Алисия Хименес Бартлетт

Убийства на фоне глянца

© Alicia Giménez Bartlett, 2000

© Н. Богомолова, перевод на русский язык, 2017

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2017

© ООО “Издательство АСТ”, 2017

Издательство CORPUS ®

Глава 1

Утро выдалось невеселое. Огромные тучи, затянувшие небо за последние часы, казалось, вот-вот взорвутся. Воздух был таким влажным, что волосы у меня висели сосульками. И вдруг, ни с того ни с сего, я очень живо представила себе, какое отвратительное впечатление должна производить на окружающих: сорокалетняя женщина, которая начинает свой новый рабочий день, не сохранив в памяти ничего существенного ото дня минувшего. Я вздохнула. Почему, интересно знать, именно сейчас меня так озаботило, как я выгляжу в чужих глазах? Обычно я не особенно задумываюсь о таких вещах, ведь это всегда быстро надоедает и к тому же портит настроение. По сути, все мы представляем собой весьма переменчивую смесь из того, какие мы есть в действительности и какими нам хотелось бы быть. Человек – нечто среднее, образованное из состояния души и состояния тела, генетики и реальной биографии, эмоциональной сферы и, если угодно, питания. Никогда не будут похожи друг на друга швед, завтракающий бутербродами, и валенсиец, обожающий паэлью. Ничего общего не имеют между собой взгляд многоопытной женщины и взгляд девчонки, у которой еще молоко на губах не обсохло. И никогда не совпадут характеры гипотетической дочери Мэй Уэст и дочери – еще более гипотетической – матери Терезы.

Очень скоро эти мысли начали меня раздражать. Ну ладно, если уж в приступе меланхолии, связанной, возможно, всего лишь с погодой, мне приспичило пофилософствовать, почему было не выбрать тему, более достойную умственных усилий? Я всегда считала себя женщиной неглупой, мало того, меня в должной мере волновали судьбы рода человеческого, так какого же черта теперь я зациклилась на такой ерунде? Однако в то утро никакие разумные доводы на меня не действовали. По моим мозговым извилинам носился, безостановочно наверчивая круги, всего один болид: сейчас меня волновало исключительно то, что другие люди могут составить обо мне весьма убогое впечатление.

И лишь позже, по прошествии времени, я поняла, что это было знаком и предостережением. Лишь тогда мне с бесспорной очевидностью открылась связь событий, и меня охватило бешеное желание кричать на каждом углу, что обо всем, чему суждено было случиться, я загодя была предупреждена. Но для женщины нет ничего более бессмысленного, чем претендовать на роль Кассандры. Окружающие привыкли, что мы любим предсказывать неприятности, им до тошноты скучно выслушивать наши пророчества, а потом сопоставлять их с тем, что произошло на самом деле. Не могу не признать: очень утомительно вечно ждать от будущего одни только несчастья. И еще: предчувствия не имеют под собой никакой научной основы, поэтому, вероятно, по-настоящему серьезных трудов в их защиту написано маловато. При всем при том наш жизненный опыт учит, что они нередко сбываются. Как иначе объяснить, что направление, которое приняли мои мысли тем хмурым утром, вскоре получило отражение в очень необычном расследовании? А точнее, в деле об убийстве, где первостепенную роль играли внешний образ человека, его вид, влияние на окружающих и мнение о нем публики. В деле об убийстве, которое подняло больше пыли, чем караван берберов в пустыне.

Фермин Гарсон довольно бесцеремонно прервал мои размышления. Он вошел в кабинет и, увидев, что я стою у окна и смотрю на улицу, издал звук, который мог означать что угодно. Мы уже какое-то время не работали вместе, но он частенько находил повод заскочить ко мне, чтобы, скажем, порыться в папках со старыми материалами. Пользуясь случаем, мы болтали о всякой всячине, а иногда пили вместе кофе. Как я уже сказала, в тот день с самого утра погода была унылой и хмурой, из-за чего люди ходили раздраженные и мрачные. Заметив, что и мой коллега тоже стал жертвой ненастья, я решила поправить положение, пустив в ход ласку:

– Как у вас сегодня дела, Фермин?

– Ужасно, – пробурчал он. – Голова болит.

– А вы пробовали принять анальгин?

– Пробовал, – огрызнулся он.

– Ну и?..

– Если я говорю, что у меня болит голова, значит, лекарство не подействовало, разве не понятно?

Иными словами, настроение его было не просто пасмурным, нет, судя по всему, пора было объявлять штормовое предупреждение. Между тем мне надоело даром растрачивать свою вежливость, и я перешла в атаку:

– А трепанация черепа? Вдруг поможет?

Он резко захлопнул ящик, в котором рылся, и повернулся ко мне:

– Очень вы остроумны, инспектор. Скажу больше, за все время нашего знакомства я не слышал от вас ничего смешнее. Хотя, думаю, вам будет небезынтересно узнать, что поводов для шуток у нас с вами не так уж и много.

– Правда? Это почему же?

– К нам рикошетом отскочило одно дельце.

– Что?

– Что слышали. Ровно через час комиссар Коронас ждет нас у себя в кабинете – решил устроить совещание. Но слухи тут у нас распространяются со скоростью лесного пожара, так что я уже знаю, о чем пойдет речь.

– О дельце, отскочившем к нам рикошетом.

– Вот именно.

– Ну и откуда же оно к нам отскочило?

– От инспектора Молинера и его помощника младшего инспектора Родригеса.

Я присвистнула. Всем было хорошо известно, что Молинер и Родригес занимались самыми запутанными и щекотливыми преступлениями, теми, где надо проявлять тонкую дипломатию, а в еще большей степени – осторожность. Иными словами, им обычно поручалось расследование любых дел, которые имели громкий общественный резонанс и могли заинтересовать прессу.

– И почему же у них дело забрали? Что у нас говорят по этому поводу?

– Молинер с Родригесом понадобились для другого расследования. Для такого, о котором, насколько можно догадаться, говорить вообще запрещено.

– Но ведь запрет, как правило, только подогревает желание посудачить.

– Еще бы! Так вот, по слухам, нашли тело девушки – девушки, скажем так, не из простых, и имеются серьезные подозрения, что она была любовницей одного важного лица.

– Черт!

– Понятно, что дело сразу поручили Молинеру с Родригесом, а то, которым они занимались, скидывают нам с вами вроде как по наследству.

– Но, надо думать, оно тоже не из рядовых, если сначала его вели эти наши “звезды”. Так о чем все-таки речь?

– Не знаю.

– С ума сойти! Что же получается? Вы не знаете именно того, что вам, как ни крути, знать должно быть позволительно.

– Шептунов мало интересует то, что не таит в себе никаких загадок.

– И сколько времени Молинер с Родригесом занимались “нашим” делом?

– Всего пару дней.

– Тогда я не понимаю, почему это наследство так вас нервирует. У нас еще есть возможность взяться за него по-своему.

– Да, но, как вы знаете, мне всегда неприятно включаться в работу, к которой уже приложили руки другие.

– Это называется синдромом девственности, и свойствен он обычно людям с кучей предрассудков, ну, скажем так… людям косным и непродвинутым.

Моей целью было разозлить Гарсона, хотя на самом деле я вполне разделяла его опасения. Если ты не присутствовал при самых первых полицейских мероприятиях, это может сильно затруднить дальнейшую работу. Не исключено, конечно, что позиция эта ошибочна и пристрастна, но если кто-то уже начал вести следствие с опорой на собственные методы, будет нелегко определить, лучше эти методы, чем твои, или хуже, и еще труднее – почти невозможно – будет вернуться на старт и повторить пройденный путь, по-своему интерпретируя факты. Кто-то возразит мне, что работа полицейских не относится к разряду творческих, поэтому, очень даже вероятно, существует один-единственный путь для продвижения вперед – тот, который подсказывают улики. Однако рассуждать так – все равно что признать: все мы, сыщики и детективы, скроены на один манер, и в наших методах нет и намека на что-то свое, неповторимое.

Нет, нельзя позволять себе такие горькие мысли, когда ты приступаешь к новому делу, да еще в такой унылый день, да еще со слипшимися от уличной сырости волосами. Ни в коем случае! Пока мы шли к кабинету комиссара Коронаса, я заставляла себя поверить, что расследование, которым мы в ближайшее время займемся, будет отмечено нашим фирменным знаком, особой маркой творца и художника или, по крайней мере, личным клеймом мастера, поднаторевшего в своем ремесле. И я не ошиблась. Мы не только огнем выжгли наши инициалы на материалах этого дела, оно еще и принесло нам если не славу, то, во всяком случае, известность среди коллег. Хотя, признаюсь, лучше бы этой известности было поменьше.

– Знаете, кого обычно называют сукиным сыном? – спросил комиссар Коронас, таким вот необычным образом вводя нас в курс дела.

Гарсон поспешил с ответом:

– Знаем, само собой.

Я же пустилась в канительные и никому не нужные рассуждения:

– Ну… как вам сказать. Как ни странно, но в действительности самые страшные оскорбления, обращенные к мужчинам, непременно падают и на голову женщины. Вот скажите мне, комиссар, неужели из-за того, что какой-то тип оказался негодяем или даже извергом, надо непременно полить грязью еще и его мать?

Коронас поднял руку, пытаясь притормозить мою диалектическую колесницу:

– Не стоит вытаскивать мои слова из контекста, Петра, попробуйте отнестись к этому выражению как к общепринятому. Итак, знаете ли вы, кто такой сукин сын?

– Да.

– Так вот, убийством одного такого сукина сына вам и предстоит заняться. Его нашли мертвым в собственной квартире два дня назад, он застрелен. А потом, как говорится в заключении судмедэксперта, ему еще и перерезали горло, вернее, начисто отрезали голову… обезглавили. Убийство с особой жестокостью.

– Так обычно и умирают сукины дети, – со вкусом припечатал младший инспектор.

Но я опять же, хотя и не сочла нужным вступать в открытый спор, не была согласна с таким выводом. Всем хорошо известно, что сукины дети отнюдь не всегда умирают так, как они того заслуживают. Мало того, как я давно заметила, настоящие, чистопородные, так сказать, сукины дети являют собой пример весьма тревожной тенденции – они, вопреки справедливости, отличаются особой живучестью и, рискну отметить, даже склонны к долгожительству.

– Его убили в полночь и, чтобы попасть в квартиру, использовали старый трюк – убийца назвался разносчиком пиццы. Работа сделана в своем роде очень профессионально. Почти никаких следов борьбы, хотя жертва и оказала сопротивление, судя по тому, что на полу валялись лампа и стакан. Но это практически все. Вряд ли удастся обнаружить что-нибудь еще. Есть, правда, одно свидетельство, но оно не заслуживает большого доверия. Соседка видела, как из подъезда вышел хорошо одетый мужчина, потом он побежал. Она признается, что не смогла бы узнать его, так как живет на пятом этаже, а видимость была слабой. Итак, это дело – для очень знающих работников, для людей опытных и не лишенных воображения.

– Таких, как Молинер и Родригес, – ехидно вставил Гарсон.

– У них есть чем заняться, – парировал Коронас. – Но если вам это дело кажется слишком мелким для вашего послужного списка, я всегда могу направить вас разбираться с пьяной уличной дракой, в которой еще не все до конца прояснено.

– Нет, комиссар, вы неверно меня поняли. Я имел в виду другое: лично я надеюсь быть достойным столь выдающихся предшественников. И, как мне кажется, инспектор Деликадо испытывает те же чувства.

– Что бы вы ни думали про своих предшественников, лучше скажите им об этом в лицо. Кстати, как раз сейчас они ждут вас в соседнем кабинете – там и состоится передача эстафеты.

Метафора прозвучала неудачно, если учесть, что речь-то шла об убийстве, правда, не слишком уместной была и реплика Гарсона. Прежде всего потому, что наши коллеги Молинер и Родригес никогда не кичились своим звездным статусом в нашем комиссариате. А если когда и важничали, то это объяснялось тем, что они были настоящими полицейскими. Я, само собой, не хочу сказать, будто мы с Гарсоном полицейские липовые. Нет, но почему-то я расцениваю его и себя как обычных людей, которые в свои рабочие часы выполняют служебные обязанности, но не более того. Совсем иное дело Молинер и Родригес: в глину, из которой они были слеплены в день творения, Господь вдохнул именно душу полицейских. Никто не умеет носить пиджак так, как они, – небрежно и в то же время молодцевато; никто не обращается так ловко с подозреваемыми, которым они с первой встречи внушают уважение. Что касается лексики и жаргона, то я тысячи раз спрашивала себя, как получается, что слова, которыми я вроде бы тоже нередко пользуюсь, в их устах звучат так, словно их произносит Хамфри Богарт в лучшей из своих ролей. Даже после изнурительных тренировок мне не достичь подобного блеска. Вот так обстоят дела, и если бы надо было сохранить на века в Севре[1] двух полицейских в качестве платинового эталона, это были бы Молинер и Родригес; и если бы Ной в своем ковчеге решил спасти еще и представителей разных профессий, Молинер и Родригес непременно пережили бы потоп.

– Значит, какой-то сукин сын? Так сказал вам Коронас? – засмеялся инспектор Молинер, начиная совещание. – Что ж, он не далек от истины, можете мне поверить. А сами вы как считаете?

– Вы о чем? – спросила я в полном недоумении.

– Но вы ведь знаете убитого, наверняка знаете! Это Эрнесто Вальдес.

– Нет! – вскрикнул Гарсон, словно неожиданное известие поразило его в самое сердце.

– Да! – бросил в ответ Родригес, наслаждаясь тем, что именно от них мы получаем такую потрясающую новость.

– Но как же… Почему же в прессе до сих пор не появилось никаких сообщений?

– Послушай, Фермин, ты ведь знаешь, что у нас в арсенале имеются свои средства, чтобы чуть притормозить развитие событий! Но бомба вот-вот взорвется. А вам я могу только посочувствовать, потому что…

Не в силах больше сдерживаться, я весьма невежливо оборвала его:

– Минутку, минутку, если я правильно поняла, вы трое знаете, кто такой этот Эрнесто Вальдес?

Все взоры обратились ко мне, и в них читался вопрос: каким образом попала на их совещание эта инопланетянка? Молинер взял инициативу в свои руки:

– Ну, Петра, не можешь же ты не знать, что Эрнесто Вальдес – журналист number one в розовой прессе[2].

– Представьте себе, я этого не знаю, – отрезала я с тем душевным спокойствием, которое испытывает человек, не растерявшийся, услышав имя знаменитого философа.

Родригес оживился:

– А вы хоть когда-нибудь смотрите телевизор, читаете газеты… или, может, листаете какие-нибудь журналы в парикмахерской?

– Она читает только ученые книги и слушает Шопена, – в тон ему пояснил Гарсон.

Молинер положил конец подтруниванию, которым увлеклись наши подчиненные, и при этом, безусловно, принял во внимание мои должность и характер:

– Нас просто удивило, что ты не слышала этого имени, ведь об Эрнесто Вальдесе можно узнать не только из розовой прессы. Понимаешь, он был одним из тех агрессивных и неистовых журналистов, чьи статьи и передачи потом долго комментируют во всех изданиях. Он всегда брался за самые скандальные темы: тайные браки, разводы, интрижки между знаменитостями, ну, сама знаешь, о чем я.

– А, это тот тип, который буквально поливал грязью людей, которых приглашал в свою программу?

– Он самый. Вальдес работал на телевидении и еще в паре журналов.

– Из чего его застрелили? – спросил младший инспектор.

– Из девятимиллиметрового пистолета-пулемета. Очень точный выстрел в висок – наверняка работа профессионала.

– Да разве киллер стал бы отвлекаться на то, чтобы еще и отрезать жертве голову?

– Иногда они получают сложные заказы.

– Но сначала он выстрелил?

– Судя по результатам вскрытия, да.

– Тогда он рисковал, оставаясь еще на какое-то время на месте преступления, чтобы поработать ножом.

– Может, кто-то заплатил ему, чтобы убийство выглядело еще и как месть…

– Это ваша версия?

– Должен честно тебе признаться, что пока у нас нет никаких версий. Просто людей, с которыми расправились подобным образом, очень и очень много. Иначе говоря, месть никак нельзя исключать.

– Пожалуй, и вправду нельзя.

– Только представь себе: он публиковал сведения о людях без их разрешения. Разнюхивал разного рода подробности их частной жизни. Он был человеком… Как бы лучше выразиться? Достаточно безнравственным в рамках своей профессии.

– Мне больше нравится определение, данное комиссаром, – сказал Родригес.

– Тем не менее преступление остается преступлением, – заявил Молинер не без иронии.

– А как свидетельница описала убегавшего человека?

– Высокий, хорошо одетый, атлетического сложения, бежал легко. Больше ничего конкретного она не смогла добавить. Поэтому тут надо быть предельно осторожными и воспринимать такое свидетельство с оговорками.

– Ну и в какой точке расследования вы находитесь?

– В мертвой. У нас есть протокол вскрытия, заключение баллистической экспертизы и показания предполагаемого свидетеля. Теперь пришла пора начинать действовать.

– А окружение убитого?

– Он жил один. С женой развелся семь лет назад. Дочери скоро восемнадцать, она живет с матерью. Нет никаких сведений о близких друзьях или хотя бы приятелях. Он всего себя отдавал работе.

– А с бывшей женой вы беседовали?

– Пока еще нет.

– Но ты склонен подозревать скорее кого-то из его профессионального круга?

– Боюсь, что так, хотя это сильно усложняет дело. Короче, добро пожаловать в мир шика и гламура! У тебя есть вечернее платье, Петра?

– Я всегда сплю в пижаме.

– А вы, Фермин, вы сможете отыскать в своем шкафу смокинг?

– Нет, я уже давно бросил курить[3].

Молинер от души рассмеялся. Создавалось впечатление, что, передавая нам этого покойника и все с ним связанное, они скидывали с плеч тяжкий груз. Но я пока не спешила сделать вывод, хорошим или плохим наследством было для нас это дело. Выводы будем делать позднее. К тому же как раз сейчас следовало ожидать еще каких-нибудь событий: появления новых свидетелей, писем с доносами… Третий день после убийства – это пока чистая тетрадь, пиши в ней что твоей душеньке угодно. Да и Молинеру с Родригесом я не завидовала. Убитую девушку нашли неделю назад, но, как только поползли слухи, что она была подружкой высокопоставленного чиновника, дело тотчас забрали у тех, кому оно поначалу досталось, и передали Молинеру. Еще один рикошет.

– Ну и что вы про все это думаете, Петра? – словно угадав мои мысли, спросил Гарсон.

– Ничего конкретного. Мне кажется, надо отправляться в путь.

– Для начала – визит вежливости?

– Да, хоть нас никто и не приглашал.

Я всего несколько раз видела Вальдеса по телевизору, и он показался мне отъявленным мерзавцем. Он произвел на меня настолько отвратительное впечатление, что выделить и объективно оценить только физические черты этого человека было практически невозможно. Я помнила Вальдеса смутно: угрюмый взгляд, крючковатый нос, жиденькие усишки и рот, как у деревенской старухи, которая денно и нощно изрыгает проклятия. Короче, вид тошнотворный. Поэтому смерть в какой-то мере даже придала ему благообразия. Он лежал в морге в своей ячейке, упакованный в пластиковый чехол, как личинка в коконе, и выглядел, пожалуй, даже вполне по-человечески. Мы сразу увидели отверстие на левом виске и шрам на шее – врачи очень искусно вернули голову на прежнее место. Бескровное лицо ничего не выражало.

– Наконец-то он замолчал, – бросил в сторону Гарсон.

– Per secula seculorum[4].

– Сразу возникает вопрос: а не для того ли его и убили, чтобы он раз и навсегда замолчал?

– Есть еще один вопрос в противовес вашему: а может, его убили за то, что он успел слишком много наговорить?

– Совершенно верно. Этот выстрел явно наводит на мысль, что кто-то хотел устранить опасность: мертвый не заговорит. Но столь жестокая мера, как обезглавливание, слишком похожа на месть.

– Итак, это два возможных пути для следствия, Фермин. Хотя я бы не рискнула сбрасывать со счета и сферу личных отношений.

– Ее никогда не следует сбрасывать со счета.

– А как вы думаете, этот тип стал бы возражать против осмотра его жилища?

– Как мне сказали, там мало что осталось. В письменном столе лежали какие-то бумаги, очень немного, их увез в комиссариат Родригес. Кстати, этот треклятый Вальдес не пользовался дома компьютером.

– Не важно, мне хочется взглянуть на то, как он жил. У вас есть с собой отчет Молинера и Родригеса?

– Да.

– Отлично, вот мы и сравним его с действительностью.

Наверное, я больше склонна к избитым штампам, чем мне хотелось бы признать, но я и на самом деле ожидала увидеть нечто иное, когда мы входили в квартиру Вальдеса. Не знаю, как выразить это точнее, но картина, заранее нарисованная моим воображением, соответствовала чему-то среднему между антуражем черного американского романа и убогостью общего двора при многоквартирном доме. И я грубо ошиблась. Логово этого хищника от журналистики было разубрано с таким же старанием, как комната новобрачной. Шторы с рисунком в тон дивану, стены кремового цвета, неброские ковры, огромные банты на чехлах для стульев и висящие повсюду большие шелковые кисти. Если утверждение “Дом всегда расскажет о личности хозяина” верно хотя бы в малейшей степени, то в случае Вальдеса тут что-то не склеивалось. Или эта квартира не служила ему жилищем, или этот человек был совсем не таким, каким казался.

– Ну и что вы скажете про эту красоту?

Гарсон пожал плечами и сквозь зубы процедил:

– По-моему, пошло и безвкусно. Разве нет?

– Даже чересчур, я просто глазам своим не могу поверить. Кроме того, здесь ведь все совершенно новое. Словно квартиру обустраивали совсем недавно.

– Это что, важно?

– Сам собой напрашивается вывод о какой-то перемене в жизни Вальдеса.

Мой коллега посмотрел на меня с большим недоверием. Я стала допытываться:

– Вот вы, Фермин, при каких обстоятельствах вы сменили бы у себя дома шторы?

– А я никогда их не менял. У меня по-прежнему висят те, что вы посоветовали мне купить, когда я снял квартиру.

– Хорошо, но давайте абстрагируемся от вашего конкретного случая: когда бы вы могли их сменить?

Он долго думал, словно этот простой вопрос был для него потруднее алгебраической задачи.

– Ну… – пробурчал он наконец, – ну, я бы повесил новые, если бы старые сожрала моль.

– Нет, с вами просто невозможно разговаривать, Фермин!

– Почему это?

– Да потому! Потому что нет такой моли, которая кидается на вещи стаей, как эскадрон смерти, и потому что вы должны были ответить совсем по-другому! Хотя все равно от вашего ответа толку будет мало. Короче, вы сменили бы шторы только в случае самой крайней необходимости, так ведь?

– Наверное, так.

– А уж все целиком и полностью в своей квартире поменяли бы только после землетрясения.

– Не пойму, к чему вы клоните.

– К тому, что должна быть очень веская причина для того, чтобы разведенный мужчина, к тому же по горло занятый работой, решился навести у себя такой блеск.

– Женщина?

– Да, допустим, причина в женщине, с которой он планировал соединить свою жизнь. Как вам моя гипотеза?

– Мне бы и за тысячу лет до такого не додуматься.

– Да, и вы бы предпочли, чтобы я тоже еще тысячу лет ни о чем таком не заговорила.

– Если честно, инспектор, то мне ваша линия расследования – ну, которая идет от того, что кто-то вздумал поменять у себя мебель, – кажется, по меньшей мере… весьма легкомысленной.

– Очень верно замечено! Только вы забываете, что если легкомыслие и не лежит в основе каких-то событий, то очень часто бывает их мотором. Понимаете?

– С тех пор как я узнал, что моль – это тоже вид на грани исчезновения, я потерял способность думать.

– Кстати, а вы знаете, что еще означает слово “моль” в Перу?[5]

– Помилосердствуйте, инспектор! Давайте лучше вернемся к сути дела.

Пока мы выходили из дома Вальдеса и ехали в комиссариат, я продолжала изображать мольеровскую ученую женщину[6] – главным образом чтобы позлить Гарсона. Мне нравилось время от времени выводить его из себя. Иначе мы бы уже давно пришли к такому полному взаимопониманию, что нам не о чем было бы спорить и ему стало бы скучно. Кроме того, он мне подыгрывал, и это мне нравилось еще больше. Нет ничего интереснее для женщины, чем мужчина – отец, друг, муж или товарищ по работе, – который терпит ее насмешки и даже находит в них своеобразное удовольствие.

Бумаги Вальдеса, доставленные из его квартиры, и на самом деле лежали на столе в моем кабинете и составляли довольно пухлую пачку. Тщательно изучив их, мы убедились: в руки нам не попало ничего, чего не нашлось бы в доме любого современного горожанина: квитанции, страховые полисы, банковские чеки и справки, налоговые декларации за предыдущие годы, ценные бумаги, официальные документы… Ничего необычного или заслуживающего особого внимания. Молинер и Родригес уже успели тщательно проверить телефонные звонки Вальдеса. Все нормально: контакты с теми местами, где он работал, – телевидением и журналами, – а также заказы готовой еды и звонки бывшей жене… Наши предшественники не отметили деталей, которые могли бы и нам показаться подозрительными. С банковскими счетами также все выглядело вроде бы безупречно. Никаких задолженностей, стабильные поступления. Почерком Молинера в отчете было добавлено, что они сопоставили суммы поступлений с официальными доходами Вальдеса – все совпадало. Образцовый гражданин? Да, так выглядит подавляющая часть наших соотечественников, но не следует торопиться с выводами.

Решив все-таки не отказываться от своего “легкомысленного” подхода, я стала рыться в счетах и квитанциях, отыскивая те, что были получены в мебельных магазинах или отделах товаров для дома. И нашла – не совсем то, но все-таки нашла – счет от дизайнера: “Хуан Мальофре. Стилист и дизайнер. Полный дизайн интерьеров”. Вальдес задолжал ему три миллиона песет[7]. Мастерская находилась в Бонанове[8]. Я попросила Гарсона, настроенного все еще весьма скептически, проверить по банковским счетам Вальдеса, заплатил он или нет примерно с месяц назад эту сумму дизайнеру. Гарсон с покорным видом отправился выполнять мое задание, а я тем временем открыла конверт, в котором, как пометили наши предшественники, хранился важный документ – записная книжка Вальдеса. Но уже сам тот факт, что убийца и не подумал прихватить ее с собой, убираясь из квартиры, с очевидностью подсказывал: на этих страницах с именами и номерами телефонов, записанными мельчайшим почерком, мы не обнаружим даже намеков на мотивы преступления.

Когда Гарсон вернулся, я сказала ему об этом, из чего он мгновенно сделал вывод:

– Тогда скорее его убил не тот, кто хотел помешать распространению некой информации. Получается, что на первый план выходит мотив мести. Если только убийца не знал наверняка, что в записной книжке не содержится ничего, что могло бы его выдать.

– А что интересного может содержаться в записной книжке человека, который боится даже компьютером пользоваться, чтобы никто не докопался до его секретов?

– Вы забываете, что убийцей, скорее всего, был профессионал, а киллеры – люди крайне жестокие. Допустим, ему поручили именно отомстить, и тогда он уже больше ни на что не обращал внимания. Но вдруг в книжке было бы навалом важнейших сведений?

– Очень в этом сомневаюсь, а теперь скажите, Гарсон, много ли вам известно про мир киллеров?

Младший инспектор предпочел отшутиться:

– Это не моя специальность. – Потом переключился на другую тему: – Послушайте-ка, Петра, а тут ведь ничего такого нет.

– Чего нет?

– Вальдес не снимал в последний месяц со своего банковского счета трех миллионов и не подписывал чека на эту сумму – ни на имя Мальофре, ни на предъявителя.

– Вот это уже интересно, правда?

– Выходит, и вправду задолжал.

– Придется проверить. Так что поехали!

– Куда?

– Надо повидаться с бывшей женой Вальдеса.

– Как вы думаете, она очень горюет?

– А вы бы горевали?

– Вряд ли. Если бы я был бывшей женой Вальдеса, я отметил бы такое событие шампанским.

– Ох, напрасно вы так. Обратили внимание, какую кучу денег он переводил ей каждый месяц?

– Обратил, и вправду кучу. Черт возьми! И как этому типу удавалось зарабатывать такие деньжищи, копаясь в грязи?

– Как раз в грязи-то и отыскивают жемчужины! А вы не знали?

– Кажется, их можно найти где угодно, только не в комиссариате! Вот вы, Петра, например, могли бы потратить три миллиона песет на новую мебель для гостиной?

– Нет! Даже если бы на меня напала целая армия свирепой моли!

Он метнул на меня сердитый взгляд, но, когда я рассмеялась, тоже не сдержал смеха.

Бывшая жена Вальдеса жила в роскошной части Сант-Кугата, в доме с садом. Когда мы вошли, к нам кинулись два лабрадора и облизали руки. Марта Мерчан была высокой и весьма привлекательной женщиной, но на лице ее словно навсегда застыла гримаса страдания или просто дурного настроения. И тем не менее назвать ее неприятной язык бы не повернулся. Видимо, она предполагала, что мы нанесем ей визит, и отнеслась к этому как к неизбежному злу. Марта смотрела на нас с полным безразличием, и в ее глазах не сверкнуло ни искры любопытства.

Гостиная, куда она нас пригласила, была обставлена в обычном для роскошного дома стиле. Хозяйка предложила нам кофе и села напротив, приготовившись скорее слушать, чем говорить. Мы заранее выяснили, что единственной наследницей всего состояния Вальдеса – не очень, кстати, внушительного – стала их дочь Ракель. При этом не осталось никаких страховок в ее пользу, так что у нас не было необходимости задавать вопросы на эту тему. В принципе, Марте Мерчан смерть Вальдеса не могла принести денежной выгоды. Под таким углом зрения она подозрений не вызывала.

А если она ненавидела его? Или отношения между бывшими супругами после развода по какой-то причине стали невыносимыми? Или Вальдес преследовал ее? Я выпустила целую обойму вопросов. В ответ Марта лишь улыбнулась с подчеркнутым превосходством:

– Нет, Эрнесто никогда меня не преследовал. Он вел себя хорошо.

Она закурила, а мы с Гарсоном ждали, не добавит ли она еще чего-нибудь. Но, одарив нас двумя фразами, она опять улыбнулась, и улыбка ее была механической, ничего не выражающей, профессиональной. Я решила, что если она где-то и работает, то одна из ее служебных обязанностей – вечно улыбаться.

– Вы работаете, Марта?

– Да. Я занимаюсь пиаром в ювелирном магазине.

– И тем не менее бывший муж продолжал выплачивать вам алименты.

– Это для нашей дочери. Поначалу, сразу после развода, деньги стали поступать в банк на мое имя – из-за возраста девочки. А потом все так и осталось – переоформление бумаг требовало времени, и, видно, у него не дошли до этого руки, но деньги предназначались Ракели.

Снова в воздухе повисло молчание, которое хозяйку дома явно не смущало.

– А скажите, за эти годы у вас возникали какие-либо проблемы в отношениях с Вальдесом?

– Нет, как я вам уже сказала, он вел себя хорошо.

– Что вы имеете в виду?

– Он платил алименты, время от времени звонил, спрашивал, как дела у дочки… После того как мы расстались, ненависти между нами не возникло. И вообще, обошлось без трагедий. Честно признаюсь, что…

– Что?

– Что сейчас мне труднее понять, почему я вышла за него замуж, чем почему мы развелись. Но мы могли бы еще долго жить вместе, ничего не меняя.

– Позвольте спросить, что же произошло?

На лице ее появилась гримаса, которая словно бы заранее умаляла важность ответа:

– Понимаете… не знаю, как лучше объяснить… он все больше и больше погружался в свою работу… Кроме того… возможно, вам покажется дикостью то, что я скажу, но ведь на самом деле мы принадлежали к совсем разным социальным слоям. Мой отец был нотариусом, а его – парикмахером. Поначалу такие вещи как бы и не имеют никакого значения, но со временем…

Я представила себе, что думает сейчас Гарсон.

– Но врагами вы не стали.

– Нет, к грехам молодости надо только так и относиться – как к грехам молодости.

К беседе присоединился Гарсон, который заговорил так же бесстрастно, как и она:

– Вы были в курсе каких-нибудь подробностей из повседневной жизни Вальдеса?

Она покачала головой, и ее волосы, в которых отдельные пряди были окрашены в другой цвет, мягко колыхнулись.

– Я всегда предпочитала не знать лишнего. Иногда видела его по телевизору.

– Ну, может быть, вы со слов дочери догадались, что Эрнесто Вальдес впутался в какие-то неприятности или поменял в последнее время круг общения?

– Нет, ничего подобного я не слышала. Эрнесто очень редко виделся с дочкой. И я ничего не знаю про людей, с которыми он общался.

– Ваша дочь дома?

В первый раз я заметила, как выражение ее лица – не то страдальческое, не то сердитое – смягчилось.

– Нет, ее нет дома. Я решила, что лучше ей продолжать посещать занятия в университете, как будто ничего не случилось.

– Нам придется побеседовать и с ней тоже.

Она скрестила ноги, обтянутые черными бархатными брюками, потом снова поставила ноги ровно. Я задержала взгляд на ее полуботинках из красивой блестящей кожи медного цвета.

– Да, я это предполагала. Но учтите, она очень переживает – в конце концов, убили ее отца.

– Поверьте, это совершенно необходимо.

– Хорошо, можно назначить встречу на завтра.

Она проводила нас до дверей – так же невозмутимо, как делала все остальное. И тут я подумала, что, пожалуй, гримаса, не сходившая с ее лица, выражала всего лишь скуку. Это мое впечатление подтверждало и прямо-таки поразительное безлюдье, царившее вокруг здешних домов. Только несколько молодых мамаш выгуливали в колясках своих чад или вытаскивали из машин пакеты с покупками. Я вообразила себе жизнь любой из этих женщин в таком вот роскошном спальном районе. Долгие отлучки мужей, соседи, живущие по единому образцу. Бесконечные утренние часы, отмеченные разве что чашкой кофе. Заходящее солнце по вечерам, возвращение с детьми из школы… телевизор…

– Не очень-то она похожа на женщину, способную совершить преступление на почве страсти, а? – сказал Гарсон, направляясь к машине.

– Если ей когда и была знакома страсть, она давно об этом забыла.

– Что, интересно, ее привлекло в таком типе, как Вальдес?

– Дорогой мой Фермин, время бежит и оставляет по себе не одни только раны, случаются и метаморфозы.

– Опять вы со своей философией! Что вы, черт возьми, имеете в виду?

– Когда они познакомились, Вальдес был рвущимся в бой журналистом, он только что получил диплом и наверняка бредил Революцией гвоздик[9].

– Ага, а она была дочкой нотариуса, очень романтичной девицей.

– Что-то вроде того.

– А к сему часу осталось только то, что она продолжает быть дочкой нотариуса.

– Да, но прибавился еще труп Вальдеса.

– Надеюсь, судья уже дал разрешение захоронить его. Кажется, церемония пройдет сегодня днем.

– Тогда нам следовало бы заглянуть на кладбище.

– Зачем?

– Не знаю, наверное, чтобы немного пошпионить.

Однако шпионство на похоронах Вальдеса мало что нам дало, если не считать некоторых дополнительных штрихов к представлению о нем как о человеке. Например, мы еще раз убедились, что у Вальдеса почти не было друзей, даже среди коллег по работе. На траурной церемонии присутствовали его шеф, пара репортеров и очень узкий круг близких. Были там и Марта Мерчан с дочкой. Плакала только девочка. В любом случае прощание получилось очень холодным, и мы решили дождаться окончания церемонии за оградой кладбища.

– Не хотелось бы мне вот так закончить свою жизнь, – заметила я.

– А меня меньше всего волнует этот последний акт – коль скоро жизнь все равно пришла к своему концу, – заявил младший инспектор. – Захотят мое тело кремировать? Да ради бога! Предпочтут похороны по религиозному обряду?.. Я и на это согласен. Пусть хоть на куски режут и скармливают львам в зоопарке.

– Да ладно вам, Фермин!

– Я совершенно серьезно говорю! Коли ты уже перешел в мир иной, то какая разница?

– А последняя воля? А посмертное утверждение нашей личности?

– Какая там, к черту, личность, когда ты уже помер, а на последнюю волю и вообще никто не обращает внимания!

– Возможно, вы и правы.

Мы увидели, как с кладбища вышли бывшая жена Вальдеса с Ракелью. Я на минутку подошла к ним:

– Понимаю, что сейчас не самое удачное время, но я хотела спросить, когда мы сможем поговорить с вашей дочерью.

Марта посмотрела на меня как-то даже брезгливо, чтобы сразу стало понятно, насколько она осуждает подобную бестактность.

– Завтра в пять. Когда у нее закончатся занятия.

Гарсона тоже удивило, что я сунулась к ней в такой момент.

– Просто я хочу, чтобы она уяснила себе: мы все время будем кружить вокруг да около, – объяснила я.

– А мы и вправду будем кружить?

– Пока не знаю. В любом случае теперь все они нас видели.

– Для этого мы и приехали?

– Скажем, это было что-то вроде широкого оповещения.

– Не шутите с фараонами, они сидят у вас на хвосте?

– Примерно так.

– Эх, хотел бы я сейчас сидеть на хвосте у убийцы или хотя бы идти по его следу.

– Кто знает, а вдруг вы уже по нему идете!

Среди посетителей магазина Хуана Мальофре, стилиста и дизайнера, полицейские вряд ли составляли большую долю. Мало того, девушка, встречавшая клиентов у входа, вроде бы никак не могла сообразить, что это вообще за профессия. Гарсон попытался ее вразумить и уточнил, что мы служим в отделе, который занимается убийствами, чтобы в ее мозгах, совсем переставших работать от неожиданности, возникли хоть какие-нибудь просветы. Но первое, что пришло в голову девице, – это убрать нас куда-нибудь подальше с глаз клиентов, сновавших по залу, словно мы были парой вышедших из моды подставок для зонтов, недостойных их заведения.

– Присядьте вон там, – пробормотала она, мотнув головой в сторону самого укромного угла. – Сейчас я доложу сеньору Мальофре.

– Мы лучше пока побродим, – ответила я, не теряя присутствия духа, и принялась осматривать выставленную в огромном зале мебель.

Гарсон последовал за мной.

Младший инспектор во все глаза глядел на гостиные и столовые, на фальшивые окна с образцами штор и торшеры – так, будто мы оказались среди живых свирепых тварей, которые в любой миг могут на нас накинуться.

– Не нравится? – поинтересовалась я.

– Не знаю, что вам сказать, – ответил он, уставившись на стол с основой в виде слона. – Пожалуй, я бы никогда не освоился в доме, где столько… всяких препятствий.

– И я тоже.

– Слава богу, а то я уж подумал, что они мне не нравятся только потому, что со вкусом у меня беда.

– Ничего подобного, – пояснила я, понизив голос. – Просто это такой общепринятый стиль – чтобы пустить пыль в глаза… ну, то есть с большими претензиями…

– Для нуворишей, что ли?

– Я бы сказала иначе – для людей благомыслящих.

Между тем девица смотрела на нас так, словно боялась, как бы мы не стянули одно из этих чудищ.

– Да вы только поглядите на эту койку! – воскликнул Гарсон чуть громче положенного.

И койка того стоила: четыре восточных раба с мускулистыми телами, причудливо изогнувшись, держали барочный балдахин.

– Представляете, инспектор? Вздумай я втащить этот шедевр в свою спальню, пришлось бы снести стену. И для чего такое, по-вашему, нужно?

– Не поняла вопроса.

– Ну, я хочу сказать: и эти мужики в тюрбанах, и столько занавесок вокруг – они ведь не для того придуманы, чтобы там спать, а вроде бы для чего-то другого.

– Очевидно, они дают своего рода вдохновение, – съязвила я.

За нашими спинами раздался голос:

– Привет! Как дела?

Мальофре был из числа тех торговцев-художников, которые всегда обращаются с клиентами как с самыми близкими друзьями. Он повел нас к себе в кабинет, всеми способами демонстрируя, что воспринимает наш визит как самую обычную вещь и что интерес полицейских его ничуть не беспокоит, а такое поведение меня сразу насторожило. Как же надо растеряться, чтобы так явно перегибать палку, изо всех сил изображая беспечность и раскованность?

– Сеньор Мальофре, мы посетили вас в связи с гибелью Эрнесто Вальдеса.

– Какой ужас, правда? Я только сегодня утром прочитал об этом в газете.

– Вы прочитали сегодня, а на самом деле убили его несколько раньше. Поэтому нам хватило времени, чтобы найти в его личных бумагах свидетельства того, что он был вашим клиентом, так ведь?

– Он был очень известным человеком, очень популярным.

Я сразу обратила внимание на уклончивость его ответа:

– Так был он все же вашим клиентом или нет?

– Да, да, я знал его, он сюда захаживал.

Гарсон взглядом попросил меня, чтобы я передала дело в его руки.

– Сеньор Мальофре, в бумагах Вальдеса мы нашли счет, выписанный в вашем салоне. Счет на три миллиона песет. Там стоит и дата – весьма недавняя, так что, надеюсь, вам будет нетрудно восстановить в памяти всю историю.

Я заметила, что декоратора прошиб пот и ему стало явно не хватать воздуха.

– Ну разумеется! Я занимался его гостиной. И очень доволен результатом. Получилось просто, но мило.

– Вальдес оплатил этот счет?

Мальофре фальшиво, как-то через силу рассмеялся, но смех его больше напоминал вопль ужаса:

– Неужели полиция теперь занимается еще и долгами убитых?

Гарсон без всякой жалости гнул свое:

– На банковских счетах Вальдеса нет сведений о чеке, выписанном на ваше имя, и он не снимал соответствующей суммы в указанное время.

Мальофре изменился в лице и повернулся ко мне, начисто забыв про свои светские замашки:

– Инспектор, мои клиенты – не рядовые люди, они, как правило, зарабатывают много и платят большие налоги в государственную казну. Я сам, спешу вас заверить, почти до последней мелочи декларирую свои доходы. Но если иногда… Я хочу сказать, если они выражают желание…

Я все поняла:

– Мы не из налогового управления, и эта тема нас не волнует.

– Мне бы не хотелось, чтобы из-за ерунды…

– Можете не беспокоиться, это останется между нами. Мы хотели бы выяснить совсем другое. Вальдес заплатил вам, что называется, мимо кассы, так?

– Он настаивал на этом. Сказал, что у него имеются некие суммы, официально не учтенные, то есть такие, происхождение которых ему затруднительно объяснить, и я… В конце концов, три миллиона – это такая мелочь…

Гарсон достал свой блокнот и начал записывать. Когда я задала Мальофре следующий вопрос, он с удивлением поднял глаза.

– Сколько раз вы встречались с Вальдесом?

– Ну… трудно сказать, наверное, раза два или три. Думаю, три: два раза я ездил к нему домой, а потом мы виделись здесь.

– Он был один при ваших встречах?

Несколько растерявшись, Мальофре ответил:

– Ну… с ним была женщина, наверное, его жена.

– Как выглядела эта женщина?

Дизайнер начал успокаиваться и повел себя так, как, на его взгляд, должен вести себя нормальный свидетель:

– Среднего роста, лет тридцати с небольшим, короткая стрижка, волосы каштановые… Самая обыкновенная женщина.

– А почему вы решили, что она его жена?

– Не знаю, инспектор, она выбирала цвета, мебель… И очень хорошо разбиралась во всех этих вещах! То есть в разных стилях, фирмах, модных тенденциях… Я был изумлен – такое редко встретишь.

– И он обращался с ней так, словно она была его женой?

– Ну… если честно признаться… ему постоянно звонили на мобильник, и он то и дело выходил из зала.

– Вальдес называл ее по имени?

– Я не обратил внимания. Послушайте, а что, сеньор Вальдес не был женат?

– Он жил один. Был разведен.

Дизайнера явно одолевало любопытство:

– В таком случае…

Я не стала слушать дальше и встала, мы быстро вышли. Как правило, такое поведение очень хорошо срабатывает: надо коротко поблагодарить и попрощаться, разом положив конец встрече.

– Боюсь, у нас нарисовались срочные дела, – сказал Фермин, когда мы очутились на улице.

– Ну и чему мы отдадим предпочтение – деньгам или любви?

– Деньгам, само собой!

– Тогда я запрошу справку о финансовом положении Вальдеса?

– Да, и самую подробную.

Инспектор Сангуэса, наш эксперт по экономическим вопросам, обещал проверить все самым тщательным образом. Судя по всему, было довольно просто отследить счета Вальдеса в испанских банках, гораздо труднее обнаружить компании-ширмы, которые он мог основать. Выявление мест, куда Вальдес вкладывал деньги, займет несколько дней, но самое сложное – разобраться со швейцарскими банками. Пока инспектор Сангуэса проделает и то и другое… Короче, полную информацию нам придется ждать не меньше месяца. По моей прикидке, если до сих пор мы действовали сравнительно быстро, то дальше дело может застопориться. Сведения экономического порядка были для нас чрезвычайно важны. Если только не всплывут какие-то новые и неожиданные факты, мы будем ждать, с каждым днем лишь чуть продвигаясь вперед, то есть терпеливо делая свою работу. Надежды на то, что удастся раскрыть преступление по горячим следам и в кратчайшие сроки, таяли на глазах. Я много раз над этим раздумывала, но так и не сумела понять, почему все мы, полицейские, неизменно мечтаем о мгновенном завершении дела, хотя случается такое крайне редко. Тем не менее Гарсон упрямо твердил, что нельзя расслабляться, что нам вполне по силам добиться заметных сдвигов уже и в эти, самые первые, дни. Мне не хотелось с ним спорить, в ближайшее время нас ожидало столько работы, что взяться за нее сейчас же и засучив рукава было бы самым верным решением. Но я устала. И порой у меня просто вылетало из головы, что Гарсон обладает такой энергией и такой жизненной силой, что угнаться за ним мало кто способен. Младший инспектор старел медленно и хорошо. Он не знал проблем психологического порядка. Встав утром, сразу включался в настоящее, словно прошлое испарилось вместе с ночным сном, а будущее как-то само собой сложится из следующих двадцати четырех часов. Подобный характер можно было бы определить исключительно как дар божий. Он не имел ничего общего с моим отношением к жизни. Я вечно тащила за собой воз, груженный воспоминаниями, противоречиями, ошибками и неудачами. А чтобы справиться с этим возом, требовались немереные силы. Силы, которых потом не хватало на многое другое. Что уж говорить про будущее – оно представлялось мне в виде горизонта, затянутого сомнениями, и они в любой миг могли пролиться непредвиденными неприятностями. И тем не менее Гарсон был прав, твердя, что мы должны поднапрячься и быстрее шагать вперед. На сегодняшний день дело об убийстве, которым мы занимались, выглядело довольно обычным. С каждым днем все более важными становились экономические факторы, следовало покопаться в отношениях убитого с бывшей женой, а еще возникла загадочная женщина, прятавшаяся в тени. Ничего вроде бы не выделяло это преступление из ряда тех, что нередко совершались в высших сферах нашего общества. Однако не было никаких гарантий, что все останется в обычных же рамках, после того как нам придется заглянуть в профессиональный мир, окружавший Вальдеса. Ведь речь шла о прессе розового цвета, стремящегося перейти в желтый, а также о женских журналах. Какого рода территории нам предстояло исследовать? Признаюсь, я не имела об этом ни малейшего понятия, но заранее они виделись мне чем-то вроде огромной грязной лужи, где барахтались какие-то люди, так что брызги летели во все стороны. Если расследование вырулит на этот путь, оставив в стороне частную жизнь Вальдеса, нам крышка. Вряд ли желание Гарсона двигаться побыстрее и понапористее было основано на той же боязни грядущих осложнений, которые мучили меня, но и он, безусловно, тоже видел надвигавшуюся на нас опасность. Что мы с ним знали, черт побери, о любовных увлечениях, неприятностях или скандалах, наполнявших жизнь знаменитых людей? Для начала хорошо было бы решить, а кто они вообще такие, эти знаменитые люди? И ведь речь шла не только о том, что нам плохо знакома определенная среда. Нет, просто как только в ходе следствия мы перешагнем известную границу, за ней, возможно, окажется слишком много участников драмы. Возникнув где-то в мозгу, дрожь пробежала по всему моему телу. Может, напрасно я уже сейчас, опережая события, гоню волну? Задай я этот вопрос Гарсону, он ответил бы утвердительно, но мне и в голову не пришло проверять на нем свою догадку. Всем известно, что с оптимистами надо держать ухо востро. Я сложила пальцы крестом, с каждой минутой все меньше надеясь, что нас ждет гладкая дорожка.

На следующий день мы собирались допросить Ракель, дочь Вальдеса. Оставалось надеяться, что девушка хоть немного осведомлена о личной жизни отца, только тогда мы сделаем пусть маленький, но шаг вперед. Однако удача нам не сопутствовала, Ракель манерой поведения напоминала свою мать – была бесстрастна и держалась с ледяной холодностью. Она все время отводила в сторону свои прекрасные темные глаза и на любой наш вопрос отвечала отрицательно.

– Твой отец рассказывал тебе о своей работе?

– Нет.

– Он был с тобой откровенен?

– Нет.

– Он упоминал когда-нибудь о том, что ему угрожают.

– Нет.

Нет, нет и еще раз нет. “И чего ради мы теряем с ней драгоценное время?” – подумала я и сразу же прямо заявила об этом девушке, устав от ее уклончивости. Как ни странно, моя не слишком вежливая реплика на Ракель подействовала, и она позволила себе каплю искренности:

– Простите, если я заставила вас напрасно тратить время. Не думайте, что я просто не хочу ничего говорить. Я и на самом деле всегда мало что знала про отца. Да и предпочитала не знать лишнего. Всякий раз, когда он собирался рассказать мне про свою работу или про свою жизнь, я разговор сворачивала. И в конце концов он уже и не пытался заводить со мной откровенные беседы.

– А можно поинтересоваться, почему ты так себя вела?

Она закатила глаза, старясь показать, что вопрос ей крайне неприятен. Я даже подумала, что она вообще не станет на него отвечать, но девушка после долгой паузы посмотрела на меня в упор и спросила в свою очередь:

– А вам нравились передачи моего отца?

Пойманная врасплох, я замямлила:

– Понимаешь, это… должна признаться, я нечасто их видела.

– А я часто, – выпалил Гарсон.

Девушка повернулась к нему и с вызовом повторила вопрос:

– И что вы о них думаете?

– Грязь и мерзость, – ответил Гарсон, не моргнув и глазом.

Ракель Вальдес грустно улыбнулась:

– Выходит, тут не о чем больше и говорить. Иногда я обедала с ним по воскресеньям, потому что он все-таки был моим отцом. Мы встречались, проводили вместе какое-то время – и все. Но у меня не было ни малейшего желания прикасаться к этому свинству.

– А его личная жизнь тоже была свинством?

– Этого я не знаю. Об этом он никогда не заговаривал.

Тут я решила завершить допрос, который не принес нам ни единого интересного факта:

– Хорошо, Ракель, ты можешь быть свободна.

Не знаю почему, но девушку поразила резкость, с какой я прервала нашу беседу. На ее лице вспыхнуло что-то похожее на чувство вины. Она стала извиняться:

– Поверьте, я ничего больше не знаю.

– Да, очень хорошо. Можешь идти.

Но она не двинулась с места.

– Вероятно, вам кажется странным, что я выгляжу такой спокойной, хотя совсем недавно убили моего отца, и что не хочу помогать вам.

Я попыталась вытянуть из нее хоть что-нибудь еще, воспользовавшись столь необычной реакцией:

– А разве это не так?

– Нет, конечно же не так! Но что я могу сделать? Да, наверное, иногда он что-то такое мне и говорил, но чаще всего это были совершенно нелепые темы.

– Например?

– Ну… например, не так давно он рассказал, что встретил чудесную девушку и что жизнь его скоро переменится.

Словно пара шлюзов со скрежетом раздвинулись у меня в голове. Гарсон впился в девушку взглядом – совсем как ястреб, выследивший ягненка, и спросил, напрасно стараясь, чтобы вопрос прозвучал по возможности деликатнее:

– И кто же эта девушка?

– Поверьте, ничего больше я не знаю.

Я пододвинула свой стул поближе, чтобы беседа наша выглядела более доверительной, хотя до сих пор мне это казалось лишним.

– Ракель, надеюсь, ты понимаешь, что любая мелочь, которую ты вспомнишь, может быть полезной. Это ясно?

Она пробормотала, еще не осознав всю важность того, что только что сказала:

– Вы про его девушку, да? Но отец не в первый раз сообщал что-то в том же роде. Иногда он вдруг начинал уверять меня, что в один прекрасный день женится, что у него снова появится семья… И все! Потом больше ни разу об этом не упоминал.

– А что-то конкретное о своей новой девушке он тебе не рассказывал? Как ее зовут, как она выглядит, кем работает, сколько ей лет?

– Нет. Только то, что он с ней недавно познакомился и что его жизнь теперь переменится.

– А он описывал тебе обстановку в своей квартире?

– Что?

– Ты не заходила к нему в последнее время?

– Я никогда не была у него дома! – выпалила она с вызовом.

– И он не говорил, что поменял мебель в гостиной?

На лице ее вспыхнуло раздражение, она встала и в первый раз заговорила с нескрываемым возмущением:

– Послушайте, я не знаю, как вы себе представляете наши отношения, но, уверяю вас, их нельзя было назвать нормальными отношениями отца с дочерью. Как я вам уже сказала, мы иногда вместе обедали по воскресеньям – только и всего. Я ничего не знаю про обстановку в его новой гостиной, и мне на нее наплевать. Можно я наконец уйду?

Я кивнула и перевела взгляд на бумаги, лежавшие у меня на столе, – лишь бы не смотреть в глаза Ракели. Гарсон дал волю возмущению, едва мы остались вдвоем:

– Вот ведь чертова девка! Интересно, к наследству своего отца она отнесется с таким же презрением?

– Скорее всего, она не унаследует всего, чем он на самом деле обзавелся. Надо полагать, кто-то уже успел прибрать к рукам тайные накопления ее изворотливого папаши.

– Вы имеете в виду ту женщину? Но куда она нас приведет?

– Вопрос следует сформулировать иначе, он должен звучать так: как нам выйти на эту женщину?

– Может, помогут счета, которые, дай бог, отыщет Сангуэса?

Я с досадой швырнула карандаш на стол:

– Я пыталась избежать этого, но…

– Чего именно?

– Фермин, у вас есть резиновые сапоги?

Гарсон, окончательно сбитый с толку, уставился на меня:

– Сапоги? Зачем?

– Затем, что, если Господь нас от этого не избавит, нам с вами придется лезть в грязное болото – в мир гламура и розовой прессы.

Глава 2

Я всегда мечтала позавтракать в постели – и чтобы вокруг меня были эдак небрежно разбросаны газеты. Скорее всего, такую сцену я увидела в каком-нибудь фильме пятидесятых годов, и с тех пор – на протяжении всей юности и всей зрелости тоже – это казалось мне верхом изысканности. Так вот, в то утро я позволила себе нечто подобное. Но сперва достала из ящика почту и сварила отличный крепкий кофе. Суббота обещала быть совершенно бездарной, то есть одним из тех дней, когда и думать не хочется о том, что надо чем-то заняться, если только, конечно, сама собой не всплывет куча отложенных раньше дел и обязательств. Но от судьбы не убежишь, особенно ежели судьба твоя накрепко связана со службой. Вот и теперь со всех газетных страниц, посвященных происшествиям, на меня смотрела весьма непривлекательная физиономия Эрнесто Вальдеса. Сообщение о его смерти появилось накануне, но новость была достаточно сенсационной, чтобы пресса продолжала обсасывать ее еще и сегодня. Говорилось о важной роли, которую играл Вальдес в журналистском мире, о том, как ему удалось укоренить свой, весьма далекий от традиционного, стиль в розовой прессе, из-за чего, правда, цвет ее стал отдавать желтизной. Насколько я могла понять, Вальдес показал, что нет нужды относиться к знаменитым людям с прежним почтением, напротив, он безжалостно атаковал их, не останавливаясь перед откровенным глумлением. Между прочим, найденный им прием оказался очень востребованным, особенно на телевидении, хотя было у него и много противников, прежде всего в традиционных журналах, которые отказывались принимать участие в охоте на знаменитостей – не в последнюю очередь, конечно, и потому, что именно знаменитости и кормили эти журналы. Сведения показались мне интересными, наконец-то журналисты снабжали информацией полицию, а не наоборот. Я внимательно прочла статью, где рассказывалось о том, как именно действует “розовая мафия”. Выяснилось, что новости журналам и телепрограммам поставляют специальные агентства, и не всегда эти новости добывают честным путем, чаще используются услуги осведомителей и папарацци-фрилансеры. Чтобы у читателей не осталось на этот счет ни малейших сомнений, газета приводила очень красноречивые цифры: у таблоидов насчитывается около двенадцати миллионов читателей, при этом всего на семь главных журналов приходится годовой доход в двадцать пять миллиардов песет за счет продажи экземпляров и четырнадцать миллиардов – за счет рекламы. Цифры, относившиеся к телевидению, были не менее поразительными. Что ж, вывод напрашивался сам собой: где крутятся хорошие деньги, там вряд ли обойдется без правонарушений. Я поняла, что мы столкнулись с делом, у которого могут быть очень серьезные ответвления. Для начала следовало признать: версия об участии в преступлении наемного убийцы становилась все более убедительной. Людям, занятым в сфере, где миллионы летают, как голуби над городом, куда легче расправиться с человеком чужими руками, то есть наняв профессионала, чем хоть в минимальной степени рисковать собственной шкурой. Спасительное объяснение, будто это бывшая жена Вальдеса, мстя за поруганную любовь, всадила в него пулю, а потом еще и перерезала ему горло, с каждой минутой казалось все менее правдоподобным. Зачем искать любовные страсти там, где царствуют деньги? Только в низкопробных бестселлерах оба эти мотива соединяются – и результат получается совсем дохлым. Кроме того, кому придет в голову убивать из мести бывшего мужа через много лет после развода? Нет, по всей вероятности, мы делаем лишь первые шаги по поверхности едва открытой нами планеты, и прежде всего нам следует заново научиться ходить.

Далее в статье утверждалось, что больше всего нынче ценится информация, так или иначе связанная с продолжением рода человеческого. То есть с беременностями, родами, крещениями, родными детьми и детьми приемными. На миг даже вкус кофе показался мне отвратительным. Ну, хоть убейте меня, не пойму, как кто-то способен заплатить пусть даже одну песету из своих кровных за то, чтобы его ввели в курс такого рода событий из совершенно чужой ему жизни. Господи, да ведь все младенцы как две капли воды похожи один на другого! Неужели кому-то и вправду важно увидеть их фотографии? Нет, в этом деле точно не обходится без мистики, лично мне совершенно недоступной. Бывая в парикмахерской, я никогда не беру в руки таблоиды, даже чтобы просто полистать. Всегда предпочитала те женские журналы, где говорится о моде, красоте, убранстве дома и прочей приятнейшей ерунде. Какое, например, умиротворение приносит в душу изучение рекламы косметических средств, или чтение комментариев к ним, или знакомство со сложными названиями химических продуктов, с помощью которых кожа так счастливо разглаживается, или разглядывание фотографий молодых прелестных лиц рядом с изображением маслянистых кремов, которые хочется попробовать на вкус, словно это мороженое или пирожное. Разве можно не поддаться таким соблазнам, не клюнуть на предложение сделаться красавицей без малейшего труда? Кроме того, в последнее время я стала замечать, что в подобного рода материалы очень часто помещают и фотографии красивых мужчин. Мужчины-манекенщики с пухлыми губами, позируя перед камерой, стараются выглядеть прежде всего сексуальными. Не случайно ведь они всегда надевают до невозможности обтягивающие брюки. В общем и целом утрату традиционных табу я воспринимаю как нечто безусловно положительное. И дело тут не ограничивается картинками: если порой, чтобы убить время, я заглядываю в тексты, меня неизменно поражает, насколько свободно авторы подходят к некоторым темам и как смело обращаются с языком. Например: “Твой парень слишком робок в постели? Вот двадцать способов подхлестнуть его”. Все это доказывает, что современные молодые женщины гораздо раскрепощеннее любой представительницы моего поколения. Такова жизнь, подумала я, поэтому сегодня они воспринимают как нечто само собой разумеющееся и как игру то, ради чего мы в свое время устроили настоящую революцию. Хотя, пожалуй, прежде чем играть, надо заплатить – пережить эту самую революцию. Не знаю, можно или нет и вправду посчитать подобный аргумент утешением, но я, взглянув на проблему под таким углом, по крайней мере, перестала чувствовать себя полной идиоткой.

Сложив газеты и журналы в стопку, я решила встать и принять душ. Я была сыта по горло Эрнесто Вальдесом. Этот тип не имел никакого права вторгаться в мою частную жизнь, хотя он и привык именно так поступать с другими людьми! Но отделаться от него будет ой как не просто. После душа я направилась на кухню, чтобы приготовить тосты и сварить яйца, потом включила телевизор, и уже через пару минут на экране снова всплыла хищная рожа Вальдеса. Это был выпуск новостей, и диктор уверял, что убийство журналиста – преступление на любовной почве и что у полиции до сих пор нет серьезных версий. Какой, интересно знать, кретин рискнул поделиться такими откровениями с репортерами? На ум мне пришли фамилии нескольких коллег, но я сочла за лучшее не углубляться в поиски виновного. Ладно, пусть болтают что хотят, будет даже лучше, если обстановка накалится. Журналисты именно так понимают свою работу, а сама я не собираюсь делать никаких заявлений. Им нужны любовь и ревность? Отлично, пусть получают любовь и ревность! А может, кто знает, они и не так далеки от истины. Если подумать хорошенько, то во всем этом скандальном происшествии нетрудно усмотреть своего рода компенсацию для общества: человек зарабатывал на жизнь тем, что совал нос в чужое грязное белье, а теперь публика без малейшего стеснения разглядывает его смертный саван, бесстыдно выставленный на всеобщее обозрение.

После завтрака я почувствовала себя куда лучше. И тем не менее ощущение вялости и расслабленности оставалось настолько непобедимым, что я даже не рассердилась, когда позвонил Гарсон и предложил немного поработать. Он получил очень вежливый ответ:

– Нет уж, за работу по субботам мне жалованья не платят, поэтому чувство долга меня временно покинуло.

– Инспектор, речь идет, собственно, не совсем о работе, я тут собрал кое-какие материалы и хотел, чтобы и вы на них взглянули.

– Жесткое порно?

– Что-то вроде того. У меня есть несколько записей телепередач Вальдеса, а также его последние журнальные публикации. По-моему, будет не лишним поинтересоваться, чем конкретно он занимался, а поскольку в рабочие дни у нас дел невпроворот…

Я промычала нечто, не поддающееся расшифровке.

– Вы что-то сказали? – переспросил мой помощник.

– Нет, просто из меня завтрак попер назад, как только я представила себе, что скоро буду наслаждаться записями передач Вальдеса.

– Там всего на пару часов – только и успеем, что выпить по рюмке и обсудить впечатления.

– Сегодня утром я занята – иду на выставку Шагала.

– А днем?

– Днем тоже не получится, я собралась в кино. Показывают фильм, который я давно хочу посмотреть.

– И небось на том языке.

– Да, точно, фильм датский! Ладно, а если мы встретимся в воскресенье после обеда?

– Можно, только как раз в воскресенье вечером…

– Это обычно самое спокойное время.

– Как раз тогда по телевизору будут показывать интересный футбол.

– Да ладно вам, Фермин, все футбольные матчи всегда похожи один на другой как близнецы.

– Ага, но и картины вашего Шагала всегда останутся такими, какими были; он ведь помер, а значит, ничего новенького нарисовать уже не сумеет!

– Может, конечно, вы и правы, но только мысль поработать в выходные посетила вас, а не меня.

Гарсон уступил, а что еще ему оставалось, если он и вправду, как всегда, был одержим чувством долга? В чем загадка Фермина Гарсона? Неужели ему и на самом деле так нравится его работа, что он не в силах даже на время забыть о ней? Боюсь, свою роль тут играют возраст и привычка, иначе говоря, нельзя исключить, что нечто похожее в свой час случится и со мной.

В воскресенье, когда время стало близиться к вечеру, я вдруг сообразила, что мы не сговорились, у кого дома состоится наша встреча. Я позвонила Гарсону. К моему изумлению, он сообщил, что уже позаботился об ужине, поэтому ровно в девять я как штык стояла у его двери.

Все было готово для добросовестной работы. На журнальном столике лежала стопка журналов, а рядом с ними – коробка с видео. Господи, как это выдержать? Гарсон меня подбодрил. Не стоит беспокоиться, немного грязи – только и всего, немного грязи… И вообще, заметил он, какой только мерзости мы с ним прежде не насмотрелись, попадая на городское дно. Неужто те картинки мне больше по вкусу?

– Не знаю, Фермин, оказавшись на городском дне, ты веришь, что там собраны отбросы общества, люди, по той или иной причине выкинутые из нормальной жизни. Но здесь-то мы имеем дело с мерзостью, которую с наслаждением глотает восемьдесят процентов наших соотечественников.

– Ну и что с того? Это даже внушает надежду. Иначе пришлось бы признать, что преступники составляют некую отдельную расу, но вы-то, как никто другой, знаете, что это не так. Оказывается, все кругом упиваются сплетнями, мечтают подсмотреть в замочную скважину, смакуют всякое непотребство. Короче, никого не назовешь безгрешным, инспектор.

– Да, эстетическое чувство…

Я наугад открыла один из журналов. Крестины. Гости стоят тесной группой, чтобы все до одного непременно попали в кадр. Впечатление они производят кошмарное: женщины нарядились в обтягивающие платья пастельных тонов, которые открывали их увядшие коленки; шляпы с большими полями сидели на головах как вороньи гнезда. К тому же они были так увешаны драгоценностями, что от золотого блеска рябило в глазах. На всех мужчинах были костюмы из легкой шерсти с опаловым отливом и галстуки небесно-голубого цвета. Ноги свои они обрекли на страшные муки, втиснув в лаковые ботинки с острыми носами. Честно признаюсь, дрессированные обезьяны в цирке показались бы мне куда более симпатичными.

– Вы только посмотрите на эту пошлятину! И кто же это, интересно знать?

Гарсон заглянул мне через плечо:

– Ну, Петра, вы даете! Если уж таких людей вы называете пошляками!.. Прочтите-ка подпись под фотографией: это крестины кого-то из детей маркиза де Ос, и гости – самые что ни на есть сливки общества, самая наша знатная знать.

– А я-то считала, что наша знать уже давно скатилась ниже некуда. Выходит, еще есть куда, как видно, осталось еще несколько ступенек.

– Подождем, что вы скажете, когда увидите третьесортных певцов, или тех, кто трудится на ниве фольклора, скажем, исполняет фламенко, или телеведущих и детишек знаменитостей, когда они достигают возраста…

– Лучше не продолжайте, я ведь еще могу дать задний ход.

– Не горюйте, сейчас сами убедитесь, что коньком Вальдеса было припереть таких к стенке. Вы его еще полюбите. Откройте-ка этот журнал там, где напечатана его заметка.

Я угрюмо перелистывала страницы – одна была ужасней другой. Наконец дошла до места, где Гарсон велел мне остановиться.

– Читайте, читайте, – воскликнул он вдохновенно.

Я стала читать, отнюдь не испытывая такого же восторга:

Альбертито де лас Эрас, который наделал кучу долгов и оставил невесть сколько неоплаченных счетов в Марбелье, теперь заявляет, что хочет открыть ресторан в Мадриде. Честно признаться, мы затрудняемся сказать, в какой части заведения сам он намерен обосноваться – стать подручным повара или сесть за кассу, чтобы завладеть выручкой, прежде чем придет пора платить жалованье нанятым им же самим работникам ресторана. Но, скорее всего, он займется клиентами, вернее клиентками, на которых наверняка сумеет произвести неизгладимое впечатление, как оно всегда и случалось, – ведь главное, чем славится наш Альбертито, это то, что он живет в угоду дамам… и за счет дам.

Нет, такого я все-таки не ожидала. Я молча повернулась к младшему инспектору, который с самодовольным видом наблюдал за моей реакцией.

– Убедились? Я так и знал, что вас это огорошит.

– Но ведь он его беззастенчиво оскорбляет! Знаете, я одного не могу понять: почему тип, о котором тут идет речь, немедленно не подал на Вальдеса в суд?

– Только потому, что этот самый Альбертито, как легко догадаться, – еще тот проходимец. К тому же ему, небось, очень нравится, когда о нем говорят, даже в таком вот духе. Большинство подобных типов живут за счет своей известности, а уж хорошая это слава или дурная, никакой роли не играет.

– Но какие-то разоблачения могут им здорово навредить.

– Вне всякого сомнения, однако они терпят, потому что в большинстве случаев обвинения имеют под собой вполне реальную почву, так что лучше не возникать. На самом деле случались и протесты, и не раз. Люди, на которых наехал Вальдес, иногда пытались обвинить его в клевете, а вот до суда дело редко доходило.

Гарсон очень глубоко изучил этот вопрос, явно забегая вперед в нашем расследовании. Мне подумалось, что он, видно, был уверен: рано или поздно мы все равно начнем интересоваться профессиональной деятельностью убитого, после того как познакомимся с его ближайшим окружением в частной жизни. Я опять принялась читать вслух, неожиданно почувствовав любопытство:

Нача Домингес, младшая из семейства Домингесов, судя по всему, наконец-то собралась замуж. Новоиспеченным женихом стал латиноамериканский певец Чучо Альварес. Нам ничего не известно об успехах этого самого Чучо у себя на родине, но тут, у нас, о таком певце уж точно никто и слыхом не слыхивал. Впрочем, какая разница? Зато у невесты нет проблем с деньгами – как всем известно, совсем недавно она получила кучу денег в наследство от своей бабушки. Правда, до нас не дошли сведения, все деньги или нет она истратила на пластическую операцию, сделанную перед самой свадьбой. Вполне возможно, ей уже никогда не суждено снова стать богатой, зато не возникает ни малейших сомнений в другом: в губах у нее отныне столько силикона, что она всегда будет целовать своего суженого с немыслимой прежде страстью.

С большим трудом, даже чуть заикаясь, я наконец выдавила из себя:

– Но ведь это ужасно, Фермин, это постыдно!

Гарсон громко расхохотался:

– А вы как думали, инспектор!

– Но разве можно быть таким подлым, таким злобным? Да еще этот его хамский стиль!

– Это для Вальдеса обычная манера, и он особо себя не утруждал, чтобы подыскать более приличный тон.

– Ну и тип!

– Да, вот таким был Вальдес, и таков мир, в котором он вращался и в который теперь придется окунуться нам, вам и мне.

– Я ведь как чувствовала, поэтому и пыталась потянуть время и как можно позднее явиться на этот бал, но мне и в голову не приходило, что все там до такой степени гнусно.

– Ну, теперь давайте перекусим, а потом займемся телевидением.

– Кажется, мне теперь кусок в горло не полезет.

– Полезет-полезет, вы только гляньте, какую я эмпанаду[10] приготовил, вам точно понравится.

Сколько бы ингредиентов ни вошло в приготовленную Гарсоном эмпанаду, в том блюде, которым обычно потчевал публику Вальдес, было намешено всего куда больше – включая пошлость, безвкусицу, злобу и подлость. Теперь я поняла, о каком новом стиле шла речь в прочитанной вчера статье. Но непонятно мне было другое: почему это имело такой успех? Разве можно с наслаждением барахтаться в такой грязи? Да, я согласна, что среди людей, на которых он выливал помои, не найдешь ни нобелевских лауреатов, ни по-настоящему крупных личностей, ни людей, хоть что-то совершивших во славу человечества. Нельзя даже с уверенностью утверждать, что это всегда были честные и порядочные люди, но в любом случае что за радость наблюдать за их публичным унижением?

Однако Гарсон не спешил со мной согласиться. По его мнению, большая часть рода человеческого живет, изнемогая под грузом повседневных забот. На службе, дома, в привычном общении средний гражданин вынужден неизбежно смиряться с тем, с чем смиряться ему совсем не хочется, и чересчур часто терпеть всякого рода удары судьбы.

– Именно поэтому людям очень даже приятно убедиться, что и тем, кому на первый взгляд повезло больше, в конце концов тоже случается кое-что испытать на своей шкуре! – сделал он вывод, доедая остатки эмпанады.

– Печальное утешение.

– А веселых утешений и не бывает, инспектор. Но это средство к тому же всем и всегда доступно – обсуждай сколько угодно с приятелями, подбавь, если угодно, перцу, сравни с другими громкими скандалами и…

– Сейчас вы сообщите мне, что мы имеем дело с социальной панацеей!

– В какой-то мере так оно и есть, хотя не скажу, что это тот способ, который следует еще активнее вводить в оборот; нет, зато он вдобавок ко всему приносит очень и очень хорошие деньги, вот что нельзя забывать.

– Способ-то больно грязный и подлый.

– Картошка тоже грязная, а вон сколько людей ее ест. Кстати, о еде, как вам понравилась моя эмпанада?

– Без преувеличения скажу: это что-то фантастическое. И как вам только удалось сочинить такое?

– С терпением и любовью.

– А рецептом поделиться не хотите?

– По мне, так бравым полицейским не к лицу сидеть и обмениваться кулинарными рецептами. Лучше перейдем к десерту – пора хлебнуть густой грязцы.

Он сунул кассету в видеомагнитофон и убавил свет.

– Сейчас мы опять порадуемся подвигам убиенного Вальдеса, как если бы он был Сидом Воителем[11].

Титры, бежавшие под громкий шум в студии, известили нас, что начинается передача под названием “Пульс”. На площадке, где царили кричащие цвета, были полукругом расставлены стулья, на них сидели мужчины и женщины. Перед ними высилось что-то вроде небольшого помоста с единственным креслом – в нем расположился главный гость. Гарсон тихим голосом сообщил, что трибунал состоит из журналистов, а их действиями руководит Вальдес, который занимает особое место и направляет в нужное русло вопросы и ответы. Первой ответчицей стала разодетая в пух и прах молодая женщина.

– Это жена актера Виктора Домингеса, он только что бросил ее ради стюардессы из “Иберии”, – поспешил пояснить мне Гарсон.

Далее мы наблюдали занятный спектакль, что-то вроде отвратительной игры, в ходе которой журналисты ловко провоцировали гостью программы, добиваясь, чтобы она самозабвенно и без малейшего стеснения обличала бывшего мужа, который теперь превратился в ее врага. Хорошо разбираясь в человеческой психологии, а также правильно оценив скудные умственные способности своей жертвы, сидевшие полукругом журналисты задавали ей острые вопросы, стараясь коснуться самых больных точек – в уверенности, что в ответ она разразится потоком скандальных откровений. Так вот, когда ее довели до нужной кондиции и она стала описывать злодеяния мужа – например, что он был человеком вздорным, к тому же тайным пьяницей и нанял адвокатшу, чтобы лишить ее, бывшую жену, всяких средств к существованию, – пробил час Вальдеса. Теперь уже он ястребом кинулся на нее, разом превратив обвинительницу в обвиняемую. Хлопая глазами, я смотрела на этого мелкого мужчину с пронзительным взглядом и крючковатым носом, который, пылая праведным гневом, изрыгал фразы вроде такой: “А разве не правда, что это вы толкали его к бутылке, бесстыдно кокетничая с вашими общими друзьями?” Или: “Но ведь и вы тоже наняли адвоката, который действует под лозунгом «Все средства хороши» и не останавливается перед подкупом свидетелей?” Несчастная защищалась, как могла, нередко демонстрируя, что даже у набитых дур имеется орган, вырабатывающий яд, которым они очень ловко плюют в противника. Честно признаюсь, все увиденное показалось мне зрелищем возмутительным, оно заставляло почувствовать стыд за братьев по разуму и пожалеть, что волки стали видом на грани исчезновения, освободив место цивилизованному человеку.

Когда все это безобразие, все эти истошные вопли закончились, Гарсон молча перекрутил кассету назад и вопросительно посмотрел на меня:

– Ну и как вам?

– Мерзость и мерзость.

– Так и знал, что вы скажете что-то в этом духе.

– Но то, как отношусь к передаче лично я, не самое главное, Фермин. Хуже другое. Теперь понятно, что любой из этих людей – да, абсолютно любой из тех, кого Вальдес публично унижал, – мог его убить.

– Не будьте такой наивной, Петра, типы, которые идут в программу к Вальдесу, берут за это деньги и прекрасно понимают, что их ждет.

– Можно подумать, вам неизвестно, какие бездны порой таятся в потемках человеческой души. Да, верно, эти люди вроде бы были готовы на все, соглашаясь на роль добычи для свирепого тигра, а потом? Когда оставались наедине с собой у себя дома? Ведь они наверняка восстанавливали в памяти, обдумывали и прокручивали передачу шаг за шагом – туда и обратно. Готова спорить, что кто-то не смог смириться с навязанной ему ролью. Ну-ка, вообразите себя в шкуре человека, который пытается заснуть после того, как Вальдес выставил его на всеобщий позор. Разве не всплывут у вас перед глазами некоторые моменты программы, злобное лицо наскакивающего на вас Вальдеса, его подлые глазки, брызгающий слюной рот?

Гарсон задумался. Он восстанавливал в уме только что нарисованные мною мелодраматические картины.

– Ну, знаете!.. Если, конечно, взглянуть на это с такого бока!.. Ладно, значит, теперь, насколько я понял, мы склоняемся к версии убийства из мести?

– Минутку! Я ничего подобного не говорила! Ни к чему и ни перед кем мы не склоняемся. Просто, на мой взгляд, очевидно, что поиски надо будет вести там, где Вальдес работал.

– Но и про его бывшую жену не забывать.

– А также про дочку и про неведомую любовницу.

– Ни про кого и ни про что!

– Да, именно так. Давайте подумаем. Вы, Фермин, должны подготовиться к нашим визитам в оба журнала, где печатался Вальдес, а также на телевидение. Поинтересуйтесь структурой этих организаций, тем, где и кто был начальником Вальдеса, а кто – подчиненными, а еще – распорядком рабочего дня и тем, какими ресурсами он располагал для съемки своих программ.

– Редакции журналов находятся в Барселоне, а вот из-за телевидения придется ехать в Мадрид. Вальдес проводил там два дня в неделю – записывал передачу и возвращался в Барселону.

– Хорошо, переговорите с комиссаром Коронасом и введите его в курс дела, кроме того, нужно наладить связь с каким-нибудь мадридским комиссариатом. И узнайте, где останавливался Вальдес, наезжая в столицу.

– Я всем этим займусь, не беспокойтесь.

– Но есть еще одна вещь, которую мы оставляем без внимания.

– Что именно?

– Удалось вам узнать что-нибудь новое про киллеров?

– Нет, но я договорился завтра в десять утра встретиться с инспектором Абаскалем; именно у него и его помощников имеются все данные по наемным убийцам, и сейчас они изучают наше дело.

– Отлично.

– Правда, вы надавали мне столько поручений, что я вряд ли поспею к десяти.

– Я сама побеседую с Абаскалем. Надо как-то специально подготовиться к этому разговору?

– Да нет, просто послушайте, что он вам скажет, вот и все.

– За свою жизнь только это я и научилась делать как следует.

Мы тщательнейшим образом разметили план работы, потратив на это остаток воскресного вечера. И наверняка заслужили по медали, но так как никто нам их давать не собирался, с меня хватило внутреннего удовлетворения. Вернувшись домой, я хотела поскорее лечь спать, хотя и понимала, что если начну вспоминать сцены из просмотренной передачи, вряд ли сумею заснуть. Проходя через гостиную, я заметила мигание автоответчика и с большим удивлением услышала голос моей сестры Аманды:

Петра, позвони мне сегодня вечером, даже если вернешься очень поздно.

Я глянула на часы – было двенадцать ночи. В обычной ситуации мне и в голову не пришло бы звонить ей в такое время. Аманда была женщиной, во всем привыкшей к порядку и свято чтившей общепринятые правила. Она была замужем за известным хирургом, у них было двое детей-подростков. После свадьбы она перебралась жить в Жирону, где вела счастливую и спокойную жизнь домохозяйки. Она была на два года младше меня, однако всегда казалась взрослее и разумнее. Поэтому я так удивилась, прослушав ее сообщение с просьбой позвонить, как бы поздно я ни вернулась.

Голос ее звучал сдержанно и сухо.

– Что-то случилось? – спросила я с тревогой.

– Ничего не случилось, просто я хотела бы приехать к тебе на несколько дней, ты не против?

– Нет, конечно! Но учти, я не смогу освободиться от работы.

– Я на это и не рассчитываю. И мешать тебе не собираюсь.

– Я оставлю ключ в баре на углу. Когда приедешь, скажи им, что ты моя сестра, и никаких проблем не возникнет. А теперь все-таки признайся, у тебя точно все в порядке?

– Поговорим позже, – буркнула сестра, только усилив мое беспокойство.

Повесив трубку, я стала раздумывать, с чего это она так неожиданно решила навестить меня. Я перебрала кучу всяких вариантов, и под каждый можно было подвести вполне реальное и весомое основание: неприятности с одним из сыновей, тяжелый медицинский диагноз, измена мужа… При этом ничего глупого или легкомысленного мне в голову не приходило. Аманда была не из тех женщин, которые способны вот так с бухты-барахты в воскресенье перед сном придумать, что хорошо бы завтра съездить в Барселону и побегать там по магазинам. Но какой смысл строить догадки? Похоже, это у меня профессиональная болезнь. И я легла спать, прихватив с собой книгу, где не было и намека на преступления и на журналы, печатающие светскую хронику.

На встречу с Абаскалем я пришла за пятнадцать минут до назначенного срока. К моему удивлению, на пороге его кабинета мы столкнулись с Молинером – он как раз оттуда выходил. Значит, тоже решил проконсультироваться. Вероятно, и убийцей той девушки, чьей-то там любовницы, мог быть профессионал. Но по виду Молинера я бы не сказала, что он доволен результатами беседы.

– Ни одной зацепки, пропади оно все пропадом. Все исполнено так, что не подкопаешься, и совершенно непонятно, чьих это рук дело. Какой-то тип с железными нервами… Работает он в одиночку. Вот и все выводы. Абаскаль дал мне пару контактов, можно будет попробовать ими воспользоваться – и больше ничего.

– А ты надеялся, что убийца оставил какие-то следы?

– Ну да, если честно! А дело получается совсем дохлое. Ладно, поглядим, ведь с какой-то стороны к нему все-таки надо подруливать.

– Да, не шутка.

– Не говори! Послушай, если у тебя есть время, пойдем выпьем кофе? Абаскаль с тобой все равно пока побеседовать не сможет, ему только что позвонили из Мадрида.

Мы неспешно отправились в “Золотой кувшин”. Настроение у Молинера было хуже некуда, он все время ругался, проклинал и убийства, за которые не знаешь, с какого бока взяться, и то, что у нас, полицейских, нет никаких выходов на наемных убийц. Мы с Молинером довольно редко общались, но, насколько я помнила, он обычно излучал оптимизм и был человеком вполне доброжелательным. И вдруг, когда перед нами уже стояли чашки с крепким кофе, он пристально на меня посмотрел и сказал:

– Петра, ты ведь два раза была замужем, правильно?

Удивившись резкой перемене темы, я попыталась отшутиться:

– А что, киллеры предлагают тебе брачный союз?

Он ответил, изумив меня еще больше:

– Нет, они ничего хорошего мне не предлагают, а вот моя жена хочет меня бросить.

Ну и как следует себя вести, услышав такого рода признание от едва знакомого человека? Тихо улыбнуться? Нет, разумеется. Поэтому я скроила серьезную мину и выдавила из себя:

– Упаси Господь!

– Да, но тут хоть Господа Бога призывай на помощь, хоть черта рогатого, она все равно уйдет.

Я попробовала спокойно оценить ситуацию. В конце концов, нет ничего странного в том, что кто-то вздумал пожаловаться тебе на жизнь. Обычно людям хочется поговорить о таких вещах с кем-нибудь малознакомым. Я рискнула спросить:

– А почему она от тебя уходит?

– Понятия не имею, Петра, не знаю, честно. И в том, что между нами случилось, я способен разобраться не лучше, чем в убийстве этой бабы, которым сейчас занимаюсь. Я в полной растерянности, как на духу тебе признаюсь.

– А она, она-то что говорит?

– Она говорит, что за те десять лет, которые мы прожили вместе, я никогда по-настоящему ею не интересовался, что она не нравится мне как личность, что она никогда не чувствовала себя героиней в нашей истории. Можешь такое объяснить? Героиней! Чего она хочет – чтобы я разыгрывал перед ней любовные сцены, как в кино?

– Ну, у тебя ведь всегда работы было выше головы, а нам, женщинам, иногда нужно особое внимание. Но, будем надеяться, скоро она выйдет из кризиса.

– Ага, только у выхода ее будет ждать другой мужчина.

– Что ты хочешь сказать?

– Что она уходит к мужику, который намного моложе ее. Тренер из спортзала, она у него там занималась, если вдаваться в детали.

Я не знала, как на это реагировать. Тушé! Что ж, выходит, мы, женщины, начинаем летать все выше и выше. Что ему можно ответить? Что меня это радует, что в глубине души я считаю настоящим рывком к свободе то, что его жена решилась уйти, раз не чувствовала себя с ним счастливой? Но Молинер смотрел на меня так, словно ждал официального заключения, сделанного от лица всей женской половины рода человеческого. Я прочистила горло. И вдруг сообразила, что даже не знаю его имени.

– А дети у вас есть?

– Нет.

– Тогда это будет легче, ты не думаешь?

– Для кого легче?

– Понимаешь, я не знаю, что тут сказать. К тому же я не знакома с твоей женой…

– Но ведь у тебя свой, женский, взгляд на такие вещи, и ты уже дважды разводилась, значит, можешь что-то мне объяснить.

Я не переставала удивляться. Как объяснить моему коллеге, что каждая женщина думает по-своему, что не все мы разделяем какие-то общие взгляды на жизнь, что нет у нас коллективного женского сознания, а играют свою роль характер, мировосприятие, эпоха и воспитание, ведь не были же по одной мерке скроены, скажем, Мэрилин Монро и Мария Кюри. Но, если честно, я боялась, что будет очень трудно внушить ему хотя бы минимальное представление о женском мире, поэтому и решила выкрутиться с помощью банальных фраз, это ведь всегда и в любых обстоятельствах служит надежным средством:

– Послушай, главное – полное спокойствие. Дай ей все как следует обдумать, не дави, не делай никаких глупостей.

Он мог бы послать меня ко всем чертям, но, очевидно, я отыскала какую-то скрытую пружину, которая продолжала действовать вполне адекватно. Он явно взял себя в руки:

– Спасибо, Петра. Да, конечно, никаких глупостей. Я ведь много на что за свою жизнь успел понасмотреться, поэтому даже к краю пропасти никогда не позволю себе приблизиться.

Мне тоже стало спокойнее. Я не знала, на какие безумства способен Молинер, но, когда человек имеет доступ к оружию, всегда лучше, чтобы он воспринимал события хладнокровно.

Входя в кабинет Абаскаля, я больше думала о недавнем разговоре с Молинером, чем о предстоящем деле. И то, что я узнала от Абаскаля, не заставило меня скакать от восторга. Он был опытным полицейским, и, по его мнению, расправиться с Вальдесом вполне мог наемный убийца. Только вот зачем тому понадобилось уже после смерти перерезать своей жертве горло? Вскрытие показало, что он сделал это сразу после точного выстрела. Вывод напрашивался сам собой: предполагаемый убийца получил именно такое задание, то есть речь вполне могла идти о мести. Что-то вроде убийства по заранее намеченному плану.

– Такое часто случается?

– Нет, – признался инспектор. – Как ты понимаешь, заказывая убийство, подобные детали обычно не уточняют. Бывают случаи – скажем, при мафиозных разборках, – когда расправа должна выглядеть показательной; но если надо просто убрать кого-то с дороги, достаточно одного пистолетного выстрела – быстро и надежно.

– То есть можно сказать так: месть в данном случае маловероятна, но не невозможна.

– Да, именно так можно сказать применительно к данному случаю. Убийца выполнил заказ, выстрелив из пистолета, а потом уже не удержался…

– Если только он не хотел специально дать понять, что это месть, чтобы сбить нас со следа.

Абаскаль кивнул, соглашаясь и с такой версией.

– А что бы ты сказал про исполнителя?

– Я помогу тебе выйти на пару наших осведомителей. Они знают, кто пользуется таким оружием, но должен предупредить: вытянуть из них информацию будет очень трудно.

– А что, разве твои информаторы – не надежные люди?

– Профессиональное убийство – дело слишком серьезное. Спрашивать про киллера – все равно что помянуть дьявола. Опасная почва, это все знают.

Он протянул мне листок бумаги с именами и адресами. Я вздохнула. Меня тоже не соблазняла мысль соваться в эти дебри, и я, разумеется, предпочла бы заниматься сейчас простым ножевым ударом, нанесенным любителем, – такие истории нам знакомы и привычны. Потом инспектор обрисовал мне общую картину, касающуюся деятельности наемных убийц в Испании, и от этих сведений мне стало совсем тошно. По словам Абаскаля, еще несколько лет назад все киллеры здесь были иностранцами, людьми без гроша в кармане, и они часто проникали в нашу страну нелегально. Стоила их работа дешево – независимо от того, поручалось им избить кого-то или прикончить, да и полиция сравнительно легко отлавливала таких. Затем ситуация усложнилась: нанимать стали более подготовленных киллеров, но тоже иностранцев. Поймать их становилось все сложнее, потому что, выполнив заказ, они мчались в аэропорт с готовым билетом в кармане, и к поискам приходилось подключать Интерпол. Цены подскочили до полумиллиона песет за один заказ. А раз деньги платились завидные, то свои услуги начали предлагать испанцы. Для них главное – гарантия безопасности, потому как они редко хотят бежать за границу. Они действуют крайне осмотрительно, и мало кто готов сдать их полиции, иначе как за весьма приличную сумму. К сегодняшнему дню гонорар за одно убийство поднялся до двух миллионов песет. Некоторые нашли себе крышу в виде контор по выбиванию долгов. Мы эти конторы тщательно проверяли, но ни разу ни в чем таком уличить их не удалось.

– Тебя послушать, так Испания – идеальное место для киллеров.

– Виной всему наш хороший климат, вот иностранцы и повалили сюда снова – на сей раз мафиози или просто уголовники, бежавшие от правосудия. Сама знаешь, во что превратилась Марбелья.

– Да, и полагаю, охота на такого крупного зверя – дело не самое легкое.

– Правильно мыслишь, Петра, так что держи глаза пошире, даже если в них налетит пыль.

Конечно, подумалось мне, всегда одно и то же: пыль в глазах и грязь на обуви – мало кто позавидует такой жизни.

Гарсон ждал меня в комиссариате, приготовив полное досье. Я вручила ему записку Абаскаля с именами двух осведомителей. Он глянул на них своими добрыми оленьими глазами, потом нахмурился.

– Что-то знакомое? – спросила я.

– Нет, эти – не из моих людей. Мои – мелкие пташки, инспектор. С их помощью нам никогда не выйти на киллеров.

– Разумеется, ведь наемные убийцы – это своего рода элита.

– Хорошие, да. А плохие обычно бывают из самых отбросов, из тех, кому падать ниже уже некуда. Их мы ловим дня за три. Они или принадлежат к маргинальным группам, или безнадежно больны, так что терять им уже нечего, или это обычные уголовники, которым срочно понадобились деньги. Халтурщики, одним словом.

– Наш-то на халтурщика мало похож. Абаскаль считает, что это настоящий профессионал.

– Тогда от моих информаторов, как я и сказал, толку – шиш. Не беспокойтесь, я этим займусь и допрошу обоих.

– Нет уж, я сама с ними побеседую.

– Это небезопасно. Любой осведомитель может быть двойным агентом.

Я какое-то время с улыбкой смотрела Гарсону в глаза, пока он не смутился.

– Что-то не так? – спросил он наконец.

– Разве мы заключили с вами некий негласный договор, Фермин? Мол, вы берете на себя самое опасное, а я – что попроще?

– Да нет же, нет, инспектор. Я просто хотел показать себя джентльменом.

– Именно так я и подумала.

Он глянул на меня с досадой. И был бесконечно прав, придя к выводу, что не заслуживал начальницы вроде меня.

По правде сказать, фигура киллера, маячившая за этим убийством, сильно меня беспокоила. За время работы в полиции иметь дело с киллерами мне еще не случалось. И я очень мало что про них знала. Однако, признайся я Гарсону в своих затруднениях, у него тотчас возникло бы желание меня защитить, а этого я допустить не могла. Когда Гарсон начинал проявлять отеческую заботу обо мне, он становился совершенно несносным. Я должна быть осмотрительной, удерживать равновесие и не брать на себя никакой ответственности, прежде не изучив как следует ситуацию. А еще нам сообщили, что записная книжка Вальдеса, как назло, тоже никаких следов не давала. Мы по-прежнему находились в тупике. В книжке имелись номера телефонов либо коллег-журналистов, либо людей из близкого окружения Вальдеса, скажем, дантиста.

Барселонский журнал, где работал Вальдес, не был, строго говоря, таблоидом. Он определял свое направление как “новости для женщин” и назывался “Современная женщина”. Я придирчиво его изучила, прежде чем явиться в редакцию, но не нашла ничего, что можно было бы посчитать новостями в привычном значении этого слова. Мало того, все, о чем там сообщалось, запросто могло происходить, допустим, в Древнем Египте. Моды, макияж, прически, дизайн, кулинарные рецепты, а также кое-какие сплетни из жизни актеров или представителей светских и финансовых кругов. Именно в разделе, отданном под сплетни, и помещалась колонка Вальдеса. Я прочитала ту, что была у меня под рукой, не надеясь обнаружить что-то исключительное. И была права. На сей раз Вальдес обратил свое внимание на телекомментаторов, хотя упомянутых там имен я никогда даже не слышала. Писал он также о певцах и танцорах, тоже мне не известных. А вот его стиль – полный яда, напористый и оскорбительный – я узнала сразу. Правда, мне трудно было понять, зачем печатать материалы такого рода в женском журнале. Неужели даме, решившей узнать, как бороться с целлюлитом, или как правильно одеться к званому ужину, или как приготовить морского леща, захочется заглянуть в помойную яму, устроенную Вальдесом. По сути своей все, что предлагал журнал читательницам, носило характер умиротворяющий и совершенно чуждый агрессивности. Разве имелась какая-то логическая связь между рекомендациями по поводу модных штор для гостиной и описанием скандальных подробностей развода некой пары из актерской среды? Но следом у меня возник другой вопрос, наверное, столь же нелепый, как и предыдущие, и он заставил меня вернуться на несколько страниц назад. Я нашла раздел, посвященный домашнему интерьеру. Вот оно! Раздел вела женщина – Пепита Лисарран. Фотографии ее не было. Мне почудилось, что стиль мебели, представленный в ее статье, чем-то напоминал то, что я видела в квартире Вальдеса. Однако я была недостаточно сведуща в искусстве дизайна, чтобы выделить конкретные детали. Схожим казалось мне все: шторы неброских тонов, картины, лишенные индивидуальности… Да и сам текст не помог узнать хоть что-нибудь о личности авторши. Она могла быть как молодой девушкой, так и дамой средних или даже преклонных лет. Про кресло бутылочного цвета она писала: “Теплые тона обивки в сочетании с формой кресла, рассчитанной прежде всего на удобство, обещают нам долгие часы чтения и отдыха. Это само наслаждение на четырех ножках”. Черта с два кому-нибудь удастся выразить свою личность, описывая кресло! Если бы мне поручили сочинить несколько строк на такую тему, я бы наверняка тоже не выжала из себя ничего, кроме штампов и банальностей. И тотчас меня заинтересовал вопрос: а что придумает Пепита Лисарран в следующем номере, когда ей придется рассказывать уже про другое кресло? Однако совсем не эти вопросы должны были волновать меня сейчас, просто я невольно заразилась царившим в журнале легкомысленным и фривольным настроением. А вдруг оно будет неотделимо и от расследования, которым мы вплотную занялись?

Я отправилась на поиски Гарсона.

– Младший инспектор, вам придется пойти со мной в редакцию “Современной женщины”.

– Я пока еще занят подготовкой материалов для нашей поездки в Мадрид.

– Закончите позднее, я очень хочу, чтобы вы пошли со мной.

– Не в обиду вам будет сказано, инспектор, но на беседу с бандитами вы меня брать с собой не желаете, а вот в женском журнале вам без меня вроде как не обойтись. Хоть режьте, не в силах я этого уразуметь.

– У меня может сложиться весьма субъективное мнение, и я хочу проверить свои выводы на вас. Теперь понятно?

– Еще меньше прежнего.

– Ладно, это не имеет значения. Если бы мы делали только то, что нам понятно, мы бы всю свою жизнь не вставали с кресла – наслаждения на четырех ножках.

– Как скажете, инспектор. Я всегда готов.

Гарсон счел за лучшее не спорить со мной – так обычно ведут себя с сумасшедшими. При этом он был уверен, что куда лучше было бы, если бы его шефом был Граучо Маркс[12]. А почему, собственно, я должна вести себя логичнее, чем общество, в котором нам выпало жить, общество, где типы, подобные Вальдесу, пользуются успехом – пока их, конечно, не ухлопают – и где в каждом номере журнала непременно надо описать очередное кресло?

Редакция журнала “Современная женщина” располагалась в цокольном этаже здания на проспекте Диагональ. Возглавляла ее женщина лет сорока, которая сразу словно постарела лет на десять, узнав, что мы из полиции. Ее гламурное мировосприятие просто не выдержало подобного удара. Она занервничала и никак не могла сообразить, следует ли выражать нам соболезнования, как если бы мы были родственниками погибшего, или достаточно будет держаться соответственно своему профессиональному статусу. На нашу беду, она выбрала первый вариант и пустилась в непомерные восхваления покойного, конца которым не было видно. Терпение мое лопнуло, и я довольно резко ее оборвала:

– Сеньора, мы уверены, что Вальдес был хорошим журналистом и замечательным товарищем, но вы же не станете отрицать: многие считали его самым настоящим сукиным сыном. Не станете?

Щеки ее сделались густо-пунцовыми, и это было особенно заметно по контрасту с красивой белой шелковой блузкой. Она забормотала:

– Инспектор, я…

Гарсон явно счел мою резкость излишней и поспешил взять на себя роль переводчика:

– Инспектор Деликадо хочет сказать, что, учитывая остроту статей сеньора Вальдеса, нетрудно предположить, что он нажил себе немало врагов. Не знаете ли вы, не получал ли он угроз, или, возможно, кто-то выражал свое возмущение – по телефону либо в письмах?

Она очень решительно замотала головой.

– А был у него в редакции свой компьютер?

– Да, он писал статьи здесь, но потом все черновики удалял. Он был очень-очень осторожен, как вы, надеюсь, уже знаете. Если желаете, я попробую скопировать для вас на дискету его архивы, но боюсь, там пусто.

– Вы можете сделать для нас и еще кое-что. Скажите, а редактор, которая ведет отдел интерьеров, сейчас в журнале?

Она глянула на меня так, словно мой вопрос был верхом эксцентричности:

– Да, разумеется, она занята своей работой.

– А если мы на несколько минут отвлечем ее?

Пока сеньора куда-то ходила, Гарсон слегка меня подколол:

– Что, тоже решили поменять мебель в гостиной?

– Теперь понимаете, зачем вы нужны мне в редакции – чтобы в случае надобности послужить противовесом моей субъективности.

– Ну, для начала ваша субъективность уже сыграла свою роль.

– Что вы имеете в виду?

– Вы резковато вели себя с главным редактором.

Я понизила голос:

– Этот журнал меня просто бесит, Фермин.

– А ведь он почти не занимается сплетнями!

– Знаю, но… Ладно, потом объясню.

За дверью раздались шаги, и в кабинет вошли главный редактор и Пепита Лисарран. Она была миниатюрной, не красавицей и не уродкой, но сейчас выглядела напуганной… Неужели мы видели перед собой любовницу Вальдеса, женщину, которая сумела тронуть его каменное сердце и ради которой он готов был изменить свою жизнь и уже изменил свою гостиную? Откровенно скажу, так вот сразу, с первого взгляда, ответить на этот вопрос я бы не рискнула. Если судить по внешности, она не принадлежала к тому типу женщин, ради которых мужчина согласится хоть что-нибудь переменить у себя дома, даже воду в вазе. Но Вальдес был не из числа обычных мужчин, на самом деле он вполне мог увидеть в этой невзрачной тихоне идеальный противовес собственному буйному нраву. То, как держалась сейчас Пепита, тоже не вызывало особых подозрений. На лице ее застыла подходящая к случаю мина – ведь убили ее коллегу.

Как я легко догадалась, редакторша решила присутствовать при нашей беседе, поэтому я поспешила непонятно за что ее поблагодарить, и она, уловив намек, удалилась.

– Простите, но мы всего лишь хотели задать вам несколько вопросов о вашем коллеге сеньоре Вальдесе.

– Слушаю вас. – Ее тоненький голосок дрожал, а в круглых глазах, казалось, навечно поселился страх.

– Вы поддерживали отношения с сеньором Вальдесом вне работы?

– Нет, конечно. Мы даже кофе ни разу вместе не пили. Эрнесто надолго в редакции не задерживался. Писал статью – и все. Он ведь каждую неделю ездил в Мадрид из-за своей передачи на телевидении, работать ему приходилось ужасно много.

Я заметила, что она слишком торопилась, порой опережая наши вопросы, и слова лились из нее неудержимым потоком. Для детектора лжи это было бы плохим признаком.

– А вы не помогали ему в оформлении квартиры, вы ведь в таких делах профессионал?

– Я? Нет, он меня ни о чем таком не просил.

– Где вы были двадцать третьего числа в девять вечера?

– На конференции, посвященной дизайну, она проходила в отеле “Мажестик”. Мне поручили написать материал для журнала.

– И вы, разумеется, готовы это доказать.

– Да, я была аккредитована вместе с другими представителями прессы, и у меня есть фотографии, где меня сняли во время заседания рядом с коллегами.

Как только мы сели в машину, Гарсон заявил, что, на его взгляд, алиби у Лисарран надежное. А еще, как он считал, ей не было никакого резона врать относительно своих отношений с Вальдесом. Она ведь могла, ничем не рискуя, сообщить, что по-дружески помогла ему получше обставить квартиру.

– Это вряд ли! Тогда бы получалось, что она бывала у него дома, что она может знать убийцу… короче, у нее могли бы возникнуть сложности.

– Но зачем ей врать, если мы без труда докопаемся до истины, скажем, опрашивая других журналистов, работавших вместе с ними?

– Насколько я понимаю ситуацию, они держали свои отношения в тайне. Вокруг таких, как Вальдес, всегда вертится куча людей, которые только и поджидают удобного случая, чтобы покопаться в их частной жизни.

– Инспектор, вы потащили меня с собой якобы для того, чтобы я дал вам знать, когда ваша субъективность перехлестнет через край. Так вот – даю вам об этом знать.

– Доказательством моей объективности, к вашему сведению, служат кисти.

Гарсон отвел взгляд от дороги, чтобы полюбопытствовать, какого голубя я на сей раз вытащила из рукава.

– А при чем здесь кисти?

Я помахала у него над ухом номером “Современной женщины”:

– На фотографиях в разделе дизайна все украшено большими кистями цвета корицы: шторы, обивка кресел, скатерти… И вот ведь какое совпадение: в гостиной Вальдеса повсюду висят точно такие же.

– Ну и хрен с ними, с кистями, небось это сейчас модно!

– Нет, Гарсон, просто вы ничегошеньки не смыслите ни в моде, ни в дизайне!

– Да я и вообще ни в чем ничего не смыслю, правда ваша. А еще я не понимаю, с чего это вы вдруг так возненавидели этот журнал.

– Я вам уже пыталась когда-то объяснить. По-моему, такого рода женские журналы еще хуже, чем журналы, посвященные сплетням. В конце концов, любовные истории знаменитостей – тема общая, а вот то, к чему стремятся здесь, – это настоящее рабство для женщин.

Я воспользовалась остановкой перед светофором, чтобы показать ему несколько мест:

– Вот, прочитайте, пожалуйста. Раздел, посвященный красоте: ухаживай за своей кожей с помощью соответствующих кремов. И тут же на выбор: очищающий, утренний, вечерний, для солнца, для после солнца, для кожи вокруг глаз, для кожи вокруг губ, для отшелушивания мертвых клеток, для тела, для бюста. Раздел здоровья: здоровые диеты для похудения, для того, чтобы волосы были блестящими, чтобы ногти были крепкими. Гимнастика на каждый день. Сеансы ультрафиолетового облучения. Возможности косметической хирургии: веки, липосакция, увеличение или уменьшение груди, увеличение губ. Раздел кулинарии: меню, чтобы твоя семья каждый день питалась по-разному. Раздел дизайна: иди в ногу с модой. Ты сама сумеешь сменить обои.

Наша машина уже какое-то время снова ехала.

– Ну что, продолжать?

Младший инспектор помотал головой и погрузился в тяжелое молчание. Я решила, что он обдумывает услышанное, и даже понадеялась было: а вдруг наши мысли совпадут?

– Вы думаете, женщина способна заниматься всем этим одновременно? Думаете, у нее в голове или в распорядке дня останется место для чего-то по-настоящему интересного, ну хотя бы для личных радостей?

Гарсон по-прежнему молчал. И я уже собиралась продолжить свою речь, становившуюся все более пламенной и воинственной, когда мой спутник выдавил из себя:

– Но ведь мы, мужчины, тоже читаем спортивные журналы и газеты.

– Ну и?..

– И если тебя слишком волнует место твоей команды в турнирной таблице, смена тренеров, очки в лигах, заявления игроков и прочая ерунда, ты тоже рискуешь кому-то показаться ненормальным.

– Ну наконец-то мы с вами хоть в чем-то пришли к согласию! В первый раз за целый день. Вы закинете меня домой, Фермин? На сегодня с меня хватит.

– А кисти?

– Что?

– Как вы намерены поступить с Пепитой Лисарран?

– Постараемся, чтобы ее опознал Мальофре.

– Что?! И каким образом, позвольте спросить, вы собираетесь это проделать?

– Что-нибудь придумаю. Сейчас у меня просто нет времени на размышления, вернее, пора начать размышлять, каким кремом намазаться, прежде чем натянуть пижаму.

Подойдя к двери, я заметила свет на кухне. Боже, неужели я могла забыть про Аманду? Ни в коем случае. Я прекрасно помнила, что она известила меня о своем приезде, и я даже запланировала ужин в одном из ближайших ресторанов. Открыв дверь, я окликнула ее. Сестра тотчас откуда-то вышла, и я поразилась, насколько ее подлинные черты стерлись из моей памяти за время, прошедшее с нашей последней встречи. Ощущение получилось странное: искренняя радость переплеталась с сознанием, что все эти месяцы я была лишена общения с дорогим мне человеком.

Мы со смехом обнялись прямо в прихожей, нас радовало, что, в конце концов, мы все-таки чувствуем себя сестрами. И тут, почти сразу же, я увидела, как Аманда перешла от смеха к слезам.

Глава 3

Сейчас я приготовлю ей чай. Такой способ успокоить человека, невесть почему, обычно срабатывает у англичан. Мы сели поговорить за кухонный стол. Она вытерла слезы, стараясь взять себя в руки.

– Это из-за Энрике, – начала она, строго следуя классическим образцам. – Он спутался с одной медсестрой и, как мне кажется, уйдет.

– Куда?

– Петра, это просто так говорится. Я хочу сказать, что, вероятнее всего, они решат жить вместе и Энрике от меня уйдет.

– Он сам тебе об этом сообщил?

– Был у нас такой разговор. Он от нее просто без ума, как сам выразился. У него есть кое-какие сомнения относительно планов на будущее, но я уверена, что он уйдет.

– Теперь понятно.

– Девушка гораздо моложе меня.

– Ты ее знаешь?

– Надо полагать, видела когда-нибудь в больнице, но кто она такая, понятия не имею.

– Женатый врач влюбляется в молоденькую медсестру – ничего нового тут, кажется, нет?

– Ну, такие история всегда похожи одна на другую.

– Даже не сомневайся. И что ты собираешься делать?

– Пока я приехала сюда – чтобы иметь возможность как следует подумать. Его я оставила одного с детьми. Они прекрасно справятся и без меня.

Время от времени она поглядывала в мою сторону, наверняка ожидая от родной сестры более внятной реакции. Потом печально вздохнула:

– Жизнь – сплошное дерьмо!

– Святая правда! Но ты, видно, решила и ему тоже дать подумать?

– Сама не знаю, что я решила, до сих пор у меня как-то не получалось всерьез поразмыслить о том, чего я действительно хочу.

– Я бы тебе посоветовала начать подыскивать работу.

Я тотчас уловила в ее голосе намек на обиду, она изобразила, будто не желает верить собственным ушам:

– Петра, я, конечно, очень ценю твою практичность, но прежде чем что-то планировать, я хотела бы понять.

– Понять что?

– Поведение моего мужа.

– Аманда, но ведь любовь, она из тех вещей, которые не поддаются анализу, ее чувствуют или не чувствуют, и в ней трудно обнаружить рациональное зерно.

Она поставила чашку на стол со стуком, который прозвучал куда громче обычного:

– Рациональное зерно! Это надо же! Откуда ты только берешь такие бездушные выражения – из полицейских протоколов?

– Аманда, пойми, я ведь говорю о…

– Нет, ты скажи мне, есть или нет рациональное зерно в том, что мы прожили вместе бог знает сколько времени, что у нас двое детей, что я бросила учебу, чтобы выйти за него замуж?

– Ладно, согласна, я выразилась неудачно, но суть дела от этого не меняется: Энрике никогда не даст тебе разумных объяснений, которые ты смогла бы принять, – и только потому, что у него таких объяснений нет.

– Скажи, Петра, что больше всего ценят мужчины? Ты должна это знать, у тебя за спиной два замужества. Как работают их убогие мозги?

Меня покинули последние силы, я почувствовала, как тяжелеют мои мускулы. За совсем короткий срок мне во второй раз задают один и тот же вопрос. Мужчины и женщины. Бессмысленное обобщение. Желание максимально обезличить свою боль, чтобы разделить ее со всеми членами некой древней родовой общины. Тут нет ничего удивительного, занятно только, что я считаюсь экспертом в этом вопросе, хотя в багаже у меня одни неудачи. Разве развод – не следствие неудачного брака? Да и что я могла знать о многих и многих поколениях, которые начало берут аж от Адама и Евы, изгнанных когда-то из Рая? Хотя, скорее всего, от меня и не ждут никакого ответа, им надо только, чтобы я исполнила роль терпеливой и отзывчивой слушательницы.

– Мужчины – страшные эгоисты, – нашлась я с ответом, не поборов искушения прибегнуть к помощи самого избитого штампа.

– Энрике всегда был идеальным мужем.

– Но тогда…

– Тогда?

– Тогда отпусти его с миром и не держи на него зла.

Она снова заплакала, и так отчаянно, что я испугалась. Слезы катились у нее по щекам и быстро капали на свитер. Если бы мы, люди, умели одолевать любовные невзгоды, мы стали бы всесильными, подумалось мне. И никаких утешений тут не придумаешь. К тому же Аманда и сама толком не знала, из чего соткано ее отчаяние: из боли утраты, из страха за собственное будущее, раненого самолюбия, унизительности самой ситуации, разочарования, досады на то, что столько времени потеряно зря… И все это вместе по прошествии нескольких лет будет считаться жизненным опытом и добавит очков в ее пользу. Но разве смягчат такие выводы страдания сестры, вздумай я с ней ими поделиться? Нет, наверняка она огреет меня чайником по башке, если я рискну заикнуться о чем-то подобном. Кроме того, я отнюдь не была убеждена, что между знанием и опытом так уж много общего. Разве не предпочтительнее учиться у книг, размышлять о вещах абстрактных, а не идти по жизненному пути, спотыкаясь на каждом шагу? Разве с приходом так называемой опытности не теряется способность всему искать объяснение? Я налила ей новую чашку чаю. Аманда ревела в три ручья, а мне не пришло в голову ничего лучше, как пуститься в философские рассуждения. И я спрашивала себя: что именно она ждет от меня в такой ситуации? Но не было никакого смысла притворяться – я такая, какая есть, поэтому прямо спросила Аманду:

– Ты считаешь, что чувства – это часть какого-то общего знания?

Аманда опять расхохоталась, не переставая при этом всхлипывать:

– Господи, Петра! Ты что, именно таким манером расследуешь преступления? Стоишь в морге перед выпотрошенным трупом и сосредоточенно размышляешь: быть или не быть?

Я засмеялась:

– Да, иногда все происходит именно так. Из-за чего у моего коллеги Гарсона сразу портится настроение.

– Вот кого я прекрасно понимаю.

Дома в нас обеих с детства воспитывали чувство юмора. И оказалось, что нет наследства богаче этого. Я воспользовалась тем, что тучи вроде бы начали разбегаться, и попыталась разогнать их совсем – хотя бы на нынешний вечер.

– Как раз сейчас я веду расследование, которое заставляет меня окунуться в мир милых женских радостей.

– Это замечательно, тут и я могу поучаствовать.

– Хорошо, я расскажу тебе все, что позволяют рамки служебных правил. Но прежде послушай, какие у меня планы. Завтра я освободила себе вторую половину дня, и мы с тобой отправимся туда, где можно на себе испробовать все вещи, которые теоретически я презираю, но которые на практике могут оказаться не такими уж и отвратительными.

– Во что ты намерена меня впутать?

– Пусть нам сделают сперва расслабляющий массаж, потом дренажный и все остальное. Потом – чистка лица. Потом – хорошая стрижка. Макияж, маникюр, педикюр и искусственное солнце. Потом мы выйдем на улицу и постараемся пробить себе дорогу сквозь толпы восхищенных и обезумевших от нашей красоты мужчин, а потом отправимся ужинать.

– Неужели такие приготовления ради китайской забегаловки?

– Китайской забегаловки, говоришь? Дорогая моя, я поведу тебя в ресторан, где подают самые немыслимые вещи: еду с афродизиаками, медовуху и закуски с манной небесной.

– А хорошую отбивную котлету они там смогут для меня поджарить?

– Даже ребро Адама на медленном огне.

– Боюсь, оно встанет у меня поперек горла.

Мы посмеялись, но постепенно смех у Аманды опять начал переходить в плач. Тогда мы пошли готовить ей комнату и стелить постель.

Ранним утром следующего дня будильник зазвонил так внезапно, словно над ухом у меня кто-то выстрелил, но уж если я и вправду решила ради сестры освободить себе вторую половину дня, придется собрать волю в кулак и поскорее просыпаться, иначе ничего не успею. В комиссариат я приехала, как мне показалось, ни свет ни заря. Узнала, не передавал ли мне кто-нибудь что-нибудь, потом взяла адреса, полученные от Абаскаля, и пулей вылетела на улицу, чтобы не попасться кому-либо на глаза. Голова у меня должна оставаться ясной. Никто не объяснил мне, как следует вести себя с осведомителями, так что предстояло напрячь мозги и извлечь из самых тайных закутков побольше фантазии для импровизаций.

По первому адресу располагался бар. Информатора звали Франсиско Пассос. Я подошла к стойке и спросила про него хозяйку, она ответила, что обычно он является завтракать около десяти. Выходит, можно было поспать еще пару часов, подумала я и безвольно опустилась на табурет, как сделала бы проститутка после утомительной ночи. Хозяйка бара словно что-то почувствовала, во всяком случае, она без лишних церемоний спросила:

– Хочешь кофе? Тут не положено просто так рассиживать, если ничего не заказываешь.

– Да, конечно, дайте кофе, а еще – круассан.

Женщина глубоко вздохнула и покачала головой. Вне всякого сомнения, она пожалела меня и готова была посочувствовать моей горемычной доле. Я метнула взгляд в старое зеркало, украшавшее стену за барной стойкой. Неужели я и вправду была сейчас похожа на проститутку? Жестокое зеркало вернуло мне весьма неприглядный образ. Растрепанные волосы, черный свитер, словно полученный от кого-то в наследство, плащ, тоже явно приобретенный не вчера и только усиливавший впечатление полной одичалости. Да уж, если я и дальше буду пренебрегать своим внешним видом и позволю себе так распускаться, то не сегодня завтра меня обвинят в нищенстве и посадят в кутузку. Ни одна проститутка не рискнула бы выйти на улицу в таком виде. Однако в глубине души я потешалась над тем, что меня приняли за особу легкого поведения. А может, сошла бы за немолодую американку? Я скроила гримасу отвращения, увидев перед собой чашку кофе, и мне вдруг страшно захотелось и дальше поразыгрывать эту комедию. Словно в изнеможении я поставила локти на стойку и как-то сбоку подула на кофе. Женщина долго смотрела на меня и наконец не выдержала:

– Ночка у тебя была нелегкая, как я погляжу?

– Кошмарная, – ответила я, вроде бы вызывая ее на разговор.

– Это ведь какой смелой-то надо быть, чтобы всю ночь вот так прошлендать. Я ведь часто думаю о таких, как ты, и о вашем непутевом житье-бытье. Да неужто нельзя как-то иначе заработать себе на кусок хлеба?

– Небось, и впрямь можно, – рискнула согласиться я.

– Можно-то можно, только ведь тогда придется как следует повкалывать, разве нет?

Я хмыкнула, слегка испугавшись, как бы шутка не зашла слишком далеко. И окунула кусок круассана в кофе, моля Бога, чтобы эта женщина забыла про меня. Хватит, поиграли. Но Бог меня не услышал, и она задала следующий вопрос:

– Ну а детки-то у тебя есть?

– Нет.

– И то хорошо. Хуже всего, когда за наши грехи невинным созданиям приходится платить.

Я уже прикидывала, не послать ли ее ко всем чертям, чтобы оставила меня в покое, но тут разговор повернул в неожиданную сторону:

– Знаешь что? Как раз вчера от меня ушла девушка, она на кухне помогала. Говорит, нашла место получше. Ее дело, само собой. Да только я-то осталась без помощницы. Утром и вечером еще могу как-то управиться одна, но вот в полдень приваливает куча народу. Надо накануне начистить картошки и овощей, а с этим мне уж никак не успеть, и без того разрываюсь на части…

Я не сразу сообразила, что она вот-вот предложит мне работу. Так оно и вышло:

– Если бы ты захотела… Жалованье тут не слишком чтобы очень, но прожить на эти деньги все-таки можно, если, понятно, не шиковать.

Я глядела на нее с испугом. И чуть не поперхнулась. Но в этот миг в бар вошел человечек бандитского вида, который тем не менее показался мне настоящим рыцарем-спасителем. Женщина осеклась и с пренебрежением кивнула в его сторону:

– Вон он, кого ты спрашивала.

Я повернулась к тому, кого в полиции знали как Франсиско Пассоса, и, забрав свою чашку, сделала ему знак головой, приглашая сесть за столик. Сейчас я меньше всего хотела, чтобы хозяйка бара услышала наш разговор.

Мужчина, как и следовало ожидать, спросил:

– А вы кто такая?

Я поставила чашу на стол, расположенный подальше от ушей моей доброжелательницы, и ответила:

– Я Петра Деликадо, инспектор полиции.

Тип, который, хоть и скорчил недовольную мину, но уже собирался сесть рядом, услышав мое имя, подпрыгнул не хуже циркового акробата и рявкнул:

– Что? Да вы что, спятили? Какого черта вы сюда явились?

Женщина тотчас крикнула от своей стойки:

– Эй, Пассос, ты там поаккуратней. Чтоб у меня тихо все было! Никаких безобразий я не потерплю, сейчас же полицию вызову. Понял?

Он заговорил тише и при этом глядел на меня с отчаянием:

– И как вам только в голову пришло искать меня здесь?

– А вы знаете место получше? – в свою очередь набросилась на него я.

Он вздохнул, как будто ему достался совсем тупой ученик, но тут же на лице его снова мелькнул страх.

– Вы на машине?

– Да, оставила на стоянке, на улице Комерс.

– Идите вперед, а я за вами.

Я заплатила за кофе и круассан, чувствуя, что женщина внимательно за мной наблюдает. Когда я уже выходила на улицу, она напомнила:

– Ты все-таки подумай, о чем я тебе говорила! По крайней мере, не придется якшаться с типами вроде этого. Глядишь, и жизнь как-нибудь наладится!

– Я подумаю, – ответила я машинально. И услышала, как она пробурчала усталым голосом:

– Да не будешь ты ни о чем думать.

Оказавшись на улице, я пошла вперед, время от времени осторожно оглядываясь. Пассос следовал за мной. Как только я села в машину, он открыл противоположную дверцу и устроился рядом. Он буквально осатанел:

– Ведь тысячу раз говорил комиссару: если не будете соблюдать осторожность, ничего от меня больше не получите. Это надо же – явиться в бар, где я всегда завтракаю!

Было ясно, что я сваляла дурака, но теперь у меня не было другого выхода, как извлечь из своей промашки выгоду. Я взяла такой жесткий тон, что даже мне самой он показалось перебором:

– Слушайте, Пассос, хватит тут выламываться. Встреча в баре – это первое предупреждение, чтобы освежить вам память, если вдруг сегодня она у вас заработает со скрипом.

Он не испугался. Он удивился:

– Что? Да кто вы такая, черт побери? Со мной полицейские никогда так не разговаривают.

– Уж простите, но такие у меня манеры, и я не собираюсь их менять, чтобы только не ранить вашу чувствительную душу.

Он с возмущением покачал головой:

– Ну и что вы хотите узнать?

– Эрнесто Вальдеса, журналиста, убил профессионал. Мы считаем, что тебе известно, кто это сделал.

Он фальшиво расхохотался, так что раскаты смеха заполнили весь салон моей машины.

– Ни хрена себе! Желаете, чтобы я вам прям сейчас имя назвал или лучше факсом в комиссариат послать?

– Не очень остроумно, – прошипела я.

– Про убийство Вальдеса я ничего не знаю. А вы хоть имеете представление, сколько стоит разузнать что-нибудь о том, кто профессионально выполняет такую работенку?

– Мы тебе и заплатим больше обычного.

– Дело тут в другом, дело в том, что я не знаю. Думаете, это как в школе, когда учительница вопросы своим ученикам задает, да? Неужто до сих пор недотумкали?

Нет, я не могла допустить, чтобы он так нагло со мной разговаривал только потому, что почуял мою неопытность в делах вроде этого. Я выхватила пистолет и сунула дуло ему между ног. Ошарашенный, он напрягся и вжался в спинку сиденья.

– Послушай, ты, я хоть и не школьная учительница, но кое-чему тебя сейчас научу. Если ты немедленно не расскажешь мне все, что тебе известно, я разнесу к чертям собачьим тот дохлый недоросток, который ты прячешь в штанах.

– Со мной полицейские никогда…

– Хватит долдонить одно и то же! Здесь для тебя полиция – это я. А если ты все еще сомневаешься, прямо сейчас легко тебе это и докажу. Я буду ходить за тобой по пятам, Пассос, да, и непременно в полицейской форме, ты ведь уже убедился, что от меня можно ждать чего угодно. Я буду ходить за тобой по пятам и буду поджидать тебя у дверей твоего дома. И буду указывать на тебя пальцем. И если тебя никто не прихлопнет в первые же четыре дня, я сама тебя кастрирую, клянусь Господом Богом.

Его прошиб пот, как только он окончательно понял, что сумасшедшая баба вроде меня запросто может наплевать на его неприкосновенность в качестве полицейского осведомителя.

– Я очень сожалею, инспектор, очень сожалею. Я не хотел вас обидеть, правду говорю. Но поверьте, я честно не знаю, кто убил Вальдеса.

– Тогда скажи, что ты про это дело слышал.

– На днях Ихинио Фуэнтес что-то там болтал, но, похоже, говорил он с чужих слов.

– И что именно он болтал?

– Да ничего особенного. Что легавым, мол, будет не по зубам это дельце – ну и все такое прочее. Ничего конкретного. Поговорите с ним сами.

Я спрятала пистолет. Он перевел дух. Но больше задирать меня не решался и смотрел так, будто по-прежнему считал сумасшедшей.

– Не пойму, какая муха вас укусила, инспектор. С чего это вы так взбеленились? Я хороший информатор.

– А чем ты занимаешься, когда не работаешь на нас?

– Ну, проворачиваю кое-какие делишки.

– Сутенер, что ли?

– Есть у меня девушки, и бизнес идет неплохо.

– Не пойму, почему ты вызываешь у меня такое омерзение, Пассос, то ли потому, что ты сутенер, то ли потому, что стукач. Но в любом случае ты вызываешь у меня омерзение, слышишь? Вали отсюда. И слово даю: если до меня докатится, что ты что-то знаешь и не хочешь колоться, я заявлюсь к тебе прямо в полицейской форме, как и сказала. А форма мне идет.

Он испарился, исчез, словно его ветром сдуло. И наверняка в голове его отныне твердо засядет мысль, что в полиции что-то перестало крутиться как положено. Кажется, я взяла слишком круто, но в целом номер мне удался. Видно, воспоминания о хозяйке бара, пожалевшей несчастную женщину, раззадорили меня. Да уж, проституция – это не шутка, особенно если тебя опекает такой тип, как Пассос.

Я заглянула в записку Абаскаля и убедилась, что под вторым номером в ней фигурирует именно недавно упомянутый Ихинио Фуэнтес. Что ж, выходит, я двигалась правильным путем. Я сразу же позвонила Фуэнтесу, и он назначил мне встречу на следующий день в одном из баров Олимпийской деревни. Надо же, в конце концов оказалось, что идти по следу киллеров – не так уж и сложно. Главное – показать характер и сразу бросаться в атаку. Тем не менее я прекрасно понимала, что трудности, о которых меня предупреждали, отнюдь не выдуманные, да и пугать меня никто специально не собирался. Наверняка еще нахлебаюсь дерьма с этим киллером.

Чуть позднее я встретилась с Гарсоном и поведала ему о своих достижениях, правда, опустила некоторые подробности, которые могли бы чуть подпортить мой героический образ. Кстати сказать, первое, что я сделала, добравшись до комиссариата, это пошла в туалетную комнату. Мне надо было причесаться и по возможности привести себя в порядок – уж слишком неприятными были воспоминания о том, какое жалкое впечатление я произвела на хозяйку бара. Вот еще одно очевидное подтверждение, подумала я, что обстоятельства определяют наш внешний вид.

Гарсона волновало другое: за каким дьяволом мне понадобилась Пепита Лисарран?

– Позвоните ей, и пусть явится в комиссариат.

– С какой целью?

– А еще позвоните Мальофре.

– Но послушайте, инспектор, мы ведь таким образом полностью откроем им свои карты. Я-то считал, что вы намерены прежде понаблюдать за этой женщиной, если она именно та, за кого вы ее принимаете. А вдруг она навела бы нас на какой-нибудь важный след?

– Хватит ворчать, Фермин. Нельзя попусту терять время, мы здесь на эту тихоню как следует надавим – и дело сделано. Если она и вправду была любовницей Вальдеса и скрывала сей факт, пусть объяснит, по каким таким причинам. Если объяснение нас не убедит, отправим ее к судье. Нечего с ней валандаться. Думаю, заговорит как миленькая.

– Не знаю, не знаю, но вам оно виднее. А мне, как на духу признаюсь, в вашу теорию, ну, с этими самыми кисточками, плохо верится.

– Просто вы привыкли все ставить под сомнение, а еще любите грузить меня всякой лабудой.

– Что-то вы сегодня особенно ласковая.

– С тех пор как я имею дело со стукачами и киллерами, мне пришлось поменять манеры. Знаете, кстати, что мне предложили работу помощницы на кухне в одном убогом баре?

– Вот это повезло! И вы, надеюсь, тут же согласитесь?

– Нет, сперва гляну на повара, и если он окажется не таким шибанутым, как вы…

– Только не забудьте меня известить. Непременно наведаюсь туда поесть картошечки с острым соусом, он у вас наверняка получится лучше некуда.

Он обожал устроить такого рода словесную пикировку, прежде чем включиться в работу, это каким-то образом расширяло его профессиональные возможности и помогало напрячь мозги. Уже покидая мой кабинет, он вдруг обернулся и посмотрел на меня прямо-таки с христианским смирением:

– А кому позвонить сначала – Пепите Лисарран или Мальофре?

– Позвоните обоим сразу. И позаботьтесь, чтобы они не столкнулись на пороге моего кабинета. Она пусть войдет первой, ну а потом проведите ко мне дизайнера.

– Ох и нравятся вам, инспектор, всякие театральные эффекты.

Между водевилем и классической трагедией имелся еще один жанр помельче, в котором мне приходилось упражняться каждодневно, – обзор последних событий. Так что я включила компьютер и принялась составлять детальный отчет о том, что произошло сегодня с самого утра. Это было одно из тех занятий, что давались мне с наибольшим трудом, и совсем невыносимым был перевод рассказа о текущих событиях на официальный язык. Вряд ли я когда-нибудь смогу привыкнуть к тому, что для сотрудника полиции “осмотреть” должно превращаться в “произвести осмотр”. Не говоря уж о выражениях вроде “явиться лично”, “осуществлять процессуальные действия” или “вести ночное наблюдение”. Поначалу я всеми силами старалась избежать таких стандартных формул, но, стоило мне убедиться на опыте, что составлять ежедневный отчет никто за меня не будет, я тотчас забыла свои пуристские заморочки и думала только о том, как бы поскорее покончить с ненавистным делом. “Лицо, за которым осуществлялось наблюдение, явилось на место, где обычно пребывало в течение ночи”.

Примерно через час, когда я закончила наслаждаться своими бюрократическими изысками, чуть приоткрылась дверь и в щель просунулась голова Гарсона, он объявил:

– Сеньора Лисарран уже здесь, инспектор.

Пепита Лисарран, такая же манерная и невзрачная, какой показалась мне в первый раз, вошла в кабинет, даже не пытаясь скрыть, насколько она напугана. Если и вправду собаки кидаются на тех, кто показывает свой страх, эту женщину любой пес сожрал бы, не оставив ни косточки. На ней был костюм тускло-бежевого цвета и узенькие очочки, которые лишали ее последней привлекательности. Я постаралась ни разу не улыбнуться и обойтись без лишних любезностей.

– Садитесь, пожалуйста, – произнесла я почти приказным тоном.

Гарсон тотчас спросил меня не без иронии, которую могло уловить только мое натренированное ухо:

– Инспектор, вы желаете, чтобы я остался в кабинете?

– Нет, отправляйтесь на свое рабочее место и ждите распоряжений.

От такого по-военному строгого тона у бедной специалистки по мебельным кистям едва не остановилось сердце. Она смотрела на меня, молясь в душе, чтобы все это поскорее закончилось.

– К сожалению, нам пришлось вызвать вас в комиссариат, так как я хочу получить подтверждение тем показаниям, которые вы дали на днях в редакции журнала.

– Я готова, – проговорила она слабым голоском.

– Вы по-прежнему настаиваете на том, что вас с покойным Вальдесом не связывали ни дружеские, ни какие-либо иные узы?

– Я… – Она хватала ртом воздух и пыталась найти подходящие слова, чтобы уклониться от прямого ответа.

Но я не дала ей продолжить:

– Вы не были ни его приятельницей, ни любовницей. Так?

– Именно так, – выдохнула она.

– И вы не выполняли никаких работ по его просьбе, не давали ему профессиональных советов?

Вопреки моим ожиданиям, она ответила очень твердо:

– Нет, никаких.

Эта тихоня еще пыталась хлопать крылышками. Неужели я так ошиблась, решив, что ни о каком характере тут и речи быть не может? Я сняла телефонную трубку:

– Младший инспектор, у вас все готово?

Гарсон ответил:

– Все в порядке.

– Тогда я вас жду у себя в кабинете.

На нее я даже не взглянула. И стала листать бумаги, как будто срочная работа целиком завладела моим вниманием. Я чувствовала, какое напряжение повисло в кабинете, но Пепита Лисарран по-прежнему молчала. Выдержка у нее была что надо. Тут появился мой помощник в сопровождении Мальофре. Я кивнула дизайнеру на свободный стул рядом с женщиной. У меня мелькнула было мысль, что, возможно, я все-таки ошиблась, так как ни он, ни она поначалу не показали виду, что знакомы. Но уже секунду спустя я заметила, как в глазах дизайнера вспыхнул огонек, в ее же глазах полыхнула настоящая молния. Дизайнер поздоровался с ней, явно чувствуя себя не в своей тарелке:

– Добрый день, как дела?

Пепите Лисарран не оставалось ничего другого, как кивнуть в ответ. Судя по всему, это дело пройдет у нас без сучка и задоринки. Я тотчас, опережая события, взяла инициативу в свои руки:

– Сеньор Мальофре, вы знакомы с этой сеньорой?

Дизайнер все еще не понимал до конца, что нам от него нужно.

– Да, да, разумеется. Поверьте, я всем сердцем сожалею о том, что случилось с сеньором Вальдесом, – обратился он к ней самым искренним тоном.

– Не могли бы вы рассказать, при каких обстоятельствах произошло ваше знакомство с сеньорой Пепитой Лисарран?

Только тут он понял: именно ради этого вопроса его сюда и вызвали. Сразу было видно, что он почувствовал себя очень неловко в присутствии женщины, которой заинтересовалась полиция.

– Насколько помню, мы познакомились у меня в студии. Сеньора сопровождала ныне покойного сеньора Вальдеса, чтобы оказать ему помощь в выборе мебели. Так ведь, сеньора? – спросил он, чтобы хоть немного разрядить обстановку, которая, похоже, складывалась для нее не самым приятным образом.

Пепита Ласарран не нашла в себе сил, чтобы отрицать или подтвердить вслух слова дизайнера. Она снова ограничилась кивком.

Я обратилась к нему:

– Вы свободны, сеньор Мальофре! Очень сожалею, что нам пришлось злоупотребить вашим временем, даже не предупредив вас об этом заранее.

Несчастный дизайнер был смущен, но не мог скрыть любопытства, которое теперь вызывала в нем женщина, которую он только что опознал. Двигаясь к двери, он продолжал коситься на нее, рискуя вывернуть себе шею. Наверняка не удержится и задаст парочку вопросов младшему инспектору, который проводит его до выхода, подумала я.

Мы остались вдвоем и сидели друг против друга, Пепита Лисарран и я. Я смотрела ей прямо в лицо, и наконец она, не выдержав, опустила голову. Мне казалось, я сама себя ненавижу за то, что делаю вид, будто все это доставляет мне удовольствие. Нет, абсолютно никакого удовольствия я не получала.

– Вы хотите мне что-нибудь сказать, сеньора Лисарран?

Она заплакала. Обычно слезы поначалу способны придать любой ситуации некое благородство, но мало у кого хватает терпения созерцать их долго.

– Успокойтесь, сеньора Лисарран, и давайте наконец поговорим. Не забывайте, что вы находитесь в комиссариате.

Но ей, судя по всему, не было сейчас дела до того, где она находится. Она рыдала взахлеб. Я чертыхнулась в душе. Создается впечатление, будто все вокруг сговорились, решив превратить меня в свидетельницу их несчастий. Женщина достала из сумки платок, высморкалась, подняла глаза к потолку и принялась рассказывать историю, которой я от нее так долго ждала и уже устала ждать. Стоило ей произнести несколько слов, как я снова вспомнила, что мы находимся в мире гламура.

– Поверьте, инспектор, сердце мое разбито. Эрнесто был для меня всем в этой жизни. Мы познакомились два года назад и безумно влюбились друг в друга.

– А почему же вы скрыли это от нас?

– Мы с ним решили на какое-то время сохранить в тайне наши отношения, вы ведь, безусловно, знаете, сколько у Эрнесто было врагов. Ничего личного, конечно; я имею в виду тех пустых людишек, которых он разоблачал в своих статьях и в своей передаче. Уверяю вас, в частной жизни Эрнесто был человеком исключительным, мягким и доброжелательным. Кроме того, я должна была помнить и про его бывшую жену.

– А при чем тут его бывшая жена?

– Это холодная и капризная женщина, настоящий автомат по выкачиванию денег. Казалось, они с дочкой вознамерились вчистую разорить его, вечно просили еще и еще, преследовали Эрнесто, ни на миг не оставляли в покое. Она так и не смогла смириться с мыслью, что муж бросил ее.

– А у меня сложилось совсем другое мнение, когда я ее допрашивала.

– Внешность обманчива, инспектор.

– Я не имею привычки доверять первому впечатлению. Но в любом случае какое все это имеет отношение к тому факту, что вы не были откровенны с полицией?

– А что мне оставалось делать? Никто ведь не знал о том, что нас связывало, мы строго хранили свою тайну. Мы договорились пожениться в следующем месяце. Вот было бы шуму! И когда его убили, я испугалась.

Она снова заплакала. Но я хватки не ослабляла:

– А что же, интересно знать, могли предпринять враги Вальдеса, узнав, что он женится?

Она глянула на меня, не понимая, как до меня не доходит столь очевидная вещь:

– Зло на него держали очень и очень многие, инспектор. Они бы вытащили на свет божий историю их развода и докопались бы до каких-нибудь его неблаговидных поступков, а он их совершал, как и любой смертный. Да и мне бы устроили невыносимую жизнь. Все вместе, сообща, они погубили бы Эрнесто.

– Но разве он сам не поступал с другими точно так же?

– Мы встретились тут, чтобы судить его?

Эта тихоня вдруг показала зубки, однако она была права.

– Нет, мы встретились тут, чтобы вы рассказали мне все, что вам известно про убийство.

– Думаете, если бы я что-то знала, я бы промолчала?

– Хочу напомнить, сеньора Лисарран: вам следует отвечать на вопросы, а не задавать их. Теперь скажите, с кем Вальдес имел дело в последние дни перед смертью.

– Он никогда не говорил со мной о своей работе.

– А вы допускаете только одну возможность – что убил его кто-то, связанный с ним в профессиональной сфере?

– У Эрнесто было мало друзей, в его личной жизни не было никого, кроме меня и, разумеется, его бывшей жены и дочери, хотя они виделись крайне редко.

– Это мне известно, однако он мог о чем-то мимоходом упомянуть, на что-то намекнуть.

– Я об этом как-то даже не задумывалась.

– Так задумайтесь теперь. Вот номер моего мобильника, и если что-нибудь припомните, сразу же позвоните. Вам в любом случае придется еще раз явиться, чтобы дать официальные показания и объяснить судье, почему вы до сих пор занимали такую позицию. Теперь можете идти.

По ее глазам я поняла, что она считала меня бесчувственным чудовищем. И она была недалека от истины, это дело заморозило во мне всякую жалость к представителям рода человеческого. Возможно, до нее стало доходить, что наша личная жизнь тоже является предметом купли-продажи.

В приоткрытой двери появилось краснощекое лицо Гарсона, оно светилось любопытством.

– Любовница, – бросила я, не дожидаясь вопроса.

– А чего она молчала-то?

– Боялась скандала. Никто не подозревал об их связи.

– Она что-то знает?

– Говорит, что нет, и переводит стрелки на бывшую жену.

– Соперница, – изрек Гарсон мелодраматическим тоном.

Мы посмотрели друг на друга, воздержавшись от комментариев. Мы успели так привыкнуть друг к другу и так изучить друг друга, что скоро, пожалуй, будем общаться посредством звуковых сигналов, как это происходит между обитателями животного мира.

– Хорошо, тогда можно пойти пообедать.

– Сегодня на мою компанию не рассчитывайте. Обойдусь бутербродом. Я записалась в салон красоты.

– Ни за что не поверю!

– Совсем не остроумно.

– Да я ведь на полном серьезе!

– В таком случае вам будет небезынтересно узнать, что вторую половину дня я для себя от работы освободила. А знаете, для чего? Для того, чтобы мне до тех пор массировали все мускулы, пока от них совсем ничего не останется, чтобы меня с головы до ног покрыли душистой пеной, чтобы меня ублажили гидрокремом… Короче, чтобы из меня сделали весенний цветок.

– Вы и так совсем как весенний цветок.

– Отлично, Фермин, этот комментарий звучит уже куда лучше. Потом я отправлюсь ужинать с сестрой, которая приехала ко мне в гости. А вы не хотите к нам присоединиться?

– Мне тоже придется намазаться кремом?

– Нет, будет достаточно, если вы перемените рубашку.

– Хорошо, только позвоните и скажите, куда соберетесь идти.

– Договорились. Да, я, понятное дело, рассчитываю, что остаток дня вы будете работать за двоих!

Он с философским видом поднял брови. Смею предположить, что такая мина обычно была у Сократа. Зачем я его пригласила? Ведь при нем нам с сестрой не удастся откровенно поговорить. Да, думаю, именно поэтому и пригласила. Кроме того, ей ведь хотелось разобраться в мотивах некоторых мужских поступков, вот я и приведу ей мужчину что надо – пусть изучает, пусть расспрашивает.

Аманда уже поджидала меня у входа в салон красоты. Темные очки скрывали покрасневшие от слез глаза. И почему, интересно, мы, женщины, по любому поводу плачем до полного обезвоживания организма? Неужели не существует другого способа выплеснуть свое горе?

– Ты ревела? – задала я бессмысленный вопрос.

– Нет! – соврала она.

– Значит, это климат Барселоны так жутко действует на твои глаза. Ну, ничего, там внутри справятся с чем угодно. Готова?

Она безвольно улыбнулась, и мы перешагнули порог салона, где занимаются защитой бастионов нашего тщеславия и наших иллюзий.

В массажном кабинете я попала в руки крепкой как дуб девицы. Лежа на кушетке, голая и беззащитная, я вдруг подумала, что чем-то похожа на труп в морге, и сразу напряглась. Мускулистая девица мгновенно это почувствовала и попросила, чтобы я ей немного помогала.

– Почему вам никак не удается расслабиться?

А почему, интересно знать, она считает, что я должна расслабиться? Чтобы явиться сюда, я бросила важную работу, у моей сестры разладились отношения с мужем; кроме того, я совершенно не привыкла, чтобы кто-то так по-хозяйски обращался со мной, словно я – это всего лишь тело без признаков воли. Наверное, подобные мысли привели к тому, что мускулы мои еще больше напряглись. Массажистка прервала работу и наклонилась, стараясь заглянуть мне в глаза:

– Скажите, а сколько времени вами никто не занимался?

– Ну, знаете!.. Заниматься мною…

Да, она застала меня врасплох.

– Почему вы никак не хотите поверить, что достойны того, чтобы кто-то вами занялся, чтобы кто-то о вас позаботился? Я совершенно серьезно говорю: поверьте, вы того стоите, точно стоите.

Я глупо улыбнулась. И почувствовала себя полной дурой.

– А разве вы стали бы возиться со мной, если бы вам за это не платили?

– Разумеется, и с удовольствием! Но дело совсем в другом. Дело в том, что вы имеете право на передышку, вы должны убедить себя, что можете потратить и на себя какое-то время, пойти на массаж, целый день посвятить себе самой, если угодно. Нельзя вечно выбиваться из сил как ломовая лошадь да еще чувствовать себя кругом виноватой. Вот правило, которое все мы, женщины, должны раз и навсегда усвоить.

Речь шла, вне всякого сомнения, о психологическом приеме в работе с клиентками, которому ее обучили. А может, и нет, какая разница! Может, я имела дело с потерявшим работу психоаналитиком… Но она была права. Сколько уж времени обо мне никто не заботился? А сама я о себе? Последний случай, когда кто-то действительно проявил обо мне заботу, произошел в баре – там хозяйка предложила мне работу на кухне. Ну и что тут такого? Да не нуждаюсь я в ничьей заботе, сама могу о себе позаботиться или, в крайнем случае, заплатить за чужие старания. Но эта крепкая девица была все-таки права. И я расслабилась.

Когда сеанс закончился, я чувствовала себя словно заново рожденной. От всего сердца поблагодарила ее и, забыв всякий стыд, прикрывшись лишь маленьким полотенцем, отправилась в сауну. Аманда была уже там, полускрытая густыми облаками пара. На мраморных лежанках растянулись еще три или четыре женщины разного возраста.

– Ну, как дела? – спросила я.

– Гораздо лучше. Если провести здесь еще пару часов, я вообще забуду, что когда-то была замужем.

Я сделала ей знак говорить потише, потому что нас могли услышать. Она в ответ только пожала плечами, ей это было безразлично. И я тотчас поняла почему: одна дама, которой было хорошо за шестьдесят, ответила с закрытыми глазами:

– Счастливая вы! А я вот уже тридцать пять лет как замужем и ни разу ни на миг не могла забыть об этом.

Со всех сторон послышался смех, и голые женщины чуть привстали со своих лежанок.

– Но вас-то муж, насколько я поняла, не бросал? Правда?

– А вас, дорогая? Неужели вас бросил муж?

Это было немыслимо, я не верила своим ушам: моя родная сестра готова была рассказать незнакомым женщинам о своих семейных неурядицах. Но сеанс публичных откровений – это было еще не самое худшее; куда хуже было то, что все они – не важно, старые или молодые, – совершенно искренне заинтересовались ее историей, а потом по очереди, и как нечто само собой разумеющееся, стали рассказывать случаи из собственной жизни, после чего пылко и называя вещи своими именами принялись обсуждать мужчин, их наглость и грубость, их внутреннюю слабость и неспособность трезво оценивать свой возраст… Думаю, даже на бойне мне не удалось бы наблюдать более профессиональную и основательную разделку туши. К счастью, мое молчание было воспринято с пониманием. Надо признаться, я никогда в жизни не смогла бы выдавить из себя ни слова, чтобы поучаствовать в подобном суде Линча. Но в конце концов одна из дам глубоко вздохнула и словно нехотя выдала:

– Так-то оно так, но ничего тут не поделаешь – мужчины они такие, какие есть.

Остальные дружно ее поддержали, и как по мановению волшебной палочки на смену проклятиям и насмешкам пришли высказывания, в которых теперь слышалось скорее одобрение, а на смену горькой иронии явились шутки, с каждым разом все более раскованные. Дискуссия в сауне завершилась бойкими суждениями о длине и толщине мужского полового члена. Оказавшись вдвоем с Амандой, я не удержалась от упрека:

– Ну как ты могла, при всех?..

– Послушай, Петра! Как ты думаешь, чем занимались римские матроны в своих термах? Это только продолжение давней традиции.

– Мне такого не понять, прямо тебе скажу.

– Наверное, ты слишком много времени проводишь в мужском обществе. Мы, женщины, имеем обыкновение говорить то, что чувствуем, и в этом нет ничего стыдного. Или ты считаешь иначе?

– Нет, стыдного ничего нет, но говорить о сокровенном, о личной жизни…

– Все это сказки, придуманные для того, чтобы мы в одиночестве пережевывали свои несчастья.

Нет, это было выше моего понимания. Вполне возможно, моя сестра говорила правильные вещи, но я была не способна так себя вести. Слишком много времени в мужском обществе, слишком много одиночества? Что мы выигрываем, если молчим? И что теряем, если так откровенно выплескиваем все наружу? Ответа на эти вопросы у меня не было, но как бы там ни было, я предпочитала крайне скупо делиться с окружающими сведениями о своей личной жизни.

Мне почистили кожу на лице – и это окончательно лишило меня боевого запала. Следовавшие один за другим слои крема, которыми сперва покрывали лицо и которые потом снимали мягкими круговыми движениями, едва не погрузили меня в сон. Наконец я была готова – можно было накладывать макияж. Но тут возможностей для расслабления было уже меньше. Приходилось смотреть вниз, когда обрабатывали верхние веки, потом вверх, когда красили тушью ресницы. Я должна была растягивать губы, потом сжимать их, потом улыбаться, чтобы полюбоваться в зеркале на общий результат. Я стала красивой. Я чувствовала себя отлично. Меня преследовало ощущение, что это не совсем я, но мне хотелось решительно от него отмахнуться. Единственной проблемой было время. Девять вечера. Мы отдали пять часов чудному наслаждению – позволяли, чтобы нас холили и лелеяли. Я снова уставилась на себя в зеркало. Эти часы не прошли даром, но свою роль сыграли и возможность расслабиться, и слои крема – все вместе и каждая процедура по отдельности. Хорошо было бы сейчас прогуляться до того бара, чтобы меня увидела хозяйка, моя благодетельница.

Аманда тоже сияла красотой, но главное – из глаз ее бесследно исчезли слезы.

– Ну а что теперь? – спросила она, имея в виду мои планы на вечер.

– Теперь – ужин с шампанским. Кстати, я пригласила в ресторан моего коллегу, надеюсь, ты не будешь возражать. В случае чего, это еще можно переиграть.

– Он хорош собой?

– Кто? Младший инспектор Гарсон? Ну… он сильный.

– Ты хочешь сказать, что он справится с нами обеими?

– Да, да, вполне.

– Даже несмотря на то, что мы с тобой близкие родственницы?

– Оставь эти шуточки, я его начальница.

– Ох, Петра, ради бога! Неужели ты никогда не теряешь самоконтроля?

Самоконтроль понадобился Аманде, когда она увидела явившегося в ресторан младшего инспектора. Тибетские мантры для повышения самоконтроля. Гарсон постарался принарядиться и выглядел молодцом. Костюм в тонкую полоску, как у дипломата, черная рубашка и сиреневый галстук. Я-то уже привыкла к его сногсшибательному вкусу, но, должна признаться, каждый раз, увидев его приодетым ради какого-нибудь случая, испытывала глубочайшее потрясение. Моя сестра робко протянула ему руку, младший инспектор пожал ее – в его пожатии было что-то среднее между военным и рыцарским, – к этому и сводилось обычно его галантное обхождение.

– Ну как, Фермин, разве мы не прекрасны? – Я сразу же перешла в наступление.

– Как две дикие газели, – ответил Гарсон без малейшей заминки.

Услышав его комплимент, Аманда расхохоталась. И не прекращала хохотать весь вечер, который мы провели в выбранном мною роскошном ресторане. Надо отдать должное Гарсону: он был в ударе, а когда с ним такое случалось, он блистал остроумием и любой самый священный предмет мог сделать поводом для шутки. Он рассказывал забавные истории из времен своей молодости, случаи из военной службы, из собственной повседневной жизни одинокого вдовца… Все вместе было окрашено в тона веселой насмешки – в первую очередь над самим собой. И по-моему, главная цель вечера была достигнута – моя сестра выглядела очень довольной. Самые черные тучи постепенно рассеялись, хотя в душе у нее и происходило нечто вроде процессии Страстей Христовых. И тем не менее чувства эти скоро выплеснулись наружу. За кофе, когда пары эйфории стали улетучиваться и каждый мешал ложечкой сахар и смотрел в свою чашку, словно медитируя, Аманда вдруг спросила:

– А вы могли бы влюбиться в девушку, которая много моложе вас, Фермин?

Гарсон подумал было, что это продолжение веселого трепа, и ответил:

– А что, на ваш взгляд, я способен соблазнить какое-нибудь юное создание, этакий бутончик?

– Да нет, я же серьезно говорю, вы верите, что любовь девушки двадцати с чем-то лет может хоть отчасти вернуть мужчине молодость?

Гарсон тотчас сообразил, что в этом вопросе имеется неведомый ему скрытый смысл, и посмотрел на меня, ища совета. Я ответила ему тревожным взглядом. Он замямлил:

– Ну… как вам сказать… не знаю… если бы я попал в крайнюю ситуацию…

– Какую именно?

– Ну… скажем… на необитаемом острове…

– Хорошо, и на этом необитаемом острове, влюбившись в нее, вы почувствовали бы себя моложе, почувствовали бы прилив жизни и радости?

Гарсон вдруг сделался серьезным:

– Знаете, иногда на улице я просто обалдеваю, когда мимо проходит какая-нибудь девчонка. У них отличные фигуры… и кожа такая гладкая… Кто же станет отрицать… Но это совсем не то же самое, что влюбиться и почувствовать себя молодым… Нет, я, например, сразу же чувствую непробудную лень, и, кроме того, молодость нам уже никто не сможет вернуть, даже сам Господь Бог.

– Это я знаю, но речь идет вовсе не о внешнем облике, тут совсем другое. У молодых чистые глаза, молодые девушки лишены опыта, в большинстве своем не знали настоящих страданий, они как будто новенькие, ведь жизнь еще не успела их покалечить. И жить рядом с ними – это, наверное, все равно что заново открывать для себя окружающий мир.

– Знаете, я человек без лишних заморочек и открываю только то, что чувствую собственными ребрами.

– А вот мой муж – он, безусловно, совсем другой. Он влюбился в молодую девушку и собирается уйти от меня, чтобы жить с ней. Как вам такое нравится?

Взгляд, брошенный мне Гарсоном, был настоящим сигналом SOS, но я отказалась прийти ему на помощь, поскольку и сама не знала, что тут надо сказать.

– Вам, наверное, трудно такое пережить.

– Да, трудно. И было бы легче, если бы я могла понять, по-настоящему понять, что им движет.

Гарсон пожал плечами:

– Из всего того, что случилось в жизни лично со мной, я и половины не понимаю. Что-то происходит – вот и все, и, как правило, там и понимать-то нечего.

– Сила обстоятельств, да?

Над столом повисло невеселое молчание, все мы смотрели на дно наших кофейных чашек, словно хотели прочитать по кофейной гуще свое будущее. Нет, пора закругляться, подумалось мне. Я расплатилась, и мы вышли на улицу. Гарсон сердечно простился с нами, а моя сестра по дороге домой отметила, какой он обаятельный.

Дома, глянув в зеркало, я с удивлением уставилась на свой профессионально выполненный макияж – ведь я успела о нем позабыть. Возраст, красота, молодость, любовь. Раздумывая о том, как проведу свои преклонные лета, я начисто исключала из планов на будущее любовь. Я не желала видеть, как кто-то стареет и угасает рядом со мной, становясь, в свою очередь, свидетелем моего угасания. Я решила, что уеду жить на природу, буду читать, гулять и каждый вечер наведываться в ближайшую деревню, чтобы выпить там рюмку с моряками или крестьянами – с кем именно, я еще для себя не определила. Куплю себе кота с гладкой шерстью и симпатичного пса. Я не хочу, чтобы кто-нибудь напоминал мне о неприятных мелочах повседневности – оставлял тюбик зубной пасты с незавернутой крышкой, или шумно втягивал в рот суп, или жаловался на боль в пояснице, прежде чем лечь в постель. В одиночестве есть своя утонченная прелесть – а потом пусть смерть поможет тебе исчезнуть из этого мира. Но, честно признаюсь, меня бесила мысль об утрате красоты, свойственной молодости. Я не слишком часто об этом задумывалась, но когда случалось… Если бы, по крайней мере, процесс старения нес в себе переход в какое-то иное качество… но нет, он означает увядание тканей, перерождение клеток, не говоря уж о нейронах, которые мрут как мухи на сотах с роскошным медом. И ничего, ничего с этим не поделаешь, ты можешь сколько угодно лежать на кушетках, отдаваясь во власть ловких рук, которые делают тебе массаж, покрывают тело кремом или чудесными, ароматными мазями, – все бесполезно, с каждой минутой, с каждой секундой ты старишься ровно на эту минуту и ровно на эту секунду.

Опыт, обстоятельства, новые впечатления – все то, что имела в виду моя сестра… Но это из другой оперы. Я ведь уже успела полюбить свой скептицизм, спокойно обходилась без иллюзий и, пожалуй, даже возненавидела чрезмерную жизненную силу и бездумность, свойственные молодости. Нет, со мной все хорошо, я бы ни за что не вернулась назад, да и не смогла бы. Точка.

Я смыла лосьоном макияж. Надела пижаму. Есть ли способ помочь сестре в этой отвратительной ситуации? Нет. А могла бы я, по крайней мере, как-то утешить ее? Возможно, но в ее положении все слишком быстро катится под горку, и я не успею даже попытаться что-то предпринять.

Глава 4

Инспектор Сангуэса сам занес нам отчет с результатами проверки. И они того стоили. Сто миллионов песет! У мерзавца Вальдеса имелся счет в швейцарском банке – на его имя было положено сто миллионов песет. Выходит, ремесло журналиста, работающего в розовой прессе, давало возможность не просто откладывать некие деньги, но и скопить приличную сумму!

– Занятно, правда? Ты считаешь, что он мог заработать столько, беря интервью у знаменитостей? – спросила я Сангуэсу.

– Даже если ты умножишь его официальные заработки на три, все равно не хватит.

– А может, он получил наследство? Или играл на бирже?

– Ничего подобного не было. Этот тип взял и вытащил денежки из рукава, как ловкий фокусник.

– Вот мне и хотелось бы знать, как именно ему удавалось проделывать такие фокусы. А еще что-нибудь ты мог бы выяснить?

– Да я и так уж повсюду шарил. Он не являлся членом анонимных обществ, нет данных и об участии Вальдеса в каком-либо бизнесе.

– Когда деньги поступили на его счет?

– Два года назад он сделал первый вклад. Десять миллионов. Затем вносил каждый раз в среднем где-то миллионов по двадцать. Вклады не были регулярными, никакой системы не просматривается. И еще: он ни разу ничего со счета не брал.

– Надо полагать, собирался после выхода на пенсию зажить на Ривьере.

– Да уж наверняка не в родную деревню ехать намылился, чтобы там винцо из глиняного кувшина попивать.

– И своей чековой книжкой, как легко догадаться, он тоже не пользовался. Это очевидно.

– Правильно догадалась. Он всегда вносил деньги на счет сам и всегда наличными. Ни одна организация не делала этого от его имени.

– Классический вариант. Ездил с чемоданом.

– Так надежнее всего.

– И это соответствует его характеру – он никому не доверял. Ладно. Вы хорошо поработали, Сангуэса.

– Хотелось бы копнуть еще поглубже, но, боюсь, больше ничего не нароем.

– Да и то, что вы уже нарыли, весьма нам пригодится. Там, где маячат такие деньги, можно отбросить версию убийства из ревности и тому подобные мотивы.

– Ну а как у тебя обстоят дела с киллерами?

– Стараюсь, но пока безуспешно.

Все было непросто, каждая вновь появлявшаяся деталь только усложняла поиск: всплывали новые и новые предположения о мотивах убийства Вальдеса. Уж чего-чего, а возможных мотивов мы обнаружили более чем достаточно.

– Ну что, а не пора ли нам отбросить и версию мести со стороны кого-то из тех, кому Вальдес сильно насолил в своих заметках или передаче? – спросил Гарсон, когда я сообщила ему о справке, составленной Сангуэсой.

– Ох, боюсь я рубить сплеча, Фермин, и, если честно, есть у меня на этот счет сомнения.

– Я уже заказал два билета на завтра на самолет. Надо присмотреться и к его телевизионным программам.

– Да, конечно, без этого не обойтись. Но прежде хорошо бы и здесь, в Барселоне, вдарить еще разок по тем же гвоздям. Снова повидаться и с бывшей женой Вальдеса, и с его любовницей.

– И покрепче закрутить гайки.

– Вот именно. Снимите копию с отчета Сангуэсы и поговорите с нашим специалистом по киллерам. Мне будут нужны фотографии.

– Чьи?

– Чьи угодно, не имеет значения. Главное, чтобы это были жертвы наемных убийц, жертвы самых жестоких расправ, и чем кровавее будут сцены, тем лучше.

– А вы?

– У меня назначена встреча с информатором.

– И наверняка хотите пойти одна.

– Да, из чистого упрямства, вы ведь меня знаете. Кроме того, мы ведем себя как сонные мухи. А время уходит.

– Хорошо. Если вы позволите…

Я кивнула, но Гарсон, сделав пару шагов в сторону двери, вернулся и остановился передо мной, не произнося ни слова.

– Вы что-то забыли?

– Нет, хотел сказать вам, что ваша сестра… короче, ситуация печальная.

– Такие вещи случаются каждый день. Не беспокойтесь о ней, она это переживет. Вокруг полно мужчин, Фермин, пожалуй, их даже слишком много.

Гарсон с досадой поморщился:

– И вам просто не терпелось мне об этом сообщить.

Он развернулся и покинул кабинет, наверняка проклиная в душе мой характер. Но не могла же я позволить ему вмешиваться в наши семейные дела! Да и сочувствие в таких случаях было, на мой взгляд, не слишком уместно. Любовные горести не должны фигурировать в числе человеческих трагедий – они на это ну никак не тянут. А вообще, меня ждал мой осведомитель, и я не могла тратить время на размышления о личных проблемах. Долг – прежде всего, сказала я себе, и эта фраза, которая уже давно вышла из употребления, вызвала у меня насмешливую улыбку.

В данный момент я прекрасно знала, что мне надо делать. И тем не менее события опережали мои расчеты, и для начала я столкнулась с некой неожиданностью. Это была как раз такого сорта неожиданность, к которым я всегда относилась с презрением, когда они выпадали на чужую долю. А случилось так, что информатор, явившийся на встречу со мной, оказался женщиной. Как она объяснила, ее муж Ихинио Фуэнтес – он-то и был на самом деле полицейским осведомителем – срочно куда-то уехал, а в подобных ситуациях она обычно помогала ему – ведь лучше так, чем пропустить свидание с полицейскими. Я тотчас проверила по телефону, правду ли она сказала, и мне подтвердили: да, они работают вдвоем, и не в первый раз супруга Фуэнтеса замещает его во время отлучки мужа. Я с любопытством оглядела ее. Ей было лет тридцать, не больше, и она как заведенная жевала жвачку, словно только к этому сводился смысл ее жизни. На меня она старалась смотреть с подчеркнутым злорадством. Мы с ней друг друга оценивали, и я решила, что пока проигрываю. Я, пожалуй, даже растерялась и не знала, с чего начать. Но ей первой надоела эта взаимная пристрелка, она резко мотнула головой и спросила:

– Так о чем речь на сей раз?

– Вы слышали про убийство Эрнесто Вальдеса?

– Что-то такое доходило.

– Мы считаем, что его убил профессионал, и хотим знать, кто именно это сделал.

– Ну и?..

– Есть мнение, что ваш муж может добыть нужные нам сведения.

– Может добыть, а может и не добыть. И как оно ни повернется, такие вещи требуют большой и аккуратной работы. Кроме того, это опасно.

Она замолчала, испытующе глядя мне в лицо, но я не поняла, чего она ждет. Тогда она, теряя терпение, почесала свой почти идеальной формы нос:

– Сколько вам разрешили заплатить?

Я не подготовилась к этому вопросу. Но попыталась выйти из положения с достоинством:

– Как обычно.

– Обычная оплата тут не годится, еще чего! Мы ведь говорим про киллеров.

– Хорошо, все будет зависеть от информации, которую я от вас получу.

– За любую мелочь не меньше ста тысяч, а если наклюнется что-нибудь посущественней – мы поднимем плату до трехсот.

– Послушайте, а может, вы посоветуетесь с мужем, ведь это он наш агент?

– Не хочу вас огорчать, но советоваться тут не о чем – денежными делами всегда занимаюсь я. А вы в своей семье разве не так же поступаете?

– Мою семью мы лучше оставим в покое, но вот с комиссаром мне точно придется посоветоваться.

– Он разрешит. Коронас всегда правильно себя ведет. А я, как только вернется муж, передам ему ваше задание. Он уж сообразит, с какого конца за него взяться.

– Договорились, позвоните мне.

– Дайте мне номер своего мобильника, в комиссариат мы никогда не звоним.

Дав ей номер телефона, я задумалась о том, каким образом, черт побери, я опишу нашу беседу в отчете. Мне по-прежнему было трудно ориентироваться в этой сфере – правила общения с информаторами не давались, возможно, потому что в душе я считала эту практику недостойной настоящих сыщиков.

Гарсон дожидался меня в машине, уже готовый рвануть с места. Он точно выполнил все мои указания, как, впрочем, и всегда. У него были с собой копия отчета инспектора Сангуэсы и фотографии жертв киллеров. Пока мы ехали в роскошный район, где обитала бывшая жена Вальдеса, я перебирала фотографии. И у меня мороз пробежал по коже. Первая запечатлела мужчину с обожженным телом, который лежал в пластиковом пакете, похожий на зловещего призрака. Я поперхнулась. Гарсон бросил на меня быстрый взгляд:

– Занятно, правда?

– Прелестно.

– Это фирменная марка латиноамериканских киллеров, тех, что вращаются в мире наркотиков. Но вы еще не видели самого худшего.

На следующей фотографии – расчлененное тело специально для фотосъемки разложили на простыне. Можно было совершенно отчетливо различить руки, ноги, торс и голову мужчины средних лет, на лице которого застыла чудовищная гримаса.

– Этот несчастный отказался платить повисший на нем должок. Поработали тут поляки.

– Какой ужас!

– А теперь обратите внимание на технику итальянцев, у них самое богатое воображение. Фотография номер десять.

Мне стоило труда разобраться в деталях кровавого месива, но наконец я справилась. Это был молодой человек с разрезанным горлом, и через эту кошмарную щель высовывался какой-то толстый и бледный кусок плоти. Его собственный язык.

– Они называют это “галстук”. Вспарывают горло. Потом раскрывают жертве рот и выворачивают язык так, чтобы просунуть в разрез. Хотелось бы надеяться, что они свой трюк проделывают, когда человек уже мертв. Этот был членом мафии, но сбежал, не попрощавшись.

– Хватит, Гарсон, меня сейчас вырвет!

– Только не думайте, что тут работали исключительно иностранцы. На всех остальных фотографиях – дело рук испанских киллеров, и можете мне поверить, мы ни в чем не уступаем выходцам из других стран.

Я поскорее сунула фотографии в конверт.

– Ужас и кошмар. Будем надеяться, что Пепита Лисарран проявит не меньшую чувствительность, чем я.

– Собираетесь блефовать?

– Я буду играть теми немногими картами, которые у нас пока имеются, но мы не должны упустить взятку. Пепита хоть что-нибудь непременно да знает, в противном случае сразу обратилась бы в полицию.

Нам открыла дверь служанка в розовом форменном халатике. Не давая нам пройти, она позвала хозяйку. Марта Мерчан, бывшая жена Вальдеса, встретила нас высокомерно и с непроницаемым лицом – она, как всегда, полностью контролировала ситуацию. Мы вошли в ту же небольшую гостиную, где были в прошлый раз, и я сразу бросилась в атаку, посчитав излишними предварительные формулы вежливости.

– Нам стало известно, что у вашего бывшего мужа был в Швейцарии счет на сто миллионов песет.

Она чуть приподняла брови, только этим и выдав свое удивление.

– Вы знали что-нибудь про этот счет?

– Нет, ничего не знала. Неужели эти деньги достанутся мне в наследство?

– Вряд ли. Счет будет с санкции судьи немедленно блокирован.

Она улыбнулась – впервые после начала нашего визита:

– Инспектор, вы ведь знаете, что такое развод, правда? Супруги, расходясь, не всегда клянутся друг другу в вечной любви. Неужели вы полагаете, что мой бывший муж сообщал мне хоть что-нибудь о своем реальном финансовом положении или о том, как ему удалось заработать такую сумму?

– Полагаю, что нет, но, возможно, что-то вы заметили еще в те времена, когда жили с мужем вместе.

– Нет, ни о чем таком он никогда не ставил меня в известность.

– И у вас не появилось никаких догадок – на основе его случайных реплик или в связи с его поездками?

– У меня есть своя работа, инспектор Деликадо, и, занимая достаточно серьезный пост, я должна ежедневно много часов посвящать служебным делам. Возвращаясь вечерами домой, мы с мужем не обсуждали ничего, что выходило бы за рамки нашей личной жизни. Кроме того, с тех пор как он начал сотрудничать с розовой прессой, меня совершенно перестало интересовать то, чем он занимался.

– Это я понимаю, но, может быть…

Она перебила меня решительно, но не повышая при этом голоса:

– Если меня в чем-то подозревают, я прошу, чтобы было выдвинуто официальное обвинение, а если нет…

Повисла многозначительная пауза. Я закончила ее фразу:

– А если нет, вы просите оставить вас в покое.

– Как вижу, вы меня правильно поняли.

– Беда в том, что, когда идет расследование, редко все складывается как по писаному. Иногда приходится задавать вопросы и человеку, которого мы ни в чем не подозреваем. А в случае, если этот человек не проявляет желания сотрудничать с нами, мы вынуждены просить санкцию судьи.

– Если так принято…

– Хорошо. Спасибо, что согласились с нами побеседовать.

Как только мы глотнули свежего воздуха, я велела Гарсону:

– Распорядитесь, чтобы за ней присмотрели.

– Это надо понимать так, что ваши подозрения укрепились?

– Понимаете, Фермин, дама много лет была замужем за человеком с сомнительной репутацией, потом они разводятся, но продолжают сохранять сравнительно хорошие отношения. Он никогда не задерживает ежемесячных выплат и время от времени навещает дочь. Неужто мы проглотим ее уверения, что она прямо-таки ничего не знает и не ведает, что она никогда не слышала от него ни слова про деньги или работу и никогда не строила каких-нибудь догадок, исходя из своих наблюдений?

– А начни она делиться с вами своими догадками, вы бы ей не поверили. Кроме того, Пепита Лисарран уверяла, что между бывшими супругами отношения сильно испортились.

– Может, оно и так, только вот поведение бывшей жены показалось бы мне более естественным, если бы она попыталась в чем-то его обвинить. Нет, даже в жизни самых хладнокровных и выдержанных людей все бывает иначе. Видели вы ее? Она не смеется, не сердится, не смущается… Еще немного – и научится обходиться без еды.

– Да знал я и таких, и не обязательно они что-то скрывали.

– И тем не менее пусть за ней немного последят – хуже не будет, мы, по крайней мере, убедимся, что там все чисто.

Второй визит в тот день мы нанесли Пепите Лисарран. Вернее, это был не столько визит, сколько попытка запугать ее – в буквальном смысле слова.

Увидев нас, она, как всегда, затрепетала, а когда мы попросили подыскать для разговора какое-нибудь тихое помещение вместо редакционной приемной, сильно напряглась, но спорить не стала. Мы расположились в небольшой комнате непонятного назначения, стены которой были увешаны журнальными обложками в цветных рамках.

– Слушаю вас, – произнесла она готовым вот-вот оборваться голосом.

Я решила воспользоваться ее душевным смятением и не слишком церемониться, а поэтому, не говоря ни слова, вытащила конверт с фотографиями. Она, тоже молча, взяла их и стала по одной рассматривать. Я между тем негромко поясняла:

– Все эти люди, все, кого вы там видите, это жертвы наемных убийц. Вы сами легко убедитесь, что их методы гуманными никак не назовешь.

У нее начали дрожать руки.

– Киллеры не знают жалости, работают методично и часто оставляют свой фирменный знак. Один из таких киллеров, судя по всему, и убил Эрнесто Вальдеса.

Она уронила фотографии на колени и зарыдала, опустив голову на грудь.

– Я знаю, что зрелище это не из приятных, но мне хотелось, чтобы вы получили четкое представление о том, с чем мы имеем дело. И еще я знаю, что вы сами к смерти Вальдеса не причастны, но считаю нужным донести до вас, какого типа людям вы помогаете скрыться от правосудия, если что-то от нас утаиваете или, вернее будет сказать, если уклоняетесь от помощи следствию, пусть даже речь идет о сущих мелочах.

Она продолжала рыдать, и спина ее заметно вздрагивала. Тогда Гарсон сунул руку в карман и сказал:

– Хотите взглянуть, что сделали с Вальдесом?

Она тотчас подняла залитое слезами лицо и с мольбой глянула на младшего инспектора:

– Нет, пощадите меня!

Я не ослабляла нажима, правда, теперь голос мой звучал мягче:

– Пепита, пожалуйста, вы не должны видеть в нас врагов, подумайте о своей безопасности. Вы должны припомнить, нет ли чего-нибудь такого, что вы просто обязаны сообщить нам. Мы обнаружили, что у Вальдеса был очень крупный счет в Швейцарии.

Она звучно высморкалась и, похоже, уже начала успокаиваться.

– Господи Боже мой, мало того, что я потеряла любимого человека, теперь меня еще будут преследовать мысли о том, какие жестокие страдания ему довелось испытать.

Она не могла обойтись без тошнотворного пафоса, но мне по-прежнему казалось, что момент более чем подходящий, чтобы что-то из нее вытянуть. Я сменила резкий тон на совсем мягкий:

– Любая самая мелкая деталь может помочь нам поймать этих извергов. И мы это сделаем, Пепита, увидите, что мы это сделаем.

– Он мне сказал… – Она повернула к нам лицо с распухшими от плача губами. Мы с Гарсоном целиком обратились в слух и не смели дышать. – Он сказал, что зарабатывает большие деньги, что через пару лет мы с ним сможем бросить работу и уедем жить за границу. Он сказал, что Испания – это страна привратниц, а там, куда мы уедем, никто не будет нас знать и нас оставят в покое. Ему нравилась Канада, он хотел бы жить там.

– А о своем счете в Швейцарии он вам что-нибудь говорил?

– Нет.

– А о том, каким образом заработал столько денег?

– Нет, а я не спрашивала, но мне всегда казалось, что это не связано с журналистикой, что тут речь шла о чем-то другом. Иногда он встречался с человеком по фамилии Лесгано и всегда предупреждал меня, чтобы я никому об этом не говорила и вела себя поосторожнее. Он очень надеялся, что этот Лесгано сумеет нам помочь.

– Лесгано – а не Лискано?

– Нет, он всегда произносил именно так: Лесгано, – очень четко произносил.

– Он что, был итальянцем, латиноамериканцем или португальцем?

– О его национальности Вальдес никогда не упоминал, как и о том, молодой он или старый; и Богом клянусь, больше я от него ничего не слышала. Он только смотрел на меня своими добрыми глазами и просил, чтобы я верила ему. А я всегда умоляла его ни во что такое не впутываться, говорила, что нам хватит на жизнь и того, что у нас есть, что я не хочу уезжать из Испании. Но у него были свои планы, он вообще был очень решительным, всегда таким был.

– Хорошо, хорошо, успокойтесь. Вы ведь знаете номер нашего телефона? И поймите: все, что вы припомните, будет для нас очень ценно, все, понимаете?

– А вы будете держать меня в курсе того, что вам удастся узнать?

– Да, мы будем держать с вами связь, не беспокойтесь.

Гарсон довез меня до дому на своей машине.

– Нет, это надо же такое! – не выдержал он.

– Вы о чем?

– Помните? Она сказала, что у Вальдеса глаза очень добрые.

– Меня больше задело то, что у него хватило наглости заявить, будто Испания – страна привратниц. Чья бы корова мычала!

– А эта сказка про домик в Канаде…

– Ясно одно: он впутался во что-то настолько серьезное, что подумывал о бегстве из страны.

– Вот именно. С каждым разом я все больше убеждаюсь: нам в руки попало дело совсем не шуточное.

– Наркотики?

– Не похоже.

– Ладно, там будет видно. Заезжайте за мной через два часа. У вас чемодан собран?

– Уже в багажнике.

– Как всегда – предусмотрительно и без задержки. Тем лучше, тогда воспользуйтесь оставшимся временем и попробуйте узнать, сколько человек по фамилии Лесгано имеется в телефонном справочнике, а еще поинтересуйтесь, испанская это фамилия или нет.

– Не исключено, что она вымышленная.

– Тогда пусть пороются в наших архивах.

Моей сестры дома не было. Она оставила мне короткую записку, где говорилось: “Я пошла прогуляться по городу”. В свою очередь я написала ей, что пару дней проведу в Мадриде. Кажется, она нашла чем заняться, что меня порадовало. Аманда решилась выйти из дому – и это уже был шаг к нормальному состоянию. Скорее всего, кружа по улицам, она сможет спокойно обдумать ситуацию. Кроме того, на людях ей будет неловко плакать. Слезы – дело непрактичное, даже если поначалу они и помогают снять напряжение, ведь потом уходит слишком много времени на то, чтобы прийти в себя. К тому же они снижают самоуважение, да и глаза от них превращаются в красные озера.

Ровно через два часа Фермин Гарсон позвонил в мою дверь. Я схватила чемоданчик, в который сунула только пижаму, несессер и смену белья. Чуть позже я смогла убедиться, что у Гарсона вещей было и того меньше. Он путешествовал налегке, как дети моря[13].

Нам не пришлось ждать посадки, и полет прошел совершенно спокойно. К ужину мы уже были в Мадриде.

Гарсон знал столицу лучше, чем я, еще с тех пор как жил в Саламанке. Поэтому он предложил себя на роль гида.

– Кажется, нам пора перекусить, давайте устроим себе тапео[14], – сказал он, недолго думая.

Я охотно согласилась, так как устала и проголодалась. Кроме того, мне нравилась шумная мадридская жизнь, нравились переполненные бары и постоянное ощущение, что ты находишься в городе с многовековой историей.

Мы отправились к Пуэрта-дель-Соль, в самый центр, и зашли в бар, где стены были покрыты изразцами и надо всем царила голова быка. Столов не наблюдалось, посетители толпились у стойки.

– Пошли куда-нибудь еще, здесь не протолкнуться, – сказала я Гарсону.

– Ни за что! Погодите минутку.

Один из официантов, заметив нас, весело пропел:

– Что-нибудь желаете, сеньоры?

Гарсон из-за людских спин ответил:

– Два бокала вина и две порции трески!

– Минуточку! – крикнул официант, наряженный в огромный фартук.

И точно так же, как расступались воды Красного моря перед Моисеем, люди слегка расступились перед нами, и мы без особого труда продвинулись вперед и получили наши бокалы и нашу еду. Все это было отработано веками, так что в бар запросто могло вместиться еще человек пятьдесят.

– У этих баров долгая традиция, – сказала я своему помощнику, и он только кивнул в ответ, занявшись треской.

Таким же образом мы побывали еще в пяти или даже шести забегаловках, пока не насытились и не залили жажду вином. Когда мы шли в сторону гостиницы, Гарсон в основном молчал.

– Устали, Фермин?

– Да, устал. И я вот что думаю: не слишком ли я стар для подобных похождений?

– Мне так не кажется.

– Это в вас говорит жалость.

– Ненавижу жалость.

Зазвонил его мобильник.

– Тот, кто добивается меня в такой час, о жалости уж точно понятия не имеет.

Я краем глаза следила, как он озабоченно кивал головой и коротко спрашивал о чем-то, мне непонятном. Затем он бросил: “Ждите распоряжений”, – и дал отбой.

– Возникли осложнения, инспектор. Речь о Марте Мерчан, бывшей жене Вальдеса. Те, кто за ней следят, сообщили, что она отправилась на улицу Меридиана и зашла в довольно бедный дом. Время идет, а она оттуда не выходит. Они спрашивают, как им поступить.

– Улица Меридиана не слишком подходит для такой дамы, правда ведь? И этот ее визит наверняка должен нас заинтересовать.

– Мы не можем застать ее in fraganti[15]. Да и санкции на арест у нас нет.

– Речь не о том. Пусть запишут адрес и продолжают наблюдать. Мне очень жаль, младший инспектор, но вам придется туда слетать – вдруг дело действительно важное, а у меня тут назначена на утро встреча с работниками телевидения. Кажется, вы еще успеваете на последний рейс.

– Успеваю, – сказал он со вздохом.

– В зависимости от того, как там все повернется, возможно, я потом и сама вернусь в Барселону, а вы отправитесь в Мадрид.

– Теперь вы видите, что для меня чувствовать усталость – непозволительная роскошь?

– Еще успеете отдохнуть, когда по-настоящему состаритесь.

– Надо полагать, это комплимент.

– Уж не знаю. Понимайте как хотите, а мне вы кажетесь просто мальчиком.

– Мальчиком, которого наказывают, не давая пойти спать. Раньше обычно случалось наоборот.

Я, конечно, сожалела, что ему нужно лететь обратно в таком состоянии, но ни за что не призналась бы Гарсону в своих эмоциях. Стоит ему только заподозрить, что его жалеют, начнет плакаться, и конца этому не будет. Он ведь в этом отношении был не лучше остальных мужчин.

Гостиница выглядела начисто лишенной каких-либо индивидуальных черт. Следовало ожидать, что тревоги из-за дела, которым мы занимались, помешают мне заснуть. Но не тут-то было. Я спала как самое бесчувственное бревно на свете. И тем не менее, едва проснувшись, позвонила Гарсону.

– Ничего особенного, инспектор. Дама изволила навестить свою служанку. Судя по всему, ей близки идеи социального равенства и поэтому время от времени она наведывается туда.

– Очень похвально. Надеюсь, сделали все тихо?

– Вроде бы старались наводить справки аккуратно, но в таких случаях никогда нельзя исключать, что кого-нибудь из соседей удивили наши расспросы и он распустил язык. Тогда служанка обо всем доложит хозяйке.

– Ну и пусть себе, хотя риск, конечно, есть. Разузнайте все про эту женщину. Нет ли у нее проблем с правосудием или сына-наркомана. И про мужа не забудьте.

– Она вдова. Нам об этом сообщила одна тамошняя старуха.

– Меньше работы для вас.

– Я должен кому-то все это перепоручить?

– Лучше сделайте сами. А когда закончите – пулей в Мадрид. Вам удалось хоть немного поспать?

– Немного.

– У вас будет три четверти часа в самолете.

– Спасибо, инспектор, вы проявляете почти материнскую заботу.

Генеральный директор компании “Телетоталь” назначил мне встречу на одиннадцать, так что я съела на завтрак обычные для Мадрида чурритос[16] и взяла такси, чтобы ехать на студию, которая располагалась за городом. По дороге я наслаждалась красотами большого столичного города, в которые удивительным образом вплетался дух кастильской деревни. Восторг, который испытывает житель Барселоны, попавший в Мадрид, можно сравнить только с притягательностью Барселоны для мадридцев. Два разных мира, разделенных всего часовым перелетом.

Авелино Саес оказался вполне привлекательным мужчиной лет пятидесяти, но он не испытывал ни малейшего желания тратить на меня свое драгоценное время. Саес выполнил весь ритуал, предписанный правилами вежливости, который, как видно, успел отшлифовать во время многих и многих предыдущих встреч. Наше намерение расследовать обстоятельства смерти Вальдеса Саес воспринял как нечто само собой разумеющееся, но не преминул предупредить, что вряд ли мне удастся обнаружить у них что-то важное. Что, собственно, могли знать его подчиненные об этом преступлении, если Вальдес приезжал на студию всего раз в неделю? Да ведь и убили журналиста не здесь, а в другом городе. Я объяснила, что вряд ли могу согласиться с его аргументами и что мы тщательно изучаем профессиональное окружение погибшего. Однако мои слова его мало заинтересовали, к тому же он не занимался конкретными программами, а осуществлял руководство в более крупном масштабе и, разумеется, управлял значительными денежными потоками и бюджетом телекомпании. Саес велел вызвать редактора передачи “Пульс”, где Вальдес был главной звездой. И в моем присутствии попросил ее помогать мне во всем – горы, если понадобится, свернуть. После чего он, продемонстрировав всемерную готовность к сотрудничеству, позволил себе забыть об этом деле.

Редакторша выглядела более или менее моей ровесницей и, как все, кто работает в средствах массовой информации, казалась человеком, которого вот-вот хватит удар из-за вечной спешки и вечных же стрессов. Заметив, что она старается поскорее от меня отделаться, я повела себя решительнее:

– Вы не могли бы сказать, как вас зовут?

– Марибель, – ответила она не вполне уверенно.

– Марибель, лучше будет, если вы сразу поймете: я намерена провести здесь целый день и буду заниматься своей работой. Не исключено, что мое пребывание в этих стенах окажется и более долгим – в том случае, если я обнаружу что-то интересное. Так вот, пожалуйста, давайте обойдемся без спешки, и еще я хотела бы выпить кофе.

Мои слова подействовали на нее, напомнив об обязанностях public relations, и она улыбнулась:

– Простите, если вам показалось, что мне некогда вами заняться. Но постороннему человеку трудно даже представить себе, в каком сумасшедшем ритме мы на этом канале работаем.

– А вам известно, в каком ритме ведется полицейское расследование?

– Нет, – ответила она растерянно.

– Оно ведется очень медленно. Надо полностью сосредоточить на чем-то свое внимание, потом снова вернуться к этому пункту, еще раз отступить назад… Иногда мы вдруг замечаем что-то, лежащее у нас под самым носом, только после того как все ноги оттопчем, ходя вперед-назад.

– Понятно.

– Ну, тогда…

– Хотите, мы заглянем в мой кабинет и выпьем там кофе?

– С превеликим удовольствием.

Я почувствовала, как меня переполняет блаженство, словно я спасла чью-то душу, выдернув из безжалостной суеты современной жизни. Марибель сразу переменила тон и даже выключила свой мобильник.

– А теперь, Марибель, расскажите мне, как готовится ваша программа.

– Понимаете… – начала она уже гораздо спокойнее, – в ней участвуют четыре журналиста. Вы ее хоть раз видели?

Я кивнула.

– Тогда вам не надо объяснять, что на передачу приглашают несколько человек, которые согласны отвечать на вопросы журналистов.

– Им заранее платят за это?

– Да, конечно.

– Все получают одинаково?

– Нет, что вы! Это зависит от того, какое место человек занимает в мире знаменитостей и на страницах журналов. И разница может оказаться очень существенной. Так вот, четверо журналистов по очереди задают этому человеку вопросы, как вам известно. При этом уже подготовлено несколько репортажей на разные темы – они составляют вторую часть передачи. Моя задача – подыскивать сюжеты, разнюхивать, что происходит в данный момент в светской жизни, какие слухи и сплетни про кого появились – то есть кто находится в центре всеобщего внимания… Понимаете?

– Кажется, понимаю. А темы для репортажей тоже вы готовите?

– Нет, я только подгоняю их один к другому, когда они уже отсняты. Темы для репортажей предлагают и разрабатывают сами журналисты – по своему усмотрению. И тут Вальдес был непревзойденным мастером.

– А всю работу, связанную с репортажами, они выполняют тоже сами?

– Нет, ни в коем случае, для этого в редакции имеются специальные люди.

– И кто они такие, эти люди?

– У каждого журналиста есть свой помощник, тот, кто выполняет его задания. На самом деле они-то и готовят программу. Встречаются с разными персонажами, берут с собой операторов, когда надо что-то снять… Иногда им приходится часами ждать под дверью, чтобы засечь, как кто-то куда-то входит или выходит оттуда, они раскапывают какие-то тайные делишки… Короче, работенка тяжелая, и занимаются ею довольно молодые ребята.

– А кто был помощником Эрнесто Вальдеса?

– Одна девушка, Магги. На самом деле ее привел на канал сам Вальдес, но это исключительный случай.

Сейчас мы не знаем, будет она продолжать на нас работать или нет, очень даже возможно, что и нет.

– А были журналисты, целившие на место Вальдеса?

Она бросила на меня странный взгляд из-под густо покрытых тушью ресниц:

– Если вы думаете, что кто-то хотел убрать его с дороги, чтобы преуспеть на этом поприще, то эта версия заведет вас в тупик. Никто здесь не сидит и не ждет, пока другой журналист освободит ему место. Директор канала скорее возьмет нужного человека с улицы, если тот уже сумел проявить себя в других СМИ. Тут понятие служебной лестницы не действует. Кроме того, у Эрнесто никогда не было конфликтов с коллегами.

– Хорошо, оставим эту тему. А что вы скажете о людях, которым задавали вопросы или которые стали героями репортажей?

– Что именно вас интересует?

– Был ли среди них кто-нибудь, кто поклялся ему отомстить?

Она расхохоталась, откинув голову назад.

– Шутите? Да они все до одного мечтали ему отомстить! Вы ведь знаете, как с ними обходился наш добрый Эрнесто. Но в действительности это было дело двоякое: в душе каждый из них желал обратить на себя внимание Вальдеса, поскольку у публики он имел огромный успех. Хотя потом кое-кто о своем желании сто раз пожалел.

– И как вы это объясните?

– Есть у меня и объяснение. Иногда некоторые известные люди сами звонили мне, просили, чтобы я им посодействовала – помогла попасть в репортажи Вальдеса. Или в число тех, кому задавались вопросы. Они считали, что к ним не подкопаешься, что они-то могут со спокойной душой предстать перед ним. Только вот потом оказывалось, что Эрнесто – вопреки их расчетам – откапывал некоторые не самые приятные вещи и расписывал их перед камерой… Для многих это становилось большим сюрпризом! Любимый его приемчик!

– А как он добывал информацию?

– Ну, об этом вам следует поговорить с Магги, мне это неизвестно!

– А грозился кто-нибудь его убить?

– Еще бы! Обязательно! Каких только угроз он не слышал: что ему выцарапают глаза, перережут горло, сделают ожерелье из его причиндалов, выпустят кишки… Не было ни одной части его тела, которой бы не грозила самая жестокая участь. И он всем этим очень гордился – считал своего рода показателем популярности и успеха.

– Весьма своеобразный показатель. А кто именно ему угрожал?

– Иногда сами обиженные. Иногда зрители – они часто звонили или писали письма на адрес программы. Не забывайте, у некоторых знаменитостей имеются свои клубы фанатов – каким бы отвратительным это явление вам ни казалось.

При одной только мысли, что прикончил Вальдеса неведомый нам безумный зритель, я покрылась холодным потом. Вот тогда мы точно навеки завязнем в этом деле. Но я тут же вспомнила про наемного убийцу. Чтобы зритель заплатил киллеру? Нет, такого просто не может быть, успокоила я себя. Марибель смотрела на меня очень внимательно. Я снова подступила к ней с расспросами:

– Скажите мне одну вещь, только хорошенько подумайте, и любой ответ не будет вас ни к чему обязывать. У вас нет своей версии касательно того, кто бы мог его убить?

Редакторша задумалась, старательно разгладила рукава своего элегантного костюма, а потом быстро замотала головой.

– В последние дни, как легко догадаться, наш канал бурлил – каких только слухов, каких только домыслов мы не услышали! И одно мнение было чудней другого! Но уверяю вас, все, что дошло до моих ушей, показалось мне дикой чушью, болтовней ради болтовни. Я твердо уверена: убил Вальдеса кто-то из близкого окружения и это связано с его частной жизнью.

– У вас имеются какие-нибудь основания для такого предположения?

– Нет, просто в нашу программу мы приглашаем людей хоть и знаменитых, но при этом все-таки весьма заурядных: исполнителей фламенко, тореро, какого-нибудь захудалого аристократа, предпринимателя, решившего покрасоваться на экране, второсортных актеров, телеведущих… Если честно, никому из них, на мой взгляд, не хватит хладнокровия или решимости, чтобы совершить убийство.

– Интересная теория.

– Правда?

– И кроме того, вы очень чистосердечно все объяснили.

Она засмеялась:

– Хотите, скажу вам одну вещь, инспектор? Я бы с удовольствием отвечала на ваши вопросы еще несколько часов. Мне наконец-то удалось расслабиться!

– Не исключено, что между полицейскими и психологами есть что-то общее!

Мы немного посмеялись, вполне поняв друг друга. И вдруг она всплеснула унизанными кольцами руками:

– Так расслабилась, что до сих пор не угостила вас обещанным кофе!

– Ничего, обойдусь.

– Мы можем спуститься в кафетерий. Он на нижнем этаже.

– Не хочу отнимать у вас еще больше времени. Кроме того, я с удовольствием поговорила бы с…

– Магги?

– Да, с ней. Может, вы пришлете ее ко мне в этот самый кафетерий?

Марибель сняла трубку и попросила секретаршу отыскать девушку и привести ее в кафетерий. Я заметила, что, как только она занялась этим пустячным делом, на лице ее сразу появилось выражение озабоченности. Она опять включилась в гонку и опять начала нервничать.

Мы спустились в кафетерий. Народу там было не сказать чтобы очень много, но от шумных разговоров в воздухе образовалось что-то вроде непробиваемого купола. Посетители были разного возраста и вида, хотя всех отличал своего рода налет подчеркнутой современности. Вольный стиль в одежде, тщательно продуманные стрижки, очки в причудливой оправе. Я заказала вожделенный кофе и стала ждать доверенное лицо Вальдеса. Вскоре передо мной предстала с весьма решительным видом юная девушка.

– Вы из полиции? – выпалила она.

– Ну да, я инспектор Петра Деликадо.

– А меня зовут Магги. Вы хотели со мной поговорить, да?

Я ждала чего угодно, только не этого. Худенькая, в потертых джинсах и изношенной футболке, очень короткие, выкрашенные в кричаще-желтый цвет волосы, колечки в ушах. Казалось, она сошла прямо с экрана – из американского фильма про банды Бронкса.

– Да, я хотела бы задать вам несколько вопросов про Эрнесто Вальдеса.

– Пошли в переговорную, тут не наговоришься – вон какой ор этот табун поднял. Ага, а еще моя начальница велела, чтобы вы за кофе не платили.

Она сделала какой-то знак официанту и зашагала к дверям. Мы миновали коридор, не проронив ни слова. Как я поняла, Магги не утруждала себя соблюдением традиционных правил вежливости, что меня на самом деле даже обрадовало, так как это всегда экономит время.

В переговорной кроме обычной мебели имелся телевизор с большим экраном. Магги с нарочитой неуклюжестью уселась и подняла на меня глаза:

– Что вы хотите узнать?

– Нетрудно догадаться.

– Ага, еще бы… кто ухлопал Вальдеса, но я тут без понятия.

– Без понятия?

– Ага. А если б чего знала, давно бы сама притопала в ментуру.

– Верю, но иногда бывают какие-то догадки.

– У меня – ни одной.

– Хорошо. Как вы ладили с Вальдесом?

– Вальдес был еще тем козлом, но у меня у самой характер не сахар, так что мы с ним не ссорились.

– Вы копались в жизни людей, которых он приглашал в свою программу.

– Да, и это тоже, кроме всего прочего.

– А какую именно передачу вы готовили, когда Вальдеса убили?

– Репортаж про Лали Сепульведу. Она тогда только что родила. И я собиралась поболтать с ее кузиной, у которой Лали отбила жениха, теперь он стал ее мужем. А кузина готова была помолоть языком, если ей сунуть чуток деньжат.

– О чем помолоть?

– Ну, сами понимаете, трахомудень всякая: что Лали, мол, очень плохо себя вела, что не подходила к телефону, когда сестрица звонила, что отказалась с ней объясняться. Малёк всякой гнуси – но, чтобы размазать Лали, вполне хватит.

– Милая у вас работа, правда?

– А мне надо на жизнь зарабатывать, вот заделаюсь миллионершей, буду строгать передачи про культуру для Би-би-си.

Иронию свою она изрыгала как-то даже свирепо. А еще Магги вообще никогда не улыбалась. Мне она понравилась.

– Но в любом случае ведь не было ничего такого уж серьезного, из-за чего эта самая Лали наняла бы кого-то убить Вальдеса, так ведь? – спросила я.

– Нет, еще чего! В последнее время мы и не такие подлянки кидали.

– А какие именно, можешь припомнить?

– Это вряд ли, надо поглядеть в архивах.

– Я попрошу тебя сделать это чуть позже. А теперь скажи, не оставил ли Вальдес какую-нибудь записную книжку, мобильный телефон, что-то такое, что…

– Когда его шлепнули, тут все обшарили по ордеру от судьи, только ничего не нашли.

– Да, знаю, но я подумала, а вдруг…

– Этот Вальдес ушлым был дядькой, не в его привычках было оставлять следы. Никаких следов, только так он и работал.

– А когда ему звонили люди, на звонки тебе приходилось отвечать?

– Ага. Когда он уезжал в Барселону, звонил оттуда мне, и я ему сообщала, какие звонки были срочные, а про другие я записывала – до его возвращения.

– А у тебя нет никакого списка, где отмечались такие звонки?

– Не-а. Их обычно записывают на отдельных бумажках, а потом выбрасывают на фиг. И он так делал.

– А случалось, что звонки повторялись?

– Ну, насколько помню, были такие. Звонила как-то его бывшая жена, звонили из барселонских журналов… какой-то зритель, вонючка настоящая… не помню, надо получше подумать.

– А ему ни разу не звонил человек по фамилии Лесгано?

Она собралась было мотнуть головой, но остановилась:

– Да, звонил иногда.

– Он просил что-нибудь передать Вальдесу или оставлял номер телефона, где его можно найти?

Она напряженно думала, но с лица ее так и не сошла гримаса скуки, видимо ставшая от него неотделимой.

– Нет, вряд ли, хотя… вы вот сказали, и я вспомнила, что в последние месяцы он звонил чаще, нередко по срочному делу, но не оставлял мне своего номера.

– Он говорил без иностранного акцента, скажем, итальянского?

Она сердито фыркнула:

– Послушайте, я ведь и правда не помню. Ну, вроде без всякого акцента, но точно не скажу.

– Понимаю. А когда мы сможем заглянуть в ваш архив?

– Да хоть сегодня после обеда. Пока мне не дали нового шефа, я особо ничем не занята, а может, меня и вовсе отсюда попрут.

– Я приду после пяти, договорились?

Она пожала плечами, что надо было понимать как знак согласия. Потом мы молча встали, и, как только переступили порог переговорной, она исчезла, бросив мне лаконичное “Пока”.

Я включила мобильник и увидела, что мне дважды звонил Гарсон. Соединившись с ним, услышала голос, звучавший на фоне аэропортовских громкоговорителей:

– Инспектор, я уже сажусь в самолет.

– Как там у вас?

– Сыновья служанки, судя по всему, чистые. В нашей картотеке не значатся, работают, вообще обычные люди. Один – каменщик, а второй – священник! Кто бы мог подумать, а?

– А почему бы и не подумать?

– Нет, все-таки это занятно. Мы вроде бы и знать не знаем, откуда берутся священники, а потом – раз! – оказывается, это может быть сын каждого и всякого.

К счастью, я уже давно успела привыкнуть к весьма странным умозаключениям Гарсона. Наконец он спросил:

– А что нового у вас?

– Вот прилетите, все и расскажу. Мы пойдем обедать. Знаете ресторан “Тупик Тернера”?

– Еще бы!

– Ну вот, буду ждать вас там в два часа.

Я вспомнила когда-то давно читанный детективный роман, действие которого происходило в Мадриде. Там один герой, американец, говорит испанцу: “Отведи меня в такой ресторан, где бы никогда не обедал Хемингуэй”, а испанец отвечает: “Откровенно признаюсь, трудную ты мне задачку задал”. Никто в точности не знает, где на самом деле столовался писатель, но похваляются этим хозяева любого старого заведения. А вот клиентом “Тупика” он был вне всякого сомнения. Так или иначе, мясо там было отличное, да и сам ресторан показался мне очень красивым. Дожидаясь младшего инспектора, я заказала себе вина и провела время, рассматривая фотографии с посвящениями, развешанные по стенам.

В четверть третьего появился Гарсон. Видок у него был такой, что краше в гроб кладут. Он рухнул на стул.

– Очень устали, Фермин?

– Кто устал, я? Ничуть. Я могу целую неделю не смыкать глаз, это уже не раз проверено. Правда, через неделю начинаются глюки, ну а потом я уже труп. Хотя до трупа еще ни разу не доходило. Если только вы теперь не доведете.

– Не преувеличивайте, сейчас вы, на мой взгляд, свежи как утреннее солнышко.

– Я лучше промолчу.

Потом я налила ему бокал риохи, мы заказали официанту еду, а тем временем я рассказывала ему о своих беседах в студии и о том, что нас ждет после обеда. Тут нам принесли первое блюдо, и мой чудесный помощник с такой жадностью накинулся на куропаток под маринадом, словно боялся, что они вот-вот упорхнут. Восстановив немного силы, он вздохнул и признался, что теперь чувствует себя куда лучше.

– А ведь как все могло чудесно получиться! Детали сходились, – начал рассуждать Гарсон. – Марта Мерчан неожиданно узнает, что ее бывший муж каким-то образом огреб кучу денег. Она нанимает сына своей служанки, парня с криминальными связями, чтобы тот убил Вальдеса, но денег они так и не находят – деньги в Швейцарии.

– Это называется квадратурой круга, Гарсон. Уже для первой же детали мы не находим правильного места: откуда Вальдес взял столько денег? А какой вывод напрашивается, когда происхождение денег туманно?

– Что тут наверняка дело нечисто. И это мне известно, инспектор, я же не вчера родился! И вот еще что: а каким образом могла бы узнать про деньги бывшая жена? И какие у нее были гарантии, что она найдет деньги, если она понятия не имела, где они хранятся? Я ведь только и сказал, что было бы здорово, если бы к этому все свелось.

– Эти чертовы деньги и вправду окончательно запутали ситуацию. Что вы скажете о работе, которая нас сегодня ждет? Вот представьте себе, что мы обнаружим пару случаев, когда Вальдес в своей программе от души полил кого-то грязью, – ну прямо-таки шикарнейших случаев. Обиженный решил отомстить за публичный позор – и Вальдеса прикончил. Версия вполне правдоподобная, но ее опять же никак не свяжешь с деньгами, будь они неладны.

– Если так рассуждать, то мы должны заниматься только поиском источника этих денег, а все остальное отодвинуть в сторону.

Я скатала из кусочка хлеба маленький шарик и щелчком отправила его в полет. Настроение у меня было хуже некуда.

– А вы думаете, я знаю, как нам теперь быть?

– Не отчаивайтесь, инспектор. Во время одной из проверок всплывет что-нибудь и про эти деньги, сразу станет понятно, откуда они, да и многое другое. Беда в том, что сами по себе деньги не имеют ни лица, ни глаз, ни даже сердца… Их путь чертовски трудно отследить.

– А вот вы убили бы человека за сто миллионов?

– Вальдеса я прихлопнул бы даже за жалкие сто тысяч. И даже даром, уж можете мне поверить.

Я рассмеялась и наконец доела свой чулетон[17]. Пока мы ждали кофе, младший инспектор сказал:

– А вы знаете, что здесь частенько ужинал Хемингуэй?

– Да, и напивался.

– Эх, какие времена были! Тореро, Ава Гарднер, игорные дома, роскошные автомобили…

– Чистая мифомания, и ничего общего с реальностью все эти легенды не имеют. А вы заметили, кстати, что сейчас в Мадриде кругом только и видишь служащих международных компаний и министерских чиновников?

– Ничегошеньки-то вы не понимаете, инспектор, никакого полета воображения! Хемингуэй был мужиком что надо.

– Образованный турист.

Гарсон принялся ворчать себе под нос:

– Да уж, конечно, и Ава Гарднер – всего лишь миленькая девушка. Главное – сказать что-нибудь поперек, и больше ничего.

Я внимательно на него посмотрела. Никогда не слышала, чтобы он так мечтательно говорил о подобных вещах. А еще я подумала, что когда-то Гарсону страшно хотелось прогуляться по Гран-виа с какой-нибудь красоткой, или побывать на премьере фильма вместе со знаменитыми актерами, или стать прославленным тореро, чтобы в его уборной толпились американские миллионерши, накачавшиеся виски и сходившие по нему с ума. Но если такие мечты и преследовали его когда-то, все это, разумеется, осталось в далеком прошлом, и сегодня Гарсон – просто пожилой мужчина, падающий с ног от недосыпа и болтающий о славном прошлом, которого он и знать-то толком не знал.

– Я бы вам посоветовала отправиться в гостиницу и устроить себе сиесту. А я позвоню, когда покончу с делами на телестудии. Договорились?

– Я приехал сюда работать.

– Отлично. Тогда это будет не совет, а приказ. Не хочу весь остаток дня терпеть ваше дурное настроение только из-за того, что вы не выспались.

Ему пришлось подчиниться. А я вернулась на студию “Телетоталь”, где меня уже дожидалась милая Магги.

Как легко догадаться, за прошедшее с нашей утренней встречи время манеры ее лучше не стали. Она едва кивнула мне в знак приветствия и повела в архив. Он помещался в маленькой комнате, где стоял один стол с компьютером. По стенам высились стеллажи с архивными материалами. Магги уселась перед монитором и спросила:

– Так чего вам надо-то?

Я закурила и бросила на нее уничтожающий взгляд. Сделала одну затяжку, вторую… И продолжала молчать. Она впервые занервничала.

– Что-то не так? – спросила Магги, и в тоне ее поубавилось наглости.

– Послушай, Магги, мне тоже не слишком нравится наша жизнь, и меня тоже выводят из себя некоторые радости нашей цивилизации. Так вот, поскольку сама я человек не сказать чтобы добрый и мягкий, буду тебе весьма признательна, если ты сменишь тон и начнешь наконец мне помогать. Иначе я могу заподозрить, что ты каким-то боком причастна к убийству Вальдеса и пытаешься ставить мне палки в колеса.

– Я? Да мне все…

– Да, знаю, все это тебе до фени, но ты готова всячески мне содействовать. Только скажи на милость, какого дьявола я буду пытаться что-то найти в этом компьютере, если не имею понятия, что там есть. Это ты должна сориентировать меня, ты должна подумать и выбрать те случаи, которые вызвали скандалы или резкие протесты, иначе говоря, которые сильно кого-то задели. Понятно излагаю?

– Да, – ответила Магги, и во взгляде ее я уловила что-то новое. Наконец до нее дошло, что я не собираюсь с ней чикаться. Она почувствовала, что я умею как следует надавить, и это ей, безусловно, понравилось.

– Ладно, вас устроит, если мы вернемся на три месяца назад?

– Отлично, три месяца – подходящий срок, если кто-то решил убить Вальдеса за то, что тот нагородил в своей программе.

– Тогда оттуда и начнем.

Она вытащила грязную жвачку из потрепанного кармана и, принявшись энергично жевать, застучала по клавиатуре. Только теперь я заметила, что мочку ее правого уха украшали две серьги в виде черепов. В левой мочке среди множества сережек выделялась одна – в виде двух скрещенных костей.

– Сейчас посмотрим, – сказала она, – у кого из этих ублюдков случилась буза с шефом.

Магги не особенно следила за своей речью, и это дало мне надежду, что настроение ее переменилось и она включилась в работу. Я опять закурила, мне стало как-то спокойнее.

– А вы, видать, из тех, что решили погубить свои легкие! – бросила она.

– Забудьте о моем здоровье и сосредоточьтесь, Магги.

– Меня зовут Мария Магдалена, но, как сами понимаете, с таким имечком жить стремно, вот я и превратилась в Магги.

– Понятно.

– Это я к тому, что, может быть, вы предпочитаете звать меня настоящим именем, полицейские, они же, в общем-то, дремучие…

Я сосчитала до трех и только после этого заговорила:

– Довольно, Магги.

Она пожала плечами, показав таким образом свою непрошибаемость. Наверное, привилегию называть ее Магдаленой она считала знаком высшего доверия, но мне вряд ли хотелось вставать с ней на более дружескую ногу. Я слышала, как она напевала что-то, ни на миг не прерывая свои поиски. Наконец Магги выбрала из архивов материал, который решила вывести на экран, и прочитала:

– Беатрис дель Пераль. Вот она тут. Знаете, кто это?

– Понятия не имею.

– Та еще штучка. Исполнительница испанских танцев. Только не подумайте, не из тех, что танцуют во всяких там конкретных ансамблях. Она из совсем захудалых. Фламенко для туристов, ну, там “Иисус за мной стоит” и прочая лабуда, хотя, как я узнала, сама-то она и вообще родом из Галисии[18]. Смехотища!

– Так и что с ней случилось?

– Она прославилась тем, что закрутила роман с Эрминио Кастельо, банкиром. Уж не знаю, что он в ней такого нашел, но вроде бы готов был бросить из-за этой танцовщицы жену. А тут нам кое-кто и свистнул, что видели пару раз, как она вечерком выпивала с одним придурком с дискотеки. Стала я разнюхивать, но ни в одном агентстве подходящих фотографий не нашлось. Ну, тогда, значит, Вальдес пообещал мне премию, если я их надыбаю. Мы с моим приятелем и занялись этим дельцем – терпения нам не занимать! Ходили за ней по пятам и через пару месяцев все-таки своего добились. Я засняла ее в обнимку с красавчиком, да он еще при этом руку свою ей в вырез платья запустил. Улет!

– Ну а потом что было?

– Да ничего особенного. Отнесла я фотки шефу, он состряпал репортаж. Показали все в передаче. И шуму вышло ужас сколько, потому что банкир с этой бабой строили из себя влюбленных и всюду светились вместе, интервью направо и налево давали. Ну, понятное дело, свадьба накрылась, плясунья осталась с носом, а банкир сильно обозлился, хотя и молчал в тряпочку. Над ним ведь вся страна потешалась. В банке его выперли из административного совета, на него и так там косо смотрели, когда он начал в журналах маячить со своей шлюхой, но наша передача стала последней каплей. Ну как вам? Печатать?

Я молча кивнула, раздумывая над услышанным. Магги запустила принтер.

– А угрозы от них были?

– Мужика, видать, заслали в пустыню Сахару, никак не ближе, короче, из Мадрида он исчез, и что с ним потом стало, понятия не имею. А она-то, конечно, просто взбесилась и однажды подловила Вальдеса в аэропорту. Ну, устроила кипиш – обзывала по-всякому и даже морду хотела набить. Но шеф чего-то такого ожидал, поэтому в последние дни таскал с собой фотографа. Тот всю кутерьму и заснял. Вальдес пригрозил ей, что подаст на нее в суд, на том она и угомонилась. Больше не рыпалась – небось в какой-нибудь бордель поступила. Классно, да?

– Ты мне всю информацию распечатала?

– Да, сейчас еще чего-нибудь поищу.

Я просмотрела только что вылезшие из принтера страницы. Там имелись адреса и номера телефонов обоих героев. Распечатку я убрала в сумку.

Магги пылала энтузиазмом, она колотила по клавишам компьютера с обычным для нее видом, который можно было бы определить как смесь вульгарности с ультрасовременностью.

– Вот еще, инспектор: Хасинто Руис Норуэлл. Слышали про такого?

– Никогда.

– Вам следовало хотя бы изредка смотреть нашу программу.

– У меня и без того есть чем заняться.

– Ну, поплавать иногда в говне – тоже полезно, чтобы понять, в каком мире ты живешь.

– Вы не можете обойтись без таких выражений?

– А что, вас раздражает мой словарь? Вот вам еще одно подтверждение того, что полицейские, они от жизни слегка отстали.

– Хватит трепаться, Магги!

– Ладно, буду обходиться без выражений, хотя, надо заметить, ваше “хватит трепаться” звучит тоже не слишком изысканно, могли бы сказать: “сконцентрируем внимание на главном”.

Я не верила своим ушам. Поэтому с кривой улыбкой спросила:

– Так что ты там выловила?

– Ах да! Хасинто Руис Норуэлл, по прозвищу Маркиз. Его так зовут, потому, что он и на самом деле маркиз. В родстве с английской королевой или фиг его знает с кем… Черт! В карманах у него ветер гуляет, но без него не обходится ни одна тусовка, ни один прием – его присутствие как будто придает им весу. Держится эдаким покорителем женских сердец, потому что из себя писаный красавчик и одевается как картинка из модного журнала. Он несколько раз появлялся в нашей передаче, и один раз у него даже брали интервью. И все было нормально, он получал свои денежки – и привет. Пока некий рекламный деятель из Марбельи не решил использовать его в рекламе района с роскошным жильем. В общем, раскрутили они это дело. Маркиз стал лицом этого района. И тут до моего шефа доходит одна хохмочка, связанная с финансовым прошлым Маркиза. Слухи текли из Лондона. Туда-то мы и двинулись с Ремихио, а Ремихио – это мой приятель, а еще, скажем так, интимный друг. В Лондоне мы быстро убедились, что полученные Вальдесом сведения кое на чем основаны, поэтому стали расспрашивать, а кое-где и покупать информацию – там да сям, и точно установили: долги у Маркиза были везде, даже в соседнем с его жильем пабе, кроме того, его обвинили в мошенничестве, когда он работал в некой лондонской компании, а в довершение всего – поймали с наркотиками. Ничего серьезного, только для собственного употребления, но штраф ему припаяли и завели на него карточку в полиции.

– А вы эту бомбу привезли в Мадрид.

– Точно. Эх, что тут началось, когда мы обо всем этом рассказали в передаче – с документами и прочей херней. Эти, из нового района, свое схлопотали, им пришлось даже менять название всего жилищного комплекса. Погодите-ка, дайте глянуть… Ага, назывался он “Маркизовы сады”, а стал называться “Подсолнухи”, заурядненько так.

– Ну а Маркиз?

– Чего тут говорить? Дело это у него накрылось – да и ничего другого он уже затеять не смог бы, даже если бы что и подвернулось. Сначала-то он стал пыжиться и клялся каждому встречному-поперечному, что подаст, мол, на нас в суд, что мы оскорбили его честь и достоинство… Но ничего, само собой, не сделал, проглотил как миленький. Как вам история? Печатать?

– Да, напечатай. Мне еще вот что любопытно: а вам Вальдес за это тоже премию отстегнул?

– Нет, предполагалось, что две недели в Лондоне – уже само по себе что-то вроде премии, хотя мне пришлось там как следует попахать, да и приятелю моему я тоже расходы оплатила…

– Несправедливо.

– А то!

Впервые за время нашего знакомства на лице ее появилась искренняя улыбка. И на меня она посмотрела куда приветливее.

– Я же говорю, что не все копы одинаковые, случаются и вполне сносные, но, на беду…

Я оборвала ее довольно двусмысленный комплимент, бросив сухим тоном:

– Есть что-нибудь еще?

– Я вот подумала еще об одном случае, он того стоит, искать?

– Разумеется, я для того сюда и пришла.

На лице Магги вновь отразилась космическая скука, и вскоре она отпечатала мне материалы, связанные с Маркизом. Пока я их листала, она опять застучала по клавишам и опять сунула в рот жвачку. Я убедилась, что и в этих материалах имелись нужные мне адреса и телефоны.

На сей раз Магги потратила на поиски чуть больше времени, но мне было чем заняться – я размышляла, пытаясь связать концы с концами.

– Ага, вот. Тут все коротенько. Эмилиана Кобос Вальес. Светская дама. Дела у нее шли в гору, и она стала посещать званые ужины и приемы все более высокого ранга. Фотографии, наряды, работа на публику, слухи о романах с представителями самых избранных кругов… В девяносто седьмом году Национальная гильдия предпринимателей присудила ей премию как самой многообещающей молодой предпринимательнице.

– И чем она занимается?

– Во! В этом-то все и дело. Она модельер и производитель одежды для малышей. Ей удалось открыть два магазина в Мадриде и один в Барселоне. Реклама по телевизору – белокурые крошки делают свои первые шаги в милых штанишках и футболочках – прям ангелочки. А когда у нее брали интервью, непременно задавали вопрос: “Сколько у вас будет детей, когда вы выйдете замуж?” А она в ответ: “Я бы очень хотела иметь большую семью, но не знаю… Я так занята… Но в любом случае мужчина, который станет моим мужем, должен понимать: материнство для меня – самое главное”. Ну вот, и тут такая бомба. В один прекрасный день до нас докатился слушок, что без всякого замужества она в шестнадцать лет родила, но малыш страдает синдромом Дауна и живет в специальном заведении в Швейцарии, куда мамаша его глаз не кажет, даже на Рождество.

– И вы об этом раструбили на весь свет? Какая мерзость!

– Хотите верьте, хотите нет, но тут сведения добывала не я. К Вальдесу явился некий фрилансер и принес их в клювике. Шеф ему классно заплатил. А доброволец добыл даже фотографии: несчастный ребенок с узенькими такими глазенками улыбается в камеру. Удар был что надо – даже особый скандал не разгорелся; все молчали из чувства милосердия. Но понятно, что фабрика ее прогорела, леди перестала интересовать нашу прессу, магазины ее, по крайней мере в Мадриде, теперь переходят в новые руки. Говорят, помещения хотят купить хозяева новой сети быстрого питания – на основе традиционной испанской кухни. Ну, сами знаете, чечевица с чорисо и косидо в картонных мисках. Может, у них что и выгорит, сейчас ведь каждый выдумывает что может.

– Напечатайте мне копии и с этого тоже.

Она заметила, как изменилось мое лицо, отразив бушевавшее у меня в душе возмущение.

– Вам вся эта возня кажется тошнотворной, так ведь?

– Если честно, Магги, я никак не могу взять в толк, что здесь делает молодая женщина вроде вас.

– Жить-то надо. У многих моих друзей вообще нет никакой работы. И Вальдес мне помог, посмотрим, повезет ли мне так еще хоть раз.

– Идите раздавать рекламные листовки, или поступите на службу в какую-нибудь неправительственную организацию, или запишитесь в женский легион – да что угодно, лишь бы не участвовать в этом паскудстве.

– Может, конечно, то, чем мы занимаемся, и называется паскудством, да только и герои наши – не монашенки из ордена милосердия. А вас не возмущает тетка, которая хочет выйти замуж за богатого мужика только ради его денег и не способна хранить ему верность, хотя бы в самом начале? А что вы скажете про типа, который мотается по всему миру и всюду занимается аферами, но при этом надеется, что публика только посмеется над его милыми проказами? Я уж не говорю про мамочку, которая мечтает иметь большую семью, а своего ненормального ребенка отсылает с глаз подальше, на самую высокую гору в Европе, чтобы он там сгнил и не мешал ей! Это тоже паскудство!

– Но вы здесь с ними на одном уровне.

– Мы делаем свою работу, у вас, полицейских, тоже есть от чего поморщиться!

Я опустила голову, пытаясь взять себя в руки. Будь я в здравом уме, никогда не ввязалась бы в подобный спор.

– Есть что-нибудь еще?

Она отвернулась от меня, всем видом своим выражая раздражение, и снова застучала по клавишам.

– Не знаю. За последние три месяца это были самые громкие истории. Ну, можно прибавить еще одного тореро, которого Вальдес публично обозвал пошляком, или актрису – мы пронюхали, что она сделала две пластические операции… Но этого вряд ли достаточно, чтобы убить человека. Хотя, как я поняла, нас бы вы поубивали и за куда меньшие грехи.

– Не люблю пачкать руки.

Она смотрела на меня со злобой, мои слова задели ее за живое. Я протянула ей визитную карточку:

– Наша встреча оказалась не столь уж приятной, однако я должна признать, что вы мне очень помогли. Позвоните по этому телефону, если что-то еще придет в голову. Напоминаю, это ваш гражданский долг.

– Если и позвоню, то только из чувства долга, потому как никакого удовольствия от помощи вам не получаю.

Пока я добиралась на такси до гостиницы, сердце мое так колотилось, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Я терзалась. Ну как я могла быть настолько неуклюжей, настолько глупой, настолько самонадеянной, настолько обидчивой – короче, вести себя как полная идиотка и тупица? Кто я такая, чтобы выносить кому-то нравственный приговор и, кроме того, высказывать человеку собственное мое мнение о нем прямо в лицо? Неужели так только что вела себя инспектор Деликадо, известная коллегам своей ироничностью, выдержкой и вежливостью? Я готова была обозвать таксиста педрилой, чтобы он дал мне по морде, и тогда я получила бы по заслугам. Магги проявила незаурядную сообразительность, отобрав в архиве случаи, которые могут нам пригодиться. И все они содержали мотивы, существенные для нашего расследования! Кроме того, девушка была на свой манер любезна. Мне даже понравились эти ее пиратские украшения и волосы цвета паэльи! И что же? Я ринулась в бой, вооружившись самыми плоскими представлениями о нравственности. Вдруг из каких-то тайных щелок полезли наружу отголоски религиозного воспитания. Судить других – любимое занятие напуганных кретинов! Кроме всего прочего, этот внутренний порыв – не то монашеский, не то левацкий – мог повредить расследованию. Вряд ли после сцены, которую я ей устроила, Магги захочет тратить время на наше дело и позвонит мне, чтобы сообщить новые детали! В общем, я села в лужу, по-настоящему села в лужу, или, как выразилась бы эта самая Магги, дико лопухнулась.

Из гостиничного бара я позвонила Гарсону, и минут через десять он спустился вниз – только что приняв душ и переодевшись. После отдыха он излучал хорошее настроение.

Я встретила его, держа в руке стакан виски со льдом.

– Ну, как у вас прошла встреча в телестудии, инспектор?

Вместо ответа я протянула ему материалы, которые отпечатала мне Магги.

– Итак, вы в стервозном настроении! Это связано с работой или исключительно с личными проблемами?

– А вы почитайте, почитайте…

Он принялся за чтение, не выказывая ни малейших признаков обиды. С предельным вниманием переходил от страницы к странице. И закончил как раз в тот момент, когда я опустошила свой стакан.

– Отличный материал, клянусь чем угодно! Все эти люди имели реальные основания для мести, то есть для убийства Вальдеса. Кроме того, они принадлежат к среде, где нет недостатка в деньгах, и любой из них мог нанять убийцу, чтобы убрать своего обидчика. А то, что в качестве места убийства выбрали его квартиру в Барселоне, кажется мне вполне естественным – подальше от Мадрида, то есть от заказчика, а значит, замести следы будет легче.

– Все это прекрасно звучит, но как вы объясните сто миллионов в Швейцарии?

Он взмахом руки подозвал официанта и попросил принести ему виски. А я заказала себе вторую порцию. Потом Гарсон спокойно и без спешки изложил мне свою теорию:

– Я размышлял над этим делом – а не только спал. Вы же и сами знаете, что способности у меня выше среднего.

Я кивнула, хотя и была сейчас не слишком расположена к шуткам. Гарсон же невозмутимо понюхал виски, которое ему принесли, а потом с нескрываемым наслаждением сделал первый глоток.

– Ну, это же чудо что такое: проснуться в восемь вечера и выпить на завтрак виски! Мы с вами должны повторять это каждый день.

Я, теряя терпение, повернулась к нему:

– Вы, конечно, можете сколько угодно похваляться своими способностями и мечтать о райской жизни, которую человек ваших достоинств, несомненно, заслуживает, но что вы думаете по поводу нашего дела?

Моя колкость не смогла омрачить его благостное настроение.

– Нашего дела? Ах да! Я же вам уже говорил, что вряд ли стоит напрямую связывать счет в Швейцарии с убийством Вальдеса. Вы учли, например, такую возможность, что он брал с некоторых людей определенные суммы за то, что обещал не предавать гласности нарытый им компромат? Если кто-то не соглашался, получал по полной – их грехи расписывались Вальдесом в журнальных колонках или в телевизионной передаче.

– Но сумма-то очень уж большая!

– Она собралась помаленьку… Или, кто знает, может, он подловил важную птицу – что называется, напал на золотую жилу.

– Шантаж.

– Вот именно. А у него для этого были все условия – лучше не придумаешь. Только вообразите себе: вот он ведет обычные свои поиски или роется, как всегда, в грязи – и вдруг в один прекрасный день совершенно неожиданно раскрывает тайну, очень важную тайну, которая касается очень важной персоны. Вальдес не знает, как поступить: предавать сведения огласке или не предавать. Хорошо, он это сделает. И что тогда? Какая ему от этого будет выгода? Да, можно, конечно, рассчитывать на известное укрепление репутации в профессиональной среде – такая история поможет ему вырваться за привычные рамки. Но неужели вы полагаете, что такой хищник, как Вальдес, позволит кролику ускользнуть из силков и не попытается урвать с него хотя бы клок шерсти? Нет, он выбирает иной путь и пробует шантажировать свою жертву.

– В качестве теории звучит вполне основательно и даже привлекательно, но если эта теория верна, мы опять оказываемся в заднице. Без вариантов.

– Почему это?

– А как, по-вашему, мы такой шантаж докажем? И в какую сторону нам сейчас двигаться?

– Ну все равно надо искать киллера.

– Забудьте об этом, чертов информатор мне даже не позвонил.

– Не беспокойтесь, хорошему осведомителю нужно время, чтобы добыть стоящие сведения и даже чтобы сообщить вам, что ничего узнать не удалось. Он обязательно позвонит – они всегда стараются сохранить с полицией хорошие отношения. Мало того, мне кажется, именно то, что он до сих пор не позвонил, надо считать добрым знаком.

– Ну, если вы так считаете…

– А теперь ваша очередь рассказывать.

– Что вы хотите услышать?

– Почему у вас такое жуткое настроение?

– А, вы про это! Да какая разница! Просто кляну себя за то, что грубо обошлась с девчонкой, которая мне помогла.

– Очередной припадок дури?

– А по-вашему, такие припадки – свойство моего характера?

– Думаю, да.

– Надо же, а я-то считала себя женщиной милой и уравновешенной!

– И это тоже верно. Можно было бы сказать, что вы женщина уравновешенная, но периодически на вас накатывает, потом следует раскаяние, а время от времени вы впадаете в депрессию.

– Можете не продолжать, этого достаточно – оценка вполне духоподъемная.

– Хорошо, тогда пошли ужинать. А завтра проверим, как сложилась жизнь у трех этих героев, обгаженных Вальдесом.

– Нет, я иду спать, слишком устала.

– Тогда мне придется ужинать в одиночестве. Провинциальный дикарь в столице!

– Кстати, сообщите в наш комиссариат, что мы здесь задержимся, по крайней мере еще на день. Кто знает, сколько времени уйдет на допросы трех этих пташек.

– Ладно, инспектор, и желаю вам хорошего отдыха.

Я встала и оставила его в зале, счастливого, попивающего виски, словно он был Эркюлем Пуаро в гостинице “Пера-палас”.

Я поднялась к себе в номер и разделась, собираясь принять душ. Завернулась в полотенце и позвонила домой. Аманда тотчас взяла трубку.

– Аманда, как у тебя дела? Поверь, мне ужасно жаль, но я вернусь домой в лучшем случае послезавтра, не раньше, тут все осложнилось и…

– Не беспокойся, дорогая, я прекрасно провожу время. Кстати, я тоже хотела тебе сказать, что… сегодня вечером иду ужинать с твоим коллегой.

– Что?

– Да, с инспектором Молинером. Он такой симпатичный! Вчера зашел сюда – хотел поговорить с тобой о каких-то служебных делах. Я объяснила, что ты улетела в Мадрид, и пригласила его выпить кофе. Мы с ним поболтали и в результате условились сегодня вместе поужинать.

– Аманда, а ты знаешь, что он как раз сейчас разводится с женой?

– Да, знаю. Представь, какое чудное совпадение!

– Просто потрясающее! Только это никакое не совпадение.

– Не понимаю.

– Аманда, ты у нас уже взрослая девочка и должна знать, что происходит с мужчинами в процессе развода.

– Ты предупреждаешь меня о возможном совращении отчаявшейся страдалицы, это ты имеешь в виду?

– Аманда, я не знаю, я…

– Никогда бы не поверила в такое, Петра! И это ты даешь мне советы? Неужели ты боишься, что я влюблюсь в него как последняя идиотка, что он меня изнасилует?

– Я просто хотела, чтобы ты правильно оценила ситуацию.

– Еще бы! Обиженные мужики хватаются за соломинку, лишь бы справиться с несчастьем, да и три четверти женщин готовы поступить так же. Знаешь, Петра, сделай одолжение, забудь про меня! И еще: сегодня ночью, когда будешь укладываться спать, спроси себя, на самом ли деле ты настолько свободная и прогрессивная, как всегда считала!

– Мы с тобой обе несем чушь, Аманда!

– Да, особенно ты. Прости, но я вынуждена попрощаться, меня ждет на ужин севильский соблазнитель.

Она повесила трубку. Я последовала ее примеру. Потом посмотрела на себя в зеркало. Былая прогрессистка, завернувшись в полотенце, горит желанием бороться за нравственность везде, где бы ни оказалась. Вот что я увидела. И сразу отправилась в душ, будучи уверенной, что один из лучших выходов для меня сейчас – поскользнуться на мыле и разбиться насмерть.

Глава 5

Не все уже слегка обветшалые мифы пятидесятых годов, из тех, что вспоминались Гарсону, будут присутствовать в нашем мадридском расследовании, но при таком рассаднике подозреваемых – маркизов, исполнительниц фламенко и девушек из хороших семей – я крепко надеялась, что смогу предложить ему хотя бы один – пусть довольно заплесневелый и захиревший.

Танцовщицы дома не было. Соседка без колебаний дала нам адрес ее нынешнего места работы. Там, как она нас заверила, мы эту девушку точно застанем. Я сперва решила, что речь идет о каком-нибудь заведении, пусть даже из самых дешевых, где исполняют фламенко, так что мой помощник сможет мысленно перенестись в мир “Босоногой графини”[19]. Но душу великой Авы Гарднер Мадрид явно не привлекал.

По указанному адресу мы не увидели ни пеньюаров с длинными шлейфами, ни красавиц с обведенными черной тушью глазами. Мы нашли там всего лишь магазин спортивной одежды. В отделе аэробики, среди купальников, тапочек и футболок стояла прекрасная Беатрис дель Пераль, которая на самом деле – какое разочарование! – носила имя Хосефина Гарсиа. Она была и вправду красива, настолько красива, что я без труда представила себе, как в нее влюбился тот финансовый воротила. Кричаще-яркая крашеная блондинка. Стройная, с тонкими чертами лица и высокой грудью – даже форменный костюм продавщицы не делал ее менее соблазнительной. Она встретила нас без особой радости, но и без удивления, из чего я вывела, что любезная соседка уже успела позвонить ей и предупредить о нашем скором визите.

Хосефина не дала нам и рта раскрыть. Сразу набросилась на Гарсона, которого из-за возраста и принадлежности к мужскому полу приняла за старшего:

– Только не здесь, пожалуйста. Или вы хотите, чтобы я потеряла и эту жалкую работу?

Младший инспектор посмотрел на меня с видом беззащитного ребенка. Я кивнула – лишние скандалы нам были ни к чему.

– Я освобожусь через полтора часа. Ждите меня в баре напротив и не бойтесь, не сбегу.

Мы подчинились, стараясь укрепить обстановку мирного сосуществования. Да и пара стаканов ледяного пива тоже будет нам весьма кстати. Весна в Мадриде стояла жаркая. С Гарсона пот тек ручьями, и со своим пивом он напоминал приникшего к трубе Луи Армстронга.

– Ну и как вам она? – спросил Гарсон, а затем, вытащив из стакана покрытые пеной усы, добавил: – На первый взгляд не производит впечатления женщины, накопившей достаточно денег, чтобы заплатить киллеру.

– Слишком уж вы доверчивы. У нее может иметься богатый любовник, вот он и одолжил ей нужную сумму.

– И при богатом любовнике она работает в таком месте?

– Любовник нынче пошел не тот, что прежде, Гарсон. В нынешние времена и думать забыли о том, чтобы обеспечить даме сердца возможность сидеть сложа руки. Ужин в “Ритце” время от времени – и хватит с нее. А так как налоги у нас не снижают…

– Эдак и я мог бы позволить себе завести подружку.

– А если я задам вам вопрос личного свойства?

– Валяйте.

– Как вы решаете этот вопрос?

– Какой такой вопрос?

– Ну, с сексом и увлечениями. Вы ведь никогда мне ничего не говорите.

Он глянул на меня так, словно возжелал, чтобы меня привязали к мельничному жернову и забросили подальше в море.

– Честно скажу: никогда не думал, что вы вздумаете спрашивать меня о таких вещах. На вас это совсем не похоже.

– Я вас обидела?

– Да.

– Не понимаю чем.

– Во-первых, вы женщина. Надеюсь, об этом вы еще не забыли. Кроме того, вы моя начальница, и я уверен, что и об этом вы тоже не забыли. Таким образом…

– Да, извините, вы, конечно, правы, я позволила себе недостойную и пошлую выходку. Просто я слегка нервничаю из-за того, что вокруг происходят какие-то непонятные любовные истории. Только представьте себе: моя сестра вроде как завела интрижку с Молинером.

– С инспектором Молинером?

– Да, оба они сейчас находятся в процессе развода. Не знаю, чем все это закончится.

– По мне, так ничего страшного тут нет.

– Моя сестра всегда была далека от реальной жизни.

– Ну вот, пусть малость поразвлечется.

– Но я сильно сомневаюсь, что Молинер – подходящий мужчина для того, чтобы забыть с ним о своих горестях.

– А хотите скажу, почему вы так говорите? Потому что Молинер – полицейский, а вы не очень хорошего мнения о полицейских, Петра, и я всегда это чувствовал.

– Трудно быть хорошего мнения о чем-то, с чем ты хорошо знаком.

– Позволю себе дерзость и добавлю, что вы очень противоречивая особа.

– Не более чем остальные представители рода человеческого.

– Вот уж нет, по противоречивости вы сильно превышаете средний показатель. Вы считаете себя феминисткой и одновременно волнуетесь из-за того, что ваша сестра захотела закрутить легкий роман. Вы служите в полиции и уверены, что никому из нас, полицейских, нельзя доверять. Я готов привести еще кучу примеров.

– Можете себя больше не утруждать. Не сомневаюсь, что вы будете правы на сто процентов. Но должна твердо заявить вам одно: никакая я не феминистка. Будь я феминисткой, не работала бы в полиции, не жила бы до сих пор в этой стране и не выходила бы замуж дважды, даже на улицу не выходила бы, прошу вас все это хорошенько запомнить.

Он молчал, и я заметила, что взгляд его остановился где-то у меня за спиной. Я обернулась – и вовремя. Хосефина Гарсиа как раз шла к нашему столику. В ее наряде не было ничего фольклорного, и он не слишком отличался от наряда обычной домохозяйки. Только красные туфли на высоком каблуке и вызывающий цвет волос остались от тех времен, когда она выступала на сцене под именем Беатрис дель Пераль.

Ей и в голову не пришло поблагодарить нас за то, что мы не стали допрашивать ее прямо в магазине. Она заказала себе пиво и села за наш столик. Без лишних предисловий я спросила, есть ли у нее алиби на день, когда было совершено убийство.

– Работала, как обычно, а потом вернулась домой.

– Вы живете одна?

– Нет. Два месяца назад я вышла замуж. Мой муж – страховой агент, и он прилично зарабатывает, так что с танцами покончено. Понятно?

Гарсон начал невозмутимо задавать свои вопросы:

– Всего три месяца назад у вас был другой жених, как вам удалось так быстро выйти замуж за этого человека?

– Он всю жизнь ухаживал за мной, но я чуть его не потеряла. Еще немного – и этот козел Вальдес окончательно разрушил бы мою жизнь. Но я его не убивала. Понятно? Нет у меня такой привычки – убивать всякого, кто причинил мне зло, иначе я уже давно кое с кем расправилась бы. Однако хочу вам сообщить: когда я узнала, что его шлепнули, я выпила целую бутылку шампанского. И не я одна!

– У вашего мужа были проблемы с правосудием?

Глаза ее пылали ненавистью, когда она ответила:

– Слушайте, может, хватит меня гнобить, а? После всей этой кутерьмы мой муж стал очень ревнивым, и не один год пройдет, прежде чем он простит меня за то, что по моей вине ему довелось пережить. А если еще вы начнете лезть к нему… Лучше ищите где следует и не беспокойте честных людей.

– И где же нам следует искать?

– Ходили слухи, что Вальдес прокручивал дела, за которыми стояли большие деньги, темные дела, насколько я понимаю.

– Какие именно?

– Если бы знала, тут же пошла бы кричать об этом на всех углах! Уж поверьте, у меня бы не залежалось. К несчастью, мне ничего не известно.

– А от кого вы слышали про его темные дела?

– Ба! Об этом повсюду шептались! Говорили еще, что Вальдес ездил в Швейцарию, чтобы класть там деньги на свой счет… Но никто понятия не имел, чем именно он занимался. Ушлый был мужик.

Я решила попытаться смягчить враждебность нашей собеседницы, поэтому, пристально на нее посмотрев, слегка улыбнулась:

– Хосефина, вам ведь никакой пользы не будет от того, что убийца Вальдеса останется на свободе, правда?

– Вот уж точно не будет. Мало того, порадуюсь, если его поймают, ведь эта сволочь Вальдес имел с ним какие-то дела. Но больше мне ничего не известно, Господом Богом клянусь.

Мы уже собирались плыть отсюда на всех парусах, когда Гарсона вдруг осенило:

– А те дела, про которые ходили разные слухи, они делались в Барселоне или в Мадриде?

Беатрис дель Пераль задумалась на несколько секунд, а потом уверенно ответила:

– В Мадриде. Как говорили, он все здесь проворачивал.

– Хорошо, а теперь скажите, как зовут вашего супруга.

Чтобы не вызывать новых протестов с ее стороны, я пояснила просьбу Гарсона:

– Мы должны проверить, не числится ли за ним чего, обычная рутина. Он ни о чем не будет знать. И я вам обещаю, что больше мы вас тревожить не станем.

Хосефина посмотрела в сторону двери:

– А вот и он тут как тут. Каждый день приходит меня встречать. Это было его требование: если я к нему возвращаюсь, мы должны немедленно пожениться, правда, и после этого он не стал меньше ревновать. Двадцать четыре часа в сутки я нахожусь под надзором. Сейчас придется объяснять, зачем я зашла в бар. Может, и вас успел заметить.

Я посочувствовала ей:

– А вы скажите ему, что я ваша подруга из той жизни.

На лице ее отразилось нечто среднее между презрением и болью.

– Да ну? А то вы сами не понимаете, что никто это не проглотит. Какие подруги? Мы с вами никогда не могли быть подругами – мы из совершенно разных слоев, и это сразу видно. Уверяю вас, инспектор, полученный урок я как следует усвоила. – Она горько усмехнулась. – Моего мужа зовут Лоренсо Альварес Байлен. Всего хорошего!

Она вышла. Мы смотрели, как она перешла через дорогу и взяла под руку молодого мужчину. Они удалились, о чем-то бурно беседуя. По моим догадкам, он подверг ее куда более жесткому допросу, чем мы. Мне стало грустно. Я попыталась превратить свою грусть в возмущение:

– Видите, Гарсон, видите, почему я не феминистка? Будь я феминисткой, я бы вышла сейчас на улицу и набила морду этому типу. Да и ей тоже – за то, что она считает брак – любой, понимаете, любой брак – единственным выходом из положения. А Вальдеса я бы еще раз убила за то, что он сделал. Не забыла бы и этого недотепу банкира – он ведь хотел купить ее, как овцу какую-нибудь. А под конец подложила бы бомбы всем, кто смотрит программу Вальдеса и кто покупает эти желтые журналы.

Младший инспектор с рассеянным видом расплатился с официанткой. Он слушал меня совершенно спокойно.

– Хорошо, хорошо, инспектор. Запишитесь в Армию феминистского спасения, и когда дойдет очередь до меня, то есть когда меня поставят к стенке, вспомните, что когда-то мы были друзьями.

– Вас я расстреляла бы первым.

Он расхохотался как оперный злодей, радуясь, что может немного надо мной подтрунить. Вдруг он вспомнил:

– Когда мы беседовали с девушкой, я слышал ваш мобильник. Может, стоит проверить, кто звонил?

Я достала телефон и глянула на экран. Потом очень серьезно посмотрела на младшего инспектора:

– Вы останетесь здесь или вернетесь со мной в Барселону?

– Что там происходит, черт их всех побери?

– Информатор будет ждать меня сегодня в пять вечера на Велодроме. Хочет передать кое-какие сведения.

– Хорошо. Я отправлюсь вместе с вами, а заодно проверю, есть ли что в полиции на этого Лоренсо Альвареса. Все будет зависеть от того, что вам скажет информатор. Может, и не придется больше сюда возвращаться.

– Тогда поторапливайтесь. Этот сволочной информатор не оставил мне возможности поменять время нашей встречи. И кем они себя только воображают, эти стукачи, самим Господом Богом, что ли? Ладно, Фермин, пора опять мчаться в аэропорт. Не успеем даже в гостиницу заскочить.

Я пришла на встречу еще до пяти часов и полтора часа понапрасну ждала пришествия Господа Бога на Велодром. Не явился ни он сам, ни его помощница-жена. Я позвонила Абаскалю и поинтересовалась, как следует отнестись к такому опозданию. Что это – обычное поведение или тактический ход? Он ответил, что не то и не другое. Я попросила у него адрес информатора, который мы имеем право использовать только в крайнем случае. Он продиктовал мне адрес и тотчас добавил непререкаемым тоном:

– Петра, на этот раз ты ни в коем случае не пойдешь туда одна. Отправь сначала патрульную группу.

– Зачем?

– Очень даже возможно, что они обнаружат там что-нибудь неожиданное.

И он как в воду глядел. Они обнаружили Ихинио Фуэнтеса на полу в прихожей, а его жену – на кровати. Оба были убиты выстрелом в упор – точно в середину лба. Расправа выглядела поспешной. Дверь не была взломана, не осталось и следов борьбы, из чего мы вывели, что убийца позвонил и Фуэнтес, не ожидая ничего плохого, сам открыл ему. Либо они были знакомы, либо визитер воспользовался каким-то удобным предлогом. Главным было другое: сведения, которые информатор хотел нам передать, наверняка следовало считать достоверными, иначе никто бы его не тронул. В комнате все было перевернуто вверх дном. Женщина, лежавшая на кровати, произвела на меня ужасное впечатление. Эта картина до сих пор стоит у меня перед глазами. Она погибла только потому, что спала рядом со своим мужчиной. Я приказала произвести обыск, хотя и догадывалась, что мы ничего не найдем.

– Он заявился к ним, хотя был риск, что мы наблюдаем за домом, и это говорит о том, что убийца – мужик смелый, что другого выхода у него не было и он не мог терять ни минуты. Почерк показывает, что действовал, скорее всего, опять профессионал. Поэтому женщину он тоже убил. Свидетели ему не нужны. Да, наверняка это профессионал, – добавил Абаскаль, когда было покончено с первоочередными следственными действиями.

– Профессионал, нанятый за огромные деньги, иначе он бы так не работал. Он ведь здорово рисковал, – добавил Гарсон.

– А что ты можешь сказать про выстрелы?

– Пули отправили на баллистическую экспертизу.

Я нервно хрустнула пальцами:

– А соседей опросили?

– Никаких результатов. Никто ничего не видел и не слышал.

– Проклятье! Всё как будто в воздухе растворяется!

– Если в нашей истории главные действующие лица – киллеры и осведомители, то иначе и быть не может. Все логично. Считай, что мы попали в царство теней.

– Но ведь хоть какие-то сведения об этом вашем информаторе в полиции должны быть!

– Мы знаем про него очень много, но готов спорить на что угодно: толку от этих знаний не будет никакого.

– Его убили, чтобы он ничего нам не сказал. Получается, мы вроде как соучастники преступления.

– К этому и сводится роль стукачей, Петра, и мне жаль, что я должен поколебать твою святую невинность. Они-то сами знают, что ставится на кон.

Домой я вернулась совершенно разбитая. Гарсон позвонил в мадридскую гостиницу и попросил спустить наши вещи в камеру хранения. По нашим расчетам, мы должны были вернуться туда дня через два.

Когда я вошла, Аманда готовилась пойти куда-то ужинать.

– Мне пришлось купить себе пару платьев, – стала объяснять она. – Вот уж не думала, что буду вести такую бурную светскую жизнь.

Она выглядела чудесно, была элегантной, соблазнительной.

– Ты идешь с Молинером?

– Да. Он недавно звонил, сказал, что возникли непредвиденные обстоятельства и он немного опоздает. Он знает, что ты вернулась в Барселону, и хочет о чем-то с тобой переговорить.

– По службе?

– Разве есть другие варианты?

– А вдруг он собрался просить у меня твоей руки.

– Это вряд ли, мнение родственников его вроде бы не волнует.

– А если позвонит твой муж, что ему сказать?

– Скажи, что я отправилась на гулянку, хотя сегодня он уже звонил.

– И что?

– Ну, не знаю… Он звонит каждый день – раз, а то и два! Уверяет, что страшно переживает, что ему это тяжело дается… Спрашивает, когда я думаю возвратиться. Видно, не терпится удрать к своей пассии.

– Аманда, я… мне жаль, что тебе показалось, будто я сую нос не в свое дело. Просто… мне не очень нравится Молинер.

– Потому что это каким-то боком затрагивает и тебя?

– У полицейского не должно быть семьи.

– Если хочешь, я переберусь в гостиницу.

– Не думаю, что в этом есть необходимость.

– Понимаешь, Петра, я не знаю, что за этим стоит на самом деле, но мне нравится крутить с ним любовь. Единственный раз в жизни я сделаю то, чего требует мое тело, и не собираюсь отказываться от своих планов ни из соображений здравого смысла, ни ради тебя, ни ради Энрике… Так что не читай мне нотаций, я все равно поступлю по-своему.

Ну и что я могла ей на это ответить? Признаться, что речь шла исключительно о моей личной неприязни к Молинеру? Да и вообще, какого черта я затевала эти смехотворные споры с сестрой? Может, на самом деле все действительно сводилось к моему давнему и очевидному желанию, чтобы меня оставили в покое, чтобы не втягивали в свои проблемы, чтобы не заставляли ни на миг задумываться над чужими неприятностями? Я ведь никогда раньше не пыталась опекать кого-то или выражать родственные чувства. Никогда! Не дай бог превратиться в моралистку, когда тебе перевалит за сорок.

Мы выпили по рюмке на кухне, а без четверти десять пришел Молинер. Я думала, он явится щеголем, но у него не было времени заглянуть домой и переодеться.

– Петра, мне надо с тобой поговорить.

Сестра тактично покинула гостиную, прихватив свою рюмку. Молинер начал мне что-то втолковывать, но я не слушала, мне хотелось получше его рассмотреть. Как мужчина он был совсем не плох: высокий, ладный, воспитанный. Пожалуй, Аманда не промахнулась.

– Ты не можешь повторить все с самого начала? – попросила я неожиданно.

– Возможно, это не так уж и важно, однако… Оказалось, что у нас с тобой один и тот же осведомитель. Ты не знала?

– Нет.

– Фуэнтес и мне тоже назначил встречу – через пару часов после свидания с тобой.

– Странное совпадение, правда?

– Пожалуй. Но меня насторожило скорее его поведение. Он очень уж беспокоился о том, чтобы я выполнил наш договор, и хотел, чтобы я заплатил ему до того, как получу информацию, которая у него якобы имелась.

– Не вижу связи.

– Петра, а ты не думала, что он собирался сдать одного и того же человека нам обоим – и тебе, и мне? Не исключено, что сведения, которые он для нас припас, оказались бы одинаковыми. В таком случае я мог бы отказаться платить ему условленную сумму. Слишком он беспокоился о деньгах – и это меня удивляет, ведь информаторы знают, что обещанное вознаграждение мы всегда без промедления выплачиваем.

– Понятно. А как идет твое расследование?

– Я ждал сведений от Фуэнтеса, как майского дождичка.

– И я тоже. Знаешь, Молинер, что я думаю? Будь у нас с тобой хотя бы намек на совесть, мы бы сейчас отправились в комиссариат и как следует поработали. Надо сопоставить твои и мои материалы.

– А как же Аманда?

– Служба есть служба! Ей придется отнестись к этому с пониманием.

– Ты не против, если я сам ей все объясню?

Взгляд, который бросила на меня сестра, когда мы уходили, мог бы пробуравить стену. Как ни странно, с Молинером она распрощалась очень даже дружелюбно. Но мне было все равно, дела служебные – прежде всего, сказала я сама себе в приступе здравомыслия.

Мы засели в кабинете Молинера. Сварили кофе. Он включил свой компьютер.

– Что ты хотела бы узнать?

– Все.

– Жертву зовут Росарио Кампос, девушка из обеспеченной семьи, работала секретарем на всякого рода конгрессах. Единственное, что мне удалось узнать – а это уже немало, – что убитая была постоянной любовницей министра здравоохранения. Она регулярно ездила в Мадрид, и встречались они в гостинице.

– Вот те на! История-то получается скандальная.

– Особенно если иметь в виду, что министр женат, у него семеро детей, и еще он принадлежит к Опус Деи[20].

Я присвистнула, не сдержав изумления:

– И когда вы это выяснили?

– Совсем недавно.

– Ну и что ты предпринял, после того как узнал?

– Застыл как мумия. Хотел сперва получить сведения от этого нашего информатора, которого прикончили, а уж потом начать действовать. Сама знаешь: когда стреляешь вверх, надо подстраховаться, чтобы тебе на голову не свалился кусок потолка.

– А теперь?

– Больше я скрывать это не могу. И уже поговорил с комиссаром Коронасом. Судья вызовет министра, чтобы снять с него первые показания. Что тогда начнется, трудно себе даже вообразить.

– Ты думаешь, Вальдес был как-то с ними связан?

– Пули, убившие твою жертву и мою, – разные, да и стиль не очень совпадает, но это не так уж и важно.

– Не знаю. Если работал один и тот же киллер, он запросто мог сменить оружие, мог нарочно выбрать иной способ расправы. Посмотрим, что скажут нам баллисты по поводу убийства Фуэнтеса и его жены.

– Все было бы слишком просто, тебе не кажется? По какой-то причине – допустим, заподозрив, что министр хочет ее бросить, – Росарио Кампос решает отомстить любовнику либо надавить на него. Она встречается с Вальдесом и рассказывает ему всю эту историю – чтобы он сделал ее достоянием публики. Вдвоем они шантажируют министра и доводят дело до того, что министр решается на убийство. Нанимает киллера и убирает с дороги обоих.

– И сколько времени, по твоим подсчетам, на это понадобилось?

– Трудно сказать, восемь месяцев? Год?..

– Деньги на швейцарский счет Вальдеса стали поступать гораздо раньше, при этом не очень регулярно, и порции были более или менее сопоставимые.

– Да, и это были деньги, полученные шантажом. Вроде бы совпадает.

– По времени – нет.

– Но он мог шантажировать и других людей.

– Хочешь, угадаю, какая у тебя сложилась версия? Вальдес, занимаясь самыми банальными сплетнями, иногда вдруг откапывал компромат совсем иного уровня, его-то он и использовал для шантажа.

– В самую точку попала. Правда, в этой версии не все у меня стыкуется. У самой Росарио Кампос крупных сумм не обнаружено – ни в Швейцарии, ни где-то еще.

– Не исключено, что она просто не успела приступить к исполнению плана мести. Стоило ей только пригрозить министру, как он ее убил. Кстати, а каким образом вы выяснили, что у них был роман?

– Что-то сообщили соседи, что-то – ее подруга, родители… В общем, курочка по зернышку клюет. В конце концов решился кое-что рассказать человек, близко связанный с этим министерством, разумеется, на условии полной анонимности.

– В чиновничьем мире всегда найдется кто-то, кто готов распять коллегу на кресте.

– И в чиновничьем, и в любом другом.

– Версия твоя вполне хороша, только некоторые концы все-таки торчат.

– Ты про даты?

– Не только. Когда человек занимается шантажом регулярно, ему нужна своего рода инфраструктура, один Вальдес все это не потянул бы.

– И ты сейчас роешь в этом направлении?

– Но пока ничего похожего мы не откопали. Допрашиваем людей, которые в самое последнее время превратились во врагов Вальдеса – его, разумеется, стараниями.

– Включи в список вопросов и такой: не пытался ли Вальдес вытянуть из них деньги за свое молчание.

– Обязательно включу. А что теперь будешь делать ты, Молинер?

– Как только получу от комиссара разрешение, двину в Мадрид, попробую всколыхнуть тихие министерские воды.

– Ох, не позавидуешь тебе! Надеюсь, ты все сумеешь проделать с большим тактом.

– Говорят, это мой фирменный знак. Судья наложит на дело гриф секретности, и мы будем до поры до времени скрывать эту историю от журналистов, но вот супруга министра…

Я снова присвистнула, словно воспитывалась где-то на городской окраине:

– Оба супруга из Опус Деи, а при этом у министра здравоохранения – постоянная любовница… Даже The Sun может только мечтать о таком материале! Ты, небось, потом получишь повышение.

– Да, или меня погонят из полиции в шею, если будет решено похоронить это дело под большой кучей земли.

– Слишком много трупов придется прятать, где им взять столько земли?

– Вот и я так думаю. Не хочу выглядеть в твоих глазах нескромным, но надеюсь на свои дипломатические способности и savoir-faire[21].

– Как ты думаешь, не стоит ли поделиться частью наших общих подозрений с Коронасом?

– А ты как считаешь?

– По мне, так лучше немного обождать. Ведь все это лишь дедукция, и наши выводы не имеют под собой крепких оснований.

– Я бы так не сказал, для меня картина с каждой минутой становится только определеннее. Чертов Фуэнтес собирался назвать и тебе, и мне одно и то же имя, тут у меня нет ни малейших сомнений. Получается, что информаторы даже мертвые умеют говорить.

Я надеялась, что дипломатические способности и savoir-faire Молинера сработают и в отношении моей сестры. Как только Аманда узнает, что и он тоже намерен ехать в Мадрид, сразу заподозрит меня в злых кознях. Но, если честно, я и в самом деле была виновата: кто меня просил соваться в ее любовные дела? Пусть крутит любовь с кем ей угодно.

Когда я вернулась домой, Аманда спала. Стараясь не шуметь, я вошла в ванную. Глянула на себя в зеркало. Господи! Та женщина из бара снова предложила бы мне место судомойки! Весь гламур, вынесенный из салона красоты, куда-то испарился. Ну как, скажите на милость, следить за своим внешним видом, если ты работаешь как проклятая? Я намазала лицо ночным кремом, читая при этом прилагаемую к нему инструкцию. Я ведь давно заметила: когда ты в теории знаком с пользой, которую должен приносить тот или иной продукт, он действует куда эффективнее. Свободные радикалы, энзимы, кислоты… Новые открытия, способные совершать чудеса. Чушь собачья! – злобно подумала я. Но я ошибалась, красота – вещь важная. За красоту банкир полюбил танцовщицу, а немолодой уже министр, ревностный католик и консерватор, из-за красоты, возможно, даже пошел на убийство. Правда, ни тот ни другой и не подумали убежать со своими возлюбленными, как случается в сказках. Первый сломался, едва его сделали всеобщим посмешищем, а у второго, как видно, и в мыслях не было перестраивать собственную жизнь. Ни один из двоих не сохранил верности любимой женщине. Вот так оно и получается: просто красивой быть мало. Я натянула пижаму, борясь с отвратительным настроением. Нет, слишком уж много условий должно быть соблюдено, чтобы кто-то достиг счастья. Остается возблагодарить Бога за то, что самой мне желание быть счастливой давно кажется глупостью; поэтому я решила больше не обращать внимания на свои воистину свободные радикалы и провалилась в сон.

Гарсону по-прежнему казалось, что вся эта возня с поисками связи между двумя убийствами только уводит нас в сторону. Он с большим сомнением отнесся к тому, что я рассказала ему, пока мы летели обратно в Мадрид.

– Просто инспектор Молинер хочет, видать, затащить вас в койку. Ему, поди, подумалось, что будет забавно пофлиртовать с двумя сестрицами сразу.

– Гарсон, я считала, что мы с вами условились не позволять себе замечаний слишком личного характера.

– Простите, вы совершенно правы.

Мы заняли в гостинице свои прежние номера. Следующей подозреваемой, которой мы собирались заняться, была Эмилиана Кобос Вальес.

У нее были глаза пронзительно-голубого цвета и невинное, почти детское выражение лица. Однако, как только она заговорила, я поняла, что жизнь ее многому успела научить.

– Вы допрашиваете меня в качестве подозреваемой в убийстве Эрнесто Вальдеса? – Она язвительно засмеялась. – Нет, Бог свидетель, я никогда не занималась благотворительностью!

– Вам придется объяснить нам, где вы были в тот день.

– Его убили в тот же день, когда появились сообщения в газетах?

– Нет, чуть раньше.

– Я была на Ибице. Я целыми неделями живу там.

– И что вы делаете на Ибице?

– Провожу время. Я заработала достаточно денег и пока могу позволить себе побездельничать. Как легко догадаться, люди скоро забудут, куда я отправила своего больного сына – в Швейцарию или в Севастополь. Года через два опять придумаю себе какой-нибудь бизнес. Я человек напористый, да и воображение у меня богатое. Никакой Вальдес не заставит меня сойти со сцены.

– Дайте нам ваш адрес на Ибице.

Она совершенно спокойно нацарапала на бумаге адрес. Потом бросила на меня насмешливый взгляд:

– Вы, наверное, решили проверить всех, кто попадал в программу Вальдеса? Могу вам только посочувствовать! Это сулит вам много дней напряженной работы.

– А не пытался ли Вальдес шантажировать вас? Не требовал денег в обмен на свое молчание?

– Нет, – ответила она равнодушно. – С чего бы это? Его интересовали вовсе не деньги, ему хотелось раздавить человека. Он был зол на весь мир. Кроме того, если бы он попытался заговорить о деньгах, я бы ответила “нет”. Я уже давно поняла, что правда о моем сыне рано или поздно всплывет на поверхность. Это было ошибкой – заняться именно детской одеждой. Если бы я взялась за что-то другое, людей не так бы задела вся эта история. Никто ведь не поверит, что заведение в Швейцарии – лучший вариант для такого ребенка… Короче, теперь мне все это понятно. Поверьте, я даже не держу зла на Вальдеса, журналисты все равно когда-нибудь до этого докопались бы.

Гарсон бросил на меня быстрый взгляд, словно желая привлечь мое внимание к последней реплике. Но я и так обратила на нее внимание, тут мало что можно было добавить. Потом я связалась по телефону с инспектором Сангуэсой и попросила проверить банковские счета Эмилианы Кобос. А Гарсон позвонил в комиссариат и дал задание поработать с Ибицей. Таким образом мы узнаем, не впуталась ли там наша подозреваемая в какие-нибудь истории.

Мы отправились обедать, но младший инспектор выглядел недовольным.

– Ну и как вам понравилась эта красотка?

– Вряд ли мы можем предъявить ей какие-нибудь обвинения.

– Этой дамочке, судя по всему, палец в рот не клади.

– Как вы успели убедиться, мы с вами находимся не в райских садах.

– Но то, что она между делом сказала про своего сына… иногда я понимаю покойного Вальдеса.

– А вы считаете, что покойный Вальдес боролся за справедливость?.. Очнитесь, Фермин!

– Конечно, он не был поборником добра, но она заслужила то, что на нее обрушилось!

– Вы реагируете точно так же, как читатели или зрители этого стервятника Вальдеса. Ах, бедный больной ребенок, покинутый матерью в Швейцарии! Никому не дано судить о том, что происходит в чужой жизни.

– Но вы-то судите.

– Я?

– Сами сказали, что дали бы по морде мужу Беатрис дель Пераль, да и ей тоже. И много кому еще. Вы даже бомбу хотели подложить некоторым людям! Уж если это не означает судить, то… Просто вы очень близко к сердцу принимаете проблему мачизма.

Я держала в руке стакан с пивом и, выслушав Гарсона, поставила его на стол – тяжело, но не резко. Потом, помолчав немного, посмотрела в глаза своему товарищу:

– Я устала, Гарсон, устала до последней невозможности.

– Инспектор, у меня не было намерения…

– Нет, послушайте. Мы с вами погрязли в деле, которое не только не распутывается, а, наоборот, с каждым днем все больше и больше запутывается. Дома у меня живет сестра, которая злится на меня, потому что я вмешиваюсь в ее личную жизнь. А еще я понимаю, что уже не молода, да и выгляжу отвратительно. Кажется, всех этих обстоятельств вполне достаточно, чтобы любую довести до депрессии… Так нет же, человек, который вроде бы должен быть на моей стороне, то и дело норовит осудить мое поведение, подчеркнуть, что я состою из противоречий, узко смотрю на вещи, что я дешевая феминистка и вообще чуть ли не идиотка.

– Я никогда не произносил подобных слов.

– И знаете, что я вам скажу, младший инспектор? В глубине души меня это не слишком задевает. Я никогда не была святой и, если бы ощущала в себе призвание помогать ближним, работала бы сейчас в какой-нибудь неправительственной организации и расчесывала кудряшки негритятам, а не сидела бы в этой яме, окунувшись по уши в… назовем это продуктом социального распада. Понятно излагаю?

– Я только пытался…

– А я не хочу этого знать, правда не хочу.

– Хорошо.

Нам принесли дымящийся суп. Я прекрасно знала Гарсона, знала, что обидела его и что во весь остаток обеденного времени он не проронит ни слова. Так оно и случилось. Мы расправились с супом, занялись рыбой, и даже когда Гарсон ел, рот его кривила гримаса обиды. Что ж, пускай, зато я получила возможность подумать.

А думала я о том, что Эмилиана Кобос очень уж мало похожа на убийцу. Как и Беатрис дель Пераль. Вероятно, Маркиз, которого мы будем допрашивать после обеда, тоже не заказывал убийства Вальдеса. Нет, все-таки мы движемся не в ту сторону. Даже если кто-то нанес тебе удар, перевернувший всю твою жизнь, это еще не повод нанять киллера для расправы с обидчиком. Прямая месть – вещь слишком примитивная для такого сложного мира, как наш. Если бы речь шла о неконтролируемой вспышке гнева… но хладнокровно спланировать убийство… Убийцей не становятся вот так вдруг. А Лесгано? Кто такой этот чертов Лесгано? Кроме того, нельзя забывать про большие деньги. Деньги, деньги – вот где ключ ко всему. Если не деньги, то что двигало поступками всех персонажей этой истории? Значит, следует копать здесь.

Мы покончили с десертом. И по-прежнему молчали, как монахи-францисканцы. Наконец я велела Гарсону:

– Младший инспектор, я хочу, чтобы вы еще раз позвонили инспектору Сангуэсе. Скажите, что нам необходимы сведения по банковским вкладам всех, кто замешан в этом деле, всех.

Гарсон вынул свою смешную книжицу и принялся записывать:

– Это значит, что…

– Не только Эмилианы Кобос, но и Беатрис дель Пераль, Маркиза, с которым мы скоро увидимся, Пепиты Лисарран, главного редактора журнала… Я кого-нибудь забыла?

– Марту Мерчан, бывшую жену Вальдеса.

– Запишите и ее тоже. Я хочу знать, сколько денег у каждого из них рассовано по всему миру.

– Боюсь, судья сочтет неоправданной выдачу такого количества ордеров.

– Выдаст как миленький – судья будет нам во всем помогать. Если удастся доказать, что дело, которым занят Молинер, и наше с вами дело связаны, судья выпишет гораздо больше ордеров, чем нужно. Эта история задевает важных людей.

– Хорошо, инспектор.

– Вы достали адрес Маркиза?

– Да, инспектор.

– Отлично. Встретимся с вами там в пять часов.

– Будет исполнено, инспектор.

Лучше не придумаешь! Почему нам вечно хочется ближе сойтись с себе подобными, узнать друг про друга побольше, завязать товарищеские отношения? А ведь куда проще жить вот так. Гарсон – мой подчиненный, я его начальница. Мы вместе выполняем определенную работу. Выполнили – и свободны. К несчастью, наша работа делается не на конвейере, где разговаривать было бы запрещено правилами. Нет, мы проводим вместе уйму времени, когда приходится чего-то ждать, вместе ездим, обедаем и ужинаем. И это настоящее товарищество. Гарсон знает меня так же хорошо, как и я его. Но каждый из нас исхитряется выступать еще и в роли совести другого. Вслух, само собой разумеется! Немыслимо продолжать так и дальше. Попросить комиссара Коронаса заменить мне помощника? Во всяком случае, служители Бога поступают именно таким образом. Когда монаху начинает нравиться жизнь в его общине, настоятель переводит его в другое место. Думаю, в их случае речь идет о том, что надо больше страдать. Иными словами, им надо стремиться к тому, чтобы лучше исполнять свое призвание, а страдание – мудрость подвижников. Не исключено, что и от меня пользы будет больше, если я буду работать без Фермина Гарсона.

Я размышляла об этом, гуляя по Мадриду. Смотрела на чистое небо Кастилии, на сияющий свет, который не тускнел из-за близости моря, как в Барселоне. Я, вне всякого сомнения, переживала кризисный момент. Иначе как объяснить, что меня до дрожи бесило любое вмешательство в мою жизнь? Я сознательно, без колебаний выбрала для себя одиночество, а теперь, кажется, собиралась достичь еще более высокой степени этого самого одиночества, что оказалось делом трудным, ведь вокруг всегда есть люди, а люди непременно вступают между собой в некие отношения – что-то тебе дают и хотят, чтобы ты возвращала долг, улыбаются, суетятся, выносят суждения, злятся и любят, разговаривают, видят тебя и желают, чтобы их тоже замечали.

Когда я завершу это дело, если только это дело когда-нибудь завершится, попрошу у комиссара Коронаса месячный отпуск – чтобы получился целый месяц подряд. И отправлюсь в монастырь. В такой, где сдают комнаты с едой. Буду гулять на природе. Читать полное собрание сочинений Пушкина – это в моей интеллектуальной биографии лакуна, которую пора ликвидировать. Буду наблюдать за поведением муравьев в муравейнике, если, конечно, мой отпуск не случится зимой. Попрошу монахиню, отвечающую за обслуживание постояльцев, чтобы еду мне приносили в келью. Если увижу кого в коридоре, отвернусь, избегая даже приветствий. А если за месяц такая жизнь мне понравится, поступлю монахиней в эту общину. Хотя, разумеется, для меня подобное решение будет очень тяжелым. Я не верю в Бога, не смогу выполнять обет послушания, молиться, вставать в пять утра, не смогу стать полноценной частью общины. Не говоря уж об отказе от книг, музыки, сигарет, виски и кофе.

В конце концов я даже додумалась до того, что должны существовать монастыри для мирян, людей слегка измученных жизнью, для тех, кто любит одиночество, но не готов отказаться от земных благ и удовольствий. А как там будет обстоять дело с сексом и любовью? Неужто и от них придется отказаться, чтобы монастырь за три дня не превратился в бордель? А на какие деньги будет существовать община? Откуда берут деньги монахи и монахини? Изготовляют сладкие напитки и вышивают крестиком? Как добыть денег? Это будет главной проблемой – как всегда, впрочем. Деньги, деньги, деньги, деньги. Я снова вернулась мыслями к расследованию. Интересно, добился ли чего Молинер от министра? Мы договорились встретиться в девять в гостинице, где для него тоже забронирован номер. Тогда он все и расскажет… Вернувшись к реальности, я огляделась по сторонам. Где я нахожусь? Кто знает. Кажется, заблудилась.

Я остановила такси и дала водителю бумажку с адресом Хасинто Руиса Норуэлла. Было уже почти пять. Не хватало только опоздать. Таксист попытался было завязать беседу:

– Как вы думаете, будет дождь?

– I don't speak Spanish[22], – ответила я.

Главное – не позволить ему втянуть меня в разговор, ведь от дождя он перейдет к засухе, от засухи к личной жизни, потом начнет рассказывать о терзаниях своего несчастного сердца, чтобы под конец спросить: ну и что вы про это думаете? К чертям собачьим человеческие отношения! Слава богу, все прошло гладко, и таксист не сказал мне даже “до свидания”.

Гарсон поджидал меня рядом с комнатой консьержки, на лице его сохранилось скорбное выражение, какое бывает у человека, задетого за живое.

– Маркиз нас ждет.

– Возражений с его стороны не было?

– Нет, наоборот, сразу сообщил, что и сам хотел обратиться в полицию, а тут мы ему как раз и позвонили. Он хочет что-то рассказать.

– Что именно?

– Понятия не имею.

– Занятно, вам не кажется?

Он пожал плечами, но своего мнения не высказал, видимо, на фоне наших взаимных обид это показалось ему излишней вольностью. Я решила набраться терпения и подавила вздох, поскольку хуже всего переносила такие вот немые упреки младшего инспектора.

Нам открыла очень старая служанка. Она провела нас в гостиную, где мы увидели обитую кретоном мебель, картины на религиозные темы и всякие bibelots[23].

– Остатки былой роскоши! – заметила я.

Гарсон в ошеломлении рассматривал большую картину – на ней был изображен архангел Михаил, пронзавший копьем дьявола. Поверх римской туники на архангеле были надеты сверкающие доспехи, а его светлые кудри развевались по ветру, что усиливало драматизм ситуации.

– Небось, кучу денег стоит! – сказал мой товарищ.

– Только если учитывать возраст картины… потому что художественной ценности она не имеет.

Он опешил:

– Никакой?

Мы встали и подошли поближе к полотну.

– Никакой. Обратите внимание на размеры дьяволовой головы, пропорции нарушены, видите? Кроме того, цвета очень гладкие. А что вы скажете про руки архангела? Только посмотрите, как неумело они нарисованы! Скорее всего, автор – какой-нибудь местный художник, из обычной кастильской деревни, писавший на религиозные темы.

– А!

– Когда у вас возникают сомнения по поводу качества картины, всегда смотрите, как автор справился с руками и ногами. Это верный ориентир. Хотя для абстрактной живописи такой подход не годится, и там вам могут впарить любую мазню.

– Мне ее впарят в любом стиле.

– Вряд ли.

– Ведь я человек необразованный, мне не довелось изучать историю искусств. Неужто забыли?

Он посмотрел на меня с укором. Я почувствовала ярость. И готова была убить его на месте. Но не успела, так как за нашими спинами раздался голос:

– Вам понравилась картина, правда? В нашей семье она находится вот уже двести лет, но есть и постарше. В моем загородном доме имеется еще несколько любопытных полотен.

Хасинто Руис Норуэлл предстал перед нами в тщательно продуманном облике плейбоя: бежевые брюки, блейзер и шелковый платок, завязанный на шее под сильно выступающим кадыком. Молодой блондин спортивного сложения… Понятно, что он прямо просится на любую рекламу. Но тон у него был невыносимо, до карикатурности пижонский. Мне даже почудилось, что это он нарочно перегибает палку.

– Добрый день, сеньор Руис, мы хотели бы с вами побеседовать.

– Знаю, инспектор, знаю. Позвольте узнать вашу фамилию?

– Деликадо.

– Отлично, инспектор Деликадо, и я тоже мечтаю побеседовать с вами. На самом деле я решил подождать еще несколько дней, а потом сам бы явился в комиссариат. По-моему, все это уже выходит за рамки дозволенного.

– Была бы признательна, если бы вы объяснили свои слова.

– Охотно. Судите сами, вы пришли сюда, поскольку подозреваете меня в убийстве журналиста Вальдеса. Так ведь?

– Как нам стало известно…

– Понятно, понятно. И у меня действительно были причины, чтобы убить эту свинью, но я его не убивал, вот в чем дело. Мало того, я мог бы здорово ему напакостить, доставить большие неприятности, но не захотел. Такая вот история. Сейчас объясню. Как вам известно, я человек публичный, поэтому часто сталкивался с Вальдесом. Даже участвовал несколько раз в этой его программе на телевидении. Я прекрасно понимал, что он за тварь, но в нынешние времена человек здорово зависит от СМИ. Понимаете, о чем я?

– Полагаю, что да.

– Так вот, во время одной из наших с ним встреч я поделился с Вальдесом чрезвычайно ценной информацией. Рассказал, что у министра здравоохранения есть в Барселоне любовница.

Сердце у меня заколотилось как бешеное, но я ничем не выдала своего волнения, нельзя было ни в коем случае перебивать его, следовало держаться крайне осторожно.

– Вы можете спросить, кто меня дергал за язык. Зачем я ему это выболтал? Ну, скажем так: мною двигала жалость. Я знал эту девушку, Росарио Кампос, она была действительно очень достойной, красивой, скромной, из хорошей семьи… Так вот, история с министром пагубно на нее подействовала. Она страшно переживала и лила слезы, понапрасну надеясь, что он оставит ради нее жену. Я тысячу раз предупреждал Росарио: рассчитывать ей не на что, но она мне не верила. И вот однажды, разговаривая с Вальдесом, который вечно пытался вытянуть из меня что-нибудь этакое, я рассказал ему про их связь. Только ради блага Росарио… Вскоре ее убили, наверняка чтобы спрятать концы в воду. Понятное дело, я мог пригрозить Вальдесу, что молчать не буду, или даже взять и обнародовать все, что знаю, и он был бы втянут в страшный скандал, но я ничего такого делать не стал. И уж тем более не убивал его.

– А почему вы не сообщили полиции факты, которые касались Вальдеса? – спросил Гарсон.

– Noblesse oblige![24] Это не мой стиль, понимаете? Кто-то может подумать, что я такой же, как и все те люди, чьи портреты не сходят со страниц глянцевых журналов, но это было бы ошибкой. Я ношу фамилию, которая ко многому обязывает, и должен держать марку, поэтому и не хотел впутываться в грязную историю.

– А Вальдес заплатил вам за информацию или, может, только пообещал заплатить?

Я ждала, что вопрос младшего инспектора оскорбит Маркиза, но он воспринял его совершенно спокойно:

– Скажете тоже! Вальдес никогда не заплатил бы никому, кто появлялся в его передаче в качестве главного действующего лица. Кроме того, не в его правилах было смешивать в одну кучу персонажей с информаторами. Но главное, повторяю, у меня есть чувство собственного достоинства, чувство чести. Здесь у нас такие вещи, понятное дело, не в ходу… И боюсь, в конце концов я покину эту страну. Она меня не достойна.

– Возможно, вы правы, сеньор Руис, но, если оставить в стороне личные принципы, есть кое-что для меня не слишком понятное. Почему Вальдес вдруг заинтересовался неким политиком, министром? Ведь люди, которыми он занимался, принадлежат к совсем другому кругу. Смею предположить, что и те СМИ, с которыми он сотрудничал, не стали бы печатать информацию о такой персоне.

– Знаю, но Вальдес всегда выведывал информацию о сильных мира сего: политиках, финансистах… Думаю, просто желал получить рычаги воздействия.

– А вы можете припомнить что-нибудь конкретное?

– Нет, ничего конкретного в голову не приходит. Ну, например, он спрашивал даже про короля… Но если что-то в его сети и попадало, Вальдес никогда этим открыто не пользовался. Как не воспользовался и полученными от меня сведениями о связи Росарио с министром. Он ограничивался публикацией сплетен про привычных для него персонажей и на большее не замахивался.

– А вы не могли бы вспомнить поточнее, когда именно вы рассказывали ему про эту девушку и министра?

– Когда?.. Месяцев пять-шесть назад… Да, примерно так. Потом, три месяца назад, Вальдес сыграл со мной злую шутку, о чем вам известно, и я лишился контракта, на который здорово надеялся. И ведь все, разумеется, сплошная ложь!

– Сеньор Руис, боюсь, вам придется дать показания судье и повторить ему то, что вы рассказали нам. Не исключаю, что он обвинит вас в сокрытии от правосудия определенных фактов.

– Про Вальдеса, хотите вы сказать?

– Именно! Вы обязаны были это сделать сразу после убийства Росарио Кампос.

– Не смешите меня, инспектор! Да я понятия не имел, что одно с другим как-то связано. Кроме того, о ее смерти мне стало известно не сразу, а только через несколько дней.

– Тут решать судье. Я со своей стороны хотела бы, чтобы вы побеседовали с моим коллегой инспектором Молинером. Он ведет дело об убийстве Росарио Кампос.

– С огромнейшим удовольствием встречусь и с ним.

– И будет лучше, если пока вы не станете покидать Мадрида.

– А я и не собирался никуда уезжать, во всяком случае, до наступления лыжного сезона…

Как только мы вышли на улицу, Гарсон буквально взорвался:

– Нет, вы видели такого! Моя фамилия, мой загородный дом, моя честь… Да в гробу я видал эту его честь! Да будь я даже самым мелким из жуликов, отказался бы сидеть с ним в одной камере.

Я не мешала ему выплескивать негодование, ведь на сей раз его раздражение не было направлено в мой адрес.

– Вы считаете, он врет?

– Еще бы! Врет как сивый мерин! Все врет! Его загородный дом… Да у него и нет ни шиша, кроме этих паршивых картин со святыми, которые давят ящериц с человечьими мордами!

– Я имею в виду главное! Вы считаете, все, что он сказал про Вальдеса, ложь?

– Это я еще не успел обдумать. А вам? Вам кажется, он врет?

– Понимаете, по-моему, он врет о каких-то дополнительных обстоятельствах, а о вещах важных говорит правду.

– Не уверен, что правильно вас понимаю.

– Он и на самом деле рассказал Вальдесу про министра – это правда, но не правда, что сделал это бескорыстно.

– Думаете, Маркиз получил за свою информацию деньги?

– Вряд ли, скорее хотел оказать дружескую услугу, заручиться благосклонностью Вальдеса, чтобы тот соответствующим образом обращался с ним в своей передаче. Маркиз ведь с этого живет.

– Вот и получил.

– Рим не платит предателям, как вам известно. Не врет он и когда уверяет, что был готов все рассказать полиции. Только вот не уточняет, что сделал бы это лишь в том случае, если бы полиция сама на него вышла. По доброй воле Маркиз в это дело ни за что впутываться не стал бы. А сейчас он страшно боится, как бы кто его не выдал, и просто умирает от желания побеседовать хоть с кем-нибудь. Полагаю, такова печальная истина и таков наш друг Маркиз.

– Мне тоже кажется, что этот прощелыга никого не убивал и уж тем более не нанимал киллера.

– Целиком и полностью с вами согласна. И тем не менее будет лучше, если Молинер его допросит. Маркизу ведь много что известно про Росарио Кампос. Как видите, версия инспектора Молинера набирает силу. Думаю, скоро два наших дела объединят в одно.

– Вы уже беседовали с ним?

– Как раз собираюсь позвонить и договориться о встрече, но пока он, скорее всего, еще занят.

Я позвонила, и мы условились вместе поужинать вечером в кафе неподалеку от гостиницы.

– А я могу присоединиться к вам? – внезапно спросил Гарсон.

– Разумеется, о чем вы спрашиваете, это ведь дела служебные!

– Я предпочитаю убедиться, что не буду вам помехой.

Я резко остановилась и очень серьезно посмотрела на Гарсона:

– Младший инспектор, вы понимаете, что ведете себя как избалованный ребенок и тем самым можете помешать нормальному ходу следствия?

– Это я-то избалованный ребенок? В жизни никто мне ничего подобного не говорил! Да я начал работать в четырнадцать лет!

– Речь совсем о другом: вы почему-то вечно ходите раздраженный и обиженный.

– Просто вы, инспектор, сами того не замечая, иногда высказываете мне такие вещи…

– Уж не знаю, что я могла сказать, чтобы так вас разобидеть.

– Вы сказали, что я лезу в вашу жизнь!

– Послушайте, Гарсон, давайте поступим так. Мы с вами сейчас подпишем некий договор – между вами и мной. И согласно этому договору впредь мы не позволим себе никаких замечаний личного характера в адрес друг друга, согласны? И тогда все пойдет как по маслу. Мы ведь всегда ладили, правда?

– Да, но в последнее время…

Он еще немного покочевряжился, потом сдался:

– Хорошо. Где надо подписывать?

– Символической подписью послужит пиво.

– Идет.

– Только поклянитесь, что перестанете по каждому поводу строить сердитую мину.

– Постараюсь.

На самом деле я подумала, что не нравились ему не только мои выволочки, но и то, что другой инспектор вот-вот подключится к нашему расследованию. На беду, в нем коренились многие пороки, вообще типичные для полицейских.

Мы заглянули в галисийский бар и выпили пива.

– А ведь этот шут гороховый сообщил нам кое-что весьма любопытное, как вы считаете? Вальдес вытягивал из него сведения о сильных мира сего – и это крайне важно для нас.

– Не знаю, инспектор, он меня до того взбесил, что я готов был удушить его своими руками. Поэтому до меня не слишком хорошо доходило, о чем он толковал.

– Надо же, Фермин, а вы, оказывается, человек великих страстей!

– Ваша реплика носит слишком личный характер.

– Вы правы, беру свои слова обратно.

Кажется, лекарство могло стать опаснее болезни, и мне предстояло целый день сражаться с Гарсоном, выясняя, содержится в той или иной фразе личный выпад или нет. Но тогда спор наш дальше не зашел – еще и потому, что зазвонил мой мобильник. Это был инспектор Сангуэса.

– Петра? У меня для тебя есть пара новостей.

– Только пара?

– А ты имеешь хоть малейшее представление, каким потом добывается такого рода информация?

– Ладно, ладно. Не тяни, рассказывай.

– Это касается Пепиты Лисарран и танцовщицы. Ни у той ни у другой ничего нет. У первой – только ее официальная зарплата и ноль сверх того. У второй – нищенское жалованье в магазине.

– А со Швейцарией как?

– Если у них и есть что швейцарское, так разве только часы, да и то вряд ли.

– Понятно, значит, их мы вычеркиваем. А остальные?

– Петра, побойся бога, я бы еще понял, если бы меня понукал кто-то, кто не знает полицейской работы, но ты…

– Прости, Сангуэса, ты даже вообразить не можешь, до чего важны эти сведения. Не исключено, что я попрошу тебя проверить еще кое-кого. Скажи, а мог бы ты поставить беспримерный скоростной рекорд?

– Ну, если ты так просишь!.. Сразу видно, что просит ласковая и милая женщина!

– Серьезно?

– Мужик на твоем месте сказал бы так: “Вы давайте там, сволочи, поднаприте, хватит, так твою мать, дурака-то валять, не мычите и не телитесь там у себя в отделе”.

Я решила не продолжать рискованную тему и ответила:

– Я ведь знаю, сколько у вас работы, но очень бы просила тебя поставить мой список на первую очередь.

– Ладно, Петра, постараюсь.

– Сангуэса!

– Ну?

– Что значит постараюсь? Может, будешь не только мычать, но и отелишься наконец, так твою мать!

Давая отбой, я успела услышать раскаты его смеха. Если хочешь установить с кем-то из коллег особые отношения, надо уметь сочетать вежливость с панибратством. Обычно это дает хорошие результаты.

Гарсон, воспользовавшись тем, что я отвлеклась на разговор с Сангуэсой, заказал себе еще несколько морсильит[25]. Но он вполне успел бы еще не раз повторить свой трюк, так как мой мобильник зазвонил снова. Теперь я всего лишь выслушала информацию и попрощалась.

– Это эксперты по баллистике, – пояснила я младшему инспектору. – Пули, которыми убили информатора и его жену, вышли из того же ствола, из какого прикончили Вальдеса.

Размышляя над услышанным, Гарсон не переставал жевать.

– И что вы про это думаете?

– Пока не знаю, но смею вас заверить: наш ужин с Молинером скучным будет вряд ли.

Глава 6

Я не слишком хорошо знала Молинера, но сразу заметила в его облике следы усталости. Провалившиеся глаза. Осунувшееся лицо. Дожидаясь нас, он уже выбрал столик и сел. Перед ним стоял наполовину пустой стакан с пивом. Он улыбнулся, как обычно мы, полицейские, улыбаемся, когда до предела измотаны, но при этом не без лихости желаем продемонстрировать силу и крепость живущего в нас изумительного чувства долга. Едва поздоровавшись и не сдержав нетерпения, я спросила:

– Ну как?

Он, конечно, сразу сообразил, что меня волнует отнюдь не его здоровье.

– Ужасно, – ответил Молинер, а потом добавил, наслаждаясь тем, что все наше внимание сейчас приковано исключительно к нему: – Жуткий напряг.

Мы заказали ужин. Я так хотела поскорее услышать подробности, что едва замечала, что выбираю в меню. Зато Гарсон действовал иначе, с толком и расстановкой, из-за чего я почувствовала к нему лютую ненависть. Наконец меня прорвало:

– Молинер, побойся бога, если ты не расскажешь наконец, как у тебя все прошло с министром, я за себя не ручаюсь.

Он изобразил на лице снисходительность, показывая тем самым, что он-то, в отличие от меня, настоящий полицейский, а затем слегка театральным голосом начал:

– Наш министр нервничал, очень сильно нервничал. Я беседовал с ним почти четыре часа. Посоветовал ему вызвать адвоката, но он отказался. И отрицал какую бы то ни было связь с Росарио Кампос. Это стало, на мой взгляд, его роковой ошибкой. Он сам себе противоречил, путался, менял показания… Короче, у меня не осталось ни малейших сомнений, что он каким-то боком замешан в это дело. Между нами развернулась настоящая война нервов, и, думаю, он ее проиграл. Время от времени мне казалось, что почва уходит у него из-под ног и он вот-вот во всем сознается, но он каким-то образом выруливал.

– И чем закончилась встреча?

– Завтра его вызовет к себе судья. Будем надеяться, за ночь министр успеет обдумать свое положение и посоветоваться с адвокатом. Надеюсь также, что до него наконец дойдет: имеются убедительные свидетельства того, что Росарио была его любовницей. И как только это до него дойдет, дальше все побежит без сучка и задоринки. Даст официальные показания и тот чиновник, который настучал на министра. Вряд ли у последнего останется выбор, придется покаяться.

– Думаешь, убийство – его рук дело?

– Трудно сказать наверняка, но после завтрашних допросов многое прояснится.

– Не хотелось бы мне оказаться в его шкуре, – заметил Гарсон, вонзая зубы в овощной пирог.

– И мне тоже, ведь нынешней ночью ему придется объясняться с женой. Как нетрудно предсказать, это обернется настоящей семейной трагедией, хотя никогда не знаешь, чего следует ждать от женщин. Может, она была в курсе, что у него есть любовница, но посчитала за лучшее помалкивать.

Я пропустила мимо ушей эту ядовитую реплику.

– А он был знаком с Вальдесом?

– Ты считаешь, министр сознался бы в этом? Нет, он выбрал другую тактику – все начисто отрицать.

– А у нас для тебя припасен сюрприз.

– Правда? – спросил он, совсем как Хамфри Богарт, которого уже ничем в жизни не удивишь.

– Один из наших подозреваемых признался: он лично сообщил Вальдесу, что Росарио Кампос – любовница министра.

– А сам он откуда об этом узнал?

– От Росарио. Они были знакомы. А зовут его Хасинто Руис Норуэлл, он…

– Да знаю я, кто он такой. Моя бывшая жена часто покупала желтые журналы.

– И тебя совсем не удивляет, что они с Росарио оказались знакомы?

– А почему бы и нет! Девушка работала секретарем-администратором на конгрессах, была дочерью небедного барселонского коммерсанта. Она вращалась в тех же кругах, что и он. Судя по всему, так же Росарио познакомилась и с министром, о чем я уже говорил. А каким образом вы вышли на Руиса Норуэлла?

– Он один из тех, кому Вальдес в последние месяцы сильно нагадил, но его знакомство с Росарио – чистая случайность.

– В том мире, где мы сейчас вынуждены крутиться, не бывает чистых случайностей, Петра: все друг друга знают, встречаются на банкетах и вечеринках, это круг постоянный и не слишком широкий.

– А мне всегда казалось, что их легион.

– Это нас легион, тех, кто должен пахать изо дня в день.

– Тут вы очень даже правы, инспектор, – не сумел промолчать Гарсон, так как было задето его классовое чувство.

– Хорошо, значит, теперь нет никаких сомнений в том, что оба наши дела связаны между собой. Осталось только обнаружить главное – связующее звено. Может, Вальдес попытался при помощи Росарио шантажировать министра? Тот и расправился с обоими, а чуть позже – еще и с нашим информатором…

– Надо доложить обо всем этом комиссару Коронасу. Ты сама ему позвонишь или на меня понадеешься?

– Лучше позвони ты, Молинер. Интересно, как он поведет себя в такой ситуации? Вполне ведь способен забрать дело Вальдеса у нас с Гарсоном.

– С чего бы это?

– Ну, ты ведь самый авторитетный инспектор в нашем комиссариате. Кроме того, когда женщина расследует преступление, которое затрагивает людей такого уровня…

Он с удивлением посмотрел на меня:

– Шутишь?

– Нет, говорю на полном серьезе.

– Неужели ты не знаешь, какие у нас в комиссариате ходят разговоры? То, что Коронас явно выделяет тебя, – общее мнение. Факт остается фактом: в последнее время он поручал тебе самые громкие дела. Только и слышишь: Петра Деликадо знает, как и с кем себя вести, она умная, у нее есть чутье, а посмотрите, как ловко она обходится с подозреваемыми, на нее всегда можно положиться… Коронас вечно ставит тебя всем нам в пример.

– Видать, чтобы скрыть свое истинное отношение.

– Петра, ты ошибаешься, уж поверь мне.

– Может, и ошибаюсь, но как только стало известно, что Росарио Кампос была связана с влиятельными людьми, дело передали тебе.

– Потому что у меня тут есть определенный опыт, и вряд ли в решении Коронаса сыграла роль моя принадлежность к мужскому полу.

Гарсон, занимаясь своим десертом, вполуха прислушивался к нашей пикировке, но тут он оторвал взгляд от тарелки и произнес:

– Даже не пытайтесь, инспектор Молинер, вам ее ни в жизнь не переубедить.

Затем на лице его застыло смирение мученика, готового и дальше покорно нести свой крест, и они обменялись красноречивыми взглядами, в которых читалась мужская солидарность.

– Женщины… – начал было Молинер, но я решительно перебила его:

– Женщины – это не какая-то особая раса, не отдельный социальный слой и не проклятый Богом род, дорогой Молинер. Просто с нами всегда очень плохо обходились, можно сказать, выливали на нас ведра помоев. Это, пожалуй, и породило некие наши пороки, однако чаще всего они объясняются реальной ситуацией.

– Но ты, по крайней мере, не станешь отрицать, что у вас, женщин, есть одно общее свойство?

– Какое же?

– Вы совершенно непредсказуемы.

Гарсон загоготал. Он был страшно доволен, что кто-то перехватил у него эстафету в этом вечном споре. Молинер же, улыбнувшись, со значением добавил:

– Петра, Петра, крепкая как камень[26].

– Философский. Знаешь, что такое философский камень?

– Нет, должен признаться, не знаю.

Гарсон опять рассмеялся, теперь, казалось, уже без всякого повода:

– Видите? Вот она вас и уела, инспектор. Так оно всегда и бывает: в самый неожиданный момент – бац, загнет что-нибудь такое очень культурное, и вы в полном дерьме.

Его вроде бы даже обрадовала моя гипотетическая победа в этой совершенно нелепой диалектической перепалке. Я слегка похлопала Молинера по плечу в знак того, что это надо воспринимать как чистую игру:

– А не думаете ли вы, что хватит уже попусту болтать и пора отправляться на покой?

На самом деле Молинер был неплохим парнем, во всяком случае, сейчас он без малейшего намека на обиду ответил:

– Вот единственная здравая мысль, высказанная за весь сегодняшний вечер.

До нашей гостиницы было рукой подать, так что долго идти нам не пришлось.

Как только мы переступили порог, я ее увидела. Она сидела в кресле и с самым невинным видом читала журнал. Неужели глаза меня не обманывают?

– Аманда! – Я не смогла скрыть своего изумления.

Молинер буквально остолбенел. Было очевидно, что он тоже никак не ожидал увидеть ее здесь. И с трудом выдавил из себя какое-то скомканное приветствие. Единственный, кто не растерялся, был Гарсон. Он подошел к Аманде и протянул руку.

– Вы решили присоединиться к нашей компании? – спросил он вежливо.

– Сестра сказала, в какой гостинице вы остановились, так что и я сняла здесь номер. Захотелось провести несколько дней в Мадриде.

– Но… мы тут работаем, – только и смогла выдавить из себя я.

– Это мне, разумеется, известно, и я не собираюсь вам мешать. У меня тоже есть кое-какие дела.

Молинер, словно превратившись в соляной столп, застыл рядом со мной и по-прежнему молчал. У Аманды, до того глядевшей на меня с дерзким вызовом, взгляд вдруг чудесным образом потеплел, когда она заговорила с Молинером:

– Как дела? Может, если у тебя есть время, пойдем чего-нибудь выпьем?

Мой коллега пребывал в нерешительности, не зная, как себя повести. Он посмотрел на меня, словно спрашивая позволения, и при этом доверчиво улыбнулся. Я подумала, что пора как-то выходить из этой дикой ситуации. Взяла Гарсона под руку и сказала:

– Все, мы с младшим инспектором отправляемся спать, день был очень тяжелый. Аманда, если будет желание, позвони мне завтра, и мы вместе пообедаем – вдруг я сумею выкроить часок.

– Там будет видно. А пока можешь обо мне не беспокоиться.

В лифте Гарсон молча улыбался, словно открыл для себя некую бесспорную истину. И тут я совершила серьезную ошибку, надо было тоже промолчать, но я спросила:

– Чего это вы так улыбаетесь?

– Раздумывал над тем, насколько был прав инспектор Молинер, когда утверждал, что женщины – существа совершенно непредсказуемые.

Я взвилась:

– Младший инспектор, мне казалось, мы с вами договорились о кое-каких замечаниях личного характера!

– А разве тут было что-то личное?

– Не валяйте дурака, со мной этот номер не пройдет.

– Видите, инспектор? Где же справедливость? Что бы ни случилось, крайним всегда оказываюсь я.

– Спокойной ночи, – сухо бросила я. – Завтра утром ровно в восемь жду вас к завтраку.

В номере я швырнула сумку на кровать. Мне и самой было непонятно, что больше меня разозлило – реплика Гарсона, появление моей сестрицы или совершенные мною же самой за минувший день ошибки, целая коллекция ошибок. Вот дьявол! По моей вине в последнее время между мной и Амандой сложились отношения, которые не только не улучшались, а, наоборот, становились все хуже. А еще я ввязалась в глупый спор с Молинером и начала умничать. Кроме того, младший инспектор сказал правду: я вечно делаю его крайним, даже если он ни сном ни духом не виноват. Беда в том, что бедный Фермин бывает похож на глупого мальчишку, который вывел из себя какой-то мелкой проказой учителя, целый день копившего раздражение и теперь сорвавшего зло именно на нем, хотя наорать ему хотелось на весь класс.

Плохо, плохо, очень плохо, сказала я себе. Человека волнует, какое впечатление он производит на остальных, и он начинает изо всех сил стараться, чтобы впечатление было получше. Это первая ошибка, а за ней последовала целая серия других. Хотя какая разница? Какое все это имеет значение? Вне всякого сомнения, попутно тут сказалось и влияние нашего расследования, всего связанного с ним гламура. К счастью, у меня было предчувствие, что скоро мы сумеем с этим разделаться.

Я отправилась в ванную и, пока снимала макияж и чистила зубы, ни разу не взглянула на себя в зеркало! К черту наблюдения над собой! Да, это выглядело как пассивное сопротивление, в какой-то степени по-детски наивное, но ведь то же самое говорили про Ганди, а он сумел-таки сокрушить англичан – исключительно за счет своей внутренней силы.

Успокоиться мне удалось только в постели, когда я взялась за книгу, посвященную процессу развития западной цивилизации. Заснула я, прикидывая, на каком из начальных этапов этого процесса мы все еще находимся.

Из глубокого сна меня вырвал телефонный звонок. Я глянула на часы. Пять утра. С колотящимся сердцем я сняла трубку.

– Инспектор Деликадо? Это дежурный администратор. Простите, что тревожу в такое время, но я не знаю, как поступить. Звонили из какого-то мадридского комиссариата, они ищут инспектора Молинера, говорят, что дело срочное и что его мобильник не отвечает. Но его нет в номере, я уже много раз туда звонил… А поскольку мне известно, что вы работаете вместе, я подумал… наверное, вы знаете, где его найти.

– Да, спасибо, я знаю, где он. Соедините меня с комнатой Аманды Деликадо, пожалуйста.

Больше никаких ошибок, больше никаких ошибок… Эта фраза громыхала у меня в голове.

– Аманда?

– Петра! Ты знаешь, который сейчас час?

– Знаю, прости. Инспектор Молинер у тебя?

– Петра, поверь, что…

– Пожалуйста, немедленно передай ему трубку, дело крайне срочное.

Наступила пауза, а потом я услышала сонный и виноватый голос коллеги.

– Молинер, сейчас же свяжись с комиссариатом, к которому тебя прикрепили в Мадриде. Они никак не могут с тобой связаться, а у них что-то срочное.

– Хорошо.

Я позвонила на стойку администратора:

– Вы помните, как выглядит инспектор Молинер?

– Да, я видел его вчера.

– Так вот, когда он спустится вниз, скажите, чтобы он подождал меня, я через пару минут выйду. А если он не захочет ждать, сразу перезвоните мне в номер.

– Не беспокойтесь, я все сделаю, – сказал несколько опешивший от моего напора дежурный.

Я еще не была до конца уверена, что два наших расследования непременно соединятся в одно, тем не менее нельзя было упустить начало этого слияния.

Когда мы добрались до дома министра, работа там кипела. Люди из комиссариата Тетуана[27], судебный врач, судья… Министр, Хорхе Гарсиа Пачеко, сидел, уронив голову на грудь, в кресле в своем кабинете. На нем были серый шелковый халат и пижама из той же ткани и того же цвета. Как нам сразу же сообщили, он выстрелил себе в рот из охотничьего ружья. Оставил два письма, одно – супруге, второе – судье.

– Я должен был это предвидеть, – сказал Молинер.

– Ты не мог сделать больше того, что сделал.

– Я ошибся. Поставил охрану на случай, если он решит убежать, а следовало арестовать его – в качестве предупредительной меры.

– Теперь мы с тобой сравнялись по покойникам.

– Как это?

– У тебя двое, и у меня двое. Коронас очень обрадуется.

– Могу себе представить. Плохо, что надо ждать, пока судья ознакомится с письмом. А если там написано что-то такое, после чего все прояснится и нам вообще не придется больше ничего делать?

– Где его жена?

– В гостиной, с детьми.

– Ее уже допрашивали?

– Нет, ждали меня. Надо прямо сейчас побеседовать с ней, но я понятия не имею, что ей сказать и как это объяснить, пока мы не получили все данные. Ты можешь пойти со мной, Петра? Лучше будет, если мы поговорим с ней вдвоем.

Мы вошли в большую и скромно обставленную гостиную. Сцена, которую я там увидела, потрясла меня. В той части комнаты, где углом стояли диван и кресло, застыла группа самых близких министру людей. Вид у них был такой, словно они приготовились позировать для семейного портрета. При нашем появлении никто даже не шевельнулся. В центре группы выделялась женщина лет пятидесяти с небольшим. Супругу министра окружали шестеро ее детей разных возрастов. Они не плакали, лица их были бесстрастны, только очень серьезны. Неподвижность и принятые ими позы как раз и производили весьма странное впечатление – как будто они готовились быть запечатленными для вечности.

– Всем доброе утро, – вежливо произнес мой коллега. – Мы инспекторы полиции из Барселоны – Деликадо и Молинер и прежде всего хотим выразить вам наши соболезнования.

– Спасибо, – отозвалась женщина холодно, а потом добавила отчетливо и жестко: – Это мои дети, нет только старшего, он уже женат и живет отдельно, и его, видимо, еще не успели известить о случившемся. Если у вас нет к ним вопросов, я не хотела бы, чтобы они присутствовали при нашей беседе.

Молинер кивнул, и все эти светловолосые ребята с заметными чертами семейного сходства вышли из гостиной в строгом порядке, по-прежнему не давая воли тем чувствам, которые они, вне всякого сомнения, должны были испытывать после известия о трагической смерти отца. Когда за последним закрылась дверь, их мать сухо спросила:

– Могу я поинтересоваться, что, собственно, делаете здесь вы, если относитесь к барселонскому комиссариату?

Молинер глянул на меня, и я ответила:

– Понимаете, сеньора, вполне возможно, что это дело каким-то образом связано с преступлением, совершенным в Барселоне, которым как раз мы и занимаемся.

– Я не понимаю, о каком деле вы говорите.

– Ваш супруг…

– Мой супруг погиб в результате несчастного случая, он чистил свое ружье.

– Судя по всему, он покончил с собой, – вставил Молинер.

Лицо женщины стало пунцовым.

– Не смейте говорить это в моем доме, не смейте! Да и за его порогом тоже! Слышите? У нас религиозная семья, мы люди строгих правил, такими останемся и впредь.

Я поспешила вмешаться, видя, что Молинер едва сдерживается:

– Мы все поняли, сеньора. Для тех, кто будет проявлять интерес к случившемуся, ваш супруг не покончил с собой.

Она снова обрела свою обычную бесстрастность.

– Ваш супруг оставил вам письмо, мы могли бы узнать, о чем в нем говорится?

– Нет.

– Возможно, вам придется показать его полиции.

– Только по распоряжению судьи.

– Сеньора… – сказал Молинер. – Вы знали, что у вашего супруга в Барселоне имелась молодая любовница и что ее убили всего несколько дней назад?

– Я не стану отвечать ни на какие ваши вопросы, и особенно если они носят оскорбительный характер.

Тут в комнату без стука вошел мужчина лет тридцати пяти, такой же светловолосый и невзрачный, как и остальные представители этого семейства. Он кинулся к матери:

– Ничего им не говори, мама. Адвокат уже выехал. Полиция не имеет никакого права допрашивать тебя.

Я бросила на него самый презрительный из имевшихся в моем арсенале взглядов и постаралась сделать так, чтобы голос мой прозвучал предельно цинично:

– Вы можете быть абсолютно спокойны. Вашей матери прекрасно известны ее права. Во всяком случае, мы уже уяснили для себя, что ваш отец не покончил с собой и что у него не было в Барселоне любовницы, которую убили несколько дней назад.

Молинер тронул меня за руку, и мы с ним вышли из гостиной, не попрощавшись.

– Им важно только одно: чтобы все выглядело пристойно, – бросил он мне, направляясь к выходу.

– Они защищают то, что у них осталось.

Гарсон ждал нас в гостинице, переваривая сногсшибательную новость. Он обо всем уже знал, но надеялся получить от нас исчерпывающие объяснения, однако мы дать их не могли.

– Надо полагать, это ставит точку во всей истории.

– Мне кажется, в письме будет содержаться полное признание, он, скорее всего, сообщит в нем, что по его заказу были совершены два убийства, – ответил Молинер.

К сожалению, я отнюдь не разделяла его уверенности. Разве станет кончать с собой человек, у которого хватило выдержки и хладнокровия нанять профессионального киллера и заказать убийство любовницы? Не логичнее ли была бы для него попытка скрыться? Возможно, я не сильна в прикладной психологии, возможно, использование киллера – это смягченная форма убийства, при которой человек не до конца чувствует себя за него ответственным, словно на самом-то деле преступление совершил вовсе и не он, а кто-то совсем другой. Скоро мы это узнаем. Судья назначил нам встречу в четыре часа дня в суде номер десять.

Молинер отправился обедать с моей сестрой, а мы с Гарсоном кое-как перекусили в баре. Мы обменялись всего двумя-тремя фразами, и не потому, что нам по-прежнему мешали разговаривать раздражение или взаимная обида, нет, просто каждый в бешеном темпе прокручивал в голове собственные мысли и догадки.

Мы втроем сели напротив судьи и сразу стали похожи на семейство, которое сгорает от нетерпения в ожидании, пока им огласят завещание старейшины рода. Судье было в высшей степени наплевать на то, что он собирался прочесть; поэтому он придал всему действу чисто официальный тон, из-за чего наше напряжение никак не уменьшилось. Позволив себе две-три многословные похвалы прелестям Барселоны, назвав поименно всех барселонских судей, с которыми ему приходилось иметь дело, он распечатал письмо покойного министра. Как и положено, судья сперва прочистил горло, а затем начал монотонно, как на судебном заседании, читать:

Сеньор судья!

Находясь в здравом уме и твердой памяти и полностью отдавая себе отчет в том, что совершаю, я намерен покончить со своей жизнью сегодня, двадцатого числа текущего месяца, в три часа ночи в своем домашнем кабинете, и планирую использовать для этого ружье, лицензия на приобретение которого была выдана на мое имя.

Я хочу заявить, что в моей смерти винить никого не следует.

Причина, заставившая меня принять столь отвратительное для меня самого решение, коренится в тех страданиях, которые я испытываю и конец которым может положить одна только смерть.

Я согрешил. Я совершил непростительную ошибку, позволив себе пренебречь священными узами брака. Я влюбился в Росарио Кампос, барселонскую девушку, которая казалась мне чистой и невинной. Однако она, попав, вне всякого сомнения, под чужое влияние, попыталась шантажировать меня и стала угрожать, что расскажет про нашу любовную связь представителям прессы. Я раздумывал, как поступить, и уже принял решение не поддаваться на шантаж даже под угрозой скандала, когда кто-то неожиданно убил Росарио. Думаю, это был один из ее сообщников, однако причины расправы мне неизвестны.

С тех пор я живу в вечном страхе, что некто, выйдя из тени, снова начнет угрожать мне. Кроме того, я не могу и дальше выносить душевные муки, вызванные мыслью, что я был косвенной причиной гибели Росарио.

Все это невыносимым грузом легло на мои плечи, и у меня нет сил на то, чтобы сделать признание моей супруге или полиции. С учетом должности, которую я занимаю, скандал был бы особенно громким. Еще один грех – самоубийство. Я намерен лишить себя дарованной мне Создателем жизни, но это будет моим последним грехом. Я предстану перед Его судом, и, возможно, Он в своем бесконечном милосердии простит меня. Во всяком случае, позор и бесчестье не коснутся моей семьи и я не обреку ее на страдания.

Да простит меня Господь.

Мы молчали. Судья посмотрел на нас поверх очков.

– Это все, – сказал он. И, видя, что мы оторопело молчим, спросил: – Ну и что вы про это думаете?

Один только Гарсон собрался с духом, чтобы ответить:

– Очень хорошо написано. Можно даже подумать, будто он всю жизнь только и делал, что стрелялся.

Судья хохотнул, а затем встал:

– Я попрошу, чтобы для вас сделали копию; оригинал я должен переслать тому судье, который ведет дело этой девушки в Барселоне.

Мы вышли на улицу в таком состоянии, словно только что высидели восьмичасовой киносеанс. Молинер не мог выдавить из себя ни слова. Наконец он все-таки заговорил, но при этом обращался как будто к себе самому:

– А вдруг Вальдес убил девушку из-за каких-то их с ней разногласий, а потом…

– Хватит, хватит! Ты ведь и сам теперь убедился, что беспочвенным версиям грош цена.

Тут зазвонил его мобильник. Мы присутствовали при разговоре, но слышали только односложные реплики Молинера. Затем он коротко сообщил:

– Теперь я должен покинуть вас, со мной желают побеседовать во дворце Монклоа[28].

– Кто?

– Председатель правительства.

Гарсон рассуждал вслух, захлебываясь от возбуждения. Только изредка он позволял себе отвлечься, чтобы сделать глоток из стоявшего перед ним стакана с пивом.

– Вы полагаете, кто-нибудь способен солгать, готовясь к самоубийству, инспектор?

– По-моему, нет.

– Если, конечно, он не хочет кого-то выгородить. А кого он стал бы выгораживать – жену, кого-то из детей, может, таинственного Лесгано, этого человека-призрака с немыслимой в нашей стране фамилией?

– Понятия не имею, сейчас у меня нет вообще никаких идей. Я не знаю даже, что нам предпринять в самое ближайшее время.

– В ближайшее время надо позвонить комиссару Коронасу. Комиссар, надо думать, сильно нервничает из-за смерти министра!

– Ох, перестаньте вы называть его министром. Теперь он уже никакой не министр – он вообще ничто.

– Черт, ну и настроение у вас!..

– А какое настроение у меня, по-вашему, должно быть? Тут образовался какой-то прямо дьявольский клубок, и я начинаю бояться, что нам и за пять лет его не распутать.

– Давайте подумаем, инспектор, попробуем напрячь мозги. Сейчас уже кажется очевидным – если учесть информацию, которая попала в наши руки, – что покойного министра собиралась шантажировать его любовница Росарио Кампос, но действовала она не одна. Кто мог ее направлять? Вальдес? Допустим, что он. У нас имеются серьезные основания, чтобы подозревать именно его. Как нам стало известно, у Вальдеса есть счет в Швейцарии и деньги, которые туда попадали, он мог получать, шантажируя других влиятельных лиц. Известен нам теперь и еще один факт, его сообщил Маркиз: Вальдес постоянно наводил справки о людях, гораздо более высокопоставленных, чем те, о ком он писал в своих обычных журнальных колонках.

– Хорошо, хорошо, согласна, но где же Вальдес собирался публиковать добытые сведения – а ведь он должен был угрожать именно их публикацией, – если ни один из главных редакторов, с которыми он сотрудничал, на это ни в коем случае не согласился бы?

– Инспектор, простите, но мы же с вами не совсем тупые. Да, скорее всего, он не смог бы опубликовать их, но запросто продал бы какому-нибудь журналисту из желтой прессы – из тех, что как раз политикой и занимаются, политикой и прочими темами такого уровня.

Я молчала. Младший инспектор был прав. Но даже если его версия и звучала правдоподобно, она не объясняла убийств. Когда я высказала ему свои сомнения, он с ними не согласился:

– Да, по всем пунктам не объясняет, зато дает новые направления для поисков. Мне хорошо известно, что вы всегда были против расследований, основанных исключительно на догадках, но признайте: мы не должны игнорировать те очевидные факты, которые попали в наше распоряжение.

– Не хватает связующих звеньев.

– Мы их отыщем, Петра, к тому же не в первый раз нам приходится двигаться практически вслепую.

– Все, кто хоть как-то связан с этим делом, уплывают из наших рук.

– Тем проще нам будет, останется только один человек – преступник.

– А скажите, Фермин, вас никогда и ничто не выбивает из седла?

– Почему же, я тоже иногда скисаю, однако умею с этим справляться. Но чтобы я совсем сложил оружие – это никогда. Как, впрочем, и вы тоже, если хорошенько подумать.

– А вы знаете, что на плечах у вас сидит неплохая голова?

– То же самое мне говаривала и моя матушка, но мне всегда казалось, что она имела в виду исключительно размер. От нее похвалы-то редко можно было дождаться.

Я засмеялась:

– Хочу попросить у вас прощения, Гарсон. Боюсь, в последние дни со мной было трудновато. Кажется, из-за этого дела я нахожусь в постоянном напряжении.

– Да и я тоже.

– Но вы лучше умеете скрывать свое настроение.

– Только потому, что я старше вас.

– Это точно, намного старше.

– По крайней мере, мудрее.

– И вам удалось полностью компенсировать то, что мама вас редко хвалила.

Теперь рассмеялся Гарсон.

Когда Молинер вернулся из дворца Монклоа, мы с Гарсоном ждали его в гостиничном баре. Он явился преисполненный важности, которую не может не чувствовать человек, принятый главой правительства в своем кабинете.

– Ну и что он вам сказал? – спросил младший инспектор.

– Сдержанность и еще раз сдержанность.

– Под этим подразумевается, что вы должны помалкивать, так? – уточнил Гарсон тоном секретного агента.

– Нет, под этим подразумевается только то, что мы должны быть сдержанными. Ни слова журналистам. Они получат официальное сообщение, где будет сказано, что министр скончался от инфаркта.

– Не может быть!

– Может, еще как может, дорогая Петра, ведь его супруга однозначно нам заявила, что он не покончил с собой.

– Короче, наложить на себя руки могут только каторжники, актеры и кассирши из супермаркета, если страдают депрессией. Так, значит, получается? А люди, занимающие важные посты, особенно если они правых взглядов, всегда умирают естественной смертью. Вот паскудство!

– Думайте что хотите. Он не покончил с собой! Понятно? И если какой-нибудь журналист вздумает поднять вокруг этого шум, посылайте его куда подальше.

– Теперь вам все ясно? Я давно пришла к убеждению, что мы очень мало знаем про то, что на самом деле творится в мире. Тем временем Вальдес зарабатывал на жизнь, оповещая публику о том, что какая-то актриса сделала себе операцию против целлюлита, а кто-то прячет в чулане ненормального ребенка.

Молинер явно чувствовал себя не в своей тарелке:

– Послушай, Петра, сжалься над человеком, падающим с ног от усталости. Если тебе угодно, можешь сидеть тут и возмущаться хоть до утра, только сперва скажи мне, что поняла, как мы должны себя вести.

– Еще бы! Как не понять!

– А если тебя так взбесило то, что ты от меня услышала, так выслушай, будь добра, и остальное.

– Валяй! Меня уже ничем не удивишь.

– Я говорил по телефону с Коронасом. Он желает видеть нас троих немедленно, и ему явно не до шуток.

– Немедленно? Что значит немедленно?

– Это значит, что мы должны быстро забежать в свои номера и собрать вещи. Если повезет, успеем на ближайший рейс.

– Нет, вы мне скажите, что пользы от телефонов и самых современных и продвинутых средств связи, если для разноса всегда требуется личное присутствие провинившихся.

– Петра, признайся, ты считаешь себя просто обязанной возражать против любого приказа начальства?

Гарсон, решив сострить, ответил за меня:

– Женщины ненавидят власть… если она не в их руках.

Мы покидали Мадрид так, словно за нами гнались черти. Инспектор Молинер был человеком очень дисциплинированным. Все это время я страшно жалела, что я не комиссар, и вовсе не потому, что мечтала поруководить, как намекнул Гарсон, а чтобы иметь возможность все расставить по своим местам или, по крайней мере, высказать свое мнение. А вдруг мне и вправду хотелось порулить? Неужели я спорила против приказов начальства, потому что сама желала их отдавать? Неужели младший инспектор прав и главная черта моего характера – противоречивость? Но если я и дальше буду признавать, что Фермин Гарсон всегда бывает прав, очень скоро мне придется признать и то, что он все делает хорошо, а это не так, отнюдь не все у него получается хорошо. Например, выволочку комиссара Коронаса он выслушивал покорно, словно вифлеемский ягненок, как, кстати, и Молинер. А разве по силам было мне одной сражаться с непониманием начальства? Коронас бушевал, как море у норвежских берегов:

– Черт бы вас всех побрал! Да, черт бы вас побрал! Вы трое, видите ли, не были абсолютно уверены, что ваши расследования связаны между собой, и меня вы, само собой, ввести в курс дела не посчитали нужным, пока ситуация окончательно не прояснится. И мне еще здорово повезло, а то ведь запросто мог бы узнать о последних событиях из газет. Хотя, если честно, при тех колоссальных успехах, которых вы добились…

Я подняла руку, так как больше не могла сдерживаться:

– Сеньор, я просто уверена, что, если бы мы позвонили вам и сообщили о наших смутных подозрениях, вы бы приказали больше вас с этой ерундой не беспокоить – пока не появятся доказательства.

– Ага, вот и Петра заговорила! Вы что, от имени всей троицы выступаете? Отлично, кроме этого, вы, кажется, возомнили себя еще и моим психологом! Вы так хорошо меня знаете, что легко угадываете мои будущие мысли и, соответственно, мои распоряжения. Чудесно, а знаете, что я сейчас скажу?

– Нет, сеньор.

– Очень хорошо, тогда я внесу ясность в этот вопрос. Когда я поручил вам с Молинером два эти дела, в каждом было всего по одному покойнику, припоминаете? Так вот, прошло всего несколько дней, и теперь мы словно по кладбищу гуляем – прямо Ватерлоо после битвы. Разве вы не должны были все свои силы бросить на то, чтобы опередить убийцу, вместо того чтобы строить догадки по поводу моих приказов?

– Это несправедливо, комиссар; если бы мы с самого начала объединили наши усилия, вместо того чтобы каждому разрабатывать свою линию…

– Петра Деликадо! Вы никогда не пробовали подержать рот на замке?

– Я…

– Вы вечно рветесь в бой и почему-то уверены, что я должен выслушивать ваши пылкие речи! Правда? Так вот, вы будете молчать, как и все остальные, и вытерпите до конца эту порку, потому что существуют определенные нормы служебного поведения! А когда вы явитесь ко мне с конкретными результатами, а не притащите на плече еще одного покойника, словно это очередная модная сумочка, вот тогда я вас выслушаю. Понятно?

– Про сумку – это лишнее, сеньор.

Коронас очень театрально закрыл лицо руками, словно и на самом деле только Господь Бог мог помешать ему схватить меня за горло и сжимать его, пока я не испущу дух. Но внезапно он отвел руки от лица и произнес серьезно и даже примирительно:

– Жду вас в комнате для совещаний через час. Хорошо подумайте над теми материалами, которые накопились сейчас у каждого из вас. Будем вырабатывать стратегию и решать, как вести себя дальше. Понятно?

Мы дружно кивнули. И тут Коронас обратился специально ко мне:

– А вы, Петра, все поняли?

– Да, сеньор.

– И не станете спорить?

– Нет, сеньор.

– Ну, слава тебе господи! Всё, можете идти.

Мы втроем молча шли по коридору, и молчание нарушила, разумеется, я, обратившись к Молинеру:

– Ну, теперь ты убедился, что Коронас не испытывает ко мне какой-то особой приязни?

– Я убедился как раз в обратном. Знаешь, что бы он сделал со мной, если бы я разговаривал с ним так же, как ты?

Гарсон немедленно присоединился к нашему спору:

– Нет, сегодня он все-таки был страшно зол. А как-то раз Петра назвала его мачистом, и он только расхохотался.

– Вы, мужчины, мифологизировали фигуру начальника, хотя для этого нет ни малейших оснований. Всегда можно высказать собственное мнение, конечно, с должным уважением.

– Нет, все-таки когда начальнику возражает женщина, это выглядит несколько иначе. Вам прощается куда больше, чем нам.

– А вы заметили, что ни один из нас троих в настоящее время не выполняет приказ Коронаса?

– Ты о чем?

– А разве кто-нибудь обдумывает материалы, которые у нас накопились, готовясь к предстоящему совещанию?

– Материалы, которые у нас накопились, слишком сильно воняют.

– Значит, чем быстрее мы от них избавимся, тем лучше. Пошли ко мне в кабинет, там мы сможем спокойно побеседовать.

Совещание с Коронасом окончательно нас вымотало. Были распечатаны отчеты, которые день за днем как Молинер, так и мы с Гарсоном составляли по нашим делам, и тщательно их проанализировали. Где-то в середине совещания к нам присоединился Родригес, обычно работавший в паре с Молинером. Он тоже высказал свое мнение по поводу дальнейшей тактики.

Комиссар обратил внимание на то, что не все клетки в таблице, посвященной финансовым данным, заполнены, и начал возмущаться. Я не смогла промолчать:

– Инспектор Сангуэса просто еще не успел довести до конца эту работу.

Коронас зарычал, как медведь, разбуженный ранней весной. Он схватил телефонную трубку, и мы услышали его строгий голос:

– Как это – осталось только перенести отчет на компьютер? Я вам сколько раз говорил, что компьютер – железка, созданная, чтобы облегчить нам работу, а не тормозить ее. Да, скажите-ка… Да, черт побери, те, что уже сделали! Ладно, Сангуэса, я учту, но зарубите себе на носу: трудность задания не оправдывает затягивания дела. Нам это очень нужно, так что давайте действуйте. И если не остается времени на обед, не обедайте, приносите бутерброды в кабинет – да, как американцы, а они ведь много чего добились, придерживаясь такого правила.

Я поняла, скольких качеств мне недостает, чтобы отдавать приказы в изысканном полицейском стиле и держать себя подобающим образом. Затем Коронас обратился ко мне, дополняя урок на тот случай, если я упустила какую-нибудь деталь:

– А вы, Петра… можно поинтересоваться, почему вы до сих пор не потребовали от финансового отдела эти данные?

– Я требовала, но мне не хотелось слишком давить на коллег.

Он фальшиво – в до мажор – рассмеялся:

– У нас тут что, гольф-клуб, где можно гонять чаи после игры? Нет, к вашему сведению, у нас тут каждый отвечает за свое расследование, и если вам позарез нужны сведения от другого отдела, чтобы работа не стояла на месте, надо давить на них так же, как давят на преступника. Понятно объясняю?

– Да, сеньор.

– Отлично. Сангуэса уже проверил счета двух подозреваемых, но, кажется, там все чисто. Это касается некой Пепиты Лисарран, а также Эмилианы Кобос. Кстати, не могу припомнить, эта вторая – она кто такая?

– Та, у которой ненормальный ребенок, – ответил Гарсон, всем своим тоном подчеркивая негативное отношение к упомянутой даме.

Коронас сразу же понял, о ком речь, и стало ясно, что история с ненормальным ребенком в их глазах выглядела хуже, чем вооруженное ограбление.

– И еще один очень важный пункт: у убитой Росарио Кампос в финансовом отношении также все в порядке. Поступления на ее счет полностью совпадают с официальными заработками.

– Остались Маркиз и бывшая жена Вальдеса.

– Посмотрим, как дела у них. А министр?

– Министра проверяют наши мадридские коллеги, хотя, боюсь, с этим возникнут еще те сложности, – ответил Молинер.

– Ну, в этом можно не сомневаться. Вряд ли нам удастся установить, заплатил он что-то Вальдесу или нет.

– На швейцарском счету Вальдеса не зафиксировано недавних поступлений. И можно считать установленным, что своей любовнице Росарио Кампос министр ничего не заплатил.

– Значит, он не солгал перед смертью.

– Видать, это был тот единственный раз, когда он не солгал, – желчно вставила я.

Коронас посмотрел на меня, как ни странно, с возмущением и сказал совсем тихо:

– Оставим мертвых в покое.

Под конец было решено, что Молинер с Родригесом тщательно изучат семейное и дружеское окружение Росарио Кампос. Они будут действовать в контакте с мадридским комиссариатом, который занимается делом министра. Возможно, кто-нибудь что-нибудь сообщит об убитой девушке как о шантажистке-любительнице или решится заговорить один из заместителей министра. Нам с Гарсоном предстояло вернуться в Мадрид и идти по следу, указанному Маркизом. Надо выяснить, был ли Вальдес профессиональным шантажистом и не из этого ли источника он получал дополнительные доходы.

В теории наша стратегия выглядела отлично, но я задавалась вопросом: удастся ли нам вытянуть что-то еще из человека, который знал об этом деле понаслышке, да и сам пока оставался под подозрением. Вероятно, придется побродить по барам, куда заглядывают сливки мадридского общества, попытаться сунуть нос в гущу сплетен, которыми всегда была богата столица. Такая перспектива привела меня в ужас, к тому же я все равно не видела впереди очевидного выхода из тупика.

Разнос, устроенный Коронасом, завершился самым неприятным для нас образом: нам было велено вылететь в Мадрид сразу же, не дожидаясь завтрашнего дня. Он желал, чтобы уже с самого раннего утра мы были готовы снова взяться за дело. У нас оставалось время только на то, чтобы заехать домой и взять чистую одежду на смену старой. Потом мы поедем в аэропорт и последним, одиннадцатичасовым, рейсом полетим в Мадрид. Билеты для нас будут заказаны по особым каналам.

Мы договорились с Гарсоном встретиться в аэропорту.

– Там мы успеем и поужинать. – Это была самая важная на тот момент мысль, посетившая его, когда он уже садился в такси.

Я приехала домой в страшном раздражении. В котле накопилось столько пара, что он мог взорваться в любую секунду. Проходя мимо зеркала в прихожей, я краем глаза глянула на себя. Видок у меня был хуже некуда, волосы растрепаны, лицо усталое. Как назло, я не успевала даже принять душ. Прошла в спальню и принялась выкидывать из чемодана грязное белье. В этот миг в дверном проеме возникла Аманда.

– Привет! – бросила она.

Я вздрогнула и обернулась:

– Как ты меня напугала! Я не знала, что ты дома.

– Ты уезжаешь?

– Опять в Мадрид, новые осложнения.

– Думаю, я тоже отсюда съеду.

– Решила вернуться в Жирону?

– Нет, я еще побуду в Барселоне, но переберусь в гостиницу.

– И за каким лешим тебе вздумалось перебираться в гостиницу?

– Я понимаю, что мое присутствие тебе мешает.

– Не говори глупостей! Кроме того, я же тебе сказала, что уезжаю, так что тебе не о чем беспокоиться. Молинер пока остается в Барселоне.

– Хорошо, тогда я не стану переезжать в гостиницу.

– Вот и замечательно.

– Я сожалею, что все так получилось, но, если честно, ты тоже была не на высоте. Почему ты не давала мне советов все те годы, пока я была замужем и только напрасно теряла время? Пожалуй, тогда они пришлись бы кстати.

– Время всегда теряется напрасно, замужем мы или нет. А в конце нас всегда ожидает смерть. Но ты права, мне не следовало вмешиваться в твою жизнь. И теперь я исправилась: мне совершенно все равно, крутишь ты роман с полицейским или спишь с орангутаном.

Она пристально посмотрела на меня, и в ее глазах я прочитала ненависть.

– Петра, ты превратилась в жестокую и бесчувственную женщину, ты стала эгоисткой. И теперь меня не удивляет, что ты живешь одна – думаю, ты останешься одинокой на всю жизнь.

Сестра плавно вышла из комнаты. Я услышала, как она чем-то занялась на кухне.

Я наконец уложила вещи в чемодан и уже от уличной двери попрощалась с Амандой, словно собиралась всего-навсего выбежать к киоску за газетой. Она не ответила.

В аэропорту меня ждал Гарсон. Времени у нас было более чем достаточно – вылет откладывался на два часа. Его в первую очередь волновала проблема ужина. Бар в зоне внутренних рейсов уже закрылся.

– Надо сказать им, что мы полицейские, тогда нам позволят пройти в зону международных рейсов, а там кафе еще открыто.

Так мы и сделали, мой товарищ не собирался лететь на голодный желудок, а мне хотелось выпить чего-нибудь крепкого. Нагоняй, полученный от начальника, да еще семейная ссора – это как раз те две вещи, которые дают право на некоторые вольности.

Там, среди иностранцев, ожидавших своих рейсов, мы и позволили себе расслабиться. Гарсон взял два бутерброда, а мне принес салат с тунцом, который я щедро сдобрила пивом. Потом мы с Гарсоном перешли на виски.

– Здорово нам досталось от комиссара! – бросила я.

– Да ладно вам! Видели бы вы, что делается в других комиссариатах. Коронасу захотелось немного показать себя – чтобы подстегнуть нас. Беда в том, что вы слишком уж чувствительны.

– Правда? Да что вы говорите! А кое-кто считает наоборот.

– Видно, этот человек плохо вас знает.

– И вам не кажется, что я стала жестокой эгоисткой?

– Такое в той или иной степени происходит с любым полицейским, а все из-за того, что мы вынуждены соприкасаться с самой пакостной стороной реальности. Но если ты при этом еще и живешь одиноко, то дело становится куда серьезней.

– Могу я задать вам один вопрос, Фермин?

– Если он не личного свойства…

– Личного.

– Тогда нет. Сами ведь взяли с меня слово, что мы не будем говорить на личные темы.

– Да бросьте вы, можно этот уговор разок и нарушить, но при условии, что назавтра мы не вспомним ничего из сказанного. Готовы?

– Не уверен, что у вас есть право требовать от меня такую вещь, но думаю, у меня бы получилось. Ладно, давайте попробуем.

– Договорились. И вот вам мой вопрос: вас тяготит одиночество?

– Я, признаюсь, ждал чего-то более заковыристого, ну да ладно, отвечу. Да, инспектор, разумеется, одиночество меня тяготит. Большую часть времени я об этом просто не думаю, но иногда, отправляясь в постель, вдруг начинаю воображать, что уже не проснусь и умру во сне. И тут мне приходит на ум, что никто не будет тосковать обо мне, что чья-то другая жизнь не изменится из-за моей смерти. Это грустно, от таких мыслей сердце разрывается.

– Очень мрачно. И как вы поступаете в таких случаях?

– Зависит от обстоятельств. Чаще всего встаю и иду на кухню, чтобы чего-нибудь поклевать. Знаете, чего-нибудь совсем легкого, ломтик ветчины… После этого я вроде бы прихожу в норму. И начинаю думать, что все не так плохо и если я ночью умру, то на следующий день не пойду в комиссариат и Коронас, разгневавшись, пошлет кого-нибудь ко мне домой. Тогда и обнаружат мой труп. Установят, что смерть была естественной, соберутся коллеги, вы придете, сообщат моему сыну в Нью-Йорк, организуют похороны… Церемония пройдет по всем правилам. Может, кому-то и хочется, чтобы вокруг его смерти было побольше шума, а мне и этого было бы вполне достаточно.

– Вы все детально продумали.

– А вы, Петра, вы страдаете от одиночества?

– Страдаю? Нет, сами знаете, что мое одиночество, оно по убеждению. Но есть одна ужасно глупая вещь… не знаю даже, стоит ли о ней рассказывать.

– Расскажите, а мы тем временем закажем еще виски, чтобы говорить было проще.

– Понимаете… я так и не сумела научиться кое-что делать. Более того, я бы сказала, что категорически отказывалась учиться этому. Вы не поверите, Гарсон, но я не умею вдевать шнурки в новые ботинки.

Он посмотрел на меня, словно раздумывая, не будет ли лишним, если мы закажем еще по порции виски.

– Надеюсь, вы понимаете, о чем я. Завязывать шнурки я умею, но если надо стратегически точно вставить шнурки в дырочки, чтобы под конец их вытянуть…

– Чего уж тут сложного.

– Знаю, что ничего, но всегда рядом был кто-то, кто делал это за меня: отец, мои мужья. Я просто не хотела этому учиться – это было все равно что позволять себя любить, ну, все равно что позволять кому-то чуть меня побаловать. Понимаете?

– Очень на вас похоже, иначе говоря, странно и необычно.

– Глупость, конечно, но я и до сих пор стараюсь, чтобы кто-нибудь делал это за меня. Прошу в магазине, когда покупаю новую обувь, или домработницу. Но, понятное дело, получается совсем не то же самое. И я знаю: наступит день, когда я не смогу никого об этом попросить, однако по-прежнему не хочу учиться. Во мне почему-то живет уверенность, что у жизни есть передо мной такой вот долг.

– Теперь понимаю.

– А какой долг у жизни перед вами?

– Мы с жизнью в расчете. И я уже давно ничего не прошу у нее на будущее, но при условии, что и жизнь не станет мне гадить и ничего лишнего от меня не потребует. Ни лишних жертв, ни лишних страданий. Хватит!

– Верно! В этом и заключается эгоизм таких людей, как мы с вами, людей, которые живут одиночками. Вам не кажется, что мы имеем на это право?

– Еще бы!

И мы молча выпили, уверенные в справедливости сказанного. При искусственном освещении очертания пластиковой мебели расплывались. У пассажиров, сидевших вокруг, на лицах читалась усталость. Они с удивлением поглядывали на странную пару, которую составляли мы с Гарсоном. И я на миг задумалась о том, зачем нас, собственно, занесло сюда, в это безликое, холодное и случайное место. Гарсон не дал мне углубиться в грустные размышления, он взглянул на часы и крякнул. Алкоголь облегчил наши горькие думы и помог скоротать время, пора было идти на посадку. Мы вернулись в свою зону и сели в самолет.

На следующее утро я, проснувшись в гостинице, не сразу сообразила, где нахожусь. И первым делом поклялась себе, что, как только мы покончим с этой мерзкой историей, сообщу Коронасу о своем желании взять очередной отпуск. Я становилась психопаткой, пора было собрать чемодан и отправиться куда-нибудь, где нет ни розовых журналов, ни прессы любого другого цвета. Я вспомнила всех покойников, которые остались на моем пути: Вальдеса, Росарио Кампос, беднягу осведомителя и его жену… И наконец, министра. Действительно, целое кладбище… А мы продолжали двигаться впотьмах – ни одного шага наверняка. Коронас был прав: события постоянно опережали нас, так что вполне резонно было говорить о полном нашем поражении.

Гарсон сосредоточенно поглощал завтрак, когда я поделилась с ним своими выводами.

– Ну и что, по-вашему, нам теперь делать? – спросил он. – По мне, так надо в первую очередь еще раз побеседовать с этим Маркизом.

– Да пошел этот раздолбай куда подальше! Свою роль он уже сыграл, от него мы узнали, что Вальдес, скорее всего, занимался шантажом – и занимался по-крупному. И ничего больше нам из этого типа не вытянуть.

– Коронас приказал допросить его еще раз – и как следует надавить.

– Помню, но мы уже получили от Маркиза информацию, поразмыслили над ней и сделали свои выводы – у нас появилась серьезная версия… Вот только что дальше делать с этой версией? Забыть про нее и с собачьим упорством выполнять приказы комиссара?

– Вряд ли стоит рисковать, Коронас опять встанет на дыбы.

– А кто, скажите на милость, везет на себе это дело – он или мы?

– Послушайте, инспектор, если мы сейчас начнем…

– Нет, это вы послушайте меня, Гарсон. Пора наконец вернуться в тот пункт, где мы приостановили поиски. Речь идет о шантаже, так ведь? Я совершенно уверена, что несчастный министр никого не убивал. Но тогда должен существовать кто-то другой. Вы помните про Лесгано? Мы должны вернуться назад.

– Объясните, каким образом.

– Снова заняться миром СМИ. Помните Магги, ту девчонку, с которой я вела себя так тонко и деликатно? Мне кажется, сейчас она для нас куда важнее Маркиза.

– Господи, ну и врежет нам комиссар!

– Расслабьтесь – Коронаса в Мадриде нет.

Мы снова отправились в “Телетоталь”, где встретились с Магги, которая, как и прежде, не проявила к нам ни малейшего интереса и не выразила ни малейшего желания поддерживать беседу. За то время, что мы не виделись, она вставила в свой маленький вздернутый нос пару колечек с правой стороны. Это еще больше усиливало впечатление маргинальности, сочетавшейся в ней с нарочитым стремлением выглядеть как можно более продвинутой. Магги насмешливо глянула на меня:

– А я уж думала, вы здесь больше никогда не появитесь, вас ведь прям тошнило от этого безнравственного места…

Я улыбнулась, решив быть безжалостной по отношению к самой себе:

– Я тебя недооценила, Магги. Из всех, с кем нам довелось в этом заведении поговорить, ты, похоже, оказалась самой умной.

– Какая честь!

– Я серьезно говорю и должна добавить, что сейчас именно ты могла бы помочь нам разобраться с убийством Вальдеса.

– Ага, и надо понимать это как что-то типа призыва: “ Ты нужен своей родине”, да?

– Называй, как хочешь, но ты и вправду нам нужна.

Крошечные крапинки на ее экологической майке задрожали.

– Ладно, я вся внимание.

– Дело довольно простое. Нам стало известно, что Вальдес собирал и более серьезный компромат, чем сплетни о пластической операции какой-нибудь там звезды. У тебя есть соображения, кому он мог такую информацию продавать?

Она несколько раз фыркнула, отчего запрыгала ее выстриженная острым углом челка.

– Ничего себе вопросик! Да мне-то откуда знать! Вы что, думаете, такой тип, как мой шеф, который даже бумажки с записями хранить боялся, чтобы никто их, не дай бог, не прочитал, стал бы обсуждать со мной такие делища?

В разговор вмешался Гарсон:

– Нет, на такую удачу мы не рассчитываем, но именно вы больше других общались с ним по работе, вы знали, с кем он разговаривал, с кем и когда связывался.

– Ну, тут вам навряд ли что обломится! Он был горазд получать сведения через меня, а теми, что приходили к нему другими путями, ни в жизнь со мной не поделился бы. Я при нем была все равно как подсобным рабочим, только скоро и с этой работы меня попрут.

– А что вы скажете про редактора канала?

Она от всей души рассмеялась:

– По мне, так хорошо бы ее прищучить, но сильно сомневаюсь, что наш канал был как-то связан с такого рода вещами!

– А кто, по-твоему, был бы готов напечатать скандальный материал, направленный против влиятельной персоны, скажем, против министра?

– Вы чего, шутите? Да все, инспектор, любой журналист в этой стране напечатал бы! Пресса, она сейчас реально такая! Неужто вы думали, что только поганые таблоиды способны на всякое свинство?

Она была права, как это ни прискорбно, но она была права. Да, любой журналист. Любая газета пошла бы на это. Они распяли бы даже самого председателя правительства, заполучив на него компромат. Сожрали бы живьем. А будь он противником той линии, которую поддерживает газета, сделали бы это с еще большим остервенением. У любого из тех, кто управляет нашей страной, хватило бы совести поспособствовать, чтобы на обложке журнала вывесили чужое грязное белье – какой бы характер эти разоблачения ни носили: общественный или личный, экономический или сексуальный.

Мое неприятие розовой прессы было не более чем отражением кучи старых предрассудков. Но теперь деградация стала общим явлением, глубоким, захватившим всех нас. Именно эта девчонка с круглыми глазами и желтыми волосами заставила меня осознать столь очевидную вещь. Мне стало стыдно.

– Наверное, так оно и есть, Магги, и ты целиком и полностью права. А ты не помнишь, не было ли у Вальдеса встреч с главным редактором какой-нибудь газеты? Или, может, он получал официальные приглашения из кругов, связанных с правительством, или ему звонили оттуда? А вдруг Лесгано – это какой-нибудь политик?

На все вопросы она только беззвучно мотала головой, отлично понимая, что я близка к отчаянию. К тому же я нарочно старалась показать себя слабой и безоружной, хотя сейчас и на самом деле таковой себя ощущала.

– Неужели нам придется обходить все газеты Мадрида и Барселоны подряд и спрашивать каждого редактора, не платил ли он Вальдесу за конфиденциальную информацию? А еще заглянуть в каждый кабинет каждого министерства?

– А я-то тут при чем? Ну, если хотите, схожу с вами в отдел периодики, вот и все. Просмотрим газеты за последнее время и освежим свою память: не было ли там скандальных статей о каком-то важном человеке. Тогда можно будет предположить, что с шантажом у Вальдеса вроде как не вышло. Могу еще порасспрашивать тех, у кого обычно получала информацию. Вдруг чего знают про политиков и журналистов. Как вам это?

– Господи! Слишком много работы, и, мне кажется, на это уйдет уйма сил, а надежды на конкретный результат слишком мало; но, пожалуй, ничего другого нам не остается. Я-то рассчитывала, что, попав в мир гламурной прессы, мы будем порхать с одного коктейля на другой. К тому же я просто ненавижу сидеть в газетных хранилищах!

Магги рассмеялась. На самом-то деле она явно испытывала к нам симпатию, но самой мне сейчас было не до смеха.

– Хорошо, Магги, если мы решим использовать твое предложение, я завтра позвоню. А пока прошу, попробуй еще раз пораскинуть мозгами, вдруг какой-то факт выпал у тебя из памяти. Номер моего мобильника сохранился?

Магги часто закивала. Видя, насколько я выбита из колеи, она спросила:

– Ну что, теперь убедились, что родина не может безоглядно на меня положиться? Увы и ах!

– Я тоже сожалею, что в прошлый раз вела себя неподобающим образом. Впредь постараюсь исправиться.

– Ну, сегодня у вас получилось неплохо.

Она улыбнулась, и ее лицо – похожее на морду щенка, вдруг потерявшего хозяина, сразу осветилось изнутри. Все-таки она хорошая девчонка!

Мы с Гарсоном молча и неторопливо шли по улице, переживая свое поражение – это горькое чувство окружило нас плотным облаком. Гарсон с досадой поддел ногой окурок, так как камней в этом городе на улице не встречалось. Затем спросил:

– Скажите, вы и вправду уверены, что сейчас, когда вокруг нас появилось столько трупов, самый подходящий момент, чтобы рыться в старых газетах?

– Нет, думаю, надо было порыться в них пораньше, сейчас это выглядело бы нелепо и отняло бы у нас чертову прорву времени. А если применить другую тактику – например, подпалить журналистский лес? Как вам? Не исключаю, что тогда какой-нибудь хищник выскочит из чащи. А мир политики? Что вы скажете о нем?

– Хочу вам напомнить, инспектор: у газет есть одна отвратительная черта – они спешат тотчас же сообщить обо всем происходящем на своих страницах. Если мы начнем в открытую ходить по редакциям и распускать те или иные слухи, об этом сразу же будет известно. А как тогда быть с рекомендованными нам сдержанностью и осмотрительностью?

– Согласна, потом не расхлебаешь, но зато был бы шанс спровоцировать хоть какое-то движение.

– Спровоцировали бы мы его или нет – еще вопрос. Если Вальдес был частью системы, которая занималась шантажом и свила гнездо в журналистской среде, вряд ли речь идет о банде идиотов. Они не любят совершать ошибки и сто раз подумают, прежде чем сделать хоть шаг. Кроме того, простите за напоминание, но если нам даже и удастся обрушить ту башню, что они выстроили, где мы возьмем доказательства? Тут догадки и психологический анализ в счет не пойдут.

– Что ж, в таком случае мне, судя по всему, пора подавать в отставку.

– И не мечтайте. Дело сразу передадут Молинеру с Родригесом – передадут именно в тот момент, когда мы начнем подбираться к чему-то действительно стоящему.

– Может, у вас еще остались силы, а что касается меня… Кроме того, даже если вы и правы, эта история может кое-кого скомпрометировать, и ее постараются замять. Неужели вы надеетесь, что, если мы докопаемся до истины, нам вручат ключи от города?

– Я хочу выполнить свой долг, только и всего.

– Не смешите меня, Гарсон, имейте совесть!

– Ну, хорошо, согласен, я малость переборщил. Скажем так: это профессиональный зуд. Но в любом случае, инспектор, не станете же вы спорить с тем, что пока мы попусту теряем время.

– Черт с ним, со временем, времени у нас выше крыши; чего у нас нет, так это разумных версий.

– Поэтому и надо побеседовать с Маркизом.

– Дался вам этот Маркиз! Ладно, давайте побеседуем, но ставлю десять против одного, что он будет клясться, будто знать ничего не знает, кроме того, что уже сказал.

– Вот тогда-то я на него как следует и надавлю. Помните картину, которая висит у него дома? Ну, ту, где святой со зверской рожей топчет дьявола? Я с Маркизом обойдусь точно так же.

– Не забудьте прихватить пылающий меч.

– А это еще что за штука?

– Меч, извергающий огонь. По-моему, он работает на газе.

– Так и быть, мы как-нибудь обойдемся без всяких хитроумных орудий, хватит с него и крепкой затрещины.

Старуха служанка сообщила нам, что Руиса Норуэлла нет дома, поэтому нам пришлось ждать его в соседнем баре, откуда была видна входная дверь. Заодно мы решили и поесть.

– А я пока позвоню Сангуэсе, – сказала я. – Куда проще будет допрашивать этого типа, если знать, в каком состоянии его счета.

– Вы думаете, у Сангуэсы уже есть результаты?

– Если следовать теории Коронаса, достаточно поговорить с инспектором пожестче, чтобы он тотчас выдал нужные данные.

Сангуэса еще не закончил составлять отчет по финансовым делам Маркиза, как того и следовало ожидать. Однако и без грубого нажима с моей стороны он охотно рассказал обо всем, до чего уже успел докопаться. Во-первых, можно было с уверенностью сказать, что никакого счета в Швейцарии у Маркиза не имелось. Зато имелся весьма примечательный счет в мадридском банке. Я навострила уши. Движение денежных средств на нем не могло не вызвать удивления. Иногда туда поступали относительно крупные суммы, но весьма нерегулярно, и суммы всегда были разные.

– А подробнее?

– Подробнее я надеялся изложить в справке, но, насколько помню, он мог вдруг положить на свой счет пять или шесть миллионов песет, иногда даже десять. Потом эти деньги начинали таять, пока не утекали совсем. Затем делался новый вклад, но никакой периодичности в этом обнаружить не удалось.

– Понятно, Сангуэса, солнышко ты мое. Мне очень жаль, что шеф недавно так набросился на тебя. В утешение скажу, что и мне тоже досталось по первое число.

– Да ладно, чего уж там! Всякий уважающий себя начальник должен время от времени шпынять подчиненных. А всякие уважающие себя подчиненные должны пропускать нагоняй мимо ушей.

– Вот отличная философия! Но я все равно не беру назад свои слова про солнышко. И вообще не знаю, что бы мы делали без твоей помощи… Хотя, если честно, не очень-то понимаю, что нам делать и теперь, когда она у нас есть!

– Прибереги свои комплименты, пока я не обработал ваш список до конца. С некой Мартой Мерчан у нас никак не ладится.

– С бывшей женой Вальдеса?

– Именно! Не скажу, чтобы мы столкнулись с чем-то необычным, но есть одна ниточка, которая все время от нас ускользает. Может быть, это инвестиции… Не знаю. Что-нибудь да нароем.

Я повернулась к Гарсону:

– Ну вот! Получили информацию. И без всякого нажима и без воплей, которые так обожает Коронас!

– Товарищ по службе – это не то же самое, что подчиненный, – возразил он.

Я вдруг заорала:

– Хватит чушь нести! И доедайте наконец своих кальмаров, черт побери! Лучше бы вы проверили данные о Маркизе, прежде чем мы отправимся туда и расквасим ему морду!

Гарсон онемел. Я улыбнулась:

– Ну что, такая манера обращения с подчиненным вам больше нравится?

Он тоже улыбнулся, поняв наконец, что это была шутка.

– Если вы не орете на меня, это вовсе не значит, что вы не умеете командовать. Тоже ведь отдаете распоряжения, и довольно часто. Просто женщины используют другой стиль.

– Гораздо более мягкий.

– Более хитроумный, сказал бы я.

– Другими словами, делают это хуже.

Он пожал плечами и поспешил сменить тему:

– А что вам все-таки сообщил Сангуэса?

Я во всех подробностях передала ему нашу беседу. У меня сразу будто прибавилось сил, и настроение заметно улучшилось. То, что у Руиса Норуэлла имеется банковский счет, который постоянно то пополняется, то пустеет, хотя Маркиз нигде не работает и, следовательно, никакого жалованья нигде не получает, выглядело очень многообещающе. Мы снова получили право тасовать разные гипотезы.

– А вдруг Маркиз – что-то вроде посредника между высокими сферами и Вальдесом? – высказал догадку Гарсон.

Действительно нельзя было исключать, что хотя дурная репутация и закрывала Маркизу доступ на самые верха, он с успехом собирал слухи, а Вальдес, наделенный тонким профессиональным чутьем, затем проверял их.

Мы еще почти час плавали в море догадок и предположений, пока не увидели, как Маркиз демонстративно спортивной походкой подошел к дверям своего дома. Мы подождали еще несколько минут, а потом двинулись следом.

Нам открыла та же старуха служанка и, хромая, провела нас в гостиную, где мы уже побывали. Гарсон тотчас встал перед картиной, изображавшей архангела Михаила, и застыл словно зачарованный, хотя, скорее всего, он просто настраивался, чтобы, как и обещал, показать Маркизу, где раки зимуют.

– Привет! Вы опять решили меня навестить? Как дела?

Я не успела сообразить, что к чему, а Гарсон уже подскочил к нему с самыми недвусмысленными намерениями.

– Хватит языком молоть! – взревел он. – Или ты расскажешь нам все, что знаешь, или одним маркизом в городе будет меньше.

Я и сама опешила, наблюдая столь грозное начало, а еще я чуть не расхохоталась. Маркиз в ужасе смотрел на меня, надеясь, что я отдам разумный приказ этому разъяренному псу, который уже схватил его за горло. Я медленно приблизилась к новоиспеченному архангелу Михаилу:

– Должна признать, что мой коллега немного погорячился, но если сказать правду, то вы, сеньор Руис, истощили наше терпение.

– Я?.. Каким образом?

– Таким, что мы расследуем дело, в ходе которого не поспеваем считать покойников, а в подобных обстоятельствах нельзя скрывать правду и уж тем более врать.

Гарсон встряхнул его:

– Ты знаешь больше, чем говоришь, сволочь!

– О чем вы? Это незаконно!

– Ну, это и впрямь идет несколько вразрез со старыми добрыми правилами, но разве лучше иметь счет в банке, когда ты не работаешь? Откуда берутся деньги, которые вы на него время от времени кладете?

Он печально посмотрел на нас:

– Велите ему убрать руки… пожалуйста.

Гарсон избавил меня от необходимости обращаться с ним как с дрессированным псом и отпустил Маркиза по собственной воле.

– Сеньоры, все это вполне законно, правда законно. Я плачу почти все налоги.

– Дело не в этом, мы хотим знать, откуда вы берете деньги.

– Вы не имеете права…

Я почувствовала страшную усталость, мне до чертиков надоело вечно играть одну и ту же комедию. Я рухнула в маленькое и неудобное кресло в стиле рококо и принялась объяснять:

– А теперь послушайте меня. Мы можем сделать так, что все это растянется на долгие дни, недели, месяцы. Мы можем следовать за вами повсюду и устроить вам веселую жизнь. Это будет тяжело, грубо, утомительно. Поверьте, дело того не стоит. Расскажите нам, откуда вы берете деньги, и закончим на этом.

Он кивнул:

– Хорошо, инспектор, я расскажу, мне нечего скрывать. Пройдемте, я покажу вам остальные комнаты.

Мы последовали за ним, не очень понимая, что у него на уме. Проходя через холл, увидели там старую служанку – она дремала, и можно было легко догадаться, что работы у нее немного.

Руис Норуэлл показывал нам одну за другой комнаты своего жилища. Они были практически пусты. Глядя на разорение, царящее вокруг, мы поняли, что единственным помещением, где еще сохранилась мебель, была гостиная, куда нас оба раза проводила служанка.

– Видите? Вы думаете, дом всегда был таким? Здесь нет больше мебели времен Изабеллы[29], нет дорогих зеркал с подсвечниками, нет картин, столового серебра, старинного фарфорового кофейного сервиза. Все это я постепенно распродавал, чтобы было на что жить. В последнее время мне здорово не везло, и осталось у меня только это небольшое семейное владение, но теперь вы сами убедились, в каком оно состоянии.

– Вы продавали вещи антикварам?

– Да, и от большинства сделок храню квитанции, правда, что-то уходило и на черный рынок, можете сообщить об этом в налоговую инспекцию, мне все равно. Потом забрезжил тот контракт, и я верил, что положение мое вот-вот изменится, но все полетело к чертям собачьим из-за негодяя Вальдеса.

– Вы его убили? – спросил Гарсон.

– Нет. Неужели не понятно? Кишка у меня тонка, чтобы кого-то убить. К тому же я бы никогда не стал никого убивать, если бы это не сулило мне конкретной выгоды. Месть – обычай, ушедший в прошлое, а я обременен массой других проблем, о которых следует подумать.

– По вашим словам, Вальдес вечно старался вытянуть из вас информацию о важных персонах. Остановитесь на этом поподробнее. Вы знакомы с неким Лесгано?

– Уверяю вас, я ничего не знаю. А если бы знал, попытался бы шантажировать его и проделал бы это, кстати сказать, с превеликим удовольствием. Хотя я на сто процентов уверен, что он был замешан в серьезные дела. Я ведь не дурак и кое-что вытянул из Росарио Кампос, но слишком мало, чтобы начать действовать.

– А Росарио Кампос не говорила вам, что они собираются кого-то шантажировать?

– Нет, впрямую она ничего такого не говорила, но однажды похвасталась, что знакома с Вальдесом, а в другой раз намекнула, что собирается уехать жить за границу. Прозвучало это очень странно! Однако ничего больше мне выпытать у нее не удалось.

Я подумала, что в его словах присутствовала своя логика. Он, похоже, и на самом деле мечтал откопать какой-нибудь грех Вальдеса, чтобы отплатить ему той же монетой.

Маркиз все больше распалялся:

– Наверняка это он и убил девушку, инспектор. Вальдес был человеком без стыда и совести. И всегда использовал женщин в своих целях. Он даже свою бывшую жену, как мне кажется, продолжал терзать – нашел какой-то повод!

– С чего вы это взяли?

– Как-то вечером я видел, как они ужинали вместе. Заведение было отнюдь не из тех, куда ходят люди нашего круга. Зачем, скажите на милость, им ужинать вдвоем в Мадриде, если они могут сколько угодно видеться в Барселоне?

– Послушайте, Руис, я не думаю, что…

– Мало того, как только он меня заметил, испугался и отвернулся. Но я-то его сразу узнал, еще бы мне его не узнать! И ее тоже. Наверняка пытался и жену шантажировать. Он был прохвостом и негодяем, будь он проклят.

– Ладно, ладно, довольно. Вы не должны пока никуда уезжать, так как можете нам понадобиться… для еще одной… беседы.

– Мне нечего скрывать.

– Вы уверены? А по-моему, налоговики с огромным удовольствием потолковали бы с вами о продаже произведений искусства.

– Вы ничего не выиграете, выдав меня. Это ведь сущий пустяк по сравнению с тем, что творится вокруг. Кроме того, вряд ли вам захочется бить лежачего. Только представьте себе: человек столь благородного происхождения – и вот до чего докатился. Вы меня пожалеете.

– Нам до вашего благородного происхождения дела нет, – вспылил Гарсон. – Так что на наше молчание слишком уж не рассчитывайте. Понятно?

Было очевидно, что младший инспектор все еще не насытился ролью архангела-мстителя. Но я не винила Маркиза – честно признаюсь, его попытка пробудить в нас сочувствие выглядела даже драматично.

Мы шли по улице, и близость других пешеходов ни в малейшей степени не мешала Гарсону в полный голос изливать свое негодование:

– Жалеть этого паразита! Камни дробить – вот куда его надо отправить… и кормить при этом только черствыми корками.

– Жалкий тип, только и всего.

– Надеюсь, вы не испытываете к нему ни капли сочувствия и не проглотили эту сказочку про человека, в одночасье все потерявшего.

– Я хочу сказать другое: он неудачник и лузер, вот и все. Этот тип никого не убивал и мало что знает про подвиги Вальдеса.

– А история про бывшую жену, с которой тот ужинал в каком-то ресторанчике? Спорить готов, это всего лишь дымовая завеса, способ что-то утаить.

– А мне это скорее кажется отчаянной попыткой Маркиза продемонстрировать, что он готов рассказать нам все, что ему известно.

– Значит, это правда?

– Вероятно, да, хотя вряд ли имеет какое-то значение.

– То есть Вальдес поддерживал настолько хорошие отношения с бывшей женой, что мог пойти с ней ужинать и в Мадриде?

– Видно, им надо было что-то обсудить, просто так сложились обстоятельства. И не путайте меня, Гарсон, ваши рассуждения только отвлекают нас от сути дела. А пока позвольте мне сделать один звонок.

Я позвонила Магги. У меня не было ни малейших сомнений, что она всерьез отнеслась к нашему визиту и все это время посвятила поискам. И я не ошиблась. По крайней мере, ее тонкий голосок тотчас зародил во мне смутную надежду:

– Я и сама собиралась вам позвонить, инспектор, есть кое-что, и может быть… Мне пришло на память, что у шефа был договор со службой такси. Когда он наезжал в Мадрид, всегда пользовался их услугами. Да, всегда одной и той же компании, “Такси-Рапид”, а счета оплачивало телевидение. Наверное, это мало чем вам поможет, но все-таки…

– А чеки у них хранятся?

– Думаю, хранятся – за последний год уж точно. В администрации. Хотите, я у них попрошу?

– Это сэкономило бы нам время. Через час мы к вам приедем.

– Надеюсь, я их быстрее добуду.

Наконец-то мы вышли хоть на какой-то след, оставшийся от передвижений Вальдеса по миру. Вряд ли стоило возлагать на него большие надежды, но замаячила возможность восстановить мадридские маршруты журналиста, а это, учитывая, что нас окружал полный мрак, было уже немало.

Глава 7

Маршруты такси, которыми пользовался Вальдес в последний год, чаще всего повторялись, но для нас они мало что значили, поскольку мы с Гарсоном неважно знали Мадрид. Мне пришлось поговорить с директором канала и попросить, чтобы она отпустила с нами Магги на довольно долгое время. А так как Магги в общем-то ничего не делала после гибели своего шефа и благодетеля, директорше не оставалось ничего другого, как пойти мне навстречу, хотя ее страшно заинтриговало, какую пользу мы могли получить от одного из самых ничтожных солдат ее телевизионного воинства.

Магги растолковала нам, что стояло за адресами, которые были ей знакомы. Два адреса загадки для нее не представляли, она узнала их тотчас же. Первый – гостиница, где всегда останавливался Вальдес, приезжая в Мадрид. Второй – магазин, где он обычно покупал себе одежду.

– Он много раз повторял, что повседневные вещи предпочитает покупать именно там.

– У него был кошмарный вкус, – вырвалось у меня.

– Ну, знаете, по крайней мере, ему нравилось все яркое и он не одевался на манер спортивного тренера, как все остальные.

Достаточно было бросить взгляды на ее собственный наряд – нечто среднее между стилем неохиппи и последнего из оборванцев, – чтобы оценить эту похвалу. Гарсон, слегка раздраженный тем, что он счел чисто женской болтовней, поторопил нас:

– Ну а остальные адреса, что вы скажете про них?

Магги воззрилась на список, упиваясь новой для нее ролью детектива:

– Ничего не скажу. Один повторяется два раза, второй… Шестнадцать!

– Надо ехать туда! – выпалила я.

Гарсон глянул на меня не без тревоги:

– Вы полагаете, что сеньорита тоже должна нас сопровождать?

Магги ждала моего приговора, изо всех сил изображая полное безразличие, то есть еще энергичнее жевала свою резинку.

– Лишней Магги не будет. От нее мы сможем узнать, не упоминал ли Вальдес когда-нибудь это место.

Ее глазки, в которых до того отсутствовало всякое выражение, радостно сверкнули. Она почесала увешанное серьгами ухо и съязвила:

– Только не воображайте, что я прям тащусь, помогая ментам. Будь на вас форма, я бы и пяти метров с вами рядом не согласилась пройти. Большинству моих друзей это ох как не понравилось бы.

– Мы в этом не сомневаемся, – ответила я.

Директор службы “Такси-Рапид” очень хорошо знал Вальдеса, тот был одним из самых знаменитых клиентов фирмы. За журналистом не был закреплен какой-то определенный шофер, его обслуживал тот, кто был свободен. В диспетчерской случайно оказался таксист, который помнил, как однажды возил его где-то с месяц назад. Никаких подробностей от него мы не услышали – видно, Вальдес не отличался разговорчивостью. Мне стало ясно, что больше нам тут ничего не светит, поэтому мы двинулись по адресу, который повторялся аж шестнадцать раз.

Это оказалось самое обычное и заурядное кафе – “Глория”. Случайные клиенты и местные жители завтракали здесь, перекусывали или заглядывали, чтобы выпить кофе. Заведение не было ни роскошным, ни обшарпанным, барная стойка и несколько столиков – вот и все. Хозяин, само собой, помнил Вальдеса, да и кто бы не запомнил Вальдеса, ведь он считался телезвездой. Шестнадцать визитов за год – не так и много, но вполне достаточно, чтобы он смог сообщить нам кое-какие детали. Как правило, Вальдес встречался здесь с неким мужчиной, чаще всего поздним утром. Нам удалось получить беглое описание мужчины: лет пятидесяти, высокий, хорошо одетый, очки без оправы, элегантный. Они занимали самый дальний столик, тот, что у окна, и разговаривали по крайней мере час, иногда и дольше. О чем, слышно никогда не было. Кажется, как-то раз они просматривали бумаги. Насколько хозяин помнил, однажды они даже обменялись цветными папками. Он всегда считал собеседника Вальдеса человеком, занимавшим важный пост в газетном или телевизионном мире. А еще один раз тот явился со своей супругой, очень красивой женщиной примерно тех же лет. Вальдес, судя по всему, был с ней знаком, потому что элегантный мужчина знакомить их не стал. Они беседовали втроем. Точно описать женщину хозяин заведения не рискнул бы: высокая, стройная… Вот, пожалуй, и все. Он не запомнил ни цвета ее волос, ни как она была одета.

Когда мы опять вышли на улицу, голова моя лихорадочно работала. Однако рядом была Магги, и я не решилась поделиться своими мыслями с младшим инспектором. Мне пришло в голову, что лучше всего будет избавиться от девушки, дав какое-нибудь задание, чтобы не ранить ее чувствительную душу.

– Магги, ты знаешь город, а также серьезных людей, которые тут обитают. Если ты готова и дальше сотрудничать с нами, я попрошу тебя об одной очень важной услуге.

На ее лице, похожем на мордочку хитрой обезьянки, тотчас вспыхнул интерес. Но она сразу же постаралась пригасить его и спросила, словно даруя мне жизнь:

– И что я должна сделать? Я ведь тогда не успею вернуться на работу, хотя раз они все равно собираются меня турнуть…

– Ты можешь заняться моим поручением и в студии – возвращайся туда и самым тщательным образом изучи план этого района. Проверь, нет ли здесь главного офиса какого-нибудь крупного банка, или редакции какой-нибудь газеты, или штаб-квартиры политической партии, или резиденции кого-то из сливок общества. Понимаешь, о чем я?

Она пожала плечами, явно ожидая объяснения, которое теснее связало бы ее с нашим расследованием, но я от подробностей воздержалась.

– Ладно, – согласилась она без энтузиазма. – А когда я все изучу, что тогда?

– Позвони мне.

Она часто закивала головой в знак согласия и пошла прочь, не сочтя нужным попрощаться. Мы следили за тем, как ее неуклюжая фигура удаляется вниз по улице.

– Наконец-то! – вырвалось у Гарсона. – Эта девочка действует мне на нервы.

– А что вы против нее имеете?

– То, что ей на все наплевать… И еще эта ее манера с тупым видом жевать резинку во время разговора… Кроме того, меня вгоняют в тоску детективы-любители.

– Вот она, неблагодарность в чистом виде! Магги помогла нам отыскать очень ценный след. Что вы, кстати, думаете про встречи Вальдеса с неким загадочным типом?

– Думаю, это Лесгано, который покупал у него информацию и платил за нее.

– А может, это тот, кто его убил или кто нанял убийцу.

– А может, и убийца Росарио Кампос.

– Ясно одно, Фермин: вместе с Молинером мы сумели собрать кучу всяких деталей.

– И теперь осталось соединить их. Вы сами знаете, как трудно иметь дело с чисто визуальными свидетельствами, а это как раз случай хозяина кафе. Он действительно их видел: высокого мужчину, женщину… А кто они такие? Никто не знает. Сколько следственных ошибок было сделано из-за таких вот свидетелей. А те, кто могли бы и вправду что-то рассказать, мертвы.

– Не все, остался тот, кто их убил.

– Или те, кто их убили. Вот вам еще одна загадка. Мы ведь даже не знаем, скольких убийц разыскиваем.

– У нас достаточно трупов, чтобы составить из убийц целую команду, тут не о чем беспокоиться. Ну как, опять в путь?

Второй адрес, который мы обнаружили с помощью чеков, полученных от таксистов, привел нас в ресторан “Санчо Панса”, который находился в районе Чамбери. Все там было строго в традиционном духе, очень по-испански, хотя ничего, кроме этого, сказать мы об этом месте не смогли бы. Официантов было четверо, но ни один не помнил, чтобы обслуживал Вальдеса. Мало того, самый молодой даже не знал, кто он такой, этот Вальдес, что внушило мне некую надежду относительно будущего нашей молодежи. Внезапно мне на ум пришел некий факт, который как-то затерялся среди обильных и беспорядочных завалов накопившейся у нас информации. Я позвонила Маркизу. Он не мог скрыть неудовольствия, когда услышал мой голос. Однако то, что он произнес, ни в коей мере не соответствовало его первой реакции:

– Инспектор, снова вы? Разумеется, я готов ответить на ваш вопрос, я всегда к вашим услугам!

Возможно, светское воспитание не помогло ему стать достойным, трудолюбивым человеком и не научило честно платить налоги, зато врать он умел прекрасно.

– “Санчо Панса”? Ресторан “Санчо Панса”?.. Нет, не знаю, правда не знаю. В Мадриде должно быть пятьсот заведений, носящих имя Санчо Пансы и еще тысяча – Дон Кихота.

– Тот, о котором я говорю, находится в районе Чамбери. Не там ли вы видели Вальдеса, когда он ужинал со своей женой?

– Ну, это совсем другое дело, вы абсолютно правы. В том районе живет один мой друг, я решил наведаться к нему, но не застал дома. Я хотел подождать и зашел в ресторан, там я их и увидел. Да, такое вполне возможно.

Я постаралась побыстрее прекратить поток его притворной любезности. И, дав отбой, посмотрела на Гарсона, который скорчил гримасу отвращения, едва понял, с кем я разговаривала.

– На самом деле он человек любезный, – сказала я, чтобы подколоть младшего инспектора. – Понятно, почему некоторые женщины сходят от него с ума.

– Если вы желаете, чтобы я исчез на несколько часов, только скажите…

– В этом нет никакой необходимости, уж я-то сумею устоять перед его чарами. Боюсь, он старается произвести на меня впечатление только для того, чтобы я не донесла на него в налоговую инспекцию.

– Тогда он должен соблазнить еще и меня.

– А вы что, намерены донести на него?

– Да, черт побери! Клянусь, что я очень хочу это сделать! Как только мы покончим с нашим делом и нам не понадобится ничего больше вытягивать из этого хлыща, я схожу в налоговую инспекцию – пусть они его прищучат. Меня тошнит от подобного хамья! Пусть наконец заплатит за все!

– Что ж, вы в своем праве. Итак, ресторан вроде бы и правда находится в Чамбери. Иначе говоря, Вальдес и его бывшая жена являли собой вполне цивилизованную пару и время от времени вместе ужинали, возможно даже всякий раз, когда она попадала в Мадрид.

– В таком убогом месте? А почему в Мадриде, а не в Барселоне? Если честно, мне это кажется странным.

– Вероятно, в Барселоне у нее больше знакомых и она не желала афишировать свои встречи с бывшим мужем. Я не вижу тут ничего особенного. Вам же странным кажется именно то, что они вообще встречались. Надо полагать, вы были бы суровы со своей бывшей женой.

– К счастью, мне не довелось пройти через такой опыт. Но, пожалуй, вы правы: тратить деньги на женщину, с которой меня больше ничего не связывает, да еще и улыбаться при этом…

– Ну вот, я же говорю…

– И что мы будем делать теперь? Я, например, хочу есть…

– Хорошо, давайте поедим, чтобы вы убедились: я из тех начальниц, которые с пониманием относятся к человеческим слабостям своих подчиненных, только вот сперва я позвоню Молинеру. Хочу узнать, как идут дела у него.

У Молинера дела шли неважно. Первые полученные сведения, касавшиеся финансового положения министра, свидетельствовали, что там все было в полном порядке. Кроме того, крупные суммы он со счета не снимал. То есть как бы и не платил шантажистам. Но значил ли что-то этот факт сам по себе? Нет. Попытка шантажа вполне могла быть предпринята. В бумагах покойного министра также не обнаружилось ничего, что указывало бы на супружескую измену и связь с Росарио Кампос. Если, конечно, не учитывать регулярных счетов из цветочного магазина на улице Мунтанер. Каждая среда – букет красных роз, который посылался по домашнему адресу Росарио Кампос. Заказ оформлялся на имя Фредерика Шопена.

– Боже, какая пошлость! – вырвалось у меня.

– Вот так обстоят мои дела, – продолжал свой отчет Молинер. – Что касается окружения Росарио, то и там все не сказать чтобы было прозрачно. Подруги слышали от нее отрывочные намеки, фразы типа того, что она встретила мужчину своей жизни, что наконец-то влюбилась… Тоже, скажу я тебе, жуткая пошлятина.

– Думаю, ее постигло разочарование, из-за чего она и взбунтовалась против Фредерика Шопена. Настал момент, когда до нее дошло, что он никогда не уйдет от своей жены. Планы девушки сразу переменились, и наверняка не без подробных наставлений со стороны Вальдеса. А ее родители что-нибудь сообщили?

– Они страшно горюют, но при этом молчат. А если что и знают, прикрываются тем, что их дочь жила отдельно, сама по себе.

– Это очень даже понятно.

– Может, и понятно, но одно могу тебе точно сказать: я в этом дерьме увяз по уши. И ни с места. В их кругах ни из кого слова не вытянешь. Ничего общего, скажем, с обычными уличными преступлениями. Там всегда отыщется свидетель, или родственники будут молоть языком, пока ты не выудишь из их рассказа что-то действительно ценное.

– Да, бедняки куда меньше защищены от всякого рода врагов, так издавна повелось.

– Называй это как тебе угодно, но я сыт по горло, уже еле ноги волочу от усталости.

– Думаю, усталости тебе добавляет еще и то, что ты слишком поздно ложишься спать.

Ответом на мою реплику было долгое молчание. Потом Молинер заговорил все в том же жестком тоне:

– Если ты имеешь в виду Аманду, то ошибаешься. Мы с ней перестали видеться.

Теперь молчала я. А Молинер добавил:

– У нее роман с Гильермо Франкесой из отдела по борьбе с наркотиками.

– Что?

– Мы как-то встретились с ним в ресторане, ну я их и познакомил. Кажется, они друг другу сильно приглянулись, так что она дала мне отставку и теперь крутит любовь с ним. Я тебе уже говорил, что женщин понять невозможно, и сейчас сам в этом лишний раз убедился.

Я была изумлена не меньше, о чем и сообщила Гарсону, пока мы перекусывали в баре. Но он вдруг решил посочувствовать Аманде:

– Когда тебя бросает муж, это, как легко понять, жестокий удар. Наверняка женщине хочется отыграться, отомстить за ту верность, которую она хранила ему всю жизнь.

– Кто бы стал спорить, и все мы прошли через кошмар самого первого периода, но почему бы ей не поискать другие объекты для атак? Она что, намерена охмурить всю национальную полицию?

Гарсон принялся с философским видом развивать свою мысль:

– На самом-то деле вас больше всего беспокоит, что о ее похождениях скажут окружающие, хотя вы это никогда не признаете. И какой бы современной вам ни хотелось выглядеть, вы так и не избавились от глубоких социальных предрассудков.

– Да ладно вам, Фермин. Не хватало только, чтобы вы взялись играть при мне роль советчика по любовным делам. Все, что вы говорите, совершенно справедливо. Я это признаю, но не стану отрицать и другого: да, я хочу, чтобы сестра поскорее уехала домой и взглянула наконец правде в глаза. Пока она только и делала, что отгораживалась от любых решений. Но ведь когда-нибудь ей придется вернуться туда и посмотреть, что там происходит.

– Все, что связано с разводом и отношениями с бывшим мужем, очень сложно.

– И каждый решает такие вопросы по-своему.

– Вы же сами порвали всякие отношения в Уго, а вот с Пепе вроде как продолжаете дружить.

– Никто не знает, что лучше, а что хуже; тут не бывает никаких правил и рецептов. Вот в чем штука!

– А вы когда-нибудь выйдете снова замуж, Петра?

– Откуда мне знать!

– Я спрашиваю отнюдь не из любопытства.

– А почему же тогда?

– Хотелось бы заранее знать, не намерены ли вы сбежать с Маркизом.

Я расхохоталась. Затем посмотрела на своего коллегу. Как и в прочих мужчинах, в нем было что-то детское, и это что-то делало его привлекательным. Я сказала с улыбкой:

– Не знаю, выйду я замуж или нет, Фермин, но если такое случится, то никаких предварительных теорий на сей счет я городить не стану. И вот к какому выводу я пришла: как и почти всё в нашей жизни, любовь – это дикий лес, хаос, недоразумение, спасайся кто может. Поэтому строить тут планы, на мой взгляд, нелепо, хотя так же нелепо вообще ничего не планировать… Не знаю, страшно искать порядок там, где его нет. Ведь в конце концов ты начинаешь сознавать, что живешь на земле по чистой случайности, что ты зверек, спора, простейшее звено в жизненной цепи.

Гарсон слушал меня с серьезностью ревностного адепта – он щурил глаза от напряжения, стараясь извлечь некие выводы из моей послеобеденной философии. И молчал.

– А вы, Гарсон, вы когда-нибудь женитесь снова?

– Я…

Телефонный звонок помешал ему ответить. Я взглянула на номер звонившего:

– Кажется, это опять наша помощница, наш детектив-любитель.

– Да ну ее! Скажите ей, пусть идет учиться в академию, тогда заделается настоящим полицейским и будет даже жалованье получать за свою службу!

Я разговаривала с Магги, а Гарсон в это время испепелял меня взглядом и пил свой кофе. Договорив, я повернулась к нему:

– Она говорит, что все уже готово.

– Что готово? Что?

– Поблизости от того кафе, в которое мы уже наведались, нет ни штаб-квартир политических партий, ни учреждений, зато там находится редакция газеты “Универсаль”. Факт весьма интересный, ведь именно эта газета в последнее время спровоцировала несколько политических скандалов. Как только разделаетесь со своим кофе, пойдем навестить главного редактора. Проверим, не знает ли он чего про торговлю компроматом и попытки шантажа. Да, кстати, вы так и не закончили свою мысль.

– Какую?

– Вы собирались сообщить мне, намерены снова жениться или нет.

– Ну, вы даете, инспектор, мы ведем такое захватывающее расследование, а вас волнует, женюсь я или нет, после того как столько лет прожил один как перст. Да и откуда мне знать, женюсь я опять или не женюсь! Если встречу подходящую женщину, может, и женюсь.

– Нежную и хозяйственную, которая будет подавать вам тапочки, когда вы вернетесь с работы?

– Именно такую, и еще – чтобы дула мне на кофе, если он окажется слишком горячим! Хватит, инспектор, не издевайтесь, я ведь вас хорошо знаю! Слишком долго мы с вами вместе работаем.

– Но не настолько долго, чтобы я перестала иногда вас удивлять.

– С этим-то у вас все в порядке, сюрпризы вы устраивать умеете, да еще какие! Скажу больше: вы способны удивить так, что дальше ехать некуда.

Я обожала, когда Гарсон разговаривал со мной в подобном духе – таким образом он поддерживал во мне веру в мой личный миф, который с каждым разом все больше подрывали разные обстоятельства.

Чтобы пройти через пост охраны в редакцию газеты “Универсаль”, было достаточно предъявить наши полицейские жетоны. Несколько труднее было добиться, чтобы нас принял главный редактор. Звали его Андрес Ногалес, и, видимо, как раз в то время он проводил совещание, поскольку нам пришлось ждать его около получаса. Но мы не спешили, мы собирались побеседовать с ним и спросить, нет ли среди сотрудников редакции человека, чьи приметы совпадали с приметами мужчины, завтракавшего с Вальдесом в кафе “Глория”. Однако планы наши резко переменились, едва мы увидели Ногалеса. К нашему огромному удивлению, он сам полностью соответствовал описанию, полученному от хозяина кафе: высокий, элегантный, в очках без оправы, возраст – около пятидесяти. Гарсон бросил на меня молниеносный взгляд, и я слегка прикрыла глаза в знак того, что сигнал принят. Но мне было трудно вот так сразу сообразить, как вести себя дальше. Неужели мы наконец-то встретились лицом к лицу с убийцей Вальдеса? Нет, подумала я, надо действовать осторожно и не спешить с выводами. Главный редактор газеты – это не какой-нибудь проходимец, которого можно запросто прижать к стене без малейших доказательств его вины. Я не знала, с чего начать, но впечатление у меня с первого взгляда сложилось такое, что разыгрывать перед ним спектакль было бы непростительной ошибкой. Гарсон продолжал молчать, словно воды в рот набрал, пока мы усаживались в кресла перед массивным редакторским столом. Андрес Ногалес улыбнулся и радушно развел руками, но жест этот выглядел очень хорошо отрепетированным.

– Чем могу служить нашей любимой полиции?

Это был либо ироничный светский стиль, либо хозяин кабинета нервничал. Оба варианта были мне выгодны. Я тоже улыбнулась в ответ:

– Мы хотели бы поговорить с вами.

– О чем-то конкретном?

– Нам понадобились некоторые разъяснения касательно журналистской практики.

– Я знал, что мы нередко приближаемся к опасной границе, но всегда считал, что сама по себе журналистская практика – это еще не преступление.

– Конечно нет. Единственное, о чем мы хотели бы вас попросить, так это внести ясность в вопрос о ряде принятых в журналистике методов.

– Например?

– Например, как ведутся так называемые журналистские расследования.

Он засмеялся:

– Инспектор, побойтесь бога, вы ведь не с младенцем разговариваете.

– Что вы хотите сказать?

– Что только одно это и может интересовать полицию в работе всякой редакции. На самом деле к журналистским расследованиям все и сводится, а остальное – исключительно функция агентств, и вы сами знаете, как они работают.

– Прекрасно, тогда скажите, ваши журналисты сами ведут расследования или вы нанимаете людей со стороны?

– Послушайте, я тоже обожаю играть в разные игры, но прошу вас, давайте вести себя здраво. Я главный редактор газеты общенационального уровня, много о чем осведомлен и много с чем сталкиваюсь. Неужели вы думаете, что я поверю, будто вы явились сюда, дабы поинтересоваться нашими профессиональными методами в целом? Вот так, между прочим. Поэтому я не намерен вслепую обсуждать с вами вопросы, которые, как вам известно, считаются профессиональной тайной. Вы расследуете конкретное дело, можно поинтересоваться, какое именно?

– Убийство Эрнесто Вальдеса.

– Отлично, так-то будет проще. Дайте подумать… Эрнесто Вальдес, Эрнесто Вальдес… Да, конечно, автор из гламурных журналов. Его убили в Барселоне, правильно? Что-то слишком далеко от места преступления вы отъехали.

– Есть человек, который видел, как Эрнесто Вальдес незадолго до смерти входил в вашу редакцию. Хотелось бы выяснить, какие у него были здесь дела. Мы пытаемся проследить все его последние шаги.

– Вальдес здесь, у нас? Не знаю, не знаю, меня бы это удивило, но я конечно же не слежу за всем, что происходит в каждом нашем отделе. Возможно, он давал интервью или принес какие-то сведения о журналах, с которыми сотрудничал… Подождите, сейчас мы внесем в ваш вопрос ясность.

Он позвонил по внутреннему телефону и при этом сообщил нам, закрыв ладонью трубку:

– Я связался с архивным отделом. Они в курсе того, что мы печатали в последнее время. Может, там…

Он запросил нужные ему сведения, настойчиво велел их перепроверить, но, естественно, получил отрицательный ответ. Минут через пять он повесил трубку.

– Нет, вас ввели в заблуждение. Вальдес не заходил к нам в “Универсаль”. Мало того, как мне только что сказали, он вообще никогда в нашей редакции не появлялся. Все мы журналисты, но работаем очень по-разному, понимаете?

– Кажется, да. Что ж, нам не повезло.

– Это все?

– Боюсь, что да.

– Инспектор, я сейчас дам вам один совет и надеюсь, вы примете его без обиды. Если у полиции появляется некая информация и нужно с ней разобраться, вам незачем встречаться непосредственно со мной. Моя секретарша или любой из редакторов помогут вам не хуже меня. Только не подумайте, будто я не хочу с вами сотрудничать, у меня очень хорошие отношения с полицией; мало того, я поддерживаю постоянную связь с министром внутренних дел, с вашим то есть министром. Но на самом деле я всегда слишком занят…

– Отлично вас понимаю.

– А от кого вы, кстати, получили эту информацию?

– Простите, сеньор Ногалес, но и я тоже имею право не раскрывать служебные тайны. Надеюсь, вы понимаете…

– Разумеется. Я провожу вас до выхода.

– А мы могли бы пройтись по редакции? Мы никому не станем мешать, но мне, если честно, очень любопытно узнать, что представляет из себя газета изнутри.

В первый раз я заметила тень сомнения на его лице. Но он быстро принял решение:

– Я попрошу мою секретаршу послужить вам гидом.

– Великолепно! Будем вам искренне признательны.

Пока мы ждали секретаршу, Гарсон буркнул мне на ухо:

– Ну и тип! Прямо облагодетельствовал нас.

– Молчите, Фермин, – прошептала я. – Будем вести себя очень мягко и очень вежливо. И смотрите в оба, вдруг заметите кого-то, кто подпадает под то же описание, что и Ногалес. Это мы должны непременно проверить.

Но проверка не дала никаких результатов. Ни одного человека, отвечающего вербальному портрету, сделанному хозяином кафе, мы больше не встретили. Нужным нам персонажем был Андрес Ногалес – и я была бы готова прозакладывать свою добродетель, сохранись она у меня, что тут мы не ошибались. Уверенность моя была столь твердой, что, покидая редакцию, я задумалась, а не даем ли мы виновному шанс скрыться. Но спешить было нельзя, ведь пока у нас в руках не имелось против Ногалеса ничего конкретного, мало того, не имелось даже четкого представления о характере его преступления.

Мы поехали в мадридский комиссариат, где работал Молинер. Я попросила, чтобы поставили на прослушку телефон Ногалеса и чтобы за ним установили наблюдение, а еще – чтобы какой-нибудь полицейский подежурил рядом с редакцией и сфотографировал главного редактора. Потом мы вернулись в гостиницу. Если мои подозрения окажутся в конечном итоге обоснованными, при таких мерах я могла чувствовать себя спокойно, ведь рисковать мы не имели права ни в коем случае.

Когда я уже собиралась ложиться спать, позвонил Сангуэса. Время для звонков было совсем неподходящее, и обычно он себе такого не позволял.

– Прости, Петра, что звоню поздно, но с этой твоей проклятой справкой я сижу в полной заднице. Страшно намучился с вашей Мартой Мерчан и продолжаю мучиться.

– А что с ней не так?

– Тебе известно, насколько закрыты наши государственные инвестиционные фонды? Много раз нам приходилось оставаться ни с чем, и не важно, полицейский ты или судья. Эти люди предпочитают держать язык за зубами.

– Знаю.

– Но ты, возможно, знаешь и то, что я лучший в стране дознаватель – специалист по экономическим вопросам.

– Разумеется, и это я знаю!

– Так вот, задействовав свои связи на весьма высоком уровне, я выяснил, что две недели назад Марта Мерчан инвестировала весьма солидную сумму.

– Какую именно?

– Двадцать миллионов песет.

Я присвистнула, хотя и подумала, что вряд ли тут было чему так уж сильно удивляться. Сангуэса добавил:

– Странно, правда? Откуда она их взяла? На ее счетах таких денег не было, да и на службе она столько не получала. Неужто хранила миллионы в чулке? Или заработала совсем недавно каким-нибудь неожиданным способом? Короче, вот что я выяснил, но определить источник этих денег – уже вне моей компетенции.

– Понятно.

Я задумалась, пытаясь осмыслить новые факты. Но тут же опять услышала голос Сангуэсы:

– Петра, и ты ничего больше мне не скажешь?

– Мне надо немного пораскинуть мозгами.

– Но ты ведь ничего не сказала про мои подвиги.

Только тут до меня дошло, чего он от меня ждал:

– Сангуэса, я поражена до глубины души, я никак не могу в такое поверить. Знала, что в этом деле тебе нет равных, но пронюхать про ее инвестиции… И не только это, но вся работа, которую ты провернул – а ведь я потребовала от тебя кучу справок! Поверь, я совершенно искренне считаю, что в нашей полиции ты лучше всех.

Его довольный смешок послужил сигналом, что я могу приостановить поток восхвалений – кажется, я выдала достаточную дозу.

– Ладно, Петра, вынужден тебя покинуть. И береги себя, я бы не хотел, чтобы с нашим лучшим инспектором что-то случилось.

– Я тебя обожаю, Сангуэса, пока.

Нет, мужчины просто немыслимо тщеславны, зато как просто доставить им удовольствие! Ты можешь сколько угодно преувеличивать, льстить им – по-детски, безудержно нести черт-те что. Они все проглотят не моргнув и глазом, лесть никогда не покажется им слишком грубой, слишком беспардонной, они будут внимать тебе с восторгом, даже если и усомнятся, что стоят того, словно речь идет о материнской ласке.

Я окинула взглядом стены своего номера. Потом оглядела эклектичную, типично гостиничную обстановку. Дьявольщина! Голова моя никак не была готова вместить еще один факт, этот факт не желал согласовываться с остальными и к тому же самым наглым образом нарушал порядок, в котором мне удалось выстроить мои выводы и подозрения. И какого лешего сюда лезла еще и бывшая жена Вальдеса? Она-то какую роль могла играть в истории с торговлей конфиденциальной информацией? И вообще, неужели и на самом деле торговля такой информацией могла потянуть за собой столько убийств? На каком этапе расследования мы в реальности сейчас находимся, опять в самом начале? Я почувствовала сильное головокружение, словно падала в пустоту, и даже не пыталась ухватиться за что-то надежное. Осторожно, Петра, подумала я. Нельзя позволить себе вдруг взять и растеряться. Сейчас нельзя ни слишком рваться вперед, ни отступать назад. Спокойно! Я пришла к тому, к чему пришла, но что-то ведь привело меня в эту точку. Нет никакого смысла вновь перетряхивать улики, делать обобщения, предаваться сомнениям. Надо довериться сыщицкой интуиции… Или нет?

Я встала с постели. Спокойнее! Это всего лишь еще один факт. Разве компьютер впадает в панику, когда в него вводят новую информацию? А что он делает? Он сохраняет ее – и все, а где он ее сохраняет? Вот в чем проблема. Ну а если находка Сангуэсы ничего общего не имеет с нашим расследованием? Мы занимаемся сейчас мошенниками и аферистами. И все, кто входит в эту уже достаточно прореженную часть общества, обязательно что-то скрывают, главным образом, конечно, деньги. Обман у них в крови, они как никто другой способны прокручивать финансовые махинации, которые трудно бывает вскрыть. Финансы – в этом они руку набили. Возможно, Марта Мерчан инвестировала какую-то сумму раньше и это нигде не было зафиксировано, а может, получила тайное наследство от Вальдеса, просто деньги хранились у его адвоката, дабы уберечь их от налогов. Да, так вполне могло быть, ведь Вальдес и его бывшая жена поддерживали добрые отношения, несмотря на развод.

И что теперь делать? Каким должен быть наш следующий шаг? Ехать в Барселону? Нет, только не это, ведь Ногалес у нас уже на прицеле и осталось сделать финальный выстрел. Послать туда Гарсона, чтобы он допросил Марту? Но с подозреваемыми такого типа младший инспектор не всегда справляется. Я приняла решение, которое мне показалось не самым плохим. Позвонила Молинеру. Он уже вернулся домой. Я попросила, чтобы он встретился с Мартой Мерчан. Ему были известны все детали дела, мы еще так и не отказались от мысли, что оба наши расследования связаны между собой, поэтому именно ему следовало поговорить с ней и составить собственное впечатление о нынешней ситуации. В зависимости от того, что он узнает, мы и решим, как действовать дальше.

Молинер, разумеется, согласился. Так что пока этот груз был снят с моих плеч. Я вздохнула с облегчением, но судьба не собиралась дать мне передышку, чтобы я могла наконец выспаться. Когда я уже собиралась дать отбой, Молинер заговорил снова:

– Петра, знаешь, в какой момент ты мне позвонила?

Я вознесла молитвы всем своим святым покровителям, так как уже предчувствовала приближение катастрофы. Нет, ответила я, стараясь изобразить полное неведение. И тут катастрофа разразилась:

– Моя жена только что ушла – насовсем.

– Ой, прости, я даже не спросила тебя… Очень сочувствую и немедленно оставляю тебя в покое.

Он пропустил мои слова мимо ушей, вернее, он, по-моему, вообще вряд ли меня слышал.

– На самом деле она уже ушла из дома несколько дней назад и вещи свои унесла, у нее теперь новая квартира. Но мы договорились сегодня вместе поужинать – последняя попытка расстаться по-дружески… Не знаю почему, но у меня еще оставалась глупая надежда на то, что под конец… Но она ушла, Петра. И когда ты позвонила, я бродил по дому и думал, что никогда больше не увижу ее здесь.

– Ну, если вам и вправду удалось расстаться по-хорошему… ты еще увидишь ее, и вы поболтаете, а со временем…

– Нет, все было не так.

– А как?

– Я закатил ей ужасную сцену. Не мог сдержаться, не знаю, что со мной было.

Я взяла сигарету с ночного столика. Любую попытку прервать его я бы сочла бессердечной жестокостью по отношению к судьбам всего рода человеческого. Вдохнула дым как можно глубже и стала слушать, поскольку только это сейчас – в невесть который раз – от меня и требовалось.

– Я высказал ей все, что говорить не следовало, все, что на самом деле вовсе и не чувствую. А зачем? Катастрофа, Петра, я последний дурак, и у моей жены, разумеется, есть все основания, чтобы уйти к другому.

– Знаешь, бывает очень соблазнительно взвалить всю вину на себя одного. Но помогает это так же плохо, как если бы ты стал во всем винить кого-то другого.

– А что же тогда помогает?

– Время. Надо, чтобы прошло время, и тогда, если ты и вправду хочешь понять, что произошло, снова все обдумать. Но только когда утихнут боль, обида и злость.

– А когда они утихнут, Петра?

– Не знаю.

– Надо, чтобы прошло время. Легко сказать.

– Но если уж тебе и вправду требуется прямо сейчас отыскать виноватого, вспомни про свою профессию – не промахнешься. Ты представляешь себе, сколько полицейских, мужчин и женщин, разведены или так и не вступили в брак?

– Никогда об этом не задумывался.

– Таких очень много. И это нормально, Молинер, нет такого мужа или такой жены, которые выдержат наш непредсказуемый режим, напряжение, которое мы вокруг себя распространяем, телефонные звонки в любое время суток и то, сколько времени мы отдаем какому-нибудь сложному расследованию…

– И ты полагаешь, меня утешает мысль, что, пока я с таким остервенением работал, она флиртовала с другим?

– Да нет, утешаться таким образом было бы пошло. И если тебя угнетает только это, беда не слишком велика.

Я услышала его грустный смех:

– Петра Деликадо, ты всегда скажешь что-нибудь оригинальное!

– Наверное, я вычитала это в журналах.

– Кстати, что касается твоей сестры…

– “Разве я сторож сестре моей?” – как сказал небезызвестный Каин. Забудь про нее и займись чем-нибудь поинтереснее.

– Петра, я именно так и сделаю, например, допрошу Марту Мерчан. И проведу допрос с не меньшим азартом, чем действовала бы ты сама.

– Нет, думаю, с куда большим, ты ведь всегда был лучшим полицейским, чем я.

Занятно, но почему-то между разведенными рано или поздно возникают особая симпатия и солидарность. Я всегда верила, что со временем мы создадим очень влиятельную общественную группу. Политики будут упоминать нас в своих речах, борясь за наши голоса, у нас появятся свои специализированные магазины и свои клубы. Кто знает, может, в будущем мы сделаемся столпом цивилизации вместо обветшалого института единобрачия, где все слишком предсказуемо и рутинно, слишком тщательно очищено от сильных эмоций. Но, когда наступит эта славная эпоха, я уже выйду в тираж, так что лучше не фантазировать и сделать то, что в настоящий момент мне нужнее всего, – поспать.

Помогающий нам мадридский комиссариат работал превосходно. На следующее утро нас уже ждали конкретные результаты. За Ногалесом они следили, ни на минуту не выпуская его из виду. Ничего подозрительного в том, что он делал вчера днем и вечером, замечено не было. Допоздна просидел в редакции. Оттуда вышел с Хуаном Монтесом, своим заместителем, и они отправились ужинать в один из тех ресторанов, которые не закрываются до рассвета. Потом Ногалес вернулся к себе домой. Его телефонные звонки тоже ничего нового не принесли; все они были вроде бы связаны с работой. Третьей нашей просьбой было сделать фотографии Ногалеса, и они удивили нас своим качеством. Его сняли в полный рост, в профиль, когда он выходил из редакции, и почти анфас, когда он входил в ресторан. Ногалес получился на снимках совершенно узнаваемым.

– Хотите позавтракать? – спросила я Гарсона.

– Только если в “Глории”.

Адольфо, хозяин кафе, как только мы показали ему фотографии, не задумываясь, подтвердил, что узнал Ногалеса. Однако тут же дал задний ход, наверное пожалев о своей неосмотрительности. Впрочем, такая реакция была обычным делом: разные ведь вещи – заявить, что ты видел в том или ином месте какого-то типа без имени и фамилии, или указать на него на фотографии, которую тебе предъявляет полиция. Иными словами, когда речь заходит о человеке с именем и фамилией – это уже второй шаг, и мало кто готов его сделать.

– Понимаете, я не знаю, вот я сказал, что да, он, мол, самый и есть, но, как вам известно, здесь бывает столько народу… Запросто мог и ошибиться.

Разумеется, говорить с ним сейчас о даче показаний судье не было смысла, прежде надо будет опять поймать его врасплох. Я попыталась хоть отчасти закрепить наши позиции:

– Хорошо, скажем так: человек на фотографии в очень большой степени похож на того, кого вы видели несколько раз вместе с Вальдесом.

– Да, я бы сказал, что он здорово на него похож.

В душе у хозяина кафе сражались два чувства: досада на себя за оплошность, которую он совершил, вот так сразу опознав человека на фотографии, и инстинктивная потребность говорить правду. Я сочла разумным с этим его и оставить, но Гарсон, когда мы покинули “Глорию”, меня упрекнул:

– Эх, зря вы на него не надавили как следует, ведь на таких свидетелей полагаться никак нельзя. В любой момент начнет отпираться, и что нам тогда делать? Придем к Ногалесу и скажем, что некий свидетель считает, что видел вместе с Вальдесом то ли его, то ли мужчину, на него похожего? Да он рассмеется нам в лицо.

– Не исключен и другой вариант: если свидетель спокойно все обдумает, он придет к выводу, что само по себе его заявление, в сущности, того человека никак не компрометирует.

– Как правило, размышления свидетелей заканчиваются одинаково – все они приходят к мысли, что куда умнее будет ни во что не вмешиваться.

– Не спорю, но как, по-вашему, я должна была поступить?

– Чуть припугнуть его.

– Чем? Физическим воздействием? Об этом не может быть и речи, Фермин. Это значило бы сильно облегчить задачу адвокату, который тут же начнет кричать, что его клиента запугивали!

– Наверное, вы правы, однако я никак не могу согласиться с тем, что мы вели себя правильно.

– Да я с вами и не спорю. Остается сложить пальцы крестом и уповать на удачу.

– А вы что, намерены сообщить Ногалесу, что его узнал хозяин кафе?

В этом-то и была загвоздка. Если мы скажем об этом Ногалесу, он может отреагировать очень по-разному: или во всем сознаться, почувствовав себя прижатым к стенке, или хранить молчание в надежде на то, что мы просто пудрим ему мозги, загоняем в ловушку; или все отрицать, пока не будет проведено официальное опознание; или, наконец, постараться подкупить свидетеля либо нанять кого-то, кто свидетелю доходчиво все объяснит и пригрозит, а в худшем случае – просто убьет его. Если Ногалес и на самом деле уже совершил два убийства, то что ему стоит решиться еще на одно, чтобы замести и так не слишком четкие следы своих преступлений?

– Мы всегда сможем установить в кафе наблюдение. И если Ногалес вздумает запугивать свидетеля, поймаем его с поличным.

– Неужели вы думаете, что, если он и сделает это, его будет легко уличить? Существует тысяча способов воздействовать на свидетеля, даже не приближаясь к кафе!

– Значит, приставим охрану к свидетелю! Будем фотографировать всех, кто входит в его заведение! Поставим на прослушку его личный телефон!

– Ага, только мадридский комиссар пошлет нас куда подальше.

– А мы скажем, что у нас в Барселоне такие меры принимаются чуть ли не каждый день, тогда будет задета их профессиональная гордость.

– Ладно, можно попытаться, давайте, поговорите с комиссаром. В любом случае все эти предосторожности не спасут нас от неожиданностей. Одно дело, если он пошлет киллера, который проходит по нашей картотеке, а если нет? А вдруг у него имеется свой парень для подобных поручений? Как отличить такого от обычного посетителя?

– Никогда не существовало средств, которые бы на сто процентов исключали риск, и вы, инспектор, отлично это знаете. Остается надеяться, что противник совершит ошибку, ведь и самые умные люди ошибаются.

– В точку попали! И не надо далеко ходить за примером: я и сама вон как ошиблась, согласившись работать с вами.

Он неожиданно расхохотался:

– Ладно, чтобы вы убедились, что я святой и не держу на вас зла за то, что вы вечно срываете на мне свое дурное настроение, сам пойду в комиссариат и побеседую обо всех этих дополнительных мерах. Если кого и пошлют ко всем чертям, то уж точно не вас.

– Договорились, а я буду ждать в гостинице. Когда все будет готово, сообщите мне, и мы вместе нанесем визит в редакцию “Универсаля”.

Вскоре я уже входила к себе в номер в надежде, что у меня будет некоторое время, чтобы спокойно обдумать стратегию, которую мы применим при допросе Ногалеса. Я достала из мини-бара виски и налила себе, потом проверила, нет ли сообщений на мобильнике. Их обнаружилось два, одно от Магги, которой не терпелось узнать новости, второе – от мужа моей сестрицы. Он просил позвонить ему при первой же возможности, что я тотчас и сделала скрепя сердце, хотя оно, это сердце, подсказывало: мира и покоя мне предстоящий звонок не сулит. Энрике сразу же взял трубку:

– Петра, мне не хотелось вмешивать тебя в наши дела, но так больше продолжаться не может. Что происходит с Амандой?

– Вряд ли ты мне поверишь, но я не знаю. Живет она у меня, но сама я вот уже несколько дней как нахожусь в командировке в Мадриде. И сведения о ней имею весьма скудные.

– Понятно, что Аманда остановилась у тебя, но в последнее время она даже трубку не берет. А в тех редких случаях, когда я застаю ее на месте, трубку бросает, как только понимает, кто звонит.

– Ну и чем, по-твоему, могу помочь тебе я?

– Поговори с ней. Нельзя же вот так взять и испариться. Мы с ней не обсудили наших планов на будущее, я не знаю, ни что она намерена делать, ни сколько времени пробудет в Барселоне. Дети удивлены, как и я сам. Уехать и оставить нас в полной неизвестности – так не поступают. Надо было поговорить, решить, как быть дальше, как все устроить. Ей же в любом случае придется наконец посмотреть правде в глаза.

– Тебе не терпится уйти из дома?

Он ничего не ответил. Потом я услышала глубокий вздох:

– Петра… ради бога, неужели мне придется оправдываться еще и перед тобой? Неужели друзья и родственники непременно должны разбиваться на два лагеря – одни на стороне мужа, другие на стороне жены? Может, хотя бы с тобой мы обойдемся без этого?

– Давай обойдемся. Но поверь, меня Аманда тоже не балует вниманием.

– Почему?

После небольшой заминки я все-таки призналась:

– Ну… видно, потому что я вздумала читать ей мораль, а также изображать из себя умудренную опытом старшую сестру, которая желает ей только добра.

– Когда ты вернешься в Барселону?

– Понятия не имею. Пока мне надо побыть в Мадриде.

– Вся эта история приводит меня в отчаяние, правда.

– Дай ей еще немного времени, вряд ли она надолго затянет свои бессмысленные каникулы.

– Хорошо, но только обещай мне, что попытаешься уговорить ее вернуться, по крайней мере для того, чтобы я знал, намерена она оставить детей при себе или нет.

– Я попытаюсь, – сказала я, чувствуя, как меня покидают последние силы.

Неужели я кажусь кому-то образцом беспристрастности? И что теперь – у меня станут просить совета все жители Испании, собравшиеся разводиться? Наверное, я ошиблась с выбором профессии… Наверное, надо было стать психологом, специалистом по супружеским отношениям. Прежде чем я успела положить телефон на ночной столик, он опять зазвонил, заставив меня вздрогнуть. Это был Гарсон.

– Инспектор? Все готово.

– Уже?

– И никаких сложностей. Они возьмут под наблюдение все целиком кафе “Глория” – при этом даже не окрысились на меня. И знаете, что я хочу вам сказать? У нас в комиссариате куда труднее добиться такой поддержки. К нашему Коронасу обычно не знаешь, на какой козе подъехать. Мне заглянуть за вами в гостиницу?

– Нет, ждите в “Универсале”. Я скоро буду.

Я посмотрела на стакан с налитым туда на палец виски, которое красиво оттеняло донышко. Потом пошла в ванную, чтобы вылить его в раковину. Сейчас голова должна быть предельно ясной. Никакой заранее выработанной стратегии для допроса Ногалеса у нас не было, оставалось полагаться на мою способность к импровизации и на знание психологии таких типов, как он. На самом деле было бы не лишним глотнуть колдовского зелья, ведь единственное спасение для Красной Шапочки – бесстрашно броситься на волка. И я выпила виски. К тому же у меня было куда больше шансов на успех, чем у нее, поскольку рядом с Красной Шапочкой не было закаленного в боях Гарсона.

Снова повторился ритуал ожидания у дверей редакторского кабинета. Он проводил совещание. Судя по всему, важные шишки всю жизнь свою просиживают на совещаниях. Совещания для них – что-то вроде спиритического сеанса. Наконец, через час с четвертью, Ногалес нас принял. Он вел себя далеко не так любезно, как в прошлый раз.

– Надо же! Полиция просто жить не может без журналистов!

Ногалес решил вовлечь нас в словесный поединок, но я не могла допустить, чтобы он каким-нибудь хитроумным способом выскользнул у меня из рук. Я выстрелила в упор:

– Сеньор Ногалес, вчера вы утверждали, что лично не были знакомы с Эрнесто Вальдесом. Вы настаиваете на этом показании?

– Ах, так это было показанием? Я об этом понятия не имел. Если дела обстоят настолько серьезно, мне будет лучше вызвать моего адвоката, пусть наш разговор будет проходить в его присутствии. Это ведь мое законное право, инспектор? Правда?

Он улыбнулся, прибавив к улыбке строго выверенную дозу цинизма. Этот человек, умный и светский, будет использовать в свою пользу любой мой промах, а я, едва начав, один уже допустила.

– Поступайте по своему усмотрению. На самом деле сегодня нам мало что от вас нужно. Мы сами хотели бы ознакомить вас с некоторыми фактами.

– Прекрасно! А опубликовать их можно? Я ведь никогда не перестаю быть матерым журналистом. Думаю, и вы точно так же всегда остаетесь настоящими полицейскими.

– Я не знаю, годятся они для публикации или нет, это вам решать. Возможно, вашим читателям будет любопытно узнать, что есть свидетель, который утверждает, что видел вас вместе с ныне покойным Вальдесом.

Он и глазом не моргнул. Только самодовольно хохотнул:

– Инспектор, я ведь вам уже говорил, что наш медийный мир узок и нелеп. Кто угодно мог видеть меня рядом с Вальдесом на многолюдном празднике, на какой-нибудь презентации или политическом приеме. Не исключено даже, что я перебросился с ним парой слов, хотя из памяти у меня такая встреча вылетела. Это ни в коей мере не противоречит моим показаниям, как вы их определили, поскольку никаких личных контактов с Вальдесом у меня никогда не было. Такой вариант вас больше устраивает?

Как мы и наметили, в разговор вступил Гарсон, пока я пыталась уловить хотя бы тень волнения на лице Ногалеса:

– Нет, речь вовсе не о том. Вы довольно часто завтракали с ним в кафе под названием “Глория”. Там вы беседовали и обменивались бумагами. За год вас видели там вместе не меньше дюжины раз – вполне достаточно, чтобы хозяин заведения вас запомнил.

Я бы поклялась, что глаза у Ногалеса едва заметно сузились, но только это и успела заметить.

– Послушайте, вот это действительно новость. Неужели ваш свидетель знаком со мной? Когда и где мы с ним познакомились? Или он сфотографировал нас, пока мы завтракали с Вальдесом? Господи, наверняка выражение лица у меня было не слишком довольным, раз мне пришлось терпеть рядом подобного типа! Ладно, остается надеяться, что раз он так уверен в своих словах, то будет готов опознать меня и в присутствии судьи. На этом и порешим: пусть меня вызовут, и там мы с вами увидимся в следующий раз. Не скажу, чтобы мне было приятно потратить непонятно на что половину дня, но ничего не поделаешь! С главным редактором газеты за время службы случается множество странных вещей, вытерплю еще одну.

– Очень хорошо, сеньор Ногалес, у нас все. Если вы вдруг вспомните что-то, позвоните вот в этот комиссариат, и вас сразу свяжут со мной.

– Минутку, инспектор, а могу я поинтересоваться, что, собственно, за всем этим стоит? Какой скрытый смысл вы видите в наших с Вальдесом совместных завтраках? О чем речь? Думаете, мы с ним сплетничали о сильных мира сего и я убил его, потому что ему открылись некие страшные тайны, связанные с моей персоной?

– Я предпочитаю оставить свои теории при себе. А когда наступит черед практики, вы обо всем узнаете.

Вышли мы из редакции с лихим видом, словно подложили в нужное место бомбу с часовым механизмом, которая вот-вот взорвется. На самом деле положение было далеко не блестящим. Ногалес мгновенно обнаружил нашу ахиллесову пяту. Готов ли свидетель опознать его в присутствии судьи? А если и опознает, станет ли это серьезной уликой и поможет ли раскрутить дело о торговле компроматом? Все у нас было сшито на живую нитку, и Ногалес знал наши слабые места не хуже нас самих. К тому же вряд ли нам удастся уличить его в чем-то с помощью финансовых проверок, наверняка у него все в полном порядке. Ситуация сложилась такая, словно мы видели перед собой роскошный торт, но не имели никакой возможности не только попробовать, но даже понюхать его.

Наши доказательства относились скорее к разряду виртуальных, и чтобы материализовать их, нужны были факты, а эти самые факты вели себя строптиво и никак не желали даваться нам в руки.

– Подождем, пока его не застукают люди, которых мы поставили следить за хозяином кафе, – сказал Гарсон.

– Я на это мало надеюсь.

– Подождем хотя бы день, прежде чем давить на свидетеля. А уж тогда станем думать, как заставить его дать официальные показания.

– Хорошо, один день – и ни минутой больше.

Придя к соглашению, мы отправились поесть в ресторан с традиционной кухней. Может, хоть еда чуть ослабит мою тревогу. Тревогу она и вправду ослабила, только не мою, а Гарсона, который, заказав себе рубец, набросился на него так, словно тот был единственной и пламенной мечтой бессмертной души младшего инспектора. В зале царило такое же оживление, как в любом мадридском заведении подобного рода. Шум, голоса и выкрики официантов, доводившие весь этот бедлам до высшей точки кипения. Официанты повторяли сделанные клиентами заказы с такой страстью, что названия блюд звучали как революционные лозунги, как призывы к толпе, жаждущей справедливости и хамона. Шум вокруг стоял невероятный, и я с большим трудом услышала свой мобильник, хотя звонил он у меня в сумке как бешеный.

– Да! – произнесла я, стараясь сложенными домиком руками прикрыть телефон от шума.

– Петра, это Молинер. Ты должна выслушать меня очень внимательно.

– Слушать-то я тебя слушаю, Молинер, но слышу ужасно. Можешь позвонить мне через полчаса, когда мы выйдем из ресторана?

– Нет, к сожалению, не смогу. Пойди в туалет, выберись куда угодно из этого сумасшедшего дома.

Я встала как автомат, сделала знак Гарсону и двинулась к входной двери. У меня в голове замелькали смутные догадки, что-то среднее между волнением и любопытством. О чем пойдет речь – о моей сестре, о Коронасе?..

– Петра, я обнаружил Марту Мерчан мертвой.

Я не могла ничего ответить, вся еда, которую я недавно проглотила, казалось, вот-вот устремится наружу. Мне пришлось сделать несколько глубоких вдохов. Молинер явно забеспокоился:

– Петра, ты меня слышишь или нет?

– Слышу, слышу, Молинер, а ты уверен, что это именно она?

– Петра, ты пьяная, что ли? Ну конечно же это она! И я сам ее обнаружил. Сперва позвонил по телефону, никто не ответил, тогда я решил явиться к ней домой без предупреждения и… Петра, ты должна немедленно прилететь сюда, тогда я расскажу тебе остальное.

Я вылетела ближайшим рейсом. Гарсон остался в Мадриде. Мы не могли бросить без присмотра кашу, которую здесь заварили. Если план Гарсона сработает, Ногалес может начать действовать в любой момент.

Перелет, как мне показалось, длился целую вечность. Различные гипотезы выскакивали у меня в голове, как вечно меняющиеся картинки в калейдоскопе. Мне казалось, я схожу с ума. Я корила себя за то, что отодвинула в дальний угол сведения о финансовых делах Марты Мерчан, которые передал мне Сангуэса. Как стало теперь ясно, она тоже была замешана, но только вот во что? И каким образом? Я призвала на помощь систему йоги, чтобы перестать думать об этом, но у меня ничего не вышло: как только прекращался поток версий, призванных объяснить случившееся, на моем внутреннем экране возникала физиономия Коронаса и я слышала его голос: “Еще один покойник, Петра, еще один покойник. Когда ты намерена разобраться с этим делом? После того как прикончат последнего подозреваемого?” Он как пить дать выдаст что-то подобное и будет по большому счету прав. Нынешняя история напоминала эпидемию бубонной чумы или атаку тропического циклона. Если события и дальше станут развиваться сходным образом, преступником окажется последний, кто выживет, а на сегодняшний день последним был Ногалес.

Я достала из сумки ручку и начала бездумно водить кончиком по салфетке, которую стюардесса дала мне вместе со стаканом сока. Ногалес. Ногалес. Ногалес. Я чувствовала себя точно под гипнозом, и меня преследовала эта фамилия. Ногалес. Ногалес. Ногалес. И тут я увидела: Но-га-лес. Лес-га-но. Всего лишь простая перестановка слогов. Передо мной всплыл загадочный Лесгано. Какие тут еще нужны доказательства? Разумеется, Ногалес нанял очередного убийцу, только вот почему его жертвой стала Марта Мерчан?

Я позвонила Молинеру, как только самолет приземлился в аэропорту Эль-Прат. Он ждал меня в доме Марты Мерчан, куда я и примчалась на такси. Кипевшая здесь еще недавно работа уже вроде бы сворачивалась. Все было сделано… Все как обычно – фотографии, отпечатки пальцев, тщательный осмотр места преступления… Судья разрешил увезти тело жертвы, и его отправили на срочное вскрытие. Вот-вот должен был приехать Коронас, а Молинер как зомби бродил по комнате, где убили хозяйку дома. Он нервничал гораздо больше, чем всегда, и я сразу поняла причину. Инспектор лично обнаружил убитую. Сколько бы покойников на своем веку ни перевидал полицейский, его, как правило, вызывают, когда кто-то другой уже нашел тело. А Молинер отправился к Марте Мерчан, не ожидая увидеть то, что увидел, а это наносит особенно глубокую травму.

– Дверь на кухню была открыта. Я случайно заметил. Позвонил, еще раз позвонил… Ну и… вошел. Она была в гостиной, лежала на полу, растянувшись во весь рост. Кровища повсюду. Раны видно за километр: на груди, на шее… Лицо тоже было в крови.

– А что сказал врач?

– Удары нанесены ножом. По его мнению, убили ее где-то в одиннадцать утра, то есть часа за три-четыре до моего прихода.

– Работа выполнена не очень профессионально.

– Да уж, скорее похоже на убийство на почве страсти – очень неумелое и очень кровавое, профессионалы так не действуют. Судмедэксперт сказал, что она оказала сопротивление. После вскрытия он уточнит детали.

– Вещи трогали?

– Да, как ты сама видишь. И еще – кабинет. Там сзади стоит письменный стол, все ящики выдвинуты. Что-то искали, да и направились прямиком туда, а в остальных помещениях ничего не тронуто. Или сразу наткнулись на нужное, или убийца боялся надолго задержаться в квартире – испугался и ушел с пустыми руками.

– С соседями ты беседовал?

– Женщина из соседнего коттеджа рано утром видела дочку. По ее словам, та отправилась в университет, как и каждый день. У домработницы сегодня выходной, единственный в неделю.

– Замки взломаны?

– Нет.

– Иначе говоря, тот, кто убил Марту Мерчан, знал ее, знал дом и знал, как тут живут.

– Судя по всему, да.

Прибыл Коронас, серьезный как раввин. Молинер рассказал ему то же, что и мне. Я стала гадать, за что он обрушится на меня сегодня. К счастью, все мои отчеты регулярно поступали в его компьютер, и комиссар, разумеется, с ними ознакомился, прежде чем явиться сюда. Так что обошлось без нагоняя.

– Есть ли надежда на то, что Ногалес признается? – спросил он.

– Не знаю.

– Вот это, как я понимаю, и называется искренностью. А каким образом Ногалес может быть связан с этим убийством, есть у вас версии?

– Нет. Хозяин “Глории” сообщил, что однажды Вальдес и Ногалес приходили туда с женщиной.

– Ладно, Петра, хватит заниматься ерундой, возвращайтесь в Мадрид. Возьмите фотографию убитой и покажите этому уроду из кафе. Вдолбите в его тупую башку, какой оборот принимает вся история. Припугните, скажите, что мы обвиним его в соучастии, если он не подтвердит в присутствии судьи, что видел Ногалеса вместе с Вальдесом. Делайте все, что вам заблагорассудится, но я хочу, чтобы мы могли допросить Ногалеса, имея против него что-то конкретное. Пора идти в наступление, понятно?

– Да, но… А если свидетель в глубине души не уверен…

– Какое у вас сложилось впечатление: он узнал Ногалеса, когда ему показали фотографии?

– Да, но в глубине души…

– Так вот пусть эта его гребаная глубина души впредь помалкивает. Небось, ничего не случится, если иной раз и ошибется, а вы делайте с ним что положено, понятно?

– Но если я вернусь в Мадрид, то не смогу допросить домработницу и дочку Марты Мерчан.

– Их допросит Молинер. Разве вы не мечтали соединить два дела в одно? Вот и соединяйте.

– В Мадриде и так находится Гарсон.

Он глянул на меня, и в его темных глазах я прочитала, что терпению комиссара приходит конец.

– Если когда-нибудь случится такое, что я отдам вам приказ, а вы выполните его без лишних возражений, я буду просто счастлив. Разве вы не хотите увидеть своего шефа счастливым?

– Больше всего на свете.

– Тогда… Отправляйтесь! Но действовать надо очень осторожно. Одна из самых ужасных и самых распространенных ошибок у полицейских – это когда добыча у нас уже под прицелом, но в последний миг мы ее упускаем. Отчеты о вскрытии, а также протоколы допросов домработницы и дочки Вальдеса мы вам отправим. И еще: пока о гибели этой женщины распространяться не станем.

Я повернулась к Молинеру, который так же, как и я, был совершенно бессилен что-либо изменить. Коронас от своего решения отказываться не собирался и ждал, когда я уйду.

– Молинер, – сказала я, – пожалуйста, посмотри сам хоть одним глазком, что творится в остальных помещениях, ладно?

– Не беспокойся, – ответил он, понизив голос.

Коронас снова уставился на меня:

– Петра Деликадо, вам известно, сколько лет Молинер работает в должности инспектора? Позволю себе также напомнить, что когда вы поступили на службу в полицию, дела тут и без вашего присутствия шли неплохо. Вы и вправду считаете, что без вас обойтись никак нельзя?

– Я просто хотела…

– Да ступайте же вы наконец!

Я вышла поджав хвост, меня не покидало ощущение, будто что-то забыто, как бывает, когда в спешке укладываешь чемодан. Но приказ есть приказ, и нарушить его, как и в армии, было немыслимо.

Я снова села на самолет, и этот воздушный мост уже превратился для меня в мост вздохов. Во время полета я провалилась в сон и не замечала стюардесс, предлагавших кофе. Я не успела даже переговорить с сестрой и предоставить ей случай снова обругать меня. Нет, полицейские не только терпят неудачи в супружестве, им и родственников не следует иметь. Мы должны стать отдельным видом, который размножается спорами, растет словно дикая трава и целиком зависит от случайностей, как, скажем, погода. Так мы, по крайней мере, не страдали бы от мук совести и стрессов.

Глава 8

Встретившись с Гарсоном, я сразу увидела, насколько он разочарован. Ногалес не сделал ничего такого, что позволило бы нам задействовать следивших за кафе полицейских. Не было также ни подозрительных телефонных звонков, ни уж тем более визитов в “Глорию” и попыток запугать свидетеля. Ногалес, правда, договорился о встрече со своим адвокатом и потом посетил его контору. По мнению младшего инспектора, мы опять оказались в тупике, но он считал, что надо набраться терпения и ждать, не теряя надежды на удачу. Я рассказала ему о своем лингвистическом открытии: Но-га-лес – Лес-га-но. Оно произвело на Гарсона неизгладимое впечатление, хотя он и не мог сообразить, что нам это дает.

– Вот такие наши дела, Фермин. Сегодня вечером, когда хозяин будет закрывать свое кафе, мы нанесем ему визит вежливости. Надо поднажать на него так, чтобы мы могли предъявить Ногалесу официальное обвинение. Приказ комиссара.

– Еще бы! Появляется очередной труп – и все дружно впадают в истерику. Будто никто не знает, что как раз покойники-то уже и не способны причинять неприятностей.

– Вы рассуждаете так, словно убийство Марты Мерчан не меняет ситуации.

– А разве меняет? Каким, интересно, образом?

– Вынуждена сказать вам то же самое, что сказала и Коронасу: я не знаю. И клянусь Господом Богом, что признаваться в этом мне чертовски трудно. Нет ничего хуже, чем двигаться в потемках, сделать шаг вперед и ждать, пока что-нибудь не позволит нам сделать следующий.

– А вы, разумеется, предпочитаете с самого начала ориентироваться на детально просчитанную версию, совсем как Шерлок Холмс.

– Издевайтесь сколько хотите, но это действительно так.

– Вы ведь достаточно долго работаете инспектором и вроде бы должны знать: такого не бывает. Надо ползти, извиваясь червяком, между фактами, а не раскрашивать уже готовый рисунок.

– Как вы можете так говорить, если мы вышли на Ногалеса, опираясь на гипотезу, которую вы же сами и придумали? Вот и теперь вы должны попытаться сделать то же самое.

– Что именно?

– Придумать гипотезу, объясняющую гибель бывшей жены Вальдеса.

– Тут надо призвать на помощь все свое воображение.

– Вот и призовите!

– Ну… Проще всего было бы предположить следующее: Марта Мерчан с запозданием, но все же узнала, что ее бывшего мужа убил Ногалес. Ей это, естественно, не понравилось, и она пригрозила Ногалесу – мол, сообщит обо всем полиции. И тогда этот негодяй нанял киллера – убить и ее тоже, чтобы не проболталась.

– Ваша версия не выдерживает критики. Одни нестыковки. Первый, и главный, вопрос: как Мерчан докопалась до заказчика убийства? И еще: она что, была знакома с Ногалесом? Была в курсе совместных дел Вальдеса и Ногалеса?

– Вот именно! И эти дела приносили ей деньги! Вальдес с ней делился.

– С чего бы такая щедрость? Допускаю, что они время от времени вместе ужинали, что они сохранили добрые отношения, хоть их семейная жизнь и не удалась, но чтобы он стал отдавать ей часть весьма и весьма крупной добычи? Не верю, мои представления о теплых отношениях бывших супругов имеют свои границы.

– Иными словами, сами вы ни в жизнь не отдали бы долю своей наживы бывшим мужьям?

– Уж поверьте, что нет, и тем более если деньги были бы заработаны преступным путем.

– Но лучшей версии у меня нет. К тому же уже поздно, инспектор. И раз ничего путного на ум не приходит, почему бы нам не двинуться в сторону “Глории”? Хороши мы будем, если они как раз сегодня по какой-то причине решат закрыться пораньше.

– Ох, я и думать забыла про часы. Из-за этих метаний между Барселоной и Мадридом совершенно утратила представление о времени. Теперь начинаю понимать, почему чиновники, которые целые дни проводят в самолете, вечно страдают от стрессов.

– Ага, вот и отыскалась работка хуже полицейской, правда, чиновникам хотя бы платят получше.

– Сколько бы им ни платили, это вряд ли можно считать реальной компенсацией потерь.

– Что мне в вас больше всего нравится, Петра, так это ваше умение всегда держать марку. Одно удовольствие смотреть, какую мину вы корчите, стоит упомянуть при вас о деньгах, – словно вдруг съели что-то несвежее или кто-то положил перед вами на стол мерзкое насекомое.

– Ну, этого можно добиться с помощью недолгих тренировок, я вас научу.

Мы попросили машину в мадридском комиссариате, к которому были приписаны, и вскоре она остановилась неподалеку от кафе “Глория”. После десяти часов поток клиентов практически иссяк. “Глория” была не из тех заведений, куда публика собиралась ближе к ночи.

В одиннадцать бар покинула какая-то женщина, скорее всего, кухарка. Посетителей, судя по всему, внутри больше не осталось, так что мы быстро направились к дверям.

По лицу хозяина, когда он нас увидел, можно было бы изучать все разновидности человеческой мимики. Я прочла на нем удивление, страх и желание растаять в воздухе…

– Добрый вечер, сеньоры! Как вы меня напугали, я ведь уже собирался запереть двери.

Мы ничего ему не ответили. Я подчеркнуто грубо бросила на стойку перед ним фотографии убитой Марты Мерчан:

– Ну-ка, Адольфо, взгляните еще и на это.

Он совершенно не умел скрывать свои чувства. Опять на лице его промелькнули, сменяя друг друга, паника, ужас, жалость.

– Господи, спаси и помилуй!

Гарсон тотчас кинулся на него как бульдозер. Он изо всех сил шарахнул кулаком по деревянной стойке, так что зазвенели не убранные оттуда бокалы.

– Ни Господь, ни дьявол тут не помогут! Отвечайте, черт побери, ясно и четко! Именно эту женщину вы видели, когда она вместе с Вальдесом и вторым мужчиной завтракала в вашем баре?

Адольфо выгнулся назад, словно боясь, что теперь кулак попадет прямо в него. Младший инспектор снова заговорил так хорошо мне знакомым громким и хриплым голосом:

– Может, хватит в молчанку играть, так твою мать! Эту женщину вчера убили, потому как вам духу не хватило твердо сказать, что вы узнали мужчину с фотографии. Долго будете дурака-то валять? Может, вам кто угрожал или денег предложил? Так это преступление, к вашему сведению!

Хозяин кафе забормотал:

– Нет, никто мне ничего не говорил, и никто ничего не предлагал, я просто сказал, что не уверен…

– Да плевать я хотел на твою уверенность! Когда мы пришли сюда в первый раз, ты сразу узнал эту рожу. А потом на тебя вдруг накатили сомнения. Послушай, либо ты скажешь правду, либо мы устроим тебе такое, что и кафе свое продашь, чтобы расплатиться с адвокатами.

Мы действовали на самой границе закона, а вернее сказать, давно уже переступили все границы. С Ногалесом мы никогда не стали бы так разговаривать. Если признаться честно, пришлось воспользоваться неискушенностью этого бедолаги. Такова жизнь.

Хозяин кафе был настолько напуган, что ему с трудом удавалось выдавить из себя что-то связное:

– Я никогда… ничего не делал, я никогда не впутывался в сомнительные дела. Только работаю как проклятый… У меня семья, я даже штрафы за неправильную парковку плачу. Если надо помогать полиции, я всегда готов… Думаю, мы просто неправильно друг друга поняли, и поэтому у вас сложилось обо мне неправильное мнение.

– Ну так что, готов ты заявить судье, что узнал этого мужчину?

– Ну конечно же, какой вопрос, я ведь никогда и не говорил, что отказываюсь давать показания. Раз надо, значит надо, и точка.

– А что ты скажешь про женщину?

– Да, мне кажется, это ее я видел тогда.

– Кажется?

– Это она, да, она. Жена того мужчины.

– И ты уверен, что она пришла не с Вальдесом?

– Да нет же, нет, она пришла вот с этим, я очень хорошо помню.

– Пожалуй, тебе удастся отделаться легким испугом, но слишком на это не рассчитывай. Я бы на твоем месте не раздумывая дал показания судье, даю совет ради твоего же блага.

Если все это не было очевидным запугиванием свидетеля со стороны полиции, то уж и не знаю… Я покинула кафе с каким-то тошнотворным чувством.

– Вздумай он рассказать хоть часть того, что сейчас тут происходило, не сносить нам с вами головы, Гарсон.

– Ничего он никому не расскажет, слишком напуган. Кроме того, он ведь понятия не имеет о разнице между нами и судьей. Слышали, что он ляпнул про штрафы? Для него все одно – закон, он и есть закон.

– Мне немного стыдно.

– А вы про свой стыд лучше забудьте, в конце концов, самая поганая часть работы всегда выпадает на мою долю.

– Но это ничуть не уменьшает и мою вину.

– Да не говорите вы мне про какую-то там вину, инспектор. Вина бывает только там, где ее можно доказать. А если посмотреть под таким углом, то разве нас кто-то в чем-то уличил?

Такая вот полицейская логика, каковой и я тоже должна вроде бы руководствоваться.

Гарсон позаботился о том, чтобы полицейских, следивших за кафе, сменили другие – теперь им предстояло охранять свидетеля. Не дай бог, и он пополнит собой список покойников, ведь это стало у нас в порядке вещей.

Мы позвонили комиссару Коронасу и отчитались о своих грязных делах. На его взгляд, все было исполнено идеально.

– Свидетель согласился дать показания судье.

– Очень хорошо, Петра, очень хорошо. А что вы намерены делать дальше?

– Завтра с утра пораньше допросим Ногалеса, но теперь уже в ином ключе.

– Я позвоню вам еще до этого, к восьми утра должны быть готовы результаты вскрытия. Вдруг они чем-то помогут.

Что ж, мы уже начали сами воздействовать на реальность, и реальность стала одаривать нас фактами – только руку протяни, хотя факты пока были не слишком красноречивые и подчас не имели объяснений. Марта Мерчан знала Ногалеса. И ничего больше. Мы сработали топорно, но смогли добавить к материалам дела также и эту информацию. А внутренние связи всей конструкции в целом еще только предстоит выявлять – гораздо более сложными методами.

Я легла спать в тревоге и волнении и была уверена, что телефон разбудит меня среди ночи, но этого не случилось. Я спала, забытая всеми, как старые туфли в шкафу. А проснулась с ощущением, что вот-вот опоздаю на собственные похороны. Однако причин для страха не было – все вроде бы продолжало течь в обычнейшем русле. Было семь часов утра, и до сих пор никто не побеспокоился о моей судьбе – я могла бы спокойно умереть.

Во время завтрака Гарсон выглядел настолько спокойным, что это отчасти рассеяло мои мрачные мысли. Он макал свои чурритос в кофе так же самозабвенно, как интегрист предается первой утренней молитве.

– Вы хорошо спали? – спросила я.

– Как бревно, – признался он. – Мало что в этой жизни может лишить меня сна. Я всегда сплю как младенец. А вы?

– Как убитая.

– Что-то плохо верится, выглядите вы неважно – наверняка всю ночь раздумывали над нашим делом. Нет, все-таки опыта вам недостает! Ладно, но только вы хоть позавтракайте получше, эти чурритос – что-то божественное. Хотите, добавим к ним побольше сахару?

Я улыбнулась:

– Вы, кажется, решили начать опекать меня?

– Мы, одиночки, просто обязаны опекать друг друга. Знаете, что я вам скажу, Петра? Вы должны снова выйти замуж.

Я так громко расхохоталась, что мой смех напугал тех немногих ранних пташек, что сидели за другими столиками.

– И за кого же, позвольте спросить?

– Ну, это уж ваше дело!

– Я подожду, пока женитесь вы, а я уж после вас.

– Ну, тогда…

– Значит, вы только другим советуете вступать в брак?

– Я слишком стар для новых экспериментов.

Вот и опять мы шагнули на территорию личных тем, и я решительно не желала продолжать этот разговор. На столе лежал мой мобильник, я посмотрела на него и сказала Гарсону:

– Спорим, телефон через секунду начнет трезвонить? Комиссар обещал позвонить в восемь.

– Вот еще кого надо бы женить!

– Да, только он уже давным-давно женат! У них с женой четверо детей. Неужели вы этого не знали?

– Мужчины редко откровенничают между собой.

– Зато откровенничают с женщинами.

Он явно удивился:

– Возможно.

Без одной минуты восемь зазвонил телефон. Коронас начинал кипеть энергией, как только новый день продирал глаза. Комиссар сказал:

– Петра, я в нескольких словах сообщу результаты вскрытия Марты Мерчан. Семь ножевых ран, нанесенных как будто вслепую. Только одна оказалась смертельной. Профессиональный убийца исключается. По словам судмедэксперта, удары наносились без особой силы. Ни один не попал выше верхней линии грудной клетки. Как он считает, убийцей был невысокий мужчина мелкого сложения – или скорее даже женщина. Жертва оказала сопротивление, остались следы борьбы, но очевидно, что застали ее врасплох, поэтому должным образом среагировать она не успела. При осмотре места преступления обнаружен один волос, который не принадлежал Марте Мерчан, но мог принадлежать ее дочери, домработнице или кому угодно другому. Волос передали в лабораторию. Что касается соседей, то никто из них не видел подъезжающей машины и не слышал ничего необычного. И это вполне объяснимо, поскольку дома там окружены довольно обширными садами. Вот и все на сей момент. Усвоили?

– Да. А допросы дочери и домработницы?

– Молинер допросит их сегодня же утром. Вчера у Ракели Вальдес не выдержали нервы, когда она, вернувшись из университета, увидела всю эту картину. Ночь она провела с транквилизаторами и под наблюдением врачей. Когда вы намерены отправиться к Ногалесу?

– Как только пробьет девять, комиссар.

– Расшибитесь в лепешку, но своего добейтесь.

– Так мы и поступим.

Я пересказала наш разговор младшему инспектору, и мы двинулись в сторону редакции “Универсаля”. Прежде чем войти, я предупредила коллегу:

– Пока я не стану сообщать ему о смерти Марты Мерчан. Посмотрим, может, если я брошу новость потом, в самый неожиданный для него момент, это произведет нужный нам эффект.

– Вам виднее, инспектор. Лично я понятия не имею, с какого бока лучше подлезть к этому типу.

– Будем действовать экспромтом, доверимся интуиции.

– Сомневаюсь, что при таком хилом завтраке ваша интуиция будет работать как надо.

– Поэтому вы должны быть начеку. Как только почувствую, что мне не хватает вдохновения, переключу допрос на вас. Если суть вопроса в количестве поглощенных чуррос, то у вас все получится лучше некуда.

– Главный редактор еще не пришел, – сказала нам девушка, дежурившая за стойкой у входа.

– В таком случае мы подождем его здесь, – ответила я.

Так мы и поступили. И целый час наблюдали за суетливой утренней жизнью газеты. То и дело звонил телефон, на работу один за другим приходили сотрудники, вооруженные магнитными карточками. Тем, кто здесь не служил, приходилось подчиняться строгим правилам безопасности. Наконец появился Ногалес и, разумеется, сразу нас увидел. Он направился прямо к нам. Мы встали и не дали ему произнести ни слова:

– Сеньор Ногалес, мы ждем вас. Вы должны проследовать в комиссариат для допроса.

– Я арестован?

– Нет, но есть неблагоприятные для вас свидетельские показания, и мы хотим прояснить ситуацию.

– Хорошо, скажите мне, о каком комиссариате идет речь, я позвоню своему адвокату и попрошу его приехать туда.

Рядом с дверями редакции имелась стоянка такси. Когда Ногалес понял, куда мы направляемся, он вдруг сказал:

– Если вы не против, я бы поехал на своей машине.

Едва заметная пауза выдала наши внутренние колебания, хотя, вне всякого сомнения, сбегать он не собирался, а его мобильник прослушивался. Я решительно кивнула.

В комиссариате уже была приготовлена комната для допросов. Ногалес приехал через пять минут после нас, его адвоката пришлось ждать еще полчаса. И мы не начинали, пока тот не прибыл.

– Сеньор Ногалес, за этим стеклом находится управляющий кафе “Глория”. Он уверен, что неоднократно видел именно вас, когда вы завтракали и беседовали с Эрнесто Вальдесом. Сегодня он готов подтвердить свои показания и подписать официальное заявление.

Тут же вмешался адвокат:

– Мы примем это к сведению, только когда увидим подписанные им показания.

– Хорошо.

Затем я встала и вышла. В соседней комнате находились свидетель и несколько полицейских. Я поздоровалась с ним и, не теряя времени даром, задала ему вопрос:

– Это тот самый человек, которого вы видели?

Адольфо нервничал, лицо его покрывал тонкий слой пота. Он кивнул. Я настаивала:

– Скажите, да или нет.

– Да, да, это он и есть. Я совершенно уверен.

У меня словно гора с плеч свалилась.

– Хорошо, распишитесь здесь и вставьте данные своего удостоверения личности. Не исключено, что судья вызовет вас на процедуру опознания.

Он дрожащей рукой подписал заранее заготовленный документ. Почерк у него был корявый.

Я взяла копию и вернулась в комнату для допросов. Бумагу хотела передать Ногалесу, но адвокат его опередил и, едва бросив взгляд на документ, заявил:

– Я хочу увидеть оригинал.

Без всяких комментариев, ничем не выдав своего раздражения, я взяла копию и снова покинула комнату. Через минуту я вернулась с оригиналом:

– Вот, пожалуйста.

Гарсон все это время стоял, переваливаясь с ноги на ногу, что свидетельствовало о легком волнении. Я взглядом велела ему сесть, и он подчинился.

– Итак, вы сами видите, как обстоят дела. Вы можете прокомментировать показания свидетеля?

Ответил опять адвокат:

– Мой клиент будет отвечать официальным образом, когда будет вызван в суд и ему предъявят конкретное обвинение. В настоящее время он подтверждает свое предыдущее заявление: он никогда не посещал названное кафе “Глория” и уж тем более не встречался там с ныне покойным сеньором Вальдесом, с которым к тому же не был знаком.

Ни на миг не теряя присутствия духа, я сказала:

– Хорошо. Позволю себе также сообщить вам – чтобы вы имели это в виду и учитывали в дальнейших действиях: тот же свидетель заявил, что однажды видел сеньору Марту Мерчан, бывшую супругу Эрнесто Вальдеса, вместе с последним и сеньором Ногалесом. Мало того, он утверждает, что названная сеньора явилась в его заведение не со своим бывшим мужем, а с сеньором Ногалесом.

По лицу адвоката мы заметили, что он несколько растерялся, но отреагировал с профессиональным автоматизмом:

– И свидетель запомнил такие подробности, хотя видел эту женщину всего однажды? Безусловно, мы имеем дело с очень наблюдательным человеком! А кто-нибудь еще их, случайно, не видел?

Я пожала плечами.

– Могу информировать вас лишь о том, о чем имею точные сведения, – произнесла я самым нейтральным тоном.

Адвокат вдруг куда-то заторопился. Ногалес наблюдал за ним, и на его лице не дрогнул ни один мускул.

– Что ж, сеньоры, если вам ничего больше не нужно от моего клиента, мы покинем вас и будем ждать официального вызова в суд. До свидания.

Оба встали и направились к двери. Адвокат шел вторым, словно боялся, что мы нанесем его подопечному удар в спину. А именно это я и собиралась сейчас сделать. Когда они уже стояли почти на пороге, я произнесла громким и строгим голосом:

– Сеньор Ногалес, возможно, вам будет интересно услышать еще одну новость. Пожалуй, и вашему адвокату будет интересно узнать, насколько серьезный оборот приняли события, в которых вы, по нашим предположениям, замешаны.

Оба приостановились, но ни тот ни другой не обернулись, а так и стояли ко мне спиной. Я продолжала ровным тоном:

– Марта Мерчан была найдена вчера в своем доме в Барселоне. Мертвой. Кто-то убил ее, но пока мы не знаем кто.

Наступило гробовое молчание. Я увидела, как Ногалес, все так же стоявший ко мне спиной, поднес руку к лицу. Когда он обернулся, очки соскочили с привычного места и съехали набок, из-за чего совершенно нарушилась строгая гармония его лица. Он не отрываясь смотрел на меня, и в этом взгляде я читала дикое напряжение. Рот его искривился, губы начали дрожать. Адвокат ничего не мог понять и забеспокоился. Он схватил клиента за руку и, не скрывая своих намерений, стал подталкивать к выходу.

– Пошли, Андрес, пошли. Это ни в коей мере тебя не касается. Когда надо будет, они официально сообщат тебе о том, о чем должны сообщить.

Он потащил его за собой, теперь уже явно применяя силу. Ногалес выглядел потрясенным, но дал себя увести.

Как только они исчезли, я спросила Гарсона:

– Видели?

– Да, в первый раз этот сукин сын едва не потерял самообладание, хотя и старался скрыть свое со стояние.

– Как же, скрыл он! Адвокат буквально заставил его уйти, но сам он был просто оглушен.

– Сразу стало ясно, что он ее знал и, возможно, очень даже хорошо знал. И главное – Марта Мерчан служила связующим звеном в этой цепи, хотя и непонятно, что конкретно она связывала.

Зазвонил мой мобильник. Я схватила его, сгорая от нетерпения. Это был Молинер.

– Петра? Пару минут назад кто-то позвонил на мобильный телефон Марты Мерчан. Мы установили, что звонок был сделан с номера Ногалеса.

– А у кого был ее телефон?

– Он лежал у меня в портфеле.

– Ты ему что-нибудь сказал?

– Нет, я не выходил на связь.

– Надо подумать, может, стоит его задержать?

– Сделай это немедленно. Я тебе еще не все сказал. Ракель Вальдес сообщила, что ее мать и Ногалес вот уже больше двух лет поддерживали очень близкое знакомство.

– То есть были любовниками?

– Да.

– А что еще она рассказала?

– Пока не приставай ко мне больше, я как раз допрашиваю ее, она сильно нервничает. Дело идет медленно, но быстрее нельзя. Когда закончу, позвоню тебе.

Мне не пришлось пересказывать ничего из нашего разговора Гарсону, он с ходу все понял сам.

– Вы думаете, Ногалес уже вернулся в редакцию? – спросил он.

– Не знаю, Фермин. Живо бегите к дежурному судье и просите ордер на арест. Скажите, что в Барселоне это дело ведет суд номер одиннадцать.

– А вы?

– Я буду ждать этого негодяя в газете.

– А если он туда не явится?

– Явится. Адвокат наверняка посоветовал ему вести себя как ни в чем не бывало.

– Да, но он наверняка посоветовал ему также не звонить по номеру Марты Мерчан, а Ногалес все же позвонил.

– Вот именно. И возможно, мы нащупали его слабое место.

Гарсон помчался к судье, я тоже помчалась, но совсем в другую сторону, хотя, как оказалось, спешить было незачем. Ногалес уже сидел в своем кабинете в “Универсале”, и на сей раз я не ждала приема ни секунды. Как только секретарша сообщила ему о моем визите, он тотчас пригласил меня войти. Но он был не один, в кабинете находился адвокат, который сразу же бросился в бой:

– Инспектор, не прошло и двадцати минут с тех пор, как я сказал вам…

Я перебила его с нездоровым удовольствием:

– Сеньор адвокат, мой помощник, младший инспектор Гарсон, занят сейчас получением ордера на арест вашего клиента.

– На каком основании?

– Ракель Вальдес только что заявила в Барселоне, что ее мать Марта Мерчан вот уже два года была любовницей Ногалеса и связь эта продолжалась до момента ее смерти.

– В чем обвиняется мой клиент?

– В убийстве.

– В убийстве кого?

– Марты Мерчан.

– Но, инспектор, это же абсурд. Мой клиент не покидал Мадрида.

– По тому, как была убита Марта Мерчан, мы с уверенностью установили, что сделал это профессиональный киллер, которого кто-то нанял. Тот же профессиональный киллер, который в свое время убил и Эрнесто Вальдеса, тоже по заказу, а позднее убил Ихинио Фуэнтеса – уголовника, а заодно и осведомителя, работавшего на барселонскую полицию. Его жену киллер тоже убил.

Лицо адвоката исказилось от ужаса, я поняла, что он был не в курсе темной истории, в которую впутался Ногалес. Однако адвокат решил не отступать, хотя растерянность его с каждой минутой делалась все очевиднее:

– Инспектор, все это требует доказательств, нельзя врываться сюда и…

Неожиданно Ногалес, до того с надменным видом сидевший за своим столом, громко произнес:

– Оставь нас с инспектором вдвоем.

Адвокат явно запаниковал, услышав подобную просьбу. Он повернулся к Ногалесу:

– Андрес, ради бога, я считаю это лишним. Ты не обязан…

Ногалес оборвал его, едва сдерживая ярость:

– Выйди!

– Но это безумие, я твой адвокат и считаю, что…

Ногалес встал на ноги так быстро, что его вращающийся стул отскочил, поехал назад и ударился о стенку.

– Убирайся! – заорал Ногалес с такой злостью, что даже я похолодела.

Не знаю, что выражало лицо упрямого адвоката, так как мои глаза неотрывно следили за Ногалесом. Я услышала, как за адвокатом захлопнулась дверь. Мы остались вдвоем. Я сыграла по-крупному и явно кое-чего добилась, но риск был слишком велик, и теперь нельзя было совершить ни малейшей ошибки.

Ногалес снял очки и положил их на стол. Потом начал массировать пальцами веки. Потом посмотрел на меня. Лишившись своих очков без оправы, Ногалес казался совсем другим человеком. Он поразительно изменился и стал будто голым. Однако, как я тотчас поняла, не ощущал себя сломленным, и вряд ли стоило ждать, что он раскиснет во время допроса. Он был тверд как скала. Мне предстояло двигаться вперед по той же извилистой дорожке, что и в начале пути. Ногалес снова надел очки. Он успел справиться с минутной слабостью. И принялся задавать вопросы, словно был хозяином положения:

– Как я могу убедиться в том, что Марта Мерчан действительно мертва?

– Вы всерьез полагаете, что полиция устраивает такие ловушка, какие описываются в детективных романах?

– Ответьте на мой вопрос.

Я вытащила из сумки свой телефон. Потом передала его Ногалесу:

– Наберите номер мобильника Марты Мерчан. Вы попадете на особую линию, которой пользуется полиция. Когда вам ответят, верните телефон мне.

Он так все и сделал. Немного подождал, потом вернул телефон мне. Я услышала голос Молинера:

– Петра, это ты? Я сейчас не могу…

– Молинер, мне надо, чтобы ты сказал человеку, который сидит передо мной, свое имя, должность и к какому комиссариату ты принадлежишь.

– Но, Петра…

– Сделай это, пожалуйста.

Я поднесла телефон к уху Ногалеса, а сама следила за выражением его лица. Он чуть прищурил глаза, потом кивнул.

– Спасибо, Молинер, позднее я тебе перезвоню.

Затем я с предельным терпением обратилась к подозреваемому:

– Если хотите, мы можем позвонить и на домашний телефон Марты. Кто-нибудь непременно возьмет трубку, там дежурит полицейский.

Ногалес помотал головой. Он получил прямой и сильный удар, но держался по-прежнему стойко, хотя голос его зазвучал теперь совсем иначе:

– Как ее убили?

– Точным выстрелом в лоб из девятимиллиметрового пистолета-пулемета. Потом ей перерезали горло, отрезали голову.

Этот удар заставил его покачнуться. Он не мог вымолвить ни слова, затем прошептал:

– За что?

Я тотчас поняла, что вопрос он задавал себе самому. Лицо его с невероятной скоростью покрывалось потом, капли выступали сквозь все поры одновременно.

– Скажите мне, Ногалес, кто это сделал, мы еще успеем схватить его, скажите мне кто. – Меня тоже прошиб пот, сердце колотилось в груди как бешеное, и я боялась, что скоро не смогу дышать. – Кто убил ее таким диким способом, Андрес? Вы должны сказать. Тот же киллер, которого вы наняли раньше, да? Потому что вы – это Лесгано, правда же? Где нам найти этого киллера? Говорите, время уходит слишком быстро, мы не должны позволить ему улизнуть.

Он открыл было рот, и я быстро пододвинула ему листок бумаги:

– Пишите – имя, адрес…

– Я знаю только кличку и контактный телефон.

– Записывайте, быстро!

Он помнил их на память и быстро записал. Я схватила листок. На этом следовало прерваться. Я была уверена, что стратегически правильно было бы на этом прерваться. Поэтому я весьма театрально встала и чуть не бегом покинула его кабинет. Даже не оглянувшись.

У дверей редакции я позвонила в комиссариат и попросила срочно прислать автозак. Через пять минут явился Гарсон с ордером от судьи. Полицейский фургон тоже не заставил себя ждать. Я передала им ордер на арест.

– Задержите Андреса Ногалеса. Сделайте это без особого шума, он не окажет сопротивления, это главный редактор газеты “Универсаль”. Доставьте его в комиссариат Тетуана, там задержанного уже ждут.

Я бы сейчас с большим удовольствием заглянула в какой-нибудь бар и залпом выпила стакан пива. Но еще не наступило время расслабляться. Наша гонка только начиналась.

Я посмотрела на Гарсона, и, наверное, взгляд у меня был совершенно безумным.

– Вам нравятся активное действие и опасность, Фермин?

– Больше первое, чем второе.

– Тогда у вас, по-моему, появится шанс получить удовольствие.

– Лучше не тяните и расскажите, как это вам удалось вытянуть из него признание.

– Я применила свой, очень особый, прием. Сказала ему, что убийца Марты Мерчан имел тот же почерк и пользовался тем же оружием, что и убийца Вальдеса. На раздумья у него ушла секунда.

– Черт, инспектор, вы его подло обманули! А потом, значит, он раскололся?

– Он дал мне телефон киллера, которого сам же и нанял. Какие еще доказательства вам нужны?

– Сломался, значит.

– Ничего подобного. Хладнокровия ему не занимать, просто он осознал, что кольцо вокруг него предельно сжалось. Он проиграл.

– И еще на него сильно подействовала смерть любовницы.

– Он хочет знать, почему киллер убил ее, и хочет, чтобы мы киллера схватили.

– А как зовут киллера?

– Торибио, но это кличка. Зато у нас есть номер его телефона. Как вы предлагаете поступить теперь?

– Выяснить, кому принадлежит номер, и наведаться туда. Звонить было бы ошибкой.

Мы отправили запрос в комиссариат Тетуана, а пока дожидались результатов, решили, по предложению Гарсона, заглянуть в бар. Сперва, правда, я притворно отнекивалась, но затем согласилась. Я пила свое пиво, целиком отдавшись мыслям о том, что недавно произошло, и о том, чему еще только предстояло произойти. Неожиданно Гарсон скорчил грозную мину:

– Да очнитесь вы наконец, инспектор, выкиньте хотя бы на время все эти мысли из головы, отдохните, не то у вас мозги взорвутся!

– Не могу я перестать думать. У нас пока все сметано на живую нитку, и, боюсь, вот-вот швы расползутся.

– Мы нашли преступника.

– Да, но только одного преступника. Неужели он один поубивал столько людей?

– По крайней мере Марту Мерчан вроде бы прикончил не он.

– Тут можно не сомневаться. Точно не он. Давайте я снова позвоню Молинеру, вдруг эта девушка еще что-нибудь ему рассказала.

– Не торопитесь, инспектор, всему свое время. Не исключено, что ваш звонок навредит делу.

– Вы правы, вы, как всегда, правы.

– Просто я человек спокойный и здравомыслящий.

Он улыбнулся, довольный собой. Да, он был человеком спокойным, и это его спокойствие очень нам помогало сейчас, так как служило противовесом не покидавшему меня сильному возбуждению. Мне приходилось так крепко сжимать зубы, что ныла челюсть.

Где-то через полчаса мы получили нужные сведения. Телефон был зарегистрирован на имя некой женщины – Консепсьон Архентеры. Его немедленно поставили на прослушку. Адрес мало о чем нам говорил. Мы попросили выделить машину с двумя полицейскими в качестве подкрепления, но чтобы они были без формы. Машина ехала перед нами, а мы следовали за ней.

В этом районе обитали люди среднего класса, он был совершенно лишен каких-либо отличительных черт, как и жилой дом, рядом с которым мы сейчас притормозили. Нам пришлось три раза объехать квартал, прежде чем удалось найти место для парковки. Полицейский автомобиль занял скромный второй ряд в десяти метрах от входа в подъезд.

Мы сочли за лучшее не пользоваться лифтом и поднялись по лестнице пешком. Нам был нужен седьмой этаж. Я слышала, как пыхтел Гарсон, его грудь ходила ходуном. Я остановилась на лестничной площадке:

– Как будем действовать дальше, Гарсон?

– Если вы позволите, я возьму инициативу на себя.

Я кивнула.

– Инспектор, если хотите, я займусь этим один.

– Ни в коем случае.

Он нажал на звонок. В желудке у меня что-то крутилось, словно я проглотила змею. Из-за двери ответил женский голос:

– Кто?

– Мы хотим побеседовать с Торибио, – ответил Гарсон.

Воцарилось молчание. Дверь не открыли.

– Откройте, пожалуйста!

– Здесь не живет никакой Торибио.

– Полиция, немедленно откройте дверь!

Мы услышали возню с замком, дверь открылась, на пороге стояла девушка, скорее похожая на ребенка. На ней было платье в цветочек, волосы схвачены лентой. Я сразу заметила страх на ее лице.

– Вы, наверное, ошиблись, – сказала она еле слышно.

Гарсон зачем-то шарахнул по двери кулаком и распахнул ее настежь. Девушка испуганно попятилась. Мы вошли, и младший инспектор защелкнул замок. Потом схватил девушку за руку и, пока мы двигались по коридору, толкал ее вперед. В гостиной, затянутой табачным дымом, работал телевизор. Гарсон швырнул свою добычу на диван так грубо, что от неожиданности я остолбенела.

– Ну-ка, крошка, давай побеседуем.

– Мне нечего сказать.

Увидев ее при полном свете, я заметила, что глаза у нее сильно накрашены, губы покрыты слоем кроваво-красной помады, и это создавало резкий контраст с почти детским лицом. Несмотря на страх, она смотрела на меня с любопытством.

– Где он? – рявкнул младший инспектор.

– Я живу здесь одна.

Разгневанный Гарсон начал осматриваться по сторонам. Вдруг он покинул гостиную, и я услышала, как он ходит по квартире. Девушка даже не пикнула, она по-прежнему сидела, словно страшное напряжение не давало ей шевельнуться. Она уставила взгляд на полную окурков пепельницу и ждала. Я тоже не двигалась, меня потрясла подобная смесь хрупкости и вульгарности. Высокие каблуки, черный лифчик, выглядывавший из выреза платья… Она была похожа на девочку, наряженную проституткой для некой театральной постановки.

Младший инспектор вернулся, неся в руках охапку одежды. Он швырнул ее в лицо девушке и зарычал:

– А эти тряпки чьи, пса приблудного?

В бесформенной куче, образовавшейся на диване, я различила мужские рубашки и брюки. Гарсон продолжал держать в руке пару огромных ботинок, которые оставил под конец. Он бросил их к ногам девушки. Движения его были очень театральными, и это выглядело как балет, который мой помощник заранее отрепетировал.

– Говори, где он, черт побери!

Испуганная девушка только и могла что помотать головой из стороны в сторону.

– Хорошо, будем ждать.

Мы что, и вправду собираемся оставаться в этой комнате? Меня одолевало страшное желание поскорее убраться отсюда. Я чувствовала раздражение, у меня случилось что-то вроде приступа клаустрофобии. Но младший инспектор, кажется, вознамерился исполнить свою угрозу. Я посмотрела на него, ожидая, что он подаст мне какой-нибудь знак, но увидела только, что он совершенно спокойно усаживается перед девушкой. Вытаскивает сигарету и закуривает. Я стала думать, как бы мне получше устроиться, чтобы вытерпеть все это и не утратить остатков твердости и выдержки. Поставила стул рядом с окном и выглянула на улицу. Для обычных людей день был спокойным. Автобусы останавливались на остановках и забирали пассажиров. Парень выгуливал трех маленьких породистых собачек. Со двора школы доносились детские крики. Я позавидовала нормальным гражданам, которые шли себе на работу или возвращались с работы домой, делали покупки в магазинах, встречались с друзьями в барах. Но я не имела права жаловаться, ведь именно ради того, чтобы избежать всех этих повседневных вещей, я и пошла служить в полицию. И кончилось это тем, что я вынуждена сидеть в отвратительной чужой квартире рядом с охваченной паникой девицей. Я почувствовала кризис идентичности. Кто я такая и что здесь делаю? Кто такой этот крупный мужчина, решивший подвергнуть психологической пытке девчонку, которая годилась ему в дочери? Я задремала, возможно спасаясь от всего этого ужаса, – да, положила руки на подоконник и отключилась. Вскоре меня разбудил голос девицы. Что она сказала? Я увидела, как Гарсон обыскивает ее, потом вышел вместе с ней, потом вернулся.

– Она пошла в туалет, – объяснил он.

– И до каких пор мы будем здесь сидеть?

– До тех пор, пока не появится этот тип.

– А если он не появится?

– Появится. Иначе она что-нибудь сказала бы, а не стала бы терпеть нас у себя. Кроме того, она явно приоделась для выхода.

– Кто вряд ли все это вытерпит, так это я.

– Ступайте, я отлично справлюсь один.

– Нет, ни за что.

– Тогда присмотрите за ней, а я поброжу по квартире. Не уверен, что обнаружу что-то интересное, но все-таки…

Девица уже стояла у нас за спиной, хрупкая и помятая, как лист бумаги. Она снова села и подняла на меня глаза. Я протянула ей сигарету и дала прикурить. У меня не было сил разговаривать с ней. И тут зазвонил телефон, стоявший на журнальном столике. Гарсон пулей примчался в гостиную.

– Не бери трубку! – рявкнул он.

Но она и без того даже не шевельнулась. Только прикусила губу.

– Не бери! – снова заорал Гарсон.

Девица тихонько заплакала. Слезы ручьем лились у нее из глаз и стекали по щекам.

– Можно я схожу за платком? – спросила она.

Гарсон жестом дал понять, что нельзя. Телефон замолк. А две минуты спустя опять зазвонил. Так повторялось три раза. Больше звонков не было. Я подумала, что, вероятно, это встревожит убийцу, но вынуждена была положиться на Гарсона, а он держался очень уверенно. Теперь девушка вытирала лицо подолом платья. Я нашла у себя в сумке бумажный платок и дала ей.

А потом мы ждали, ждали и ждали. Гарсон взял пульт и переключил телевизор на другой канал. Он выбрал спортивную программу, в которой показывали фрагменты разных футбольных матчей. И казалось, что все остальное совершенно перестало его волновать. В это трудно поверить, но порой он тихонько вскрикивал из-за неточной передачи или радостно мычал, когда забивали гол. “Он притворяется или на самом деле так увлечен?” – невольно подумала я, пока он вдруг не повысил голос и не бросил в мою сторону, словно мы с ним сидели в “Золотом кувшине”:

– Нет, ну там же был чистый пенальти! Видели, инспектор?

Я готова была убить его прямо здесь, на месте, но ограничилась сердитым взглядом, поскольку в сложившихся обстоятельствах он играл главную роль, к тому же имелся свидетель.

Прошло больше часа. Гарсон достал из холодильника и налил себе пива. Я боялась, что сойду с ума, но тут мы услышали, как в дверном замке повернули ключ. Девица выпрямила спину, глаза у нее вылезли из орбит. До нас донесся звук открывавшейся входной двери, но ее не закрыли, и мужской голос позвал:

– Патрисия, Патрисия, ты дома?

Оправившись от неожиданности, я увидела, что Гарсон приставил пистолет к лицу девицы и очень тихо велел ей:

– Отвечай, отвечай спокойно.

Девица старалась, но, видимо, не могла выдавить из себя ни слова. Младший инспектор ткнул пистолетом ей в щеку:

– Отвечай, дрянь!

Она кое-как пискнула: “Привет!” – и прозвучало это испуганно и надсадно. Ей никто не ответил, и никто не вошел в гостиную. Гарсон кинулся к двери с криком:

– Стой, полиция, стой!

Я побежала следом. Мчалась вниз по лестнице и не переставала вопить, взывая к убегающей тени, которую уже едва различала. Раздался выстрел. Я перегнулась через перила и глянула в глубину лестничного пролета, но тут свет автоматически отключился, и все погрузилось во мрак.

– Гарсон! – крикнула я. – Гарсон!

Ответа не было. Чертыхаясь сквозь зубы, я вернулась в квартиру, подбежала к окну и распахнула его. Выстрелила в воздух. Немедленно из машины выскочили двое полицейских и кинулись к входной двери. Я на миг приостановила свой безумный бег и сделала глубокий вдох. Девица сидела на полу, закрыв лицо руками, и плакала.

Стараясь хоть немного успокоиться, я стала спускаться по лестнице. На площадке второго этажа, согнувшись пополам, сидел Гарсон, я опустилась на колени рядом.

– Фермин, в чем дело? Вас задело?

Он поднял лицо, покрытое потом и искаженное гримасой боли:

– Не пугайтесь, инспектор, он попал мне в руку. Не пугайтесь.

Стали открываться какие-то двери. Кричала как попугай старуха:

– Кто здесь? Что происходит?

Снизу до нас донесся мощный голос одного из наших коллег:

– Мы его взяли, инспектор, взяли!

Я села рядом с моим товарищем. Сейчас я пошла бы на смертоубийство ради одной сигареты.

– Почему они все наконец не заткнутся, черт бы их побрал? – прошептала я.

И вопреки любым ожиданиям, вопреки всякой логике, Гарсон зашелся смехом.

Глава 9

Агустин Оренсаль. Я не захотела его допрашивать. От него пахло смертью, как от пойманного охотниками лиса. Профессиональный киллер, да, вне всякого сомнения, профессиональный киллер. Он все отрицал, но при нем нашли пистолет-пулемет, которым были совершены убийства, и те же патроны. Какие еще нужны доказательства? Возможно, он входил в организованную группировку киллеров, но говорить об этом наотрез отказывался.

Зато Гарсон, хоть и с рукой на перевязи, но в допросах участвовал – вместе с двумя мадридскими инспекторами. Видать, взялись они за арестованного очень жестко. На третий день он стал давать показания: Ногалес заказал ему убийство Эрнесто Вальдеса. Информатора он убил по собственной инициативе. На свою беду, во время совместной пьянки киллер имел неосторожность кое-что сболтнуть – рассказал, что убил Эрнесто Вальдеса и что Вальдес был знаком с Росарио Кампос. Теперь сомнений больше не оставалось: Фуэнтес действительно задумал продать эту двойную информацию одновременно и мне, и Молинеру и с каждого получить плату. Короче, интуиция Молинера не подвела.

Кто-то донес Оренсалю, что жена Фуэнтеса беседовала со мной. Киллеру пришлось принимать меры. Человек его профессии не может позволить себе никаких ошибок, а он совершил-таки одну. Ее следовало исправить. При этом он клялся, что не имеет никакого отношения к убийству Росарио Кампос и Марты Мерчан. И тут он стоял намертво, нашим людям не удалось сдвинуть его с этой точки.

– Неужели вам не любопытно потолковать с ним? – спросил меня младший инспектор.

– Ни в малейшей степени.

– Его будут продолжать допрашивать. Может, удастся вытянуть что-нибудь еще, кроме имен тех, кто входит в эту предполагаемую систему.

– Его били?

Гарсон кивнул на свою щедро забинтованную руку:

– Я калека, на меня даже и не смотрите.

– А та девица, которую мы нашли в квартире?

– Они жили вместе – юная шлюшка.

– Ей что-то известно?

– С ней беседовал только судья. Думаю, она была в курсе того, чем занимался ее сожитель, но не более того.

– У них большая разница в возрасте.

– Любовь слепа, Петра.

– Говорят, что так. А что будет с ней теперь?

Гарсон повернулся ко мне всем телом и насмешливо покачал головой:

– Я от вас просто охреневаю, инспектор, уж простите меня, грешного. Некий тип всаживает в меня пулю, которая могла отправить вашего помощника на тот свет, и мы, кстати, пока точно не знаем, сколько народу он укокошил, а что делаете вы? Беспокоитесь, не побили ли киллера в полиции, и волнуетесь о будущем его любовницы… Петра, вам бы следовало пойти в соцработницы или даже в монахини!

– Не издевайтесь, Фермин. Вы же знаете, что на самом деле я совершенно бесчувственная.

Он сперва ошарашенно посмотрел на меня, потом засмеялся:

– Хуже всего то, что никогда сразу не поймешь, всерьез вы говорите или шутите.

Я и сама не знала, всерьез говорила или шутила, зато можете поверить, мне никогда не нравилось, когда плохо обращались с пойманным зверем, наверное, потому что все мы в какой-то степени похожи на него, и ужасно сознавать, что убежать нельзя. Но к Ногалесу я бы это не отнесла, из него я собиралась выжать все соки. У нас имелись доказательства, необходимые, чтобы обвинить киллера в двух убийствах, да он и сам признал свою вину. Но тогда получается, что кто-то еще поддался абсурдному соблазну лишить своих ближних жизни.

– Как Ногалес вышел на него?

– Один из журналистов, работавших в “Универсале”, знал нужные каналы.

– Проинформируйте об этом судью, это ведь тоже, скорее всего, расценивается как преступление.

– Они будут ссылаться на профессиональную тайну.

– А это уже не наша забота, наше дело – поставить судью в известность.

– Понимаю, что я могу быть слегка надоедливым, но, по-моему, вы тоже должны допросить киллера.

– Неужели у меня это получится лучше, чем у трех здоровенных мужиков, которые успели как следует его обработать?

– Вы несколько преувеличиваете.

Но мои мысли, как и моя воля, уже устремились совершенно в ином направлении, поскольку у нас все было готово, чтобы заняться главным подозреваемым: судебные санкции, результаты баллистической экспертизы, официальные показания… И вот тут-то мое любопытство не давало мне покоя и жалило почище змеи: я хотела сама допросить Ногалеса, прежде чем судья предъявит ему официальное обвинение. Я имела на это право, на нас еще висели два убийства: первое и последнее, как в причудливой игре, придуманной специально, чтобы было чем развлечься воскресным вечером.

Я приказала доставить Ногалеса в комиссариат. Растяпа адвокат явился вместе с ним. Теперь я уже никуда не спешила, была спокойна, и все мое время предстояло употребить на одно – добиться, чтобы он расширил свои показания, в которых имелись слишком глубокие прорехи – настолько глубокие, что в них удалось легко спрятать два трупа.

Я заранее поговорила по телефону с Молинером, мы беседовали очень долго, и я хорошо представляла себе, что происходит в Барселоне. От Ракели Вальдес инспектор не узнал больше ничего для нас интересного. Молинер был уверен, что жизнь матери не была известна ей во всех подробностях, но Ракель была знакома с Ногалесом и хорошо к нему относилась. Он проводил выходные у них дома, разговаривал с ней по телефону… Однажды Ракель вместе с Мартой Мерчан ездила в Мадрид, и они отлично провели время втроем, посетив главные достопримечательности города. Мне было важно услышать все эти детали, прежде чем войти в комнату для допросов. Информации накопилось более чем достаточно, и я не сомневалась, что скоро докопаюсь до истины.

Едва переступив порог, я посмотрела на Ногалеса. Несколько дней, проведенных в камере предварительного заключения, не прошли для него даром, однако он по-прежнему держался как преисполненный собственной значимости человек, явившийся на заранее условленную встречу. Я заметила, как глаза его чуть-чуть прищурились за стеклами очков: он явно не рассчитывал снова увидеть меня и почувствовал любопытство. Он не был расстроен, не был подавлен, не выглядел печальным. Тяжелое и высокомерное равнодушие заслонило собой все остальные чувства. Он позволил себе лишь легкую улыбку разочарования. Адвокат с ходу предпринял атаку на мои бедные мозги, измученные бесконечными размышлениями:

– Инспектор, мой клиент не был проинформирован о том…

Гарсон в этот миг закрывал дверь. Взмахом руки я велела адвокату замолчать. Потом села. И нарочито беспечным тоном заявила:

– Вы имеете право присутствовать на допросе, а также подсказывать своему клиенту – по возможности коротко, – когда закон позволяет ему уклониться от ответа. Все это вы хорошо знаете; возможно, вы не знаете другого: при первой же вашей попытке вмешаться, которую я сочту неоправданной, при первой же вашей фразе, которая покажется мне лишней, я выставлю вас вон, и больше вы сюда не войдете. Можете жаловаться судье, устраивать пресс-конференцию, возмущаться, можете обругать меня последними словами. Но, клянусь, я выполню свое обещание, и это так же верно, как то, что меня зовут Петра Деликадо.

Изумление адвоката было столь велико, что помешало жгучей ненависти выплеснуться из его глаз. Он широко раскрыл рот и сразу захлопнул его, зло скривив губы. Гарсон, наблюдая эту сцену, наслаждался каждой клеточкой своего тела. И даже не старался скрыть улыбку. Я повернулась к Ногалесу:

– Сеньор Ногалес, сейчас я перечислю вам те факты, которые вы в данных обстоятельствах отрицать не можете. Потом задам вам несколько вопросов, а вы ответите на них. Все проще простого.

– Минутку, инспектор. Я узнал от своего адвоката, что полиция задержала некоего человека, который дал признательные показания, но я не знаю, в чем именно он признался.

– Что вы хотите узнать?

– Почему он убил Марту?

– Он клянется, что это не его рук дело. Говорит, что уже давно не покидал Мадрида.

– И тогда?..

– Сейчас его слова проверяют, но, кажется, это правда.

– Как же тогда объяснить, что Марту убили точно таким же способом, как и Вальдеса, и такой же пулей?

– Не знаю, будем выяснять.

Он повысил голос:

– К этому и сводятся все действия полиции? Вы вечно только обещаете: будем выяснять!

– Сеньор Ногалес, видно, вы не до конца усвоили, что здесь вопросы задаю я.

– Я имею право знать…

Адвокат коротко бросил:

– Помолчи, Андрес, пожалуйста, помолчи.

Я ехидно глянула на него и сказала:

– Отлично, адвокат, отлично. Надеюсь, все мы в конце концов уясним для себя, какую роль каждый играет в этом помещении.

Я вела себя вежливо, настроение у меня было прекрасное. Мне можно было гордиться тем, как я начала этот трудный разговор. Однако очень скоро ситуация резко переменилась. Я не рассчитала, какой эмоциональный удар нанесет Ногалесу сообщение, что больше ничего нового допросы киллера не принесли. Он вышел из себя, вскочил и стал ходить туда-сюда. Я должна была это предвидеть: он страдал не только от утраты любимой женщины, но и от утраты власти. Ногалес привык в считанные секунды получать любые нужные ему сведения. Достаточно было вызвать в кабинет того или иного сотрудника. А сейчас я подвергла его пытке неведением. Внезапно он повернулся ко мне, пылая гневом:

– Инспектор Деликадо, вы можете отправляться туда, откуда пришли. Обвиняйте меня в чем вам будет угодно, я не стану говорить. Вы скрываете от меня данные, полученные в процессе следствия.

– А какое право вы имеете знакомиться с данными, полученными в процессе следствия? Вы ведь находитесь здесь не в качестве журналиста, а в качестве обвиняемого.

– Мне плевать! Я не стану говорить, ни за что не стану! Вам не удастся использовать меня так же, как вы используете всех этих бедолаг, которых пачками задерживаете каждый день.

Адвокат пытался успокоить его, он взял Ногалеса за руку и подвел к стулу. Он был обескуражен и не понимал, почему тот повел себя так. Для меня же, наоборот, что-то вдруг стало проясняться в его характере, дрогнула непробиваемая каменная кладка, и сквозь щели забрезжил свет. Я бросила взгляд на Гарсона – тот по-прежнему сидел с самым невозмутимым видом и даже не шевелился. Пожалуй, пришло время рискнуть, пустив в ход еще один весьма нетрадиционный прием.

– Ногалес, хотите заключить со мной сделку?

Реакция Гарсона и адвоката была совершенно одинаковой – оба дернулись. Затем оба одновременно резко выпрямили спины. Ногалес поднял на меня взгляд и как-то сразу сумел взять себя в руки:

– Какую сделку вы имеете в виду?

Адвокат хотел вмешаться, но Ногалес велел ему помалкивать. Я не отводила от него взгляда.

– Вы рассказываете мне все, как оно было – с самого начала, а я вам сообщаю главное из признаний киллера.

– Признание означает, что…

– Выслушайте меня внимательно, пожалуйста. На самом деле вам терять нечего. Я всего лишь прошу, чтобы вы облегчили мне дедуктивную работу, хотя это дело в основе своей уже раскрыто, и вы в любом случае будете обвинены в убийстве Вальдеса.

– Хорошо, – прошептал он.

– Инспектор, я обязан вас предупредить, что… – произнес адвокат.

– И пусть ваш адвокат покинет помещение – это тоже является частью нашего соглашения, – добавила я.

– Тогда должен выйти и вот он, – сказал Ногалес, кивая на Гарсона.

Я могла легко отклонить подобное требование, но решила согласиться. Приказа отдавать не пришлось – хватило одного моего короткого взгляда, чтобы младший инспектор вышел из комнаты для допросов, не проронив при этом ни слова. Зато взгляд Ногалеса, посланный адвокату, был куда более красноречивым и даже угрожающим. Наконец и тот вышел, хотя на лице его были написаны тревога и страх.

– Можете начинать, – позволил мне Ногалес.

Я улыбнулась:

– Неужели вы так до сих пор и не осознали своего положения? Давайте, Ногалес, можете начинать и не забывайте, что тут приказы отдаю я.

– Я бы в любом случае рассказал все, что знаю, потому что мои объяснения сняли бы с меня львиную долю вины.

– Сгораю от нетерпения, желая услышать вашу оправдательную речь.

В ответ на мою иронию он едва заметно поджал губы, потом продолжил:

– Я познакомился с Мартой Мерчан на каком-то приеме в посольстве Франции. Она специально приехала из Барселоны, так как представляла фирму, на которой работала. Мы очень быстро полюбили друг друга. Мне почти пятьдесят, но я холостяк. И никогда прежде не влюблялся. Когда я узнал, что она бывшая жена Эрнесто Вальдеса, это меня, мягко говоря, не обрадовало: хорошая была бы пожива для моих врагов. И мы с ней решили переждать определенное время, прежде чем появиться на публике вместе. Кроме того, Марта имела бы возможность как следует узнать меня – таким, какой я есть на самом деле.

– А какой вы есть на самом деле?

– Человек с большими амбициями. Неужели вы до сих пор этого не заметили?

– Вроде бы заметила.

– Марте пришел в голову некий план, который помог бы мне в профессиональной карьере. Ее бывший муж перелопачивал огромное количество информационного мусора. Она подумала, что, пожалуй, некоторые факты из личной жизни политических деятелей могли бы заинтересовать меня, и свела нас с Вальдесом.

– И вы платили ему за каждую находку.

– Да, вне зависимости от того, пригодилась она мне или нет.

– Эти персоны подвергались шантажу?

Он промолчал.

– Ответьте, пожалуйста.

– В конце концов – да.

– Я не совсем вас понимаю, объясните подробнее.

– Мне эти данные требовались исключительно в профессиональных целях, но если я по какой-то причине решал не публиковать полученную от Вальдеса информацию, то позволял ему заработать на ней деньги. Зато, если сведения попадали в печать, платил ему только я.

– Из фондов “Универсаля”?

Он выдержал довольно долгую паузу, но потом ответил коротко:

– Да.

– В любом случае своего вы добивались, правда? Вы получали определенную власть над людьми, которым было что скрывать. И превращались в очень влиятельного человека, оставаясь при этом в тени. А возможности воздействовать на политиков и предпринимателей перед вами открывались безграничные: назначения на должности, альянсы и, если угодно, даже свержение правительства… Поползли слухи, что конечной целью ваших газетных разоблачений был рывок в политику.

– Это выходит за рамки моего заявления, и я отвечать не стану.

– Сейчас вы скажете, что вас интересовали отнюдь не деньги.

– На самом деле меня волновало благополучие нашей страны, я хотел помешать коррумпированным политикам дорваться до власти или же оставаться при ней. Я потратил на это много, очень много часов, в немалой степени пожертвовал своим благосостоянием…

Я оборвала его, придав голосу максимальную холодность:

– Как вы только что прекрасно выразились, причины выходят за рамки вашего заявления.

– Вы правы, и вряд ли в политике кого-то волнуют чьи-либо побудительные мотивы.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Как-то Вальдес сказал мне, что мы с ним можем оказать давление на министра здравоохранения. Он уже успел встретиться с Росарио Кампос, и она даже согласилась помогать нам – естественно, за деньги, тут уж, само собой, идеологической подоплеки искать не приходилось. Но что-то не сложилось между ними, и девица стала угрожать Вальдесу, что разоблачит всю интригу. Он пришел за советом ко мне, я посоветовал заплатить ей больше, чем было первоначально условлено, но этот негодяй Вальдес, этот сукин сын, не сказав мне ни слова, даже не предупредив, не посчитавшись со мной, убил Росарио. Когда я об этом узнал, мне захотелось умереть!

– Как он ее убил? Кого-то нанял?

– Не знаю!

– Подумайте, пожалуйста, это важно.

– Наверное, тут подключился кто-то из его помощников, из тех, кто пользовался доверием Вальдеса, но он ничего мне не сказал. Да и какая разница, ведь зло уже совершилось. Я просто обязан был остановить этого типа – он был убийцей, он нес в себе опасность, он создал прецедент, неужели вы не понимаете? У меня не было в планах кого-то убивать, но Вальдес вышел из-под моего контроля, стал неуправляемым.

– Иначе говоря, чтобы не превратиться в убийцу, вы его убили. Вы направили одного из журналистов вашей газеты собирать материал про мир киллеров, а когда он добыл нужную информацию, вы уже сами связались с исполнителем и заказали ему убийство Вальдеса. В итоге тот перестал быть вашим сообщником и не мог никому ничего рассказать, почти все было похоронено вместе с ним. Оставалось только узнать, кто на самом деле убил Росарио Кампос – эту деталь Вальдес отказался вам сообщить. И она стала вашим дамокловым мечом, правда? Все чисто, никаких подозрений, оставался только один нерешенный вопрос. Это было рискованно.

– То, что я уничтожил убийцу, чтобы помешать ему продолжать снова и снова сеять смерть, во многом послужит мне оправданием, вот увидите.

– Да, и я спорить готова, что вас еще и наградят в придачу. Большой крест “За гражданские заслуги” вас устроит? А теперь скажите, какую роль играла Марта Мерчан в этом деле.

– Совершенно никакой, кроме того, что она в самом начале познакомила меня со своим бывшим мужем.

– Что-то плохо в это верится, если, конечно, не считать вас идеалистом, который просто не способен глядеть в лицо реальности.

– На что вы намекаете?

– А вам никогда не приходило в голову, что ваша расчудесная возлюбленная тоже получала некую финансовую выгоду от сделок, которые проворачивали вы вместе с Вальдесом?

– Это неправда!

– А у нас имеются доказательства, что между ними существовал договор. Марта Мерчан занималась частными инвестициями, и суммы, о которых идет речь, никак не соответствовали ее заработкам.

– Я вам не верю.

– Верите вы мне или нет, абсолютно никакого значения не имеет. У нас есть подозрение, что существуют и другие деньги, она где-то их прятала. Я уверена, что скоро они всплывут.

– Об этом даже смешно говорить, она никогда бы ничего такого не сделала.

– Ладно, пора кончать. Теперь, в соответствии с нашим джентльменским соглашением, я расскажу вам то, что обещала. А должна я сообщить, что вряд ли задержанный нами киллер убил Марту Мерчан.

На лице его отразилось сильнейшее смятение.

– Почему?

– Этот человек и в самом деле убил нашего осведомителя и его жену, но у нас нет никаких доказательств, чтобы обвинить его в смерти Марты.

– Как это нет доказательств? А тот же способ? А пули? Вы мне сказали…

– Я ошиблась. Марта Мерчан умерла от ножевых ран, и нанес их человек гораздо более мелкого сложения, чем ваш киллер. Мне очень жаль, но я ошиблась.

Он побагровел. Глаза его тоже покраснели и, казалось, мгновенно расплавились. Он сжал челюсти и бросился на меня. Я попыталась вырваться, но он с неожиданной силой схватил меня за горло. Тотчас вбежал полицейский, следом за ним – Гарсон. Ногалеса стали бить по рукам, но только когда им на помощь пришел еще один наш сотрудник, удалось разжать его пальцы. Ногалеса крепко держали, я освободилась, и тем не менее в последний момент он все-таки сумел плюнуть в меня:

– Обманула, мерзавка!

Гарсон замахнулся было на него своим здоровенным кулачищем, но я вовремя остановила младшего инспектора:

– Вы с ума сошли, Фермин! Не трогайте его! Уведите!

Полицейские держали Ногалеса с двух сторон. И тут он вдруг забыл про свой гнев и как-то весь обмяк. Теперь он выглядел испуганным:

– Инспектор, девочка, Ракель, ее тоже могу убить, надо принять все меры… Кто угодно может сделать что угодно, я уже ничего не понимаю, я не знаю…

– Власть уплыла из ваших рук, и ничего нельзя исправить. И это тоже наказание для всякого манипулятора.

Я повторила приказ увести Ногалеса. Младший инспектор уже какое-то время протягивал мне бумажный платок. Я была вне себя, тяжело дышала и все никак не могла успокоиться.

– Пойдите умойтесь, инспектор, давайте я вас провожу.

Он за руку довел меня по коридору до женского туалета:

– Умойтесь, Петра, и вам сразу станет лучше.

Я подчинилась. Вошла в туалет и нагнулась над раковиной. Потом открыла воду и долго терла лицо. Чувство омерзения постепенно отступало. Я подняла голову и увидела в зеркале женщину – на лице у нее обозначились морщины, она была бледной как смерть, на шее остались красные полосы. Это была не я, ничего общего со мной не имели ни это опрокинутое лицо, ни эти горящие безумием глаза. Я настоящая, вероятно, находилась сейчас где-то в другом месте – красивая, спокойная, хорошо владеющая собой.

Мы с Гарсоном выпили целые литры чаю – это был обычный для нас ритуал, прежде чем мы приступали к какому-либо делу, то есть позволяли нашим нейронам хотя бы вяло начать работать. Зеленый чай, русский чай, каменный чай… Официант в этом специализированном заведении решил, что следует предупредить нас о возбуждающем действии теина, но нам было нужно именно это – немного возбуждения. Отчитавшись перед комиссаром Коронасом, я чувствовала себя безвольной, как ивовый листочек. Этот гад, вместо того чтобы поздравить нас с тем, что мы так хорошо поработали, начал долдонить про не доведенное до конца следствие.

– Но ведь осталось сделать всего несколько стежков, – неосмотрительно сказала я.

И тут он просто взбеленился:

– Стежков, сказали вы, инспектор, стежков? Двух покойников вы называете стежками? Да тут стежков осталось сделать столько, что хватит на стеганое одеяло.

– Что касается убийства Росарио Кампос, то мы должны только установить, кто был исполнителем заказа, – попыталась оправдаться я.

Плохо помню, что конкретно он ответил, но явно имел в виду наши планы на ближайшее время. Точнее, спросил, чем, черт возьми, мы намерены теперь заняться. Затем – и это было уже верхом неблагодарности и хамства – стал распространяться на тему, как дорого обходится комиссариату наше пребывание в Мадриде. Тогда я попросила, чтобы вторую половину этого дня он дал нам на выработку стратегии, и вот два часа из этой половины дня мы потратили на чаепитие.

– Ну так что мы будем делать, Фермин?

– Вы уже в состоянии шевелить мозгами?

– Успокойтесь, со мной все в порядке.

– Да ведь если плохо работают мозги, плохо сработает и все остальное.

– Вы что, вообразили себя гуру?

– Я предпочитаю начать с медитации.

– Ну так помедитируйте о том, кого мог нанять Вальдес, чтобы убрать с дороги любовницу министра.

– Ногалес, между прочим, упомянул надежного помощника Вальдеса.

– Поди тут угадай! Вальдес мог брякнуть все что угодно! Не исключено, что он сам ее и убил.

– Ох, вряд ли, не из тех он был людей. Для такого дела нужен был кто-то, кто хорошо знает уличный мир, кто имеет возможность добыть пистолет и пустить его в ход.

– Итак, мы возвращаемся к версии наемного убийцы?

– Ну, тогда ищи ветра в поле. Никогда нам его не поймать.

Гарсон попросил принести ему чаю по-арабски и стал смотреть, как в напитке поднимаются и опускаются чаинки. Зазвонил мой мобильник.

– Петра? Это Молинер. Вчера вечером я допрашивал домработницу, она призналась, что Мерчан платила ей за то, что та хранила у себя дома деньги.

– Господи, все просто помешались на деньгах.

– Перед деньгами мало кто устоит.

– А что еще?

– Я еще раз допрошу Ракель, но совершенно уверен, что она к их делам никак не причастна.

– А охрану к ней приставили? По словам Ногалеса, она тоже в опасности.

– Я передам твои слова комиссару, но он ходит злой как черт.

– Уже поняла.

– Девушка пока живет у своей тетки, я не думаю, что с ней что-то может случиться.

– Все зависит от того, кто убил ее мать и почему.

– Вернетесь-то вы скоро? Я бы хотел, чтобы ты сама кинула взгляд на наши обстоятельства.

– Когда-нибудь вернемся, Молинер, обязательно вернемся, мы вроде бы не собираемся остаться в Мадриде на всю жизнь. И уже сильно соскучились, но нужно доделать еще кое-какие дела.

Гарсон по-прежнему самозабвенно созерцал танец чаинок.

– Вот я и говорю, инспектор…

Такой зачин был мне отлично знаком – он сулил одно из великих дедуктивных умозаключений, иными словами, сулил выводы, сделанные вопреки всему, а сама будущая фраза, как правило, заслуженно могла претендовать на место в истории.

– Вот я и говорю… короче, тут мне в голову пришла такая штуковина… Мы с вами знаем только одну помощницу Вальдеса, и, кажется, единственную. Кроме того, уж она-то точно знает уличную жизнь.

– Магги?

– А другой у него и не было. Как нам сообщила директор канала, Магги была его правой рукой, тем самым человеком, кому он целиком и полностью доверял, кто выполнял любые его поручения. К тому же он дал ей работу.

– И Магги была настолько ему верна, что не отказалась бы от убийства?

– Вряд ли у нее был шанс найти другое место, кроме того, что предложил ей Вальдес. Она ведь не пошла бы официанткой в бар или ночной уборщицей. И шеф вполне мог пригрозить ей увольнением.

– Но именно Магги помогла нам выйти на Ногалеса.

– Это еще ничего не доказывает. Ногалес не представляет для нее никакой опасности. Не исключено даже, что она хотела, чтобы полиция арестовала убийцу ее шефа.

Мы обменялись понимающими взглядами.

– Против нее у нас нет никаких улик, только расплывчатый намек Ногалеса, то есть сообщника Вальдеса, – сказала я, стараясь поумерить азарт, порожденный вдруг вспыхнувшей надеждой.

– Инспектор, как показал мне долгий опыт, вы на удивление ловко умеете врать. Почему бы не попробовать еще раз?

– Врать – это не очень хорошо.

– Не очень.

– К тому же я не уверена, что от моего вранья будет какой-то прок.

– Попытка – не пытка.

– А если подстроить ей ловушку, как вы думаете?

– Смертельную?

– Магги никогда не видела Молинера, кроме того, она не знает, что уже арестован киллер, застреливший Вальдеса.

– Понимаю, что вы задумали. А может, сгодится кто-нибудь из здешнего комиссариата?

– Вы с ума сошли? Это уж никак не тот случай, когда можно включить в игру человека, к которому мы не испытываем абсолютного доверия.

– А если Коронас не разрешит Молинеру уехать из Барселоны?

– Разрешит как миленький. Речь-то идет о последнем рывке в расследовании всем осточертевшего дела. К тому же мы здесь все-таки не дурака валяем.

– Может, и согласится, но бушевать будет – только держись, это точно.

– Да какая теперь разница – больше он будет бушевать или меньше? Гнев, как и любовь, невозможно измерить никакими мерками.

Мысль, которую я только что высказала, была очень верной, и тем не менее, рассуждая о гневе, можно обнаружить целый ряд степеней: просто гнев, сильный гнев, дьявольский гнев и гнев вселенский. Если приравнять последний к землетрясению, то оно стерло бы с лица земли город средней величины. Где находился его эпицентр? Затрудняюсь сказать с точностью, но начальники обычно начинают сильно нервничать, когда хотя бы один из элементов подчиненной им системы выпадает из-под их непосредственного контроля. Хотя понятно ведь, что мы с Гарсоном столько времени просидели в Мадриде отнюдь не потому, что нам так понравилось здешнее гостеприимство. Кроме того, мы могли предъявить конкретные результаты нашей работы, и они наглядно доказывали, что выделенные нам средства потрачены с толком. Но возражать комиссару не имело смысла: мы не присутствовали в комиссариате, не сидели там, не входили, не выходили, и по утрам в одиннадцать часов нас никто не видел стоящими в очереди перед кофейным аппаратом. Да, это действительно давало нам ощущение независимости и некую возможность, хотя бы теоретическую, дышать свободно, что, естественно, плохо вязалось с представлениями нашего комиссара о работе в сплоченной команде.

Надо добавить, что мы не сообщили ему, какую именно помощь должен оказать нам Молинер в Мадриде, пообещав позднее составить подробный отчет. От Коронаса мы услышали типичные для разгневанного шефа претензии: ему не хватает людей, ему не хватает денег, мы вовремя не сообщали ему о ходе расследования, ловко уходили от ответственности и сеяли вокруг себя покойников, как другие сеют петрушку. Если бы он высказал мне все это, когда я только-только поступила на службу в полицию, я бы на следующий день подала в отставку. Но я уже нарастила защитный слой, который подпитывается опытом, и потому я просто исполняла роль в давно написанном сценарии, и роль эта сводилась к тому, чтобы терпеть, коротко что-то отрицать, сто раз повторять одно и то же рутинное объяснение и в конце долгой речи Коронаса выпалить “будет исполнено”, что в былые времена показалось бы мне дикой глупостью.

Молинер прилетел в три, и мы поехали встречать его в аэропорт. Он выглядел довольным. Как мне подумалось, очередная поездка в Мадрид помогала ему немного отвлечься от личной драмы – он хотя бы на время покидал опустевший дом.

– Значит, вы хотите, чтобы я выдал себя за киллера. Черт, совсем как в добрые старые времена! Сколько уж лет мне не случалось участвовать в таких шутках.

– Боюсь, это будет не совсем то, что ты воображаешь. Тебе не придется внедряться в преступную организацию, да и особого риска тоже нет. Ты должен припугнуть одну девушку.

– Чтобы она заговорила?

– Было бы лучше, если бы она показала тебе полученные деньги.

– А действовать можно будет жестко?

– Действуй осторожно, у нас нет совсем никакого прикрытия, но главное – мы вообще не уверены, что она виновата. Если ты ее тронешь, можешь получить на свою голову жуткий скандал. Напугай как следует – будет вполне достаточно.

Он кивнул, взвешивая предоставившуюся возможность блеснуть и поразвлечься. Я восхищалась им: вот настоящий полицейский, просто вездеход, неспособный думать без жетона, вставленного ему в мозг. На нашей службе явно не хватало таких людей, как Молинер. Будем надеяться, он скоро позабудет, что от него ушла жена, ведь жизнь начинала ему казаться наполненной до краев, как только он получал приказ расследовать очередное убийство. А сама я разве сильно отличаюсь от него? Вероятно, тоже постепенно превращаюсь в представительницу того же вида. Зацикленность на работе не осознавалась напрямую и даже не всегда проявлялась в каждодневной жизни, но, вне всякого сомнения, сидела у нас внутри как зловредный червь.

Я отчетливо почувствовала эту опасность – или возможность такой судьбы, – когда зазвонил мой мобильник и я услышала голос Аманды:

– Петра, ты совсем пропала и не подаешь признаков жизни, вот я и звоню, чтобы сказать, что уезжаю из Барселоны.

Я совершенно забыла про сестру, как забыла и про ее беду, про ее существование, про ее призыв о помощи, про свое гнусное поведение… про все. И сейчас даже не сумела как следует притвориться.

– Куда ты уезжаешь?

Она коротко хохотнула:

– К себе домой. Я живу в Жироне, ты не забыла?

– Почему ты уезжаешь?

Она опять засмеялась:

– Петра, у тебя там нет поблизости зеркала? Посмотри на себя, пожалуйста, и если у тебя глаза потухли, а лицо стало зеленым, значит, ты должна несколько дней отдохнуть.

– Да, разумеется. Но все-таки мне хотелось бы знать, почему ты вдруг решила вернуться. Есть какая-то особая причина?

– Думается, пора смириться с реальностью. Энрике уйдет, а я останусь с детьми, вот тогда у меня и появится время подумать, как поступить со своей жизнью. Так говорится?

– Что-то вроде того. Но знаешь, мне это кажется правильным решением.

– А у меня есть выбор?

– Ну, всегда лучше смириться с реальностью, чем…

– Трахаться с полицейскими?

– Я этого не говорила…

– Знаю, это у меня шутка такая. А еще я хочу попросить у тебя прощения. Наверное, моя реакция выглядела дикой, но я была не в себе. Сама знаешь, что происходит, когда от тебя уходит муж.

– Я тоже вела себя не слишком хорошо. Послушай, я вот-вот закончу работу в Мадриде.

– Что, дело завершается?

– Не знаю, завершается оно или нет, но мне надо вернуться в Барселону не позже послезавтра. Почему бы тебе немного не подождать? Тогда мы сможем попрощаться по-хорошему.

– Думаешь, я успею переспать еще с одним полицейским?

– Попробуй соблазнить комиссара – окажешь мне большую услугу. В последнее время у него кошмарное настроение.

Теперь она смеялась искренне, и ее смех меня успокоил.

– Договорились, я дождусь тебя, но если твое возвращение сорвется и тебе придется остаться в Мадриде, не забывай обо мне.

– Да не забыла я о тебе! Просто не хотела мешать.

Естественно, она не поверила. Я не сумела придать своей лжи нужную долю убедительности. Речь ведь не шла о попытке выманить признание у подозреваемого, то есть мне это было попросту неинтересно. Хотя в душе я не переставала упрекать себя. За что? За отсутствие настоящих родственных чувств? Наверное, действительно следовало посмотреться в зеркало и обратить внимание на зеленоватые круги под глазами – очевидный сигнал, предупреждающий о том, что я могу сойти с ума. Меня мучило, что я забыла про свою сестру? Но ведь куда хуже было бы забыть про расследование, за время которого случилось столько жутких убийств. Я вдруг ощутила неподъемную усталость, какая наваливается на меня всякий раз, когда я пытаюсь заставить свою совесть подчиняться чужим правилам. Семья и долг – от этого тандема меня тошнит, и тем не менее никуда мне от него не деться.

Вечером я ужинала в ресторане с моими коллегами Гарсоном и Молинером. Мне совсем не хотелось разговаривать, но это не создало между нами ни малейшего напряжения, так как оба они были страшно возбуждены, придумывая, как лучше обмануть Магги. Как заставить ее выложить все начистоту. Как напугать девушку двадцати двух лет от роду. Вот уж действительно великий подвиг для двух матерых сыщиков! Ясно, что эта девица, на вид такая слабая и беззащитная, могла совершить убийство. Хладнокровно, из-за денег убить женщину, с которой даже не была знакома. Прослужив столько лет в полиции, я пришла к очевидному заключению: в какой бы среде ни совершалось преступление, в основе почти любого из них лежит корысть. Проклятые деньги – вечный мотив. Так и получалось: чтобы расследовать убийство, незачем вспоминать всю гамму чувств, описанных Шекспиром, можно обойтись одним или двумя. Вероятно, поэтому история Ногалеса отличалась несомненной оригинальностью. Им двигала жажда власти, хотя сам он и утверждал, будто верил, что действует во благо своей страны. По мне, так лучше бы он наконец понял, что страдает тяжелой паранойей.

И тут я заметила, что Молинер с Гарсоном смотрят на меня с тревогой. Они видели, как я клюнула носом. Первый весьма вежливо спросил:

– Ты плохо себя чувствуешь, Петра?

Гарсон сразу взял быка за рога:

– Отправляйтесь-ка спать, на сегодня никаких дел у нас больше нет.

– Я хотела бы узнать, что вы придумали.

– Но ведь мы только что все разложили по полочкам!

– Хорошо, Гарсон, наверняка инспектору Молинеру будет не трудно объяснить все по второму разу.

Молинер улыбнулся. Видно, его слегка удивило, что отношения между Гарсоном и мной часто скатывались к своеобразной фамильярности. Он, разумеется, этого не одобрял. Он, скорее всего, привык к грубоватому товариществу, а мы с Гарсоном порой вели себя как супруги-пенсионеры и производили забавное, мягко выражаясь, впечатление.

Меня бегло проинформировали о том, о чем я и так догадывалась и что трудно было распланировать шаг за шагом. Молинер заявится на квартиру к Магги и скажет, что хочет получить от нее часть денег, которые ей заплатили за убийство Росарио Кампос. Она, естественно, станет уверять его, что понятия не имеет, о чем он говорит. Тут-то и начнется весь балет, если использовать пошлое выражение Молинера. Тот признается ей, что он киллер, застреливший Вальдеса, и теперь должен убить ее по заказу Ногалеса, его хозяина и повелителя. Затем он развеет давно мучившие ее сомнения: да, Вальдес незадолго до смерти действительно открыл Ногалесу имя своей сообщницы, совершившей убийство. А теперь Ногалес знает, что это она сдала его полиции, и жаждет мести. Молинер должен вести себя как настоящий профессионал, поэтому, пользуясь тем, что заказчик сидит в камере, предложит Магги сделку: он сохранит ей жизнь в обмен на деньги.

Главным в плане было увидеть ее реакцию. Хотя я опасалась, что единственной реакцией Магги будет страх, так как Молинер, скорее всего, поведет себя достаточно свирепо. Нет, уж лучше я послушаюсь Гарсона и отправлюсь спать. Какой бы страшной убийцей ни была Магги, я ничего не могла с собой поделать и испытывала к ней некоторую жалость.

– Вы уверены, что обойдетесь без меня? – спросила я, хотя на самом деле своим вопросом просила у них позволения уйти.

Младший инспектор, совсем как встревоженная мамаша, стал убеждать меня:

– Оставьте нас вдвоем, честное слово, оставьте. Вам не о чем беспокоиться. Как только инспектор Молинер провернет этот спектакль, мы вам позвоним и сообщим результат, каким бы он ни был.

– Даже если будет три часа утра?

– Слово чести.

Я тяжело поднялась. Ни за что на свете я не осталась бы с ними. Гарсон произнес кодовые слова: “Оставьте нас вдвоем”. Еще бы! Мы ведь находимся в Мадриде, и до начала “акции” еще есть время. Как только я покину ресторан, мои коллеги помчатся в топлес-бар и надерутся там до чертиков. На самом деле младшему инспектору не слишком повезло, когда его поставили работать в паре со мной. И я пообещала себе, что рано или поздно в качестве компенсации отправлюсь с ним в самый отвязный стриптиз-клуб, какой только отыщется в городе. Уже на пороге я попрощалась с ними взмахом руки. Их ждала свобода.

Дежурный за гостиничной стойкой посмотрел на меня как на привидение. И у него были на то основания. Самой мне лучше было по мере возможности не разглядывать свое отражение в зеркале. Но мы живем в цивилизации, до корней пропитанной нарциссизмом, так что задача передо мной встала неисполнимая – зеркала были повсюду: одно в лифте, второе в коридоре, еще одно у входа в номер, следующее внутри шкафа и, наконец, еще одно – в ванной. Но решение мое было твердым, и я не поднимала глаз от пола. Если верить легендам, такое случается с вампирами и вернувшимися на землю покойниками – так что моего отражения нигде на земле больше не существовало.

Молинер с Гарсоном отнеслись ко мне покровительственно и дали поспать. За что я их взгрела, когда утром они спустились к завтраку. Но они не обратили на мои упреки ни малейшего внимания. Они были довольны. От Магги удалось добиться признаний без особого труда. Она страшно испугалась. Она хотела дать Молинеру двести тысяч песет и, когда тот схватил ее за горло, говоря, что у нее должно быть спрятано гораздо больше, окончательно сломалась. Больше у нее не было, остальное она заплатила, сняв приличное жилье. Остальное? Сколько же это? Проклятый скупердяй Вальдес заплатил ей за убийство Росарио Кампос миллион песет. На самом деле она пошла на это и стала убийцей, потому что шеф пообещал и дальше держать ее в той же должности. Вот так все просто, банально и заурядно. Выходит, кто угодно может превратиться в киллера.

– Она сказала, что найти нормальную работу очень сложно, – с иронией добавил Молинер.

– Да, сегодня, чтобы получить приличную должность, надо сперва кого-нибудь убить.

Оба они засмеялись, словно шутка была очень остроумной. Чудо как хорошо! Два дюжих полицейских, разыграв грубый фарс, а может, и пустив в ход кулаки, о чем мне, разумеется, доложено не было, разоблачили кровавую убийцу, бедолагу, дошедшую до полного морального разложения.

– А что она сказала, когда ты объявил, что работаешь в полиции?

– Ты даже представить себе не можешь, какие слова знает эта крошка! Языком нищих окраин она владеет отменно. Я даже с трудом ее понял. Правда, без труда догадался, что она имела в виду. Что все полицейские сукины дети и сволочи и много других приятностей. Я едва сдержался, чтобы не дать ей по морде.

– И удалось?

– Что?

– Сдержаться?

– Петра, я ее и пальцем не тронул, кажется, я тебе об этом уже сказал.

Тут и Гарсон решил, что настал подходящий момент, чтобы позволить себе остроту, которую в обычных обстоятельствах он бы попридержал:

– Вы ведь не знаете, инспектор Молинер, что инспектор Деликадо – горячая защитница преступников, что-то вроде матери Терезы, повернувшейся лицом к уголовникам.

Я с грустью посмотрела на него:

– Черт, Гарсон, теперь-то я понимаю, как вам тяжело приходится рядом со мной!

Он опешил и решил обернуть все в шутку:

– Могу вас уверить, инспектор, что в большинстве случаев дела мои не так уж плохи.

Я вздохнула. Вне всякого сомнения, мы с Гарсоном составляем дуэт, не вполне обычный для полицейских будней, и, опять же вне всякого сомнения, ему нередко приходится страдать от этого. Но как он сам только что признался – якобы в шутку, – не всегда наша совместная работа была ему в тягость. Например, сейчас мы имели полное право вернуться в Барселону – в свои осиротевшие без нас дома, восстановить кое-какие приятные привычки и спать не в холодном гостиничном номере, а в собственной постели. Чего еще можно желать? Однако весьма скудные капли оптимизма, которые мне удалось извлечь из нынешней ситуации, сразу испарились, как будто их и не было, едва я задала себе этот вопрос. Чего еще можно желать? Желать нам было чего. Прежде всего, надо получить право сказать: “Дело закончено”, – но, к несчастью, было мало надежд, что мы в скором времени доберемся до этого пункта. На нас еще висела загадка смерти Марты Мерчан.

Глава 10

Чемодан Аманды, уже собранный, стоял в гостиной. Она решила, что поужинает со мной, а потом сразу же уедет – обратно в свой разоренный дом. Как только я переступила порог с дорожной сумкой в руках, она вскрикнула и подвела меня к зеркалу:

– Да посмотри же ты на себя!

Я посмотрела. На голове у меня творилось черт-те что, лохмы торчали во все стороны, лицо осунулось. У видавшего виды черного свитера появились стойкие заломы на рукавах. Про макияж я и думать забыла.

– Ну и что ты мне скажешь?

– Не знаю…

– Неужели ты считаешь, что такой look[30] – это нормально?

– Послушай, Аманда, когда я иду по следу убийцы, я больше ни о чем думать не в состоянии, этому отдаешь себя всю.

– Что-то вроде любви?

– Да, что-то вроде нее, однако занятие это куда менее радостное.

– И все равно, никогда не следует забывать, как ты выглядишь.

– Знаешь, когда я бьюсь над очередной загадкой, то перестаю воспринимать себя адекватно, иначе говоря, я словно отрешаюсь от себя, перемещаюсь в другую реальность.

– Звучит красиво. А как ты думаешь, может, тогда и мне стоит заняться расследованием какого-никакого убийства?

– Но твоя реальность не настолько катастрофична.

– Когда я до конца с ней освоюсь, тогда и скажу тебе, катастрофична она или нет.

– При условии, что заодно расскажешь и о том, как провела последние дни. Наверняка подробности меня здорово позабавят.

Она рассмеялась:

– Да уж, будет лучше, если я о них хоть кому-нибудь расскажу, ведь через несколько месяцев мне наверняка и самой трудно будет поверить, что все это случилось со мной. Послушай, знаешь, что нам надо теперь сделать? Прими душ, потом наведи красоту, а потом я приглашу тебя в самый лучший ресторан Барселоны.

Я не ожидала по возвращении найти свою сестру в столь веселом настроении. И порадовалась за нее. А вдруг она изобрела способ, который поможет ей справиться с новой ситуацией и нормально жить дальше?

Я приняла душ, вымыла голову и нанесла на тело душистый крем. Аманда горела желанием подкрасить мне глаза, но я наотрез отказалась. И вообще, кто-то, пожалуй, углядит в этом душевную черствость, но мне, честно признаюсь, не очень хотелось идти с сестрой в ресторан. Я ведь сказала ей истинную правду: когда голова моя целиком занята поиском преступника, любое отвлечение я воспринимаю как досадную помеху. Вот и в тот вечер мне не было дела ни до чего другого – в мозгу пульсировали все те же вопросы: “Марта Мерчан? Почему? Кто?”

Мы с Амандой ужинали в Олимпийской деревне. Ели рыбу. Сестра с довольным видом поглядывала на меня:

– Теперь ты выглядишь гораздо лучше.

– Это ты выглядишь теперь гораздо лучше, чем когда приехала.

– Правда твоя. Несколько безумных приключений – и я чувствую себя совсем другим человеком.

– Ну а что ты намерена делать дальше?

– То, что и должна, выбора у меня нет. Вернусь домой, поговорю с мужем, обсужу с ним, как дальше воспитывать детей, а также наши финансовые дела и… полюбуюсь на то, как он уходит из дома.

– Все это не слишком приятно, но в любом случае…

– Что в любом случае?..

– В любом случае постарайся остаться с ним в нормальных отношениях. Какая тебе польза от того, что ты сделаешь из него врага?

– Ты, конечно, права, но слишком уж велик соблазн учинить грандиозный скандал.

– Пока я занималась последним делом, убедилась, что все-таки встречаются разведенные супруги, которые продолжают поддерживать хорошие отношения.

– Криминальный мир всегда дает нам образцы для подражания.

– Криминальный мир гораздо ближе к нам, чем мы себе это представляем, и любой человек может запросто превратиться в преступника. В этом я тоже убедилась.

– В конце концов и я тоже, пожалуй, решусь прикончить Энрике. И это будет настоящее преступление на почве страсти, от которого у всех волосы встанут дыбом.

– Если учесть, что ты заимела в полиции близких друзей, можешь себе, наверное, и такое позволить. Всегда найдется кто-то, кто тебя прикроет.

Сестра неожиданно расхохоталась. Я продолжала:

– А если говорить серьезно, Аманда, что ты все-таки собираешься делать?

– С тобой не соскучишься, Петра! Вдруг вспоминаешь, что ты моя сестра, и говоришь то, что, по-твоему, обязана сказать, но ведь на самом деле тебя это совершенно не волнует.

– А если я боюсь, как бы ты не стала нимфоманкой или, наоборот, не похоронила себя заживо…

– Не бойся! Я прислушаюсь к тому, что мне подсказывает здравый смысл. И чтобы успокоить тебя, честно признаюсь: сезон амуров с полицейскими закончился.

– Я рада. Ну и что, этот опыт пошел тебе на пользу?

– Да, пошел, я ведь чувствовала себя страшно униженной из-за того, что меня просто сбросили со счета… Ну а эти сумасшедшие, буйные, разгульные дни… они словно вернули меня в молодость.

Я с улыбкой посмотрела на сестру, и мне опять стало страшно за нее. Самое худшее еще ждало Аманду впереди: увидеть своими глазами, как уходит муж, увидеть опустевший дом, постель… И я вспомнила, что мне сказал Молинер в тот день, когда такое случилось с ним.

– Надо снова пойти работать, Аманда, для тебя это будет важно.

– Я так и сделаю, не беспокойся, я так и сделаю.

У меня тоже возникло впечатление, что после отъезда Аманды дом опустел, но, наверное, причина крылась в другом: в последнее время я слишком редко здесь бывала. В холодильнике лежали грустный кусочек камамбера и подгнившее яблоко. Ну и ладно, можно доставить себе удовольствие и выпить виски под музыку Бетховена. Что я и сделала, прежде чем отправиться спать, совсем как в те дни, когда вела вполне цивилизованный образ жизни, расследуя дела всего с одним убийцей и не тратя жизнь на суматошные перелеты из Барселоны в Мадрид и обратно. Однако попытка не удалась, я не смогла расслабиться ни на секунду, потому что в мозгу у меня по-прежнему громко звучали проклятые, так и не разрешенные вопросы: кто и почему?

Первая же встреча с Коронасом была дьявольски неприятной. Мы не успели ничего подготовить и явились к нему в кабинет с кучей разрозненных бумаг и отчетов, которые, как ни посмотри, требовалось немедленно упорядочить. И будто специально для того, чтобы еще больше все запутать, в кабинет комиссара явился Молинер – картина стала напоминать некий полицейский коллаж, куда каждый участник игры добавляет свой фрагмент, который на первый взгляд не имеет ничего общего с соседними.

А если учесть адское настроение, которое не отпускало комиссара в последнее время, то я боялась, что он вот-вот выгонит нас взашей. Но все сложилось иначе. Настроение нашего шефа по какой-то мистической причине переменилось. Он предстал перед нами благостный, как настоятель монастыря, и преисполненный терпения, как учительница младших классов. Лицо комиссара, когда он выслушивал нас, оставалось спокойным, и он ни разу не вышел из себя, если не получал внятных объяснений. Он повторял свой вопрос столько раз, сколько требовалось, – и ждал. Мы рылись в материалах, только что извлеченных из компьютера, и старались прямо у него на глазах сложить в нечто целое детали этого крайне сложного дела.

Под конец он спросил:

– Имеются ли у вас хоть какие-нибудь версии убийства Марты Мерчан? Кто, по-вашему, мог это сделать?

Следовало, конечно, ответить коротко и ясно, но мне захотелось обрисовать ситуацию подробнее:

– Видите ли, складывается впечатление, что история, еще не дойдя до этого эпизода, уже получила свое безусловное завершение. Все детали встали на свои места, каждый шаг любого из участников получил вполне убедительное объяснение. Понимаете, абсолютно все сходится. Не осталось ни одного бесхозного конца, за который мы могли бы сейчас потянуть, чтобы раскрыть последнее убийство.

– И вы все хорошо проанализировали?

– Осталось только обобщить, но это будет уже кабинетная работа, – ответил Молинер.

– Очень хорошо, в таком случае займитесь этим. Приведите в порядок отчеты, протоколы всех допросов, результаты баллистической экспертизы, финансовые справки, копии протоколов обысков и так далее. Сложите все вместе, и пусть каждый запрется наедине со всеми этими материалами. Если учесть, в каком состоянии они у вас находятся, работа предстоит кропотливая. И я первый удивлюсь, если вы обнаружите там подсказку, куда двигаться дальше.

Кабинет Коронаса мы покидали слегка успокоенные, полагая, видимо, что его настроение потихоньку налаживается. Я даже рискнула высказать это вслух, на что Гарсон ответил:

– Ходят слухи, что у него были какие-то нелады на семейном фронте, но сейчас вроде бы все вошло в нормальную колею.

– И откуда только люди прознают о таких вещах!

Молинер отозвался с горькой усмешкой:

– В нашем комиссариате вся твоя личная жизнь как на ладони! Можете вообразить, что довелось вытерпеть мне: “А вы знаете, его ведь жена бросила!”

– И тебя это задевало?

Он слишком быстро, чтобы можно было ему поверить, процедил сквозь зубы:

– Нет.

– Создается впечатление, что здесь завелся какой-то вирус, разрушающий семьи, – сказал Гарсон.

– Ну, вас-то это мало должно волновать, – заметила я.

– В один прекрасный день я женюсь, инспектор, и сделаю это хотя бы для того, чтобы заинтриговать вас.

– Ничего у вас не получится, Гарсон, никогда вы ее не заинтригуете: Петра загодя узнает новость от местных сплетников, – возразил ему Молинер.

Мы распрощались. Ожидавшая нас работа требовала, чтобы для начала каждый несколько часов потрудился в одиночестве.

То, что комиссар приказал нам заняться кабинетной работой, когда мы безнадежно уперлись в стенку, могло кого-то и удивить, но едва я бросила взгляд на свой стол, как поняла, что именно стояло за его приказом. Кроме бумажных завалов, имелись компьютерные отчеты, а потом нас ждал трудоемкий этап соединения тех данных, которые накопились у каждого.

Я без большого рвения взялась за работу, поскольку была убеждена, что вряд ли стоит искать сверкающую жемчужину на дороге, по которой ты уже не раз прошел. Но до такого рода рассуждений ни один полицейский скатываться просто не должен. Никаких жемчужин никто и никогда не находит, даже если следствие ведется безупречно. Обычно замечают – и то мимоходом – слабый отблеск жемчужины, упавшей в лужу. Тут хороший полицейский сразу останавливается и смотрит во все глаза. А плохой шагает дальше, надеясь найти сокровище непременно у себя под ногами.

Через какое-то время позвонил из своего кабинета Гарсон:

– Инспектор, а что вы скажете по поводу чашки кофе в “Золотом кувшине”? Для меня сидение за столом – нож острый.

– Скажу я вам коротко и ясно: нет. А это означает, что и вы тоже туда не пойдете.

– Вот и приглашай вас куда-нибудь после этого!

– Работайте, младший инспектор, работайте. Я только что пришла к заключению, что мелкие следы, скрытые под слоем палой листвы, – это именно то, что нужно хорошим полицейским.

– Похоже на учебник Конфуция для копов.

Я повесила трубку. Я не была так уж уверена в ценности собственного афоризма, чтобы пускаться в разъяснения.

Через пару часов я сама позвонила Гарсону:

– У меня все более или менее готово, а как у вас?

– Я закончил час назад, но не хотел ничего вам говорить, а то заставите меня драить полы, чтобы не сидел без дела. С вас станется.

– А вы не знаете, что происходит у инспектора Молинера?

– Сейчас я ему позвоню.

Через полчаса мы втроем сидели в комнате для совещаний. Каждый закончил свою часть работы. Теперь мы сопоставляли факты и пытались представить себе объективную картину событий. Это было трудно, мы без конца путались, делали шаг вперед, потом снова отступали назад. Очень многие из собранных нами данных не поддавались скорому истолкованию. Мы отпечатали по три копии всех материалов и договорились продолжить обсуждение на следующий день, так как стало ясно, что любые попытки продвинуться дальше будут обречены на провал, пока мы тщательно не изучим отчеты друг друга.

Коронас наблюдал за нашими маневрами на расстоянии и наверняка задавал себе вопрос: до какой степени может дойти нерадивость его подчиненных? И другой: а вдруг эту нерадивость на самом деле следует считать самоотверженной работой?

Совещание наше растянулось еще и на весь следующий день, однако нам так и не удалось прийти хоть к какому-нибудь выводу, который бы не маячил перед нами уже при самом первом приближении к делу. Сверкающая жемчужина не появилась, мало того, поблизости не нашлось ни одной лужи, где мог бы отразиться ее блеск. К тому же открытой оставалась одна весьма мелкая проблема: заплатили что-нибудь Вальдесу или нет в качестве вознаграждения за его “работу” с министром? По счетам Вальдеса судить об этом было нельзя, что вполне объяснимо. Хотя непонятно было и другое: имел ли ответ на этот вопрос какое-то значение? И мог ли он высветить что-то важное для нас? Вряд ли, конечно. Тем не менее загадку хотелось бы разгадать. После того как я обманула Ногалеса, наши с ним отношения оставляли желать лучшего, и было сомнительно, что он согласится рассказать, получили они в конце концов деньги от министра или нет. А что, собственно, изменится, если мы узнаем, что деньги существуют? Скорее всего, ничего. Хорошо, допустим, Вальдес прятал еще какую-то сумму в носке или домработница Марты Мерчан держала их у себя в шкафу. К чему сей факт нас приведет?

Однако стоило мне вслух сформулировать последние вопросы, как я почувствовала укол любопытства:

– А как вы думаете, коллеги, где Вальдес держал деньги, прежде чем отвезти их в Швейцарию?

Коллеги посмотрели на меня так, словно от слишком ревностного исполнения служебного долга я вдруг и окончательно спятила.

– Давайте прикинем: у себя дома он держать их наверняка побоялся бы. Он ведь жил в постоянном напряжении, в страхе, что кто-то о его делах пронюхает, что кто-то из врагов наймет частного детектива. Кроме того, у него не было сейфа, не было ничего, что обеспечило бы хоть относительную их безопасность. Не стоит исключать, что его деньги тоже хранились у домработницы бывшей жены. А вот Пепита Лисарран, думаю, вряд ли была в курсе этих махинаций.

– Во всяком случае, такое впечатление у нас сложилось во время допросов. Банковские счета ее не вызвали подозрений, но, если желаете, мы устроим обыск у нее дома, – с готовностью предложил Гарсон.

Молинер посмотрел на меня как-то даже снисходительно.

– Петра, – сказал он после паузы, – неужели ты считаешь, что нам действительно так важно узнать, кто был временным кассиром Вальдеса? Если кто-то и прятал у себя деньги, то этот кто-то уже давно успел их перепрятать. Разве не так?

Я кивнула. И подумала, что он достаточно прямо указал мне на то, что я растекаюсь мыслью по древу. Гарсон, судя по всему, тоже не одобрял моих умственных блужданий, потому что глянул на меня не без досады и предложил:

– Если это вас успокоит, я отправлюсь к Пепите домой, мне еще один обыск труда не составит.

Я была ему благодарна за то, что он расставил все точки над i, а кроме того, лишний раз доказал свои верность и исполнительность. Я мотнула головой:

– Нет, забудьте. Скорее всего, это и вправду не имеет никакого значения. Хотя… Убийца Марты Мерчан начал что-то искать в ее квартире. Видно, думал, что она хранит деньги у себя, поскольку не знал про тайник в доме домработницы.

Молинер буквально подпрыгнул, как чертик, выскакивающий из табакерки. Вид у него сразу стал озабоченный.

– Послушай, Петра, я понимаю, почему тебя мучат сомнения, и сам буду настаивать, чтобы мы опять всех их допросили. Но задача эта настолько серьезная, что я не хочу проводить допросы один. Как бы мы поступили, если бы еще только начинали дело? А вот как: по нескольку раз допросили бы всех и каждого, кто имеет к нему хоть какое-нибудь отношение! Что ж, придется нам пройти это по второму кругу.

Я вздохнула и, сморщив нос, состроила гримасу отвращения:

– Уже от одних только этих слов – “начинали дело” – у меня мурашки пробежали по коже.

– Но если твое недавнее предположение верно, именно так оно и может получиться. Допустим, Марта Мерчан проболталась – ну, пооткровенничала с кем-то из своего окружения, но об этом человеке мы ничего не знаем… Вот будет номер! Да, тогда придется начинать практически с нуля. И это превратится в уже совсем новое дело.

– Ты и вправду думаешь, что мир кишмя кишит убийцами?

– Я думаю, что тот мир, где вращались все эти люди, кишмя кишит личностями, которые живут не по средствам. И кое-кто из них ради денег пойдет на убийство.

Я почесала голову, как обезьяна, еще не прошедшая путь эволюции. Теперь я не старалась изобразить на лице отвращение, я чувствовала его на самом деле.

– Силы небесные! Может, мне подать в отставку, а этой историей займешься ты? Я дарю тебе младшего инспектора Гарсона.

– И не мечтай. Не вздумай пойти к Коронасу с этой идеей! В крайнем случае, я добьюсь, чтобы к нашей группе присоединился Родригес.

Я несколько раз подряд вяло кивнула, потом выдавила из себя:

– Хорошо. Значит, мы снова начинаем это дерьмовое дело – и это станет еще одной дерьмовой попыткой.

– А какая тебе разница? Что один покойник, что другой… Расследование оно и есть расследование!

– Я люблю разнообразие.

– Какая ты легкомысленная! Я сейчас попрошу, чтобы нам подготовили справку о служебном окружении Марты Мерчан. Мы с Родригесом займемся ее личными друзьями. Приглядимся к родственникам. А вы тем временем повторите допросы, которые провел я один. Подождите здесь, я через минуту вернусь.

Он вышел из кабинета. Я посмотрела на Гарсона.

– А он уже начал командовать! – вырвалось у меня.

Я увидела на его лице обиду. Он холодно отозвался:

– А мне до лампочки, я ведь все равно как пылесос, который одалживают соседу по дому.

Я поняла, что задела Гарсона за живое, предложив уступить его в помощь Молинеру.

– Неужели вы не поняли, что это я его хотела подколоть? Ну не будьте вы таким мнительным, Фермин! А я всегда считала, что мы с вами друг друга понимаем с полуслова.

Кажется, я его убедила. Во всяком случае, Гарсон раз сто повторил, что за последние несколько часов не выпил ни капли кофе, и пригласил меня в “Золотой кувшин”, куда мы и отправились. То, что Молинер вздумал срочно взяться за планы “нового дела”, вовсе не означало, что мы должны воспринимать эти его планы буквально, словно он Наполеон. Предполагаемое “новое дело” спокойно могло подождать еще полчаса.

И все-таки мне никак не хотелось воспринимать убийство Марты Мерчан как что-то отдельное, и виной тому были не банальная лень и не приступы клаустрофобии. В глубине души я не сомневалась, что ее гибель напрямую связана с Вальдесом. Иначе это уж слишком напоминало бы дешевый фильм, где все персонажи разрешают взаимные конфликты либо мордобоем, либо пуская противнику пулю в сердце. Да, мы пришли к общему мнению, что деньги уже сами по себе могут толкнуть на убийство, но ведь на Уолл-стрит люди не прыгают через лужи крови. Иначе говоря, я взялась за эту часть расследования совсем не с тем настроем, какой был у моего коллеги Молинера.

Само собой, Коронас одобрил нашу стратегию, хотя при этом и чертыхнулся. Не одобрить ее он не мог – другого выхода у него не было. Однако, если по прошествии разумного срока мы ничего не выясним, он отстранит нас с Молинером от дела, и с любыми параллельными сценариями будет покончено.

Итак, мы приступили к выполнению плана, который включал в себя повторный допрос свидетелей. В первую очередь нам предстояло побеседовать с Ракелью Вальдес. Но для встречи с девушкой требовалось разрешение судьи. Она была несовершеннолетней, и закон в таких случаях очень строг. Нам не позволили вызвать ее в комиссариат, и пришлось ехать домой к ее тетке, старшей сестре Марты Мерчан.

Прием нам оказали подчеркнуто холодный. Маргарита Мерчан дала нам кучу советов и наставлений, к чему мы были готовы: бережно отнеситесь к девочке, она только что пережила страшную травму, от которой невозможно так быстро оправиться; мы не должны вызывать в ее памяти картины, способные бедняжку расстроить; не должны наседать с болезненными для нее вопросами. Мы согласились на все и при этом продемонстрировали столь же утонченную воспитанность, какой отличалась и сама Маргарита. Но наша чрезмерная вежливость привела к тому, что дама вознамерилась объяснить нам свои условия по второму разу. И тут я оборвала ее, задав в лоб весьма конкретный вопрос:

– Скажите, что для вас важнее: уберечь племянницу от возможной травмы или выяснить, кто убил вашу сестру?

Это была настоящая светская дама, и мой наскок не смутил ее. Она ответила очень четко и не теряя достоинства:

– Инспектор Деликадо, я никогда не одобряла тот образ жизни, который вела моя сестра, как не одобряла и ее злополучный брак, а ведь именно он, судя по всему, привел ее к смерти. Эта девочка – единственное, что Марта сотворила хорошего, и я ни в коем случае не позволю погубить еще и Ракель.

Затем она сообщила, что на допросе, который пройдет в гостиной, будет присутствовать психолог, назначенный Комитетом по делам несовершеннолетних. Вот чертова баба! Теперь все будет зависеть от этого психолога, и наш допрос запросто может превратиться в детский утренник. Но я, по крайней мере, успела понять, что сестра убитой думала так же, как и я: убийца принадлежал к кругу близких Вальдесу людей, и мы ничего не добьемся, продолжая копаться в профессиональных делах ее бывшего родственника.

Психолог, якобы наблюдавший за допросом Ракели, оказался молодым человеком с внешностью певца пятидесятых годов. Он ни разу не открыл рта. Мы могли бы нанести девочке тяжелейшую травму, а он бы этого даже не заметил. Однако дочка Вальдеса тоже не была расположена к разговору. Она ничего не знала, а если что-то и зацепило ее внимание, решила, видимо, вытравить это из памяти. Ракель постоянно ссылалась на беседу, которая состоялась у нее с Молинером. Мне показалось, что мы занимаемся совершенно бессмысленным делом, и я сочла за лучшее оставить девушку в покое.

Если честно, у нас не было особого желания продолжать допросы. К тому же нам еще не удалось отойти от усталости, накопившейся за те дни, что мы носились туда-сюда между Барселоной и Мадридом. Наши плечи еще чувствовали всю тяжесть расследования, в ходе которого мы наткнулись на столько непроходимых завалов и отыскали стольких виновных.

Гарсон нарушил молчание:

– Ну что ж, остается только поговорить с домработницей. Если она окажется такой же словоохотливой, как эта девица, мы закончим очень быстро!

– Она арестована?

– Нет, но судья считает ее причастной к делу, и давать показания ей придется.

Я глубоко вздохнула. Мой помощник насторожился:

– Неужели вы потеряли всякий интерес к этой истории и вам не хочется узнать, кто виноват в смерти Марты Мерчан?

– Скорее я потеряла последние силы, Фермин. Наверное, мне нужен отпуск. Но, чтобы никто не сказал, что мы пренебрегаем своими обязанностями, будем продолжать! По-моему, фотографии трупа помогут нам во время встречи с домработницей. Они непременно произведут на нее впечатление.

– Значит, надо зайти в комиссариат за папкой с делом. Только вот…

– Только вот?..

– Коронас может увидеть нас там и решит, что мы отлыниваем от работы.

– Отлыниваем? Да разве у кого-то хватит совести сказать про нас такое? Просто надо держаться увереннее! С чувством собственного достоинства!

– На самом деле мы очень даже скоро обнаружим, что Молинер с Родригесом все заслуги по раскрытию дела приписывают себе, если только им удастся подойти к финишу раньше нас.

– Хотите, объясню вам, как ко всему этому отношусь?

– Да знаю я, отлично знаю, инспектор. Плевать вы на такие вещи хотели с высокой колокольни, или я ошибаюсь?

– Точно. А неужто вам так важно, кто и куда придет первым?

– Понимаете… Я… Мы очень много работали по этим убийствам… И чтобы на последнем этапе…

– Успокойтесь, Гарсон, что значит для настоящих полицейских мирская слава?

Он весьма красноречиво поднял брови и обреченно вздохнул.

Фотографии, которые наши люди сделали на месте убийства Марты Мерчан, и в самом деле производили сильное впечатление. Кровь резко выделялась на очень белой коже этой красивой женщины. Обращало на себя внимание, что удары в основном наносились в грудь и шею. Лицо убитой выражало не боль, а покой, словно она заснула глубоким сном. Руки были сжаты. Падая, она ударилась лбом, и там красовалось фиолетовое пятно. Я внимательно все рассмотрела.

– Нелепая смерть, – изрек мой помощник.

– Любая смерть нелепа. Но тут нельзя не предположить, что она что-то такое все-таки сделала и за это что-то ее убили. Вот я и мучаюсь над вопросом, что именно она сделала.

Мы долго молчали.

– А вдруг она решила во всем признаться, рассказать полиции правду? – стал гадать Гарсон.

Вместо ответа я помотала головой, выразив таким образом свое отношение к его версии, потом спросила:

– Ну что, пошли?

– Да, надо идти, пока не явился комиссар. Ничего не забыли?

– Прихватите фотографии! И учтите, я ничего не хочу знать о том, разрешается или нет выносить их из комиссариата.

Энкарнасьон Бермудес, домработница Марты Мерчан, а также хранительница ее денег, ничуть не удивилась, снова увидев у себя дома двух полицейских. Она прекрасно понимала, что на свободе ее оставили временно. Хотя нельзя сказать, чтобы женщина встретила нас с распростертыми объятиями. Я скорее сказала бы, что первый взгляд, которым она окинула нас, был просто убийственным.

Но должна признаться: я не винила ее за это. В конце концов, жизнь, которую она вела, была не из тех, что располагают к вежливости. Квартира выглядела мрачной, вымерзшей, тесной и неприветливой. Кое-какие сведения о прислуге Марты Мерчан имелись в наших бумагах. Незамужняя, работает по десять часов в сутки. А теперь, в дополнение ко всему, она запросто может попасть под суд.

Я плохо представляла себе, как с ней себя вести: сразу взять быка за рога или сперва попытаться наладить контакт. На самом деле мне больше всего хотелось немедленно убраться отсюда, ничего ей не сказав.

– Энкарнасьон, нам нужна ваша помощь.

– Уж если кому здесь и нужна помощь, так это мне, сеньора.

– Мы могли бы попытаться что-то для вас сделать, – сказала я и тотчас обругала себя за столь хлипкое начало разговора.

Женщина пригласила нас в небольшую и тесно заставленную гостиную. Из соседней комнаты доносился heavy metal, запущенный на полную громкость. Хозяйка закрыла дверь, чтобы приглушить грохот, а мы трое направились к простеньким дивану с креслами и сели.

– А как бы вы могли мне помочь? – спросила она.

– Я бы написала специальную бумагу, где будет сказано, что вы оказывали максимальное содействие следствию, и попросила бы, чтобы эту бумагу передали судье.

– Неужто ее примут к сведению?

– Это больше, чем ничего.

Она печально рассматривала свои руки, лежавшие на коленях.

– Лучше бы мне совсем на свет не родиться, – произнесла она с наигранным надрывом, с каким простые люди обычно говорят о своих несчастьях.

– Энкарнасьон, нам надо знать, что произошло с последней суммой, которую должна была получить Марта Мерчан. Она принесла ее вам на хранение?

Женщина занервничала и тотчас сложила ладони перед грудью, будто моля о пощаде:

– Ваши люди не поверили мне и искали еще какие-то деньги по всему дому. Все перевернули вверх дном, но так ничего и не нашли. А вы что собираетесь теперь делать?

– Ничего, успокойтесь. Мы-то верим вам на слово. Нам надо знать другое: говорила вам Марта или нет о том, что принесет сюда на хранение еще одну порцию денег? Может, она как-то дала вам об этом понять?

Женщина молчала, опустив глаза. Затем почти шепотом произнесла:

– Если я отвечу, что да, вы тотчас заподозрите, будто я эти деньги где-то прячу. Хотите, чтобы я сама себе могилу вырыла?

– Да, Энкарнасьон, именно этого мы и хотим, поскольку тот, кто вроде бы сам роет себе могилу, доказывает тем самым, что не врет и говорит только правду. Если мы узнаем, что она сообщила вам о новой порции денег, это может стать решающим фактом для поимки убийцы.

– Ладно, так оно и было. Хозяйка за несколько дней до смерти сказала, что заглянет ко мне, она всегда именно так выражалась, когда хотела дать знать, что принесет деньги, но она их не принесла, вот вам истинный крест, не принесла.

– А она не говорила вам уже после этого, что дело, мол, почему-то откладывается, что возникли какие-то помехи, что она принесет их позднее?

– Нет, ничего такого она мне не сказала, ничего, а я и не спрашивала. Обычно-то она сначала скажет, что хочу, мол, заглянуть к тебе, а уж только через несколько дней сообщит: “Сегодня вечером сиди дома, я приду”. И просила, чтобы тут никого не было, даже моих детей. Но в последний раз она только предупредила, что на днях зайдет, а больше уже ничего не добавила. Я еще подумала, что рано или поздно она все равно появится, но особо себе этим голову не забивала. И уж больше Марта ни о чем таком не заговаривала.

– Может, потому что ее убили?

– Не знаю.

Она заплакала и сквозь слезы стала причитать:

– Другой раз проснусь среди ночи, и чудится мне, что все-то это было дурным сном и что хозяйка жива себе и здорова.

– Нет, Энкарнасьон, это не так.

– А вы дадите судье про меня хороший отзыв?

– Обещаю вам, я непременно это сделаю.

– По правде сказать, не очень-то я и верю, что от него будет какой-никакой прок. Засадят меня в тюрьму, а самых младших моих в приют отправят. И все только за то, что я решила подзаработать пару-тройку лишних песет.

Как только мы оказались на улице, такой же мрачной и тесной, как и ее квартира, я сказала младшему инспектору:

– Даже не пришлось показывать фотографии.

– Вы думаете, она сказала правду?

– Можете быть уверены. Она, судя по всему, из надежных людей, иначе Марта Мерчан не доверяла бы ей деньги.

– Но человек по-настоящему честный сразу заподозрит, что деньги эти сомнительные, и заявит в полицию.

Я ехидно глянула на него:

– А как вы полагаете, какой процент наших сограждан поступил бы именно так?

Он с таким же ехидством ответил:

– Не знаю… Ну, допустим, процентов восемьдесят, а?

– Что-то вы не очень хорошего мнения об испанцах, Гарсон. Почему же вы не сказали сто?

– По-моему, это было бы преувеличением.

– Возможно.

– Хорошо, инспектор, теперь вы получили то, что хотели. Деньги до Марты Мерчан вроде должны были дойти, тут картина почти прояснилась, но куда эти деньги делись потом?

– Может быть, они все-таки к ней не попали, может, они не попали и к самому Вальдесу, может, служанка врет, а может, деньги до сих пор лежат спрятанные где-то в доме Марты. Как вы считаете, не заглянуть ли нам туда еще разок?

– Но ведь в доме уже проводили обыск! – возразил Гарсон.

Ну и пусть! А еще мне очень не хотелось столкнуться в комиссариате с Молинером и Родригесом, когда они вернутся туда, потратив целый день на безуспешные поиски.

Но попасть в дом Марты Мерчан было не так-то просто. Во-первых, он был опечатан по решению судьи. Пришлось вести переговоры с Коронасом, хотя именно этого Гарсон и старался избежать. Само собой, комиссар высказал все, что он о нас думает. А я ему объясняла, почему мы решили повторить все шаги, предпринятые Молинером без нашего участия. Коронасу очень хотелось послать нас куда подальше, но он сдержался. И позвонил судье, который вел дело об убийстве Марты Мерчан, а тот дал разрешение еще раз осмотреть дом, но запретил проводить обыск. Иными словами, нас предупредили, что ни одна улика не может быть изъята с места преступления и приобщена к делу иначе как в присутствии самого судьи.

– Ладно, – ответила я, устало глядя в глаза Коронасу. Потом все же добавила: – Спасибо, сеньор, у вас особый дар воздействовать на судей.

Кажется, он в первый раз за всю эту проклятую историю пожалел меня, увидев, насколько я вымотана и насколько пала духом. Гарсон тянул меня за рукав, он хотел поскорее убраться из кабинета комиссара, пока тот не одумался и не спустил на нас всех собак.

Было уже очень поздно, и усталость все больше давила на мои плечи. В машине я заснула, откинув голову на спинку сиденья. Мой товарищ решил не тревожить меня и дал поспать, пока мы не прибыли в Сант-Кугат. Я открыла глаза и в темноте не узнала ни района, куда мы попали, ни садов, окружавших дома.

– Инспектор, хотите, я схожу туда один? Ведь речь идет только о поверхностном осмотре, а вы можете еще немного отдохнуть.

– Нет, спасибо, мы пойдем вдвоем.

Пока мы шли к дверям дома Марты Мерчан, сырость пробрала меня до костей. Где-то по соседству играла музыка. Мы пересекли совершенно темный садик и остановились перед дверью, которую наши коллеги совсем недавно опечатали. Гарсон сорвал печать и не без труда отыскал ключи. Наконец мы смогли войти. Младший инспектор еще какое-то время сражался с электросчетчиками. Потом пошел вперед, нажимая на все выключатели, какие попадались ему по дороге. Нашим глазам открылась призрачная гостиная, а также коридоры, в которых витал какой-то смутный сладковатый запах.

Место преступления потрясло меня. Пятна крови на креслах и ковре, пыль и тишина. Одна из ламп по-прежнему валялась на диване. Беспорядок, который учинил здесь убийца, лихорадочно что-то разыскивая, тоже застыл во времени – журналы, пустые конверты…

Гарсон двигался по комнате бесшумно как кот. Мы не разговаривали. Мне чудилось, что душа умершей до сих пор парит в воздухе, а может, здесь еще чувствовалась аура убийцы. В центре журнального столика лежала распахнутая книга, где-то примерно в середине страницы была поставлена отметка в виде точки. Американский детектив. Хозяйка дома так и не успела узнать, кто был убийцей.

Вот так и жила Марта Мерчан – красиво, аристократично. Поддерживать такой стиль было для нее самым главным, куда важнее спокойствия, которым она могла бы наслаждаться, если бы не впутывалась в темные дела.

Любопытство не оставляло меня.

– А что там наверху? – спросила я Гарсона.

– Спальни, но если верить протоколу, составленному Молинером, нет никаких оснований полагать, что убийца добрался и туда.

Я не ответила. Поднялась по лестнице, пока младший инспектор внимательно перебирал бумаги в папке, которая лежала на письменном столе в кабинете. На стене вдоль лестницы висели маленькие картинки, выполненные из сухих цветов.

Я остановилась в холле перед тремя закрытыми дверями. Открыла первую, зажгла свет. Это была спальня Ракели Вальдес. Я увидела книги, молодежные постеры, несколько кукол… Еще полудетская жизнь, с которой ей теперь придется распрощаться. Вдруг я почувствовала острое любопытство, желание непременно взглянуть и на комнату Марты Мерчан, хотя прекрасно сознавала, что желание это сродни подглядыванию в замочную скважину. Я вернулась в холл и вошла во вторую комнату. Включила свет. Большая двуспальная кровать свидетельствовала, что я попала туда, куда хотела. И тут, едва окинув комнату взглядом, я все поняла. Я смотрела и смотрела… потом прошлась по комнате, чтобы убедиться, что глаза меня не обманывают. От волнения слова застряли в горле. Очень медленно, стараясь справиться с нервами, я приблизилась к лестнице и крикнула:

– Фермин, скорее поднимайтесь сюда!

Младший инспектор взлетел наверх за пару секунд, он тяжело дышал и держал в руке пистолет.

– Что случилось?

– Посмотрите на это, – сказала я, обводя широким жестом комнату.

Гарсон огляделся, не скрывая легкого раздражения.

– Ну и что? – спросил он, так ничего и не поняв.

Я стала обходить комнату и, словно в хорошо отрепетированном танце, точными движениями касалась больших кистей, которые висели повсюду: на балдахине над кроватью, на кресле, на туалетном столике, на шторах, на подушках, лежавших поверх покрывала.

– Теперь понимаете, Фермин? Кисти цвета корицы, повсюду эти ужасные кисти! Готова спорить, что меньше года назад Марта Мерчан сменила обстановку в своей спальне. Вы ничего не нашли среди ее счетов и квитанций?

– Не знаю, я на это не обращал внимания.

Мы со всех ног кинулись вниз, и я принялась рыться в папке с бумагами, которую только что просматривал Гарсон. Разные счета и квитанции полетели на пол, образовав бесформенную кучу. Наконец я отыскала то, что мне было нужно:

– Вот, посмотрите – чек на шторы. Так, хорошо, где тут дата?.. Шесть месяцев назад! Ну что, дошло? – спросила я, буквально обезумев от своей находки.

Мой товарищ смотрел на меня, разинув рот и хлопая глазами. Я положила руки ему на плечи и выпалила, весьма довольная собственной прозорливостью:

– Думаю, сердечный союз между разведенными супругами был куда крепче, нежели мы считали, младший инспектор. Это была настоящая семья!

Следовало все тщательно и без спешки обдумать, любая оплошность стоила бы нам очень дорого. Мы не могли вот так сразу мчаться к Пепите Лисарран и предъявить в качестве убедительной улики для задержания какие-то там кисти. Если бы я рискнула проделать что-то подобное, Коронас сожрал бы мою печень, обмакивая хлеб в ее соки. Следовало разработать некую стратегию, но при этом в наши планы не входило делиться с Молинером тем, в чем мы были уверены почти на сто процентов. Честно признаюсь, не так уж приятно явиться к многоопытному полицейскому и начать вводить его в основы истории декоративного искусства. И если даже я сомневалась в адекватности такого шага, то о Гарсоне и говорить было нечего. Ему вся эта мутотень с кистями по-прежнему казалась страшной чушью, которая может выставить нас полными дураками. И сколько я ни ссылалась на то, что в прошлый раз кисти здорово нам помогли, Гарсон опасался выходить на Пепиту Лисарран, пока у нас в руках не будет более веских доказательств. Я выбилась из сил, подробно растолковывая ему, насколько идеально все складывалось. Наконец Гарсон, видимо, устал, или я сумела все-таки убедить его, во всяком случае, он выставил обе ладони вперед, словно защищаясь, и сказал:

– Ладно, инспектор, ладно, сдаюсь. Будем исходить из такой возможности и составим соответствующий план. Только ради всего святого, не говорите никому про эти чертовы кисти… без крайней необходимости.

Думается, я прекрасно его поняла: просто мужчины выработали для себя некую шкалу ценностей, согласно которой первое, чего надо опасаться, – это выглядеть смешным, даже если опасность мнимая. Вот почему я ничего не сказала Коронасу про кисти, а ограничилась объяснением: у меня есть все основания полагать, что Пепита Лисарран помогала менять обстановку в спальне Марты. Коронас не увидел в самом этом факте большой важности, но я протянула дальше нить своих рассуждений:

– Если Пепита занималась жильем Марты Мерчан, значит, они были знакомы, хотя такое нам конечно же и в голову не приходило. А раз они были знакомы, Пепита вполне могла убить Марту. Предполагаемые физические характеристики убийцы совпадают с данными Пепиты.

– А мотив?

– Деньги. Пепита решила, что последняя сумма, выплаченная Вальдесу, скорее всего, попала к его бывшей жене. Пепита, судя по всему, знала, как вел свои дела ее любовник, хотя на допросе это категорически отрицала.

Но нельзя было арестовать Пепиту Лисарран, ссылаясь лишь на особенности ее дизайнерского стиля. Закон такого не позволял. И мы с Гарсоном отправились к ней домой, чтобы пока просто побеседовать. У нее сильно дрожали руки, когда она услышала наши обвинения, но ведь и поведение человека на допросе – тоже не повод для привлечения к суду. Куда более серьезным фактом был отказ Пепиты от анализа ДНК. После этого судья всерьез заинтересовался нашими подозрениями. В конце концов позиция судьи и заставила ее согласиться на анализ. Наверное, она надеялась, что речь шла лишь о подстроенной нами ловушке – таким образом мы надеялись заставить ее признаться в убийстве.

Через несколько дней были получены результаты анализа, они показали, что окровавленный волос, найденный на месте преступления, вне всякого сомнения, принадлежал Пепите Лисарран. И только тогда, уверившись, что тут не было второй ловушки, она в нескольких словах призналась, что убила Марту Мерчан.

Как часто случается, теперь, после признательных показаний любовницы Вальдеса, ее виновность казалась нам очевидной. Но на самом деле мы долго не догадывались, что именно здесь следует искать последнюю деталь мозаики, без которой картина никак не хотела складываться. Не догадывались мы и о том, сколько лжи содержалось в показаниях Пепиты на первых допросах. Ведь так легко было поверить, что мужчина пытался оградить любимую женщину от грязных дел, в которые сам был замешан. И кто мог подумать, что новая любовь Вальдеса знакома с его бывшей женой? Кто мог вообразить, что бывшие супруги и их новые спутники соединены настолько крепкими узами дружбы? В конце концов, мы ведь находимся в Испании, а здесь никто никогда не слышал о такого рода любовных отношениях. Слишком это для нас необычно. Пепита Лисарран не раз виделась с Мартой Мерчан и знала, какую роль та играла в преступной цепочке. Не знала она лишь мелкой подробности: где Марта хранила полученные деньги. И это стоило жизни бывшей жене Вальдеса, хотя в своих показаниях Пепита напирала на то, что убила Марту только потому, что считала и ее тоже виновной в гибели Вальдеса, ведь именно бывшая жена толкнула его на дурную дорожку. Как призналась Пепита, она всегда ненавидела Марту и никогда не простит тех, кто убил человека, который был единственной любовью всей ее жизни.

– Вполне возможно, она убила Марту больше из мести, чем из корысти, – заявил Гарсон. – Как я понял, Вальдес и Пепита по-настоящему любили друг друга.

– А вот на это нам наплевать. Главное то, что, попытавшись вытянуть из Марты последнюю сумму, переданную ей Ногалесом, Лисарран убила ее, – резко оборвал его рассуждения Коронас.

– То, что обе любили в разное время одного и того же мужчину, не посеяло между ними ненависти, зато деньги сразу сделали их врагами, – никак не мог успокоиться младший инспектор.

– Что это вы, Гарсон, заговорили фразами из дешевого романа? – съязвил комиссар.

– Простите, но мне показалось, что здесь такой стиль подходит как нельзя лучше.

Я едва сдержала приступ смеха, но очень скоро смеяться мне расхотелось. Коронас по-прежнему пребывал в ужасном настроении.

– Нет, не подходит! Неужто вы считаете, что подобные банальности годятся, когда речь идет об этом треклятом деле, где столько всего сошлось: куча трупов, куча убийц, причастность людей из высших сфер, откуда меня, кстати, до сих пор дергают за яйца…

– Но ведь дело мы в конце концов распутали, комиссар, – быстро вставила я.

– И теперь вы хотите, чтобы я перед вами встал на колени и выразил свое глубокое восхищение?

– Нет, не хочу, но, думаю, мы не заслуживаем и порки, – не стерпела я.

Комиссар, кажется, внял моим словам и сменил гнев на милость:

– Простите, должен признать, что слишком много ворчу в последнее время. Видно, переработал, к тому же все дела, как нарочно, не обходятся без дикой нервотрепки. Но я не могу не отметить, что и вы с Гарсоном, и инспектор Молинер очень хорошо потрудились.

– Спасибо, – отвесил поклон Фермин.

– Кстати, Петра, я надеюсь, вы все-таки расскажете мне, каким, черт возьми, образом вам удалось заподозрить Пепиту Лисарран и какую роль тут сыграли ее дизайнерские выкрутасы.

Я глянула на Гарсона. И прежде чем успела заикнуться про кисти, он быстро вставил:

– Женская интуиция, сеньор.

– Кстати, комиссар, я хотела бы поговорить с вами еще вот о чем. Так получилось, что мы были вынуждены кое-что пообещать прислуге Марты Мерчан. И если бы вы позвонили судье и сообщили ему, что она оказывала полиции посильное содействие, было бы просто здорово. На самом деле она несчастная женщина.

– Только этого мне сейчас и не хватало! Пропади оно все пропадом! Петра Деликадо, иногда мне кажется, что вы просто не способны успокоиться, пока не впутаете меня в какую-нибудь историю!

– Ну, уж если говорить про истории, то, к сожалению, должна напомнить: все журналисты нашего города ждут не дождутся от вас хотя бы одного словечка, совсем как от Спасителя.

Коронас посмотрел на меня очень злобно, а младший инспектор, стоявший рядом со мной, не смел дохнуть. Потом комиссар развернулся и направился к дверям, невнятно бормоча проклятия, которые, кажется, и сам считал слишком сильными для женских ушей.

Гарсон вздохнул с некоторым облегчением:

– Слава тебе господи! Я бы, честно сказать, не выдержал, начни вы ему описывать эти кисти. Кроме того, можете себе вообразить, что бы с ним стало. Комиссар всегда очень терпелив с вами, Петра, но, боюсь, в один прекрасный день его терпение лопнет.

– Надеюсь, вы броситесь меня защищать.

– Вот тогда и подумаю.

– Очень вам за это признательна.

Младший инспектор явно торопился покинуть меня. Позднее он объяснил, что ему надо было как следует поработать, чтобы Молинер не успел приписать себе все заслуги по раскрытию этого преступления. Гарсон вечно упрекал меня за то, что мне не хватает чувства профессионального соперничества, и, пожалуй, мой помощник был прав. Продолжать сражаться за лавры после того, как все силы отданы расследованию, я всегда считала лишним. И вряд ли таким образом проявляется моя скромность – нет, скорее обычный здравый смысл.

Итак, Гарсон окунулся в работу, а я направилась прямиком в салон красоты, даже не взглянув на себя в зеркало. Чего я там не видела? И так знала, что выгляжу ужасно, и определять степень этой ужасности мне совершенно не хотелось.

Попав в салон, я от всех процедур получала безумное удовольствие. Я вверила свою судьбу в чужие руки. И когда девушка, мывшая дамам головы, спросила, не желаю ли я, чтобы она сделала мне массаж, я ответила, что желаю, причем тройной. И это было верхом блаженства. Ее ловкие руки мяли мою кожу под волосами, а я тотчас почувствовала, как эффект от ее ритмичных движений распространялся куда-то внутрь. Я забыла про Вальдеса, Росарио Кампос, министра, Марту Мерчан, вообще про всех, кто когда-либо покинул наш грешный мир. И на меня снизошел покой, потому что если тебе хорошо в твоем собственном теле, то какое тебе дело до того, что происходит за его пределами? Именно сей принцип управляет красотой и так важен при уходе за собой – желание нравиться самой себе, гламурная самодостаточность.

– Дать вам журнал про знаменитостей? – спросила девушка.

– Нет! – ответила я, кажется, чуть более резко, чем следовало.

Она пожала плечами и с философским видом изрекла:

– Ну и ладно, там все равно одни глупости пишут.

Мне наложили макияж, подкрасили глаза, сделали ванночку для ногтей, потом покрыли их лаком. С каждой минутой я все яснее чувствовала, что возвращаюсь к жизни, чувствовала все большую уверенность в себе. Но салоном красоты день не закончился.

Выйдя оттуда, я заглянула в пару магазинов. И покупала, покупала – самозабвенно, увлеченно – свитер, юбку, черные чулки, туфли на каблуке… Все вещи были неброские и практичные, из тех, что наверняка пойдут мне. Потом я вернулась домой, сложила пакеты на диван и приготовила себе ванну. После ванны намазала все тело ароматным кремом и надушилась дорогими духами. Потом оделась. Пока я любовалась на свет красотой новых чулок, зазвонил телефон. Молинер.

– Петра, мы с тобой даже парой слов не успели переброситься.

– Если ты про работу, то так оно и лучше, я пытаюсь срочно и по полной от нее отключиться.

– Тогда прости, я позвоню завтра! Правда, если ты хочешь отключиться… Я сегодня вечером один. Может, пойдем поужинаем вместе?

– Знаешь, побыть одному – в любом случае не самый плохой вариант, Молинер. Это я тебе могу сказать, исходя из собственного опыта.

– Видать, на нас, мужчин, одиночество влияет не так хорошо.

– Дело привычки, поверь!

Он правильно меня понял. Пойти с ним ужинать сегодня вечером было бы с моей стороны страшной глупостью. Господи, как здорово быть хорошо одетой! Сразу начинаешь верить в себя, словно получаешь право без лишних терзаний сказать кому-то “нет”. Я налила виски, чтобы отпраздновать проявленную стойкость.

Последней главой этой увлекательной истории стали туфли. Черные, замшевые. Элегантные, удобные, прелестные. Чуть превышающие уровень повседневности.

Завершив сей труд, я села. Взялась за телефон.

– Аманда?

– Петра, а я уж думала, ты мне больше никогда не позвонишь!

– Почему?

– Потому что я тебе и так надоела бог знает как.

– Перестань! Кстати, мы справились с тем делом.

– Как хорошо! Теперь ты сможешь отдохнуть!

– Да, но вряд ли так, как мне требуется. Но хочу тебе сказать вот что: полдня я провела в салоне красоты, купила себе кучу новых вещей и сейчас сижу красавица красавицей.

– Это что-то новенькое! Ты собралась в ресторан?

– Можешь не сомневаться. Не знаю, правда, одна пойду или с кем-нибудь, но пойду обязательно.

– Я рада, что у тебя такое хорошее настроение.

– А ты? Какое настроение у тебя?

Сестра долго молчала и наконец сказала:

– Со мной все нормально. Энрике ушел. Было, конечно, тяжеловато смотреть, как он собирает свои вещи… Да ладно, переживу. Сейчас я ищу работу.

– Вот это прекрасная мысль.

– Надеюсь только, что работа не потребует от меня полной отдачи, как твоя.

– Ни за что! У тебя будет нормальная работа! А служба в полиции – это не человеческая работа, хуже ничего не придумаешь, это… Да ты сама тут понасмотрелась, что это такое.

– А на меня полицейские произвели вполне приятное впечатление.

– Знаю, можешь не напоминать!

Аманда расхохоталась. Меня порадовало, что она смеется – это лучшее, что она могла делать. К чему портить себе жизнь трагическими сценами, если в конце концов все опять и опять возвращается к повседневности, повторению, привычке?

Мой следующий звонок был Фермину Гарсону. Как я и предполагала, он все еще сидел в комиссариате.

– А можно спросить, какого черта вы торчите на службе, ведь уже около девяти?

– Какого черта? Да работаю я! Потею над отчетом, прежде чем инспектор Молинер успеет изобразить все по-своему.

– Успокойтесь, Фермин, это дело – наше, даже если нам придется ради доказательства сего факта линчевать виновных.

– И было бы неплохо! Ну а вы с какой целью звоните?

– Хочу пригласить вас на ужин. Что скажете?

– Скажу “да”, что еще я могу сказать?

– Но если это требует от вас жертвы…

– Вы сами прекрасно знаете, что, жертвуя время от времени собой, мы закаляем характер, укрепляем дух, начинаем хотеть стать лучше.

– В таком случае вперед! Я считаю, что у вас, вне всякого сомнения, имеются резервы для совершенствования.

Я услышала его хриплый смех, который он старался приглушить.

– Ладно, заеду за вами через полчаса, – сказала я и повесила трубку.

Так что же получается? Неужели я так элегантно оделась, чтобы поужинать с коллегой по работе, который никогда не вызывал у меня никаких романтических чувств? Ответ был: нет. Я так элегантно оделась, потому что мне было нужно избавиться от последних воспоминаний о преступлении, смерти, подозрениях и чувстве вины. И еще мне хотелось благоухать, да, благоухать.

То, что мы ужинали вдвоем с младшим инспектором, не было случайностью. Оба мы жили одиноко и давно знали друг друга. При этом у нас выработалась привычка как можно меньше совать нос в жизнь друг друга, что выглядело вполне цивилизованно. Во время ужина мы, как легко догадаться, будем беседовать про сложности человеческих отношений. Обсудим поведение разведенных супругов, которые способны вести вместе какие-то дела, поговорим про уважающих закон любовниц, про покинутых мужей и брошенных жен, ищущих утешения. Тасуя все эти темы, мы вряд ли придем к каким-то выводам, кроме одного, вполне очевидного: в мире растет одиночество. Понято, что наши с Гарсоном одиночества ничего общего не имеют с тем вынужденным одиночеством, которое обрушивается на людей внезапно и к которому им приходится приспосабливаться. Нет, далеко не все могут стать членами нашего клуба, а только избранные. Далеко не все! Для вступления в наш клуб нужны определенный background, лоск savoir-faire и numerus clausus[31]. Войти в элиту общества одиночек нельзя просто так, за здорово живешь.

Должна добавить, что вечер прошел чудесно. Гарсон восхищался моей красотой, а я – его чувством долга. Мы угощались иберийским хамоном в какой-то забегаловке, куда привел меня Гарсон. Он заявил, что ужин не полезет ему в горло, если рядом появится хоть кто-то из сливок общества, а в таком вот скромном заведении риск встретить известных людей сводится к нулю. Кроме того, вино было славное, публика достойная, а хамон выше всяких похвал. Мы довели до конца расследование серии преступлений и сами не пострадали. Ночь была мягкой, и совсем рядом лежало Средиземное море. Я чувствовала дивный запах духов, которые капнула на запястья, смешанный с ароматами вина и кофе. О большем я никогда в жизни и не мечтала.

Барселона, 19.11.1999

Примечания

1

В Международном бюро мер и весов в городе Севре близ Парижа с 1889 года хранится международный эталон килограмма – цилиндр из сплава платины и иридия. (Здесь и далее – прим. перев.)

2

В Испании приняты свои термины для обозначения разных типов массовой прессы. “Розовая пресса” (ее также называют “сердечной прессой” – prensa del corazón) главным образом посвящена сплетням о жизни известных людей. И хотя такое название призвано подчеркнуть ее отличие от прессы “желтой”, граница между ними очень часто практически неразличима. Понятие “розовой прессы” охватывает также телевизионные передачи сходной тематики.

3

Намек на то, что “смокинг” (от англ. smoking jacket) буквально означает “пиджак, в котором курят”.

4

На веки вечные (лат.).

5

Испанское слово polilla (“моль”) в Перу имеет дополнительный смысл: так называют женщину, которая старается выкачать из мужчин побольше денег – “пожирает их карманы”.

6

Отсылка к комедии Жана-Батиста Мольера “Ученые женщины” (1672).

7

При переходе Испании на евро (1999 г.) курс составлял около 166 песет за евро, то есть 3 000 000 песет соответствовали в то время примерно 18 000 евро.

8

Бонанова — элитный квартал Барселоны.

9

Революция гвоздик – бескровный военный переворот левого толка, имевший место в Лиссабоне. По легенде, свое название революция получила от жеста некой жительницы Лиссабона, 25 апреля 1974 года опустившей гвоздику в ствол винтовки встреченного ею солдата. Был сезон гвоздик, и по ее примеру граждане в массовом порядке начали раздавать солдатам красные гвоздики.

10

Эмпанада — пирог с начинкой, блюдо, популярное на Пиренейском полуострове и в Латинской Америке; традиционными основными компонентами эмпанады являются пшеничная мука и мясо. Кроме того, вполне допустимо добавление овощей – репчатого лука, картофеля, томатов, перца сладкого, моркови, гороха.

11

Сид Воитель – более известный как Эль Сид Кампеадор, настоящее имя Родриго Диас де Виваар (род. 1041/1057 – 1099) – кастильский дворянин, военный и политический деятель, национальный герой Испании, герой испанских народных преданий, поэм, романсов и драм, а также знаменитой трагедии Корнеля.

12

Джулиус Генри “Граучо” Маркс (1890–1977) – американский актер, участник комик-труппы, известной как Братья Маркс. Его знаменитая сценическая маска – очки, густые черные брови, усы и торчащая изо рта сигара.

13

Цитата из стихотворения Антонио Мачадо (1875–1939) “Портрет”.

14

Тапео – традиция по вечерам кочевать из бара в бар и в каждом съедать по нескольку тапас – легких закусок.

15

На месте преступления (лат.).

16

Чурритос – сладкая обжаренная выпечка из заварного теста, обычно подается на завтрак.

17

Чулетон – большой кусок обжаренной на гриле с обеих сторон говяжьей вырезки.

18

Родина фламенко – Андалусия, поэтому уроженка Галисии (северо-запад Пиренейского полуострова) вряд ли может соперничать с андалузцами в этом жанре.

19

“Босоногая графиня” (1954) – фильм режиссера Джозефа Манкевича. Одна из наиболее известных работ Авы Гарднер, сыгравшей здесь роль безвестной танцовщицы, которая стала знаменитой актрисой.

20

Опус Деи (лат. Opus Dei – Дело Божие), полное название – Прелатура Святого Креста и Дела Божия. Организация основана в Мадриде в 1928 г., цель – помогать верующим обрести святость в повседневной жизни, занимаясь обычными земными делами, в частности – профессиональной деятельностью.

21

Здесь: умение вести себя в затруднительном положении (франц.).

22

Я не говорю по-испански (англ.).

23

Безделушки (франц.).

24

Положение обязывает! (франц.)

25

Морсильита — испанская кровяная колбаска.

26

Петра — женская форма имени Петр, означающего “камень” (др. – греч.).

27

Тетуан – район в Мадриде.

28

Дворец Монклоа – официальная резиденция председателя правительства Испании.

29

Имеется в виду Изабелла II (1830–1904) – королева Испании в 1833–1868 гг.

30

Вид (англ.).

31

Здесь: биография (англ.); опыт (франц); ограничение количества членов (лат.).

Content

Алисия Хименес Бартлетт
Убийства на фоне глянца

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Примечания