибудь заграничной гадости, меня совершенно не интересовали, так что меня никак не тронуло даже то, что ни один из молодых дворян со мной хоть словом обменялся, за то парочка из них неожиданно заинтересовались вянущими под стеночками дворяночками. Эти дамочки были мне за это весьма даже благодарны. Одна из них подарила мне красивое дорожное платье, только вот куда бы я в чем-то таком отправилась. Сами подумайте, вот как бы я в нем выглядела. Красивому человеку оно во всем красиво, а уроду в красивом — еще уродливей. Но подарки не отдарки, так что попросила я сестричку всю эту красоту мне чуточку изуродовать. Отпороли мы парочку воланов, кружавчиков, жемчужинок, тут и там обрезали. Ну, оно означает, что это сестра моя обрезала, зашивала и вообще беспокоилась, а я только приглядывалась, потому что портниха из меня та еще.

Я и оглянуться не успела, а уже была у меня вполне себе приличное платьице, готовое к тому, чтобы утром надеть его и дальше выступать. У зятька-барона сердце было доброе, и хотел он мне на дорогу повозку дать или лошадь, только как же могу я свое предназначение найти, едучи в повозке или на лошади? Это хорошо для людей королевской крови и больших господ. Их предназначения крупные такие, иногда они даже сами кричат, где находятся, в чем заключаются. А я, что я — простая деревенская девушка. Вот как бы я на таком коне, что быстрее ветра мчит, ехала, наверняка ведь судьбу свою, предназначение свое и проглядела. А вот это уже никак бы хорошо не было. В конце концов, именно за тем я в свет отправилась, чтобы найти его. Как же я вернусь домой без предназначения своего? Так что не взяла я ни лошади, ни повозки, и на следующий день отправилась я пешочком в дорогу, а дамочки-дворяночки махали мне платочками с замковых башен.

Шла я себе, шла, и мне даже немного скучно от этого стало. Моего предназначения как-то нигде видно не было, пейзаж вообще каким-то однообразным сделался: дерево — луг — дерево. Уже и ноги начали побаливать, я даже чуточку пожалела, что не взяла той повозки, которую мне зятек барон дать хотел.

А сколько я наслушалась у себя дома от проезжих про опасности, что путников поджидают. Под мостами в реках монстры проживать должны были и людей поедать, а я нигде даже ручейка не видела, а такой ой как пригодился бы, потому что жара делалась все несноснее, и я бы с охотой водички холодной напилась. На перевалах должны были гнездиться целые орды троллей с дубинами, которые были купцу башку одним ударом расколоть. А тут на горизонте даже холмика не было видно. Я уже подумала, что все те путники из очень дальних краев прибывать должны были, потому что я, к примеру, до самого обычного леса, в котором самые обыкновенные разбойники нападают, еще не дошла. И я даже беспокоиться стала, а не является ли моим предназначением получить от этого жаркого солнца, скажем, удара какого, или какую иную заграничную болячку, с которой дома бы показаться не могла, как вдруг, глянь — а на горизонте лес. Широкий, конца совсем не видать. Поначалу я обрадовалась: приятно же в тени деревьев кусок дороги пройти, а потом чуточку задумалась, ведь оно, если лес широкий, так наверняка и длинный, а солнышко — пускай все так же жаркое, словно костер — уже книзу покатилось. А ночью одной в лесу, скажу вам, удовольствия никакого. Я у себя в деревне от путников наслушалась о тех лихах, что по ночам пробуждаются. Хотя, если проезжие те были родом из сторон таких далеких, что там были тролли и монстры под мостами, то, может, и лиха тоже были отдаленные. Впрочем, монстры не монстры, лиха не лиха, видать, такова моя судьбина, таково мое предназначение. Подумала я еще и о том, что в лесу наверняка какой-никакой ручеек имеется, так что напьюсь я наконец холодненькой водички, что весьма подняло мне настроение, потому что путешествовать высохшим в трут горлом никакое даже не удовольствие, а прямо скажем: неудобство.

Вошла я в тень деревьев, и сразу же мне легче стало. Начала я по сторонам разглядываться, нет ли поблизости ручейка какого-нибудь. Не совсем же я дура какая, чтобы с тропы сходить и искать ключей в лесной глуши. Я — то знаю, слышала от проезжих, какие страхи и ужасти в глуши сидят и только зубы скалят.

Шла я так себе через лес, в тенечке, жажда, правда, уже серьезно донимать стала, а за ветвями солнышка уже совсем видать не стало, тьма начала опускаться. Совсем темно сделалось, и стало мне как-то не по себе. Я, конечно, устала, но решила, что в лесу места для отдыха искать не стану, нужно идти и идти до тех пор, пока из чащобы не выйду. Пока по дорожке иду, наверняка не заблужусь, так что ускорила я шаг, стараясь ни по сторонам, ни перед собой не глядеть, а только под ноги, чтобы ни о какой коварный корень не перецепиться.

И тут на тропу выскочило несколько амбалов в масках. Я прямо вскрикнула от страха, а голос у меня тако-ой, что птицы на другом конце деревни до смерти пужаются. Разбойники прямо за уши схватились, а один — атаман, наверное — снял маску и стал мне объяснять, чтобы я не вопила, они порядочной девушке ничего плохого не сделают, что они только на богатых бесчестных купцов охотятся ну или развращенных аристократок ради выкупа похищают. Тут я уже совсем удивляться перестала, почему это дворяночки те так часто из замка и в замок сестрицы моей путешествуют, лишь бы через лес проехать. Этот их атаман такой красавчик был, что дамочки табунами через лес несутся, лишь бы он их похитил и улыбнулся им чарующе, как и следует ожидать от разбойника-джентльмена. Я то знаю, что подобные мечты не для меня, я ведь девушка порядочная. Ну и хорошо, а то бы сразу начала вздыхать от любви к нему.

А разбойники и вправду джентльменами были. Сказали, что я могу у них переночевать, в убежище лесном, вместе с парочкой похищенных ранее дамочек, а утром они проведут меня до лесной опушки. Один тут же факел принес, чтобы мне дорогу осветить, а то не хватало еще, чтобы я себе ноги свернула. Как бы я тогда свое предназначение смогла искать? Глянули они в свете того факела на меня, и еще больше вежливыми сделались, один только, правда, уставился. Я не удивляюсь ему, понятное дело, не красавица, опять же, после всех сегодняшних странствий очень разлохмаченная была. Они, вообще, очень должны были быть воспитанными, потому что атаман мне руку подал и завел в лесное убежище. Дамочки, меня увидав, развизжались, вопить начали, что не хотят, чтобы их в лягушек превратили. Нет, эти дворяночки такие глупые бывают. Только я голову ними себе не заморачивала, только приложила ее к подушке и тут же заснула.

Похоже, я очень даже сильно устала, так как проснулась, когда солнце стояло уже высоко. Но я тут же поднялась, ведь нужно было отправляться в путь. Когда я вышла из избушки, один разбойник упустил котел с водой прямо себе на ногу. Боль, наверное, было ужасная. Атаман, приглашая меня позавтракать, тоже немного странно глядел. Ну, мама всегда следила за тем, чтобы я была прилично одета и, по возможности, хорошенько причесана. Сама себя довести до такого порядка я неспособна. В общем, я поела, поблагодарила хорошенько и отправилась дальше в сопровождении таких хорошо воспитанных разбойников.

А когда уже выходила из леса, то подумала, что это уже третий день моих хождений. Ужасно сложным должно быть мое предназначение, раз так далеко нужно его разыскивать. Так что поделать, судьбу не выбирают, так что, чтобы не терять времени на раздумья, я просто отправилась дальше. Долг есть долг.

И вот так я шла уже приличное время, пейзаж сделался еще более однообразным: сплошной луг и луг, даже деревьев не было, как вдруг на горизонте чего-то показалось. Подхожу поближе, а там сразу и деревьев купа, и мостик над речкой. И еще кое-что под теми деревьями. Мне показалось, что это как раз одно из тех чудищ, про которых рассказывали проезжающие. Ну ладно, думаю, раз уже такое мое предназначение, надо идти. И я пошла на встречу со своей судьбиной.

Но оказалось, что это вовсе не конец моих скитаний. Под деревьями никакого чудовища не было, а только разбитая телега, выглядящая так, как будто над ней поиздевалась банда троллей. Но ведь тролли — они в горах, так что над этой телегой должен был издеваться кто-то другой.

Я уже собралась было отправиться как можно скорее дальше, это на тот случай, если бы под мостом и вправду чего-то таилось, как слышу вдруг чей-то стон. Все мои прямые углы на голове чуть ли не выпрямились, потому что показалось мне, будто бы та гадость из реки уже вылезла, но на самом деле это какой-то человек страдал под кучей досок. Я вздохнула облегченно, а поскольку сердечко у меня, чего уж там хвалиться, вполне себе доброе, но, к счастью, вовсе не золотое — вот тогда бы у меня сердце было тяже-о-олое — пошла я выяснить, что там с несчастным. Оттащила немного я все те дровеняки и остатки товара, который на телеге везли, и попадается мне тут разбитое зеркальце, ну тут я и сама застонала. И не потому что разбитое зеркало — к несчастью, а потому что сама увидела, как я выгляжу. Нечего удивляться, что разбойники какие-то такие были, что и на себя не похоже. По-моему, я уже говорила раньше, что никогда раньше красавицей не была. Все те прямые углы на голове, носик, глазки заиленные… А сегодня эти мои волосы, мало того, что выкрученные туда-сюда, это как обычно, так еще и во все стороны торчат, словно я сбежала из кабинета какого-то математика. Это, видно, когда по лесу ходила шевелюрой, должно быть, о ветки цеплялась, того и гляди, чтобы какая-нибудь птаха на голове у меня гнездышко себе совьет. Мое замечательное выходное платьице как-то так порвалось кое-где и измялось, сразу видать, что в нем на бал ходить, а не для девушки приличной надевать. Лицо мое от солнца загорело, а вот глазки как-то сильнее помутнели. И вот как могла я перед бедным раненым человеком вот так показаться, это же не знаем мы, чего на него напало. А то подумает еще, что это чудище остатки доедать прибыло.

Я быстренько сбежала к той речке, обмыть водой лицо, платье отряхнуть, волос немного водой смочить, чтобы не так торчали. Ну а когда уже с собой управилась, набрала водички в какой-то черепок, это на тот случай, если бы раненому пришлось подать, и вернулась к телеге. Оттащила все оставшиеся доски — и что же я вижу: лежит под ними какой-то молодой, наверняка благородный, уж больно нежным выглядел он на рабочего человека, весь в пыли, с раной на лбу. Мужик совсем даже не могучий, а рядом арфа с несколькими порванными струнами, так я сразу догадалась, что это наверняка бард. Так я немножко той воды, что в черепке была, ему на лицо вылила. Очнулся он и начал меня расспрашивать, кто это тут. Сначала я удивилась немного, ведь рядом же стояла, а потом меня в голову стукнуло, что бедняжка наверняка слепой. Так что все мои старания, чтобы его не перепугать, понапрасну пошли. Я положила ему холодный компресс на лоб и говорю, что зовут меня Лягушкой, сама же спрашиваю, а что с ним случилось. А он отвечает мне, что на их караван напала банда диких троллей. Тут я чуточку удивилась, ведь тролли обязаны жить в горах, как рассказывали проезжие. Подумала я, что у бедняги какие-то видения после удара по голове, опять же: на солнце лежал неизвестно сколько времени. Тогда я сделала ему еще один холодный компресс и решила возле этой разваленной телеги переночевать, ведь одного такого его не оставишь, а тащить недавно раненого с собой — тоже нехорошо. Собрала я доски в кучу, из узелка огниво вытащила и устроила костер. Одну, самую крупную поломанную доску я себе оставила, на тот случай, если бы под мостом и вправду какое чудище жило, чтобы было его чем по башке засветить. Из разбитых сундуков выкопала я какие-то пелерины, потрепанные немного, зато высококачественные, из каких-то заграничных материалов. Одной такой пелеринкой барда прикрыла, который тут же и заснул, а второй — себя. И подумала, что такая вот пелерина — это хорошая идея, можно ведь закутаться в нее и людей не пугать, так что я решила забрать ее себе. А тем, кому она раньше принадлежала, в ней уже не нуждаются.

Темнота наступила так быстро, словно пряталась за близкими деревьями. Так я сажусь себе у костра и беру покрепче тот дрын в руки. Пускай кто-то попробует меня слопать, увидит тогда. Сидела я так, сидела и, похоже, прикорнула, потому что разбудил меня голос того барда. Похоже, меня он звал: «Лягушечка, Лягуша?» Хорошо еще, что разбудил меня, а то кто его знает, не проснулась бы я по причине такой дремы в пузе монстра какого. Ну так я спрашиваю его, чего нужно, а он мне на это отвечает: «Ты откуда здесь взялась, Лягуша?» Оно мне как-то странно сделалось, никто меня до того Лягушей не называл. Только показался он мне человеком симпатичным, а я же девушка честная, так что и рассказываю, как оно все было, и что ищу я свое предназначение. Раз уж он меня расспрашивает, так и я его тоже, явно ведь пришел он уже в себя, и кажется мне, что беседа ему не повредит — что он сам тут делает, и кто он такой. Он же на это улыбается и дальше расспрашивает:

— А тебе не приходило в голову, Лягуша, что одной путешествовать опасно?

Пожала я плечами. Разве знаю я, какова она, моя судьбина? Если чего должно случиться, так пускай и случается. Хотя, естественно, хотелось бы, чтобы ничего со мной не сталось. И когда я уже закончила ему все это пояснять, так снова спрашиваю, кто он сам такой. Ответил он, что зовут его Густавом, и что он бард бродячий. А еще обещал, что сложит обо мне песню. Ну вот, что это ему в голову такое пришло, песни складывать о такой, как я. Тогда я заставила его идти спать, похоже, в себя он еще не совсем пришел. Наверное, он послушал, поскольку ни о чему уже не расспрашивал, а через пару мгновений и я заснула. Хорошо еще, что под мостом никаких чудовищ не было, а то, что ни говори, устроили бы мы для них пирушку.

Что-то все это хождение как-то странно на меня повлияло, потому что снова я спала как-то долго. Когда открыла глаза, солнышко выползло над горизонтом. Костер наш совсем догорел, а бард на ощупь проверял, в каком состоянии его лютня.

— Добрый день, Лягуша, — сказал он, как только я подняла голову. Тут я кумекать начала, откуда, лихо подери, узнал он, что я встала, но тут вспомнила, как проезжие рассказывали, что те, кто не видят, превосходно слышат, и рассказывали еще про одного такого мужичка, так он, хотя и слепой, птичку из лука мог подстрелить. Правда, у барда лука не было, только лютня, и не так уж она и повреждена была. Он чего-то там бренчал на ней, может даже и песенку какую, я ведь в музыке совсем не разбираюсь, и моя сестра, маркизова жена, говорит, что мне ба-а-альшой зверь на ухо наступил, так я даже и не знаю, когда бы это он такое сделать мог, поскольку сама я ничего такого припомнить не могу, и никакое ухо у меня на наступленное не похоже, опять же, мама обязательно бы о чем-то таком мне сказала.

К счастью одно из тех деревьев, что неподалеку росли, было яблонькой, и яблоки, конечно, не совсем дозрели, но в качестве завтрака для голодных были в самый раз. Ну а потом говорю я барду, что пошли, мол, дальше, а ежели по пути деревушка какая случится, так там ему его раны толком перевяжут. Идти он мог, и даже не шатался, но всю дорогу он чего-то там напевал, а я же в таких вещах совершенно ни бум-бум, так и говорю, чтобы он не мучился и горло себе не драл, так как я все равно из всего этого ничего не дотумкаю. А он на это рассмеялся, и отвечает, что тем более петь будет. И перестал только тогда, когда я сообщила ему, что вижу какую-то деревушку при дороге. Закуталась я в пелерину поплотнее, чтобы людей не пугать, ну и пошли мы меж хат. Начала я разглядываться, где тут кто есть, чтобы бардом занялся. А тут раз: вместо населения местного вижу пару бандитов, что наверняка бедняков гнобят, а со скуки и к нам привязаться пожелали. Один хотел было барду приложить хорошенько, но дружки его удержали, говоря, чтобы музыканта не бил, иначе тот тогда не сможет им петь. Ну а мне говорят: а ну, красавица, покажи нам личико». Много их там было, так что численный перевес за ними оставался, на что я даже не стала отнекиваться, мол, не надо бы, а только сняла пелерину. Все эти путешествия и ночлеги лишь бы где, красоты, сами понимаете, мне не прибавили, да и перед тем красавицей я не была. Бандиты только завопили: «Колдунья, колдунья!» и смылись Даже всю свою награбленную добычу забрать позабыли. Бард расспрашивать стал, чего тут, мол, случилось, так я ему объяснять стала. Как только объяснила отовсюду люди вылезли, что в той деревушке жили, стал благодарить нас и упрашивать, чтобы я у них в деревне поселилась, потому что волшебница она всегда поможет и счастье принесет. Начала я им объяснять, что мне надо предназначение свое разыскивать, а тут бард неожиданно так вопрос задает:

— А откуда тебе ведомо, Лягуша, что это как раз не судьба твоя?

Задумалась я, и пришлось с ним согласиться. Из этой деревушку до дому всего четыре дня дороги, здешние люди показались мне симпатичными, а волшебствовать не так уже и сложно, те два рецепта волшебницы из нашей деревни мне хорошо известны. Так что осталась я.

Через пару дней бард поехал дальше с проезжавшими купцами, говоря, что долг у него какой-то имеется, и обещая, что вернется спеть мне ту песнь, что обо мне складывает. Я посоветовала ему быть поосторожнее с троллями, а то с головой совсем плохо будет.

Жила я в той деревушке добрую неделю, и было мне там все лучше, как вдруг какой-то проезжий остановился перед домиком, который для меня благодарные люди построили. Вышла я поглядеть, кто там такой, а это засушенный, будто слива, старичок из моей деревни. Глянул он на меня, удивился ужасно и спрашивает:

— Как, ты все еще здесь?

Так что я еще могла сделать, как не оправиться дальше.

Пётр Гурский

Меломаны[9]

Войдя, я увидал всех пятерых. Меня ждали. Маленький Принц стоял у окна и курил сигарету. На нем была кожаная куртка с шипами, нашивками и всякой другой дешевкой. Ну вроде, крутой чувак. Его люди придерживались подобного стиля, только нашивок у них было поменьше. Я знал, что все они раздолбаи и договоров особо не придерживаются. Но что поделать, это они управляли этой частью города. И у них были деньги.

Я подошел к тому месту, где они стояли. Каждый мой шаг подымал облачка пыли. Это был один из тех домов, которых никто и никогда не пытался восстанавливать.

Маленький Принц глядел на меня, и мне было заметно его беспокойство. Остальные четверо вытащили пушки, здоровенные такие, серебряные, прямо из музея. Они мне не доверяли. Не верили с самого начала, а сейчас так и вообще выглядели разъяренными. Начхать им было на мою репутацию честного человека.

— Ну, как делишки, Дирижер? — спросил Маленький Принц. Его кадык при этом прыгал вверх-вниз.

— Потихоньку, — ответил я.

— Да ну тебя к черту, — сказал он. — Просто я хотел с тобой переговорить. Самый обычный разговор. Никаких базаров. А ты пригнал сюда с этой вот железякой. Опупел?

Я стоял, не шевелясь, и ждал, что он станет делать. Нет, я не опупел. Просто мне не хотелось идти на эту встречу совсем без ничего. Вот почему на ремне у меня висел небольшой такой обрезик. Из под мышки выглядывала рукоятка тридцать шестерки. Я специально раскрыл пальто, чтобы он ее увидал. Он приказывал отобрать у меня оружие еще при входе, но я все устроил как надо, и теперь хотел его подначить.

— Что с моим нянькой? — спросил он.

Я не отвечал. Его нянька! Ну его к чертовой матери! Никто его больше не увидит, впрочем, и нечего жалеть.

— Так как? — не дождался ответа Маленький Принц.

У тех четверых, за его спиной, пушки были все еще наготове, и я знал, что парни нервничают. Все они глядели на меня исподлобья, Маленький Принц тоже, и долгое время никто ничего не говорил. Я-то был готов, но чувствовал, что скоро созреют и они. Так было бы лучше и для меня, и для них. Мои парни уже пристреляли эту халабуду, а эти четверо как раз торчали возле окна. Идиоты! Я уже слышал слухи, что Маленькому Принцу скоро хана. Ясное дело, что хана. Такой же придурок.

В конце концов, он дал им знак убрать оружие. Все обошлось банальным кивком. Да, в нашей профессии сентиментальность излишня, а верный нянька перешел в историю.

— У меня к тебе есть предложение, — сказал Маленький Принц. — Оно наверняка тебя заинтересует.

Я кивнул.

— У меня дело, — сказал он. — Оборот приличный. Несколько борделей и три бара. Бары по-настоящему приличные. Самые крутые в городе. Ты же их знаешь, Дирижер? Не только самогонка и кисляк, но и оригинальное спиртное из уцелевших складов. Пиво варю сам. Заводик еще довоенный. Я предприниматель серьезный, дела веду честно. Вот скажи, нравятся тебе мои вложения?

— Ладно, кончай травить баланду, перебил его я, потому что слишком много он базарил, забирая мое время; а жизнь только одна, и каждый день умирает столько прелестных попочек. — Я только вчера вернулся в город. В чем дело?

— Только спокойно. Тут дело в «Голубом Щите». Кто-то мне все гадит. Имеется один такой тип. Я хочу, чтобы ты устроился туда сортирной бабкой и успокоил его.

— Что это за тип?

Маленький Принц замялся.

— Лажа, — сказал он наконец. — Говорят, что это колдун.

— Кто?

— Колдун. Устраивает странные такие дела.

Маленький Принц облизал губы. Он терпеть меня не мог, но ему было очень важно, чтобы я взял этот заказ.

— Что тебе этот тип сделал?

Тот какое-то время размышлял.

— Ты понимаешь, это и вправду какая-то лажа. Он скрипач. Время от времени приходит в «Голубой», начинает играть, и эта его музыка всех усыпляет.

Нет, вы только поглядите, я на этом свете живу уже двадцать семь лет, в разных переделках бывал, видал много кое-чего, но такого придурка как Маленький Принц видать еще не приводилось.

— Слушай, Дирижер, я понимаю, как все это звучит, но все оно так и есть. Мужик играет, люди дрыхнут, никто ничего не покупает, и я теряю бабки и клиентуру. Так слушай дальше. Парень, что сидит на клозете, пуляет в него будто по мишени, и ни фига, тот продолжает себе играть, плевать ему на весь балаган. Как будто он какой-то броненосец. А потом и сортирный валится с ног, как и все остальные. Большой засып. А вот когда все просыпаются, у всех пустые карманы, касса заведения пустая, а от скрипача уже и вони не осталось.

— А это тебя достало, — заметил я.

— Я хочу, чтобы ты занялся этим, — сказал Маленький Принц. — Убей этого типа.

Я не знал, что и думать.

— А ты, почему сам его не убьешь?

Маленький Принц развёл руками.

— Это не моё занятие, я только предприниматель. Впрочем… — он снова помялся. — Мне не повезло. когда мы ждали его снаружи, перед заведением, он просто не появился. А когда один раз мы хотели достать его внутри, парни прощелкали, и не заметили, когда он вошел, а потом сразу начал играть, и мы даже не успели вытащить пушки.

— Усыпил вас?

— Вот-вот.

Нет, это был идиотизм. Но можно было и покрутиться, поинтересоваться, поговорить о бабках. Бабки мне нужны были всегда. На женщин.

— Сколько платишь?

— А за сколько ты себя ценишь? — вопросом на вопрос ответил Маленький Принц.

Предприниматель хренов. Таких вопросов не задают.

— Сто лимонов, — отрезал я. — Мне придется прибить скрипача, вора и колдуна, так что беру как за троих.

— Согласен, — сказал тот, не раздумывая.

— Сто пятьдесят, слишком быстро ты согласился.

— Сукин ты сын, сто лимонов — это разумная сумма.

— Только вся твоя история неразумная. У тебя должны быть крупные потери. Я сказал — сто пятьдесят.

Маленький Принц молчал. Я глядел ему прямо в лицо.

— Сейчас я уже быстро не соглашаюсь, — сказал он. — Сто пятьдесят. И ни на злотый больше.

Я повернулся, считая встречу законченной. Заранее оплату я не брал. Даже аванса. Если бы он впоследствии не заплатил, то потерял бы репутацию. Никто бы не захотел иметь дело с человеком без репутации. Ну, в свою очередь, репутация — штука эфемерная. У меня тоже были свои способы. Если что. Теперь я собирался отсюда испариться, но Маленькому Принцу все еще было мало.

— Погоди, еще одно, я давно хотел у тебя спросить, — сказал он.

— О чем?

— Почему тебя прозвали Дирижером?

Вот тебе и на. Ему явно было скучно. Я вышел и очутился на улице. Какое они хреновое место выбрали для встречи! Боже, как они меня достали.

Тут же ко мне присоединились Контрабас, Флейтяра и Тромбон. Они все время прикрывали меня.

Мы сидели, нормально так сидели, в хате на углу Западной. Хата как хата, но акустика ничего. Мы играли «Революционный Этюд» Шопена, прямо штукатурка сыпалась. Если вам кажется, что «Революционный» нельзя сделать на контрабасе, флейте и тромбоне, то вы просто жалкие типы. А лабалось неплохо, честное слово, неплохо. Если бы нас кто слушал, то был бы в экстазе. Особенно выделялся Контрабас. Сегодня был его день! Прям тебе пушки среди цветов. И все было действительно хорошо, так что Флейтяра бросил играть непонятно почему.

— Чего-то здесь, бля, не хватает, — заявил он. — Мало тонкости.

— Чего тебе мало? — спросил Тромбон. Он был толстый и вечно потел.

— Тонкости мало, тонкости, — рявкнул Флейтяра. — Слишком ты меня глушишь. Линия сохраняется, но вот нюанс исчезает.

— Чего-чего исчезает? — опять спросил Тромбон.

— Заткнись и играй потише.

— Ладно, — сказал я. — Идем по-новой.

Мы заиграли, и все шло как прежде. Я дирижировал, они извлекали звуки, только Тромбон играл тише.

— Нет, это все лажа, — заявил Флейтяра.

— Чего ты хочешь? — спросил я. — Все шикарно, только Тромбон играет слишком тихо.

— Но ведь все равно не выходит, — бормотал Флейтяра. — Линия имеется, а вот нюанс теряется.

Такой уж он был тип, Флейтяра. Если уж что он сказал, то это ему так нравилось, что повторял вечно.

— Заткнись, — сказал я ему, потому что он меня уже достал. — Все классно, и играем с самого начала.

Так мы и играли. До десяти часов, потому что сегодня я собрался посетить «Голубой Щит». Вообще-то я хотел идти сам, но Контрабас предложил составить мне компанию. Мы все бросили, а те двое продолжали лабать.

Флейтяра лабал с Тромбоном.

Уже начиналась ночь, а мы шли по улице, где асфальт потрескался будто задница какого-нибудь восьмидесятилетнего педика. Вот уже почти год улицы этого города были относительно безопасными. Относительно, это значит, что никто не пулял в тебя ради спортивного интереса. Никаких тебе долбаных придурков в окошках с винтом. Нет, стреляли, конечно, если кому-нибудь твоя рожа была не в масть, когда ты появлялся не в том месте в неподходящее время. Но без повода — ни-ни. Война закончилась пять лет назад, и люди понемножку успокоились. Поскольку я всегда любил красивые слова, то говорю, что варварство уступило место цивилизации. Это мои слова, но я вовсе не утверждаю, что они правильны.

Контрабас шел рядом, шмалил сигареты одну за другой, и почти не отзывался. Он был моложе меня почти на три года и был мне по душе. Очень чувствительный хлопец. Никогда не убивал с помощью ножа. На кулаках был хорош, приложил уже много кому, но ножом никогда не действовал. Когда-то он сказал мне, что это ужасно грубо. По мне же, это все равно. Тем не менее, я его понимал. у каждого свои принципы.

Нам нужно было пройти несколько кварталов, потом по длинной аллее, прежде чем выйти на Площадь Развлечений. Мы прошли по шатающемуся мосту, а потом уже пришлось шастать по узеньким улочкам, где всегда гнездится всякая шваль. Несмотря на темноту в разбитых машинах еще игрались дети. Мимо нас прошла одинокая женщина, при виде ее мы вытаращили глаза: непонятно, то ли она такая храбрая, то ли такая дура, а может снималась. По-видимому, Контрабасу хотелось, но я приказал ему успокоиться. Мы прошли мимо нее, как будто у нас отрезали писюрки. Показали себя джентльменами. Или как-то там.

Под стенами домов, среди развалин, сидели бомжи. Так они сидели целыми ночами. Это были уже не люди, а дерьмо собачье. Некоторые палили костры и хоть как-то грелись. А уж воняло там! Мы вздохнули посвободней, когда попали в Голубой Квартал. Потом был уже только Сияющий Променад. Ну и, конечно же, «Голубой Щит».

Это заведение Маленькому Принцу и вправду удалось. Сам он, конечно, мог быть идиотом, но кабак его был, похоже, ничего. Над вырисованной кистью вывеской с названием горела одна-единственная неоновая трубка, а это редкость даже в столице. Совсем недавно я был там, так что сравнить мог. Перед входом крутилось много народу, а изнутри доносилась музыка.

Сортирная бабуля был выше двух метров и поневоле вызывал к себе уважение. Он стоял в двери и брал большую плату за вход и гораздо меньшую — за срач. Я сообщил ему, кто мы такие. Его уже предупредили, поэтому он кивнул.

— Получается, вы должны меня заменить, так? Это клёво, а то мне уже насточертело здесь стоять.

Подошел какой-то тип, сунул бабуле в лапу две двадцатки и отдал пистолет, тем не менее, ради спокойствия, бабуля его тщательно обыскал, в конце концов тот мужик получил свой билет и исчез внутри.

— Сорок кусков за вход? — заметил Контрабас. — Это должно давать неплохие доходы.

— Точняк, — согласился бабуля. — На шармака тут не покатит.

— Послушай, — сказал я ему. — Ты будешь стоять тут и дальше, потому что мы не станем тебя менять. Мы пришли пришить того скрипача и будем делать это по-своему.

Челюсть у бабули слегка отвисла.

— Так вы меня не смените?

— Не о чем и говорить.

Он выглядел совершенно прибитым.

— Я тут договорился с одной. Цыпа первый класс. И недорого берёт. Так что, всё напрасно?

Он был двухметрового роста, зарабатывал в сральнике бабулей, скрипач, скорее всего, так сильно его не интересовал, вот он и договорился с какой-то кралей. мне было его жаль. Но что ж, бывает.

— Трахнешь ее как-нибудь в другой раз, — сказал я.

— Слушай, а как это получилось? — вмешался Контрабас. — Не мог остановить какого-то скрипача?

— А, чего там базарить, — махнул рукой совершенно растроенный бабуля. — Он какой-то придолбаный. Чаще всего я вообще не могу засечь, как он приближается. Появляется вдруг, ни с того ни с сего, отодвигает меня своей лапищей — он крупнее меня — и лезет в дверь. Чертовски сильный мужик. Надо бы его пристрелить, но как с этим получается, вы уже сами знаете. Черт, ну такая клёвая телка. Я этого не переживу.

Мы прошли мимо него и вышли на лестницу. Само заведение находилось в подвалах, под землёй, и по этой лестнице надо было спуститься.

Внутри было оживленно, но и не забито. Кабак знал времена и получше. Странный скрипач и вправду стал непростой проблемой. Здесь было десятка два столиков, какой-то пятачок для танцев, биллиардный стол, неплохо заряженный бар; из колонок звучал дрожащий вокал. Дамочек было до черта и больше. Одни бляди.

Одна из них, уже в возрасте, чернявая, что стояла под стенкой рядом с нами, схватила Контрабаса за рукав.

— Слишком ты потасканная, киска, — сказал ей Контрабас.

Та улыбнулась, совершенно не оскорбившись.

— А я работаю в стиле ретро.

Эта блядушка была вовсе даже и ничего. Мы пошли дальше, а она осталась там, у стенки, со своей вовсе не блядской улыбочкой на лице. Несколько столиков было совсем свободных, но мы уселись возле бара.

— Придет сегодня Скрипач или нет? — спросил Контрабас.

— Один черт, — ответил я. — На сей раз мы и так ничего делать не будем. Только осмотримся.

Здесь мы были единственными гостями при оружии. Безопасность заведения требовала, чтобы ужирающиеся посетители не имели при себе пушек. Бармен искоса поглядывал на нас.

— Это вы пришли пришить этого скрипача? — спросил он.

Контрабас кивнул.

— А, — махнул бармен рукой. — На него ничего не действует.

Мы заказали по бокалу пива и выпили. Потом взяли по большой водке, затем снова по пиву. Все было за счет заведения, и у Контрабаса поправилось настроение. Он пел что-то под нос и улыбался проституткам.

— Да что там может быть с этим скрипачом? — сказал он. — Так, морочат голову.

Я пожал плечами. Мы взяли опять по водочке. Прошел уже час, пришло немного новых клиентов, я даже старого знакомого усек, Весеннего Розмарина, но наш тип так и не появился. Какой-то совершенно укушавшийся тип начал с барменом ссору из-за какого-то вазона с цветами, который, якобы, всегда стоял на стойке, а в последнее время его там уже не было. Блядушка, которая зацепила нас у входа, время от времени бросала на Контрабаса долгие взгляды.

— Она явно в тебя втюрилась, — сказал я.

— Это ей не ширинка моя нравится, — ответил тот. — Злотые. Свернутые в рулончик. Вот что они засаживают себе ради удовольствия. А все остальное — это уже бизнес.

— Не знаю. Она на других не похожа.

Стоящий рядом мужик все так же продолжал скандалить, пока наконец взбешенный бармен не поставил перед ним тот самый вазон с цветами. Пьяница взял вазон в руки и протянул в мою сторону, будто желая показать.

— Ужасное дерьмо, — сказал я. — Искусственные цветы. Дерьмо с гандонами.

Мне хотелось его оскорбить, но мужик был настолько же счастливым, сколько и ужравшимся. Совершенно не обижаясь, он глядел на меня.

— Может это и искусственное дерьмо, но какие не какие, а цветы, — сказал он. — Помню, перед войной. сколько было тогда цветов. Настоящих. А сейчас только крапива да осот на развалинах.

Я отвернулся, потому что парень явно был прибацанный. Кому какое дело, что было до войны. Я заказал следующий бокал, а может и водки. Нам тоже уже немного было надо. Еще чуть-чуть — и мы будем готовые.

— Мне уже и без этого скрипача спать охота, — сказал Контрабас.

Да, на грудь и я сам уже принял достаточно. Попытался посчитать, сколько же мы выпили. Много. До черта. причем, больше пива, чем водки. А может и наоборот. Посчитать никак не удавалось. А потом я перестал об этом думать, потому что увидал скрипача.

Он сидел за столиком, поставленном чуть в стороне, за всеми остальными и спокойно вынимал инструмент из футляра. Это был огромный, полный мужик в элегантном костюме, совершенно лысый, с круглым лицом. Я и не заметил, когда это он появился, но вот посетители «Голубого Щита» — те да: за многими столиками разговоры затихли, а несколько человек тихонечко уматывали. Тот совершенно не обращал внимания: положил скрипку на стол, старательно открыл футляр и отложил его на соседний стул. И ни капельки не спешил. Мне не верилось, что такой колосс, рядом с которым даже Тромбон показался бы недомерком, может быть скрипачом-виртуозом. В голове у меня уже прилично шумело, и я знал, что Контрабас чувствует себя не лучшим образом.

Скрипач был уже готов. Он огляделся по сторонам, покачал головой и собирался уж было взять инструмент, когда к нему подошли три типа, до сих пор спокойно сидящих на своих местах. Рожи у них были самые мрачные.

— Ты, вор, — сказал один из троих. — Ворюга долбаный.

Скрипач поднялся и внимательно приглядывался к подошедшим.

— Отдавай мои бабки, зараза, — продолжал первый тип. — Мои три лимона. На три лимона меня поставил. Все отдавай. До последнего долбаного злота.

Глаза всех собравшихся были устремлены на них.

— К сожалению, не могу, — бесстрастно ответил скрипач.

Блеснуло лезвие, у мужчины в руке появился нож. Он замахнулся, но скрипач со скоростью, которой я в нем не мог и подозревать, перехватил его руку, потянул и сломал в запястье. Осторожненько, чуть ли не ласково, он отпихнул нападавшего, который отлетел, но не упал, потому что его придержали напарники. В первый миг они хотели идти на помощь дружку, но, встретив стальной взгляд скрипача, отступили.

— Пожалуйста, не надо мне мешать, — сказал скрипач в их сторону. — Мне хотелось бы сыграть. Возможно, кому-то это и покажется странным, учитывая времена, в которых мы живем, но я зарабатываю на жизнь музыкой.

Он взял скрипку в руку, поднял смычок. Все вокруг замерло в ожидании.

И он заиграл. Играл он чертовски здорово. С его музыкой ко мне пришли покой и расслабленность. Сопротивляться я и не собирался. Мне было очень хорошо. Смычок в руках скрипача мягко плыл по реке струн. Мне захотелось стать легким-легким, захотелось стать русалкой. Краем глаза я увидал, что клозетная бабуля валит в музыканта из автомата. Мне так хотелось сказать, чтобы он отъебался. Но не мог. Был русалкой. Очень медленно я сполз со стула, а через мгновение уже спал.

Проснулся я без оружия и без денег. Голова трещала, а водка с пивом лезли через горло. Контрабас тоже собирал кости, и в этом ему помогала та самая потасканная блядушка. Прицепилась как банный лист к заднице, и не отлепишь. Я глянул на часы. Спали мы где-то минут семьдесят. Скрипача, ясное дело, не было, а вокруг меня с пола поднимались люди. Нет, я не злился, скорее был удивлен. Вот если бы только не голова…

— Слушай, киса, оставь моего дружка в покое, — простонал я, поднимаясь. Эта сучка выглядела так, будто собиралась обработать Контрабаса не отходя от кассы. Сам он не имел ничего против, потому что лыбился на все тридцать два.

— Меня зовут Аманда, — сказала она.

— Тогда, Аманда, отвали от него, потому что он совершенно не романтичный.

Она захихикала.

— Ты и вправду такой? — спросила она у Контрабаса.

— Не романтичный, не романтичный, потому что у него нет на это бабок, — сказал я. — Все пропил и еще мне остался должен. Врубилась?

— Отвали, Дирижер, — буркнул Контрабас. — Хочешь уматывать, мотай.

Я покачал головой.

— Нет, Контрабас, это ты собирайся. Мы валим из этой хибары.

Перед нами появился чертовски злой клозетная бабка.

— Засранцы вы, а не профессионалы! — рявкнул он. — Вам же было поручено пришить этого сукина сына.

Выглядел он, конечно же, жалко. Бедненький, заспанный, клозетная бабуля. Его задачей было поддерживать порядок в заведении, только задача эта явно превышала его возможности.

— Пиздуй отсюда, — сказал я, потому что не хотел тратить время на дискуссии. Он и попиздовал.

Аманда нежно шептала что-то на ухо Контрабасу. Тот внимательно слушал.

— Так придешь? — спросила она.

Он кивнул.

Да, бывает. Может я был и не прав. Может Контрабас и был романтичным, а я этого не заметил, или же он просто хотел трахнуться, а она обещала скидку. Ладно, не будем об этом. В долг я ему не дам.

Я взял Контрабаса за шиворот и вытащил на улицу. Возвращались мы тем же самым путем. Я никак не мог понять, как же оно с этим скрипачом. Как он это делает? И раз его невозможно застрелить, тогда, черт подери, как я заработаю эти свои сто пятьдесят лимонов? Может ножом следует? Или ломом по черепу.

Я спросил об этом у Контрабаса. Тот буркнул что-то такое, что и на нос не натянешь. Голову даю на отсечение, что он думал про ту задницу.

Мы молча вернулись к Флейтяре и Тромбону. Флейтяра, завернувшись в одеяло, дрых на полу. Тромбон дремал на стуле, свесив голову на грудь. Мы сыграли побудку. Они каким-то образом пришли в себя и послушали, что мы рассказали.

Все сели, а Флейтяра вытащил откуда-то бутылку. Мы с Контрабасом пить уже не хотели, так что они тоже не стали. Все мы пялились друг на друга и думали, что бабки Маленького Принца нам ой как бы пригодились.

Только вот никто понятия не имел, что следует делать.

— А может пойти к ворожке? — предложил Тромбон.

Что не говори, Тромбон тумак. В конце концов, мы ничего не придумали и разошлись, каждый к себе.

У ворожки я появился с самого утра.

Старая карга устроилась неплохо. Весь ее кабинет тонул во тьме, вся мебель была какая-то старинная, сама же она одевалась будто вдова. Старуха сидела среди комнаты, за столом, на котором лежала колода действительно чудесных карт. Я занял место напротив нее. Она не сказала ни слова, только курила, совершенно серьезно и собранно глядя в какую-то точку за моей спиной.

Я положил на стол пятитысячную банкноту. Она даже не изволила поглядеть, даже не пошевелилась, а только продолжала шмалить свою кошмарную самокрутку. Я доложил еще пятерку. Потом еще одну.

Решительным жестом она погасила свой окурок, забрала деньги и торжественно взяла карты.

— Только карты правду скажут! — объявила она.

Эх, сколько лет мы уже знакомы, а она все за свое. Я глядел, как она раскладывает карты, закрывает, открывает, перекладывает, подсчитывает варианты, тасует, раздумывает. Из вежливости я не мешал.

— В жизни тебя ожидают крупные перемены, — сказала ведьма. — Карты — как зеркало, в котором отражается будущее. Скоро ты познакомишься с зеленоглазой брюнеткой.

Я положил на стол следующую банкноту. Я знал, что уже пора переходить на десятки тысяч.

Деньги она смахнула будто стервятница.

— Две брюнетки? — несколько неуверенно спросила она.

Я положил еще одну банкноту.

— Мне нужно знать твое мнение. Что ты можешь рассказать мне о музыканте, который своей игрой усыпляет людей?

— Сказала бы, что это скучнейший тип.

Она собрала карты и отложила их в сторону, расслабилась. Теперь она уже не была серьезной, а всего лишь несчастной и усталой. Потому закурила следующую папиросу.

— Да, я слышала, — сказала она. — Это тот самый скрипач из «Голубого Щита», правда? Случай интересный.

Я дал еще десять тысяч.

— Это уже последние.

— Я много об этом размышляла, — заговорила она. — Понимаешь, родственная профессия. Люди называют его волшебником. И ты знаешь, если тип и вправду располагает такими возможностями, а к тому же еще и пуленепробиваемый, тогда почему приходит только лишь в «Голубой Щит»? Ведь, в конце концов, есть целая куча разных заведений, не говоря уже о других способах приложения подобных талантов. А он прется именно туда и никуда иначе, только туда. Во всяком случае, я никогда не слыхала, чтобы он появился где-то еще. А я всегда все узнаю первая.

— Это кабак Маленького Принца.

— У Принца имеются и другие забегаловки. Не такие шикарные, но имеются. Не думаю, чтобы в этом было нечто личное, какая-то месть или оскорбление. В других районах как минимум три заведения получше, а скрипач туда не заходит. Странно, не находишь?

Я находил.

— Так что, в «Голубом Щите» должно быть нечто особенное. Поинтересуйся, что это может быть, Дирижер. Ведь ты же в колдовство не веришь.

Она откинулась в своем кресле и покивала головой.

— И не верь, Дирижер. В предсказания, сны и тому подобную чушь. Только придурки в это верят. Одни только пацаны.

Я вздохнул чуток свободней. Колдовства не существовало.

Тут я вспомнил, что мама, когда я был еще ребенком, говорила мне то же самое.

Да ладно уж. Всегда стоит проконсультироваться у специалиста.

В хибаре на Западной меня уже ожидали Тромбон и Флейтяра. Они пытались играть, но что-то не клеилось, так что Флейтяра чуть на стенку не лез.

— А где Контрабас? — спросил я.

— Поперся к какой-то сучке, — ответил Тромбон.

— Какие-нибудь деньги у вас брал?

— Никаких.

Меня будто сапогом в зад трахнули. Именно такое чувство. По-видимому, эта блядушка собиралась дать ему на шару. Втюрилась в Контрабаса? Невозможно. Почему тогда не в меня?

На этот вопрос ответа не было.

За работу мы взялись втроем. Похоже, что все усложнялось, а мы этого не любили. Это заставляло задуматься.

Тромбон с Флейтярой никогда в «Голубом Щите» не были, так что пригодиться мне не могли. Они всегда захаживали в «Квазар», ближе, дешевле, и всех знали.

А «Голубой Щит»? Ну что там было такого особого?

Располагался под землей, но в квартале Красных Дубинок все забегаловки располагались под землей, потому что там никогда не было спокойно, и очень часто стекла в окнах выставлялись.

Ага, в «Голубом» был единственный на весь город биллиардный стол. Еще довоенный. И что с того, скрипач в биллиард не играл.

Ну так что же? В голову ничего не лезло.

Выхода не было. Надо было еще разок пройтись в заведение. Сейчас или вечерком. Я предпочитал идти вечером. Возможная встреча со скрипачом могла приблизить меня к цели.

Мы целый день репетировали Шопена, но Контрабаса нам не хватало. Пришел он только под самый вечер. И, похоже, был ужасно довольный собой.

— Где ты, сука, шастал столько времени? — набросился я на него.

— С Амандой был, — ответил он.

Меня буквально трясло.

— А бабки у тебя откуда?

Тут уж он совершенно разлыбился.

— А я задаром ее трахал. По любви.

После такого нас буквально кондрашка хватила. Ясный перец, в жизни по-разному случается. Время было как время, жаловаться нечего. Понятно, женщина сейчас фрукт редкий, в последней войне они дохли как мухи. И это естественно, что выжившие стали общественной собственностью, за что заставляли себе платить. Мы и платили. Если уж припирало, платили и баста. Иногда случалось проехаться на шармака. Редко, но случалось.

Но вот, чтобы по любви?

— Твою мать, — просопел Контрабас.

— Ладно, это твое личное горе, — сказал я. — Право имеешь. Вот только одно меня беспокоит. То, что музыку забрасываешь. Мы тут без тебя играли, Контрабас. А Шопен, парень, это ведь гений был.

Контрабас взял инструмент и сыграл пару вставок. Я покачал головой и стал собираться на выход.

— Дирижер, а тебя куда черти несут? — крикнул Флейтяра. — Наконец-то мы месте и можем круто взлабнуть. Так что, куда прешь?

— Еще разок схожу в ту подземную забегаловку, — отрезал я.

— Я с тобой, — сказал Контрабас.

— И не думай, — наехал на него Тромбон.

— Оставайся, — сказал и я.

Он пытался было что-то вякать, но Флейтяра быстро заткнул ему рот. Все деньги я оставил на месте. О скрипаче до сих пор ничего не знал. Но пистолет взять было надо, хотя я и рисковал его потерять, равно как и предыдущий. Гораздо безопаснее было оставить голову, только не пушку.

В течение почти всей дороги к «Голубому Щиту» я пытался придумать что-нибудь хоть чуточку имеющее смысл. Только все расклады выходили пустыми. Меня наняли, чтобы я стрелял, а не мучил понапрасну свою серость в башке. Когда же я дотащился наконец до заведения, рожа у меня была не из самых веселых. А тут еще этот клозетная бабка. Это ж как он на меня глянул. Похоже, что он не слишком верил, что я пришью скрипача. Ну и хер с ним!

Это я должен был верить.

Уселся я в том же самом месте, что и в прошлый раз. Людей было столько же. Наверняка здесь были и такие, кого скрипач не только не пугал, а наоборот, притягивал. Развлекуха! Я поделился этими мыслями с барменом.

— Угу, — буркнул тот. — Кое-кто подобное любит. Только люди почти не носят деньги, и спиртное не покупают. Мы уже в минусе.

Он положил руки на стойку.

— Скоро придется закрывать лавочку, потому что этот гад вычищает кассу до грошика.

Я взял выпивку, чтобы немного раскрутить обороты, и стал осматриваться. а было ли в этом месте что-то особое, отличное от всего другого и полезное для скрипача? Кабак как кабак, девочки как и везде глазки строят, заигрывают. Какой-то миг сне даже хотелось отбросить всю эту работу к черту. Можно было бы у бармена занять несколько злотов и позволить себе перепихнуться по маленькой. Только… сто пятьдесят лимонов. Я вздохнул. Люди сидели за столиками, немножко пили, немножко кричали. Все как и везде. Черт подери, ну что же могло помочь решить эту загадку?

Где-то через полчасика, которые мне никак не помогли, я заметил Аманду. Она помахала мне рукой, а я, хоть и не привык кланяться блядям, кивнул ей. Она тоже осматривалась по сторонам, как будто кого-то искала. Что касается Контрабаса, то здесь она лажанется.

И я был чертовски доволен этим.

Время тащилось как хромой под гору. Пить мне больше не хотелось. Если бы появился скрипач, я бы попросту всадил ему пулю в лоб. Пуленепроницаемый он или нет, но профессиональная ответственность приказывала проверить самому. Клозетная бабка чесал вчера из автомата, а тот и не дрогнул. А ведь должен был выглядеть как ситечко. Может, вокруг него было какое-то силовое поле? Я видел такие фильмы.

— Может еще выпьешь? — предложил бармен.

Нет, ждать было чертовски нудно. И я взял эту водку. Теперь я скучал под выпивку. Приперся вчерашний тип. Увидав его, бармен вытащил из загашника целый вазон искусственных цветов и, вздохнув, поставил его на стойку. Тип радостно залыбился. Цветы были кошмарные.

— Вот перед войной, вот это были цветы, — сказал он.

Я отвернул от него голову. Ну и тип. Аманда сидела сама за дальним столиком. А Контрабас не придет, подумал я, и настроение резко улучшилось. Я допил свой стакан. В голове зашумело, я почувствовал, что принял на грудь уже достаточно. В пьянке мне не хватало репетиций. Поэтому до меня не сразу дошло, что Аманда встает с места и с кем-то обнимается. И это был никто иной как Контрабас.

Контрабас сказал ей несколько слов, и они вышли из зала. Он не хотел, чтобы я его заметил. Только я заметил и был взбешен как никогда. Я слез со своего стула и пошел за ними.

— Эй, а работа? — крикнул мне вдогонку бармен.

— Не твое собачье дело, — буркнул я.

Клозетная бабуля тоже не очень-то хотел меня выпустить.

— Так что там со скрипачом? — спросил он. — Вы пришьете этого сукина сына или нет?

— Пошел нахер! — заорал я, потому что меня уже совсем достали.

Да, многое мог я вынести, но чтобы по любви?

Я вышел на улицу. Мне было паршиво. Там было немного людей, а Контрабас с Амандой как раз сворачивали в боковую улочку. Я побежал за ними. Ноги у меня были тяжелые-тяжелые. Я свернул за угол.

— Контрабас! — заорал я.

Тот сделал вид, что не слышит. Я вытащил пушку и выстрелил в воздух.

— Контрабас, сука!

Он остановился и повернулся в мою сторону, затем с неохотой подошел. Пришли оба, потому что Аманда цеплялась за его плечо.

— Возвращайся в заведение, киса, — сказал я, пристально тырясь на Контрабаса.

— Да, ты лучше иди, — сказал он.

Я подождал чуток, пока она скроется за углом. Чувствовал я себя странно, даже еще странней. Веки сами закрывались.

Трудно поверить, но я засыпал.

— Контрабас… — сказал я и медленно сполз на землю. Я был ласточкой и быстро-быстро скользил над землей по голубому небу. Нет, это было не небо; кто-то тащил меня за ноги. Только вот есть ли ноги у ласточек? Я видел над собой лицо Контрабаса, но все еще оставался ласточкой. Видимо я заснул, а потом лишь почувствовал, что прихожу в себя.

— Черт подери, Дирижер! Ну ты и храпел, будто Тромбон после страшного перепоя, — сказал Контрабас.

Я лежал в какой-то подворотне, а этот долбаный Ромео стоял возле меня на коленях, и на его лице были написаны радость и облегчение.

— Вот это номер, — сказал я, еле двигая языком.

— Я уже пятнадцать минут пробую тебя добудиться.

Я с трудом уселся, в голове была сплошная каша.

— Слушай, Контрабас, — заговорил я. — Я заснул. Ты хоть понимаешь, что это значит?

Он глуповато пялился на меня глуповато, на его лице не отражалось ни единой мыслишки.

— Контрабас, тут кто-то выебывается.

Я с трудом поднялся с тротуара, грязный и опять же злой как тысяча чертей. Только теперь повод был совершенно другой. Меня сделали дураком.

Мне хотелось рвать и метать, только вместо этого я как болван стоял посреди улицы. Но я уже мог размышлять, и этот процесс шел все живее.

Весенний Розмарин, закостеневший пердун, игрался со своими собаками возле развалин того, что он называл своим домом. Псы были ужасно ленивые и дурнее всего, что может передвигаться, но у старика была к ним слабость, именно с ними он привык терять остатки своего времени.

— Вот видишь, Дирижер, сколько лет человек пахал, пахал, а теперь, пожалуйста, не имею ни шиша, — сказал он. — Когда-то, да-а, когда-то и я пожил. Но ты же знаешь, война дала, война и забрала, разве не так?

В свое время он занимался наркотиками. Был он в почете, пока у него не поехала крыша. Купил как-то раз не то, что надо, потерял репутацию, и конкуренты мигом выставили его с рынка. Короче, не повезло. Теперь вот он игрался с собаками.

Мы зашли в его хибару и там, среди старых одеял, матрасов, разбросанных консервных банок, одежек, обуви, какой-то другой рухляди, еле нашли местечко, чтобы присесть.

— Ходят слухи, что ты сейчас работаешь на Маленького Принца, — сказал он.

Собаки зашли за нами и легли возле своего хозяина.

— Так ты еще неплохо стоишь, — заметил я. — Еще имеешь ходы-выходы.

— Имею, имею. Ходы, выходы, информацию, иногда и пригодиться могу. Кому-нибудь такому, как ты. Если, конечно, у тебя есть чем заплатить.

— Есть, — коротко сказал я.

На этом долбаном свете платить нужно было за все. На шару ничего не давалось. Ай, Контрабас, Контрабас, счастливчик хренов…

— Что тебя связывает со скрипачом? — спросил я.

По лицу Весеннего Розмарина пробежала тень.

— Да, я знаю, что ты меня там видел, — согласился он. — Но ты же знаешь и то, что я завязал. Со всем на свете. Не вступаю ни в какое дело. Разглядываюсь повсюду, но ни во что не влезаю. И продаю лишь то, что знаю. А знаю я много чего, и это самое лучшее.

Я кивнул. Пусть даже я и видал его два дня назад в «Голубом Щите», все равно не думал, чтобы он был замешан в это дело. Когда-то, любое место, где он выставлял свою рожу, начинало вонять. Теперь все поменялось. Он сам уже ничего не организовывал. Ему хватало того, что мог следить, наблюдать. Он появлялся там, где что-то происходило, заглядывал в разные укромные местечки, и что самое удивительное, умел на этом заработать. Нюх у него был отменный.

— Этот чувак блефует, — сказал я. — Притворяется, что колдует, только все это химия. Никакая не магия, а просто химия.

Весенний Розмарин усмехнулся.

— Ты так считаешь?

— Ну, точно не знаю, но это должно быть какая-то отрава. Может наркотик? Что-то усыпляющее. Вчера у меня было что-то подобное в выпивке. Вот только с этим что-то не вяжется. Там не все пьют, во всяком случае, не одно и то же и не в одно и то же время. А когда скрипач начинает играть — кондрашка хватает всех одновременно. Даже не знаю, замешан ли в это дело бармен. Но все равно, никак не догоню, как оно все там происходит.

Старик покачал головой и наморщил брови.

— Двадцать лимонов, двадцать лимонов, и я выкладываю тебе все как на духу.

Вот тут он уже пересолил.

— Я только хочу знать, что это за средство.

— Это все сложно, немного, конечно, но на двадцать лимонов хватит.

Только я все еще не был уверен, стоит ли таких бабок то, что расскажет мне Розмарин.

— И это все закончит раз и на всегда, Дирижер, — сказал он. — Я тоже не верю в чудеса. Один раз я позволил себя наебать, только это уже не повторится. Я умею глядеть. Хорошо умею. Когда я выложу тебе все, что видел тогда в заведении, а тогда видел много интересного, ты просто пойдешь туда и прикончишь кого следует.

— Даже если этот тип пуленепробиваемый?

— Ой, Дирижер, не строй из себя такого наивняка!

Я сдался. Что ж, такие времена. Принц за убийство платил мне сто пятьдесят лимонов, за информацию мне приходилось выложить двадцать. Человеческая жизнь совершенно потеряла свою ценность. Плохую профессию я выбрал. Нужно было становиться шпиком.

— Послушай, деньги получишь, когда Принц заплатит мне.

Он поглядел на меня. Согласился. У него тоже были свои способы забирать долги, а у меня вовсе не было желания когда-нибудь проснуться с отпиленными ногами.

— В твоей выпивке ничего не было, — сказал Розмарин. — Это все газ. Газ очень редкий, просто так не купишь; во время войны им пользовалась разведка. Я бы и сам не сориентировался, если бы когда-то, по работе, не столкнулся с чем-то подобным. Действует очень мягко, как галлюциноген, сразу никогда не заметишь. Если бы у меня было что-то подобное, уж я бы использовал его получше.

Весенний Розмарин поднялся и отлил в уголке. Потом продолжал рассказывать. Из его рассказа я понял одно.

А понял я то, бля, что совершенно не работал головой.

Глаза у Тромбона сделались большие, потом еще больше, а потом уже совсем квадратные. Флейтяра, так тот вообще варежку раскрыл. Один только Контрабас оставался невозмутимым, хотя это именно он сказал:

— Шустро придумано.

Чертов Ромео со своей престарелой Джульеттой.

— Да, именно так оно и было задумано, — сказал я. — Сегодня вечером идем туда. Уже все ясно, так что неприятностей быть не должно.

— Ухлопаем только скрипача? — спросил Тромбон.

— Нет, всех четверых. Это окончательно закроет все дело. Я никому не позволю меня наебывать.

— Но деньги ты получишь только за скрипача.

— Ну и хер с ними.

— Нет проблем. — Флейтяра поднял руки. Его интересовала одно только музыка. Убивал он только в паузах.

— Так я пойду, чтобы к вечеру вернуться, — сказал Контрабас.

— Вот так и пойдешь? — голос Флейтяры не обещал ничего хорошего.

— Ну, чтобы к вечеру и вернуться.

— А ты, Контрабас, знаешь, что трахаются ночью; днем творят музыку.

— Так кто тебе запрещает идти блядовать сейчас? — спросил Контрабас и вышел.

— Сволочь, — подвел итог Флейтяра. — Без него можем засунуть инструменты себе в задницы. Без контрабаса ни хрена не выйдет.

Он был прав. До двенадцати было еще далеко, а день провести хоть как-то было надо.

— Ну что же, может и правда пройдемся по блядям, — предложил я.

Флейтяра глядел на меня так, будто хотел сказать: а пошли вы все.

— Для музыки это будет ужасной потерей.

— Тромбон, идешь с нами? — спросил я.

Тот отрицательно покачал головой. Он никогда с нами не ходил. Тромбон мог вырвать у типа сердце и сплющить башку. Но вот женщин побаивался.

Мы пошли без него. Мы договорились с Флейтярой заскочить к одной такой парочке, что каждый вечер высиживали в «Квазаре». Дамочки были ничего, никакого тебе «ретро», обычные «business women». Они знали, чего хотят, и знали, чего от них хотят другие. Жили они в одном таком, более-менее оборудованном подвале. Мы там бывали уже не раз.

— Вы что, ребята, не знаете, что этими делами надо заниматься ночью? Днем про ночи как-то и не следует думать, — сказала нам та, что открыла.

Но когда увидела бабки, сразу же сделалась профессионально милой и податливой. Ее подружка гораздо больше любила свою профессию, потому что сразу же начала раздеваться. Так что все было в порядке. Мы провели у них несколько приятных часов. И время это не было потерянным напрасно.

Вернулись мы перед самыми сумерками. Контрабас уже поджидал. Тромбон полировал инструмент и пытался что-то там насвистывать под нос.

— Даже невозможно, ты, и вернулся в такое время? — сказал Флейтяра, глядя на Контрабаса. — А, я уже знаю, она не любит заниматься этим в темноте.

— Отвали, — буркнул Контрабас. — Просто ей нужно было куда-то идти.

— Идти? Ясный перец, что ей было нужно. Любовь любовью, только ведь жить с чего-то надо? У нее имеется профессия. Могу поспорить, что она еще и ударница труда.

Контрабас не отвечал. Он побледнел и сжимал кулаки. Флейтяра не отступал ни на шаг. Ждал.

Я вздохнул, вытащил пистолет и пальнул между ними, в пол. Слава Богу, еще ни в кого не попал. После хорошего трахалова у меня всегда трясутся руки. И они об этом знали — сразу же отскочили друг от друга.

— Ну, ладно, — буркнул я, садясь. — Надо бы покумекать, как мы это сегодня провернем.

Они сразу же успокоились. Контрабас пожал плечами.

— Да тут ничего трудного, — сказал он и замолчал. Морда у него была чертовски глупая. Он глядел куда-то прямо перед собой, а я расхохотался. Таким смешным я его еще никогда не видел. Но хохот этот быстро сполз с моего лица будто грим с клоунской рожи. Моя рожа была не умней. Весь мир за один миг поглупел. В дверях нашей хибары, где оживала музыка Шопена, стоял скрипач.

Это был он. Громадный мужик с лысым черепом. Я никак не мог в это поверить, горячечно искал пистолет, а ведь тот все время был у меня в руке.

— Эй, ты, — сказал Флейтяра, который никогда не видал нашего клиента. — По-моему ты заскочил не туда, куда следует.

Скрипач не обратил на него внимания. Он был в том же черном костюме, в котором я видел его в «Голубом Щите». У него был галстук и перчатки. Вот инструмента он не принес. Оружия тоже не было видно.

— Элегантный, падаль, — сказал Тромбон, на мгновение перестав свистеть. Но только на мгновение.

Скрипач подошел поближе и поглядел на наши лица.

— Я хочу поговорить, — сказал он.

Не, я усрусь. Я тут собирался через пару часов пришить этого типа, а он приходит как к себе домой и заявляет, что хочет поговорить.

Контрабас уже пришел в себя от шока. Он снял со стенки автомат и передернул затвор. Я успокоил его, махнув рукой.

— Дело очень серьезное, — сказал скрипач. — Мне бы хотелось договориться с вами.

Я начал беспокоиться.

— Что тебя занесло сюда, скрипач?

— Скрипач? — Флейтяра с Тромбоном произнесли это одновременно, а ведь это были люди с полярно противоположными взглядами на жизнь.

— Вас наняли, чтобы меня убить, только я не считаю вас врагами, — сказал он. — И я хочу сделать вам одно предложение.

Теперь на него уставились мы все. Сто пятьдесят лимонов в одном куске мяса пришли к нам, чтобы сделать предложение.

— Ну?

— В моей музыке нет ничего сверхъестественного, — сказал он.

— Мы это знаем, придурок, — отрезал я.

Он глянул на меня, но как-то спокойно, без выпендрежа.

— Работаю не один, а в группе.

— Это мы тоже знаем.

Он с шумом втянул воздух.

— Меня можно убить.

Я согласно кивнул головой.

— Убить можно всякого. Так ты нам скажешь чего-нибудь нового, или нам уже можно тебя прикончить?

Контрабас нервно повел автоматом. Скрипач поглядел на него, потом снова на меня.

— Вы много знаете. Вижу, это хорошо, что я пришел.

— Ну, не знаю… — ответил я на это.

— Понимаю, моя смерть будет оплачена. Наверняка ставка довольно высокая, но то, что я предложу сейчас, даст нам всем гораздо больше.

— Твоя смерть — это верная прибыль.

— Моя жизнь, — сказал скрипач, — это где-то миллиард на всех. И риск минимальный.

Тромбон даже засопел, настолько он был взволнован.

— Ничего себе бабки, — нервно сказал и я.

Смотри — не смотри, миллиард — это больше, чем сто пятьдесят лимонов, горячечно рассуждал я.

— Давай поговорим, — сказал я.

Скрипач уселся. Он нервничал, стараясь этого не выявить, но наверняка боялся, что мы прикончим его, не выслушав того его предложения.

— У меня неприятности, — начал он.

А как же. Это я мог подтвердить даже письменно.

— Это дело не нравилось мне с самого начала. Я человек образованный, перед войной играл в филармонии. Только сейчас искусство никому не нужно.

— Филармония… — произнес Флейтяра, и его глаза загорелись.

— Но я должен как-то зарабатывать на жизнь. Вот и столковался с двумя типами. Эта наша группа и взбесила так Маленького Принца. Это бармен и клозетная бабка из «Голубого Щита».

— У вас есть и четвертый, — добавил я.

— Ну да, и четвертый, — сказал скрипач и сморщил брови. Но это было уже позднее.

— Газ и цветочки, — сказал я ему. — Так вот, это уже не пройдет. Вам хана. А тебе тем более хана.

Скрипач прикусил губу.

— Нет, я пришел сюда не из страха перед вами, — сказал он, как будто страшно устал. — Я не знал. Понятия не имею, как вам удалось так быстро все выяснить. Но не только вы хотите от меня избавиться. Мои сообщники — тоже. Я подумал, что если мы договоримся, вы мне поможете — потому что умеете считать.

— Говори, — проворчал Контрабас.

Скрипач рассказал нам о том, что происходило в «Голубом Щите». Самое главное мы уже знали. Весенний Розмарин догадался обо всем. Так что теперь я даже мог проверить, не врет ли скрипач. Не врал. Там, в кабаке, он только отвлекал внимание. Он имитировал колдовскую игру, чтобы никто не допер, что в кабак запускают газ. Через вентиляционные отверстия. Всем этим управлял бармен, который попросту уходил в подсобку, надевал защитный противохимический костюм, возвращался, когда все лежали без сознания и грабил. Время у него было. Когда скрипач начинал играть, клозетная бабка закрывал входные двери, чтобы никто из непосвященных не попал вовнутрь. Естественно, выглядело это как самое банальное средство безопасности. Потом он стрелял в музыканта, только никто не знал, что патроны были холостыми.

Так, заведение располагалось под землей, то есть, окон там не было, снаружи никто ничего заметить не мог. Так что там было особенного? А ничего! Просто там работал именно тот бармен, и тот туалетная бабулька.

— Я достаточно силен, — продолжал скрипач. — Среди посетителей заведения, у которых забрали оружие, я чувствовал себя в безопасности. Организм у меня очень выносливый. Чтобы газ подействовал и на меня, нужно было больше времени. Всегда на несколько секунд позже, чем на самого стойкого из посетителей. Так что никто сориентироваться не мог. Все считали, что я пуленепробиваемый и вообще, бессмертный. А на самом деле, бармен отволакивал меня, валяющегося без сознания, в тайник возле туалета. Оттуда же я и выходил играть, словом, появлялся ниоткуда. Это все так, на всякий случай, чтобы никто не приметил меня по дороге в «Щит» и не застрелил.

— Маленький Принц пару раз поджидал тебя возле своего заведения.

— В таких случаях мы отказывались от своих операций. Но, если бы внутри что-нибудь начало бы происходить, его гориллы пристрелили бы меня. Клозетная бабка не мог же закрыть изнутри заведение, если оно уже охраняется снаружи. А самого Маленького Принца мы сделали в другой раз. Он сам зашел в кабак. Тогда к нам присоединился некий Стонка. Это мои сообщники привлекли его. Проблема заключалась в том, что Принц — это ведь шеф, поэтому у него нельзя было отобрать оружие. Равно как и у его охранников. Если бы я только показался, меня сразу же бы пришили.

Скрипач немного помолчал, затем продолжил.

— Стонка и занялся всеми ими. Он устроил целое представление: ходил вокруг Принца и его людей с веночком искусственных цветов, притворяясь, что он слишком сентиментален и что вспоминает мир, который от нас ушел. При этом он подсовывал эти цветы им прямо под нос. Лепестки цветов были пропитаны соответствующим раствором. Когда же я появлялся, они даже пошевелиться не могли, не говоря уж о том, чтобы вытащить оружие. Им казалось, что их парализовал сам мой вид. Опять колдовство. Нет, Маленький Принц уже не тот, ему приходит конец. Наивный дурачок.

На это я ничего не заметил. Со мной они, сволочи, вытворили то же самое, а я думал, что это водка на меня так подействовала. Только больше подобного не повторится.

— Поначалу добыча была большая, — сказал скрипач. — Никто ничего не ожидал, так что результаты были весьма неплохие. Потом стало еще лучше. Я действовал как магнит, притягивая клиентов в заведение. Каждый сам желал удостовериться, ведь, по сути своей, никто не верил, что от музыки можно заснуть, так что они приходили и приносили с собой кучи денег. Так продолжалось какое-то время, но потом число тех, что потеряли свое стало настолько большим, чтобы и дальше продолжать не верить. Люди приходят и сейчас. Приходят, потому что им все еще интересно. Вот только добыча стала совсем мизерной. Никто не приносит крупной суммы наличных. Один только Маленький Принц, на котором мы заработали в последнее время. Так что риск перестал оплачиваться. Они боятся тебя, Дирижер, потому что тебе подставили цветы, а ты вышел на улицу. Они не хотят, чтобы ты хоть о чем-нибудь догадался.

— Слишком поздно, — сказал я на это.

Я вспомнил, как бармен вместе с клозетной бабкой пробовали меня тогда задержать. В свою очередь, в первый раз они свистнули у меня неплохие бабки. Но об этом скрипач тактично не стал напоминать.

Сволочь.

— Завтра мы должны были поделиться добычей, — сказал музыкант. — И завтра же они меня прикончат. Бармен и бабка — это люди без всяческих чувств. Во время войны они служили в одном подразделении и сейчас тоже держатся вместе. Даже если один из них убьет другого, чтобы забрать все, сначала они прибьют меня. И этого Стонку.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— Слышал, как они обсуждали это между собой.

— При тебе? — переспросил я, потому что не верил в подобные чудесные случайности.

— Поэтому я и пришел. Вчера, когда им казалось, что я уже ушел, они завели разговор. Говорили именно об этом. Видимо, они уже с самого начала планировали избавиться от меня, когда я стану им уже не нужен. А сам я хорошо не застраховался, потому что мою бдительность усыпили ключом.

— Говори, говори. Что за ключ?

— Деньги и все ворованные вещи мы прячем за городом, в бункере, — объяснил скрипач. — Мы нашли одного офицера. Это был конченый человек, каждый день он подыхал от голода. Когда-то он был из командиров. За консервы, водку и курево он показал нам сейф, передал ключи и шифры. Это штабной сейф, при попытке взлома — взрывается. К нему имеются четыре ключа, для того, чтобы открыть сейф, нужны сразу все четыре. У каждого из нас есть свой ключ.

Скрипач понизил голос.

— Завтра каждый будет иметь при себе свой ключ.

И он вынул свой из внутреннего кармана. Форма ключа была необычной. Замок, который открывался этим ключом, тоже был, по-видимому, оригинальным.

— Я верю вашей репутации, — продолжил чужак. — Выбора у меня нет. Все равно, это и так лучшая гарантия, чем этот ключ. Ведь всегда, когда мы приносили деньги в сейф, мне приходилось приносить его с собой. Меня могли убить, когда им было угодно, но бизнес был раскручен, потому только я и жив. Теперь уже добычи не предвидится. Моя жизнь утратила всякую ценность.

Н-да, любопытный случай — этот хренов скрипач и его вера в магическую силу репутации.

Последние слова он произнес совершенно не своим голосом:

— Если мы от них избавимся, то сможем поделиться деньгами. Шифры я знаю, так что трудностей не будет. Там и вправду около миллиарда, а может и больше.

Ну, наконец-то все ясно. Теперь стало понятно, что он имеет в виду. Да, он боялся, но спасал не только свою жизнь, но и свою долю.

— Это при условии, что они тоже принесут свои ключи, — заметил я. — Если будут настолько неосторожными.

— Принесут, — склонил он голову.

— Ты уверен?

— Им неизвестно, что я их раскусил. Ведь я же не такой человек, как они. Если во всей этой афере с «Голубым Щитом» еще никто не был убит, то это исключительно моя заслуга. Они не станут меня подозревать. Перед ними я беззащитен. Они служили, а я оставался гражданским. Когда-то я немного боксировал, но этого недостаточно. Так что, к кому, по их мнению, мог я обратиться против них? К вам, что собирались меня убить?

Да, ничего не скажешь, голова на плечах у этого скрипача имелась. И, похоже на то, что я могу ему доверять. В самом конце он из кожи вон лез, стараясь быть откровенным. Я собирался все время держать его на мушке, и это было моей гарантией. А само только доверие еще никого до добра не доводило. Неужели скрипач и вправду не застраховался перед нами? Во всем остальном он показался мне разумным чуваком.

— Когда вы встречаетесь? — спросил я его.

— Под утро, когда уже будут закрывать заведение.

— А этот Стонка?

— Он тоже будет, — сказал скрипач и, по-моему, в его голосе я даже уловил какое-то сочувствие.

Не везло Стонке. В любом случае, кто бы не забирал содержимое сейфа, мы или те, сам он в любом раскладе оставался в проигрыше.

Я просчитывал риск. Под самый конец ночи мы могли направиться к «Голубому Щиту». Могли пристрелить там, как планировали раньше, этих трех типов. Вот не совсем понятно было, что делать со скрипачом. И с его верой в нашу репутацию, которую мы и так теряли, нарушая договор с Маленьким Принцем.

Мне так показалось, что скрипач рассказал не все.

— Если мы сделаем это, и сделаем хорошо, я хотел бы на какое-то время присоединиться к вам, — сказал скрипач. — Ведь мне некуда будет деваться. Если вы согласитесь, я хотел бы с вами поиграть.

— Бля, вот это было бы клёво, — присвистнул Флейтяра. — Конечно, скрипка возвратила бы нам недостающий нюанс.

И в этот миг я понял, на чем основывает скрипач свою веру на то, что выйдет живым из всей этой бодяги. Никакая не репутация. Музыка. Совместное музицирование. О нем в городе знали все. Разве что такой тип, как Маленький Принц. В конце концов, Маленькому Принцу скоро конец. Так что кто бы из-за него волновался. Честно говоря, если бы я сдержал данное ему слово, то и так бы потерял репутацию.

А вот скрипку как инструмент уважать стоит.

И хотя я мог бы исключить скрипача уже теперь, получив от него номера шифров, я не стал этого делать. Тогда я считал это чем-то некорректным. У меня имелись свои принципы, потому что без принципов все казалось мне задолбаным и не стоящим ломаного гроша. Скрипачу дико повезло, что он столкнулся со мной. Я подумал, что, может, и вообще не стану его убивать.

— Так что, идем на такой договор? — спросил Флейтяра.

Мы и пошли.

Клозетная бабуля пытался стрелять в нас из того автомата с холостыми патронами, с каким уже притворялся, что пуляет в скрипача.

Труп Стонки мы украсили искусственными цветами. Бармен уже навсегда остался за своей стойкой.

Ключи от сейфа и вправду были с ними.

Мы спокойно возвратились к себе. Ребята со скрипачом пошли за бабками, я же отправился на встречу с Маленьким Принцем. Он совершенно взбесился, что его так долго накалывали. И, несмотря на все, потребовал, чтобы мы прибили и скрипача.

За тех троих, которых мы пришили утром, он заплатил сто лимонов. Что ни говори, а мы очистили его заведение. Но скрипача я убивать не собирался, так что полста лимонов так и пропало.

Я рассказал Маленькому Принцу про сейф и про то, где он находится. Когда он туда доберется, то найдет его закрытым и пустым. Но о том, что там ничего нет, он уже не узнает. Равно как и о том, что мы добрались до ключей и шифров. Понятное дело, он может искать эти ключи, но если не заглянет на самое дно одного из городских сральников, то не найдет ничего. Пусть пробует взламывать.

Понятное дело, я не упоминал, что тогда произойдет.

Так что повел я себя по-свински.

Когда я вернулся в нашу хибару, все уже там были. Под стенкой высилась довольно-таки высокая горка банкнот. Было немного монет и ювелирных украшений. Раздел мы отложили на потом.

Скрипач взял с собой инструмент. Мы внимательно оглядели его.

— Так может вы начнете, а я вступлю потом, — предложил скрипач. — Что будем играть?

Как это что? «Революционный этюд» Шопена.

Начал Тромбон, сразу же делая сильный акцент. Через мгновение к нему присоединился Контрабас. Я давал им такт, и тут вступил Флейтяра. Это был кайф. Это был джаз. Никто не мог сделать лучше.

Мы начали заводиться, музыка брала за живое. Она жила в нас, и мы чувствовали: вот оно, что ну его нахер, весь этот долбаный мир, что пусть все идет к черту, лишь бы оставалась эта музыка, эти великолепные созвучия, гармония, что сама по себе уже абсолютная красота и абсолютное ничто.

Температура накалялась. Палочка обжигала мне пальцы. Очень скоро Тромбон был уже весь потный. Мы ожидали скрипача, когда он вступит. А он только слушал нас и оставался неподвижен. Мы уже закончили этюд и, не останавливаясь, завели его с начала. Все как обычно. И тогда скрипач поднялся. В его руках была скрипка. И он заиграл.

Боже! Услышать нас и сдохнуть! Эта скрипка была именно шопеновской, ее специально создали, чтобы играть эту музыку. Я был в экстазе. Да что там еще! Зачем жить, если нельзя творить музыку, не зная даже мгновения перерыва. Я чувствовал, что поплыл. Эта гармония была воистину божественной. Я почувствовал себя легким как пушинка. Мне хотелось быть русалкой. Моя дирижерская палочка так и летала в воздухе. Мне было тепло и как-то странно. Какой балдёж! Тромбон и другие русалки кружились в воздухе вместе со мной. Сами мы уже не играли, но музыка все еще оставалась тут. Рядом с нами. В нас самих. Все пространство превратилось в музыку. Играл только скрипач. Играл исключительно. Играл колдовски. Контрабас вытащил автомат и садил из него по скрипачу. Потом он растворился в воздухе вместе со своим автоматом. Я сползал на пол. Весь мой оркестр — тоже. Я понимал, что засыпаю. Потихоньку, спокойно, без малейшего шороха…

Я лежал на полу, а вокруг меня кружились лепестки алых роз. Скрипач перестал играть. Глаза у меня все еще оставались открытыми. Я увидал, как в нашу хибару заходит кто-то новый.

Аманда. Пасия Контрабаса.

Она подошла к скрипачу и поцеловала его.

— Все в порядке? — услыхал я сквозь туман, покрывающий розовые лепестки.

— Естественно, — ответил тот.

Она остановилась возле меня. Любовь Контрабаса. Любовь, что легла в развалинах. Да она и не существовала, потому что была всего лишь фикцией.

— Этот еще не спит, — сказала она.

Подошел скрипач.

— Прекрасно, еще один фрагментик.

И кино кончилось.

Мы опять сидели сами в той же хибаре. И было нам не очень…

— Но играл он чудесно, — сказал Флейтяра. — Уже никто не будет так играть Шопена.

— Ага, а как он нас ощипал, — заметил Тромбон. — Он и эта его сучка.

— Что, Контрабас, все ей раззвонил? — сказал Флейтяра. — Могу поспорить, что она вытянула из него абсолютно все.

Контрабас сидел, свесив голову.

— И все же, это был волшебник, — сказал я, потому что лишь это знал наверняка. Все остальное как-то перестало быть очевидным. Ведь если в нем была такая сила, тогда зачем он делал то, что делал? И кого, собственно говоря, мы убили? Сообщников, или совершенно случайных типов?

Лишь бы это все не разнеслось по городу.

— Эта сучка, — неизвестно зачем повторил Тромбон.

Вот именно, эта сучка. Она, которая забрала, а затем вернула веру в этот мир и его законы. А бабки — это такое, сегодня они есть, а завтра их нет.

Самое главное, что не по любви.

И тогда Контрабас поднял голову. Он вздохнул, полез в карман куртки и вытащил пачку денег.

— Наверное, это она мне оставила, — сказал он. — Такая уж она есть, парни.

Мы поглядели на него, а он, чуточку виновато, на нас. Так продолжалось какое-то время. Так что на жизнь у нас кое что оставалось.

А если она и вправду его любила?

Рафал Земкевич

Блудница[10]

Толпища, море людей — раны Иисусовы, такого столпотворения мир, похоже, еще не видал. Мы стоим у ворот с четырех утра, сейчас уже полдень, и все это время, без единого перерыва, мимо нас течет могучая река земляков. Она раздваивается сразу же за воротами и высыхает где-то за нашими спинами, силой вдавливаемая в проходы и сектора. Всего ворот пятьдесят восемь, через все неустанно втекает эта стихия, и ей конца края не видать. За барьером высотой в четыре метра из густой, подключенной к электрическому току сетки, за предшествующими ей цветастыми шлагбаумами все та же толпа. А с неба, похоже, все это смотрится — полный абзац!

Я и не предполагал, что всех их будет уж столько, даже если включать польскую диаспору со всего света. Они прут, держа в вытянутых руках приглашение, переполненные радостным возбуждением; тащат какие-то транспаранты, хоругви, иконы… Бесконечно. Прям дух запирает. Одни лишь наши мрачные рожи, моя и Бибола, ну никак не соответствуют общему настроению. А что: мы всего лишь элемент пейзажа, точно такой же, как все эти шлагбаумы, барьеры и лопочущие на ветру флажки. Мы просто-напросто торчим у ворот, с внутренней стороны, зачарованные в мрачном молчании.

Вообще-то говоря, совершенно непонятно, на кой ляд мы здесь. Ни о какой проверке приглашений в этом людском муравейнике нет и речи. Все остальные функционеры Божьей Милиции давным-давно уже смылись, чтобы, воспользовавшись мундиром, пропихнуться как можно ближе к алтарю. Остались только государственные менты — как профессиональные грешники по грязной работе они не имеют права пересечь барьер, окружающий освященную землю. Так что они попросту следят за толпой; здесь и дальше: на вокзалах, шоссе, в аэропортах. А нам тут делать совершенно нечего. Но мы стоим, потому что последним указанием было: стоять, а у меня лично никакого иного выхода, как только выполнять как следует приказы, нету.

Бибол явно думает о том же самом, но тут я ничего сказать не могу: он со мной не разговаривает. И какого черта он бесится? В конце концов, ведь с него все и началось. С того, что он, как обычно, нажрался, опоздал на службу, а я не мог сойти с поста.

* * *

Случилось то месяца через два или три после объявления сроков Пришествия. Работы — валом, здание комендатуры епископата буквально лопалось от нашествия заявителей. Все они разбили лагерь под дверью, неделями ожидая своей очереди — самая настоящая осада, главным подъездом пользоваться было никак невозможно. Внизу ими занимались селекционеры низшего ранга. Тех немногих, которых ну никак не удавалось сплавить, пропускали наверх, в кабинет с колоннами, где за громадным письменным столом, под огромным распятием и растянутым на всю стенку красно-белым полотнищем, их принимало Их Благочестие[11]. А за спиной Его Благочестия по стойке «на караул» вытягивался в парадном мундире деятель Божьей Милиции, с аксельбантами и золотым посохом Службы. То есть — я.

Понятное дело, что все бумаги у просителя были в порядке. Листочек к листочку, штемпелечки — как следует, приличных размеров кучка кирпичиков на строительство базилики[12], все добровольные пожертвования сданы в срок плюс еще несколько непоколебимых свидетельств праведной жизни. Только здесь они никакого впечатления не производили. Его Святейшество проглядывал все бумаги вроде бы внимательно, после чего взял принесенную дьяконом распечатку из секции подсчета грехов главного теокомпьютера. Он терпеливо выслушал прошение, которое старичок изложил, изрядно запинаясь, покачал головой, отпил чайку и неожиданно пригвоздил просителя вопросом:

— А правда ли, что шестнадцатого декабря 1995 года, во время беседы в школьном туалете вы назвали своего ксёндза-катехизатора «глупым попом»?

Когда он произносил «глупый поп», я сделал уставные пол-шага вперед, нажал на кнопку установленных на письменном столе служебных четок и придержал их предписанные (малое святотатство, цитата) двадцать пять «Аве»[13]. Именно для этого я и был нужен в этом обитом белой и алой тканью зале. А так же для того, чтобы открывать и закрывать двери перед и за теми, кто усиленно выпрашивал доступ на почетную трибуну.

Проситель побледнел и сглотнул слюну со звуком, который в царящей в кабинете тишине прозвучал словно заворот китовых кишок.

— Н-ну, так как же тогда было? — через какое-то время ласково спросил Его Благочестие.

— Я… ну да… Ваше Благочестие, теперь я уже припоминаю. Только тогда я совершенно не понимал, что это означает…

— Хм… За год перед аттестатом зрелости? Ну хорошо, не знали… Но ведь теперь-то уже знаете?

— Да, Ваше…

— И наверняка от всей души сожалеете, правда?

— Да, Ва…

— Тем не менее, — перебил просителя Его Благочестие, — вы не исповедались до сих пор в этом проступке, не понесли покаяния…

Переполненное раскаянием лицо просителя красноречиво говорило о продолжении беседы. Его Благочестие отложил распечатку и медленно вытер лицо жестом человека, падающего уже от усталости.

— Поймите мою ситуацию, — сказал он наконец. — Трибуна маленькая, а желающих много. А вы были настолько близко… Жаль, очень жаль. — Он поднял голову и пару раз мотнул ею. — Ну да ничего, быть может, кое-что сделать и удастся. Человек — существо ведь несовершенное. Я дам вам письмо в приход, и как только с этим делом справитесь, через канцелярию подайте дополнение к своему прошению. Сошлетесь на меня… Ну ладно, Господь с вами.

— И с Вашим Благочестием, — покорно поклонился проситель, поднимаясь со скамеечки для стояния на коленях. Его Благочестие быстро заполнил формуляр, подал посетителю и кивнул мне головой, вытянув указательный палец. Кивок означал «вывести», палец «следующего пока не вызывать».

Я постоянно восхищался дипломатическими талантами Отцов Селекционеров. Пара слов, и посетитель, вместо того, чтобы скулить, что его послали, уходил, сияя от счастья. Вот у него записка; выходит — есть еще шанс. Вот как о людях заботятся, сам Его Благочестие делает все, что только можно, только чтобы помочь. Любой может прийти сюда и просить, чтобы его допустили пред Господа нашего. И каждого выслушают.

Дело другое, что еще не случилось — во всяком случае, на моей службе — чтобы кто-нибудь из тех, приходящих с улицы, без какой-то поддержки, смог бы своего добиться. Но, в конце концов, всех же запустить сюда и невозможно.

Я сделал поворот на сто восемьдесят, провел весьма тронутого проявленной в его отношении просителя к двери и вышел за ним.

В коридоре ожидало еще человек двадцать, один из них энергично схватился на ноги. Я остановил его жестом руки.

— Перерыв, — сообщил я. — Его Благочестие примет следующего посетителя через четверть часа. Прошу…

Тут я замолчал, заметив какое-то замешательство на лестнице. Из-под рук нескольких постовых, явно пытавшихся ее задержать, неожиданно вырвалась какая-то девица и налетела, с силой и скоростью пушечного ядра, прямиком на меня. Я только и успел упереться плечом о фрамугу — а она уже влепилась в меня, расплющилась на груди, так, что я даже почувствовал тепло в животе. Словно пескарь она пыталась любой ценой проскользнуть в кабинет.

— Пожалуйста, ну пожалуйста, пропустите меня, — только и услышал я, на мгновение мелькнул острый, словно бы змеиный профиль и буря рыжеватых волос. Я с трудом смог удержать стремящиеся вперед округлости. А через пару секунд примчались и постовые.

— Запрещено устраивать беспорядки! — бешено просопел один из них, профессиональным жестом выкручивая девчонке руку. Они поволокли ее назад, к лестнице; она еще немного дергалась, но только поначалу. Впрочем, я и не приглядывался. Здесь можно было увидеть и не такое.

— Так… — инстинктивно пригладил я мундир. А просители, казалось, не замечали ничего, если не считать потолка или собственной обуви. — Прошу обождать.

Я вернулся в кабинет, захлопнув за собой тяжелые, дубовые половинки дверей. Его Благочестие уже исчезло, только бело-красное полотнище слегка колыхалось. Я вздохнул, оттирая пот со лба.

Через мгновение из маленькой дверки в противоположной к письменному столу стене появилась голова Бибола. Несмотря на тонкий слой пудры под глазами, рожа его в самый раз годилась на обложку учебника, посвященного похмелью. Прекрасное украшение кабинета.

— Тебе повезло, что мы находимся в освященном месте.

— Да ладно тебе, завязывай, — захрипел тот. — Поговорим, как только я подлечусь.

— Ага… Позвони, если чего с тобой стрясется. Даже среди ночи. Я еще обязан увидеть тебя трезвым, прежде чем все мы отправимся на небо.

— Ну, знаешь ли… — возмутился Бибол. — Господь вознес нас над иными, неверными народами, избрал для своего повторного пришествия, а я должен ходить сухим? Что же за поляк был бы я тогда?

* * *

— В сектор Р-4?

Поднимаю глаза и трачу несколько секунд, чтобы извлечь спросившегося из фона волнующейся толпы. Когда ты столько времени торчишь в ней, ей не принадлежа, окружающие люди перестают существовать, сплавляясь в однородную массу.

Типичнейший деревенский попик с простодушным, лучащимся от счастья лицом, ведущий свою череду овечек с флагами, транспарантами и кольцами колбасы в авоськах.

— Прямо, в третью аллею направо, а потом в четвертую по направлению к алтарю, — отвечаю я абсолютно без какого-либо смысла. Все аллеи и переходы давным-давно затоптаны, от определявших их барьеров осталось одно только воспоминание — точно, что народ разобрал на реликвии. Действует полнейшая спонтанность, кто только куда впихнется. Зато вопрос этот на мгновение придает мне на мгновение чувство важнейшей миссии. Я знаю, зачем меня здесь поставили — чтобы я отвечал на вопросы, если бы у кого-нибудь возникла охота их задать!

Что-то странное. Лишь через какое-то время до меня доходит, что именно: тишина. Умолкли хоральные молитвы из гигантских динамиков, уже несколько часов растворявшиеся в монотонном шуме движущейся толпы. Но всего лишь на несколько секунд. Кто-то в тех же динамиках хрипло задает тональность, и тут же, над лугами величиной с целый свет срывается женский плач:

Над Ченстоховой плывут корабли

Матерь Святая, молись за нас ты…

* * *

Именно эту песнь и гремел соборный хор, когда автоматически врубился мой телевизор. А после нее знакомое, будничное: «Да прославится Иисус Христос, во имя Божие вас приветствует Телевизионный Вестник Новостей. В сегодняшних сообщениях: подготовка к Пришествию Господнему; интервью с председателем Союза Истинных Поляков и Католиков; грешные народы востока и Запада с завистью и восхищением говорят о милости, завоеванной нашим героическим народом. Начнем же мы, как обычно, с вечерней молитвы из часовни Польского Телевидения. Воронича[14], как меня слышите…»

Девица с изумлением глядела, как я подхожу и выключаю телевизор. «Так вам это разрешено?» — читал я в ее взгляде.

— Нам все сообщают на оперативках, — бросил я, с безразличным видом пожимая плечами. — У нас же собственный епископ-суфраган[15] имеется.

— Но я…

— Ничего не бойся, — покровительственно прибавил я, касаясь ее плеча. — Ты же со мной. Чего выпьем?

Девчонка с обожанием пялилась на меня. Бедненькая, в свою очередь, девчонка. В моем парадном мундире, с аксельбантами и золотым посохом, она приняла меня за Бог-знает-кого. Ну, типа того, что если одетый подобным макаром тип шастает по комендатуре, не говоря уже о кабинете Его Благочестия, то он должен быть крууупной рыбой. Теоретически, оно так. Вот только не подумала, сиротка несчастная, что Отцам Селекционерам нужен кто-то, кто бы закрывал им двери и запускал четки.

Понятное дело, я обязан ей это пояснить. С самого начала, как только ей удалось меня выследить — кстати, понятия не имею, как ей это удалось. Искусило меня, черти принесли, просто захотелось… За пару недель до Посещения выловить подобного рода оказию становилось все сложнее, а в девчонке что-то такое было… Худощавая, с обтекаемыми формами, со слегка рыжеватыми волосами и выпуклостями, там где следует… правда, на лицо было в ней что-то от птеродактиля, эт-точно. Только, что ни говори, этих, не столь красивых тоже ведь кто-то должен окучивать.

Во всяком случае, как только она подошла на стоянке, я открыл вторую дверь и сказал: «садись». Она же вскочила в тачку так, что ней загудело.

И вот теперь она стояла передо мной в моей служебной квартире на углу Швентокшижской[16] и Ксендза Петра и все время принимала меня за кого-то, кто может очень многое. Сам же я нагло использовал ситуацию.

— Ну. — Я подал девице рюмку, жестом пригласил присесть в кресло. — Так в чем дело?

— Видишь ли… — робко начала она.

— Вижу. — Я залпом выдул свою рюмку и тут же налил себе следующую, тут самое главное: хорошенько разогреться. — Ты хоть понятия имеешь, сколько желающих попасть на трибуну?

— На трибуну… — горько повторила та. — Да нет, мне хочется в местечко более-менее поближе к алтарю. По крайней мере… и вообще.

Обычные пропуска раздавали по всем приходам десятками. Никогда не предполагал, будто бы у кого-то с этим могут возникнуть проблемы.

— А мне ведь надо, — очень серьезно заверила она меня. — У меня все документы имеются, хочешь посмотреть? — Девушка схватила сумочку и подала мне пакет связанных резинкой бумажек. Я начал просматривать их с умной миной. Подтверждения участия в процессиях, квитанции прохождения исповедей, книжечка причастий и так далее — все с печатями, штампами и в полнейшем порядке. Как и у всякого.

— И как ты все это достала?

На ее лице загорелись красные пятна. Спалилась девка…

— Да не тушуйся ты так, мы же откровенно разговариваем. — Я потер рукой лицо. — Попробуй меня понять, дело не легкое. Я же должен все знать, разве непонятно?

Она уставилась в пол.

— Дружок жениха, — произнесла она наконец.

— На будущее подбирай себе женихов с лучшими знакомыми. — Я покачал головой и подсунул ей анкету по воскресным службам. — Ну вот, сама погляди. Все мессы за последние полгода, один и тот же штампик, одни и те же чернила, подпись одним и тем же фломастером. Кто на это клюнет?

На самом деле это было самым нормальным делом, и никто бы на это не обратил ни малейшего внимания, только девчонка не имела об этих вещах ни малейшего понятия. Сейчас выглядела совершенно разбитой. Она поглядела на меня так беспомощно, что меня даже проняло.

— Ты мне можешь помочь? — тихо спросила она. Я поднялся и начал затягивать шторы.

— Божья Милиция никогда не отказывает в помощи ближнему, — подняв палец, заявил я и проверил, чтобы не осталось ни малейшей щелочки. Напротив меня проживала вредная старуха с биноклем. Пару месяцев назад она уже увидала, как сосед удовлетворял жену среди бела дня, так ему в наказание влепили участие в паломничестве.

Я на ощупь прошелся по комнате и зажег торшер, после чего повернулся к девице. После чего перекинул еще рюмочку, чтобы смочить пересохшее горло.

Совершенно асексуальный бурый свитер и толстая юбка — стандартная одежда Скромной и Трудолюбивой Польки — исчезли за спинкой кресла. Девчонка стояла передо мной в белье с кружавчиками, словно из какого-нибудь фильма с Павшего Запада, стоящим по полтысячи «Аве» за каждый кадр. Тут она подплыла ко мне поближе, совсем близко, обращая ко мне совою рожицу птеродактиля.

— Помоги мне, пожалуйста. Ты должен мне помочь.

Бедная дурочка. Нужно было сразу ее вытолкать. Нежные ладони передвигались под моей рубашкой, все ниже, ниже, в самый низ живота… А за ними следовала слегка щекочущая грива рыжеватых волос.

— Умоляю, еще успела сказать она, умело расстегивая последнюю пуговицу. — Так ты поможешь?

— Ясен перец. Ты попала к нужному человеку, дорогуша.

Еще немного, и я совсем позабыл бы выставить четки. Очнулся в самый последний момент.

— Иди в кровать, — шепнул я, отстегивая кассету четок от пояса и дрожащими пальцами подключая ее к домашнему гнезду теокомпьютера. Хорошая такая милицейская машинка на японских микросхемах. Постоянный контакт в режиме реального времени с реестрами теокомпьютера — зеницей веры и пропуском на небо. В таблице я отыскал Шестой Параграф, «прелюбодеяние», и выставил на шкале свой множитель, довольно-таки приличный — в конце концов, я всего лишь младший сержант, пускай даже и из комендатуры. Правда, прибавил еще десяток процентов подкрепления, потому что сам я в отношении девицы чувствовал себя несколько глупо.

Машинка тут же певуче завелась, с места выходя на полную катушку.

— Ну ладно, — произнес я, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Давай рассмотрим дело.

Кто-то из моих приятелей как-то говорил, что более всего стоит связываться с теми девицами, кто на лицо не сильно… «С этими куклами, блин, можешь чуть ли не на ушах становиться, а она, блин, нифига, королева, понимаешь, которой все, блин, надоело. А вот та, что на рожу не очень — обрадуется, оценит… говорю тебе, хлопец, совершенно другой коленкор». Только сейчас было мне дано оценить глубинную, жизненную мудрость тех слов.

Долго, очень долго в комнате было слышно одно только наше жаркое дыхание, скрип кровати и писк автоматических четок.

Когда же охи-вздохи и скрипы наконец-то утихли, девица грациозно поднялась и по дороге в ванную склонилась над окошечком теокомпьютера.

— А знаешь? — обратила она ко мне свои горящие глаза. — Выходит так, что если ты еще способен, так мы можем еще раза два…

* * *

Пение вновь затихает. Теперь кто-то толкает речь. Вообще-то, правильнее следовало бы говорить: читает проповедь. Могу дать голову на отсечение, что это наш главный комендант. В течение четверти часа он подогревает всеобщий энтузиазм, вытаскивая из гробниц всех возможных святых, блаженных и героев. Это напоминает мне, как пару дней назад, выгоняя меня из комендатуры, он пояснял возбужденным голосом, кто я такой, откуда получаю зарплату, а так же кем и при каких обстоятельствах я был рожден. Матерился при этом он так, что практически не снимал руки с четок.

— Для таких сволочей остается только адское пламя и вечное проклятие! Если кто хоть раз от Господа откажется, то нет для такого прощения!..

А потом повернулся и поглядел на украшающий стену портрет наследника святого Петра с миной «ну вот, вхерачил грешнику как следует, можешь спать спокойно».

Теперь же он говорит возвышенно, с пафосом. О страданиях и жертвах, о Предполье, о Христе всех народов. Наконец доходит до последних лет, до того, как, несмотря на технологическую отсталость и священную бедность мы не утратили с глаз важнейшую цель. Рассказывает о героизме и мученичестве основателей Божьей Милиции, об освобождении от тирании светскости, потребительства и правления безбожников. Мир издевался и смеялся над нами; Падший Запад, гниющий в разврате и богатстве, тыкал в нас пальцами. Азиаты нас презирали, негритянские таможенники безжалостно вытряхивали все и вся на своих границах — но мы сражались, горячо верили и не уронили нашего сокровища.

У всех присутствующих слезы на глазах. И в самом деле чувствуется накопившееся над толпой возбуждение, торнадо сердец, вновь и вновь подпитываемое энергией. Долгие, не смолкающие аплодисменты — генеральная репетиция тех, которые будут подарены Господу. Пришла награда за те обосранные тысячу с лихуем лет, за все это дерьмо, за жизнь у мира на куличках, вечно в самом хвосте. Избранный Народ, а ты не верил в это, парень?! Последние сделались первыми. А я стою здесь, подчиняясь приказу. Где-то там, за горизонтом. Наверняка, имеются ведь и такие, которым еще хуже — взять хотя бы ментов за барьером или других госслужащих, пережитков сверженного светского государственного устройства, которые приглядывают за обезлюдевшей страной. В конце концов, я ведь стою еще на освященной земле, которую неделями обходили процессии, над которой читали изгоняющие дьявола молитвы кардиналы с епископами. Только это ничего не значит. Господь никак меня здесь не заметит. А может оно для меня и лучше.

Оставляю Бибола, которому уже глубоко на все наплевать и, протиснувшись сквозь толпу, влезаю на растущее тут же раскидистое дерево. Напрягаю глаза до боли, пытаясь увидеть выступающего. Но с этого расстояния вижу лишь гигантский, окружающий залитый массами народа горизонт плакат «Polonia semper fidelis»[17]. Один мой дружбан из Отдела Пропаганды рассказывал, что лозунг этот вызвал очень даже крупные споры. Остановились на компромиссе: Все «Р» и «S» оформили в виде якорей[18], а к каждой «L» прицепили по флажку.

Прохожусь взглядом по заполненным головами лугам, по транспарантам, хоругвям, лентам и чуму-то там еще, что над этим морем развевается. А ведь я мог бы стоять там, у самого алтаря, где коллеги из комендатуры окружили почетную трибуну и ложу гостей из-за рубежа. Мог…

Разворачиваюсь на своей ветке и теперь гляжу с высоты на барьер. Кордоны ментов отвалили за нас грандиозную работу, тут отрицать нечего — без них вся эта толпа нас попросту бы растоптала. Но в пейзаже за воротами — «где будет плач и скрежет зубовный», как это определил на оперативке шеф охраны порядке во внешних секторах — как будто бы что-то изменилось. Четко видна кучка безбожников, собравшаяся непонятно вокруг чего. Где-то там, среди того скрежета зубовного, наверняка крутится и мой Птеродактиль. Интересно, еще недавно мне дико хотелось оторвать ей башку, а теперь чуть ли не слезы лью при мысли: да в чем же она виновата, сам ведь дурака свалял… Она же наверняка считает меня последним шлемазлом, который попользовался ею, а потом и пальцем не шевельнул, чтобы помочь.

Снова я чувствую себя не в своей тарелке, быстро слезаю с дерева.

«… лишь в этом народе, в одном единственном, не нашел Господь закоренелых грешников. Не запятнали безбожники земли этой. И потому сказал Господь: приду я к народу этому…» — падают из гигантских динамиков слова на очарованную мгновением толпу.

* * *

— А скажи мне, — отозвался я наконец, прикуривая сигарету, — почему… тебе нужно устраивать все это… именно таким вот образом.

— Мне обязательно нужно Его увидеть. И чтобы Он меня тоже увидел. — шепнула девица мне в плечо.

Она долго молчала, потом, тяжело вздохнув, продолжила:

— Как-то я сделала аборт. Мне было семнадцать, я не подумала, а тот настаивал, чтобы побыстрее, ну и… сам знаешь, как оно бывает. Я боялась.

— Ясно. Понимаю.

— Ни черта ты не понимаешь. Как раз за то все покаяния я засчитала, свидетельства имеются. Неподдельные. Никакого дела не было. Только я одна еще о нем помню.

— Тогда почему тебе не дали пригласительный в приходе?

— Все приходский священник. Видишь ли, я уж такая… Иногда просто не могу сдержаться. Холера, даже и сейчас забыла, зачем сюда пришла. Понимаешь, был один такой тип. Нашлась одна сволочь, накапала в приходскую канцелярию, так мне и припечатали. Блудница, так ведь это по-вашему называется?

— Угу. Параграф шестой, статья два, первый подпункт второго абзаца.

— А вдобавок еще и рецидив. Все попало под Оскорбление Общественной Морали.

Н-да, Оскорбление Общественной Морали — одно из самых паршивых дел. Искупление грехов необходимо оформлять через курию, а это куча времени.

— Ну а он?

Девица фыркнула словно кошка.

— Похоже, ты слишком молодой. Он у нас крупная рыба, отец нескольких детей, уважаемый гражданин и так далее. Похоже, он и так бабла выложил, чтобы затушевать дело. Думаешь, он рисковал бы собственным престижем, защищая какую-то подстилку, с которой ему случилось забыться?

Она вздохнула.

— У него наверняка никаких проблем с приходом сюда не было.

— Но, насколько я знаю предписания, тебе все равно должны была дать карточку кающейся, а даже с ней ты уже имеешь право пройти.

— Не знаю… Тут я сама все глупо испортила. Когда все началось, я пошла к нашему приходскому ксёндзу, и он вылил на меня бочку грязи. Я, правда, тоже в ответе не осталась. Вот вырвалось, что я думаю про весь этот цирк, — помню, что после этих слов я инстинктивно вздрогнул, но ничего ей не сказал. — И он тут же такую мне дрянь в бумаги вставил, что вообще не о чем было говорить. Я подумала, что, может, в Варшаве что-нибудь удастся устроить…

Ага, Оскорбление Общественной Морали плюс Святотатство. После такого не отмоешься!

— Только мне на все это как-то наплевать, висит себе и висит. Разве что… Иногда мне кажется, что со мной что-то не в порядке. Я боялась, не думала, что делаю. А вот теперь меня это мучает. Не знаю… Я только хотела, чтобы Он меня увидел. Чтобы он мне помог об этом не думать. Ведь не выкинул бы он меня за двери, как тот приходский поп. Как ты думаешь?

Я задумался.

— Наверняка это я глупости несу. Что там такая как я дурочка может знать о тайнах веры… Я уже и сама не знаю, чего я хочу. Устрой мне хотя бы только проход. Прошу тебя, устрой.

«Вы — Божья Милиция, и вы не имеете права снисходительно относиться к греху. Если бы хоть в чем-то мы снисходительно прощали грешникам, наш народ не был бы тем, чем он является».

— Оставь мне свои документы. Что только смогу, сделаю. — Я и сам удивился, насколько чистосердечно это прозвучало. — А тебе уже пора идти, — прибавил я. — Наши четки получше, чем у приходских священников, но если бы ты должна была остаться на ночь, мне пришлось бы искать исповедника.

После себя она оставила теплую подушку и какое-то, до сих пор неведомое, вгрызающееся в душу беспокойство.

* * *

Солнце склоняется к горизонту все ниже. Уставившиеся в небо глаза. Последние мгновения. Даже я сдерживаю дыхание. Это случится уже через мгновение. Вот… прямо сейчас…

А сделалось пусто и неспокойно; кто должен был залезть — залез и расплющился на плексигласовом барьере, окружающем внутренние сектора, или на спинах пришедших раньше. Из-под ворот сматываются последние продавцы с раскладными прилавками. Некоторые пытаются забрать все барахло с собой; Бибол скучным голосом напоминает некоторым из них, как в свое время Господь лично дал по заднице евреям за спекуляции на освященной территории. Другие грузят только товар получше по карманам, оставляя за барьером разложенных на газетках пластмассовых Дев Марий.

Повсюду пустота, один только барьер, ворота и мы. Время уже совершенно перестало существовать. Молюсь сам, без четок, губами, в которых таится горечь. Мне уже не хочется ругать самого себя и паршивую судьбу, не хочется мне издали глядеть на спины людей, которые более милы Господу, чем я. Они же торчат словно статуи, души которых давным-давно улетучились и слетелись в центре луга, где в небо выстреливает приветственный алтарь. Дожить до этого мгновения… да, это нам было дано.

В соответствии с инструкцией, закрываем ворота намертво. Простые полицейские разошлись, они отдыхают. А эти там, чего сгрудились? Как будто бы кого-то слушают. Даже мусоров в этой кучке все больше. Какой-нибудь святотатствующий мятежник? Иногда таких вылавливаю. Даже в последние недели. Ребята-оперативники рассказывали, как прищучили одного типчика, бесчестящего приветственные плакаты: «И МОЛВИЛ ГОСПОДЬ: ПРИДУ Я К НАРОДУ СВОЕМУ, КОТОРЫЙ НИКОГДА ОТ МЕНЯ НЕ ОТРЕКСЯ» допиской: «чтобы распять меня во второй раз». Кстати, очень сложно понять, что подобным людям нужно.

И где-то там, среди них наверняка рыдает та моя дура.

Ни туда, ни сюда, посередке, между безбожниками и божьим народом — потому что приказ есть приказ: стоять и следить за воротами. Им и так повезло, что этих так немного. Ведь если бы безбожников было больше, Господь мог бы и не прийти. Вот это как раз все знают, ведь именно потому выбрал Он нашу святую бедность, а не какую-либо из стран Павшего Запада.

Но если бы Он не пришел, их судьбе можно не завидовать. Да и моей тоже — в конце концов, сейчас я самый обычный постовой, после того, как с волчьим билетом меня из комендатуры выперли. Выявляю и хватаю безбожников и грешников.

Эх, от этого торчания целый день человек какую только дурь не несет. Да как бы мог он не прибыть, раз все терминалы сети теокомпьютера подтвердили Пришествие? Теокомпьютер не ошибается. Даже те умники с Прогнившего Запада признают, что система воздействий входит в территории, закрытые для людских чувств. Скоро все закончится.

Скоро. Подношу к глазам часы. «Слагаем к ногам твоим, о Господи, наши страдания, наши заслуги, нашу покорность и отречения…» — мерно повторяет хор громадных колонок. Вот уже третий или четвертый раз повторяется весь ритуал Ожидания, разработанный до словечка и рассчитанный до секундочки.

Что-то набухает у меня в горле, чувствую, как дрожит все тело. Я — грешник, топчущий освященную землю.

Плечом опираюсь о столб ворот; Бибол ходит бешеный, прямо искрит. Сам я гляжу то на безбожников, уже полностью игнорирующих Пришествие, то на толпы верующих и отчаянно пытаюсь не допустить к себе этой мысли. В конце концов, чтобы хоть чем-то занять внимание, вновь начинаю копаться в памяти. И сразу же возвращаюсь к той девчонке.

* * *

Не знаю, никогда уже не буду знать, ну что меня искусило. Никаких тебе угрызений совести, что, мол, поматросил девицу — тоже мне, дело большое. Самого последнего прихожанина за это не ожидало бы ничего большего, как только краткая проповедь, а уж в Милиции подобные делишки устраивали на лету. Вот захотелось мне блеснуть талантом к решению проблем, показать, какой я шустрый. Все мои приятели вечно чего-то там кому-то там устраивали: то освобождение от добровольных пожертвований, то заграничное паломничество, а чем я хуже? Ну, короче, взял я все эти бумаги и пошел к одной своей знакомой из отдела подсчета грехов узнать, а чего можно сделать.

Вообще-то говоря, девка сама была виновата, могла и раньше обо всем подумать. Оскорбление Общественной Морали и Святотатство — параграфы тяжкие, но ведь все вопрос времени. С карточкой покаяния нужно здорово находиться, прошения должны вылежаться — при самых лучших толкачах на это уходят месяцы. Но ведь теперь поздно было даже оформлять карту. То есть, оформлять ее обычным порядком.

Ведь я, в конце концов, способ нашел. Меленький такой крючочек в каноническом праве, чрезвычайное оформление в случае Обращения вместе с Пришествием. Оно все устраивало, вот только нудно было обоснование и протокол Обращения в христианство при чрезвычайных обстоятельствах. Только в отделе Обращений работала одна знакомая моего дружка, с которым у меня были еще старые договоренности. Она сообщила, что номер может и пройти, вот только ее ведь тоже контролируют, так что обоснование должно быть верным на все сто. После этого дело направилось бы в отдел входящих документов, но там я нашел одного типа, который мог бы пропустить папку в срочном режиме и выдать пропуск из резерва.

А вот обоснование как раз и не получалось. И тут уже начало подванивать, — но мне вся эта бодяга даже начала нравиться, я и не подумал, в какое дерьмо могу вляпаться. В конце концов, холера ясна, чуть ли не половину каждого дня я проводил у письменного стола Его Благочестия, который выходил часто и надолго, оставляя все свои штемпелечки сверху. Формуляры Протокола Оформления Чуда в Отделе Фиксации Чудес раздавали направо и налево, пересчитать их все никто не был в состоянии. Достаточно было приложить штемпель на свидетельстве, подделать дрожащую закорючку Его Благочестия — и дело практически бы выгорело.

Осталась самая последняя мелочевка: провести протокол через главную канцелярию и парафировать его. А вот тут проскочить и не удалось. Слишком круто там все просчитывалось, никто и не думал рисковать перед самым Пришествием. Через неделю безнадежной дерготни я на все плюнул и опустил руки.

И надо же, что именно тогда зашел разговор с Биболом про какого-то его дружка из канцелярии, который подал заявление на получение четок, сверх уже полагавшихся. Якобы, его теща на старость ужасно стала бояться адского огня и проела мужику всю плешь: достань, мол, и достань. Получить четки, блин, штука очень непростая, тут даже главный комендант ничего бы не сделал. Ни за чем так не следят, как за распределением четок, их раздают только тем, кому полагается, и точка. Понятно, что каждому бы их хотелось иметь, только что бы тогда сталось с общественной моралью? Так что про типа этого Бибол рассказывал как анекдот. И у него прямо челюсть отвалилась, когда я вдруг на полном серьезе попросил связать меня с этим типом.

Понятное дело, что Бибол начал выпытывать, в подробности я его не вводил, но о чем-то он догадывался, потому что похлопал меня по плечу и посоветовал:

— Успокойся, малой, и брось-ка все эти грешные связи. Лично я своей жопе заявил — еще неделька и хана, отставка. А уж покаяние я перед тем давно открутил, чтобы только не в последнюю минуту. Сам я собираюсь войти в рай с первыми рядами и колоннами.

— Эх ты, Бибол, вечно грешную постель вынюхиваешь, — засмеялся я. — Уже в привычку вошло, служака ты наш. Просто знакомая одна из отдела повторных сборов.

Ну, дело и пошло. Тот мужик из канцелярии и поверить не мог собственному счастью. Раз пятьдесят осматривал, обнюхивал, проверял, но оно ведь сразу было видно, что никакой ни Китай, машинка надежная, как в банке, и работает так, что самого Вельзевула за полдня от грехов спасет.

И самое паршивое во всем этом было как раз то, что машинка была надежной и чистой. Моя собственная. Сам я подумал, что эти оставшиеся пару дней как-нибудь воздержусь, а потом четки и так не будут нужны. Впоследствии мне объяснили, что я натворил: отказался от собственного спасения, отверг веру ради рыжей блудницы только лишь потому, что удовлетворила меня как никакая другая телка в моей жизни. Во всяком случае, именно так проанализировал мою мотивацию наш капеллан, а ему верить нужно: черт подери, ведь в этих делах он, что ни говори — спец!

Опять же, капеллан был мужик честный, он даже хотел меня из этого дерьма вытащить. Имеется параграф о наваждении; понятное дело, падшая женщина, instumentum diavoli — каким-нибудь макаром дело затушевать можно было бы. Интересно, и почему я не согласился. Ведь не потому, чтобы дополнительно не вплетать ее еще и в экзорцизмы[19].

Где-то так.

Все остальное это уже были семечки, даже та подделка подписи. Когда дело было включено в проверку всех решений за последнюю неделю — блин, это надо же, такая невезуха, что какой-то придурок чего-то там нахомутал, и всю документацию начали проверять — поначалу слишком резко ко мне даже и не приставали. Вот когда уже стало известно, что за это я пообещал отдать собственные четки — тут уже началась жесть. Да еще и Бибол пошел за соучастие, потому что знал, а куда надо не сообщил, так что обязанностями сообщать все на исповеди пренебрег. Тот мужик из канцелярии как-то выкрутился, но ему аннулировали все его предыдущие заслуги, а у него их было вагон и маленькая тележка. Тоже неслабо.

* * *

Все это тянется очень долго. Слишком долго. Начинает темнеть.

«Нет здесь нечистых, Господи, нет здесь греха, нет ничего, кроме любви и ожидания Твоего пришествия. Сойди к нам, Господь…» — эти мольбы все больше напоминали просительное тявкание. Наверняка, уже не я один стараюсь отпихнуть от себя это дергающее, настырное подозрение. Миллионы уставленных в небо глаз. И тишина. Тишина такая, как никогда и нигде. Разве что почти что слышно, с какой силой бьются сердца. До нависшего над лугами, усиленного до границ возможного ожидания уже практически можно дотронуться. Господи, да приди ты уже… У меня и самого охота молиться вместе со всеми.

Но мысль возвращается: упрямая, жгучая, все более сильная: а если не придет?

Если не придет… тогда это может означать лишь одно: несмотря ни на что, мы слишком были снисходительны к греху и грешникам. Слишком неспешно их карали. А мы ведь обязаны ненавидеть грех. Мы обязаны ненавидеть безбожников, врагов Господних. И мы ненавидели, так, как нас тому научили. Только, видать, слабо, очень слабо. О Боже, я чувствую вздымающуюся в толпе силу, ту самую ненависть, в которую конденсируется душащее ожидание. Если Он не придет… Беда грешникам!

И я чувствую, как подгибаются подо мной ноги, как заполняются льдом жилы, а горло болезненно стискивается. Ведь это я стою здесь, на освященных лугах, я — грешник, отрекшийся от веры.

В какой-то миг приходит мысль, что лучше бы и не жить.

Даже гигантские динамики молчат. Приди, Господи, приди, прежде чем кто-то из дьяконов, кардиналов или секретарей, в панике и отчаянии добивающихся сейчас до терминалов теокомпьютера, получит ответ…

Неожиданно кто-то потянул меня за рукав. Это тут же напоминает мне, где я нахожусь. Бибол. Не говоря ни слова, показывает в сторону ворот.

Блин, ну мы и засмотрелись. За воротами никаких кордонов полиции или милиции уже нет, нет уже и плотной группы безбожников. Имеется длинная, занимающая несколько десятков метров дороги колонна, во главе которой идет какой-то ничем не примечательный человек. Они уже входят в широко распахнутые ворота. Я бы мог поклясться, что мы их как следует закрыли: на засов, а потом еще и на замок, снаружи никак вскрыть не могли… Тем не менее, ворота открыты, и сейчас сквозь них проходят ведомые этим странным типом, похожим ни на кого иного, как на сумасшедшего. Достаточно один раз глянуть — фальшивый пророк. Образцовый, хоть в школе показывай. Первый параграф. Самый тяжелый из всех возможных.

Я перестаю что-либо думать, мышцы сокращаются инстинктивно. Боже, как это здорово, иметь возможность действовать: просто, ясно и понятно, ради хвалы имени Твоего. Стартую к воротам словно ракета, оставляя Бибола далеко сзади. Подскакиваю к этому жалкому, улыбающемуся пророку и дергаю за вшивый балахон.

— Пропуск, — рычу я прямиком в глуповато-добродушные зенки. А тот и не пытается защищаться.

— Пропусти меня, человек, — ласково говорит он. — Там меня ждут. Зовут меня, я же слышу этот зов.

Запыхавшийся Бибол подскакивает к нему с другой стороны и тоже орет:

— Пропуск!!!

— Стой, дурак! Остановись… — отчаянный, вибрирующий голос. Очень знакомый голос. Что-то ползет о спине. Ну, ясно, она. Протискивается сквозь расползающуюся потихоньку небольшую группку грешников, поднимает на меня наполненные просьбой, горящие глаза. Раз в сто более полные, чем тогда, в моей квартире. — Ты ничего не понимаешь… — Обеими ручонками она хватает мой уже поднятый кулак. — Вы ничего не понимаете…

Только и я сам уже не такой, как тогда. Невозможно было так долго торчать среди этой колышущейся толпы и остаться таким же, как был. Пошла вон, сучка — отталкиваю я ее изо всех сил, а дальше, уже без каких-либо церемоний наотмашь луплю кулаком прямо в доброе лицо грешника, марающего освященную землю Пришествия. Это из-за него Господь не приходит. Из-за него. А не из-за меня.

— Пиздуй нахер отсюда! — ору я в бешенстве, заряженный настолько, что, похоже, на несколько сантиметров вздымаюсь над затоптанной травой. — Съебывайся! Вон, курва, с освященной земли!

А тот даже не пытается прикрыться, только пошатывается и повторяет:

— Не закрывай мне проход, человек, там меня ждут…

Ну, это уже слишком. Это его здесь должны были ожидать, мать его за ногу, вонючего нищего, в гнилом тряпье. Вместе с Биболом мы резко выступаем во славу Господню и пинками выгоняем святотатца за ворота. Их колонна уже разбежалась во все стороны. С этими фальшивыми пророками самая лучшая метода, как говорили нам во время учебы — когда народ сам увидит, как их мессия получает в рыло, и никаких чудес; тогда они сразу в себя приходят.

Запыхавшиеся, мы стоим в воротах. Пара архангелов с огненными мечами. Только одна она, грешница проклятая, опустилась перед ним на колени, заходится в рыданиях. Собирает его с дороги, словно охапку рваных тряпок, поддерживает опадающую голову.

— Прости им, Отче, ибо не ведают они, что творят, — слышу я еще. Мало ему было. Закусываю губу, но за ворота выходить не собираюсь. Птеродактиль глядит на меня сквозь слезы. Мне же хотелось бы прибить ее. Искупить собственную дурость. Впрочем, сейчас это уже неважно.

А он, опираясь на руки блудницы, медленно поднимается, поднимает ко мне окровавленное, изуродованное нашими сапожищами лицо и говорит уверенным, хотя и тихим голосом: «Пойдешь за мной». А больше и ничего. Он поворачивается. Они медленно уходят, среди газетных клочьев и брошенных прилавков.

За нашими спинами все та же напрягшаяся в ожидании толпа. И что-то со мной вдруг происходит, Боже, уже и не знаю — что, и мне хотелось бы содрать с себя мундир и знаки отличия и бежать за этим придурком, которого я сам только что избил, и броситься к его ногам, и в то же самое время чувствую, что ненавижу, всей душой ненавижу и его, и ее, и эту ожидающую Господа толпень, и я саму же ничего не знаю, не понимаю, ужасно — такая вокруг меня пустота, ни лучика, никакого направления…

И мне хотелось бы вообще не существовать, не чувствовать, не видеть, не требовать понимания — нет, не могу я это выразить словами…

И только одно я уже знаю наверняка, что Господь сегодня уже не придет. Беда грешникам. Я трясусь так, что у меня зубы стучат.

— Эй, малой, спокуха!

Бибол хватает меня за руки, успокаивает, словно ребенка. Я делаю глубокие вдохи. «Пойдешь за мной». Как будто бы знал.

Да. Если Господь не придет, если нужно будет до конца выкорчевать грех на этой земле, то пойду за ним. След в след.

А Господь не придет!

Бибол хлопает меня по плечу. Снова запираем ворота на засов. Уже получше. Я закрываю глаза. Все уже прошло. Я уже все понимаю, все становится ясным и простым, так же, как было в течение всей жизни. Я точно знаю, чего ты хочешь от меня, Господи. В какую же муку превратилась бы жизнь, если бы кто-то не мог бы всего этого разъяснить.

Испаряются глупые мысли, отходит беспокойство. Я кладу руку на четках и вслушиваюсь в чирикание моих молитв, регистрируемых теокомпьютером. И я чувствую, как люблю Господа, люблю Его изо всех сил, именно так, как умею, и как меня этой любви научили.

«Пойдешь за мной».

— Закури, малой, — говорит Бибол. — Теперь-то уже сейчас все и кончится.

Я глубоко затягиваюсь.

— Вот сейчас как раз работа только и начнется, Бибол. Куча работы, — отвечаю я, качая головой. И задумчиво через пару секунд повторяю: — Куча работы, Бибол.

Роберт М. Вегнер

Красивейшая история всех времен[20]

Этот рассказ я прочел еще, страшно подумать в каком году, в журнале «Феникс».

Каким-то макаром журнал куда-то пропал. И вот только сейчас я могу исполнить собственное желание.

Рассказ — как мне кажется — нисколечки не устарел, равно как и «Золотая галера» Яцека Дукая вместе с «Ведьмином» Анджея Сапковского, которые были опубликованы в сборнике «Блудница» в далеком 1991 году издательством «Przedświt». Для польской фантастики это действительно было время перед рассветом…

Город был разрушен. Не так, как сравнивает города с землей ковровая бомбардировка, но вовсе и не так, как искалечивает городскую ткань длительный артиллерийский обстрел. Война, пришедшая на окраины города, была войной современной, войной разумного оружия, мыслящих снарядов, автоматических истребителей и боевых роботов. Подобная война уничтожает города, словно сумасшедший хирург, вырезающий из здорового организма важнейшие органы. Электростанция, водопровод, радио- и телевизионные станции — пали в течение нескольких первых часов. Многотысячная масса обитателей, лишенных электричества, воды и доступа к информации, вытекла из города и двинулась на запад, попеременно подталкиваемая волнами паники и отчаянной надежды. Лишь бы подальше от надвигающейся армии, лишь бы поближе к союзным войскам, несущим спасение и освобождение.

Обе армии дошли до города одновременно. Одна окружила его с востока, другая — с запада. Было объявлено перемирие, ненадежное и хрупкое, и никто из командующих не желал рисковать ведением боевых действий. Только предместья, время от времени, еще взрывались канонадой, подрывами уничтожаемых боевых автоматов, разрывами дальнобойных снарядов. Центр города война, до времени, обошла. И тот расцвел своей собственной жизнью.

* * *

Двое парней и девушка сидели перед старым, помнящим еще времена Герека[21] крупноблочным домом. Они лениво подставляли лица лучам пополуденного солнца и неспешно разговаривали.

— Этот придурок Греверс снова сегодня звонил. Спрашивал, можем ли мы добыть какие-нибудь части русских Жаб. Якобы, вчера американские истребители развалили парочку, к югу от реки.

Отозвавшемуся парню на вид было лет семнадцать-восемнадцать. Он носил грязные джинсы, начищенные до блеска военные ботинки и противоосколочный жилет, надетый на голое тело. Татуировки покрывали его руки и большую часть мощной грудной клетки. Светлые волосы он пристриг всего лишь до пары сантиметров и поднял торчком.

— Не скули, Лукаш… И не порть настроения, — буркнула девушка. — Сегодня у нас именины, помнишь? А уже потом будем беспокоиться тем уродом.

Она придвинулась ко второму парню и положила голову ему на плечо. Тот только улыбнулся. Он представлял собой полную противоположность блондину — худощавый, темноволосый, со светлыми словно летнее небо глазами. Великоватый, размера на два, военный мундир молил, чтобы зашить многочисленные разрывы, только хозяину это явно не мешало. Выглядел он самым младшим из всех троих.

— Завтра проверим, осталось ли хоть что-нибудь от них, — буркнул он себе под нос и погладил девушку по голове. Если только Греверс сообщит нам месторасположение. Не станем, как в последний раз, три дня лазать по развалинам, словно идиоты.

Он замолк, давая понять, что тема исчерпана.

Тишину прервал отзвук шагов.

— Пан комендант, Бодек только что доложил, что с русской стороны к нам направляется какой-то солдат.

Темноволосый измерил старшего, чем он сам, мужчину мрачным взглядом.

— Я же просил, пан Мариан, чтобы вы не называли меня комендантом.

— Какой-то порядок быть должен, — на бородатом лице подошедшего появилась робкая улыбка. — Опять же, ты сам, Куба[22], скомандовал, что как только русские будут на виду, переходим на военный режим. Вот теперь и имеешь «коменданта Якуба».

Парень нежно чмокнул девушку в щеку.

— Желаю всего наилучшего в день именин, Кася[23]. Какой тебе хочется подарок?

Та легко усмехнулась.

— Мне хотелось бы, чтобы сегодня все обошлось без стрельбы. Только не в мои именины.

Темноволосый парень отдал ей шутливый салют.

— Так точно, пани комендантша! — после чего повернулся к прибывшему. — Идет сам?

— Бодек говорит, что ведет какую-то девушку.

— Девушку?

— Да.

Парень наморщил брови.

— Странно, холера. Даже не странно — невозможно. Пан Мариан, тихая тревога, женщин и детей в подвалы, боевые дружины выдвигаем на посты. Это может быть какая-то лажа. Лукаш, идешь?

— Ясное дело, или что, буду тут сидеть сам, — блондин поднялся с улыбкой, отрепал штаны. Если учесть количество уже украшавших их пятен, в этом жесте не было ничего, кроме привычки.

Девушка засмеялась и тоже встала.

— Тогда я проверю, как там в госпитале. Быть может, после возвращения моим героям нужно будет где-нибудь прилепить пластырь.

Якуб уже на бегу погрозил ей пальцем и помчался в сторону дома.

* * *

Четверо детей сидело в углу подвала и вело шепотом оживленные переговоры. Дело было серьезное. Вопрос заключался в том, кто будет сегодня Стражем Света. То есть, говоря языком взрослых, кто будет держать старый фонарь. Дети выглядели лет на шесть-семь и были на удивление чистенькими, хорошо питающимися для жизни в осажденном городе. Два мальчика и две девочки. Если бы кто-то спросил, ответили бы, что они сироты. Только, естественно, никто не спрашивал. Все жители прекрасно об этом знали.

Переговоры как раз вступали в фазу битья по голове, кусания и царапаний. И все в полном молчании.

— Это что здесь происходит?

В круг света, отбрасываемый вырываемым фонарем, вступил взрослый. На бородатом лице блеснула улыбка.

— Рыцари джедаи сражаются одним-единственным мечом?

Ему ответило четыре изумленных взгляда.

Ладно, ребятня, считаем, что вопроса не было, — вздохнул тот. — Не можете решить проблему фонарика другим образом? К примеру, бросить жребий?

— А они обманывают, — прошептала под нос самая худенькая из девочек. — Когда бросаем монетку, им всегда выпадает орелик. А они говорят тогда, что орелик — это их, потому что они мальчики.

Мужчина окинул мальчишек быстрым взглядом. Один из них был рыжим, словно та морковка, второй побрил голову налысо.

Оба нагло усмехались.

— Хммм… Где-то пару недель назад пан Хенрик пришел ко мне и рассказал про таких умников, которые попросили его сошлифовать две монеты по злотому до половины толщины. Он это сделал. А вы склеили их вместе?

Усмешки как ветром сдуло.

— Шесть баллов за смекалку, кол за этику. В среднем, три с половиной. Отдайте фонарик девочкам.

Устройство, хотя и с определенным замешательством, поменяло владельцев.

— Хорошо, — мужчина без особых церемоний присел на полу вместе с детьми. — Комендант отправился в город проверить, не готовят ли нам русские какую-нибудь неожиданность, так что у нас есть немного времени. Что хотите делать?

Дети глянули друг на друга, на их лицах появились робкие улыбки.

— Рассказ? — спросил самый меньший из мальчишек.

— Снова, Марек? У меня ограниченное число рассказов, и мне не хотелось бы истратить их слишком быстро…

— Ну пожааалуста, пан Мариан…

— И вы обещали, что закончите…

— Тот самый, про короля с королевой, — шепотом закончила младшая из девочек.

— Хмм, именно тот самый? Ну, конечно. Раз обещал, значит, должен сдержать слово, — со скрываемой улыбкой продолжал жаловаться мужчина. — А помните, как тот рассказ назывался?

— Даааа, — ответил ему хор голосов. — Красивейшая история всех времен!

— Прекрасно. И на чем я в последний раз закончил?

— Король объединил страну и победил захватчиков…

— И ввел мир…

— …порядок и справедливость.

— Хорошо, дети, — мужчина, которого называли паном Марианом, огляделся, придвинул себе небольшой табурет и уселся напротив детей.

— Так мне будет удобнее. А ты, Нико, что помнишь?

— Он полюбил королеву, и жили они долго и счастливо.

— Превосходно. Долго, может, и нет, но вот счастливо — это точно. Так счастливо, как только это было возможно в те времена.

И он начал с прерванного места.

— Все начало усложняться, когда молодой король встретил на своем пути одинокого рыцаря. И встреча их была весьма необычной…

* * *

Русак был один. Его не сопровождал взвод дружков, ни отделение боевых автоматов, ни эскадра вертолетов. Передвигался он осторожно, перескакивая от одной кучи мусора к следующей, разглядываясь по сторонам с готовым выстрелить оружием. У него был АКг-90а, автомат-гранатомет, подключенный к полупрозрачному забралу, закрывающему лицо. Помимо того он носил тяжелый противоосколочный жилет, наплечники и набедренники, подтяжки, пояс с боеприпасами, фляжку, рюкзак. Все снаряжение должно было весить килограммов с тридцать, но, казалось, это его совершенно не сдерживало.

Сдерживала и тормозила его девушка.

Она шла в нескольких шагах сзади, медленно, безвольно, летнее платьице было порванным и грязным, волосы клеились от пыли. Иногда она приостанавливалась и обводила вокруг себя взглядом кого-то, кто до сих пор находится в каком-то невообразимом кошмаре. Тогда солдат тоже приостанавливался, не подгонял, а только терпеливо ожидал, пока девушка не пойдет дальше сама.

— Спешки нет, — Лукаш быстро глянул на командира. — Можем снять его в полсекунды.

Якуб, спрятавшийся на втором этаже сожженного дома, не отрывал взгляда от странной пары. По их причине он вытащил из дома десяток человек, а остальных поставил на уши. Теперь все это казалось совершенно излишним. Эта парочка не доживет до вечера. Если их не прикончит какая-нибудь мина, наверняка это сделает какая-нибудь из городских банд. Он огляделся, несколько его ребят скрывалось в окрестных развалинах. Стволы автоматов со смертельной терпеливостью перемещались за чужаком.

— Куба, а за такую девяносто-эфку, что у этого урода, Старик в последний раз давал пять сотен. Если добудем исправный шлем с забралом, получим еще столько же. Легкие бабки.

Солдат перескочил через низкую стенку и исчез с другой стороны. Девушка остановилась, как вкопанная. Какое-то время она водила взглядом по окружающей ее свалке, после чего уселась на земле и застыла.

Якуб поднял руку. Теперь они могли снять чужого, не рискуя подстрелить девушку.

Солдат появился снова, подошел к девушке и присел. Оружие он отложил в сторону. Медленно отстегнул от пояса фляжку и приложил к ее губам. Произнес несколько слов, осторожно отвел волосы с ее лица. Якуб ожидал с поднятой рукой и глядел.

Рядом с ним нетерпеливо заерзал Лукаш.

— Так как, Куба? Нам его снять?

— Пускай никто не стреляет.

Приказ отправился по цепочке всем остальным членам группы.

— И что теперь? — блондин не любил подобных ситуаций.

— Поговорим.

— С ним? Зачем?

— Во-первых, я кое-что обещал Каське. Во-вторых, мне кажется, это дезертир. Наверняка идет к американцам.

— Так что? Нам спеть ему Merry Christmas, или чего-то такого?

— Неплохая идея. С удовольствием как-нибудь послушаю, как ты поешь. Но сейчас я иду с ним переговорить.

— Опупел, — это было, скорее, утверждение, чем вопрос. Якуб пожал плечами. Он и сам толком не мог сказать, почему это делает.

— Возможно. Пускай никто не стреляет.

И он пошел. Громко шаркал ногами, поднимая кучу пыли, и вообще, шумя настолько, насколько это удавалось. Так что не удивился, когда, выйдя из подвала, увидел нацеленное в лицо оружие. Русак стоял между ним и девушкой, заслоняя ее собственным телом. — Дурак, промелькнуло у Якуба в голове.

— Ты кто такой?

Солдат говорил с явным восточным акцентом, но понятно. Якуб видел только нижнюю часть его лица, рот, подбородок, фрагмент посиневшей от темной щетины щеки. Все остальное заслонял шлем и матовое забрало. Многое он дал бы, чтобы поглядеть чужаку в глаза. Из глаз человека, целящегося в тебя, многое можно вычитать.

— Комендант Якуб. Несколько моих людей держит тебя на мушке, так что было бы лучше, чтобы ты не делал резких движений, хорошо? Было бы лучше, если бы ты вообще положил оружие.

Русский был вышколен хорошо. Он не огляделся по сторонам, не повел стволом по окружающим руинам.

— Мое оружие не любит валяться на земле, — тихо буркнул он. — Чего хочешь?

Якуб оперся о ближайшую стенку и скрестил руки на груди.

— Ты на моей территории. Сюда ты попал сам, без коллег или боботов. Ты ведешь девушку, которая явно понятия не имеет, что вокруг нее творится. Живешь ты только лишь потому, что на нее не орешь, не бьешь, но явно о ней заботишься. Спрошу всего раз, а потом уже решу, не приказать ли тебя убить. Что ты тут делаешь?

Русский на минуту застыл, после чего медленно опустил ствол и стащил с головы шлем. У него были коротко стриженные темные волосы, прямой нос, черные глаза. Якуб был рад тому, что не видел этих глаз раньше. Из них било такой бешеной решительностью, что наверняка бы приказал застрелить хлопца еще раньше. Чисто из профилактики. То, что он принял за щетину, оказалось громадным синяком, украшающим всю левую щеку солдата.

— Михаил Сенкевич. Рядовой. Номер два, пять, восемь, а, зет…

Якуб прервал его жестом руки.

— Прекращай. Мы — «городские крысы», а не армия. Ты же не сдаешься в плен, а только дерешься за собственную жизнь. В самом буквальном смысле слова. Ты поляк?

Солдат кивнул.

— Из Белоруссии.

— И что? Бежишь к американцам, чтобы вступить в польскую армию и драться за отчизну? Тебя взяли в солдаты силой, а ты не желаешь стрелять в своих? Так? Думаешь, кто-то на подобную сказку купится?

Якуб видел, как из глаз солдата стираются бешенство и гнев. Он пригляделся к нему повнимательнее, если бы не мундир и оружие, чужак выглядел бы словно его ровесник. Или даже моложе.

— На самом деле я…

— И что с того? Ты не первый. Только америкосы каждого беглеца мурыжат так долго, что от мозгов остается только консервы для собак. Наши, впрочем, тоже. Ведь все знают, что русские делают с семьями дезертиров. Так что лучше уж приготовь себе сказочку получше.

В черных глазах вновь вспыхнул гнев.

— Сказочку? Вот тебе сказочка. У меня нет семьи, я из детского дома, так кого у меня убьют? Воспитателя? Да насрать на него, еще и спасибо им скажу…

Походило на то, что тут его заклинило, и больше он ничего не скажет. Но он набрал воздуха:

— Мой сержант и еще трое других любили побаловаться с местными девчатами, бить их, насиловать, пытать. Для этого у них имелся специальный подвал. Похищали их и там держали. Когда уже девчонка им надоедала, запускали туда любого из роты, за несколько рублей, за пачку папирос, за бутылку водки. Пока та не умирала, — тут он уже выбрасывал слова все быстрее, все громче, с уже явным акцентом. — Меня хотели… мне говорили… ты, паляк, ты у нас новый, так что покажи, что ты наш. А если ты ее не оттрахаешь, мы тебе гранату к яйцам привяжем и так пустим. Ну, я им и показал, штыком… и прикладом, и… и еще стулом. А потом забрал девчонку и пошел. К вам. Или к американцам. А куда мне было еще идти?

Солдат отбросил оружие на землю и сжал кулаки.

— Если не веришь, тогда давай — прямо здесь и сейчас. На кулаки. Победишь меня, тогда убьешь и заберешь все. Если я выиграю — пропустишь меня дальше. Так как?

Он отступил на шаг, оставляя снаряжение на земле.

Якуб расплылся в усмешке. Все это было так безнадежно по-дурному, что даже… здорово. Теперь он мог бы за один раз закончить со всей этой комедией. Вот только… черт, как мог он вернуться домой и сказать Каське, что в ее именины приказал пристрелить какого-то безнадежного романтика.

— Хорошо, — отклеился он от стены. — Выигрывает тот, кто дольше устоит на ногах. Только уж будь добр и сними жилетку. Она будет тебя тормозить, так что перевес будет на моей стороне.

* * *

— Вот так. И это, и вправду, было забавно. Но, насколько я помню, ребята, вы тоже начали свое знакомство с драки. Среди взрослых все оно выглядит точно так же, иногда они попросту начинают бить по головам, чтобы установить, кто из них более храбрый, умный или красивый. Если бы меня кто спросил, точно так же поступают шимпанзе. Во всяком случае, воин — будем называть его первым вассалом, хорошо? — победил молодого короля, причем, на глазах всей его свиты. Только, о чудо, это стало началом настоящей дружбы. Хорошо, а остальное я расскажу вам уже после обеда. Пани Мария будет весьма недовольна, если вы снова опоздаете. Все, все, бегите. У меня ведь тоже обязанности имеются.

* * *

Говоря по правде, ничего у него и не болело. Сначала. Была только дезориентация и чувство ухода от реальности. И еще раздражающее предчувствие того, будто бы что-то пошло не так.

— Не шевелись, — голос Каськи звучал откуда-то сверху. — Шишка у тебя будет с арбуз.

Что-то холодное коснулось его головы. Компресс. Ему ставили компресс. Русак. Вызвал его на кулачный бой. И быстрый же был, сукин сын.

— Так что случилось? — собственный голос звучал так, словно исходил из глубокого колодца.

— Ты захотел драться. Парни говорят, что через минуту он послал тебя в нокаут.

— Помню… псякрев. Сам сказал, чтобы он снял жилетку, которая, якобы, будет ему мешать. Вместо того нужно было приказать ему надеть еще и свинцовые сапоги… — Тут его что-то тронуло. — Он жив?

— Конечно. Все же слышали, каким был вызов. Один на один, и как выиграет, может идти свободно. Ты сам согласился. И кроме того, только он с тобой справился, тут же начал тебя перевязывать. Рыцарь долбаный.

Якуб еще не пытался открыть глаза, но без труда мог представить, как Каська недоверчиво качает головой.

— Не знаю почему, но это на него похоже. История, которую он мне рассказывал…

— Знаю. Все знают, — тут голос ее изменился. — Я видела девчонку, которую с собой привел…

— Они здесь?

— Угу. Настоял на том, что поможет ее принести. Лукаш забрал у него оружие и запретил шастать по дому, а кроме того — с ним ничего не случилось. Можешь уже открыть глаза.

Якуб попробовал. Каська была предусмотрительной и заслонила окно старыми жалюзи. Тем не менее, почувствовал он себя так, будто по башке трахнули бейсбольной битой.

— Ууу… курва, — Якуб закрыл глаза. — И долго еще голова будет кружиться?

— Если сотрясения мозга нет, через часик должно пройти, — несмотря на легкий тон, в нем чувствовалось беспокойство. — Когда ты падал, ударился головой об камень.

— Что с той девчонкой?

Каська положила ему на голову новый компресс.

— Грязная, избитая, затюканная. Ничего не говорит, только что-то бормочет себе под нос. Не разрешает к себе приблизиться, разве что только он находится рядом. Ее насиловали, множество раз, самым различным образом… И пытали.

Якуб уже видел, как Каська стреляет в людей из винтовки Драгунова и калаша. Он сам был свидетелем, когда она пришила ножом типа, пытавшегося ее изнасиловать, и то, как она бросила бутылку с бензином в открытый люк бевупа, а потом абсолютно спокойно положила выскакивающих оттуда пятеро солдат.

Но вот подобного голоса он у нее еще не слышал.

— Якуб… в конце концов нам удалось раздеть и помыть. То, что у нее между ногами… Там тушили сигареты, резали ножом и посыпали солью… она… Этот Михал отдал ей весь запас неоморфия из своей аптечки, чтобы она вообще могла идти. Я тоже сказала, чтобы ей дали. Она… на глаз ей всего лет тринадцать.

Голос ее сломался.

— Размякла я, Куба. Псякрев. Размякла я рядом с тобой. Перед войной прошла три приюта и четыре исправительных колонии. И не такие вещи видела.

Э, нет, Кася, подумал Якуб. Таких вещей ты не видела. И вовсе даже не размякла.

— Если бы подобные вещи не производили на нас впечатления, малышка, паршиво было бы с нами. Похоже на то, что у нас тут появился самый настоящий герой. Хорошо, что я не приказал его застрелить.

— Хорошо. И что, он может остаться?

— Эй! — Якуб снял компресс со лба и приподнялся на локте. — Что, понравился, признавайся…

Девушка улыбнулась.

— Мне кажется, он такой миленький. Такой… нереальный. Милый, вежливый, словно не из нашей сказки. И девчата говорят, что у него самые заебательские глаза, которые они видели в своей жизни.

— Это какие еще девчата?

— Все, дорогуша. Все.

— Сама, гляди, не втюрься.

Кася рассмеялась.

— Без паники, пан комендант. Я плохая девочка из исправительной колонии, и к тому же боюсь.

* * *

— И что было дальше?

— Он присоединился к ним?

Бородатый мужчина чуть не выпустил ключ. Он уныло глянул на зажатую в тисках часть двигателя, с которой сражался уже добрый час. Самое время на перерыв.

— А где Майя с Вероникой? Ага, вижу, вы уже все.

— Так как? Он остался с ними? С королем?

— Да, Майя. Первый вассал стал наилучшим воином молодого короля. Он решил поехать с ним в замок и служить собственным оружием. Это значит, мечом. Говоря по правде, лично я считаю, что он поступил так, поскольку ему особо и не было куда идти…

* * *

Солдат сидел на невысоком холмике, метрах в ста от дома. Он глядел в пространство и жевал травинку. Якуб присел рядом. Сорвал засохший стебель и тоже сунул себе в рот.

— Красивый вид, а? — указал он на заброшенный, тем не менее, до сих пор красивый парк. — Как будто и не было войны.

— Говорили, чтобы туда не заходить.

— Мины. Наши, русские, американские. Благодаря ним, с этой стороны мы нападения не опасаемся. Каська рассказала мне про девчонку. Кто с ней так поступил?

Долгое время царила тишина. Могло показаться, что даже кузнечики прервали свой безумный концерт.

— Был… один такой майор. Фредеев. Ему нравилось… нравилось делать людям всякие вещи. Девушкам, девочкам. Он выкупил ее для себя у сержанта. Еще перед тем, как мы смогли смыться. Ну вот, когда я убил сержанта с его дружками, отправился на квартиру майора, чтобы вытащить ее. Но припоздал. Адъютант, лейтенант, не хотел меня пускать. Ну я и его пришил.

— Ага. Ты убил двух солдат, сержанта и двух офицеров, так? Совершенно ты гадкий урод, пан Сенкевич.

— Знаю. Это, наверняка, от отца. До того, как умереть, заставлял меня читать разные вещи, какого-то, гы-гы, Сенкевича[24]. Похоже, какой-то очень дальний родственник.

— В пустыне и пуще? Трилогию?

— Да. И еще Семейство Поланецких.

Якуб оскалился на все тридцать два.

— Крутой гад.

— Ну. — Михал отвернулся. — С ним шуток не было.

— Когда он умер?

— Убили его четыре года назад, во время какой-то демонстрации, когда правительство расправлялось с «польской пятой колонной». Мать умерла двумя годами раньше, так что я попал в детский дом. Только мне исполнилось восемнадцать, началась война, и меня взяли в армию. И все. Вся моя жизнь.

Куба не знал, что сказать. Иногда нельзя сказать ничего умного, тем более, когда кто-то кратко изложит тебе свою жизнь в трех предложениях.

— А я провел в таком пятнадцать лет, — начал он, чтобы прервать молчание. — Ни отца, ни матери не помню. Здесь перед войной был самый паршивый квартал, детский дом, исправительная колония и тюрьма на одной улице. Практически стенка в стенку. Злые языки говорили, что как кто здесь попадет в сиротский приют, то в колонию с тюрьмой попадут, как пить дать. Замкнутая система, говорили, и, по-видимому, что-то в этом было. Большинство из нас даже не могло себе представить, что будет делать после выхода оттуда. Единственными планами, которые мы еще могли строить — это кого и где пришьем, ну и как потратим бабки.

Он выплюнул пережеванный стебель и сорвал следующий.

— А потом пришла война. Двухнедельная кампания — и вдруг русские оказались в пригородах. Эвакуация, паника, каждый желает вырваться из города, прежде чем тот будет окружен. Армия пытается все контролировать, потому что мэр и полицейский комендант смылись самыми первыми, и никакой власти уже нет. Потом армия тоже отступает, неожиданно, ночью. Те, что решили оставаться в городе, ждали, какая армия доберется сюда первой — русская или натовский корпус. Если бы они знали, что здесь будет твориться… Как-то ночью исчезли наши воспитатели, воспитатели из колонии, тюремная охрана. Когда же заключенные вырвались на свободу… — Якуб гневно скривился, воспоминания оказались слишком живыми. — Скажем так, татуированные дядьки очень быстро перестали мне импонировать. Они расползлись по всему городу, убивали, грабили, насиловали. Никто из оставшихся не мог чувствовать себя в безопасности. В первый день нам еще повезло, потому что между нами и тюрягой была колония, и там была пара девчонок. Им бы смыться, но когда тебе некуда идти, ты остаешься. Как и мы сами. Странно, не так ли? Перед войной мы все мечтали оттуда вырваться, но потом большинство пацанов предпочитала сидеть по комнатам.

— Вам следует покинуть город, идти на запад.

Якуб кивнул.

— Возможно. Только ведь тогда мы этого не знали. Не знали, что случится. Говоря по правде, первые дни это была настоящая эйфория, свобода рулез и тэ дэ. Когда ты всю жизнь торчишь в детском доме, когда тебе говорят, когда тебе спать, жрать и срать, сложно сразу же проявить инициативу и делать то, что нужно. А кроме того… — он скривился, — у нас тут имеется доступ к Нэту и спутниковому телевидению, так что нам известно, что творится в лагерях для беженцев. Даже американцы говорят, что это типичный польский бардак, грязь, вонь и бедность. Сто тысяч драных палаток, и если не дашь на лапу или не подставишь задницу, то не поешь и не поспишь в сухом. Как ты думаешь, у кого было бы время да и охота заниматься бандой сирот из задрыпанного города?

Он сделал глубокий вздох.

— Так что мы остались. И вдруг оказалось, что я и Мыша самые старшие, и что у нас на шее сорок короедов. На третий день к нам пришли три бандита. Меня тогда на месте не было. Искал, чего бы пожрать. Они позабавились и ушли.

Он замолчал. Попытка вспомнить, что испытал, когда вернулся в детский дом, оказалось слишком трудной. Память отказывалась сотрудничать, слова рвались и не клеились.

— Далеко они не ушли… Нажрались и расположились в какой-то малине. В подвале… Мы этот подвал нашли. Закрыли двери. Через окошко я забросил вовнутрь три бутылки с бензином. Даже не помню, кричали они или нет. Не помню, слышен ли был смрад горящего мяса. Про тот вечер ничего не помню. Кроме ярости, — он мрачно скривился и уже более спокойным голосом продолжил. — Ярость, гнев бывают плохими советниками. Их дружки узнали, что я сделал, пришли к нам вшестером. Шестеро бандюг, вооруженных ножами и битами — и сорок человек малышни. Тогда нам помогли три девчонки из колонии. Те самые, которых те посетили раньше. Четверых мы убили, двоим едва удалось смыться. Мы же потеряли семерых наших.

— Вы правильно сделали, — Михал сплюнул прямо перед собой.

— Знаю. И как раз тут началась «странная война». Русские окружили город с востока. Американцы — с запада; в центр никто не вошел. Нам стало известно, что мы остались сами, а ведь это был момент, когда даже русские оккупационные комиссары казались нам лучше, чем бандиты. И вот тут разошелся слух, что говнюки из приюта убивают уголовников, — Якуб вздохнул и замолчал.

Через пару минут продолжил.

— Сначала к нам въехал пан Мариан. Перед войной у него была собственная фирма, автомобильная мастерская или что-то такое, бандиты разворовали все, что у него было. После него, старуха Гронкова, аптекарша, потом Гржеляк с семьей, Матейчак, бывший учитель, с женой и бабкой. Пришел Новак, мусор, которого выгнали из полиции за пьянку. Вот он нам по-настоящему пригодился. Показал, где в отделении тайник с оружием. Теперь у нас на руках была пара старых калашей, пээмов и много пистолетов. Дымовые гранаты и со слезоточивым газом. Боеприпасы. Когда бандиты пришли снова, я уже не игрался ни в какие переговоры, а только приказал стрелять.

Якуб засмотрелся вдаль.

— Это было почти как убийство… Мы метнули гранаты со слезоточивым газом, а потом спокойно расправились со всей группой. Двенадцать покойничков. Тогда мне хотелось… похоже, хотелось сделать это один раз, но порядочно, очистить район, прогнать их навсегда. В тот же самый день я собрал парочку парней и мы отправились в «Старую Пивоварню», забегаловку, где расположились дружки из Синих Ушей, самой крупной тюремной банды. Никаких торгов не было. Мы влетели вовнутрь и начали стрелять… Двадцать два трупа. — Якуб криво усмехнулся. — И вот тогда родилась сплетня, будто нас поддерживает команда «Гром», затаившаяся в городе с целью наблюдения за русаками. И неожиданно всех бандюг из нашего района словно вымело. То ли разбежались, то ли присоединились к другим бандам. К нам стало приходить все больше людей, и я сделался комендантом Якубом. Местной законодательной, судебной и исполнительной властью. Даже сам не знаю, как оно так случилось.

Якуб повернулся, указал на старый, четырехэтажный блочный дом, что был у них за спиной.

— Наша штаб-квартира. Племенное укрепление, замок, называй, как хочешь. Старое рабочее общежитие. Мы заняли его, потому что в нем самые глубокие подвалы, и отсюда, в случае чего, можно легко смыться. Настоящая крысиная нора… Или дом, если кто предпочитает.

Они молчали. Михал вытащил из кармана пачку сигарет. Якуб отрицательно покачал головой.

— Нет, спасибо. Не курю.

— Рака боишься. Он ведь излечивается.

— Американские разведывательные боты при хорошем ветре способны вынюхать никотин с километра. И это очень эффективная система распознавания, потому что только люди курят сигареты. А мне казалось, что русские об этом знают.

— Нет, не знают, — солдат смял пачку и выбросил. — А ты как узнал?

— Подобные вещи я знать должен. Мы гоним и продаем самогон, делаем амфу, есть у нас несколько огородиков, где разводим овощи и фрукты, ну еще травку, но прежде всего, мы живем с того, что найдем в развалинах. И с торговли. Ты не поверишь, как быстро появились здесь люди, от которых можешь купить практически все, даже апельсины, которые еще два дня назад росли себе где-то в Калифорнии. И которые очень много желают приобрести от тебя. Наибольшую прибыль приносит торговля частями к боботам и оружием. Если у кого имеются контакты с русскими, то такой покупает все, что взято из американских автоматов; если связан с американцами, тогда берет всякую деталь из русских машин. Так что мы выбираемся в пригороды и разыскиваем то, что осталось после стычек. Там все время идет маленькая такая войнушка, русские и американские патрули шастают вокруг города, а как столкнутся друг с другом, так начинается забава. Если же ничего не находим, приходится охотиться самим.

Михал глядел на него, щуря глаза.

— Охотитесь? На боевых роботов. Что ты мне тут впариваешь?

— Нет. — Якуб почесал ногу, которую в данное время колонна муравьев посчитала местным препятствием, обладающим стратегическим значением. — Это вовсе даже и не трудно. Перед войной русские и американцы проектировали своих боботов параллельно, теперь же устроили себе здесь полигон. Они испытывают их и проверяют в боевых условиях, явно по согласию начальства. Для нас же это чистая прибыль. У большинства таких машин имеются свои недостатки, опять же, ни одна из них не была сконструирована с идеей самостоятельного сражения. Так что мы, попросту, научились заливать им сала за шкуру. С американской стороны имеется такой полковник разведки, Греверс, который на корню покупает у нас все, что нам удается добыть. За детали от одной Крысы, если конечно, не слишком побитые и простреленные, я могу прокормить всех в течение недели. Кроме того, мы стреляем только в русские машины. В американские как-то не удобно.

— Почему?

— Потому что для них мы являемся героическим движением польского сопротивления. Нам дают довольно много оружия, лекарств и продовольствия. Их артиллерия сразу же начинает огонь, когда русские пытаются нас нащупать, даже авиация обеспечивает прикрытие с воздуха. По крайней мере, так они утверждают. Но, по правде говоря, до сих пор я видел здесь только несколько русских вертолетов, так что, может, что-то в этом и есть. Как-то вроде нехорошо стрелять в машины союзников.

— Русские должны занять город. — Михал вытащил из кармана сухарь и начал его жевать. — Хочешь?

— Спасибо. Как-то уже пробовал. Дома у нас их приличный запас, применяем их, когда заканчиваются гранаты.

— Ха-ха-ха и еще раз «ха-ха».

— Серьезно. — Якуб слегка улыбнулся. — А русские не займут город по тем же самым причинам, по которым не заняли его раньше. Ведь с другой стороны находятся американцы, а они этого не допустят. Слишком хорошо они знают, что тогда им пришлось бы положить дивизию или даже две, чтобы выкурить отсюда русаков. Легенда Сталинграда до сих пор жива. В свою очередь, американцы не войдут в город, поскольку опасаются, что это спровоцирует русских Пока что же, стоит относительное спокойствие. До сих пор мы только два раза вступали в перестрелку с русскими патрулями, которые зашли в город слишком глубоко. Заезжать сюда на бевупе, это еще большая даже глупость, чем высылать одиночных боботов. Так что, пока длится эта странная война, мы живем здесь слоно на ничейной земле. Такой себе польский Бейрут.

— Сколько у тебя людей?

Якуб внимательно поглядел на Михала. Подобный вопрос, в тот момент, когда на чужаке до сих пор был русский мундир, был, по крайней мере, странным.

— Около семисот человек, — ответил он наконец, эти сведения тайной не являлись. — Это вместе с бабами, пенсионерами и детьми. Все те, которым некуда было идти, как и нам. В боевых отрядах, хмм… человек сто пятьдесят. Другие банды нам дорогу не переходят, мы им — тоже нет. И жизнь течет.

— Сладко и покойно.

— Именно. — Мураши пошли на решительный штурм, и Якуб посчитал, что пора отступить на заранее подготовленные позиции.

Он поднялся и отряхнул штаны.

— Михал, ты убил двух офицеров. Думаешь, за тобой кого-то пошлют?

Солдат отрицательно покачал головой.

— Не знаю. Честное слово, не знаю. — Он тоже поднялся. — Как только вы отдадите мне оружие, я забираю девчонку, и мы уходим отсюда.

— Я тебя не прогоняю. Она же сама не в состоянии ходить, разве что ты желаешь накачивать ее противоболевыми средствами, пока у нее не остановится сердце. Впрочем, если я вас выпущу, до завтрашнего дня вы не доживете. Проще будет вас пристрелить, — осклабился он. — Можете остаться на пару дней. А там поглядим.

Они услышали шум и одновременно повернулись. К ним подбегал низкий, с ног до головы чумазый пацан.

— Куба, — какое-то время он ничего не мог сказать. — Куба, у нас гость. Лукаш сказал, чтобы ты немедленно прибыл в бункер.

* * *

— А они победили какое-нибудь чудовище?

Все пятеро сидели на куче одеял, брошенной в углу подвала, переделанного в мастерскую. По просьбе детей мужчина погасил висящую под самым потолком флуоресцентную трубку, так что теперь источником света был только старый фонарь. Так намного интереснее, заявили они.

— О да, и не одного. В те времена жило еще много чудовищ — драконы, великаны, адские бестии шастали по всему свету и нападали на мирных людей. Обязанностью короля и его свиты было сражаться с ними.

— Да нууу… чудовища. Чудовища это в сказках.

— А как ты думаешь, парень? Откуда они там взялись? Мы разместили их там, чтобы можно было спать ночью. Если бы не это, никто бы никогда и глаз не сомкнул. Так что король со своими рыцарями сражался с многими чудищами, драконами, великанами и злыми колдунами…

* * *

Когда они вошли в подвал, Лукаш как раз склонился над монитором. Якуб усмехнулся про себя, наблюдая за реакцией гостя. Несколько компьютерных постов, полтора десятка громадных мониторов, серверы. Так мог бы выглядеть командный центр танкового батальона.

— Откуда все это? — Михал разглядывался с довольно-таки глупым выражением лица.

— Если скажу, то придется тебя расстрелять, — гробовым голосом заявил Якуб.

— Эта шутка умерла от старости лет сто назад, а ее мумию мы держим в самом глубоком подвале, — Лукаш указал ему место рядом с собой. — Ты лучше на это погляди.

На экране появился фрагмент какой-то улицы. Узкий каньон, сложенный из выжженных развалин, заполненный каменным и металлическим мусором так, что не было видно хотя бы пятачка оригинальной мостовой.

— Пригороды?

— Так.

— Это какая улица?

— Жасминовая. Сейчас появится. Вот!

Лукашу и не нужно было говорить. Внезапно в изображение вошел автомат, могучий серый корпус заполнил весь экран, мелькнула нога — и его уже не было.

— Дай картинку с башни. — Куба перестал улыбаться. — Не с этой, церковной. Широкую перспективу.

Он пододвинул еще один стул к монитору и сказал Михалу:

— Присаживайся и скажи мне, то ли это, о чем я думаю.

Образ изменился, теперь он представлял приличный фрагмент города чуть ли не с птичьего полета. Засыпанные улицы, развалины домов, пепелища.

— Это предместья, наиболее разрушенная часть города. Поначалу все здесь взрывали наши, потом русские с американцами устроили для себя полигон. Всякий раз, когда их боботы встречаются, с обеих сторон начинает валить артиллерия. Постепенно сравнивают всю территорию с землей.

В глубине одной из улиц появился силуэт. Передвигался он медленно, исследуя местность. Корпус длиной в восемь метров поддерживали две массивные, трехметровые ноги, размещенные по бокам машины. Корпус располагался горизонтально, в результате чего целое напоминало гигантского, охотящегося теропода[25]. Спереди у машины имелась небольшая, украшенная рядами датчиков «голова», из под которой высовывалось дуло подвешенной под туловищем небольшой пушки. Короткие узлы подвесок, находящиеся сразу же перед ногами, были нагружены счетверенными тубами ракетных пусковых установок; спину уродовала гадкая, ассиметричная наросль универсального тяжелого пулемета. Корпус боевого робота менял цвет, пытаясь приспособить окраску к внешнему окружению. Броненосный, кибернетический тиранозавр на охоте.

— Т-бот… Ебаный Т-бот, — Лукаш нажал на пару клавиш, картинка приблизилась. — Версия «Д».

Михал отрицательно покачал головой.

— Нет. У «Д» вместо пулемета дополнительная пусковая установка противотанковых снарядов на телескопической консоли. Это же «Цэ-бис», для уничтожения пехоты и легких боевых автоматов. Тридцатка под корпусом, четыре снаряда РГх-37 и четыре РКф-56, видит все в пределе 360 градусов. Вот это, — он указал на несколько выступающих под углом и разбросанных по всей «спине» нарослей, — это «Арена девять», система борьбы с противотанковыми снарядами. Т-бот, единственный двуногий боевой автомат во всех современных армиях.

Лукаш искоса глянул на русака.

— Ты говоришь это таким тоном, будто им гордишься.

— Горжусь. Скорее уже, пугаюсь. Под Лодзью авиериканская Четвертая Автоматизированная Бригада наткнулась на два отделения Т-ботов. И через шесть часов прекратила существование. То была единственная крупная стычка с силами НАТО за всю войну. Потом все говорили, что американцы именно потому и не прутся на восток. Не хочется им терять людей и оснащения.

— Что он здесь делает?

— Наверняка, разыскивает.

— Чего?

Михал покачал головой.

— Не: чего. Кого. Меня. — Он повернулся к Якубу. — Отдай мне оружие и позволь уйти.

— А почему он тебя разыскивает?

— Тот майор… Он был племянником командира дивизии. Генерала Бурозова.

— Ты называл не такую фамилию.

— Еще одна долбаная семейная история времен войны. Хочешь послушать?

Они мерялись взглядами. Якуб готов был отдать голову на отсечение, что солдат говорит правду.

— Ту куда положил его оружие? — обратился он к Лукашу.

— Не хочешь же ты ему его отдать. За него мы можем получить кучу бабок.

Комендант прикоснулся к своей челюсти.

— Уговор помнишь? Он меня положил. Слово я держу. Он может уйти.

— А девушка?

Странно, но этот вопрос прозвучал одновременно: от Лукаша и Михала.

— Если ты с ней пойдешь, она будет тебя тормозить. И у тебя не будет никаких шансов. Поэтому, она останется у нас. Если тебе удастся обмануть Т-бота, через пару дней можешь за ней вернуться.

Пришло время напомнить всем, кто здесь командует.

— Шааагом марш!

Через пять минут Якуб стоял на крыше блочного дома и глядел, как Михал бежит в направлении центра. Солдат надевал шлем и еще подтягивал ремешки снаряжения. Пара дней. Хохма! Да парень не переживет и ближайшего часа.

— Якуб! Якуб!!! — на крыше появился тот же оборванец, что и парой десятков минут ранее. — Т-бот! Т-бот направляется сюда!

— Что?

— На нас идет. Как по шнурочку.

Возвращение в командный центр заняло не более пары минут. На ближайшем мониторе был виден силуэт боевой машины. Она продвигалась вперед тяжелым, маршевым шагом.

— Три минуты назад он перестал вертеться и вынюхивать, — в голосе Лукаша не было слышно каких-то особенных эмоций. Знак, что он собран и готов к делу. — Потом направился в нашу сторону.

— Тревогу объявил?

— Да. Большая часть баб с малышней уже спустилась в подвалы, часть убегает по туннелям. Боевые группы заканчивают получать тяжелое оружие.

— Хорошо, — на Лукаша всегда можно было положиться. — Я иду в оружейную. Ты остаешься здесь и координируешь операцию.

— Куба?! — в голосе блондина прозвучало возмущение.

— Если со мной что-нибудь случится, ты берешь весь этот цирк на себя. Соответствующие приказы я уже отдал.

Он вышел.

Оружейной называли особый подвал. Там сейчас крутилось около трех десятков человек. Они надевали защитное оснащение, выбирали оружие. Якуб глянул на выбор снаряжения. Так, нормально, десять противотанковых ружей, переделанных из выдранных из боботов тяжелых пулеметов; восемь противотанковых гранатометов, чуть ли не два десятка обычных, чаще всего, тоже являющихся предметом добычи; связки гранат, кумулятивные мины и упаковки пластиковой взрывчатки. Два огнемета и бутылки с бензином. Тяжелое оружие.

— Диджей, калаша оставь, не то зверьё, — низенькая блондинка отобрала автомат у мрачного худого парня и указала на стойки с оружием. — Возьми побольше бутылок с бензином.

Куба одобрительно кивнул.

— Слушай Карчихо, молодой.

Сам подошел к стойке с броней. Большинство панцирей они смастерили сами: фрагменты эластичной брони боевых автоматов были вшиты между кусков крепкого брезента, снаружи все хозяйство украшала маскировочная композиция из тряпок. В качестве противоосколочных жилетов они справлялись даже неплохо. Под низ они, как правило, надевали добытые или купленные комбинезоны, уменьшающие термическое обнаружение тела. На некоторых из них до сих пор оставались следы от пуль. Комбинезоны и шлемы были той частью их вооружения, которой на месте произвести они сами не могли. Приготовленные таким образом средства личной защиты были достаточно неплохими, чтобы доверить им собственную жизнь. Якуб выбрал для себя жилет, наплечники и набедренники собственного производства.

— Комендант? — обратилась одна из младших девушек.

— Ну?

— Кажется, у меня сегодня от страха поджилки трясутся.

Пара человек захихикало. Якуб — нет. У него не было времени перешучиваться.

— Командиры отрядов здесь?

К нему подошло пять человек.

— Вполне возможно, этот Т-бот обойдет нас и отправится за нашим гостем, — в этот момент стены задрожали от взрыва. — Но, может, и нет. Или же русаки посчитали, что при случае будет неплохо расправиться и с нами.

Он пытался не думать о возможной измене Михала. Появляется русский солдат со сказочкой о детском доме, и тут же им на голову сваливается Т-бот. Блин!

— Мартин и Горячка, берете противотанковые ружья и держитесь в сторонке. Попробуйте отстрелить ему все, что только удастся, повредить датчики, разбить пулемет. Карчихо и Худой — гранатометы; бот оборудован «Ареной девять», так что на первый или второй выстрел не рассчитывайте, но, может, что-то и удастся. Только следите за нашими.

Он закончил застегивать жилет и обернулся к последнему человеку.

— Кармен, твой отряд сегодня штурмовой, — черноволосая девушка, не улыбаясь, кивнула. — Берете гранаты, бутылки с бензином, пластик. Концентрируйтесь на ногах.

— Русские утверждают, что с ними никак не справиться, но не справиться можно только с Горячкой, когда он в сортире засядет.

Шуточка вызвала шумок нервных смешков. Атмосфера близкого боя передавалась всем.

Очередной взрыв сотряс здание. Затрещал настенный динамик.

— Куба! Он уже в трехстах метрах от нас, — голос Лукаша в динамике был приглушенным и невыразительным. — Так, остановился и ёбнул в нас две ракеты. Приближается со стороны Гливицкой, уже за костелом. Поспешите.

— Слышите? Марчин с Карчихо зайдут слева, Горячка с Худым — справа. Я пойду с Кармен.

— Нет. Нет. Нет, — прозвучало с нескольких сторон одновременно.

Якуб огляделся по сторонам.

— Что такое?

Карчихо поправила свисающий с плеча гранатомет и, не глядя ему в глаза, заявила:

— Куба, это мы впевые идем на Т-бота. Ты не станешь подставлять задницу со штурмовой группой.

Тот наморщил брови, только на девушку никакого впечатления это не произвело.

— Кто тут, собственно, командует?

— Ты, — Кармен поправила шлем. — Но штурмовой группой — я. И я имею право подбирать себе людей. И вы, пан комендант, мне не нужны.

Худой коснулся плеча коменданта стволом гранатомета.

— Бери. Пойдешь со мной.

— Да что это такое, курва?! Охрана? Или, может, назначишь людей, чтобы меня прикрывали?

Худой быстро отвел взгляд в сторону.

— Да нет, — пробормотал он. — С чего ты это…

— Двести пятьдесят метров снова прохрипел динамик. — Спрятался за костелом.

— Ладно, потом со всеми посчитаюсь, — Якуб погрозил пальцем. — А сейчас пошли… Ага, будете ждать моего первого выстрела, или, разве что, бот сам начнет действовать. Ребята, не выпендриваться и героев из себя не строить.

* * *

— Как-то раз к замку молодого короля подобрался дракон. Не надо так усмехаться, Марек. Драконы вовсе даже не выдумка, как утверждают некоторые. Вот подумайте, если бы они никогда не существовали, знали бы мы, как они вообще выглядят? Драконы существовали, и не только, как утверждают некоторые, в людских умах и сердцах.

Детские глаза горели в свете фонарика словно глаза лесных зверей. Никто из детей не обратил внимания на сотрясение, сопровождавшее попаданию снаряда в дом, и на облака пыли, сыплющейся им на головы.

Пан Мариан сам улыбнулся своим мыслям, рассказ поглотил малышей до такой степени, что они не обратили бы внимание даже не землетрясение. Все было именно так, как ему хотелось.

* * *

Якуб бежал среди развалин вместе с группой Худого. Они поддерживали между собой расстояние в несколько метров, согнувшись в поясе, обремененные панцирями и оружием. Никто не тратил сил на болтовню. Внезапно Худой остановил группу жестом поднятой руки и подозвал командира к себе.

— За костелом его нет, — шепнул он. — Притаился в улочке рядом с цветочным магазином. Обойдем его с боку.

Они свернули вправо, направляясь к заброшенному жилому дому. Если все пойдет хорошо, там у них будет замечательная позиция для стрельбы.

Т-бот ожидал их. Другого объяснения просто не было. Он попросту знал, что за ним придут, потому притаился в развалинах и ожидал. Исчезнув за костелом, он отступил на пару десятков метров и присел, вытирая брюхом землю. Включенная система активной маскировки приводила к тому, что кто-либо, не ожидающий присутствия машины, мог бы прозевать ее, проходя на расстоянии в несколько метров.

Но на этот раз Т-бот имел дело с «городскими крысами». Местность в радиусе пары километров они знали как свои пять пальцев. Всякое углубление, всякий закоулок, кустик и кучу развалин. Потому еще одна куча битого кирпича, непонятным образом выросшая в улочке, бросалась им в глаза словно пятно на белой скатерти.

Окна бывшего жилого дома до места, в котором устроил засаду автомат, отделяло метров сто. Бойцы прошли в дом. Якуб осторожно выглянул сквозь дыру. Они находились возле южной, разогретой солнцем стенки, так что термодатчики боевого робота не должны были их выявить.

Автомат устроил засаду у стенки давно уже закрытого цветочного магазинчика. Место он выбрал хорошо, зеленый плющ, карабкающийся по решетке, защищавшей когда-то витрину, легонько дрожал на ветру, точно так же, как и пятна, которыми Система Активной Маскировки покрыла корпус. С расстояния в пару десятков метров все это выглядело еще одной кучей камня, на которую осуществили вторжение зеленые вьющиеся растения. Только лишь когда ты знал, чего ожидать и куда глядеть, можно было заметить притаившуюся опасность.

Несколько секунд Якуб восхищался неприятелем. В нем не было ничего случайного, ассиметрия пулемета, нерегулярное размещение боеголовок системы «арена» и датчиков, каждая нога согнута под иным углом. Все это должно было затруднить выявление машины, проектанты Т-бота прекрасно знали, что человеческий мозг скорее всего выделяет из окружающей среды правильные, симметрические объекты, так что они сделали все возможное, чтобы лишить его этой симметричности. Даже узлы подвесок по бокам корпуса размещались на разной высоте. Перед «городскими крысами» притаилась эффективная и профессиональная машина для охоты из засады. И еще для убийства.

Якуб в последний раз огляделся по сторонам. В помещении вместе с ним было два человека из группы Худого. Все остальные заняли позиции в других местах. До двери было пять метров. Многовато. Могут возникнуть хлопоты с эвакуацией.

Боевые автоматы практически всегда превосходили людей скоростью. Более быстрые, лучше вооруженные и защищенные броней. Но у них имелась определенная механическая инерция для реакции. Если башенка машины была повернута вперед, а человек стрелял сзади, оборот ствола занимал от одной до трех секунд. Наилучшей тактикой было стрелять и тут же смываться. Если нападающие атаковали с разных сторон и были хорошо координированы, частенько случалось, что автомат крутился на месте, напрасно растрачивая боеприпасы, пока кто-нибудь не попадал в его чувствительное место. Потому-то высылка одиночного бобота в бой было даже еще более глупым, чем высылка одиночного танка во вражеский город.

Но это, естественно, в теории.

План был простым: они отдают залп и смываются из комнаты до того, как машина ответит огнем. Потом в бой вступают другие группы. Все зависело от того, не повернута ли пушечка и пусковые установки ракет в их сторону, а вот этого они как раз узнать и не могли. Если это было так, им хана.

Якуб еще раз проверил гранатомет, чуть ли не ласково погладил снаряд.

— Ладно, ребята. Покрасим сукина сына.

Краска, самая обычная краска, разведенная водой, в результате чего смесь была жидкой и длительное время держалась в воздухе в виде облачка. Вся проблема с машинами, оборудованными Системами Активной Маскировки, заключалась в том, что даже когда они выдавали собственную позицию, открывая огонь, для людей они все равно представляли трудную цель. Автоматы были способны перемещаться со скоростью в несколько десятков километров в час, меняя окраску таким образом, что человеческие глаза видели перед собой лишь размазанное пятно. Солдатский рефлекс и способность оценки расстояния до врага полностью подводили. Якуб открыл эту истину во время первого столкновения с одной из русских Жаб. Тогда он потерял четверых человек и в течение следующих трех недель ломал голову над тем, как справиться с САМ. Решение нашел Лукаш, заменив взрывчатый материал в головке снаряда разведенной краской. Даже если выпущенная граната уничтожалась в полете, взрыв образовывал облако липкой краски диаметром в пару десятков метров, которая оседала на всем вокруг. Системы же, вроде русской Арены уничтожали снаряды из гранатомета на расстоянии от пяти до пятнадцати метров от автомата. Каждый бобот должен был быть отмечен краской, если же стрелкам исключительно везло, краска покрывала еще и часть оптических датчиков, слепя машину.

Но это, естественно, в теории.

Якуб сделал глубокий вздох и прицелился.

Выстрелили одновременно и так же одновременно бросились к двери. Удалось, через пару секунд были в коридоре. Вскочили в соседнее помещение и побежали к окнам. Когда выскакивали из дома, тот затрясся от серии взрывов. Сквозь разрывы и очереди они услышали вой двигателей Т-бота и все более быстрый грохот его шагов.

— Рассредоточиться! И пониже головы!

В тот же самый момент до них дошел отзвук залпа из гранатометов, приглушенные, отдельные выстрелы из противотанковых ружей. В бой вступили и другие группы.

И тут начался ад.

* * *

— Самое сложное для рыцарей — это сражение с драконами. Точно так же было и во времена нашего молодого короля и его вассала. Драконы — это могучие, бронированные, зияющие огнем чудища, и нужно много храбрых воинов, чтобы победить хотя бы одного из них.

Пыль после сотрясения неспешно опадала на пол подвала. Никто из детей не оторвал взгляда от лица пана Мариана. Могло показаться, что в полумраке их глаза светятся.

— И то один, то другой рыцарь пал героической смертью в бою с такой бестией. Вы точно хотите слушать дальше? Сейчас будет довольно страшно.

— Хотим, — в унисон шепнула ребятня.

* * *

До какого-то момента все шло как следовало. Оказалось, что результат их первого залпа превзошел самые смелые ожидания. Краска покрыла чуть ли не весь корпус машины, так что САМ утратила смысл существования. К тому же, ярко-желтый цвет прекрасно выделялся на окружающем фоне и облегчал прицеливание.

Следующий залп, сделанный группой Карчихо, смог отвлечь внимание робота от Якуба и людей Худого, снаряды из противотанковых ружей раз за разом попадали в броню. Вопросом времени было, чтобы какой-то из них сможет повредить тяжелый пулемет или, если повезет, вызовет взрыв ракеты.

В течение пары десятков секунд всем казалось, что шансы у них имеются.

Но потом заговорила размещенная под корпусом тридцатимиллиметровая пушка, и все были уже заняты поисками мышиной норы, в которую можно было бы спрятаться, но никак не нападением на машину. Бронебойные снаряды без проблемы пробивали кучи каменных обломков и стены толщиной в полметра, за которыми они пытались искать защиты. Осколочные снаряды разрывались у них над головами, рассекая все и вся вольфрамовой дробью.

Охотники превратились в преследуемую дичь.

На глазах Якуба снаряд пробил фрагмент стены, за которым присели ребята, и оторвал голову одному парню. Вот так, попросту. Взрыв, облако кирпичной пыли, и безголовое тело в судорогах падает на землю. Finito.

Он промчался рядом с убитым, на ходу подхватывая его рюкзак с боеприпасами. Для эмоций времени не было. Якуб хлопнул второго из пары «крыс» по плечу и указал на узкое ущелье, образованное двумя свалившимися домами.

— Туда! Попробуем зайти к нему с другой стороны.

На бегу он зарядил очередной снаряд в гранатомет. На то, чтобы выглянуть из щели и выстрелить, хватило половины секунды. Снаряд взорвался за несколько метров до цели. Якуб спрятался, но тут же опять выставил голову.

— Нет! — заорал он, хотя и знал, что это не поможет. — Кармен, нет! Забирай их оттуда!!!

Метрах в пятнадцати от робота, за наполовину обрушившейся стенкой притаились три сгорбившиеся силуэта, еще две ползли с тыла Т-бота, Якуб увидел их только лишь потому, что они как раз двигались. То ли автомат уже утратил задние датчики, то ли…

Ствол пушки развернулся на сто восемьдесят градусов. Два выстрела, и оба человека из штурмового отряда превратились в посеченные на кровавые лохмотья трупы. У них не было ни малейшего шанса.

Якуб мог только глядеть, как Кармен поднимает своих людей в бой. Сам он был слишком далеко, чтобы их удержать.

Пять «городских крыс» бросилось в атаку. Тройка, притаившаяся за стенкой, и пара, которую раньше не заметил. В сторону робота полетели бутылки с зажигательной смесью, взрывчатка. А вот Т-бот сделал нечто такое, чего раньше Якуб ни у одного боевого автомата раньше не видел. Робот увернулся!

Восьмитонное чудище выполнило длинный шаг вперед, словно атакующий фехтовальщик, снизив корпус настолько, что тот пропахал землю. Большинство зарядов пролетело над автоматом, взрываясь по сторонам и не причиняя никакого вреда. Смертоносная пушка на мгновение замолчала, спрятавшись в углублении под тушей, но вот пулемет — нет. Пули калибра 12,7 мм окружили машину завесой огня. Один из парней Кармен не успел спрятаться, первая пуля вначале оторвала ему руку, которая полетела в воздух, рассеивая за собой живописную полосу карминовых капель, а следующая пуля ударила бойцу в грудь. Странно, но Якуб вылавливал из окружавшего его хаоса именно такие мелочи — летящая в воздухе рука, разрывы гранат, Кармен, дающая сигнал для последующей атаки.

Первая пара ее людей превратилась в куски летящего во все стороны мяса и костей. Арена. Т-бот для непосредственной своей защиты воспользовался системой Арена. Никогда ранее ни с чем подобным они не встречались. Для формируемых в результате взрыва вторичных снарядов их защитные жилеты были словно бумага.

К этому моменту от штурмового отряда в живых оставались только Кармен и Диджей. Девушка щучкой бросилась в направлении Т-бота, держа в обеих руках кумулятивную мину. Машина с воем перегружаемых механических мышц оторвалась от земли и обернулась, разыскивая цель для пушки. Кармен промахнулась, тело автомата неожиданно оказалось слишком высоко. Девушка перекатилась через плечо, покачиваясь, поднялась на ноги. И тут ее ударила могучая, трехметровая нога. Кармен пролетела метров с десять, свалилась на наваленные обломки и беспомощно скатилась в какую-то дыру. Автомат же повернулся к Диджею.

Для Якуба время замедлило бег. Ему казалось, что перемещение Т-бота длится целую вечность, что оно натренированно медленное, как будто автомат издевался над ними, проявляя презрение и пренебрежение. Как будто он игрался с ними.

Подохнем все здесь, промелькнула мысль, прибьет нас это канареечно-желтое чудище, которого никакое оружие не берет.

И в следующее же мгновение время вернулось к естественному темпу. Левый бок машины взорвался в нескольких местах, пулемет на спине Т-бота, ударенный выпущенным непонятно откуда снарядом, свернуло набок, ствол выгнуло под невозможным углом. Это из русского гранатомета девяностого калибра, появилась и тут же исчезла мысль. Времени на удивление не было, автомат проигнорировал Диджея, оборачиваясь в сторону новой угрозы. Пушка плюнула огнем, развалины дома, из которого явно кто-то стрелял, покрылись язвами от попаданий бронебойных снарядов. Якуб вновь зарядил свой гранатомет, прицелился и замер.

Диджей. Он все еще стоял в паре метрах за роботом, сжимая в руке связку гранат.

— Да шевелись же, курва!!! — пробился крик над грохотом выстрелов из пушки. — Мы же не можем стрелять!

Якуб распознал голос Горячки. А вот Диджей, явно, нет, потому что даже и не дрогнул. Вдруг на него налетела фигура в российском маскировочном мундире. Оба упали на землю и исчезли среди развалин.

Т-бота тут же окружили взрывы. Боевые группы стреляли из всего, что было у них под рукой, желая отомстить за смерть Кармен и ее людей. На несколько секунд машина исчезла за заслоной огня и дыма.

Из-за нее она появилась словно атакующий динозавр. Ракетные пусковые установки отрыгнули два снаряда, один из которых полностью обрушил стену ближайшего дома, второй попал в находящийся метрах в двухстах остов автобуса, из-за которого только что стреляли. Якуб воспользовался этим мгновением, чтобы перезарядить гранатомет.

— Это ничего не даст!

Михал вскочил в яму, чуть ли не на голову коменданту. Выставил ружье вверх и, пользуясь прицелом, смонтированным в забрале, сделал несколько выстрелов.

— В его системе Арена почти восемьдесят зарядов! У вас недостаточно гранат, чтобы заставить его растратить их все! — заорал он, перекрикивая канонаду.

— Знаю! Есть какая-нибудь идея, пока он нас здесь не перебьет?!

Они поднялись и тут же выстрелили, Якуб из бронебойного гранатомета, а Михал из своего, интегрированного с автоматом. Повернутый к ним тылом Т-бот как раз маршировал в сторону дома, из которого только что его обстреляли из противотанковых ружей. Более тяжелый снаряд, выпущенный Якубом, распался в воздухе на три части; граната русского попала в левую ногу робота на высоте сустава. Правда, не было похоже, чтобы автомат это почувствовал.

— Ты попал!

— Знаю, но это двадцатимиллиметровая граната, система распознавания Т-бота их игнорирует, потому что броню они никак пробить не могут. Опять же, у меня их осталось только две.

Т-бот остановился перед домом и начал прощупывать стену короткими очередями.

— Они в средине, — Михал указал на дом. — Не успели отступить.

В тот же самый момент автомат выпустил очередную ракету. Снаряд влетел в средину через дверное отверстие и взорвался. Все окна первого этажа отрыгнули огнем.

Якуб на мгновение закрыл глаза. Курва. Сначала Кармен, теперь другие. Нет, попросту нет. Он зарядил очередную гранату.

— Прикрывай меня, — прошипел он, поднимаясь на ноги.

— Дурак, это же ничего не даст, — Михал схватил Якуба за плечо и стянул на место. — Пойду я. В конце концов, он же пришел за мной.

Перед тем, как выскочить, он еще бросил:

— Арена не обращает внимание на снаряды, которые не попадают в робота. Я же попробую свалить на него стену.

И он побежал, низко склонившись, инстинктивно пересекая местность зигзагами. Когда он был уже метрах в ста от автомата, привстал на колено, и прицелился, словно был на учениях. После чего начал пулять в робота очередь за очередью. Но не вслепую, Якуб видел, как разорвалась головка оптического датчика, размещенная за поврежденным пулеметом, после нее к черту пошел один из угловатых элементов системы Арена. Михал отлично выбрал позицию, между ним и пушкой автомата находилась одна из могучих ног. Робот должен был тронуться с места, если не желал утратить большую часть оборудования.

Не отрывая взгляда от поединка между Давидом и Голиафом, Куба перезарядил гранатомет.

— Худой!

— Я тут! И что этот придурок вытворяет?!

— Пытается спасти наши задницы! Заряжайте фугасными. Когда Т-бот будет проходить рядом с какой-нибудь стеной, стреляйте в нее. Может все и удастся!

— Он пошел!!!

Т-бот явно оценил, что солдат представляет для него большую опасность, чем прячущиеся в доме стрелки. Он завыл двигателем и начал оборачиваться. Михал упал и дважды выпалил из гранатомета. Первый снаряд попал в шишкообразную наросль в передней части туловища, где размещалась большая часть датчиков машины. Второй полетел низко и ударил в место, откуда выходила бронированная лента, подающая боеприпасы пушке. Какое-то мгновение ничего не происходило, после чего могучий взрыв подорвал переднюю часть робота вверх. Какое-то время тот балансировал на одной ноге, но затем тяжело свалился на брюхо.

— Получил! Курва, получил!!! Теперь ты наш!!!

Якуб не узнал, кто это так разорался, только это не имело ни малейшего значения, поскольку радость была явно преждевременной. Т-бот поднялся и, воя всеми своими моторами, помчался к тому месту, где все еще лежал Михал. Казалось, что с каждым шагом он ускоряется. Солдат перекатился в сторону и сжался в какой-то ямке. Напрасно. Машина обошла его и, не притормаживая, помчалась по разрушенной улице.

— Уматывает! К своим бежит! Остановите его!!!

Легче сказать, чем сделать. Теперь автомат был разоружен, но ни броня, ни ноги особо не пострадали. Еще несколько секунд, и Т-бот мог исчезнуть среди руин.

Якуб высунулся из своего укрытия и прицелился. Т-бот выбрал трассу бегства между двумя совершенно выжженными домами. Собственно говоря, от них остались только фронтальные стены и ничего более.

— Ладно, — бурнкнул комендант. — Поглядим, прав ли был ты, русский сукин кот.

Он выпалил снаряд за несколько секунд перед тем, как автомат очутился между стенами. Граната пролетела мимо Т-бота на расстоянии метров в пять и ударила в стену у самой земли. Через мгновение в тоже самое место ударили две последующие.

Стенка затряслась, задрожала и неспешно, словно при замедленной съемке, рухнула на улицу. Прямиком на боевую машину. Облако пыли полностью закрыло вид.

Тишина. А потом механический хрип — куча развалин зашевелилась.

— К нему! — Михал уже бежал в сторону Т-бота. — Давайте сюда кумулятивные мины!

Якуб рванул за ним. Из развалин выскочило еще несколько человек. Они вскарабкались на завалившуюся стену, припали к машине и обсели хребет чудовища словно крысы, добравшиеся наконец до ловчего кота. Автомат захрипел мотором и уже, уже начал выбираться из-под обломков. Михал отдавал приказы.

— Вот тут, за пулеметом! И с переди! Отлично. Это что акое?

— Це-шестнадцать, — Худой подал ему тяжелый рюкзак.

— Шикарно, — рюкзак упал в углублении за «головой» робота. — Внимание! Запалы!

Они сорвали предохранители, до взрыва зарядов оставалось секунд десять. Все рванули прочь. В самый последний момент. Машина завыла двигателем и выбралась из-под кучи обломков. После чего двинулась вперед.

Автомат успел сделать еще шагов пять, когда заряды, закрепленные на его спине, взорвались. Т-бот застонал, зашатался, из-под деформированных броневых плит появились языки огня и полосы дыма. Робот остановился. Где-то секунду он балансировал на полусогнутых ногах, а потом грохнул на бок. Нога спазматично задрожала. Якуб не мог оторвать взгляда от поваленного великана, его агония была настолько животной, настолько органичной… Ему казалось, что чудовище вот-вот подымет «голову» и издаст прощальное рычание. Но над побоищем воцарилась лишь тишина.

— Ну, — Михал выглянул из-за ближайшей стенки. — Теперь уже не встанет.

Они медленно собирались вокруг машины, Михал, Худой, Карчихо и полтора десятка остальных.

— Где Марчин? — Якуб толкнул ближе всего стоявшую девушку, зная, что та была из его группы.

— Он был в автобусе, — указала она на догорающий остов, на ее лице не было никакого выражения. — Вытолкал меня из окна, а сам не успел.

— Горячка?

— Я тут, — парень как раз приближался к группе, опираясь на плечо одного из своих людей. — Я неудачно стал… только что… ну вот только что… курва…

Горячка повернулся к Михалу.

— Ты вернулся. Я не знаю тебя, мужик, но ты вернулся… курва… я… Спасибо, иначе бы он нас прикончил.

Казалось, что солдат покраснел. Он открыл рот.

Якуб кашлянул.

— Потом будешь ломаться. Кармен?

Вот это был глупый вопрос.

— Сейчас, Куба, пойдем за ней, — Карчихо произнесла это тихо, как-то очень мягко. — И за остальными тоже. А теперь… мне… мне хотелось бы…

Худой только махнул рукой.

— Валяй, малая.

Девушка сняла шлем, перекрестилась.

— Дай им, Господи, вечный покой…

* * *

Тишина заполнила подвал.

— Ну что, хватит на сегодня, — пан Мариан прислушался, тепло улыбнулся и поднялся с пола. — Вижу, слишком близко вы берете все к сердцу.

— Неееет. Пан Мариан….

— Хватит уже, малыши, — погрозил он им пальцем. — У всех нас имеются свои обязанности, ну а атака как раз закончилась.

Четыре пары глаз наполнились изумлением.

— Атака? Какая еще атака, пан Мариан?

* * *

Михал сидел точно на том же месте, что и раньше. Якуб, не спрашивая, присел рядом. Пару минут они молчали.

— Все так же наслаждаешься видами?

— Да. Это… успокаивает.

— Знаю. Меня тоже. — Якуб подтянул колени под подбородок, охватил их руками. — Сегодня я потерял десять человек. Больше, чем за последние четыре месяца. Некоторых знал еще с детства, вместе росли в приюте… Сегодня ночью будем бухать, колоться, петь и танцевать. Может, разожжем костры. Это уже наши варварские обычаи, племенные поминки, прощание с павшими героями. Ты тоже приглашен.

— Несмотря на то, что это именно я привел сюда этого Т-бота?

— Я разговаривал с парой парней. Они не думают, будто бы он шел за тобой, я тоже так не считаю. Слишком уж быстро он здесь появился, и за тобой тоже не пошел. Быть может, русаки решили наконец-то покончить с «городскими крысами», или же они планируют какую-то операцию покрупнее. Не знаю. Мне известно лишь то, что если бы ты не вернулся, было бы намного хуже. Могло статься, что пришили бы нас всех. Большинство желает, чтобы ты остался.

Солдат покачал головой.

— Ну, не знаю…

— Подрихтуешь язык, избавишься от акцента, устроим тебе левые документы. Через пару месяцев сможешь идти к американцам — как наш, а не как русский дезертир. Твоя девчонка тоже останется. Мы о ней позаботимся.

— Это очень щедрое предложение, комендант.

Якуб покраснел.

— Тут дело не в том, чтобы иметь в отряде еще одного хорошего бойца. Видишь ли, Михал, когда Т-бот нас атаковал… я… мне казалось… будто бы это твои делишки, что ты пришел сюда шпионить, а потом каким-то макаром дал знать своим. Я, холера, мне как-то стыдно… Ну… и спасибо, что вернулся, пан Сенкевич.

Михал пожал плечами.

— Одна из девушек хотела, чтобы я дал ей номер своего телефона. А я забыл во всем том балагане, так что решил вернуться.

— Это какая же?

— Высокая такая чернушка, подстриженная под ежик.

— Мыша. Ага. Правда, уже полгода она ходит с Баськой, но в последнее время за что-то поссорились. Ну а ты со своей бабской красотой… так что она могла начать клеиться и к тебе…

Улыбка Михала была широкой и сердечной.

— У меня вопрос.

— Валяй.

— Откуда у вас весь тот бункер? Мониторы, камеры, оборудование? От американцев?

Якуб презрительно фыркнул.

— С самого начала войны я видел всего нескольких, хотя они остановились всего в паре километрах отсюда. Их позиции, это, прежде всего, автоматизированные боевые посты и окопавшиеся роботы. Не рассчитывай на героических янки, которые станут штурмовать русские позиции. В первую очередь пойдут наши, та, так называемая, Первая Польская Армия. Вот потому вся эта «странная война» и продолжается, американцы хотят вначале натренировать достаточное количество пушечного мяса. Думаю, до весны будущего года они с места не стронутся, разве что договорятся с русскими за нашими спинами. Не первый раз.

— Ага. А мой вопрос?

— Сами сделали, это не проблема. Мы применили сотни небольших камер и старую интернет-сеть. Часть световодов подтянули сами. Теперь мы можем взглянуть на все, что происходит в городе в радиусе трех-четырех километров. Потому-то мы так быстро тебя и нацелили.

— Здорово. Можно спросить еще?

— Хочешь знать все, прежде чем завербоваться? — Якуб криво усмехнулся. — Мы не платим жалования, разве что самогонкой. Но если бухаешь сильно, идешь на лечение или вылетаешь. Можешь потянуть травки, но кроме того, никакой амфы, «голубой дамы» или другого дерьма. Оружие и подобные мозгоёбы в паре не идут. Каждый обязан работать, делать что-нибудь полезное, разве что ты болен или ранен. Девчонки сами выбирают, с кем хотят быть; если тебе решение какой-то из них не понравится, стискиваешь зубы и ведешь себя вежливо. Во время боя слушаешься командира своей группы или главнокомандующего. Если сбежишь, струсишь, изменишь — лучше не возвращайся. В любой момент можешь уйти к американцам. Что-то еще?

— В общем-то, все. Но я не понимаю одной шутки, если только это шутка. Почему, когда одна из девчонок сказала сегодня, что у нее от страха поджилки трясутся, так вторая стукнула ее по голове, а все смеялись? Когда же еще одна сказала, что у страха глаза велики, так тоже ржали? Это ведь не смешно.

— Прикалываешься?

— Нет. Я на самом деле не знаю.

Якуб подозрительно поглядел на русского. Сплошная откровенность, псякрев.

Он протянул руку.

— Это я еще как следует не представлялся. Моя фамилия — Страх. Якуб Страх.

Несколько воробьев всполошенно взлетело с ближайшего куста от громкого хохота.

* * *

Разбудило его легкое прикосновение. Он тут же открыл глаза, полностью настороженный и готовый к действию.

— Пан Мариан… — шепот в темноте всегда кажется более тихим, чем в действительности. В особенности, детский шепот.

— Марек? — он поискал лампу, зажег. — Ага, и остальные мушкетеры. Вы почему не спите? Майя? Майка, что случилось? Ты почему плачешь?

— Это из-за Кармен, Асии… Они…

— Знаю, дети, знаю. Иногда рыцари проигрывают драконам, — он осторожно обнял девочку и прижал к себе. — Сегодня вас положили спать пораньше?

— Ага. Сказали, что мы должны отдохнуть.

— И они были правы. Сон — это лучшее лекарство.

— Расскажите нам, что было дальше.

— Что? А… историю. Сейчас? Посреди ночи?

— Да, — глаза Марека, точно так же, как и у остальных детей, блестели в темноте. — Мы и так сегодня быстро не заснем.

— Ладно уже, но немного, потому что история начинает делаться паршивой…

* * *

Тризна. Варварская тризна в честь павших. Не Дзяды[26], никто не плачет и не рвет волосы на голове — но танцы, песни, выпивка, обжорство, секс. Словно оставшиеся желали пережить наилучшие моменты — за тех, что ушли. И предложить им такие на добрый путь. Воспоминание о приятных вещах и забавных моментах.

— А помните, как Паук поссорился с Малым?

— Ну да. Под конец заорал: «иди ко мне на хуй»!

— После чего целый день мочил яйца в холодной воде…

Смех, от всего сердца, радостный.

Михал прохаживался между кострами. Чувствовал он себя прекрасно. Намного лучше, чем когда-либо за последние годы. Почти как дома.

— Выпей! — стукнул его кто-то по плечу и сунул в руки бутылку. — Выпей с нами, ты, русский сукин сын!

В голосе не было и намека на оскорбление, наоборот, нечто вроде уважения. Михал принял фугас, чокнулся стеклом о стекло, сделал глоток. Крепкая. Хорошо. В самый раз для тризны.

Он отправился дальше, обходя кружки людей у костров. Пока что ему не хотелось присесть к какому-либо из них, просто хотелось пройтись, порадоваться моменту.

Она столкнулась с ним совершенно случайно. Вроде бы. Они столкнулись, и он уже глядел ей прямо в глаза. Огромные, карие, глубокие.

— Спасибо, что вернулся, Михал, — шепнула она. — Если бы Куба погиб, я… даже и не знаю, что бы сделала. Все бы тут пошло к чертовой матери.

Парень почувствовал, что краснеет.

— Да не за что.

— Есть за что. И ничего не говори. Добро пожаловать домой.

Дом. Три буквы — и столько значений.

— Я… — неуверенно начал он.

А ее уже и не было. Убежала, исчезла в темноте. Тут же он увидел, как она подходит к ближайшему костру и садится рядом с Якубом. Они обнялись, поцеловались. Черт!

* * *

— Да, дорогие мои. Королева глянула на первого вассала, он взглянул на нее, и неожиданно весь мир затаил дыхание, утих ветер, умолкли ручьи, реки и моря, насекомые и звери. Весь мир застыл на мгновение, когда же его вновь наполнили звуки, ничто уже не было таким, как раньше. Потому что случилась измена.

— Измена? Так ведь они только поглядели друг на друга.

— Видишь ли, Майя, измена — это не обязательно, когда кто-то кого-то обманывает, мошенничает или… ну, для этого вы еще слишком маленькие. Самая страшная такая измена, которую совершаешь в мыслях, — он поглядел куда-то в темный угол. — В любви самое позорное — это неискренность.

* * *

Она пришла к нему уже далеко за полночь. Костры уже почти догорели, едва смягчая мрак багровым заревом. Большая часть принимавших участие в пиршестве перебралось в жилища в доме или рядом с ним. Наиболее укушавшиеся дрыхли прямо на земле. Где-то в темноте какая-то парочка хрипло дышала в ритме своего частного забытья.

Он был сам. Сидел у погасшего костра, опьяненный самогоном и найденным через столько лет чувством принадлежности. Детский дом в Белоруссии он пережил с этикеткой «проклятого полячка», презираемого как воспитателем, так и воспитанниками. За четыре года шесть раз ему ломали ребра, семь раз — пальцы, он потерял пять зубов, у него имелась трещина в нижней челюсти и черепе. Синяков и ожогов от сигарет он и не считал. Всякий раз в больнице он говорил, что упал с лестницы. Если бы сказал что-нибудь другое, после возвращения в приют не пережил бы и дня.

Здесь было иначе. Этой ночью много раз он с кем-то выпивал, много раз его хлопали по плечу, шутливо подталкивали, его обцеловывали девушки, а один раз — какой-то сильно выпивший парень, который, сориентировавшись в ошибке, сбежал в темноту. Никто и не пытался наплевать на него, сбить на землю, пинать ногами. Три девушки сделали ему весьма конкретные предложения. Он отговорился раной на бедре, и все выглядели разочарованными. Зато все они сообщили ему, где будут спать. Вспоминая об этом, он улыбался.

Он услышал шелест, и кто-то присел рядом.

— Устал?

Это была она, девушка Якуба.

— Немного, — хорошо еще, что ночь давала повод для шепота, в противном случае, голос бы задрожал.

— Я тоже. Долгий был день; за сегодня произошло больше, чем за последние три месяца…

— А мне казалось, что у вас так чуть ли не каждый день…

— Каждый день деремся с Т-ботами и теряем друзей?

Михал поблагодарил судьбу, что она не увидит, как он краснеет.

— Прости, — шепнула она и коснулась его руки. — Иногда случается, что болтаю языком как сорока, особенно, когда устану. Я плохая девчонка из колонии, и по-другому не могу.

Он почти не слышал, что она сказала, ее прикосновение было словно удар током.

— Я и не… не сержусь. Я и сам иногда не думаю, что говорю.

— Я рада, что ты вернулся… тогда… Я же все видела в бункере, — вздохнула девушка. — Лукаш уже готовил в бой очередные группы, а я знала, что все это ничего не даст. Что пока все будут готовы, робот всех прибьет. А ты их спас.

— Да не преувеличивай ты с этим спасением. Они прекрасно справлялись и сами. Я серьезно, даже профи не провели бы лучше.

— Скромный ты наш.

Их ладони все так же касались одна другой. Михал чувствовал нарастающий шум крови в висках.

— Вернулся и все, — буркнул он и отодвинулся. — И не о чем говорить.

— Есть о чем, — девушка присела поближе. — Холодно?

Собственно говоря, только сейчас он почувствовал, что и вправду холодно. Очень холодно.

— Немного.

Девушка прижалась и набросила на них обоих одеяло.

— Почему, как я сюда пришла, ты ни разу на меня не поглядел?

— Боюсь.

— Боишься? Ты?

— Не издевайся, — исходящее от нее тепло было словно пламя, словно жар. — Боюсь, что гляну раз и уже не смогу перестать глядеть. Боюсь, что я пьян, и стану пытаться тебя обнять и поцеловать, нет… что буду пытаться тебя обнять и поцеловать, оправдываясь тем, что пьян. А вот теперь боюсь, что ты встанешь и уйдешь, а я останусь здесь сам, и буду исходить слюной. Боюсь, что завтра не смогу глянуть в глаза тебе… вам, тебе и Якубу. Потому что ведь ты…

— Его? — тихо спросила она. — Как же часто мужики путают пребывание вместе с правом собственности. Я не принадлежу ему, а он — мне. Мы вместе, а это нечто иное. И… я тоже боюсь… Точно того же, что и ты, Михал.

— Ох…

Прежде, чем он успел сказать чего-нибудь разумного, она забрала одеяло и исчезла в темноте.

* * *

— И все же, упадок короля и уничтожение его страны не были вызваны изменой королевы.

— А чем же?

— Жадностью, стремлением ко власти и правлению. Желание овладеть могущественным магическим предметом, обладающим властью над жизнью и смертью. Да, ребятишки. В те времена много еще было подобных артефактов… магических предметов, то есть, мечей, щитов, копий, доспехов и многих других.

— А тот предмет? Как он выглядел? Как меч?

— Нет, как котелок. Словно обычный, железный котел. Рыцари короля разыскивали его уже много лет, желая использовать силу этого предмета, чтобы творить добро. Но когда нашли, оказалось, что сила его пробуждает в людских сердцах самые черные чувства.

Он прервал рассказ, поочередно поглядел на каждого из детей. Глаза их вновь горели темным, внутренним светом.

— На сегодня хватит, малыши. Вижу, что заснете прямо вот так, на ходу. Закончим наш рассказ завтра.

— Обещаете?

— Обещаю.

* * *

— Куба! Куба, ты не поверишь, что мы нашли в останках Т-бота.

Якуб раскрыл глаза.

— Твоя рожа, Лукаш, не самый лучший вид для начала дня, — прохрипел он. — Тем более, с такой похмелюги.

— Гляди!

Лукаш положил на столе нечто, похожее на перевернутый вверх дном вокмен. Штука обладала серой поверхностью и несколькими светодиодами с нижнего края. Якуб встал с кровати, натянул одеяло на лежащую Каську. Вело девчонке, она могла дрыхнуть даже во время артиллерийского обстрела.

— Подобные я уже видел. Стандартный бронированный колпак центрального блока. А ты чего ожидал? Капустного кочана? И вообще, откуда это у тебя?

— Это наш вчерашний Т-бот. Ночью не мог заснуть, так что взял трех ребят, и мы пошли его выпотрошить, пока кто-нибудь не свистнул у нас части из-под носа. Сняли плиты кожуха, а центральная часть вскрыта словно консервная банка — и в средине вот это. Гляди.

Рядом с колпаком Лукаш поставил ноут, соединил оба устройства кабелем. На экране пробежали ряды схем, затем появилась надпись: READY[27].

Оба всматривались в экран, словно загипнотизированные.

— Ты чего, тюльку гонишь, правда? — Якуб, сам того не желая, заговорил шепотом. — Посмеяться решил.

— Нет. Холера, нет. Я и сам не мог поверить и потому пришел к тебе, чтобы убедиться в том, что это правда.

— На другом оборудовании проверил?

— Три раза. Он живой. Долбаный проц к Т-боту живой!

Они глядели один на другого и скалились словно придурки.

Процессор к российскому Т-боту был наиболее разыскиваемым и желанным оборудованием. Американцам не удавалось расколоть принципа действия центра управления этих двуногих боевых роботов, а всякий раз, когда удавалось уничтожить или повредить какой-нибудь Т-бот, система автоматического уничтожения превращала содержимое бронеколпака в горелый сплав. Наиболее фантастические слухи говорили о сети людских нейронов, умножаемых в пространственной, наноалмазной сетке. Якобы, благодаря этому, Т-боты и были такими грозными, к тому же они обладали способностью обучения новой тактике в ходе боя, по месту, словно живой, разумный организм. После вчерашнего столкновения Якуб уже не мог сказать, что это байда. За этот ценный процессор американцы дали бы все, что угодно.

— И сколько может он стоить?

Куба пожал плечами.

— А сколько ты хочешь запросить? Заплатят любые бабки. Пять лимонов, десять, пятьдесят. Заберут тебя на частном реактивном самолете в Штаты, посадят, где тебе только захочется, и дадут полный чемодан бабла. Или счет в крупнейшем банке.

— Это ключи к раю.

— Ну да. Ключи к раю.

* * *

— А вы что же? Вот так, без завтрака. Сразу за работу?

Четверо детей глядели на него молча, с серьезностью, не типичной для своего возраста. Он погасил улыбку.

— Что-то случилось?

— Мы хотим знать, чем закончилась история, пан Мариан.

Он подошел к верстаку, на котором лежал разобранный калашников. Вытер руки тряпкой.

— А сами вы как думаете? Как должна она закончиться? Самому мне кажется, точно так же, как всегда, не так?

Марек слегка кивнул.

— Это как?

— Вы помните, чем закончился рассказ? Ну конечно же, помните. Так вот, королевские рыцари нашли волшебный котел, способный дать им счастье и радость, а королева и первый вассал влюбились один в другого. Вот же что получилось, правда? Только влюбленные скрыли ту любовь глубоко в своих сердцах, ведь оба любили и уважали юного короля. Только не могли они навсегда скрыть свои чувства от окружающего мира. Присядьте-ка вон там, на ящиках с патронами. И я тоже присяду, потому что старенький я уже. При дворе был принц, племянник короля, амбициозный и гордый молодой человек. До момента появления первого вассала он был самым главным в замке, он был официальным наследником повелителя. Но вместе с появлением чужака, позиция принца сделалась слабее. К тому же, сердце его точило желание обладать волшебным котлом. Ревнуя к конкуренту и желая обладать властью над магическим предметом, он только и ждал случая, чтобы добыть котел и королеву, а так же избавиться от первого вассала…

* * *

Собрались они в бывшем клубе. Якуб, Лукаш, Михал, командиры групп, еще несколько человек, образующих стержень их небольшого общества. Все они стояли вокруг стола, глядя на броневой купол, извлеченный из Т-бота.

— Во, блин, курва, — шепнул Горячка.

Лукаш только что объяснил всем, что это такое. Пока что это был единственный комментарий.

Якуб решил несколько разрядить атмосферу.

— У кого какие идеи? Потому что попытка извлечь проц, что, похоже, хотел предложить нам Горячка, заранее обречена на неудачу. Там нет ни единой дырки.

— Хочешь сказать, ты уже искал?

Среди собравшихся можно было слышать нервные смешки. Атмосфера сделалась не такой напряженной.

В комнату вошла Каська, подошла к Якубу, прижалась.

— Лукаш мне сказал.

— Хорошо, — поцеловал он ее в лоб. — У нас тут небольшая загвоздка.

— Какая еще загвоздка, Куба? — отозвалась Мария, самая старшая из присутствующих здесь, учительница на пенсии. — Продадим его американцам и больше ни о чем уже не будем беспокоиться. Денег хватит на все, вплоть до освобождения.

Якуб открыл рот…

— Все не так просто, пани Мария, — опередил его Горячка. — Мы не можем к ним просто вот так отправиться. Мы…

— Мы словно нищий, который нашел на улице бриллиантовое ожерелье, — согласился с ним Лукаш. — Что мы можем сделать? Американские процедуры нам известны — мы сообщим Греверсу, он тут же доложит в штаб, потом информация пойдет в разведку, те захотят все перепроверить и спросят у наших, наши сами захотят наложить лапу на проце, поэтому вышлют каких-нибудь агентов, американцы — своих. Наделается шуму, так что узнают русские, а тогда…

— Похоже, я уже понимаю, что ты имеешь в виду, — бывшая училка мягко улыбнулась. — Так что сделаем?

Лукаш одарил ее мрачным взглядом.

— Прежде, чем мы что-либо постановим, — медленно произнес он, — нужно решить, почему этот русский сукин сын стоит здесь и явно чувствует себя словно в собственном доме.

Ледяная тишина разлилась из его слов и заполнила комнату.

— Повтори, — Горячка наклонился вперед, открывая зубы в неприятной гримасе.

— Я спрашиваю, почему эта русская манда стоит вот здесь и знает наш самый большой секрет.

— Потому что, — Горячка положил руку на кобуре, — он был там вчера с нами и дрался. И если бы не он, мы бы тут сейчас не стояли. Он имеет право.

— Не сомневаюсь, что имеет. И массу других прав. Он сам их себе признал, не так ли?

Лукаш повернулся к солдату.

Якуб трахнул ладонью по столу.

— Хватит! Что с тобой, Лукаш?! Что ты против него имеешь? Вчера он был с нами, сражался с Т-ботом, он знаком с методами действия российской армии.

— Мне они тоже знакомы. И мне известно и то, что если русаки узнают, что у нас имеется этот процессор, то вышлют сюда все, что у них имеется, даже если бы для этого пришлось втянуть в бой американцев. Направят сюда артиллерию, авиацию, боботов, а потом еще для уверенности ёбнут сюда ядреную бомбу. Вы все это знаете. И, собственно, ничего я против него не имею, ты, видно, тоже, раз позволяешь ему зажиматься с Каськой. Если бы я знал, что именно такая награда ждет за уничтожение Т-бота, сам бы подставил шею.

— Ах ты сволочь, — Каська рванулась вперед, Якуб в последний момент схватил ее за руку. — Выпердок недоёбаный!

— Может и так, золотце, — лицо блондина искривилось в иронической усмешке. — Но как, в таком случае, ты назовешь себя?

* * *

Из тени возникла чья-то фигура. Мариан прервал рассказ и пригляделся.

— Я тебя не знаю. Кто ты такая?

— Она не разговаривает, пан Мариан. Только вчера пришла к нам. Вместе с тем новеньким.

— Ах, с нашим русским приятелем. Как ее зовут?

— Мы не знаем, она ничего не говорит, только лекарства получает.

— По глазам вижу, зрачки как блюдца. Хочешь послушать рассказ?

Девушка пристроилась на каком-то ящике.

— Ну хорошо, рассказываю дальше. Молодой принц воспользовался оказией, чтобы обвинить королеву и первого вассала…

* * *

— И у тебя есть нечто большее, чем просто слова?

Якубу пришлось поднять голос, чтобы перекричать нараставший гомон.

— Наши голубки забыли, что вокруг полно камер. У меня все записано. Ты отправляешься спать, а она остается. Подходит к нему, присаживается, прижимается, набрасывает одеяльце, а ручки под ним летают так, что смотреть приятно… — Лукаш все время язвительно усмехался, вот только глаза у него были странные, чужие, не его собственные. — Потом она поднимается и уходит в сторону. Он какое-то время еще сидит, а потом идет за ней. Больше, к сожалению, не имею. И она была крайне усталой после той ночи, не правда ли?

Каська перестала дергаться. Якуб чувствовал, как все глядят то на него, то на нее.

Ну, скажи же что-нибудь, плохая девчонка из колонии, просил он про себя. Скажи, что этого не было, выругайся, плюнь ему в глаза. Он чувствовал, что сжимает ей руку крепко, очень сильно.

Отзовись же, плохая девчонка. Каська молчала. Якуб поглядел на Михала. Солдат стоял рядом, но уже успел отступить на шаг, на два шага, снова чужой. Он глядел на девушку. Только на нее.

Очень медленно, словно это была не его ладонь, Якуб распрямил пальцы и отпустил руку девушки. На коже остались багровые следы.

— Конец собрания, — тихо сказал он. — Можете разойтись.

* * *

— И что… что было дальше?

Все глянули на девушку.

— Говорит… По-польски.

— Я чего ты ожидал, Кшись? Рот у нее есть, вот и говорит Майя, тебе интересно?

Та кивнула.

— Так вот, мои дорогие, слова могут ранить сильнее меча и убивать словно разъяренный дракон. Те несколько слов, брошенных в тронном зале, уничтожили мир молодого короля, отобрали желание жить и силу воли. Рыцари, верные королю, сцепились в бою с теми, кто поверил принцу. Очень многие пали на поле боя, другие сбежали. В великой битве на конце времени чудес король, принц и первый вассал поубивали друг друга, королева укрылась в монастыре, а волшебный котел исчез, и никто больше его уже не нашел.

— Но…

— Что, Майя?

— Но, пан Мариан, мы… нам не хочется такого рассказа. И почему все так быстро?

— Милые мои, — мужчина поднялся. — Некоторые истории нужно рассказывать быстро, в противном случае, они теряют смысл. Кроме того, пани Мария наругала бы меня, если бы ей стало известно, как я тут угощаю вас описаниями кровавых битв и резни. Пускай уже все это закончится таким образом…

* * *

— Куба! Куба, черт подери! Открывай! — стук в двери казался ему каким-то отдаленным, абсолютно неважным делом. Как будто в его двери никто и не ломился.

Он сидел в пустой комнате на матрасе и пялился в стенку. Где-то в груди, за грудной костью, кто-то, некая сила поместила кусок льда, который никак не желал таять.

Напротив, на стене висело зеркало. В нем он видел худощавого парня в слишком большом, плохо подогнанном мундире, сидящего по-турецки на матрасе и вертящего в руке пистолет глок. Тип этот выглядел совершенно незнакомым.

Разговора с Каськой, собственно говоря, и не было. Это правда? — спросил он, когда они остались одни. Она ничего не сказала, не покачала отрицательно головой, не изрыгнула матов, не расплакалась. В ее глазах… он теперь сам не знал, что было в ее глазах. Боль? Просьба? Признание в вине?

Он не мог вынести того взгляда, развернулся на месте и вышел. Когда уже был на лестнице, показалось, будто бы она позвала его по имени. Всего лишь раз.

А теперь Куба не мог вынести взгляда парня из зеркала, потому вытянул руку и выстрелил в него. Осколки разлетелись во все стороны.

— Выстрел! Курва, стреляет! Выбиваем двери! — что-то грохнуло в дверную коробку раз, другой, третий. На четвертый раз замок не выдержал, в комнату влетели Горячка, Диджей и Карчихо.

— Жив, — удовлетворенно сообщила девушка. — Только зеркало расхайдакал.

— Хорошо, что не лоб. Двигай задницей, Куба. Ты нам нужен.

Якуб медленно обвел каждого из них взглядом. Все было каким-то странным, нереальным, чужим; он чувствовал шум в ушах, не мог сконцентрировать взгляда, как будто вот-вот его свалил грипп, словно пришла горячка и первые судороги.

— Лукаш забрал проц с Т-бота и смылся. С ним пошли Дикий, Бодек и полтора десятка других. Каська у них.

— Что это значит, — сглотнул он слюну. — Что это значит: «Каська у них»?

— В качестве заложницы. Старуха Вертыкова видела, как вели ее под угрозой оружия. Они направились к расположению американцев. Это им придется пройти через развалины вокзала, через старый парк и мимо пруда.

— Ага. — Все так же мысли его окутаны туманом; он чувствовал, что следует собрать всех людей и броситься в погоню, встать против Лукаша и заплатить ему за измену. Чувствовал, что должна пролиться кровь. Много крови.

— Якуб, — Карчихо пожошла к нему, наклонилась, схватила за подбородок и осторожно повернула к себе. — Якуб, уже три часа прошло, а все здесь уже идет ко всем чертям. Люди не знают, что им думать, что им делать, все ожидают приказов. Мы не знаем, нужно ли отправляться за Лукашем, чтобы отобрать процессор или отбивать Каську. Нужно ли эвакуировать женщин и детей? Будем ли мы стрелять друг в друга? В Лукаша? Будека? В парней? Ты нам нужен, комендант.

Кровь, повсюду столько крови, он практически чувствовал ее запах. Карчихо, с головой отстреленной бронебойной пулей. Горячка, разорванный на клочки разрывом гранаты. Диджей, кричащий что-то высоким голосом, что совсем уже сюрреалистично, потому что вместо лица у него кровавая каша. Пришпиленный очередью из калаша к стене Дикий; Бодек с оторванными руками, Лукаш…

Лукаш прямо перед ним, держащийся руками за ствол винтовки, остановленный на полушаге, на бегу; та винтовка — это его винтовка, Якуб держит ее в руках и знает, что двадцатисантиметровый штык, вонзенный в живот Лукаша, должен доставлять адскую боль. Боль должна быть адской, тем не менее, блондин тянется к кобуре, вытаскивает пистолет и…

Он захлопал глазами. Парк, пруд, ну да, именно над прудом, неподалеку от воды. Они подождут. И почти что слышал в ушах плеск волн, бьющихся о берег… озера?

* * *

Вчетвером они уселись посреди пустой комнаты. Уже долгое время никто не обращал на них внимания. Дом заполнился криками, беготней и хаосом. Случилось что-то плохое, а про них, явно, все позабыли.

— Не хочу я, чтобы тот рассказ закончился именно так. Никогда я уже не стану просить рассказать какую-нибудь историю!

Для своего возраста Вероника была весьма решительной особой.

— Я тоже не попрошу.

— Ну…

— А вы хотите узнать другое окончание той истории?

Одновременно они поглядели в сторону двери. То была она, девушка Михала. Никто из них не имел желания знакомиться с кем-то настолько старшим. Тем не менее, было что-то в ее глазах и голосе, какая-то наполовину высказанная просьба, так что, после нескольких секунд колебаний все четверо согласно кивнули головами.

— А ты знаешь другое окончание?

Марек подвинулся и дал ей место.

— Да. Только это вы сами должны его рассказать, — она присела между двумя девочками. — Окончание будет таким, каким вы сами его выдумаете.

— Правда?

— Конечно.

— Пускай они все помирятся, — Вероника расцвела широкой улыбкой.

— Да. Пускай королева вернется к королю, а вассал влюбится в какую-нибудь другую девушку!

— Ага. И принц тоже с ними помирится.

Девушка слегка улыбнулась, одними уголками губ. В ее глазах, за завесой расширенных зрачков на мгновение что-то вспыхнуло.

— Ну хорошо, я рассказываю…

* * *

— Якуб! Да очнись же ты, блин! — Карчихо бесцеремонно тряхнула его. — Русак исчез. Он что, пошел к своим? Продаст ли он информацию про проц? Может, следует пойти за ним? Мы не знаем, что делать! Это же ты здесь командуешь, черт подери!

Видение исчезло. Снова он был у себя в комнате, сидел на матрасе и сжимал в руке глок. Снова он был собой.

— Нет. К своим он не вернется. Если он желает уйти, такое право у него имеется. Карчихо и Горячка, соберите группы, отправляемся за Лукашем.

Горячка лыбится.

— Пришьем суку.

— Нет, — Якуб и сам удивляется неожиданности собственной реакции. — Никаких убийств. Сначала поговорим.

* * *

Мужчина, которого называли паном Марианом перестал собирать в подвале американскую М-38 и замер. Вдруг на его лице появилось изумленное выражение. Он бросил обойму, которую держал в руке, и помчался наверх, перескакивая по три ступени за раз. На ходу он вырвал из кобуры пистолет.

В комнату он влетел в тот самый момент, когда девушка заканчивала.

— …и тогда король простил принца, ведь его сердце…

— Стой! Прекрати!

Та повернула к нему глаза, в которых пульсировал свет.

Он выстрелил с бедра, целясь прямо в сердце. В закрытой комнате выстрел прозвучал оглушающе, дети вскрикнули, пялясь на него перепуганными глазами. Это был уже не их пан Мариан. У этого мужчины было дикое лицо, зубы обнажились в бешеной гримасе, и он целился в них из пистолета. Палец дрожал на крючке.

— Ах ты, сука, — рявкнул он.

Подошел к лежащей девушке и пнул ее ногой в лицо.

— Выходит, ты здесь укрылась? Думаешь, что выиграла? — заговорил он на языке, которым никто не пользовался уже тысячу лет. — Думаешь, раз круг достался тебе, и раз ты сплела другой рассказ, то нарушила заклятие?

Он помахал пистолетом у нее перед лицом.

— Новые времена, новая магия, милая моя. Уверяю тебя, что над илистым прудом они еще раз перебьют один другого в бою, а наша королева очутится в лагере для беженцев, где ей придется собственной задницей зарабатывать себе на кусок хлеба. Нет, не умирай еще, — он склонился ниже, говоря все скорее, по мере того, как сознание уходило из ее глаз. — Быть может, они и идут туда сейчас, чтобы помириться, как тебе хотелось, но ты сама как думаешь? Бросятся ли они друг другу в объятия, когда один из них падет, — тут он снизил голос, — от случайной пули? Ты проиграла, снова проиграла, и я хочу, чтобы, умирая, ты об этом знала. До следующего раза, ведьма.

* * *

Он вскочил в оружейную комнату, сейчас пустую, и бросился к стойке с оснащением. Винтовка Драгунова была его любимым оружием, простая и безотказная. После этого он начал подбирать и другое снаряжение: жилет, несколько гранат, шлем, боеприпасы, фляжка с водой, несколько пакетов с пищевыми рационами. Сюда он уже не вернется, придется пробираться к американцам. Быть может, попадет в какой-то лагерь, но это было мало вероятно. Хорошему механику нечего беспокоиться о пропитании. Какие бы не стояли времена, какие бы не правили обычаи.

А когда круг замкнется, когда прольется кровь, а сила, рожденная рассказом и жертвой, наполнит его жилы… Он коснулся седой щетины, поглядел на ладони, на которых появились первые печеночные пятна. Все это исчезнет, снова ему будет лет двадцать-тридцать. До следующего раза…

Он почувствовал чье-то дыхание на шее, худая рука охватила его в поясе.

Она прильнула к нему всем телом.

— Мирддин Эмрис, — выкашляла она имя, оплевывая его капельками крови. — Мерлин, Мариан. Изменник, пытавшийся захватить все могущество для самого себя.

Грохот крови в ушах на мгновение отобрать способность мыслить. Он же попал ей прямо в сердце, умерла у меня на глазах. Она же читала его мысли:

— И на глазах тех детей. Но, милый мой, тебе же известно мое прозвище. Воды всегда были моим союзником, — наперла она животом на его поясницу. — Даже если то всего лишь плодовые воды. Тебе следует целиться значительно ниже.

Он понял.

— Чего ты хочешь?

— Покоя… смерти… ты же знаешь… Не хочу я раз за разом воскресать, заклятой в кругу чужой истории. Сколько раз это уже было? Сколько раз ты наново сплетал ту историю, чтобы змея укусила свой собственный хвост. Король, королева, юный наследник; вассал, позволивший себе слишком многое… Любовь, ненависть, верность, измена. Раз за разом… Столько мест, столько времен… Столько людей.

Она говорила все тише, пока наконец не замолчала, практически повиснув у него на спине. Его правая рука начала красться к кобуре. Бросил взгляд на живот, на котором лежала ее рука, и застыл.

— Да, — услышал он улыбку в ее голосе. — Вот тебе дилемма. Если не выйдешь отсюда в течение нескольких минут, они получат свой шанс, и, возможно, история пойдет другим путем. А у тебя нет достаточно силы, чтобы попытаться заплести ее еще раз.

Она стиснула пальцы на кожухе гранаты, так что побелели косточки. Чека висела на кольце, надвинутом на большой палец будто мрачное, черное обручальное кольцо.

— Это твоя вина, — сказал он быстро, чтобы дать ей шанса на отчаянный шаг. — Тогда, над озером, в последний день старого мира, ты должна была поддержать меня, а не бросаться в бой.

— Чтобы что, милый? Чтобы полубог и богиня вместе владели остатками старого, противясь новому? Но наша сила слабела, помнишь? Могущество, заколдованное в людской вере, в рассказе, в истории… Были времена… времена, когда наши истории слушали десятки тысяч человек, собравшихся возле каменных кругов, и глаза их пылали в темноте словно фонари. Благодаря их вере, мы творили чудеса и удивляли всех летающими замками, бронированными драконами, рассекающими скалы мечами и котелками, всегда наполненными едой. Могущество веры… ничего нет сильнее под звездами. И что тебе со всего этого осталось? Четверо малышей, поверивших в сказки…

— Ты могла поддержать меня, тогда, над озером, когда вся та банда глупцов набросилась друг на друга, — быстро начал он, не отрывая взгляда от ее ладони. Пальцы, прижимающие рукоять к корпусу гранаты, дрожали. — Могущество котла и могущество озера могли удержать безумие.

— Ну да. Котел. Ты желал его иметь более всего. Власть над смертью, вечная жизнь. Ты этого желал, более всего. Для того ты и подсунул Артуру идею поисков. Сам бы ты людей за ним не послал, потому что на голове у тебя были саксонцы.

— Но это твоя вина, — прошипел он.

— Моя? Почему же? Потому что я тебе воспротивилась? Могущество котла против могущества священного озера. И родился вихрь, который поглощал все и вся. Но это ты придал ему направление… Сколь долго цикл повторяется, сколь долго змея кусает собственный хвост, столь долго ты и я существуем, правда? Помнишь последнюю битву? Когда ты стоял над берегом озера… держа в руках окровавленный королевский меч? Когда вся твоя мечта о спасении старого мира, о том, чтобы сделаться его богом, легла в развалинах, что ты сделал? То было твое желание, мой милый…

Она тихо простонала и замолкла. Он внутренне собрался. Если успеет схватить ее за ладонь, не допустит, чтобы та отпустила…

— Ты хотел отвернуть ход времени, чтобы все то никогда не произошло, и чтобы все можно было начать сначала. И ты высказал это желание над озером, в тот самый момент, когда кровь с поля боя смешивалась с его водами. И знаешь что? Змея стиснула зубы на хвосте, но не так, как ты того желал… Все они бредут сквозь время: король, королева, вассал, молодой принц и остальные, повторяя… повторяя собственную жизнь и не имея возможности освободиться. А ты вместе с ними бредешь и вынуждаешь, чтобы раз за разом они разыгрывали историю. Вот почему случилось так, что из всех историй старого мира эта дожила до нынешнего дня. Ибо люди, тысячи человек видели ее собственными глазами… А ты, всякий раз, пьешь силу, рожденную пролитой кровью, и удлиняешь свою жизнь на несколько десятков лет…

— Рианнон, — назвал он ее древним, очень древним именем.

— Не называй меня так, — крикнула та, брызгаясь капельками крови. — Я научила тебя всему, что ты умеешь, я любила и верила. А ты предал меня, опутал чарами и обрек на бродяжничество сквозь время, ибо Госпожа Озера тоже замкнута в этой истории, даже если и является всего лишь второплановой фигурой. Я… Я уже желаю уйти.

Его ладони молниеносно замкнулись на ее руке. Стиснул ее так, что почувствовал, как ломаются ее пальцы. Она тихо вскрикнула.

— Но еще нет, — сказал он тихо и на удивление спокойно. — Еще не сейчас, моя милая. Сейчас мы стащим у тебя с пальца чеку и ладненько так вставим ее назад, хорошо?

Она засмеялась ему прямо в ухо.

— Не удастся.

Он застыл.

— Что?

— Не удастся стащить чеку гранаты большим пальцем руки, которой ту же гранату держишь. Это ты должен знать. Та чека вот от этой…

И она показала ему другую руку.

— Быть может, они и перебьют один другого над тем прудом… но то уже будет их выбор… испытание дружбы и верности. И никаких оплетающих их историй. Теперь они будут свободны.

— Госпожа…

— Тиии… Как ты обычно говоришь, милый? — шепнула она. — Самое позорное в любви — неискренность?

Она отпустила гранату и изо всех сил прижалась к нему.

* * *

Догнали их быстрее, чем можно было ожидать. Лукаш стоял в развалинах вокзала сам, без оружия, если не считать пистолета в кобуре. Его людей нигде не было видно, только Якуб знал, что где-то они имеются. Парой жестов он приказал своим рассеяться среди руин.

Подошел к блондину.

— Если я скажу, будто не знаю, зачем ты это сделал, это что-нибудь изменит?

Блин, не этого он ожидал. Не от Лукаша.

— Немного, но кое-что — это точно, — ответил он, разглядываясь по сторонам.

— Куба… я…

Только сейчас Якуб пригляделся к нему повнимательнее. Лукаш был бледен, у него тряслись руки, он вспотел.

— Куба, я не знаю, что со мной творилось… Сегодня, вчера вечером. Когда ты разрешил остаться тому русаку, я вдруг почувствовал, словно бы тот был важнее меня, как будто бы он должен был занять мое место, — он охватил себя руками, словно вдруг ему сделалось холодно. — Сегодня утром я соврал… Про него и про Каську. Я хотел… ну, не знаю, наказать вас… тебя… ее и его… И я повел себя как последняя сволочь.

— Вообще-то, следовало бы, — Якуб не глядел на блондина, только на винтовку, которую держал в руках. — Мне следовало набить тебе морду. Следовало бы отпинать тебя так, чтобы ты высрал собственные почки, хуй ты долбаный. А потом мне следовало бы пойти к Каське и позволить ей сделать с собой то же самое. Потому что я тебе поверил, потому что не встал рядом с ней, потому что, курва — мать ее ёб, я сам не знаю, что со мной случилось. С ней ничего не случилось?

— Ничего.

— Вы хотите уйти или вернуться?

— Разве у нас есть выбор?

Движение! Слева! Якуб бросился на землю, разыскивая стволом цель. Краем глаза он зарегистрировал, что Лукаш делает то же самое.

— Не стрелять! — заорали они одновременно.

Из моря развалин перед ними появился силуэт.

— Эй, вы! Не стреляйте.

Михал?

Поднялись оба, одновременно опустили оружие. Михал приблизился к ним с неуверенной усмешкой.

— Куба… я…

— Заткнись. Я уже все знаю. Что ты тут делаешь?

— Я… — Михал покраснел до самой макушки. — Я чувствовал, что обязан идти помочь Каське. Куба, мы не…

— Знаю. Ничего не говори. Лукаш, приведи ее.

Блондин потупился.

— Только, Куба…

— Чего… — он был настолько измучен и зол, и, одновременно, вопреки всему, чертовски, абсолютно счастлив. Шум озера, который долгое время заполнял его голову, затих.

— Ты же не дашь ей сразу оружия, правда?

Он рассмеялся во все горло, за ним Михал, к ним присоединился Лукаш. Они хохотали, стоя среди развалин, а близкий пруд чмокал сонными волнами о берег.

Роберт М. Вегнер — дебютировал в 2002 году в 19-м номере «Science Fiction» рассказом «Последний полет Ночного Ковбоя». Затем были другие рассказы в том же журнале.

Живет он и работает в Силезии, куда, как сам говорит, переехал за госпожой своей жизни, которая тоже прибыла туда из других краев — «И вот так мы и встретились где-то на средине пути».

Роберт Шмидт

Огни в руинах[28]

Этого момента я никогда не забуду. Я как раз откладывал книжку и тянулся к выключателю, чтобы погасить свет, когда зазвонил телефон. Краем глаза я глянул на стоящие рядом с кроватью часы: половина второго ночи — поздновато для обычного разговора. Я поднял трубку, испытывая нарастающее напряжение, обычно сопровождающее меня в подобные моменты. Не успел я хоть что-то сказал, как в трубке раздался неизвестный мне мужской голос, говорящий в нос:

— Это доктор Пивовский? — прозвучал краткий вопрос, но даже эти несколько звуков позволили мне почувствовать в тоне абонента серьезную обеспокоенность.

— Да, это я. Чем могу помочь? — спросил я как можно более вежливо, чувствуя, что это не обычный звонок о медицинской помощи. Этот номер я своим пациентам не сообщал. Обычно они звонили на сотовый, в такое время попадая на автоответчик с функциями секретаря.

— Говорит подпоручик Адам Ястжембский из штаба Нижнесилезского округа, код Альфа-Альфа, — услышал я в ответ. — Вы получили мобилизационное предписание, и вам необходимо немедленно прибыть в часть.

— Но я… — Честно говоря, он застал меня врасплох, и я даже не знал толком, что необходимо сказать. — Но как?

— Через несколько минут к вашему дому подъедет автомобиль без знаков различия. Возьмите с собой мобилизационный набор и ждите его у ворот.

— Есть, — пробормотал я в трубку, только никто уже этого не услышал. Мой собеседник отключился в момент произнесения последнего слова. Скорее всего, ему предстояло сделать еще кучу подобных звонков.

Я поднялся с кровати и провел рукой по лицу. Колючая однодневная щетина проблемой не была. В случае мобилизации на такую мелочь никто и внимания не обратит. Я натянул вытертые джинсы и взял из шкафа свежую рубашку. Потом, немножко подумав, я решил надеть удобные, разношенные высокие сапоги. Затем я вытащил лежащий в самой глубине шкафа рюкзак. Каждый из нас, покидая службу в специальных частях, получил точно такой же с одинаковым набором инструментов, лекарств и знаков отличия, необходимых в случае неожиданной мобилизации. Вообще-то я надеялся, что мне никогда не придется вынимать его, но, как получилось — ошибался. Я глянул на часы, с момента звонка прошло уже три минуты. У меня не было много времени на размышления. Я накинул куртку, приглаживая волосы, в последний раз поглядел на себя в зеркале и вышел в коридор, тихонько захлопывая за собой дверь.

Жил я на третьем этаже старого, оставшегося еще от немцев дома, которых полно в центре Вроцлава. Скрипящие ступеньки, еще помнящие времена позднего Бисмарка, вели меня на встречу с судьбой. Я инстинктивно пересчитал их, как будто желая запомнить их количество. Четыре пролета по девять ступенек и еще пять дополнительных при выходе из подъезда. Я открыл массивную дверь и осторожно прикрыл ее за собой, помня, как сильно может она удариться в коробку. На улице царила абсолютная тишина. В такое время город спал; нигде в окнах не было видно света. Я перешел на тротуар, обходя небольшой садик перед домом — чудо, крайне редко встречающееся теперь в наших городах, но насколько же скрашивающее урбанистическую пустыню.

Обещанного транспорта еще не было. Я остановился, прислушиваясь к звукам, доходящим с главной улицы, проходящей за школой, в которой я когда-то учился. Тишина способствовала размышлениям. До сих пор я не старался делать какие-либо домыслы относительно причин ночной тревоги. Просматривая вечерние новости, я как-то не заметил, чтобы в Европе или в мире произошло нечто ужасное. Но я каким-то образом понимал, что эта мобилизация — не простые учения, на которые время от времени меня вытаскивали, не позволяя сгнить в условиях гражданки. Никогда еще мне не приказывали брать на маневры мобилизационный набор. Эта мелкая, как не посмотри, подробность говорила о том, что произошло нечто серьезное. Хотя я усиленно копался в памяти, но не обнаружил ничего такого, что могло бы стать причиной вызова. После этого я решил не интерпретировать фактов слишком поспешно. Через пару десятков минут, как только я попаду в часть и попаду на совещание, то узнаю ответы на все вопросы. Вот только уверенность в этом не была настолько сильной, чтобы заглушить беспокойство, уже проклюнувшееся где-то на самом дне сознания. Беспокойство о том, что эта тревога уже последняя…

Вдали раздался протяжный скрежет колес ночного трамвая, тормозящего возле остановки у Пястовской Пивоварни. Знакомые звуки на какое-то время вырвали меня из задумчивости. И в самый подходящий момент. Через пару секунд из-за угла выехал оливковый фургончик и завернул на мою улицу. Я поднял рюкзак с тротуара, забросил его себе на плечо и еще раз глянул на темные окна квартиры. Сразу же после этого я решительным движением открыл дверку и вошел в наполовину заполненный автобус.

— Капитан Пивовский, Альфа-Альфа, — бросил я в сторону водителя и, не ожидая ответа, занял первое же свободное место. Мини-автобус тронулся еще до того, как я толком уселся. Секунду спустя через грязное стекло я в последний раз поглядел на улицу, где провел большую половину жизни.

Поездка длилась не долго. После меня в машину села только пара людей, проживавших ближе к центру. Оба мобилизованных, точно как и я, доложились водителю и без слова заняли свободные места. Пользуясь этим моментом, я глянул в заднюю часть автобуса. Из присутствующих я не знал никого, что особенно меня и не удивило. Но потом до меня дошло, что во время поездки не слышно столь характерных тихих разговоров. Теперь я понял, почему. Все присутствующие сидели возле окон, всматриваясь в заснувший город, игнорируя таким образом остальных пассажиров. И в этом не было ничего странного. Я и сам в данный момент не имел охоты поболтать с кем-либо, но знал, что это пройдет. Что ни говори, человек существо стадное и лучше всего чувствует в компании себе подобных. А мы исключениями не были, нужно было лишь немного времени, чтобы приспособиться к новой ситуации. Наблюдая за пассажирами, я заметил еще одно: каждый из моих товарищей по поездке имел на груди желтую наклейку с идентификационным номером. Чертов склероз! Я вынул из бокового кармашка и свою карточку. На ней был написан код D-26.

Мы как раз переехали через Одру по Университетскому мосту, чтобы через пару минут езды по вымершим улицам добраться до вокзала, а потом, но теперь уже в конвое с несколькими другими автобусами, преодолеть раскопанную чуть ли не по всей длине, улицу Силезских Повстанцев. Нашей целью, как оказалось вскоре, была небольшая часть войск связи, помещающаяся рядом со зданием телецентра. Буквально в паре улиц отсюда я недавно провел вечер, провожая своего приятеля Анджея, который выезжал в Бристоль на серию лекций. Я глянул на часы и быстро вычислил, что на месте он должен быть уже добрых несколько часов. Помню, как он радовался, что на сей раз летит с женой и своими троими детьми. Он даже не знал, как ему повезло.

На территорию казарм мы въехали быстро и без помех. У ворот никто документов не проверял. Честно говоря, я даже часовых не видел. Микроавтобусы выстроились в линейку с правой стороны от плаца, находящегося сразу же за оградой из сетки, увенчанной клубками колючей проволоки. Они выплюнули свое содержимое, то есть нас, после чего исчезли в ядовитых испарениях газов стареньких дизелей, возвращаясь в город за следующей партией пассажиров.

Территорию части заполняли люди. Я заметил выставленные на другой стороне плаца автобусы, а перед ними столы, за которыми регистрировали вновь прибывших. Увидав, какой из столов был обозначен буквой «D», я встал в не очень длинную очередь. Приглядываясь к стоящим здесь людям, я заметил, что кроме меня из нашего автобуса тут был только один человек — высокая брюнетка в свободной фланелевой рубашке и с густыми волосами, спадающими ниже лопаток. Девушка стояла за четыре человека передо мной, но узнал я ее именно по этим волосам, на которые обратил внимание, когда она выходила, протискиваясь мимо меня. Лично я, как обычно, вышел последним. Вот такая уж у меня привычка, сам даже не знаю, откуда.

Проверка продолжалась не более пяти минут, но мне, из-за повышенного содержания адреналина, показалось, что прошел целый час с того момента, как я поднял свой рюкзак с запыленного асфальта. Стресс начинал брать свое. В конце концов, пришла и моя очередь. Я положил перед дежурным офицером свой военный билет, а он — проверив данные и мимоходом глянув на мой идентификатор — отчеркнул меня в мобилизационном списке. Документы мне отдали, прибавив к этому еще пояс с пистолетом, патроны и запечатанный конверт с тем же самым идентификационным номером, что был у меня на груди.

— Автобус D, — лаконично сообщил мне дежурный офицер, и это были единственные произнесенные им слова.

Он взял документы следующего солдата, я же прошел между столами, перекинув пояс с оружием через плечо, и направился к стоявшему довольно далеко темно-оливковому междугородному автобусу. На его заднем стекле кто-то криво приклеил листок картона с намалеванной буквой «D». Я шел медленно, рассматриваясь по плацу. Как раз появилась новая группа микроавтобусов, и новая группа молчащих людей присоединилась к очередям. Тишина, порядок, профессионализм. Именно это отличало людей из специальных частей. Нас учили сдерживать эмоции в бою и немедленно выполнять приказы. Во время войны шанс выжить был только у дисциплинированных солдат, отсюда и отсутствие паники, столь типичной для частей срочной службы. Тем не менее, несмотря на подготовку, я испытывал нарастающее нервное напряжение. Что-то происходило, причем, очень крупное и серьезное, раз нас свезли сюда в таких количествах и в такой спешке. В данный момент на плаце находилось около двух взводов мобилизованных военнослужащих, а ведь мы были всего лишь маленьким звеном в долгой цепи военной машины. Самое же паршивое, что мне никак не удавалось дотумкать, зачем вообще объявили мобилизацию. Ведь Польша не была втянута в какой-либо вооруженный конфликт, во всяком случае, никто ни по радио, ни по телевидению об этом не говорил. В наши местные новости я особо и не верил, но буквально несколько часов назад смотрел сообщения CNN. Эта неделя была и вправду спокойной. Не произошло ничего такого, что могло бы вырвать людей из домашнего уюта и, без единого слова объяснений, внедрить их в армейские ряды. Эта тайна через пару минут тайной быть перестанет, тут уж я был уверен на все сто. Тем не менее, тянущееся ожидание объяснений, что ни говори, заставляло нервничать.

Сержант, стоящий у задней двери автобуса, проверил мой идентификатор. Он что-то отметил в списке, который держал в руках, и поворотом головы указал на ступени, ведущие внутрь темного прохода. Прежде чем войти в старенький «Ельч», я заметил, что тот же сержант срывает листок с заднего окна автобуса. Это могло означать, что я был последним, и именно это его действия и означали. Я занял единственное свободное место в последнем ряду, между похожим на Шварцнеггера десантником и девушкой из микроавтобуса. Вот теперь я уже мог спокойно присмотреться не только к ее волосам, но и к лицу. Девушка была красивой, даже очень красивой. В каких-нибудь иных обстоятельствах она наверняка стала бы объектом внимания большинства пассажиров автобуса. Вот о ее фигуре, помимо того, что та была хорошо сложена, что я заметил во время ожидания в очереди, сказать можно было немного. Широкая рубашка, словно наилучший боевой камуфляж, скрывала все формы. Я улыбнулся девушке, но она улыбки не вернула. В ее глазах можно было увидать только страх. По-видимому, она принадлежала к числу самого младшего медицинского персонала, который тоже призывался в случае угрозы вооруженного конфликта. Если так оно и было, то нас ждала неслабая авантюра. Подумав об этом, я и сам перестал усмехаться.

Автобус тронулся сразу же, как только сержант вошел и захлопнул за собой двери. Тот прошел к первым рядам сидений и передал свой список майору, который тут же поднялся со своего места сразу же за водителем. Офицер быстро проверил список, а сержант за это же время пересчитал присутствующих. После этого он отдал коротенький рапорт и уселся на своем месте. Майор же встал на ступеньках у передней двери и взял в руку микрофон. Ну совершенно словно гид на экскурсиях, на которые я ездил еще ребенком. Пришло время объяснений, во всяком случае, я на это надеялся.

— Здорово, солдаты, — приветствовал он нас трубным гласом старого фронтовика, которым он и был, судя по количеству нашивок, привезенных, наверняка, с Балкан, а может и с Ближнего Востока. — Меня зовут майор Савицкий, и хотя и не являюсь вашим начальником, на время переезда в основную часть, вы остаетесь под моим командованием.

Он на мгновение снизил голос, скорее ради эффекта, чем по другим причинам, прекрасно чувствуя царившее в забитом автобусе напряжение. А может он просто размышлял над тем, как получше передать нам смысл приказов?

— В мои обязанности входит информирование вас, ради какой цели вы все были мобилизованы, — сказал он наконец. — Это несколько сложно, поэтому представлю всю ситуацию в сокращенном виде. Если будут какие-то вопросы, я отвечу на них после завершения объяснений. Понятно?

— Так точно, пан майор, — ответил ему хор голосов, к которому присоединился и я.

— Ладно, итак, начну с самого начала. Это не учения. Вы были мобилизованы в связи с событиями, имевшими место в нескольких регионах земного шара в течение последних трех часов. Пункт первый, ядерный конфликт на индийском субконтиненте. По данным разведки НАТО следует, что Индия и Пакистан произвели обоюдное атомное нападение на соседние города и расположения войск. У нас имеются сообщения о четырнадцати взрывах мощностью от 300 килотонн до одной мегатонны. В настоящее время у нас уже имеются подтверждения о полном уничтожении Дели, Бомбея, Карачи. Количество жертв пока что оценить невозможно, но мы считаем, что к настоящему времени погибло не менее 350 миллионов человек. Более того, эта война уже вызвала последствия и в других регионах. Китай атаковал Тайвань, но пока что оружие массового поражения здесь не применялось. Обострилась ситуация и на Ближнем Востоке, где в ближайшие часы, скорее всего, начнется массовое восстание арабов против Израиля. Индусская гекатомба, похоже, начала цепную реакцию. И вот тут мы приходим к сути дела. Правительство Польши уже давно ждало подходящего момента, когда глаза всего мира будут повернуты в другом направлении, чтобы вернуть захваченные земли матери-Родине. Уже несколько месяцев вооруженные силы размещались на нашей восточной границе под прикрытием маневров и перегруппировок, соответствующих ожиданиям наших союзников. В данный момент пресс-службы были информированы о нарушении границы Польши моторизованными украинскими соединениями. Понятное дело, это пропагандистский трюк. В рамках контрнаступления через полчаса наши отборные дивизии перейдут границу с Украиной и начнут операцию по освобождению священных мест нашей Отчизны. Более ста тысяч солдат, две тысячи танков и боевых машин, двести самолетов. Вся эта масса оборудования и войск должна раздавить сопротивление ничего не ожидающего врага. Польша вновь станет выдающейся европейской державой. Даст Бог, она снова будет распростираться от моря до моря.

В этом месте майор на мгновение замолчал и осмотрелся по автобусу. Не один я окаменел, слыша подобные слова. Вообще-то, уже пару лет Украина перестала стремиться к участию в структурах объединенной Европы и все больше склонялась к связям со своим давним союзником, а точнее — оккупантом, как все называли Россию, но открытое нападение на это государство никак не умещалось у меня в голове. Я глянул направо. «Шварценеггер» явно не разделял моего изумления. В его глазах рисовалось видимое даже в полутьме восхищение. Наверняка он уже видел себя в роли освободителя Львова и — кто знает — даже Киева. Зато сидящая слева черноволосая красавица впилась ногтями в мое предплечье, чего я до сих пор даже и не замечал. И пускай мне кто-нибудь скажет, будто женщины лишены интуиции. Я освободился от зажима девушки и поднял руку, чтобы задать вопрос, который наверняка родился во многих головах одновременно. Савицкий заметил меня и сказал:

— Успокойтесь, солдат, я еще не закончил. — Он взял в руку папку с бумагами и облизал запекшиеся губы. — Это только общий эскиз ситуации. Подробности операции «Орлята» вы найдете в запечатанных конвертах, полученных вами на сборных пунктах. В них содержатся подробные приказы, которые наверняка отличаются, причем диаметрально, по всем позициям. Во всех этих документах имеется только одно общее: место, в котором вы будете служить Отчизне. Мы назвали его Бастионом, поскольку оно будет последним бастионом польской государственности, если планы командования по какой-то причине выполнены не будут. Как наверняка уже заметило большинство присутствующих, мы покинули территорию города и направляемся к горе Шлензе, в свое время, месту святому. Большинство из вас также знает и то, что во время Второй мировой войны эту территорию немецкие войска использовали для производства оружия. В естественных пещерах, которыми изобилует гора, были пробиты километры штолен и коридоров, где пленные производили новые виды вооружения для Третьего Рейха. Большинство из этих коридоров не исследовано и до нынешнего времени, во всяком случае, официально. — Тут Савицкий загадочно усмехнулся, что не ушло моего внимания. — Так, по крайней мере, считало большая часть нашего общества. И это хорошо, поскольку уже пять лет военные работают над восстановлением имевшихся коммуникаций, их модернизацией и расширением. Достаточно сказать, что три месяца назад был отдан в эксплуатацию крупнейший комплекс укреплений, существующий в Европе, а может и во всем мире. Две тысячи солдат может провести в нем более трех лет, не выходя на поверхность. И я не должен добавлять, что вы имеете честь быть одними из выбранных для несения службы в Бастионе. Во славу Отчизны!

— Во славу Отчизны, — ответили ему пассажиры автобуса, но без запала, с которым майор произнес этот девиз.

Я снова поднял руку, чтобы все-таки задать мучивший меня вопрос. На сей раз Савицкий разрешающе кивнул.

— Пожалуйста, капитан Пивовский, слушаю.

— Насколько я понимаю, — начал я, осторожно подбирая слова, — генерал Пьентас принял во внимание, что Украина еще располагает несколькими десятками ядерных боеголовок, оставшимися от бывших стратегических сил СССР?

— Именно, — ответил на это полковник. — Потому-то вы и направляетесь в Бастион. Лично я не считаю, что Украина владеет ракетами, способными для перемещения этих боеголовок, что, собственно, и подтверждают данные нашей разведки. Но генеральный штаб решил, что стоит предпринять все меры безопасности на случай ограниченной ядерной атаки, который кажется абсолютно невозможным в центре Европы. Последствия были бы трагическими для всех граничащих с Польшей стран, в том числе — и для самой Украины, если принять во внимание восточные ветры, дующие более трехсот дней в году. Не думаю, чтобы Киев был способен на ответную акцию в таком масштабе, причем — против страны, входящей в НАТО.

— А Россия? — спросил кто-то с первых сидений.

— Украина еще не подписала никаких конкретных пактов с конфедерацией России и Белоруссии, хотя уже и близка к этому. Впрочем, при обострившейся ситуации в Азии глаза Кремля будут обращены на Китай. Солдаты, эта война была тщательнейшим образом запланирована, и она завершится нашим успехом в течение ближайших дней.

— Четыре реформы, начиная с конца девяностых годов, тоже были тщательно распланированы, — бросил кто-то, — но как-то до нынешнего времени мы вынуждены расхлебывать их последствия. И конца края этому не видать.

Похоже, что это должно было прозвучать как шутка, но никто не рассмеялся. Савицкий грозно поглядел на автора последних слов.

— Пан поручик, похоже, не разделяет мнения генерального штаба, — процедил он тоном живодера, который вот-вот возьмется за разделку пойманных собак.

— А не разделяет, — не смущаясь, ответил ему лысоватый тип, сидящий в третьем ряду, возле окна; теперь мне было прекрасно видно, кто говорит. — Имел оказию служить в разведке и не соглашается с мнением правительственных экспертов. Впрочем, фронтальное наступление на Украину без объявления войны — это нарушение всяческих трактатов и договоров, чего Польше не забудут. Быть может, правительству кажется, что таким образом оно отвернет внимание общества от собственных выкрутасов, или же это спасет хромающий бюджет. Тем не менее, нам всем известно, что эта война, точно так же, как и сотни других шагов наших властей, закончится тотальным хаосом. Могу поспорить, что члены кабинета министров вместе с семьями уже со вчерашнего дня сидят в бункерах под Радзимином. И уж это наверняка не ушло от внимания российских агентов, может даже и украинских, не говоря обо всех остальных.

— Может так, а может и нет, — загадочно ответил на это Савицкий. — Лично я здесь не затем, чтобы обсуждать политические взгляды, поручик Завадский, ни о том, где сейчас находятся министры и члены их семей. Я обязан подготовить вас к службе в Бастионе, вот и все. У других имеются какие-нибудь замечания и вопросы?

Как по команде поднялся лес рук. Савицкий покачал головой, приказывая их опустить.

— Спокойно, солдаты. Всем я ответить просто не успею. У нас всего лишь минут пять. Возможно, за это время мне удастся сделать идею Бастиона более близкой вам. — Было не похоже, чтобы он желал отвечать на большинство вопросов, которые сами просились на уста пассажирам, и поэтому продолжил тоном, не терпящим противоречий. — Вермахт оставил в 1945 году более шестнадцати километров тоннелей и двадцать помещений, используемых в качестве складов; некоторые из них располагаются в самом центре массива Шлензы. Наши инженеры перестроили штольни и провели штреки к множеству новых помещений, о существовании которых еще два-три года назад никто и не догадывался. К настоящему моменту комплекс Бастиона является полностью самодостаточным. Открытых нами и изолированных в течение миллионов лет резервуаров подземных вод хватит для предусмотренного числа обитателей на десятки лет. Системы фильтров, оставленные немцами и модифицированные в прошлом году в рамках европейских систем по охране окружающей среды, являются наиболее производительными во всем мире. По теории они были созданы для потребностей заводов и атомной электростанции в Жарновце, но они же оказались просто идеальными для проекта «Бастион». Защита впускных тоннелей такая же замечательная. Смею утверждать, что даже попадание в массив Шлензы нескольких проникающих боеголовок не сможет серьезно нарушить всего комплекса. Даже система «Норад» под горой Шайен не обладает лучшей защитой. Мы подготовились также и к возможности ведения боевых действий по окончанию периода заражения. В ближайших к поверхности камерах находится несколько батальонов танков «Тварды» и два дивизиона размонтированных самолетов и вертолетов «Сокол 666» на транспортерах. Все это хранится вместе с необходимыми запасами запчастей и топлива, подготовленными для долгосрочного хранения и действия. Одна из штолен была переделана под подземную взлетную полосу…

— И сколько же все это, черт подери, стоило? — снова спросил Завадский. — Ведь подобного рода проект должен был поглотить львиную часть бюджета министерства обороны, а я как-то не заметил там подобного рода расходов.

— Не ваше дело, — буркнул Савицкий, явно разозленный настырными вопросами.

— А чье же, позвольте спросить? — не сдавался поручик. — Миллионы пенсионеров не имели средств, чтобы купить лекарства, а вы потратили миллиарды на какой-то долбаный подземный аэродром?

— Не перегибайте палку, Завадский, — строго заметил майор. — Это война, и вы подчиняетесь законам военного времени, обсуждение же приказов вышестоящих означает только одно. Военный суд. И пулю в лоб. Я достаточно ясно выражаюсь?

— Вы прекрасно знаете, пан майор, что это как раз людей, которые сунули нас во всю эту кашу, следовало бы отдать под суд, — ответил ему Завадский, хотя и более спокойным тоном. — Последние несколько лет наша страна очутилась на самом краю экономического краха, потому что большая часть фондов уплывала на проекты больного воображения пары безумцев. Украина ответит ядерной атакой на радостный поход наших дивизий, что бы вы нам тут не говорили. Хотя бы потому, что у нее нет действующей армии, способной удержать кого угодно обычными методами. Пускай даже настолько слабо подготовленных и вооруженных соединений, как наши. Эти боеголовки — это их гарантия. Единственная гарантия. И потому-то они их и применят, когда увидят, что на них напали. Президент Рогатый — это трус, точно так же, как и весь тамошний генералитет. Все они конъюнктурные аппаратчики. Уже через десять минут после того, как им станет известно, что наша армия перешла границу, они прикажут взорвать хотя бы часть зарядов над западной Польшей. Особенно сейчас, когда индийцы и китайцы показали, что такое оружие применить можно, они колебаться уже не станут. И вы должны это знать, пан майор. Наш отдел подготовил подобный анализ для генерального штаба уже более трех лет назад.

— Хватит, поручик! — неожиданно рявкнул Савицкий. — По прибытию в Бастион вы будете тут же арестованы и отданы под суд! — Он предупреждающе ткнул пальцем в непокорного солдата. — Никакого ответного удара не будет, вот и все. Мы являемся членами НАТО, и никто, тем более, такая бедная страна как Украина, не рискнет воевать со всем альянсом. Приготовиться, мы приближаемся к Бастиону.

— Насколько мне известно, напав на Украину, мы нарушаем несколько параграфов нашего договора с альянсом, а это совершенно меняет дело…

— Молчать! — заорал Савицкий. — Кем это вы себя считаете, поручик, что поучаете экспертов генерального штаба и правительства!

Завадский не ответил. Он лишь мрачно ухмыльнулся, не спуская глаз с побагровевшего лица майора. Я выглянул в окно и увидал, что автобус едет по лесной дороге. Когда мы выехали за пределы города, сквозь затемненные стекла мало чего удавалось заметить. Я размышлял над словами младшего офицера разведки и пришел к выводу, что в сказанном им была большая доза вероятности. Ведь ехали же мы за чем то в военную базу, скрытую внутри горы, которая должна была защитить нас от потенциального ядерного нападения. Прежде чем я пришел к более конкретным выводам, автобус остановился. Внутри царило молчание, которое опять нарушил Завадский.

— Наши парни как раз переходят границу, — сказал он, отложив приказы, вытащенные им из конверта, и глядя на часы. — А это означает, что через минут десять — двенадцать мы все убедимся, кто из нас прав, пан майор.

И мы убедились. Спустя неполные десять минут с момента, когда Завадский сказал свои слова, мы очутились у входа в тоннель, ведущий в сердце Бастиона. Вход располагался внутри здания старого, скорее всего, оставшегося еще от немцев склада гравия. Так, по крайней мере, мне казалось, хотя, следует признаться, понятие о подобных вещах у меня почти что нулевое.

Немного постояв, автобус въехал в громадное помещение, в котором располагались ленточные транспортеры и конусообразные кучи гравия — отсюда, наверное, и мои догадки. В помещении только три стенки были из кирпичей, четвертая была — сплошной камень. Именно в ней я и увидал круглый вход в тоннель диаметром добрых двенадцати метров. По обеим сторонам находились стальные массивные ворота, покрытые слоем камня или же субстанции, идеально его имитирующего. Когда автобус приблизился к черной пасти, ведущей в глубину горы, у меня появилась возможность присмотреться к воротам. При этом я отметил, что на конструкции более чем двухметровой толщины нанесен слой самого настоящего камня. Остроумно разработанный механизм сдвигал обе половинки ворот, подтягивая и герметизируя их на специальном вороте, а каменная накладка, разрезанная вдоль неровных, очень похожих на естественные, трещин, наверняка идеально маскировала вход. Я говорю «наверняка», поскольку эффекта их действия мне видеть было не дано, но, догадываюсь, вход должен был оставаться незамеченным для посторонних наблюдателей, появившихся здесь случайно или намеренно.

В тоннель мы въехали последними. Когда автобус остановился на единственном пока что свободном месте, и мы начали из него выходить, ворота со скрежетом начали сходиться, чтобы полностью перекрыть входное отверстие. Признаюсь, что в тот момент, видя, как известный мне мир, видимый еще из-за ворот, все больше и больше сужается, я почувствовал холодный пот на спине. Продолжалось это секунд тридцать, во время которых — это я хорошо заметил — все замерли, молча наблюдая всю сцену. Только лишь грохот сомкнувшихся створок и шипение сжатого воздуха систем, герметизирующих штольню, вернули нас к реальности. Я поглядел на товарищей по путешествию. Завадский стоял неподалеку от меня и с упорством маньяка всматривался в циферблат часов, чтобы проверить, сколько же времени прошло с момента начала вторжения. И в этот самый миг мы почувствовали, как окружающая нас скала дрожит и колышется. Я глянул на Завадского, который оперся руками на автобус, пытаясь устоять на широко расставленных ногах. Мне подобное не удалось. Валяясь на каменном полу, я вслушивался в ужасающий скрежет каменных стен и в крики людей, бегущих в панике в следующие камеры или же ищущих спасения под автобусами. С арочного свода посыпалось несколько обломков. Лампы замерцали, но не погасли. Я почувствовал чью-то руку у себя на плече. Весь этот кошмар длился всего лишь десяток секунд.

— Все кончилось, пан капитан, — сказал поручик Завадский. — Въезд в Бастион находится с невидимой со стороны города стороны Шлензы. Весь объем горы защищает нас от результатов произошедшего в паре десятков километров атомного взрыва.

— Так это был… — Слова с трудом исходили из стиснутого ужасом горла.

— А вы что, слыхали когда-либо о землетрясениях силой более 5 баллов в нашем районе Европы? — ответил на это Завадский, помогая мне встать. — Эти варшавские идиоты никогда не верили в то, что мы им высылали. А теперь не будет даже куда высылать отчеты.

Все это произошло более двух лет тому назад. Именно столько времени мы провели во внутренностях святой горы Шлензы, ожидая возможности возврата на поверхность. Что произошло на верху, мы не знали. Одно было известно точно: ожидаемые командованием рапорты и приказы не поступили к нам ни по какому-либо из предусмотренных для кризисной ситуации путей. Сейсмический анализ показал, что в течение нескольких дней после нашего прибытия в Бастион на Земле случилось много чего. Если верить солдатам, обслуживающим специальное оборудование, было отмечено более восьми сотен сотрясений, непосредственной причиной которых, хотя и не обязательно, могли стать ядерные взрывы. Это, в свою очередь, могло означать, что известный нам мир прекратил свое существование, но нам пришлось подождать более двух лет, чтобы убедиться в этом наглядно.

Ровно через семьсот пятьдесят дней наши ученые посчитали, что уровень радиации на поверхности снизился настолько, что можно было произвести разведывательную вылазку, чтобы излучение не угрожало жизни непосредственно. Прежде чем поступил приказ о проведении подобной операции, прошло еще несколько десятков дней. Среди 2300 обитателей Бастиона были выбраны три подопытных кролика. Понятное дело, жребий пал на меня. Вторым участником вылазки был капитан Павел Завадский, бунтовщик из автобуса, с которым мне удалось подружиться — несмотря на усиленные старания майора Савицкого, никаких конкретных обвинений ему так и не выдвинули. Более того, правильность его аналитических выводов привела к тому, что его повысили в должности, после чего он очутился в числе доверенных советников генерала Валдоха, командующего Бастионом.

Своему с ним знакомству я мог благодарить назначение в эту миссию. Как мне кажется, именно Павел меня и назначил. Мы много раз говорили о том, как мне хотелось бы очутиться на поверхности в ходе подобной разведки. Я был врачом, но весь последний год провел за подготовкой рапортов и анализов радиологической обстановки на поверхности. Третьим человеком, назначенным для проведения операции, был незнакомый мне коммандос из воздушно-десантной части — водитель и специалист по куче оборудования, которое мы должны были забрать с собой. Майор Томаш Захватович, только это мы и знали из приказа. Встретили мы его только возле вездехода, на котором и должны были отправиться в разведку. Это был высокий и плечистый мужик, каким и следовало быть парашютисту. Со списком в руке он проверял, не хватает ли чего в куче выделенного нам барахла. Когда мы подошли, он небрежно ответил на приветствие.

— Захватович, — сказал он, как будто это должно было все объяснить. Мы представились точно так же лаконично и сложили свои вещи на задних сидениях выкрашенного в маскировочные пятна «хаммера». Когда-то машина должна была выполнять роль подвижного командного пункта, но теперь, после снятия большей части приборов, его посчитали самым подходящим транспортным средством для первой разведывательной вылазки. Впрочем, правильно — ведь это была самая лучшая подобного рода машина, которую мы имели в Бастионе. Майор проверку уже закончил, и генералы, которым было невтерпеж, и которые появились сейчас в застекленной галерейке — они никогда не рисковали — могли наконец-то дать нам приказ об отправлении.

Мы уселись в вездеходе, и Захватович включил двигатель. Не используемый довольно-таки долго дизель закоптил небольшое помещение намного быстрее, чем кто-либо мог представить, и добрые двадцать секунд нам пришлось сдерживать дыхание, пока турбины системы вентиляции смогли справиться с ситуацией. Через мгновение внутренние переборки с тихим шелестом перекрыли выход тоннеля. На какой-то момент огни погасли, и мы очутились в абсолютной темноте.

— Вижу темноту, темноту, — сказал Захватович, а потом заразительно расхохотался. А мне уже было показалось, что это еще один придурок, считающий себя славянским воплощением Джона Рембо.

— Огни в полу? Здесь все вверх тормашками, — цитатой на цитату ответил Павел[29].

— Мне не оставалось ничего другого как подключиться к диалогу. Думаю, что я выбрал удачно:

— А тут имеется выход в город? — спросил я, и в этот самый момент внешние ворота с ужасающим скрипом пошли в стороны, заглушая наш смех. В шлюз проник луч ослепительного света. К счастью, очки-хамелеоны тут же снивелировали его яркость. Щель расширялась под аккомпанемент растираемого в пыль камня. Добрые двадцать секунд прошло перед тем, как отверстие расширилось настолько, чтобы пропустить вездеход. Захватович перекрестился и легонько нажал на педаль газа. Трехтонная машина медленно двинулась в сторону света, который охватил вначале плоский капот, а потом и ветровое стекло. В чем-то это было похоже на фильмы Спилберга.

Мы выехали на лесную просеку. Во всяком случае, когда-то это должно было быть просекой среди чуть ли не столетних сосен, от которых сейчас остались выжженные культи, тянущиеся вверх на добрые пару десятков метров. Майор немного проехал вниз и остановил машину рядом с проржавевшей и закопченной табличкой, запрещающей разводить в лесу огонь. Дозиметр, вмонтированный в панель управления, не показывал слишком высокого уровня излучения; впрочем, надетые на нас комбинезоны, благодаря герметичным застежкам, позволяли нам перемещаться и в более зараженной местности.

— Не могли бы вы, капитан, исследовать химический состав воздуха? — спросил Захватович. Я кивнул и открыл сумку с анализатором. Где-то через минуту экран заполнился данными.

— Нет никаких химических или биологических субстанций, которые могли бы угрожать жизни, — сказал я, просмотрев несколько графиков. — Во всяком случае, эта машинка считает именно так.

— Это хорошо, — заметил десантник, — потому что лично я собираюсь подышать этим воздухом без посредников.

С этими словами он отстегнул шлем и потянул носом воздух, выпустил его долгим выдохом, после чего открыл лежащий рядом с ним на сидении сидор и вытащил оттуда пачку сигарет «Кэмел». Благоговейно он снял целлофан и вскрыл. Потом сунул в рот сигарету и подкурил штормовыми спичками, входящими в состав комплекта выживания. В этот же момент Павел пошел его следами. Он стащил с головы герметичный шлем и попросил у Захватовича закурить. Лично я некурящий. Никогда я не понимал, что может быть приятного во вдыхании дыма в легкие, но, видя блаженствующие лица моих приятелей, догадывался, что кое-что в этом быть должно. Весь Бастион был охвачен абсолютным запретом на курение, не только по причине действующих противопожарных систем, но и неполной производительности вентиляции, принцип действия которой основывался еще на старинных, чуть ли ни немецких решениях. С определенным сомнением я снял свой шлем и втянул в легкие первый глоток свежего воздуха. Если не считать сигаретного дыма, я не чувствовал какого-либо запаха или вкуса. Сгоревший же лес давно уже перестал чем-либо пахнуть.

Перекур продолжался добрые пять минут, в течение которых мы не разговаривали. Они наслаждались сигаретами, я же рассматривал округу. Куда не бросишь взгляд, а пространство было не таким уж и обширным, нигде не было видно ни малейшего зеленого пятнышка. Выгоревши деревья, выгоревшая трава и совершенно необыкновенное, синее-синее небо без единого облачка. Тишина настолько полнейшая, что звенела в ушах. Именно эта тишина была самым паршивым из всего. Захватович словно читал мои мысли. Он сунул в проигрыватель компакт-диск, и внезапно нас окутала стена музыки.

— Снова в жизни не сложилось… — эти слова я помнил. Рок-группа «Будка Суфлера», песня «Сон о долине». Под музыку мы направились вниз по склону. Я глядел на однообразную картину выгоревшего леса и, подобно герою песни, углубился в мечты о долине, к которой мы направлялись, и которая когда-то была нашим домом.

К Вроцлаву мы приближались, объезжая небольшие поселки, лежащие вдоль шоссе на Валбржих. Основная наша задача состояла в проверке, насколько пострадал город после ядерного взрыва и можно ли вообще в нем жить. Мы должны были пробраться как можно ближе к центру, к бункерам под давним Воеводским Управлением, в которых находился Региональный Кризисный Центр. Там нам следовало найти результаты и данные, поступившие ото всех измерительных приборов, установленных вокруг города на случай подобных событий. По мнению штабных, вся операция должна была занять не более шести часов, хотя Захватович с самого начала был настроен весьма скептично к данному пределу времени. Потому-то он и решил объезжать все поселки на трассе, чтобы у нас имелось побольше времени для обнаружения штреков, ведущих в Центр. С его мнением нельзя было не согласиться. Даже сейчас, при свете солнца, мертвый пейзаж казался нам чудовищным, а вот про то, что будет после заката, мы старались и не думать.

В два часа дня мы остановились на обочине шоссе, рядом с придорожным торговым центром. Просторные стоянки вокруг самого супермаркета и других магазинов были совершенно пустыми. Сами же торговые залы, казалось, были целенькими, во всяком случае — издалека. Но наблюдения за территорией с помощью биноклей показало гораздо более печальную действительность. Потрескавшиеся и обожженные во многих местах фасады, там же, где конструкция была послабее — многометровые дыры. За территорией самого торгового центра можно было видеть и фрагмент самого города. С этого расстояния невооруженным глазом были видны обломки труб тепловой электростанции и ободранный параллелепипед небоскреба «Польтегора», который превратился в скелет из бетона и стали. Ударная волна сорвала со здания все фасадные элементы и сдула перегородки изнутри офисных этажей, оставляя лишь нарушенную в нескольких местах железобетонную конструкцию.

Мы рассматривали эти картины в течение нескольких минут, делая при случае необходимые замеры, но и здесь уровень радиации почти что не превышал норму. В конце концов, Захватович уселся за руль, и мы направились к виадуку над автострадой, ведущему к выездной трассе, по которой два года назад мы покинули Вроцлав. По дороге даже можно было проехать, несколько проржавевших и выжженных авто-развалин не смогли ее блокировать. Тем не менее, майор вел вездеход крайне осторожно, объезжая давно уже застывшие лужи расплавившегося когда-то асфальта, как бы опасаясь, что массивные колеса завязнут в них, из за чего мы не будем лишены средства передвижения. Так мы проехали чуть ли не до перекрестка перед старым кладбищем красноармейцев. Я глядел на два танка Т-34, которые гордо охраняли это место, еще не так давно стоя на высоких пьедесталах. Сейчас же они валялись, зарывшись в плиты тротуара, сдутые ударной волной, словно были они дешевенькими модельками из пластмассы. Я засмотрелся на них, как вдруг почувствовал неожиданный рывок, чуть ли не бросивший меня на переднее сидение. Захватович резко затормозил и указал рукой в глубину улицы.

— Что там происходит? — Павел был изумлен точно так же, как и я.

— Там кто-то есть, я заметил движение рядом с тем вот домом справа, — ответил майор и поднял бинокль к глазам.

Он поднялся, опираясь локтями на раму ветрового стекла и, не спеша, просматривал вылет улицы. Мы тоже пытались хоть что-нибудь увидать, без особой необходимости не высовываясь из машины. Но нам не удалось заметить ничего, чтобы подтверждало слова десантника. И не увидели, зато услышали. Сухой отзвук выстрела добрался до наших ушей в тот самый момент, когда безжизненное тело Захватовича свалилось на сидение. Падая, он перегнулся настолько, чтобы мне удалось увидать, что вместо правого глаза на его лице кровавая каша.

Снайпер! Эта мысль парализовала меня, и я бы наверняка сделался второй жертвой нападавшего, если бы не реакция Павла. Он потянул меня за руку в самый последний момент. Предназначенная мне пуля впилась в обшивку сидения еще до того, как я коснулся плечом лежащего между мной и Завадским рюкзака.

— Сволочь, — прошипел Павел. — Стреляет в нас, хотя на машине красный крест.

Он вытащил пистолет и приподнял с его помощью шлем из защитного комплекта. Он передвинул его вправо, чтобы было похоже, как будто пытается выползти из «хаммера». Следующий выстрел сорвал пластиковый шлем со ствола «глока» и закинул куда-то за вездеход. Павел ругнулся и перезарядил оружие.

— В этих долбаных комбинезонах у нас нет ни малейшего шанса на то, чтобы спрятаться. — Он осмотрелся, насколько позволяла ситуация. Ближайшая развалина, дающая хоть какое-то укрытие, находилась на расстоянии в добрых пятьдесят метров. Конечно же, он был прав — ярко-желтые, пластиковые комбинезоны никто не проектировал с мыслями о беге. Их задание состояло в обеспечении максимальной свободы движения при полнейшей изоляции от внешней среды. И здесь следовало лишь поблагодарить того, кто их разрабатывал. Тем не менее, мы не прошли бы в них и пяти метров, чтобы снайпер не присоединил нас к своей коллекции.

— Нам остается одно, — сказал я, вытаскивая из сумки белую футболку. Павел кивнул. Я обмотал белую ткань вокруг ствола автомата Захватовича и поднял вверх настолько, чтобы она была заметна, помахал самодельным белым флагом из стороны в сторону, после чего поставил автомат, опирая его на переднее сидение. Футболка развевалась на ветру, а мы съежились на сидениях, не слыша ничего, кроме мерного бубнения двигателя. Этот звук заглушал все остальные, в связи с чем мы понятия не имели, то ли противник приближается к нам, то ли ждут того момента, когда мы выглянем, чтобы покончить с этой игрой. Продолжалось это где-то с четверть часа, но может и всего минуту. Адреналин не позволял мне верно оценить время. Я как раз тянулся к калашу, чтобы еще раз помахать «флагом», когда услышал неспешные слова. И произнесенные по-польски!

— Брось-ка это, сынок.

Я повернул голову и увидал трех подошедших сзади мужчин, возраст которых было трудно определить. У всех троих были явные следы ожогов и лучевой болезни. Каждый держал в руке охотничье ружье. Стоящий ближе всего, не опуская оружия, протянул левую руку.

— Отдай мне это, — сказал он, — только без резких движений.

Я выполнил приказ. Когда автомат очутился в его руках, остальные встали таким образом, чтобы видеть нас обоих. Павел буркнул себе под нос что-то непонятное. Я глянул в другую сторону — там тоже стояло несколько оборванцев с нацеленными на нас ружьями. Жестами они приказали нам выйти из машины, что мы и сделали. Завадский в поднятой руке все еще держал свой пистолет. Но его отобрали еще до того, как мой напарник успел встать на асфальте. Мое личное оружие находилось в кобуре, только меня избавили от него очень скоро, точно так же, как и от ремня. Нам приказали сесть на корточки возле вездехода. Рук при этом опустить не позволили.

— Мы военные врачи, — медленно и четко произнес я. — На этой машине знак красного креста. Вы не должны нападать на нас. Мы желаем вам помочь.

— Как же, как же, — сказал тот, что отобрал у меня автомат. Он уже успел напялить мою футболку, которая теперь резко контрастировала с остальной одеждой, носящей следы очень многих и, видимо, не очень-то приятных событий. — А мы семеро гномиков.

— Я не лгу, — ответил я на это, насколько мне это удалось, спокойно. — У меня в кармане документы. Перед… перед войной я жил во Вроцлаве.

— Верю, верю, — отвечал мне тот, обыскивая застреленного майора. Мне было не видно, что конкретно он делал, но гортанный звук из глоток остальных свидетельствовал, что он, скорее всего, добрался до пачки «Кэмел». — Вот только я одним прекрасным утром проснулся в развалинах с жопой в струпьях и прической под Коджака[30]. А ты, вместе с остальными дружками, ответственными за весь этот бардак, схоронился где-то в бункерах, чтобы покуривая сигаретки и трахая девочек, подождать, когда мы тут все передохнем.

— Я получил мобилизационное предписание за несколько часов до начала войны. И даже не знал, зачем.

— Ах, бедняжка, от сисечки тебя оторвали, — засмеялся тот, кто напялил футболку. — А может с тобой всю семейку мобилизовали?

— Я правду говорю, за мной приехали вечером…

— Хватит пиздеть, красавчик. — Второй из напавших наклонился надо мной и приложил ствол охотничьей пушки к шее. — Мы прекрасно знаем, кого отобрали, чтобы пережить это дерьмо. Есть здесь такие, что помнят, кто и зачем устроил нам весь этот Армагеддон.

Он отвел курки. Медленно, один за другим. Я закрыл глаза и стиснул зубы. Мне всегда казалось, что в подобной ситуации буду драться до конца, словно смертельно раненый зверь, только теперь я испытывал лишь бессилие. Меня парализовал страх, я молился за несколько дополнительных секунд жизни, и… смерть не пришла. Тип в футболке отодвинул пышущего ненавистью нападавшего и угостил его сигаретой, отобранной у покойного Захватовича.

— Оставь ты это дерьмо, Матей, — сказал он. — Сейчас он принадлежит Бургомистру. Тебе же не хочется быть повешенным за яйца за то, что ты убил Посланника.

— Ясный перец, не хочется, пан сержант, — согласился с ним мужчина, названный Матеем. — Но я попрошу у пана Яна заняться ними, как только он закончит допрос.

Я сглотнул слюну. Пока что мне подарили жизнь, вот только у меня были серьезные сомнения относительно ближайшего будущего. Павла мне не было видно, только можно было бы поспорить на каждую секунду оставшегося нам времени, что и он думал то же самое.

Мы шли за «хаммером» со связанными руками, словно бандиты в вестернах. Наши палачи расселись в вездеходе и, нагло дымя сигаретами Захватовича, тихо переговаривались друг с другом. О чем, я даже и не слышал. Таким макаром мы проехали по всей улице Повстанцев и повернули в улицу, ведущую к Центральному Вокзалу. Двигались мы довольно медленно, но не потому, что нас жалели, а, скорее, из за отсутствия водительских способностей мужчины, которого называли сержантом.

Город выглядел довольно-таки мрачно, особенно теперь, когда опускались сумерки. Большая часть домов в этом районе была построена перед войной, перед Второй мировой. Сложенные из кирпича, они выдержали разрушительное действие ударной и тепловой волны. В отличие от «Польгора», который был буквально выпотрошен. Зато ни в одном окне я не видел стекол. Пустые дыры, лишенные даже оконных рам, обнажали почерневшие стены квартир на первых этажах. То, чего не уничтожил огонь и сила вихря, забрали выжившие. Так мне казалось. Между домами я, время от времени, видел кресты, воткнутые в небольшие земляные холмики. Слишком много их не было, но они свидетельствовали о том, что смерть не забрала всех обитателей округи. Во всяком случае, не сразу. Сумерки открыли еще одну истину про это место. Сейчас никто не селился в руинах в районе улиц Повстанцев и Пилсудского. Становилось холодно, и небо окрасилось темной синевой. Тем не менее, ни в одном окне я не замечал мерцающих отблесков огня. Здесь не было ни одной живой души.

Затем мы прошли через площадь Костюшко. Только здесь мне удалось заметить первые признаки жизни. В развалинах универмага кто-то жил. Услышав звуки клаксона, люди высыпали перед здание и молча глядели на машину, махая сидящим в ней мужчинам. Мы проходили мимо них практически в абсолютном молчании. Казалось, что нас не замечают. Но я ошибался, причем, сильно. В какой-то момент из группы зевак вышла девушка. Молодая, вряд ли ей исполнилось восемнадцать. Вот только оценить ее возраст было сложно, поскольку, кроме грязи, ее лицо и руки были покрыты ужасного вида шрамами. Она приблизилась к Павлу и какое-то время шла с ним рядом. Тот ей улыбнулся, но она на его улыбку не ответила. Неожиданная смена выражения в ее глазах смогла предупредить его, и ему удалось отскочить от ножа, который девушка вытащила из складок рваной юбки. Лежа на тротуаре, второго нападения ему, скорее всего, ему пережить и не удалось бы, но всех заморозил выстрел Матея в воздух. Сержант остановил вездеход и спрыгнул на мостовую. Он схватил девушку за волосы и поволок в сторону таких же, как она.

— Чья эта сука? — громко спросил он, очутившись за несколько шагов от плотно сбившейся группки оборванцев. Ему никто не ответил. — Я спросил, кто выродил эту сучку?

— Это сирота, — дрожащим голосом ответил ему какой-то мужчина. — Подобрали ее в пригороде.

Сержант пихнул девушку на тротуар, не сразу отпуская волосы. Девушка упала, а в руке сержанта остался приличный клок ее волос.

— Я должен был бы прибить эту падаль, — сказал сержант, медленно стряхивая содержимое ладони, — но вы сами должны решить, как ее наказать. Она подняла руку на Посланников. — Он указал рукой на нас. — Она могла их убить. И, знаете, что тогда случилось бы с вашей группой, если бы об этом узнал пан Ян?

Те покивали головами, бормоча какие-то извинения. Кто-то пнул девчонку, другой поднял ее с земли, чтобы тут же сильным ударом вновь сбить ее на землю. Но та даже не застонала. Сержант отвернулся и подошел к Павлу.

— Честно говоря, я ей и не удивляюсь, — процедил он сквозь зубы. — И сам бы выпустил тебе кишки, вот только вас ждет Бургомистр. А его приказов нарушить никто не осмелится.

— Кто этот бургомистр? — спросил я. — Ваш предводитель?

— Скоро сам встретишься с ним, падло, — криво усмехнулся сержант, — если только мне удастся сдержать гнев тех, кого мы встретим по дороге.

— Почему они нас так ненавидят? — спросил я, хотя, с какого-то времени, мне показалось, что ответ известен. — Мы же ничего им не сделали.

— Да? Глянь на себя и на них. У тебя есть волосы, кожа гладкая, одежда как из-под иголочки. — Тут он погладил футболку, уже не такую белую, как вначале; на его теле было множество открытых язв, знаков того, что лучевая болезнь все еще пожирала его. — А почему так? Не знаешь? Так я тебе скажу. А потому, падло, что ты со своими дружками решил поиграться в богов, а нашими жизнями вы пожертвовали ради каких-то дерьмовых мечтаний. Мало было вам простого правления, так еще завоеваний захотелось. Несколько тысяч избранных. Сверхлюдей! Правительство и выкормыши. Это для вас укрытия и будущее. А всем остальным — грызть землю. Вот только вся штука в том, что мы не подохли, как вы себе запланировали. Вот мы и ждем, когда вы вылезете из своих нор, чтобы вас поприветствовать. По новопольскому обычаю, — тут он вытащил длинный охотничий нож, — кровью и солью!

Подходя к «хаммеру» он расхохотался. Я же оглянулся туда, где люди из универмага избивали девушку. Нет, они вовсе не делали этого напоказ, чтобы умилостивить наших стражников. Они наказывали ее по-настоящему. Именно так, как приказал им сержант. Девушка же сносила удары молча. Когда, на какое-то мгновение, я увидел ее окровавленное лицо, мне показалось, что она улыбается, вот только уверенности в этом у меня не было. Слишком быстро все это длилось.

Мы двинулись дальше. К счастью, до цели уже было недалеко. Мы направлялись к рынку. В принципе, я и раньше мог об этом догадаться. Бургомистр обязан проживать в ратуше. Он там и жил. Сержант выехал на рынок, где нас уже ждала толпа вооруженных мужчин. Все они были похожи на тех, кто притащил нас сюда: заросшие, грязные, в лохмотьях. Вопль, исходящий из сотен глоток, заглушил даже рокот двигателя. Нас окружили плотным кольцом, грозно покрикивая, и хотя меня даже угостили палкой по почкам, выбив дух на добрые пять минут, ничего более серьезного не случилось.

Я потихоньку приходил в себя. Было слишком темно, чтобы можно было бы приглядеться к ратуше. В мерцающем свете факелов мне были видны лишь фрагменты стен и нескольких, забитых досками, окон. Когда я попытался пробиться взглядом к отдаленным частям здания, крики неожиданно утихли. Мужчины уступали место кому-то, кто шел среди них. Человека этого я еще не видел, но заметил волнение в толпе.

— Бургомистр идет, — буркнул Павел, я же только мотнул головой.

В этот самый момент первый ряд обступивших нас людей расступился, и мы увидали низкорослого, толстого мужчину, одетого в потрепанные военные брюки и растянутый, хотя и держащий до сих пор фасон, свитер цвета хаки. На налитом лице с крупным носом было всего лишь несколько шрамов, следов ожогов не было видно. Тем не менее, выглядел он просто отвратительно. Можно сказать, выглядел он так, словно был родом не из нашего мира. Прибывший поднял руку, и шум разговоров затих, словно ножом обрезанный. Он кивнул сержанту. Тот подошел, склоняя голову, и сообщил:

— Я поймал Посланников. Как пан Ян и говорил, их было трое и ехали со стороны Шлензы. Того, кто сидел за рулем, я застрелил. Остальных, не без приключений, привел сюда.

— Хорошая работа, солдат, — сказал толстяк, даже не глядя на сержанта. — И награда из рук самого пана Яна тебя не обойдет.

Он подошел к Павлу, затем ко мне и окинул нас любопытствующим взглядом. Вблизи он показался мне еще более гадким. От него несло чем-то, что, при большой доле воображения, можно было принять за спиртное. Не останавливаясь, он направился к вездеходу, где осмотрел снаряжение, потом глянул на панель управления.

— Хорошая машина, в самый раз для Бургомистра, — сказал он, и на лице сержанта тут же появилось выражение разочарования. Может, он надеялся на то, что бургомистр отдаст машину ему в качестве награды? В любом случае, парень просчитался. — Все из машины — в ратушу. А господа Посланники эту ночь проведут в бункере. Им не привыкать.

Сообщив это, он отправился назад в ратушу. Я почувствовал, как меня хватают и тащат в противоположную сторону. Меня затащили в подъезд, после чего мы спустились в подвал. Только здесь я сориентировался, что меня ведут в бомбоубежище, одно из многих в этой части города. Когда-то мне довелось слышать, что возле рынка было несколько по-настоящему крепких убежищ. Теперь же мне предстояло убедиться в том, что это не выдумки. Массивные бетонные стены, толстенные металлические двери и никаких окон. Единственным источником света были факелы в руках конвоиров. Меня впихнули в одно из помещений, через мгновение ко мне присоединился Павел. После этого, только я его и видел. Металлическая дверь захлопнулась сразу же, как только его втолкнули в нашу камеру, после чего мы остались одни, в абсолютной темноте.

Не знаю, как долго это продолжалось, я нащупал стенку и уселся в углу. В небольшом помещении не было ничего, что могло бы послужить в качестве постели. А я еще считал, будто мои нары в Бастионе совершенно неудобная штука, сейчас бы я отдал все, лишь бы провести ночь на них.

— Темнота, вижу темноту, — попытался я пошутить, но мне ответило молчание.

— Ты на месте, Макс? — помолчав, спросил я, когда и Павел перестал крутиться. Шелест откуда-то справа указывал на то, что мой товарищ уселся.

— Нет, перекурить вышел, — ответил он, и мы вместе рассмеялись.

— Блин, как-то все по-долбаному идет, — заговорил я снова. — Ты хоть что-нибудь понимаешь?

— Ноль на массу, — ответил Павел. — Но если над всем этим хорошенько подумать…

— Да?

— Мне кажется, что они нас ожидали. Помнишь, что сказал тот урод, который забрал футболку? Все случилось так, как говорил пан Ян. Три мужика, приехали со стороны Шлензы. Все это может значить, что тип, выступающий под именем пана Яна, это какая-то шишка еще со старых времен. Он прекрасно знает, что в горе находится бастион. Знакомы ему и процедуры, разработанные на случай ядерного конфликта и действий после него. Ведь лично мы тщательно выполняли инструкции штаба. На первую разведку отправляются три человека. Водитель является глазами и ушами группы. Остальные — это медицинский и технический персонал. Водителя убили, а нас взяли в соответствии с указаниями пана Яна.

— Ты не обижайся, Павел, но у вас, в разведке, и вправду разыгралась фантазия. Не забывай, что в городе оставалось несколько человек, ориентирующихся в нашей ситуации. Например, те, которые отправляли нас из казарм. А может, этот их Ян — это какой-нибудь трахнутый пророк, ясновидящий или просто парень, у которого шарики за ролики заехали, вот он и придумал байку на основании где-то услышанных историй про спрятанную в Шлензе крепость? Хотя, а кто из чинуш мог остаться наверху? Ты же сам говорил, что они съебались в бункеры под Радзимином еще днем раньше. А оттуда пешком они бы просто не дошли.

— Может, его не впустили, или он опоздал, а теперь хочет на всех отыграться? — не желал проигрывать Завадский. — Тот толстяк не был похож на жертву лучевой болезни.

— Это правда, но все равно — этого слишком мало, чтобы делать поспешные выводы. Завтра встретимся с этим Котигорошком и поглядим, с кем имеем дело.

— Ну ты и даешь, Котигорошком. Знаешь, Томек, с твоим чувством юмора тебе бы в цирке выступать, а не людей лечить.

— Ты слыхал про доктора Патча Адамса?

— Нет, а что, должен был?

— Так сложилось, что он лечил смехом, а точнее — разработал такой метод терапии, помогающий лечению, и состоящий в том, что пациента нужно было рассмешить.

— Погоди, вроде бы было такое кино, с этим… как его…

— С Робином Уильямсом.

— Точно.

Мы болтали еще с час, стараясь забыть, в каком очутились дерьме. Метод оказался и вправду хороший. Во всяком случае, настолько хорошим, что нам удалось заснуть.

Я проснулся, не имея понятия, сколько прошло времени. Все тело болело. Павел еще спал. Его храп разносился по всей камере. Именно он разбудил меня окончательно. Я как раз начал раздумывать над тем, какой применить метод, чтобы не будить приятеля, и в то же самое время прервать его концерт, когда кто-то начал возиться с дверью. Через мгновение металлическая плита раскрылась с громким скрежетом не смазываемых годами петель, и в помещение вошло три типа с оружием и факелами. Даже они ослепили меня совершенно. Я позволил без сопротивления выволочь себя из камеры и вывести наружу. Как только зрение восстановилось, я понял, что нахожусь не на рынке, а с другой стороны здания — во дворе. На деревянной лавке стоял большой пластмассовый таз, наполовину заполненный грязной водой. Я вопросительно поглядел на ближайшего охранника. Тот криво усмехнулся.

— Вы должны умыться, говноеды, — сказал он. — Пан Ян ждет, и он не должен нюхать вашу вонь. Если испытываете потребность, можете сходить в кустики.

Потребности мы не испытывали, потому что последний день провели без еды и питья, но миска с водой оказалась не такой уже и плохой идеей. Павел пропустил меня первого, а сам заговорил с одним из охранников.

— И кто же такой ваш пан Ян? Наверное, важный тип?

— Бургомистр, — буркнул тот.

— Это что же, он был перед войной бургомистром Вроцлава?

— Нет, — отрезал стражник. — Не был.

— Простите, но у нас назначена с ним встреча. Нужно ведь знать, кем он является или же был?

Ему никто не ответил. Я умылся и вытерся носовым платком, единственной вещью, которую у меня не отобрали. Павел ополоснулся так же быстро. Через пять минут нас вывели на рынок. В свете дня я мог видеть, что осталось от ратуши и всей старинной части города, которую так тщательно реставрировали еще несколько лет назад. Если нижняя часть домов выглядела еще более-менее, то крыш не было совсем. Точно так же и с ратушей. Более того, от башни остался один почерневший обрубок.

Количество собравшихся на площади людей меня совершенно не удивило. Но если вчера все эти вояки вели себя как стадо павианов, то сегодня все стояли тихонько. Это их спокойствие беспокоило меня сильнее, чем вчерашние вопли, но ничего не произошло. Нас провели в ратушу, после чего мы спустились по ступеням вниз. По-моему, перед войной здесь размещался какой-то ресторан, название которого в памяти не осталось. Сейчас подвал превратили в некое подобие тронного зала. Небольшие окошки пропускали какую-то чуточку солнечного света, но, чтобы осветить огромный подвал, этого никак не хватало. Потому-то к столбам привязали десятки факелов. Стражники провели нас к большому креслу, установленному на возвышении из дерева. На кресле сидел представительный мужчина с удлиненным лицом, искривленным как бы гримасой боли. У него был узкий нос и глубоко посаженные синие глаза. Длинные, хотя и очень редкие, волосы он зачесал назад. Лучевая болезнь на него тоже подействовала, хотя и в значительно меньшей степени, чем на несчастных, стоявших за стенами ратуши. К тому же, он был гораздо лучше одет. На мужчине были протертые на коленях джинсы и фланелевая рубашка, казавшаяся даже чистой. Ансамбль дополнялся заброшенным на плечи шерстяным пальто военного покроя. Рядом с мужчиной стоял толстяк, которого мы видели вчера вечером, и второй, неизвестный нам мужик, окутанный во что-то, похожее на одеяло.

Охранники подпихнули нас в сторону «трона», после чего отодвинулись на безопасное расстояние, встав по бокам зала за столбами, сразу же сняв оружие с предохранителей. Мы приблизились к Яну и его свите, идя медленно и не делая никаких резких движений. Как оказалось, у закутанного имелся при себе «калашников», который был нам показан как бы нехотя, когда мы остановились в паре шагов от возвышения.

— Приветствую господ Посланников, — сказал Бургомистр. — Что же привело вас в мои бедные хоромы?

— Мы солдаты, а точнее — военные врачи, — ответил я, прежде чем Павел успел раскрыть рот. — Нас послали в разведку. Мы должны, вернее, должны были, проверить, в какой степени город был разрушен, и разработать план его возможного заселения.

— А откуда это господа прибыли? — вновь задал вопрос пан Ян.

— А вот этого, после не слишком милого приема, мы, скорее всего, не скажем.

— Хотите поспорим, доктор, что скажете? — Мужчина на «троне» даже не поднял голоса, зато тон, которым он произнес эти слова, вызвал мурашки по коже. — Это всего лишь вопрос времени и методов, которыми мы воспользуемся, чтобы эту информацию из вас извлечь.

— Не сомневаюсь.

— Тогда я слушаю.

— Скажем так, из района Шлензы.

— Я знал это еще до того, как вы прибыли.

— Да? — вмешался Павел. — Интересно, откуда?

— Вы что же, действительно считаете, будто в этом городе не осталось никого, кто бы не помнил автобусов, один за одним отъезжавших в направлении Шлензы за пару часов до налета? Будто бы те, кто переделывал штольни, не имели семей или же любовниц, которым шептали о том, что делают в тайне от всех? Многие из них все еще живы…

— Раз так, тогда почему же они не расскажут, где искать?

— Вижу, что вы обладаете склонностями искать на свою задницу приключений, — ответил на этот вопрос Бургомистр. — А вот что вы скажете на то, если я прикажу расстрелять вашего коллегу? — обратился он ко мне с риторическим вопросом. — Меня раздражает тон его высказываний.

— Вы лицо, управляющее этим городом. Вы можете приказать убить нас сейчас или сразу же после нашей беседы. Можете приказать нас пытать. А вся штука в том, что вчера мы должны были передать рапорт, но не передали. Для людей из нашей части это уже причина для тревоги. В любую минуту тут может появиться следующая разведывательная группа; если же вы и ее нейтрализуете, максимум через три дня в город войдут танки и сотни вооруженных до зубов солдат.

Пан Ян усмехнулся, такая картина его явно рассмешила. Я не понимал, почему, но он сам объяснил:

— Во Вроцлаве живет около трех тысяч мужчин. У каждого имеется оружие, и это море развалин они знают, как свои пять пальцев. Танки в городе — как дети в тумане, чеченская кампания и усмирение Багдада прекрасно показали это. Только это еще не все. Неужели вы думаете, что ваши вооруженные до зубов парни станут стрелять в женщин и детей, находящихся в последней стадии лучевой болезни? У нас такие еще остались. И каждая из таких женщин с огромной радостью отдаст жизнь, которой, фактически, и так у нее нет, если сможет хотя бы ранить Проклятого. С этой вашей армией у вас нет ни малейшего шанса. Это мы хозяева этой выжженной земли — не вы. Вы даже не имеете права вылезти из той норы, в которую закопались два года назад, осудив нас на медленную смерть от радиации и голода.

— Если вы считаете, что мы имел хоть что-то общее с разжиганием войны, то вы сильно ошибаетесь. — Павел воспользовался моментом, когда у Бургомистра пересохло в горле, чтобы представить и наши аргументы. — Мы были резервистами, которых мобилизовали буквально за пару часов до нападения. О том, что происходит, мы узнали только по дороге в части. Мы даже не поддерживали дебильную идею забрать Львов назад в лоно матери Польши. Вот только никто не спрашивал, нравится нам это или нет.

— Господа, господа, — не переставал смеяться пан Ян. — Я прекрасно понимаю, что перед лицом скорой смерти вы будете строить из себя невинных овечек, но здесь все знают, кто и почему оказался в Бастионе: предупрежденные властями высшие чиновники, их семьи, люди, несущие совместную ответственность за планы уничтожения этой страны. Типы, лишенные элементарных принципов, рискнувшие вступить в открытый конфликт с ядерной державой, лишь бы только отвернуть внимание народа от своих выкрутасов. Среди вас нет ни одного, кто попал бы туда случайно. Потому-то выжившие и назвали вас Проклятыми. Многие умерли до настоящего момента, стоя на посту и высматривая Посланников, как и было предсказано. И вот вы пришли, и отпираетесь точно так же, как было предсказано.

— Нем было предсказано?

— Разве так важно, кем? Один умный человек предсказал. Просто умный человек.

— Но ведь вы, пан Ян, знаете, что это неправда, — сказал я.

— Я верю в то, что это правда, — отрезал тот, — потому что это правда. А теперь прощаюсь. Даю вам время до вечера. Либо вы скажете, где находятся входы в Бастион, либо я прикажу вас убить, но медленно. Настолько медленно, что пожалеете, что матери родили вас, и вы еще проклянете их за это.

На сей раз нас повели не в камеру, а на первый этаж ратуши — в большой зал с огромными окнами. Здесь мы обнаружили лавку и две миски с баландой, которую здесь называли едой. Лично я не мог проглотить ни единой ложки; «еда» воняла словно… одной мысли об этом «чем-то» хватало, чтобы тянуло на рвоту. Но Павел свою порцию съел. Это лишь укрепило меня в мысли, что у ребят из разведки поехала крыша. Пока я тупо вглядывался в миску, мой товарищ обошел все помещение. Потом он выглянул в окно, но на площади все так же находилась толпа обитателей Вроцлава. Наконец он уселся рядом со мной и шепнул:

— Помнишь, я говорил тебе, что этот пан Ян — должно быть, какая-то правительственная шишка?

— Говорил, — ответил я ему тоже шепотом.

— А вот теперь послушай еще. Как он назвал то место, откуда мы прибыли?

— Бастион. — Следует признать, ему удалось посеять во мне зерно сомнения. — Он сказал, что мы прибыли из Бастиона.

— Именно. А знаешь ли ты, что даже само это название — совершенно секретный криптоним?

— И что с того?

— А то, что работая в штабе генерала Валдоха, я почитал корреспонденцию, касающуюся всего проекта. Название «Бастион» появилось всего за неделю до начала войны, вместе с планами нападения на Украину. О нем знало не более десятка человек, причем, все с самой верхушки. Офицеры узнали его только лишь во время мобилизации. Если нашему Катигорошку известно про Бастион, выходит, он держался близко к кормушке. Очень близко…

— Тогда, почему он не сидит в каком-нибудь бункере с другими парнокопытными?

— Этого я не знаю, сам же он об этом не скажет. Даже если мы прямо спросим.

— Факт. Вот только на кой ляд ему нужна информация про Бастион, раз у него был к ней доступ еще до войны?

— Здесь уже уверенности нет. Он мог знать о самом проекте, но не про его подробности.

— Тогда, почему он кормит людей бреднями о Проклятых?

— Но это же очевидно! Здесь он свил себе гнездышко, правит всем городом, люди его обожают, отдают за него жизни — разве это не мечта каждого политика? Когда же мы вернемся, что из всего этого останется? Валдох со всем своим генералитетом тут же пожелает узнать, кто он такой. Потом они направятся к Радзимину, все уроды из правительства вернутся на свои посты. Но, раз пан Ян не попал в бункер, значит, вакантного поста для него и не хватает. И все мечты о власти лопнут словно мыльный пузырь.

— Правильно, в этом есть смысл, но даже если бы мы и сообщили, где находятся входы в Бастион, что мог бы он сделать? Идея боев в городе должна быть ему ближе, чем попытка вторжения в крепость врага, где роли переменятся.

— Не до конца. А может он желает убрать только лишь офицеров, чтобы захватить контроль над армией? Ведь у этого сукина сына может иметься долбаное биологическое оружие, которое он распылит в вентиляционной системе Бастиона. Насколько мне известно, у нас имелись какие-то количества боевых газов, причем, на территории Нижней Силезии. Имея доступ в архивы штаба округа, а за эти два года они могли спокойно вытащить любую находящуюся в сейфах бумажку, он мог узнать по этой теме абсолютно все.

— Нет, не так уж это просто, Павел. Да, ты был классным разведчиком, но, похоже, делаешь поспешные выводы.

— А у тебя имеется лучшая теория?

— Нет, — честно признался я, — но и твоя основывается исключительно на предположениях.

— Не только. Похоже, я знаю, с кем мы имеем дело. — Павел уселся и начал массировать подбородок. — Только что до меня дошло. Из этого десятка человек, знающих про Бастион с самого начала, Яном звали лишь одного. Советника премьера по военным вопросам, Собещука. Точно, это он! Тот самый сукин сын, который придумал план нападения на Украину. Я видел этого перца на фотографиях в делах Валдоха, но там он был с короткими волосами и в очечках. На свой пост этот вонючий пидор по рекомендации какого-то родича премьера, и доступа ко всем бумагам у него еще не было. Потому-то он и не знал, где Бастион находится. Военные сохранили эту информацию для себя.

— Но если это он, тогда почему не сидит в Радзимине, а облучается с остальными?

— Хороший вопрос, Ватсон, — заметил Павел и задумался. Я же заметил, что во время нашей беседы слопал чуть ли не всю миску баланды. И мне сделалось нехорошо.

В этом зале нас продержали чуть ли не до сумерек. В течение этого времени мы почти что не разговаривали. Поначалу Павел анализировал нашу ситуацию, время от времени подкидывая новые идеи. Потом он заснул, беспокойно ворочаясь и бормоча что-то под нос. Я же в это время сидел у окна и глядел на город. С такой высоты видеть было мало чего: старые дома, окружающие рынок, не позволяли пробиться взглядом к дальним частям Старого Города, но даже то, что я видел, радовало глаз. Я вспоминал мгновения прошлой жизни: вечеринку в кафе напротив после окончания школы, когда один из наших дружков, Метек, смылся, забрав с собой все деньги, собранные на подарок учителям, и как раз в этом месте мы его и накрыли; моменты, когда с цветами ждал девушку, чтобы потом сесть под памятником Фредро[31] — сейчас это была расплавленная глыба металла, в которой с трудом можно было распознать человеческую фигуру; встречи в студенческом клубе, рядом, на Шевской, где когда-то, сто лет назад, собиралась вся наша гоп-компания. Подобных воспоминаний у меня было много, а места, к ним приписанные, исчезли, сметенные вихрем атомного взрыва, оставшись только лишь в моей памяти.

Солнце начало скатываться за сорванные крыши домов, когда дверь открылась, и в зал вошло несколько приближенных людей Бургомистра. Не говоря ни слова, они указали нам на дверь и провели уже известным нам путем в подвал.

На сей раз здесь было гораздо темнее — отсутствия солнечного света даже из небольших окошек, ничто не могло возместить. Даже дополнительные факелы. Входя в длинный зал, я заметил, что здесь собралось много людей, скорее всего — доверенных лиц Бургомистра, которые должны были стать свидетелями его окончательного триумфа над Проклятыми. Я глянул на Павла и увидал на губах приятеля странную усмешку. Точно такую же я видал и тогда, когда, в присутствии Савицкого, вместо того, чтобы попасть под суд, Павел пошел на повышение. Не было никаких сомнений, что у капитана Завадского имелась идея, которая должна была помешать всем планам Собещука. Интересным оставалось то, удастся ли ему эту идею реализовать до того, как нас убьют.

Снова мы остановились перед «троном», на котором восседал пан Ян, называемый Бургомистром. Охранники остались буквально в полушаге от нас, нацелив стволы в наши спины.

— Ну что, подумали, господа доктора? — спросил бургомистр.

— Подумали, — ответил Павел. Я же пока решил помолчать.

— Тогда слушаю. — Собещук, если, конечно же, это был он, сел поудобнее на кресле и отработанным жестом подпер голову рукой.

И вот тут все и началось.

— А без очков вам удобно? — спросил Павел, и звучание этих слов, а вернее — их смысл, стерли даже тень улыбки с лица Бургомистра. — Могу поспорить, что в такой темноте вы видите паршиво. Хотя, две диоптрии — это не такая уже и трагедия, разве что недостатки зрения в последнее время усилились…

— Не понял, — сказал пан Ян. — О чем это ты говоришь? У меня с глазами все в порядке.

— Да? Тогда скажите, сколько пальцев я показываю? — спросил Павел с ядовитой усмешкой, вытянув руку с пальцами, сложенными в жест, считавшийся когда-то оскорбительным. Бургомистр никак не отреагировал, но было видно, что его обеспокоили шорохи приглушенных комментариев, доходящие из зала.

— Даже если я вижу и не слишком хорошо, — сказал пан Ян через какое-то мгновение, — то это еще ничего не означает. В наши времена, когда электричества нет, и много времени проводишь у огня, зрение потерять легко. Вы как врач должны это знать лучше меня.

— Вся штука в том, что я не врач, пан Собещук.

Вот эти слова вызвали запланированный эффект. В одну секунду спокойное лицо бургомистра превратилось в застывшую маску, но на ней не было даже следа испуга, самое большее — обеспокоенность. Шум разговоров усилился. Я увидал, что Павел опять усмехается. Пока что в этом столкновении вел он.

— Как вы меня назвали?

— У вас и со слухом проблемы? — иронично заметил Завадский. — Ладно, буду говорить погромче. Дорогие жители Вроцлава. Позвольте рассказать вам краткую историю жизни человека, который появился среди вас, рассказывая легенды о Проклятых, принесших катастрофу на ваши головы, самих же в безопасности ожидающих лучших времен. Так вот, ваш пан Ян, или же, если хотите — Бургомистр, это один из виновников тех самых несчастий, которые пережила наша страна. Перед войной он был советником министра национальной обороны, и как раз именно из под его рук вышел безумный план нападения на Украину. Тот самый план, к которому многие относились весьма отрицательно, вот только коллеги пана Яна плевать хотели на мнение специалистов. Для них было важным лишь одно. Война означала отсрочку в проведении выборов, которые бы лишили их власти. Потому они и приняли рискованное решение, за которое заплатить пришлось всем вам. И вот теперь уважаемый пан Ян, носивший когда-то фамилию Собещук, ликвидирует всех тех, которые могли бы его демаскировать. Радзимин далеко, пока там правительство вылезет из своей норы, может пройти еще много и много месяцев. Впрочем, все это друзья и товарищи вашего Бургомистра. Единственную угрозу представляет группа старших офицеров, командующих бастионом. Да еще находящиеся там бумаги, в которых можно найти рожицу творца всего этого бардака. Человека, уничтожившего этот город, эту страну, а может и много больше. Человека, знающего о складах биологического оружия в Стжелине, тех самых, которые он сам же и скомандовал построить. Газа PG там не очень-то и много, но и его должно хватить для ликвидации всех живущих в муравейнике Бастиона. Разве не так, господин директор Института Стратегических Исследований доцент Ян Собещук?

Бургомистр сидел неподвижно, молча всматриваясь в Павла. После этого он вынул из кармана очки. Собравшиеся в зале люди тем временем громко обсуждали услышанные от моего приятеля необычные сведения. Это длилось пару десятков секунд, а потом Собещук усмехнулся. Поначалу легко, а потом буквально зашелся в неконтролируемом приступе хохота. Вслед ему пошли другие, в конце концов хохотал весь зал. Вот этого я предвидеть не мог. Павел тоже был изумлен.

— Вы что, не поняли моих слов! — крикнул он, показывая пальцем на бургомистра. — Это ваш палач!

— Нет, это именно вы кое-чего не поняли, — ответил, отсмеявшись, сидевший на «троне» мужчина. — Вы здорово меня расшифровали, пан…

— Завадский.

— А, тот самый поручик Павел Завадский, ас разведки. А мне казалось, будто вы должны были остаться со всеми остальными в Радзимине.

— Генерал Пентас откомандировал меня в Бастион. За день до запланированного вторжения. Вы же, если не ошибаюсь, тоже должны были находиться сейчас в бункерах Радзимина.

— Это неважно, — буркнул Бургомистр. — Вы так здорово все разложили… Честно говоря, вы меня удивили, поручик…

— Капитан.

— Ну да, простите, не знал. Во всяком случае, признаю, что вы раскололи мой план до мелочей. Честно говоря, про газ PG я не подумал, но, можете не сомневаться, в свой план я эту идею включу. Вас не напрасно считали лучшим аналитиком. Полностью подтверждаю это мнение.

— И что с того, раз никто на мои аналитические записки не реагировал.

— А нельзя реагировать на что-либо, чего не знаешь, — с разоружающей улыбкой заметил Бургомистр.

— Не понял.

— Это значит, что ваши аналитические отчеты попадали мне на стол и никуда больше. Иногда, в чуточку измененной форме они шли дальше.

— То есть, вы знали, чем эта авантюра закончится, но, тем не менее…

— Тем не менее, дал совет, чтобы нападение произвести. Дорогой мой Павел, теперь позвольте открыть вам несколько вещей. Во-первых, все собравшиеся здесь уважаемые граждане, это мои люди, во главе которых я прибыл во Вроцлав. Они прекрасно знают и знали, кто я такой. Вся эта маленькая инсценировка была приготовлена на тот случай, если бы оказалось, что с вашей стороны мне грозит какая-либо опасность. И выяснилось, что мой инстинкт не подвел меня и на сей раз. Вот если бы вы сообщили то, что мы здесь услышали, на рынке, собравшейся там черни, дело могло закончиться по-разному. Там люди наивные. Понятное дело, что они бы не поверили, но начались бы вопросы. Пришлось бы парочку успокоить, а это, в свою очередь, породило бы сплетни, и, глядишь, в их башках что-то бы и застряло. А так все останется в семье.

Театральным жестом он разложил руки, и вновь собравшиеся расхохотались. Павел всматривался в собеседника с довольно мрачной миной. Вся мастерски подготовленная интрига пошла псу под хвост. Собещук оказался хитрой лисой, классическим примером политика, хладнокровно планирующим отношения даже с собственной женой. И который бы мать продал за обещание поста повыше. Вот в этом я был уверен на все сто. Точно так же я мог быть уверен и в том, что попытка Павла может стоить нам головы. Бургомистр успокоил собравшихся, подняв левую руку.

— Насколько я понимаю, вы не захотите ответить мне на вопрос, заданный утром.

— Даже если бы мы и хотели, — на сей раз я решил взять на себя бремя беседы, — то все равно, мало чего могли бы сделать. Мы не знаем кодов доступа к входным шлюзам. Территория там напичкана датчиками, и в случае появления чужаков, никто изнутри входов не откроет. Наш водитель, майор Захватович, которого застрелил ваш солдат, эти коды знал. Но не мы.

— Верю, что вы, доктор, их не знаете, но вот поручик, прошу прощения, капитан Завадский, должен был знать, как попасть в комплексы Бастиона? Я прав?

— Я не смогу выдать на верную смерть более двух тысяч человек. Итак уже многие погибли по причине болезненных амбиций гнид вашего покроя.

— Я мог бы приказать отрубать вам пальцы, один за другим, причем не сразу, а кусочек за кусочком, и тут же прижигать раны. Можно было бы применить наказание, предназначенное для тех, кто нарушает установленные мною законы. Такому несчастному надрезают кожу и в образовавшиеся раны насыпают соль. Прежде, чем он умрет, муки длятся часов десять — пятнадцать. Перед смертью многие сходили с ума, это и вправду страшная боль. Хотите попробовать? Или медленное надевание на лом? Один сантиметр минут, скажем, за десять. У нас здесь нет изысканных способов получения информации, никакой фармакологии. Исключительно боль, боль в ее чистом виде.

— Звери вы, а не люди, — медленно произнес Павел, и я увидел, как он потихоньку наклоняется, готовясь к атаке. Но, не успел он сделать и шага, как стоящий сзади охранник ударил его прикладом по шее. Удар был настолько сильный, что повалил Павла на пол. Тот начал было подниматься, но точные пинки ногами заставили оставаться на каменных плитах.

— Может быть мы и звери, но я король этих зверей и не собираюсь отдать этот пост банде пещерных генералов. Я жду ответа… И не рассчитывайте на то, будто вам удастся спровоцировать кого-нибудь из моих людей. Они прекрасно знают, что за убийство кого-либо из вас заплатят теми же муками, которые я обещал вам. Опять же, это лучшие специалисты из специальных полицейских и армейских отрядов специального назначения. Кое-кого из них вы, пан Завадский, могли знать и лично…

— Когда-нибудь ты за все это заплатишь, хуй на собачьих лапах, — не поднимая головы, из под которой вытекла приличная лужа крови, прошипел Павел.

Я собирался подбежать и обследовать его раны, но меня задержали два охранника. Зажатый в железных объятиях их рук, я мог только смотреть, как мой приятель извивается на полу.

— Уже заплатил, — ответил ему Бургомистр. — Лучевая болезнь меня не убила, но, все равно, сколько осталось жизни? Самое большее, десять, если все пойдет хорошо. И то, в каких еще условиях? В средние века бывало лучше. Потому-то в задницу любую мораль и «тяли-ляли» Я буду абсолютным монархом, и никто мне в этом не помешает. Мне нужно оружие из Бастиона. Благодаря нему, мы сможем выступить на Познань, потом на Щецин, к морю. Я возрожу эту державу, вполне возможно, как первую в Европе. И, может, завоюю весь континент.

— Тебе не хватает усиков и челочки, урод, — прохрипел Павел, но Бургомистр не обратил на него внимания.

— Эти люди, — указал он на стену, отделяющую зал от рынка, — нуждаются в вожде. В сильном вожде. Тяжелые времена требуют самоотречения. Если они и должны умереть в луже своей блевотины, то хотят знать, что все это за правое дело. Я же даю им такую надежду. Кто не нарушает установленных мною законов, тому бояться нечего. На остальное мне насрать, поэтому я и разобью все ваши отряды. То ли тут, в городе, то ли в Бастионе — это всего лишь вопрос времени. Вы считаете, будто рассказы о Проклятых — это всего лишь сказочка, которую я придумал для обитателей Вроцлава? Нет, они давно уже перестали быть известиями, передаваемыми от одного поселения до другого. Много моих людей ходит по стране, собирая для меня информацию. Они разносят эту историю как заразу, и они же находят ее в тех местах, куда прибывают впервые. Для выживших людей она давно уже часть действительности. Всякий чисто выглядящий человек, без ожогов и язв, будет признан Проклятым и убит как собака. И неважно, хороший ли он католик или мусульманин, виновен или не виновен в случившемся. Раз здоровый — значит, Проклятый. А для Проклятых имеется только смерть.

— Вы больны, пан Собещук, — крикнул я, прерывая его речь. — Только лишь в голове параноика могла родиться столь чудовищная идея. Вы обрекли всех этих людей на медленную смерть, а теперь играете роль их искупителя?!

— Да, именно так, дорогой мой доктор, — смеясь, ответил мне тот. — И это мне даже неплохо удается.

Он хотел было прибавить еще что-то, но замолчал, увидав появившегося в двери мужчину. Пан Ян кивнул ему рукой, и тот подбежал к креслу, чтобы сообщить что-то хозяину на ухо. Пользуясь этим неожиданным перерывом, я освободился от захвата и подсел к Павлу. У того был разбит нос, из лопнувших губ обильно текла кровь. От ударов подкованных сапог он потерял, скорее всего, несколько зубов, но в темноте рассмотреть было сложно.

— Ничего со мной не будет, во всяком случае, до казни, — тихо сказал он, когда я оттирал кровь с его лба.

— Ничего не говори, еще не все потеряно, — шепнул я в ответ. — Я попытаюсь так повести разговор, чтобы он подумал, будто я смогу помочь ему связаться с генералом Валдохом. Это даст нам какое-то время…

— Не делай этого, — попросил Павел. — Любая помощь, которую получит эта гнида, лишь укрепит его позицию.

Я не успел ему ответить, а стражники уже оттянули меня от Завадского. Явно довольный собой Бургомистр присматривался, как поднимают с пола окровавленного и замороченного Павла.

— Ну вот, сама жизнь разрешила нашу проблему. Генерал Валдох хотел связаться с вами. Мы приняли сообщение и пригласили его на переговоры в ратушу. Он прибудет сюда со всем штабом и сотней солдат. Мы их примем со всеми почестями… а потом убьем тех, которые не захотят к нам присоединиться.

— А что с нами? — спросил я.

— Несчастный случай, вы заехали на минное поле и… бабах! К сожалению, вы все погибли, хотя мы и старались помочь.

— То есть, вы решили нас убить?

— Да нет, откуда же. Доктор, неужели я похож на варвара?

— Судя по тому, что я только что услышал — да.

— Никогда не верьте политикам. — Собещук лучисто улыбнулся. — Мы рождены для того, чтобы лгать. — Потом он сделался серьезным. — И этим приказываю вам очиститься в Соборе.

Церемония оглашения приговора долго не продолжалась. Собравшимся он весьма понравился. Нас посадили в громадную клетку на колесах и потащили вдоль рядов выживших обитателей города. Павел сидел в углу, слишком страдая от боли, чтобы реагировать на происходящее. Бургомистр ехал на самой вершине металлической конструкции. Я воспользовался моментом, чтобы еще переговорить, считая, будто словесный контакт поможет ему увидеть в нас людей.

— Могу ли я кое о чем спросить?

— Валяйте, доктор.

— Как случилось, что вы очутились здесь, а не в бункерах под Радзимином?

— В принципе, я могу рассказать вам правду. Я был под Радзимином… но выжил как один из немногих. В несчастье мне немножко повезло. Ведь вы же не знаете течения конфликта, так?

— Честно говоря, абсолютно не знаю.

— Украинцы имели всего лишь несколько ракет, но зато с разделяющимися боеголовками. Эти сволочи скрывали их от всего мира. Опять же, их разведка тоже не была такой дешевой, как предполагали многие наши аналитики. Хотя, планы Радзимина имели все, кто пожелает. Не удивлюсь, если бы их продали даже в Бангладеш. Я знал, что ответная атака должна произойти. Мы рассчитывали на то, что она не будет слишком точной, и это позволит удержать хотя бы часть комплекса. Так оно и случилось, перелет составил парочку километров, но только головка имела мощность десять мегатонн. Скорее всего, это была всего лишь одна такая головка у них в арсенале. В момент нападения я находился на далее всего выдвинутом посту прослушки, чуть ли не в двух километрах от главного комплекса. Это и спасло мне жизнь, равно как и служившим там солдатам. Получили мы здорово, но конструкция выдержала. Опять же, радиация не была слишком сильной. НАТО даже не знало, что это мы спровоцировали нападение, поэтому ответило украинцам на всю катушку. Потом уже Россия выстрелила все, что у нее было, и… это уже конец. Я собрал людей и через пару месяцев, когда запасы продовольствия закончились, мы вышли на окружающую местность. На захваченных машинах мы направились к Вроцлаву. Я знал, что здесь имеется второе убежище, и, хотя оно не было полностью завершено, было понятно, что им воспользуются. Я не ошибся. К сожалению, мне не удалось найти каких-либо указаний, касающихся здешнего комплекса, ни в штабе округа, ни в Управлении Воеводы. Несколько недель, проведенных на склонах Шлензы, тоже не дали ничего. Мы обнаружили ходы в какие-то штольни, только все они заканчивались тупиками. Ага, еще мы нашли несколько вентиляционных отдушин, но даже когда закупорили их, это не вызвало какой-либо реакции. Мы сожгли остатки лесов, чтобы открыть побольше чистого камня, только и это ни к чему не привело. И тогда я решил рассказать людям о Проклятых на тот случай, если бы отряды из Бастиона слишком быстро вышли на поверхность. Вот и все.

Он закончил свой рассказ, а я заметил, что мы уже приближаемся к мельнице «Мария» на Тумском Острове. Клетка остановилась, и дверки открыли. Я помог Павлу выйти наружу. Охранники подтолкнули нас в сторону куч разбитого камня. Между ними извивалась узкая дорожка, ведущая прямо к собору. Его ворота были широко раскрыты. Мы шли медленно в сопровождении пары стрелков, которые осторожненько продвигались за нами, отставая на десяток метров. Я поддерживал слабеющего с каждой минутой Павла и медленно приближался к мрачному входу. При этом я заметил, что на массивных деревянных дверях были смонтированы какие-то устройства. Тросы, выходящие из металлических, закрепленных на створках ящиков, терялись среди куч битого камня. Я оглянулся. Наши стражники остались далеко позади, но все время целились в нас из своих ружей.

— Это не будет так уж страшно, — произнес я отчасти Павлу, отчасти самому себе. — Наверняка это их версия тюрьмы.

— Не рассчитывай на это, — прохрипел в ответ Завадский. — Этот хер приготовил для нас что-то особенное. Могу поспорить на его яйца…

Мы вошли вовнутрь здания. Я заметил, что часть крыши завалилась, битый камень, стекло и металлические фрагменты покрывали чуть ли не весь пол. Через дыру с размерами в приличный дом в средину проходил свет заходящего солнца. Как только мы переступили порог, двери за нами со скрежетом закрылись. Я уложил Павла на одной из лавок и сел рядом, поддерживая голову приятеля. Тот устроился на моей груди и тихонько стонал.

— Вот видишь, все не так уж и плохо, — сказал я, похлопывая его по плечу. — Жить можно. Вполне возможно, нам удастся отсюда и смыться…

— Нет, все паршиво, — ответил Павел. — Даже еще хуже.

— С чего ты взял?

Он не ответил, а только указал на дозиметр, закрепленный на моем комбинезоне и находящийся прямо перед его глазами. Экранчик был черным словно самый глубокий круг преисподней. Раньше я как-то не обращал на него внимания, в последний раз, по-видимому, еще вчера, перед въездом в город. ЯФ проверил дозиметр Павла. Тот почернел точно так же.

— Блин… Выходит, Вроцлав не такой чистый, как могло показаться.

— Ошибаешься. — Павел отодвинулся от меня и откинул голову назад. — Город не такой уже и зараженный. Скорее всего, конкретно это место…

— Почему ты так думаешь?

— Я глянул на дозиметр на площади, когда объявляли приговор… Тогда еще он был белым.

Я поднялся и осмотрелся по нефу. Пока что ничего особенного видно не было. Тогда я направился в сторону алтаря, обходя колонны. Вскоре я вышел на площадку, полностью засыпанную обломками. Эхо шагов перестало быть таким же звучным, как раньше. Я вновь остановился. Солнце снижалось все сильнее, и внутри собора накапливался мрак. Но только не возле алтаря, который, казалось, лучился зеленоватым отблеском. Я подошел поближе и заметил борозду, ведущую через самую средину покрытого плиткой пола в направлении деревянной алтарной конструкции. В горле у меня пересохло. Мне уже стало ясно, что обнаружу тут, тем не менее, я все еще обманывал себя, будто это неправда. У самого основания рухнувшего алтаря лежал погнутый металлический конус, длиной не более полутора метров. Его внутренности опалесцировали в темноте быстро наступающих сумерек. Надписи кириллическими буквами и красная, едва заметная, звезда сказали мне все. Я возвратился к Павлу, уселся рядом и обхватил его плечом.

— Сколько? — прохрипел он. — Сколько нам осталось?

Мне не хотелось его обманывать. Впрочем, какой это имело смысл в данный момент.

— Максимум четыре часа.

— Всего лишь раз сукин сын не соврал. — Кривясь от боли, Павел устроился на лавке поудобнее.

— Когда же?

— Когда сказал, что политикам никогда нельзя верить.

Эугениуш Дембский

Вонючая работа

За окнами лениво потягивался вечер — совершенно будто сытый котяра под рукою хозяина — создавая впечатление, будто бы он длиннее, чем на самом деле. Долгий осенний вечер: мокрый и холодный, будто язык у собаки, что нашла в поле еще не замерзшую лужу.

Хонделык поерзал в кресле, передвинул босые стопы, поджал зарумянившиеся от бьющего из камина тепла пальцы. Какое-то время он приглядывался к эволюциям собственных стоп, которые выкручивались, ежились и выпрямлялись, растопыривая пальцы веером. Обтягивающие кожаные штаны не скрывали форм длинных, крепких ног. Он был высокий мужчина — что было заметно даже тогда, когда сидел — он занимал кресло, табуретку, на которую опирал щиколотки, но ноги все равно частично висели в воздухе. Одна рука опиралась о стол рядом с кружкой, вторая покоилась на животе. Голову он откинул на высокую спинку и крутил ею, то смотря на огонь, по поглядывая на Кадрона. На худощавом, вытянутом лице рисовался покой и сытая леность, только вот по глазам, их окружению и морщинкам у носа, было видно, что лицо мгновенно может превратиться в грозную маску. Кожаные сапоги с высокими голенищами стояли в правилах сбоку. От них шел пар. Кадрон склонился и чуточку их передвинул, проверил ладонью, сколько тепла приходит к сапогам, и повернул голенища, чтобы сохла и другая сторона.

— Успокойся, все равно выходить не собираюсь, — буркнул Хонделык, потянувшись. Суставы щелкнули, рука сама потянулась за кружкой с горячим пивом с пряностями. — Завтра пойду на рынок, погляжу, что оно тут имеется… Посидим пару дней и отправимся. Отдых нам пригодился, только меня тянет дальше.

В двери постучали. Кадрон зыркнул на Хонделыка и с упреком покачал головой: «Накаркал», потом, охнув, поднялся, отряхнул полы задравшегося кафтана.

— Открыть?

И он направился к двери, не дожидаясь разрешения. Хонделык догнал его словами:

— А открой, открой! — Сам же спустил ноги с табуретки. — Погодь… — крепко зевнул он. Старик послушно остановился. Рыцарь выдернул правила и сунул ноги в теплые, хотя и сыроватые сапоги. Он встал, притопнул и снова уселся. Затем позволяюще махнул рукой.

Кадрон сделал пару шагов, потянул за скобель замка.

— Сможет ли твой хозяин посвятить мне немного времени ради одного важного и не терпящего отлагательства дела? — спросил прибывший.

Хонделык глянул через плечо. Темнота коридора скрывала задавшего этот вопрос, а свет от лампы и от камина заслонял Кадрон. Слуга стоял молча, ожидая приказаний рыцаря.

— Впусти гостя, Кадрон, — сказал Хонделык, поднимаясь.

Прибывший переступил порог и склонил голову в поклоне. Он не позволил себе хоть в чем-то нарушить вежливость — глаза, как и следует, прикрыл веками, поклон выдержал аккурат настолько, чтобы проявить уважение. Потом же выпрямился и дал волю любопытству. Сам он был высоким юношей, держался прямо и свободно. На юношеском, гладко выбритом лице хозяйничал свежий румянец, и причиной его был не один только осенний морозец. Глаза у него были темными, окруженные длинными ресницами, успех у всех девиц гарантирован. Под правым глазом была родинка, но она никоим образом парня не уродовала. Волосы, светлые и длинные, плотно связанные ремешком на темечке, а затем срезанные, выглядели словно длинная, еще не вылезшая от употребления кисточка брадобрея. Продуманно и экономно расшитый кафтан с рукавами до локтей ложился на широкой груди, из под кафтана выглядывала тонкая сорочка. В руке он держал бурку. Оружием парню служила тяжелая, богато изукрашенная рапира на тонком ремешке; на ногах высокие сапоги, похожие на те, что были на Хонделыке. Почти что не грязные, следовательно, сюда он прибыл не пешком. Хонделык кивнул Кадрону, указал гостю на второй, уже придвигаемый слугой стул. Юноша поблагодарил, бросил бурку на пол, изящно поправил оружие и уселся. Хозяин поднял кружку.

— От горячего пивка не откажетесь?

— С удовольствием, — ответил на это прибывший. — Погода ужаснейшая. Вот только! Забыл же, — он вскочил, — представиться. Зовут меня Ялмус, сын Кротобахавого, хозяина в замке Гайхеррен.

— Меня зовут Хонделык, — сообщил хозяин, протягивая руку к кувшину. Он налил гостю и себе, после чего оттолкнул посудину. Кадрон понял жест, схватил кувшин и вышел.

— Рад тебя встретить, пан. Скучно здесь, правда, у меня еще не было оказии приглядеться к окрестностям, только утром сюда приехал, но рад, что ты посетил меня. От питья пива в одиночку лучше только одно: пить пиво в компании.

Они одновременно сделали по хорошему глотку горячего питья, пахнущего хмелем, пряностями и медом. Гость облизал губы.

— Наш город клонится к упадку, — сообщил он. — Вот уже два года. Как раз, как я вернулся от двора князя Фильбы Большеглазого…

— Которого за глаза больше Вылупком зовут, — усмехнулся Хонделык.

— Все так, только он господин мудрый и добрый.

— Не отрицаю. Он и мне знаком.

Юноша помолчал какое-то время, а затем весьма серьезно сказал:

— Ежели разрешишь, пан, так я к делу вернусь. Так вот, пару лет назад город наш цвел, селяне по полям крутились, мещане себе торговали, купцы к нам аж двумя трактами наезжали. Ярманки наши известные были. Все можно было купить: и дочерна завяленное мясо, и ткани со всех концов света, и рыбу, что русые на солнце сушат, даже повозки, кто какие только пожелает…

— Лишь бы черные, да на двух колесах, — перебил его Хонделык.

— Не понял?

— Прости. Шутка вспомнилась. Продолжай.

— Вся округа цвела. Но за пару месяцев до моего возвращения постигло нас проклятие, прямо рок какой-то. — Он поднял кружку и, наклонив ее, прокатил по столу. Выступ дна загрохотал по столешнице. — Угнездилась тут зараза летучая, поначалу ее драконом звали, а уж потом, как будто все сговорились, что драконом такую срань называть как-то и не благородно, и стали звать ее франчей. Так что, округа вымирает, а сама мысль о том, что именно вонь всех нас собаке под хвост пустила…

— Уж если срань, пан мой, так почему вы от нее не избавитесь? — начал было Хонделык, но тут вошел Кадрон с пахучим жбаном, и сладкий запах воцарился над всеми запахами в комнате. Слуга поставил жбан на табуретке у камина, рыцарь же показал ему на стул. — Ежли чиряк мучает, так его резать надо, — сказал он Ялмусу.

— Так ведь и сделать это должен опытный цирюльник, — усмехнулся гость. И сразу же посерьезнел. — Эта крылатая гадина поселилась в пещере на холме неподалеку от высохшего русла, как раз на стыке холмов, полей и леса. Туловище у него больше, чем самый крупный вол, весь в перетяжках, что твоя глиста, а некоторые говорят, будто окорок, шпагатом перевязанный. Крылья — во, хвостище длиной локтей в пятнадцать, четыре лапищи с когтями, что лошадей в клочья разрывают, а доспех — прям на кусочки. Ну и харя, надо понимать, соответствующая… будто бочонок, чтоб у него яйца лопнули! — добавил он от души, но, вспомнив где находится, тут же приложил руку к груди. — Ты уж прости, пан, только холера эта… Поначалу ничего особого и не деялось, ну лазило это чудо, там овечку, там телку сожрет, что тут поделаешь. Такая уж воля. Оно, даже и интересней жить стало, молодые люди приедут, франчу из луков обстреляют и возвращаются довольные. Мужики спалить пробовали, с топорами на нее ходили, только она нескольких по кумполу стукнула, так они забавы свои и перестали. Купцы иногда, чисто от скуки, брали проводника, да и ездили осматривать чуду, что ни говори, а драконы просто так на свете не водятся. Ну, а потом оно и началось. Чудище это, как оказалось, жрет, оно и понятно, баранов да гусей, потом зажевывает корой и молодыми деревьями, что твой бобер, а закусывает известняком с холма неподалеку от своей пещеры. И вот, то ли известняк, то ли древесина, или что еще, один Бог знает, в общем… — Он развел руками. — Ну… как бы тут сказать… дерьмо ейное, — тут гость кисло усмехнулся, — именно оно всю округу псу под хвост как раз и пустило. Ходит франча на речку, там и опорожняется. И вот тут-то самая хреновина и начинается: вонь ужаснейшая! У воды цвет такой, что от самого только вида у человека внутренности выворачивает, а ежли первая волна даже и сойдет, но кто по неосторожности-таки напьется, то умирает от болей; так сильно вопящих людей я даже на войне не видал. И никогда ж не известно, когда эта гнида на речку отправится, это раз… — Ялмус выпрямил большой палец. — Купцы нас стороной обходят, потому что пару раз напали как раз на зараженную воду, это два. И в третьих, все больше земли не обрабатывается. Мужики злые, голодные, разбоем шалить начали. Эти, что вниз по реке, опять же, претензии к нам имеют, что на нашей же земле, так нам бы и убить следовало. Ну а в четвертых, — гость понизил голос, прикусил нижнюю губу, — стыд-срам по всем окрестным землям пошел. Нас так и называют: засранцы. И тут тебе ни к девушке полюбовничать, потому как конкуренты тут же нос затыкают, и этого одного достаточно, чтобы и дамочки спиной поворачивались. Никакой же чести засранца в мужья выбрать, родители девку на посмешище не отдадут. Вот так теперь мы и живем, казна пустеет, со дня на день пойдем по миру. Из колодцев несет, будто из… — тут он не выдержал и сплюнул. — Вы уж простите, но уж как говоришь об этом, так прямо пеной изо рта исходишь.

— Так вот оно почему перед каждым домом бочки стоят, да и пруды кое-где повыкопаны?

— Ну да, только и оттуда вода воняет, разве что не умирают от нее. Единственное, что из-за франчи лучше стало, так это пиво. Варят его теперь по-честному и хорошенько всем нужным заправляют, иначе бы никто его и не пил.

— Интересные пан вещи рассказывает. — Хонделык поднял свою кружку и недоверчиво понюхал. Затем. Уже с облегчением, кивнул Ялмусу. — Первое, что вам сделать нужно, так это прибить гадину. Я правильно говорю?

— Верно. Мы даже и пробовали. Потому-то и людей молодых все меньше в округе. Уже без двух семь десятков по кладбищам валяются, кто разодранный, кто спаленный, кто вусмерть раздавленный. Про селян уже и вспоминать не буду. Даже ж подойти к франче невозможно: клыки, когти и хвост. Стрелы лучников шкуру и чешую не пробивают. Мы лес подпалили, так она, сволота, улетела, а на пожарище вернулась, в теплом пепле выкачалась, да так в речку и бухнула… — От воспоминания парня прямо передернуло. Он отставил кружку, глянул на Кадрона, но старик сидел бесстрастный, только ладони на коленях сложил и гладил их, будто те на дождь крутили. — Не выходит ее прибить.

— Огнем плюется? — заинтересовался Хонделык.

— Еще как!

Хозяин шевельнул головой, как будто желал понимающе кивнуть. Но в последний миг сдержался, только гость заметил движение, посему Хонделык рассмеялся и хлопнул его по колену. Ялмус даже глаза зажмурил.

— Ага, бывал в округе нашей один бывалый шарлатан. Так он сказал, что франча Пирругом зовется. Даже на бой с ней собрался. Понятное дело, что не с мечом или с луком, херляк был, как и всякий магистр, но под его началом стали мы дамбы насыпать, чтобы Пирруга от известняка и воды отрезать, лес палили, бычков смолой фаршированных подбрасывали… Ой, да чего только не делали! — Он покачал головой. — Спать франче не давали, волчьих ям сколько накопали, воду отравили, с десяток селян умерло, той воды напившись. — Он ударил себя по колену. — И ничего!

Ялмус тяжело вздохнул, подняв опечаленный и в то же время гневный взгляд на Хонделыка. Рыцарь молчал. Внизу, в корчме, кто-то во все горло тоскливо выводил:

Засранцы мне песни водят, засранцы играют!

Я в дерьме по сами уши, и баба такая!

Хонделык слышал слова, понимающе и сочувствующе показал пальцем на пол. Затем взял свежий жбан с пивом, налил в обе кружки. Ялмус не выдержал:

— Так ничего пан и не скажешь?

— А что мне говорить? Не вы одни страдаете, дряни всякой в свете полно… Ведьмина вам нужно, вот что!

— Да какого еще ведьмина! — возмутился Ялмус. — Ведь это же байки детские, которые только простаки могут друг другу рассказывать, поскольку в глупости родились и живут, только даже селяне про ведьмина не вспоминают, поскольку не хотят, чтобы их дураками не считали… Когда учился я при дворе князя Фильбы, дошли до меня слухи об одном достойном человеке. Слушал я их как обычные сказки, но потом поговорил с княжеским скрибой. Он почти что земляк, из деревни Гусья Вода, так он все те сказки и подтвердил. А недавно, после того, как я написал ему, что у нас тут деется, так он ответ прислал. Все в том письме про этого человека было, что скриба про него и с князем говорил. Князь же человека того хорошо знает, в хороших отношениях друг с другом были…

— Даже так?

— Он так говорил, — шепнул Ялмус, сконфуженный иронией в голосе Хонделыка.

— Ну ладно. Что же дальше?

— Человек тот — храбрый рыцарь и несравненный специалист, который многих чудищ в землю закопал. Вот он даже и Пирруга может прибить!

— Ну так вызовите его, и все дела.

— Потому-то я сюда и пришел…

— Не понял?

— А думаю я, что вы, пан, тот самый человек и есть, хотя имя другое носите, — склонившись к Хонделыку, шепотом сказал парень.

Рыцарь щелкнул языком и сказал:

— Или… Ладно, зачем мне вас мучить. Не знаю, про меня ли вам Зельман рассказывал, только я и вправду иногда за такую работу берусь. Только предупреждаю, это вам дорого обойдется…

Ялмус вскочил на ноги и вытянул руки к потолку.

— Слава Наивысшему! А я уж и сомневаться начал…

— Погоди, с моими условиями соглашаешься?

— А какие они?

— Пятьсот кругляшей таких, золотых…

— Да. Но пан убьет ее?

— Если не я ее, так и платить никому не придется.

Молодой человек робко присел на самом краешке кресла.

— Тут еще кое-что имеется… — начал он, глядя в пол, потому и не заметил быстрых взглядов, которыми обменялись Кадрон с Хонделыком. — Оно, вроде бы даже бесчестно о таком… Только Зельман говорил, что ты, пан, можешь принять вид любого человека, и будто он сам добро делать, при случае уважения тому другому прибавляя.

Ялмус поднял на Хонделыка молящие, горящие надеждой глаза.

— Я?! Кто-то вам чушь наплел! В ведьмина вы не верите, а в какого-то такого… переменщика, так уже и уши расставили, так? Вот это и есть басни и сказки простого, необразованного народа!

— О, так это ж совсем другое дело. Зельман говорил, имеется зверь один такой, в дальних странах, что камеленом зовется…

— Ксамелеоном, — инстинктивно поправил его Хонделык.

Ялмус усмехнулся и покачал головой, как бы желая воскликнуть: «Ну вот, я вас и поймал!»

— Ксамелеон, именно так. Зверь этот принимает вид, какой только пожелает, натура его таковая. И ты, пан, тоже так умееешь. Зельман говорил, что вы мимикрант.

— Я язык этому скрибе с корнем вырву! — со злостью пообещал Хонделык. — Меня когда-нибудь спалят из-за его болтовни…

— Ты забыл, пан, что он и сам из этих сторон. Было у него здесь трое братьев, а теперь остался сам как перст, а все по вине франчи.

— Продолжай.

— Хотел бы я… Чтобы ты, пан, под моим обличьем… сделал… — заикаясь, продолжил парень. — Я ж самый младший, еще двое братьев, двор у нас небогатый… Так вот, если б это я… Ну, как бы, именно я Пирруга прибил, то любая девушка за меня пойдет, еще и приданое богатое возьму… И не пришлось бы с братьями судиться. Опять же, и девушка имеется… — мечтательно прибавил он. — Она сама за меня, но сама ж и сказала, что пока тут вонь и смерть от дерьма, то и не смею ее руки у каштеляна просить.

— Каштеля-а-на?…

Ялмус энергично закивал головой.

Глаза Хонделыка, голубые, как заметил гость, входя в комнату, потемнели и стали похожими на темное, грозовое небо. Точно такие же страшные, обещающие опасные приключения. Они довольно долго копались в душе Ялмуса, затем на мгновение переместились на Кадрона. Слуга понял немое приказание и вышел из комнаты.

— Поначалу, пан, подпишешь один документик, — медленно сказал Хонделык. — Это обязательное условие. Первое, правда, но если исполнено не будет, то и разговаривать будем только про пиво. Ты уж извини меня за подозрительность, только нет у меня желания кончать жизнь на костре по причине чьей-нибудь скупости или неблагодарной глупости… Так вот, подпишешь признание в изнасиловании сиротки, двух кражах и богохульстве…

Ялмус даже с кресла вскочил.

— Я?

— Ты, пан. Ежели тебе когда-нибудь взбредет в голову обвинить меня в колдовстве, я воспользуюсь этим документом. Это моя броня.

Глаза юноши блеснули.

— А я? Я ведь тоже должен гарантии иметь.

— Мое слово!

Ялмусу было трудно решиться. Тут вошел Кадрон. И он, и Хонделык прекрасно понимали, что хочет сказать Ялмус: «Моего слова не достаточно, а твоего, выходит, так?», но он не отваживается. Хонделык помог парню:

— Все таки, меня же рекомендовал Зельман.

Гость громко засопел.

— Ладно. А что с ценой?

— Я же говорил: пятьсот.

— Так… Только я думал… Что под личиной… оно дороже?

— Я сообщил тебе окончательную цену.

Слуга вручил юноше лист пергамента, на столе же поставил глиняную чернильницу, положил перо.

Ялмус прочитал документ, побагровел, поднял глаза на Хонделыка, но, встретив жесткий взгляд, хмыкнул, взял перо, сунул его в чернильницу и расписался.

Кадрон тут же забрал документ. Хонделык усмехнулся.

— Еще одно. Деньги отдаешь сейчас же. Если мне придется выступать от твоего имени, тебе нужно остаться здесь. Ведь не может быть так, чтобы ты и с Пирругом дрался, и в то же самое время романсы каштелянке напевал. Отсюда выйдешь только тогда, когда я вернусь… Поэтому за деньгами пойдешь сейчас же.

— Они у меня внизу, с конем. — Ялмус робко улыбнулся. — Если пан погибнет, то меня сожгут, правда? Потому как я и тут, и там буду…

— Нет, если я погибну, там останется мое тело. А свидетелей всегда сможешь дураками назвать.

— Ну да. — Ялмус направился к двери.

— Погоди. Слуге скажи, что остаешься в корчме на несколько дней. А он пускай лучше уезжает.

— Правильно, а то могли бы и беспокоиться, — признал его правоту юноша.

И он вышел.

Кадрон свернул пергамент, подошел к стоящему в углу сундучку и без особого почтения сунул документ в средину.

— Что, не веришь в его силу, — сказал Хонделык. Он протянул ноги в сырых сапогах к огню, от них тут же начали исходить облачка пара. — Только ведь до сих пор никто слова никто нарушить не пытался?

— До сих пор и ты сам всегда свои обязательства выполнял…

— Один раз не получилось!

— Но ведь ты себя храбро вел, свидетели на то имелись. В мужестве никто отказать не смеет. Опять же, половину оплаты ты вернул, — рассмеялся Кадрон.

Хонделык кивнул головой, щелчком извлек из жбана глухой звук и вздохнул.

— Оно бы и выпить уже можно. — Он поглядел на Кадрона, старик без слова подошел к стоявшим у стены трем сундукам и открыл самый большой, вынул оттуда большое зеркало, после чего, сбросив на пол висящий на крючке пучок пахучего зелья, повесил. Хонделык присмотрелся к отражению. — Даже слишком много и менять не придется, — буркнул он себе под нос.

— Лично я, так и вообще бы ничего менять не стал, — заявил Кадрон. — Если бы ты убил Пирруга от своего имени, то получил бы от каштеляна намного больше и…

— Вот именно. Разве мало я уже пробовал, — ответил Хонделык с горечью. Он отвернулся от зеркала, скрежетнул зубами. — Под своим лицом, во-первых, боюсь, а во-вторых, не выходит. А как под маской — пожалуйста! И отважный, и предприимчивый, и искусный…

— Но ведь несколько раз же выступал, — без особой уверенности подсказал слуга.

— И что с того? Делишки мелкие, славы никакой, да и чуть дуба не врезал. Не-ет… Видать, судьбина моя такая — ксамелеон. Так что, остается лишь согласиться, и баста.

Он широко открыл рот, пошевелил губами, чтобы приоткрыть зубы, затем — петля щелкнула — и нижняя челюсть чуть ли не достала груди. Он схватил пальцами за ухо, потянул его вниз, прижал, чуточку свернул. Затем стал мастерить с бровями — поднял их наверх, натянул, отпустил. На лестнице раздались быстрые шаги. Хонделык глянул на отражение дверей, но от зеркала не отошел.

Вошел запыхавшийся Ялмус. Левую руку он прижимал к животу, пряча что-то под полой кафтана. Он запер двери и прижал их задом.

— Вот деньги, — сказал он, протянув четыре кошелька и зыркнув на отражение Хонделыка в зеркале. — По сто двадцать пять в каждом. — Вообще-то он хотел сказать что-то другое, какое-то время непонимающе приглядывался, а потом не выдержал: — Но ведь у тебя, пан, другие глаза были, голубые… А сейчас…

Хонделык безразлично кивнул. Кадрон подошел и забрал кошели, одновременно приглашая гостя к столу. Затем вернулся к сундукаам и вынул оттуда отменно сложенную одежду.

— Тебе нужно переодеться, — сказал рыцарь. Я же возьму твои вещи, оружие у меня свое. Не забудь потом сказать, что вещи выкинул, поскольку воняли немилосердно. Про коня скажешь, что специально нанял небоязливого и специально обученного. — Хонделык переместился так, чтобы видеть в зеркале отражение юноши. — Прости мои рожи, но… — он открыл рот, как бы подставляя его цирюльнику, чтобы тот вырвал зуб. — …это я примеряюсь к твоей внешности. — Он прижал уши к черепу, а когда отнял руки, Ялмус мог бы поклясться, что те уже имели другую форму и совершенно иначе держались на голове. Хозяин быстро глянул на Кадрона. — Угости нас вином, — приказал он.

Всматривающийся в Хонделыка Ялмус и не заметил, что слуга всыпал в его кубок содержимое тайничка, выдолбленного в кости. Хозяин выпил, отдал чарку Кадрону. Ялмус тоже сделал хороший глоток. Хонделык кашлянул, вернулся к столу.

— Переоденься, — приказал он. Ялмус поднялся, сбросил кафтан и начал расстегивать пуговицы на сорочке.

Утром меня тут уже не будет, а ты во всем должен слушать Кадрона. Понял? Во всем!

— Да…

— Тебе нельзя выходить из этой комнаты. Ни на шаг, ни на мгновение. — Хонделык взял из рук слуги кубок и допил остатки вина. Гость сделал то же самое. Кадрон долил обоим мужчинам. — И то, что я весь этаж выкупил, это еще ничего не значит; повторяю: ни на шаг. Бордельеро, извини, иметь будешь, развлечения, еду, питье… — Хонделык поднял кубок в сторону Ялмуса, выпил и поставил кубок на стол. — И вообще, слушайся, пожалуйста, Кадрона. Это мой приятель и сообщник, мое второе я.

Когда юноша остался в одном только белье, Хонделык указал на приготовленную Кадроном одежду, а сам же осмотрел вещи Ялмуса. Парень был на полголовы ниже, посему Хонделык выбрал лишь то, что мог одеть, не опасаясь показаться смешным — кафтан, пояс. Он отложил рапиру, а на все остальное указал пальцем. Кадрон свернул все в кучу и отнес на лавку. Ялмус же спешно надел на себя легкую домашнюю одежку, заранее приготовленную слугой, после этого потер глаза.

— Сейчас у тебя будет приятная компания, но вначале ответишь мне на несколько вопросов…

Через полчаса дорога к пещере франчи, окружающая местносчть, боевой клич рода Ялмуса и их любимые проклятия, умения пользования самострелом, топором, бесардийским шнуром — ничто не было тайной для Хонделыка. Когда же омороченный зельями Ялмус стал засыпать, Хонделык сам перетащил парня в спальню и уложил на кровать. Через мгновение в комнату вскользнула красивая девица, вежливо присела в книксене перед не обращающим на нее внимания Хонделыком и убежала в спальню. Кадрон фыркнул.

— Мне всегда кажется, что ты уж слишком заботишься об удобствах этих…

— Не надо жалеть, Кадрон, — ответил Хонделык, вынимая из сундука оружие и осматривая его при свете свечи. — Если хочешь…

— Нет, спасибо. Предпочитаю обычных девах.

— Мне кажется, что ты говоришь это исключительно из чувства противоречия. — Хонделык потянулся, разминая кости. — Разбудишь меня за час до рассвета.

Он подошел к лавке, смел с нее одежду Ялмуса, уселся, крепко зевнул. Кадрон подал ему громадную медвежью шкуру. Рыцарь улегся, зевнул еще раз и накрылся шкурой.

— Не-ет… уж считай, что меня ничего не удивляет… Когда я, как Хонделык, оттеснил с малым отрядом орду боцванов, меня только по плечу похлопали и все. Когда же под личиной Прахера я расправился с несчастной сотней тех же, Прахер получил титул менаскула и две телеги богатств. И так всегда, то ли когда даму сердца стихами и песнями завоевываю, то ли врага прогоняю, то ли медведя-людоеда убиваю… А помнишь… Я ж почти добил под своей личиной Блеберду, а Луциенис ее добил, так его так хвалили, будто он чудо какое совершил. А вскоре после того наоборот все случилось — взамен Лохная я почти что забил Гамбаса, но тут время мое закончилось, и пришлось завершать работу уже как Хонделык. И что? Меня чуть ли не в смоле и перьях не вымазали, потому как, якобы, я бесчестно поступил… Нет, не дано мне быть героем. Проклятие на мне, или черт его знает чего. Так оно получается, что людской любви мне познать не дадено, как будто бы лишь ради других мне жить предстоит, а не для себя.

— Как же это, ничего? — шепнул Кадрон. — Ведь ты сам знаешь, и я, и те, вместо которых ты на бой идешь…

— Ну да, оно так… Только, это уже не оно…

Кадрон вздохнул, сплюнул на пальцы и погасил все свечи. После чего сунул два полена в огонь, уселся в кресло и приготовился бодрствовать.

— Ялмус объяснил мне, что там нет места для коня, так что останешься в роще.

Жеребец ступал ровным шагом и совершенно не отреагировал на слова Хонделыка. Идущая сзади вьючная кобыла тихо заржала, но тут же и замолкла, как будто чего-то испугалась.

— А вонь ужасная, — продолжил Хонделык, совершенно не спешенный молчанием жеребца. — Если это и вправду Пирруг, то ты должен радоваться, что я не беру тебя с собой. — Он подтянул вожжи кобылы. — Ты тоже должна радоваться. — Оробевшая от вони лошадь уже не ржала, а только громко втягивала воздух и фыркала. Хонделык-Ялмус коснулся родинки под правым глазом. — Н-да, к таким вещам привыкнуть труднее всего… Зато уже никто не сомневается, с кем имеет дело.

Рыцарь тихонько рассмеялся, вспоминая изумление селянина, которого вчера он, под видом Ялмуса, силой заставил предоставить ему ночлег и пристанище. Мужичок запинался и все извинялся за условия, не достойные сына одного из местных нотаблей. Он все предлагал еду и требовательно позыркивал на дочек. Хонделык-Ялмус поблагодарил и за одно, и за другое, и оставил кобылу со всеми припасами в хлеве мужичка, чтобы весь остаток дня провести в разведке. Теперь он уже, более-менее, знал, куда податься, и как исполнить работу.

Они преодолели вершину холма, Хонделык натянул поводья. С половины склона начинался молодой лес, чуть ниже деревья уже были старше, между ними чернели проплешины давних пожаров. Эти черные пятна образовывали огромный круг, в центре которого должна была находиться нора франчи. Пересекая горелые места, ярками вился узкий ручей, впадал в заросшую деревьями котловинку и вытекал оттуда; даже издалека было видно, насколько менялся цвет воды. На берегах вытекавшего из логовища дракона ручья не было никакой растительности. Только значительно дальше появлялись клочки зелени. Да и то, это были только кусты чертополоха, разросшиеся и частично погруженные в воду, даже издали ужасно колючие и ядовито желтые, а еще куриная слепота: нормальный человек и даже скотина обходят ее подальше. Одни только деревенские знахарки, да и то — самые глупые, могли бы ею заинтересоваться.

Теперь Хонделыку стало ясно, почему все усилия местных так и не привели к успеху. В редкие посадки конных посылал бы только дурак, а пешие не могли даже удирать, не говоря уже о том, чтобы сражаться. С западной стороны к котловине примыкал холм, когда-то покрытый деревьями — атакующие, которых чудище прекрасно видело, могли только тормозить, чтобы на собственных задницах не влететь к нему прямиком в логово. Ну а с севера и востока были ручей и голое, сейчас заросшее сорняками, а когда-то обрабатываемое поле. Вот там можно было бы развернуться и лавой, только Пирруг выбирал для сражения именно такие поля. Тут он мог подпрыгивать и валиться всей своей бронированной тушей на пехоту, мог бить хвостом по пешим и конным, опять же — разить огнем, вонью и самим своим видом.

— Все правильно, это работа для одного, — подвел итоги Хонделык.

Он проехал еще немного, до следующего холма, у четвертого дерева спрыгнул на землю, потом привязал лошадей, но узлы затянул так, чтобы те после сильного рывка отпустили. Затем он послабил упряжь жеребца и развьючил кобылу. Из кучи вещей рыцарь выбрал два мотка веревки, три упакованные сети, странный топор — легкий, но на очень длинном топорище, и такой же легкий, чуть ли не парадный меч, эфес которого был выкован из необычного, в полоску, металла. Рапиру он снял с пояса, а повесил этот странный меч. Какое-то время Хонделык стоял неподвижно, будто погрузившись в молитву, но в это же время его глаза, темные, словно старый янтарь из Бохледо, бегали от лежащих на земле вьюков к отложенной кучке, проверяя, на самом ли деле все приготовлено. Потом он начал посвистывать.

— Свистать — ветер призывать, — сказал Хонделык. — А он ой как бы пригодился сегодня для этой вонючей работы.

Хонделык вынул из вьюка шарф, обвязал им лицо, а к левому предплечью привязал небольшой флакончик из выдолбленного рога. Потом закинул на левое плечо оба мотка веревок, сверху наложил сети, прикрыл все это топором, рапиру сунул под мышку и, небрежно схватив самострел и колчан, окинул взглядом лошадей. Жеребец стоял не двигаясь, внимательно приглядываясь к хозяину, кобыла переступала с ноги на ногу, но никто из них не издавал ни звука.

Широким шагом, крепко вонзая каблуки в дерн, Хонделык направился вниз по склону. Чем ближе было дно котловины, тем более сокращал он шаги и все чаще приостанавливался. Очутившись среди деревьев, он пошел совсем медленно, отодвинул заслону с лица, кривясь, понюхал воздух, даже сложил губы, как бы собираясь сплюнуть, но удержался и вновь закрыл шарфом рот и нос. После этого он переложил колчан на спину, натянул самострел и, наложив стрелу, двинулся вперед еще осторожнее, чем до этого. Рыцарь шел практически неслышно, обходя кучи засохших листьев и отводя ветви; впрочем, вскоре деревья начали редеть, кусты вообще исчезли; на земле лежали уже не просто вялые листья, а чуть ли не болотистое бурое месиво. Вонь чудища, разлагающихся листьев и гниющего мяса висела в воздухе тяжело и плотно, будто сырая, заскорузлая ткань. Хонделык остановился, отвинтил крышечку флакона и окропил свой шарф. Аромат, резкий и прохладный, словно только что выкованный и закаленный в ключевой воде клинок, подавил вонь, но рыцарь знал, что это ненадолго. Через пару десятков шагов началось угорье, сразу обгоревшие деревья, без ветвей, стволы слегка почерневшие; потом деревья, обгоревшие наполовину, после чего — одни только древесные культи. Был виден противоположный край леса и высящегося там холма с обглоданным склоном, где Пирруг закусывал известняком. Справа, шагах в пятидесяти, высился небольшой холм, совершенно лысый, с щербиной пещеры у самого основания. Оттуда били столбы серого, с желтыми разводами пара, а время от времени вместо мутных облаков появлялось обычное в жаркий день волнение воздуха, будто над костром или песчаной разогретой дюной. Хонделык наклонился и, не теряя с глаз и боков, начал прокрадываться к этому кургану. Обойдя его с тыла, он быстро, но совершенно беззвучно положил на землю самострел, топор и рапиру, старательно уложил все три сети, а рядом — мотки веревок. Медленно, чтобы сталь не зазвенела, он вынул меч из ножен и вонзил его в землю. Под ногами что-то забулькало, Хонделык почувствовал сотрясение почвы, он застыл с протянутой к мечу рукой, но тут бульканье прекратилось, зато раздался громкий пердеж, а после него — шипение у основания холма. Хонделык затрясся, он быстро сорвал флакончик с руки и вылил все его содержимое на шарф. После этого он отбросил сосуд, схватил валявшуюся под ногами тяжелую, прогнившую колоду, мгновение постоял неподвижно, затем размахнулся и метнул ее по направлению к норе. Попал он в самую точку, грязь и дерьмо полетели в стороны. Хонделык поднял и вторую колоду, после чего бросил ее в ту же сторону. Затем он мгновенно оттер руки о штаны и схватил сеть. Оставалось только ждать.

В норе забулькало, как будто закипел громадный котел с густым варевом, повалили клубы грязного пара, и из дыры появилась голова Пирруга. С боку и сзади была видна лишь узкая, выкривленная вниз щель морды с обвисающими брыжами и три толстых, коротких рога, защищавших ушную дыру. Пирруг выплюнул струю пара, что сопровождалось высоким свистом, а под самый конец из морды даже протянулись длинные языки пламени. Чудище высунулось еще на шаг, неуклюже помахивая башкой на длинной, покрытой чешуей шее. Хонделык уже отвел руку с сетью, но Пирруг задержался, откинул голову и еще раз харкнул струей пара, на сей раз более могучей. Языки пламени теперь тоже были длиннее и обильнее. Хонделык даже присел. Пирруг икнул и начал вылезать из берлоги. Когда показалась задняя пара ног, и было похоже, что чудовище сейчас начнет разглядываться по сторонам, а не только тупо пялиться перед собой в чисто поле, Хонделык метнул сеть. Та развернулась веером, грузики на концах стали падать первыми, и тщательно нацеленная сеть окутала Пирруга. Гадина дернула крыльями, но не слишком сильно, сделала еще один шаг, в это время Хонделык бросил вторую сеть, точно так же метко, и теперь схватил моток веревки. Он раскрутил петлей над головою и бросил, но поспешил — веревка пролетела над застывшей тушей. Тогда рыцарь дернул ее назад, но оставил, не сматывая. Вторая петля удачно захватила голову, и Хонделык затянул сетчатый мешок.

Пирруг почувствовал, что происходит что-то не то, и стал нервно крутить башкой, втягивая воздух в булькающую гортань. Совершенно не целясь, Хонделык выпустил первую стрелу. Та отскочила от ороговевшей шкуры на морде. Вторая стрела угодила прямо в пасть. Франча — разозлившаяся, но и удивленная — издала краткий рев. Хонделык наложил следующую стрелу, снова попал в морду. Пирруг уже забыл, что хотел плюнуть огнем, и уже начал медленно разворачиваться, а рыцарь все осыпал его стрелами. Большинство из них отразилась от панциря, но, поворачиваясь, Пирруг наступил на конец сети и, страшно рыча, свалился, открывая пузо. Рыцарь тут же вынул из колчана три стрелы со светлыми древками, снял с наконечников кожаные мешочки и, тщательно прицелившись, послал первую прямо в живот чудища. Но попал он в лапу, и стрела, отразившись рикошетом, полетела в поле. Вторая же утонула в пузе, третья рядом. Хонделык издал боевой клич, облегченно вздохнул, потянул лежавшую рядом первую веревку, быстренько намотал ее на предплечье, поправил и снова метнул петлю. Он целился в ногу дракона, которая все время дергалась и рвала сеть, но не попал. Тогда он подтянул веревку к себе, желая повторить бросок, только к этому времени чудище уже освободило одну заднюю лапу, а огнем пережгло сеть, мешающую двигать головой. Еще немного, и дракон мог освободиться. Хонделык удачно набросил последнюю оставшуюся у него сеть, схватил топор и, пригибаясь так, чтобы пузо Пирруга заслоняло его от взгляда хозяина, подбежал к мечущемуся дракону, сильно замахнулся и рубанул по суставу задней ноги. Могучее рычание завибрировало в воздухе, бесцельно мечущийся хвост чудовища свистнул и ударил Хонделыка в бедро. Рыцарь взлетел в воздух словно хлопнутая мухобойкой муха, перевернулся в воздухе и тяжело грохнул о землю. Несколько мгновений он даже не мог шевельнуться.

Пирруг заметил лежащее тело и радостно захрипел. Из-под хвоста с пердящим бульканием вылетела желто-сине-буро-черная струя испражнений. Чудище отряхнулось, вытянуло морду из дыры в сети, но без толку дергающаяся задняя нога вызывала то, что сеть тянула за собой башку. Только лишь потому струя кипящего пара попала не в Хонделыка, а пролетела высоко над землей. Рыцарь почувствовал резкий аммиачный запах, рванулся, перекатился по земле, глянул через плечо, схватился на ноги и, пригибаясь, помчался за оставленным оружием. Голова чудища поворачивалась, высматривая врага, но беспорядочные движения ноги вызывали то, что могучие заряды пара, газа и огня цели не достигали. Хонделык возвратился к вонзенному в землю мечу, там он подхватил еще и Ялмусову рапиру, и вот, вооружившись, он помчался вокруг кургана, но уже в другую сторону. Ноги скользили в дурно пахнущей грязи, воздух с тяжким свистом вырывался из легких. Захлюпанный шарф, казалось, совершенно не пропускал воздуха, поэтому Хонделык сорвал его с лица и чуть не подавился тяжким смрадом, выжимающим слезы из глаз и заставлявшим горло гореть. Храбрец почувствовал, что дыхание практически срывается, что оно все сильнее становится болезненным, но он уже почти добегал до валявшегося на земле Пирруга — мечущегося, размахивающего передней лапой и изо всех сил ревущего от боли и ярости. Задняя лапа, надрубленная топором, которую дракон бессознательно использовал для того, чтобы разорвать сетку, торчала свежей культей с обломанной синей костью, ошметьями мышц и сухожилий. Хонделык тщательно нацелился и воткнул рапиру между спинными пластинами, при случае пришпилив и левое крыло. Он оставил оружие в теле чудовища и передвинулся поближе к голове, осторожненько поглядывая на бьющийся на другой стороне тела хвост. Пирруг совершенно не отреагировал на рапиру, воткнутую под стекловидный панцирь, но вот когда Хонделык приблизился к шее, намереваясь рубануть мечом, голова дракона метнулась вниз. Хонделык ударил слабо, и приушные рога боднули его в живот. Рыцарь упал на спину, оставив меч торчать в ране. Пирруг мотнул головой и вновь достал головой уже поднимавшегося Хонделыка. Снова летя в дерьмо, рыцарь услыхал чудовищный треск и рев, от которого пошла рябь по жидкой грязи, грохнуло упавшее в лесу дерево, после чего мягкий занавес упал на уши. Хонделык дернулся назад, лишь бы только успеть отползти от башки чудища, он даже поднялся на колени, вновь грохнул в грязь, снова рванулся — и ему удалось-таки подняться. Только после этого он повернулся к Пирругу. Мутнеющие зеницы с ненавистью пялились на него, культя лапы чертила круги на фоне неба, но из перерубленной шеи, до конца разодранной бессмысленными движениями дракона толчками вырывалась бурая жидкость, исходя паром в утренней прохладе. В тяжелом, ядовитом воздухе появился новый запах. Хонделык с трудом отступил на пару десятков шагов. Он содрал с себя вонючий кафтан, обернулся в другую сторону и вытер лицо. А потом его вывернуло.

— Так… что тут еще… — прохрипел он. Коснулся груди, которая приняла удар головы чудовища, и застонал. Резкая боль прошила и разбитое бедро. В груди кололо и жгло. — Меч… забрать. Самострел можно оставить, рапира… обязательно. Так… веревки надо бы забрать, и еще сети… А, черт с ними, пускай Ялмус отдувается, что случайно набросил…

С наибольшей охотой рыцарь и не возвращался бы к франче, но знал, что придется. Он дождался, пока у гадины полностью не помутнеют роговицы, спотыкаясь, побрел вокруг туши, нашел свой топор, одним ударом обломал эфес рапиры, оставляя клинок в теле. Затем обошел еще разок, остановился возле головы и изо всех сил рубанул по надглазным роговым выростам. Они были цветастыми, буквально радужными, даже странными в такой отвратительной гадине, как будто драконий бог смилостивился в последний момент и одним небрежным мазком украсил свое уродливое творение. Хонделык забрал обе и, уже не оборачиваясь, побрел к лошадям. Перед тем, как карабкаться на склон, он вымыл руки и лицо в ручье, вода в котором через несколько недель снова будет чистой. Рыцарь сознательно не стал переодеваться, из-за чего были сложности с лошадьми, но, когда он появился в доме, в котором провел предыдущую ночь, он знал, что известие об убийстве Пирруга облетит округу молнией. А этого как раз было и надо. Он выкупался в бочке почти что кипящей воды, заставив сменить ее трижды. В последнюю смену он влил бутыль вытяжки из пахучей травы и бадью хозяйского винного уксуса. Но даже и так, когда закончил, ему казалось, что за ним, куда бы он не отправился, волочится смрадный шлейф. Только ему было на все наплевать. Хонделык завалился спать на хозяйские перины, оставив им праздновать и вопить радостные песни, последующие пьяной блевотиной.

— Возможно, что оно не слишком-то и приятно, — сообщил он, уже под собственной личиной, онемевшему от удивления Ялмусу, — но тебе придется, если уж и не надевать, то, по крайней мере, забрать из конюшни со своей одеждой; и хорошенько заплати хозяину, потому что вонь и вправду страшная. Конюшню придется окуривать не раз, и не два. Дальше… Тут вот рукоять рапиры. Что же касается Пирруга, то я уже говорил: веревки, сети, самострел, меч — все помнишь? — Ялмус кивнул. — Вот тебе одна надглазная плитка, вторую я заберу себе на память, можешь сказать, что вторая упала в грязь. По случаю поисков, людишки поле перекопают, тоже дело нужное. — Кривясь, Хонделык поднял к лицу кружку, подозрительно принюхался. — До сих пор еще отдает той дрянью. — Он сделал глоток. — Ага, еще одно дельце, для тебя, пан, не очень-то и приятное.

— У меня тоже имеется одно дело, — промямлил Ялмус. — Вот только все в голове крутится. Еще вчера, видя вас, я будто бы в зеркало гляделся…

Хонделык подмигнул Кадрону.

— Это уже не важно. А что касается дел, то вначале о моем. Ложись-ка, пан, на стол. Ведь не можешь ты цел-здоров, без хотя бы синяка, в замке показаться. Тебе нужны боевые шрамы, — заявил рыцарь без малейшей насмешки.

Ялмус отставил кубок и рванул сорочку. За окном раздался вопль множества глоток.

— Это в твою честь, — сказал Хонделык. — Скажешь им, что это мой слуга тебя перевязывал, только тянуть уже никак нельзя. Сорочку можешь и не снимать…

Ялмус лег на живот и в ожидании боли стиснул кулаки. Хонделык несколько раз, не обращая внимания на шипение юноши, прошелся по его спине плоской стороной меча. Затем, не довольный эффектом, дернул сорочку и сделал изрядную царапину. Прихлопнул тканью сорочки, на белом сразу же расплылись капельки крови.

— Ничего… Ага, вот еще что… — он указал на Кадрона, стоявшего у стенки со свечой в руке. — Все видели, что у тебя подшмалило волосы, — он повернул голову Ялмуса и почти полностью сжег хвостик-кисточку, подвязанную кожаным ремешком. После этого он отдал свечу Кадрону, а когда молодой человек повернулся, рыцарь заехал ему кулаком в лицо. Ялмус мешком свалился на пол. — Мог бы и сам это сделать, — с недовольством буркнул Хонделык слуге.

— Я? Да за что же? И кто бы мне позволил?

— Ладно уже…

Он склонился над Ялмусом и пару раз приложил парня головой об пол, затем поднялся с недовольной миной. Кадрон быстренько повернул Ялмуса и опрыскал ему лицо холодной водой. Юноша заморгал, застонал, коснулся пальцем вспухающей щеки.

— Ты уж извини, но нужно…

— Я понимаю, ничего страшного. — Ялмус бодро вскочил с пола. Он совершенно не обращал внимание на то, что случилось, в его глазах пылал странный огонь. Поначалу Хонделык принял это за радость от удачной сделки, только вот Ялмус, казалось, даже и не помнил, зачем он сюда пришел. — Я все понимаю, пан… А моя просьба… Ну, это значит… Все равно же нужно сказать… — Он схватил кубок и опороржнил одним глотком. — Я не могу без Айсеи!

— Без кого?

— Айсеи, — сконфуженно пояснил Ялмус. — Это та девушка, которая… Ну, вы же понимаете… Я с ней две ночи…

Хонделык наморщил брови, затем кожа на его лбу разгладилась. Он усмехнулся.

— Нет.

— Но ведь я не могу… Я дышать не смогу, если ее не увижу!

— Придется жить столько, на сколько хватит тебе воздуха.

— Пан смеется надо мной, и правильно, но ведь это необычная девушка…

— Вот именно: необычная, — подтвердил Хонделык.

— Так и я же говорю… — Наконец-то Ялмус отметил необычную интонацию хозяина. Он застыл с раскрытым ртом. — Но ведь как же это? Ведь…

— Успокойся, Ялмус, успокойся. Иди… — Хонделык обошел парня, сунул ему в руку замотанные в тряпку рукоять рапиры и драконью чешую, обнял одной рукой и подтолкнул к двери. — У тебя же каштелянка имеется, или ты забыл? — Ялмус попытался было сопротивляться, но пальцы Хонделыка стиснули его еще крепче. — Подумай хорошенько, а потом выбирай, я тебе добра хочу.

— Я не…

— Да!

Ялмус вздохнул и склонил голову. За окнами вновь раздался вопль нескольких десятков, а то и сотен глоток. Хонделык развернул парня и указал жестом на окна.

— Мне оно даже и не удобно… — пробормотал Ялмус. — Все ж таки, не я убивал…

— Тогда слишком и не хвались, — засмеялся Хонделык. — Тогда это воспримут как скромность, а ее много не бывает. Прощай.

Он открыл дверь и вытолкнул гостя за порог.

— Ну, вот и конец. — Он направился к столу, взял кружку и подошел к окну. Когда при виде выходившего на улицу Ялмуса вновь раздался приветственный вопль, он спросил у Кадрона: — Ну что, есть у тебя идея, куда нам отправиться теперь? Может какие слухи?

— И тебе недостаточно?

— А я знаю? А что ты посоветуешь? Сидеть у камина и слушать песни, прославляющие укротителей драконов? — Горечи в словах Хонделыка было достаточно, что ее можно было бы заметить и невооруженным ухом. — Уж лучше что-нибудь делать…

Кадрон сунул руку в карман и подошел к Хонделыку. Откашлявшись и усмехнувшись, он подал хозяину перстень.

— Что это… Чтоб я сдох?! — Хонделык всматривался в гигантский камень с прекрасно заметной пурпурной точкой где-то в самой глубине прозрачной, сочной синевы. — Да ведь это… Не может быть!?? Это самый большой Кини-Ка-Глаз, какой я когда-либо видал!

— Не только ты один, — согласился с ним Кадрон. — Наверное, это вообще самый большой Кини-Как-Глаз. Достойный королей! Видно наш Ялмус не из самого последнего рода, раз такие подарки девке делает.

Хонделык вздрогнул и поднял глаза на слугу.

— Что ты сказал? Он это дал Айсее?

— Да.

Рыцарь перевел взгляд с лица Кадрона на перстень, с перстня на слугу, еще раз на камень. После этого он расхохотался, откинулся на спину и стал смеяться даже еще громче, стуча себя кулаком в колено. Он схватился за столешницу, бросил перстень перед собой и, вглядываясь в него, ржал изо всех сил. Кадрон подошел поближе и тоже улыбнулся, но не заразившись весельем хозяина: просто он не понимал, что происходит.

— Кадрон? — Хонделык силой заставил себя быть серьезным, оттер слезы краем ладони, потянул носом. — Знаешь что? Знаешь? — Он снова фыркнул, смех побеждал. — Гораздо выгоднее, чем убивать драконов, знаешь что? Стать хозяином борделя! Как тебе темочка для философского диспута? Что скажешь?

Он поднялся и вытер слезы рукавом. Вновь фыркнул, глянул в окно. Опять прошелся рукавом по слезящимся глазам. Потом посмотрел на своего серьезного товарища.

— И неужто так будет всегда?

Якуб Чвек

Готовь с Римским Папой[32]

Посвящаю: Кшысю «Букату» Бортелю.

Потому что именно он выдвинул идею рецепта написания бестселлера, которое и было зародышем рассказа.

Хорошая работа, Кшысь. Обязательно придержу для тебя на костре тепленькое местечко.

Ох, и достанется же мне за этот текст. Откуда такое предположение? Потому что по башке получил за одну только идею. Родичи криво глядели, некоторые знакомые предупреждали, а были еще и такие, что прямо спрашивали: «А на кой это тебе надо, мужик?»

Правда же заключается в том, что давно уже мне хотелось написать в таком вот духе. Рассказ о манипуляции толпами, о мелкости при подходе к глубоким вещам, об изменяющихся точках зрения и о рождении идиотских догм. Но, прежде всего, мне хотелось написать нечто о несправедливости в отношении Папы и его дела. О том что, блин, мало кого интересовало, что он должен сказать, ибо гораздо забавнее было считать его каким-то праведным Малышом из книжки про Карлсона? Папа-мобили? Улицы в каждом городе? Кучи книжек? А теперь еще фильмы с комиксами…

Написанное мной является фикцией в том смысле, что никогда не произошло. Но, наверняка, если и случится, то не пойдет столь гротескно, как я здесь показал. Хотя… холера ясна! Вы когда-нибудь слушали передачи торуньского радио — голос католика в каждом доме? Достаточно услышать один разик, и человек ни в чем уже не может быть уверен…

— И вот, напиши тут, курва, бестселлер! — как-то раз сказал Червяк, с отвращением глядя на столик с новинками в эмпике[33]. Было это то ли в октябре, то ли в апреле — точно не помню, но в одном из тех месяцев, когда все вдруг ни с того, ни с сего вспоминают, каким крутым чуваком был Папа, и как клёво было бы о нем чего-нибудь почитать.

Почему именно тогда? Просто — в октябре Папа был избран конклавом, а в апреле умер. Конкретно же: второго апреля в двадцать один тридцать семь. Было время, когда каждый в стране знал эту дату с точностью до минуты.

Как я уже упоминал, то был один из уже упомянутых месяцев, поскольку столик с книжными новинками буквально ломился от книжек папы и о папе. Вторых, ясен перец, было намного больше. Очередной епископ давал свидетельство о встрече с наместником святого Петра в мемуарной публикации, начальник охраны из Кастель Гандольфо[34] делился своими впечатлениями и анекдотами, связанными с Иоанном Павлом II, на а актеры наиболее популярных польских сериалов говорили в интервью, какое громадное влияние на их жизнь оказали слова и послания Папы.

Где-то во всем этом терялись отдельные экземпляры книжек Харольда Кобена, Стивена Кинга или Катаржины Грохоли, столь любимой нашим слабым полом. Собственно, на столике не существовало ничего, кроме… Э, нет, полный назад! Еще немного, и я спалил бы всю соль рассказа…

Помимо книжек о Папе довольно неплохо распродавались книги кулинарные. Начиная с того француза из телика дл сестры Анастасии с ее рецептами — все это были тома в твердой оправе, с фотографиями вкуснятины и простенькими инструкциями, как поразить гостей, имея под рукой кило муки, яйцо и две банки варенья. Тиражи были несравненно меньшими, по сравнению с книжками о Папе, зато сезон на них никогда и не кончался.

Ага, стоим мы у этого вот столика возле самого входа, то на книжки пялимся, то один на другого, и вот тут Червяк мне и говорит:

— И вот, напиши тут, курва, бестселлер. Если не назовешь его «Готовь с Папой», ты сразу же в заднице.

Помню, что тогда я над этим смеялся. Сами согласитесь, звучало смешно. Опять же, нужно было видеть рожу Червяка, когда он это сказал: будто бы кто-то ему прямо в харю после пива икнул, чессслово!

Но вот теперь, когда обо всем этом подумаю, мне уже и не до смеха. Ведь каким-то макаром — хотя не мог тогда предвидеть — все это началось именно тогда…

* * *

Меня зовут Ремек. И называют все: Ремек или Ремо.

Подобный тип вам известен — принципиально избегающие гулянок провинциальные студенты, которые уже настолько никакие, что даже ксивы у них нет. Именно у таких как я, вы и списываете на контрольных. Короче, мы друг друга поняли…

Ребята из моего потока относились ко мне даже хорошо, как относятся к безвредным придуркам. Бывало, что заговаривали со мной в коридорах, случалось, что смеялись у меня за спиной, но и на пиво приглашали, когда шли кучей после занятий.

С девчонками у меня было похуже. С несколькими я обменялся заметками во время вечерних встреч в кафешке; одна — совершенно пьяная — облизала мне ухо, спутав на какой-то вечеринке с Червяком. Еще я целовался с Эвкой, когда она готовилась к спектаклю — она хотела стать актрисой, так что иногда у нее бывали такие странные идеи. Я не протестовал — Эвка телка классная.

Ну ладно, похоже, вы уже себе представили полностью, так? Если нет, прибавьте ко всему этому еще бороду, несколько фланелевых рубашек, длинные волосы и гитару в углу комнаты в общежитии…

А вот это, как раз, важно, потому что я живу в общежитии. С Червяком. Комната тридцать девять, общага номер один, студгородок Лигота, Катовице. Если перед этим укажете мое имя, письмо дойдет из любого места в стране. Понятное дело, если сначала его не потеряют на почте…

Но мы же должны были говорить обо мне с Червяком. В общую комнату мы попали немного случайно, но в чем-то и по причине сходства дисциплин. Я как раз начинал изучать культуроведение, а мой напарник, после приличных боев и трудов, перешел на второй курс той же дисциплины. Комендантша общежития, вытащив из кучи наши документы, посчитала, что нам двоим вместе будет хорошо. И, похоже, она угадала, потому что объединяло нас многое.

Скорее всего, то, что оба мы желали изучать нечто совершенно другое — я компьютерную графику, Червяк — режиссуру на отделении Радио и Телевидения, и обоим нам жизнь приложила сзади, выслав на аварийную специальность. И загнанные в партер, мы вместе копались в будничной грязи, вдалеке от мечтаний и возвышенных планов… Несостоявшийся график и разочарованный писатель в стол с громадными амбициями. Казалось бы: комбинация безвредная, но именно мы двое и все это замешательство и вызвали. А точнее… Нет, давайте по очереди.

Вот как оно все было:

* * *

В общагу я вернулся часов где-то после трех дня. Немного удивился, что ключа на проходной не было, потому что по вторникам как раз я заканчивал раньше. У Червяка были семинары, а потом еще и подготовительные курсы на Быткове, где размещалось Отделение Радио и Телевидения. Правда, подумал я, студент — не трамвай, чтобы строго придерживаться расписания. Еще раз улыбнулся пани Касе — ее как раз мы любили, единственную среди дежурных — и, толкнув застекленную дверь, отделяющую холл от лестницы, пошел по коридору.

— Привет, — сказал я, войдя к нам в комнату. Сразу у входа слева была умывалка, а под ней стул. Я бросил на него рюкзак и глянул в зеркало. Выглядел я, как и всегда, паршиво. — Что, сорвался?

— Привет, — ответил сидевший на кровати Червяк. — Отпросился.

Я резко повернулся и, не скрывая сомнения, глянул на него.

— Это как? У преподавателя?

Тот кивнул.

Я свистнул под носом и недоверчиво покачал головой. Это была, не скрываю, новость и крупная неожиданность. Из нас двоих это я был тем, которые способны отпроситься. Червяку, как правило, жалко было времени на то, чтобы бегать за преподами раньше, чем перед самой сессией. Так что здесь что-то должно было быть не так…

Я сбросил ботинки, не развязывая шнурков, и прошел дальше, и уселся напротив соседа по комнате уже на своей кровати. Только сейчас я заметил, что рядом с Червяком лежит, до сих пор прятавшаяся за его бедром коробка из-под обуви. Крышка была сдвинута, из средины выглядывало множество покрытых от руки листков из тетрадей, салфеток, каких-то заметок. Там же имелись еще и черно-белые фотографии, скрепленные аптечной резинкой.

— Это что такое?

Сосед пожал плечами.

— Помнишь, я говорил тебе, что умер брат моего деда? Тот самый путешественник? — спросил он, не поднимая головы.

— Тот самый, после которого тебе должно было достаться наследство?

— Именно тот самый, курва! — Червяк выполнил небрежный жест рукой над коробкой. — Вот и получил….

И вот тут мне все сразу же стало ясно. Червяк получил от родственников сообщение о наследстве, в связи с чем, возбужденный, отпросился с занятий — для этой цели особо ничего не нужно было и выдумывать; после чего отправился как можно скорее пересчитать полагающееся ему бабло. А вместо конверта с наличными получил коробку от ботинок, наполненную писаниной покойного старичка. Так что его мина и нежелание говорить меня никак не удивляли.

Вообще-то мне хотелось над ним посмеяться, но я прикусил губы. Если живешь с кем-либо на этой паре квадратных метров в течение нескольких месяцев по пять дней в неделю, то быстро узнаешь, что эмпатия — это штука очень даже серьезная… а чувство юмора лучше всего иметь совместное.

— На пиво пошли?

Червяк кивнул, но с места не стронулся, так что я тоже не вставал. Вытянул лишь руку и вытащил из коробки фотографии. Снял с них резинку.

— Можно? — спросил я. Вообще-то, именно с этого следовало бы начать, но Червяк нарушением этикета особенно тронут не был.

— Можешь их все, курва, даже и забрать, если желаешь! — Он резко поднялся, сбрасывая коробку на пол. Листки, заметки и салфетки высыпались, открыв уложенные на дне маленькие мешочки. Я опустился на колени, чтобы увидеть, что это такое.

— Так ты идешь на пиво или нет?! — рявкнул Червяк. Хотя он был худой словно щепка и особенно страшным не выглядел, когда он начинал орать, я и вправду его побаивался. — И брось эту херню! Какие-то приправы…

— Ясное дело, Червяк, — сказал я.

Я поднялся с коленей и сунул фотки в карман куртки. Как-то так инстинктивно, понимаете. А потом мы вышли.

* * *

Мы хотели отправиться или в «Пугало», или в «За стеклом» — в одну из двух пивных студгородка, к сожалению, оба еще были закрыты. Так что все кончилось продуктовой лавкой и двумя банками тыского. С ними мы уселись на лавке в парке за общагами.

Я не отзывался. Да и что мне было говорить? Не у меня же рухнули мечты о наследстве — крупных бабок ниоткуда, за которые можно было бы купить ноут, или даже какую-нибудь б/у тачку. Червяк рассказывал про этого своего дядьку, будто бы тот был какой-то смесью Билла Гейтса с Индианой Джонсом. Так что он мог чувствовать себя обманутым, ибо все, что он получил за свою веру и рассказы — это коробка из-под обуви с несколькими фотками. Я отпил глоток пива, поставил банку на землю к окуркам и шелухе от семечек, валяющимся здесь настолько плотно, как лесная подстилка. После этого сунул руку в карман за снимками.

Перед нами пробежали какие-то две девицы. Одеты они были не сильно, в подстреленные юбчонки и топики, на головах наушники эмпэтроешных плейеров, закрепленных на поясе. Глядя на их подскакивающие груди, я размышлял, а в какой общаге они живут, видел ли я их уже где-нибудь. А червяк даже головы не поднял.

— Телки, Червяк, — шепнул я, толкнув его в плечо.

— Ага, — ответил тот, повернул банку в пальцах и начал читать меленькие буквочки, словно ему и вправду хотелось знать, из чего делают тыское. Совсем паршиво хлопцу…

Я вздохнул и начал просматривать фотографии. Чувствовал, что нужно каким-то образом его утешить, только, холера, ничего толкового в голову не приходило. Это он был у нас спецом по болтовне, утешениям и словечкам типа, что теперь все уже будет «заебись, словно бьющие степ медведи». Не знаю, откуда он взял этот лозунг, но он мне всегда возвращал хорошее настроение. Теперь же я чувствовал себя в дураках, поскольку никак не умел взбодрить его.

И вот я размышлял подобным образом, а пальцы автоматически действовали, перекладывая снимок за снимок сверху под низ колоды — словно я тасовал карты.

Все фотки изображали дядю-путешественника, скалящегося в объектив в различных закоулках земного шара. Так что там имелся дядя на каком-то арабском базаре, в африканских джунглях, окруженных доходящими ему до пояса пигмеями, рубающий какие-то суши в японской забегаловке… Везде одетый одинаково: в джинсы и рубашке с короткими рукавами и погончиками — повсюду он точно так же по-идиотски скалился зрителю.

Хотя, подчеркну, это только мое мнение. Когда я подобным образом сказал нечто подобное про улыбку Редфорда, то моя собственная мать глянула на меня так, словно я только что признался бы в десятке убийств. Еще сказала — помню, как сейчас — что я-то не знаю, а то, что вообще живу, я обязан благодарить исключительно тому факту, что мой отец, когда улыбался, то выглядел очень похоже на упомянутого актера. Ну что же… как мне кажется, дядька Червяка походил еще сильнее, скалился точно так же. — Прелестно, — сказала бы моя мать. По-дурацки, — говорю я.

Очередная фотка. Дядя-путешественник на каком-то Кавказе или какой-то еще Грузии готовит людям на улице. Подает тарелку супа какой-то старушке и — наконец-то! — не пялится в объектив. Вот эта фотка была даже совсем ничего. Было в ней что-то неподдельное.

Я поднял банку с пивом с земли и пихнул Червяка.

— Ну ладно, долго ты еще так будешь?

Ответа ноль. Я сам пожал плечами, попробовал переложить очередной снимок. Одной рукой как-то не удавалось, так что отставил пиво, на сей раз на лавку — банка как раз помещалась в щель между досками, и ее можно было поставить на бетонном литье. Я переложил фотографию и…

— Ну, курва, только без пиздежа! — воскликнул я с изумлением. — Ты это видел?

Эти слова наконец-то разбудили Червяка. Видя, как он выпрямляется, глядит сначала на меня, затем протягивает руку за снимком, я открыл у себя новый талант и способ воздействия на Червяка. Любопытство в качестве естественного антидепрессанта. Если бы я сдал вступительные на психологию, сейчас мог бы написать об этом магистерскую работу…

Парень, делящий со мной комнату в общаге, глянул на фотку, перевернул и глянул на подпись снизу. Потом снова на фотку, и на меня.

— А я и не знал, что они были знакомы, — сказал он. — То есть, дядька когда-то учился в Кракове, но…

— …никогда не упоминал, что в студенческие времена играл в мяч с римским папой?!

— Тогда ведь это еще не был папа.

Я только махнул рукой — нечего тут мне бухтеть. Папа — оно ведь, курва, всегда папа, разве нет?

А тот, на снимке, стоял улыбаясь, скрестив ноги, в майке и трусах. Одну руку он опирал на бедро, а вторую перевесил через плечо дяди-путешественника. В отличие от коллеги, он не скалился в объектив, а таинственно так улыбался, будто кинозвезда.

Я взял новый снимок, и снова тот же дуэт, на сей раз на общей фотографии. Пара десятков молодых парней, выстроенных словно футбольная команда для спонсорского календаря; папа и дядька самые старшие.

— По-видимому они были неплохими дружбанами, — заявил я.

— Должно быть, так оно и было. — Червяк забрал у меня фотографии, глянул на них мельком и сунул себе в карман. — Попробую их где-нибудь продать, быть может, получится пара грошей.

— Ты хочешь продать семейные фотографии? — удивился я. — И кто у тебя их купит?

— Есть у меня дружок в Вадовицах[35]. Попрошу его заскочить в папский музей и спросить, не купят ли.

Я только покачал головой, отпил пива и метнул банку в мусорную корзину. Теплое сделалось, блин…

— Делай, как хочешь, — сказал я, поднимаясь с места. — А я бы оставил себе. Знаешь, семейные связи с Папой…

Червяк только поднял голову и печально усмехнулся.

— Что, бабы на это летят, что ли? У моих ног будут целые женские ордена, достаточно будет шевельнуть пальцем.

— Именно так, Червяк, — вздохнул я. — Ежели чего, так я буду в комнате.

Как только в голосе Червяка пробивался сарказм, нужно было смываться.

* * *

Есть еще кое-что, что вам следовало бы знать обо мне и моем приятеле по комнате в общаге. Было время, когда мы и вправду сильно действовали друг другу на нервы. Сегодня мы над этим смеемся, рассказываем своим знакомым будто анекдоты, но вот тогда, а это было не так уж и давно, по-настоящему хотели прибить один другого. Ну, когда, к примеру, Червяк приходил с женщиной, а я не понимал тонких намеков и продолжал сидеть на кровати с книжкой, или… Вот, расскажу вам один случай.

Было время, когда мой приятель много выступал. Это имело свои плюсы, потому что, благодаря этому, комната на весь вечер оставалась в моем распоряжении, но тут же имелась и не столь яркая сторона медали. Возвращался он, как правило, около трех, а то и четырех — в полнейшем ауте — и начинал стелить кровать.

БА-БАХ, и крышка билась об стену. ШШУТ, ШШУТ — так постельное белье вылетало из ящика. И снова: БА-БАХ — это закрывалась крышка. Потом, уже в ходе застилки, многочисленные «курвы», «ёбы» и шипения, когда Червяк сам себя заставлял быть потише, поскольку не желал меня будить… И так вот ночь в ночь.

Как-то раз мне в голову пришла идея самому расстелить ему ту чертову постель. Две-три минуты спасения мне не подарят, по крайней мере, прилично высплюсь. Вот признайтесь сами, хитро я придумал?

Как оказалось, не до конца. Посреди ночи кто-то меня будит. Поворачиваюсь, протираю заспанные глаза, гляжу — Червяк. Пьяный в три усмерти, но тронут по-настоящему.

— Это ты постелил мне постель? — спрашивает он. — Старик, ты охренительный парень. Спасибо!

Нет, между нами не всегда все было так уж заебись. Но с той поры мы определили парочку принципов. Например, не будить ближнего своего посреди ночи без «правда, курва, охерительно важной причины!».

Просто, правда? И более нужно, чем какие-то там заповеди. Но, как оказалось, не для Червяка.

* * *

— Эй, проснись! У меня появилась идея!

Он повторял это уже минут пять, не переставая дергать меня за плечо. Я же, непонятно почему, упирался, делая вид, что сплю. С моей стороны это было глупо, ведь сразу же было заметно, что он не отстанет. В конце концов я сдался.

— Чего там?! — буркнул я в подушку.

— Вставай, мне нужно тебе кое-чего показать!

Этого еще не хватало, думаю я, но, щуря глаза от света, разглядываюсь по комнате. За окном, понятное дело, ночь — а как же могло еще быть?

На кровати Червяка — застеленной накидкой, как будто бы он вообще еще не ложился — лежало разложенное на несколько кучек содержимое унаследованной коробки от обуви. Отдельно письма, отдельно мешочки с приправами, отдельно фотографии. Те, что с дядькой и Папой лежали на самом верху.

Я внимательно пригляделся ко всему этому, усиленно пытаясь найти какой-то смысл, но либо мой разум еще не проснулся, либо там, просто-напросто, никакого смысла и не было. Я потряс головой.

— Ну, говори уже, что у тебя там… Или показывай…

Червяк улыбнулся, словно иллюзионист перед выступлением, сложил ладони и начал щелкать фалангами пальцев.

— Я тут подумал, что у меня появилась идея, как с помощью собственной башки и твоих талантов заработать по-настоящему большие бабки. Заинтересован?

На самом деле, единственное, что меня интересовало, это подушка и перспектива вставать утром. Тем не менее, я кивнул. Ведь независимо от того, что бы я ни сделал, он, раньше или позднее, и так рассказал бы мне о своей идее. Вот только это «раньше», сделалось сейчас ключевым понятием.

— Что ж, валяй, — сказал я и нарочито зевнул. А пускай знает, как я страдаю.

Это его никак не тронуло. Ни то, как я зевал, ни как тер глаза — вообще ничего. Он был настолько ослеплен идеей — этой своей замечательной задумкой, что у меня и кровь могла начать капать из ушей, он бы и не заметил. Только подсунул себе стул что из-под умывалки, повернул и сел верхом.

— Ты же знаешь, кем был мой дядька? — спросил он.

— Путешественником.

Червяк покачал головой и улыбнулся.

— Вот именно, путешественником. Но не простым таким путешественником. Еще он был, внимание, внимание… кулинаром-любителем. Из этого вот письма, найденного в этих вот бумагах, следует, что он проехал весь свет в поисках новых рецептов, приправ и кулинарных добавок. Часть из них, наиболее уникальные, он оставил мне в наследство.

При этом он показал рукой на мешочки и по-дурацки оскалился.

— Мать всегда говорила, что из всего нашего семейства больше всего он любил меня.

Я в очередной раз протер глаза и по-внимательнее пригляделся к Червяку. Неужто у него начались галюники? Внезапно до него дошла ценность полученного наследства? Или ему кто-то сообщил, сколько стоят приправы в мешочках? Если они и вправду были такими уникальными, то, предложенные соответствующим лицам, они могли принести приличное бабло. Это значит, что именно так я тогда подумал. Оказалось же, что в своих размышлениях я был весьма далек от идеи Червяка.

— Ты можешь взять эти рецепты? — попросил Червяк, указывая на кучку записочек и листочков. — Там под ними имеется еще открытка, но ты пока что на нее не гляди. Пока что присмотрись к запискам дяди.

Я сделал, что он попросил — взял листки и просмотрел несколько, что были сверху. Все начинались с перечня ингредиентов, а потом переходили в коротенькую заметку, содержащую обстоятельства получения рецепта и способ приготовления блюда. Дядя-путешественник сильно болтать не любил, но даже своими связными, лаконичными описаниями заинтересовать мог. Или это экзотика неизвестных блюд так концентрировала внимание?

Почерк у дядьки был слегка наклонный, во многих местах — угловатый, с высокими, стройными, словно башни большими буквами. Полно было и индивидуальных черт, к примеру, когда писал малое «а», скобочку дядька всегда ставил отдельно от колечка, так что они не соединялись. А вот «о» он всегда писал против часовой стрелки…

Червяк начал нервно выбивать ритм на поручне, что было четким знаком того, что он теряет терпение. Я отложил листки на столик и глянул на приятеля.

— Ну ладно, есть тут у тебя парочка экзотических рецептов, — я пожал плечами. — И что ты хочешь со всем этим сделать? Издать кулинарную книжку?

Тот усмехнулся всего одной стороной лица. Когда-то он рассказывал, что видел подобную гримасу в кино, а потом долго тренировался, пока не вышло нечто похожее. Улыбка означала: А теперь, старик, глянь-ка на вот это».

— Возьми-ка еще раз эти листочки, а потом еще возьми ту открытку, о которой тебе говорил, — рекомендовал он.

Я послушно вытащил из-под записок дяди открытку из Закопане. Открытка была черно-белой, изображала она Гевонт. Там еще была дешевая такая вырезанная рамка, как на старинных фотографиях, а в левом углу имелся след от чашки с кофе. Я глянул на Червяка, а тот закрутил пальцем мельницу в воздухе, давая знак, чтобы я перевернул открытку.

Содержание, стиснутое на предназначенной для письма половинке открытки, ничего особого не открывало. Блин, если я сконцентрируюсь, то даже буду в состоянии привести текст полностью, ведь уже столько раз его переписывал:

Дорогой Тадеуш,

Снова я в наших любимых горах, и, как обычно, меня угостили, как только здесь и умеют. Погода и условия просто замечательные, компания отборная, а еда — как обычно — отличная, хотя ей и далеко до твоих особенных вкуснятин. Опасаюсь, что при следующей встрече я излишне воспользуюсь твоим гостеприимством и в этом плане. Пока же что поздравляю от всего сердца, и пускай Господь будет тебе защитой.

Кароль

Ну ладно, сознаюсь, что в первый момент я не допер. Быть может, по причине сонливости и позднего времени, а может потому, что я не особенно хорош в такого рода игрушках, но я и вправду не врубился, кто был автором сообщения. Так что моя реакция могла быть единственно возможной.

— Ну и?

Червяк даже рот раскрыл.

— То есть как, курва, ну и? Ты чего, не понимаешь, кто это такой?

Тогда я еще раз глянул на открытку. Почерк явно не такой четкий, как у дядьки, хотя, к примеру, после «i» всегда имелся промежуток, словно пишущий не мог дождаться, когда же поставить точку. Большие «S» писались от верхнего изгиба к нижнему, прописные «t» в средине слова походили, скорее, на прописное же «ł». Вот, в принципе, и все, что я мог сказать вот так, с первого взгляда. Тем не менее, я никак не мог понять, в чем тут дело.

— Эту открытку моему дяде выслал Папа! — не выдержал Червяк. Скорее всего, он больше не мог вынести моего тупого взгляда. — Кароль — это Кароль Войтыла, врубаешься? И в этой вот открытке он как раз благодарит дядьку за то, что тот ему чего-то там приготовил. Так что они и вправду были хорошими знакомыми!

Я лишь кивнул. И посчитал, что если буду продолжать молчать, то скорее узнаю, чего это мой сосед такой возбужденный. Я узнаю его замечательную идею и смогу снова спать.

— Ты помнишь, как когда-то в книжном я придумал название для бестселлера всех времен? Ну, мы тогда стояли возле стойки с новинками и…

— «Готовь с Папой»? — вспомнил я.

Червяк даже засветился от радости.

— Именно так, старик. А вот что ты скажешь, если бы мы такую книжку издали?

* * *

По-видимому, я вообще не умею рассказывать. Снова, еще немного, и я совсем забыл бы про самое главное. Конкретно же: о необычных талантах, моих и Червяковых.

Его талант очень даже ничего — парень умеет писать. Причем, писать умело. Он без труда подбирает слова, объединяет их потом в предложения, абзацы и страницы. Диалоги в его текстах достоверные, описания убедительные. К тому же, у него бывают совершенно гениальные идеи… и как раз в этом, в принципе, его самая большая проблема. Достаточно, если Червяк пишет текст длиннее пары страничек, и его собственные концепции уже заливают его, подавляют, дергают каждая в свою сторону. Мне кажется, если когда-нибудь ему удастся написать роман, молодые авторы будут пользоваться им в качестве источника вдохновения. А затем, на вопрос: «Откуда вы берете идеи?» те будут отвечать: «Из книжки Червяка». Я так это вижу.

Я, в свою очередь, вполне ничего рисую — всегда мечтал заниматься компьютерной графикой и рисовать комиксы — обладаю понятием о почерках. Правда, знаете, инстинктивно. В жизни я не читал какой-либо книжки о графологии, специальные термины мне незнакомы, зато я способен узнать человека по тому, как он проставляет буквы, могу сравнивать фрагменты текста и так далее. Еще могу, если только получу достаточно много образчиков и времени на подготовку, подделать любой почерк. Червяк говорит, что мне легче, чем ему — ведь мне же можно зарабатывать на фальшивых оправдательных документах в школу для детворы или записях в зачетки для студенческой братии — только меня никогда подобное не привлекало. Не то, чтобы угрызения совести, просто я боялся залететь.

План Червяка предусматривал страховки от залета практически на каждом этапе. Опять же, он был расписан в мельчайших подробностях. И, собственно, если бы не то, что сам я считал этот план совершенно нереальным, вообще-то он походил бы на вполне реальную идею, как заработать сумасшедшие бабки.

* * *

Говоря откровенно, даже не знаю: согласился я тогда или нет. То есть, тогда ночью, когда Червяк спросил, что я думаю обо всем этом. Наверняка вы скажете, что мне следовало сказать «да», раз уж, как только я поднялся, он угостил меня всеми подробностями плана. Только вы еще не знаете Червяка толком. Я бы не удивился, если бы слово отказа он посчитал названием какого-нибудь острова в Тихом океане.

Во всяком случае, тем утром я торчал в его идее всем собою: зевающим и сонным. От кончика взлохмаченных волос до босых ног, являющихся элементом плана моего соседа по комнате. Причем, позволю добавить с гордостью, одним из наиболее важных элементов.

А вот что Червяк придумал:

Римский папа и дядька-путешественник были когда-то приятелями. Такими, знаете, настоящими, как в книжках или в кино. Совместные игры с мячом, вылазки в город, ночные беседы обо всем, а ежели чего случалось: один становился за другим, как за каменной стеной. Время были тяжелые, так что частенько случались оказии испытать дружбу — как в старинных книжках.

Потом — когда папа уже стал Папой, а дядька отправился путешествовать — связь между ними, по вполне понятным причинам, сделалась слабее, но они регулярно писали друг другу. Дядя делился со своим приятелем недавно добытыми рецептами, анекдотами из путешествий в чужие страны и культуры, папа же ему отвечал о трудах понтификата и жизни в Ватикане, а так же выражал собственное мнение относительно предложенных дядькой блюд. И это вот последнее представляло собой смысл плана.

— Сделаем из папы гурмана и любителя полакомиться, — заявил Червяк, не скрывая возбуждения. — Люди любят видеть в нем свойского чувака. А что может быть более человечным, приземленным, чем еда?

Вы уже наверняка размышляете, как это Червяк хотел все это впиндюрить народу, имея в своем распоряжении всего два-три снимка и открытку из Закопане?… Впрочем, нет, вы же уже знаете о моем таланте подделывать почерки! И так вот оно и должно было выглядеть: Червяк напишет письма папы и дядьки — ясное дело, выдерживая их стиль письма; а я потом все это старательно перепишу, подделывая почерка обоих. Все просто, не так ли?

Ясен перец, я тут же заявил Червяку, что за решетку меня как-то не манит, но тот заверил, что нечего трясти задницей, поскольку на это способ тоже имеется.

— Копию того, что мы сделаем, я отошлю епископам. Напишу, что эти записки получил в наследство вместе с полными правами на них, а теперь лишь готовлюсь их издать. Спрошу, не имеют ли они чего против, и могли бы мы проверить аутентичность папских писем. В конце концов, нам не хотелось бы участвовать в какой-нибудь фальшивке, а на услуги графолога у меня нет башлей. Если они ответят, что это подделка, я вежливо отступаю, да еще и извиняюсь за беспокойство. Никаких прибылей, немного затраченного времени и труда. Зато, если они не врубятся.

Заканчивать ему и не следовало. Я ведь тоже не обязан, а? В конце концов, догадаться несложно.

* * *

Еще тем же самым днем мы взялись за работу. То есть, точно не знаю, как там было с Червяком — он сказал, что будет вечером, взял курточку и вышел — но я точно баклуши не бил.

Перехватил чего-то побыстрее и рванул в эмпик. Где-то в голове было, будто бы в одной из папских книжек были сканы его оригинальных записок, и тогда я подумал, что было бы неплохо найти нечто подобное. Того, что имелось у меня на руках, явно не хватало, чтобы надлежащим макаром вчувствоваться, тем самым — браться за дело.

На остановке, а потом и в автобусе, я долго осматривал открытку. Искал чего-нибудь, что раньше прошляпил, но отметил только мелочи:

Характерная маленькая «р», которое писалось именно так, как когда-то учили в начальной школе — без пузика, зато с оборочкой, плавно переходящей к следующей букве. Сегодня уже мало кто так пишет. Потом, большое «О» соединяется с маленькой «b» линией у верхушек обеих букв, а не, традиционно, у их оснований…

Я отметил себе обязательно проверить на других образцах, не является ли это нормой, когда Папа соединял большую букву с прописной, но высокой. Тогда бы я имел дело с крепкой индивидуальной чертой.

Ведь индивидуальные черты, признаки — это уже совершеннейшая основа. Такой фундамент, врубаетесь? Можно выловить массу украшений, а потом их выучить, но если пропустишь какой-то индивидуальный признак — хана. Вся работа псу под хвост.

В конце концов, я посчитал, что открытка ничего нового мне уже не скажет, поэтому я спрятал ее себе в карман и улыбнулся приятной телочке, готовящейся выйти. А она презрительно надула губы и отвернула голову. Вот так со мной вечно…

В центре, еще до того, как идти в эмпик, я заскочил в лавку для художников. Вроде бы и знаю, что большую часть из того, что мне было необходимо, я найду и в салоне, но как-то уже привык делать покупки в этой забегаловке на Монюшко. Ну, вам ведь это тоже знакомо. Заскакиваешь в маркет — и ты никто. А вот заходишь в специализированный магазин, конкретно знаешь, что попросить… И сразу же чувствуешь себя профи, разве не так?

Открытка была подписана темно-синими чернилами, так что я купил более-менее похожие. Не знаю, известно ли вам, но люди, предпочитающие приличную авторучку карандашу похожи на курильщиков трубок — простые действия они быстро превращают в ритуал, а уже затем любое изменение в этом обряде доставляет им чуть ли не физическую боль. Так что они держатся одного и того же табака, или же — в случае пишущих авторучкой — одних и тех же чернил. Если не могут пользоваться той же самой маркой, тогда, ходя бы цветом.

Помимо этого, я купил пару листов бумаги ручной работы, немного пергамента и перышко для туши. В общаге, правда, имелся «паркер», отцовский подарок, но им я тренировать руку не хотел. Посчитал, что авторучка пригодиться впоследствии. И вот нагруженный подобным образом я пошел в эмпик искать образцы папского письма.

Их я обнаружил без труда уже на первой полке, к которой подошел. Только радость быстро сменилась подавленностью. Об одном я, блин, ведь не подумал…

* * *

— Как долго длилась их эта переписка? — спросил я у Червяка, когда тот уже вернулся где-то после полуночи.

Вот уже часа четыре я работал с калькой над «Римским триптихом» (издание со сканированными рукописными страницами) и механически копировал едва заметные папские каемочки. Признаюсь честно, получалось не фонтан.

Червяк пожал плечами.

— Ну, скажем, с семьдесят девятого до начала девяностых годов? — предложил он.

— Тогда все это жопа, — прокомментировал я его ответ, сминая кальку в клубок и бросая ее в угол. — В этом случае, у меня нет никаких образцов текста кроме долбаной открытки.

— Не понял. — Червяк глянул на меня, на раскрытую книжку со сканированными страницами рукописи, снова на меня. — Я же вижу, что у тебя довольно много…

— …образцов папского почерка после двухтысячного года, — закончил я за него. Я страшно жалел о том, что не умею заводиться. С удовольствием показал бы Червяку, что у меня тоже имеется свое мрачное лицо. — Не знаю, известно ли тебе, мудила, но почерк меняется. И не только с возрастом, но и, к примеру, под влиянием переживаний. Если бы я написал письма восьмидесятых годов почерком начала нового века, то любой графолог пронюхал бы лажу быстрее, чем ты успел бы произнести слово «понтификат».

Какое-то время мой сосед по комнате выглядел, словно подвесившийся комп. Не шевелясь, он тупо глядел в какую-то точку на занавеске сразу же над моей головой. Незаметно было даже, что он дышит.

В конце концов, когда я уже собирался спросить, что с ним, Червяк мотнул головой и несколько раз моргнул.

— Тогда сделаем не так, — сказал он. — Пускай будет с восьмидесятых лет до смерти.

— Так ведь это ничего не…

Он успокоил меня, подняв руку.

— Ты работай с тем, что у тебя имеется, а я достану тебе образцы почерка ранних лет.

Он повернулся и вышел, словно это была не полночь, а ясный день.

Я только тяжело вздохнул после чего поднялся, чтобы вымыть перо. На сегодня я уже наработался, мне не хотелось сразу перетруживать руку.

Прежде чем лечь, я, на всякий случай, постелил и Червяку, а еще написал ему записку, что если он меня разбудит, то сам будет подделывать письма. Застраховавшись подобным образом, я лег спать.

* * *

Несколько последующих дней своего соседа по комнате я почти что и не видел. Так, иногда он заскакивал, бросал что-то на кровать и убегал, не теряя времени на то, чтобы хоть что-то перехватить или даже поменять пропотевшую футболку. О каких-либо разговорах с ним можно было забыть. Глаза его были затянуты туманом, а мысли будто клубы пара выходили из перегретого мозга через уши. Ну, это я так, метафорически, врубаетесь. Я же не хочу, чтобы вы думали, будто я всовываю вам какую-то халтуру или там сайнс фыкшын…

Тогда я еще не беспокоился. Пока что мне и не нужно было болтать с Червяком, чтобы выполнять свою работу — образчиков почерка за последние годы у меня хватало.

Для начала я занялся папскими эмоциями. Знаете ли вы, что по наклону букв, а так же по их ширине можно узнать, в каком настроении был пишущий? Чем-то взволнованный человек пишет быстрее, и тогда буквы невольно наклоняются, слова больше сливаются. Если линии в буквах делаются шире — ну, вы понимаете, больший нажим на перо — это означает, что пишущий не контролировал свою силу. Или концентрировался на чем-то другом…

И такой херни имеется намного больше, так что не буду ею морочить вам голову, самое главное, что большую часть из всего этого можно выявить, даже имея сканированное изображение почерка. Достаточно хорошенько приглядеться, а еще лучше — водить карандашом по буквам, отображая как темп, так и нажим. Не знаю, как это действует на других, но я подобным образом могу считать настроение. Оно как будто бы вписано между строчками.

Когда я уже покончил с эмоциями, то переключился на общее самочувствие. У Папы с этим довольно просто, чем больше он был уставшим, тем сильнее давал о себе знать паркинсон, но, ясное дело, я концентрировался на других, более тонких изменениях почерка. Недозамкнутые буквы, большие расстояния между ними, а иногда даже совсем наоборот — линии, сильно заходящие одна за другую, скрещивающиеся там, где такого быть и не должно… Когда мы мигаем, то писать не перестаем, чем сильнее мы уставшие, тем чаще моргаем, тем подобное состояние длится дольше. Закройте глаза и напишите любую букву — даже начиная с карандашом у самого листка — и вы поймете, в чем тут дело.

В конце концов, через пять дней у меня все было разложено на составляющие. Вырезанные полоски предложений — уложенные в зависимости от того, писал их папа отдохнувший или усталый, в хорошем настроении или опечаленный — лежали на столе как свидетельство моего триумфа. Ибо что с того, что передо мной была еще куча работы и, наверняка, масса образцов, раз уже я сделался владельцем чего-то вроде ключа?! Поверьте мне. В тот самый момент я чувствовал себя как те типы, что сломали тайну «Энигмы»[36].

* * *

Поздно вечером того же дня я наконец-то смог переговорить с Червяком.

Думаете, он меня похвалил? Думаете, сказал: «Хорошая работа, Ремек, так, курва, и держи, и еще сегодня будешь со мной в долларовом небе»[37]? Тогда вы ошибаетесь. Выбатьковал он меня тогда так, что разлюли-малина.

С самого начала, когда я ему объяснял, что уже сделал, все было даже нормалек. Червяк покачивал головой, улыбался, переводил взгляд то на меня, то на кучки вырезок, время от времени запивая вкус богатства горячим чаем без сахара. А потом хватило всего одного предложения, и он взбесился.

— А теперь я жду только остальной части образцов, — сказал я. Это и было тем самым предложением.

Червяка как будто бы подавился. Сразу он покраснел, потом вскочил со стула и подбежал к своей кровати, подбрасывая сносимую в течение недели кучку рекламных материалов и картонных папок. Из одной из них высыпались листочки с печатями папского музея в Вадовицах.

— Ждешь, говоришь?! Так у тебя же все уже есть! — крикнул он. — Я тебе таскаю все это, баран, уже целую неделю, а ты даже и не глянул?!

— Это лежало на твоей кровати, — отвечал я, съежившись на стуле. Вроде бы я и знал, что ничего плохого не сделал, но сколько это невинных получает по заднице? — Я и не подумал, что…

— Вот именно, — перебил меня Червяк, уже несколько успокоившись, — не подумал он. Тогда сразу же берись за работу. Время летит, братан, а неиспользованные идеи возвращаются в пул человечества намного быстрее, чем ты ожидаешь. Завтра кто-нибудь еще подумает о том же самом и обворует нас.

— Это точно, — буркнул я себе под нос, хотя про себя подобную идею высмеял. Ну кто еще мог быть таким же стукнутым?

Я начал просматривать папки от Червяка, он же, тем временем, прошелся по комнате и вытащил из рюкзака стопку покрытых печатным текстом листков и бросил их на стол.

— В левом углу дата, если листки вдруг перемешаются, — сказал он. — Синим: тексты дядьки, красным: папы римского. Я понимаю, что ты и так бы отличил, только нечего искушать судьбу. Вступление напишу, когда ты уже закончишь.

— Да, времени это займет прилично, — заявил я, откладывая образцы в сторону и беря листы. — Моя работа похуже.

Это была правда, но, признаюсь, даже если принять поправку на это, мой сожитель меня все-таки чуточку перепугал, что написал все так быстро. А вдруг он не слишком тщательно исследовал стиль и совершил какие-то непростительные ошибки? Правда, тот епископ, ну, не помню, как там его звали — ну, вы сами знаете, самый лучший папский дружбан, который потом еще проживал в Кракове — уже отправился на небо, но разве мало людей, что знали папу и способ его письма?

В конце концов, я только пожал плечами. Если Червяк где-то и напартачил, я все равно не замечу, потому что в этом не разбираюсь. Мне следовало признать, мой приятель знает, что делает.

— До конца будущей недели у тебя будут первые два письма, — заверил я его.

— Хорошо. — Червяк кивнул, взял полотенце и отправился в душ. Ребята из соседней с нашей комнаты нашли его где-то через час, дрыхнущего под струей теплой воды.

* * *

Дорогой Тадеуш, приготовление блюда по последнему, присланному тобой рецепту, доставило мне серьезные трудности. Ее основное составляющее, то есть пиксии'гаи, невозможно достать во всей Италии, так что пришлось, не привлекая особого внимания, привезти его из Южной Америки, то есть оттуда, где и ты был. Зато должен признаться, что ты в очередной раз прекрасно угадал мой вкус, ибо все стоило вложенного в блюдо труда, а уж поглощение готового продукта было истинным пиршеством не только тела, но и духа. Ведь есть такие виды еды, которые заставляют думать: «Господи, ведь ты мог создать исключительно говядину и лук-порей, но подумал еще и про пиксии'гаи»…

А теперь мелкие замечания: я позволил себе прибавить щепотку перца, а еще…

Я оторвал руку от листа бумаги и осторожно поднял ручку. Под перо я тут же положил промокашку, чтобы формирующаяся на нем капля не упала в виде кляксы и не испортила всей работы. Ручку я отложил в сторону, а потом поднялся и сам, чтобы расправить кости и, наконец-то, чего-нибудь съесть. А то весь день прожил на утренних мюслях с молоком.

Не скрою, настроение у меня было классное. Ничего удивительного, раз все шло неплохо, и, спустя четыре недели, я находился уже где-то на средине книжки. Пока что я переписывал только «папские» письма, исходя из того предположения, что письма от «дядьки» пойдут у меня намного легче. В конце концов, если они будут написаны в одном стиле, никто не станет их проверять тщательно. Это уже давало определенный психологический комфорт.

В рамках первого длительного за этот день перерыва я сделал себе бутерброд с паштетом и отправился к ребятам, живущим этажом выше, поглядеть, какие фильмы они стащили за последнее время. У нас самих Нэта в комнате не было.

Наверху я никого не застал, пошастал по этажам и гд-то через четверть часа вернулся. Там меня уже ожидал Червяк, который лыбился на меня, что солнышко у телепузиков.

— Начальная экспертиза дала положительный результат! — закричал он мне.

Понятное дело, я понятия не имел, о чем он говорил. И, что столь же естественно, кивнул головой, тоже улыбаясь, как будто бы что-то понимал. Иногда люди делают так, чтобы не выглядеть полными придурками.

Только видя, что прошла уже куча времени, а Червяк ничего, только пялится на меня, я решил, наконец, спросить:

— Экспертиза чего?

— Папского почерка, ясное дело. — Он снисходительно поглядел на меня и подал листок, который до сих пор держал в руке. Как оказалось, это было письмо из курии, где с интересом прочитали сообщение от бедного студента, получившего от дяди необычное наследство. — Они должны были быть чрезвычайно взволнованы, — не закрывал рот Червяк, пока я читал эпистолу от епископа, — раз тут же передали материалы графологам. Те говорят, что пока что могут лишь вступительную оценку образца, но заявляют, что результат будет положительным. И просят побольше материалов.

Когда я сейчас об этом вспоминаю, то знаю одно — тогда следовало рассердиться на то, что не сообщил мне раньше. То есть, сказал, будто бы что-то отсылает. Быть может, если бы тогда я вспыхнул от правого гнева, если бы мы поссорились, если бы обиделись один на другого, ничего бы потом и не случилось. Я же только — что не сильно бы удивило тех, кто меня знает — лишь спросил:

— И сколько ты отослал?

— Два первых письма.

Я лишь пожал плечами.

— Ну, можешь им выслать гораздо больше.

Червяк состроил обезьянью рожу, забрал от меня письмо из курии и бросился на свою кровать.

— Экспертиза положительная, — повторял он раз за разом, как будто это было какое-то заклинание. И, кто его знает, а вдруг и вправду оно таким и было…

* * *

Ну ладно, остальные подробности уже пропущу, как я все лучше и лучше подделывал почерк Папы римского, равно как и большую часть последующих издательских перипетий. Нет там ничего интересного, практически ничего особенного, да и не желаю я, чтобы вам чего-нибудь такого пришло в голову… Впрочем, большую часть дел устраивал Червяк. Для меня работа закончилась в тот момент, когда графологи на сто процентов подтвердили аутентичность текстов. Можете поверить, таким пьяным, как я в тот день, еще ни один студент в том долбаном студгородке никогда еще не был. Что ни говори, я подделал почерк Папы римского! Следующим в очередности был уже только Господь Бог!

Замечания и комментарии Червяка относительно последующих сложностей я уже слушал одним ухом. Больше всего он жаловался на редакцию, которая требовала пояснений, чем являются странные по названию компоненты блюд. Мы сами, ясен перец, и сами понятия не имели, не помог даже поиск в Гугле. Червяк объяснял им, что главное здесь не кулинарная ценность книги, но информационная — где-то там, где макар телят не гонял, лопают такие вот блюда, и Папа заявил, что они превосходные. В конце концов, как-то это прошло, но потом объявился тип, занимающийся графическим оформлением, говоря, что он должен иметь фотографии всех этих блюд…

Ладно, не будем. Сами понимаете, легкой жизни у Червяка не было. Но, говоря по правде, не слишком-то он и ныл, ба, через какое-то время все это ему даже начало нравиться. В особенности, когда уже поступил аванс, за который он мог купить себе не только ноут, но и навороченную мобилу плюс прикид. Купить прикид он заставил и меня, говоря, что теперь нас станут постоянно крутить по ящику и повсюду, так что мы должны, черт подери, как-то выглядеть. Я не протестовал. Без споров забрал свою часть бабок и купил, что было надо, и даже чуточку больше, потому что мне хотелось накрутить баки продавщице в магазине.

Через неделю на нашу почту пришла книжка в формате. pdf, уже после набора, вместе с проектом обложки. Издательство где-то выцепило фотку Папы, едящего бурритос[38], и встроило ее в такой лососево-розовенький фончик с разводами. Сверху название «Готовь с Папой», снизу авторы, то есть: Папа римский и дядька-путешественник. Мы с Червяком только лишь в выходных данных книги в качестве владельца прав (он) и редактор издания (я). Все, как мы и договаривались — никаких причин для недовольства.

А потом уже рекламная кампания, биллборды, сообщения в газетах и на телевидении. В один прекрасный день позвонила с претензиями матушка Червяка, будто бы тот им ничего не сказал про записки, а теперь пользуется наследством в одиночку — газет, правда, тетка не читает, по ящику глядит сплошные сериалы, но тут вот ксёндз с амвона сообщил, вот она и позвонила. Кампания, могу сказать, почище, чем у Дэна Брауна.

А потом, девятнадцатого октября, книжка поступила в магазины, сразу же делаясь — а как же еще — бестселлером.

* * *

Не прошло и трех недель, и вот, представьте такую вот картинку: Червяк на пороге, на нем клёвый прикид, через руку перевешено элегантное пальто. Я возле зеркала, пытаюсь щеткой довести до ума воронье гнездо на голове. В умывалке полно волос с моей бороды, на зеркале засыхающие капельки слюны, смешанной с зубной пастой…

— Закончил? — Червяк зыркнул на часы, стоящие почти столько же, сколько и стоящий на столе ноут. — Нас не станут ждать.

— Секунду. — Я схватил дезодорант и пшикнул издали по сорочке и полам пиджака. Осторожно, чтобы не оставлять влажных пятен. Потом протер пальцем зубы, проверяя нет ли налета. Все было тип-топ, выглядел я… относительно. — Ладно, пошли.

Мы вышли перед общежитие, где нас уже ожидало такси. В последнее время, если мы куда-нибудь выбирались вместе, то всегда на моторе. Меня это развлекало не сильно, поскольку сам я предпочитаю автобусы, но Червяк, как обычно, настоял на своем — что ему, курва, нужно уже, блин, получить от жизни.

Мы упаковались в серебристый мерс и поехали в центр, где через пару часов в студии регионального телевидения должна была состояться «живая» передача, причем — на всю страну. Вы, наверняка, видели подобные программы, где их участники не имеют возможности добраться до Варшавы — то ли у них нет времени, то ли им облом — и тогда рядом с живыми людьми стоят телевизоры, представляющие картинку из студии в Гданьске или еще где-нибудь. Именно что-то такое должно было состояться и здесь — а мы должны были представлять гостей из Катовиц.

И вся программа посвящена нашей книжке! Боже! Червяк чуть не уссался, когда ему предложили нечто подобное.

Перед зданием телестудии нас ожидала молоденькая девица в юбке до колен и элегантной белой блузке. Ее темные волосы были собраны в конский хвост, и выглядела она словно ученица средней школы во время линейки, посвященной окончанию учебного года. Классная была девчонка, простая такая, будничная, совершенно не силиконовая. На шее у нее болтался беджик с фотографией, в руке у нее была пара подобных — для нас. Только без фоток.

— Добрый день, — сказала она, вытягивая руку. — Меня зовут Патриция Крушиньская. Рада, что вы уже на месте.

Это ее «вы» меня несколько сбило с толку — а может, ее теплая улыбка, направленная явно в мою сторону — но мне каким-то макаром удалось не изобразить из себя придурка. Во всяком случае, не сразу.

— Ремигий Гвуздек, — представился я, пожимая ее пальцы. — А это…

— Червяк, — не дал мне закончить мой коллега. — Фамилии оставим для более официальных случаев.

Девушка рассмеялась, а у меня тут же кольнуло сердце, поскольку было понятно, что ее внимание теперь сконцентрируется исключительно на Червяке. Ведь всегда оно так, зараза, было.

Только, к собственному изумлению, это как раз я получил первым ошейник с пропуском. Мне же было адресован и первый вопрос, когда мы уже вошли в здание:

— На телевидении в первый раз?

— В здании — да, — ответил я, прилично смутившись. — Но как-то в универе к нам приезжала репортерская группа по причине забастовки, так я давал интервью. А потом пустили это в «Курьере»[39].

Патриция кивнула, а Червяк тихонечко фыркнул. Сегодня мне кажется, что это была его реакция на слово «интервью». Но тогда я едва это отметил.

Когда мы вошли в лифт, наша проводница заявила, что мы должны глядеть прямо в камеру, стараться не касаться лица — первое, это не слишком красиво выглядит, и второе, это может повредить макияжу, который нам сейчас наложат — а так, улыбаться и выглядеть расслабленными.

— Только не надо представлять себе зрителей в белье, как это иногда советуют, — предупредила нас она. — Ведь в такое время нас могут видеть и дети.

Я гаркнул смехом, а стены понесли мое веселье дальше и сразу же вернули назад, сильно усилив эхом. Тут же из нескольких комнат выглянули любопытствующие головы. Пускай и не надолго, но я, все же, почувствовал себя кретином.

К счастью, мы практически уже были на месте.

* * *

И снова, дорогие мои, представьте себе картинку. Сидят два мужика в костюмах в телевизионной студии — косметика на лицах заставляет их чувствовать себя будто котлеты в муке — а вокруг них крутятся люди, которые поправляют им прически, подцепляют микрофоны и тому подобное. Перед ними экран, представляющий, что происходит в Варшаве, и глазок камеры, выглядящей словно «HAL 9000» из «Космической Одиссеи».

Когда меня уже перестали ощупывать и выставлять, я глянул на Червяка. Тут я надеялся, что мне хоть в небольшой степени передастся его оптимизм и уверенность в себе, только у моего дружка и сообщника тоже была не слишком веселая мина. Так что я, как оно обычно со мной и бывает, еще сильнее скукожился.

А потом появился, кажется, режиссер, и в нескольких словах повторил нам то, что мы уже слышали от Патриции. Наконец он спросил, готовы ли мы, и дал знак, что мы будем в эфире через пять, четыре, три…

Ладно, и вот тут у меня в памяти дырка. Блин, можете меня щипать, прижигать или топить, и все равно, я вам не скажу, как оно началось. То есть, если не считать одного-двух моментов, я совершенно ничего не помню с начала программы.

Я знаю, что в варшавской студии сидело четыре мужика: двое поваров — один телевизионный, а другой из какого-то миллионнозвездного отеля» монах, издавший книжку о монастырских лакомствах, и еще один знаменитый на всем свете путешественник. Этот тип был профессором антропологии, исследователем и вообще, обладателем кучи титулов.

Он немного был похож на Дэвида Найвена из старой экранизации «Вокруг света за восемьдесят дней». Короче, вы понимаете? Тоненькие усики над самой верхней губой, высокий лоб и старательно зачесанные назад редкие волосы. На нем был несколько старомодный шерстяной костюм — короче, если бы в зубах у него была трубка, и если бы он сидел в удобном креслеЮ то мог бы рекламировать английские клубы для джентльменов.

Поначалу все шло мило и гладко. Если говорить о нас, то выступал, в основном, Червяк, поначалу тихо и неуверенно, но затем он быстро раскочегарился. Я же подбрасывал только коротенькие предложеньица, ну, чтобы не никто не подумал, будто бы являюсь лишь сомнительного качества дополнением коллеги.

Повара и монах восхваляли большую часть содержащихся в книге рецептов и смеялись над помещенными там же веселыми историями. Они по памяти цитировали фрагменты папских писем, выискивая в них символику и глубину. Сразу же после этого ведущая сообщила, что тираж книги уже достиг четырех миллионов, и это означало, что в Польше ее купил каждый десятый гражданин. При этом она вспомнила, что Червяк получил эти письма в наследство, и спросила как он сувствует себя в роли случайного миллионера.

— Вот даю вам честное слово, что чувствую себя заеб… хорошо.

* * *

Ага, и снова я забыл кое о чем вспомнить. С того момента, как мы получили нечто большее, чем аванс, вместе с Червяком решили перебраться из общаги куда-нибудь в центр города. Ну, знаете, снять какую-нибудь квартиру, где никто на входе никого не проверяет, у каждого имеется отдельная комната, а сортир поближе, чем на средине коридора.

Говорят, что сегодня квартиру найти сложно, только, естественно, это зависит только от того, как у тебя с бабками. Мы были готовы отдать две косых за месяц сразу же за полгода, так что нашли хату, не парясь. Хозяева квартиры как раз отбывали в Штаты на год, и хату оставляли со всем фаршем: плазмой, кондиционером и звонком на двери, играющим «We will rock you»… Вместе с Червяком мы должны были въехать туда под конец недели.

Почему я об этом вспомнил? Сейчас узнаете.

* * *

В отличие от первой части программы, вторую я помню превосходно. А началась она с критического замечания монаха относительно не переведенных названий некоторых ингредиентов.

Понятное дело, Червяк с места ответил ему стандартной отмазкой для редакторов, что здесь важна историческая, литературная ценность, а не одна только кулинария, и…

…и вот тогда-то в разговор вступил тот профессоришка. У меня такое впечатление, что заговорил он в первый раз именно тогда. Пере тем лишь таинственно усмехался, складывая пальцы в пирамидку над ногой, заброшенной на другую ногу.

— И действительно, если вы позволите мне вмешаться, — произнес он низким, словно у милостиво правящего нами президента голосом. — И вправду, текст книги представляет собой не только кулинарную ценность. Ведь она много рассказывает нам о привычках Иоанна-Павла II. Открывает его неизвестную нам сторону. Прибавим, сторону весьма мрачную…

То, что произошло тогда в студии, сейчас называют «зависла Матрица». Ну вы врубаетесь в термин, правда? Все замирает в неподвижности, и даже капли пота перестают стекать по лицам — как на фотографиях.

— Один только профессоришка развлекался на все сто. Он опустил руку и вытянул кожаную папку. А в ней экземпляр нашей книжки с кучей закладок.

— Разрешите мне привести краткий фрагмент одного из писем Папы.

Он протер очки, открыл книжку на первой закладке — на ней был изображен кот Гарфилд в деньрожденьевском колпачке — и начал читать:

Дорогой Тадеуш, приготовление блюда по последнему, присланному тобой рецепту, доставило мне серьезные трудности. Ее основное составляющее, то есть пиксии'гаи, невозможно достать во всей Италии, так что пришлось, не привлекая особого внимания, привезти его из Южной Америки, то есть оттуда, где и ты был…

Он прервал чтение и повел взглядом по собравшимся в студии, словно все этим объяснил, и теперь ожидал заслуженных аплодисментов. Но это его только ожидало.

— Так уж складывается, уважаемые господа, — продолжил он через какое-то время, — что когда-то мне пришлось провести в амазонских джунглях почти восемь лет. Я изучал культуру индейцев пирайя, их язык, обычаи, верования… Вы, возможно, не ориентируетесь, что язык племени пирайя родом из языковой семьи мура, и до недавнего времени считался единственным живым. В том числе и по причине моих собственных исследований, удалось установить, что это неправда…

В этот момент ведущая хотела его успокоить, но профессоришка не позволил ей. Он поднял палец вверх, как будто давая понять, что еще одно предложение, и все поймут, что он имеет в виду. На самом деле, ему понадобилось чуть побольше слов.

— В глубинах амазонских джунглей, точно так же, как и пирайя, над рекой Маиси проживает насчитывающее около двух сотен человек племя, называющее себя «хаитиисо», и вот именно из их языка и взялось слово «пиксии'заи». А означает оно, ни больше, ни меньше, как человеческие ребра.

И вот тогда, представьте себе, я потерял сознание…

* * *

В себя я пришел только в нашей новой квартире. Я лежал на кожаном диване в гостиной. Червяк сидел в кресле напротив, а в кухне крутился кто-то третий. Мне не хотелось подниматься и глядеть, кто это такой. Думал я только лишь о том, как бы не блевануть.

— Что случилось? — спросил я, имея в виду время с того момента, как потерял сознание.

— В жопе мы, вот что случилось, — ответил на это Червяк. — На глазах миллионов телезрителей сделал из папы долбаного каннибала!

После чего вкратце изложил мне продолжение телепрограммы.

Если я его толком понял, после слов о ребрышках как повара, так и монах не знали, что делать, но потом отреагировали возмущенными воплями. Еще немного и дошло бы до рукоприкладства.

Профессоришка, несмотря на очевидную угрозу, сохранил спокойствие, отвечая на возгласы очередными цитатами, оказалось, что каждая закладка в книге означала как раз блюда из человечины — как будто бы с первого момента дядька-путешественник занимался исключительно коллекционированием кулинарных записок людоедов чуть ли не со всех сторон света. А мы, кретины, ничего и не заметили!

Что-то, скорее всего, кастрюля, со звоном полетело на кухонный пол, к тому же я услышал сдавленное ругательство, произнесенное теплым, женским голосом.

— Кто это там у нас? — спросил я.

Червяк пожал плечами.

— Та самая девица, что встречала нас. У нее была машина, и она согласилась нас отвезти. Еще помогала нести по коридору твои бренные останки.

Эти последние слова он подчеркнул, по-видимому, затем, чтобы пробудить во мне чувство вины. Но у него ничего не вышло — если уж чего, то чувствовал я себя, скорее, жертвой. Не иначе сам Кароль «Santo subito»[40] Войтыла решил покарать нас за обман и попытку набить капшук за его счет. Покарать, явно несоразмерно вине.

Я поднялся, отбрасывая одеяло, и в тот же самый момент в комнату вошла Патриция, неся жароупорную кастрюльку с запеканкой. Я подумал, что со мной и вправду было паршиво, раз я дрых так долго, что меня успели привезти, да еще и обед приготовить. Но я ничего не сказал.

— О, ты поднялся в самое время, сейчас принесу тарелки, — Патриция мило усмехнулась и, видя наши мины, быстро прибавила: — Да ладно, ничего такого страшного не случилось! Ведь это же не ваша вина, что все так вышло. Вы ведь все только напечатали, разве не так? Вы хотели сделать только лучше, так что вас никто обвинять не станет.

— Скажи это мохершам[41], — буркнул Червяк. — Спалят нас на костре, как только найдут. И от меня останутся только эти вот офигительные часики.

Да, именно так он и сказал. Червяк, он из тех типов, которые никогда не упустят возможности чем-нибудь похвалиться. Но здесь следует признать, что в данном случае он мог быть и прав. Его дорогущие часы выдерживали температуру в тысячу градусов. Сам он — чуточку поменьше.

— Да ничего вам не сделают, — Патриция поставила кастрюльку на стол. — Будет достаточно, если вы на какое-то время исчезнете, вот и все дела. Все это дело с каннибализмом звучит настолько бестолково, что просто не имеет права быть настоящим. Люди в этой стране не настолько глупые, они попросту не поверят в это.

Она еще раз улыбнулась, после чего развернулась на месте и побежала в кухню. Уже оттуда спросила:

— А что хотите пить?

«Водки», — подумал я про себя.

— Коку, — произнес я вслух. В конце концов, как говаривал мой батя, на то, чтобы утопить проблему, всегда будет время потом.

В нашем случае, это «потом» наступило во время вечерних новостей.

* * *

Мы сидели на диване втроем. Мы по бокам, Патриция в срединке. Телевизор мы включили рановато, рассчитывая на «Факты» TVN, но наша дорогущая плазма показывала лишь первый канал, второй и региональные программы, так что пока мы глядели окончание «Спокойной ночи, малыши» и пакет реклам после нее.

Вообще-то, я понятия не имею, почему Патриция осталась с нами. Она спросила, можно ли ей. Червяк не протестовал, я же — счастливый уже тем, что хоть какая-то девушка обращает на меня внимание — представлял позицию осторожного энтузиазма. Понимаете, не хотелось мне, чтобы в конце концов меня посчитали каким-то сексуально возбужденным.

Наконец передача началась. Отсчет последних секунд с видом какого-то города, потом титры с музыкой Рубика и та-дам, ведущая, объявляющая новости дня.

Согласен, мы уступили покушению на премьера в Афганистане, но не намного. К тому же — какое-то пугающее чувство гордости заставляет меня подчеркнуть — материал, посвященный «Готовь с Папой», был минуты на две длиннее. И явно разнообразнее.

Сначала показали полки в книжном магазине и немного рассказали о нашей книжке. Затем фрагмент уличного интервью, уже когда-то показанного в эфире, где люди высмеивали или, наоборот, восхваляли идею такой публикации. По-настоящему критических голосов не было совершенно.

Потом на экране появилась варшавская студия из сегодняшней программы и высказывание профессоришки про людские ребра. Или про ребрышки — ведь это блюда из мяса грудной клетки именно так и называется в любом порядочном меню… После чего пришла пора на краткое описание достижений нашего врага — чтобы никто не подумал, будто все это какая-то дешевая провокация какого-то там «господина ниоткуда».

Новость завершало высказывание архиепископа, требующего представить оригинальные записки папы с тем, чтобы подвергнуть их экспертизе графологов. Как будто бы раньше ее у них, сволочей, не было! Все это событие он назвал, а как же еще, гнусной провокацией.

— Но мне кажется, что профессор занялся какими-то слишком отдаленными толкованиями, — заявила наша новая приятельница тем же мягким, но и решительным голосом, как и перед тем. Сейчас она была истинной крошечкой радости, втиснутой между двумя глыбами страха и угрызений совести. — Может быть, он и эксперт, но ведь даже такие тоже ошибаются. Это просто невозможно, чтобы Папа…

— Да, это совершенно невозможно, — решительно заявил я, вписываясь ей в тон. Похоже, мне просто не хотелось слышать слова «каннибал». — Более того, мы даже знаем, что все это неправда. И мы не можем позволить, чтобы люди так о нем думали.

Тут Червяк резко повернулся и глянул на меня.

— Ты! Ты чего, курва, комбинируешь, а?!

— Я собираюсь пойти и признаться. — Тут я пожал плечами, словно дело было самым очевидным. — Расскажем, что мы сделали, а потом, что произошла ошибка. И это должно прикрыть все дело.

Видели бы вы тогда Червяка! Выглядел он тогда так, словно колебался: пришить сначала меня, а потом уже и Патрицию в качестве потенциального свидетеля — или, возможно, схватить нас двоих и бить башками одна об другую, пока не вытекут мозги. Наверняка подобного рода мысли появляются у атамана банды, которого выдали свои же люди, как только начинает делаться жарко.

А потом Патриция спросила:

— А вы не можете объяснить, в чем тут дело?

* * *

Следует ей признать, приняла она все довольно спокойно. Выражение ее лица принципиально не менялось в течение всего времени, пока я рассказывал, она не задавала никаких дополнительных вопросов — только внимательно слушала. Я даже подумал: а не братская нам душа эта девчонка или кто-нибудь в этом стиле. Только причина ее спокойствия была более прозаичной.

— Не верю, — заявила она, когда я закончил рассказывать. — Такое попросту невозможно.

— Насчет чего? — не понял Червяк. — Что я получил наследство? Что мой дядька был знаком с Папой? Или что он собирал все эти каннибальские рецепты?

Говорил он это крайне неприятным тоном, явно давая понять, что не поддерживает идеи включать в рассыпающийся план посторонних лиц, таких как наша новая приятельница.

Только Патриция не обращала на это внимания.

— Нет, — заявила она тем же самым, что и ранее, решительным тоном. — Вот просто не верю, будто вам удалось так замечательно подделать почерк, чтобы обмануть графологов. Как-то раз я помогала для репортажа о подделках, и знаю, что анализ характера почерка.

Тут она испуганно замолчала, когда я резко нагнулся и потянулся над ее коленками, чтобы взять лежащий на столе блокнотик. Из него я вырвал два листка и один из них подал девушке.

— Какая-нибудь ручка у тебя имеется? — спросил я.

Ручка у нее была. В конце концов, блин, журналистка.

— Напиши на этом листке свое имя, фамилию и распишись.

Патриция удивленно глянула на меня, но пожала плечами и сделала то, что я попросил. Потом отдала мне листок и шариковую ручку.

Какое-то время я присматривался к округлым, набрякшим словно зрелые плоды буквам, незамкнутым хвостикам «у», к старательно выписанным «t» и большой «К». А потом взял второй листок и с места выписал идентичную подпись.

Ну, не надо так удивляться, задание ведь мне было облегчено — я мог видеть не только ее почерк, но и то, как она пишет. Я четко видел позицию локтя, расположение пальцев на ручке — а оценить на этом основании силу нажима, это семечки. Потом было достаточно наблюдать за тем, в какую сторону она пишет буквы и дополнить это щепоткой недоверия, капелькой решительного веселья. Ведь сами же признаете, как все это просто, правда?

Естественно, что наша подружка тут же заметила миллион различий, но достаточно было перемешать листочки за спиной, и ее предыдущая уверенность куда-то испарилась. Теперь она глядела на меня со смесью страха и восхищения.

— Холера ясна! — только и сказала она.

— Вот именно, — ответил на это я. — Теперь ты уже знаешь практически все. И что ты собираешься со всем этим делать?

Патриция медленно поднялась и направилась за своей сумочкой. Продолжая глядеть на меня тем же самым образом, она вытащила мобильник и набрала номер. Червяк, правда, бросился к ней, но я удержал его, хватая за плечи. Это, по-моему, был первый раз, что я не поддержал его и выступил против.

Патриция тем временем приложила трубку к уху и какое-то время стояла с ней, постукивая пальцами по спинке дивана.

— Привет, мам, — произнесла она наконец. — Звоню тебе сказать, что на ночь сегодня не приду… Да нет, все в порядке… Ну да, буду о себе заботиться, я всегда это делаю…. Целую… Пока.

Она отключилась и поглядела на нас.

— Ладно, и где я буду спать?

Э, вы никогда не догадаетесь о том, про сто я тогда подумал!

* * *

На следующий день вовсе даже не было ни лучше, ни спокойнее. Скорее даже, наоборот.

Желая позвонить, мы, совершенно случайно, узнали, что снятая со звонка мобила, лежащая в кармане пальто Червяка, имеет на счетчике несколько сотен не соединений без ответа. Ящик с SMS-ками, до недавнего времени совершенно пустой, сейчас был заполнен по самое никуда. И все адресаты желали обязательно встретиться. Причем: немедленно.

В телике вчерашняя сенсация была хитом дня. Дискуссии на эту тему шли практически во всех публицистических программах. В «Известиях» говорили о решительной реакции Ватикана и польского епископата, которые, как один человек, восстали против гадкой операции, цель которой заключалась в том, чтобы облить грязью доброе имя великого поляка и святого человека. Примас[42] упоминал даже что-то об отлучении провокаторов от церкви, если только те принадлежат к римско-католическому вероисповеданию. Если учесть обстоятельства, ничего более глупого он сказать не мог.

В прессе происходило нечто подобное. Во всех журналах, найденных Патрицией в киоске, дело каннибализма Папы римского занимало титульные страницы. А в «Факте» ему вообще посвятили половину номера. Чесслово, лабуда закрутилась та еще!

И, чтобы не было сомнений — так нельзя сказать, будто бы все протестовали. Чуть ли не сразу отозвалось академическое сообщество, и не только наше родимое, защищая то доброе имя профессоришки, то, снова — если высказывался, к примеру, языковед или антрополог — то его заявленную в программе сенсацию.

Но факт остается фактом, по сравнению со слушателями «Радио Мария» — хором сжигающими нашу книжку на кострах — эти академические защитники выглядели как-то бледненько, как будто они не имели дела со средствами массовой инфоримации. Первая половина первого дня после передачи явно им не принадлежала.

Но, как оно бывает в мире, где в эфире вещают круглосуточные информационные каналы, хватило пары минут, и все изменилось, будто бы в калейдоскопе.

* * *

— А когда ты заметил, что у тебя имеются… ну, эти способности? — спросила Патриция.

Мы сидели в кухне, возле буфета, на высоких барных стульях, освещенные сиянием маленьких галогенных лампочек. Если бы перед нами, вместо кухонных шкафчиков и грязного стола стояла стенка с выпивкой со всего света, я бы чувствовал себя словно в какой-то эксклюзивной забегаловке. Патриция пила полусухое белое вино, я же — прекрасно охлажденный пильзнер.

— Ты говоришь об этом так, словно я какой-то Икс-мэн! — рассмеялся я. — А тут ничего особенного. Просто, я умею подделывать подписи.

— Вовсе нет, — энергично замотала головой девушка. — Ты, видно, не слышал. То, что ты делаешь, это как чтение мыслей. Ты узнаешь эмоции, настроения, определяешь черты характера. И не только на расстоянии! Таким вот образом ты можешь узнавать эмоции людей, которых давно уже нет на этом свете!

Вот тут она была права. Помню, как когда-то, в каком-то музее я видел собственноручные заметки Мицкевича, и, стоя над витриной, размышлял над тем, то ли наш поэт-пророк укушался, то ли наелся колес. Слова в строках, а строки в куплетах плясали будто розовые слоны из самой страшной сцены в «Дамбо». Той самой, когда маленький слоник дрых, предварительно набравшись воды с шампанским. Помните?

— Ну. Видимо, ты права, — сказал я, подумав несколько минут. — Что-то в этом есть.

— Графологическая машина времени! — воскликнула Патриция, раскладывая руки, как будто наклеивала на полосу заголовок статьи. — Замечательно!

— Наверное, так.

Я попросил извинения у Патриции, взял свое пиво и отправился к червяку. Даже не знаю, почему. Меня смущал разговор о моем таланте? Я заметил, что беседа нацеливается в сторону совместного ужина при свечах? Или, попросту, услышал нечто, что меня заинтересовало? Короче, все это неважно.

Я свалился на диван рядом со своим приятелем и сделал приличный глоток из бутылки.

— И как там? Говорят чего-то? — совершенно по-дурацки попытался я завести разговор.

Мой сосед по общаге, покинувший пост всего лишь три раза с утра — два раза, чтобы отлить, и один раз, чтобы забрать с кухни коробку мюслей, миску и пакет с молоком — гневно глянул на меня.

— Да все время говорят, — возмущенно ответил он. — С самого утра. Как раз сейчас показания дает графолог, один из тех, кто давал свое заключение, когда мы отослали туда образцы почерка.

Я сразу же перенес взгляд на экран.

— Сделай погромче! — крикнул я, хотя никакой в том потребности и не было. Сами понимаете, нервишки.

У графолога волосы доходили до нижней челюсти, оправа в очках была плохо подобрана. На нем был свитер с расстегнутой молнией, из-под которого выглядывала белая футболка. Когда он говорил, адамово яблоко забавно подскакивало, в связи с чем, он ассоциировался у меня с чем-то возмущенным индюком. Слова, произнесенные писклявым голосом мальчишки перед мутацией, весьма соответствовали данному сравнению.

— Это скандал! — возмущался он. — Не понимаю, как это господа епископы могут теперь отпираться от нашей экспертизы и утверждать, будто бы рукопись никто толком не исследовал. Я работал над нею лично с еще несколькими своими коллегами, и вне всяких сомнений, мы сошлись на том, что рукопись неподдельная.

Я наморщил брови.

— А что, церковь и вправду отперлась?

— Да. — Червяк слегка мотнул головой, не отрывая глаз от экрана. — Даже вчера, в «Известиях». Ты что, не помнишь? Сегодня с утра это повторяли уже раз десять.

Что-то такое я и вправду начал припоминать. Скорее, собственную реакцию, чем слова, ее вызвавшие, но все же. Я подумал, если они и вправду такое сделали, то теперь им не позавидуешь.

Тем временем, графолог никак не закрывал рта:

— Если Церковь согласится еще раз предоставить образцы, мы готовы возобновить исследования. Впрочем, не мы одни. Эксперты мирового класса в области графологии выразили интерес к проблеме, и они склонны присоединиться к нашей работе даже бесплатно. К сожалению, епископат отказывает нам в предоставлении рукописей.

Я глянул на Червяка. В конце концов, это именно он был мозгом всей операции.

— И что для нас выгоднее? — спросил я.

— Что?

— Он спрашивает, в какой ситуации вы в меньшей степени сидите в заднице. — Патриция, которая именно сейчас присоединилась к нам, перевела мои слова на язык Червяка. — То ли тогда, когда люди верят, что все это провокация, то ли когда неподдельные записки папы римского окончательно выдают его как каннибала.

Блин, а ведь она и вправду была в теме. И это, вроде бы, я должен был уметь читать мысли? Холера, именно это я ведь и собирался сказать. Хотя, наверняка, не так классно.

Червяк какое-то время размышлял. Теперь именно его лоб покрылся морщинами.

— Я думаю, лучше всего для нас, если посчитают письма настоящими, — в конце концов заявил он. «Равви» Иуды, произнесенное им до того, как поцеловать Иисуса на Масличной Горе, наверняка звучало точно так же. — Провокация организована провокаторами, правда? Она выставляет нас перед расстрельным взводом. Если же с текстами все будет в порядке, тогда мы будет всего лишь ни в чем не повинными невеждами, которые всего лишь издали то, что попало им в руки, особенно не рассуждая над тем, что они творят.

— Посланца не убивают? — съязвила Патриция. — Хитро. Трусливо, но хитро.

— Интересно, а что бы ты сделала на нашем месте, хитрюга! — возмутился Червяк.

В ответ Патриция только пожала плечами.

— Я не нахожусь на вашем месте. Я только пью ваше вино, ем из ваших тарелок и…

Она не закончила, видимо, до нее дошло, как прозвучат ее же слова, если она продолжит ассоциацию из сказки.

— И эти рукописи, естественно, находятся у вас, так? — спросила она, возвращаясь к теме.

— В общаге остались, — ответил я. — То есть, кроме того, что временно находится в лапах епископов, потому что какую-то часть мы еще не забирали. А что?

* * *

И говорит Писание: «Сын Человеческий идет, как писано о Нем, но горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается: лучше было бы этому человеку не родиться»[43].

Знаете, именно так мне тогда подумалось, так что я залез в книжку и записал. И даже перевел на людской язык:

«Есть такие вещи, которые необходимо сделать, и, раньше или позднее, всегда найдется тип, который за них возьмется. И, естественно, он будет в жопе».

К чему это я? А вот представьте себе, вышло так, что мое это «а что?», пускай на первый взгляд нейтральное и необязательное, было именно таким фрайерским вызовом в добровольцы. И вдобавок, из-за того, что мне ответила Патриция, а не Червяк, я не очень-то знал, как выкрутиться. Ну, вы понимаете, сохраняя лицо.

Так что я вызвался. А что еще мне оставалось? Принужденная улыбочка на лице, шутливый комментарий для усиления эффекта, ботинки, куртка, ключи, мобила… и я направляюсь в сторону общаги.

Червяк в милости своей хотел мне даже вызвать мотор, но я сказал, что будет безопаснее поехать автобусом, растопившись в анонимной толпе.

Мне хотелось дать ему понять, что не собираюсь я ждать от него милостей, одновременно давая пинка его совести — ведь я отправляюсь на первую линию фронта, а он жрет тут хлопья перед телевизором. Но такого тонкого намека он никак бы не понял, впрочем, вы же знаете уже Червяка.

— Ладно, сказал я наконец. — Я пошел.

— Удачи, — сказал Червяк.

— Возвращайся побыстрее, — прибавила Патриция.

Короче, я и пошел.

* * *

Из автобуса я встал на одну остановку раньше. Было холодновато, так что я отвернул воротник куртки, руки сунул в карманы и попел по обочине в сторону общаг.

Если вы когда-нибудь там были, то знаете, что сразу же за последним большим поворотом по правой стороне дороги имеется лес, а по левой — жилой комплекс, заслоненный линией деревьев. Студенческие здания находятся чуточку дальше — перед ними расстилается луг, в эту пору года весь покопанный кабанами. Масса открытого пространства, так что, подумал я, уже издалека смогу увидеть, а нет ли под общагой какого-нибудь приветственного комитета.

Знаю, что звучит это не к месту, но скажите то же самое кому-нибудь, кто должен… ну, я знаю, спуститься в подвал сразу же после того, как поглядел фильм ужасов. Страх, даже совершенно иррациональный, тоже сжимает тебе яйца.

Ни перед общежитием, ни в вестибюле никого не было. В закутке пани Геновефа смотрела сериал, и это означало, что нужно самому зайти в дежурку и взять ключи с полки. Честное слово, можно было грабануть половину общаги, когда дежурная застряла носом в вечерней полосе сериалов.

Я взял брелок с номером тридцать девять и пошел в комнату. Немного боялся, что сейчас кто-нибудь выйдет в коридор и радостно — а самое страшное: громко — начнет меня приветствовать. Но по счастью как-то никто и не повстречался. Я вставил ключ в замок, повернул…

— Ну, наконец-то, пан Гвуздек, — услышал я изнутри, как только приоткрыл дверь. Голос хриплый, как будто кто-то доской по тротуару протянул.

И сразу же после того громадная, мохнатая лапа втащила меня в средину.

* * *

— Я бы посоветовал вам не вырываться и удержаться от криков, — сообщил тот же самый голос, что и ранее. Он не мог принадлежать владельцу косматой лапы, потому что исходил со стороны письменного стола. Когда я напряг глаза, то даже заметил рисующийся во мраке силуэт. Расселся, сволочь, на моем стуле, словно большое цабе.

— Кто вы такие? — спросил я. Да, понимаю, что глупо… Словно все те несчастные жертвы в старых фильмах. Наверное, именно потому ответа я так и не дождался.

Вместо этого мужчина сделал движение рукой, и через мгновение его лицо осветило пламя зажигалки. А личико было довольно суровым, словно вытесанным из камня, к тому же заросшим несколькодневной щетиной. Глаза незнакомца были посажены глубоко, нос прямой, а морщины на лбу были словно проведены тупым штыком. Знаете, широкие такие, рваные… в его узких губах торчала сигарета.

— Датчики дыма, — указал я головой на потолок и находящиеся там устройства.

Похоже, гость этим особо не обеспокоился.

— Да, ребятки, наварили вы каши, — заявил он, выпуская дым изо рта и тут же втягивая его носом, словно желая создать замкнутый контур. — Наварили кашки, которой никто раньше еще не варил.

Косматая лапа, которая сейчас меня не только придерживала, но и заставляла выпрямиться, усилила захват. Похоже, это означало, что следовало чего-нибудь ответить.

— Проше пана, мы ведь сами того не хотели. Мы…

— Да не нервничай ты так, Ремигий, — перебил меня незваный тип и выпустил колечко дыма, которое разошлось в воздухе, образуя у него над головой сначала нимб, а потом рога. — То, что я сказал, это ведь комплимент. Только некто очень даже толковый, смог устроить столь серьезное замешательство, имея в своем распоряжении всего лишь несколько книжек, перо и бумагу. Я впечатлен.

— Спасибо, — кивнул я. А что мне оставалось сказать?

Незнакомец вновь затянулся сигаретой и выпустил клуб дыма. На сей раз синяя стенка на мгновение заслонила ему лицо, словно вуаль. Это он устроил мне показ умений настоящего курильщика.

— Вся проблема в том, что, независимо от того, насколько хорошо сделанный, но бардак — он и в Африке бардак. И мне было приказано его прибрать.

Я уже хотел было спросить, кто же это ему приказал, как тут вновь блеснул огонь зажигалки. В его свете я без труда заметил полоску пластмассы, своей белизной выделяющуюся на фоне черной рубашки и пиджака. На шее у незнакомца была колоратка[44].

* * *

Я вернулся на квартиру, а Червяк тут же ко мне с претензиями. Что я очень долго, что он беспокоился, а я ни словом не отозвался, что бумаги скручены в трубку, а не в портфеле, что двери за собой не закрываю, словно всю жизнь в сарае провел…

Честное слово даю, что на первые три претензии я особо ничего ответить не мог, но вот четвертая — это была уже не моя вина. Двери я не закрыл, потому что пришел не сам.

Когда я сказал об этом Червяку, тот побледнел и струхнул. И тут же его испуг усилился, как только он увидел, кого я с собой привел.

Признаюсь, его страх меня несколько удивил, потому что в нормальном свете ксёндз из нашей комнаты таким уж страшным вовсе не выглядел. Черты его лица выгладились, глаза наполнились жизнью, а улыбка даже пробуждала симпатию. Блин, когда я так сейчас все это обдумываю, то даже не знаю, что случилось бы, если бы Червяк увидал в дверях владельца мохнатой лапы (которого я и сам не видел дальше, чем до бицепса, но который меня уже достал). Наверняка нас ждало бы мытье полов, а Червяка — стирка штанов и нижнего белья.

— Бог в помощь, пан…

— Червяк, — инстинктивно ответил мой сожитель по комнате в общежитии.

А мне было любопытно, то ли ксёндз и вправду не знал персональных данных Червяка, то ли игрался с ним так. Если бы мне разрешили делать ставки, я бы выбрал второй вариант.

— Не бойся, червячок Иаков, горемыка Израиль, — продекламировал священник, проходя через комнату. Он уселся на стуле и вытащил пачку сигарет. — Я тебя подкрепляю. Оракул Господен — твой искупитель.

И как раз в этот момент из ванной вышла Патриция. На голове тюрбан из полотенца, слишком большой халат тесно связан поясом в талии, на руке белые линии крема, который она собиралась втереть в кожу. Ксёндз измерил ее взглядом, после чего усмехнулся и указал на диван.

— Раз уж мы в полном составе, то присаживайтесь, поговорим.

Мы уселись. Только говорил, в основном, он.

* * *

Началось с вопроса, что мы собираемся теперь делать. Ответ Червяка, что «не имеем, курва — ох, пан ксёндз, прошу прощения… то есть, холера — ни малейшего понятия, нашего гостя как-то не удовлетворил.

— Если бы вы не знали, ваш коллега не рисковал бы появляться в общежитии, — заявил он, — прикуривая одну сигарету от другой.

Тут мне вспомнились уроки Закона Божьего в начальных классах, на которых сестра-монашка учила нас, что курение, это грех, нарушающий пятую заповедь[45]. Я размышлял над тем, не стоит ли сейчас напомнить об этом, но пришел к выводу, чтор он, похоже, и сам об этом знает. Должен знать… его же учили.

Долгое время никто из нас не отзывался, в связи с чем наш гость сам перехватил нить беседы:

— Мне так кажется, а вы меня поправите, если я ошибаюсь, что вы хотели получить остальные образцы, чтобы отослать их на экспертизу, тем самым, отвлечь от себя подозрения в провокации.

Тут у нас упали челюсти. У всех троих.

— И вот теперь вы опасаетесь, — продолжал священник, усмехаясь про себя, — что я намереваюсь сорвать ваши планы и открыть всему миру ваш хитроумный план, правда?

Мы кивнули, только это предложение уже не вызвало такого впечатления, как предыдущее. Ведь то было чуть ли не чтением мыслей, а это — всего лишь логическим выводом.

В квартире делалось все серее, уже можно было вешать не один топор, а пару-тройку. Я чувствовал, как дым першит в горле, но откашливаться было как-то глупо. Тем временем, ксёндз прикуривал уже от очередного чинарика. Блин, как оно у него получалось, две-три, самое большее — четыре затяжки, и хана.

— Так вот, я хочу вас успокоить, ничего подобного не случится, — сообщил он нам секунд через пятнадцать. — Вовсе даже наоборот, мы собираемся вам помочь, поскольку нам крайне важно, чтобы текст признали аутентичным. Это открывает новые, необычные перспективы.

И снова эта мысль в башке: «Какие еще, курва, «мы»?! Церковь, Ватикан? Тайный Орден Братьев-Курильщиков? Кто ты вообще такой, дядя?!»

Тот поднялся с места, огляделся по сторонам, затем вытащил из кармана мобильник.

— Так какой тут точно адресок, дорогие мои?

* * *

Где-то через полчаса в квартиру привалили дружки нашего попика, загруженные аппаратурой по самое не хочу. Низкий худышка со сломанным носом, прилизанный очкарик с пухлыми щечками; пожилой тип, выглядящий так, словно бы Эйнштейна выставили в качестве пугала; и еще элегантный типчик с квадратной челюстью — это все так, если бы можно было описать их в двух-трех словах. Все они вежливо поздоровались с нами, после чего начали расставлять свои железяки.

Ну как бы вам попроще, в паре слов, объяснить, кто они были такие. Если очень, очень коротко: ватиканские спецы по пиару, врубились? Это они перекапывали библиотеки, когда нужно было низвергнуть тезисы, провозглашаемые Дэном Брауном; это они отводили внимание средств массовой информации от священников-педофилов в Германии и Франции. Что, про этих вы даже никогда и не слышали? Ну, а я о чем…

Опять же, это именно они писали тексты выступлений для папы, после того, как нынешний Святой Отец — читая проповедь об экуменизме — сам того не желая, оскорбил мусульман, иудеев, буддистов и даже нескольких почитателей викки[46].

Они занимались всем очень даже комплексно, а их бюджет был таким же обширным, как неизведанные сокровищницы Ватикана. И вот сейчас они прибыли, чтобы сделать все, что следует в деле «Готовь с Папой». Да, ребята, наши акции ползли вверх.

* * *

— А знаете что, ребята, — неожиданно отозвалась Патриция. — Наверное, я уже пойду.

Мы стояли втроем, втиснувшись в угол комнаты. Мы страшно боялись наступить на какие-нибудь кабели и удлинители, которых было повсюду полно. Будто в пещере какого-нибудь киберпаука, чесслово.

— Ты уж прости, только мы никуда тебя не выпустим, — сообщил сидящий на диване красавчик. Он закинул ногу за ногу и все время покачивал стопой то в одну, то в другую сторону. Лицо он прятал за свежим номером «Mewsweek».

— А это почему же? — Наша знакомая решительно (вот это слово ей весьма подходило) взяла себя под бока. — Или это означает, будто вы собираетесь держать меня здесь силой?! Ухожу и все!

Она схватила свою сумочку, кивнула нам на прощание и направилась к двери. И она даже открыла ее и сделала шаг в сторону коридора. Но тут же вернулась, поскольку ее пихнула назад громадная, мохнатая лапа. Все еще возмущенная, Патриция подошла к нам, кладя сумочку на столике.

— И как он на вид? — спросил я, так как не мог сдержаться.

— Кто?

— Ну, этот, с громадной лапой.

Девушка пожала плечами.

— Я не присматривалась, лапа как лапа. И все же, я считаю: это скандал, что я не могу отсюда уйти!

Эти последние слова, как легко догадаться, уже не были направлены в мою сторону. Но красавчик даже не глянул на Патрицию. Одна только его проклятая стопа в кожаном полуботинке качалась, подрыгивала, крутила колечки…

Говоря по правде, мы не знали ни чем, толком, заняться, ни даже где присесть. Большую часть большой комнаты сейчас занимал здоровенный компьютерно-мультимедийный пост с десятком мониторов, выставленных под углом, чтобы можно было осматривать их все одновременно.

Зато в моей спальне устроили съемочную студию с огромной зеленой простыней на стенке. На фоне этой простыни они прокручивали материалы, а потом, благодаря соответствующему освещению, могли ее — стенку, сами понимаете — без всякого труда стереть, а вместо нее вставить все, что им пожелается. Ватиканские интерьеры? А пожалуйста. Морской Глаз[47] с кучами туристов? Нет проблем. Восход солнца над морем. Сколько влезет. Если верить пухлощекому очкарику, у них имелись терабайты изображений и телесъемок на каждый случай.

Спальня Червяка осталась спальней, только теперь для ватиканской группы. Они подкинули себе несколько матрацев, спальных мешков, пару вентиляторов, если бы сделалось жарковато. У нас оставался только диван и коврик перед ним, иногда кухня, если только в этот момент никто не заваривал себе кофе. Вы же согласитесь, что этого мало? А вдобавок, вся, абсолютно вся квартира тонула в туманах табачного дыма.

— Роберто, подойди, ты будешь нужен! — неожиданно позвал очкарик, выглядывая из студии. — Да, и возьми кого-нибудь из детворы.

Красавчик сложил журнал, положил на пол и поднялся с места. Он глянул в мою сторону.

— Пошли со мной, — приказал он.

— Если хочешь жить, — досказал за него Червяк, и мы оба нервно рассмеялись. Ни красавчик, ни Патриция явно не смотрели Терминатора, так как они в шутку не врубились.

Мы прошли через всю квартиру, и он завел меня в студию. Из-за прожекторов было настолько жарко, что я сразу сделался мокрым, в горле же было так сухо, будто нажрался песка.

Гномик с ломаным носом приказал красавчику приготовиться, мне же бросил под ноги зеленый комбинезон с множеством блестящих маркеров.

— Надевай! — приказал он мне. — Только быстро.

Я надел, комбинезон даже был в самый раз, хотя материал впивался в промежность и немного под мышками. На голове у меня была балаклава, которая сдавливала мне нос и прижимала уши к черепу. Когда я глянул на себя в зеркале, то удостоверился, что выгляжу, словно пришелец из мюзикла для геев. Только не спрашивайте, откуда такие ассоциации…

Тем временем элегантный типчик вернулся в грязных коротких штанишках, пропотевшей футболке — и то, и другое цвета хаки — и толстых кожаных ботинках, тяжеленных, словно немецкий анекдот. На голове у него была шляпа, из под которой выглядывали отдельные прядки пропотевших волос. И, то ли мне показалось, то ли когда вернулся, он был весь грязный, а на лице щетина.

Он встал под объективом камеры, боком к ней, вытянул руку, будто кому-то подавал ее, и застыл с дурацким оскалом на лице.

— Молодой, заходи с другой стороны и подай ему лапу, — приказал мне коротышка. А потом, когда я уже сделал, как он сказал, начал инструктировать по ходу. — Только не выпрямляйся, словно шест проглотил. Немного сгорбься. Вот так, идеально…

Какое-то время мы стояли так, красавчик обращался ко мне с какими-то бреднями — я же должен был показывать на зеленую ткань на стенке и кивать головой. Потом мы прошлись, делая большие шаги, старательно обходя места, обозначенные зеленой лентой, пока не начали приглядываться к полу — ну, я же говорю вам, шиза.

Когда мы закончили, мне приказали снять костюм и отослали в комнату.

— Что ты там делал? — спросила Патриция.

— Дурака из себя строил, — ответил я устало. Я вообще чувствовал себя паршиво, оскорбленный тесными местами костюмчика, к тому же я чертовски проголодался. — Жрать мы чего-нибудь будем?

— Нам разрешили заказать пиццу, — довольным голосом сообщил Червяк. Подобным тоно в кино разговаривают те, которым удается выторговать чего-нибудь в пользу заложников. — Для тебя мы взяли «мафиозо».

— Супер.

После этого я уселся в уголке возле телевизора и слушал, как священник по телефону гавкается с типографией, а сразу же после того, с представителем какой-то телевизионной станции. Что-то он говорил про какой-то фонд или чего-то там такое. Во время разговора он не вытаскивал сигареты изо рта.

— Как вы думаете, что с нами сделают? — спросил я через какое-то время. — То есть, когда уже закончат делать свое?

Патриция пожала плечами.

— Все зависит от того, что они делают. Потому что пока я не сильно понимаю.

Ответ на ее вопрос мы узнали днем позднее. В вечерних «Известиях».

* * *

Оказалось, что когда я вот так бегал в зеленом, то был совсем даже и не пришельцем. С помощью motion capture — такой вот техники перехвата движений с помощью компьютера — и еще какой-то графической программы из меня сделали вождя амазонского племени каннибалов. И вышло это у них очень даже здорово. Не только Патриция с Червяком, я и сам себя не узнал.

Ладно, это я чуточку вперед забежал, но уже объясняю, на кой ляд все то было нужно.

Ясен перец, мир все еще жил сенсацией на тему каннибализма Папы римского, а дело приняло нежелательный оборот с тех пор, как стало известно, что Церковь солгала по вопросу экспертиз. И вот теперь все чаще народ говорил о том, что, возможно, Ватикан скрывает от всего мира жестокую правду и потому-то и пытается мутить у людей в головах. Смелее всего об этом писали французы и голландцы, совершенно неохотно — поляки с итальянцами. Все равно, так или сяк, но новостей по данной теме было полно.

Наш киноролик — материалец прямиком из джунглей, подработанный, чтобы выглядеть будто старенькая программа Би-Би-Си о путешествиях — появился на свет где-то около четырех часов дня. Именно тогда о нем впервые вспомнили на информационных каналах и заявили, что это новость дня в основных новостных программах.

Как так случилось, что все сразу же поверили в аутентичность материала? Во-первых, изготовлен он был так, что не подкопаешься; его даже записали на старенькую пленку. Во-вторых, священник через свои каналы в тихую провел пленку в реестр архивов Би-Би-Си в качестве записи, сделанной в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году. Впоследствии, достаточно было объявить спорную теорию и подкрепить именно этой картинкой. А маховик средств массовой информации сделал все остальное.

* * *

Теперь-то я говорю об этом спокойно, но тогда, когда до нас дошло, какую тактику избрала Пи-Ар группа из Ватикана, нас это, признаюсь, шокировало. Мы сидели, выпучив глаза, еще долго после завершения программы, и когда первый из нас — Червяк — наконец-то чего-то сказал, фраза его звучала следующим макаром:

— Так вы, курва, тоже это слышали?

Мы только головами покачали. Слышали, а как же. Я так даже вдвойне, потому что сидящий за мной Эйнштейн-пугало проговаривал весь текст параллельно с теологом на экране. Звучало же все это приблизительно так:

— Все мы спорим, возможно ли вообще, чтобы Папа ел человеческое мясо. Лично я считаю, что вопрос задан неправильно. Не надо искать ответа на вопрос «ел ли», раз доказательства этому совершенно однозначны. Давайте-ка лучше подумаем вот над чем: раз уж так, то зачем. Что его подтолкнуло к этому? Проблема, рассматриваемая с такой точки зрения может привести нас к более интересным и, что более важно, побудительным выводам.

Тут теолог из телевизора, а вместе с ним пугало-Эйнштейн, сделал краткую паузу, в самый раз для того, чтобы набрать воздуха. После чего оба плавно продолжили начатую тему:

— Разве не говорит нам Писание: «Вот тело мое, которое ради вас выдано будет»? До сих пор мы считали эти слова как своего рода метафору. Хлеб превращается в тело в смысле духовном, а не физическом, и на самом деле мы не имеем дела с телом в обыденном смысле этого слова. Так мы воспринимали евхаристию[48] до настоящего времени. А что, если мы ошибались? Иоанн-Павел ІІ был мистиком, который углубил понимание не только Священного Писания, но который пережил множество откровений, который читал книги, для нас недоступные. Что, если он первым познал истинный секрет нашей веры?

Тут его перебил журналист, который вел программу:

— И что же это за секрет, пан доктор? Каннибализм вместо любви?

— Ну что вы! — воскликнул возмущенный теолог, а сидящий за мной Эйнштейн — пугало для воробьев даже зашипел, видя неконтролируемый выброс эмоций. К счастью, гость студии довольно быстро пришел в себя и продолжил, надев на лицо спокойную улыбку: — Видите ли, давным-давно я видел программу станции Би-Би-Си о каннибалах из амазонских джунглей. И вы только представьте, они ели людей вовсе не потому, что такими были их кулинарные пристрастия. Да, это правда, что они готовили еду из тел павших, только, прежде всего, это имело духовную цель. Если я тебя съем, ты останешься со мною навсегда. Таким вот образом они реализовали мечту о бессмертии.

Слыша такое, я побледнел, в желудке что-то закрутило. Даже если какая-то часть из всего этого была правдой, то и так….. беее, гадость.

Тем временем ведущий явно вел к заключению:

— То есть, если я правильно понимаю, вы хотите сказать, будто бы Святой Отец и вправду был каннибалом, но только лишь потому, что таким образом он желал объединиться с людьми? Но ведь это же чушь собачья!

Элегантный тип за нами неодобрительно вздохнул.

— Именно это мы и называем отсутствием журналистского профессионализма, — сказал он, переключая канал. — Этого типа следует выгнать за то, что он кричит на гостей. Ладно, так или иначе, но задание нами выполнено.

А потом, через пару часов, я увидел себя в роли вождя людоедов в фильме, который, вроде бы, появился на свет, когда я был маленьким мальчиком. Тем не менее, видок был достаточно забавный.

* * *

На следующий день, еще до того, как общественное мнение успело надлежащим образом раскритиковать тезис об одухотворенном каннибализме Папы римского, появилась очередная крутая новость. Материал прямиком из католической миссии в Уганде.

Вот это уже и вправду был шедевр, зуб даю. На сей раз наши гости не снимали кино в комнате, а только связались через спутник с какой-то киноэкспедицией и потребовали снять несколько сцен по особому заказу. В составе исполнителей сплошные уже имеющиеся плюс два добровольца. Бабки платили словно за нового Индиану Джонса, так кто бы не вызвался?

После этого священник говорил, что ему нужно в данной сцене, а коротышка с прилизанным очкариком переводили все это в профессионально звучащие команды для режиссера.

Через три часа они получили материал на обработку.

А вечером все это хозяйство уже показывали в «Известиях».

— Два католических миссионера в Уганде, — говорил журналист, ведущих основное издание передачи, — накормили голодающих тушеным мясом из собственных конечностей. Как они сообщили сами, их на это вдохновил Папа и его письма. Мы предупреждаем, что материал, который вы сейчас увидите, не предназначен для слабонервных.

Ну, с этим он как раз пересолил. Ничего страшно в фильме не показали, всего лишь оголодавшее племя, трескающее жаркое, и двоих мужиков без рук. Все рискованные сцены затемнили, даже голоса исказили. Но, следует признать, журналистская подводка свое сделала. Даже я не выдержал, хотя и знал, что все это одно сплошное киношное надувалово.

— Блин, нам точно придется заплатить за этот ковер, — сказал Червяк. Мне кажется, он играл крутого чувака. Только я же видел, что парень в шоке.

* * *

— Они и вправду считают, будто бы привлекут людей подобным образом? — спросил я идущую рядом Патрицию. Только глядел я не на нее, а в витрину, а точнее, на свое по-дурацки одетое отражение.

То было условием со стороны ксёндза и компании, прежде чем согласились отпустить нас на прогулку. Они посчитали, будто бы кто-нибудь мог меня узнать, так что для того, чтобы отвести подозрения, мне пришлось надеть штаны с мотней до колен, куртку с капюшоном и бейсболку. Последняя для того, чтобы скрыть взбитые в кок волосы. Почему из меня сделали любителя скейтов? По мнению красавчика, у меня наличествовала — даже несмотря на бороду, которую я никак не хотел сбривать — идеальная для подобного костюма рожа, а походка и общий вид уже подходящие к способу жизни этих придурков. Вы себе представляете? Я носил в себе маленький такой скейтик и ничего об этом не знал! Обхохочешься, блин!

— Я понятия не имею, к чему они все это ведут. — Патриция пожала плечами. — Только все выглядит так, что они знают. Ко всему подходят весьма профессионально.

Я подумал о своем эпизоде в роли вождя племени каннибалов и кивнул. Я до сих пор находился под впечатлением того, как все потом было обработано.

Мы как раз проходили мимо какого-то жилого района. Несколько пьяных типов прошли рядом, бросая в сторону Патриции несколько дурацких замечаний. Я сделал вид, будто желаю вмешаться, а девушка, явно жалея, схватила меня за руку.

— Перестань, — попросила Патриция. — Звучало это так, будто она и вправду поверила, что я и вправду буду сейчас с ними махаться. Тогда мне это польстило, хотя сейчас я свято уверен, что она сделала это ради меня же. Чтобы я почувствовал себя получше, несмотря на кретинские штаны и бейсболку — чтобы я почувствовал себя мужиком. А ведь мило с ее стороны, правда?

Какое-то время мы шли молча, я же притворялся, будто ужасно над чем-то задумался. На самом же деле я пялился на ее груди, обтянутые коротенькой черной курткой. И вообще, я забыл сказать, что выглядела она просто обалденно — кроме куртки на ней были еще джинсы в обтяжку, сапоги на платформе, и выглядела она будто воровка из кинофильма. Словно Зета-Джонс из «Окруженных», если вы врубаетесь, что это за кино. Будто комиксовая женщина-кошка в гражданском. Словно… Ладно, вы же уже поняли, что я хочу сказать. Во всяком случае, впечатление она производила.

— Зачем ты сделалась журналисткой? — спросил я через какое-то время, поднимая глаза. Если говорить по правде, ответ меня не сильно волновал, но мне уже было не по себе от затянувшейся тишины.

— Честно? Потом что мне хотелось, чтобы мир узнал правду.

— О чем?

— Обо всем. — Патриция снова пожала плечами. — Ну, просто правду. Когда-то я подходила ко всему чертовски идеалистически. Надеялась, что благодаря телевидению смогу раскрывать ложь политиков, корпораций и всяких им подобных. Показывать всему миру, какой он на самом деле и каким мог бы быть, если бы только все руководствовались сердцем и умом, а не одними только рекомендациями из радио или газет. Ты когда-нибудь слышал такой термин: «создающая мнения»? Есть газеты, которые гордятся, что они, как раз, именно такие. Только ведь это означает ничего большего, как только «мы говорим вам, что вы должны думать», «мы манипулируем вами, сообщая не одни только факты, но уже готовые мнения и суждения»! И потому меня все достало! Мне хотелось изменять мир, понимаешь?! Изменять весь мир!

Тут она сделала паузу и снова пожала плечами. А потом мило улыбнулась.

— Потом это у меня прошло. Я посчитала, раз люди позволяют совать себе в мозги всякую лабуду, значит, они того заслуживают. И вот теперь, к примеру, вижу, что все это может быть вполне даже забавным.

Я остановился и глядел на нее, какое-то мгновение, размышляя о тех возвышенных идеях, которые она послала коту под хвост. Патриция улыбалась, только я видел в ее глазах, что, говоря по правде, она сама себя обманывает. Ведь ей не перестали быть безразличными обманы и манипуляции. Она лишь хотела убедить сама себя, что уже не верит в то, что может быть как-то иначе. Не можешь победить врага, присоединись к нему — верх конформизма…

И вдруг я почувствовал, что и сам хочу сделать что-нибудь великое и замечательное. Что тоже хочу изменить… ну, быть может, не сразу и весь мир. Быть может, для начала, самого себя. В этот миг меня переполняло огромное желание сказать чего-нибудь столь же возвышенное, как и ее тирада. Такое же важное и глубокое.

Я схватил Патрицию за плечо и повернул к себе, а в голове уже имелась вся законченная речь, как это я собираюсь ей помочь, поскольку считаю, что когда-то ведь она была права, и вообще. Что мы возьмем Червяка и еще пару ребят, и изменим весь этот мир. А если начнем в понедельник, то…

Ладно, мало ли чего я там собирался сказать, гораздо важнее то, что сказал в конце концов, глядя в прекрасные глаза Патриции, чувствуя под пальцами ее тепло, исходящее, несмотря даже на материю куртки…

— Я… тебя люблю, — сообщил я.

Или как-то так.

* * *

Что я могу вам сказать: то была не самая лучшая идея, из пришедших мне в голову на той неделе. Правда, Патриция меня прямо не высмеяла, но было видно, что она с трудом сдерживается, чтобы не взорваться.

Какое-то мгновение был просто неудобно. Мы избегали взаимных взглядов и болтали всякую чушь. Я, к примеру, взялся расшифровывать надписи на стенах. То есть, глядел на последовательность выведенных спреем букв и говорил, что они рассказывают про автора. Поначалу все это было даже здорово, но потом оказалось, что большую часть надписей в этом районе делал один страдающий фрустрацией тип с баллончиком, так что особой работы у меня и не было.

Малюющий на стенах рифмоплет был левшой, он страдал незнанием орфографии, а еще — панически боялся девушек. Последнее я понял уже из содержания, а не почерка.

— Собирайтесь девки в кучу, я вам чучу за…» Эх, похоже, у него кончилась краска. При чем, в такой ключевой момент, — захихикала Патриция.

— Ну, понимаешь, перед тем он чвыркал направо и налево, а как только дошло до дела — и не хватило.

Патриция согнулась в приступе смеха. Какое-то время я пялился, совершенно изумленный ее реакцией, и тут до меня дошла суть моей ненамеренной шутки. Я ведь уже говорил вам, что в эти игры у меня не сильно получается, разве нет? Так что и с шутками на эту тему у меня не сильно. Иногда до меня доходит как до жирафа, с приличным опозданием.

Когда мы уже оба надлежащим образом отсмеялись, Патриция подняла с земли мятый и отсыревший номер какого-то крайне левого печатного издания. Красавчик в беседе с нашим страшилой-Эйнштейном упомянул, что сразу же после аферы подобной макулатуры стало попадаться намного больше, словно кто клопов из постели вытряхнул. За последние пару дней их тиражи скачком выросли на тысячу, полторы тысячи процентов.

Статья на первой странице представляла группу калек — молодых людей в сутанах. У некоторых не было рук, у других вместо ног были металлические протезы. Статья же называлась так: «Духовная семинария в Аспене. Идеальное место для клириков-калек или тайная пищевая кладовая Ватикана?

— Боже! — простонала Патриция. — Тебе не кажется, что это нужно показать нашим гостям?

Честно? Я понятия не имел, о чем в этот момент думал, поскольку единственное, что до меня доходило, это то, что Патриция сказала «нашим гостям». Понятное дело, это не звучало как «и я тоже тебя люблю, Ремек», но сами можете согласиться, что от одного до другого уже только рукой подать…

Сегодня я считаю, что этим моим чувством к ней Господь желал защитить мой здравый смысл от засилия чувства вины. Ну, понимаете, от угрызений, что я из великого человека сделал людоеда, или что люди уже не верят Церкви и боятся давать пожертвования во время служб, чтобы финансово не поддерживать контрабанду живых пищевых консервов в страны третьего мира.

Именно так — отбирая способность к рассуждению и ускоряя сердечный ритм — Всемогущий оказал мне милосердие. И сейчас, пользуясь случаем, я от всего сердца благодарю Его за это.

Несмотря ни на что…

* * *

Когда мы вернулись, оказалось, что Червяка куда-то забрали. Зная его нелюбовь к прогулкам, я сразу же обеспокоился, не устроил ли он какой-то дурацкий номер, за который его пришлось… я знаю, успокоить, убрать, надеть бетонные калоши. Все это звучит так чертовки киношно, неестественно, я же тогда просто перебздел. Вот так, по-людски, жизненно.

К счастью, ксёндз — который как раз сидел на кухне, как обычно в клубах табачного дыма — быстро пояснил мне, в чем тут дело.

— Твой приятель обратился к нам с парочкой конструктивных замечаний, и мы посчитали, что они могут пригодиться. А как раз сейчас он готовит для тебя работенку.

— Для меня? — Я предусмотрительно отступил на шаг, думая лишь о том, как быстро можно бегать в штанах с мотней до колена. И имеется ли шанс, что громадная, мохнатая лапа еще не вернулась на свой пост за дверью. — Так ведь я мало чего могу.

— А мы и не станем просить невозможного, только я в тебя, Ремигий, верю. Мы все в тебя верим.

Вот вы скажете, дешевые базары. Легко я позволил себя подкупить. Хотя, с другой стороны, не следует забывать, что мужик, считающийся спецом, похвалил меня в присутствии женщины моей жизни. Что мне оставалось делать? Сказать, что боюсь? Ха!

— Нам нужно, чтобы вы с приятелем сделали для нас несколько писем, — сказал священник, когда я, наконец, кивнул. — Не только папских. Но они должны быть достоверными, как те, что для книжки.

Так вот зачем нас до сих пор держали, подумал я. Но тут же вспомнил, что Червяк сам обратился к ним с замечаниями. То есть, им нужен был исключительно я с моими талантами к подделкам? Что и говорить, я рос в собственных глазах.

Но тут была одна проблема. Это свидетельствует обо мне не самым лучшим образом, что я подумал про это только в данный момент, но вы сами понимаете — я попросту не успевал собирать все кусочки этой сумасшедшей мозаики. Хорошо еще, что вообще об этом подумал. Если у вас еще имеются какие-то сомнения, речь вновь шла о Патриции.

— Ты что-нибудь имеешь против? — спросил я открыто, глядя ей прямо в глаза.

— Почему это я должна что-то иметь?

Я пожал плечами.

— Ну, ты ведь что-то говорила про правду и все такое. Я считаю, что все это имеет смысл, и действительно может…

— Мне достаточно и того, что я сама знаю, что чем является, — ответила она. — Я знаю правду, потому что нахожусь в глазе этого циклона. И меня весьма интересует, как все это пойдет дальше.

Как это называли мои преподаватели? Амбивалентность?[49] Ничего удивительного, что женщин так сложно понять. Это так, словно одновременно желал встать на двух противоположных полюсах. Оставаться в коробочке и быть за ее пределами. Быть и не быть…

Я повернулся в сторону дымового облака вокруг головы ксёндза. Тот мне улыбнулся. Ксёндз, ясное дело, а не дым.

— Мне будут нужны образцы почерка этих дополнительных лиц, — потребовал я. — Чем больше, тем лучше…

Что-то с грохотом свалилось на пол рядом с нами. Куча картонных папок.

— Столько тебе хватит, а? — Прилизанный очкарик, притащивший все это, оскалился в дурацкой усмешке. — Внутри письма, фотографии и даже биографии людей, почерк которых ты станешь подделывать.

Я наклонился и заглянул в первую папку, одновременно пытаясь сделать так, чтобы руки не дрожали. Честное слово, по причине этого хлопка, прозвучавшего будто выстрел, меня неплохо так начало телипать.

— Похоже, все в порядке, — заявил я. — И на когда это должно быть?

— Ну вот! — Священник широко усмехнулся. — Вот такой подход я понимаю! На все у тебя три дня.

* * *

Ну ладно, слишком много обо мне, слишком мало о том, что происходило. Так что теперь, для разнообразия, опишу вам мониторы. А точнее, что на них показывалось.

Всего их было одиннадцать, и каждый из них одновременно показывал восемь каналов, которые циклически сменялись каждые тридцать секунд. Никто их не смотрел, да и как; а ежели чего, имелась возможность выбрать любую программу и перебросить ее на плазму. Время от времени из стоящего в уголке принтера вылезал очередной отрезок бумажной ленты с информацией, что на таком-то канале прозвучало слово «папа / папы / папе / папой / о папе», и сразу же после него или мгновением позднее словечко «каннибализм / каннибал / каннибализм / каннибализмом». Бывало, что тогда кто-нибудь подходил и какое-то время смотрел данную программу. Но, как правило, никому не хотелось. Все были завалены работой по самые уши.

Хорошо, все, за исключением Патриции, которую заинтересовали мониторы и невообразимый выбор телевизионных каналов. А поскольку сидела она там сама, охватив себя руками, словно бы ей было холодно, через какое-то время я решил присоединиться к ней. Вот мы все и смотрели.

RAI UNO, где какой-то политик размахивал руками, рвал на себе волосы и что-то выкрикивал — наверняка, оскорбления — в сторону кардинала, занимавшего место за соседним столиком. В фоне за ведущим была фотография миссионера из Уганды без обеих рук, зато улыбающегося так, словно бы он только что узнал, что безбрачие для священников отменили…

ВВС, там ведущая пыталась беседовать с корреспондентом, который — подталкиваемый то вправо, то влево толпой за спиною жаловался на то, что власти Уганды закрыли границы и держат всех в аэропорту. Но при этом он заявил, что еще не все потеряно, поскольку свое присутствие в аэропорту подтвердил один из тех двух миссионеров, что кормили народ своим мясом…

TRWAM, а на этом канале ксёндз-ведущий, точно так же, как итальянский политик перед ним, метался по студии и орал, что все это покушение на святого человека, что все это заговор со стороны развратного Союза, римского папы — немца и евреев из TVN-U. В программе были какие-то гости — депутаты сейма, но они всего лишь тупо пялились в объектив словно отложенные в сторону марионетки, которыми наверняка и были…

АЛЬ-ДЖАЗИРА, с террористом в балаклаве, который сообщил, что последняя серия кровавых взрывов в Европе — это ответ ислама, чтобы там ни говорили, религии любви, против варварства, до которого докатился предыдущий римский папа…

CNN — там ведущий пытался чего-то узнать от женщины-корреспондента из Уганды. Но та как раз была занята ссорой с корреспондентом ВВС, в связи с чем их быстро сняли с эфира, извинившись за небольшие технические трудности…

На АВС шла программа «Jimmy Kimmel Live!». Ведущий крутанул ролик, который мы только что видели на «Аль-Джазире» и коротко прокомментировал: «Мусульмане завидуют католикам, потому что от собственных мучеников у них остаются, самое большее, шкварки». А потом прибавил: по причине того, что он только что сказал, уже никогда не будет летать на самолетах.

Мы просмотрели еще с три десятка программ, но ни одну дольше пары минут. В особенности — польские программы, где, к примеру, брали интервью с актером, который уже дважды играл Папу; эти мы переключали быстро и с чувством смущения.

И я даже не знаю, почему так. Наши, по крайней мере, не дрались микрофонами в аэропорту в Уганде.

* * *

Где-то через час к нам пришел красавчик и вежливо, хотя и весьма решительно, погнал нас работать. Тогда Патриция вспомнила о найденной газетенке. Они принесла ее и расправила на коленке.

— Это мы нашли на прогулке, — сказала она, вручая листки красавчику. — Подумали, а вдруг пригодится.

— Да, действительно. — Тот глянул на первую страницу, после чего зыркнул в срединку и галопом пробежался по остальной части статьи. При этом он качал головой, кривясь с отвращением. — Холера, да ведь это же самая обычная духовная семинария. Сейчас там у них шесть парней-калек, которые пришли к Богу после страшной аварии с автобусом. У этих журналюг нет ничего святого.

Он развернулся на месте и ушел с газетой в руке. Похоже, статья его и вправду затронула за живое..

— Это только мне кажется, или и вправду этой статейкой вор вора обокрал? — спросила Патриция.

— Не понял?

— Ну, скажем, еще раз проманипулировал отманипулированной нашими гостями действительностью. Смешал им ряды, воспользовавшись их же оружием. Как ты считаешь?

Вновь она сказала «наши гости», но, как вы и сами уже догадываетесь, слишком многого я и не ожидал. К счастью, в тот же самый момент, запыхавшись, в комнату заскочил наш страшила — Эйнштейн, а за ним коротышка плюс прилизанный очкарик. Наперегонки они бросились к дивану и расселись на нем что твои господа, по ходу реквизируя бутыль кока-колы.

Кто-то из них схватил пульт и переключился на CNN. В самую пору, поскольку там как раз начиналась встреча с безруким миссионером, специалистом по кормлению собственным мясом.

* * *

Говорят, будто бы жизнь — это чудо. Будто бы чудо — это прекрасный закат, чувство влюбленности, весна с выпускающими почки деревьями, улыбка ребенка… Так говорят, только все это херня на палочке. Все это, пускай милое, чудное и какое-то еще там, с истинным чудом ничего общего не имеют. Я знаю, что говорю, сам видел такое собственными глазами! Я… и почти что три миллиарда человек со всего земного шара.

И вот как оно выглядело:

Аэропорт заполненный до краев, все присутствующие толкаются и лапают один другого. Все без исключения. Репортеры, операторы, звукачи, охрана аэропорта, полиция, армия, атташе посольств и представители правительства. Даже уборщицы и тип, собирающий тележки, тоже пользуются случаем.

Поднятые повыше камеры снимают все, что только подвернется. Виден океан голов и обезумевшие волны рук. Видны сумки с оборудованием и микрофоны, удостоверения прессы и пачки баксов в потных ладонях. Фотоаппараты…

В звуковом плане тоже не лучше. Какофония, словно на нью-йоркской бирже или в каком-то другом обезьяннике. Каждый желает что-то сказать, предложить. Какую-нибудь подручную угрозу, или там сестру/жену/дочку на продажу за пропуск и исключительность. Журналистское соответствие души…

От одного только взгляда на все это делается жарко — на взлетно-посадочных полосах пан Цельсий быстро доходит до пятидесяти, и не похоже, чтобы он на этом останавливался. Температура быстро справилась с косметикой практически всех женщин-журналисток, и теперь атакует все остальное. Никакой тебе Rimmel с Maybeline[50] не предусматривали тестирования своей продукции в условиях журналистского апокалипсиса.

И вот тут-то, наконец, открываются какие-то двери. На экране они видны практически в полную величину, а не до половины, это означает, что к ним должны вести какие-то ступени — сейчас невидимые по причине голов и колышущихся рук. Выход выглядит так, словно выходит прямиком на океан людей. Ассоциации с Иисусом? Весьма своевременные. Данди Крокодил и его путешествие по пассажирам метро в финале первой части? Тоже неплохое направление для потока мыслей.

На пороге становится какой-то военный, затем другой и — наконец — бородатый, исхудавший тип без рук. Этот последний улыбается, скаля зубы, словно в рекламе зубной пасты. Правда, хвалиться особенно и нечем.

— Вот он я, — говорит он, ну совсем как будто был Иисусом, а не кретином, который под влиянием кулинарной книжки отрезал себе клешни. Язык, которым пользуется, это английский со странным, не известным мне акцентом. — Спрашивайте.

И снова пандемониум. У каждого имеется вопрос, каждый предлагает эксклюзивное интервью, каждый желает прикоснуться к культе, словно то была самая святая реликвия на всем долбаном свете.

В надписях, ползущих по нижней части экрана, я вижу, что в этот день под Лондоном разбился самолет с двумя сотнями пассажиров на борту. Ни с того, ни с сего, умерла писательница, завоевавшая две нобелевские награды, всю жизнь сражавшаяся за права женщин. Террорист-сексоголик захватил женское общежитие в Париже и, угрожая взорвать себя и заложниц, требует освободить несколько коллег, а потом оставить их в этой общаге на несколько дней.

В нашей же стране — о чем тоже рассказывают субтитры — паломничество из Торуни в Ченстохову, воодушевленная теми, которые верят, что Папа был каннибалом. Чтобы их котлы никогда не остыли, а шипы дубин, всовываемых им в задницы, никогда не тупились.

Взрыв бомбы в штаб-квартире «Газеты Выборчей», ответственность за который взяла неизвестная до сих пор террористическая организация «Это мы — талибы».

Президент в своем обращении просит сохранять спокойствие и просит Ватикан «немедленно дезавуировать» сплетни.

Все это появляется только лишь в виде надписей. Как второплановые, несущественные известия. Ибо — что признали почти все — теперь самым важным был мужик, который отрезал себе руки и накормил ими жителей деревушки. Прибавим, один из двух.

— Задавайте вопросы по отдельности, — отзывается усиленный микрофоном голос из-за спины миссионера. Ясное дело, по-английски. И, естественно, никто его не слушает. До времени…

Потому что сразу же после этого миссионер, которому явно осточертел весь этот балаган, поднял культи рук… и все умолкают. Действительно — застывают, словно все это была какая-то долбаная «Матрица», а не репортаж в реальном времени. Даже камера застывает — и вправду, под каким-то немного странным углом — и перестает трястись. Неожиданно делается настолько тихо, что слышится звук кондиционера.

— То, что мы сделали вместе с братом Ансельмом, это ни глупость, ни проявление слепого фанатизма, — через какое-то время говорит миссионер. Слова звучат вроде бы и по-английски, только мне кажется, что в одинаковой степени это может быть любой язык в мире. Словно одухотворенный апостол миссионер обращается на универсальном, понятном любому языке. — То было свидетельством веры и выражением преданности по отношению к Господу и Его планам. Нам были нужны слова Святого Отца, чтобы правильно понять, что имеет в виду наш Господь. Мы молились об откровении и о том, чтобы мы могли дать свидетельство. И Господь нас выслушал.

Он прерывается на мгновение и слегка поворачивается, глядя теперь прямиком в нашу камеру. Вновь он взмахивает культями.

— Вы все еще считаете нас безумцами, но сегодня ночью мне приснился Иоанн-Павел II и сказал, что не пройдет и трех дней, как я вновь обрету свои конечности. И то будет знаком от Господа для всех, которые еще не верят.

И в этот момент его конечности начинают заметно удлиняться. Вот так, сами по себе. Ведь чудо же, мать его за ногу?

* * *

Три дня. Ровно столько нужно было Иисусу, чтобы — как говорит Писание — отстроить храм тела своего. Ровно столько же миссионер из Уганды заставил ждать репортеров и людей перед телевизорами, прежде чем снова нормально помахать всем им. Впрочем, ровно столько же времени получил и я, чтобы написать свои письма. Просьбы о чуде и обещания чудес, выписки из мемуаров и сообщения, составленные для самых ближних родственников. Даже одно завещание. Всего же, семнадцать текстов, написанных, якобы, девятью абсолютно различными лицами — в том числе, понятное дело, Папой римским — в диапазоне всех восьмидесятых лет прошлого столетия.

И вот что читатель должен был из них вычитать: Люди болеют. Иногда, очень даже серьезно, а случается и так, что неизлечимо. И есть среди них такие, которые соглашаются с болезнью, смертью им всем тем дерьмом, но имеются и такие, которые — не важно, насколько грешно они жили — будут дергать Господа за штанину и требовать, курва, второго шанса. Дергать, понятное дело, это метафора, посредством усердных молитв, к тому же, возносимых не лично ими. Но, во всяком случае, не без солидной поддержки.

Так вот, мы имеем письма с просьбами — люди просят в них Папу замолвить за них словечко и помочь в организации чуда. Папа, в свою очередь, что все видели, был ужасно впечатлителен к страданиям других людей, и он отдал бы всего себя, лишь бы только помочь одному из тех братьев своих малых, о которых упоминал Христос в своих проповедях.

Ответы — это уже вторая часть писем; Папа отвечает в них, что он готов всем пожертвовать и соглашается помочь. Но тут же он замечает, что это дело исключительно между больным и Господом, так что громко говорить об этом не следует.

Но с людьми так уж случается, что им трудно соблюсти тайну, тем более, ту, что связанную с чем-то и вправду великим. Наиболее сильные ограничиваются к откровениям в дневниках и мемуарах, слабые ищут наиболее доверенных близких. Но есть и такие, которые считают, будто бы смерть освобождает их от необходимости хранить тайну. Эти исповедуются юристам и родственникам в собственных завещаниях.

Это уже третья категория препарированных мною писем — сообщения о чудесах, написанные для посторонних личностей. Рассказы о том, как Папа лично приезжал в дома тех, которые просили помощи, а потом — после прочтения молитв — закрывался в кухне и готовил для больных какие-то необычные блюда. Все они, якобы, обладали изумительным вкусом, а содержащееся в них мясо всегда было первоклассным.

В каждом из этих писем упоминалось, что Папа выходил из кухни с забинтованной рукой, и все выглядело так, словно ему не хватало пальца. Только он всегда утверждал, что это только так кажется, что он всего лишь порезался, такой уж он стал старый недотепа.

Письма из третьей группы различались между собой. В некоторых из них делались очевидные выводы, другие ограничивались предположениями. Но чтение всех их не оставляло никаких сомнений. Папа кормил людей собственным телом и подобным образом возвращал им здоровье. И тут вы должны согласиться, что ксёндз и компания очень даже хитро все это придумали, так?

* * *

Ранее я уже говорил про три дня, но, как оказалось уже на следующий день, столько времени у меня не было. То есть, результаты работы после первой ночи вступали в акцию уже утром. Соответствующим образом постаревшие, помятые, заправленные грязью и пропитанные запахами пыли и немытых рук, они быстро направлялись в те места, где, якобы, лежали множество лет. Как тот фильмец, в котором я играл вождя людоедов. Часть из них, обнаруженная уже к полудню того же самого дня, попадала уже в вечерние выпуски новостей. Все они были прекрасным дополнением к чуду в Уганде.

И как раз эти письма в чертовых новостных программах привели к тому, что Патриция сделала то, что сделала. Они и Кшиштоф, который… Нет!

Как там говаривал тот мужик в исторических программах? Не будем опережать факты.

* * *

— Я почти что поверила в то, что то чудо было настоящим, — заявила Патриция, когда мы уже закончили смотреть «Известия». Она потянулась, давая тем самым понять, что устала, и что будет ложиться на осажденном нами диване.

— А что ты имеешь в виду, говоря «почти»? — полюбопытствовал Червяк. — Все это было по-настоящему. Такую штучку нельзя сделать на глазах стольких телезрителей. Просто у него начали отрастать грабли.

— Ну, — согласился я, становясь стеной за приятеля. При случае я защищал еще и собственную веру с убеждениями, жаль только, что на стороне Червяка, но нельзя же иметь все и сразу. — Сегодня чудо дошло до запястья.

Патриция печально покачала головой.

— Эх вы, наивные дети! Да если бы то было истинное чудо, оно бы не нуждалось в подкреплении вашими письмами. Чудо способно защитить себя само. Именно потому, среди всего прочего, оно чудом и является.

— А что, если это всего лишь хорошая реакция? — спросил я. — То есть, наши гости увидели чудо и решили под него подписаться?

— Да нет, это шито слишком уж толстыми нитками, — подумав, заявил Червяк. Предатель. Мой личный долбаный Брут! — Тем более, что нам работу заказали до того, как чудо произошло.

— Да нихрена не заказали! — взорвался я. — Ты же сам объявился.

— И все равно, до репортажа о чуде, — это уже Патриция. Я уже упоминал про амбивалентность? Тогда прибавьте туда же еще и хренову неблагодарность. Я чувствовал себя так, словно бы проходил ускоренный курс знаний о женщинах. Трехдневное обучение, а на шару к диплому разбитое сердце.

Я только махнул рукой и поплелся к столу, чтобы закончить начатое письмо. Не хватало нескольких предложений, написанных округлыми, пузатыми каракулями, с похожей на восьмерку большой буквой «В», с «Т», где вершинка изогнулась волной. Автором письма, якобы, был мужик с раком поджелудочной железы, для которого Папа из собственных пальцев — указательного и безымянного — приготовил котлетку с лучком.

Я вовсе не собирался ссориться по поводу событий в Уганде. Говоря по правде, я перегорел. И даже сердцем чувствовал, что нет там никаких трюков. Вы скажете, чудо взяло начало с обмана? Так что с того, святой Павел тоже не с самого начала носил нимб[51]! То же самое и со святым Августином, Франциском или Игнатием из Ио… Лойо… ну, тем самым иезуитом. Ведь как там все шло? Не важно, как начинается, главное — как заканчивается, правда? У нас все началось с обмана, но довольно скоро дошло до настоящего чуда. И тогда это направление верное, разве не так?

И с такими вот мыслями я принялся за работу.

* * *

Когда я проснулся следующим днем — с отпечатком шариковой ручки на щеке и привкусом тапок во рту — оказалось, что в квартире я совершенно сам. На холодильнике под магнитами в виде фруктов висели приготовленные для меня три листочка, свернутые таким макаром, чтобы содержания никто другой не видел.

Тот, что написал мне Червяк, сообщал: «Еду с Красавчиком договариваться про какую-то охренительную рекламную кампанию. Работай спокойно. Расскажу, когда вернусь».

От Патриции: «Извини, что так, без слова, но мне нужно обдумать парочку вещей. Я отправилась на прогулку с ксёндзом, который предложил мне побеседовать, в таком стиле… ну, как со священником. Не знаю, сколько времени это займет, надеюсь, что ты потратишь его для того, чтобы поработать».

И от ксёндза: «Все идет как следует, Ремигий. Работай, и награда тебе обеспечена».

Я смял все три записки в один комок и забросил его в мусорную корзину. Работай, работай, работай… Блин!.. Arbeit mact frei[52], или какая-то такая же фигня… Неожиданно я перестал чувствовать себя избранником, единственным, способным совершить великое деяние. Теперь я был долбаным рабом, школьным зубрилой, единственным шансом на то, чтобы войти в компанию, было писать за всех домашние задания и контрольные. Осознание того, что много лет так оно, собственно, и было, меня никак не утешало. Совсем даже наоборот! В бунтарском жесте я намешал себе кофе без кофеина, и вместо того, чтобы горбиться за столом, развалился перед телевизором.

А там снова и повсюду о Папе и чуде. Либо Уганда и подробный показ культей миссионера, либо высказывания специалистов, насколько подобного рода регенерация невозможна с точки зрения современной медицины. В перерывах — рекламные ролики, а среди них: наша книга по-английски, в твердом переплете и с новой обложкой.

«Опротестованная Ватиканом, преданная анафеме Церковью. По делу ли?» — гласила английская надпись на специальной, рекламной суперобложке. А снизу еще надпись: «Акция, 20 % скидка»!

Тут я начал размышлять, а кто продал права на это издание. Червяк, ничего мне не говоря? Или уже ксёндз и его люди? И кто за все это получит бабло?

Размышляя подобным образом, сам того не желая, я вошел в полосу польских программ. И в никак не завершающиеся здесь заклинания действительности. Чуть ли не на каждом втором канале священники — делающие вид, что они совершенно ничего не знают о каннибализме Папы и о чуде в Уганде — рассказывали каким святым человеком был Иоанн-Павел II. В перерывах — рекламы, а в них: новые, супер-специальные издания фильмов о человеке, который стал Папой, и уже будучи им, остался человеком. Ну, два в одном флаконе, врубаетесь?

Перед экраном я высидел до «Известий», в которых сообщили, что торуньские паломники где-то около Лодзи соединились с боевыми организациями Всепольской Молодежи, и что уже хором они направились в сторону Варшавы. Во главе процессии шли три мордоворота с громадными куклами. Одна из них даже весьма удачно изображала председателя правления TVN с пейсами и в халате, две другие представляли Червяка и его дядьку. Как раз тогда я впервые порадовался своему не столь выдающемуся местечку в выходных данных «Готовь с Папой».

Перед началом спортивного блока я вырубил телик и взялся за работу. Через полчаса вернулась Патриция, но она послала мне лишь печальный взгляд, буркнула что-то увидав лежащее передо мной письмо и направилась в спальню ватиканской банды. Вскоре после нее появился и Червяк. Он принес с собой рекламную открытку кампании для Красного Креста или какой-то другой благотворительной организации массового поражения.

— Слушай, ты просто обязан это видеть, — сообщил он скаля зубы. — Не дело, а сплошной пердимонокль!

* * *

То, что притащил Червяк, готовой рекламой еще не было — вместо фоток там были лишь выноски с текстом — но потенциал был виден невооруженным глазом.

Начиналась листовка представлением нескольких человек после пересадки органов. Радостные снимки спасенных переплетались с белыми надписями на черном фоне:

ОТДАВ ПОЧКУ ДЛЯ ПЕРЕСАДКИ, ТЫ МОЖЕШЬ РАДОВАТЬСЯ УЛЫБКОЙ СПАСЕННОГО.

Маленькая девочка в коляске для инвалидов — с широкой улыбкой на лице, с воздушным шариком в ручке — выезжает из больницы в компании радующихся родителей. Возле самых дверей она придвигается к камере и тихонько шепчет: «Спасибо тебе!»

ОТДАВАЯ СЕРДЦЕ БЛИЗКОГО ТЕБЕ ЧЕЛОВЕКА, ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ЕГО СМЕРТЬ БЫЛА НЕ НАПРАСНОЙ.

Заплаканная женщина в больничной палате над свежезастеленной кроватью. А за стеклянной стеной — счастливое семейство, сгрудившееся вокруг больного на кресле-каталке. Здесь же торт, открытки с пожеланиями и общее празднование. В конце концов, маленький мальчик — похоже, что сынок больного — отходит от папы и направляется к женщине в палате. Там он берет ее за руку и говорит: «Спасибо!».

ПЕЧЕНЬ

Снимок улыбающейся девочки и подпись: «Николь, девять лет».

ПОДЖЕЛУДОЧНАЯ ЖЕЛЕЗА

«Жан, тридцать семь лет».

КОСТНЫЙ МОЗГ

«Барбара, двадцать два года».

А что СО ВСЕЙ ОСТАЛЬНОЙ ЧАСТЬЮ ТЕБЯ?

Фотографии из Африки. Дети со вздутыми от голода животами, обгрызающие высушенные косточки, на которых давно уже нет мяса. Их родители, похожие на обтянутые кожей скелеты…

АФРИКА ГОЛОДАЕТ. НАКОРМИ ЕЕ!

Широко улыбающаяся африканская девочка. «Благодарю, что ты дал нам что-то от самого себя!» — говорит она.

После этого логотип и местный контактный телефон.

Можете говорить, что хотите, но я растаял. Впрочем, Червяк тоже, хотя — как он сам утверждал — спецы по рекламным кампаниям предлагали вещи и покруче. Например, шевелящиеся на экране белые черви, а сразу же после них — африканская деревушка и лозунг: РАЗ У ТЕБЯ ЕСТЬ ВЫБОР, ПОЧЕМУ НЕ ПОЛЬЗУЕШЬСЯ? Ну и тому подобное.

Я задумался над тем, сколько нужно времени, чтобы какая-нибудь телестанция согласилась выпустить в эфир хотя бы один такой клипчик.

— Три дня, — сообщил мне Червяк. — Первый клип выйдет в эфир уже через три дня, если считать от сегодня.

* * *

Еще немного о Патриции. Отчасти затем, чтобы кто-нибудь кроме меня о ней помнил, но, прежде всего, потому что во всей этой истории она сыграла по-настоящему важную роль. Серьезно! Быть может, все то, что я рассказывал до сих пор, выглядело как дешевая «лав стори» из книжонок серии «Арлекин», но… впрочем, неважно. Оценивайте сами.

После возвращения с прогулки патриция несколько раз выходила из спальни в ванную или на кухню, но ничего не говорила и не отвечала на шутливые зацепки. Не скрываю, мне было больно, но вскоре я сориентировался, что девушка реагирует точно так же не только на меня, но и на всех остальных. Ну, разве что за исключением ксёндза, которого она даже одарила парочкой улыбок. Он из-за своей тучи табачного дыма отвечал ей тем же самым.

Я, в конце концов, не выдержал и отправился к нему узнать, что он, курва мать, творит.

— Зачем эти нервы, Ремигий? — Священник пожал плечами. — Патриции нужно было только поговорить. Она чувствовала себя немного затерянной.

— И что пан ксёндз ей посоветовал? — спросил я, уверенный в том, что он не ответит. Тайна исповеди или что-то там такое, ну, вы сами понимаете.

Тот же всего лишь закурил очередную сигарету и подмигнул мне.

— Я сказал, чтобы она не позволила обмануться внешностью, ибо никто, даже мы, не может быть уверенным в избранном пути до тех пор, пока не дойдет до конца и не оглянется. Еще я рекомендовал ей руководствоваться сердцем и предчувствием.

Я глянул на него словно на какого-то дебила. Мне трудно было сказать, то ли он из меня дурака строит, то ли серьезно признается в том, что посеял в ней сомнения в отношении ко всей этой… я знаю… миссии? Операции? Вновь звучит ужасно по-киношному, правда?

— А что, если теперь она посчитает, что не может жить во лжи? — спросил я. — А вдруг решит рассказать миру правду о том, что мы наделали? Вы ее убьете?

Понимаю, что это последнее я пальнул, словно фетишист в бутике с бельем, но я и вправду был потрясен.

Щуря глаза от дыма, прогрызаясь сквозь седую маску, заслоняющую лицо священника, я ожидал его ответа.

— Нам никого нельзя убивать, Ремигий. Единственное, что мы делаем, это указываем путь.

Эти слова меня не успокоили. Ведь путей может быть бесконечное множество, правда? На виселицу, перед расстрельный взвод, на электрический стул какие-то пути тоже ведь ведут…

* * *

Ну ладно, а теперь самое времечко вспомнить, наконец, про Кшиштофа. Вообще-то звали его как-то иначе — украинское какое-то имя — но именно так называл его ксёндз, ибо заданием его было — внимание! внимание! — нести Христа. Если кто не врубился в шутку, имя Кшиштоф именно это и означает[53]. Ладно, к делу…

Когда он пришел к нам в первый раз, мы как раз занимались с Червяком ужином, готовясь к великому событию, то есть, очередному выступлению миссионера по телевидению. Со вчерашнего дня все только и думали о том, как там его руки. Все ли уже пальцы отрасли? Может ли он ими шевелить? Как там дела с ногтями? Не будут ли выступать заусенцы?

Для тех, кто еще не видели, но уже уверовали, туристические фирмы различных мастей предлагали специальные паломничества в Уганду. В программе, среди всего прочего, предусматривалось и посещение «деревушки накормленных», где в качестве угощения вам подавали жаркое с сюрпризом. Большинство предложений упоминало о возможной встрече с миссионерами, но ни одна из фирм не вписала в расходы дополнительных чудес. Понятное дело, даже «all inclusive»[54] имеет свои границы.

Но ведь я должен был рассказать о Кшиштофе…

Пришел он под вечер, где-то так около семи, может — восьми… во всяком случае, как я уже говорил, до начала передачи. Наше внимание он обратил на себя сразу, потому что, входя, врезался головой в дверную фрамугу. Аж загудело!

Выглядел он немного как шведская модель для демонстрации мужской моды — крупный, мускулистый, с голубыми глазами и квадратной челюстью, словно ее кто-то вычертил под линейку. Только лишь через какое-то время — когда пришедший улыбнулся — я заметил, что он немного походит на молодого Иоанна-Павла II. Если бы только предыдущий Святой Отец был пошире в плечах, и если бы черты лица были чуточку погрубее, то они могли бы считаться близнецами. А так… оставалась только одна возможность.

— Дорогие мои, представляю вам Кшиштофа, — произнес ксёндз, положив руку на плече прибывшего. — К нашему проекту он присоединяется в качестве…

— Позвольте-ка мне догадаться, — вмешался Червяк, желая блеснуть остроумием, — сына нашего Папы?

Ксёндз глянул на него со смесью изумления и восхищения.

— Откуда ты знал?

Я прыснул смехом. Ну а что еще мог я сделать в подобной ситуации? Я схватился за живот и, просто-напросто, ржал, плюясь во все стороны непереваренными крошками булки. Сквозь слезы я увидел Патрицию. Она стояла на пороге спальни и как-то странно приглядывалась к нам. Настолько странно, что мне сразу же сделалось не до смеха.

Я выпрямился, оттер рот. А потом подал руку Кшиштофу.

— Ремигий, фальсификатор, — представился я. Можете меня убить, только я понятия не имею, ну почему я так сказал.

* * *

И снова нужно несколько слов объяснений, потому что вы, наверняка, думаете, а на кой ляд нам был еще и сын Папы. Какой интерес могли иметь церковные спецы по пиару в том, чтобы к списку фальшивых грехов — который открывал, понятное дело, каннибализм — прибавить еще и поддержание телесных отношений с женщиной? Ответ оказался настолько же простым, что и необычным.

— Вне зависимости от чуда, которое мы сейчас увидим, — начал ксёндз, — вопрос каннибализма Папы наверняка разделит Церковь, причем — сильно. Случится схизма, а новое образование, то есть сторонники дословного трактования слов о поедании тела, весьма быстро распадется на десятки малых сообщностей. Те же, в свою очередь, быстро превратятся в секты, которые уже никто не будет в состоянии проконтролировать. Они очертят новые принципы, законы и заповеди, в том числе — и подходы к поеданию ближних. И вот нечто подобное мы желаем предотвратить.

После этого он начал рассматривать очень сложные мелочи, из которых мне удалось выловить приблизительно то, что новой Церкви будет нужен четкий предвадитель, чтобы она сделалась чем-то единым сразу же после своего появления. Благодаря этому, вместо тысяч мелких группок мы будем иметь две формации, которые довольно быстро удастся склеить в единое целое. То есть, все это займет не более двух сотен лет. И сын Папы, предварительно, ясен перец, мотивированный, мог бы стать кем-то подобным. В нем имелась… как там говорится… узнаваемая марка? Ну, во всяком случае, что-то в этом роде.

— И проблемы с объяснениями людям обстоятельств зачатия Кшиштофа не будет, — сказал ксёндз, заканчивая свое выступление. — Во всяком случае, она будет не больше, чем оправдание каннибализма Святого Отца, вы не считаете?

Тут он улыбнулся, сунул в рот очередную сигарету и прибавил:

— Если бы во времена первой схизмы[55] в Церкви имелась группа, подобная нашей, Христова Церковь до нынешнего дня была бы нераздельной.

У меня не было ни малейших сомнений в его правоте.

* * *

Репортаж как-то не произвел на нас впечатления. Ну да, у миссионера уже были обе руки, он размахивал ими, подавал из различным людям, даже сыграл что-то на пианино — хотя раньше этого не умел — только я готовился к большим сенсациям.

Червяк, тоже разочарованный, назвал это синдромом закрытой двери. Что означает, ну, вы сами знаете, мы всегда воображаем себе, будто бы то, чего ожидаем, больше, чем оно на самом деле. Независимо от того, хорошее это или плохое.

Когда репортаж закончился, и началось его обсуждение в студии, Эйнштейн — страшила — этим вечером бесспорный хозяин пульта дистанционного управления — отключил телевизор и, поздравив всех, приказал возвращаться к работе.

Он мог себе позволить командовать только лишь потому, что ксёндз был занят на кухне разговором с Кшиштофом. Хотя никто особо и не возмущался, у всех имелись свои роли и задания. Разве что только прилизанный очкарик бросил какой-то едкий комментарий, но стопроцентной уверенности у меня нет.

Поскольку я с Червяком свою часть работы отвалил уже раньше, то мы отправились спать. Все равно, раз пульт у нас забрали, делать было совершенно нечего.

Конечно же, я бы предпочел побыть с Патрицией — я тосковал по ней и охотно бы поболтал с ней или хотя бы попялился на нее — но раз она сама не выходила, это означало, что не желает. Я же не хотел навязываться.

— Могу я устроиться на диване? — спросил Червяк.

Я только пожал плечами. Мне было наплевать. Забрав подушку и одеяло, я свалился на ковер перед телевизором. Заснул я еще до того, как Червяк захрапел.

* * *

— Ремек!? Ремек, проснись.

Да, вот это было пробуждение — только лишь я раскрыл зенки, как глянул в глаза своей любви. Она не выглядела столь здорово, как в том сне, который мне перебила, но все равно — неплохо.

— Что слу… — начал было я, но девушка положила палец на губах.

— Иди за мной в ванную, — приказала она, поднимаясь с коленей. — Быстро.

Ну ладно, вот скажите честно, что бы вы сами подумали, услышав нечто подобное от девушки? Тем более, если бы вас только что вырвали из сна, в котором эта девушка — не обязательно полностью одетая — играла главную роль?

Я, естественно, сорвался как можно быстрее и помчал за Патрицией в ванную, чуть не перецепившись на кабелях, растянутых по всей прихожей. А потом еще наткнулся на дверную ручку, вот как я спешил. Можете назвать меня сумасшедшим, а пожалуйста!

Патриция ожидала меня, сидя на краешке ванны, что еще могло служить обещанием приключения. Но потом она вытащила из-под блузки стопку листков и подала, чтобы я их просмотрел. Ну а уж этого даже такой как я профан никак не принял бы за вступительную игру.

— Что это? — спросил я, стараясь, чтобы эти слова прозвучали как можно более спокойно. Ну не хотелось мне, чтобы она поняла как сильно я был возбужден. Хотя, я бы удивился, если бы она до сих пор этого не заметила.

— Это заметки для Кшиштофа, — пояснила девушка. — Парочка указаний, что ему делать, как себя вести, и вообще… А внизу имеется даже сценарий его первого публичного выступления. Прочти.

И что мне оставалось делать? Я уселся на горшке и, заложив нога на ногу, чтобы скрыть приличную эрекцию, взялся за чтение.

* * *

Вот вы знаете, что большая часть гимнов, созданных для потребностей телевизионных проповедников, была сложена так, чтобы человек во время пения занимался еще и гипервентиляцией легких? Достаточно было разложить акценты таким образом, чтобы не заканчивать строку на полном выдохе, а чуточку раньше. Тогда у поющего в легких остается еще немного воздуха, но он уже набирает больше, чтобы наверняка пропеть свое. Прибавим к этому хлопание в ладоши и раскачивание, а еще тепло, вызванное жаром тысяч тел, замкнутых в помещении, и вот вам отъезд, как после ЛСД. И таким людям можно впарить все.

Вспышка света во время чуда? Нет ничего проще. Во время оздоровляющего возложения рук на голову больного нажми своими большими пальцами на его глазные яблоки.

Само чудо? Тщательно подбери больного, и тогда будет достаточно эффекта плацебо. После совершения «оздоровления» быстренько сконцентрируй внимание на себе, пока сила больного, вызванная верой и эйфорией, не уступит силе болезни…

Страница за страницей, листок за листком — заметки для Кшиштофа были полны подобными замечаниями. Я бы сказал, что это было краткое изложение учебника «Как стать Мессией — для сопротивляющихся».

Я отложил все это хозяйство и поглядел на Патрицию.

— И что ты собираешься с этим делать?

— Обнародовать, — решительно ответила она.

Мне сделалось обидно, поскольку голос ее звучал как вызов. Как будто бы она считала меня своим врагом.

— Я хотела что-нибудь сделать, когда по телевизору показали те письма с сообщениями о чудесах… Твои письма, — продолжила она. — Но тогда еще я подумала, что из всего этого может быть и что-то доброе. Может, это я не врубаюсь, а все это…

— Понимаю, — соврал я. Сам я не понимал ни в зуб ногой, но мне не хотелось, чтобы она сейчас начала объяснять.

Патриция взглянула на меня из-под ресниц и печально усмехнулась.

— Похоже, теперь это мой шанс, чтобы исправить мир, разве нет?

Я кивнул, хотя вовсе так не считал. Сегодня, когда я об этом так вот размышляю… Похоже, я не был по отношению к ней слишком откровенен, правда? Жаль, что то был наш последний разговор.

* * *

Патриция выскользнула, когда все еще спали. С собой она забрала несколько бобин с необработанным материалом, заметки для Кшиштофа, что-то еще… Я не ориентировался, а что еще могла иметь группа ксёндза, но считал, что и так она выбрала вполне неплохой материал. Одни вкусные кусочки, если можно так сказать.

Ее исчезновение не вызвало какой-то особенной тревоги или замешательства. Коротышка сделал список того, что пропало, прилизанный очкарик записал все в толстом блокноте, а Эйнштейн — пугало и красавчик заявили, что им нужно срочно повторить роли. И они пошли…

Я был уверен, что хотя бы ксёндз как-то отреагирует, но он всего лишь пожал плечами и сказал Кшиштофу, что пора собираться. Ноль паники, ноль нервов, говорю вам — как будто бы ничего не случилось. И вот тут до меня дошло, что ведь это намного страшнее, чем если бы они тут начали сходить с ума. Ведь их поведение четко говорило: что все сделанное Патрицией, что все те материалы, которые она свистнула и собиралась раскрыть — не имело ни малейшего значения. Она не была в состоянии угрожать ни операции, ни группе ватиканских спецов. Мотыга против солнца! Первый раунд! Деритесь!

С головой, наполненной самыми мрачными мыслями, я отправился в ванную, чтобы почистить зубы. Пялясь на собственное отражение, я открутил кран, вытащил щетку и… почувствовал, что она чем-то обернута. Глянул — листок, зафиксированный аптечной резинкой.

Я внимательно огляделся по сторонам — скорее, по причине выработанного фильмами рефлекса, чем из опасения, будто бы за мной и вправду кто-то шпионит — и развернул листочек. Записка была короткой, всего три предложения:

Если мне удастся то, что я собираюсь, то вскоре начнется гроза. Тогда бы мне не хотелось оставаться самой. Ты поможешь мне менять мир?

Патриция

— Конечно же, помогу, — ответил я последовательности быстро накаляканных буковок. — Только все это не так просто.

Она знала об этом. Водя пальцем по тексту туда и назад, я чувствовал ее страх и неуверенность. Иногда я почти что видел Патрицию, оглядывающуюся на всякий подозрительный звук. Я восхищался тем, что она сделала, что запланировала — сам бы я наверняка на подобное не отважился.

И, похоже, именно эта мысль, осознание собственной трусости, подтолкнула меня, в конце концов, к действию. Я скорчил страшную рожу, целясь в свое отражение желтой зубной щеткой с облезшей щетиной.

— А теперь, сволота, станцуем по-другому, — предупредил я. После чего вылез из ванной.

Чувствовал я себя просто великолепно. В башке шумел адреналин, мышцы напрягались под кожей, походка сделалась упругой. Зрение сделалось резким, слух и нюх усилились настолько, что я слышл всякий шепот, чувствовал даже легкую вань страха, запаховую нотку неуверенности. Я был хищником, настоящим крутым мужиком. Я был Брюсом Виллисом из первого «Крепкого орешка», Джоном Рембо, Терминатором. На отрезке между салоном и выходными дверями на мгновения я был даже Абаддоном — воплощенным уничтожением и концом всех времен…

А потом, когда уже открыл дверь в коридор, огромная, мохнатая лапища ебнула меня промеж глаз, вот и все что было…

* * *

Меня привязали к стулу. Нечего сказать, вполне даже удобно, но вы ведь сами понимаете — кого-нибудь не связывают, чтобы предложить ему чего-нибудь приятного, так? А если даже и так, чуть раньше устанавливаешь слово-ключ или нечто подобное. Нечто, что прерывает забаву и возвращает миру естественный порядок. Но здесь ничего такого не было.

Передо мной на диване сидели Червяк с Эйнштейном — страшилой. Говорили что-то, спорили, но было прекрасно видно, что им замечательно сотрудничается. Сейчас они размышляли над заявлением для прессы. Чьим и на кой черт? Не спрашивайте, я только-только пришел в себя, до того был занят перевариванием предательства дружка, а не содержанием услышанных слов. Ведь то, что Червяк присоединился к команде, было видно с первого взгляда. Слишком весело, урод, забавлялся.

Я собрал слюну во рту и сплюнул, чтобы показать, что уже не сплю. Ну, понимаете, такой знак протеста. Слюна была темно-розовой.

— О, ты уже не спишь? — Червяк широко усмехнулся. Шпинат между его зубами доставил мне массу удовлетворения.

— Что с Патрицией? — спросил я.

Он пожал плечами и отвел глаза, сразу же теряя охоту к разговору.

— Мертва, — ответил за него пугало-Эйнштейн. — Умерла сегодня утром.

Огромный, стопудовый молот трахнул меня в грудную клетку — именно так я это воспринял. Какое-то время я не мог вздохнуть, не говоря уже о том, чтобы собрать мысли.

— Уби… вы убили ее? — прошептал я.

— Да с чего это ты, Ремигий, — ответил ксёндз из-за моей спины. — Я же говорил тебе, что мы не убиваем.

А потом вкратце рассказал, как все было.

* * *

Сообщение о чуде в Уганде разнеслось молнией. Ничего удивительного, раз репортаж о показе новых рук миссионера обладал большей смотрибельностью, чем все вместе взятые олимпиады. Потом уже сообщения экспертов да еще мои письма.

Толпы частных детективов взялись за проверку их аутентичности — и никто не промолвил хотя бы словечка против. Действительно, жили такие люди, действительно, в свое время они были неизлечимо больны. В больницах хранились документы, сами же они всем святым клялись, будто бы все происходило так, как выдумал Червяк.

Вы спросите: «Раз уж ксёндзу удалось их купить, то почему же он не попросил их лично написать письма?» Ответ очень простой — никто из «излеченных» уже не умел писать так, как писал в восьмидесятые годы. Письма были бы слишком новыми, и каждый графолог тут же это вынюхал бы. К тому же, им не хватало воображения Червяка и его таланта делать достоверной даже самую громадную чушь.

Во всяком случае, как я уже сказал, новости разошлись быстро, а люди ответили — в соответствии со своей натурой — словно на новую моду. Вот понимаете, бывает сезон на клеточку, на косую челку, и на сакральный, освященный каннибализм. Лицом акции стал, есссно, Иоанн-Павел II, а библией — наша «Готовь с Папой». Проняло всех!

Ну ладно, а где же во всем этом Патриция?

Кажется, я уже упоминал вам о группе паломников, направлявшихся из Торуни в Ченстохову, правда? И о том, как оно сменило направление после соединения с боевыми группами недоразвитых бритоголовых уродов в ортопедических ботинках? Всем было известно, что все они направляются в столицу, чтобы огнем, дубинкой, выбивалкой и зонтиком мстить за папские беды, оружием ответить на каннибалистические надругательства. Тем более, что «каннибалистические» звучат как «каббалистические», «каббалистические» как «еврейские»; «еврейские» как «масонские», «масонские» как «общеевропейские», и так далее…

А потом оказалось, что у кого-то там — наверняка у самого отца-директора, идущего во главе, сразу же за куклами — имелся с собой радиоприемник, и он услышал о чудесах. О низ оповестили через мегафоны, и крестовый поход тут же сделался паломничеством.

Участники шествия решили идти на площадку строительства храма Божьего Провидения и там отслужить благодарственную мессу, посвященную тому, что Господь в величии своем даже провокации известных сил сумел перековать на памятник собственной славы.

И именно в этот момент попала Патриция со своими сообщениями, вы можете себе представить? Все они — мохеры и лысые уроды, сплавляющие души в совместном оргазме — и она, с информацией, будто бы все то, во что они только что уверили, все это одна громадная херня. Со временем она просчиталась круто…

Поначалу на нее не обращали внимания. Кто-то обозвал ее жидовкой из Союза Свободы, кто-то отпихнул и приказал валить отсюда. Но Патриция не уступала.

Простите, но мне тяжело об этом спокойно говорить! Сам я не видел, как там все было, но воображения у меня хватает, чтобы увидеть, как она карабкается на машину и кричит в украденный мегафон, что никаких чудес не было, что все это лишь заговор профи из Ватикана. Глазами воображения я вижу, как размахивает она доказательствами и требует прокрутить пленки и диски.

Как всегда бывает в таких случаях, не удалось установить, кто первым бросил камень. Врач заявил, что Патриция погибла именно из-за него — камня из мостовой величиной с камень взрослого мужчины — а остальные, что посыпались градом, уже не имели значения. По его мнению, она не страдала.

* * *

И это уже, в принципе, все. Остальное уже несущественно. Сегодня, через пару часов, группа предъявит Кшиштофа. Произойдет это в каких-то бункерах на востоке Польши — при факелах, в тайне… по образцу встреч первых христиан.

Действительно ли произойдет разлом Церкви? Вот в этом я как раз и не сомневаюсь. Гражданская кампания по предоставлению собственных тел Африке встретилась с громадным положительным отзывом. Церковные сановники разделились практически наполовину, а в некоторых государствах — например, в Польше — был официально высказан отказ подчинения Папе-немцу. Не будет же он плевать нам в лицо, как поется в песне[56]…

И если и есть что-то, что мне во всей этой истории не сходится, то это, естественно, сама группа ксёндза. Вот на кого они, в принципе, играют? Кто у них начальник, если они не считаются даже с Папой? Раскол всего на два обломка, чтобы через двести лет вновь соединиться? Чего-то я не догоняю…

Ну ладно, заканчиваю, поскольку вижу, что немного разболтался, и место в моем чертовом диктофоне заканчивается. Теперь только спрячу его получше, пока Червяк за мной не вернулся. Настолько хорошо, чтобы его не нашли еще годами, а то и десятилетиями. Быть может, в канализационной трубе?

Мне бы хотелось, чтобы эта запись попала к вам, люди, когда горячка утихнет, а новая Церковь пустит корни и устаканится. Наверняка большая часть из вас посчитает эту запись подделкой, но мне кажется, что хотя бы горстку людей она заставит задуматься. Как сегодня заставляют апокрифы. Ведь как там говорится? Капля камень точит…

Януш Цыран

Иерусалим[57]

И молвил я Отцу:

С этого момента я стану называть тебя Отцом, а ты называй меня

сыном, дабы начало писаться Писание, что было уже предвечным.

А он ответил на это:

Хорошо, раз ты того хочешь, пускай так и будет.

Сказал я: Пускай появится мир, каким мы его знаем, да будут установлены законы этого мира, и народ в нем свободный, в том, что такое добро и зло, жить станет, дабы могло свершиться.

И появился мир и законы его,

Появился народ, свободный в том, что такое добро и зло, и восстал он против Создателя своего.

И сказал я Отцу:

Пошли меня к народу своему, дабы родился Новый Иерусалим.

Отче, и как же ужасно я страдал! Пот и кровь заливали мое тело, невыносимая боль подавляла дыхание, и взывал я про себя прихода темноты. Только темнота не приходила, и все время видел я вокруг себя никакие, глуповатые лица зевак, насмешливые лица преследователей моих и безразличные — солдат.

Где же ученики мои, которых так любил я; где же тот народ, что так желал слово моего и хлеба? Если бы увидал я хотя бы одно преданное мне и дружески настроенное ко мне лицо… выдержал бы. Только понял я тогда, в тот момент наивысшего страдания, что недостойны они его, что по-другому нужно поступать с ними.

— Отче, покарай преследователей моих и освободи меня! — воскликнул я страшным голосом.

Гвозди выступили из моего тела, раны тут же залечились, и встал я на твердых ногах у самого креста. Теперь глядел я на них гневно, видя изумление, рисующееся на их тупых рожах, с трудом скрывающих свое родство с животными. Так вот какое чудо нужно было вам!

— Отче, покарай преследователей моих и сошли на них страшную смерть!

Раскрылись небеса, и сияние охватило землю. Зеваки, мои судьи и палачи вопили от ужаса, а потом упали на землю, где начали трястись в судорогах чудовищной боли. Некоторые из них молили:

— Господи, были мы слепы и глухи, прости нам, не ссылай на нас смерть!

Только сердце мое праведным было, так что испускали они дух в боли и унижении, так что дух мой насытился местью.

И обошел я всю гору, напитывая глаза свои видом опустошения.

Мрачные тучи вновь закрыли небо, и пришла гроза. Дождь омывал мое разгоряченное тело, еще помнящее муки, я же рассуждал над судьбой народа своего. Деяние спасения еще не свершилось. Счастье народа моего все еще бременем лежало на сердце моем, и ни о чем более я не думал — несмотря на пережитое мною разочарование. И вступил я в тело цезаря, правящего в столице владеющей миром империи. Поначалу я не открывал сути своей окружающим меня советникам, вождям, вельможам, чиновникам и слугам, хотя ведь и замечали те странные изменения в императорском поведении. Я же глядел. Читал письма управителей провинциями, командиров легионами, мытарей, доносчиков, начальников тайных служб. И наконец, в один ужасно жаркий день, я открыл суть свою. Были они смешаны и изумлены, я видел, что не верят они в меня, но тут поразило их небесное сияние, и пали они предо мной на колени и с рыданиями просили, чтобы вел я их и приказывал — я, истинный Сын Божий.

И тогда обратился я к ним:

— Пришел я, дабы исполнилось царство Божие на земле, чтобы все народы славили имя Всемогущего, в счастии и радости потребляя плоды милости Его. Отбросьте гордыню и немощную мудрость, отбросьте богатства и малые заботы, пойдите за мной — и войдете в Царство Божие на земле. С этого момента любовь и взаимная доброта будут законом и строительным материалом Царствия. Нет уже раба и господина, все равны пред величием божиим; нет уже богатого и бедного, глупого или мудрого; нет ни сильного, ни слабого — ибо имеются лишь те, что верят в меня, другие же отправятся на смерть вечную.

Многие не могли понять того, что произошло, так что ходили слухи, будто бы Цезарь пострадал разумом и объявил себя Богом. Случалось такое, что те, кто ранее обладал разумом и рассудительностью, становились неразумными безумцами; а те, что запятнаны были знаками сумасшествия, дивили всех мудростью и с охотой принимали учение мое.

Первым был Корнелий, префект преторианцев. Лицо у него было уродливым и жестоким, я же читал мысли его, ибо пришелся он мне по сердцу.

Он прибыл ко мне и сказал:

— Господин, позволь мне быть самым покорным из слуг твоих; приказывай, и стану я орудием твоих божеских мыслей.

— Радуют меня слова твои, Корнелий, громадная жатва предо мной и народом моим, так что много нужно трудов, чтобы справиться с нею. Нуждаюсь я в ствоей сильной руке и зорких твоих глазах, вот только пора еще не пришла.

Созвал я ученых мужей и жрецов Города, дабы просветить их учением моим. Они же переполнены были ложью и притворством, кланялись низко и умиленно улыбались, уста их были полны гладкими словами, только скрывали те слова ненависть и презрение. Перебил я их всех до единого. После того вызвал я учеников их и изложил им учение свое. Точно так же, как и те, презрели они мною, так что перебил я их всех. Приказал я привести учеников тех учеников и убедился, что многие из них открыли уши к словам моим. Этих пощадил я, хотя и много было в них языческого яду. Дал я им учение свое, облеченное в форму Писания, дабы разносили они его во все земные концы.

Собрал я сенаторов и сказал им:

— С нынешнего дня нет уже ни господина, ни раба; и то, что господину принадлежит, принадлежит уже и рабу. Богатства от милостей моих храниться станут господином, так что уже не будет недостатка в них и несправедливости.

Возмутились этими словами сенаторы, начали устраивать против меня заговоры. Пытались они убить меня, только их стилеты обращались против них же, так что погибли они ни за медный грош. Зашевелились рабы и бедняки, когда дошли до них известия об Искуплении. Они убивали господ своих и грабили их богатства, не понимая того, что разбрасывают мои богатства, стремясь к нужде. Вызвал я тогда Корнелия и сказал ему:

— Делай, что тебе следует.

Низко поклонился Корнелий и отправился со своими солдатами, неся смерть бунтовщикам. После того сенаторы и крупные богачи начали понимать учение мое. Те, кто остался в живых, прибыли ко мне во дворец и, отдавая земные поклоны, одаривали меня богато и оглашали себя слугами моими вернейшими.

Вплоть до того времени столичные жители почитали языческих божков в их старых святилищах, поклоняясь сатане и помощникам его. Приказал я стереть с землей эти рассадники зла, когда же их стены валились, безбожники оскорбляли меня и объявляли о приходе конца света. Подзуживаемый помощниками преисподней народ начал мятеж, так что Корнелию вновь пришлось применить свою силу и непреклонность. Огонь пожаров еще не угас, а я уже думал о провинциях Империи, которые ожидают Доброй Вести[58], о тех неизвестных пока территориях, где варварские племена все еще жили во мраке греха. Не хотелось мне растрачивать понапрасну силы творения чудес, я желал того, дабы народ мой сам включился в задание спасения, чтобы вошло оно в его плоть и кровь, и в самый стержень души, и не могло это свершиться лучше, чем строительство Царствия собственными руками моего же народа.

Слуги мои словом и мечом распространяли Слово Божие. Многие язычники отказались от моего учения, многие народы восстали против моих наместников. Во всей державе забурлило, и варвары, воспользовавшись случаем, ударили на шаши границы, сжигая, убивая и растаскивая.

На Востоке поднял мятеж Элий Север, командующий сирийского легиона. Вскоре уже все восточные провинции присоединились к нему, объявив меня узурпатором, безумцем и врагом Отчизны.

Север собрал громадную армию и пошел на Запад, намереваясь победить меня и взять власть в собственные руки. Я выслал против него собственные войска.

Я мог поразить армию Севера чудовищным уничтожением, мог послать смерть и на самого Севера. Я мог спуститься на сверкающем облаке, поразить их всех проявлением собственной божественности и тем самым заставить покориться.

Только я этого не сделал.

Я лишь читал доходящие до меня рапорты. Как я уже говорил раньше, мне не хотелось понапрасну растрачивать свою божественную силу. Чего стоила бы вера ослепленных явными доказательствами моей необыкновенной мощи? Пускай, лучше, верят в то, чего не видели, здесь ожидало их испытание верности. Благословенны те, которые не видели, но уверили. Благословенны те, кто отдал жизнь за веру в меня. Мое учение, церковь моя должны были основываться на крови, поте и слезах, ибо нет лучшего связующего и строительного материала.

Мои войска познали множество поражений, они отступали в тяжелых боях, только окончательно весы победы склонились в мою сторону, и я радовался собственному терпению и невмешательству.

Я отбил нашествие, а Север — побежденный и униженный — покончил с собой. Народ, оголодавший и измученный войнами, ведомый железной рукой моих апостолов, теперь уже гораздо быстрее способен был к смене веры и неверных привычек. Повсюду возникали святилища новой веры, повсюду мои жрецы провозглашали Добрую Весть и славу Единому. Когда сила Писания стерла с земной поверхности внешние знаки языческого двурушничества, пришло время более глубинной и важной перемены — в самой сердцевине душ. Новая вера была словно верхняя одежда, которую носят, чтобы тебя не узнали. В кругу семьи и друзей все так же существовали старинные обычаи и предрассудки. Дабы искоренить подобное зло, созвал я Тайный Совет, который, в свою очередь, создал сеть доносчиков. Тайный Совет должен был чутко следить за чистотой жизни сограждан, над тем, дабы присвоили они в сердца свои учение любви и братства. Деятельность Совета не была ограничена какими-либо уставами, считая своей главной целью добро всего общества и ближнего, она не могла быть спутана несовершенными людскими законами. Громадная армия людей работала днем и ночью, ведя Царство Божие к еще большему совершенству. Государственные информаторы выполняли неоценимую роль, в значительной степени, именно благодаря им и осуществлялся принцип равенства и справедливости — в одинаковой степени и управляющий богатствами Царствия, равно как и подчиняющийся ему работник подданы были неустанному вниманию государственных слуг, и, благодаря всего лишь одному доносу, роли этих людей могли полностью обернуться. Никто не был уверен во дне и в часе, и только усердие по службе и вера, возлагаемая в милость Всемогущего, представляли собой определенную страховку. Гигантская лавина доносов и рапортов занесла императорскую администрацию, потому-то и начал этот орган непомерно разрастаться и завоевывать все большее значение. Я опасался, как бы члены Тайного Совета не попали в грех гордыни, и создал несколько новых учреждений, которые должны были себя перекрестно контролировать и обследовать состояние душ граждан. Но тут уже новые неподъемные задания заняли мое внимание. Ну да, в границах Империи строительство Царства Божия шло довольно-таки живо, но многочисленные варварские народы, в пущах Германии, в снежных равнинах Севера, в песках Аравии и Персии, в неизведанных землях Африки, Индии, в далеком Китае, равно как и в других, неизвестных пока еще, уголках мира ожидали в муках греховных прихода Искупителя.

Императорская армия все время накапливала силу, правда, она поглощала массу денег, так что гигантские налоги бременем повисли на всех жителях державы. Сюда следовало прибавить расходы на растущую администрацию; так что, в конце концов, многие провинции начали умирать от голода. Конечно, меня бы это не сильно и беспокоило — ибо строительство Царства Божия стоила любых ограничений, и оно отрывало слабые людские души от низменных, материальных целей — но ведь это отразилось на сумме поступающих налогов! Недоедающие и измученные люди работали все хуже, несмотря на все усилия Тайного Совета и нескольких вспомогательных организаций, со все меньшим запалом, или же, лучше сказать: с запалом, все более лучше изображаемым. Еще раз приходилось мне встать против слабости и мелочности этого народца.

С другой стороны: людские чувства, которыми я украсил свое божественное существо, были несовершенными и искалеченными. Я даже не был в состоянии просмотреть все доносы, приходящие, скажем, из одной только столицы! В огромной мере я должен был полагаться исключительно на своих сотрудников. А они не были совершенными, и хотя часто становились свидетелями моей божественности — время от времени мне приходилось подкачивать их слабеющий дух — и случалось, что они начинали блуждать и становились врагами Писания. Я наказывал их примерно, но раз даже в моем ближайшем окружении случались отступники, то как же могло быть на самых окраинах Империи? Не мог же я быть присутствующим повсюду и одновременно, а если бы даже и осуществил бы это — разве не пострадали при сем серьезность и достоинство Писания? Разве обязан я был стать неопалимой купиной[59] при каждом гражданине? Или же, скорее, дамокловым мечом, подвешенным над головами у всех?

В каком-то смысле я и был им — посредством собственных сотрудников в различных секретных службах. Только ведь каждый из них был всего лишь несовершенным человеком, я же стремился к совершенству и абсолютной полноте. Как можно было достичь этого надуманного совершенства в государстве, в котором сообщение из одного конца в другой достигало за месяц, а солдаты были вооружены мечами, пращами и копьями? Все это нужно было изменить. Царство Божие нуждалось в новых, огромных средствах, чтобы подавить своих многочисленных врагов и более производительно контролировать умы граждан. Эти новые средства должна была предоставить наука, и это именно она должна была заменить воздействие моей божественной воли. Потому-то я и дал своему народу свет высшего знания; вскоре начали появляться фабрики, в которые согнали толпы деревенщины, а вместе с ними: новые города, дороги, машины, и все удивительнейшим способом преобразилось.

А посреди всех преображений был я, новый Прометей, божественный Искупитель.

Пришло время странного замешательства; громадные людские массы перемещались с места на место; целые народы гибли от голода или в результате уничтожающих все и вся войн; мои советники приходили ко мне одетыми в парики, кафтаны, костюмы-тройки, полевые мундиры, фраки, длинные цветастые накидки, платья, а моя гвардия была вооружена пистолетами-пулеметами, мушкетами, саблями, алебардами; весь мир же превращался в головокружительный водоворот.

Мне казалось, будто бы у каждого из людей имеется два лица, и что он раздвоен в себе: одно лицо для меня — набожное и собранное, наполненное любовью и чистейшей преданностью; а второе, невидимое, мрачное, которое невозможно предугадать; лицо, о котором я мог лишь догадываться, как о совершенной противоположности другого, первого лица. Как мог я открыть, существует ли это лицо на самом деле? Как мог я пробиться сквозь маску, которая сливалась с лицом в единое целое? Я спускался в подвалы, где допрашивали отщепенцев и еретиков, где в страшных муках извлекали из них наиболее скрытые, грешные тайны, а затем очищали огнем. Только я так и не нашел того, чего искал. Меня охватило отчаяние и тревога, божественным лучом пробился я к каждому обитателю земли, заглянул каждому из них в глаза и увидел, что все перечат существованию моему, и тогда почувствовал я самым одиноким из всех людей.

Отчаяние и гнев разрывали мое сердце, и превратился я в гигантский пожар, пожирающий рушащуюся вселенную, и теперь я был тем же самым, что и вначале — раскаленной, горящей пустотой.

Примечания

1

Журнал «Science Fiction» # 10/2001

2

Местечко в Польше, где произошли массовые еврейские погромы со стороны поляков перед Второй мировой войной. В последние несколько месяцев тема усиленно муссировалась польской прессой. — Прим. перев.

3

Spam — бесполезная информация, рассылающаяся, чаще всего, с помощью электронной почты. Так что, для не знающих английского языка, название можно перевести как «Боги Туфты» — Прим. перев.

4

Презрительное название поляков в американских анекдотах — Примечание переводчика.

5

Исключительно для Наумовича, любителя сносок. Дворец Культуры в Варшаве — подарок советского народа польскому, дура огромная, символ порабощения Польши Советами.

6

Magdalena Kowalczyk. Kwestia czasu. Nowa Fantastyka, # 5/94

7

Macej Źerdziński. Pancerniki siedzące w granatowej wodzie. Nowa Fantastyka # 4/94

8

Milena Wójtowicz. Wielka Wyprawa małej żaby. Журнал Sciense Fiction 02/2002

9

Piotr Gőrski. Melomani. Nowa Fantastyka 10/1993

10

Rafał A. Ziemkiewicz. Jawnogrzesznica

11

Самое интересное, Jego Świątobliwość (Его Святейшество) — это титул Папы Римского или Патриарха православной церкви. Отсюда и несколько некультяпный титул.

12

Пожертвования на строительство храма, в доказательство чего церковные власти выдают свидетельство с изображением кирпича.

13

Католическая молитва «Аве, Мария» («Здрава будь, Мария»); в оригинале названа «zdrowaśkа». В православной традиции такой молитвы нет (а может я и не прав), но подобрать какое-то фамильярное название не удается. Теперь насчет автоматических четок: благочестивому католику полагается прочесть конкретное количество — «różaniec» — набора определенных молитв. Они и отсчитываются четками (по-польски тоже różaniec). В рассказе же четки механизированы, они «крутятся», словно буддийские молитвенные мельницы, отправляя молитвы в небо

14

Похоже, на ул. Вороничей находилось здание Польского Телевидения или какое-то его отделение.

15

(Episcopus suffraganeus) — епископ епархии (суфрагании), входящей в состав метрополии; такой епископ является суфраганом в отношении митрополита — Вики.

16

В переводе: улица Святого Креста.

17

Польша всегда верна (лат.)

18

Якорь — символ веры в католицизме. А еще — символ Варшавского Восстания 1944 года.

19

Ритуалы и процедуры изгнания дьявола из грешника. См. фильм «Изгоняющий дьявола» 1973 г.

20

Robert M. Wegner. Najpięknejsza historia wszystkich czasów

21

Эдвард Герек (польск. Edward Gierek) (6 января 1913, с. Поромбка, Силезия, Германская империя — 29 июля 2001, Цешин, Силезское воеводство, Польша) — польский политический деятель. Первый секретарь ЦК ПОРП (1970–1980). В 1981 году короткое время находился в заключении — Википедия.

22

Польское видоизменение имени Якуб — Яков — Прим. перевод.

23

Уменьшительное от Катаржина (Katarzyna) — Катя — Прим. перевод.

24

Сенкевич (Sienkiewicz) Генрик (1846–1916), польский писатель, член-корреспондент (1896), почетный академик (1914) Петербургской АН. Исторический роман-трилогия «Огнем и мечом» (1883–84), «Потоп» (1884–1886), «Пан Володыевский» (1887–88); «Камо грядеши» (1894–96), «Крестоносцы» (1897–1900) — отмечены национально-патриотическими настроениями, стилизацией в духе изображаемой эпохи, искусством пластической лепки образов. Психологические романы («Без догмата», 1889–90), новеллы и повести. Нобелевская премия (1905) — Энцикл. Словарь.

25

Теропо́ды (лат. Theropoda, от греч. θηρίο, «зверь», и πόδι, «нога», — звероногие), или хищные динозавры — один из подотрядов ящеротазовых динозавров. Все тероподы перемещались на двух ногах, большинство — хищники, реже всеядные или растительноядные (теризинозавры, орнитомимиды). Большинство ученых с недавних пор стали относить к тероподам и современных птиц, таким образом птицы из потомков динозавров стали относиться к одному из подотрядов. Кисть обычно трёхпалая, стопа — обычно четырёхпалая с опорой на 2–4-й пальцы. Крупнейшим среди теропод был спинозавр (более 17 метров). Тероподы составляли около 37 % всех известных родов динозавров, среди последних находок Nemegtomaia (2004), Гуанлонг (2006), Limusaurus (2009) и др. — Википедия

26

Дзяды — (вост. — слав.) — духи предков. Обряд почитания дзядов совершался на седьмой день после Пасхи (семуха, весенняя радуница или пасха усопших) или осенью (большие осенины, дедова неделя). В эти дни в жертву покойникам приносили пищу. Жертвенную пищу относили на кладбище или приглашали Д. на угощение в дом и посвящали им первую ложку или первый стакан, выливая их под стол или ставя за окно.

В 1820 году Адам Мицкевич написал поэму «Дзяды». В ее второй части, в основном, описывается празднество в честь покойников в местности, которая сейчас является Белорусью, по обычаям, разработанным и популярным среди русинов и литвинов (не жемайтов! — коренных обитателей севера нынешней Литвы) во времена Речи Посполитой Польши и Литвы — Википедия и прим. перевод.

27

Готов (к работе) (англ.)

28

Рассказ взят из сборника «Молодые волки польской фантастики».

29

К сожалению, переводчику не известен источник (фильм, книга), откуда эти цитаты взяты. Вполне возможно, что это и какая-то серия «Рембо», «Безумного Макса» или чего-то другого — MW

30

Коджак — герой американских детективных фильмов, носящий прическу «под ноль», так что можно было перевести и «под Котоовского», но «Коджака» в Польше показывали чаще — MW

31

Александр Фредро — польский поэт и драматург. Наиболее известна его пьеса «Дамы и гусары», когда-то ее ставили и в Днепропетровске — MW

32

Jakub Ćwiek. Gotuj z Papieżem

33

Сеть польских книжных магазинов (empik), где, помимо продажи книг, проводятся выставки, встречи с авторами и т. д. У нас, в Днепре, тоже имеется один. — Прим. перевод.

34

Летняя резиденция Папы римского, находящаяся в паре десятков километров от Рима — Прим. перевод.

35

Городок неподалеку от Кракова, в котором родился (18.5.1920) Кароль Войтыла (впоследствии, Иоанн-Павел II). Сейчас там устроен музей Папы. — Прим. перевод.

36

Энигма (от греч. αίνιγμα — загадка) — портативная шифровальная машина, использовавшаяся для шифрования и дешифрования секретных сообщений. Более точно, Энигма — целое семейство электромеханических роторных машин, применявшихся с 20-х годов XX века.

Энигма использовалась в коммерческих целях, а также в военных и государственных службах во многих странах мира, но наибольшее распространение получила в нацистской Германии во время Второй мировой войны — именно Энигма вермахта (Wehrmacht Enigma) — германская военная модель — чаще всего является предметом дискуссий.

Эта машина получила дурную славу, потому что криптоаналитики Антигитлеровской коалиции смогли расшифровать большое количество сообщений, зашифрованных с её помощью. Специально для этих целей была создана машина с кодовым названием Turing Bombe, оказавшая значительную помощь Антигитлеровской коалиции в войне. Вся информация, полученная криптоанализом с её помощью, имела кодовое название ULTRA.

Хотя с точки зрения криптографии шифр Энигмы и был слаб, но на практике только сочетание этого фактора с другими (такими как ошибки операторов, процедурные изъяны, заведомо известный текст сообщений (например при передаче метеосводок), захваты экземпляров Энигмы и шифровальных книг) позволили взломщикам шифров разгадывать шифры Энигмы и читать сообщения. — Википедия.

37

Аллюзия на Евангелие от Луки (Лк. 23:43): И сказал Иисусу: помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое! И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю.

38

Кукурузная лепешка с начинкой.

39

«Вечерний Курьер» — общепольская телевизионная программа новостей — Прим. перевод.

40

Неожиданно сделавшийся святым (лат.)

41

В оригинале «mochery» (от слова «мохер»), пожилые женщины, активные слушательницы религиозного Радио «Мария», любящие поучать молодежь, обвиняя ее в бескультурье (слово «mochery» вошло в молодежный жаргон Польши) — Прим. перевод.

42

Примас (лат. primas — первенствующий, primus — первый), в Римско-католической Церкви и англиканской церкви почётный титул главнейших епископов в той или иной стране, это архиепископ, обладающий высшей духовной юрисдикцией над епископами страны.

43

Матф. 26.24

44

Элемент облачения клириков и иных священнослужителей в западных Церквях и церковных общинах, представляющий собой жёсткий белый воротничок с подшитой к нему манишкой, застёгивающийся сзади и надевающийся под сутану; но это слово означает еще и: ошейник — Прим. перевод.

45

Почитай мать свою и отца своего — Прим. перевод.

46

Скорее всего, имеется в виду «Википедия»; но в оригинале: «wikki». Я нашел, что это могут быть обучающие игрушки из покрытых чем-то вроде воска нитей; а еще «викки» — это что-то вроде жевательных конфет — Прим. перевод.

47

Морской Глаз (слов. Morské oko, нем. Fischsee, Meerauge, венг. Halas-tó) — крупнейшее озеро в Татрах, расположенное в Долине Рыбного Потока у основания Менгушовецких Высот, на высоте 1395 м над уровнем моря — Википедия

48

Причащение как одно из семи христианских таинств, при совершении которого по завершении литургии верующие в виде вина и хлеба вкушают «тело и кровь» Христовы — Энцикл. Словарь

49

Двойственность переживания, выражающаяся в том, что один объект вызывает у человека одновременно два противоположных чувства (любви и ненависти, удовольствия и неудовольствия и т. п.). — Энцикл. Словарь.

50

Наверное, очченно знаменитые фирмы по производству косметики. Надо будет спросить у женщин. — Прим. перевод.

51

Напоминаю: святой Павел, которого звали тогда Савлом, был страшным гонителем христиан, пока однажды, по дороге в Дамаск, он не услышал голос «Савл, Савл, зачем гонишь меня?»…

52

«Работа делает свободным» — надпись над многими лагерями смерти, например, в Освенциме.

53

Кшиштоф, польская версия имени Христофор. По-гречески это означает «несущий Христа», имеется и душещипательная сказочка про человека, перенесшего Иисуса через реку или ручей, из-за чего его назвали Христофором. Еще одно значение: «признающий веру в Христа» — Прим. перевод.

54

Наш национальный термин; в переводе с иностранного: «все включено».

55

Схизма — (греч. schisma — раскол), термин, обозначающий раскол в христианской церкви; чаще всего подразумевается разделение церквей (православной и католической). Основная причина: соперничество в христианской церкви между римскими папами и патриархами Константинополя. Разделению церквей способствовали различия между западной и восточной христианскими церквами (явственные с 7 в.) в догматике, организации, обрядах. Традиционно датируется 1054. Завершилось после завоевания в 1204 Константинополя крестоносцами. — БСЭ

56

Как бы не в польском гимне

57

Janusz Cyran. Jeruzalem

58

По-гречески «Евангелие», «Евангелион».

59

Из неопалимой купины, горящего, но не сгорающего куста, Яхве обращался к Моисею.

Content

Фантастика и фэнтези польских авторов
Часть первая

Войчех Швидзиневский Пересчитайте пирамиды

Магдалена Ковальчик Вопрос времени

Мачей Жердзиньский Броненосцы в синей воде

Милена Вуйтович Великое хождение маленькой лягушки

Пётр Гурский Меломаны

Рафал Земкевич Блудница

Роберт М. Вегнер Красивейшая история всех времен

Роберт Шмидт Огни в руинах

Эугениуш Дембский Вонючая работа

Якуб Чвек Готовь с Римским Папой

Януш Цыран Иерусалим

Примечания