Галечный ключ

Крымские стихи

Ника Батхен

© Ника Батхен, 2016

© Ника Батхен, фотографии, 2016

ISBN 978-5-4474-2986-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

И стихи и фотографии этой книги – Крым, каким я его вижу. Грозный и радостный, нежный и стылый, бурный и тихий. Любовь к земле и морю, волнам и рощам, антикам и настоящему. Крым – одно слово и лучшего не бывает.

Карантин

Здесь поселились старые бандиты.

Пьянчуги, оборванцы, бузотеры,

Луддиты – кулаки всегда сердиты,

Глаза – как обмелевшие озера,

Слова – булыжник, камни мостовые,

Костяшки пальцев – сплошь татуировки,

На животах – узоры ножевые.

Их любят виноватые воровки,

И молодухи с фабрики игрушек,

И жены моряков, и санитарки,

И вдовы на горе тугих подушек,

И даже одинокие татарки.

Они же любят деньги. Рыбу. Бани.

Газету поутру. Футбол в газете.

И задремать на выцветшем диване,

Спокойно позабыв про все на свете.

По правилам бессмысленной науки

Они воруют месяцы у смерти.

К ним никогда не приезжают внуки.

Пришлет письмо в испятнанном конверте —

Уже удача.

– В Англии?

– Иди ты!!!

– Купил коттедж?!

– Торгует буряками!

…Так незаметно старые бандиты

Становятся простыми стариками.

Крымский ангел

Крымский ангел не носит сандалий

Он космат, неопрятен и бос.

Что ему до заморских Италий,

До вишневых и розовых рос?

Он хипу посылает попутку,

На базарчике бьет по рукам,

Выпускает из ящика утку,

Подсыпает рублей дуракам.

Починяет обувку на пляже,

Залихватски готовит самсу,

С некрасивыми тетками пляшет,

Малышей провожает в лесу.

Подгоняет коней и моторки,

Дельтаплан поднимает в поток,

Сторожит виноград на пригорке,

Собирает лаванду в платок.

Помогает усталой татарке

Побыстрей распродать бастурму…

Он готовит и прячет подарки

Всем, кто встретится летом в Крыму.

И тебе, мой случайный попутчик,

Сувенир для души берегут.

Присмотрись к перепутьям получше,

Поищи на другом берегу.

Кизилташ

Скользкой, глинистой, рваной предгорной тропой

Ты выходишь туда, где платок голубой

Распростерся над маленьким краем земли,

Где любой скороход – на мели.

Торопливая вязь – не церковная речь.

Отдаешь только то, что не можешь беречь,

Остаешься как перстень судьбы одинок,

Лишь девчонка с кувшином у ног.

Первоцветный ковер на весеннем пиру.

Скоро Пасха и я никогда не умру,

Я останусь в корнях – можжевельник, кизил.

Проводник ни о чем не просил.

Сбросишь страхи сухой прошлогодней листвой,

Сложишь дом из соломы, непрочный, но свой.

Сложишь песню на совесть – подхватит скворец,

Для того и трудился Творец.

Даже дерево знает, что будет потом.

Я на радуге – видишь, играю с котом.

Ты пришел к роднику, то ли друг, то ли враг.

А вода

Убегает

В овраг.

08.01.1917

Январь семнадцатого. Ялта. Погожий день, ненастный день.

Звезда над крышей светит ярко. Лепечет «варежки надень»

Седая няня. Мальчик дышит, он так волнительно румян.

В духане вонь. В подвале мыши. Колонна благостных армян

Обходит церковь. Караимка спешит с кувшином за водой,

Чтоб улыбнуться с фотоснимка и стать навеки молодой.

Эсер толкает пропаганду, за ним, хрипя спешит филер.

Везут в Одессу контрабанду, в небесно-розовый колер

Покрасил дачу «Афродита» прыщавый маклер Гершензон.

Обходят лавки два бандита, потом вздыхают «не сезон».

У первой выброшенной ёлки в ветвях обрывки мишуры.

Гудят студенты на галерке, ломая правила игры.

Бредет по набережным дама, за ней болонка – мокрый хвост.

Кому налево, даме прямо, с моста на мост, с моста на мост.

Читает свежую газету интеллигентный адвокат,

Ползет мурашка по корсету, смеются чайки на закат.

Очаг тихонько разгорится, взовьется в небо теплый дым,

И пахнет морем и корицей и виноградником пустым

И время капелькой замерзло и задремала вся земля

Часы, брегеты, мили, версты. Война и жизнь. До февраля.

Мейделе

Еврейские девочки, ставшие старыми,

Сидящие парами, парками, барами,

С облезлыми Барби и детскими рюшами

На розовых блузках, с бананами, грушами,

Обоймой бутылочек, мятой салфеткою,

С конфеткой, котлеткой и чьей-нибудь деткою

В коляске у школы…

Предчувствие осени —

Как будто на холод монетою бросили,

Как будто у возраста деноминация,

Как шепчут в трамвае «ух, хитрая нация».

Как светит фонарик у бабушки в садике,

Как с братом полночи играем в солдатики,

Как папа… не помню, не надо, не спрашивай!

Он просто ушел из созвездия нашего.

И трубка его не утратила запаха.

И старый приемник – орудие Запада —

Все ловит заманчивый голос Америки.

И мама на кухне в нелепой истерике

Печет пироги и блины подгорелые.

Билет театральный под лестницей белою,

Лицо на снегу – аргумент фотографики.

Тот вечер растаял снежинкою в трафике

Мятущихся дней – для девчонки достаточно.

Вчера было вьюжно, сегодня осадочно.

Подруги – в Стамбуле, в Берлине, в провинции,

Ребята из класса не выросли принцами,

И Пушкин не читан с роддома наверное

И сказка сложилась совсем беспримерная:

Какой-то герой, чей-то замок трехкомнатный.

Желтеет альбом ни рисунком не тронутый.

У матери тик и язык заплетается.

Непризнанный волк по дорогам скитается.

Забыты цитаты, клинки оклеветаны.

Лишь почта с экрана мигает приветами…

Шуршащее «Шма» и свеча с подоконника

И ливневым залпом – письмо для полковника.

Еврейская девочка, мама рассердится!!!

Ты – раскрываешь – сердце!

Трилистник

Был бы братом – насколько б гулялось проще

По квадратам улиц, сосновой роще,

По сухой хребтине Тепе-Оба,

Где глина голуба и груба.

Подбирала б камешки и дарила бы без стыда,

Говорила б – направо сады, стада,

А налево море и ничего

Кроме тени – контура твоего.

Тень бежит по скалам, летит в обрыв

Крылья-руки черные не раскрыв

У неё, болезной, кругом родня,

А у меня?

Был бы мужем – насколько б дышалось легче.

Не пройдешь путями – айда на плечи,

Я тебе стена, я тебе спина —

На!

Напекла б лепешек, кормила б сытно

Родила бы сына – и снова сына,

Посадила б яблоню вместо дочки

И ни строчки.

Даже тебе – ни строчки.

Был бы милым – был бы моим навеки…

Посадила б в клетку, чтоб пел на ветке,

Подсыпала бы проса, ставила бы вопросы,

Просыпалась – розой.

Слушала бы устало,

Что там птичка милая насвистала?

Каждый создан свободным, веселым, разным?

Эх… и клюв перепачканный в чем-то красном…

Погоди! Побойся! К чертям поверья!!!

В клетке остались перья.

Баллада текилы

В месте, где снится город на букву М

Не продают ни сигарет ни дыма

Старые блюзмены держатся старых тем,

Старые бармены крошат кусочки дрима

В радужные коктейли таким как ты

Левой ногою топтавшим Попокате; петль

Мальчики все бессмертны и все круты,

Только откуда ветер приносит пепел?

Петел кричал тольтекам – идет беда!

Красный на красном клял хвастуна Кортеса.

Ты – император! Помни тот миг, когда

Боги уснули и предала принцесса.

Ты – сокрушитель снова. Танцуй, танцуй!

Черную тему знают плохие парни.

Татуировка катится по лицу

Брызжут осколки книги по стойке барной

Пара на пару – партия. Козырь треф

Первый заход с червей, дождевых и сонных.

Рядом с ягненком-годом свернулся лев,

Рядом с Нью-Йорком валом текут бизоны.

Рядом с тобою – бездна несытых глаз,

Блюзом по ним, белым как ночь в Игарке!

…Старые бармены выпьют за Санта-класс,

Харпер и драммер им принесут подарки.

Штормовое

На пороге осени – обернись,

Солнце надрывается задарма,

На границе Ниццы тускнеет синь,

А навстречу Крыму спешат шторма.

Шторки заоконные – в клочья, влет.

Сучья тополиные – в треск и хруст.

На стене барометр снова врет,

В этой части суши усталых уст

Не целуют жадные рыбаки,

Им важнее скоро ль придет кефаль.

Рыбаки работают на долги.

Перетрут в кафе, кто кого кохал

И опять за сети – богат улов.

Если шторм отправит свечой на дно,

Шапку пустят в море без лишних слов —

Так у них от греков заведено.

И опять – Петруха, крути мотор,

На охвостье мыса веди баркас!

А вокруг кипящий земной простор,

Злые скалы скалятся напоказ,

Бьёт дождем по рожам, по седине,

Хлещет вдоль по борту, срывая снасть

Эта жизнь, бродяга, – она по мне.

Эта смерть, приятель – она для нас!

Кто отведал моря соленый сок,

Тот в Крыму не пасынок, не чужой.

Бескозырку выбросит не в песок —

На колючий яшмовый пляж Орджо.

…Ты себя, хороший, не береги,

Разве много счастья на берегу?

Видишь – возвращаются рыбаки.

Я навстречу с пристани побегу.

Калос Лимен

Прощу прилипшую к плащу

Чужую пыль и запах меди

И ржавь пятна на месте мести —

У моря ткань прополощу

И подберу из кладовой

Хитон, наплечники, сандали.

Видали мы такие дали

В котле последней Мировой.

И мир начавшийся на «ой»

Кому-то вновь готовит мену,

А рыжекудрому гамену

На островах хоть волком вой.

Эфебам нравится эфир,

Нам, старикам, теплей на тверди.

В постели маленькие смерти

Готов творить любой факир.

Гиперпространство языка

Свилось в спираль телячьей кожи

Возьмет аэд что вам негоже,

Отыщет ноту музыкант.

Отыщет красное стрела,

Пройдет под ребрами мишени…

Эвоэ! Спит седой мошенник

Припав щекой на край стола

Бычья песня

Тавро Тавриды вбито под ребро

Оно неразличимо чужаками.

Следы быков заполнены жуками,

Следы полков царапает перо.

На летописи глины и воды,

На каменной ухмылке византийца

История смолкает – не проститься,

Лишь посмотреть – кто новый поводырь.

Сюда приходят тысячей путей —

Небесный шелк, турецкая галера,

Ухмылка площадного кавалера,

Хаммам для хама – прибыл так потей.

Без пота не взойдет ни виноград

Ни минарет ни стены мавзолея.

Чумной закат румянится, алея.

Дрожи, космополит и технократ!

Когда музон беснуется в кафе,

На плоскость охреневшего танцпола

Выходит босоножка тавропола

Зовет быков на аутодафе.

Гора рогов, протяжный злобный рев,

Один удар священного кинжала…

Бил человек. Земля воображала.

Такого не видал и рабби Лёв.

Такого не слыхал и караим

Припав к прохладной вечности Завета.

Все были пришлецами. И за это

Мы сним о Нём. И в разноверье – с Ним.

Не тавры мы. Не азиаты. Не

Понтийцы с подведенными глазами.

Не толмачи. Но каждый сдал экзамен

И расписался шагом на стране.

Таро ворот. Тавро для дураков,

Для бывших – чей, оставшихся ничьими.

Возьму себе таврическое имя.

Нарву руками

Зелень

Для быков.

Баллада близости

…всякое животное после совокупления печально… (с) латинская поговорка

В маленькой смерти – обещание стать большой.

Предощущение вдоха, оборванного на «до»,

Невыносимая острота абсолютного одиночества.

Вот оно, близкое, бьётся, манит, дрожит,

Визжит неистово, жарким сочится потом,

А потом пропадает.

Ни капли лжи.

Ощущаешь себя фантастическим идиотом,

Глядя в слепо зажмуренные глаза,

Гладя немое, чужое тело —

Птичка вспорхнула и улетела – динь!

Остаешься совсем один

С этим нелепым со-чувствием, глупой нежностью

К зябкой гусиной коже, пуговице соска,

С неизбежностью взрыва.

Соскальзывая в небытие,

Забываешь имя её.

Забываешь, как от улыбки светлело в комнате,

Как она оттирала с пальцев следы от копоти

И опять ненасытно тянулась к свече рукой,

Как писала: я есмь и никогда не стану другой.

Сколько дней вы вязали тугие сети,

Прорастали друг в друга, трындели про все на свете,

Запоминали: без сахара, ляжет с краю,

К ней восемнадцатый, а от меня вторая.

Любит Ван Гога, слушает «Rolling stones»,

Стонет как кошка, кажется верит в Бога

Или Господь в неё, в бабочку ЛаоЦзы…

Пахнет озоном. Гаснет раскат грозы.

Там, за холмами море крушит скалу,

Угли истлели и перешли в золу,

Золотом светят водоросли в камнях,

Спящие дети снова зовут меня…

Ты возвращайся. Скоком через обрыв.

Вот она рядом – смотрит, глаза раскрыв,

Черные точки в зелени колдовства,

Все – больше не вдова, не королева льдин.

И ты не один.

Орел и решка

Покидая навеки отцовский кров,

Оставляешь реки, следы коров,

Талый снег обочин, гульбу грачей,

Горечь хлебных корок, печаль печей.

Покидая навеки отцовский кров,

Рассыпаешь перец и соль ветров,

Ни мешка в дорогу, ни посошка,

Только мокрый куриный овал божка.

Покидая навеки отцовский кров,

Видишь – хорохорится град Петров.

От каре Сенатской пинком в Кресты.

Проживу без рыжих бродяг – а ты?

Покидая навеки отцовский кров,

Забываешь стулья, узор ковров,

Детский вкус компота и пирога,

Сладкий холод царского пятака.

Покидаешь – кинут. Пройдут года.

Выстроят парковку на дне пруда.

Улицу Труда назовут бульвар,

Поменяет цену любой товар.

Полиняют смыслы знакомых слов,

Горнолыж подвинет подледный лов.

У соседей дети, коты, зятья

И кутья на блюде… Сиди, судья!

Как зовут – Арье, Николя, Мишель?

Думал – кинул в мусор. Попал в мишень

И попал на кладбище кораблей,

Красных флагов, желтых смешных рублей.

Ностальгия – самый паскудный грех,

Ты сжимаешь прошлое, как орех —

Мол вернусь богатый, лихой, бухой…

А внутри труха и червяк сухой.

Покидай – навеки. Хоть в Крым, хоть в храм.

Паруса привыкнут к любым ветрам.

Оставайся – честно. Крепи кровать,

Чтоб потом о прошлом не тосковать.

Розница

Черный дуб. Корявый корень

Непреклонен, непокорен.

Речка – чёрная волна.

Лён и пламя. Пей до дна

Дух полынный, дух тимьянный —

Стихнет ветер, станешь пьяный,

Скажешь правду – что в Крыму

Неуместно одному.

Виноград, кизил, черешня —

Каждый парный, каждый грешный,

Даже яблоки – смотри —

На ветвях по два, по три.

Даже горы встали рядом

В белых облачных нарядах

Даже маки всей земли

В одночасье зацвели.

…Карадаг чернеет грозно —

Только люди ходят розно.

Город-сад

Чары Бахчисарая – чарка, а в ней кумыс.

Яблочный запах рая, мята, шалфей, камыш.

Сорвано в пыль монисто – девочка подберет.

«Яблочко» баяниста, криком – приказ – «Вперед».

Пчелы на ржавой каске, стены пустых кенас,

Вязью восточной сказки время выводит нас.

Жили на свете ханы – Джучи, Девлет, Бату —

Сабли, шатры, курганы, лестница в пустоту…

Пляшет о них татарка – юная кровь, гори!

Звезды смеются ярко. Помнишь о нас, Тенгри?

Губы зовут Аллаха, сердце зовет отца.

Хочешь – возьми рубаху, белого жеребца,

Черного винограда, все забирай, якши?

Только оставь отраду – землю моей души…

Узел Бахчисарая не разрубить мечом.

Каждая хата с края, каждой стене плечо.

Каждой пещере книга. Каждой овце загон.

Чаша – и помяни-ка ветхий сухой закон.

Топчут траву туристы, бродят куда ни глянь.

Любо – купи монисто в лавке у поселян,

Ханский дирхем, монету – можно и за рубли,

Только поверь, что нету в мире другой земли!

…Старый Тенгри над крышей снова трясет кошму

Кто и откуда вышел, ведомо лишь ему.

И позабыв про войны, корни пустив в скале

Смотрит на нас спокойно крепость Чуфут-Кале.

У переправы

Сласти нынче дороги. Потому

Не спешится встречать царя.

Мишуры китайской полно в Крыму —

Глянь – отсюда до января.

На базаре с чудом сплошной пардон,

Вместо ели опять сосна.

Но нежданный гость постучался в дом

И ботинки у входа снял.

В бороде запутан сухой листок,

Пахнет пряностями халат

Из одних заплат… Говорили – строг,

Обещает и мор и глад.

Оказался скуп на слова, зато

Отыскал молоток и гвоздь

Убирал посуду, играл с котом,

Как обычный хороший гость.

Как же славно с ним преломить пирог,

Выпить чаю, достать конфет.

…Все снежинки в мире придумал бог —

Двух похожих на свете нет.

До поры до времени быть зиме

С красной пылью снега мешать.

В Вифлееме Сын побеждает смерть

Мы поможем ему дышать.

Двух прохожих надо найти в порту

И купить билет на паром.

Я протру со стола, а потом пойду

Вспоминай обо мне порой…

Штормовое время зимой в Крыму,

Валит стены, крушит кресты.

Трое к вечному свету плывут сквозь тьму,

Сквозь пустыню, где «пусть» и «ты».

Мимо Крыма

Мимохожесть. Мимо стен,

Мимо моря, величаво,

Мимо старого причала,

Мимо пьяненьких гостей,

Крепостного рубежа,

Потаенного кургана,

Жеребенка-урагана,

Суетливого ежа.

Вдоль тернового куста,

Виноградного плетенья.

По-татарски плачут тени,

У колодца тень густа.

Уколоться до крови,

Взять водицы родниковой,

И умыться, бестолковой,

И одежки подновить,

И наполнить дополна

Тугобокие кувшины,

Мимо дел спешат машины,

Мимо туч ползет луна,

В море плещется кефаль,

Тяжелее стали сети.

Мимоход всего на свете,

На гитаре нота фальшь.

…Лишь смотритель маяка

Жжет фонарь неутомимо.

Даже если ходишь мимо,

Не заблудишься никак.

Раковина

По лицам стариков читай неторопливо

По линиям мостов гадай о декабре…

Горбами кораблей раскроен плац залива

И бабочка сидит на мертвой кобуре.

Танцуя на костях, прощайся с каблуками,

Шарманкой закрути старательный вальсок.

Под пальцами песок, заглаженный веками,

А катер так далек, а берег так высок.

Бездонье синевы – простор для монгольфьера,

Парады площадей забыли о войне,

Жемчужное зерно, как маленькая вера,

Укрыто в перламутр и спрятано на дне.

Вот так лежит душа, ненужная соринка —

В пятне придонной мглы невидимо горит.

Скорлупка на браслет, тугая плоть для рынка.

Кто створки распахнет и скажет margarit…?

По праву крыльев

На птичьем острове не сезон

Скорлупки перья и всякий хлам

Никто не тычется в горизонт,

Никто не носится по делам.

Играют рыбки, блестя фольгой,

Волну качают туда-сюда.

На птичий остров пришел покой,

Наутро с неба польет вода

И смоет гнезда, следы, штрихи,

Песок белесый с землей сравняв.

Как будто мало в морях трухи,

Как будто снами закрыло явь.

Пернатым просто. Туман – лети,

Дождит, морозит, швырнет в траву,

Маяк поманит – собой плати

За право вспарывать синеву!

У птичьей смерти мешок камней

И пара ножниц… Забудь пока —

Лети, где выше и холодней,

Наплюй на глупые облака.

Зачем пернатым земной закон?

По праву крыльев судьбу поправ,

Рисуешь двери, выходишь вон.

Царевна Лебедь, готовь рукав!

Махнешь направо – собьешь ножи,

Царевич Финист влетит в окно

И станет сказкой чужая жизнь,

Как стало соком твое вино.

…На птичий остров посадки нет.

Базары смыли, сожгли, смели.

Полынный запад, парад планет —

Но нет роднее

Для птиц

Земли.

Городу и морю

На кладбище военных кораблей

Не встретишь ни крестов ни фотографий.

Мутнеет ржавый герб в стальном аграфе,

Пятнает волны пролитый елей.

Скрипят борта, накатывает стон,

В бездымье трубы клонятся устало.

Лишь адмирал всё рвется с пьедестала —

Отстаивать невзятый бастион.

Причалы в шрамах и не разберешь,

Дробили камень бомбы или ядра.

Потух пожар, вода мутна от яда.

Продав луны сияющую брошь

Не вымолишь пощады у братвы,

Не выкупишь билет в Константинополь,

Горит огнем неопалимый тополь

И греки черепахой прут «на вы».

Подарены троянские коньки.

Безногий кок бранит парней на кокни.

Коль жизнь в яйце – возьми его и кокни —

Мы квиты, брат. Печати на квитки,

Кивок и за борт. Флаги не спускать!

Седым птенцам отеческого флота

Досталась неприятная работа —

Кормить макрель и ракушки искать.

Морские девки жалобно поют

И плачут над парнями помоложе.

Линкору тесно каменное ложе,

Триреме опостылел сей приют.

Угрюмый князь клянет свою ладью,

Тугие хороводы водят вдовы.

Сыграю на гармошке «Шенандоа»

Пущу по морю скутер – и адью!

У _той_ реки хоть плачь, хоть спич реки,

Хоть спички жги, пропаливая пятна…

Наутро в Зурбаган вернется яхта.

Как сладко спят живые моряки!

Коктебельная колыбельная

Коктебелит – были, байки,

Сладкий крымский сон.

Сняли шлепанцы и майки,

Кончился сезон.

Опустевшие прилавки

Ветер тормошит,

Бликом солнечной булавки

Старый мол прошит.

Бродят кошки, просят рыбы,

Мяса, молока.

Трут о каменные глыбы

Тощие бока.

Кошкам свой кусок положен —

Схватят и в подвал.

Говорят, старик Волошин

Их нарисовал.

Спят в пыли от крыш до спален

Домики, дворцы.

Продает шальной татарин

Сласти-леденцы.

Ни фрегатов ни баркасов…

Наберу в ладонь

Горсть зеленых мокрых трассов,

Желтый халцедон.

Увезу с собой в кармашке

И среди зимы

Вспомню: белые барашки,

Отмель, море. Мы.

«Перелетные женщины – пленницы октябрей…»

Перелетные женщины – пленницы октябрей.

В день, когда из Сибири стартуют стаи,

Женщины прячут ключи под коврики у дверей

И улетают в сторону Лимы или Паттайи,

Некоторых мне случалось встречать в Крыму,

Двух или трех недавно снимали в Риме —

Прыгают по платанам, клюют хурму,

Даже снежинки тают на ярком гриме.

Им не сидится в клетках пустых квартир,

Им не живется вместе – места свободны.

В сердце у каждой – маленький темный тир,

Выбил мишени – больно, промазал – потно.

Их привлекает набережность морей,

Гулкая гладь проспектов, дворов и арок,

Финский бетон развалин, густой кипрей,

Пестрая неизбежность почтовых марок.

Им хорошо на крышах чужих дворцов,

Крылья мешают жить, но мешают падать.

Женщины ненавидят своих отцов,

И подбирают гальку в волнах на память.

И не умеют плакать… И ты не плачь.

Буквы от слез не сдвинутся ни на йоту.

Куклу на полку, книжку в пакет и в плащ —

Время готовиться к новому перелету.

Овечья песня

Даль – Галилея, Гори, Тепе-Оба

Горы на горизонте. Вода горчит.

Каждая капля, стекая с камней, звучит.

Маленькими шагами шьется в траве тропа.

Белым ягнятам хуже – вдали видней

Белые кольца, ласковое руно.

Спи беспокойно – волки придут с луной,

Если пастух не успеет зажечь огней.

Резво бегут на пламя глупые малыши —

Заполночь чьей-то шкурке пятнать траву.

Желтые первоцветы блестят во рву —

Крепости больше нету. Дитя, дыши!

Путь твой промчится по склонам и ручейкам,

В горной стране тумана – белых – не увидать.

Если бы мы с тобою могли летать,

Сыпали б манну вниз с облаков, волкам.

Прочь, мой хороший – вороны начеку,

Грозные тучи ходят на Карадаг.

Ветер толкает в спины чужих бродяг.

Время решает – выжить ягненку или щенку…

Небо горит над нами – такая даль.

Люди спешат по тропам, пустые в хлам.

Трещины делят косточки пополам —

Только за этим в апреле цветет миндаль.

Марточка

Хай, холмы! На мове попробуй move it

Белых мух гладь неровностей не волнует

Их сдувает ниже, к морскому пляжу

А в холмах только ветер пляшет.

Бродят козы, гадят в пути коровы.

Молоко в подойник нальёшь – неровно.

Старенькой кровати подставишь ножки,

Глядь – а мух заменили мошки,

Золотые, в желтых лучах толкутся.

За садами спит виноградник куцый.

Обрезал лозу да обрезал руку,

Кровь напоит корни – и так по кругу.

Кров из красной глины, кровать, коровы,

Ров и крепостной силуэт короны.

Император спит на исходе марта,

Под ногами щит, в изголовье мята.

Прохудилась синяя черепица,

Каплет дождь. Я ладонь протяну – напиться.

Было место встречи, а стало мiсто.

Хмурый пристав за ночь опишет пристань —

Не пристать. Лечу. А вокруг – холмисто.

Талассотерапия

В провинции сплошная благодать.

Родятся персики и яблоки спелеют

Пастушие костры ночами тлеют,

Побит кнутом пифагорейский тать,

В сетях сплошная рыба. Дефицит

Пророков истинных и варварских учений,

Кто сетует, что мало развлечений

Пускай езжает в Рим. Когда Тацит

Твердил о долге службы, наш префект

Внимал и ел. Он слаб в делах чиновных,

Зато всегда горазд найти виновных

И играми произвести эффект.

Ты хочешь в цирк – там будет веселей.

Я ближе берегу. Привет тебе, Таласса!

Живой волны обманчивая ласка

Смывает полный список кораблей

Из памяти. Призвание стареть.

В глухой провинции, с капустой и стихами,

Гетерами, рабами, пастухами

И жизнью, неотмотанной на треть.

Мне хочется прогуливать пешком

Приют тенистого заброшенного парка.

Капризы Парки – мертвому припарка.

Да, Ойкумена – зверь перед прыжком.

Разрушен Колизей, сгорел Сенат

И виллы милые окрест берут на вилы.

Не надо быть раскрашенной Сивиллой

Ни цента не возьмет старик Танат.

У Хроноса похмелье, а Харон

Везет квиритов оптом и со скидкой.

Империя саксонской, готской, скифской

Становится. Какой к воронам трон?

Нам пурпура хватает и щедрот

Пойду сменю испачанную тогу.

Пусть месяц Цезарь движется к итогу

И радостно безмолвствует народ.

Из бука крест. Свирель из тростника.

Уснула Цинтия, бездумна и прекрасна

Провинция нарядна и непраздна

Как бедная Европа.

…Час быка.

Подорожник

Исток. Родник. И небо в роднике —

Такая близь.

Коснись его губами.

Молись, что вник – ты книга между книг.

Шершавыми верблюжьими горбами

Ползут холмы в автобусном окне.

Трясет бродяг, зато земля спокойна.

От койне уцелело лишь арго

И рыжее руно кудрей эфебов

Напоминает – греки далеко

И Одиссею, лотоса отведав,

Не хочется глядеть за окоём,

Он продавец в лачуге «На подъёме»

Где гвозди, жесть, где тазики с бельём

Старухи носят споро. Время в дреме.

Итака? Так… поселок у воды,

Курортный рай для дикарей и кошек,

Лепешки-сыр-вино, аллаверды

И в полночь над палаткой звездный ковшик.

Твердили – карбонарий, лотофоб…

И не таких покоила Таврида.

Утру платком царицы потный лоб.

Обида не обет, дружок, ты ври да

Помни – где-то острова,

К которым мы не плавали ни разу.

Горит огнем волшебная трава,

Но сквозняком с холмов остудит разум.

Проехал грека, мы пойдем пешком,

Взамен имен возьмем чужие ники,

Прикинемся – торговкой, пастушком…

Пускай старик за нас допишет книги.

Корабельная колыбельная

Корабли и колыбели

Одинаковы – качает

Беспокойных пассажиров

Неслучайными ночами.

«Баю-бай» лепечут волны,

«Баю-бай» зевают мамы,

«Баю-баю» вторят звезды,

Свесив головы на мачты.

Далеко до Эквадора,

До экватора не ближе,

Говорят, единороги

Стерли все меридианы.

Карты спутаны и компас

Указал восточный полюс,

Мы плывем из Ленинграда

По фронтиру Атлантиды.

А в глубинах голубые

Улыбаются дельфины

И рассказывают сказки

Непослушным дельфинятам.

Непослушные хвостами

Колыхают колыбели,

Корабли в ночи качают.

Баю-баю, капитаны.

Баю вам, смешным и смелым,

Чудесам, ветрам и бурям,

Берегам, глухим и мглистым.

…Баю-баю, скоро пристань.

Баллада листопада

Нас носит ветром, нас бьет о стекла, нас тянет в воду,

Таких прозрачных, таких осенних, бронзовокожих…

Мы были листья, а стали пятна на старом фото.

Святой сентябрь, спаси случайных твоих прохожих.

Столы асфальта накрыты щедро – бери и царствуй,

Дожди проходят своей дорогой – подставь ладони

Во тьме, казалось, что асфодели – простые астры,

Запахнет горьким, заплачет светлым, вода утонет.

Молчу ночами – а вдруг услышишь мое дыханье,

Придешь к постели, разбудишь сонных ресниц затишье,

Кареты Крыма везут рассветы. В открытой тайне

Скажу – все просто, мы были листья, мы стали выше.

Вдали от дома я кану в небо, оденусь дымом.

Мои законы – моря и реки, пути и трассы.

Таранить стекла, врезаться в воду, писать любимым:

Мы были осень, а стали листья… Кленовый, здравствуй!

Баллада климата

«…Запад есть запад, Восток есть восток

И с места они не сойдут…»

Р. Киплинг

Стук полустанков: Питер, Одесса, Ревель.

Блеск саквояжьей кожи, тряпичный тюк…

Если в глазах свинцом застывает север,

Памятью моря в душу стучится юг.

Строгость и стройность, линии и границы,

Стянут стежком фрегата балтийский плат.

Лед подворотни. Булочная. Синицы.

Маленький кофе в чашке. И шоколад.

Вдоль осевых проспектов метаться птицей,

Биться о стекла, тщетно искать приют…

Голодом гордых город готов гордиться.

Любят – счастливых. Нищим – не подают.

И на морозе солью себя посеяв,

Милый, оставь надежду взойти весной.

В каждом осколок холода. Это север.

Здесь не умеют знать, что такое зной.

Как горячо ложится песок под ноги,

Как истекает соком раздавленный апельсин.

Как танцевать под солнцем – одной для многих,

Щедро и без оглядки – лишь бы хватило сил,

Как покупать на рынке вино и сливы,

Как убивать на ложе чужой жены,

Как зачинать младенцев, любить счастливых,

Как отдаваться силе морской волны.

Оттиск камней по коже – печать ночлега.

Горсточка слов на память – арык, урюк.

Здесь не умеют жить, дожидаясь снега.

Здесь умирают полностью. Это юг.

Правда вагонной двери. Откуда деться?

Чьих бесприютных примет пустой вокзал?

Северный ветер снегом стучится в сердце.

Южное солнце вычернило глаза.

Баллада метронома

Когда время остановилось – стало мягким как мед и сладким,

Все на свете колеса разом перестали крутить метраж,

Самолеты в поля спустились словно птицы, большие птицы

Из бумаги тетрадной, тонкой, листик в клеточку, два штриха.

Дым заводов свернулся в нити, раскатился клубками шерсти,

Подбирай и вяжи дорогу, свитер, сказку, второй носок.

Зло заводов изгнило в домнах, у домов провалились крыши,

Люди в форме навек забыли – как стрелять и в кого стрелять.

Мы достали из банки деньги – горсти пестрой цветной бумаги,

Подобрали четыре спички и сожгли золотой запас.

Мы не били автомобили, но из них проросла крапива.

Мы не пили, но опьянели, наши мели попутал хмель,

Наши рамы снесло штормами, наши думы сложили в трюмы,

Наши души спасутся сами, их не надо пасти, Отец!

Если время остановилось – значит можно не торопиться,

Притвориться творцом и тварью, красной глиной, тугим снежком,

Ни на йоту не повториться – карамель, киноварь, корица,

Скоростная моя столица – сколько зим намотал мотор?

Сколько стоит стоять в подъезде, старой книгой стоять в подъезде,

Ветхой книгой на пыльной полке, никуда не спеша вовек?

Я раскрою тебя – страницу заложу неумелым пальцем

И прочту по строке, по букве – как сегодня тебя зовут?

Ангел-Смерти-уже-не будет, повелитель базарных блюзов,

King of lizards, мой подорожник – прилагаю, не дорожу.

Переплет пропитался потом, правота обернулась прахом,

Счастье смирно стоит у двери, непременно ведущей в рай.

Вру и я – немотой, ненастьем. Я не Настенька, славно, сладко.

Точка кома. Рубец ответа. Дао да против ноты нет.

Если время остановилось, наши раны никто не вскроет,

Наши руки сплетет веселый, вездесущий лесной вьюнок,

Ты откроешь мою страницу и на имя приманишь имя.

– Кто там?

– Кто-то.

– Тип-топ?

…Тик-так.

Чайное стихотворение

Примета осени – живое упорно тянется к теплу

Коричным плюшкам в сладкой корке, такой коричневой на вид

Молочным плошкам, мягким кошкам, шарфам и шалям шерстяным,

Верблюжьим пледам, берегущим полупустынную жару.

Старухи лезут в кладовые, будить меха унылых шуб.

На книжной полке царский Диккенс ворча смыкает переплет.

В пруду скандал у стаи уток – одни спешат к чужой стране,

Другие щиплют эмигранток, патриотически шипя.

У ос и бабочек затишье, у малышни сезон потерь,

А бабы-дуры манят лето на огурцы и конфитюр —

Несут тропой из магазина отяжелевшие кульки

И чешут ложками о днища больших прадедовских тазов.

Коты ложатся на капоты, а псы на трубы теплотрасс.

В негромком солнце искупаться любой прохожий норовит.

Худые дворники сгребают обронзовелую листву

И тщетно жгут – в аллеях парков гуляет только горький дым.

…Так славно – греть о чашку руки, дышать редеющим паркОм

Китайских маленьких жасминов, июльской липовой жары,

Потом прижать к щеке пустую фарфоровую синеву

И кожей снять тепло до капли, чтоб ничего не упустить.

«Пахнет яблоками и лето улетает на ЮБК…»

Пахнет яблоками и лето улетает на ЮБК

Мы с тобою остались где-то, в царстве кофе и коньяка,

В янтаре, в голубой глазури, в тени – контуры обведи,

На палитре кармин и сурик, дремлет бабочка на груди,

Дремлет девочка на скамейке, в телефоне дрожит привет,

По фонтану звенят копейки, от музея плывет корвет.

Словно шкурка от мандарина солнце падает за причал

Мы сегодня читали Грина, мы читали, а он молчал.

Мы гуляли по Корабельной, колокольный внушая звон,

Мне почудилось – колыбельный, коктебельный прекрасный сон,

А тебе не приснилось чудо, ни колечка ни лоскутка.

Только память о том как чутко дышат волны на ЮБК.

«Сказка проходит мимо, платье едва шуршит…»

Сказка проходит мимо, платье едва шуршит.

Ракушка пилигрима, найденная в глуши,

Шепчет мне: Палестина, Яффа, Салахаддин…

Или руби скотину или живи один.

Или пиши, не чая, или вообще молчи,

Флага не различая, спрятав в подвал мечи.

Кто тебе, рыцарь гордый, нынче на свете рад?

Конь с поседелой мордой, ключ от ничейных врат.

Стены давно упали, двери ещё стоят.

Старый монах в Непале варит любовный яд.

Белый цветок хранится в ветхом плену страниц.

Стерта моя граница, свергнут король ресниц.

Пала моя твердыня, не простояв и дня.

Гнула меня гордыня, сдавливала броня.

Все оставляю ныне, в бухте на берегу,

Вслед за волною синей мальчиком убегу…

Сохнет скорлупкой глина, мокнет небесный шелк.

Ракушка пилигрима помнит, куда я шел.

Галечный ключ

Море волнуется – разом смоет и горе и разум, скинет с обрыва спартанцем, скрутит менадовым танцем, скроет невидимым шелком, бросит о берег – пошел ты! А варианты? На скалы хмурым орлом Каракаллы, рыжим козлищем и ражим. Море волнуется – ляжем. Галька под голову, милый, время минутною миной тикает – минули сроки, отрокотали пророки, звучно на свете и точно. Ветер поднялся восточный, север готовится к бою. Нам бы расстаться с тобою. Зря мы сплелись волосами, спящие под небесами, бедные, белые люди. Любо ли? Липа и лютик. Лето и полдень июля. В сердце пчелиная пуля. Жало не вытащу – жалко. Жарко ли, девица? Жарко! В море прохладней – нырнули! Мчимся по небу, по дну ли, тени на облачной крыше… Море волнуется – тише.

От третьего лица

В коллекцию коктебелек

Ложится напев старинный.

Вот вы все твердите «берег»,

А я говорю «марина».

Вот вы все хотите глади,

Плодовой, упругой плоти,

А я выбираю платье,

Раскрытое в повороте.

Есть правда нутра и тлена,

Крутая тропа традиций,

А я выбираю пену,

В которой хочу родиться.

Движенье воды – на скалы.

Удары валов – о весла.

Да будут закаты алы!

Да будут прекрасны весны!

Лети, моя баркентина,

За жаркой рукой муссона,

За нордом к полярным льдинам,

Отважно, легко, бессонно…

Я черту скажу, не струшу,

Куски парусов спуская:

«А ну, не замайте душу —

Морская она, морская!»

И будут метаться птицы

Над сушей больной и бренной,

Когда перестану длиться,

А имя растает пеной.

Так право земли наруша,

Огнем застывает глина.

Шуршите губами «суша»,

А я промолчу «марина».

Прекраснейшей

Яблоко бьётся со звуком которого нет

Ни на одном языке…

Есть слова для вечернего снега,

Вещи, которую хочется починить, но она сломалась,

Прикосновения призрака, памяти о местах

Где никогда не бывал, но мечтал обильно.

Как говорит мобильный пророк «Кысмет».

Яблоко бьется о камень со звуком «смерть»,

Но остаются зерна. Они беззвучны.

Клетками кожи замкнутые ростки —

Белые не родятся, а у цветных есть шанс

Вдвинуться в землю, взвиться, листвой шуршать,

Кружевом брызнуть, громко ронять плоды,

Сбрасывать ветки, жадно просить воды

Словом, которого не было в словарях

Каждый варяг тоже желает знать,

Где поселился княжич,

Кому Елена снова дала на царство.

Парис – фарси это не греческий,

Царствуй и не форси.

Сколько ни мерзни – не обернешься Каем.

Кай человек. Любой. Ты, он.

Каждый кто носит тогу и дышит в тон

И не зовется Карлом…

Варвары говорят

На золотой короне семь листьев в ряд.

Врут. И вино не разводят.

И ждут войну.

Яблоко, не разбившись, пойдет ко дну.

Звука не будет. Прекраснейшей из божеств

Я вместо слова в подарок оставлю жест.

…Яблочный месяц. Медленный шаг луны.

Сон – заповедник нетронутой тишины.

Хроника

Шрамы от старой любви воспаляются осенью, реже весной.

Бродишь себе по проспектам, рулишь по объездной,

Шаришь по вывескам и афишам, пахнет картошкой фри

Это свобода поры и времени, теплая грусть внутри…

Трижды предам тебя, полька-бабочка, прежде чем полночь бомм.

Лбом по асфальту, нисколько барышня, только коньяк и бром,

Только стрелять по бульварам истово – доброе слово дай.

Осень карминова и монистова, в каждом саду Клондайк.

Хором студентки играют в яблоки… помнишь ли, Барбара?

Катамараны, утята, ялики, розы в руках, жара.

Помнишь ли – в этом кафе под зонтиком звонко упал бокал.

Мы насмехались над лунным ломтиком, тесно сведя бока.

Не улыбалось – хотелось доброго, честного, говорю!

Минус-парковка выходит дорого, город в руках ворюг.

Платишь за право следить за стеклами в приступе ностальжи

Вот и картинки выходят блеклыми, полными левой лжи.

Скучная плоскость мобилографии, точка, тире, абзац.

Кризы, эпиграфы, эпитафии – и каблучками – клац!

И Барбара превратится в Вареньку, будет лепить пирог,

Крепко резинку пришьет на варежку и подметет порог…

Шрамы от старой любви не лечатся – прячутся в телесах.

Снег обезболивает час от чАсу, хочется петь, плясать,

Броситься… не бросается.

Варя? Спешу домой

Осень-лиса кусается, осень-такси катается, осень-пчела касается крыльями губ – не-мой…

Шрамики на запястье нынче опять зудят.

Изморозь

Не было печали – пришла зима,

Подарила шубы взамен серег,

Распихала платья, да в закрома,

Попросила хлеба – а кто сберег?

Век живем, как птицы – Господь, одень!

Малых, неприкаянных накорми!

Делу лень до вечера. Длится день,

Домовые прячутся за дверьми.

Дурачок на печке, сверчок молчит.

Ставишь богу свечку, и черту ставь.

Выйду на крылечко, снежок мельчить.

Выйду босиком, да по следу ржавь.

На лице свинец, по бровям сурьма,

И на шее белые янтари.

Затвори руду, госпожа зима,

Кровь мою горячую утоли.

Упокой до света, а там, глядишь

Оттепель несмелая, белый пух.

По ветвям, по крышам Господня тишь…

И её – на части – кнутом – петух!

Самолетная колыбельная

Когда ещё случится встретиться?

Дожди бегут, часы спешат.

Большая звездная медведица

Пасет на небе медвежат.

Ведом неверными приметами,

Покинь перрон, взойди на трап!

А медвежата за кометами

Спешат со всех неловких лап.

Земля дорогами расчерчена

Из Рима в мир, из сердца вон.

Луна тяжелая как женщина,

Садится в облачный вагон.

Прямой полет – прямая выгода,

Салон заполненный на треть.

На небе нет иного выхода —

Свети, когда не можешь греть.

Терпи причуды гололедицы,

Пиши по белому мелком.

Глянь – малыши Большой медведицы

Спешат за звездным молоком.

…И ничего уже не сложится,

Ни суеты ни багажа.

Лишь перемазанная рожица

И негасимая душа.

Без места жительства

Играй себе, строитель —

Бумага, снег, песок.

Мой дом растет – смотрите —

Не низок, не высок.

Без окон и банкеток,

Без лестниц и перил.

Вороний царь из веток

Его мне сотворил.

«Не время», каркал, «Рано»,

А я ему – пора!

Мой дом – цветок каштана

С одесского двора.

Цыганки носят шали,

Браслетами крутя.

Мой дом – воздушный шарик,

А я его дитя.

Корзина монгольфьера

Уютна и тесна.

Мой дом – земная сфера,

Не знающая сна.

Глухие ночи – долу!

Среди тюремных стен

Танцует фарандолу

Маэстро Гильотен.

Война дворцам и дачам,

Коттеджам, флигелям,

Мол, все переиначим,

Поделим по нулям!

Строители достанут

Лопатки и мелки,

Фасады зданий станут

Прозрачны и легки…

На знамени прореха,

На шарике петля.

Мой дом – ребро ореха,

Скорлупка миндаля.

Ещё одна песня для короля ящериц

Слышишь? Лучше молчать о важном.

Притворяться доблестным и отважным.

Танцевать в прибое, трясти кудрями,

Отмывая память от всякой дряни,

Засыпать снежками твою лачугу

– Просыпайся, время случиться чуду!

День – бродить по лесу оленьей тропкой,

Пить чаек, укрываться одной ветровкой,

Толковать следы, тосковать – рябина

Не растет в предгорьях, а было б мило.

У печи ютиться, сдвигая плечи,

И молчать. Ни слова чтоб стало легче.

Только шрам от пальца ползет к запястью

И сова над крышей кричит – к несчастью

Или к счастью.

Хочешь спрошу у птицы,

Как простить за то, что не смог проститься,

И пришел к тебе как пустой орешек.

Слышишь, сердце бьется слабей и реже?

Ты смеешься. Лепишь кулон из глины.

Чистишь запотелые мандарины,

Стелешь шали, дремлешь на них небрежно,

Говоришь, что небо для нас – безбрежно.

Глянь – сверкает! Синее! Настоящее!

…И душа отрастает, как хвост у ящерицы.

Дромомания

Дэн заплетает дреды, бросает школу,

К драным ботинкам сперва прикрепляет шпоры,

Но вспоминает – лошади тоже люди

И покупает велик. Стучится к Люде

– В Крым или в Киев?

Окей, собирайся в Дели.

Мне эти зимы до чертиков надоели.

Люда напялит пестрые шаровары,

Выврется: поздно, четыре пары,

Мама прости, увидимся на неделе.

Мантру в Непале двое бродяг напели,

Трое других выбрались из Нью-Йорка,

Четверо дремлют в рейсе «Мадрид-Майорка»,

Пятый майор, а у восьмого астма,

И у девятого тоже не все прекрасно…

Только фаранги могут ползти на знаки,

Падать на землю и оседать как накипь,

Глядя в глазницы Бога, молиться «Шива»!

Вон твой учитель – нищий, седой, плешивый.

Сядь под баньяном, слюни пускай и корни

Много туристов – кто-нибудь да прокормит.

…Дэн превратился в мусорщика у Ганга,

Люда вернулась с первого полустанка.

Делим на Дели и получаем Питер.

Десять апостолов, как-нибудь потерпите

Мальчик уже зачат, но ещё вне тела.

Истина стала птицей и улетела.

Индия аксиома, Нева не лемма…

Люда берет билеты до Вифлеема.

Декада декабря

Здесь были римляне.

Так говорит дорога.

Обкатанные камни полускрыты

Опавшею листвой, намокшей глиной,

Шершавыми шагами и навозом

Бесчисленных коров. Куда податься?

Конечно, в горы. Замыслы развалин

Читаешь по неровным силуэтам —

Как будто эти выцветшие арки

Построили с учетом разрушений

И, наводя высокие стропила,

Высчитывали солнце сквозь пролом.

Платаны пробиваются сквозь плиты,

Из крипты подимается шиповник,

И алость ягод говорит о крови,

Ушедшей в землю предков. Слышишь: дом!

Звонит церковный колокол. Старухи

Ползут на звук – согреть сухие души

О маленькие свечи. Пламя терпит.

А время спит, свернувшись дикой кошкой

На куче листьев у былой стены.

Купцы глупцы – куда вам, генуэзцы,

Селиться там, где мерзли легионы,

Напрасно строить крепости и башни —

Дороги все равно вернутся в Рим.

Я потревожу стоптанные плиты,

Пройду путем, ложбиной Черной речки.

Там водопад. И холм, где жили скифы.

Для них, бродяг, все эллины равны.

Палеолитика

На полуострове, покрытом пылью и бранью,

Маленький мамонт сопротивляется вымиранью.

Ищет сухие травки, скрипит камнями,

Ходит на водопитие дни за днями.

Хобот поднявши к солнцу, трубит восходы,

Прячется когда люди идут с охоты.

Смотрит на можжевеловые коренья,

Смотрит на рыб, меняющих точку зренья

Вместе с течением, желтым или соленым.

Думает – не присниться ли папильоном

Где-то в Китае… мамонтами не снятся.

Время приходит сбросить клыки и сняться

С ветреной яйлы ниже, на побережье —

Там и враги и бури гуляют реже.

Можно под пальмой пыжиться по-слоновьи,

Можно искать пещеру, приют, зимовье.

Гнаться за яблоком, дергать с кустов лещину.

Люди проходят, кинув плащи на плечи.

Мамонт, ребята, это фигура речи

Монти Грааль, опция недеянья.

Я надеваю бурое одеянье.

Намасте, осень, тминова и корична!

Важно сопротивляться. Любовь вторична.

Важно дышать навстречу. Дышать, как будто

Бродишь по яйле, красной листвой укутан…

Content

Галечный ключ
Крымские стихи
Ника Батхен

Карантин

Крымский ангел

Кизилташ

08.01.1917

Мейделе

Трилистник

Баллада текилы

Штормовое

Калос Лимен

Бычья песня

Баллада близости

Орел и решка

Розница

Город-сад

У переправы

Мимо Крыма

Раковина

По праву крыльев

Городу и морю

Коктебельная колыбельная

«Перелетные женщины – пленницы октябрей…»

Овечья песня

Марточка

Талассотерапия

Подорожник

Корабельная колыбельная

Баллада листопада

Баллада климата

Баллада метронома

Чайное стихотворение

«Пахнет яблоками и лето улетает на ЮБК…»

«Сказка проходит мимо, платье едва шуршит…»

Галечный ключ

От третьего лица

Прекраснейшей

Хроника

Изморозь

Самолетная колыбельная

Без места жительства

Ещё одна песня для короля ящериц

Дромомания

Декада декабря

Палеолитика