Маргарет Этвуд

― ЛАКОМЫЙ КУСОЧЕК ―

Хорошенько охладите поверхность стола (желательно иметь мраморную доску), а также продукты, посуду и кончики пальцев…

Из рецепта бисквитного теста (Л. С. Ромбауэри М. Р. Бекер. Радости кулинара).

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

В пятницу утром я чувствовала себя вполне здоровой; настроение у меня было даже ровнее обычного. Выйдя завтракать, я увидела Эйнсли, сидевшую на кухне с самым мрачным видом: оказалось, что накануне она попала на вечеринку, где, по ее словам, все мужчины были студенты-дантисты. Это подействовало на нее так угнетающе, что ей пришлось напиться.

— Ты не представляешь себе, какая это тоска, — сказала она. — Двадцать человек, один за другим, говорили со мной о болезнях полости рта! Меня они вовсе не слушали, но когда я им рассказала, как мне однажды раздуло щеку, у них прямо слюнки потекли. А смотрели они только на мои зубы.

Похмелье Эйнсли меня развеселило; слушая ее жалобы, я чувствовала себя еще здоровее. Наливая Эйнсли томатный сок и приготовляя ей шипучку, я не переставала сочувственно поддакивать.

— Мало мне этих разговоров на службе! — продолжала она, имея в виду фирму, изготовляющую зубные щетки; она работает там на. проверке качества готовой продукции, но считает эту работу временной — ждет, когда освободится место в какой-нибудь небольшой картинной галерее; в галереях платят меньше, но Эйнсли хочется завести знакомства среди художников. В прошлом году Эйнсли интересовали актеры — этот ее интерес пропал, когда ей наконец удалось познакомиться с ними. — Ни о чем, кроме зубов, дантисты и думать не могут. Они, наверное, повсюду носят с собой зеркальца на изогнутых ручках и каждый раз, когда идут в уборную, заглядывают себе в рот, проверяют, все ли в порядке. — Эйнсли задумчиво провела рукой по волосам; волосы у нее длинные, рыжие, вернее — рыжевато-каштановые. — Могла бы ты поцеловаться с таким типом? Он ведь, конечно, сперва скажет: «Откройте рот!» Ужас до чего ограниченные люди!

— Воображаю, какой это был кошмар, — поддакнула я, подливая ей шипучки. — А ты пробовала поговорить с ними о чем-нибудь другом?

Эйнсли подняла брови; бровей, собственно, у нее не было — в то утро она еще не успела их нарисовать.

— Еще чего, — сказала она. — Я притворялась, что мне очень интересно слушать их. Разумеется, я не сказала, где я работаю. Эти специалисты выходят из себя, когда им даешь понять, что тоже кое-что понимаешь в их специальности. Да ты сама это знаешь — Питер точно такой же.

Эйнсли любит бросать камешки в его огород, особенно когда она не в духе. Я проявила великодушие и промолчала.

— Советую тебе чего-нибудь поесть перед уходом, — сказала я. — Легче станет.

— О, господи! — простонала Эйнсли. — Как они мне осточертели, все эти щетинки и вибраторы. И неисправности пошли такие скучные! Месяц не было ничего интересного, с тех пор как одна дама пожаловалась нам, что у нее вся щетка облысела; а потом оказалось, что она чистила зубы стиральным порошком.

Ухаживая за Эйнсли, я наслаждалась ощущением своего морального превосходства и так увлеклась, что позабыла о времени; Эйнсли мне напомнила о моей службе. В ее щеточную фирму можно являться когда угодно, но в моем институте пунктуальность возведена в принцип. Пришлось обойтись без яйца: я ограничилась стаканом молока и тарелкой холодной каши, хотя знала, что до обеденного перерыва мне на этом не продержаться. Напоследок я съела ломтик хлеба. Эйнсли молчала, с отвращением глядя, как я жую. Наконец я схватила сумку и выскочила на лестницу, надеясь, что Эйнсли закроет за мной дверь.

Мы живем на верхнем этаже большого особняка в одном из старых, аристократических районов; подозреваю, что раньше в наших комнатах жили слуги. От входной двери нас отделяют два лестничных пролета: ступеньки верхнего пролета узкие и скользкие, а нижнего — широкие, покрытые ковром. Вот только штоки вечно выскальзывают из гнезд. У нас в конторе считается, что девушка должна ходить на службу на высоких каблуках; поэтому, спускаясь по лестнице, я иду боком и ни на секунду не отпускаю перил. В то утро я благополучно миновала коллекцию старинных медных грелок, развешанных на стене, умудрилась не напороться на зубья прялки, стоящей на лестничной площадке, проскользнула мимо обветшалого полкового флага в стеклянном футляре и шеренги овальных портретов предков, охраняющих нижний пролет, и испытала облегчение, увидев, что в холле никого нет. Достигнув наконец горизонтальной плоскости, я зашагала к двери, стараясь не врезаться в фикус, не перевернуть столик, накрытый вышитой салфеточкой, и не сбить на пол круглый медный поднос. Я услышала, как за бархатной портьерой хозяйская девочка отрабатывает ежеутренний урок на фортепиано, и решила, что отделалась благополучно.

Но не успела я взяться за ручку двери, как она тихо отворилась, и я поняла, что попалась. Передо мной стояла хозяйка. Мы называем ее «нижняя дама». На ней были чистенькие садовые перчатки, и в руке она держала мотыгу. «Словно труп зарывала в саду», — подумала я.

— Доброе утро, мисс Мак-Элпин, — сказала она.

— Доброе утро, — я поклонилась и постаралась любезно улыбнуться. Я не в состоянии запомнить, как ее зовут, Эйнсли тоже не помнит. Видно, у нас память заблокирована против ее имени. Я отвела глаза и посмотрела на улицу, но хозяйка не двинулась с места.

— Я вчера уходила, — сказала она, — на собрание.

Эта дама никогда ничего не говорит прямо. Я переступила с ноги на ногу и снова улыбнулась, надеясь, что она поймет, что я тороплюсь.

— Ребенок говорит, что вчера опять был пожар.

— Ну, пожар — это преувеличение, — ответила я. Услышав, что о ней упомянули, ее дочка перестала играть. Она отвела бархатную портьеру и уставилась на меня. Эта раскормленная пятнадцатилетняя девочка ходит в привилегированную частную школу, где ее заставляют носить зеленое форменное платье и зеленые гольфы. Я уверена, что девочка вполне нормальна, но из-за банта на макушке, который никак не сочетается с ее внушительной комплекцией, она производит несколько кретиническое впечатление.

Хозяйка сняла перчатку и поправила шиньон.

— Да, да, — любезно сказала она. — Ребенок говорит, что было очень много дыма.

— Ничего страшного не произошло, — сказала я и на этот раз не улыбнулась, — просто сгорели котлеты.

— Понимаю, понимаю, — сказала хозяйка. — Но я вас попрошу все-таки передать мисс Тьюс, чтобы в будущем она старалась жарить котлеты без дыма. Потому что дым плохо действует на ребенка.

Хозяйка уверена, что именно Эйнсли виновата в обилии дыма, иногда наполняющего нашу кухню; возможно, она думает, что Эйнсли выпускает дым из ноздрей, точно дракон. Но с Эйнсли она никогда об этом не заговаривает — вечно устраивает засады на меня. Кажется, она считает меня порядочной девушкой, а Эйнсли — непорядочной. Она судит по тому, как мы одеваемся: Эйнсли говорит, что я отношусь к одежде как к камуфляжу, маскировочной окраске. По-моему, в этом нет ничего плохого. Сама-то Эйнсли одевается исключительно в красное и розовое.

На автобус я, конечно, опоздала — успела увидеть только, как он исчез за мостом, в облаке выхлопных газов. Скрывшись под деревом — на нашей улице много деревьев, и все они громадные, — я принялась ждать следующего автобуса, и тут Эйнсли вышла из дому и присоединилась ко мне. Она переодевается с молниеносной быстротой. Я бы никак не успела привести себя в порядок за эти несколько минут. Даже лицо у нее посвежело. Может быть, она накрасилась, а может быть, и нет: с Эйнсли никогда толком не поймешь. Свои рыжие волосы она зачесала наверх, — так она всегда ходит на работу. По вечерам она волосы распускает. На ней было оранжевое с розовым платье без рукавов, по-моему, слишком узкое в бедрах. День обещал быть знойным и влажным, и мне уже казалось, что воздух липнет к коже, точно пластиковый мешок. Наверное, и мне надо было надеть платье без рукавов.

— Она меня поймала внизу и допрашивала, — сказала я, — насчет дыма.

— Старая крыса, — отозвалась Эйнсли. — Вечно нос сует.

В отличие от меня Эйнсли никогда не жила в провинции и не привыкла к любопытству соседей. Зато она и не остерегается любопытных соседей, как остерегаюсь их я. Она не знает, какие от них бывают неприятности.

— Не такая уж она старая, между прочим, — сказала я и оглянулась на занавешенное окно хозяйки, хотя понимала, что она не может слышать наш разговор. — И это не она заметила дым, а ребенок. Ее даже не было дома — она ходила на собрание.

— В Христианский союз трезвенниц, — предположила Эйнсли. — А скорее всего, никуда не ходила, просто пряталась за своей бархатной портьерой, надеясь, что, предоставленные самим себе, мы натворим каких-нибудь безобразий. Она мечтает, чтобы мы устроили оргию.

— Перестань, — сказала я. — У тебя мания преследования.

Эйнсли уверена, что «нижняя дама» поднимается наверх, когда нас нет дома, осматривает нашу квартиру и возмущается. Эйнсли даже подозревает, что она прочитывает обратные адреса на наших письмах, хотя вскрыть их, наверное, не решается. Бывает, что она отворяет нашим гостям входную дверь прежде, чем они успевают позвонить. Видимо, она считает, что это ее право — принимать некоторые меры предосторожности. Когда мы вели с ней переговоры насчет найма квартиры, она деликатно — прозрачно намекая на поведение предыдущих жильцов — дала нам понять, что больше всего на свете ее заботит невинность «ребенка», и потому она предпочитает сдавать квартиру девушкам, а не молодым людям. «Я делаю для нее все, что в моих силах, — сказала она со вздохом и дала нам понять, что покойный супруг, чей портрет висит над фортепиано, оставил ей меньше денег, чем следовало бы. — Вы, конечно, заметили, что ваша квартира не имеет отдельного входа».

Она старалась подчеркнуть недостатки квартиры, а не ее достоинства, словно она вовсе не была заинтересована в том, чтобы ее сдать. «Конечно, заметили», — сказала я, а Эйнсли промолчала. Мы заранее договорились, что переговоры буду вести я; Эйнсли надлежало сидеть молча и изображать невинное дитя: она это умеет, когда захочет: у нее розовая детская мордочка, круглый носик и большие голубые глаза, которые она умеет делать круглыми, как шарики для пинг-понга. Я даже убедила ее надеть перчатки. «Нижняя дама» покачала головой и сказала: «Если бы не ребенок, я бы продала дом. Но я хочу, чтобы ребенок вырос в хорошем районе».

Я ответила, что вполне понимаю ее, а она сказала, что район, конечно, сильно деградировал: некоторые особняки оказались слишком дорогими для их владельцев и были проданы иммигрантам (тут она поджала губы), а те превратили особняки в доходные дома. «На нашей улице до этого пока не дошло, — сказала она, — и я всегда говорю ребенку, по каким улицам надо ходить».

Я сказала, что, по-моему, это очень разумно. Пока мы не подписали контракт, у меня было впечатление, что поладить с хозяйкой будет нетрудно. Плата была небольшая, автобусная остановка — совсем рядом; для нашего города эта квартира казалась просто находкой.

— К тому же, — сказала я Эйнсли, — вполне естественно, что они беспокоятся, чувствуя запах дыма. Что если дом сгорит? А обо всем остальном она даже не упомянула.

— О чем это «остальном»? — вскинулась Эйнсли. — Мы ничего такого не делаем.

— Ну, положим, — сказала я.

«Нижняя дама», конечно, поглядывает на то, что́ мы несем к себе наверх из магазина, и наверняка пересчитывает бутылки, хотя я всегда стараюсь засовывать их поглубже. В сущности, она нам ничего не запрещала — для такой благородной дамы это было бы слишком вульгарно, — но в результате у меня создалось ощущение, что нам запрещается решительно все.

— Иногда ночью, — заметила Эйнсли, глядя на подходивший автобус, — я слышу, как эта крыса скребется под полом.

В автобусе мы не разговаривали. Я не люблю разговаривать в автобусе, я люблю читать рекламы. К тому же у нас с Эйнсли нет общих тем — за исключением «нижней дамы». Мы живем вместе почти случайно; просто мы обе в одно и то же время начали искать квартиру, и одна подруга познакомила нас. Собственно говоря, в подобных случаях люди обычно снимают жилье на двоих; может быть, мне следовало обратиться в агентство, к услугам электронно-вычислительной машины, но, в общем-то, мы с Эйнсли ужились неплохо. По принципу симбиоза мы обе немного изменили свои привычки и свели к минимуму ядовитую враждебность, которая обычно окрашивает отношения между женщинами. В квартире у нас никогда не бывает особенно чисто, но по молчаливому соглашению мы стараемся не разводить слишком большой грязи. Если я мою посуду после завтрака, Эйнсли моет после ужина, и если я подметаю гостиную, Эйнсли вытирает кухонный стол. Мы постоянно поддерживаем равновесие, и обе знаем, что стоит одной чаше весов опуститься, как все рухнет. Конечно, у каждой из нас своя спальня, и как она выглядит, никого не касается. У Эйнсли, например, пол усеян кочками ношеной одежды, среди которых, точно камни для перехода через топь, расставлены пепельницы; я молчу, хотя и считаю, что это грозит пожаром. Такими взаимными уступками (я полагаю, что они взаимны, потому что сама, наверно, тоже чем-нибудь вызываю ее неодобрение) мы и сохраняем равновесие, причем почти без трений.

Мы вошли в метро, и я купила пакетик арахиса. Мне уже хотелось есть. Я протянула пакетик Эйнсли, но она отказалась, и я одна съела все орехи.

Из метро мы вышли на предпоследней станции и прошли вместе еще целый квартал: мы работаем в одном районе.

— Кстати, — сказала Эйнсли, когда я уже сворачивала на свою улицу, — у тебя нет с собой трех долларов? У нас кончилось виски.

Я порылась в сумочке и дала ей деньги, мысленно посетовав на несправедливость: складываемся мы поровну, а пьем совсем не наравне. Когда мне было десять лет, я написала сочинение о вреде алкоголя — на конкурс воскресных школ унитарной церкви — и иллюстрировала его изображениями автомобильных катастроф, увеличенной печени, сужающихся кровеносных сосудов. Наверное, поэтому я каждый раз, поднося ко рту рюмку, вспоминаю свои страшные картинки, нарисованные цветными карандашами, а вместе с ними непременно вспоминаю и вкус теплого виноградного сока, которым нас угощали в воскресной школе. Это мешает мне, когда я пью в обществе Питера: он не любит, чтобы я от него отставала.

Торопливо подходя к своей конторе, я вдруг поймала себя на том, что завидую Эйнсли: мне нравится ее работа. Платят мне больше, и дело у меня интереснее, но зато у нее служба временная, и она знает, чего хочет от будущего. И потом, она работает в новом светлом здании с мощными кондиционерами, а у нас старый кирпичный дом, и окна в нем маленькие. К тому же у нее оригинальная должность. Когда она знакомится с новыми людьми и говорит, что испытывает неисправные электрические щетки, они всегда удивляются, А Эйнсли отвечает: «Чем же еще может в наши дни заниматься женщина с гуманитарным образованием?» Ну, а у меня работа самая заурядная. И еще я подумала, подходя к своей конторе, что сумела бы лучше Эйнсли справляться с ее обязанностями. Судя по тому, что можно наблюдать у нас в квартире, я больше понимаю в технике, чем она.

Дойдя наконец до своей двери, я обнаружила, что опоздала на сорок пять минут. Никто ничего не сказал, но все обратили на это внимание.

2

В конторе было еще хуже, чем на улице, — влажно и душно. Я пробралась между столами наших дам, добралась до своего угла, уселась за пишущей машинкой и сразу прилипла к черной клеенке стула. Я заметила, что наша установка для кондиционирования воздуха опять испортилась; правда, состоит она всего лишь из одного вентилятора, который вращается в воздухе, как ложка в супе, так что работает эта установка или нет — не очень существенно. Однако зрелище неподвижного пропеллера явно деморализовывало наших дам: глядя на его застывшие лопасти, они убеждались в том, что ничего в конторе не происходит, и их обычная ленивая инертность переходила в полную апатию. Точно сонные жабы, сидели мои сослуживицы за столами, моргая и то открывая, то закрывая рты. Пятница в нашей конторе — день всегда тяжелый.

Я начала было лениво поклевывать вспотевшую пишущую машинку, когда миссис Визерс, диетичка, распахнула заднюю дверь, вошла в комнату и огляделась. Волосы у нее были, как всегда, уложены в прическу в стиле Бетти Грэйбл, на ногах красовались босоножки, а держалась она так, что казалось, будто под плечи ее платья без рукавов подложена вата.

— Мэриан, — сказала она, — вы как раз вовремя, Мне нужен еще один дегустатор для предварительной апробации рисового пудинга, а у наших дам сегодня нет аппетита.

Она повернулась и решительно направилась на кухню. Все диетисты — люди неукротимой энергии. Я отклеилась от стула, чувствуя себя рекрутом, которого выдернули из общей шеренги; впрочем, подумала я, лишний завтрак будет мне даже кстати.

Мы вошли в крохотную, безупречно чистую кухоньку, и она объяснила мне, в чем заключается проблема. Говоря, она накладывала равные порции консервированного рисового пудинга в три стеклянные мисочки.

— Поскольку вы составляете вопросники, Мэриан, вы, вероятно, сумеете помочь нам. Мы не можем решить, как лучше предлагать клиентам пудинги для дегустации: все три разновидности сразу или с большими интервалами: один на завтрак, один на обед, один на ужин? Или, может быть, предлагать пудинги парами — скажем, сначала ванильный и апельсиновый, а потом ванильный и карамельный? Понимаете, нам нужно получить как можно более объективную оценку. А тут столько привходящих обстоятельств: например, цвет овощей, стоящих на столе, или узор скатерти.

Я попробовала ванильный.

— Как бы вы оценили цвет этого пудинга? — обеспокоенно спросила она, подняв карандаш. — Естественный, несколько искусственный или явно неестественный?

— А вы не хотите добавить в пудинг изюм? — спросила я, переходя к карамельному. Мне не хотелось обижать ее.

— Слишком рискованно, — ответила она. — Многие не любят изюм.

Я отодвинула карамельный пудинг и отведала апельсинового.

— Как вы собираетесь подавать эти пудинги — в горячем виде? — спросила я. — Или, может быть, со сливками?

— Видите ли, мы ориентируемся на клиентов, которые стараются экономить время, — ответила она. — Естественно, они предпочитают есть пудинг холодным. Конечно, каждый может добавить сливки, если захочет… Мы ничего не имеем против сливок, но, с точки зрения питательности, это не обязательно: пудинг достаточно витаминизирован. Сейчас нас интересует только дегустация вкуса.

— По-моему, лучше подавать пудинги по одному, — сказала я.

— Если бы можно было идти с опросом часа в три! — воскликнула миссис Визерс. — Но нам нужно получить мнение всей семьи… — она задумчиво постучала карандашом по краю стальной раковины.

— Да, понимаю, — сказала я. — Что ж, я, пожалуй, пойду.

Решать за них, какое именно мнение они хотят получить, не входит в мои служебные обязанности.

Иногда я и сама не в состоянии определить, в чем заключаются мои обязанности. Особенно когда меня заставляют звонить в какой-нибудь гараж и спрашивать механиков, какого они мнения о новых поршнях и прокладках или останавливать на улице старушек, которые глядят на меня с подозрением, и предлагать им на пробу коржики. Я знаю, для чего Сеймурский институт меня нанял: чтобы редактировать вопросники и превращать замысловатые, чрезвычайно тонкие формулировки психологов, сочинявших их, в простые вопросы, понятные и агентам института, которые их задают, и потребителям, которым на них приходится отвечать. От вопросов вроде «в каком процентном отношении вы оценили бы визуальное воздействие данного продукта?» толку немного. Я получила это место в Сеймурском институте сразу после колледжа и считала, что мне повезло, — бывают места и похуже; но даже теперь, через три месяца, я не знаю, чем в точности я должна заниматься.

Иногда мне начинает казаться, что меня готовят для какой-то более ответственной работы, но, поскольку мои представления об организационной структуре Сеймурского института весьма приблизительны, я плохо представляю себе, для какой именно. Фирма наша устроена, как вафельное мороженое, из трех слоев: вафля наверху, вафля внизу, а посредине — наш отдел, мягкая, сладкая прослойка. Этажом выше нас работают администраторы и психологи (их у нас называют «верхние джентльмены», так как они все мужчины), которые имеют дело с нашими клиентами. Я пару раз бывала наверху: в кабинетах там ковры, дорогая мебель, на стенах — шелкографические репродукции старинной живописи. На этаже под нами — всякая техника: копировальные машины, счетные машины, электронно-вычислительные машины для обработки информации. Я и там побывала; нижний этаж похож на фабрику: грохот, треск, у операторов усталый вид, руки у них в чернилах. Наш отдел — соединительное звено между этими этажами: мы управляем одушевленной техникой, агентами, которые проводят опросы потребителей. Такой агент работает на принципах надомника, вроде вязальщицы носков. Так что наш штат — это домашние хозяйки, которые работают на нас в свободное время и получают сдельно. Зарабатывают они немного, но им нравится время от времени покидать свои кухни. Ну, а те, кто отвечает на вопросы, вообще ничего не получают. Я часто спрашиваю себя — зачем они это делают? Возможно, они верят, что, принимая участие в опросе, они как бы консультируют специалистов и помогают им улучшить, качество товаров, которые в конечном счете производятся для них самих. А может быть, им просто хочется хоть с кем-нибудь поговорить. Но скорее всего, люди просто чувствуют себя польщенными тем, что кто-то интересуется их мнением.

Из-за того, что наш отдел работает с домашними хозяйками, весь наш штат, кроме несчастного рассыльного, набран из слабого пола. Мы занимаем большую комнату, стены которой выкрашены в конторский зеленый цвет; в углу выгорожена кабинка из матового стекла для миссис Боуг— начальницы отдела, а в противоположном конце комнаты стоят деревянные столы, за которыми сидят добродушные на вид тетушки, разбирающие каракули в анкетах и расставляющие цветными карандашами кресты и галочки; на столах — бутылочки клея, ножницы и обрезки бумаги, как в детском саду, и сами тетушки похожи на перезрелых воспитанниц детского сада. Остальное пространство комнаты занято разными конторками, за которыми сидим мы. У нас есть также уютная буфетная с ситцевыми занавесками, где те, кто приносит с собой завтраки, могут поесть в обеденный перерыв; там стоит электрический кипятильник и кофеварка; впрочем, многие пользуются своими собственными чайниками. И еще у нас есть розовая туалетная комната, где над зеркалом висит табличка с просьбой не бросать в раковину волосы и чайную гущу.

Ну, так какого же повышения мне ждать в Сеймурском институте? Стать одним из «верхних джентльменов» я не могу. Спуститься в машинное отделение или расставлять цветные галочки тоже не могу — это было бы понижением. Я могла бы, наверное, занять место миссис Боуг или ее заместительницы, но, во-первых, на это уйдут многие годы, а, во-вторых, я вовсе не уверена, что мне этого хочется.

Я уже кончала вопросник для покупателей — срочное задание! — когда появилась бухгалтерша, миссис Грот. Дело у нее было к миссис Боуг, но по дороге она остановилась возле моего стола. Она маленькая, жилистая, волосы у нее такого цвета, как металлические подносы в холодильнике.

— Мисс Мак-Элпин, — проскрипела она, — вы работаете с нами уже четыре месяца, и это означает, что вы можете вступить в наш пенсионный фонд.

— В пенсионный фонд?

Когда я поступала на работу, мне рассказывали о пенсионном фонде, но я совсем забыла о нем.

— А не рано ли мне вступать в пенсионный фонд? Я хочу сказать — вам не кажется, что я для этого слишком молода?

— По-моему, чем раньше, тем лучше, — сказала миссис Грот.

Глаза ее сверкали за стеклами пенсне; она уже предвкушала, как станет делать новые вычеты из моего жалованья.

— Пожалуй, я пока не стану вступать в пенсионный фонд, — сказала я. — Спасибо за предложение.

— Но, видите ли, это обязательно, — заметила она бесстрастным тоном.

— Обязательно? А если я не хочу?

— Но вы поймите: если никто не будет вкладывать деньги в фонд, никто не сможет и получать из него деньги. Я принесла необходимые документы. Вам только нужно подписать их.

Я подписала, но когда миссис Грот ушла, я вдруг расстроилась. Не знаю, почему меня так огорчила эта сцена. Дело было не только в том, что меня заставили подчиниться правилам, которые кто-то составил, не спросив моего мнения; к этому привыкаешь еще в школе. Нет, меня охватил какой-то суеверный страх оттого, что я своей подписью скрепила магический документ, который каким-то образом связывал мое будущее, притом такое далекое будущее, что я его даже и представить себе не могла. Мне вдруг показали другую мисс Мак-Элпин — старушку Мак-Элпин, которая бессчетные годы проработала в Сеймурском институте и теперь получает заслуженное вознаграждение. Пенсию. Я увидела ее унылую комнатку с электрическим камином; вероятно, у меня будет и слуховой аппарат — вроде того, которым пользовалась моя престарелая тетка, старая дева. Я буду разговаривать сама с собой, дети на улице будут бросать в меня снежками. Я сказала себе, что все это глупости, что мир взлетит на воздух, прежде чем я доживу до пенсии. Я напомнила себе, что могу хоть сегодня навсегда покинуть это здание и найти другую работу. Но ничего не помогало. Мысленно я следила за тем, как документ с моей подписью ложится в папку, папка встает на полку сейфа, сейф запирают на ключ.

Я обрадовалась, когда наконец пробило половину одиннадцатого и можно было выпить чашку кофе. Конечно, после утреннего опоздания мне следовало бы отказаться от перерыва, но я хотела как-нибудь отвлечься от своих мыслей.

Кроме меня, в отделе есть еще три сотрудницы моего возраста; с ними я и хожу пить кофе. Когда Эйнсли надоедают ее коллеги — испытатели зубных щеток, она тоже присоединяется к нашей компании. Это вовсе не значит, что ей нравится троица из моего отдела, — она их называет конторскими девственницами. Внешнего сходства между ними не так уж много (вот только все три крашеные блондинки: Эми, машинистка, — блондинка лохматая, как старый веник; Люси, секретарша по внешним связям института, — блондинка элегантно завитая, а Милли, помощница миссис Боуг по австралийским делам, — коротко остриженная и красная от загара), но — по их собственным признаниям, сделанным в разное время над пустыми чашками кофе и недоеденными кусочками тоста, — все они девственницы: Милли — из практических соображений, вычитанных в руководстве для девушек («Я считаю, лучше подождать, пока не выйдешь замуж. Правда? Так спокойнее»); Люси — потому, что боится сплетен («Что обо мне будут говорить?») и убеждена, что в каждой спальне установлен микрофон, а на другом конце провода все местное общество сидит с наушниками, а Эми, ипохондричка, уверена, что ее просто стошнит, — и, может быть, так и случится. Все они любят путешествовать: Милли пожила в Англии, Люси дважды ездила в Нью-Йорк, а Эми хочет поехать во Флориду. Напутешествовавшись, все трое выйдут замуж и уж тогда устроятся по-настоящему.

— Ты слышала, что отменили опрос в Квебеке насчет слабительных? — спросила Милли, когда мы все уселись за своим обычным столиком, в самом паршивом, но зато самом близком ресторане, через дорогу от нашей конторы. — А ведь собирались устроить нечто грандиозное, с раздачей образцов и последующими беседами в каждой семье. Вопросник был на тридцать две страницы.

Милли всегда первая узнает новости.

— Ну и прекрасно, что отменили, — фыркнула Эми. — Не представляю, как можно задавать людям столько вопросов на подобную тему.

Она снова принялась соскабливать с ногтя лак. У Эми всегда такой вид, точно она разваливается на куски. С подола у нее вечно свисают нитки, помада сухими чешуйками сходит с губ, на плечах лежат выпавшие волосы и перхоть; за ней буквально тянется след миллионов отмирающих клеток.

Я увидела, как в ресторан вошла Эйнсли, и помахала ей. Она села за наш стол, подобрала прядь волос, выбившихся из прически, поздоровалась. Конторские девственницы отозвались без особого энтузиазма.

— Такие опросы уже проводились, — сказала Милли. Она работает в компании дольше всех нас. — И тема никого не отпугивала. Уж если потребитель отвечает на первую порцию вопросов — значит, он неравнодушен к слабительным и обязательно ответит на все остальные вопросы.

— Какие опросы уже проводились? — спросила Эйнсли.

— Поспорим, что она никогда не вытирает стол, — сказала громко Люси, стараясь, чтобы официантка услышала ее. Она вечно воюет с нашей официанткой; та носит дешевые серьги, угрюмо ухмыляется и явно не принадлежит к категории девственниц.

— Опрос насчет слабительных в Квебеке, — ответила я Эйнсли.

Официантка подошла, яростно вытерла стол и приняла заказы. Люси несколько раз повторила, что она не ест изюм.

— Прошлый раз она принесла мне тост с изюмом, — сообщила она нам. — Хотя я ей сказала, что не выношу изюм. Просто не перевариваю.

— Почему только в Квебеке? — спросила Эйнсли, выпуская дым из ноздрей. — Есть какая-нибудь психологическая причина?

В колледже Эйнсли специализировалась по психологии.

— Понятия не имею, — ответила Милли. — Наверное, в Квебеке люди больше страдают запорами. Там, кажется, едят очень много картошки.

— Разве от картошки бывает запор? — спросила Эми, облокотясь на стол. Она отбросила волосы со лба, и при этом на стол медленно опустилось облачко перхоти.

— Не может быть, что дело в одной картошке, — заявила Эйнсли. — Тут, наверное, коллективный комплекс вины. И, вероятно, языковые проблемы, потому что языковые проблемы вызывают общую депрессию.

Девицы посмотрели на нее враждебно; я поняла — им кажется, что Эйнсли похваляется своими знаниями.

— Ужасная жара сегодня, — сказала Милли. — В конторе прямо как в печи сидишь.

— А у вас что интересного произошло? — спросила я у Эйнсли, чтобы нарушить напряженное молчание.

Эйнсли потушила сигарету и сказала:

— Повеселились мы сегодня! Какая-то дамочка пыталась избавиться от своего мужа, устроив ему короткое замыкание в электрической зубной щетке. Один из наших ребят вызван свидетелем на процесс: он должен показать, что при нормальной эксплуатации короткое замыкание в зубной щетке невозможно. Зовет меня с собой в качестве ассистента, но он такой зануда. Уверена, что в постели с ним помрешь от скуки.

У меня мелькнуло подозрение, что Эйнсли выдумала эту историю, но ее ясные голубые глаза были еще круглее, чем обычно. Конторские девственницы потупились. Им всегда становится неловко, когда Эйнсли небрежно упоминает о своих любовных приключениях.

К счастью, в этот момент принесли наш завтрак.

— Опять тост с изюмом! — простонала Люси; своими длинными, идеально подстриженными и наманикюренными ногтями она принялась выковыривать изюминки и складывать их на край тарелки.

Когда мы возвращались в контору, я пожаловалась Милли на пенсионный фонд.

— Вот уж не знала, что это обязательно, — сказала я. — С какой стати я буду класть деньги в их копилку только для того, чтобы старые мымры вроде миссис Грот жили потом за мой счет?

— Да, я сперва тоже была недовольна, — равнодушно отозвалась Милли. — Ничего, ты скоро об этом забудешь. Господи, только бы починили у нас кондиционер.

3

Когда миссис Боуг вышла из-за своей загородки, я уже давно вернулась в контору и, сидя за своим столом, наклеивала марки на конверты — готовила общеканадское почтовое обследование спроса на растворимый соус для пудинга. Я опаздывала, потому что кто-то в отделе мимеографии неверно отпечатал список вопросов.

— Мэриан, — сказала мне миссис Боуг, удрученно вздохнув. — Боюсь, что нам придется отказаться от услуг миссис Додж в Кэмлупсе. Она беременна. — Миссис Боуг слегка нахмурилась: беременность она рассматривает как предательство по отношению к фирме.

— Плохо дело, — сказала я.

Огромная карта страны, усеянная, точно сыпью, красными кнопками, висит прямо над моим столом, и из-за этого отметки о назначении и увольнении агентов тоже входят в мои служебные обязанности. Я забралась на стол, нашла и вытащила кнопку с бумажным флажком, на котором было написано «Додж».

— Раз уж вы залезли, — сказала миссис Боуг, — вытащите также и миссис Элис из Блайнд Ривер. Надеюсь, что это только на время; она всегда работала неплохо, а сейчас написала, что какая-то женщина стала гнать ее из своего дома, угрожая тесаком, и она свалилась с лестницы и сломала ногу. Да, кстати, добавьте еще эту миссис Готье в Шарлоттауне, хочется думать, что она окажется лучше, чем наши прежние агенты в Шарлоттауне — что-то не везет нам с этим городком.

Когда я слезла со стола, она любезно улыбнулась мне, и я насторожилась. У миссис Боуг приветливая, почти нежная манера обращения, и она отлично управляется с агентами. А самым ласковым тоном миссис Боуг говорит, когда ей что-нибудь нужно.

— Вы знаете, Мэриан, — сказала она, — у нас вышла небольшая неувязка. На следующей неделе мы начинаем опрос относительно новой марки пива. Знаете, опрос с телефонным звонком? Наверху решили, что в эти выходные нужно провести предварительный обход. У них какие-то сомнения насчет вопросника. Конечно, можно было бы обратиться к миссис Пилчер, она человек надежный; но выходные дни на этот раз совпали с праздником, и нам очень не хочется затруднять ее. Вы ведь не уезжаете на эти дни?

— Неужели обязательно именно в выходные? — задала я глупый вопрос.

— Да, нам совершенно необходимо иметь результаты ко вторнику. Вам достаточно опросить семерых, ну, максимум — восьмерых мужчин.

Мое утреннее опоздание было, конечно, козырем в ее руках.

— Хорошо, — сказала я. — Я займусь этим завтра.

— Вам, конечно, заплатят сверхурочные, — закончила миссис Боуг, отходя, и я подозреваю, что в этом ее последнем замечании была доля сарказма. У нее такой ровный голос, что никогда не знаешь наверное.

Я заклеила последний конверт, взяла у Милли вопросник по пиву и прочитала вопросы, пытаясь предугадать возможные недоразумения. Начало интервью было вполне обычным. Потом шли вопросы, предназначенные для проверки реакции потребителя на рекламную песенку новой марки пива; одна из наших ведущих компаний должна была вот-вот пустить его в продажу. Во время интервью надо было попросить собеседника набрать некий телефонный номер и прослушать эту песенку. Следовал ряд вопросов насчет того, как ему понравилась песенка, думает ли он, что она действительно повлияет на его выбор при покупке, и так далее.

Я набрала этот номер. Поскольку опрос должен был начаться только на следующей неделе, я подумала, что песенку, возможно, еще не подключили и я окажусь в дурацком положении.

После обычных гудков, щелчков и гудения густой бас запел под аккомпанемент электрогитары: «Лоси бродят в стране сосен и берез, пиво бродит в наших чанах, крепкое до слез». Затем другой голос, почти такой же низкий, как голос певца, вкрадчиво и нараспев заговорил под музыку: «Когда настоящий мужчина отправляется на охоту, на рыбалку или просто, по-старинному, на отдых, ему нужно пиво, сваренное для настоящего мужчины, — пиво со здоровым спортивным запахом и густым, крепким вкусом. С первого глотка, который приятно освежит вам горло, вы поймете, что пиво „Лось“ — это именно то, чего вам всегда недоставало. Отведайте стакан крепкого „Лося“ — и в вашу жизнь войдет здоровый запах дремучего леса». Снова запел певец: «Пиво бродит в наших чанах, крепкое до слез — пиво „Лось“, „Лось“, „Лось“…» Последовали финальные аккорды, и пленка отключилась, доказав мне, что техническая часть опроса отлажена вполне прилично.

Я вспомнила эскизы к рекламам этого пива, которые должны были появиться в журналах и на плакатах, и его этикетку: лосиные рога, а под ними — скрещенные ружье и удочка. В рекламной песенке тоже использовалась охотничья тема. Ничего особенно оригинального во всем этом не было, но мне понравились слова: «или просто на отдых»; они были тонко рассчитаны на среднего потребителя пива, — на этакого пузатого мужчину с покатыми плечами, который должен был, послушав песенку, почувствовать свое мистическое родство с изображенным на рекламной картинке охотником в клетчатой куртке, поставившим ногу на тушу убитого оленя, или рыболовом, вытаскивающим из ручья форель.

Я добралась до последней страницы, когда зазвонил телефон. Это был Питер. Я по голосу поняла: что-то неладно.

— Послушай, Мэриан. Наш обед в ресторане придется отложить.

— Да? — отозвалась я, ожидая объяснений и чувствуя разочарование: я надеялась, что обед с Питером разгонит мою хандру. К тому же я снова проголодалась. Весь день я ела что попало и рассчитывала вечером поесть как следует. А теперь опять придется довольствоваться одним из замороженных обедов, которые у нас с Эйнсли припасены на крайний случай.

— Что-нибудь случилось?

— Я уверен, ты меня поймешь. Видишь ли, Тригер… — голос его задрожал. — Тригер женится.

— Да что ты? — сказала я.

Я хотела было сказать: «Плохо дело», но эта фраза не подходила к обстоятельствам. Когда у человека рушится жизнь, не отделаешься сочувственными замечаниями, которые годятся для мелких неприятностей.

— Хочешь, я пойду с тобой? — спросила я, желая предложить свою поддержку.

— Ни в коем случае, — сказал он. — Мне будет еще тяжелее. Увидимся завтра, ладно?

Он повесил трубку, и я стала размышлять о возможных последствиях женитьбы Тригера. Самое очевидное из них заключалось в том, что завтра вечером мне придется быть очень осторожной с Питером. Тригер был одним из его старинных друзей; больше того, он был последним неженатым другом из старинной компании Питера. В последнее время эту компанию охватила эпидемия браков: двое стали ее жертвами незадолго до того, как мы познакомились, а за последующие четыре месяца свалились еще двое, почти без предупреждения. Питер и Тригер теперь сходились иногда летними вечерами и пили вдвоем, и даже если кто-нибудь из прежних друзей присоединялся к ним, отпросившись у своей молодой супруги, атмосфера вечера уже не походила на былое безудержное веселье, а отдавала — по унылым рассказам Питера — синтетическим привкусом занудного вечера в гостях. Питер и Тригер держались друг за друга, точно утопающие, и глядели друг на друга, как глядят в зеркало, когда ищут поддержки у собственного отражения. А теперь Тригер пошел ко дну, и зеркало опустело. Оставались, конечно, еще приятели по юридическому факультету, но почти все они тоже были женаты. К тому же в жизни Питера они были героями послеуниверситетского, серебряного века, а не более раннего, золотого.

Мне было жаль его, но я знала, что мне придется быть начеку. Судя по тому, что я наблюдала после двух предыдущих свадеб, Питер теперь снова — особенно выпив стаканчик-другой, — станет видеть во мне еще одно воплощение сирены-интриганки, которая уволокла Тригера. Спросить Питера, как ей это удалось, я не смела: он может подумать, что я имею на него виды. Самое лучшее — это постараться отвлечь его.

Пока я размышляла, к моему столу подошла Люси.

— Ты не могла бы за меня написать письмо одной клиентке? — спросила она. — У меня кошмарная мигрень, и совершенно ничего не приходит в голову.

Она прижала ко лбу свою изящную ручку и подала мне записку, написанную карандашом на куске картона. Я прочла: «Уважаемая фирма, каша была прекрасная, но в пакетике с изюмом мне попалось вот это. Уважающая Вас миссис Рамона Болдуин».

Под текстом была приклеена раздавленная муха.

— Помнишь опрос насчет каши с изюмом? — сказала Люси умирающим голосом. Она пыталась вызвать мое сочувствие.

— Ладно, напишу, — сказала я. — У тебя есть ее адрес?

Я набросала несколько вариантов: «Дорогая миссис Болдуин! Мы чрезвычайно сожалеем о том, что произошло с Вашей кашей. К несчастью, подобные мелкие ошибки неизбежны».

«Дорогая миссис Болдуин! Нам очень жаль, что мы причинили Вам неприятность; уверяем Вас, что содержимое пакета было абсолютно стерильно».

«Дорогая миссис Болдуин! Позвольте поблагодарить Вас за то, что Вы обратили наше внимание на этот факт: мы всегда стремимся знать об ошибках, которые совершаем».

Я знала, что главное тут — не упомянуть в письме слово «муха».

Снова зазвонил телефон. На этот раз раздался голос, которого я не ждала.

— Клара! — воскликнула я, чувствуя себя виноватой оттого, что в последнее время уделяла ей мало внимания. — Ну, как ты?

— Спасибо, паршиво, — ответила Клара. — Ты бы не могла сегодня прийти к нам пообедать? Ужасно хочется увидеть свежего человека.

— С удовольствием, — сказала я почти искренне: все же лучше пойти к Кларе, чем есть дома обед из замороженных полуфабрикатов. — В котором часу?

— Да брось ты, — сказала Клара. — Не все ли равно? Приходи когда захочешь. Ты же знаешь, что мы не придерживаемся постоянного распорядка дня. — Голос у нее был обиженный.

Связав себя обещанием, я стала лихорадочно соображать, чем это мне угрожает: приглашали меня для развлечения хозяев и для облегчения Клариной души, перегруженной разными огорчениями, слушать о которых мне вовсе не хотелось.

— А можно мне Эйнсли прихватить? — спросила я. — Если она не занята.

Я сказала себе, что Эйнсли не повредит хороший обед — она ведь только чашку кофе проглотила в перерыв, — но на самом деле мне хотелось, чтобы она взяла на себя общение с Кларой; они могли бы поговорить о детской психологии, например.

— Конечно, почему нет? — ответила Клара. — Чем больше народу, тем веселее — такой у нас девиз.

Я позвонила Эйнсли и из осторожности сначала спросила, не собирается ли она куда-нибудь вечером; мне пришлось выслушать рассказ о двух приглашениях, которые она отвергла: одно — от свидетеля на процессе об убийстве с помощью зубной щетки, второе — от студента-дантиста со вчерашней вечеринки. Со студентом она обошлась прямо-таки грубо: сказала, что не собирается больше с ним встречаться. Он якобы обещал ей, что на вечеринке будут художники.

— Значит, ты сегодня свободна, — сказала я, констатируя факт.

— Свободна, — сказала Эйнсли, — если ничего не подвернется.

— Тогда пойдем со мной обедать к Кларе.

Я ожидала, что она откажется, но Эйнсли охотно согласилась. Мы договорились встретиться на станции метро.

В пять часов я встала из-за стола и направилась в розовый и прохладный дамский туалет. Мне нужно было хотя бы несколько минут побыть одной, чтобы морально подготовиться к визиту. Но Эми, Люси и Милли были уже там, расчесывали свои пергидролевые волосы и подправляли грим. Зеркала отражали три пары сияющих глаз.

— Идешь куда-нибудь сегодня вечером, Мэриан? — спросила Люси с нарочитой небрежностью. У нас параллельные телефоны, и она, естественно, знала о звонке Питера.

— Да, — ответила я, не вдаваясь в подробности.

Меня раздражает завистливое любопытство этих девиц.

4

Шагая сквозь густое золотистое облако раскаленной пыли, я шла по вечернему тротуару к станции метро. Чувство было такое, будто идешь под водой. Я издали увидела, как платье Эйнсли мерцает возле уличного столба; как только я поравнялась с ней, она молча повернулась, и толпа служащих, возвращающихся с работы, увлекла нас в прохладные подземные коридоры. С помощью серии ловких маневров нам удалось захватить места — правда, не рядом, а на противоположных скамьях, и всю дорогу я сидела, читая рекламы над головами толпящихся в проходе пассажиров. Когда мы вышли из вагона и кремовым коридором поднялись наверх, на улице было уже не так душно.

От метро до Клариного дома — несколько кварталов. Мы шли молча. Я хотела было заговорить с Эйнсли о пенсионном фонде, но передумала. Эйнсли не поняла бы, почему меня это беспокоит: она бы заявила, что мне надо бросить работу и найти другую, вот и все. Потом я подумала о Питере и о том, что с ним сегодня произошло. Эйнсли эта история могла только позабавить. В конце концов я спросила, как она себя чувствует.

— Брось ты обо мне заботиться, Мэриан, — ответила она. — Что я, тяжело больная?

Я обиделась и промолчала.

Улица едва заметно шла вверх. Весь город широкой спиралью поднимается вверх по берегам озера, но, когда стоишь на тротуаре, кажется, что он совершенно горизонтален. Чем дальше от центра города, тем прохладнее, а здесь было к тому же и тихо, и я подумала: как хорошо, что Клара — особенно в ее теперешнем положении — живет вдали от центра с его жарой и шумом. Впрочем, сама она считала это чуть ли не изгнанием: свою первую квартиру они с мужем сняли недалеко от университета, но она очень скоро стала им тесна, и они переехали в северную часть города; впрочем, до настоящей окраины с современными коробками и припаркованными семейными «пикапами» они еще не добрались. Улица была старая, но не такая приятная, как наша: дома здесь были построены на две семьи — узкие, удлиненной формы, с деревянными верандами и крошечными садиками.

— Боже, ну и жара, — сказала Эйнсли, когда мы свернули к Клариному дому.

Миниатюрный газон перед домом давно не стригли. На крыльце лежала кукла с наполовину оторванной головой. Из детской коляски торчал большой игрушечный медведь, такой изодранный, что из него клочьями лезла набивка. Я постучала, и через несколько минут за стеклянной дверью появился Джо, взлохмаченный и усталый; он на ходу застегивал рубашку.

— Привет, Джо, — сказала я. — Вот и мы. Как Клара?

— Привет, заходите, — сказал он, пропуская нас. — Клара там, в саду.

Мы прошли весь дом насквозь; он был спланирован, как и все прочие подобные дома, — сначала гостиная, потом столовая, отделенная от гостиной при помощи раздвижной стенки, потом кухня; путь нам то и дело преграждали разбросанные по полу предметы; одни мы обходили, через другие перешагивали. Затем мы осторожно спустились по ступенькам заднего крыльца, покрытого лесом пустых бутылок (бутылки были разные — из-под виски, пива, молока, вина, а также детские рожки), и наконец обнаружили в саду Клару, сидящую в круглом плетеном кресле с металлическими ножками. Ноги она задрала на другой стул, а на коленях у нее сидело младшее дитя. Клара такая худенькая, что ей никогда не удавалось скрыть беременность даже на более ранней стадии, а сейчас, на седьмом месяце, она выглядела как удав, проглотивший большой арбуз. Ее головка, окруженная венчиком светлых волос, казалась еще более нежной и хрупкой, чем обычно.

— А, привет, — устало проговорила она, когда мы спустились с крыльца. — Привет, Эйнсли, молодец, что пришла. Боже, ну и жара.

Согласившись с этим высказыванием, мы уселись на траву — поскольку стульев не было — и сняли туфли. Клара тоже сидела босиком. Никто не знал, как начать разговор, поэтому все стали смотреть на ребенка; он скулил, а все остальные молчали.

Принимая Кларино приглашение, я решила, что она ждет от меня помощи, но теперь поняла, что помочь ей ничем не могу и что она, в сущности, не ожидала от меня ничего такого. Ей требовалось только мое присутствие. Я могла молчать как рыба: самый факт моего прихода уже немного рассеял скуку Клариной жизни.

Ребенок перестал скулить и загукал. Эйнсли срывала травинки.

— Мэриан, — сказала наконец Клара, — ты не возьмешь ненадолго Элен? Она все время просится на руки, а у меня уже руки отваливаются.

— Я ее возьму, — неожиданно сказала Эйнсли.

Клара отодрала ребенка от себя и передала его Эйнсли, приговаривая:

— Иди, иди, пиявочка. Мне иногда кажется, что у нее присоски на руках и ногах, как у осьминога.

Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза; теперь она напоминала мне какое-то странное растение, этакий клубень с четырьмя вялыми корешками и крошечным бледно-желтым цветком. Где-то на дереве верещала цикада, и ее монотонное стрекотание вызывало у меня неприятное ощущение в затылке — так иногда буравит затылок горячее солнце.

Эйнсли неуклюже держала ребенка и с любопытством заглядывала ему в лицо. Я подумала, что они очень похожи друг на друга. Ребенок глядел на Эйнсли такими же, как у нее, круглыми голубыми глазами. Из розового ротика текли слюнки.

Клара подняла голову, открыла глаза.

— Принести вам чего-нибудь? — спросила она, вспомнив, что мы у нее в гостях.

— Нет-нет, ничего не надо, — поспешно сказала я, с испугом представив себе, как она станет выбираться из плетеного кресла. — Может, тебе чего-нибудь принести? — Я чувствовала бы себя гораздо лучше, если бы мне поручили хоть что-то сделать.

— Джо скоро придет, — сказала она, словно объясняя свою бездеятельность. — Ну поговорите со мной. Что нового?

— Да ничего особенного, — сказала я. Мои попытки придумать, чем ее развлечь, ни к чему не приводили: разговоры о работе, о визитах, о нашей квартире только напомнили бы Кларе о ее собственной инертности, о том, что ей не хватает места и времени, о том, что день ее катастрофически перегружен пустячными заботами.

— Ты все еще встречаешься с этим милым молодым человеком? С этим красавцем? Не помню, как его зовут. Он однажды приходил сюда за тобой.

— Ты имеешь в виду Питера?

— Встречается, встречается, — сказала Эйнсли неодобрительно. — Он ее монополизировал.

Эйнсли сидела скрестив ноги, а ребенка посадила себе на колени, чтобы он не мешал ей зажечь сигарету.

— Значит, есть надежда, — мрачно сказала Клара. — Кстати, угадай, кто приехал? Лен Слэнк. Он мне звонил на днях.

— В самом деле? Когда он вернулся? — Меня задело, что он не позвонил мне.

— Говорит, что неделю назад. Пытался тебя разыскать, но не мог узнать твой новый номер.

— Мог бы позвонить в справочное, — недовольно сказала я. — Интересно было бы на него посмотреть. Как он? Надолго приехал?

— Кто это? — спросила Эйнсли.

— Он не твой тип, — быстро сказала я. Действительно, они с Эйнсли никак не подошли бы друг другу. — Это наш старый приятель по колледжу.

— Он уехал в Англию и работал на телевидении, — сказала Клара. — Не знаю, что именно он там делал. Симпатичный парень, но ужасный бабник. Обожает соблазнять молоденьких девочек. Говорит, что когда девушке больше семнадцати, она для него уже слишком стара.

— Знаю я таких, — сказала Эйнсли. — Ужасные зануды.

Она потушила сигарету — вдавила ее в землю.

— По-моему, он потому и вернулся, — сказала Клара, слегка оживившись, — что запутался там с очередной девчонкой. Он и уехал-то в Англию из-за одной пикантной истории.

— Вот как? — сказала я без малейшего удивления.

Эйнсли вскрикнула и пересадила ребенка на траву.

— Намочила на платье! — сказала она недовольно.

— Да это, знаешь ли, с ними бывает, — сказала Клара. Ребенок начал вопить, и я осторожно подняла его с травы и передала Кларе. Я была готова оказывать ей помощь и поддержку — но лишь до определенных пределов.

Клара принялась тормошить девочку, приговаривая:

— Ах ты кишка пожарная! Намочила на платье маминой подруге, а? Эйнсли, это отстирывается, мы просто не хотели в такую жару надевать резиновые штанишки, правда, мой маленький гейзер? Не верьте рассказам о материнских инстинктах, — угрюмо добавила она, обращаясь к нам. — Может быть, и можно научиться любить своих детей, но не раньше, чем они станут похожи на людей.

На крыльце появился Джо с кухонным полотенцем, заткнутым за пояс наподобие передника.

— Кто-нибудь хочет пива перед обедом? — предложил он.

Мы с Эйнсли обрадованно кивнули, а Клара сказала:

— А мне немного вермута, милый. Ничего не могу пить, кроме вермута, желудок к черту расстраивается. Джо, возьми Элен в дом и переодень, ладно?

Джо спустился с крыльца и взял ребенка.

— Кстати, — сказал он, — вы тут не видели где-нибудь Артура?

— О, господи, куда опять девался этот негодяй? — сказала Клара, когда Джо исчез в доме. Вопрос был, кажется, задан чисто риторически. — Не иначе как он научился открывать калитку. Вот чертенок! Артур! Иди сюда, мой миленький, — позвала она без особого воодушевления.

В конце узкого, как коридор, сада висело белье, почти достававшее до земли; оно закачалось, раздвинулось, и мы увидели грязные кулачки Клариного первенца Артура. На нем, как и на Элен, не было ничего, кроме коротких штанишек. Он замер и с сомнением поглядел на нас.

— Иди сюда, миленький, мама посмотрит, в каком ты виде, — сказала Клара. — И не трогай чистые простыни, — неуверенно добавила она. Артур побрел к нам по траве, высоко поднимая босые ножки. Трава, наверное, щекотала ему ноги. Слишком широкие штанишки каким-то чудом держались под его толстым животиком с торчащим пупком, сморщенное личико выражало сосредоточенность.

Вернулся Джо с подносом.

— Я ее посадил в корзину для белья, — сказал он. — Пусть поиграет с защипками.

Артур добрел до нас и, по-прежнему хмурясь, стал возле Клариного стула.

— Что это ты такой сердитый, мой дьяволенок? — спросила Клара. Она протянула руку и потрогала его штанишки. — Так я и знала, — вздохнула она. — То-то он притих. Отец, твой сын опять наделал в штаны. То есть не в штаны, а даже не знаю куда. В штанах ничего нет.

Джо раздал нам стаканы, потом опустился на колени и твердо, но ласково сказал Артуру:

— Покажи папе, куда ты наделал.

Артур поглядел на него, явно не зная, улыбнуться ему или заплакать. Наконец, важно ступая, он подошел к запыленным красным хризантемам, присел на корточки и уставился на землю.

— Вот молодец, — сказал Джо и ушел в дом.

— Артур — настоящее дитя природы, обожает удобрять землю, — сказала Клара. — Воображает, что он бог плодородия. Если бы мы каждый раз не убирали за ним, двор давно превратился бы в навозную кучу. Не знаю, что он будет делать, когда снег выпадет. — Она закрыла глаза. — Мы пытались приучить его пользоваться горшком. Некоторые авторы считают, что это надо делать позже, но мы уже купили ему пластмассовый горшок, только никак не можем объяснить, для чего он предназначен. Артур все время надевает его на голову. Наверное, считает, что это мотоциклетный шлем.

Мы пили пиво и наблюдали, как Джо идет по саду со свернутой газетой.

— Теперь уж я обязательно начну принимать таблетки, — сказала Клара.

Когда Джо наконец кончил готовить, мы пошли в дом и сели в столовой вокруг массивного обеденного стола. Младшего ребенка уже накормили и положили в коляску, стоящую на крыльце, но Артур сидел с нами на высоком стуле и, извиваясь всем телом, старался увернуться от ложки, которую Клара пыталась засунуть ему в рот. На обед были подсохшие фрикадельки с вермишелью, приготовленные из концентрата и украшенные салатом. На десерт подали нечто знакомое.

— Это новый консервированный рисовый пудинг, — сказала Клара с вызовом. — Экономит массу времени, и со сливками совсем неплохо. Артур его очень любит.

— Да, — подтвердила я, — скоро будет продаваться такой же апельсиновый и карамельный.

— Вот как? — Клара ловко поймала на лету кусок пудинга и вернула его Артуру в рот.

Эйнсли достала сигарету и стала ждать, чтобы Джо поднес ей спичку.

— Послушай, — сказала она ему. — Ты знаешь этого Леонарда Слэнка, их приятеля? Мне тут рассказывали про него какие-то загадочные истории.

За весь обед Джо и минуты не посидел спокойно: приносил и уносил тарелки, занимался чем-то в кухне. Вид у него был немного ошалелый.

— Да-да, я его помню, — сказал он. — Это не их приятель, а скорее Кларин. — Он быстро доел пудинг и спросил Клару, не нужно ли ей помочь, но она не расслышала, потому что Артур как раз сбросил на пол свою миску.

— Меня интересует, что ты о нем думаешь, — сказала Эйнсли, словно ей требовалось мнение знатока.

Джо задумчиво уставился в стену. Я знаю, что он не любит дурно отзываться о людях. Но я знаю также, что он не одобряет Лена.

— Он человек без всякой этики, — сказал Джо наконец. Джо преподает философию.

— Ну, это уж слишком, — вмешалась я. — Лен никогда не поступал неэтично по отношению ко мне.

Джо нахмурился. Он не очень хорошо знает Эйнсли и к тому же считает, что незамужние девицы легко становятся жертвами мужчин и поэтому их надо защищать. В прошлом он не раз порывался отечески поучать меня и теперь тоже продолжал настаивать:

— От таких, как Лен, лучше держаться подальше, — строго сказал он.

Эйнсли рассмеялась, потом невозмутимо затянулась сигаретой и выпустила дым.

— Кстати, — сказала я, — пока я не забыла: дай мне номер его телефона.

После обеда мы все перешли в захламленную гостиную. Джо остался в столовой, и я предложила помочь ему убрать посуду, но он сказал, что будет лучше, если я поразвлекаю Клару. Клара уселась на диван среди груды мятых газет и закрыла глаза. Я так и не нашла, о чем с ней говорить, и сидела, уставившись на потолок, украшенный в центре гипсовой розеткой; когда-то под ней, наверное, висела люстра. Я вспоминала Клару, какой она была в школе: высокая, хрупкая девочка, которую всегда освобождали от занятий спортом, и когда мы, напялив синие тренировочные костюмы, бегали по залу, она устраивалась на скамейке у стены и смотрела на нас с таким видом, будто ее забавляет зрелище неуклюжих, потных девиц. В классе у нас почти все были толстушки, объедающиеся картофельными чипсами, и Клару считали образцом той прозрачной женской красоты, которую изображают на рекламах духов. В университете Клара казалась уже не такой болезненной, но к тому времени она отрастила свои светлые волосы, придававшие ей еще более несовременный, даже средневековый вид: она напоминала мне дам, сидящих среди роз, на старинных гобеленах. Характер у нее был, конечно, совсем не средневековый, но на меня всегда очень влияло внешнее впечатление.

В конце второго курса, в мае, Клара вышла за Джо Бейтса, и сначала я считала, что они — идеальная пара. Джо был высокий, лохматый и немного сутулившийся парень, старавшийся оберегать Клару; он был почти на семь лет старше ее и уже кончал университет. До свадьбы они так обожали друг друга, что это даже отдавало каким-то нелепым романтизмом. Так и казалось, что Джо вот-вот бросится расстилать в грязи свое пальто, чтобы Клара не замочила ноги, или упадет на колени и станет целовать ее резиновые сапоги.

Дети у них рождались случайно; первая беременность удивила Клару: она никак не ожидала, что с ней может приключиться такое; а вторая — повергла в уныние; теперь, во время третьей беременности, она впала в мрачный фатализм. Детей она сравнивала с ракушками, облепившими корабль, и с улитками, присосавшимися к скале.

Глядя на нее, я чувствовала, как меня охватывают жалость и смущение: ну что я могу для нее сделать? Может, предложить, что я как-нибудь приду прибрать в доме? Клара настолько непрактична, что не в состоянии справиться даже с простейшими бытовыми проблемами; она никогда не умела следить за своими расходами или вовремя приходить на лекции. Заходя во время перерыва к себе в комнату в общежитии, она вечно застревала там, оттого что не могла найти вторую туфлю или кофточку, и мне приходилось извлекать свою приятельницу из груды барахла, в котором она погрязала. Ее неаккуратность не отличается творческим накалом, свойственным Эйнсли, которая — в соответствующем настроении — может за пять минут перевернуть все вверх дном; в отличие от Эйнсли, Клара просто пассивна. Она будет беспомощно стоять посреди комнаты, глядя, как волна грязи поднимается и поглощает все кругом, но не сделает даже попытки остановить ее или хотя бы отойти в сторону. Так у них получилось и с детьми: за своим собственным организмом Клара пассивно наблюдала как бы со стороны и не пыталась им управлять. Я стала разглядывать цветы на ее платье для беременных; стилизованные пестики и лепестки двигались словно живые при каждом Кларином выдохе.

Мы ушли рано, как только унесли в постель вопящего Артура; выйдя из гостиной, Джо обнаружил, что Артур совершил за дверью, как выразился Джо, «оплошность».

— Оплошность, как же, — заметила Клара, открывая глаза. — Он просто обожает пи́сать за дверью. Не понимаю, откуда это. Видно, будет тайным агентом, или дипломатом, или еще чем-нибудь в этом роде. Скрытный, как чертенок.

Джо проводил нас до двери, неся охапку грязного белья.

— Обязательно приходите опять, — сказал он. — А то Кларе совсем не с кем по-настоящему поговорить.

5

Когда мы шли к станции метро, было уже почти темно, трещали цикады, бубнили телевизоры в домах (иногда в открытом окне мелькал голубой экран), пахло теплым асфальтом. Я чувствовала, что кожа у меня задыхается, словно мое тело облепили мокрым тестом. Я подозревала, что Эйнсли недовольна проведенным вечером: она как-то неодобрительно молчала.

— Обед был не так уж плох, — сказала я, пытаясь проявить лояльность по отношению к Кларе; в конце концов, по сравнению; с Эйнсли Клара была моим старым другом, — Джо наконец научился прилично готовить.

— Как она это терпит?! — сказала Эйнсли с бо́льшим раздражением, чем обычно. — Муж делает за нее всю домашнюю работу, а она целыми днями лежит в кресле. Он обращается с ней, как с неодушевленным, предметом!

— Послушай, Клара все-таки на седьмом месяце, — сказала я, — и вообще она болезненная женщина.

— Болезненная женщина! — возмутилась Эйнсли, — Она в расцвете сил. Уж если там кто болен, так это он. Я его знаю всего четыре месяца, но даже за это время он ужасно постарел. Она паразитирует на нем.

— Что же ты предлагаешь? — спросила я, рассердившись; Эйнсли не понимала Клариного положения.

— Она должна что-нибудь делать, хотя бы для виду. Ведь она так и не кончила университет. Вот и занималась бы. Многие пишут дипломы во время беременности.

Я вспомнила, что, когда бедняжка Клара забеременела в первый раз, она считала, что лишь на время бросает занятия. Забеременев во второй раз, она начала жаловаться: «Не понимаю, как это получается! Я так стараюсь быть осторожной». Она всегда была против таблеток — считала, что они могут повлиять на ее личность, но постепенно начала сдавать свои позиции. Во время второй беременности она прочла французский роман (в переводе на английский) и какую-то книгу об археологической экспедиции в Перу и стала поговаривать о вечернем факультете. Теперь она иногда с горечью отмечает, что превратилась в домашнюю хозяйку.

— Но ты сама всегда говорила, — сказала я Эйнсли, — что диплом еще ничего не значит.

— Конечно, диплом сам по себе ничего не значит, — подтвердила она. — Диплом важен как символ. Клара должна взять себя в руки.

Когда мы пришли домой, я вспомнила о Лене и решила, что еще не поздно ему позвонить. Он был дома, и, обменявшись с ним обычными приветствиями, я сказала, что хотела бы повидать его.

— Прекрасно, — сказал он. — Когда и где? Придумай место попрохладнее. Я совсем забыл, что у нас тут летом такая жарища.

— Ну, так нечего было возвращаться, — сказала я, намекая, что знаю, почему он вернулся, и давая ему повод для объяснений.

— Спокойнее было уехать, — сказал он чуть самодовольно. — Им дай только палец, и они откусят тебе руку. — У него появился британский акцент. — Кстати, Клара мне сказала, что у тебя новая соседка.

— Она не в твоем вкусе, — сказала я.

Эйнсли была в гостинной и сидела на диване спиной ко мне.

— Ты хочешь сказать, слишком стара, старше тебя? — с усмешкой спросил Лен. Мой преклонный возраст всегда служил пищей для его острот.

Я засмеялась.

— Ну, скажем, завтра вечером, — предложила я. Мне вдруг пришло в голову, что Лен сумеет отвлечь Питера от мрачных мыслей. — Около половины девятого у входа в Парк-Плаза. Я тебя познакомлю с моим другом.

— А, — сказал Лен, — мне про него Клара говорила. Надеюсь, это не всерьез?

— Нет, нет, вовсе нет, — сказала я, чтобы его успокоить.

Когда я повесила трубку, Эйнсли спросила:

— Это тот самый Лен Слэнк?

Я кивнула.

— Каков он из себя? — спросила она небрежно. Не ответить было невозможно.

— Да так, вполне обыкновенный, — сказала я. — Не думаю, чтобы он тебе понравился. Блондин, кудрявый, в очках. А что?

— Просто так, — она встала с дивана, пошла на кухню и крикнула оттуда: — Хочешь выпить?

— Нет, спасибо, — сказала я. — Принеси мне лучше стакан воды.

Я перешла в гостиную и села у окна на сквозняке. Эйнсли принесла для себя виски со льдом, а для меня стакан воды. Подав мне воду, она села на пол.

— Мэриан, — сказала она, — я хочу тебе что-то сказать.

Голос у нее был такой серьезный, что я забеспокоилась.

— Что случилось?

— Я завожу ребенка, — тихо сказала она.

Я хлебнула воды. Трудно было поверить, чтобы Эйнсли могла так просчитаться.

— Не верю, — сказала я, — на тебя это не похоже.

— Уж не думаешь ли ты, что я просчиталась? — засмеялась Эйнсли. — Нет, я еще только собираюсь забеременеть.

Мне стало легче, но я плохо понимала, о чем она говорит.

— Ты выходишь замуж? — сказала я, вспомнив о бедняге Тригере и безуспешно пытаясь прикинуть, кого из холостых мужчин Эйнсли имеет в виду. Сколько я ее знала, она всегда была принципиально против брака.

— Я так и думала, что ты сразу заговоришь о муже, — сказала она с насмешкой и не без презрения. — Нет, замуж я не собираюсь. Большинство детей только страдает от избытка родителей. Или ты считаешь, что обстановка такого дома, как у Клары и Джо, благоприятна для ребенка? Попытайся представить, какое у них должно сложиться представление об отце и матери. Кларины детки уже сейчас закомплексованы свыше головы, и виноват больше всего отец.

— Джо — замечательный отец! — воскликнула я. — Он все для нее делает. Да как бы Клара справилась без него?

— В том-то и дело, — сказала Эйнсли. — Она прекрасно справилась бы без него. И дети получили бы более здоровое воспитание. Современные мужья только губят свои семьи. Ты заметила, что она даже не кормит ребенка грудью?

— Но у Элен зубы, — возразила я. — Большинство матерей перестают кормить, когда у ребенка появляются зубы.

— Вздор! — мрачно отрезала Эйнсли. — Я уверена, что Джо ее заставил. В Южной Америке кормят грудью гораздо дольше. А мужчины Северной Америки терпеть не могут, когда у матери и ребенка складываются естественные отношения. Мужчинам кажется, что они не нужны. Рожок — совсем другое дело. Джо может не хуже матери кормить ребенка из рожка. Если предоставить матери возможность руководствоваться природными инстинктами, она всегда будет стараться как можно дольше кормить грудью. Я, во всяком случае, постараюсь.

Чувствуя, что наш разговор уходит в сторону — мы начали с чисто практического плана, а теперь обсуждали теорию — я попыталась вернуться к личным вопросам.

— Ведь ты же ничего не знаешь о детях, Эйнсли! Ты их даже не любишь. Я сама слышала, как ты говорила, что от детей только грязь и шум.

— Мне не нравятся чужие дети, — сказала Эйнсли. — Свои — совсем другое дело.

Я не нашла, что возразить, и растерялась: я, собственно, даже не понимала, почему мне так не нравится ее идея. Самое неприятное заключалось в том, что Эйнсли была способна действительно осуществить свою затею. Уж если ей чего-нибудь захочется, она приложит массу усилий и своего добьется. Хотя цели, которые она перед собой ставит, на мой взгляд, часто бывают совершенно бессмысленны, как, например, сейчас. Я решила обсудить этот вопрос с чисто практической стороны.

— Ну ладно, — сказала я. — Допустим. Но для чего тебе ребенок? Что ты будешь с ним делать?

Она посмотрела на меня с отвращением.

— У каждой женщины должен быть хотя бы один ребенок, — сказала она тоном диктора радиорекламы, утверждающего, что каждая женщина должна иметь хотя бы один электрический фен. — Это еще важнее, чем секс. Это реализация женского начала.

Эйнсли любит популярные антропологические труды о первобытных цивилизациях: среди ношеной одежды, затопившей ее комнату, утонула не одна такая книжка. В ее колледже читали обязательные лекции на подобные темы.

— Но почему именно сейчас? — сказала я, пытаясь найти хоть какие-нибудь аргументы против ее затеи. — А как же твоя работа в картинной галерее? Ты же хотела познакомиться с художниками? — Я словно протягивала ослу морковку.

Эйнсли сверкнула глазами.

— Почему ребенок должен помешать работе в картинной галерее? Ты всегда рассуждаешь так, словно надо на каждом шагу делать выбор — или одно, или другое! В жизни надо стремиться к полноте. А что касается того, почему именно сейчас… Видишь ли, я давно уже об этом думаю. Тебе разве не хочется иметь цель в жизни? И разве не лучше рожать детей, пока мы молодые? Пока мы еще способны получать от них удовольствие? Кроме того, доказано, что дети растут более здоровыми, если матери рожают их в возрасте от двадцати до тридцати лет.

— Ты, значит, родишь ребенка и будешь его растить, — сказала я, оглядывая гостиную и соображая, сколько времени, энергии и денег потребуется мне на то, чтобы собрать вещи и снова переехать. Большинство вещей в квартире принадлежит мне: массивный круглый кофейный столик, который я откапала на чердаке у своих родственников; ореховый раскладной стол, который мы накрываем, когда приходят гости, — тоже от родственников; мягкое кресло и диван куплены в лавке Армии спасения и заново обиты. Огромный плакат Тэда Бара и разноцветные бумажные букеты — собственность Эйнсли, как и надувные пластмассовые подушки с геометрическими узорами. Питер сказал, что нашей гостиной не хватает цельности. Я никогда не считала, что поселилась в этой квартире на длительный срок, но теперь, когда возникла угроза ее потерять, она показалась мне родным и надежным убежищем. Столы твердо уперлись ножками в пол; неужели этот круглый кофейный столик можно снести вниз по узкой лестнице? Неужели плакат Тэда Бара можно свернуть и выставить напоказ трещины в штукатурке? Неужели надувные подушки попросту лягут в чемодан? Я подумала о том, как отнесется «нижняя дама» к беременности Эйнсли: подаст ли она на нас в суд за нарушение контракта?

Эйнсли надулась.

— Конечно, я буду его растить, чего ради пускаться во все тяжкие, если не собираешься воспитывать своего ребенка?

— Короче говоря, — сказала я, допивая воду, — ты решила родить незаконного ребенка и вырастить его без отца.

— Господи, ну почему я должна все объяснять?! И неужели нельзя обойтись без этих пошлых формулировок? Рожать детей — вполне законно! А ты, Мэриан, ханжа и все наше общество — ханжеское!

— Ну, ладно, я ханжа, — сказала я, в душе обидевшись на Эйнсли. Мне казалось, что я проявила некоторую широту взглядов. — И, допустим, нам приходится жить в ханжеском обществе. Но ведь в таком случае твое намерение эгоистично. Ты думаешь только о себе — а ребенок будет страдать! И недостаток материальных средств, и предрассудки общества будут постоянно сказываться на нем.

— Для того чтобы общество переменилось, — сказала Эйнсли с запалом убежденного революционера, — наиболее передовые его члены должны указывать дорогу остальным. А ребенку своему я буду говорить только правду. Конечно, не обойдется без неприятностей, но даже в нашем обществе есть люди широких взглядов. К тому же это будет особый случай — я же не случайно забеременею!

Несколько минут мы молчали. Суть дела вполне прояснилась.

— Ну ладно, — сказала я наконец, — как видно, все это у тебя продумано. Кроме отца. Я понимаю — это незначительная техническая подробность, но тебе потребуется мужчина, хотя бы на некоторое время. Люди, знаешь ли, не размножаются почкованием.

— Верно, — сказала она серьезно. — Я об этом думала. Тут нужен мужчина с хорошей наследственностью и привлекательной внешностью. И лучше бы такой, кто согласится мне помочь и не станет разводить фигли-мигли насчет брака.

Мне не нравилось, что она рассуждает об этом, как фермер о разведении скота.

— У тебя есть кто-нибудь на примете? Может быть, этот студент, будущий дантист?

— Ну нет, только не дантист, — сказала она. — У него подбородок питекантропа.

— Может, тогда тот парень из вашей фирмы, который едет свидетелем на процесс об убийстве?

Эйнсли нахмурилась.

— По-моему, он глуповат. Я бы, конечно, предпочла художника, но генетически это слишком рискованно. У всех художников теперь от ЛСД разрушаются хромосомы. Можно, конечно, откопать прошлогоднего Фрэди, он был бы не против, но он слишком толстый и у него ужасно колючая щетина. Я бы не хотела иметь толстого ребенка.

— Да еще с колючей щетиной, — поддакнула я. Эйнсли посмотрела на меня с неудовольствием.

— Издеваешься, — сказала она. — Если бы люди больше думали о том, какие наследственные черты они передают потомству, дети рождались бы по плану, а не от слепых страстей. Известно, что человеческая раса вырождается — а все потому, что мы беспечно передаем детям свои слабые гены, а с развитием медицины они еще больше закрепляются — ведь естественного отбора теперь не существует.

У меня голова шла кругом. Я знала, что Эйнсли ошибается, но не могла найти изъяна в ее рассуждениях и решила лечь спать, пока она меня не переубедила.

Войдя к себе, я села на кровать, прислонилась спиной к стене и задумалась. Сначала я пыталась придумать, как отговорить Эйнсли, но потом махнула рукой. Раз она настроена так решительно, я могу только питать надежду, что ее причуда скоро пройдет, но не мое, в сущности, дело ее разубеждать. Просто придется мне самой как-то перестроить свои планы. Если надо будет сменить квартиру, я могу, наверное, найти себе другую соседку; но имею ли я право бросить Эйнсли на произвол судьбы? Поступать безответственно мне не хотелось.

Я легла, чувствуя, что мое душевное равновесие нарушено.

6

Когда зазвонил будильник, мне снилось, что я гляжу на свои ноги и вижу, что они начинают таять и растекаться, точно желе; я успеваю надеть на них резиновые сапоги и обнаруживаю, что кончики пальцев у меня на руках стали прозрачными; я иду к зеркалу, чтобы посмотреть, не происходит ли чего-нибудь с моим лицом, и просыпаюсь. Обычно я не помню свои сны.

Эйнсли еще спала, и я сварила себе яйцо и в одиночестве съела его, запив томатным соком и чашкой кофе. Затем я выбрала одежду, подобающую сотруднику Сеймурского института, проводящему опрос потребителей, — строгую юбку, блузку с длинными рукавами и уличные туфли на низких каблуках. Мне хотелось выйти пораньше, но если начать опрос слишком рано, то мужчины, которые любят поспать в выходной, будут еще в постелях. Достав карту города, я принялась изучать ее, мысленно вычеркивая районы, где был запланирован основной опрос. Выпив еще одну чашку кофе с тостом, я наметила по карте несколько возможных маршрутов.

Надо было найти семь или восемь мужчин, которые еженедельно употребляют определенное количество пива и согласятся ответить на мои вопросы. Поиски сегодня, вероятно, затянутся — из-за предстоящего праздника. Я по опыту знала, что мужчины, в отличие от женщин, не очень склонны отвечать на наши вопросы. Улицы нашего района исключались: хозяйка могла прослышать, что я расспрашиваю соседей о том, сколько они пьют. К тому же жители нашего района, по-моему, пьют виски, а не пиво; имеется здесь и прослойка вдов-трезвенниц. Соседний с нашим район частных пансионов тоже исключался: однажды я пыталась его обследовать, когда мы проводили опрос потребителей картофельных чипсов, и обнаружила, что тамошние домовладельцы весьма враждебно относятся к подобным мероприятиям. Меня, наверное, принимали за тайного финансового инспектора и думали, что я вынюхиваю незарегистрированных жильцов. Студенческий район возле университета тоже не годился — я вспомнила, что на этот раз полагается опрашивать потребителей старше определенного возраста.

Я доехала на автобусе до станции метро, отметила плату за проезд в списке своих служебных расходов, перешла через улицу и спустилась в парк напротив станции метро; этот парк разбит на ровном поле; в нем нет ни одного дерева. Я прошла мимо бейсбольной площадки, на которой никто не играл. Вся остальная часть парка представляет собой сплошной травянистый газон, уже пожелтевший; сухая трава трещала у меня под ногами. Погода была такая же, как вчера, — душно и безветренно. Небо было затянуто дымкой; воздух тяжело обволакивал, точно пар, и удаленные предметы словно немного расплывались и обесцвечивались.

В противоположном конце парка начинался асфальтовый тротуар, поднимавшийся к жилому кварталу, застроенному небольшими, обшарпанными стандартными двухэтажными домиками, стоявшими тесно друг к другу и похожими на коробки; они были украшены лишь деревянными наличниками и карнизами. На некоторых из домов наличники были недавно покрашены, но от этого обшитые шифером стены казались еще более серыми и потертыми. Это был один из тех районов, которые несколько десятилетий приходили в упадок, а в последние годы понемногу стали снова оживать. Некоторые дома здесь были куплены переселенцами с городских окраин и значительно усовершенствованы: выкрашены в благородный белый цвет, окружены рядами вечнозеленых растений и увешаны стилизованными под старину фонарями, а дорожки выложены каменными плитами. Рядом со старыми домами эти разодетые франты выглядели прямо-таки легкомысленно, словно они прониклись духом веселой безответственности и решили позабыть свой возраст, свои болезни и суровый климат. Я подумала, что, когда начну опрос, не стану заходить в отремонтированные дома. Там живут не те люди, которые мне нужны, — там пьют мартини.

Страшновато смотреть на закрытые двери, когда знаешь, что должен к ним подойти, постучать и попросить хозяев об услуге. Я одернула юбку, расправила плечи и приняла выражение, которое, как я надеялась, было одновременно и официальным, и дружеским. Мне пришлось пройти целый квартал, настраиваясь, прежде чем я решилась начать. В конце квартала я увидела многоквартирный дом, довольно новый. Я решила оставить его под конец: там будет прохладно и хватит людей на все опросные листы, которые у меня к тому времени останутся незаполненными.

Я нажала первую кнопку. Кто-то бегло осмотрел меня сквозь полупрозрачную белую занавеску в окне, потом дверь открылась; на пороге стояла востроносая женщина в клеенчатом фартуке. На лице женщины не было ни следа косметики, даже губной помады, а на ногах черные туфли со шнурками и толстыми каблуками, которые мне всегда хочется назвать ортопедическими, хотя они попросту продаются в отделах уцененной обуви в больших универмагах.

— Доброе утро, я из Сеймурского института общественного мнения, — сказала я, фальшиво улыбаясь. — Мы проводим небольшой опрос потребителей, и я подумала: может быть, ваш муж любезно согласится ответить на несколько вопросов?

— Вы что-нибудь продаете? — спросила она, поглядев на мои бумаги и карандаш.

— Нет-нет, мы ничего не продаем. Мы изучаем спрос на товары потребления — мы только задаем вопросы. Это помогает улучшить качество товаров, — добавила я неуверенно. У меня было впечатление, что здесь я не найду того, чего ищу.

— А о чем вопросы? — спросила она, подозрительно поджав губы.

— Всего лишь о пиве, — сказала я наигранно-легко, пытаясь при помощи интонации создать впечатление, что разговор идет о чем-то вполне невинном.

Выражение ее лица переменилось. Я испугалась, что меня сейчас выставят. Но она немного подумала, отступила, пропуская меня, и сказала голосом, неприятным, как холодная овсянка:

— Заходите.

Я оказалась в безупречно вымытой прихожей, где стены были выложены кафелем, а в воздухе пахло отбеливателем и мебельной политурой. Хозяйка удалилась, плотно затворив за собой дверь. Послышался приглушенный разговор, затем дверь снова открылась, и я увидела высокого седого мужчину с суровым лицом. Женщина стояла за его спиной. На мужчине был черный пиджак, хотя день был очень теплый.

— Вас, девушка, — сказал он мне, — я не осуждаю: я вижу, вы славная и милая и лишь служите, сами не ведая того, орудием в чужих руках — орудием для достижения отвратительной цели. Но не откажитесь передать эти брошюры тем, кто послал вас; может быть, их сердца еще можно обратить к истине. Распространение спиртных напитков и поощрение пьянства — это преступление, грех против господа нашего.

Я взяла брошюры, но, чувствуя себя ответственной за репутацию Сеймурского института, сочла нужным заметить:

— Наша фирма не занимается продажей пива.

— Не вижу разницы, — строго сказал он. — Не вижу тут никакой разницы. «Те, кто не со мной, — против меня», — говорит господь. Не пытайтесь обелить торговцев несчастьем и пороком. — Он было уже отвернулся от меня, но передумал и добавил напоследок: — Вы, девушка, и сами можете прочитать, что здесь написано. Уверен, что вы не оскверняете свои уста прикосновением к алкоголю, но нет души, которая была бы вполне чиста и не подвержена соблазну. Пусть семя упадет не в придорожную канаву и не в бесплодную почву.

— Спасибо, — робко проговорила я, и губы хозяина чуть шевельнулись в улыбке. Жена его, со скорбным удовлетворением наблюдавшая эту краткую проповедь, шагнула вперед и открыла мне дверь. Я вышла, подавив рефлекторное желание пожать им руки.

Да, начало было малообещающим. Шагая к следующему дому, я осмотрела обложки брошюр. «Воздерживайтесь!» — приказывала первая. Вторая называлась более романтично: «Пьянство и дьявол». Видно, священник, подумала я; но уж, конечно, не англиканской церкви. И, может быть, даже не унитарной. Наверное сектант.

В соседнем доме никто не отозвался на звонок, а следующую дверь открыла девчонка, вымазанная шоколадом; она сообщила мне, что папа еще спит. Ну, а дальше я попала как раз туда, куда нужно, — я почувствовала это, едва войдя. Входная дверь была открыта настежь, и, позвонив в звонок, я увидела, как через прихожую ко мне идет мужчина среднего роста, но очень плотного сложения, пожалуй, даже грузный; он был в нижней рубашке и шортах. Нас разделяла стеклянная дверь, и, когда хозяин отворил ее, я заметила, что он без туфель — в одних носках. Лицо у него было красное, как кирпич.

Я объяснила, зачем пришла, и показала карточку со шкалой еженедельного потребления пива. На шкале десять делений, причем каждое имеет номер, потому что некоторым мужчинам неловко произнести вслух, сколько пинт пива они выпивают в неделю. Он указал на номер девять, второй сверху. Очень редко кто-нибудь указывает на номер десять: каждому хочется думать, что другие пьют еще больше, чем он.

Ответив таким образом на мой первый вопрос, он сказал:

— Пойдемте в гостиную, присядем. Вы, наверное, устали ходить по такой жаре. Жена только что ушла в магазин, — добавил он, неизвестно для чего.

Я опустилась в кресло, а он убавил звук телевизора. Я увидела бутылку пива, производимого фирмой, которая конкурирует с «Лосем». Бутылка была наполовину пуста. Хозяин уселся против меня, улыбаясь и вытирая лоб платком, и на предварительные вопросы отвечал с видом эксперта, выносящего неоспоримые суждения. Прослушав по телефону песенку, он задумчиво поскреб волосы на груди и отозвался о ней с тем самым восторгом, о котором мечтают армии рекламных агентов. Когда мы кончили, я записала его имя и адрес (это делается для того, чтобы не дублировать интервью), встала и начала благодарить его. Тут он с пьяной ухмылкой вскочил с кресла и направился ко мне.

— Разве это дело, чтобы такая хорошенькая девушка расхаживала по домам и спрашивала мужчин, что они пьют! — хрипло сказал он. — Мужа надо завести — или вам дома не сидится?

Я сунула в его потную руку брошюру о воздержании и убежала. Опрос еще четырех мужчин обошелся без приключений; я выяснила, что к анкете надо добавить пункт: «Не имеет телефона — конец опроса» и еще пункт: «Не слушает радио», и что мужчины, которым нравится фамильярный тон песенки, не одобряют выражение «крепкое до слез»; они считают его «слишком легкомысленным», или, как сказал один из них, «слишком жидким». Пятое интервью я провела с лысым дылдой, который так боялся высказать какое-нибудь мнение, что добиваться от него ответов было все равно что рвать зубы разводным ключом. Каждый раз, когда я задавала ему вопрос, он краснел, судорожно сглатывал воздух и делал мучительные гримасы. Прослушав рекламную песенку, он на несколько минут лишился дара речи. «Вам понравилась реклама? — спрашивала я. — Очень понравилась, средне или не очень?» Он долго молчал и наконец чуть слышно прошептал: «Да».

Осталось взять всего два интервью. Я решила пропустить следующие дома и перейти сразу к квадратному многоквартирному дому. Чтобы попасть в вестибюль, я, как обычно, нажала сразу кнопки всех квартир, и какая-то наивная душа в ответ открыла мне электрический замок.

В вестибюле было прохладно и хорошо. Я поднялась по ступенькам, покрытым слегка изношенным ковром, и постучала в первую дверь, на которой стоял номер шесть. Номер меня удивил, потому что более логично было бы на первой двери повесить табличку с номером один.

Никто не вышел на мой стук, и я постучала снова, погромче, подождала и уже собиралась перейти к следующей квартире, как вдруг дверь бесшумно отворилась и на меня уставился мальчик, которому на вид было лет пятнадцать.

Костяшкой пальца он протирал глаз, как будто только что встал с постели. Он был без рубашки, и я увидела, что он чудовищно худ; ребра у него торчали, как у изможденных святых на средневековой гравюре, и были обтянуты бледной, даже желтоватой, точно застиранная простыня, кожей. Он вышел босиком, без рубашки, в шортах защитного цвета. В глазах, полузакрытых спутанной массой прямых черных волос, свалившихся на лоб, застыло грустное и в то же время упрямое выражение, как будто он нарочно сделал такую мину.

Мы стояли, уставившись друг на друга. Он явно не собирался заговорить со мной, и я тоже не знала, как начать. Анкеты у меня в руке вдруг показались мне неуместными и даже как будто агрессивными, точно оружие. Наконец я проговорила — каким-то неестественным, пластмассовым голосом:

— Здравствуй! Отец дома?

Он даже бровью не повел и продолжал смотреть на меня все с тем же выражением.

— Нет. Отец умер, — сказал он.

Я охнула и на секунду потеряла равновесие: от резкой перемены температуры у меня немного кружилась голова. Время как будто замедлилось; мне было нечего сказать, но уйти или хотя бы отвернуться я не могла. Он по-прежнему стоял в дверях.

Простояв так несколько секунд, которые показались мне часами, я решила, что он, может быть, старше, чем я подумала. У него были темные круги под глазами и едва заметная сеточка морщин.

— Тебе действительно всего пятнадцать лет? — спросила я, как будто он мне сообщил свой возраст.

— Мне двадцать шесть, — мрачно сказал он.

Я вздрогнула и, словно его ответ внезапно ускорил течение времени, в одно мгновение выпалила, что я из Сеймурского института, ничего не продаю, стараюсь улучшать товары, хочу задать всего лишь несколько простых вопросов, а именно: сколько он выпивает пива за неделю; тараторя все это, я думала про себя, что, судя по его виду, он пьет одну только воду и ест только черствый хлеб, который ему иногда бросают в его темницу. Он все же проявлял ко мне мрачный интерес (такой интерес может проявить прохожий к мертвой собаке), поэтому я протянула ему карточку со шкалой потребления пива и попросила указать свой номер. С минуту он глядел на карточку, перевернул ее, посмотрел оборотную сторону, на которой ничего не было написано, закрыл глаза и сказал: «Номер шесть».

То есть от семи до десяти бутылок в неделю, — достаточно для того, чтобы продолжать интервью. Я сообщила ему об этом.

— Тогда заходите, — сказал он.

Переступив порог и услышав, как дверь с деревянным стуком закрылась за мной, я почувствовала легкую тревогу.

Мы оказались в небольшой квадратной гостиной, из которой одна дверь вела в крошечную кухню, а вторая в коридор, куда выходили спальни. Небольшое окно гостиной закрывали жалюзи, создававшие в комнате полутьму. Насколько можно было судить при таком освещении, стены гостиной были выкрашены в белый цвет, на них не висело ни одной картины. Пол устилал очень хороший персидский ковер с замысловатым узором бордовых, зеленых и фиолетовых завитушек и соцветий — лучшего качества, пожалуй, чем ковер нашей хозяйки, который достался ей от дедушки с отцовской стороны. Одну стену сплошь закрывали книги, стоящие на полках, которые были сделаны из простых досок, положенных на кирпичи. И еще в комнате стояли три старинных кресла, огромных и мягких. Одно было обито красным плюшем, другое — вытертой зеленоватой парчой и третье — чем-то линяло-лиловым; возле каждого кресла стоял торшер. Повсюду валялись бумаги, тетрадки, книги, открытые и перевернутые обложкой вверх, и книги с торчащими из них карандашами и закладками.

— Вы здесь один живете? — спросила я.

Он уставился на меня своими скорбными глазами.

— Смотря что вы под этим подразумеваете, — отозвался он.

— Да, конечно, — вежливо сказала я.

Я пошла через комнату, пытаясь сохранить свою профессиональную доброжелательную манеру, но не слишком ловко пробираясь между предметами, разбросанными по полу; я направлялась к лиловому креслу — единственному, в котором не лежала куча бумаг.

— Туда не садитесь, — предостерег хозяин, стоя у меня за спиной. — Это кресло Тревора. Он был бы недоволен, если б вы сели в его кресло.

— А можно мне сесть в красное?

— В красное? — повторил он. — Это кресло Фиша. Он был бы не против. Во всяком случае, я думаю, что он был бы не против. Но там полно его бумаг, и вы можете их перепутать.

Сев на эти бумаги, я никак не привела бы их в больший беспорядок, чем тот, в котором они уже находились; однако я промолчала: меня занимала мысль, что Тревор и Фиш — возможно, два воображаемых партнера по играм, придуманных этим мальчиком. И еще я подумала, что он, наверное, соврал про свой возраст. В полумраке гостиной ему можно было дать не больше десяти лет. Он торжественно смотрел на меня, немного сутулясь, держа руки сложенными на груди.

— Значит, ваше зеленое.

— Да, — сказал он, — но я сам не сижу в нем уже недели две. У меня там все разложено по порядку.

Мне хотелось подойти и посмотреть, что у него там разложено, но я напомнила себе, зачем пришла сюда.

— Где же мы сядем?

— На полу, — сказал он. — Или в кухне, или у меня в спальне.

— Ну нет, только не в спальне, — поспешно сказала я.

Я снова пересекла усыпанную бумагами гостиную и заглянула в кухню. Меня приветствовал резкий запах; в каждом углу, как видно, стояли пакеты с мусором, поражало также обилие больших кастрюль и чайников, причем не все они были чистые.

— По-моему, в кухне негде, — сказала я.

Я нагнулась и начала сдвигать бумаги с ковра — словно ряску на пруду.

— Зря вы это делаете, — сказал он. — Тут есть и не мои бумаги, и вы все перепутаете. Пойдемте лучше в спальню.

Он вышел в коридор и исчез в дальней двери. Мне пришлось последовать за ним.

Спальня представляла собой вытянутую коробку с белыми стенами, такую же темную, как и гостиная: здесь тоже были опущены жалюзи. Кроме узкой кровати, тут стояла только гладильная доска с утюгом, шахматная доска с несколькими фигурами, пишущая машинка на полу и картонная коробка — очевидно, с грязным бельем, — которую он сразу сунул в шкаф. Он набросил на мятую постель серое армейское одеяло, залез на кровать и уселся в углу, скрестив ноги. Включив лампу над кроватью, он достал сигарету из пачки, положил пачку в задний карман штанов, закурил, спрятал сигарету в сложенных вместе ладонях и неподвижно застыл, точно тощий божок, курящий фимиам самому себе.

— Поехали, — сказал он.

Я села на край кровати (стульев в комнате не было) и начала задавать ему вопросы. Выслушав вопрос, он откидывал голову к стене, закрывал глаза и лишь после этого отвечал. Затем открывал глаза и смотрел на меня с некоторой сосредоточенностью, ожидая следующего вопроса.

Наконец мы добрались до песенки, и он ушел к телефону, стоящему в кухне. Он так долго не возвращался, что я не выдержала и последовала за ним; в кухне я обнаружила, что он все еще прижимает к уху телефонную трубку и лицо его искажает гримаса, отдаленно напоминающая улыбку.

— Я вас просила послушать только один раз, — укоризненно сказала я.

Он неохотно положил трубку.

— Можно, когда вы уйдете, я снова послушаю? — спросил он заискивающим тоном ребенка, выпрашивающего еще одну конфету.

— Можно, — сказала я. — Но только на будущей неделе этого не делайте, ладно?

Я не хотела, чтобы он занимал номер, когда песенка понадобится нашим агентам.

Мы вернулись в спальню и приняли прежние позы.

— Теперь я повторю некоторые фразы из песенки и из текста радиорекламы, и вы должны сказать, что они вам напоминают.

В анкете были вопросы на свободные ассоциации слушателя — для выяснения реакции потребителей на некоторые ключевые фразы радиорекламы.

— Во-первых, что вам напоминают слова «здоровый спортивный запах»?

Он откинул голову и закрыл глаза.

— Пот, — сказал он. — Теннисные туфли, раздевалку в подвале и тренировочный костюм.

Агент, проводящий опрос, должен записывать ответ слово в слово. Я так и сделала, подумав, что будет забавно подсунуть его ответы в стопку прочих анкет. Это внесет разнообразие в скучную работу какой-нибудь из наших сотрудниц, ставящих галочки цветными карандашами, — миссис Визерс или, может быть, миссис Гандридж. Они прочтут его ответы вслух своим соседкам, добавив: «Каких только людей на свете не бывает!», и разговоров на эту тему хватит по крайней мере на три обеденных перерыва.

— Ну, а как насчет «с первого глотка, который приятно освежит вам горло»?

— Ничего особенного не напоминает. Нет, подождите. Это птица, белая, падает с огромной высоты. Ей прострелили сердце, зимой; перья выпадают из нее на лету и медленно летят вниз… Ваши вопросы похожи на словесные тесты психоаналитика, — сказал он, открыв глаза, — мне они всегда нравились больше, чем тесты с картинками.

— Я думаю, психиатры используют те же принципы, — сказала я, — что и мы. А что вы скажете об этом: «Густой, крепкий вкус»?

Несколько минут он размышлял.

— Икота, — сказал он. — Нет, нет, не может быть. — Он наморщил лоб. — Ага, понятно. Это одна из тех каннибальских историй, — мне показалось, что он немного растерялся или расстроился, — я знаю сюжет. Одна такая история есть в «Декамероне» и парочка — у братьев Гримм: муж убивает любовника жены или жена убивает любовницу мужа; затем из теплого трупа извлекается сердце и из него готовится похлебка или пирог, которые и подаются на серебряном подносе соответствующему персонажу. Впрочем, «здоровый запах» в предыдущей фразе как-то не вяжется со всем этим, правда? Шекспир, — добавил он спокойнее, — Шекспир тоже писал что-то такое. В «Тите» есть подобная сцена, хотя, конечно, можно поспорить о том, кому в действительности принадлежит авторство…

— Спасибо, — сказала я, торопливо водя карандашом по бумаге. Я уже не сомневалась, что он психопат и что мне следует держаться хладнокровно и не выказывать страха. В сущности, мне было не страшно — я не верила, что он может вдруг начать буйствовать. Но от моих вопросов он явно начал нервничать, и, если его эмоциональное равновесие неустойчиво, какая-нибудь случайная фраза может оказаться роковой. С такими людьми это бывает; я вспомнила истории, которые мне рассказала Эйнсли; такие мелочи, как отдельные слова и фразы, очень тревожат некоторых больных.

— Ну, а теперь «крепкое до слез»?

Он размышлял довольно долго и наконец сказал:

— Нет, это мне ничего не говорит. Какой-то распадающийся образ. Первое слово создает образ человека, которого ударили палкой по его стеклянной голове: знаете, как бьет музыкант, играющий на бутылках. А вот все остальное не производит вообще никакого впечатления. От такого ответа, — добавил он печально, — вам, наверное, мало толку.

— Нет-нет, вы превосходно отвечаете, — сказала я, подумав о том, что произойдет с электронной машиной, если запустить в нее всю эту белиберду. — Теперь последняя фраза: «Запах дремучего леса».

— Ну, — сказал он, воодушевляясь, — это легко. Это я сразу почувствовал, с первого прослушивания. Знаете цветные фильмы про собак или про лошадей? «Дремучий лес» — это, конечно, кличка собаки, она наполовину волк, наполовину лайка, и обязательно спасает своего хозяина трижды: первый раз от огня, второй — от наводнения и третий — от плохих людей; скорее всего, не от индейцев, а от белых охотников; по современной моде, в конце фильма собаку убивает жестокий охотник, и ее оплакивают, потом хоронят, возможно — в снегу. Панорамные съемки деревьев и озера. Закат. Экран постепенно гаснет.

— Прекрасно, — сказала я, бешено водя карандашом по бумаге. Некоторое время мы оба молчали — только скрипел карандаш. — А теперь вы меня простите, но я должна спросить, насколько, по вашему мнению, эти пять фраз подходят к пиву? Отвечайте: «очень подходит», «средне», «не очень подходит».

— Понятия не имею, — сказал он совершенно равнодушно. — Я не пью пива. Только виски. А для виски вся эта реклама не годится.

— Но как же так? — удивилась я. — Ведь вы указали на цифру шесть. Это значит, что вы пьете от семи до девяти бутылок в неделю.

— Вы хотели, чтобы я указал на какую-нибудь цифру, — объяснил он, — а шесть — мое любимое число. Я даже заставил хозяина изменить номер нашей квартиры. Она раньше была номер один. Кроме того, мне было скучно, хотелось с кем-нибудь поговорить.

— Значит, я не смогу использовать ваши ответы, — рассердилась я, на мгновение забыв, что с самого начала не относилась серьезно к этому интервью.

— Но они вам понравились, — сказал он с едва заметной улыбкой. — Признайтесь, все остальные интервью были безумно скучными. Я по крайней мере внес разнообразие в вашу работу.

Я почувствовала раздражение. Я его жалела, считала, что он на грани душевного расстройства, а он, оказывается, с самого начала разыгрывал спектакль. Мне оставалось либо встать и уйти, тем самым выразив свое неудовольствие, либо признать, что он прав. Я нахмурилась, не зная, что делать. Но в этот момент отворилась входная дверь и раздались голоса.

Он выпрямился, напряженно вслушиваясь, потом снова прислонился к стене.

— Это Фиш и Тревор, мои соседи, — сказал он. — Тоже порядочные зануды. Тревор зануден, как все матери: он ужаснется, когда увидит, что я сижу без рубашки в комнате с такой классной девицей.

Я услышала, как в кухне ставят на стол бумажные пакеты, потом кто-то басом сказал: «Господи, ну и жара на улице».

— Ну, я, пожалуй, пойду, — сказала я, понимая, что, если соседи у него такие же, как он сам, мне придется нелегко.

Собрав свои бумаги, я встала, но тут снова раздался прежний бас: «Эй, Дункан, хочешь пива?» — и в дверях появился бородатый молодой человек.

— Значит, вы все-таки пьете пиво? — воскликнула я.

— Значит, пью. Простите. Мне просто не хотелось отвечать на остальные вопросы. Надоело. К тому же я уже сказал все, что хотел. Знакомься, Фиш, — обратился он к бородатому, — это девочка из сказки про трех медведей.

Я натянуто улыбнулась. На девочку из сказки «Три медведя» я вовсе не похожа.

Над первой головой в дверях появилась вторая. Второй сосед Дункана был бледен, светловолос и лысоват, голубоглаз и имел греческий нос. Увидев меня, он раскрыл рот.

Пора было уходить.

— Спасибо, — сказала я любезно, но холодно, обращаясь к сидевшему на кровати Дункану. — Вы мне очень помогли.

Он ответил мне самой настоящей улыбкой, и я пошла к двери. Молодые люди в тревоге попятились. Дункан закричал мне вслед:

— А чего ради вы занимаетесь подобной чепухой? Я думал, на такую работу идут только домашние хозяйки, толстые и немытые!

— Ну… — начала я, стараясь принять достойный вид и совсем не собираясь объяснять, что на самом деле мои обязанности… хм, интереснее. — Надо же как-то зарабатывать на хлеб. Чем еще может заниматься в наше время женщина с гуманитарным образованием?

Выйдя на улицу, я посмотрела на свои бумаги. При солнечном свете стало видно, что мои записи в анкете невозможно прочесть: страница была покрыта неразборчивыми каракулями.

7

Строго говоря, мне не хватало еще полутора интервью, но для того, чтобы написать отчет и внести в анкеты необходимые изменения, материала было уже достаточно. Кроме того, мне хотелось принять ванну и переодеться, прежде чем идти к Питеру, а опрос занял больше времени, чем я ожидала.

Я вернулась домой и бросила анкеты на кровать; поискала Эйнсли, но ее не было дома. Взяла полотенце, мыло, зубную пасту, щетку, надела халат и пошла вниз. В нашей квартире нет ванной, чем и объясняется низкая квартплата. Возможно, дом был построен еще до того, как начали устанавливать ванны в каждой квартире, а тогда, должно быть, считали, что слугам ванная комната не нужна. Так или иначе, мы вынуждены пользоваться ванной этажом ниже, и иногда это заметно осложняет нашу жизнь. Эйнсли всегда оставляет ванну невымытой, и наша хозяйка считает это личным оскорблением. Она раскладывает на видных местах всякие деодоранты, средства для мытья ванн, щетки и губки; но Эйнсли не понимает этих намеков — зато я чувствую себя неловко. Иногда я специально спускаюсь вниз, чтобы вымыть ванну за Эйнсли.

Я хотела полежать в теплой воде, но едва успела смыть с себя дневной налет пыли и копоти, как хозяйка, принялась кашлять и шелестеть платьем за дверью ванной. Это у нее такой способ меня поторопить: она никогда не стучит и не просит. Я вернулась наверх, оделась, выпила чаю и отправилась к Питеру. Дагерротипы провожали меня своими блеклыми глазами, поджав губы и уткнувшись подбородками в стоячие воротники.

Обычно мы шли в какой-нибудь ресторан, а если нет, то мне полагалось по дороге к Питеру купить что-нибудь на обед в одной из тех маленьких грязноватых лавок, которые еще встречаются в старых жилых кварталах. Он, конечно, мог бы заехать за мной в своем фольксвагене, но подобные мелкие просьбы раздражают его, а кроме того, мне не хочется давать хозяйке слишком много пищи для размышлений. На этот раз я не знала, пойдем ли мы куда-нибудь обедать — Питер ничего не сказал по телефону, — и на всякий случай заглянула по дороге в лавку. С похмелья после вчерашнего празднования у него, наверное, будет болеть голова, и едва ли ему захочется по-настоящему обедать.

Питер живет не настолько далеко от нас, чтобы стоило ехать туда городским транспортом: это на юг от нашего квартала и на восток от университета, в убогом, запущенном районе, который в ближайшие несколько лет должен преобразиться, украсившись высотными зданиями. Несколько таких зданий уже построено, а то, в котором живет Питер, все еще строится. Питер — единственный, кто уже вселился в него; он платит сейчас только треть будущей квартирной платы. Ему удалось снять квартиру на таких условиях, потому что он занимался оформлением договоров и познакомился с человеком, связанным со строительной фирмой. Питер только начинает свою адвокатскую карьеру: сейчас он стажируется и еще не получает баснословных гонораров (на полную плату за такую квартиру у него не хватило бы денег), но фирма, в которой он работает, небольшая, и он быстро идет в гору.

Все лето, приходя к Питеру, я пробиралась между рядами бетонных плит, стоящих перед входом, обходила разные предметы, затянутые пыльным брезентом, перелезала через кадки с раствором, приставные лестницы, штабеля водопроводных труб, сложенных на лестничных площадках. Лифты и сейчас еще не работают. Иногда строители останавливали меня — не зная про Питера и его квартиру, они настаивали, что здесь никто еще не живет, и принимались спорить о том, существует ли мистер Уолендер или он мне приснился; однажды мне пришлось вести рабочих на седьмой этаж, чтобы показать им Питера, так сказать, во плоти. Я знала, что сегодня, в субботу, да еще в пять часов вечера, никто меня не остановит. Скорей всего — по случаю праздника — строители вообще сегодня не работают. Да и в будни на этой стройке, по-моему, не особенно торопятся. Питера это вполне устраивает. Не так давно началась какая-то забастовка по случаю увольнения части рабочих, и это приостановило строительство. Питер надеется, что забастовка затянется: чем дольше будут строить здание, тем дольше он сможет жить в нем за треть квартплаты.

В основном здание закончено, недоделаны только всякие мелочи. Стекла уже вставлены, и на них намалеваны мелом какие-то знаки, чтобы во время работы никто не принимал окна за пустые ниши. Несколько недель назад поставили стеклянные двери, и Питер заказал для меня комплект ключей — не для моего удобства, а по необходимости, потому что система звонков и электрических замков еще не работает. Внутри здания пока не наведена косметика, которая придаст ему роскошный вид: бетонные полы еще не прикрыты плиткой, стены не оделись краской, не обросли зеркалами и абажурами. Повсюду видна простая и грубая плоть здания — Цемент, штукатурка, картон, — из которой торчат, словно оборванные нервы, концы проводов. Я осторожно поднялась по лестнице, стараясь не касаться грязных перил; в моей памяти выходные дни теперь постоянно связываются с запахом свеженапиленных досок и сухого цемента. На лестничных площадках я проходила мимо зияющих дверных проемов будущих квартир: двери еще не навесили. Подниматься было высоко; дойдя наконец до седьмого этажа, я запыхалась. Скорей бы начали работать лифты!

Квартира Питера, конечно, уже отделана: он даже бесплатно не стал бы жить без настоящих полов и электричества. Знакомый Питера использует его квартиру в качестве рекламного образца, то есть время от времени показывает ее будущим съемщикам, всегда предварительно предупреждая Питера по телефону. Питера это ничуть не смущает: он редко бывает дома и ничего не имеет против того, чтобы чужие люди осматривали его жилище.

Я открыла дверь, вошла и положила покупки в холодильник. В ванной текла вода, и я поняла, что Питер принимает душ; он это делает довольно часто. Я зашла в гостиную и выглянула в окно. Квартира расположена недостаточно высоко, чтобы из окон открывался хороший вид на озеро или на город — виден лишь лабиринт грязных улочек и вытянутых двориков, — и в то же время не так низко, чтобы видеть, чем занимаются люди на этих улочках и во дворах.

В гостиную Питер пока еще мало что купил: комплект — диван и кресло в стиле «датский модерн» — и стереопроигрыватель, — вот, собственно, и все. Он говорит, что лучше подождать, и со временем купить хорошие вещи, чем обставлять сейчас квартиру дешевыми вещами, которые ему не нравятся. Я думаю, он прав; однако сразу видно, что мебели не хватает: диван и кресло выглядят затерявшимися и одинокими в большой пустой комнате.

Когда надо ждать, я всегда нервничаю и расхаживаю взад и вперед. Зайдя в спальню, я и там тоже выглянула из окна, хотя вид оттуда точно такой же. Питер считает, что спальня у него обставлена почти полностью; на мой вкус она все же пустовата. На полу здесь лежит огромная баранья шкура; кровать простая, массивная и тоже большая; никак не скажешь, что кровать куплена в комиссионном магазине, — она в превосходном состоянии; постель всегда аккуратно прибрана. Еще в спальне стоит строгий квадратный письменный стол из темного дерева и обитое кожей вращающееся кресло — конторское на вид, но, по словам Питера, очень удобное для работы; это кресло он тоже купил в комиссионном магазине. На столе лампа, комплект чистой бумаги разного формата, набор карандашей и ручек, и стоящий в рамке портрет Питера, сделанный на церемонии вручения диплома. На стене над столом висит небольшой стеллаж: на нижней полке — юридические справочники, на верхней — детективные романы в мягкой обложке, а посредине — разные книги и журналы. Сбоку от стеллажа прибита доска с крючками, на которых размещена его коллекция оружия: две винтовки, пистолет и несколько ужасного вида ножей. Он не раз говорил мне, как все это в точности называется, но я никак не могу запомнить. Не видела, чтобы Питер пользовался своим оружием; впрочем, в городе, конечно, оно ему ни к чему. Кажется, он часто ходил на охоту со своими старыми друзьями.

Там же висят фотоаппараты Питера; их стеклянные глазища закрыты кожаными футлярами. На двери шкафа — большое зеркало; в шкафу — вся одежда Питера.

Он, должно быть, услышал, что я хожу по квартире, и крикнул из ванной:

— Мэриан? Это ты?

— Я! — отозвалась я. — Привет.

— Привет! Найди себе чего-нибудь выпить. И мне тоже — джин с тоником, ладно? Я сейчас выйду.

Я знала, что где лежит. В буфете у Питера целая полка уставлена напитками. А в холодильнике всегда есть лед. Я пошла на кухню и тщательно приготовила напитки, не забыв положить лимон, который Питер очень любит. Приготовление напитков занимает у меня ужасно много времени: я не умею отмерять на глаз.

Я слышала, как замолчал душ; потом раздались шаги, и, обернувшись, я увидела Питера, стоящего в дверях, — он завернулся в красивое синее полотенце, волосы у него были мокрые.

— Привет! — сказала я. — Твой джин на столе.

Не отвечая, он шагнул ко мне, забрал мой стакан, выпил треть моего коктейля и поставил стакан на стол у меня за спиной. Потом обнял меня.

— Ты мне все платье намочишь, — тихо сказала я.

Я погладила его по спине. Рука у меня была холодная от ледяных стаканов, но он не вздрогнул. После душа его кожа казалась упругой и теплой. Он поцеловал меня в ухо и сказал:

— Пойдем в ванную.

Я смотрела на пластиковую занавеску, висящую вокруг ванны; по ней, на серебряном фоне, плавали розовые лебеди — парочками, между белыми листьями водяных лилий. Занавеска была совсем не во вкусе Питера, он купил ее второпях, потому что каждый раз, когда он принимал душ, вода заливала пол, а поискать хорошую занавеску было некогда; эта оказалась наименее броской. Я размышляла о том, что заставило его тащить меня в ванную. Мне сразу не понравилась эта идея — я предпочитаю кровать; но, даже зная, что в ванне будет тесно, неудобно и жестко, я не стала возражать: мне казалось, что после женитьбы Тригера я должна проявить к Питеру особое сочувствие. Впрочем, я положила в ванну поролоновый коврик, чтобы было не так жестко.

Я ожидала, что Питер будет сегодня расстроен, но, хотя он казался немного не в себе, я бы не сказала, что он расстроен. Зачем же ему понадобилось лезть со мной в ванну? Я стала припоминать два предыдущих несчастья, две предыдущих женитьбы. После первой была баранья шкура на полу в спальне, а после второй — колючее одеяло на лужайке за городом, куда мы ехали на машине четыре часа; я чувствовала себя очень неловко, потому что боялась фермеров и коров. Теперь — ванна; наверное, тут есть какая-то закономерность. Может быть, это попытка сохранить юношескую непосредственность, своего рода мятеж против унылой перспективы находить по утрам в раковине мокнущие чулки, а на сковородке — застывший жир? Некоторая отчужденность Питера во время этих выходок наводила меня на мысль, что он повторяет поступки какого-то понравившегося ему литературного героя, но какого — я так и не выяснила. Лужайку он мог вычитать в охотничьем рассказе, в каком-нибудь журнале для мужчин; я помню, что он тогда надел клетчатую куртку. Баранья шкура — это, вероятно, из журнала подороже, что-нибудь о страстных свиданиях в фешенебельной мансарде. Но ванна? Может, это из детективов, которые он читает для того, чтобы, как он говорит, «уйти от мира»? Но тогда в ванне нужно было кого-то утопить. Какую-то женщину. Получилась бы замечательная картинка для обложки: совершенно голая женщина под тонким слоем воды, а на поверхности воды (в нужном месте, чтобы пропустила цензура) — резиновый утенок, или кусок мыла, или пятно крови и распущенные волосы; круглится холодный край ванны, и тело женщины кажется целомудренным, как лед (только потому, что оно мертво), а ее открытые глаза глядят прямо на читателя. Ванна вместо гроба. Мне вдруг представилось, что мы заснули и случайно включилась теплая вода, а мы этого не заметили и захлебнулись. Вот будет сюрприз для знакомого Питера, когда он явится сюда с очередным клиентом! Вода по всей квартире, а в ванной — пара обнаженных трупов, застывших в последнем объятии. «Самоубийство, — скажут клиенты. — Несчастная любовь». И летними ночами наши призраки будут скользить по коридорам квартир фирмы «Брэнтвью апартментс» — по холостяцким квартирам, по двухкомнатным, по квартирам класса люкс, — два призрака, завернувшиеся в большие полотенца…

Мне надоело смотреть на лебедей, и я повернула голову и взглянула на изогнутый серебряный носик душа. Я чувствовала запах волос Питера, чистый мыльный запах. Он всегда пахнет мылом, не только сразу после душа. Вообще-то этот запах напоминает мне о врачах и дантистах, но, когда от Питера так пахнет, мне нравится. Лосьоны и одеколоны, которыми некоторые мужчины пользуются как духами, он не признает.

Его рука, расчерченная рядами волосков, лежала у меня на плече. Рука чем-то напоминала все остальное в этой ванной комнате: это была чистая, белая, новая рука с необычайно гладкой для мужчины кожей. Лица Питера я не видела, потому что он уткнулся носом мне в плечо, но я попыталась его вообразить. Клара назвала Питера красавцем; красота, наверное, и привлекла меня к Питеру. На Питера обращают внимание не потому, что у него особенно энергичные или оригинальные черты лица, а потому, что он — заурядность, доведенная до совершенства: у него моложавое ухоженное лицо с рекламы сигарет. Иногда, скользя взглядом по лицу Питера, я ищу на нем какую-нибудь родинку, или бородавку, или обветренность — что-нибудь, на чем взгляд мог бы остановиться, — но тщетно.

Мы познакомились с ним на пикнике, которым я отметила окончание университета: его привел какой-то мой приятель, и мы сидели вдвоем под деревом и ели мороженое. Держался он довольно чопорно, расспрашивал меня о моих планах. Я рассуждала о своей будущей карьере, причем делала вид, что будущее видится мне вполне определившимся; позже он мне признался, что ему понравились моя независимость и мой здравый смысл: он увидел во мне девушку, которая не станет посягать на его свободу. Он сказал, что недавно рассорился с девицей «противоположного типа». На этой основе начали строиться наши отношения; меня они устраивали. Мы верили в искренность друг друга и, следовательно, прекрасно ладили. Конечно, мне приходилось приспосабливаться к его настроениям, но с мужчинами иначе невозможно; отгадать же его настроение было совсем не трудно. Наши летние встречи были приятны и скоро вошли в привычку, а поскольку виделись мы только по выходным, на гладкой поверхности наших отношений не успело появиться ни одной царапины.

Однако мое первое посещение его квартиры чуть не оказалось последним. Он обрабатывал меня при помощи проигрывателя и брэнди, считая, что делает это искусно и учтиво, и я позволила ему заманить меня в спальню. Мы поставили бокалы на стол, но чуть позже Питер, пытаясь продемонстрировать свою ловкость, принял чересчур замысловатую позу, сбросил один из бокалов на пол и разбил его.

— Черт с ним, — сказала я и, наверное, совершила дипломатическую ошибку; Питер включил свет, принес веник и совок и смел все осколки, аккуратно подбирая куски стекла, — точно голубь, собирающий крошки. Атмосфера вечера погибла безвозвратно. Мы вскоре попрощались, несколько раздраженно, и он не звонил мне больше недели. Сейчас, конечно, все обстоит гораздо лучше.

Питер потянулся и зевнул, больно прижав меня к ванне. Я поморщилась и осторожно высвободила руку.

— Ну как? — небрежно спросил он, коснувшись губами моего плеча. Он всегда меня спрашивает.

— Чудесно, — пробормотала я. Неужели он сам не чувствует? Когда-нибудь я скажу: «Ужасно». Хотя бы для того, чтобы посмотреть, какую он скорчит мину. Но я заранее знала, что он мне просто не поверит. Я погладила его по мокрым волосам, почесала ему шею; он это любит, в умеренных дозах.

Может быть, объятия в ванне должны были служить выражением какого-то аспекта его личности? Я стала размышлять, пытаясь подобрать аспект. Аскетизм? Современный вариант власяницы и ложа с гвоздями? Умерщвление плоти? Но все это не свойственно Питеру; он любит удобства, а кроме того, в ванне умерщвлялась не его плоть, а моя. Или, может быть, это проявление бесшабашного юношеского задора, как некоторые любят прыгнуть вдруг в бассейн в полном облачении или на вечеринке надеть что-нибудь нелепое на голову? Но и это к Питеру совсем не подходило. Хорошо, что теперь уже все его старые друзья женаты: а то в следующий раз мне, возможно, пришлось бы лезть в стенной шкаф или устраиваться в кухонной раковине.

А может быть — и от этой мысли я похолодела — он таким образом выражает свое представление о моей личности? Передо мной открылась череда новых гипотез: может, на самом деле он относится ко мне, как к туалетному приспособлению? Что он вообще обо мне думает?

Он накручивал на пальцы мои волосы.

— Представляю, как роскошно ты выглядела бы в кимоно, — прошептал он. Он укусил меня в плечо, и я поняла, что мне предлагается предаться легкомысленному веселью: обычно Питер не кусается.

Я ответила тем же — укусила его в плечо, а потом, убедившись, что рычаг по-прежнему находится в положении «душ», коснулась крана пальцами правой ноги (они у меня очень подвижные) и включила холодную воду.

8

В половине девятого мы поехали на свидание с Леном. Настроение у Питера переменилось, но я еще не определила, в каком направлении, и потому в машине не пыталась разговаривать. Питер не отрывал глаз от дороги, но повороты делал слишком резко и то и дело бормотал проклятия в адрес других водителей. Он не пристегнул ремень.

Хотя я заверила Питера, что Лен должен ему понравиться, он был сначала недоволен, что я устроила эту встречу.

— Откуда он взялся? — настороженно спросил он.

Любого другого на его месте я заподозрила бы в ревности. Но Питер не из ревнивых.

— Он мой старый приятель, по колледжу, — сказала я, — только что вернулся из Англии. По-моему, он там работал режиссером на телевидении.

Я знала, что до режиссера Лен не поднялся, но должности и титулы производят на Питера впечатление. По моему плану, Лен должен был отвлечь Питера от мрачных размышлений, и я хотела, чтобы вечер прошел приятно.

— А, — сказал Питер, — представитель мира искусства. Наверное, гомосексуалист.

Мы сидели на кухне и ели горошек с копченым мясом — одно из тех блюд, которые продаются в замороженном виде и приготовляются в течение трех минут. Питер решил, что идти обедать в ресторан бессмысленно.

— Вовсе нет, — сказала я, вступаясь за Лена. — Совсем наоборот.

Питер отодвинул тарелку.

— Неужели ты не можешь хоть раз приготовить что-нибудь из настоящих продуктов? — сказал он с раздражением.

Я обиделась; обвинение было необоснованным. Я люблю готовить, но специально стараюсь пореже готовить у Питера, чтобы он не воспринял это как угрозу его холостяцкой жизни. И раньше ему всегда нравилось копченое мясо. А питательных веществ в нем вполне достаточно. Я чуть не ответила резкостью, но сдержалась. Все ж таки Питера вчера постиг удар; и я спросила:

— Как прошла свадьба?

Он простонал, откинулся на спинку стула, закурил сигарету и уставился на стену с непроницаемым выражением лица. Потом встал и налил себе еще джина с тоником. Он попытался было пройтись взад и вперед по кухне, но места было маловато, и он снова уселся.

— Боже, — сказал он, — бедный Тригер. У него был такой несчастный вид. И как его угораздило влипнуть?

Питер произнес бессвязный монолог, в котором Тригер сравнивался то с последним из могикан (благородным и свободным), то с последним из динозавров (погубленных судьбой и мелкими конкурентами), то с последним из дронтов (не сообразившим вовремя удрать). Потом он накинулся на невесту, обвиняя ее в хищнических инстинктах и в том, что из-за нее беднягу Тригера теперь засосет быт (я представила себе невесту в виде пылесоса); наконец Питер закончил свою речь несколькими мрачными предсказаниями относительно своего будущего одиночества. Под одиночеством он понимал отсутствие друзей-холостяков.

Я доела горошек. Я уже дважды слышала эту речь и знала, что отвечать на нее не следует. Если я соглашусь, он еще больше расстроится; а если не соглашусь, заподозрит, что я на стороне невесты. В первый раз я пыталась его развеселить и ободрить при помощи афоризмов. «Что сделано, то сделано, — сказала я тогда. — И может быть, все обернется к лучшему. В конце концов, невеста не из колыбели его выкрала. Ему ведь, кажется, двадцать шесть?» — «Это мне двадцать шесть», — угрюмо ответил Питер.

Так что на этот раз я промолчала, порадовавшись про себя, что Питеру удалось произнести свою речь в самом начале вечера. Я встала и подала ему мороженое; Питер воспринял это как знак сочувствия и, обняв меня за талию, грустно прижался ко мне.

— Господи, Мэриан, — сказал он, — не знаю, что я стал бы делать, если бы ты не поняла меня. Редкая женщина способна такое понять, но ты все понимаешь.

Пока он ел мороженое, я стояла рядом и гладила его по голове.

Мы, как обычно, оставили машину на боковой улочке позади «Парк-Плаза». Ступив на тротуар, я взяла Питера под руку, и он посмотрел на меня сверху вниз и рассеянно улыбнулся. Я тоже улыбнулась ему (я была рада, что он уже не такой бешеный, каким был в машине), и тогда другой рукой он погладил мои пальцы, лежавшие у него на локте. Я подумала, может, мне теперь тоже погладить его по руке, но поняла, что тогда он захочет опять погладить мои пальцы, и для этого ему придется выдернуть свою руку из-под моей — так школьники играют на переменке. Я просто нежно сжала его локоть.

Мы дошли до подъезда, и Питер, как всегда, распахнул передо мной стеклянную дверь. Питер очень тщательно соблюдает правила этикета; он и дверцы машины для меня открывает — иногда мне кажется, что он вот-вот щелкнет каблуками.

Пока мы ждали лифт, я смотрела на наше отражение в огромном зеркале. Питер надел костюм спокойных тонов — летние зеленовато-коричневые брюки и пиджак, покрой которого подчеркивал его подтянутую, спортивную фигуру. Носки и прочие детали туалета были тщательно подобраны по цвету.

— Наверное, Лен уже пришел, — сказала я, поглядывая на свое отражение и обращаясь к отражению Питера в зеркале.

Я подумала, что по росту мы как раз прекрасно подходим друг другу.

Спустился лифт, и Питер велел лифтеру — девушке в белых перчатках — отвезти нас на крышу; мы плавно взлетели. «Парк-Плаза» — гостиница, на крыше которой устроен бар, одно из любимых мест Питера, когда ему хочется спокойно посидеть и выпить; потому-то я и предложила Лену прийти сюда. Здесь поневоле вспоминаешь, что в мире существуют и вертикали, — живя в городе, о них по большей части забываешь. В отличие от многих других баров, темных, как канализационный люк, в «Парк-Плаза» светло и чисто. Тут никто особенно не напивается, и, когда хочешь поговорить, не приходится орать: в этом баре нет ни оркестра, ни певца. Кресла удобные, интерьер стилизован под восемнадцатый век, все бармены знают Питера. Эйнсли рассказывала мне, что однажды там при ней кто-то заявил, что сейчас покончит с собой — спрыгнет с крыши и разобьется; но вполне возможно, она это выдумала.

Мы вошли; народу было немного, и я сразу заметила Лена, сидящего за одним из черных столов. Я представила его Питеру; они пожали друг другу руки, Питер — резко, Лен — дружелюбно. Тотчас появился официант, и Питер заказал еще два джина с тоником.

— Рад видеть тебя, Мэриан, — сказал Лен, наклоняясь через стол и целуя меня в щеку; эту манеру Лен, должно быть, завел в Англии, потому что прежде он такого не делал. Он немного растолстел.

— Ну, как Англия? — спросила я. Мне хотелось, чтобы он что-нибудь рассказал и развлек Питера, у которого был очень необщительный вид.

— Нормально. Народу только много. Шагу нельзя ступить, чтобы не наткнуться на кого-нибудь из наших. В конце концов начинаешь сомневаться — стоило ли ехать в Англию, чтобы толкаться там среди всяких туристов. Под конец, впрочем, мне не хотелось уезжать оттуда, — сказал он, оборачиваясь к Питеру. — Как раз наклевывалась хорошая работа и вообще дела пошли в гору. Но когда женщины начинают слишком интересоваться тобой, приходится глядеть в оба. Им бы только замуж выйти. Тут правило такое: выстрелил — и беги. Хватай с налету и спасайся, пока тебя не сцапали, — он улыбнулся, сверкнув превосходно вычищенными зубами.

Питер заметно повеселел.

— Мэриан говорит, вы работаете на телевидении, — сказал он.

— Верно, — сказал Лен, рассматривая квадратные ногти на своих непропорционально больших руках. — В данный момент я не при деле, но наверняка что-нибудь найду. Здесь нужны люди моей квалификации — для программы новостей. Нашему телевидению давно не хватает хорошего комментатора новостей, по-настоящему хорошего. К сожалению, когда хочешь делать что-нибудь действительно стоящее, приходится без конца сражаться с бюрократами.

Питер явно повеселел; наверное, он решил, что человек, интересующийся проблемой комментирования новостей, не может быть гомосексуалистом.

Я почувствовала, как кто-то коснулся моего плеча, и обернулась. За мной стояла девушка, которую я никогда прежде не видела. Я открыла было рот, чтобы спросить, что ей нужно, но тут Питер сказал:

— Да это Эйнсли! Ты мне не говорила, что она тоже придет.

Я снова поглядела; это действительно была Эйнсли.

— Ничего себе, Мэриан, — сказала она шепотом, словно ее потрясла обстановка, — тут, оказывается, настоящий бар! Что, если у меня спросят свидетельство о рождении?

Лен и Питер встали. Скрепя сердце я представила ей Лена. Эйнсли села в четвертое, свободное кресло за нашим столом. С лица Питера не сходило изумленное выражение. Он уже встречался с Эйнсли, и она ему не понравилась: считал, что голова ее полна, как он выразился, «всякой радикальной белиберды»; это потому, что она прочла ему лекцию об «освобождении либидо». Питер придерживается консервативных взглядов. Эйнсли обидела его, назвав какое-то из его убеждений «общим местом», а он отомстил ей, назвав какой-то из ее тезисов «дикарским». Увидев Эйнсли в баре, Питер, по-моему, догадался, что она что-то затевает, но не хотел переходить в наступление, не выяснив, что именно. Ему нужны были улики.

Появился официант, и Лен спросил у Эйнсли, что она будет пить. Она поколебалась, потом нерешительно сказала:

— А нельзя ли мне… просто стакан лимонада?

Лен наградил ее ослепительной улыбкой.

— Я знал, что у тебя новая соседка, Мэриан, — сказал он, — но ты мне не говорила, что она такая молоденькая!

— Я за ней присматриваю, — сказала я хмуро, — меня просили ее родственники.

Я ужасно разозлилась на Эйнсли; она поставила меня перед очень неприятным выбором: выдать ее, объяснив Лену, что она на несколько месяцев старше меня и уже кончила колледж, или промолчать и таким образом принять участие в этом надувательстве. Я прекрасно знала, почему Эйнсли пришла в бар: она надеялась использовать Лена для своей затеи и — чувствуя, что ей нелегко будет заставить меня познакомить их, — решила осмотреть его, явившись без приглашения.

Официант принес Эйнсли лимонад. Я удивилась, как это он не спросил, сколько ей лет, но, очевидно, опыт подсказал ему, что несовершеннолетняя девица не решится войти в бар в подобном наряде и заказать лимонад, — и, значит, на самом деле Эйнсли вправе сидеть за нашим столом. Скорее уж подозрение у официантов вызывают подростки, одетые по-взрослому, а Эйнсли трудно было в этом обвинить: она откопала где-то и напялила на себя ситцевое летнее платьице, которого я никогда не видала, — беленькое, с розовыми и голубыми квадратиками и с гофрированным воротником. Волосы она убрала назад и завязала розовым бантом, а на руку надела позванивающий серебряный браслет. Грим на ней был почти незаметен, глаза подведены чуть-чуть, так что они казались еще круглее, синее и больше, чем обычно, а свои длинные овальные ногти она принесла в жертву — обкусала до мякоти, как это делают школьницы. Ясно было, что Эйнсли пустилась во все тяжкие.

Лен разговаривал с ней, задавал вопросы, пытаясь расшевелить ее. Она пила лимонад маленькими глотками, отвечала кратко и нерешительно. Она явно боялась завраться и опасалась Питера. Однако, когда Лен спросил, чем она занимается, она ответила правду.

— Я работаю в фирме электрических зубных щеток, — сказала она и трогательно, очень правдоподобно покраснела. Я поперхнулась.

— Прошу прощения, — сказала я. — Мне надо выйти на террасу подышать.

На самом деле мне надо было решить, что делать. Я не могла позволить ей окрутить Лена — это было бы нечестно по отношению к нему. Эйнсли, должно быть, почувствовала мои сомнения и наградила меня предостерегающим взглядом.

Выйдя на террасу перед баром, я положила локти на парапет, достававший мне почти до ключиц, и поглядела на город. Внизу бежал поток огней; достигнув черной кляксы — то есть парка, — поток раздваивался и огибал кляксу справа и слева; другой поток огней пересекал его и уходил в темноту. Что мне делать? Да и мое ли это дело? Вмешавшись, я нарушу неписаный кодекс, и Эйнсли как-нибудь мне отомстит, как-нибудь доберется до Питера. В таких делах она мастерица.

Далеко на горизонте, на востоке, вспыхнула зарница. Приближалась гроза.

— Прекрасно, — сказала я вслух. — Гроза очистит воздух.

Если я не собираюсь предпринять решительных действий, надо взять себя в руки, чтобы случайно не ляпнуть чего-нибудь. Я прошлась взад и вперед по террасе, готовясь к возвращению в бар и с некоторым удивлением обнаружив, что слегка пошатываюсь.

Подойдя к столу, я увидела против моего стула полный бокал: официант принес новый заказ. Питер был занят разговором с Леном и едва заметил мое возвращение. Эйнсли молчала, потупясь и играя с кубиком льда в стакане лимонада. Я оглядела ее и решила, что это последнее достижение Эйнсли по части метаморфоз напоминает большую витринную рождественскую куклу с гладкой, как резина, моющейся кожей, со стеклянными глазами и блестящими волосами. В бело-розовом платье.

Я настроилась послушать Питера; голос его шел словно издалека и рассказывал какую-то историю — кажется, про охоту. Я знала, что Питер раньше любил охотиться, особенно со своими старыми друзьями, но он почти ничего не рассказывал мне об этом, лишь сказал однажды, что они убивали только ворон, сурков и других мелких вредителей.

— Я выстрелил в ближайшего — бах! Попал с первого раза, прямо в сердце. Остальные разбежались. Я его подобрал, и Тригер говорит: «Знаешь, как их разделывают? Разрезают брюхо, встряхивают как следует, и все кишки сами вываливаются». Я выхватил нож, хороший нож, немецкой стали, и рассек ей брюхо — это была самка — потом взял ее за ноги и тряхнул хорошенько, вроде как хлыст, а из нее как полетит вся эта гадость! Кишки, кровь — черт знает что, во все стороны! Меня с головы до ног обрызгало, на каждом дереве кроличьи кишки висят, ветки политы кровью сверху донизу…

Он засмеялся. Лен осклабился. У Питера был совсем чужой голос — голос, которого я не узнавала. «Воздерживайтесь!» — мелькнуло у меня: это память предупреждала, что алкоголь может помешать мне правильно относиться к Питеру.

— Ну и смеху было! К счастью, у нас с Тригером были с собой фотоаппараты, и мы сделали пару неплохих снимков всего этого кошмара. Кстати, я хотел тебя спросить, ты, наверное, сталкивался по работе с фотокамерами разных марок… — и они принялись обсуждать японские объективы.

Мне казалось, что Питер говорит все громче и быстрее; за его речью невозможно было уследить, и я перестала слушать и мысленно представила себе эту сцену в лесу. Я видела ее, как слайд на экране: краски светились необычайно ярко — голубое небо, коричневая земля, красное на зеленом. Питер в клетчатой рубашке и с ружьем на плече стоял спиной ко мне. Вокруг него толпились друзья — друзья, которых я никогда не видела; забрызганные кровью, смеющиеся лица были ярко освещены лучами солнца, падавшими сквозь листву неизвестных мне деревьев, залитых кровью. Крольчиху я не видела.

Я склонилась над черным столом, опершись о него локтями. Мне хотелось, чтобы Питер обернулся ко мне, хотелось услышать его обычный голос; но Питер на меня не глядел. Я стала рассматривать отражения Питера, Лена и Эйнсли на полированной поверхности стола; они скользили по черному лаку, словно плавали в воде. Подбородки подавляли все прочие черты лица; глаз Питера и Лена вообще не было видно, отражались только глаза Эйнсли, смотревшей в свой лимонад. Через некоторое время я с удивлением заметила, что на столе возле моей руки появилась небольшая лужица. Я потрогала ее пальцем и немного размазала по столу и только после этого с ужасом поняла, что это слеза. Я плакала! Что-то во мне закружилось, панически заметалось — словно проглоченный случайно головастик. Я была на грани скандала и истерики, но никак не могла себе это позволить.

Я поднялась, прошла через бар, осторожно обходя, другие столы, и, стараясь не привлекать к себе внимания, вошла в дамскую уборную. Убедившись, что, кроме меня, там никого нет (я не могла плакать при свидетелях), я заперлась в розовой кабинке и несколько минут рыдала. Я не понимала, почему плачу и что со мной происходит; прежде ничего такого со мной не случалось, и мне казалось, что все это просто нелепо. «Возьми себя в руки, — шептала я. — Не дури». В кабинке висел ролик туалетной бумаги; беспомощный, беленький, мохнатый, он смотрел на меня и молча ждал, чтобы я перестала плакать. Я оторвала клочок бумаги и высморкалась.

Появились чьи-то туфли. Я внимательно осмотрела их через щель под дверью моей кельи и решила, что это туфли Эйнсли.

— Мэриан, — позвала она. — Что с тобой?

— Ничего. — Я вытерла глаза и вышла. — Ну как? — спросила я как можно спокойнее. — Прицелилась?

— Пока нет, — бесстрастно ответила она. — Мне еще надо присмотреться к нему. Ты, конечно, ему ничего не скажешь?

— Вероятно, не скажу, — призналась я. — Хотя это, по-моему, нечестно. Все равно что ловить птиц на клей или приманивать рыбу светом и бить ее острогой.

— Я не собираюсь его бить! — возразила Эйнсли. — Ему совсем не будет больно. — Она сняла свой розовый бант и причесалась. — А что с тобой случилось? Я видела, как ты расплакалась.

— Ничего, — сказала я. — Ты знаешь, что я плохо переношу спиртное. И потом, сегодня слишком влажно для меня.

Теперь я уже вполне владела собой. Мы вернулись за стол. Питер не умолкая рассуждал о разных методах автопортретирования: при помощи зеркала, при помощи автоспуска, который позволяет нажать затвор, а потом отбежать и принять нужную позу, и при помощи дистанционного управления — электрического или светового. Лен изредка прерывал его, сообщая разные сведения о способах фокусировки; через несколько минут после моего возвращения он на секунду замолчал и посмотрел на меня как-то странно — как будто с разочарованием; потом снова заговорил о том же.

Что он хотел этим взглядом сказать? Я посмотрела сначала на Лена, потом на Питера, и он улыбнулся мне, не прерывая фразы, — ласково, но как-то отчужденно; тогда я, кажется, поняла. Питер использовал меня в качестве декорации, безмолвной, но добротной декорации, этакого картонного силуэта. Он не забыл обо мне, как мне, вероятно, показалось (может быть, из-за этого я и сбежала в туалет?); нет, он искал во мне поддержку! А Лен решил, что я нарочно держусь в тени, и, значит, у меня серьезные намерения. Потому Лен и посмотрел на меня с разочарованием: он не одобрял браки, особенно если женщина нравилась ему. Но он не понял моего состояния и сделал неправильные выводы.

И вдруг мною снова овладел страх, я ухватилась за край стола. Мне почудилось, что в этом красивом квадратном баре, за этими элегантными драпировками, под темными коврами, над хрустальными люстрами что-то скрывается: полный шорохов воздух таил угрозу. «Подожди, — сказала я себе. — Не двигайся». Я посмотрела на дверь, на окна, прикинула расстояние; надо было срочно выбираться отсюда.

Мигнул свет, и один из официантов объявил: «Закрываемся, господа». Раздался шум отодвигаемых стульев.

Мы спустились в лифте. Выходя из лифта, Лен сказал:

— Еще не поздно — может, пойдем ко мне, выпьем? Поглядишь на мой телеконвертор.

— Отлично, — сказал Питер. — С удовольствием.

Мы миновали стеклянные двери; я взяла Питера под руку, и мы пошли вперед. Эйнсли отстала, вынудив Лена тоже задержаться и потом повести ее по тротуару отдельно от нас.

На улице было прохладнее; дул ветерок. Я отпустила локоть Питера и побежала.

9

Побежала я по тротуару и минуту спустя сама начала удивляться — почему это мои ноги бегут? Что с ними стало? Но я не остановилась.

Мои спутники были так удивлены, что вначале они попросту растерялись. Потом Питер закричал:

— Мэриан! Куда, черт побери, ты бежишь?

По голосу я поняла, что он в ярости: мой странный поступок был непростителен, потому что я совершила его на людях. Я не ответила, но оглянулась через плечо. Питер и Лен пустились за мной. Потом они оба остановились, и я услышала, как Питер крикнул: «Я возьму машину и обгоню ее, а ты смотри, чтобы она не выскочила на дорогу». Питер развернулся и побежал в противоположном направлении. Мне это не понравилось — должно быть, я ожидала, что погонится за мной Питер, а уж никак не Лен. Я устремилась дальше, едва не столкнувшись с каким-то стариком, выходившим из ресторана; потом я снова обернулась. Эйнсли застыла в нерешительности, не зная, кого ей догонять, но наконец тоже пустилась — за Питером. Я видела, как ее бело-розовое платье запрыгало и исчезло за углом.

Я запыхалась, но перевес был все еще на моей стороне, потому что в самом начале я успела отбежать от них довольно далеко. Можно было замедлить бег. Я мысленно измеряла расстояние фонарями, мимо которых пробегала; один за другим они оставались позади, и я каждый раз чувствовала удовлетворение, пробегая мимо фонаря. Только что закрылись бары, и на улице было полно людей. Я улыбалась и махала им рукой, пробегая мимо; я готова была расхохотаться при виде удивленного выражения на лицах прохожих. Ощущение скорости было чрезвычайно волнующим — будто играешь в пятнашки.

— Эй, Мэриан! Остановись! — время от времени кричал мне Лен.

Потом на улицу впереди меня вывернула из-за угла машина Питера. Должно быть, он объехал квартал. «Ничего, — подумала я, — ему ведь еще надо переехать на мою сторону улицы, так что он меня не поймает».

Машина Питера поравнялась со мной; она была на противоположной стороне улицы, но как раз в эту минуту в потоке машин образовался разрыв, и Питер сделал отчаянный разворот. Теперь он ехал впереди меня и сбавлял скорость. В заднем стекле машины я видела круглое лицо Эйнсли, похожее на луну и лишенное всякого выражения.

Я вдруг поняла, что все это уже не игра. Тупорылая, похожая на танк машина выглядела зловеще. Зловеще было то, что Питер не стал догонять меня пешком, а предпочел укрыться за броней машины; впрочем, это было вполне разумно. Через минуту машина остановится, дверь распахнется… Куда же мне деваться?

К этому времени я уже миновала магазины и рестораны и добежала до старых домов, отступивших от тротуаров в глубь квартала. Я знала, что в них никто не живет, — тут размещались кабинеты дантистов и портновские ателье. Я увидела открытые чугунные ворота, вбежала в них и понеслась по гравийной дорожке.

Наверное, это был какой-то частный клуб. Над парадной дверью чернел навес, как над крылечком, в окнах горел свет. Пока я соображала, что делать, прислушивалась к топоту Лена на тротуаре, дверь начала открываться.

Нельзя было, чтобы меня здесь застали; я знала, что это частное владение. Я перепрыгнула живую изгородь возле дорожки и пустилась через газон, в тень. Я представила себе, как Лен бросится по дорожке к двери и столкнется с взбешенными представителями респектабельного общества — например, с группой пожилых дам в вечерних туалетах; это видение вызвало у меня легкий укол совести. Лен был моим другом. Но он принял сторону моих противников — пусть теперь расплачивается.

Я остановилась в темноте и задумалась. Позади меня был Лен, справа — дом, а впереди и слева — глухая тьма. Там что-то преграждало мне путь. Оказалось, что это кирпичная ограда, начинавшаяся возле чугунных ворот; ограда, очевидно, обходила кругом дома. Мне придется через нее перелезать.

Я пробралась сквозь колючие кусты. Ограда доставала мне только до плеча. Я сняла туфли и перекинула их через ограду, а потом полезла, хватаясь за ветки и выступы кирпичей. Послышался звук рвущейся ткани. Кровь стучала у меня в ушах.

Закрыв глаза и покачиваясь от головокружения, я немного постояла на коленях на горизонтальной поверхности ограды; потом свалилась на другую сторону.

Кто-то схватил меня, поставил на землю и встряхнул. Это был Питер; должно быть, он следил за мной и дожидался в боковой улице, зная, что я попытаюсь перелезть через ограду.

— Что с тобой такое, черт возьми? — сурово спросил он. При свете уличного фонаря я видела, что он одновременно и сердит, и озабочен. — Ты что, больна?

Я прижалась к нему и погладила его по затылку. Оттого, что меня наконец остановили и обняли, оттого, что я наконец снова услышала обычный, знакомый голос Питера и вновь ощутила его реальность, я почувствовала такое облегчение, что принялась беспомощно смеяться.

— Вовсе нет, — сказала я. — Я совершенно здорова. Сама не понимаю, что на меня нашло.

— Ну тогда обувайся, — сказал Питер, протягивая мне туфли. Он был зол, но не собирался устраивать сцену.

Лен перелез через ограду и глухо шлепнулся на землю. Он тяжело дышал.

— Поймал? Молодец. Давай-ка убираться отсюда, пока не вызвали полицию.

Машина была совсем рядом. Питер открыл для меня переднюю дверь, и я села; Лен сел сзади, рядом с Эйнсли. Мне он сказал только: «Вот не знал, что ты истеричка». А Эйнсли ничего не сказала. Мы отъехали от тротуара, завернули за угол. Лен говорил Питеру, где сворачивать. Я предпочла бы поехать домой, но не хотела причинять Питеру новые огорчения. Я сидела выпрямившись и положив руки на колени.

Мы оставили машину возле дома, где жил Лен; дом, насколько можно было судить в темноте, представлял собой допотопную кирпичную постройку с пожарными лестницами на наружных стенах. Лифта не было; наверх вела скрипучая лестница с деревянными перилами. Мы чинно поднимались парами.

Квартира была крошечная — всего одна комната, с двумя дверьми — в ванную и в кухню. В комнате был некоторый беспорядок: на полу стояли чемоданы, повсюду были разбросаны книги и одежда — Лен явно еще не успел устроиться. Кровать стояла слева от двери и днем преобразовывалась в кушетку; я скинула туфли и свалилась на нее. Тело мое наконец ощутило усталость, мышцы заныли.

Лен налил нам троим щедрые порции коньяка, поискал в кухне и нашел кока-колу для Эйнсли, а потом включил проигрыватель. Они с Питером стали возиться с фотоаппаратами — ввинчивали в них разные объективы, заглядывали в видоискатели и обменивались мнениями относительно выдержек и диафрагм. Я чувствовала себя опустошенной. Вернее — во мне не осталось никаких чувств, кроме раскаяния, которое не находило выхода. Если бы я могла остаться с Питером наедине, все было бы иначе, — подумала я; он бы меня простил.

От Эйнсли толку было немного. Я видела, что она продолжает разыгрывать девочку-паиньку, считая, что это самый безопасный курс действий. Она сидела в круглом плетеном кресле, похожем на то, что стоит у Клары в саду, но со стегаными вельветовыми подушками ярко-желтого цвета. С этими подушками я знакома. Они держатся на кресле при помощи резинок, которые имеют привычку соскальзывать; стоит человеку немного поерзать в таком кресле, и подушки сползают и заворачиваются вокруг его бедер. Впрочем, Эйнсли вовсе не ерзала, она держала на коленях стакан кока-колы и серьезно рассматривала свое отражение в коричневой жидкости. Лицо ее не выражало ни удовольствия, ни скуки; она спокойно и терпеливо ждала, как ждет хищное болотное растение, — распустит по воде зеленые чашечки-ловушки и ждет, чтобы насекомые, которыми оно питается, явились на смерть.

Я сидела прислонясь к стене, потихоньку пила коньяк, и звуки голосов и музыки плескались вокруг меня, как волны. Наверное, я надавила на кровать, и она немного отъехала от стены; образовалась щель, и я перестала смотреть по сторонам и рассеянно, без особого интереса, заглянула в нее. Прохладная темная впадина между кроватью и стеной показалась мне очень привлекательной.

Я подумала, что там будет очень тихо и не так сыро. Поставив рюмку на телефонный столик возле кровати, я быстро огляделась. Все были заняты. Никто не заметит.

Минуту спустя я уже втиснулась в щель между кроватью и стеной. Никто не видел меня, но держаться так было трудно. «Нет, это не годится, — подумала я. — Надо лечь на пол. Там будет как в палатке». Вылезти обратно наверх мне не пришло в голову. Всем телом упираясь в край кровати, я тихонько отодвинула ее еще дальше от стены; приподняла кисти покрывала и скользнула в щель, точно письмо, падающее в ящик. Я едва втиснулась туда: матрац висел низко, и мне пришлось лежать пластом. Я потихоньку придвинула кровать обратно к стене.

Было очень тесно. К тому же пол покрывали большие хлопья пыли, всякий мусор, какие-то твердые куски, вроде черствых хлебных корок. Я мысленно осудила Лена за то, что он, свинья, не подметает под кроватью, но потом вспомнила, что он живет здесь совсем недавно и, наверное, большая часть грязи осталась от прежних жильцов. Все же мне было приятно лежать одной в этой прохладной полутьме, подкрашенной оранжевым из-за свисавших кругом кистей оранжевого покрывала. Матрац приглушал все звуки — пронзительную музыку, резкий смех, занудный разговор. Здесь было тесно и пыльно, но все-таки гораздо лучше, чем наверху, в жаркой, слепящей, гудящей комнате. Я считала, что она «наверху», хотя находилась всего на пару футов ниже других. Я как бы ушла в подполье, зарылась в нору. Мне было уютно.

Кто-то — по-моему, Питер — громко сказал: «Эй, а где же Мэриан?», и другой мужской голос ответил: «Наверное, в уборную пошла». Я улыбнулась. Приятно было, что никто, кроме меня, не знает, где я.

Лежать, однако, становилось все более и более неудобно. Заныла шея. Хотелось потянуться. И чихнуть. Теперь мне уже не терпелось, чтобы они наконец заметили, что я исчезла, и начали меня искать. Я уже не помнила, какие соображения заставили меня залезть под кровать. Все это нелепо: я буду вся в пыли, когда отсюда выберусь.

Но, сделав первый шаг, я уже не желала отступать. Было бы унизительно выползать теперь из-под кровати, отряхивать пыль; ведь я не какой-нибудь жук, выползающий из мешка с мукой! Вылезти сейчас по своей воле — значило бы признать, что я сделала что-то не так. Нет уж, я сюда залезла, и я здесь останусь, пока меня не вытащат силой.

Я была зла на Питера за то, что он свободно расхаживает по комнате, дышит чистым воздухом, болтает о выдержках и диафрагмах, в то время как я лежу, придавленная кроватью; со злости я начала размышлять о наших отношениях. Все лето мы с ним двигались в определенном направлении, хотя, пожалуй, и не чувствовали этого, — мы обманывали себя, думая, что с нами ничего не происходит. Эйнсли с осуждением говорила, что Питер монополизировал меня, советовала мне, как она выражается, «ответвиться». Для нее это, может быть, вполне естественно, но мне такое ответвление кажется нечестным. Однако в результате я очутилась как бы в пустоте. До сих пор мы с Питером избегали разговоров о будущем, понимая, что мы не настолько увлечены друг другом. Но сегодня что-то во мне переменилось; что-то во мне решило: нет! мы увлечены друг другом. Только так можно было объяснить мою истерику в уборной и желание сбежать. Я пыталась бежать от реальности. А теперь, сейчас, сию минуту, мне придется посмотреть правде в глаза. Придется решить, чего же я хочу.

Кто-то тяжело плюхнулся на кровать, придавив меня к полу. Я глухо квакнула.

— Черт побери! — вскричал он, вскакивая. — Тут кто-то под кроватью!

Я слышала, как они вполголоса совещаются, а потом Питер позвал, гораздо громче, чем требовалось:

— Мэриан, ты под кроватью?

— Да, — ответила я спокойно. Я решила держаться независимо и ничего не объяснять.

— Ты бы вышла, — осторожно сказал он. — Нам, пожалуй, пора домой.

Они обращались со мной как с капризным ребенком, который заперся в шкафу и не хочет выходить. Мне было смешно и обидно. Я подумала было сказать «не выйду», но решила, что Питер может и взбеситься от такого, а Лен вполне способен заявить: «Да пусть лежит там всю ночь, я вовсе не против. Когда женщине шлея под хвост попала, с ней только так и надо обращаться. Проведет ночь под кроватью — как миленькая очухается». Поэтому я сказала:

— Не могу, я застряла!

Я попыталась шевельнуться и убедилась, что действительно застряла. Наверху снова начали совещаться.

— Мы приподнимем кровать, — крикнул Питер, — и тогда ты вылезай, поняла?

Я услышала, как они отдают друг другу необходимые распоряжения. Мне предстояло стать объектом особого достижения инженерно-технической мысли. Зашаркали туфли — это они заняли позиции и ухватились. Потом Питер сказал: «Вира!», кровать поднялась в воздух, и я вылезла из-под нее, пятясь, — точно рак, которого выгнали из-под речного камня.

Питер помог мне встать. Платье было сплошь покрыто пылью. Питер и Лен принялись весело отряхивать меня.

— Что ты там делала? — спросил Питер. По тому, с какой мучительной сосредоточенностью они снимали с моего платья крупные хлопья пыли, я поняла, что, пока я была в подполье, они успели прилично нализаться.

— Там было тише, — уныло ответила я.

— Призналась бы сразу, что застряла! — сказал Питер с рыцарским великодушием. — Я бы тебя спас давным-давно. Ну, и вид у тебя! — Ему было весело, и он держался покровительственно.

— Мне не хотелось прерывать вашу беседу, — сказала я.

К этому времени я уже поняла, какое чувство мной владеет: ярость.

В моем голосе, должно быть, прозвучала такая злоба, что с Питера разом слетел весь его веселый хмель. Он отступил на шаг и смерил меня ледяным взглядом, а потом взял за локоть, словно задерживал за неправильный переход улицы, и, обернувшись к Лену, сказал:

— Пожалуй, нам действительно пора. Было очень славно. Надеюсь, мы скоро опять увидимся. Я обязательно должен показать тебе мой треножник — интересно, что ты о нем скажешь.

На другом конце комнаты Эйнсли освободилась от опутавших ее бархатных подушек и встала.

Я выдернула руку и холодно заявила:

— Никуда я с тобой не поеду. Я пойду домой пешком, — и выскочила за дверь.

— Да делай что хочешь! — сказал Питер, однако тотчас пошел за мной, бросив Эйнсли на произвол судьбы. Сбегая вниз по узкой лестнице, я слышала, как Лен сказал: «Может, останешься, Эйнсли, выпьешь еще кока-колы? Я тебя потом доставлю домой. Пусть эти влюбленные сами улаживают свои дела», а Эйнсли ответила ему с тревогой в голосе: «Нет, нет, лучше не надо…»

На улице мне стало гораздо легче; я чувствовала, что преодолела преграду и вырвалась — только не знала, откуда и куда. Не знала даже, что побудило меня к этим странным поступкам; но по крайней мере я начала совершать поступки. Какое-то решение созрело, что-то свершилось. После этих сцен, после этой явной демонстрации, которая вдруг показалась мне постыдной, примирения быть не может; впрочем, теперь, отрекшись от Питера, я уже не питала к нему злобы. Я поняла одну нелепую вещь: ведь между мной и Питером все было так мило! Мы никогда прежде не ссорились. Для ссор у нас просто не было причин.

Я оглянулась; Питера не было видно. Я шла по пустынным кварталам, мимо старых домов, в сторону ближайшей большой улицы, где можно было сесть в автобус. В такое время (а который сейчас, собственно, час?) автобуса, конечно, придется долго ждать. Мне стало не по себе: ветер дул сильнее, стало холодно, молнии, казалось, сверкали все ближе и ближе. Уже слышались раскаты грома. На мне было только легкое летнее платье, я даже не знала, достаточно ли у меня денег, чтобы взять такси; остановившись и пересчитав деньги, я поняла, что на такси не хватит.

Уже минут десять я шла к северу мимо запертых, освещенных ледяным светом магазинов, когда метрах в ста передо мной к тротуару подъехала машина Питера. Питер вышел на пустую улицу и встал, поджидая меня. Я продолжала идти, не замедляя шага и не сворачивая. Бежать ведь теперь не было причины. Нас больше ничто не связывало. Я поравнялась с Питером, и он шагнул ко мне.

— Надеюсь, ты разрешишь мне отвезти тебя домой? — сказал он с непроницаемой учтивостью. — Я бы не хотел, чтобы ты промокла под дождем.

Не успел он договорить, как первые тяжелые капли дождя упали на тротуар. Я колебалась, не зная, как отнестись к словам Питера. Какие у него мотивы? Может, им движет сейчас тот автоматический рефлекс, который заставляет его открывать передо мной двери? Что-то почти инстинктивное? В таком случае я могу себе позволить принять от него эту услугу. А может быть, если я сяду к нему в машину, это что-то изменит? Я внимательно посмотрела на Питера; было видно, что он сильно выпил, но было также видно, что он вполне владеет собой. Глаза у него неестественно блестели, но стоял он прямо и не шатался.

— Вообще-то, — сказала я с сомнением, — я бы охотнее пошла пешком. Но все равно спасибо.

— Брось, Мэриан, не будь ребенком, — сказал он резким тоном и взял меня под руку.

Я не сопротивлялась, и он подвел меня к машине и усадил на переднее сиденье. По-моему, я сделала это достаточно неохотно; на самом-то деле мне не хотелось мокнуть под дождем.

Он сел в машину, захлопнул дверь и завел мотор.

— Может быть, теперь ты объяснишь мне, для чего ты вытворяла все эти глупости? — сказал он сердито.

Мы завернули за угол, и порыв ветра швырнул дождь на ветровое стекло. Как говорила одна из моих двоюродных бабушек, погода рассердилась не на шутку.

— Я могла и пешком дойти, — сказала я, не отвечая на его вопрос. Зная, что мои поступки вовсе не так глупы, я прекрасно понимала также, что посторонний наблюдатель счел бы их довольно глупыми. Мне не хотелось обсуждать их, такое обсуждение лишь завело бы нас в тупик. Я сидела выпрямившись и уставившись в окно, за которым почти ничего не было видно.

— Не понимаю, зачем тебе понадобилось портить такой прекрасный вечер, — сказал он, игнорируя мои слова. Ударил гром.

— По-моему, я тебе ничего не испортила, — ответила я. — Ты прекрасно провел время.

— Ах, вот в чем дело! Мы, значит, плохо тебя развлекали. Наш разговор тебе наскучил, мы уделяли тебе недостаточно внимания. Что ж, в следующий раз мы позаботимся о том, чтобы тебе не приходилось страдать в нашем обществе.

Это было несправедливо. В конце концов, Лен — мой друг.

— Между прочим, Лен не твой друг, а мой, — сказала я. Голос у меня начинал дрожать. — Мне, может быть, тоже хотелось с ним поговорить. Тем более что он только что вернулся из Англии. — Говоря все это, я прекрасно понимала, что Лен тут совершенно ни при чем.

— Эйнсли вела себя прилично, и ты могла бы взять с нее пример. Но нет! — сказал он яростно. — Тебя не устраивает роль женщины.

Комплимент Эйнсли я восприняла как злобный выпад — и взорвалась.

— Чушь собачья! — крикнула я. — При чем тут роль женщины? Ты вел себя попросту грубо!

Я знала, что, обвиняя Питера в нарушении правил хорошего тона, я наношу ему удар под ложечку. Для него это все равно что увидеть свое лицо на рекламе средства от пота.

Он быстро посмотрел на меня, и глаза его сузились, словно он целился; потом он скрипнул зубами и яростно прибавил газ. Дождь к этому времени лил уже сплошной стеной, а мостовая перед нами, когда нам удавалось ее увидеть, походила на поверхность быстрой реки. В момент моего выпада мы как раз спускались с холма, и, когда Питер резко нажал на педаль газа, машину занесло, она дважды развернулась, потом заскользила боком, влетела на чей-то газон, страшно ударилась и остановилась. Раздался громкий треск.

— Сумасшедший! — завопила я, отталкиваясь от передней панели, к которой прижал меня удар, и соображая, что я все еще жива. — Ты нас всех убьешь!

Я, видимо, считала себя за двоих.

Питер опустил стекло и высунулся наружу. Потом принялся смеяться.

— Я им немного постриг кусты, — сказал он. Он нажал на газ. Сначала колеса вращались без всякого толку, разбрасывая землю и образуя на газоне (как я увидела позже) глубокие рытвины; затем мы с воем перевалили через поребрик и вернулись на дорогу.

Я дрожала от страха, холода и злости.

— Сперва ты меня затащил в машину, — сказала я, стуча зубами, — и наорал на меня, потому что чувствовал себя виноватым, а теперь пытаешься меня убить!

Питер все еще смеялся. Волосы у него прилипли ко лбу — намокли от дождя, хотя он высунулся в окно всего на несколько секунд, — а по щекам текла вода.

— Проснувшись утром, они увидят, что их садик несколько преобразился, — хихикал он. Порча чужой собственности сегодня казалась ему чрезвычайно веселым занятием.

— До чего же весело портить чужую собственность! — заметила я саркастически.

— Да не будь ты такой занудой, — ухмыльнулся он. Было очевидно, что проявление грубой физической силы доставило ему удовольствие. При этом подвиг, совершенный задними колесами его машины, он полностью приписывал себе, считал своей заслугой. У меня это вызывало лишь раздражение.

— Питер, как ты можешь быть таким легкомысленным? Да ты просто перезрелый подросток.

Этот выпад он попросту игнорировал.

— Приехали, — сказал он, и машина резко остановилась.

Я взялась за ручку, намереваясь, кажется, сказать последнее решающее слово и броситься в дом, но он придержал меня за локоть:

— Подожди, пока лить перестанет.

Он повернул ключ зажигания; дворники перестали биться по стеклу. Мы молча сидели в машине и слушали, как гремит гром. Гроза была, наверное, прямо над нами; молнии сверкали почти непрерывно, и тотчас следовал удар грома; вокруг нас будто с треском валился лес. Когда на секунду воцарялась тишина, мы слышали, как по крыше машины бьет дождь. В щели над дверцами летела тонкая дождевая пыль.

— Хорошо, что я не позволил тебе идти домой пешком, — сказал Питер тоном человека, который принял правильное решение и сумел настоять на своем. Я не могла не согласиться с ним.

Стало светло на несколько секунд подряд, и я заметила, что Питер как-то странно смотрит на меня: лицо его было необычно испещрено тенями, а глаза мерцали, как глаза кошки, в свете фар. В его напряженном взгляде было что-то зловещее. Потом он склонился ко мне и сказал:

— У тебя тут грязь застряла. Не шевелись. — Пальцы его неуверенно коснулись моего виска: он неловко, но осторожно извлекал клок пыли, запутавшийся у меня в волосах.

Я вдруг почувствовала, что слабею и никну, как намокшая бумажная салфетка. Я прижалась лбом к голове Питера и закрыла глаза. Кожа у него была холодная и мокрая, и от него пахло коньяком.

— Открой глаза, — сказал он.

Я послушалась. Мы сидели, прижавшись друг к другу головами, и при вспышке молнии я на секунду увидела, что глаза Питера двоятся и четверятся.

— У тебя восемь глаз, — сказала я тихонько.

Мы оба рассмеялись, он притянул меня к себе и поцеловал. Я обняла его.

Так мы провели несколько минут — обнявшись и слушая грозу. Я не могла унять дрожь и чувствовала только сильнейшую усталость.

— Сама не знаю, что это я сегодня вытворяла, — прошептала я.

Он погладил меня по голове — понимающим, прощающим, немного покровительственным жестом.

— Мэриан, — услышала я и почувствовала, как он сглотнул. Я уже не знала, кто из нас дрожит — он или я, потому что он обнял меня еще крепче.

— Как по-твоему, могли бы мы… Как по-твоему, что, если бы мы поженились?

Я отпрянула.

Гигантская голубая вспышка молнии, очень близкой, осветила машину. При свете этой вспышки я увидела в глазах Питера свое крошечное овальное отражение.

10

Проснувшись в воскресенье утром — точнее, в воскресенье днем, — я почувствовала, что голова моя пуста, словно кто-то выскреб из нее все содержимое, как мякоть из дыни, и оставил мне только корку — как прикажете думать коркой? Я оглядела комнату, с трудом узнавая ее. Повсюду были разбросаны детали моего вчерашнего туалета — на полу, на стульях, на спинках стульев, будто здесь взорвалось крупное чучело в женском наряде. Рот у меня был точно ватой набит. Я встала и поплелась на кухню.

Через открытое окно в кухню стремился ясный солнечный свет и свежий воздух. Эйнсли встала раньше меня. Она сидела с распущенными волосами, поджав под себя ноги и внимательно изучая что-то, лежащее на столе. Со спины она была похожа на сидящую на скале русалку — русалку, одетую в давно не стиранный зеленый махровый халат. Стол перед ней был усеян, точно галькой, крошками хлеба, среди которых валялись и другие остатки завтрака — банановая кожура, похожая на спящую морскую звезду, осколки скорлупы и разбросанные прибоем подгорелые корки тоста.

Я подошла к холодильнику и достала томатный сок.

— Привет, — сказала я в спину Эйнсли, мысленно прикидывая, в состоянии ли я съесть яйцо.

Она обернулась и хмыкнула в ответ.

— Как ты добралась до дому? — спросила я. — Гроза была просто кошмар.

Я налила себе большой стакан томатного сока и выпила его с жадностью вампира.

— Прекрасно, — ответила она. — Я заставила его вызвать такси. Приехала перед самым началом грозы, выкурила сигарету, выпила виски и легла спать; устала как собака. Ты не представляешь себе, до чего это тяжело — я же просидела неподвижно целый вечер, а когда вы уехали, просто не знала, как вырваться, — отбиться от осьминога и то было бы легче. Пришлось притворяться испуганной дурочкой. На данном этапе это необходимо.

Я заглянула в стоявшую на плите кастрюлю, полную еще горячей воды.

— Тебе больше не нужна эта вода? — спросила я, включая плиту.

— А ты как доехала? Я очень волновалась — ты была то ли пьяная, то ли не в себе. Не обижайся, но, по-моему, ты вела себя как последняя дура.

— Мы помолвлены, — несколько неохотно сказала я, зная, что Эйнсли не одобрит эту новость. Я опустила яйцо в кастрюльку, и оно тут же треснуло — наверно, было слишком холодным, ведь я только что достала его из холодильника.

Эйнсли подняла свои зачаточные брови. По-моему, она вовсе не удивилась.

— На твоем месте я бы оформила брак в Штатах; тогда будет гораздо легче получить развод. Ведь ты, собственно, совсем не знаешь его, правда? Но по крайней мере, — продолжала она уже веселее, — он скоро будет хорошо зарабатывать, и, когда у тебя появится ребенок, вы сможете жить отдельно, даже если Питер не даст тебе развода. Все же не торопись оформлять брак. По-моему, ты сама не понимаешь, что делаешь.

— Подсознательно я, наверное, с самого начала хотела выйти замуж за Питера.

Эйнсли не нашла что ответить. Упоминание о подсознательном равносильно для нее магическому заклинанию.

Я смотрела на яйцо, плававшее в кипящей воде; из него выползали белые нити, похожие на щупальца. «Наверное, готово», — подумала я и выловила яйцо из воды. Я поставила на плиту кофе и очистила себе угол клеенки. Теперь я увидела, чем Эйнсли занимается: она сняла со стены календарь (это один из тех календарей, которые мне каждый год дарит кузен, владелец станции обслуживания автомобилей в моем родном городе; на календаре нарисована маленькая девочка в старомодном платье, сидящая на качелях с корзинкой черешен и белым щенком) и делала в нем какие-то таинственные пометки карандашом.

— Что это ты делаешь? — спросила я, Я разбила скорлупу о край блюдца и вскрыла яйцо, оно оказалось недоваренным. Я вылила его в блюдце и разболтала.

— План разрабатываю, — ответила Эйнсли деловым тоном.

— Не понимаю, как ты можешь хладнокровно заниматься разрабатыванием подобных планов, — сказала я, глядя на аккуратные ряды черных цифр в календаре.

— Но мне нужен отец для ребенка! — возмутилась она. Можно было бы подумать, что я лишаю куска хлеба миллионы вдов и сирот, которых она в данный момент представляла.

— Конечно, тебе нужен отец — но почему именно Лен? С Леном все может оказаться очень сложно. В конце концов, он мой друг, и в последнее время ему и так досталось; я вовсе не хочу, чтобы он снова впал в уныние. Мало других, что ли?

— Никого другого сейчас нет под рукой — во всяком случае, с такими же хорошими данными, — резонно возразила она. — А мне хотелось бы родить весной. Да, мне хочется иметь ребенка, который родился бы весной или в начале лета. Тогда в день рождения можно будет устраивать ему вместо вечеринок пикники или чай в саду, это не так шумно…

— А про предков ты все выяснила? — ехидно спросила я, поддевая ложкой остатки яйца.

— О да! — сказала Эйнсли с воодушевлением. — Мы успели немного поговорить, перед тем как он начал делать пассы. Я узнала, что его отец окончил колледж. Значит, умственно отсталых со стороны отца не было, и аллергии у него тоже ни на что нет. Я хотела спросить, какой у него резус, но побоялась, что такой вопрос может прозвучать немного странно. Он действительно работает на телевидении, и, следовательно, в нем есть что-то артистическое. Про дедушек и бабушек я почти ничего не узнала, но, если вдаваться в такие подробности, будешь искать всю жизнь. Вообще генетика — вещь обманчивая, — продолжала она. — У самых настоящих гениев бывают вовсе неодаренные дети.

Она обвела дату в календаре жирным кружком и, глядя на нее, нахмурилась. Меня передернуло — до того она была похожа на генерала, планирующего крупную операцию.

— Знаешь, чего тебе не хватает, Эйнсли? Плана твоей спальни, — сказала я. — Или нет, не плана, а топографической карты или аэрофотоснимка. Ты могла бы чертить на нем стрелки и пунктирные линии и поставить крест в точке соединения сил.

— Прошу без сальностей, — сказала Эйнсли.

Теперь она что-то вполголоса вычисляла.

— Ну, когда же? Завтра?

— Погоди-ка, — сказала она, продолжая вычисления. — Нет, придется подождать. Самое раннее — через месяц. Понимаешь, надо, чтобы получилось с первого раза, в крайнем случае — со второго.

— С первого раза?

— Да, — подтвердила она. — Я все продумала, но без сложностей не обойдется. Тут все дело в его психологии. Я чувствую, что он из тех, кого уступчивые девицы отпугивают. Его надо держать на расстоянии. Потому что, добившись своего, он наверняка сразу начнет ныть, что нам, мол, лучше расстаться, пока дело не зашло слишком далеко, мы не должны друг друга связывать и т. д. и т. п. И вдруг возьмет да исчезнет, и в тот день, когда он мне действительно понадобится, я не смогу даже позвонить ему, потому что он станет обвинять меня, будто я посягаю на его свободу и на его время — и еще на что-нибудь в этом духе. Значит, его можно допустить до себя только в самый последний момент.

Некоторое время мы молча размышляли.

— Проблема места тоже не из легких, — сказала Эйнсли. — Надо, чтобы это вышло как бы случайно. В минуту страсти. Чтобы я как бы потеряла контроль над собой и не устояла перед его натиском. — Она бегло улыбнулась. — Тут не годится заранее назначенное свидание в мотеле. Придется или у него, или здесь.

— Здесь?

— Да, если понадобится, — твердо сказала она, слезая со стула.

Я замолчала. Мне не понравилось, что Леонарда Слэнка принесут в жертву в доме, где по стенам развешаны портреты предков нашей хозяйки; в этом было что-то кощунственное.

Эйнсли, деловито напевая, удалилась к себе в спальню, забрав с собой календарь; я сидела и думала о Лене. Меня снова начала мучить совесть; ведь я его даже не предупредила об опасности и спокойно глядела, как его, в венке и праздничных одеждах, ведут навстречу гибели. Конечно, он сам в каком-то смысле на это напросился, а Эйнсли твердо решила не предъявлять никаких претензий тому, кого она изберет для почетной, хотя и несколько сомнительной, роли отца — сомнительной, потому что его имя останется неизвестным его потомку. Если бы Леонард был обыкновенным бабником, я бы не тревожилась. Но я прихлебывала кофе и говорила себе, что он сложная и тонкая натура. Допустим, он тихий развратник и сам это признает; и все же Джо был не прав, сказав, что Лен — человек без всякой этики. На свой извращенный манер он моралист наоборот. Он любит говорить, что люди охотятся только за сексом и деньгами, но когда кто-нибудь доказывал эту теорию на практике, он обрушивал на такого человека самую беспощадную критику. Сочетание цинизма и идеализма и заставляло его «портить», как он выражался, молоденьких девиц, вместо того чтобы соблазнять более зрелых представительниц слабого пола. То, что казалось чистым, недоступным, привлекало Лена-идеалиста; как только оно становилось доступным, циник в нем с презрением отвергал достигнутое. «Она оказалась в точности такой же, как все остальные», — недовольно говорил он. Женщины, которых он считал действительно недоступными, например, жены его друзей, вызывали у него истинное поклонение. Он бесконечно доверял им, просто потому, что при всем своем цинизме не стал бы их испытывать; они были недоступны уже потому, что перезрели для него. Клару, например, он боготворил. К тем немногим, кого Лен любил, он порой проявлял нежность, граничащую с сентиментальностью; несмотря на это, женщины постоянно обвиняли его в женоненавистничестве, а мужчины — в мизантропии; вероятно, ему было свойственно и то, и другое.

Однако я пришла к выводу, что затея Эйнсли не может нанести Лену непоправимого урона, и решила предоставить его заботам его ангелов-хранителей — вероятно, суровых созданий в роговых очках; допив кофе и выплевывая кусочки кофейных зерен, я пошла одеваться. Одевшись, я позвонила Кларе, чтобы сообщить ей свою новость; реакция Эйнсли не доставила мне особого удовольствия.

Клара была довольна, но сказала немного странную фразу:

— Прекрасно: Джо будет в восторге. Он уже говорил, что тебе пора заводить семью.

Я почувствовала легкое раздражение: можно подумать, что мне тридцать пять лет и я боюсь остаться старой девой. Она восприняла мою помолвку как разумный шаг. Впрочем, я подумала, что, наблюдая отношения со стороны, люди не могут их понять. Вторая часть нашего разговора была посвящена проблемам Клариного пищеварения.

Мо́я посуду после завтрака, я услышала, как кто-то поднимается по лестнице. В арсенале «нижней дамы» был и такой тактический прием: она потихоньку впускала к нам гостей, не предупреждая нас об этом, и обычно в самое неподходящее время, например, в воскресенье днем; она надеялась, конечно, что гость застанет нас в каком-нибудь постыдном виде: с волосами, накрученными на бигуди или вовсе не расчесанными; или, скажем, в купальных халатах.

— Привет! — послышалось с лестницы. Это был голос Питера. Он уже решил, что в его новые привилегии входит право наносить мне неожиданные визиты.

— А, привет, — отозвалась я небрежно, но дружелюбно. — Я как раз мыла посуду, — бессмысленно добавила я, когда голова Питера показалась над перилами лестницы. Я оставила в раковине недомытую посуду и вытерла руки передником.

Он вошел в кухню.

— Господи, — сказал он, — судя по сегодняшнему похмелью, я вчера напился, как последний сапожник. Проснулся — прямо помойка во рту.

Тон у него был одновременно и гордый, и извиняющийся. Мы настороженно оглядели друг друга. Если кто-то из нас собирался пойти на попятный, это следовало сделать сейчас: можно было свалить все на алкогольное отравление. Но ни один из нас не отступил. Наконец Питер улыбнулся, нервно, но весело.

— Бедняга, — сказала я сочувственно. — Ты действительно много пил вчера. Хочешь кофе?

— Очень хочу, — сказал он и, подойдя, поцеловал меня в щеку, а потом свалился на один из двух стульев, стоящих у нас в кухне.

— Кстати, прости, что я пришел, не позвонив. Мне вдруг захотелось тебя увидеть.

— Ничего, — сказала я. Вид у него действительно был неважный. Казалось, что он и одет небрежно, но Питер неспособен одеться по-настоящему небрежно; он был оформлен с продуманной небрежностью: нарочно не побрился, надел спортивную рубашку, забрызганную краской, и носки подобрал под цвет этой краски. Я поставила кофе.

Он хмыкнул — как Эйнсли, но совсем с другой интонацией. Он хмыкнул так, словно только что приобрел красивую новую машину. Я нежно улыбнулась ему хромированной улыбкой; то есть хотела-то я улыбнуться нежно, но мне показалось, что улыбка моя блеснула этаким дорогим украшением.

Я налила две чашки кофе, достала молоко и села на второй стул. Он накрыл ладонью мою руку.

— Ты знаешь, — сказал он, — я ведь не собирался… сказать то… что сказал вчера. Совершено не собирался.

Я кивнула. То же самое я могла сказать о себе.

— Наверно, я сам себе не хотел признаваться.

Я тоже не хотела.

— А насчет Тригера ты, пожалуй, права. И, может быть, я и собирался, но просто сам этого не знал. Когда-то надо заводить семью, а мне уже двадцать шесть лет.

Я видела его в новом свете: он менялся у меня на глазах, превращался из бесшабашного холостяка в блюстителя порядка и устойчивости. Где-то в сейфах Сеймурского института невидимая рука стирала с бумаги мою подпись.

— Теперь, когда все решено, я чувствую, что буду счастлив. Нельзя же без конца болтаться одному. В конечном счете это будет полезно и для моей работы: клиенты предпочитают женатых адвокатов; когда человеку под тридцать и он все еще не женат, люди начинают подозревать, что он гомосексуалист. — Немного помолчав, он продолжал: — А в тебе, Мэриан, есть одно важное качество: на тебя можно положиться. У большинства женщин мозги набекрень, но ты — человек здравый. Не знаю, как ты, а я всегда считал это качество главным критерием, когда выбираешь себе жену.

Сама я в этот момент не казалась себе слишком здравым человеком. Я скромно опустила глаза и уставилась на сухую хлебную корочку, которую прозевала, когда вытирала стол. Я не знала, что сказать. Я могла бы сказать: «Ты тоже человек здравый», но это как будто не очень подходило к случаю.

— Я тоже очень счастлива. Давай пойдем пить кофе в гостиную.

Он пошел- за мной. Мы поставили чашки на круглый кофейный столик и сели на диван.

— Мне нравится эта комната, — сказал он, оглядываясь. — Здесь очень уютно.

Он обнял меня за плечи, и тут наступило, я полагаю, блаженное молчание. Мы оба чувствовали себя неловко — оба лишились привычных ролей, проторенных тропинок и дорожек наших прежних отношений. Предстояло протаптывать новые — а пока мы попросту не знали, как себя вести.

Питер издал довольный смешок.

— Над чем ты смеешься? — спросила я.

— Так, ерунда. Когда я вышел сегодня к машине, под бампером висели три выдранных куста, и я решил проехать мимо того газона. Мы вырезали им симпатичную калитку в живой изгороди. — Он все еще гордился этим поступком.

— Дурачок ты мой, — сказала я с нежностью. Я почувствовала, как во мне просыпаются инстинкты собственника. Сей субъект, стало быть, принадлежит мне. Я положила голову ему на плечо.

— Когда же состоится наша свадьба? — спросил он немного ворчливо.

Прежде, когда Питер задавал мне серьезные вопросы, я отвечала уклончиво и легкомысленно, и теперь мне захотелось ответить так же, например: «Давай поженимся в День сурка»; но вышло иначе: я услышала мягкий бархатный голос, едва знакомый:

— Я хочу, чтобы ты сам это решил. Я хочу, чтобы все важные решения принимал ты.

Я была поражена своим ответом. Никогда прежде я не говорила ему ничего подобного. И самое смешное, что я сказала это вполне искренне.

11

Питер скоро ушел. Он сказал, что ему нужно поспать, и посоветовал мне заняться тем же. Однако я вовсе не чувствовала себя усталой. Меня переполняла энергия, которую я безуспешно пыталась израсходовать на бесцельное хождение взад и вперед по квартире. День отличался той особой мрачной пустотой, которая мне знакома с детства: в воскресенье после пяти совершенно нечего делать.

Я домыла посуду, разложила ножи, вилки и ложки по соответствующим отделениям ящика в кухонном столе, хотя и знала, что долго они там не пролежат; в седьмой раз перелистала журналы в гостиной; ненадолго, но с новым интересом, я останавливалась на таких заголовках, как «Приемный ребенок — хорошо это или плохо?», «Вы влюбились — а если это не любовь? Проверьте себя, ответив на двадцать один вопрос» и «Тернии медового месяца»; потом покрутила ручки тостера, в котором недавно начал подгорать хлеб. Когда зазвонил телефон, я опрометью бросилась отвечать — но позвонили по ошибке. Можно было, конечно, поболтать с Эйнсли, которая все еще сидела у себя, но мне не это было нужно. Мне хотелось что-нибудь сделать, что-нибудь совершить, но я не знала что. Наконец я решила провести вечер в прачечной.

Мы, разумеется, не пользуемся хозяйской стиральной машиной. Может быть, у нее и нет машины. Ее ухоженный задний двор не оскверняет мокрое белье. Может быть, ее белье попросту не пачкается. Вероятно, их тела защищены от грязи невидимой пластмассовой пленкой. Ни я, ни Эйнсли никогда не спускались в подвал дома и даже не слышали, чтобы она упоминала о существовании такового. Не исключено, что, по ее правилам приличия, стирка относится к тем занятиям, о которых порядочные люди не упоминают.

Поэтому, когда в квартире накапливаются горы грязного белья, а шкафы и ящики с чистым совершенно пустеют, мы ходим в прачечную самообслуживания. Чаще, впрочем, хожу туда я: Эйнсли в этом смысле более вынослива. Если идешь в прачечную в выходные, то лучшее время — это воскресный вечер, потому что к вечеру пожилые джентльмены перевязывают и опрыскивают свои розовые кусты, а пожилые дамы в цветастых шляпках и белых перчатках уже разъезжаются в своих машинах по гостям — сидят у других таких же пожилых дам и пьют чай. В прачечную от нас надо ехать на метро или на автобусе, и в субботу днем ездить плохо, потому что транспорт набит все теми же пожилыми дамами в шляпках и перчатках (но не белых), путешествующими по магазинам. А в субботу вечером мешают молодые парочки, направляющиеся в кино. Я предпочитаю воскресные вечера: народу на улицах гораздо меньше. Не люблю, когда на меня глазеют, тем более что сумка, в которой я вожу грязное белье, сразу выдает цель моей экспедиции.

В тот вечер я собиралась в прачечную с удовольствием. Мне не хотелось оставаться дома. Я съела обед, приготовленный из замороженного пакета, оделась, как я обычно одеваюсь в таких случаях, — джинсы, футболка и клетчатые спортивные туфли, которые я как-то купила сама не знаю для чего и надеваю только в прачечную, — и проверила, достаточно ли у меня в сумочке мелочи. Когда Эйнсли появилась на пороге, я уже утрамбовывала белье в сумке. Бо́льшую часть дня Эйнсли провела у себя в спальне, проделывая, наверное, какие-нибудь магические обряды, — скажем, приготовляла любовные напитки или лепила из воска маленьких Леонардов и протыкала их булавкой в нужных местах. Теперь интуитивная догадка побудила ее прервать это занятие.

— Привет, ты что — в прачечную? — спросила она с наигранной небрежностью.

— Нет, — сказала я, — я разрубила Питера на мелкие кусочки и под видом грязного белья несу его в овраг закапывать.

Моя шутка не показалась ей остроумной — она не улыбнулась.

— Слушай, ты бы не могла простирнуть там пару моих вещичек, ведь ты все равно едешь? Только самое необходимое.

— Ладно, — покорно сказала я, — тащи.

Так у нас всегда. Потому Эйнсли и не приходится самой ездить в прачечную.

Она исчезла и через несколько минут появилась с огромной охапкой разноцветных тряпок.

— Эйнсли! Только самое необходимое.

— Так ведь все самое необходимое, — уныло сказала она.

Но когда я убедила ее, что все это просто не влезет в сумку, она унесла половину своего белья обратно.

— Огромное спасибо, ты меня просто спасла, — сказала она. — До вечера.

На лестнице я волокла сумку по ступенькам, но внизу подобрала ее, повесила через плечо и шатаясь вышла на улицу, успев заметить ледяной взгляд хозяйки, выскользнувшей из-за бархатной портьеры, которая заслоняла дверь в гостиную. Я уверена, что ей хотелось выразить свое возмущение этой откровенной демонстрацией грязного белья. «Все мы нечисты», — мысленно возразила я хозяйке.

Забравшись в автобус, я пристроила сумку рядом с собой на сиденье, надеясь, что издали она может сойти за ребенка и я буду избавлена от праведного гнева тех, кто не одобряет работающих в день господень. Не могу забыть, как одна пожилая дама в черном шелковом платье и лиловой шляпке вцепилась в меня однажды в воскресенье, когда я выходила из автобуса. Ее оскорбило не только то, что я нарушаю четвертую заповедь, но также и моя нечестивая одежда: по ее словам, Иисус не простил бы мне этих клетчатых спортивных туфель.

Я принялась читать яркий плакат, висевший над окном; на плакате была изображена молодая женщина с тремя парами ног, которая приплясывала, выставляя напоказ свой пояс. Вынуждена признаться, что меня немного шокируют рекламы нижнего белья. Уж больно откровенно все выставляется напоказ. Проезжая мимо первых кварталов, я пыталась вообразить себе женщину, у которой подобный плакат действительно вызвал бы желание немедленно купить рекламируемый товар; не знаю, проводился ли когда-нибудь опрос потребителей касательно таких реклам. Изображение женской фигуры должно привлекать внимание не женщин, а мужчин; но мужчины обычно не покупают дамские пояса. Впрочем, возможно, эта стройная девица предназначалась для глаз покупательниц, которые отождествляют себя с героиней рекламы и думают, что, приобретая пояс, они возвращают себе юность и стройность. Проезжая следующие несколько кварталов, я размышляла о прочитанном где-то наставлении женщинам: если хочешь хорошо одеваться, никогда не забывай о поясе! Меня поразило это «никогда». Остаток пути я думала о том, что всё женщины с возрастом полнеют и что когда-то это произойдет и со мной. Когда? Может быть, я уже начала полнеть? Я подумала, что за такими вещами надо следить очень внимательно: оглянуться не успеешь, как будет поздно.

Прачечная совсем рядом с входом в метро. Лишь очутившись внутри и стоя перед одной из больших стиральных машин, я обнаружила, что забыла дома порошок.

— О, черт! — сказала я вслух.

Человек, закладывавший белье в соседнюю машину, обернулся и посмотрел на меня. Лицо его ничего не выражало.

— Можете взять у меня, — сказал он, подавая мне коробку.

— Спасибо. Не понимаю, как у них не хватило ума поставить здесь автомат для продажи стирального порошка.

Теперь я узнала его: это был тот молодой человек, к которому я заходила во время опроса по пиву. Я застыла с коробкой в руке. Как он узнал, что я забыла порошок? Ведь я не сказала этого вслух. Он внимательно разглядывал меня.

— А! — сказал он. — Вспомнил. Не сразу сообразил, где я вас видел. Без скорлупы служебного наряда у вас какой-то… голый вид. — Он снова склонился над стиральной машиной.

Голый. Это хорошо или плохо? Я быстро оглядела себя, проверяя, не разошлись ли у меня где-нибудь швы или молнии; потом стала торопливо засовывать белье в машины, темное — в одну, светлое — в другую. Мне не хотелось, чтобы он управился раньше меня и потом глазел на мое белье, но он кончил раньше и успел оглядеть несколько пар Эйнслиных кружевных трусиков, пока я засовывала их в машину.

— Это ваши? — заинтересованно спросил он.

— Нет, — сказала я, покраснев.

— Я так и думал. Они на вас не похожи.

Не знаю, как это следовало понимать — как комплимент или как оскорбление? Судя по его равнодушному тону, это было бесстрастное наблюдение. Бесстрастное и верное, — усмехнулась я про себя.

Я закрыла двойные стеклянные двери, опустила в щель монеты, дождалась знакомого плеска, означавшего, что машина в порядке, и села на один из стульев, поставленных здесь для удобства посетителей. Я поняла, что мне придется ждать: в воскресенье вечером в этом районе больше заняться нечем. Можно было бы посидеть в кино, но я не взяла с собой лишних денег. Я даже забыла книжку взять. О чем я думала, когда уходила из дому? Обычно я ничего не забываю.

Он сел рядом.

— Одно только плохо в этих прачечных, — сказал он, — в машинах всегда находишь чужие паховые волосы. Мне-то все равно. Я не брезгливый и микробов не боюсь. Просто неприятно. Хотите шоколада?

Я оглянулась, проверяя, не слышал ли кто-нибудь его реплику, но мы были одни.

— Нет, спасибо, — сказала я.

— Я тоже его не люблю, но я пытаюсь бросить курить.

Он развернул шоколадку и медленно съел ее. Мы оба смотрели на длинную шеренгу сверкающих белых машин, чаще всего поглядывая на три стеклянных дверцы — круглые, похожие на иллюминаторы или аквариумы, — за которыми вращались и кружились наши вещи; цвета и формы ежесекундно изменялись, перемешивались, появлялись и исчезали в тумане мыльной пены. Он доел шоколадку, облизал пальцы, разгладил и сложил серебряную обертку и положил ее в карман, потом достал сигарету.

— Люблю смотреть на стиральные машины, — сказал он. — Как другие люди любят смотреть телевизор; машины успокаивают, потому что всегда знаешь, чего ожидать, и не приходится думать о том, что видишь. И можно по своей воле изменять программу; надоест смотреть одни и те же вещи — подбросишь пару зеленых носков или еще что-нибудь яркое.

Он говорил монотонно, сидел сгорбившись, поставив локти на колени, втянув голову в широкое горло темного свитера, точно черепаха, прячущая голову под панцирь.

— Я сюда часто прихожу. Иногда просто потому, что не могу больше сидеть в нашей квартире. Когда есть что погладить, я еще держусь: люблю разглаживать вещи, убирать морщинки и складки — это дает рукам работу; но, как все выглажу, приходится идти сюда. Чтобы опять было что гладить.

Он даже не смотрел на меня. Можно было подумать, что он говорит сам с собой. Я тоже склонилась вперед, чтобы видеть его лицо. В голубоватом свете флюоресцентных ламп, которые уничтожают полутона и полутени, лицо его казалось мертвенно-бледным.

— Иногда совершенно не могу находиться дома. Летом там точно в темной горячей духовке, а когда такая жара, даже утюг не хочется включать. Квартира вообще тесновата, но от жары кажется еще меньше, пространство между тобой и соседями совсем сжимается. Даже когда я один у себя в комнате, и дверь закрыта, я все равно чувствую их присутствие и знаю, чем они занимаются. Фиш устраивается в своем кресле и почти не шевелится, даже когда пишет, а потом рвет написанное, говорит, что это никуда не годится, и целыми днями сидит, уставившись на клочки бумаги на полу; однажды он стал ползать на четвереньках, собирать обрывки и склеивать их клейкой лентой. Конечно, у него ничего не получилось, и он устроил нам ужасную сцену, обвинил нас в том, что мы воруем у него идеи, украли часть его записей, чтобы опубликовать под своим именем. А Тревор — если только он не в летней школе и не на кухне, — он любит раскалить квартиру, приготовляя обеды из двенадцати блюд, хотя я лично предпочитаю есть консервы, — тренируется в каллиграфии, пишет итальянским стилем пятнадцатого века, кругом завитушки и вензеля, и все разглагольствует насчет кватроченте. У него потрясающая память на всякие детали. Наверное, это интересно, но ведь это ничего не решает, по крайней мере для меня, и думаю, что для него тоже. Беда в том, что они оба без конца повторяются, делают одно и то же и топчутся на месте. Конечно, я ничем не лучше их, я точно такой же, застрял на своем проклятом реферате. Я как-то был в зоопарке и видел там сумасшедшего броненосца, который без конца ходил по своей клетке, описывая восьмерки, снова и снова, каждый раз тем же самым путем. Я еще помню странный металлический звук его когтей, царапающих пол. Говорят, со всеми животными это случается в неволе, это такой психоз, и даже если животное выпустить потом на свободу, оно все равно будет бегать кругами или восьмерками, как в клетке. Читаешь, читаешь материалы по своей теме, прочтешь статей двадцать — и перестаешь вообще что-нибудь понимать, и начинаешь думать, сколько каждый год, каждый месяц, каждую неделю издается книг, и за голову хватаешься — господи, какая прорва! Слова, — он наконец обернулся и посмотрел мне в лицо, но взгляд его был словно нацелен в какую-то точку в глубине моего черепа, — слова начинают терять свое значение.

Стиральные машины переключились на полоскание, белье завертелось быстрее; снова послышался плеск воды, наполняющей барабаны, и снова все завертелось и загудело. Он закурил еще одну сигарету.

— Значит, вы все студенты? — сказала я.

— Конечно, — сказал он удрученно. — Вы что, сразу не поняли? Точнее, мы аспиранты. Занимаемся английской литературой. Все трое. Мне кажется, у нас в городе все или студенты, или аспиранты: мы так замкнуты в своей среде, что никого другого не видим. Было так странно, когда вы вошли и оказалось, что вы не студентка.

— Я всегда думала, что пойти в аспирантуру было бы очень интересно.

На самом деле я этого не думала и сказала так просто, для поддержания разговора, но, закрыв рот, тотчас почувствовала, что реплика моя прозвучала по-детски.

— Интересно! — Он усмехнулся. — Я тоже так думал. Конечно, когда ты на третьем курсе, да еще отличник, аспирантура кажется чем-то очень заманчивым. Потом тебе самому предлагают стать аспирантом, дают тебе стипендию, ну ты и идешь в аспирантуру и думаешь: «Теперь я наконец познаю истину в последней инстанции». Но только ничего ты не познаешь, ровным счетом ничего, и начинаешь тонуть во всяких мелочах и подробностях, и становится все скучнее и скучнее, и наконец ты погрязаешь в кавычках и перекрестных ссылках и начинаешь понимать, что аспирантура — то же болото, засосало и уже не выбраться, и только спрашиваешь себя: зачем я вообще сюда полез? Если бы мы жили в Штатах, я мог бы сказать, что таким образом уклоняюсь от призыва; а здесь, в Канаде, нет я такого оправдания. Тем более что по нашим темам работает масса исследователей, и все уже давным-давно выловлено и исследовано. Плещешься на дне пустой бочки, как все аспиранты; по девять лет люди сидят в университетах, пережевывают чужие рукописи, пытаясь найти что-нибудь новенькое, или корпят над академическим изданием приглашений к обеду и театральных билетов, сохранившихся в архиве Рескина, или пытаются выдавить последний прыщик смысла из какого-нибудь литературного ничтожества и шарлатана. Несчастный Фиш пишет сейчас диссертацию. Он хотел писать о символике детородных органов у Д. Г. Лоуренса, но ему сказали, что этим кто-то уже занимался. Теперь он разрабатывает какую-то невероятную теорию — чем дальше, тем невероятнее. — Он замолчал.

— Что же это за теория? — спросила я, надеясь заставить его продолжать.

— Сам не знаю. Когда он трезвый, из него слова не вытянешь, а когда напьется, его не остановишь, да только ничего нельзя понять. Потому он и рвет все время свои записи: перечитает и сам ничего понять не может.

— А ваша диссертация о чем? — спросила я, не в состоянии вообразить подходящую для него тему.

— Я еще не дошел до диссертации. И, может, никогда не дойду. Я стараюсь об этом не думать. Сейчас я должен написать реферат, который задолжал еще с позапрошлого года. Обычно я пишу по одному предложению в день. А в неудачные дни — меньше.

Машины переключились на сушильный цикл. Он угрюмо уставился на них.

— О чем же будет ваш реферат? — спросила я заинтригованно; интриговала меня, как я поняла, не его речь, а его богатая мимика. Но мне все же хотелось, чтобы он продолжал говорить.

— Да вам это неинтересно, — сказал он. — Порнография в эпоху прерафаэлитов. И еще я немного занимаюсь Бердсли.

— А! — сказала я, и некоторое время мы оба молча размышляли о возможной бесплодности таких занятий. — Наверное, — предположила я, — вам нужно было выбрать другую профессию. Может быть, вы с бо́льшим удовольствием занимались бы чем-нибудь другим.

Он снова усмехнулся, потом закашлялся.

— Надо бросать курить, — сказал он. — Чем-нибудь другим? Да чем же еще мне заниматься? Когда зайдешь так далеко, ни на что другое ты уже не способен. Мозги уже невозможно перестроить. Приобретаешь высокую квалификацию по узкой специальности — и куда идти с этой квалификацией? Только сумасшедший возьмет меня сейчас на какую-то другую работу. А я готов рыть канавы; но ведь если мне поручат рыть канавы, я стану разбирать на части канализационную систему, пытаясь выявить и расчленить хтонические символы — трубы, клапаны, клоачные акведуки… Нет, нет, придется мне всю жизнь надрываться в бумажных шахтах.

Мне нечего было ему посоветовать. Глядя на него, я попыталась представить его работающим в фирме вроде Сеймурского института — хотя бы наверху, в мозговом центре; но нет: он и туда не вписывался.

— Вы ведь не здешний? — спросила я наконец. Об аспирантуре, кажется, уже все было сказано.

— Ну, конечно, мы все не здешние. Видели вы хоть кого-нибудь, кто вырос в этом городе? Потому нам и пришлось снять эту квартиру; разумеется, она для нас слишком дорогая, но общежития для аспирантов нет. Если не считать этого нового заведения в британском стиле, с гербом и монастырской стеной. Но туда меня бы просто не пустили. Да и жить там не веселее, чем с Тревором. Тревор — из Монреаля, семья богатая, но после войны им пришлось пуститься в коммерцию. У них теперь фабрика кокосового печенья, но об этом не принято упоминать. Довольно глупо получается — вся квартира завалена кокосовым печеньем, и мы его едим, притворяясь, будто не знаем, откуда оно появляется. Я его не люблю. А Фиш — из Ванкувера и скучает по морю. Ходит тут на озеро и барахтается в грязной воде, среди плавающих корок от грейпфрутов: думает, крики чаек его утешат, но ничего не получается. И Фиш, и Тревор раньше говорили с акцентом, но сейчас по их речи не догадаешься, что они приезжие; когда повертишься в этой мозгорубке, по твоей речи уже ничего не определишь.

— А откуда вы приехали?

— Вы и названия такого не знаете, — ответил он. Машины остановились. Мы взяли тележки и перевезли белье в сушилки. Потом снова сели. Смотреть теперь было не на что; мы слушали, как гудят и похлопывают сушилки. Он снова закурил сигарету.

Какой-то старик в потрепанной одежде зашел в прачечную, увидел нас и вышел. Наверное, искал, где поспать.

— Пассивность, — сказал он наконец, — вот что нас губит. Чувствуешь, что тяжелеешь, тонешь в болоте; но так и стоишь на месте. На прошлой неделе я устроил пожар в квартире, отчасти намеренно, — захотелось посмотреть, что они станут делать. А может, мне захотелось посмотреть, что я стану делать. Интересно было хоть посмотреть на огонь и дым, — все-таки какая-то перемена. Но они просто погасили огонь, а потом стали бегать восьмерками по квартире, точно армадиллы, и говорить, что я болен, и зачем я это сделал, и, может быть, у меня перегружена психика и надо сходить к психотерапевту. Толку от этого не будет никакого. Я уже выучил все их приемы, и они на меня не действуют. Психотерапевт теперь ни в чем меня не убедит, я слишком много знаю, у меня иммунитет. Даже пожар ничего не изменил, только теперь каждый раз, как я поведу носом, Тревор визжит и подскакивает к потолку, а Фиш начинает листать свой старый учебник по психоанализу. Они думают, я сошел с ума. — Он бросил на пол окурок сигареты и раздавил его ногой. — А по-моему, это они сошли с ума, — добавил он.

— Может быть, — осторожно сказала я, — вам надо жить отдельно.

Он улыбнулся своей кривой улыбкой.

— Где? У меня и денег нет. Нет, я застрял. И потом, они обо мне заботятся. — Он склонился еще ниже и втянул голову в плечи.

Я смотрела на его профиль, на его худое лицо — выпирающая скула, запавший глаз — и удивлялась ему: вся эта болтовня о себе, все эти сомнительные признания… Я бы, наверное, так и не могла. Я бы просто не рискнула: сырое яйцо не должно покидать свою скорлупу. Не то оно растечется, превратится в бесформенную лужу. Но молодой человек, сидящий рядом со мной с новой сигаретой во рту, кажется, ничего подобного не опасался.

Меня теперь поражает странная отрешенность моего тогдашнего состояния. Нервное напряжение, которое владело мною днем, исчезло; я была спокойна, равнодушна, точно каменная луна, я чувствовала себя самоуверенной хозяйкой всей этой белой прачечной. Я могла бы без всяких колебаний обнять этого неловкого, скорчившегося мальчишку, утешить его, убаюкать. В нем было и что-то совсем не детское, что-то от преждевременно состарившегося человека, утешить которого уже невозможно. Я не забыла также о том, как он разыграл меня тогда с пивом, и понимала, что он мог выдумать все это от начала до конца. Возможно, он говорил искренне, но при этом сознательно стремился вызвать у меня материнскую реакцию, чтобы потом хитро усмехнуться в ответ на мой ласковый жест и еще глубже спрятаться в широкое горло свитера, словно в убежище, где его никто не найдет, никто не тронет.

Должно быть, природа наделила его фантастическим чутьем или каким-то дополнительным органом чувств вроде всевидящего глаза: он не оборачивался ко мне и не мог заметить выражение моего лица, но вдруг тихо и сухо проговорил:

— Вам, кажется, нравится моя болезненность. Я знаю, что она привлекательна. Я ее тщательно оттачиваю: все женщины любят слабых, это комплекс сестры милосердия. Однако умерьте свой аппетит, — добавил он, искоса и не без лукавства посмотрев на меня, — а то вы уже готовы меня съесть; я понимаю, голод — более глубокая эмоция, чем любовь, а первая сестра милосердия, Флоренс Найтингейл, была, между прочим, людоедкой.

Отрешенности моей как не бывало. У меня даже мурашки пошли по коже. Что я такого сделала? В чем меня обвиняли? Опять я «голая»?

Я не нашла, что ему ответить.

Сушилки остановились. Я встала.

— Спасибо за порошок, — сказала я со сдержанной вежливостью.

Он тоже поднялся. Снова мне показалось, что мое присутствие ему совершенно безразлично.

— Не за что, — сказал он.

Мы молча стояли рядом, вытаскивая белье из сушилок и засовывая его в сумки. Подняли сумки на плечо и одновременно пошли к выходу, — я на шаг впереди него. Я на секунду остановилась, но он не сделал попытки открыть дверь, и я сама ее открыла.

Выйдя на улицу, мы одновременно повернулись и чуть не столкнулись. С минуту мы нерешительно стояли, глядя друг на друга; начали что-то говорить, но ничего не сказали. Потом как будто кто-то потянул за веревочку: мы опустили сумки, одновременно шагнули друг к другу, и я вдруг обнаружила, что мы целуемся. До сих лор не знаю, кто из нас был инициатором этого поцелуя. Я чувствовала вкус сигареты на его губах, чувствовала его худобу и сухость его кожи, словно лицо, которого я касалась щекой, и тело, которое я обнимала, были сделаны из бумаги или пергамента, натянутого на проволочный каркас; но, кроме этих ощущений, я ничего не испытывала.

Внезапно мы оба опустили руки и каждый сделал шаг назад. Еще с минуту мы глядели друг на друга. Потом подхватили свои сумки, повернулись и разошлись в разные стороны. Все наши жесты были до нелепости похожи на резкие движения пластмассовых собачек с вклеенными в них магнитами, которые я когда-то выигрывала на вечеринках.

Совершенно не помню, как я ехала домой; помню только, что в автобусе я долго смотрела на плакат, изображавший медсестру в белом колпаке и белом платье. У нее был здоровый, самоуверенный вид, она держала в руке детский рожок и улыбалась. Надпись на плакате гласила: «Помоги жить еще одному человечку».

12

Ну вот, я дома.

Я сижу на кровати у себя в комнате, дверь закрыта, окно открыто. Сегодня День труда, выходной. Погода ясная, прохладная и солнечная, как вчера. Странно было утром вспомнить, что сегодня не надо идти на службу. Дороги на подъездах к городу, наверное, уже запружены машинами: люди спешат вернуться из-за города пораньше, пока еще нет пробок на каждой улице. К пяти часам движение замедлится, воздух будет дрожать над раскаленными крышами автомобилей, двигатели будут работать вхолостую, дети — ныть от скуки. Но на нашей улице все тихо, как обычно.

Эйнсли на кухне, я ее почти не видела сегодня. Слышу, как она ходит за дверью, беспрестанно напевая. Мне не хочется открывать дверь. Наши отношения изменились, и я еще не знаю, как именно, поэтому говорить с ней мне будет трудно.

Столько событий произошло за последние два дня, что пятница кажется уже далеким прошлым, и я перебираю все в памяти и вижу, что поступки мои на самом деле были более разумными, чем подсознательные мотивы, а у подсознания есть своя логика. Мои поступки сами по себе, может быть, и не очень соответствовали моему характеру, но результаты их как будто вполне соответствуют ему. Решение было несколько внезапным, но теперь, обдумав его, я понимаю, что сделала очень правильный шаг. Конечно, я со школьных лет знала, что рано или поздно выйду замуж и заведу детей, как все женщины. Или двоих, или четверых, потому что три — несчастливое число, а семьи, где только один ребенок, я не одобряю: такой ребенок всегда ужасно избалован. У меня никогда не было дурацких предубеждений против брака, как, например, у Эйнсли, которая в принципе против замужества. В реальной жизни никто не действует по принципам, все постепенно приспосабливаются. Как говорит Питер, нельзя же без конца болтаться одному. Одинокие люди с годами приобретают причуды, озлобляются или глупеют. Уж я-то навидалась таких у себя в конторе. И все же, хотя мысль о браке всегда присутствовала в глубине моего сознания, я никак не ожидала, что приду к нему так скоро и именно таким образом. Я, конечно, просто не хотела себе признаться, что очень привязалась к Питеру.

Нет никаких причин опасаться, что мой брак окажется похож на Кларин. Они с Джо слишком непрактичны, у них нет даже представления о том, что жизнь надо организовывать, семью надо сознательно строить. Тут многое зависит от элементарной привычки к порядку, от таких мелочей, как мебель, режим дня, поддержание чистоты в доме. Мы с Питером сумеем разумно построить свою жизнь. Хотя, конечно, нам еще многое предстоит обсудить. В сущности, Питер — отличный кандидат в мужья. Он красив, в делах его ждет успех, и притом Питер аккуратный, а это очень важно, когда собираешься жить с человеком всю жизнь.

Представляю себе, какие мины скорчат наши сотрудницы, когда узнают. Но пока еще нельзя им говорить; мне придется еще некоторое время поработать в Сеймурском институте. Пока Питер не кончит стажировку, нам не обойтись без моей зарплаты. Сначала, наверное, придется снимать квартиру, но потом мы купим дом и устроимся постоянно. Поддерживать чистоту в целом доме стоит немалого труда, но это труд, не потраченный впустую.

Хватит бездельничать и рассуждать — надо заняться чем-нибудь. Сначала надо переделать вопросник по пиву и написать отчет о пробных интервью, чтобы утром перепечатать все набело и сдать.

Потом, пожалуй, вымою голову. И устрою генеральную уборку. Надо разобрать ящики в комоде и выбросить всю дрянь, которая там накопилась, и вытащить из шкафа платья, которые я давным-давно не ношу; отдам их Армии спасения вместе со всеми скопившимися у меня брошками, из тех, что родственники дарят на рождество: собачки из поддельного золота, со стекляшками на месте глаз, золоченые цветочки со стеклянными пестиками. Надо еще заглянуть в ящик с книгами — там в основном учебники и письма из дому, которые прекрасно можно выбросить, и еще пара старых кукол, которые я храню из сентиментальности. Та кукла, которая постарше, — матерчатая и набита опилками (я знаю, потому что однажды делала ей операцию при помощи маникюрных ножниц), а руки, ноги и голова у нее из твердого дерева. Пальцы на руках и ногах сжеваны; волосы у нее черные, короткие, наклеены на кусок канвы, которая уже отстает от черепа, лицо почти стерлось, но красный войлочный язычок и два фарфоровых зуба еще целы; они и составляли, насколько я помню, основную прелесть этой куклы. Одета она в кусок старой простыни. Я, бывало, оставляла ей поесть на ночь и всегда испытывала разочарование, когда утром еда оказывалась на прежнем месте. Вторая кукла поновее, у нее длинные моющиеся волосы и гладкая резиновая кожа. Я попросила кого-то подарить мне эту куклу, потому что ее можно купать. Куклы эти мне уже не нравятся. Вполне можно выбросить их вместе со всем остальным барахлом.

Я все еще не понимаю, какую роль сыграл во всем этом парень из прачечной, и не могу объяснить своего поведения с ним. Возможно, это было какое-то отклонение, пробел в ткани моей личности, частичная потеря контроля над собой. Едва ли мы с ним опять встретимся — я даже не знаю, как его зовут, — и в любом случае он не имеет никакого отношения к Питеру.

Когда кончу уборку, напишу письмо домой. Родные будут рады, они наверняка давно этого ждут. Захотят, чтобы я поскорее показала им Питера. Да и мне еще надо познакомиться с родителями Питера.

Вот сейчас встану с кровати, ступлю на пятно солнечного света на полу. Нельзя же, действительно, бездельничать весь день; а все-таки приятно сидеть в тихой комнате и глядеть на пустой потолок, прижавшись спиной к прохладной стене и вытянув ноги поперек кровати. Как будто лежишь на надувном плоту, медленно плывущем по морю, и глядишь в чистое небо.

Надо взять себя в руки. У меня много дел.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

13

Сидя за письменным столом, Мэриан вяло водила пером в блокноте для записи телефонограмм: начертила стрелу с пышным оперением, потом косыми линиями заштриховала квадратик. Ей было поручено составить анкету для опроса о бритвенных лезвиях. Она добралась до той части анкеты, где агент предлагает жертве новое лезвие взамен использованного. На этом она и застряла. Ей пришло на ум, что тут кроется отличный сюжет: директор компании по производству бритв владеет волшебным лезвием, которое передается в его роду из поколения в поколение; оно не только не утрачивает своей остроты, но исполняет любое желание хозяина, после того как тот побреется тринадцать раз. Однако директор не сумел сохранить свое сокровище: забыл спрятать лезвие в специальный бархатный футлярчик и оставил его лежать где-то в ванной, а служанка, слишком усердная… (Кое-что оставалось неясно, но в целом это была сложная история со множеством сюжетных ходов. Лезвие каким-то образом попало в магазин, в комиссионный магазин, где его приобрел ни о чем не подозревавший покупатель, и…) Директору же именно в тот День до зарезу понадобились деньги. Он брился, как одержимый, каждые три часа, чтобы достичь заветного числа тринадцать, щеки его уже начали кровоточить, но каковы были его удивление и ужас, когда… Тут он понял, что произошло, приказал бросить провинившуюся служанку в яму с использованными лезвиями и наводнил весь город частными детективами — женщинами среднего возраста, которые выдавали себя за сотрудниц Сеймурского института; их пронзительные, немигающие глаза были натренированы распознавать на лице каждого — будь то мужчина или женщина — малейшие признаки растительности; в отчаянной попытке обнаружить невосполнимую утрату они кричали: «Новые лезвия — за старые!»

Мэриан вздохнула, нарисовала маленького паука в уголке заштрихованного квадратика и повернулась к пишущей машинке. Она перепечатала абзац из черновика: «Нам хотелось бы проверить, в каком состоянии находится лезвие Вашей бритвы. Дайте мне то, которым Вы теперь пользуетесь, и получите взамен новое». Перед словом «дайте» она впечатала «пожалуйста». Сделать идею менее эксцентричной было невозможно, но пусть по крайней мере она звучит повежливей.

Вокруг нее в конторе царила суматоха. Так всегда: либо суматоха, либо унылая, мертвая тишина; в общем-то, она предпочитала суматоху. Это помогало ей отлынивать от работы: все так стремительно носились, так пронзительно кричали, что ни у кого просто не было свободной минутки, чтобы заглянуть ей через плечо и проверить, над чем она задумалась и чем, собственно, занимается. Прежде она чувствовала, что тоже причастна ко всей этой сумятице и крикам, и раз или два даже позволила себе из солидарности с сослуживцами прийти в такое же неистовство и была удивлена, до чего это весело; но с тех пор как она решила выйти замуж и поняла, что не собирается оставаться здесь навечно (у них был об этом разговор, и Питер сказал, что она, конечно, может после свадьбы работать, если захочет, но с финансовой точки зрения нужды в этом не будет; он считал, что порядочный человек, если он женится, должен быть в состоянии содержать жену; и Мэриан решила бросить службу), она научилась наблюдать суматоху в конторе отрешенно, как бы издали. Больше того — она обнаружила, что уже просто не может принимать искреннее участие в делах института. В последнее время сотрудники стали хвалить ее за выдержку в критических ситуациях. Они пили чай для успокоения нервов и, тяжело дыша, утирая разгоряченные лбы бумажными салфетками, говорили: «Слава богу, что у нас есть Мэриан! Уж она-то никогда не теряет присутствия духа. Правда, милочка?»

Сейчас, глядя, как они носятся вокруг, словно стадо броненосцев в зоопарке, она вспомнила о том парне из прачечной; она не видела его с тех пор, хотя несколько раз опять ходила в прачечную в надежде встретить его там. Впрочем, не удивительно, что он исчез — ведь он человек без постоянных привычек, — надо думать, его уже давно унесло каким-нибудь потоком…

Она видела, как Эми стремительно бросилась к картотеке и стала лихорадочно в ней рыться. Сейчас институт проводил по всей стране обследование спроса на женские гигиенические салфетки. Что-то не ладилось с опросом в западных районах. Было задумано так называемое трехволновое, то есть трехступенчатое обследование: первая волна анкет рассылалась почтой и, возвращаясь, должна была принести на своем гребне адреса покупательниц, охотно отвечающих на вопросы. Вторая и третья волны должны были зондировать рынок на большей глубине, то есть в личной беседе с потребительницами и, как надеялась Мэриан, при закрытых дверях. Вся эта затея и особенно некоторые пункты анкеты шокировали Мэриан, но Люси как-то во время перерыва, за чашкой кофе, заметила, что в наши дни абсолютно прилично говорить о гигиенических салфетках: в конце концов, это вполне пристойный товар, его продают в супермаркетах, и даже в самых роскошных журналах рекламе гигиенических салфеток посвящены целые страницы; о подобных вещах нужно говорить открыто: не те времена, чтобы делать вид, будто их вообще не существует. Милли согласилась, что это, конечно, передовой взгляд, но с такими обследованиями всегда ужасная морока, — во-первых, не всякая покупательница станет с тобой разговаривать, а во-вторых, невозможно найти местных агентов, которые согласились бы вести личный опрос; у многих из них, особенно в маленьких городках, самые отсталые взгляды, — некоторые вообще отказываются работать после таких анкет (беда иметь дело с домохозяйками — они не нуждаются в заработке и вечно либо устали от работы, либо беременны, либо им все это осточертело; то и дело приходится искать новых и начинать все сначала — обучать их с самых азов), так что самое лучшее — послать агентам письмо на официальном бланке, где будет сказано, каким образом они должны действовать, чтобы облегчить участь женской половины человеческого рода; слушая Милли, Мэриан определила ее план как попытку воззвать к сестре милосердия, которая якобы готова проснуться в каждой женщине и после долгого сна тотчас начать самоотверженно служить человечеству.

На этот раз дело обстояло совсем скверно. Тот, кому было поручено выбрать по телефонным справочникам фамилии женщин, подлежащих охвату первой волной на Западе (кому же это было поручено? Миссис Лич из Фом Ривер? Миссис Хетчер из Вотруза? Никто не помнил, и Эми сказала, что карточка, кажется, потерялась), отнесся к делу халатно, и вместо ожидаемого потока ответных писем в институт бежал лишь слабый ручеек заполненных анкет. Милли и Люси были заняты сегодня изучением этих анкет; сидя за столом напротив Мэриан, они пытались понять, чем вызвана ошибка.

— Часть анкет наверняка попала к мужчинам, — фыркнула Милли. — В этой, например, вместо ответа стоит «ха-ха-ха!» и подписано: мистер Лесли Эндрюс.

— Чего я не понимаю, так это почему некоторые женщины ставят «нет» во всех графах! Чем же они пользуются вместо салфеток, скажите на милость? — раздраженно спросила Люси.

— Ну, этой уже за восемьдесят!

— А вот одна пишет, что беременеет семь лет подряд.

— Бедняжка, — вздохнула Эми, слушавшая разговор. — Да она совсем подорвет свое здоровье!

— Держу пари, эта безмозглая курица — кто же этим занимался? миссис Лич? или миссис Хетчер? — опять разослала наши анкеты в индейские резервации. А ведь я специально просила ее этого не делать. Бог знает, что они там употребляют! — и Люси усмехнулась.

— Мох! — безапелляционно сказала Милли. — С западными районами у нас и прежде бывали неприятности. — Она вновь перебрала стопку полученных анкет. — Придется все начать сначала, заказчик будет взбешен. Нормы не выполнены, страшно даже подумать, как мы теперь управимся в срок.

Мэриан взглянула на часы. До обеденного перерыва остались считанные минуты. Она нарисовала на листке ряд маленьких лун: только что народившуюся, растущую, полную, убывающую и потом пустое небо — лунное затмение. Для красоты добавила звездочку — в выемке одной из убывающих лун. Потом переставила стрелки на своих часах (подарок Питера ко дню рождения), хотя они отставали от конторских всего на две минуты, и завела их. Затем отстучала на машинке очередной вопрос. Она почувствовала голод и подумала, что у нее, наверное, условный рефлекс на час обеда. Встала с кресла, покрутила сиденье, чтобы оно поднялось, уселась и напечатала еще один вопрос. Господи, как она устала, до смерти устала от этого жонглирования словами. Наконец, не в силах больше сидеть за машинкой, она сказала:

— Пошли есть!

— Пошли… — протянула Милли с некоторым колебанием и посмотрела на часы. Милли все еще казалось, что она в состоянии разобраться в путанице с опросом.

— Пошли скорей, — сказала Люси, — а то у меня голова лопнет от этих анкет.

Она направилась к вешалке, Эми за нею. Когда Милли увидела, что подруги надевают пальто, она неохотно рассталась с анкетами и тоже поднялась.

На улице было холодно, дул сильный ветер. Девушки подняли воротники, запахнули пальто, стягивая потуже лацканы; они были в перчатках, шли по двое среди публики, торопящейся, как и они, завтракать; каблуки их звонко постукивали по голой панели: снег еще не выпал. Идти было дальше, чем обычно, — Люси предложила поесть сегодня в более дорогом ресторанчике. Девушки согласились — видимо, волнение по поводу гигиенических салфеток благотворно подействовало на выделение желудочного сока.

— О-о-о! — стонала Эми под порывами резкого ветра. — Такой сухой ветер! Что же мне делать? У меня вся кожа потрескается!

Когда шел дождь, у нее ужасно ныли ноги, в солнечные дни болели глаза, ломило затылок, высыпали веснушки и кружилась голова. В серенькую, теплую погоду ей вдруг делалось жарко и ее мучил кашель.

— Самое лучшее средство — кольдкрем, — сказала Милли. — У моей бабушки тоже была сухая кожа, она только этим кремом и спасалась.

— Говорят, от него бывают угри, — мрачно сказала Эми.

Ресторан был выстроен с претензией на староанглийский стиль — он был обставлен кожаными креслами, деревянные балки тянулись через потолок. После короткого ожидания распорядительница — вся в черном шелке — подвела их к столику. Они сбросили пальто и уселись в кресла. Мэриан заметила, что на Люси новое платье из дорогого темно-лилового джерси с блестящей ниткой, со строгой серебряной брошью у ворота. «Вот почему ей сегодня захотелось пойти сюда!» — подумала Мэриан.

Из-под длинных ресниц взгляд Люси был устремлен на других посетителей ресторана — в основном серьезных бизнесменов с невыразительными лицами, торопливо поедающих завтрак и столь же поспешно запивающих его, стремясь поскорее покончить с ленчем, бегом возвратиться к себе в контору, заработать побольше денег, а потом, пробившись сквозь дорожные пробки, добраться до дому — к жене, детям и обеду — и, как можно скорее разделавшись с домашним отдыхом, снова вернуться в контору. Глаза у Люси были подведены лиловатой краской, в тон платью, губы — бледно-лиловой помадой. Она была, как всегда, элегантна. Последние месяца два она все чаще завтракала в дорогих ресторанах (Мэриан удивлялась, где она берет на это деньги) и все больше походила на живую приманку для рыбы: стеклянные бусинки, обилие перышек, в которых скрываются три блесны и семнадцать крючков, — и путешествует эта приманка от одного ресторана или коктейль-бара к другому, с их пышными филодендронами в горшках, где прячется подходящий тип мужчины — прожорливый, как щука, зато склонный к супружеской жизни. Однако этот подходящий тип не клевал на нее, — то уходил на глубину, то хватал совсем иное: какую-нибудь пустяковую штучку из коричневого пластика, а иногда — простую тусклую блесну, сделанную из медной ложки, или же приманку с большим числом перышек и крючков, чем могла себе позволить Люси. И в этом ресторанчике, и в других ему подобных Люси вхолостую демонстрировала свои изящные туалеты и подведенные глаза косяку коротышек-гуппи, у которых и времени-то не было, чтобы замечать лиловые тона.

Подошла официантка. Милли заказала солидное, питательное блюдо: мясной паштет. Эми выбрала салат с творогом и разложила на столе возле стакана с водой три таблетки — розовую, белую и оранжевую. Люси долго колебалась, привередничала, меняла заказ и в конце концов остановилась на омлете. Мэриан удивлялась себе: только что она умирала с голоду и не могла дождаться перерыва, а теперь ей расхотелось есть. Она заказала сэндвич с сыром.

— Как Питер? — спросила Люси, поковыряв вилкой омлет и объявив, что он жесткий, как подошва. Она проявляла интерес к Питеру. Он теперь часто звонил Мэриан на службу, сообщал, чем был занят весь день и какие у него планы на вечер, а когда Мэриан не было на месте, передавал все эти новости через Люси — у них с Мэриан был параллельный телефон. Люси находила, что он очень вежлив и что у него интересный голос.

Мэриан наблюдала, как Милли поглощает свой паштет, — методично, словно укладывает вещи в чемодан. Казалось, что, кончив есть, она должна сказать: «Ну вот, все вошло!» и захлопнуть рот, как крышку чемодана.

— Отлично, — ответила ей Мэриан. Они с Питером решили, что до поры до времени она не станет говорить на службе об их помолвке. И Мэриан твердо держалась этого решения, но сегодня вопрос Люси застал ее врасплох, и она не могла утерпеть. «Пусть знают, что в мире еще есть надежда», — подумала Мэриан в свое оправдание.

— Я должна сообщить вам кое-что, — сказала она, — но это пока должно остаться между нами.

Мэриан замолчала, и три пары глаз перестали смотреть в тарелки и уставились на нее; тогда она сказала:

— Мы помолвлены.

Она с улыбкой смотрела на них, наблюдая, как надежда в их глазах постепенно сменяется унынием. Люси выронила вилку и вскрикнула:

— Не может быть! — и тут же добавила: — Это же замечательно!

— Да, прекрасно! — сказала Милли.

Эми быстро проглотила вторую таблетку.

На Мэриан посыпались вопросы. Ее скупые ответы были точно пирожные, которые раздают маленьким детям, — по одному, чтобы не вызвать расстройства желудка. Ликование, на которое она рассчитывала, было очень непродолжительно. Как только прошло первое удивление, разговор — с обеих сторон — принял такой же будничный характер, как интервью относительно бритвенных лезвий: конторских дев интересовала свадьба, будущая квартира, посуда, платья.

Люси наконец сказала:

— А я думала, он из разряда стойких холостяков — ты мне сама говорила. Как же тебе удалось его заарканить?

Девы с таким жадным нетерпением уставились на Мэриан, что лица их показались ей жалкими, и она опустила глаза на вилки и ножи, сложенные на тарелках.

— Честное слово, не знаю, — ответила она, стараясь изобразить на лице подобающую невесте скромность, Да она и в самом деле не знала и уже жалела, что сообщила им о помолвке: лишь раздразнила их, а поделиться своим опытом не могла.

Питер позвонил, как только они вернулись в контору. Люси, передавая трубку Мэриан, прошептала: «Это он!» — с благоговением, которое внушало ей присутствие настоящего жениха на другом конце провода. Мэриан почувствовала, как напряглись три пары ушей, как повернулись к ней три белокурые головы, когда она заговорила по телефону.

«Привет, малышка, — услышала она, — послушай, сегодня ничего не выйдет, неожиданно подвернулось срочное дело, очень важное, мне надо поработать». Тон у Питера был озабоченный. Казалось, он винит ее за попытку помешать его работе, и Мэриан обиделась. Она вовсе не собиралась встречаться с ним в будний день, но накануне он сам позвонил и пригласил ее пообедать, и тогда она согласилась и стала с удовольствием ждать этого обеда.

— Ничего страшного, — сказала она сухо, — но было бы лучше, если бы ты меня предупредил заранее, а не в последнюю минуту.

— Но я же сказал: дело возникло неожиданно, — в голосе его звучало раздражение.

— Совсем не обязательно на меня орать!

— Я и не ору, — сказал он сердито. — Ты же знаешь, я бы с удовольствием с тобой встретился, только пойми…

Последовал обмен уступками — они помирились. «Что ж, — подумала Мэриан, — пора учиться идти на компромиссы. Чем раньше мы начнем, тем лучше».

— Так, значит, завтра? — спросила она.

— Послушай, солнышко, мне сейчас трудно сказать, это не от меня зависит. Ты же сама знаешь, как это бывает. Я позвоню тебе, идет?

Попрощавшись с предельной ласковостью, рассчитанной на слушателей на этом конце провода, Мэриан положила трубку и почувствовала ужасную усталость. Да, надо быть внимательнее к Питеру, говорить с ним поосторожней, ведь его и так терзают на службе… «Может, у меня начинается анемия?» — подумала она, поворачиваясь к пишущей машинке.

Она покончила с лезвиями и начала работать над инструкцией к тестам для новых обезвоженных собачьих галет, когда ее снова позвали к телефону. На этот раз звонил Джо Бейтс. Мэриан, в общем-то, ждала его звонка. Она поздоровалась с наигранной радостью, понимая, что в последнее время пренебрегает своими обязанностями — уклоняется от приглашений на обед к Бейтсам, хотя Клара и хочет ее видеть. Клара перенашивала уже две недели, и голос ее по телефону звучал так глухо, будто она говорила из гигантской тыквы, с которой Мэриан мысленно сравнивала ее раздувшееся тело. «Я с трудом встаю», — жаловалась она, чуть не плача. Но у Мэриан не было сил снова в течение целого вечера глядеть на Кларин живот и обсуждать с нею загадочное поведение его маленького жильца. В последний свой визит, пытаясь разрядить обстановку, Мэриан отделывалась веселыми замечаниями, которые никого не веселили, вроде: «Может, он у тебя трехголовый?» или «Никакой это не ребенок, а просто нарост вроде древесного гриба. А вдруг это слоновая болезнь или опухоль…» После этого вечера она решила, что ее визиты приносят Кларе больше вреда, чем пользы, и лучше их прекратить. Но, охваченная сочувствием, подогреваемым сознанием своей вины, она, прощаясь, взяла с Джо слово, что он сразу, как только будут новости, позвонит ей, и даже героически предложила прийти посидеть с их детьми — в случае крайней необходимости. И вот теперь голос Джо произнес:

— Слава богу, все кончилось. Опять девочка, десять фунтов семь унций, в больницу мы поехали только вчера, в два часа ночи. Даже боялись, как бы она не родила в такси.

— Чудесно! — воскликнула Мэриан. Она стала поздравлять Джо и засыпала его вопросами. Узнала номер палаты и когда впускные часы, и записала в свой блокнот.

— Передай, я завтра же ее навещу.

Она думала о том, что теперь Клара начнет принимать свои прежние нормальные размеры, и с ней будет легче разговаривать: все это время Мэриан не оставляло ощущение, что она обращается не к беременной подруге, а к гигантской муравьиной «царице», раздувшейся от бесчисленных зародышей будущей муравьиной колонии; иногда Мэриан казалось, что Клара потеряла человеческий облик, а иногда наоборот — что перед нею не один человек, а несколько, абсолютно ей не знакомых. Ей вдруг захотелось купить Кларе букет роз — подарок к возвращению подлинной Клары, которая вновь вступает в безраздельное владение своим хрупким телом.

Мэриан положила телефонную трубку и откинулась на спинку кресла. Бежала по кругу секундная стрелка на часах, стучали пишущие машинки, цокали по полу высокие каблуки. Мэриан явственно ощутила, как бурлит и пенится время у ее ног: вот оно поднимает, подхватывает ее и затягивает в медленный водоворот, неуклонно влекущий ее к тому далекому — впрочем, уже не столь далекому — дню, который назначили они с Питером — в конце марта, кажется? — и который должен завершить один период ее жизни и начать следующий. Где-то уже велись приготовления к этому дню: родственники сговаривались, объединялись, они обо всем позаботятся, ей не о чем тревожиться. Она плыла, отдаваясь течению, веря, что оно вынесет ее к намеченной цели. Предстояло миновать сегодняшний день, проплыть мимо него, как мимо дерева, растущего на берегу и в точности похожего на все прочие деревья — разве что растет оно именно здесь, не дальше и не ближе, и только с одной-единственной целью — чтобы отмерить по нему пройденное расстояние. Ей захотелось поскорее миновать его. Она принялась отстукивать на машинке оставшиеся вопросы о собачьих галетах, чтобы время бежало быстрей.

В конце рабочего дня выплыла из-за своей перегородки миссис Боуг. Ее высоко поднятые брови придавали лицу выражение ужаса, но глаза были спокойны, как всегда.

— О, боже! — воскликнула она, обращаясь ко всем сразу и в то же время ни к кому лично. Это был один из ее приемов привлечь подчиненных к обсуждению мелких административных проблем. — Что за день! Мало нам этого безобразия на Западе, так теперь извольте разбираться с этим ужасным мосье Исподним!

— Опять этот мерзкий тип? — вскричала Люси, и ее напудренный опаловый носик сморщился от отвращения.

— Он самый! — подтвердила миссис Боуг. — Какое несчастье! — она в отчаянии заломила руки. Было ясно, что в действительности она ничуть не расстроена. — На этот раз он объявился в пригороде, в Итобайкоке. Сегодня оттуда звонили две дамы, и обе с жалобами на него. Скорее всего, он самый обыкновенный человек, милый и абсолютно безвредный, но какую ужасную тень он бросает на наш институт!

— А что он делает? — спросила Мэриан. Она впервые слышала о мосье Исподнем.

— О, это один из тех подлецов, что звонят женщинам, говорят всякие пакости, — сказала Люси. — Он и в прошлом году этим занимался.

— Да, но вся беда в том, — сокрушалась миссис Боуг, продолжая заламывать руки, — что он звонит от имени нашего института. И ему верят! Верят, что он представитель фирмы. Он говорит, что изучает спрос на нижнее белье. И конечно, его первые вопросы звучат вполне естественно: сорт, модель, размер и тому подобное. А дальше он переходит к разным интимным подробностям, пока возмущенная женщина не бросает трубку. И конечно, они звонят нам и жалуются, а то и обвиняют нас во всевозможных гадостях — попробуй докажи, что этот человек ничего общего с нами не имеет и что наши агенты никогда не задают неприличных вопросов. Скорей бы его поймали и заставили прекратить эти звонки, он всем ужасно надоел. Только его абсолютно невозможно выследить.

— Не понимаю, зачем он это делает, — задумчиво сказала Мэриан.

— Наверно, сексуальный маньяк, — сказала Люси и слегка передернула своими лиловыми плечами.

Миссис Боуг вновь подняла брови и покачала головой.

— Но все говорят, что у него очень приятная манера речи. Совершенно нормальная и даже интеллигентная. Он совсем не похож на тех ужасных типов, что звонят женщинам, молчат и дышат в трубку.

— Может быть, это только доказывает, что среди сексуальных маньяков есть приятные, вполне нормальные люди, — сказала Мэриан Люси, когда миссис Боуг удалилась к себе за перегородку.

Надевая пальто, выплывая из комнаты, дрейфуя через холл и опускаясь, точно в шлюзе, в кабине лифта, Мэриан продолжала думать о мосье Исподнем. Она представляла себе его интеллигентное лицо, его вежливые, предупредительные манеры агента страхового общества или похоронного бюро. Любопытно, какие это интимные вопросы он задает и что бы ответила она, если бы он позвонил ей. («О, я говорю, очевидно, с мосье Исподним? Я так много слышала о вас… думаю, у нас есть общие знакомые».) Он, наверное, носит строгий костюм, повязывает старомодный галстук в косую полоску шоколадно-каштановых тонов. Туфли у него вычищены до зеркального блеска. Возможно, он был совершенно нормальным человеком, но его свели с ума рекламы дамских поясов, и он стал одной из жертв нашего общества. Это оно, общество, угодливо подсовывало и даже навязывало ему нежных, улыбчивых, затянутых в резиновые пояса женщин, а на деле надувало егоз однажды он попытался купить рекламируемой товар и обнаружил, что пояс-то — пустой. Но, вместо того чтобы разозлиться, стукнуть кулаком, прийти в бессильную ярость, он перенес разочарование спокойно и сдержанно и решил — этот мосье был человек рассудительный — пуститься на систематические поиски одетого в нижнее белье идеала: ведь он его так страстно желал. Поиски он стал вести по телефону, которым услужливо снабдило его то же общество. Собственно, справедливый обмен, ничего более: общество было у него в долгу.

Когда Мэриан вышла на улицу, она вдруг подумала: а что, если это Питер? Ей представилось, как он выбегает из своей юридической конторы в ближайшую телефонную будку, набирает номера домохозяек в Итобайкоке. Может быть, в этом состоял его своеобразный протест — протест против анкет? Против домохозяек пригорода? Против пластмасс? Или это был его единственный способ нанести ответный удар жестокому миру, который опутал его густой сетью обязанностей и помешал пригласить ее, Мэриан, пообедать? А название института и всю методику официального опроса потребителей он узнал, конечно же, от нее! Что, если это и есть его сущность, ядро его личности, тот истинный Питер, который в последние месяцы все более и более занимает ее воображение? Что, если это и есть сокрытый от постороннего глаза, спрятанный под внешней оболочкой индивидуум, до которого, несмотря на ее многочисленные попытки, предположения и кое-какие успехи, она еще не добралась? Что, если на самом деле он и есть мосье Ис-под-ний?

14

Как только голова Мэриан, словно перископ, поднялась над площадкой, она увидела пару голых ног. Еще шаг, и перед ней возникли бедра, торс и голова Эйнсли, которая стояла на тесной лестничной площадке и глядела на Мэриан. Эйнсли была еще не одета, а на ее обычно невыразительном лице теперь отражались легкое удивление и досада.

— Привет, — сказала она, — а я думала, ты сегодня обедаешь с Питером. — Эйнсли устремила укоризненный взор на бумажный пакет с продуктами, который Мэриан несла в руке.

Сделав последнее усилие, Мэриан поднялась на верхнюю ступеньку.

— Я собиралась, но ничего не вышло. У Питера какие-то срочные дела.

Она прошла в кухню и положила пакет на стол. Эйнсли вошла за ней и уселась на стул.

— Мэриан! — сказала она драматическим тоном. — Я выбрала сегодняшний вечер!

— Для чего? — рассеянно спросила Мэриан, ставя молоко в холодильник. Она не слушала Эйнсли.

— Ну для этого! Для Леонарда, Ты же знаешь…

Мэриан не сразу поняла, о чем речь, — она была занята собственными мыслями.

— Ах да, для этого! — сказала она наконец и медленно стянула с себя пальто.

Последние два месяца она не очень следила за успехами кампании, предпринятой Эйнсли (или Леонардом?), — ей хотелось держаться от этого подальше. Однако Эйнсли так часто заставляла ее выслушивать сводки, отчеты и жалобы, что Мэриан поневоле знала, что́ у них происходит. Как ни старайся держаться подальше, но уши-то не заткнешь. Кампания шла немного не по плану. Очевидно, Эйнсли слегка переборщила. Она разыграла такую недотрогу, что Лен после жестокого отпора, полученного в первый вечер, решил прибегнуть к длительной и изощренной осаде. Грубый натиск такую девицу только отпугнет; к ней надо подходить осторожно, на цыпочках. Он начал с приглашений к ленчу — не слишком частых, с пристойными интервалами; затем повел ее обедать в ресторан и наконец стал водить в кино, на заграничные фильмы; однажды он отважился во время сеанса взять ее за руку. Затем пригласил к себе — на чай. Эйнсли после рассказывала, беспрерывно чертыхаясь, что во время этого визита он не позволил себе ни малейшей вольности. Она не могла притвориться, что он ее напоил, — ведь уже раньше объявила, что в рот не берет спиртного. Он обращался с ней как с ребенком, терпеливо объяснял ей законы съемки, рассказывал разные байки о телестудии, уверял, что его интерес к ней — всего лишь интерес доброжелательного старшего друга, и под конец ей все это осточертело. Она не могла даже возражать ему: приходилось притворяться, что ум ее так же неразвит, как ее мимика. Эйнсли сама связала себе руки. Выдумав для себя некий образ, она уже не могла отойти от него. Начать заигрывать с Леном, показать ему хоть проблеск интеллекта было невозможно — это настолько не соответствовало принятой роли, что выдало бы всю ее игру. Она томилась и изнемогала от сверхутонченных маневров Лена, сгорала от нетерпения и с отчаянием следила, как бессмысленно уходят в прошлое нужные даты.

— Если и сегодня не выйдет, прямо не знаю, что я сделаю, — сказала Эйнсли. — Я больше так не могу. Придется браться за другого. Но я потеряла столько времени… — она нахмурилась, насколько позволяли ей едва обозначенные бровки.

— Где же это должно произойти? — спросила Мэриан, начиная догадываться, отчего ее неожиданное возвращение так расстроило Эйнсли.

— Да уж к себе он меня не позовет и объективы мне показывать не станет, — недовольно сказала Эйнсли. — А если бы и позвал и я согласилась, он бы заподозрил неладное. Мы сегодня идем обедать, и я подумала, что, если потом пригласить его сюда выпить кофе…

— Ты хочешь, чтобы я ушла? — хмуро спросила Мэриан.

— Я была бы тебе очень благодарна! Вообще-то мне наплевать, пусть хоть целая футбольная команда сидит в соседней комнате или даже под кроватью. Да и ему, конечно, тоже все равно, но ты же понимаешь, он считает, что мне это должно быть совсем не все равно и что меня надо хитростью заманивать в спальню — медленно и постепенно.

— Понимаю, — сказала Мэриан и вздохнула. Порицать Эйнсли в этом случае было не ее заботой. — Вот только не знаю, куда мне пойти…

Эйнсли просияла: главного она добилась, детали не имели большого значения.

— Позвони Питеру и скажи, что приедешь к нему! Не запретит же он тебе — жених все-таки!

Мэриан задумалась. Было время — она не очень ясно помнила его, — когда такой поступок не показался бы ей неуместным, даже если бы Питер и рассердился на нее. Но теперь, в особенности после сегодняшнего разговора по телефону, это было невозможно. Конечно, она могла тихонько устроиться у него в гостиной с книжкой, но все равно он в душе обвинит ее в собственнических инстинктах, или в ревности, или в попытке вмешаться в его дела. Даже если она объяснит всю ситуацию с Эйнсли. А это было нежелательно: хотя Питер почти не виделся с Леном, так как из стойкого холостяка превратился в жениха и соответственно изменил привычки и знакомства, однако из мужской солидарности он мог рассердиться, что грозило неприятностями если не для Эйнсли, то по крайней мере для нее, Мэриан: ее рассказ стал бы для Питера оружием против нее.

— Нет, пожалуй, я к нему не пойду, — сказала она. — У него ужасно много работы.

Идти ей было некуда. Клара в больнице. Сидеть в парке или гулять — замерзнешь. Позвонить какой-нибудь из конторских девственниц?..

— Пойду в кино, — решила она наконец.

Эйнсли радостно улыбнулась.

— Чудненько! — сказала она и пошла к себе — одеваться.

Через несколько минут высунулась из-за двери и спросила:

— Я возьму виски, если понадобится, ладно? Скажу, что это твоя бутылка, но что ты не рассердишься.

— Конечно, бери, — ответила Мэриан. Виски было общее. Эйнсли заплатит разницу, когда они будут покупать следующую бутылку, а если она и забудет, то полбутылки виски — небольшая цена, чтобы раз и навсегда покончить с этой нервотрепкой, которая уже слишком затянулась.

Мэриан осталась на кухне. Прислонясь к кухонному столу, она задумчиво рассматривала содержимое раковины — четыре стакана с мутной водой, яичную скорлупу, кастрюльку, в которой недавно готовили макароны с сыром. Она решила, что не будет мыть посуду, но сделала символический жест — собрала и выбросила в мусорное ведро яичную скорлупу. Она ненавидела неприбранные отбросы.

Эйнсли появилась при полном параде: умело подведенные глаза, серьги в виде крохотных маргариток, нарядная блузка и джемпер.

— Фильм рано или поздно кончится, — сказала Мэриан, — и мне придется вернуться около половины первого. «Даже если ты рассчитывала, что после кино я буду спать в канаве», — добавила она про себя.

— К половине первого я уже справлюсь, — уверенно сказала Эйнсли, — а если нет, нас здесь не будет; я выкину его в окно и прыгну следом! Но, пожалуйста, на всякий случай, не входи в комнаты без стука.

Мэриан с тревогой отметила это множественное число «в комнаты».

— Знаешь, — сказала она, — всему есть предел. Управляйся в своей комнате.

— Но ведь твоя чище, — резонно возразила Эйнсли. — К тому же когда невинная девица теряет голову в порыве страсти, она не может вдруг остановиться и сказать: «Это не та дверь».

— Пожалуй, — сказала Мэриан. Она почувствовала себя бесприютной и обездоленной. — Но мне бы не хотелось наткнуться на вас в моей собственной постели.

— Вот что, — сказала Эйнсли, — если все же мы под занавес окажемся у тебя, я повешу на ручку двери галстук, идет?

— Чей галстук? — спросила Мэриан. Эйнсли коллекционировала самые разные вещи: на полу в ее комнате валялись фотографии, письма, полдюжины засохших цветов; но галстуков там, кажется, пока не было.

— Его, конечно, — пояснила Эйнсли.

Мэриан вдруг представилась комната с трофеями — чучелами пригвожденных к стене рогатых голов.

— Отчего бы тебе не повесить его скальп? — сказала она. Леонард все-таки считался ее другом.

В одиночестве, уничтожая приготовленный из полуфабрикатов обед, запивая его чаем, она обдумывала ситуацию и продолжала обдумывать ее, бесцельно слоняясь по квартире в ожидании часа, когда можно будет пойти на последний сеанс, а затем еще и по дороге к ближайшему району кинотеатров; где-то в глубине ее сознания билась мысль, что Лена следует предостеречь, но Мэриан не знала, как это сделать, и главное — зачем. К тому же нелегко ему будет поверить, что юная, неопытная, невинная Эйнсли — этакий розовый бутончик — в действительности хитроумная сверхсамка, плетущая гнусную интригу против него, фактически использующая его страсть как дешевую замену искусственного оплодотворения и полностью пренебрегающая его собственными переживаниями. Никаких доказательств Мэриан представить не могла — Эйнсли вела себя необычайно осторожно. Мэриан пару раз собиралась позвонить ему ночью и, натянув на трубку нейлоновый чулок, прошептать: «Берегись!» Но это было глупо. Он ни за что не поймет, чего ему следует беречься. Написать анонимное письмо?.. Подумает, что пишет маньяк или какая-нибудь бывшая его приятельница, ревнующая и рассчитывающая таким способом помешать его дьявольскому плану соблазнения Эйнсли, — это его только подхлестнет. К тому же со времени помолвки Мэриан они с Эйнсли как бы заключили молчаливое соглашение о невмешательстве; в конце концов, Эйнсли тоже не одобряет ее тактику. Скажи она что-нибудь Лену, и Эйнсли предпримет сокрушительную — или по крайней мере решительную — контратаку. Нет, придется предоставить Лена его судьбе, тем более что он сам с радостью идет в сети. Кого и кому бросали на растерзание: первого христианина львам или, наоборот, первого льва — христианам? И разве она, Мэриан, не стоит на стороне Созидательной жизненной силы? Этот вопрос задала ей Эйнсли во время одной из их воскресных дискуссий.

Но помимо всего прочего, нельзя было забывать и о «нижней даме», их квартирной хозяйке. Даже если в тот момент, когда придет Лен, она и не будет подсматривать из окна или прятаться в холле за бархатной портьерой, то все равно услышит мужские шаги, поднимающиеся по лестнице, а в ее личной вселенной — этом деспотическом царстве, где правила приличия обладают силой и непреложностью закона тяготения, — тот, кто поднялся по лестнице, должен по ней и спуститься вниз, и желательно — до половины двенадцатого. Она никогда не ставила такого условия, но это было очевидно. Мэриан надеялась, что у Эйнсли хватит здравого смысла выпроводить Лена до полуночи или, на худой конец, тихонько продержать его у себя до утра; как они в таком случае поступят с ним утром, Мэриан затруднялась ответить. Хоть выноси его в сумке для грязного белья. Даже если он будет в состоянии идти своим ходом. Ладно; в конце концов, можно снять другую квартиру. Но хорошо бы обойтись без скандала.

Она вышла из метро неподалеку от механической прачечной. Тут находились два кинотеатра, один против другого. Она посмотрела, что в них идет. В первом демонстрировался недублированный иностранный фильм — в витрине были вывешены фотокопии, сильно увеличенные и довольно нечеткие, восторженных газетных рецензий, в которых много раз повторялись эпитеты «сформировавшийся» и «зрелый». Фильм получил несколько наград. Во втором кинотеатре шел дешевый американский вестерн: на цветной афише мчались всадники и умирали индейцы. Мэриан, в ее нынешнем состоянии, не чувствовала себя в силах выдерживать напряженные психологические паузы и рассматривать выразительно расширенные поры на лицах, снятых крупным планом. Ей нужно было теплое, спокойное убежище, где можно погрузиться в дрему и обо всем забыть. Она выбрала вестерн. Фильм уже начался, и она ощупью пробралась между рядами в полупустом зале.

Она села, уперлась затылком в край спинки, а коленями — в пустое кресло впереди и полузакрыла глаза. Не очень подходящая поза для дамы, ничего не скажешь, но никому ее не видно в темноте. К тому же места с обеих сторон были свободны: она нарочно села так, чтобы рядом не оказалось какого-нибудь старичка, любителя «случайных» прикосновений. Она не раз натыкалась на них в школьные годы — пока не научилась остерегаться их. В попытках как бы ненароком прижаться к ноге соседки и в прочих жалких прикосновениях не было ничего опасного (можно было молча отодвинуться), но они мучительно смущали ее своей искренностью: поиск контакта, пусть даже очень слабого, был так нужен этим одиноким людям, прячущимся в темноте.

Перед ней мелькали цветные кадры: во весь экран вытягивались огромные мужчины в ковбойских шляпах, скачущие на огромных лошадях; деревья и заросли кактусов проплывали по экрану и таяли вдали, по мере того как ландшафт проносился мимо; дым, пыль, скачка. Она не пыталась разобраться в загадочных репликах героев и не следила за сюжетом. Ей и без того было ясно, что в фильме непременно есть злодеи, у которых только дурное на уме, и положительные персонажи, которые стремятся помешать злодеям и первыми хапнуть денежки (а также многочисленные буйволы и индейцы, которые служат всем удобными мишенями), но ей было безразлично, какую именно моральную нагрузку несет тот или иной персонаж. Она порадовалась, что это не один из новомодных вестернов с героями-психопатами, и стала развлекаться, следя за второстепенными актерами и придумывая, каким занятиям они предаются в свободное время, которого у них, конечно, хватает; интересно, надеются ли они стать кинозвездами или уже утратили иллюзии?

Наступила ночь, лилово-синяя, полупрозрачная ночь, которая нисходит на землю исключительно в цветных кинофильмах. На лугу кто-то подкрадывался к кому-то; тишину нарушали лишь шелест травы да стрекотанье нескольких механических кузнечиков. Совсем рядом с Мэриан раздался легкий треск, слабое щелканье, потом что-то твердое упало на пол. Грянул ружейный выстрел, последовала драка, настал сияющий день. Треск рядом с ней повторился.

Мэриан повернула голову налево. Яркий солнечный свет, шедший с экрана, отражался на лицах зрителей, и ей удалось разобрать, кто сидит через два кресла от нее. Это был молодой человек из прачечной. Он сгорбился в кресле и равнодушно смотрел на экран. Через каждые полминуты он опускал правую руку в пакет, который держал в левой, и клал что-то себе в рот; потом раздавался легкий треск, и что-то падало на пол. Орехи он, что ли, ест? Но только не арахис. Арахис так не трещит. Мэриан вглядывалась в нечеткий профиль — нос, глаз и почти невидимое сгорбленное плечо.

Потом она отвернулась и постаралась сосредоточиться на фильме. Хотя она и была рада, что молодой человек так внезапно материализовался, но эта радость была непонятна ей самой: Мэриан не собиралась заговаривать с ним, больше того, надеялась, что он не заметил и не заметит ее, сидящую в одиночестве в зале кинотеатра. Вид он имел самый что ни на есть сосредоточенный — он был, вероятно, поглощен сюжетом фильма и своим лакомством — что могло так отвратительно трещать? — и, может быть, не увидит ее, если она будет сидеть тихо. Но ее не оставляло тревожное ощущение, что он отлично знает о ее присутствии, знал еще до того, как она повернулась к нему. Теперь Мэриан не сводила глаз с пустынных просторов прерий. Треск продолжался с раздражающей регулярностью.

Когда мужчины, лошади и единственная женщина-блондинка, у которой туалет был в беспорядке, переправлялись через реку, Мэриан почувствовала странное ощущение в левой руке: ее руке будто не терпелось дотронуться до его плеча. Похоже было, что у ее руки появилась способность испытывать желания, независимо от нее самой, ведь сама-то Мэриан вовсе не хотела трогать соседа. Она приказала своим пальцам крепко сжать ручку кресла. «Нельзя, нельзя, — мысленно повторяла она, — он может вскрикнуть от неожиданности». Теперь, когда она на него не смотрела, ей чудилось к тому же, что, протянув руку, она ощутит лишь темную пустоту или плюшевую обивку кресла.

Воздух огласился воплями и гиканьем — индейцы выскочили из засады и атаковали врага. Когда их уничтожили и в зале установилась относительная тишина, размеренный треск слева не возобновился. Тогда Мэриан повернула голову: никого. Значит, он ушел; а может, его и не было вообще или это был кто-то другой.

На экране здоровенный молодой ковбой целомудренно прижимался губами к губам блондинки. «Хэнк, значит ли это…» — шептала та. Скоро появится закат во весь экран.

И тогда кто-то произнес возле самого уха Мэриан, так близко, что она почувствовала чужое дыхание:

— Тыквенные семечки.

Умом она приняла это сообщение как нечто вполне естественное.

«Тыквенные семечки, — повторила она про себя. — А почему бы нет?..»

Но тело ее отреагировало иначе: на мгновение оно оцепенело от ужаса. Когда же она пришла в себя и обернулась, рядом никого не было.

Во время заключительной сцены фильма она пришла к выводу, что стала жертвой галлюцинации: «Я схожу с ума, как и все остальные. Ужасно! А впрочем, хоть какая-то перемена!»

Но когда на экране взвился флаг, заиграл духовой оркестр и в зале зажгли свет, Мэриан не поленилась нагнуться и заглянуть под кресло, где он (возможно) сидел. На полу лежала горка белой шелухи — будто примитивный указательный знак вроде кучи камней, или круга колышков, или зарубок на деревьях, обозначающий тропу или предсказывающий, что ожидает путника впереди. Однако, хотя Мэриан рассматривала шелуху несколько минут, пока прочие зрители двигались мимо нее по проходу, она не могла истолковать смысл этого знака. «По крайней мере, — думала она, выходя из зала, — на этот раз он оставил зримый след».

Она возвращалась как можно медленней, чтобы не застать Эйнсли врасплох. Дом был погружен в темноту, но когда она перешагнула порог и зажгла свет в холле, навстречу ей из столовой выплыла хозяйка. Она умудрялась сохранять величественный вид, несмотря на бигуди и лиловый фланелевый халат.

— Мисс Мак-Элпин, — сказала она, и брови ее сурово сдвинулись, — я крайне огорчена! Я совершенно точно слышала, как вечером какой-то мужчина поднялся наверх с мисс Тьюс и я убеждена, что он не спускался. Разумеется, я не подозреваю ничего такого… Вы обе — порядочные девушки, но, поймите, у меня ребенок…

Мэриан посмотрела на часы.

— Я не знаю… — нерешительно начала она, — вернее, я не думаю, чтобы что-то в этом роде действительно могло произойти. Вы не ошиблись? Все-таки сейчас уже второй час, а Эйнсли, если она дома, обычно укладывается раньше.

— Да, я так и решила… во всяком случае, я не слышала, чтобы наверху разговаривали… то есть я вовсе не хочу сказать…

«Ах ты гадкая старая шпионка, любопытная тварь!» — подумала Мэриан.

— Значит, она уже спит, — бодро сказала она, — а ее гость спустился, по-видимому, очень тихо, чтобы не потревожить вас. Но утром я обязательно поговорю с ней.

Она улыбнулась, надеясь, что улыбка вышла достаточно самоуверенной, и стала подниматься наверх.

«Эйнсли — обманщица, — думала она, — и выходит, что я покрываю ее. Впрочем, не судите да несудимы будете! Господи, как мы утром переправим его или его останки мимо этой старой гиены?»

На кухонном столе стояла бутылка виски, на три четверти пустая. На закрытой двери комнаты Мэриан победоносно висел галстук в зелено-голубую полоску.

Значит, придется расчищать себе место в кровати Эйнсли — вороньем гнезде, заваленном сбитыми простынями, ношеной одеждой, одеялами и книгами в мягкой обложке.

«О, господи!» — вздохнула Мэриан, стаскивая пальто.

15

На следующий день, в половине пятого, Мэриан шла по больничному коридору, отыскивая нужную палату. Она работала весь обеденный перерыв — только съела, прямо в конторе, сэндвич с сыром и салатом (ломтик словно пластмассового сыра с чахлыми листками салата-латука между двумя кусками похожей на пенопласт булки), который принес в картонном пакетике рассыльный из ресторана, — и поэтому сумела уйти со службы на час раньше. Полчаса она потратила на покупку роз и на дорогу; на свидание с Кларой оставалось всего полчаса: впуск посетителей заканчивался в шесть. Но Мэриан сомневалась в том, что они найдут, о чем разговаривать в течение целых тридцати минут.

Двери во всех палатах были распахнуты, и Мэриан приходилось останавливаться и заглядывать внутрь, чтобы прочесть номер. Лежавшие в палатах женщины безостановочно говорили, не слушая друг друга и не понижая голоса. Наконец Мэриан нашла Клару — почти в самом конце коридора.

Клара была так бледна, что казалась прозрачной; она полусидела на высокой белой больничной кровати, опираясь на спинку. Одета Клара была во фланелевый больничный халат. Ее тело, прикрытое простыней, показалось Мэриан неестественно худым; бесцветные волосы свисали на плечи.

— Привет! — сказала Клара. — Пришла-таки навестить роженицу?

Вместо полагающихся извинений и оправданий Мэриан молча протянула ей букет. Хрупкие пальчики Клары освободили цветы от зеленой бумаги, тиснением и формой имитирующей рог изобилия.

— Какие славные! — сказала она. — Я обязательно прослежу, чтобы их поставили в свежую воду. Только отвернись, и их сунут вместо вазы в судно.

Покупая розы, Мэриан долго колебалась, не зная, какие выбрать — пунцовые, розовые или белые; теперь она раскаивалась, что ее выбор пал на белые. Клара была почти так же бледна, как розы, и цветы только подчеркивали ее болезненный вид.

— Задерни-ка занавеску, — тихо сказала Клара. В палате лежали еще три женщины, так что разговаривать, не привлекая внимания, было трудно.

Мэриан задернула тяжелую холщовую занавеску, подвешенную к кольцам, которые скользили по металлическому стержню, широким овалом висящему над кроватью, точно нимб. Потом она села на стул и спросила:

— Ну, как ты?

— Замечательно, просто замечательно! Знаешь, я следила, как все это происходит; красивого мало — сплошная кровь, пакость, но, положа руку на сердце, должна признаться, в этом есть что-то завораживающее. Особенно когда показывается головенка и ты наконец видишь, что́ носила в своем животе девять с лишним месяцев. Я прямо сама была не своя — так мне не терпелось его увидеть; это как в детстве, когда ждешь и ждешь, чтобы уже можно было развернуть рождественский подарок. Во время беременности я все жалела, что мы не умеем высиживать детей из яиц, как птицы и прочие; но наш метод чем-то даже интереснее. — Она поднесла к лицу одну из роз и понюхала ее. — Ты обязательно должна когда-нибудь попробовать.

Мэриан удивилась легкости, с которой Клара об этом говорила; можно было подумать, что она рекомендует какой-то особенно удачный способ приготовления сдобного теста или новый стиральный порошок. Конечно, Мэриан в конце концов отважится на такой шаг, да и Питер начал делать намеки на этот счет. Но здесь, в больничной палате, при виде женщин, укрытых белыми простынями, Мэриан захотелось, чтобы это случилось не слишком скоро. К тому же ей предстояло еще наблюдать за беременностью Эйнсли.

— Не торопи меня, — с улыбкой сказала Мэриан.

— Боль кошмарная, что правда, то правда, — сказала Клара с довольным видом. — А укол делают только под конец — боятся за ребенка. Но вот что интересно — боль сразу забываешь и больше никогда не вспоминаешь о ней. Сейчас я чувствую себя просто замечательно. Я все ждала, что у меня будет послеродовая депрессия, как у многих рожениц, но, по-видимому, мне это не свойственно. У меня депрессия начинается, когда надо выписываться и ехать домой. А здесь так приятно лежать и ничего не делать. Я замечательно себя чувствую!

Она села повыше и оперлась на подушки.

Мэриан смотрела на нее и улыбалась. Она никак не могла придумать, что сказать в ответ. Кларина жизнь становилась для нее все более чужой; у Мэриан возникло ощущение, будто она наблюдает ее не просто со стороны, а как бы через стекло.

— Как вы ее назовете? — спросила она наконец; она с трудом сдерживалась, чтобы не кричать: услышит ли ее Клара сквозь это стекло?

— Еще не знаем… может быть, Вивиан Линн. Мою бабушку звали Вивиан, а бабушку Джо — Линн. Джо хотел назвать девочку в мою честь, но мне никогда не нравилось мое имя. Это замечательно, что он не расстроился, когда оказалось, что у меня дочь; большинство мужчин хотят только сыновей. Правда, у Джо уже есть один сын, и, может, поэтому он не расстроился.

Мэриан смотрела на стену над головой Клары и думала о том, что стена покрашена в такой же точно цвет, как у нее в конторе. Ей казалось, что сейчас за занавеской раздастся знакомый треск пишущих машинок, однако оттуда доносились приглушенные голоса трех других женщин и их посетителей. Входя в палату, Мэриан заметила, что одна из рожениц — молоденькая женщина в кружевной розовой пижаме — занята раскрашиванием картинок из детского набора. Надо было, кроме цветов, принести Кларе что-нибудь в этом роде: наверно, утомительно лежать без дела целый день.

— Хочешь, я принесу тебе что-нибудь почитать? — спросила она и тут же подумала, что так, наверное, ведут себя в палатах дамы из женского клуба, которым поручают посещать больных.

— Отличная идея! Но вообще-то мне вряд ли удастся на чем-нибудь сосредоточиться, во всяком случае — в ближайшее время. Я или сплю, или… — Клара понизила голос, — слушаю, о чем говорят мои соседки. Может быть, на них влияет больничная обстановка, но они непрерывно рассказывают о выкидышах и разных болезнях. Действует ужасно — начинаешь думать, что скоро придет и твоя очередь мучиться от рака груди или внематочной беременности или выкидывать четырех близнецов каждую неделю. Кроме шуток, случилось же это с миссис Моуз — с той крупной женщиной, что лежит в самом дальнем углу; просто поразительно, с каким спокойствием они об этом рассказывают; они даже гордятся своими гнусными болячками — извлекают их на свет, точно медали, чтобы похвастаться, да еще расписывают во всех клинических подробностях. Прямо какое-то любование болью. Я и сама ловлю себя на том, что рассказываю о своих собственных болячках, будто я тоже не хочу ударить в грязь лицом. Почему у женщин такие извращенные вкусы?

— У мужчин тоже бывают извращенные вкусы, — сказала Мэриан.

Клара говорила больше, чем обычно — почти без умолку, — и это удивляло Мэриан. За время второй половины ее беременности Мэриан успела забыть, что у Клары есть разум и способность иметь точку зрения на окружающее; беременная Клара напоминала ей губку — бо́льшую часть времени она была поглощена своим раздутым животом. Слушать, как Клара рассуждает и высказывает свое мнение, было в высшей степени странно. Мэриан даже решила, что у нее какой-то послеродовый сдвиг, хотя, конечно, не такой сильный, чтобы считать это истерикой: Клара вполне владела собой. Может быть, все это как-то связано с гормонами.

— У Джо я ничего такого не замечала, — Клара улыбнулась счастливой улыбкой. — Не знаю, как бы я управлялась, если бы он не был так здоров: и за детьми ухаживает, и стирает, все делает… Мне нисколько не страшно оставить на него дом — как сейчас, например. Я уверена, он вполне заменит меня, хотя с Артуром у нас, знаешь, не все ладно. Он уже научился садиться на горшок и почти никогда не забывает попроситься, но в последнее время стал почему-то делать запасы — скатывает свои какашки в маленькие шарики и прячет их повсюду — в буфет, в нижний ящик шкафа. Мы просто не успеваем уследить за ним, один раз я нашла катышки в холодильнике, а Джо говорит, что недавно обнаружил целую шеренгу затвердевших шариков на подоконнике в ванной, за занавеской. А когда мы их выбрасываем, Артур расстраивается. Представления не имею, что заставляет его делать это. Может, он вырастет банкиром?

— Это не связано с новым ребенком? — спросила Мэриан. — Может быть, он ревнует?

— Вполне вероятно, — сказала Клара и безмятежно улыбнулась. Она крутила между пальцами стебель одной из белых роз. — Но я все болтаю о себе, — продолжала она, поворачиваясь на кровати, чтобы лучше видеть Мэриан. — А мы так до сих пор и не поговорили о твоей помолвке. Мы с Джо думаем, что это замечательно, хотя как следует и не знакомы с твоим Питером.

— Когда ты вернешься домой и будешь получше себя чувствовать, мы непременно соберемся все вместе. Я уверена, он тебе понравится.

— На вид он прямо красавец. Конечно, нельзя судить о мужчине, пока не выйдешь за него замуж; тогда-то в нем и проявятся разные отвратительные качества. Как я расстроилась, когда поняла, что Джо — далеко не ангел! Не помню, что именно раскрыло мне глаза, — какая-то мелочь, вроде того, что он без ума от Одри Хепберн или что он тайно занимается филателией.

— Чем? — спросила Мэриан. Она не знала, что такое филателия, но звучало это слово весьма подозрительно.

— Марки собирает. Конечно, он не настоящий филателист — он просто сдирает марки с конвертов. Одним словом, мужчина раскрывается не сразу. Теперь-то я знаю, если Джо и святой, то не из самых безгрешных.

Мэриан не знала, что сказать. В том, как Клара говорила о своем муже, звучало самодовольство, которое смутило Мэриан; в нем была сентиментальность любовных историй из женского журнала. Мэриан чувствовала также, что Клара пытается наставлять ее, и это еще больше сбивало с толку. Бедная Клара! Уж кому-кому, но только не ей давать советы другим! Какие уж тут советы, когда она так влипла: трое детей в ее-то возрасте! Питер и она, Мэриан, подходили к своей будущей жизни более трезво. Если бы Клара спала с Джо до брака, у них все сложилось бы гораздо удачнее.

— Я считаю, что Джо — замечательный муж, — сказала Мэриан великодушно.

Клара рассмеялась. И вдруг сморщилась от боли.

— О, черт! Болит в самых неподходящих местах! Нет, неправда: на самом деле ты думаешь, что мы с Джо — дураки и неумехи и что ты бы спятила, если бы пожила в таком хаосе. И ты не можешь понять, как это мы с Джо до сих пор не возненавидели друг друга!

Тон у нее был вполне добродушный.

Мэриан начала возражать, в душе укоряя Клару за то, что та пустилась в откровенности. Но в эту минуту медсестра просунула голову в дверь и объявила, что время визита истекло.

— Если захочешь повидать ребенка, спроси у кого-нибудь, где они лежат, — сказала Клара, прощаясь. — Ты увидишь их через стекло. Они все совершенно одинаковые, но тебе укажут моего, если ты попросишь. На твоем месте я бы не пошла — смотреть не на что. Новорожденные дети похожи на красные сморщенные сливы.

— Тогда я, пожалуй, подожду, — сказала Мэриан.

Она вышла в коридор, думая, что Клара — совершенно неожиданно — оказалась чем-то озабочена; это было особенно заметно, когда она несколько раз тревожно сдвинула брови. Но чем именно озабочена Клара, Мэриан не могла понять, а гадать ей было недосуг; она чувствовала, что избежала какой-то опасности, радовалась тому, что она не Клара.

Пора было подумать о вечере. Сперва перекусить в ближайшем ресторанчике; тем временем давка в транспорте поубавится, и можно будет заскочить домой за бельем. Что взять? Пару блузок, что ли? Или юбку со складками? У Мэриан имелась такая юбка, и ее как раз надо было выгладить. Но уже в следующую минуту она решила, что юбка, пожалуй, не подойдет; да и гладить ее слишком трудно.

Ближайшие несколько часов обещали быть такими же напряженными, похожими на скрученную спираль, как середина дня, когда сперва позвонил Питер, и они долго обсуждали, куда пойдут обедать, — пожалуй, даже слишком долго; а потом ей пришлось позвонить ему и сказать: «Мне очень жаль, милый, но у меня неожиданно переменились обстоятельства, давай отложим нашу встречу, хорошо? На завтра?»

Он рассердился, но вынужден был сдержаться — ведь накануне он проделал с ней то же самое. Правда, ее «обстоятельства» были совсем не служебного характера: ее планы изменил неожиданный телефонный звонок. Голос в трубке произнес:

— Говорит Дункан.

— Кто?

— Парень из прачечной.

— А, это вы! — теперь она узнала его голос, звучавший более напряженно, чем прежде.

— Простите, что я напугал вас в кино, но вам ведь до смерти хотелось узнать, что я ем.

— Да, действительно хотелось, — сказала она, поглядев на часы, а потом на открытую дверь помещения миссис Боуг. Разговор с Питером уже отнял у нее довольно много служебного времени.

— Это были тыквенные семечки. Я пытаюсь бросить курить, и они мне очень помогают. Есть чем рот занять. Я их покупаю в зоомагазине, вообще-то это птичий корм.

— Вот как, — сказала она, чтобы заполнить наступившую паузу.

— А фильм был поганый.

Мэриан подумала, что телефонистка наверняка подслушивает — это было в ее правилах. Интересно, как она отнесется к такому разговору — явно не служебному.

— Мистер… Дункан, — сказала Мэриан как можно официальнее, — видите ли, я нахожусь на службе, и нам не разрешается подолгу разговаривать по телефону, во всяком случае — по личным вопросам.

— А! — сказал он. Он был явно обескуражен, но даже не пытался найти выход из положения.

Она представила себе, как он стоит с трубкой в руке — мрачный, с запавшими глазами, — молча ждет ее следующей реплики. Она не понимала, зачем он звонит. Вероятно, ему необходимо общаться с ней, хотя бы по телефону.

— Но мне хотелось бы поговорить с вами, — сказала она приветливо, — только в более удобное время.

— Да, — сказал он, — честно говоря, я в этом нуждаюсь. Прямо сейчас. То есть мне нужно… нужно что-нибудь гладить. Я перегладил все, что имелось в доме, даже кухонные полотенца. Вот я и подумал, нельзя ли мне прийти к вам и выгладить что-нибудь для вас.

Глаза миссис Боуг были устремлены прямо на нее.

— Конечно, можно, — сказала она деловым тоном. Потом вдруг подумала, что произойдет катастрофа — почему, она еще не осознала, — если этот человек встретится с Питером или Эйнсли. Кроме того, неизвестно, какая буря разразилась в квартире после того, как она на цыпочках вышла утром на улицу, предоставив Лену выпутываться из сетей порока, пленивших его за дверью, украшенной его собственным галстуком. В течение дня Эйнсли ей не звонила — а это могло быть в равной мере как добрым, так и дурным знаком. И даже если Лену удалось спастись, гнев «нижней дамы», не сумевшей излить свое возмущение на виновника происшествия, мог легко обрушиться на голову ни в чем не повинного гладильщика как на представителя всего мужского сословия.

— Не прийти ли мне к вам с вещами? — спросила Мэриан.

— Конечно, так будет лучше. Ведь я смогу пользоваться своим собственным утюгом, а я к нему очень привык. Гладить чужими утюгами как-то не с руки. Только, пожалуйста, поторопитесь, мне очень срочно, до зарезу, хочется гладить.

— Хорошо, я приду сразу после работы, — сказала она, стараясь, с одной стороны, успокоить его, а с другой — убедить своих сослуживиц в том, что она назначает деловое свидание — вроде как с дантистом. — Около семи.

Как только она повесила трубку, до нее дошло, что этот визит снова отодвинет их совместный обед с Питером. Ну ладно, с ним можно встретиться в другой раз. А тут дело, не терпящее отлагательств.

Объясняясь с Питером, она чувствовала, словно телефонные провода стягиваются вокруг нее и опутывают все ее тело — цепкие и скользкие, как змеи.

…Навстречу ей попалась медсестра, толкавшая перед собой столик на резиновых колесиках, уставленный подносами с едой. Хотя мысли Мэриан были заняты совсем другим, глаза ее заметили белый халат и подали тревожный сигнал: в родовом отделении сестры не разносят пищу; Мэриан остановилась и огляделась по сторонам. Конечно, задумавшись, она ошиблась этажом и, вместо того чтобы идти к выходу, шла в обратную сторону. Сейчас она стояла в точно таком же коридоре, как тот, где лежала Клаpa, — только все двери здесь были заперты. Она взглянула на ближайший номер — 273. Все ясно: она вышла из лифта на этаж раньше, чем нужно. Она пошла назад в поисках лифта, смутно вспоминая, что несколько раз сворачивала за угол. Сестра исчезла. Навстречу ей из дальнего конца коридора двигался мужчина в зеленом халате; белая маска скрывала нижнюю часть его лица. Мэриан впервые почувствовала больничный запах — резкий запах дезинфекции.

Это, очевидно, был врач: она увидела черный предмет на тонкой резиновой трубке, висящий у него на шее, — стетоскоп. Когда врач приблизился, Мэриан вгляделась в него. Несмотря на маску, что-то в его лице показалось ей знакомым. Она досадовала, что не может определить, что именно. Но он прошел мимо, глядя прямо перед собой ничего не выражающими глазами, и скрылся за одной из дверей справа. Когда он повернулся, Мэриан заметила, что у него лысина.

«Ни у кого из моих знакомых лысины нет», — подумала она с облегчением.

16

Она отлично помнила, как до него добраться, хотя начисто забыла номер дома и название улицы и давно не бывала в этом районе — с того самого дня, когда проводила опрос о пиве. Она выбирала направление, почти автоматически, словно шла по следу или повиновалась инстинкту, опиравшемуся не на зрение и не на обоняние, а на какую-то врожденную способность ориентироваться в пространстве. Впрочем, маршрут был несложный: через парк с бейсбольной площадкой, потом по асфальтированному наклонному тротуару, затем два квартала по улице. Было почти темно, на улице тускло светили фонари, и путь показался ей длиннее, чем в тот раз, когда был день и нещадно палило солнце. Она шла быстро: у нее замерзли ноги. Траву в парке уже покрывал сизый иней.

Она иногда вспоминала эту квартиру — когда перед началом работы смотрела на чистый белый лист или когда ей случалось нагнуться, чтобы поднять с полу обрывок бумаги, — но не связывала ее с каким-то определенным районом города. Она мысленно представляла себе, как выглядит квартира, как расположены комнаты, но наружный вид здания представить не могла. Теперь, увидев это квадратное, будничное здание, похожее на другие такие же и стоящее именно там, куда привела ее память, Мэриан почувствовала тревогу.

Она нажала кнопку звонка квартиры номер шесть и, как только заскрежетало устройство, отпирающее дверь, скользнула в прихожую. Дункан лишь приоткрыл свою дверь и с подозрением воззрился на нее. В полумраке глаза его поблескивали из-под спадавших на лоб волос. Почти у самых губ, дымился крошечный окурок сигареты.

— Принесли белье? — спросил он.

Она молча протянула ему небольшой сверток, который держала под мышкой; он посторонился, чтобы дать ей войти.

— Да, не густо, — сказал он, раскрывая сверток. В нем лежали две свежевыстиранные, белые хлопчатобумажные блузки, наволочка и несколько вышитых цветами полотенец для гостей — подарок двоюродной бабушки, — смявшиеся от долгого лежанья под грудой других вещей.

— Сожалею, — сказала она, — но это все, что у меня нашлось.

— Лучше, чем ничего, — недовольно проворчал он и, повернувшись, направился в свою спальню.

Мэриан не знала, чего он ждал от нее, — чтобы она пошла за ним или ушла вообще, раз белье доставлено.

— Можно, я посмотрю? — спросила она, надеясь, что он не расценит это как вторжение в его личную жизнь. Ей не хотелось возвращаться к себе. Дома нечего было делать — и как-никак она пожертвовала ради него своим свиданием с Питером.

— Смотрите, если хотите. Только смотреть, собственно, не на что.

Она двинулась через холл. В гостиной не было никаких перемен со дня ее первого посещения, разве только прибавилось бумаг на полу. Три кресла стояли на прежних местах. К ручке кресла, обитого красным плюшем, была прислонена доска. Горела всего одна лампа — возле лилового кресла. Мэриан сделала вывод, что приятелей его нет дома.

Комната Дункана была такой же, какой она ее запомнила. Только гладильная доска находилась ближе к центру, а шахматная — на стопке книг, все фигуры были расставлены в боевом порядке. На кровати лежало несколько свежевыглаженных белых мужских рубашек, надетых на плечики. Прежде чем включить утюг, Дункан повесил их в шкаф. Мэриан сняла пальто и села на кровать.

Он швырнул сигарету в одну из пепельниц, стоявших на полу. Они были полны окурков. Подождал, пока утюг нагреется, проверяя его на доске, и стал неторопливо, с сосредоточенным видом гладить принесенную Мэриан блузку, уделяя особое внимание воротничку. Мэриан молча наблюдала за ним. Он явно не хотел, чтобы ему мешали. А Мэриан было странно видеть, как кто-то чужой гладит ее одежду.

Когда она вышла из своей комнаты в пальто и со свертком под мышкой, Эйнсли подозрительно уставилась на нее.

— Куда это ты? — спросила она, глядя на сверток, который был явно маловат для прачечной.

— Так, прогуляться!

— Что сказать Питеру, если он позвонит?

— Не позвонит. В крайнем случае просто скажи, что меня нет.

И она сбежала вниз по ступенькам, не желая ничего объяснять про Дункана и даже объявлять о его существовании. Она чувствовала, что это грозит нарушением политического равновесия. Но Эйнсли было сейчас не до того, чтобы проявлять чрезмерную заинтересованность: она находилась в приподнятом настроении ввиду успеха первого этапа ее кампании, а также оттого, что ей, как она выразилась, «жутко повезло».

Когда Мэриан вернулась от Клары, она застала Эйнсли в гостиной. Та читала руководство по уходу за новорожденным.

— Как тебе удалось вывести беднягу из дому? — спросила Мэриан.

Эйнсли рассмеялась.

— Жутко повезло! — сказала она. — Я была уверена, что это древнее ископаемое с нижнего этажа сидит в засаде где-нибудь под лестницей и караулит нас. Я прямо не знала, как быть, и уже подумывала выдать Лена за монтера с телефонной станции.

— Она приперла меня к стенке вчера ночью, — вставила Мэриан. — Она отлично знала, что он наверху.

Ну так вот: утром она почему-то ушла из дому! Я увидела ее из окна гостиной — абсолютно случайно. Я думала, она вообще не выходит, особенно по утрам. Я, конечно, не пошла сегодня на службу и слонялась по квартире с сигаретой. Вдруг вижу — она идет по улице! Сразу же разбудила Лена, напилила на него костюм и выставила его за дверь — он даже не успел проснуться. У него ужасно болела голова после вчерашнего, ведь он выдул почти целую бутылку. Один. Вряд ли он и сейчас понимает, что произошло. — Она улыбнулась своим маленьким розовым ротиком.

— Эйнсли, ты безнравственна!

— Вовсе нет! Ему как будто понравилось. Хотя, когда мы пошли завтракать, он страшно извинялся и нервничал и все старался меня утешить. Я даже растерялась. А потом он окончательно проснулся и протрезвел и прямо не мог дождаться, как бы от меня сбежать. А мы теперь… — тут Эйнсли погладила себя по животу, — мы теперь подождем — посмотрим, стоила ли игра свеч!

— Ну что ж, — сказала Мэриан, — может, ты пока приведешь в порядок мою постель?

Перебирая теперь в памяти этот разговор, Мэриан находила что-то зловещее в том, что «нижняя дама» вышла утром на улицу. Это было так на нее не похоже. Вот если бы она спряталась за роялем или за бархатной портьерой, пока они крались к выходу, и выскочила бы в тот самый момент, когда они уже. достигли спасительного порога, — это было бы естественно.

Дункан принялся за вторую блузку. Казалось, он не замечал ничего, кроме мятой белой ткани на гладильной доске; он пристально рассматривал ее, словно это был древний, ветхий манускрипт, не поддающийся расшифровке. Раньше она считала, что он. невысок ростом, — вероятно, из-за небольшого, как у ребенка, лица, а может быть, оттого, что она видела его только сидящим. А он, оказывается, довольно высокий, только все время сутулится.

Разглядывая его, она почувствовала желание сказать ему что-нибудь, расшевелить его, вырвать из этой сосредоточенной задумчивости: ей не нравилось, что ее совершенно не замечают. Чтобы отвлечься, она взяла сумочку и пошла в ванную, намереваясь причесаться, — не потому что в этом была необходимость, а для того, чтобы, как говорила Эйнсли, «выместиться». Так белка начинает чесаться, когда видит хлебные крошки, достать которые она не в состоянии. Мэриан хотелось поговорить с Дунканом, но разговор с ним сейчас мог испортить лечебное действие глаженья.

Ванная выглядела вполне обыкновенно: мокрые полотенца на крючках, бритвенные принадлежности и лосьоны, громоздящиеся в беспорядке по полкам и карнизам. Вот только зеркало над раковиной было разбито: несколько острых осколков еще торчали из деревянной рамы. Она попробовала посмотреться в один из них, но осколок был маленький, и она ничего не увидела.

Когда она вернулась, он гладил наволочку. Вид у него был более спокойный — он уже не дергал утюг нервными, резкими движениями, а водил им плавно и размашисто.

— Очевидно, вы гадаете, что случилось с зеркалом? — спросил он, взглянув на Мэриан.

— Хм…

— Это я его разбил. На той неделе. Сковородкой.

— Вот как?

— Понимаете, я боялся, что однажды утром войду в ванную и не увижу в нем своего отражения. Вот я и схватил с плиты сковородку с омлетом и грохнул ею по зеркалу. Мои соседи расстроились, — прибавил он задумчиво, — особенно Тревор — это он приготовил омлет, а я его испортил: сковородка была полна осколков. И все-таки напрасно они переполошились; мой поступок легко объясняется как символическое проявление нарциссизма. К тому же зеркало было неважное. Но соседи все еще дергаются. Особенно Тревор — он подсознательно играет роль моей матери. И ему туго приходится. Мне-то что, я уже привык, я столько раз убегал от «матерей-любительниц», они прямо стадами гонялись за мной, чтобы спасти бог знает от чего, окружить меня теплом и уютом, кормить меня, заставить бросить курить — одним словом, понянчиться со мной; нелегко быть сиротой. Эти двое без конца пичкают меня цитатами, Тревор — из Т. С. Элиота, а Фиш — приводит примеры из Оксфордского словаря английского языка.

— Как же вы бреетесь? — спросила Мэриан. Ей трудно было представить себе жизнь без зеркала в ванной. Но она тут же засомневалась: а бреется ли он вообще? Она как-то не приглядывалась, растет ли у него борода.

— Что?

— Я имею в виду — без зеркала.

— О, я пользуюсь своим личным зеркалом, — сказал он и улыбнулся. — Ему я доверяю, оно мне сюрпризов не поднесет. Я только общие зеркала недолюбливаю. — Сказав так, он, по-видимому, утратил интерес к теме зеркал и с минуту гладил молча. — Какая безвкусица! — сказал он наконец: он гладил одно из полотенец. — Ненавижу вышитые цветы.

— Я тоже. Мы никогда ими не пользуемся.

Он сложил полотенце, потом мрачно поглядел на нее.

— Вы как будто поверили всему этому?

— Чему именно? — осторожно спросила она.

— Да вот про разбитое зеркало и про мое отражение и все прочее? На самом деле я разбил его просто потому, что мне хотелось что-нибудь разбить. К сожалению, люди всегда верят мне, и от этого хочется врать — невозможно удержаться от искушения. Весь мой остроумный анализ мотивов Тревора тоже, может быть, вовсе не соответствует истине? Может быть, мне просто нравится думать, что он хочет играть роль моей матери. Да я и не сирота вовсе, у меня есть родители, где-то там, в краю далеком… Вы мне верите?

— А надо? — она не могла решить, говорит он серьезно или шутит. По выражению его лица ничего нельзя было определить. Возможно, он завлекал ее в очередной словесный лабиринт, и стоит ей ошибиться, свернуть не туда, и она уже никогда из него не выберется.

— Как желаете. Но истина в том, разумеется, — для убедительности он помахал утюгом, следя за своей рукой, — что я оборотень, я влез в колыбель и выкинул вон настоящего ребенка, а родители так ни о чем и не догадались, хотя, должен признать, они кое-что все-таки подозревали. — Он закрыл глаза и чуть заметно улыбнулся. — Они мне говорили, что у меня слишком большие уши; еще бы — я ведь не человеческое существо, я выходец из подземного мира.

Он открыл глаза и вновь стал гладить, но видно было, что думает он о другом; и вот он случайно коснулся утюгом левой руки и вскрикнул от боли.

— Черт побери! — сказал он и, поставив утюг, сунул палец в рот.

Первым побуждением Мэриан было броситься к нему, посмотреть, сильно ли он обжегся, смазать ему палец маслом или присыпать содой. Но она сдержалась — не двинулась с места и не произнесла ни слова.

Теперь он смотрел на нее в упор, выжидающе и вместе с тем зло.

— Вы что же, не собираетесь меня утешать?

— По-моему, в этом нет необходимости, — ответила она.

— Правильно. Но я люблю, когда меня утешают, — сказал он печально, — и палец у меня болит. — Он снова схватил утюг.

Кончив гладить последнее полотенце, он выдернул вилку из штепселя и сказал:

— Славно я поработал, спасибо за белье, хотя его и было маловато — я не удовлетворен. Нужно придумать что-то еще, чтобы окончательно разрядиться. Я вовсе не помешан на глаженье, я пока не свихнулся, и это просто привычка, с которой можно не бороться. Но иногда меня прихватывает довольно крепко.

Он подошел, осторожно присел на кровать рядом с ней и закурил.

— Это началось позавчера. Я уронил реферат в лужу на кухне. Надо было высушить его и прогладить. Он был отпечатан набело, перепечатывать его заново было невозможно: я не продрался бы сквозь все это словоблудие, захотелось бы опять все переписывать. Я его отлично выгладил, не осталось ни пятен, ни разводов, но сразу видно, что по нему прошлись утюгом: одна страница подгорела. Конечно, не принять его у меня не могли, профессор не мог сказать: ваша работа не отвечает нашим требованиям. Это звучало бы довольно глупо. Я сдал реферат и, чтобы покончить со всем этим кошмаром, стал гладить все, что попадалось под руку. Потом пошел в прачечную, выстирал грязное белье — потому я и сидел вчера в кино на этом поганом фильме, ждал, пока белье будет готово. Надоело смотреть, как оно крутится в машинах. Это плохой признак: раз уж мне стала надоедать даже прачечная, что, черт побери, я буду делать? Сегодня я разделался с тем, что принес из прачечной, больше гладить было нечего.

— Тогда вы позвонили мне, — сказала Мэриан. Ее слегка задевало, что он говорит о себе и обращается к самому себе, словно позабыв, что она сидит рядом.

— А? Позвонил вам? Да, да. Вернее, я позвонил к вам в институт. Я помнил, как он называется. Наверно, трубку взяла телефонистка, я описал ей, как вы выглядите, сказал, что вы не похожи на обычных агентов, опрашивающих потребителей. Она догадалась, кого я имею в виду. Я ведь не знал, как вас зовут.

Неужели она ни разу не назвала себя? Мэриан была уверена, что ему давно известно ее имя.

Перемена темы разговора, казалось, завела его в тупик. Уставившись в пол, он посасывал окурок. Видя, что молчание затянулось, Мэриан сказала:

— Почему вам так нравится гладить? Я понимаю, это снимает напряжение. Но почему именно глаженье, а не игра в кегли, например?

Он подтянул свои худые ноги и обхватил руками колени.

— Гладить — приятно и просто, — сказал он. — Я совсем увязаю в словах, когда пишу эти занудные рефераты, сейчас, между прочим, мне надо сочинить нечто на тему «Садо-мазохистские мотивы у Троллопа». А глаженье… ведь я своими руками распрямляю вещи, делаю их ровными, гладкими. Разумеется, это не оттого, что я такой уж чистюля; но в плоской, ровной поверхности что-то есть!

Он переменил позу и теперь смотрел на нее в упор.

— Почему бы мне не прогладить вашу блузку, пока утюг еще горячий? — спросил он. — Я только подправлю рукава и воротник. По-моему, вы их плохо отутюжили.

— Блузку, которая на мне?

— Ну да. — Он разомкнул руки и встал. — А вы пока наденьте мой халат. Не бойтесь, я не буду смотреть.

Он вынул из шкафа что-то серое, протянул ей и отвернулся.

Несколько секунд Мэриан стояла, сжимая в руках халат и не зная, как быть. Подчинившись ему, она наверняка почувствует себя неловко и глупо. Но было бы еще глупей сказать теперь: «Спасибо, я не хочу, чтобы вы гладили мою блузку», — ведь его просьба была совершенно невинной.

Через минуту она уже расстегивала пуговицы на блузке и надевала халат. Он был ей велик: руки тонули в рукавах, подол волочился по полу.

— Готово, — сказала она.

Она с некоторой опаской смотрела, как он берет в руки утюг. На этот раз операция казалась более ответственной — рука с горячим утюгом словно надвигалась на нее, — ведь блузка только что касалась ее кожи. Ну, да ладно, если он прожжет дыру или еще как-нибудь испортит блузку, всегда можно надеть другую.

— Ну вот, — сказал он, — я кончил.

Он выключил утюг и повесил блузку на узкий конец гладильной доски, будто забыл, что Мэриан должна надеть ее. Потом он неожиданно забрался на кровать, лег на спину рядом с нею, вытянулся, закрыл глаза и заложил руки за голову.

— Господи! — сказал он. — Вечно стараешься отвлечься! Ну что за жизнь! Пишешь, пишешь — и все зря, никакого применения, получаешь оценку — и вся игра, потом выбрасываешь все в мусорную корзину, а на следующий год другой студент-бедолага будет писать на ту же тему. Нудный механический труд! Все равно что глаженье: гладишь эти проклятые вещи, потом носишь их, а они опять мнутся…

— И тогда можно снова их выгладить! — сказала Мэриан, желая его утешить. — Если бы они не мялись, что бы вы делали?

— Может быть, для разнообразия я занялся бы чем-нибудь более толковым, — сказал он, не открывая глаз. — Производство — потребление. Поневоле задумываешься, уж не сводится ли вся наша жизнь к тому, чтобы один вид отбросов превращать в другой? Человеческий разум долго сопротивлялся превращению в источник прибыли, но теперь и на нем хорошо зарабатывают: бесконечные ряды библиотечных полок, в сущности, не так уж отличаются от кладбища старых автомобилей. А самое противное, что человек никогда ничего не завершает, все повторяется! Знаете, я придумал грандиозный план, хочу добиться, чтобы листья не опадали с деревьев, ведь для дерева убыточно ежегодно выращивать новую партию листвы. И если уж на то пошло, листьям совсем не обязательно быть зелеными. По моему плану, они будут белые. Черные стволы и белые листья. Не могу дождаться, когда выпадет снег; летом в этом городе слишком много зелени, от нее задыхаешься, а потом все листья опадают и валяются в сточных канавах. Мне нравится шахтерский городок, откуда я родом; в нем многого нет, но по крайней мере там нет и растительности. Хотя большинству это и не по душе. Всю зелень там убивают плавильные заводы с высоченными дымовыми трубами чуть не до небес, и ночью дым отливает красным. Едкие испарения отравляют воздух, и на много миль вокруг — бесплодная земля, ничего, кроме голых камней, даже трава растет не везде, только громоздятся кучи шлака; вода, которая скапливается в углублениях скал, и та желто-коричневая от химикалий. Сажать в эту землю что-нибудь бесполезно, все равно ничего не вырастет. Я часто уходил за город и сидел на камнях, примерно в такое время года, как сейчас, все ждал, когда выпадет снег…

Мэриан сидела на самом краю кровати, слегка наклонясь к Дункану, слушая и не слыша его монотонный голос. Она рассматривала контуры его черепа под тонкой кожей и удивлялась, до чего он худ, почти как скелет. У нее не возникало желания прикоснуться к нему, а глаза, ушедшие в глубокие впадины, и резко обозначенные челюсти, движущиеся вверх и вниз на уровне уха, даже вызывали у нее легкое отвращение.

Внезапно он открыл глаза и с минуту смотрел на нее, будто не мог вспомнить, кто она такая и как очутилась в его комнате.

— Хм! — сказал он наконец, совсем другим тоном. — Ты в этом халате похожа на меня!

Он протянул руку, ухватился за ткань халата и потянул ее к себе. Она не сопротивлялась.

Переход от ровного, усыпляющего голоса к резкому восклицанию, и затем ощущение его тела — потому что он, как оказалось, все же был создан из плоти и крови, сперва испугали ее. Ее собственное тело напряглось, противясь ему; она попыталась отодвинуться. Но он обнял ее обеими руками. Он оказался сильней, чем она думала. Она не совсем понимала, что происходит; у нее даже появилось тревожное подозрение, что в действительности он гладит свой халат, в котором она лишь случайно оказалась.

Она подняла голову и посмотрела на него. Его глаза опять были закрыты. Она коснулась губами кончика его носа.

— Я должна тебе что-то сказать, — проговорила она мягко. — Я помолвлена.

В эту минуту Мэриан не могла в точности припомнить, как выглядит Питер, но его имя она помнила, и оно укоряло ее.

Темные глаза Дункана раскрылись и посмотрели на нее без всякого выражения.

— Это дело твое, — сказал он. — Ведь я же не сообщаю тебе, что получил высший балл за реферат о порнографии у прерафаэлитов, — это хоть и небезынтересно, но не имеет к нам никакого отношения.

— Нет, имеет, — сказала она. В ней заговорила совесть. — Я выхожу замуж, понимаешь? Я не должна быть здесь.

— Но ты здесь! — Он улыбнулся. — Вообще-то я даже рад, что ты мне сказала. Так для меня безопасней. Видишь ли, — серьезно продолжал он, — я не хочу, чтобы ты придавала какое-то значение тому, что между нами происходит. Для меня это не имеет никакого значения, словно происходит не со мной, а с кем-то другим. — Он поцеловал ее в нос. — Ты мне заменяешь поход в прачечную.

Мэриан подумала, что ей надо бы обидеться, но, поразмыслив, решила, что не стоит, и даже почувствовала некоторое облегчение.

— А ты мне кого заменяешь?

— О, со мной все просто, я податливый и заменяю что угодно — универсальный заменитель.

Он протянул руку и потушил свет.

Спустя несколько минут послышался стук входной двери и затем — тяжелые шаги.

— О, черт! — его голос слышался откуда-то из недр халата. — Явились!

Он оттолкнул ее, включил свет, застегнул на ней халат, скатился с кровати, обеими руками пригладил волосы, спускавшиеся на лоб, и одернул на себе свитер. На мгновение он застыл посреди комнаты, уставившись злыми глазами на дверь, потом кинулся к стеллажу, схватил шахматную доску, кинул ее на кровать, сел против Мэриан и быстро начал расставлять рассыпавшиеся фигуры.

— Привет! — сказал он спокойно кому-то, кто, очевидно, стоял в дверях. Мэриан чувствовала себя слишком неловко, чтобы обернуться. — А мы играем в шахматы.

— Хорошо притворяешься! — сказал этот кто-то с явным сомнением в голосе.

— Чего ты переполошился? — спросила Мэриан, когда пришедший удалился в ванную и закрыл дверь. — Было бы из-за чего расстраиваться! Ничего страшного не произошло, пусть пеняют на себя, раз входят без стука.

Но она чувствовала себя бесконечно виноватой.

— Я же говорил тебе, — сказал он, уставившись на аккуратно расставленные фигуры на доске, — они разыгрывают из себя моих родителей. Ты же знаешь, что родители никогда не понимают таких вещей. Они бы решили, что ты меня развращаешь. Родителей нужно оберегать от реальной действительности.

Он потянулся к ней через доску и взял ее за руку. Пальцы у него были сухие и холодные.

17

Мэриан разглядывала свое миниатюрное отражение в серебряной ложке: опрокинутую Мэриан, с широкими плечами, постепенно сужающимся туловищем и булавочной головкой. Она наклонила ложку, лоб у отражения вздулся, затем съежился. Настроение у Мэриан было самое безмятежное.

Она ласково поглядела на Питера, сидевшего напротив; их разделяло пространство белоснежной скатерти, на котором стояли тарелки и корзинка с булочками. Питер улыбнулся в ответ. Оранжевое сияние, исходившее от свечи с колпачком, делало его лицо почти угловатым — подбородок его казался более мощным, а черты лица не такими мягкими, как обычно. «Да, всякий, кто сейчас взглянет на Питера, найдет, что он исключительно красив», — подумала Мэриан. На Питере был приглушенных тонов костюм и к нему — роскошный галстук, тоже темных тонов. Костюм был не такой стильный, как его другие, так называемые молодежные костюмы, он делал Питера более солидным. Эйнсли однажды пренебрежительно сказала про Питера, что он «отлично упакован», но Мэриан теперь пришла к выводу, что эта черта в нем ей только приятна. Питер умел не слишком бросаться в глаза и в то же время выделяться на общем фоне. Некоторым мужчинам не везет с темными костюмами, вечно у них перхоть на плечах и лоснится спина, но с Питером такого не бывало. Сидя с ним в ресторане и зная, что на них поглядывают, Мэриан ощущала гордость собственницы. Она потянулась через стол и взяла его за руку. В ответ он покрыл ее руку своей.

Официант принес вино. Питер попробовал и одобрительно кивнул. Официант налил вино в бокалы и отступил в темноту. Еще одна приятная черта в Питере — это его умение легко, без всяких усилий принимать решения. В последнее время — уже около месяца — Мэриан предоставляла Питеру выбор блюд. При виде меню ее охватывали сомнения: она никогда не знала, чего ей хочется. А Питер сразу находил правильное решение. Обычно он склонялся к бифштексу или ростбифу; деликатесы вроде «сладкого мяса» оставляли его равнодушным, а рыбу он совсем не любил. Сегодня они заказали филе-миньон. Было уже довольно поздно; несколько часов они провели в квартире Питера, и теперь — по обоюдному признанию — умирали от голода.

В ожидании филе они продолжали разговор, начатый раньше, когда одевались для выхода: о правильном воспитании детей. Питер рассуждал о детях сугубо теоретически, тщательно избегая каких-либо параллелей. Но Мэриан прекрасно понимала, что речь идет об их будущих детях, вот почему разговор был для нее так важен. По мнению Питера, за проступки детей нужно подвергать наказаниям — в том числе и физическим; разумеется, ударить ребенка в припадке гнева недопустимо; главное — это быть последовательным. Мэриан же считала, что такое воспитание может пагубно отразиться на эмоциональной сфере ребенка.

— Дорогая, ты мало смыслишь в таких вещах, — сказал Питер, — ты не знаешь реальной жизни. — Он погладил ее по руке. — А я видел, что получается, когда ребенка не наказывают: суды постоянно занимаются малолетними преступниками, и многие из них — дети порядочных родителей. Это сложная проблема. — Он плотно сжал губы.

Мэриан была втайне уверена в своей правоте и, кроме того, не могла согласиться с тем, что не знает реальной жизни.

— А не лучше ли действовать убеждением?..

Он снисходительно улыбнулся.

— Действовать убеждением на этих подонков — на хулиганов-мотоциклистов, на наркоманов, на американцев, уклоняющихся от призыва? Держу пари, ты никогда не видела их с близкого расстояния; по некоторым из них ползают вши — в самом буквальном смысле. Ты уверена, что всего можно добиться одной доброй волей, но это далеко не так, Мэриан. У них начисто отсутствует чувство ответственности, они готовы крушить все подряд просто потому, что им так нравится. И все это — результат воспитания, все оттого, что в детстве из них не выбили дурь. Они считают, что общество обязано их кормить.

— Может быть, — упрямо сказала Мэриан, — из них выбивали дурь, когда никакой дури вовсе и не было. Дети очень чутко реагируют на несправедливость.

— Да я обеими руками за справедливость! — воскликнул Питер. — В том числе и за справедливость по отношению к людям, чью собственность они крушат.

— Надо научить их ездить аккуратно и не ломать чужие изгороди!

Питер весело хмыкнул. Она не раз с осуждением напоминала ему об инциденте с испорченной изгородью, он в ответ всегда смеялся; эта история стала у них чем-то вроде семейной шутки. Но сейчас упоминание о ней сразу нарушило безмятежное спокойствие Мэриан. Она внимательно посмотрела на Питера, стараясь уловить выражение его глаз, но он глядел на свой бокал — вероятно, любовался густым рубиновым цветом вина на фоне белой скатерти. Он чуть откинулся назад, и лицо его было в тени.

Почему в таких ресторанах всегда полумрак? Может быть, для того, чтобы люди не слишком хорошо видели друг друга во время еды? Ведь жевать и проглатывать приятнее, чем наблюдать за этим процессом со стороны. Наблюдение за сотрапезником может разрушить романтическую атмосферу, которую пытаются сохранить такие рестораны. Сохранить или создать. Она внимательно посмотрела на лезвие своего ножа.

По ковру неслышно подошел официант, двигавшийся мягко, вкрадчиво, как кот. Он подал ей на деревянной тарелке заказанное блюдо — филе, истекающее соком, обложенное по краям жареным беконом. И Питер, и Мэриан любили бифштексы с кровью, так что в будущем у них не будет споров насчет того, как долго жарить бифштексы. Мэриан была так голодна, что готова была проглотить филе, даже не разжевывая.

Мэриан принялась отрезать тонкие ломтики мяса и отправлять их в благодарный желудок. При этом она перебирала в мыслях слова Питера и пыталась определить для себя понятие «справедливость». Очевидно, быть справедливым означает быть честным, но, вдумавшись в это определение, решила, что оно слишком расплывчато; может быть, «справедливость» значит «око за око»? Но если, потеряв глаз, ты выбьешь глаз другому, кому от этого польза? Справедливость как компенсация? При столкновении автомобилей, например, можно говорить о денежной компенсации. Даже за потрясение чувств можно получить компенсацию. Однажды она видела, как в трамвае мать укусила своего ребенка за то, что тот укусил ее. Мэриан попался твердый кусочек мяса, она сосредоточенно разжевала его и проглотила.

Питер был явно не в духе. Он вел трудное, запутанное дело, требовавшее тщательного анализа, и, обращаясь к другим подобным делам, снова и снова убеждался, что все они решались в пользу противной стороны. Вот откуда эти суровые тирады о воспитании детей. Ему надоели сложности, он хочет простоты. А ведь пора бы ему знать, что, не будь юриспруденция так сложна, она не приносила бы ему ни гроша.

Мэриан взяла бокал с вином и подняла глаза на Питера. Он наблюдал за нею. Он уже почти доел свое филе, а на ее тарелке лежало больше половины.

— Размышляешь? — спросил он благодушно.

— Нет… просто задумалась… — она улыбнулась ему и снова принялась за еду.

В последнее время он все чаще наблюдал за ней.

Раньше, летом, она думала, что он и смотрит-то на нее редко и вообще как бы не видит ее; в постели, после того как они размыкали объятия, он вытягивался рядом, клал голову ей на плечо и чаще всего засыпал. Теперь же глаза его часто устремлялись на нее, и взгляд у него был такой пристальный, как будто он надеялся путем длительного и внимательного наблюдения проникнуть в ее мысли. Она не знала, чего он в ней ищет, и от такого взгляда ей становилось не по себе. Часто, когда они, усталые, лежали в постели, она открывала глаза и замечала, что он наблюдает за ее лицом, словно хочет застать врасплох. Он начинал слегка поглаживать ее, спокойно, бесстрастно, почти как врач, который пытается прощупать то, что скрыто от взгляда. Словно старался запомнить, какая она. И тогда ей начинало казаться, будто она на осмотре у врача, и она брала Питера за руку, чтобы остановить его.

Мэриан ковыряла вилкой салат в деревянной миске — искала среди овощей ломтик помидора. Может быть, он начитался книг вроде «Азбуки для новобрачных», и этим объяснялось его поведение? «Это так на него похоже», — с нежностью подумала она. «Если вы приобрели новую вещь, пойдите и купите книгу, которая научит вас, как с ней обращаться!» Она вспомнила книги и журналы по фотографии, стоявшие на средней полке, между юридическими книгами и детективами. А в машине Питер всегда держал учебник по автоделу. Да, это очень соответствовало его типу мышления: прежде чем жениться, пойти и купить книгу для новобрачных с достаточно понятными диаграммами. Она весело усмехнулась про себя.

Подцепив вилкой черную маслину из салата, она положила ее в рот и проглотила. Ну конечно! Она для него — что-то вроде нового фотоаппарата, в котором надо разобраться, понять, как действуют колесики и прочие мельчайшие детали, найти уязвимые точки, определить достоинства и недостатки. Он хотел знать, что ею движет. Ну, если ему не нужно ничего другого…

Она мысленно улыбнулась: «Чего я только себе не напридумываю!»

Питер уже почти кончил ужинать. Она смотрела, как ловко он орудует вилкой и ножом, — одним точным движением отрезает тонкий ломтик мяса, не оставляя на тарелке ни крошек, ни разорванных волокон; просто замечательно. И все-таки в этом разрезании было что-то от насилия. Насилие?.. Ей казалось, что такое к Питеру приложимо. Так же, как реклама пива «Лось», которая стала теперь появляться повсюду — в поездах подземки, на щитах для афиш, в журналах. Вреда от них не было, но, поскольку Мэриан участвовала в предварительном опросе, она чувствовала себя отчасти ответственной. Рыбак, стоящий в бурном речном потоке, с пойманной в сеть форелью, имел слишком опрятный вид, волосы его были как будто недавно расчесаны, только несколько прядей аккуратно спускались на лоб — попытка показать, что погода ветреная. И рыба была не похожа на настоящую: без зубов, без запаха, без слизи, точно крашеная металлическая игрушка. Охотник, убивший оленя, вежливо позировал, руки у него были совершенно чистые — ни единого пятнышка крови, а в волосах — ни одной застрявшей веточки. Разумеется, на рекламах не изображают ничего неприятного, ничего пугающего — например, никто не станет рисовать на рекламе оленя с вывалившимся языком!

Ей вспомнилось сообщение на первой странице утренней газеты, которое она бегло просмотрела: молодой парень в состоянии невменяемости успел уложить из ружья девятерых, прежде чем его схватила полиция. Он стрелял из окна верхнего этажа. Газета поместила фотографию: парень в светлой одежде я держащие его полицейские в темной форме; взгляд у преступника отсутствующий и настороженный. Он был не из тех, кто пускает в ход кулак или нож. Решившись на физическое насилие, он избрал насилие, совершаемое издали, посредством техники, так что не нужно касаться жертвы и. можно наблюдать за ее смертью с большого расстояния. Таким образом, акт насилия становится рассудочным и почти магическим: ты принимаешь решение, и оно исполняется.

Следя за тем, как Питер расправляется с мясом — отрезает ломтик, затем режет его на аккуратные кубики, — она вспомнила рисунок на переплете одной из своих поваренных книг: разлинованная корова с надписями, указывающими названия различных частей ее тела. Мясо, которое они сейчас ели, было взято из задней части — Мэриан сразу вообразила себе эту часть, отграниченную от других пунктирной линией. Ей вдруг представилась особая школа для мясников: вот они сидят рядами в большой комнате, одетые в безукоризненные белые халаты и колпаки, у каждого — маленькие детские ножницы, и они вырезают бифштексы, ростбифы и антрекоты из коричневых бумажных моделей коров. У коровы на обложке ее поваренной книги были глаза, рога и вымя; она стояла совершенно спокойно, ничуть не встревоженная тем, что шкура у нее разлинована. «Возможно, — думала Мэриан, — путем научно обоснованных экспериментов удастся вывести новую породу коров, разлинованную от рождения».

Она взглянула на свое недоеденное филе-миньон и вдруг поняла, что перед нею — мышца. Кроваво-красная, Кусок мяса, отрезанный от настоящей коровы, которая когда-то ходила, жевала траву, а потом однажды долго стояла в очереди на бойне — совсем как человек, ждущий трамвая, — пока ее не убили ударом по голове. Конечно, всем известно, что коров убивают, но обычно об этом не думаешь. Покупаешь в супермаркете фасованное мясо — в целлофановой обертке, на которой белеет этикетка с ценой и наименованием части. Купить мясо так же просто, как купить банку арахисового масла или зеленого горошка, — никакой разницы. И даже когда выбираешь его в мясной лавке, кусок так быстро и ловко упаковывают, что крови не замечаешь: все чисто, аккуратно. Но сейчас мясо принесли Мэриан на тарелке, без спасительной обертки, настоящее мясо с кровью, и она с жадностью набросилась на него и стала есть.

Она положила нож и вилку. Почувствовала, что бледнеет; хорошо, если Питер ничего не заметил. «Это же смешно, — убеждала она себя, — все едят коров, и это естественно, люди должны есть, чтобы жить, говядина полезна, она содержит белки и соли». Она снова взяла вилку, подцепила кусочек мяса, поднесла ко рту, но тут же отложила. Питер поднял голову, улыбнулся.

— Господи, я был голоден как волк, — сказал он. — В жизни не получал такого удовольствия от еды. После хорошего обеда начинаешь снова чувствовать себя человеком.

Она кивнула, заставила себя улыбнуться. Он перевел взгляд на ее тарелку.

— Что случилось, милая? Ты недоела?

— Нет, — сказала она. — Я, кажется, уже наелась. Мне хватило половины. — Тон у нее был плаксивый, словно она жаловалась на слишком маленький желудок, который не в силах справиться с таким большим количеством еды. Питер улыбнулся и стал дожевывать мясо, гордый превосходством своего желудка.

«Боже, — подумала Мэриан, — надеюсь, что это пройдет. Иначе я умру с голоду».

Она потерянно вертела салфетку и глядела, как последний кусочек филе-миньон исчезает у Питера во рту.

18

Мэриан сидела за кухонным столом, уныло ела арахисовое масло — прямо из банки — и листала свою самую толстую поваренную книгу. На следующий день после неудачи с филе-миньон она обнаружила, что не может проглотить и отбивную, и за последующие несколько недель произвела целую серию экспериментов в этой области. Выяснилось следующее: не только говядина, но и свинина и баранина были ей теперь противопоказаны. При виде любого Мяса она сразу представляла себе, от какой части разлинованной коровы, свиньи или овцы оно отрезано, и это вызывало у нее отвращение. Что-то — вопреки здравому смыслу — запрещало ей есть все, что связано с костями, сухожилиями и мышцами. Мясо, размолотое и превращенное в сосиски, рубленые бифштексы, пирожки и колбасу, кое-как еще она могла проглотить, если не слишком пристально в них вглядывалась; и на рыбу пока не был наложен запрет. Курица была прежде одним из ее любимых блюд, но теперь даже мысль о том, чтобы снимать с костей куриное мясо или хотя бы смотреть на пупырчатую куриную кожу, так похожую на человеческую, заставляла ее содрогаться. Чтобы восполнить недостаток белков, она ела омлеты, орехи и сыр. Перелистав поваренную книгу и остановившись на разделе «Салаты», она со страхом почувствовала, что в капризах ее желудка, отказывающегося принимать мясную пищу, таится что-то зловещее. Что, если это будет прогрессировать и с каждым днем перечень приемлемых продуктов будет укорачиваться? «Я становлюсь вегетарианкой, — думала она с тоской, — я совершенно схожу с ума. Скоро буду завтракать в диетических барах». Она с отвращением прочла раздел под названием «Совет любителям кефира»: составительница книги с восторгом предлагала: «Чтобы придать кефиру пикантный вкус, посыпьте его тертыми орехами».

Раздался телефонный звонок. Она не сразу сняла трубку. Ей не хотелось ни с кем разговаривать, хотелось подольше побыть в приятном обществе салата, сельдерея и петрушки.

Звонил Леонард Слэнк.

— Мэриан? — сказал он. — Это ты?

— Да. Здравствуй, Лен, — ответила она. — Как поживаешь? — Она давно не видела его и даже не говорила с ним по телефону.

Голос у него был встревоженный.

— Ты одна? Я имею в виду, Эйнсли нет дома?

— Нет, ее еще нет. Она собиралась после работы пройтись по магазинам.

Близилось рождество, в городе уже давно — чуть ли не несколько месяцев — шла бойкая торговля подарками, и магазины были открыты до девяти.

— Но я скажу, чтобы она тебе позвонила, как только вернется.

— Нет, нет! — запротестовал он. — Мне надо поговорить с тобой. Можно, я сейчас приду?

Питер в этот вечер занимался очередным судебным процессом, так что Мэриан была в принципе свободна и не сумела изобрести предлога, чтобы отказать Лену.

— Конечно, приходи, — ответила она и повесила трубку. Значит, Эйнсли ему рассказала. Вот дура! Зачем она это сделала?

Вот уже несколько недель Эйнсли пребывала в приподнятом настроении. Она с самого начала была убеждена, что забеременела, и вела наблюдения за деятельностью своего организма с волнением ученого, который следит за ходом эксперимента в пробирке. Она проводила в кухне гораздо больше времени, чем обычно, проверяя, не хочется ли ей соленого или кислого и не кажется ли ей, что пища меняет вкус. О своих открытиях она незамедлительно сообщала Мэриан, — чай, например, стал горчить, яйца отдавали серой. Она становилась на кровать Мэриан, против туалетного столика, чтобы поглядеть в профиль на форму своего живота: у Мэриан было большое зеркало. Слоняясь по квартире, она постоянно мурлыкала что-то себе под нос; наконец однажды утром ее вытошнило в кухонную раковину — и она пришла в восторг. Можно было уже показаться гинекологу, и вот вчера Эйнсли, перепрыгивая через ступеньки, радостно влетела в квартиру, размахивая конвертом: результат анализа подтвердил беременность.

Мэриан поздравила ее; несколько месяцев тому назад она приняла бы это известие более сухо — ведь ей пришлось бы решать связанные с ним проблемы, например, где будет жить Эйнсли (поскольку «нижняя дама», конечно же, не потерпит в своем доме беременной женщины), и что будет делать сама Мэриан, и стоит ли ей угрызаться из-за того, что она бросает Эйнсли, а если ничего не менять, то как справиться со всеми сложностями и затруднениями, неизбежными в условиях совместной жизни с незамужней матерью и ее новорожденным ребенком? Но теперь эти проблемы отпали, и Мэриан могла вполне искренне порадоваться за Эйнсли. Ведь она, Мэриан, выходит замуж и тоже нарушает свой договор с Эйнсли.

Звонок Слэнка раздосадовал Мэриан, ей не хотелось вмешиваться в чужие дела. Судя по его встревоженному тону, Эйнсли ему что-то сказала, но что именно? Мэриан решила вести себя по возможности сдержанно. Конечно, она выслушает Лена (у нее просто не было выбора, уши-то не заткнешь — хотя что нового он может ей сообщить? Его роль в этой истории окончена). Но этим и ограничится. Мэриан чувствовала свою беспомощность в сложившейся ситуации и злилась: если уж Лену захотелось поговорить, пусть бы и говорил с Эйнсли. Пусть Эйнсли сама ему все объясняет.

Она съела еще одну ложку арахисового масла; масло противно прилипало к нёбу. Чтобы убить время, она пролистнула еще несколько страниц поваренной книги, пока не дошла до главы «Моллюски и ракообразные». Она прочла о том, как чистить креветок (кому это в наши дни придет в голову покупать свежие креветки?) и как готовить суп из черепахи. С некоторых пор у нее появился интерес к черепахам, какой-то странный интерес. По книге полагалось сперва держать живую черепаху в картонном ящике или в клетке в течение недели, ухаживать за ней и кормить мясным фаршем, чтобы ее организм очистился. Постепенно черепаха начнет привыкать к вам и ползать за вами по кухне, как ленивый, но верный спаниель, и тогда в один прекрасный день надо положить ее в кастрюлю с холодной водой (где, несомненно, она с удовольствием будет плавать и нырять) и поставить кастрюлю на медленный огонь. Вся процедура походила на казнь первых мучеников-христиан. Какая жестокость! Что только не делают на кухне во имя приготовления пищи! Но если отказаться от этого, придется обречь себя на суррогаты в целлофановых, пластикатовых, картонных упаковках. Заменители? Или те же трупы, только замаскированные? По крайней мере эти трупы были обработаны кем-то другим умело и заблаговременно.

Внизу позвонили. Мэриан напряженно вслушивалась: она спустится вниз лишь в случае крайней необходимости. Донесся неясный шум шагов и стук двери: «нижняя дама» не дремала. Мэриан вздохнула, захлопнула книгу, бросила ложку в раковину, предварительно облизав ее, и завинтила крышку на банке с маслом.

— Привет! — сказала она Лену, когда он вошел в квартиру. Лицо у него было совсем белое, он запыхался и вообще выглядел больным. — Проходи, усаживайся. — И так как было только половина седьмого, она спросила: — Ты обедал? Приготовить тебе что-нибудь?

Ей хотелось угостить его, хотя бы сэндвичем с беконом и помидором. С тех пор как ее собственное отношение к еде стало таким сложным, ей, как это ни странно, доставляло удовольствие наблюдать, как едят другие.

— Нет, спасибо, — сказал он, — есть я не хочу. Но, может, у тебя найдется что-нибудь выпить? — он прошел в гостиную и плюхнулся на диван, словно так обессилел, что ему было уже невмоготу нести собственное тело.

— У меня есть только пиво. Годится?

Она пошла в кухню, открыла две бутылки и вернулась с ними в гостиную. Стаканов она не взяла. Лен — ее старый приятель, зачем разводить церемонии?

— Вот спасибо! сказал он и поднес к губам приземистую коричневую бутылку. Было что-то детское в том, как он обхватил губами бутылочное горлышко. — Ох, как мне хотелось пить! — сказал он, ставя бутылку на кофейный столик. — Ты, наверно, в курсе дела?

Мэриан глотнула пива, прежде чем ответить. Пиво было фирмы «Лось» — она купила его из чистого любопытства. Вкус у него был точно такой, как у других сортов.

— Ты имеешь в виду ее беременность? — спросила она своим обычным тоном. — Да, конечно.

У Лена вырвался стон. Он снял очки и прикрыл глаза рукой.

— Господи, я совершенно болен, — сказал он. — Я чуть не умер, когда услышал об этом. Я позвонил ей, чтобы пригласить на чашку кофе, потому что она избегала меня после той ночи — вполне понятно, для девушки это большое потрясение, — но такое услышать я никак не ожидал. Весь день даже работать не мог. Я повесил трубку, недослушав, не знаю, что она обо мне подумала, но я просто не выдержал. Она же еще совсем дитя! Никогда в жизни со мной такого не случалось. Будь на ее месте какая-нибудь баба, я бы плевал, большинство баб заслуживает неприятностей, все они стервы, но Эйнсли, такая юная!.. А самое страшное — не могу даже вспомнить, как это получилось! Мы зашли сюда выпить кофе, я чувствовал себя погано, на столе было виски, и я нализался. Я добивался ее — этого я не отрицаю, но такого финала все ж таки не ожидал, то есть я не был к нему готов, иначе вел бы себя осторожней. Кошмар! Что же мне теперь делать?

Мэриан молча наблюдала за ним. Эйнсли, значит, не успела ничего объяснить ему. Что же ей делать — попытаться показать Лену, как был завязан этот невероятно сложный узел? Или подождать и предоставить Эйнсли объясниться с ним самой — что вообще-то было бы правильней?

— Я не могу на ней жениться, — жалобно сказал Лен. — Мне и мужем не хочется быть — я слишком молод, чтобы жениться; а уж сразу стать и мужем, и отцом — это ни в какие ворота не лезет. Ты можешь меня представить в этой роли?

Он издал какой-то булькающий звук и снова взялся за бутылку.

— Роды, — сказал он еще тоньше и жалобнее, — роды меня страшат. Это омерзительный акт. Я не могу вынести даже мысль, — тут его передернуло, — что у меня может быть ребенок.

— Но ведь рожать придется не тебе, — сказала Мэриан.

Лен повернул к ней свое искаженное, умоляющее лицо. Мучительно было видеть этого страдальца с растерянными глазами, лишенными привычной брони из стекла и пластмассы, и вспоминать, каким он был балагуром, умницей и весельчаком.

— Мэриан, — сказал он, — попробуй с ней поговорить. Если бы только она согласилась на аборт, я оплатил бы все расходы.

Он еще отхлебнул пива; Мэриан смотрела, как ходит вверх-вниз его кадык. Она не представляла себе, что Лена можно до такой степени расстроить.

— Боюсь, Эйнсли не согласится, — сказала она осторожно. — Видишь ли, вся штука в том, что она хотела забеременеть.

— Что?..

— Она сделала это намеренно. Она хотела забеременеть.

— Ерунда! — сказал Лен. — Ни одна женщина этого не хочет! Намеренно — ни одна!

Мэриан улыбнулась: его простодушие и наивность были ей приятны. Хотелось усадить его к себе на колени и сказать: «А теперь, Леонард, пришло время и тебе узнать, откуда на самом деле берутся дети!»

— Ты не в курсе дела, — сказала она. — Как ни странно, многие действительно делают это намеренно. Если хочешь знать, это сейчас модно, а Эйнсли много читает и следит за модой; в колледже она увлекалась антропологией. Она считает, что ребенок необходим женщине для реализации своего женского начала. Но ты не расстраивайся, от тебя больше ничего не потребуется. Ты свое дело сделал. Она хотела ребенка, а не мужа.

Лен плохо соображал, о чем она говорит. Он надел очки, поглядел на Мэриан через них и снова снял. Потом, не говоря ни слова, выпил еще пива.

— Так она кончила колледж! Как это я не догадался! Вот что получается, когда женщине дают образование! — сказал он саркастически. — Она только набирается идиотских идей.

— Не знаю, не знаю, — сказала Мэриан не без резкости, — некоторым мужчинам образование тоже не идет впрок.

Лен сделал гримасу.

— Ты, конечно, намекаешь на меня? Откуда же я мог знать? Ты-то мне ничего не сказала, а еще друг называется!

— С какой стати я должна была учить тебя жить! — возмутилась Мэриан. — Но из-за чего ты теперь расстраиваешься? Я тебе все рассказала; как видишь, от тебя ничего не требуется. Она все берет на себя. Поверь мне, Эйнсли сама сумеет обо всем позаботиться.

Отчаяние, в котором пребывал Лен, уступило место гневу.

— Стерва! — пробормотал он. — Втянула меня в историю…

На лестнице раздались шаги.

— Ш-ш! Это она, — сказала Мэриан. — Постарайся взять себя в руки!

Она вышла в крошечную прихожую, чтобы встретить Эйнсли.

— Привет! Что я тебе сейчас покажу! — крикнула Эйнсли, весело взбегая по ступенькам. Она бросилась в кухню, выложила на стол пакеты, сняла пальто, непрерывно тараторя: — Ох, сколько везде народу! Но я и еду купила — а мне надо теперь есть за двоих, — и витамины; и вот, смотри: очаровательные фасончики для малюток, полюбуйся! — она вытащила руководство по вязанию и несколько мотков нежно-голубой шерсти.

— Значит, будет мальчик? — спросила Мэриан.

Эйнсли широко раскрыла глаза.

— Ну конечно! Я считаю, что мне надо…

— Вероятно, тебе надо было обсудить кое-что с будущим отцом, прежде чем предпринимать конкретные шаги. Он в гостиной, и, кажется, очень сердит оттого, что с ним не посоветовались. Видишь ли, — Мэриан усмехнулась, — не исключено, что он хотел девочку.

Эйнсли откинула со лба прядь рыжеватых волос.

— Ах вот что! Лен здесь? — сказала она с подчеркнутой холодностью. — Да, мне еще по телефону показалось, что он расстроился.

Эйнсли прошла в гостиную. Мэриан не знала, кто из них двоих больше нуждается в поддержке и кому она стала бы помогать, если бы пришлось выбирать. Она пошла следом за Эйнсли, понимая, что надо выкручиваться, пока не разразился скандал, но не зная, как это сделать.

— Привет, Лен! — сказала Эйнсли как ни в чем не бывало. — Ты повесил трубку, и я не успела все тебе объяснить.

Лен не смотрел на нее.

— Спасибо, мне уже все объяснила Мэриан.

Эйнсли укоризненно поджала губы: ей явно хотелось сделать это самой.

— Кто-то должен был это сделать, — сказала Мэриан с чопорно-постной миной. — Бедняга так мучился!

— Может, и вообще не надо было тебе говорить, — сказала Эйнсли, — но я не вытерпела. Подумать только, я буду матерью! Как я счастлива!

С каждой минутой Лен все больше закипал.

— Зато я, черт подери, не чувствую себя счастливым! — взорвался он наконец. — Значит, ты просто воспользовалась мной? Ну и дурак же я был, думал, ты хрупкий, невинный цветочек! А ты, оказывается, колледж успела кончить! Все вы одним миром мазаны! Я тебя совершенно не интересовал, тебе нужно было только мое тело!

— А тебе от меня что было нужно? — нежным голоском спросила Эйнсли. — Так или иначе, ты ничего не потерял. Все твое — при тебе. И можешь успокоиться — в суд я на тебя подавать не собираюсь.

Лен встал и начал расхаживать взад и вперед по комнате, держась, однако, на безопасном расстоянии от Эйнсли.

— Успокоиться! Ха! Ты заманила меня в ловушку, в психологическую западню! Теперь я обязан смотреть на себя как на отца, а мне это отвратительно! И все потому, что ты, — он задыхался, не в силах освоиться с новой для него мыслью, — ты соблазнила меня! — Он нацелил бутылку в ее сторону. — Теперь я вынужден постоянно думать о таких вещах, как зачатие, ношение плода, беременность. Ты отдаешь себе отчет, какая это для меня нагрузка? Все это омерзительно и непристойно!..

— Не будь идиотом! — сказала Эйнсли. — Это абсолютно естественно и прекрасно. Взаимоотношения матери, и плода — самые нежные, самые близкие! — Она стояла, опираясь о косяк и глядя в окно. — Самые гармоничные…

— А меня тошнит от этого! — прервал ее Лен.

Эйнсли в ярости повернулась к нему.

— Ты демонстрируешь классические симптомы отцовской ревности. Откуда, черт побери, сам-то ты взялся? С Марса прилетел? Или, может быть, твоя мамаша нашла тебя в капусте? Ты, как и все люди, пролежал в материнском чреве целых девять месяцев и…

Лицо у Лена сморщилось.

— Перестань! — крикнул он. — Не напоминай мне! Я этого не вынесу, меня стошнит! Не подходи! завопил он, когда Эйнсли сделала шаг по направлению к нему. — Ты грязная тварь!

Мэриан решила, что у него начинается истерика. Он уселся на ручку дивана и закрыл лицо руками.

— Моя мать, — бормотал он, — моя собственная мать заставила меня съесть зародыш. Она дала мне яйцо на завтрак, и я разбил скорлупу, и там был зародыш; отколупнул верхушку, а там был настоящий зародыш цыпленка, и я отказался его есть, но мать сказала: «Не глупи! Это обыкновенное яйцо!» — она не видела, что в нем цыпленок, и заставила меня его съесть. Я видел его клювик, и лапки, и все-все… — Его передернуло. — Ужасно. Ужасно. Я не выдержу… — он застонал, и плечи его задрожали.

Мэриан растерялась, лицо ее покрылось краской. Но Эйнсли, заботливо воркуя, села рядом с Леном на диван, обняла его и положила его голову себе на плечо.

— Ну будет, будет! — говорила она, укачивая его. Ее волосы упали на его лицо, точно вуаль или паутина. — Хватит! Это будет совсем не цыпленок, а славный, чудный малыш. Чудный малыш!

Мэриан ушла в кухню. Она была возмущена: эти двое вели себя как дети. Эйнсли уже поглупела и начала превращаться в воркующую молодую мать. Ну скажите после этого, что гормоны не обладают чудодейственной силой! Скоро она совсем отупеет и начнет толстеть. Лен тоже проявил себя совершенно по-новому: обнажилось нечто, глубоко спрятанное в его душе, чего Мэриан никогда прежде не замечала. Будто белую личинку, лежавшую в земле, вдруг вытащили на свет и она стала омерзительно корчиться. Удивительно, как легко оказалось привести его в такое состояние. Его скорлупа была, значит, вовсе не такой толстой и твердой, как Мэриан воображала. Это походило на фокус, который они любили показывать в детстве: обхватываешь яйцо обеими руками и сдавливаешь его изо всех сил, а оно не лопается; оно такой идеальной формы, что твоя сила обращается против тебя же самого. Но стоит чуть изменить угол давления — и яйцо трескается, и на ноги тебе льется белок.

На Лена надавили под новым углом, и он был сокрушен. Поразительно, что ему до сих пор удавалось сохранять иллюзию, будто его пресловутые любовные похождения ничего общего не имеют с зачатием детей. Как бы он повел себя, если бы ситуация оказалась такой, какой он ее представлял себе вначале, — то есть если бы Эйнсли забеременела случайно? Сумел бы он доказать себе, что не виноват, потому что сделал это непреднамеренно? Сумел бы он попросту разругаться с женщиной и уйти с чистой совестью? Эйнсли не могла предвидеть его реакцию. Но решение принимала она — она несла ответственность за создавшееся положение. Что же ей делать с ним? Как ей поступить?

«Ну ладно, — решила Мэриан, — это их дело, пусть сами разбираются, я ни при чем». Она пошла к себе и закрыла дверь.

Однако, когда на следующее утро она принялась за яйцо всмятку и увидела желток, который глядел на нее своим единственным глазом — внимательно и осуждающе, губы у нее плотно сжались, как у испуганной актинии. Он был живой, он жил — и ее глотательные мышцы как будто судорога свела. Она резко отодвинула блюдце с яйцом. Ее сознание теперь уже привыкло к подобным вещам. Она покорно вздохнула и мысленно вычеркнула еще одно название из списка дозволенных продуктов.

19

— Бутерброды с вареньем, семгой, арахисовым маслом, медом, салат с яйцами! — возвестила миссис Грот, тыча деревянным подносом чуть ли не в лицо Мэриан — не от грубости, а потому, что Мэриан сидела на низком диване, а миссис Грот стояла перед ней, прямая как палка: не слишком гибкий позвоночник, негнущийся корсет, мускулатура, привыкшая к сидению за столом, — все это не позволяло ей наклоняться.

Мэриан откинулась на мягкие, обтянутые ситцем подушки.

— Мне, пожалуйста, с вареньем. Спасибо, — сказала она, взяв бутерброд.

Рождественское чаепитие происходило в буфетной, где, как выразилась миссис Гандридж, «можно очень уютненько посидеть». Уют, сгущавшийся в этой тесной клетушке, был отчасти отравлен старательно сдерживаемым негодованием: рождество в этом году выпадало на среду, и, следовательно, в пятницу надо было снова выходить на работу, упустив счастливый случай отдохнуть четыре дня подряд. Мэриан была уверена, что именно от этой мысли злорадно блестели под стеклами очков глаза миссис Грот, и именно эта мысль побудила ее весело обойти сотрудниц с подносом, полным бутербродов. «Ей просто хочется с близкого расстояния понаблюдать, как мы страдаем», — подумала Мэриан, глядя на прямую, негнущуюся фигуру начальницы, двигавшейся по комнате.

На вечеринке, главным образом, ели и обсуждали болезни и покупки. Угощение принесли сами участницы — кто что мог, по предварительной договоренности. Даже Мэриан вынуждена была обещать, что испечет шоколадное печенье (в действительности она купила его в кондитерской и лишь переложила в другой пакет). В последнее время она совсем разлюбила готовить. Угощение было разложено на столе, в одном из углов буфетной; еды было гораздо больше, чем они могли съесть: салаты, сэндвичи, закуски, десерт, печенье и пирожные. Но так как каждая из них принесла что-то свое, надо было перепробовать все, чтобы никого не обидеть. Время от времени слышались возгласы вроде: «Дороти! Я непременно должна попробовать твой салат из ананасов с апельсинами!» или: «Лина! Какой аппетитный вид у твоего бисквита с фруктами!» — и восклицающая дама с трудом поднималась с места и устремлялась к столу, чтобы пополнить свою картонную тарелочку.

Мэриан знала, что так было не всегда. Сотрудницы постарше помнили — правда, их воспоминания уже превращались в легенды, — о тех временах, когда подобного рода вечеринки устраивались всем институтом — тогда он был значительно меньше. «В те далекие дни, — мечтательно говорила миссис Боуг, — мужчины из верхнего отдела спускались к нам и, представьте, даже выпивали!» Но институт расширился, не все сотрудники были знакомы друг с другом, и вечеринки постепенно утратили прежний стиль: какое-то время старшие служащие еще забредали вниз и волочились за измазанными чернилами девчонками из мимеографического отдела; совсем некстати разыгрывались любовные сцены и неуместные ссоры, стареющие дамы, выпив лишний стаканчик, впадали в истерику. В конце концов — в интересах службы — каждый отдел стал веселиться сам по себе. Миссис Гандридж еще днем объявила, что бывает гораздо уютнее, когда «все мы, девочки, собираемся у себя в буфетной»: ответом ей было вялое согласие подчиненных.

Мэриан сидела на диване, зажатая между двумя конторскими девственницами; третья примостилась на ручке дивана. На таких сборищах эта троица обычно держалась вместе — из чувства самосохранения: у них не было ни детей, чьи способности можно было бы сравнивать, ни тщательно обставленных жилищ, о меблировке которых можно было бы толковать, ни мужей, чьи эксцентрические замашки и мерзкие привычки были бы достойны обсуждения. Их интересы лежали совсем в иной плоскости, хотя Эми пару раз и вносила лепту в общий разговор, рассказывая что-нибудь смешное об одной из своих многочисленных болезней. Мэриан понимала двусмысленность своего нынешнего положения: конторские девы знали, что она не сегодня-завтра выйдет замуж, и уже не относили ее к разряду одиночек. Мэриан, по их мнению, больше не разделяла их забот и тревог; все же, несмотря на их прохладное отношение к ней, Мэриан предпочитала конторскую троицу остальным дамам. В комнате двигались мало: сотрудницы — кроме тех, кто разносил угощение, — сидели маленькими группками и лишь изредка перемещались, пересаживаясь с одного стула на другой. Только миссис Боуг непрестанно циркулировала между ними, одаряя одних светской улыбкой, других — печеньем или еще каким-нибудь знаком внимания. Она исполняла свой долг.

Ее старания в этом направлении были особенно важны ввиду чрезвычайного события, случившегося утром, когда должен был наконец начаться гигантский общегородской опрос по растворимому томатному соку, намеченный на октябрь и постоянно откладываемый по техническим причинам. Многочисленные агенты — почти все девушки, имевшиеся в наличии, — готовились нагрянуть к ничего не подозревающим домашним хозяйкам с картонными лотками, подвешенными, как у продавщиц сигарет (Мэриан шепнула Люси, что надо бы их всех перекрасить в блондинок и одеть в боа из перьев и сетчатые чулки); на лотках должны были стоять картонные чашечки с настоящим, баночным томатным соком и картонные чашечки с порошком, а также кувшинчики с водой. Домохозяйке предстояло выпить баночного соку, затем на глазах у почтенной публики проследить, как агент растворяет в воде порошок, и затем попробовать получившийся сок; ожидалось, что на клиента произведет неизгладимое впечатление быстрота и легкость приготовления сока. «Одно движение — и сок готов!» — было написано на пробном наброске рекламного плаката. Если бы этот опрос провели в октябре, возможно, он удался бы.

К несчастью, снегопад, который грозил городу в течение пяти серых, затянутых тучами дней, начался именно нынче утром в десять часов. И это был не мягкий приятный снегопад — и даже не легкая метель. Нет, разразился настоящий буран! Миссис Боуг попыталась воззвать к высшим инстанциям, умоляя отложить проведение опроса, — но тщетно. «У нас работают люди, а не машины, — громко говорила она в телефонную трубку, стараясь, чтобы ее подчиненные по другую сторону стеклянной перегородки слышали ее голос, — сегодня немыслимо выйти на улицу!» Но приближался последний срок: опрос так давно откладывали, что дольше медлить было нельзя, тем более что отсрочка на один день означала практически три потерянных дня — ввиду приближающегося рождества, которое всегда мешает работе. И паства миссис Боуг с робким блеянием отправилась сражаться с бураном.

Вскоре контора стала похожа на базу спасательной экспедиции. Не переставая трещали телефоны: звонили злополучные девицы. Машины агентов, не запасшихся антифризом и снеговыми шинами, не выдерживали напора разбушевавшейся стихии: их заносило, крутило, они застревали в снегу, дверцы прищемляли на ветру замерзшие руки, крышки багажников били девиц по головам. Легкие бумажные стаканчики не могли сопротивляться порывам ветра: их сдувало с лотков, они опрокидывались, и кроваво-красная жидкость выплескивалась на снег и на самих агентов, а если бедняжкам все-таки удавалось добраться до входной двери, то и на опрашиваемую домохозяйку. У одной девушки лоток взмыл вверх, как воздушный змей. Другая, пытаясь уберечь свой лоток, несла его под пальто, но ветер повалил ее, и вода и сок промочили ей платье. В одиннадцать часов агенты уже начали возвращаться в контору — с дико всклокоченными волосами, вымазанные красным и либо обескураженные и извиняющиеся, либо — при соответствующем темпераменте — надеющиеся, что кто-нибудь все-таки восстановит их веру в полезность и необходимость научно подготовленных опросов. А миссис Боуг пришлось отвечать еще и на вопли ярости, доносящиеся с Олимпа: верхнее начальство отказывалось признавать существование бури, которую породило не оно. Следы этого бурного утра все еще явственно проступали на лице миссис Боуг, тоже участвующей в праздничном чаепитии. Когда миссис Боуг притворялась взволнованной или расстроенной, она на самом деле была спокойна; но теперь, пытаясь выказать невозмутимое спокойствие, она напоминала даму из женского клуба, в шляпке с цветочками, которая произносит трогательную благодарственную речь, ощущая, как некое насекомое — вероятно, сороконожка — ползет по ее ноге.

Мэриан перестала вслушиваться в разговоры, и голоса, наполняющие комнату, превратились в ровный бессмысленный плеск. Она доела бутерброд с вареньем и подошла к столу за кусочком торта. У нее разыгрался аппетит при виде стола, который ломился от кремов, печений, пирожных, тортов и всей прочей обильной, тяжелой, глазированной, жирной и сладкой пищи. Когда она вернулась с кусочком бисквитного торта, оказалось, что Люси перестала болтать с Эми и уже успела заговорить с Милли; Мэриан, усевшись между ними, оказалась вовлеченной в разговор.

— Ее соседи просто не знали, что делать, — говорила Люси. — Не скажешь ведь постороннему человек ку, что вам пора вымыться! Неудобно, да и невежливо.

— А в Лондоне еще такая грязь! — сочувственно сказала Милли. — К вечеру воротнички у мужчин совершенно черные от сажи.

— Они терпели, но чем дальше, тем ситуация становилась хуже. Дошло до того, что им стало стыдно приглашать к себе гостей…

— О ком это вы? — прервала ее Мэриан.

— О той девушке, которая жила с моими друзьями в Англии. В один прекрасный день она перестала мыться. В остальном она была вполне нормальная, только не мылась, даже голову не мыла и не меняла белье; ей не решались напоминать, потому что в других отношениях она была совершенно нормальная. Но, очевидно, это все-таки была болезнь.

При слове «болезнь» Эми обратила к ним свое узкое, востроносое личико, и вся история была заново рассказана для нее.

— А что было дальше? — спросила Милли, слизывая с пальцев шоколад.

— Дальше было настоящее бедствие! — сказала Люси, изящно расправляясь с кусочком слоеного торта с фруктовой начинкой. — За три или четыре месяца она ни разу даже не переменила платье.

— Не может быть! — раздалось с обеих сторон.

— Во всяком случае, это продолжалось не меньше двух месяцев, — уступила Люси. — И они уже собрались попросить ее принять ванну или переехать. У них, знаете ли, терпение лопнуло. И вдруг она является домой, все с себя снимает, сжигает и принимает ванну. И с того дня она стала абсолютно нормальная. Вот так!

— Странная история! — разочарованно сказала Эми. Она рассчитывала услышать о тяжелом заболевании, может быть, даже об операции.

— Все они там, за границей, какие-то неопрятные! — сказала Милли светским тоном.

— Но она была здешняя! — возразила Люси. — Из хорошей семьи, воспитанная. Не может быть, чтоб у них не было ванной! У них всегда было опрятно и чисто в доме.

— Такое, в сущности, со всеми может случиться, — философски заметила Милли. — Нелегко совсем молоденькой, еще незрелой девушке в чужом краю, далеко от дома.

— По-моему, это болезнь, — сказала Люси. Она выковыривала изюминки из куска рождественского пирога, готовясь его съесть.

Мэриан принялась играть со словом «незрелая», поворачивая его и так, и этак, точно забавную ракушку, найденную на морском берегу. Это слово ассоциировалось с недозревшим колосом и с разными растениями, с овощами и фруктами. Девушки, значит, бывают совсем зеленые, потом зреют и формируются. Покупают одежду для сформировавшейся фигуры. Другими словами: для толстух.

Она рассматривала собравшихся в комнате женщин, наблюдала, как они открывают и закрывают рты, едят и разговаривают. Сейчас они походили на любую другую женскую компанию за дневным чаепитием — ничто не напоминало об их служебном статусе, отличающем их в течение рабочего дня от многочисленной, безликой армии домохозяек, чью потребительскую психологию они были призваны изучать. Они могли бы пить этот чай в халатах и в бигуди. Однако на всех были надеты платья «для сформировавшейся фигуры». Все они были зрелые, некоторые уже почти перезрели, а некоторые даже начали вянуть. Мэриан живо представила себе, что невидимые стебли соединяют их макушки с невидимой веткой, на которой все они висят в различных стадиях роста и увядания. Вот рядом с ней стройная, элегантная Люси: она находится лишь на более ранней стадии, но под аккуратным золотым венчиком ее волос уже формируется зеленое весеннее ядро будущего стручка или фрукта…

Мэриан стала с критическим интересом изучать своих коллег, как будто видела их впервые. В известном смысле так оно и было. До сих пор они были лишь частью конторской обстановки, в той же категории, что столы, телефоны, стулья и прочие предметы, означенные только контурами и поверхностью. Теперь Мэриан впервые заметила складку жира на спине миссис Гандридж, над верхним краем корсета; ее окорокоподобное бедро, шею в складках, щеки с крупными порами; варикозные узлы вен на икре одной из ее полных ног; ее трясущиеся брыла; шерстяную кофту, натянутую на круглые плечи, точно теплый чехол на чайник. Другие женщины в целом походили на нее, отличаясь лишь качеством завивки и пропорциями дюноподобных контуров груди, талии, ягодиц. Текучую, расползающуюся плоть сдерживали кости и панцирь из одежды и косметики. Что за странные существа! Что за удивительный процесс взаимодействия с миром: поглощение — извержение; жевание — речь, картофельные чипсы, отрыжка, жир, волосы, младенцы, молоко, экскременты, пирожные, рвота, кофе, томатный сок, кровь, чай, пот, жидкость, слезы, отбросы.

На мгновение она почувствовала, что задыхается среди них, что они, эти женщины, захлестнули ее, точно волна. Когда-нибудь она будет такая же; нет, она уже сейчас — одна из них, и тело ее уже смыкается с чужой плотью, которая наполняет эту заставленную цветами, благоухающую сластями комнату. Мэриан чувствовала, что захлебывается в густом переплетении женских тел и конечностей. Она глубоко вздохнула и постаралась съежиться, уйти в себя, как морское животное, вбирающее в себя щупальца при соприкосновении с посторонним предметом. Ей хотелось ощутить рядом что-нибудь надежное и чистое, какую-то мужскую твердость, ей не хватало Питера, за которого она могла бы ухватиться, чтобы не утонуть. У Люси на руке был золотой браслет. Мэриан устремила свой взгляд на него, сконцентрировала на нем все свое внимание: она словно пряталась в этот твердый золотой обруч, и он становился барьером между нею и расплывшейся, аморфной средой.

В комнате воцарилось молчание. Кудахтанье прекратилось. Мэриан подняла голову. Миссис Боуг стояла с поднятой рукой возле стола.

— Теперь, когда мы собрались здесь в такой неофициальной обстановке, — начала она, одаряя всех милостивой улыбкой, — я рада возможности сделать весьма приятное сообщение. Недавно я узнала, что одна из наших девушек собирается вскоре выйти замуж. Позвольте мне от лица всех присутствующих поздравить Мэриан Мак-Элпин и пожелать ей счастья в будущей семейной жизни.

Раздались радостные взвизги, щебет, воркованье; затем вся масса женских тел обрушилась на Мэриан, обнимая, лобызая, поздравляя ее, засыпая вопросами, пудрой и крошками шоколадного печенья. Мэриан встала, но была немедленно прижата к весьма просторной груди миссис Гандридж. Ей с трудом удалось высвободиться, она прислонилась к стене: щеки ее пылали румянцем, но скорее от гнева, чем от смущения. Значит, одна из дев проболталась, выдала ее секрет, — вероятно, Милли.

Мэриан сказала: «Спасибо», «В сентябре» и «В марте» — и таким образом ответила на все вопросы. «Замечательно!», «Чудесно!» — раздавалось вокруг. Конторские девы держались отчужденно и завистливо улыбались. Миссис Боуг также стояла в стороне. Всем своим тоном, а также тем, что она сделала это публичное заявление, не предупредив Мэриан и не спросив ее разрешения, миссис Боуг давала понять, что Мэриан следует уйти со службы, хочет она этого или нет. По слухам, а также из истории об одной машинистке, которую уволили вскоре после того, как Мэриан поступила в институт, она знала, что миссис Боуг предпочитает работать с незамужними или с пожилыми женщинами, которым уже не грозит непредвиденная беременность. Передавали, будто миссис Боуг прямо высказывается в том смысле, что молодая замужняя женщина — работница ненадежная. Миссис Грот из бухгалтерии тоже держалась поодаль и кисло улыбалась, поджав губы. «Как видно, я испортила ей праздник тем, что все же улизнула от пенсионного фонда», — подумала Мэриан.

Выйти из помещения на улицу и вдохнуть холодный воздух было приятно, — все равно что открыть окно в перегретой, душной комнате. Ветер утих. Уже стемнело, но в мерцающем свете витрин и в огнях рождественских украшений — гирлянд и звезд — тихо падающие снежные хлопья вспыхивали яркими брызгами, будто капли гигантского, искусственно освещенного водопада. Снега на тротуарах было меньше, чем ожидала Мэриан. Под ногами пешеходов он превратился в жидкую коричневую слякоть. Когда Мэриан выходила утром из дому, снегопад еще не начался, и она не надела сапоги. Теперь ее туфли насквозь промокли, пока она шла к станции метро.

Но, несмотря на это, она сошла, не доезжая до своей остановки. После чаепития в конторе она не могла сразу идти домой. Стоит ей войти в квартиру, как явится Эйнсли со своим гнусным вязаньем — изволь глядеть на нее и на пластмассовую елку в серебре с лазурью! На кровати у Мэриан валяются незавернутые подарки; надо еще сложить вещи в чемодан: завтра рано утром она едет на автобусе с двухдневным визитом в свой родной город, к родителям и родственникам. Она редко вспоминала о них, а когда вспоминала, они казались ей чужими и далекими. Город и родственники ожидали ее где-то за горизонтом, и издали все образы, все улицы и лица сливались в одну серую неровную массу, вроде каменных руин исчезнувшей цивилизации. Неделю назад она покупала всем рождественские подарки, пробиваясь сквозь толпы шумевших у прилавков людей, но теперь ей уже не хотелось никому ничего дарить. Еще меньше ей хотелось получать подарки и благодарить за все эти ненужные ей вещи; и бесполезно убеждать себя — как ее всю жизнь учили, — что не подарок важен, а внимание. Самое противное — бумажные ярлыки «С любовью!» на каждой мелочи. В такой любви Мэриан тоже теперь не нуждалась — в любви мертвой, нелепо расцвеченной, которую хранят из сентиментальности, как фотографию умершего человека.

Она шла в западном направлении, но не отдавала себе отчета в том, куда идет, — просто шла мимо магазинов с элегантными манекенами, застывшими в своих ярко освещенных стеклянных клетках. Вот она миновала последний магазин и пошла по менее освещенной улице. Достигнув угла, она поняла, что ноги сами несут ее к Парку. Она перешла улицу и повернула на юг, следуя за потоком автомашин. Слева от нее появился музей; его фриз с каменными фигурами был эффектно и безвкусно освещен оранжевыми прожекторами — их теперь стали устанавливать чуть ли не у каждого здания.

Рождественский подарок для Питера долго беспокоил ее. Она не знала, что ему купить. Одежда исключалась: Мэриан понимала, что одежду он всегда сам будет себе выбирать, Что еще можно было подарить? Что-нибудь для квартиры, какой-нибудь хозяйственный предмет? Но это все равно что делать подарок самой себе. В конце концов она решила купить ему красивую дорогую книгу о фотоаппаратах. Она не могла оценить книгу, но доверилась продавцу и надеялась, что такой книги у Питера еще нет. Хорошо, что у Питера есть хобби: у него будет меньше шансов заработать инфаркт после выхода на пенсию.

Она шла мимо университетской ограды, за которой росли деревья. Ветки нависали над головой. Тротуар здесь был не так затоптан, снег лежал глубокий, в некоторых местах по щиколотку. Ноги у нее ныли от холода. Удивленно спрашивая себя, куда это она идет, Мэриан снова пересекла улицу и вошла в Парк.

Это был огромный, туманно-белый остров в темноте ночи. Машины огибали его, двигаясь против часовой стрелки; в дальнем конце Парка высились университетские корпуса. Всего полгода назад она хорошо знала эти места, но теперь в морозном воздухе ей чудилась легкая враждебность, исходящая от университетских зданий; враждебность эта, впрочем, исходила от нее самой: она безотчетно ревновала к университету. Ей хотелось, чтобы он исчез, растворился, после того как она с ним рассталась, — а он по-прежнему стоял на своем месте, равнодушный к тому, что ее там нет, как и прежде был равнодушен к тому, что она приходила.

Она двигалась в глубину Парка, утопая в снегу по щиколотку. Парк был тут и там прочерчен дорожками следов, наполовину занесенных снегом, но по большей части снежный покров был мягкий, нетронутый, голые стволы деревьев как бы вырастали из него, как будто снегу было футов семь, и деревья стояли в нем, как свечи, утопленные в крем торта. Черные свечи.

Она приблизилась к круглому бетонированному бассейну, посредине которого летом бил фонтан. Теперь вода была спущена, и бассейн постепенно наполнялся снегом. Она остановилась послушать дальние голоса города, который, казалось, описывал круги вокруг нее; она чувствовала себя в полной безопасности. «Надо следить за собой, — сказала она себе, — не то перестанешь мыться, как та девчонка». Там, в буфетной, она на секунду почувствовала, что теряет над собой контроль; сейчас эта реакция уже казалась глупой. Обыкновенное официальное чаепитие. Через все это надо пройти — через эту обыденность, через неизбежные столкновения с этими людьми. Потом все будет гораздо легче. Мэриан уже была почти готова вернуться домой и начать завертывать подарки. Она проголодалась до такой степени, что, наверно, могла бы сейчас съесть половину той разлинованной коровьей туши. Но ей хотелось еще минуту постоять здесь, на этом белом островке, под падающими снежинками, в этой холодной, зрячей тишине.

— Привет! — раздался голос.

Мэриан даже не вздрогнула. Повернулась: на дальнем конце скамейки, в тени хвойных деревьев, темнела неподвижная фигура. Мэриан направилась к ней.

Это был Дункан. Он сидел сгорбившись; между пальцами у него тлела сигарета. Он явно просидел здесь довольно много времени: его голова и плечи были засыпаны снегом. Мэриан сняла перчатку и тронула его руку; рука была холодная и влажная.

Она села рядом на покрытую снегом скамейку. Он отбросил сигарету и повернулся к ней, а она расстегнула пуговицы его пальто и нырнула внутрь, в пространство, пахнувшее мокрой одеждой и сигаретами. Он обнял ее.

На нем был мохнатый свитер. Она погладила его рукой, как могла бы погладить звериную шкуру. Под свитером она почувствовала худое тело — костлявое тело измученного голодом зверя. Он отодвинул ее шарф, волосы и воротник пальто и уткнулся мокрым лицом ей в шею.

Они сидели не двигаясь. Городское пространство и время за пределами белого круга Парка как бы исчезли. Мэриан чувствовала, что ее тело постепенно цепенеет; ноги даже перестали ныть. Она глубже зарылась в мохнатый свитер, а снег у нее за спиной все падал и падал. Не было сил подняться.

— Долго ты шла, — тихо сказал он наконец. — Я тебя ждал.

Ее стал бить озноб.

— Мне надо домой, — сказала она.

Она ощутила, как он импульсивно сглотнул.

20

Мэриан медленно двигалась по проходу, невольно приноравливая свой шаг к ритму приятной мелодии, заполнявшей пространство супермаркета. «Бобы», — произнесла она вслух и, найдя полку с надписью «Для вегетарианцев», бросила две банки бобов в проволочную тележку.

Музыка перешла в ритм вальса. Мэриан шла дальше по проходу, стараясь сосредоточиться на своем списке продуктов. Она сопротивлялась музыке, так как знала, что музыка призвана убаюкать покупателя, привести его в благодушное состояние, усыпить его бдительность и склонить к бездумной трате денег. Всякий раз, приходя в супермаркет и слыша мелодичные звуки из спрятанных репродукторов, она вспоминала статью о коровах, чей удой повышается, когда им играют нежные мелодии. Но даже зная о назначении музыки, она не могла устоять против ее воздействия. В последнее время Мэриан замечала, что стоит ей перестать следить за собой, как она принимается раскачиваться, точно в трансе, и толкает вперед свою тележку, не отрывая взора от полок и испытывая непреодолимое желание хватать все пакеты с яркими этикетками. Она придумала, как защищаться от этого с помощью заранее составленного списка, в котором печатными буквами перечислялись нужные ей продукты: глядя в список, она запрещала себе покупать обманчиво дешевые и привлекательно упакованные товары, которые в нем не значились. В те дни, когда Мэриан чувствовала, что все-таки поддается чарам супермаркета, она ставила в списке галочки карандашом — это был как бы магический обряд, укрепляющий волю.

Однако в чем-то победа неизменно оставалась за торговыми фирмами: они били без промаха. Ведь что-то приходится покупать. Из своего профессионального опыта Мэриан знала, что, выбирая один из двух кусков мыла разных фирм или одну из двух разных банок томатного сока, покупатель руководствуется отнюдь не разумными доводами. Но ни по своему качеству, ни по своей сути разные марки товара ничем не различались. По какому же принципу клиент выбирает? Он может лишь отдаться на волю убаюкивающей мелодии и хватать наугад, доверяясь инстинкту, на который и рассчитаны этикетки. Вероятно, на самом деле все решают слюнные и половые железы. Какой стиральный порошок украшен самой завораживающей этикеткой? На какой банке с томатным соком нарисован самый сексапильный помидор? Важно ли это для нее, Мэриан? По-видимому, важно: ведь в конце концов она что-то выбирает, действуя по той самой схеме, которую разработал в расчете на нее какой-то специалист по психологии потребителя. Мэриан ловила себя на том, что с холодным любопытством наблюдает за собой со стороны, словно исследует свои собственные реакции.

«Вермишель», — прочла она и подняла глаза — как раз вовремя, чтобы избежать столкновения с пухлой дамой в изношенной ондатровой шубке. «О, господи! Новый вид вермишели!» Она отлично знала все марки вермишели, так как ей случилось однажды провести несколько дней в магазинах итальянских кварталов, подсчитывая многочисленные виды макаронных изделий. Теперь она злобно уставилась на стеллаж, заставленный целлофановыми пакетами, потом закрыла глаза, протянула руку и ощупью, наугад, схватила пакет. Первый попавшийся.

«Салат, редис, морковь, лук, помидоры, петрушка», — читала она свой список. С овощами легче: можно по крайней мере увидеть их собственными глазами и сравнить; правда, зелень упакована в мешочки или связана в пучки, где вместе со свежей лежит подпорченная, а парниковые помидоры, безвкусные в это время года, расфасованы по четыре штуки в картонные коробки с целлофановыми крышками. Мэриан покатила тележку к овощному отделу, над которым висела изящная полированная доска с надписью «Наш огород» — в деревенском стиле.

Она уныло пробиралась между «грядками». Когда-то она любила овощные салаты, но теперь, поглощая овощи в огромном количестве, начала испытывать к ним отвращение. Надоело жевать траву — что она, кролик? Как ей хотелось вновь превратиться в плотоядное животное, есть мясо, с аппетитом грызть сахарную кость! Сидеть за рождественским обедом у родственников было трудновато. «Ты что же это, Мэриан, ничего не ешь?» — волновалась мать, видя, что дочь не прикоснулась к индейке. Она ответила, что не голодна, но съела целый пирог и огромное количество картофельного пюре с клюквенной подливкой, когда никто на нее не смотрел. Мать отнесла эту странную потерю аппетита на счет предсвадебных переживаний. Мэриан подумывала, уж не сослаться ли ей на то, что она приняла новую веру, которая запрещает есть мясо — стала, мол, йогом или духобором, — но, подумав, решила не делать этого: родне очень хотелось, чтобы бракосочетание состоялось в местной церкви, и ей было жалко обижать их отказом. Мэриан трудно было анализировать чувства людей, столь от нее далеких, но ей казалось, что в их реакции на ее помолвку преобладает не ликование, а скорее спокойное, горделивое удовлетворение оттого, что наконец рассеялись их опасения относительно пагубных последствий ее университетского образования; опасения эти никогда не высказывались вслух, но всегда подразумевались. Вероятно, они боялись, что она на всю жизнь останется школьной учительницей или старой девой, или станет наркоманкой или конторской дамой, или приобретет даже физические качества мужчины — разовьет непомерные мускулы, начнет говорить басом или покроется обильной растительностью. Она представляла, как они тревожно обсуждают все эти ужасы во время чаепития. Но теперь их одобрительные взоры говорили: все в порядке. Никто из родственников не был знаком с Питером, но это их не волновало: жених был для них всего лишь необходимым, хотя и неизвестным ингредиентом. Впрочем, они проявляли любопытство — продолжали уговаривать Мэриан, чтобы она привезла Питера на уикэнд. В течение двух холодных дней она навещала родственников и отвечала на их вопросы, и все же ей так и не удалось убедить себя, что это и есть ее родной город.

«Клинекс», — прочла она в своем списке и с отвращением оглядела шеренгу разномастных пачек бумажных носовых платков (какая разница, в красную салфетку ты сморкаешься или в зеленую?) и армию рулонов туалетной бумаги — с завитками, в цветочках, в горошинах. Скоро станут выпускать туалетную бумагу золотого цвета! Поневоле начинаешь сомневаться: может быть, ты используешь туалетную бумагу не по назначению? Может быть, в нее следует завертывать рождественские подарки? Кажется, не осталось уже ни одной естественной человеческой надобности, которую рынок не использовал бы в своих целях. Чем плоха белая бумага? Она по крайней мере чистая на вид.

Мать Мэриан и ее тетушек, конечно, интересовало свадебное платье, приглашения и прочее. Сейчас, прислушиваясь к магнитофонным скрипкам и пытаясь выбрать один из двух сортов консервированного рисового пудинга (против которого она не имела возражений, потому что у него был вполне синтетический вкус), Мэриан уже не помнила, на чем тогда остановились ее родные.

Она взглянула на часы: времени оставалось мало. Тут как раз зазвучало танго. Она быстро направилась к секции с консервированными супами, и в глазах у нее зарябило. Действительно, опасно долго ходить по супермаркету. В один прекрасный день она не успеет выбраться на улицу до закрытия, и утром ее найдут в обморочном состоянии возле какой-нибудь полки, в окружении тележек супермаркета, переполненных продуктами.

Она подошла к кассе. Здесь ее ждала еще одна уловка торговой фирмы, озабоченной тем, чтобы заставить клиента купить как можно больше. На этот раз фирма устроила своего рода конкурс, победитель которого награждался трехдневной поездкой на Гавайи. В витрине красовался большой плакат с полуголой девицей в соломенной юбке, перевитой цветами; надпись на плакате гласила: «Ананасы». Три банки — шестьдесят пять центов. На шее у кассирши висела бумажная гирлянда; оранжевый рот жевал резинку. Мэриан смотрела на этот рот (движение челюстей завораживало взгляд), на мясистые щеки, покрытые темно-розовой пудрой, на шелушащиеся губы; приоткрывавшие ряд желтоватых зубов, которые существовали словно сами по себе. Кассовый аппарат подсчитал расход. Оранжевый рот открылся:

— Пять двадцать девять, — произнес он. — Напишите на чеке вашу фамилию и адрес.

— Спасибо, не надо, — сказала Мэриан. — Я не хочу никуда ехать.

Девица пожала плечами и отвернулась.

— Простите, — сказала Мэриан, — вы забыли дать мне марки.

Она надела на плечо сумку с продуктами и вышла через дверь с электронным сторожем в серые, промозглые сумерки. Марки, которые можно было копить, чтобы потом разом выручить за них деньги, тоже относились к обманным трюкам магазина, и раньше она отказывалась покупать их, не желая, чтобы супермаркет наживался за ее счет. Однако супермаркет так или иначе наживался, и в конце концов она начала покупать марки и прятать их в кухонном столе. Эйнсли теперь копила на детскую коляску, и Мэриан старалась набрать побольше марок, чтобы хоть чем-нибудь помочь подруге. Мэриан потащилась к метро. Увитая цветами гавайская девица улыбалась ей вслед.

Цветы. Всем хотелось знать, какие цветы она понесет к алтарю. Сама Мэриан склонялась к лилиям. Люси советовала гирлянду из чайных роз и веточек перекати-поля с розовыми цветами. Эйнсли была полна презрения. «Конечно, с таким женихом, как Питер, нельзя обойтись без венчания, — говорила она. — Но зачем притворяться и лицемерить, зачем эти гирлянды из крошечных цветочков? Цветы на свадьбе — просто-напросто символ плодородия, вот и приколи к платью огромный подсолнух или сноп пшеницы! Или гирлянду из грибов и кактусов, это еще яснее говорит о детородной функции». Питер уклонялся от решения проблемы. «Я в таких делах полагаюсь на тебя», — с улыбкой отвечал он, когда Мэриан серьезно спрашивала его совета.

В последнее время она все чаще виделась с Питером, но все реже они бывали наедине. Теперь, обручившись с ней (или, как она говорила, «окольцевав» ее), Питер с гордостью демонстрировал Мэриан своим друзьям и знакомым: водил ее на коктейли к деловым знакомым и на обеды и ужины к близким друзьям, с которыми ей надлежало «познакомиться по-настоящему». Ей даже пришлось завтракать с несколькими адвокатами, и она в течение всего завтрака молча улыбалась. Друзья Питера — все как на подбор были добротно одетые молодые мужчины с блестящим будущим; а их жены были добротно одетые женщины с блестящим будущим. Они проявляли внимание к Мэриан и были с ней любезны. В этих гладких, холеных мужчинах трудно было признать лихих охотников и веселых выпивох, которые фигурировали в рассказах Питера о своей юности, но тем не менее кое-кто из его нынешних друзей действительно ходил с ним на охоту и на спор выпивал рекордное количество пива. Эйнсли называла их «мыловарами», потому что один раз Питер зашел за Мэриан вместе со своим другом, который работал в фирме, изготовляющей мыло. Больше всего Мэриан боялась, что она ненароком перепутает имена этих друзей Питера.

Ради Питера ей хотелось быть с ними любезной; но они начали подавлять ее своим количеством, и она решила, что пора Питеру «познакомиться по-настоящему» с ее друзьями. Вот почему она пригласила к обеду Клару и Джо. Она чувствовала себя виноватой, оттого что давно не звонила им и как бы пренебрегала ими; впрочем, ей пришло в голову, что виновата не она, а Клара и Джо, потому что семейные люди, когда им долго не звонишь, всегда считают, будто ими пренебрегают, даже если сами они так заняты своими семейными делами, что тоже не звонят тебе. Мэриан позвала Клару и Джо к себе, потому что Питер наотрез отказался к ним идти: он уже один раз побывал в Клариной гостиной, и этого ему было достаточно.

Лишь пригласив их, Мэриан поняла, как трудно будет придумать меню. Не станешь ведь угощать их молоком, арахисовым маслом, витаминными таблетками или салатом с творогом! Рыба отпадала, так как Питер ее не любил, а мясо она тоже не могла подать — что подумают гости, заметив, что она ничего не ест? Ведь им не объяснишь; если уж она сама не понимает, в чем дело, как им понять? Те немногие из мясных блюд, которые она еще ела месяц назад, теперь исключались: она перестала есть котлеты после рассказанной Питером истории о том, как один его друг ради шутки сделал анализ мясного фарша и обнаружил в нем частицы мышиных волосков; отказалась от свинины после того, как на службе, за чашкой кофе, Эми попыталась развлечь подруг рассказом о трихинах и об одной знакомой даме (имя ее Эми произносила с благоговейным ужасом), у которой они завелись потому, что она съела в ресторане плохо прожаренную отбивную — «да-да, представьте! Я теперь никогда не ем свинину с кровью, просто жуть берет, как подумаешь об этих личинках, которые прячутся у тебя в мышцах, и ничем их оттуда не вытащить!» Исключалась также баранина: Дункан как-то объяснил ей, что слово «giddy»[1] происходит от «gid»[2] — болезни, которая поражает центры равновесия овцы, когда у нее в мозгу заводятся белые червячки. Даже сосиски, и те были изгнаны; желудок Мэриан отказался их принимать, когда она сообразила, что в сосиску можно подмешать любую гадость. В ресторанах она выходила из положения, заказывая салат; но гостей одним салатом не накормишь — во всяком случае, когда приглашаешь их к обеду. И «бобы для вегетарианцев» на обед тоже не подашь.

Она решила стушить фрикадельки с грибами по рецепту матери; для маскировки лучшего блюда не придумаешь. «Выключу свет и зажгу свечи, — думала Мэриан, — и сразу напою всех хересом, тогда никто не заметит». Себе она положит немного, грибы съест, а фрикадельки упрячет под листья латука, который специально оставит от салата. Конечно, это не слишком изящный выход, но на лучшее решение у нее не хватало фантазии.

Поспешно нарезая редиску для салата, она поздравляла себя, во-первых, с тем, что заранее приготовила фрикадельки и грибы и теперь могла просто сунуть кастрюлю в духовку; во-вторых, что гости придут лишь после того, как уложат детей спать; в-третьих, что она пока в состоянии есть салаты. Ее все больше и больше беспокоило то, что ее организм отказывался принимать многие продукты. Она пыталась урезонить его, корила за причуды, уговаривала и даже искушала, но он был непреклонен; а стоило ей пустить в ход принуждение, он немедленно восставал. Одного инцидента в ресторане было ей вполне достаточно; Питер, конечно, держался очень мило — сразу отвез ее домой, помог подняться по лестнице, поддерживая ее, точно больную, и уверял, что у нее желудочный грипп; но все же он был сконфужен и раздосадован — и вполне справедливо. С тех пор она старалась не ссориться со своим организмом: исполняла все его прихоти, даже покупала ему витамины в таблетках, регулирующие белковый и солевой обмен. Не было смысла доводить себя до истощения. «Главное, — говорила себе Мэриан, — соблюдай спокойствие». Временами, размышляя о происходящем, она решала, что ее организм руководствуется этическими соображениями: он просто не приемлет ничего такого, что было живо — а может быть, и есть еще (как, например, устрицы в раковинах). Но она продолжала надеяться, что рано или поздно все снова придет в норму.

Зубчиком чеснока она натерла деревянную миску и положила в нее нарезанный лук, ломтики редиски, помидоры, разорванные на куски листья латука. В последнюю минуту подумала, не прибавить ли тертую морковь — для цвета. Она вынула из холодильника одну морковку, нашла — не сразу — овощечистку (та лежала в хлебнице) и начала чистить морковь, придерживая ее за хвостик.

Она смотрела на свои руки, на нож овощечистки и на завиток хрустящей оранжевой кожицы. Она впервые по-настоящему увидела морковку: ведь это же корень, он растет в земле, а наружу выбрасывает листья. Потом приходят люди, вырывают корень, и, наверно, он при этом вскрикивает, даже всхлипывает, только так тихо, что мы не слышим: и умирает он не сразу, он продолжает жить — и сейчас, наверное, еще жив…

Ей показалось, что морковь вздрогнула. Она уронила ее на стол.

— Господи! — сказала она, чуть не плача. — Неужели теперь еще и морковь?!

Когда все наконец ушли, в том числе и Питер, который чмокнул ее в щеку и шутливо сказал: «До такого мы с тобой никогда не дойдем!», Мэриан отправилась на кухню, сбросила в ведро остатки пищи с тарелок, а тарелки сложила в раковину. Да, приглашать их на обед было не особенно удачной затеей. Клара и Джо не смогли вызвать няню для детей и потому притащили их с собой и уложили старших в комнате Мэриан и малютку — у Эйнсли. Дети плакали и пачкали штаны, а в ванную надо было спускаться по лестнице. Клара, нимало не смущаясь, успокаивала и переодевала детей прямо в гостиной. Разговаривать было невозможно. Мэриан хлопотала около детей, подавала Кларе булавки, делая вид, что старается помочь, а про себя пыталась решить, будет ли очень бестактно с ее стороны пойти в ванную и принести хозяйский деодорант. Джо суетился, посвистывал, подносил сухие пеленки. Клара извинялась перед Питером:

— С детьми всегда так — но это всего лишь экскременты, вполне естественное явление, с кем не бывает. Впрочем, — говорила она, подбрасывая младшую на колене, — кто умеет проситься, а мы не умеем, правда, какашечка моя?

Питер подчеркнутым жестом распахнул окно. С улицы пахнуло ледяным ветром. Мэриан в отчаянии стала разливать херес. Ее друзья произвели на Питера совсем не то впечатление, на какое она рассчитывала, и она не знала, что делать. Клара могла бы вести себя тактичнее! Не обязательно стесняться мокрых пеленок — но не обязательно и выставлять их напоказ. А Клара не только не стеснялась, но, кажется, гордилась такой откровенностью и утверждала свое право на это.

Когда детей переодели, успокоили и уложили (двоих на диване, а третьего — в коляске), взрослые уселись обедать. «Ну вот, — подумала Мэриан, — наконец-то мы спокойно поговорим». Она занялась своими фрикадельками — стала прятать их под листья латука; ей не хотелось первой заводить разговор; ничего интересного не приходило в голову; но и остальные молчали.

— Клара говорит, ты собираешь марки, — после некоторого колебания обратилась она к Джо; однако тот почему-то не расслышал ее слов. По крайней мере он не ответил. Питер бросил на нее быстрый вопросительный взгляд. Она мяла пальцами булочку и чувствовала себя так, словно рассказала неприличный анекдот и никто не рассмеялся.

Питер завел с Джо разговор о международной политике, но, заметив, что их мнения расходятся, тактично переменил тему. Когда-то, сказал он, ему пришлось изучать в университете философию, но он так и не осилил сущности взглядов Платона. Может, Джо ему их растолкует? Джо ответил, что он специализировался по Канту, и задал Питеру какой-то вопрос о налогах на наследство, объяснив, что они с Кларой вступили в кооперативное похоронное общество.

— Я этого не знала, — вполголоса сказала Мэриан Кларе, накладывая себе вторую порцию вермишели. Ей все время казалось, что ее тарелка — в центре внимания и что спрятанные фрикадельки просвечивают сквозь салатные листья, как кости на рентгеновском снимке. Надо было зажечь только одну свечу!

— Да, — оживленно откликнулась Клара. — Джо не верит в бальзамирование.

Мэриан испугалась, что Питеру это покажется эксцентричным. Беда в том, вздохнула она про себя, что Джо — идеалист, а Питер — прагматик. Это было видно даже по галстукам: Питер надел кашемировый темно-зеленый, элегантный деловой галстук, а Джо… то, что повязал на шею Джо, можно было назвать галстуком лишь символически. Они, кажется, и сами заметили эту разницу: Мэриан видела, как каждый поглядывал на галстук другого, и догадалась, что каждый при этом подумал, что сам он такого никогда не надел бы.

Она поставила бокалы в раковину. Жаль, что ничего путного из этой встречи не получилось; провал напомнил ей, что сегодня она была главным действующим лицом — как школьница, которой пришлось «водить» в игре в пятнашки во время перемены. «Ладно, — подумала она, — зато он подружился с Леном!» В общем-то, сегодняшний вечер большого значения не имел: Клара и Джо принадлежали к ее прошлому. Нельзя ожидать, что Питер станет приспосабливаться к ее прошлому; только будущее имеет смысл. Она вздрогнула: в доме все еще было холодно и сыро оттого, что Питер открывал окно. Она представила себе, как на свадьбе в доме родителей будет пахнуть обивочным плюшем и жидкостью для чистки мебели, как за ее спиной будет раздаваться шуршание и покашливание, а потом она обернется и увидит множество лиц, следящих за ней, и они с Питером войдут в дверь, и на них обрушится вихрь из конфетти, которые будут ложиться, как снег, на волосы и плечи.

Она приняла витамин и открыла холодильник, чтобы налить себе стакан молока. Они с Эйнсли совсем перестали следить за холодильником. За последние две недели система поочередной уборки развалилась. Перед приходом гостей Мэриан убрала гостиную, но посуду мыть не собиралась и знала, что Эйнсли тоже оставит свою посуду невымытой, и это будет продолжаться до тех пор, пока не останется ни одной чистой тарелки. Тогда они начнут мыть те, что сверху, а другие так и будут лежать грязными. С холодильником было еще хуже: его не только давно не размораживали, но давно и не мыли: на полках скопилось множество остатков пищи, какие-то пакеты, банки, кулечки, коричневые бумажные мешки. Скоро все это начнет гнить. Мэриан надеялась, что зловоние не успеет распространиться по всему дому, по крайней мере не очень скоро дойдет до ванной. Может быть, она успеет выйти замуж до того, как оно заполонит собою весь дом.

Эйнсли не пришла обедать — по пятницам она обычно посещала лекции в предродовой клинике. Складывая скатерть, Мэриан услышала, как Эйнсли поднимается по лестнице и входит к себе.

— Мэриан, — позвала она вскоре взволнованным голосом, — поди сюда, пожалуйста!

Мэриан вошла к ней, осторожно ступая среди одежды, устилавшей пол комнаты, точно мох на болоте.

— Что случилось? — спросила она, подойдя к кровати.

Вид у Эйнсли был растерянный.

— Мэриан! — голос ее дрожал. — Это ужасно! Я была сегодня в клинике. Там было так хорошо — я сидела и вязала, пока первый лектор рассказывал о пользе вскармливания грудью. Оказывается, есть даже общество в защиту естественного кормления. Но потом выступил какой-то пси… психолог насчет образа отца в сознании ребенка.

Эйнсли чуть не плакала. Мэриан встала, пробралась к комоду и, порывшись, нашла кусок грязноватого клинекса — на всякий случай. Она была встревожена: Эйнсли не так часто плакала.

— Он говорит, — продолжала Эйнсли, немного успокоившись, — что ребенок должен расти в контакте с отцом — это полезно, это обеспечивает нормальное развитие, особенно у мальчиков.

— Но ведь ты об этом и раньше знала! — сказала Мэриан.

— Да нет! Все это оказалось гораздо серьезнее! Он приводил цифры и примеры. Теперь уже научно доказано, — она сглотнула, — что если у меня будет мальчик, он обязательно станет го-гомосексуалистом!

При упоминании об этой единственной категории мужчин, которые никогда не проявляли к ней ни малейшего интереса, большие голубые глаза Эйнсли наполнились слезами. Мэриан протянула ей клинекс, но Эйнсли только махнула рукой.

Она села на постели и тряхнула волосами.

— Надо искать выход! — сказала она и решительно вскинула подбородок.

21

Держась за руки, они поднялись по широкой каменной лестнице и прошли через массивные двери; однако им пришлось разделиться, чтобы пройти через турникет. А когда они очутились внутри, было уже как-то неловко опять браться за руки. Под высоким, сверкающим позолотой и мозаикой куполом они чувствовали себя, как в церкви: любое проявление нежности, даже пожатие рук, здесь выглядело нелепо — к тому же, принимая у Мэриан плату за вход, седой служитель в синей форме смерил их хмурым взглядом, и это смутно напомнило Мэриан, как она дважды посещала музей, когда училась в школе и приезжала в город с автобусной экскурсией. Может, этот взгляд тоже был вроде платы за вход?

— Пошли, — почти шепотом сказал Дункан, — я покажу тебе мои самые любимые залы.

Они поднялись по спиральной лестнице, вившейся вокруг нелепого столба-тотема, вверх к потолку, украшенному резным орнаментом. Мэриан давно не была в этой части музея, и теперь у нее было ощущение, словно она вспоминает какой-то неприятный сон — нечто подобное чувствуешь, когда просыпаешься от наркоза после удаления миндалин. В студенческие времена она занималась здесь, в подвальном этаже, геологией (это был единственный способ избежать лекций по истории религии, и с тех пор она навсегда невзлюбила образцы горных пород) и иногда ходила в кафе на первом этаже, — но никогда не поднималась по этим мраморным ступеням, никогда не бывала в этом чашеобразном зале, где из-за неподвижности пылинок, освещенных тусклыми солнечными лучами, пробивающимися сквозь узкие окна, самый воздух казался твердым.

С минуту они стояли у балюстрады. Внизу, у турникета, толпилась группа школьников, они запасались складными стульями, составленными у стены в вестибюле; в перспективе их фигуры укорачивались. Резкие звуки их голосов смягчались расстоянием и округлой формой помещения, и казалось, будто дети находятся гораздо дальше, чем были в действительности.

— Надеюсь, они не придут сюда, — сказал Дункан, резко отодвинувшись от мраморных перил. Он взял ее за рукав пальто и повел за собой в одну из боковых галерей. Они медленно шли по скрипучему паркету мимо стеклянных витрин.

Последние три недели она часто виделась с Дунканом, скорее намеренно, чем случайно, как было раньше. Он писал очередной реферат, на этот раз об односложных словах у Милтона. Предполагалось, что это будет глубокий стилистический анализ, сделанный с новой интересной точки зрения. Но Дункан застрял на первой же фразе: «В высшей степени важно…» и уже больше двух недель не мог сдвинуться с места. Он исчерпал все возможности прачечной, и ему приходилось искать новые способы «отключаться».

— Почему ты не подыщешь себе какую-нибудь аспирантку с кафедры английской литературы? — спросила однажды Мэриан, глядя в витрину магазина на отражение своего лица и лица Дункана и думая о том, до чего они не подходят друг другу. У нее был вид сиделки, прогуливающей больного.

— С аспиранткой не отключишься, — сказал он, — все аспирантки тоже что-нибудь пишут, и мне придется обсуждать с ними их работы. Кроме того, — добавил он мрачно, — они все какие-то плоскогрудые. Или наоборот, — добавил он, помолчав, — слишком пышные.

Мэриан знала, что Дункан ее, как принято называть, «эксплуатирует»; но она ничего против не имела и хотела лишь понять, с какой целью ее эксплуатируют; она вообще предпочитала как можно яснее понимать, что происходит. И Дункан, конечно, отнимал у нее уйму времени и сил. Но по крайней мере он не навязывал ей взамен неуловимый дар любви. Он был занят исключительно собой, и это каким-то странным образом успокаивало Мэриан. Когда он бормотал, касаясь губами ее щеки: «Ты мне не очень-то и нравишься», ее это ничуть не огорчало — ведь отвечать ему было не обязательно. А вот когда Питер, прижимаясь примерно так же губами к ее щеке, шептал «люблю» и ждал ответа, ей приходилось делать над собой усилие.

Наверно, она тоже «эксплуатировала» Дункана в своих интересах, только сама не понимала, в каких именно, — как не понимала вообще своего поведения в последнее время. Время шло (странно было об этом думать, но оно действительно шло вперед: через две недели, на следующий день после вечеринки, которую собирается устроить Питер, она уедет домой, а еще через две-три недели выйдет замуж), но это было лишь время ожидания, пассивного движения по течению, некий временной отрезок, не отмеченный ни одним реальным событием; это было ожидание будущего события, обусловленного событием в прошлом; зато когда она была с Дунканом, она попадала в водоворот настоящего: у них не было ни прошлого, ни тем более будущего.

Дункан был возмутительно безразличен к ее предстоящему замужеству. Он выслушивал ее немногословные сообщения, усмехался, когда она говорила, что поступает, по ее мнению, правильно, пожимал плечами и равнодушно заявлял, что ему все это противно, но что она, по-видимому, сделала отличный выбор — и вообще это ее личное дело. Затем он переводил разговор на такую сложную и неизменно привлекательную тему, как его собственная персона.

Видно было, что его не интересует, как сложится жизнь Мэриан, когда она выпадет из его бесконечно длящегося настоящего; только один раз он отпустил на этот счет замечание, из которого следовало, что ему придется найти ей замену. Отсутствие интереса с его стороны было приятно Мэриан, а почему — она старалась не анализировать.

Они шли по отделу Востока. В витринах стояли блеклые вазы и блюда, покрытые глазурью и лаком. Мэриан взглянула на огромное, во всю стену панно, усеянное маленькими золотыми божками и богинями, сгруппированными вокруг гигантской фигуры в центре, — тучного, похожего на Будду существа с улыбкой миссис Боуг на устах — этакого всемогущего распорядителя, хладнокровно и загадочно руководящего огромной армией крохотных домохозяек.

Как бы то ни было, Мэриан всегда радовалась, когда Дункан звонил, нетерпеливый, расстроенный, и просил ее немедленно прийти на свидание. Им приходилось выбирать уединенные места: заснеженные парки, картинные галереи, случайные бары (только не Парк-Плаза), и их быстрые, бесстрастные объятия зависели от случайных обстоятельств и осложнялись многослойной одеждой. Сегодня утром он позвонил ей на службу и предложил — вернее, потребовал — встретиться в музее: «Мне очень хочется в музей», — сказал он. Она удрала с работы, сославшись на зубного врача. Теперь она могла себе это позволить: через неделю она уволится — на ее место уже готовили новую сотрудницу.

Музей был отличным укрытием: Питер никогда в жизни не пошел бы туда. Мэриан ужасала мысль о встрече Питера и Дункана, хотя ужасаться и не стоило: во-первых, у Питера не было ни малейших оснований для ревности, так как Дункан явно не мог соперничать с ним; а во-вторых, если даже они и встретятся, она всегда может сказать, что Дункан — просто ее старинный университетский приятель. Все было в порядке — и все же она боялась, боялась не за свои отношения с Питером, а за самого Питера и за Дункана: ей казалось, что их встреча сокрушит одного из них — хотя кого именно и почему, она сказать не могла, да и не понимала, откуда у нее такое нелепое предчувствие.

И все же именно поэтому она не приглашала Дункана к себе — слишком уж велик был риск. Несколько раз она заходила к нему, но каждый раз кто-нибудь из его приятелей оказывался дома и подозрительно и недружелюбно поглядывал на нее. Это еще больше нервировало Дункана, и они с Мэриан спешили уйти.

— Почему я им так не нравлюсь? — спросила она. Они остановились у витрины, где были выставлены китайские латы с замысловатой чеканкой.

— Ты о ком?

— Да о них. Смотрят на меня, будто я пытаюсь сожрать тебя.

— С чего ты взяла, что ты им не нравишься. Наоборот, они говорят, что ты славная девушка, и хотят пригласить тебя к нам пообедать, чтобы получше с тобой познакомиться. Я не сказал им, — он подавил улыбку, — что ты выходишь замуж. И им хочется решить, подходишь ли ты в качестве нового члена семьи. Они ведь меня опекают, беспокоятся обо мне: это для них своего рода стимулятор, поддерживающий в них эмоции. Они следят, чтобы меня не развратили, — считают, что я слишком молод и неопытен.

— Но почему они считают, что я тебя развращаю? От чего, собственно, они тебя оберегают?

— Ты ведь не аспирантка с английской кафедры. И ты девушка.

— Что же, они никогда девушек не видели? — возмутилась Мэриан.

Дункан задумался.

— Возможно. Во всяком случае, не на таком близком расстоянии. Да что мы знаем о своих родителях? Нам всегда кажется, что родители пребывают в состоянии блаженного неведения. Но у меня впечатление, что Тревор исповедует нечто вроде средневекового целомудрия в духе Спенсера. А Фиш, по-моему, считает, что теория — это одно, а практика — совсем другое. Он постоянно твердит об этом. Послушала бы ты, как он разглагольствует о своей диссертации, она исключительно о сексе; но он считает, что нужно ждать встречи с какой-то уникальной, специально предназначенной для тебя девушкой, и тогда любовь ударит, как электрический ток. По-моему, он выудил все эти мысли из «Some Enchanted Evening» или же у Д. Г. Лоуренса. Только ждет он что-то уж слишком долго, ему скоро тридцать…

Мэриан стало жаль Фиша, и она начала составлять в уме список перезрелых девиц, которые могли бы ему подойти. Милли? Люси?

Они пошли дальше, завернули за угол и очутились в следующем зале, где было полно застекленных витрин. Мэриан поняла, что не нашла бы путь к выходу. После стольких поворотов она уже не ориентировалась в этих нескончаемых коридорах, огромных залах; других посетителей в этой части музея не было.

— Ты знаешь, где мы? — спросила она с тревогой в голосе.

— Да, — ответил он, — мы почти пришли.

Они миновали еще один переход — под аркой. После наполненных экспонатами, сверкающих позолотой восточных залов тот, в котором они сейчас оказались, выглядел несколько тусклым и пустым. Увидев стенные фрески, Мэриан догадалась, что это отдел Древнего Египта.

— Я время от времени заглядываю сюда, — сказал Дункан, обращаясь как бы к себе самому, — чтобы поразмышлять о бессмертии. А вот мой любимый саркофаг.

Мэриан взглянула через стекло на расписной золотой лик, изображенный на саркофаге. Глаза, обведенные темно-синими линиями, были широко раскрыты. Они смотрели на Мэриан с выражением безмятежной пустоты. На саркофаге же, на уровне груди мумии, была изображена птица с распростертыми крыльями; каждое перышко было тщательно выписано; такая же птица была нарисована на бедрах и еще одна — на ногах. Остальные детали росписи были гораздо мельче: несколько оранжевых солнц; позолоченные фигурки, увенчанные коронами, сидящие на тронах или плывущие в ладьях; орнамент из странных знаков, похожих на человеческие глаза.

— Какая красивая! — сказала Мэриан и тут же усомнилась: искренне ли она это говорит? Фигура под стеклом чем-то походила на утопленницу, ее золотистая поверхность отбрасывала блики…

— По-моему, это мужчина, — сказал Дункан. Он отошел к следующей витрине. — Иногда мне хочется жить вечно. Тогда совсем не надо беспокоиться о Времени. О Изменчивость! Почему человек столько лет пытается преодолеть время, но не научился даже останавливать его?..

Она подошла посмотреть, что он разглядывает. Этот саркофаг в стеклянной витрине был раскрыт; можно было рассмотреть сморщенную фигурку. С головы мумии сняли пожелтевшие льняные бинты, и обнажился череп, обтянутый сухой кожей, с пучками черных волос. Все зубы были на месте.

— Отлично сохранившийся экземпляр, — заметил Дункан тоном эксперта. — Сейчас никто не может добиться подобной мумификации, хотя некоторые мошенники и делают вид, что берутся за такую работу.

Мэриан пожала плечами и отвернулась. Она была заинтригована, но не самой мумией (ей не доставляло никакого удовольствия разглядывать подобные экспонаты), а интересом, который проявлял к мумии Дункан. Ей вдруг пришло в голову, что, если протянуть руку и коснуться его, он рассыплется в прах.

— У тебя какой-то патологический интерес ко всему этому, — сказала она.

— К смерти? Что же тут патологического? — сказал он, и голос его прозвучал неожиданно громко в пустом зале. — Совершенно естественный интерес к совершенно естественному явлению. Как тебе известно, нам всем суждено умереть.

— Но смаковать смерть — противоестественно, — возразила она, повернувшись к нему. Он смотрел на нее с усмешкой.

— Не принимай меня всерьез, — сказал он, — я ведь уже предупреждал тебя. Пойдем-ка, я покажу тебе символ материнского чрева, который я тут нашел. Надо будет показать его Фишу. Он грозится опубликовать в журнале «Исследования по эпохе викторианства» статью под названием «Символ матки в произведениях Беатрис Поттер». Ему надо помешать.

Дункан потащил ее в угол зала. Сперва в быстро меркнущем свете зимнего дня она не могла рассмотреть того, что лежало под стеклом. На первый взгляд это было похоже на груду камней. Потом она увидела, что это скелет, кое-где покрытый кожей, он лежал на боку, подтянув колени к подбородку. Скелет окружали глиняные горшки и бусы; он был маленький, как ребенок.

— Этот — старше пирамид, — сказал Дункан, — он сохранился, погребенный в песках пустыни. Когда мне окончательно осточертеет жить, я пойду и зароюсь в песок. Или в книги. Но у нас город слишком сырой, здесь все гниет.

Мэриан наклонилась к витрине. Было что-то жалкое в чахлой фигурке с выступающими ребрами, ссохшимися ногами и выпирающими ключицами — совсем как на фотографиях узников концентрационных лагерей или голодающих в малоразвитых странах. У нее не возникло желания прижать скелетик к груди, но она почувствовала к нему щемящую жалость.

Подняв голову и взглянув на Дункана, она вздрогнула от ужаса: он тянул к ней руку. В соседстве с мумией его худоба наводила на неприятные ассоциации, и Мэриан невольно отодвинулась.

— Успокойся, — сказал он, — я не покойник, восставший из гроба. — Он погладил ее по щеке и грустно улыбнулся. — Беда в том, что, прикасаясь к живой человеческой плоти, я не могу сосредоточить свое внимание на ее поверхности, а углубляюсь мысленно внутрь. Пока думаешь только о коже, все в порядке, но стоит подумать о том, что под ней…

Он наклонился, чтобы поцеловать ее. Она повернулась, приникла головой к плечу его зимнего пальто и закрыла глаза. Сейчас он казался ей еще более хрупким, чем обычно, и она боялась слишком крепко его обнять.

Паркетный пол затрещал, Мэриан открыла глаза и встретила строгий, сверлящий взгляд служителя в синей форме, подошедшего к Дункану.

— Прошу прощения, сэр, — сказал он вежливо, но твердо, трогая Дункана за плечо, — в зале мумий целоваться запрещено.

— Извините, — сказал Дункан.

Они пошли назад через лабиринт коридоров и комнат и очутились на главной лестнице. Из галереи на противоположной стороне выбежали школьники со складными стульями; увлеченные этим бурным потоком, Мэриан и Дункан под громкий топот маленьких ног, среди взрывов оглушительного смеха, спустились вниз по мраморным ступеням.

Дункан предложил пойти выпить кофе, и теперь они сидели за грязным квадратным столиком кафе в окружении нарочито мрачных студентов. Мэриан так привыкла связывать кофе с обеденным или кратким утренним перерывом в конторе, что она поневоле ждала появления за столиком рядом с Дунканом троицы дев.

Дункан помешал ложкой свой кофе.

— Хочешь сливок? — спросил. он.

— Нет, спасибо, — сказала Мэриан, но тут же подумала, что сливки питательны, и подлила немного в свою чашку.

— Знаешь, по-моему, мне следует переспать с тобой, — непринужденно сказал Дункан, кладя ложку на стол.

Мэриан внутренне сжалась. Она оправдывала то, что происходило между нею и Дунканом (а что, собственно, между ними происходило?), тем, что все это, на ее взгляд, было абсолютно невинно. В последнее время ей стало казаться, что невинность как-то неопределенно связана с одеждой: границы определялись воротником и длинными рукавами. Оправдываясь перед собой, она обычно воображала, как будто говорит об этом с Питером. Вот он ревниво скажет: «До меня дошло, будто ты встречаешься с каким-то тощим студентом?» А она ответит: «Перестань, Питер, это абсолютно невинные встречи. Ведь мы с тобой поженимся через два месяца». Или через полтора. Или через месяц.

— Перестань, Дункан, — сказала она, — это невозможно. Ведь я через месяц выхожу замуж.

— Это твое личное дело, — сказал он. — И меня оно не касается. Я о себе забочусь, а не о тебе.

— Вот как? — она невольно улыбнулась. Все-таки поразительно, до какой степени он не считается с ней!

— Конечно, не о тебе. Меня привлекает сама идея. Ты лично не пробуждаешь во мне ни любви, ни даже желания. Но мне кажется, что ты женщина опытная и к таким вещам относишься со знанием дела и разумно — словом, трезво и спокойно. В отличие от некоторых. А мне будет полезно наконец разделаться с моими сексуальными затруднениями.

Он насыпал на стол сахар и указательным пальцем чертил по нему узоры.

— С какими именно?

— Возможно, во мне дремлет гомосексуалист? — он на секунду задумался. — Или гетеросексуалист? Так или иначе, что-то во мне дремлет. Не знаю отчего. Конечно, я уже не раз пробовал, но каждый раз меня одолевали мысли о бессмысленности этого шага, и у меня пропадала охота. Когда доходит до дела, мне хочется лишь одного: спокойно лежать и смотреть в потолок. Когда мне надо писать курсовую, я думаю о сексе, а когда наконец затащу — по обоюдному согласию — какую-нибудь девицу в уголок или под куст и начинаю делать все, что положено, и кульминация уже близка, мне в голову вдруг лезет мысль о курсовой. Я знаю: и то, и другое нужно лишь для того, чтобы переключиться и отвлечься, но от чего отвлечься — этого я не понимаю. К тому же все мои партнерши слишком интересуются литературой, потому что слишком мало читают. Всякому, кто много читает, известно, что подобные сцены изображались в литературе неоднократно и всем надоели до тошноты. Как можно дойти до такой банальности? Когда я вижу, как девица обмякает, напрягается, ею овладевает страсть, я думаю: очередная имитация. И у меня всякий интерес пропадает. Или еще хуже — меня разбирает смех. А они устраивают сцены.

Он стал задумчиво облизывать свои липкие пальцы.

— А почему ты считаешь, что со мной будет иначе?

Мэриан почувствовала себя опытной, искушенной женщиной, этакой медсестрой. «Мне не хватает только крепких туфель, крахмальных нарукавников и кожаного саквояжа со шприцем», — подумала она.

— Может, и с тобой будет то же самое, — сказал он. — Но поскольку я тебе все рассказал, ты хотя бы воздержишься от сцен.

Они замолчали. Мэриан размышляла над его словами. Значит, ему безразлично, кто будет его партнершей. Довольно оскорбительно для женщины. Но почему же она не чувствует себя оскорбленной? Напротив, ей хочется оказать ему помощь, чуть ли не медицинскую. Может быть, сосчитать ему пульс?

— Ну что ж… — начала она и замолчала. Интересно, слышал ли кто-нибудь их разговор? Она огляделась и встретилась глазами с крупным бородатым мужчиной, сидевшим за столиком у дверей. Мэриан подумала, что он похож на преподавателя антропологии. Но через секунду она узнала в нем одного из приятелей Дункана. Блондин, сидевший рядом с ним, спиной к Мэриан, был, вероятно, второй сосед.

— Тут, между прочим, «твои родители», — сказала она.

Дункан повернулся.

— Да, — сказал он, — пойду поздороваюсь.

Он встал, подошел к их столику и сел. Они пошептались, потом Дункан вернулся.

— Тревор спрашивает, не хочешь ли ты прийти к нам обедать, — сказал он тоном маленького мальчика, который передает вызубренное наизусть поручение.

— А ты хочешь, чтобы я пришла? — спросила Мэриан.

— Я? Конечно. Пожалуй… Почему нет?

— Тогда передай, — сказала она, — что я с восторгом принимаю приглашение.

Питер был занят сегодня предстоящим процессом, а Эйнсли проводила вечер в клинике.

Дункан пошел передать ее ответ. Через минуту оба его приятеля ушли, а Дункан с хмурым видом вернулся к Мэриан.

— Тревор очень обрадовался и помчался домой готовить — говорит, ничего особенного, обыкновенный обед. Нас ждут через час.

Мэриан улыбнулась, но тут же в отчаянье закрыла рукой рот: ей вдруг пришло в голову, что она ведь почти ничего не ест.

— Как ты думаешь, что он приготовит? — спросила она чуть дыша.

Дункан пожал плечами.

— Вот уж не знаю. Он любит жарить на большом огне, и у него все сгорает. А что?

— Понимаешь, — сказала Мэриан, — я многого не ем. Во всяком случае, в последнее время я очень многое перестала есть. Например, мясо, яйца, некоторые овощи.

Казалось, Дункана это ничуть не удивило.

— Хорошо, — сказал он. — Только имей в виду: Тревор гордится своим умением готовить. Я лично к этому равнодушен и готов каждый день есть котлеты. Но Тревор оскорбится, если ты не попробуешь всех его блюд.

— Но он еще сильнее оскорбится, если меня вырвет, — сказала она мрачно. — Может, мне лучше не идти?

— Нет, нет, пойдем, там что-нибудь придумаем, — сказал Дункан не без злорадного любопытства.

— Извини, но я не виновата: ничего не могу с собой поделать.

«Может, сказать, что я на диете?» — подумала она.

— Ты что, представительница современной молодежи, бунтующей против всего общепринятого? — предположил Дункан. — Хотя начинать бунт с протеста против общепринятых продуктов питания — не самый распространенный подход. А впрочем, почему нет? — размышлял он вслух. — Процесс поглощения пищи всегда казался мне весьма нелепым видом деятельности. Я бы охотно обошелся без еды, но, говорят, чтобы жить, нужно есть.

Они встали, надели пальто.

— Что касается меня, — сказал он, когда они шли к выходу, — я бы предпочел получать питание прямо в кровь. Я уверен, что это можно устроить, надо только найти опытных специалистов…

22

Когда они вошли в дом, где жил Дункан, Мэриан сняла перчатки, сунула руку в карман пальто и повернула кольцо бриллиантом внутрь: выставлять напоказ обручальное кольцо было бы невежливо по отношению к приятелям Дункана, которые пусть неверно, но с такой трогательной готовностью истолковали ситуацию. Потом она вообще сняла кольцо. Потом подумала: «Что же я делаю? Ведь через месяц я выхожу замуж. Зачем это скрывать?» — и надела кольцо. Потом решила: «Но ведь я никогда больше не увижу их, стоит ли все усложнять?» Она снова сняла кольцо и спрятала его в кошелек.

Тем временем они поднялись по лестнице и остановились у дверей квартиры, собираясь войти; тут дверь открылась, и на пороге показался Тревор, он был в фартуке и благоухал специями.

— Я слышал, как вы поднимались, — сказал он, — входите. Боюсь, вам придется несколько минут подождать. Мне очень приятно, что вы пришли… э… — его бледно-голубые глаза вопросительно смотрели на нее.

— Мэриан, — сказал Дункан.

— Ну конечно! — подхватил Тревор. — Вот теперь мы по-настоящему знакомы. — Он улыбнулся, и на каждой щеке у него обозначились ямочки. — Сегодня у нас самый обычный обед, ничего особенного.

Он нахмурился, втянул в себя воздух, испуганно вскрикнул и опрометью бросился на кухню.

Мэриан оставила свои сапоги за дверью, на газете; Дункан отнес ее пальто к себе в комнату. Она прошла в гостиную, озираясь, где бы ей пристроиться. Ей не хотелось садиться ни в лиловое кресло Тревора, ни в зеленое — Дункана (она боялась, что он не будет знать, куда себя деть, когда вернется), ни на пол, среди вороха бумаг (вдруг она перепутает страницы чьей-нибудь диссертации?). Фиш был забаррикадирован в своем красном кресле: на ручки кресла он положил доску и что-то сосредоточенно писал на чистом листе. У его локтя стоял полупустой стакан. В конце концов Мэриан устроилась на ручке зеленого кресла и положила руки на колени.

Из кухни вылетел сияющий Тревор с подносом, на котором стояли хрустальные бокалы с хересом.

— Спасибо, это прелестно, — вежливо сказала Мэриан, принимая херес. — Какой красивый бокал!

— Не правда ли? Это фамильный хрусталь. Старинный. Сейчас такой красоты не встретишь, — сказал он, задумчиво глядя ей в правое ухо, словно видел в нем панораму незапамятнодревнего, быстро исчезающего прошлого, — особенно у нас в Канаде. Я считаю, что все мы должны сделать что-то для сохранения красоты. Вы согласны?

При появлении хереса Фиш отложил перо и уставился на Мэриан, но не на ее лицо, а на живот, где-то в районе пупка. Это ей не понравилось, и, чтобы отвлечь его, она сказала:

— Дункан рассказывал мне, что вы занимаетесь творчеством Беатрис Поттер. Интересная тема.

— Что?.. Ах, да… Я подумывал о Беатрис Поттер, но принялся за Льюиса Кэрролла — это значительнее и глубже. Знаете, девятнадцатый век в наше время нарасхват.

Он откинул назад голову и закрыл глаза; сквозь густую черную бороду его речь звучала монотонно, как церковное пение.

— Разумеется, каждый знает, что «Алиса» — книга о сексуальном кризисе личности, но это — пройденный этап, об этом уже многое сказано, и мне хочется затронуть более глубокие пласты. Что мы увидим, если внимательно присмотримся к этому сочинению? Маленькая девочка спускается в кроличью нору — нору, наводящую на интересные ассоциации, — и, как бы возвращаясь к эмбриональному состоянию, пытается найти себя, — он облизнул губы, — найти себя как женщину. Это все понятно. Тут вырисовываются некоторые схемы. Да, вырисовываются схемы. Ей демонстрируют одну за другой различные сексуальные роли, но она как будто не в состоянии принять ни одну из них: у нее полное торможение. Она отвергает материнство, когда младенец, которого она нянчит, превращается в поросенка; она негативно реагирует на роль Королевы, то есть роль доминирующей женщины, чей вопль «отрубить ему голову?» есть не что иное, как призыв к кастрации. А когда Герцогиня подъезжает к ней со своими искусно замаскированными лесбийскими пассами, иногда так и хочется спросить: а может, Льюис все это сознавал? Так или иначе, на пассы Герцогини Алиса тоже не реагирует. И сразу после этой сцены — помните? — она разговаривает с Черепахой, закованной в свой панцирь и полной жалости к самой себе, — типичный предподростковый типаж! А потом идут наиболее прозрачные сцены, да, наиболее прозрачные, когда у Алисы удлиняется шея и ее обвиняют в том, что она змея, которая губит яйца — помните? — ведь это разрушительная роль Фаллоса, и она с возмущением отвергает эту роль. А ее негативная реакция на Гусеницу с задатками диктатора — Гусеницу шести дюймов росту, с важным видом восседающую на шляпке идеально круглого гриба, символизирующего женское начало и обладающего способностью увеличивать и уменьшать рост человека — что я считаю особенно интересной подробностью. И, разумеется, мы сталкиваемся здесь с навязчивой идеей времени, с безумием явно циклического, а не линейного характера. Таким образом, Алиса примеряет несколько обличий, но отказывается сделать окончательный выбор и к концу книги так и не достигает того, что можно было назвать зрелостью. Правда, в «Зазеркалье» она делает некоторые успехи: вы помните…

Кто-то приглушенно, но совершенно явно хихикнул. Мэриан вскочила. Дункан стоял в дверях — вероятно, он появился уже давно.

Фиш открыл глаза, моргнул и хмуро поглядел на Дункана, но возразить не успел: в комнату влетел Тревор.

— Фиш, конечно, опять распространяется о своих кошмарных символах? — сказал он. — Я такого литературоведения не признаю; по-моему, самое главное — это стиль писателя, а Фишер ударяется во фрейдизм, особенно когда выпьет. Он порочен. Кроме того, он отстал от науки, — добавил он язвительно. — Современная точка зрения на «Алису» сводится к тому, что это прелестная детская книжка, не заслуживающая серьезного внимания. У меня почти все готово. Дункан, ты не поможешь накрыть на стол?

Фишер не двинулся с места и из глубин своего кресла наблюдал, как они составляют рядом два карточных столика, осторожно пристраивая ножки в промежутках между кипами разбросанной по полу бумаги, передвигая бумаги по мере необходимости. Потом Тревор постелил на оба столика белую скатерть, а Дункан стал расставлять тарелки и серебро. Фиш поднял свой стакан и одним глотком осушил его содержимое. Заметив по соседству еще один стакан, он опорожнил и его.

— А теперь прошу к столу! — объявил Тревор.

Мэриан встала. Глаза у Тревора блестели, на мучнисто-белых щеках от нервного возбуждения выступили красные пятна. Прядь светлых волос свисала клином на его высокий лоб. Он зажег стоявшие на столе свечи и, обойдя гостиную, потушил торшеры. Затем убрал доску с кресла Фиша.

— Вы, э… Мэриан, садитесь вот здесь, — сказал он и скрылся в кухне. Она села на указанный стул и попыталась придвинуться ближе к столу, но ей это не удалось — мешали ножки. Она оглядела закуски: обед начинался с креветочного салата. Для начала недурно, но что еще ей предложат? Стол изобиловал серебром, значит, перемен будет много. Она с любопытством отметила старинную, затейливую серебряную солонку и изящное фарфоровое украшение в виде букета, поставленное между двумя подсвечниками. На столе были и живые цветы: в овальном серебряном блюде плавали хризантемы.

Тревор вернулся, сел в кресло — поближе к кухне, — и обед начался. Дункан сидел напротив Мэриан, а Фиш — слева от нее, то ли в дальнем конце стола, то ли во главе его, смотря как считать. Мэриан порадовалась отсутствию электрического света: это облегчало ее положение. Она еще не знала, как будет справляться со своими проблемами, если таковые возникнут. На Дункана, по всей видимости, надеяться не приходилось: он ел с отрешенным видом, механически пережевывая пищу, глядя на пламя свечи, отчего глаза его, казалось, слегка косили.

— Какое красивое серебро! — сказала она Тревору.

— Да, да, не правда ли? — он улыбнулся. — Все серебро фамильное, как и фарфор. Фарфор, по-моему, тоже божественно красив — никакого сравнения с современными штампованными изделиями.

Мэриан внимательно посмотрела на свою вилку, украшенную затейливым орнаментом из цветов, фестонов, завитушек и зубчиков.

— Прелестно, — сказала она. — Боюсь, я вам доставила слишком много хлопот.

Тревор просиял: Мэриан явно попала в точку.

— Какие там хлопоты! Хорошо и красиво питаться — это очень важно, так я считаю. Большинство людей ест только для того, чтобы поддерживать свои силы. Я против этого. Вам нравится соус? Он собственного приготовления. — Не дожидаясь ответа, Тревор продолжал: — Я не признаю готовые соусы, они все на один вкус. Я покупаю свежий хрен на рынке возле набережной, но, конечно, достать в этом городе свежие креветки почти немыслимо…

Он склонил голову набок, словно прислушиваясь, потом вскочил с кресла и унесся в кухню. Тогда Фишер, не произнесший ни слова с тех пор, как они сели за стол, открыл рот и начал говорить. Есть он при этом не перестал, и процессы поглощения пищи и извержения слов сочетались в едином ритме, похожем на ритм дыхания: Фиш, как решила Мэриан, автоматически регулировал эти процессы, и это было очень важно; Мэриан подумала, что стоит ему отвлечься и задуматься о своем дыхании или питании, как произойдет катастрофа: вот будет номер, если креветка, да еще политая соусом с хреном, застрянет у него в дыхательном горле! Мэриан смотрела на Фиша как зачарованная. Стесняться ей было некого: глаза Фиша были закрыты. Казалось, вилка попадает ему в рот при помощи особого механизма или рефлекса, интересно, как это происходит? Может быть, от вилки исходят ультразвуковые волны, как у летучей мыши, а бакенбарды Фиша действуют как антенна? Фиш не растерялся, даже когда Тревор убрал его тарелку с остатками салата и поставил на ее место бульон; он только на секунду открыл глаза и, убедившись, что вилкой суп не зачерпнешь, взял ложку.

— Что касается предложенной мной темы, — начал он, — то, по всей видимости, ее не утвердят: университет у нас весьма консервативный. Но даже если ее не пропустят в университете, я могу разработать ее для какого-нибудь журнала — ни одна человеческая мысль не пропадает впустую. Сейчас время такое: печатайся, не то тебе крышка. Если меня не напечатают здесь, я опубликуюсь в Штатах. Мой замысел опрокидывает все прочно установившиеся понятия и формулируется следующим образом: «Мальтус и творческая метафора». Разумеется, Мальтус — всего лишь символ того, что я собираюсь доказать, то есть существование теснейшей связи между приростом населения в течение последних двух-трех столетий, особенно восемнадцатого и первой половины девятнадцатого, и изменением в подходе литературоведа к поэзии — и, следовательно, с изменением творческого метода самих поэтов и, в сущности, любой творческой личности; моя теория справедлива в отношении всех искусств. В своей работе я буду нарушать установившиеся границы и изучать разные отрасли искусства, а также смежные науки — экономику, биологию, литературоведение. Сейчас наблюдается тенденция к узкой специализации, да, к узкой специализации, и в результате многое выпадает из поля зрения исследователя. Разумеется, я прибегну к статистике и диаграммам. Пока что я занят отправными точками: обдумываю теоретическую базу, нахожусь на первой ступени исследования, просматриваю работы древних и новых, авторов…

К бульону был подан херес. Фиш протянул руку, нащупывая свой бокал, и чуть не опрокинул его.

Мэриан оказалась под перекрестным огнем: Тревор, усевшись на место, стал рассказывать ей о бульоне, прозрачном и благоуханном; о том, как он медленно и терпеливо кипятил бульон на маленьком огне, доводя его до совершенства. Тревор был единственным, кто смотрел на нее, и она чувствовала себя обязанной платить ему тем же. Дункан не обращал ни на кого ни малейшего внимания; Фиш и Тревор, казалось, ничуть не смущались тем, что говорят одновременно. Они явно привыкли к этому. Она поняла, однако, что можно время от времени просто кивать головой и улыбаться, глядя на Тревора, но слушая Фиша, развивавшего свою теорию:

— Видите ли, в то время как населенность — точнее, плотность населения на квадратную милю — была низкой, а детская смертность и смертность в целом — высокой, деторождение ставилось превыше всего. Человек находился в гармонии с природой, с ее циклическими ритмами, и сама земля требовала от него высокой урожайности: «Плодитесь и размножайтесь!» — если помните…

Тревор вскочил и забегал вокруг стола, собирая тарелки. Его речь и жесты с каждой минутой убыстрялись; он выскакивал из кухни в гостиную и снова исчезал, словно кукушка в часах. Мэриан бросила взгляд на Фиша. Борода его лоснилась от бульона: очевидно, он все же иногда проносил ложку мимо рта. Вообще он походил на младенца с бакенбардами, сидящего на высоком стуле. Мэриан подумала, что было бы неплохо повязать ему нагрудник.

Тревор в очередной раз появился с чистыми тарелками и опять исчез. Сквозь бормотание Фиша она слышала, как Тревор гремит на кухне посудой.

— И вот, — продолжал Фиш, — в те времена поэт тоже считал себя естественным производителем; его поэма была, если можно так выразиться, яйцом, оплодотворенным музами или, точнее, Аполлоном; отсюда и термин «вдохновение», то есть введение дыхания малыми дозами, по капле; оплодотворенная поэма проходила сначала стадию созревания, зачастую довольно длительную, и, когда наконец была готова к появлению на свет божий, поэт разражался ею — нередко в ужасных муках. Таким образом, процесс художественного творчества был по своей сути подражанием Природе, тому естественному процессу, который был наиболее важен для продолжения человеческого рода. Я имею в виду деторождение. Да, деторождение. А что происходит в наши дни?

Что-то зашипело, и на пороге возник Тревор — он стоял в драматической позе, держа в каждой руке по пылающему голубому мечу. Никто, кроме Мэриан, даже не повернул в его сторону головы.

— Боже мой! — сказала она с восторгом. — Как эффектно!

— Не правда ли? Фламбе — мой любимый кулинарный прием. Это, конечно, не настоящий шиш-кебаб, тут скорее французский уклон, уход от греческой вульгарности…

Он ловко снял шиш-кебаб с вертела, и тарелка Мэриан наполнилась мясом. Теперь она попалась. Надо что-то срочно придумать. Тревор налил вина, сказав при этом, как трудно найти в магазинах хороший испанский портвейн.

— Сегодня, как я сказал, общество настроено против деторождения. «Контроль рождаемости — прежде всего, — говорят нам, — человечеству надо опасаться демографического, а не атомного взрыва». Одним словом, сплошное мальтузианство, только теперь войны уже не обеспечивают значительного сокращения населенности. В этом контексте легко заметить, что расцвет романтизма…

Появились новые блюда: рис со специями, пряный соус, неопознаваемые овощи. Тревор пустил их по кругу. Мэриан взяла ложку темно-зеленой овощной массы и положила ее на язык, как бы принося жертву рассерженному божеству. Жертва была принята.

— …совпадает — и это крайне важно — с ростом населения, который начался, разумеется, еще прежде, но достиг катастрофических размеров именно в этот период. Поэт уже не может с гордостью сравнивать себя с матерью, дающей жизнь; и свои творения он уже не предлагает обществу в качестве его новых членов. Поэт вынужден изменить свое лицо. К чему, в сущности, сводится новый акцент на индивидуальную экспрессию, на стихийность, спонтанность, мгновенность творчества? В двадцатом веке не только художники…

Тревор снова умчался на кухню. Мэриан, все более приходя в отчаяние, рассматривала куски мяса на своей тарелке. Может быть, спрятать их под скатерть? Но потом их все равно найдут. Тогда — в сумку? Но сумка лежала слишком далеко. Не упрятать ли мясо за пазуху или в рукава?..

— …разбрызгивают краску по холсту, достигая своего рода творческого оргазма, но и некоторые писатели видят в творчестве подобный процесс…

Она под столом толкнула ногой Дункана. Он вздрогнул и поднял глаза. Взгляд их сначала ровно ничего не выражал, но через секунду оживился и сделался удивленным.

Она очистила от соуса кусочек мяса, взяла его пальцами и бросила; кусочек пролетел над свечами, и Дункан поймал его, положил на тарелку и начал резать. Мэриан принялась очищать от соуса второй кусок.

— … и уже не уподобляют его деторождению; длительное обдумывание и вынашивание литературных произведений ушло в прошлое. Акт природы, которому современное искусство решило подражать, или, точнее, вынуждено подражать, есть не что иное, как соитие.

Мэриан метнула следующий кусок мяса — он был пойман столь же ловко. Не проще ли будет поменяться тарелками? Нет, опасно: могут заметить, ведь Дункан уже кончил есть, когда Тревор выходил из гостиной.

— Нам нужен катаклизм, — продолжал Фиш. Он почти декламировал, голос его звучал все громче и как будто подымался к самой кульминации. — Катаклизм. Гигантская эпидемия чумы или сверхмощный взрыв — то есть что-то, способное стереть с лица земли миллионы людей и почти полностью уничтожить цивилизацию; тогда деторождение снова станет необходимым и мы сможем вернуться к племенному образу жизни, к старым богам, черным, как земля, — к богине земли, богине воды, богине рождения, роста и смерти. Нам нужна новая Венера, плодоносная Венера тепла, развития, зарождения, новая Венера, с огромным животом, полная жизни, способная породить новый мир во всем его многообразии и щедрости, новая Венера, подымающаяся из волн морских…

Фишер решил подняться на ноги — очевидно, для того, чтобы подчеркнуть или продемонстрировать подъем Венеры из волн морских. Он уперся руками в карточный столик, ножки которого тут же подогнулись; тарелка Фиша скользнула ему на колени. Кусок мяса, который Мэриан как раз в этот момент швырнула через стол, угодил Дункану в голову, отскочил и упал на пол, на груду диссертационных черновиков.

Тревор, появившийся на пороге с мисочками фруктового салата в руках, стал свидетелем этой сцены. Рот его беззвучно открылся.

— Наконец-то я понял, чем я хочу быть! — раздался голос Дункана во внезапно наступившей тишине. Он безмятежно разглядывал потолок, не отирая с виска сероватое пятно соуса. — Амебой!

Дункан обещал немного проводить Мэриан: ему требовалось подышать свежим воздухом.

К счастью, сервиз Тревора не пострадал, хотя соусы и разлились — и, когда стол вновь установили и Фишер, бормоча, угомонился, Тревор великодушно позабыл весь инцидент; однако за десертом (фруктовый салат, персики фламбе, кокосовое печенье, кофе и ликеры) он разговаривал с Мэриан уже не так сердечно, как в начале обеда.

Шагая по хрустящему снегу тротуара, они говорили о том, что Фишер выловил лимон из своей полоскательницы и съел его.

— Конечно, Тревору это не нравится, — сказал Дункан. — И я ему уже говорил, что, если ему это не нравится, не надо класть лимон в полоскательницу Фиша. Но он желает делать все как положено, хотя и понимает, что старается зря. Обычно я тоже съедаю лимон из своей полоскательницы, но сегодня удержался: ведь у нас была гостья.

— Все было очень… занятно, — сказала Мэриан. Она думала о том, что за целый вечер никто не проявил ни малейшего интереса к ее персоне и не задал ей ни одного вопроса, хотя соседи Дункана как будто пригласили ее, чтобы поближе познакомиться с ней. Впрочем, теперь Мэриан понимала, что ее пригласили в качестве нового слушателя.

Дункан смотрел на нее с сардонической усмешкой.

— Теперь ты знаешь, каково мне с ними живется.

— Можно снять другую квартиру, — сказала она.

— Нет уж. Все-таки мне здесь нравится. Да и кто еще будет так заботиться обо мне? Когда Фиш и Тревор не заняты своими хобби и не разглагольствуют, они очень много возятся со мной. Они так заняты становлением моей личности, что самому мне не приходится этим заниматься. И они наверняка помогут мне превратиться в амебу.

— Дались тебе эти амебы! Чем они тебя привлекают?

— Они бессмертны, — сказал он, — а также эластичны и не имеют формы. Быть личностью ужасно сложно.

Они подошли к вершине асфальтового ската, который вел на бейсбольное поле. Дункан сел прямо на заснеженный бортик и закурил. Холод словно вовсе на него не действовал. Она села рядом. Он не сделал движения, чтобы обнять ее, и она сама обняла его.

— Дело в том, — сказал он, помолчав, — что мне недостает чего-то настоящего в мире. Чего-то реального и прочного. Я знаю, что все не может быть таким, но хоть что-нибудь-то есть… Доктор Джонсон доказывал реальность мира, пиная ногой камень, но я же не могу все время пинать своих соседей. И своих профессоров. Тем более что и моя нога тоже в известном смысле нереальна.

Он бросил в снег окурок сигареты и зажег другую.

— Я думал, может, ты окажешься реальной? То есть если я с тобой пересплю. Сейчас-то ты, конечно, для меня не существуешь: одна одежда, сплошная шерсть — джемперы, свитера, пальто. Иногда мне кажется, что ты вся насквозь шерстяная. Хотелось бы убедиться в обратном…

В этом желании Мэриан не могла ему отказать. Она-то знала, что она не вся насквозь шерстяная.

— Хорошо, предположим, — сказала она задумчиво. — Но ко мне пойти нельзя.

— Ко мне тоже, — сказал Дункан, не выказав ни удивления, ни радости по поводу ее возможного согласия.

— Наверно, придется пойти в гостиницу, — сказала она, — и сказать, что мы муж и жена.

— Ни за что не поверят, — сказал он печально. — Я не похож на женатого. Меня все еще спрашивают в барах, исполнилось ли мне шестнадцать.

— А у тебя нет свидетельства о рождении?

— Было, но я его потерял. — Он повернул голову и поцеловал ее в нос. — Давай пойдем в такую гостиницу, где не станут спрашивать, женаты мы или нет.

— То есть… ты что же, хочешь, чтобы я выступила в роли проститутки?

— А что в этом такого?

— Ну нет, — сказала она с некоторым возмущением. — Я просто не сумею.

— Пожалуй, я тоже, — сказал он мрачно. — Мотели исключаются: я не умею водить машину. Видно, ничего не поделаешь. — Он закурил еще одну сигарету. — Ладно, не надо. Тем более что ты бы меня наверняка испортила. Впрочем, — горестно добавил он, — меня, вероятно, невозможно испортить.

Мэриан смотрела сверху на бейсбольную площадку и окружавшее ее пространство парка. Ночь была ясная и морозная, звезды на черном небе горели холодным блеском. Выпал снег, тонкий, как пудра, и все поле парка было белым, пустым, нетронутым. Внезапно ей захотелось соскочить вниз, побегать и попрыгать по снегу — оставляя путаные следы, прокладывая беспорядочные тропки. Но она знала, что через минуту спокойно, как всегда, направится через парк к станции метро.

Она встала и начала стряхивать снег с пальто. Спросила:

— Пойдем дальше?

Дункан тоже поднялся, засунул руки в карманы пальто. На его лице пятнами лежали тени, желтели отблески света от бледных уличных фонарей.

— Нет, — сказал он. — Пока. Может, увидимся…

Он повернулся и пошел, его фигура почти беззвучно растворилась в синей тьме.

Оказавшись перед ярко освещенным, окрашенным в пастельные тона прямоугольником станции метро, Мэриан вытащила из сумки кошелек и отыскала среди монет свое обручальное кольцо.

23

Мэриан лежала на животе, глаза ее были закрыты, на голой спине покачивалась пепельница Питера. Он лежал рядом, курил сигарету, допивая свое двойное виски. Из проигрывателя в гостиной доносилась эстрадная мелодия.

Мэриан очень старалась не показать виду, однако была не на шутку встревожена. Утром ее организм отверг консервированный рисовый пудинг, который принимал безропотно в течение нескольких недель. Прежде она была спокойна, зная, что в крайнем случае может полностью положиться на этот пудинг, сытный и, как сказала миссис Уизерс, врач-диетолог, отлично витаминизированный. Но сегодня утром, поливая пудинг сливками, Мэриан вдруг поняла, что поливает колонию маленьких коконов. Коконов, внутри которых живут крошечные существа.

С самого начала она старалась убедить себя, что ничего серьезного с ней не происходит, что это небольшое недомогание, вроде крапивницы, которая пройдет сама собой. Но теперь придется посмотреть правде в глаза; и придется с кем-нибудь посоветоваться. Правда, она уже рассказала Дункану, но ничего путного из этого не вышло. На его взгляд, патологии тут не было, а ее особенно угнетала мысль, что она ненормальна. Вот почему она боялась признаться Питеру: он решит, что это признак извращения или невроза, и у него, естественно, возникнут сомнения насчет женитьбы; вероятно, он предложит отложить свадьбу до ее выздоровления. И она бы так поступила на его месте. А что делать, когда они поженятся и уже невозможно будет скрыть от него свои странности? Питаться отдельно?

Она пила кофе и рассматривала несъеденный пудинг, когда вошла Эйнсли в грязном зеленом халате. В последнее время Эйнсли уже не мурлыкала и не вязала; она много читала, пытаясь, по ее выражению, ухватить проблему в зародыше.

Прежде чем сесть, она поставила на стол свой завтрак и лекарства: железистые дрожжи, пшеничные хлопья, апельсиновый сок, особое слабительное, витаминизированную кашу.

— Эйнсли, — сказала Мэриан, — как, по-твоему, я нормальная?

— «Нормальный» вовсе не значит «средний», — загадочно сказала Эйнсли. — Никого нельзя считать абсолютно нормальным.

Она раскрыла книжку и стала читать, отчеркивая фразы красным карандашом.

На Эйнсли нечего было надеяться. Два месяца назад она объяснила бы странности Мэриан какими-то неполадками в ее половой жизни — что было бы смешно — или психической травмой, полученной в детстве: быть может, Мэриан когда-то нашла в салате сороконожку, как Лен — зародыш в яйце? Насколько Мэриан знала, с ней не случалось ничего подобного. Она никогда не привередничала, ела то, что ей клали на тарелку, и не воротила нос даже от таких вещей, как оливки, спаржа и моллюски, которые, как говорят, надо «научиться» любить. Сейчас Эйнсли все чаще упоминала бихевиоризм — теорию, которая, по ее утверждению, позволяет лечить даже алкоголизм и гомосексуализм, если пациент действительно хочет вылечиться: надо только внушить больному образы, которые ассоциируются у него с болезнью, и в тот же момент дать ему лекарство, парализующее дыхание.

— Они считают, что, независимо от причины заболевания, исправлять надо именно поведение больного. Конечно, этот метод пока несовершенен. Бывает, что болезнь коренится очень глубоко, и тогда происходит переключение болезненных наклонностей, например, бывший алкоголик становится наркоманом или совершает самоубийство. Что касается моего ребенка, то он пока нуждается не в лечении, а в предупреждении болезни. Допустим, его вылечат, — сказала она и мрачно добавила: — Если, конечно, он этого захочет; все же источник своих проблем он будет видеть во мне.

«Бихевиоризм, — думала Мэриан, — мне не поможет, ведь у меня симптомы негативного характера? Можно лечить обжору, вызывая у него аппетит и тут же останавливая ему дыхание. Но как вызвать отсутствие аппетита?»

Она мысленно искала, с кем поделиться. Конторские девы, конечно, заинтересуются и станут расспрашивать ее о всяких подробностях, но вряд ли сумеют дать ей дельный совет. Кроме того, стоит рассказать одной, и это тотчас будет известно всем остальным, а дальше начнется цепная реакция, и в конце концов новость дойдет до Питера. Все ее прежние подруги живут в других городах и других странах — а в письме подобные проблемы кажутся более серьезными, чем в разговоре. Попробовать поговорить с квартирной хозяйкой?.. Нет, это будет хуже всего, потому что она, как и родственники Мэриан, лишь испугается и ничего не поймет. Кому ни скажи, все будет недовольны ею, ведь расстройство физиологических функций — признак дурного тона.

Она решила пойти к Кларе. Слабая надежда: Клара не сумеет предложить ничего конкретного, но по крайней мере выслушает ее. Мэриан позвонила, чтобы узнать, дома ли Клара, и ушла с работы пораньше.

Она застала Клару в детском манеже с дочкой. Младшая девочка спала на обеденном столе в мальпосте, а Артура нигде не было видно.

— Рада тебя видеть, — сказала Клара. — Джо в университете. Я сейчас освобожусь и приготовлю чай. Элен не любит манеж, — добавила она, — и я помогаю ей привыкнуть к нему.

— Я сама приготовлю чай, — предложила Мэриан. Она относилась к Кларе как к больной и представляла себе, что Клара должна всегда есть в постели с подноса. — А ты оставайся в манеже.

Она не сразу нашла все, что требовалось, но в конце концов расставила на подносе чай, лимон, диетическое печенье, которое обнаружила в корзине для белья, и, вернувшись в комнату, поставила поднос на пол. Она подала Кларе чашку прямо в манеж.

— Ну-с, — сказала Клара, когда Мэриан уселась на ковре, чтобы находиться с ней на одном уровне. — Как дела? Готовишься? Наверно, ужасно занята?

Глядя на Клару, сидящую в манеже с ребенком (который жевал пуговицу на ее блузке), Мэриан впервые за три года почувствовала зависть к подруге. С Кларой уже произошло все, что должно было произойти. Мэриан не хотелось оказаться на ее месте; но ей хотелось знать, что с ней самой еще будет происходить, в каком направлении она будет меняться. Если знать, можно успеть подготовиться к переменам. Проснуться в одно прекрасное утро и неожиданно обнаружить, что ты другой человек, — вот чего она боялась.

— Клара, — сказала она, — как тебе кажется, я нормальная?

Они с Кларой были давно знакомы, ее мнение что-нибудь да значило. Клара задумалась.

— Да, ты нормальна, — ответила она, извлекая пуговку изо рта маленькой Элен. — Я бы даже сказала, что ты патологически нормальна. А в чем дело?

Мэриан успокоилась. Это было то, что она сама бы о себе сказала. Но если она такая нормальная, почему именно на нее свалилась эта беда?

— В последнее время со мною что-то происходит, — сказала она. — Прямо не знаю, что делать…

— Что именно?.. Ах ты свинюшка, это же мамин чай!

— Не могу есть некоторые продукты; мешает какое-то странное чувство, — сказала Мэриан, пытаясь понять, насколько внимательно Клара ее слушает.

— Мне это знакомо, — сказала Клара. — Я, например, не могу есть печенку.

— Но раньше я все это ела. И дело не в том, что мне не нравится вкус. Это, скорее, общее ощущение…

Объяснить это было очень трудно.

— Наверно, предбрачный невроз. Меня перед свадьбой целую неделю тошнило по утрам. И Джо тоже. Это пройдет. Может, рассказать тебе что-нибудь… 6 сексе? — спросила Клара с деликатностью, которая в ее устах была почти пародийна.

— Нет, нет, спасибо, — сказала Мэриан. Она была уверена, что Клара неверно объяснила ее состояние, но все-таки почувствовала облегчение.

Мэриан снова услышала пластинку и открыла глаза. С того места, где она лежала, ей была видна модель авианосца из зеленой пластмассы, плывущего в световом круге настольной лампы Питера. У него появилось новое хобби — он стал собирать модели кораблей, утверждая, что отдыхает за этим занятием. Мэриан помогла ему собрать этот авианосец — читала вслух инструкцию и подавала детали.

Она повернула голову на подушке и улыбнулась ему. Он улыбнулся в ответ, глаза его поблескивали в полутьме.

— Питер, — сказала она, — я нормальная?

Он рассмеялся и похлопал ее пониже спины.

— Мой скромный опыт говорит мне, что ты очаровательно нормальна!

Она вздохнула: она-то имела в виду совсем другое.

— Я бы, пожалуй, еще выпил, — сказал Питер; так он просил ее принести ему виски. Пепельница была убрана с ее спины. Она повернулась и села, стянула с кровати верхнюю простыню и закуталась в нее. — Раз уж ты встала, переверни пластинку, будь паинькой.

Мэриан пошла в гостиную, чувствуя себя голой, несмотря на простыню и полумрак. Перевернула пластинку, потом направилась в кухню; налила виски для Питера. Хотелось есть: она почти не ела за обедом. Она открыла коробку с тортом, купленным на обратном пути от Клары. Накануне был Валентинов день, и Питер прислал ей букет роз. Она чувствовала себя виноватой — следовало что-нибудь ему подарить, но невозможно было придумать, что именно. Торт мог служить лишь символическим подарком: это было сердце, покрытое розовым кремом и, вероятно, уже черствое; но ведь для символа главное — форма.

Мэриан достала две тарелки, две вилки и две бумажные салфетки; потом рассекла торт. Внутри он тоже был розовый, и это ее удивило. Она взяла в рот кусок и стала медленно жевать его. Губчатая, ячеистая масса сжалась и налипла на язык — как будто лопнули тысячи крохотных легочных альвеол. Ее передернуло, она сплюнула в салфетку, выкинула в мусорное ведро все, что было на ее тарелке, и вытерла рот краем простыни.

— Я принесла тебе кусок торта, — сказала она, входя в спальню с виски и кусочком торта для Питера. Это была проверка — не для Питера, а для нее самой. Если и он не станет есть, значит, она вполне нормальна.

— Какая же ты у меня милая!

Питер взял тарелку и стакан и поставил на пол.

— Ты что, не собираешься есть торт? — с надеждой спросила она.

— Потом, — улыбнулся он, — потом. — И стал снимать с нее простыню. — Ты у меня совсем замерзла. Тебя надо согреть.

Она почувствовала вкус виски и сигарет. Лежа на спине, он притянул ее к себе, зашелестела белая простыня; Мэриан окружил знакомый, свежий запах мыла; в гостиной не переставая играла эстрадная музыка.

Потом она опять лежала на животе, и пепельница чуть покачивалась на ее голой спине, но теперь глаза ее были открыты. Она смотрела, как Питер ест торт.

— Я зверски проголодался, — сказал он с ухмылкой.

Ничего странного он в торте не заметил — съел и не поморщился.

24

Как-то незаметно подошел день последней холостой вечеринки у Питера. Мэриан просидела полдня в парикмахерской: Питер хотел, чтобы она сделала себе прическу. Он также намекнул, что ей стоит купить новое платье, не такое «мышиное», как ее прочие наряды, и Мэриан покорно согласилась. Новое платье было короткое, красное, с блестящей ниткой. Мэриан казалось, что оно ей вовсе не идет, но подчинилась продавщице, уверявшей, что платье сшито специально для нее. «Это ваш стиль, дорогая!» — убежденно сказала продавщица.

Платье пришлось отдать для небольшой переделки, и, выйдя из парикмахерской, Мэриан зашла за ним. Теперь она переходила через дорогу с розовато-серебристой картонкой в руке, осторожно ступая по скользкой мостовой и стараясь не поворачивать головы, — как жонглер, удерживающий на темени хрупкий золотой шар. Даже в холодном предвечернем воздухе она чувствовала сладковатый запах лака для волос, которым опрыскал ее парикмахер. Она просила не лить много лака, но парикмахеры никогда не слушают клиента: они считают, что ваша голова — нечто вроде торта, который нужно тщательно украсить.

Обычно Мэриан причесывалась сама, и потому ей пришлось обратиться за консультацией к Люси — та все знала про парикмахерские и прочие заведения подобного рода. Но, вероятно, Мэриан не надо было следовать ее совету. Фигура Люси и ее лицо были как будто созданы для искусственной обработки: маникюр, косметика, завивка естественно сливались с ее обликом. Наверно, без косметики она бы походила на ощипанную курицу; однако насчет себя Мэриан была убеждена в обратном: любые украшения казались на ней неестественными и ненужными и выделялись, как заплаты.

Уже на пороге большого розового зала — все приспособления и устройства, предназначенные для такого легкомысленного дела, как дамские прически, были оформлены в розовых и лиловых тонах, однако имели поразительное сходство с производственным оборудованием — Мэриан почувствовала, что должна отдаться на волю здешнего персонала, как если бы она попала в операционную. Сначала она обратилась к молодой особе с лиловатыми волосами, которая, несмотря на накладные ресницы и перламутровый маникюр, оказалась пугающе деловита и бесстрастна — как медицинская сестра; она препроводила Мэриан к специалистам.

Мытье волос Мэриан было поручено девице с сильными, натренированными руками, одетой в розовый, мокрый под мышками халатик. Мэриан закрыла глаза и прижалась к краю стола, а девица принялась лить ей на голову шампунь, взбивать пену, споласкивать. «Клиентов, — думала Мэриан, — надо усыплять во время подобных операций». Ей не нравилось, что с нею обращаются как с куском мяса, как с неодушевленным предметом.

Затем ее привязали к креслу — не очень крепко, но вскочить и выбежать на улицу с мокрыми волосами и больничной простыней вокруг шеи она бы уже не сумела. И тут за дело взялся врач — молодой мужчина в белом халате, пахнущий одеколоном, с ловкими, длинными пальцами и в остроносых туфлях. Мэриан сидела не двигаясь, подавала ему бигуди и смотрела как зачарованная на задрапированную в белое фигуру, заключенную в овальное пространство зеркала с золоченой резной рамой, и на полку, заставленную сверкающими инструментами и пузырьками со снадобьями. Что происходит с ее волосами, она не видела; тело ее было как бы парализовано.

Наконец все бигуди, зажимы, заколки и шпильки были водружены на свои места, и голова ее стала напоминать уродливого ежа, усеянного вместо колючек круглыми волосатыми отростками; ее пересадили в другое кресло и включили фен. Она скосила глаза: множество женщин сидело в ряд, будто за конвейером, в лиловых креслах под одинаковыми грибовидными фенами; фены жужжали. Мэриан видела ряд странных, разноногих существ, с металлическими куполами вместо голов и с развернутыми журналами в руках; существа эти были пассивны, абсолютно пассивны. Неужели и она, Мэриан, превратится в подобное несложное растение, соединенное с несложным механизмом? В электрический гриб?

Она смирилась с необходимостью терпеливо высидеть положенный срок и, протянув руку к стопке журналов возле кресла, взяла верхний — о жизни киноактрис. С обложки к ней взывала блондинка с огромным бюстом: «Девушки! Добивайтесь успеха! Если хотите найти себе место под солнцем, развивайте свой бюст!»

Через некоторое время санитарка объявила Мэриан, что она «высохла», и отвела ее снова в первое кресло, чтобы, так сказать, снять швы. Странно было, что ее не повезли на каталке. Она прошла вдоль ряда еще не высохших женщин, поджаривавшихся на медленном огне, и вскоре ее голова была разбинтована, расчесана щеткой и гребнем, и врач с улыбкой поднес ручное зеркало под таким углом, чтобы ей виден был затылок. Мэриан взглянула. Из ее прямых волос он соорудил причудливую прическу с обильными тугими локончиками, а виски украсил бивнеподобными завитками, спускавшимися на скулы.

— М-да, — неуверенно сказала она, хмуро глядя в зеркало, — пожалуй, это немного… чересчур.

Ей казалось, что с такой прической она похожа на шикарную проститутку.

— Просто вам нужно чаще делать прическу! — сказал парикмахер с итальянским энтузиазмом, однако восторг в его глазах немного померк. — Надо экспериментировать! Дерзать! Верно?

Он лукаво рассмеялся, демонстрируя неестественное количество ровных зубов, среди которых блестели два золотых. Изо рта у него пахло мятным эликсиром.

Она не решилась попросить убрать некоторые из его наиболее смелых экспериментов — во-первых, потому что была немного запугана арсеналом инструментов и снадобий, которыми пользовался парикмахер, и его апломбом (он был как дантист, который лучше пациента знает, что делать, — ведь это его профессия), а во-вторых, потому что мысленно махнула рукой, подумав, что, в конце концов, это ее вина: она по своей воле вошла сюда, сама открыла дверь, похожую на крышку раззолоченной шоколадной коробки, — и, значит, должна примириться с последствиями, «Может быть, Питеру понравится, — подумала она, — по крайней мере к красному платью такое сооружение подойдет».

Все еще не вполне оправившись от анестезии, она нырнула в большой магазин по соседству с парикмахерской, чтобы более коротким путем, через подвальный этаж, пройти к станции метро. Она быстро двигалась через отдел хозяйственных товаров, мимо полок со сковородами и кастрюлями, мимо пылесосов и стиральных машин. Глядя на них, она с неприятным чувством вспомнила, как вчера, в последний день пребывания на службе, ее неожиданно завалили подарками — чайными полотенцами, разливательными ложками, фартуками в ленточках — и советами. Вспомнилось ей и несколько полученных на днях взволнованных писем от матери — та призывала дочь поскорей написать, какой она хочет фарфор, хрусталь и набор столового серебра: соседи спрашивали, что дарить ей на свадьбу. Мэриан обошла несколько магазинов, чтобы сделать выбор, но пока ничего так и не решила. А завтра она уже поедет на автобусе домой. Ладно, время еще есть.

Она миновала прилавок, заваленный искусственными цветами, и пошла по широкому проходу, который, как ей казалось, должен был вывести ее из магазина. Она увидела маленького, безумного на вид человечка; стоя на возвышении, он демонстрировал новую терку с приспособлением для вырезания сердцевины яблока. Он орудовал теркой, непрестанно говорил, показывал то яблоко с аккуратной круглой дырочкой, то горсть тертой моркови. Несколько женщин с хозяйственными сумками молча наблюдали за ним; их неуклюжие пальто и боты казались особенно унылыми в этом подвальном помещении, а выражения их лиц выдавали недоверие и подозрительность.

Мэриан на секунду остановилась в заднем ряду. С помощью очередного приспособления человечек вырезал из редиски розочку. Несколько женщин обернулись и посмотрели на Мэриан. Их оценивающий взгляд, казалось, говорил: девицы с такими прическами ничего не смыслят в терках. «Интересно, — думала Мэриан, — много ли времени требуется женщине, чтобы покрыться этим налетом, отмечающим домохозяек со средним доходом: пальто с облезлым воротником и вытертыми обшлагами и петлями, в руках старая, потрескавшаяся хозяйственная сумка, поджатые губы, оценивающий взгляд и весь этот неопределенный колорит, неуловимый, как запах старой мебельной обивки, за которым сразу чувствуешь засаленную мебель и стертый линолеум; колорит, делающий их, в отличие от нее, настоящими покупательницами подвального этажа этого универмага. Наверно, будущие доходы Питера все-таки избавят ее от необходимости тереть овощи вручную. При виде терки она чувствовала себя дилетанткой».

Между тем человечек проворно превращал картофелину в мокрую кашицу. Мэриан равнодушно отвернулась и пошла дальше в поисках желтой вывески метро.

Открыв входную дверь, она услышала похожий на кудахтанье шум женских голосов. Мэриан сняла сапоги и поставила их на специально расстеленную в прихожей газету, рядом с уже стоявшими там сапожками и ботами с толстыми подошвами и черной меховой отделкой. Проходя через холл, Мэриан мельком заметила сквозь дверь движение платьев, шляп и бус. У хозяйки собрались гости — очевидно, «Дочери Британской империи» или члены Христианского общества трезвенниц. Мэриан заметила и «ребенка» в темно-бордовом бархатном платье с кружевным воротником: девочка обносила гостей пирожными.

Мэриан постаралась подняться наверх как можно незаметнее. Она почему-то еще не объявила хозяйке, что съезжает с квартиры. Следовало сделать это несколько недель назад — ведь хозяйка, чего доброго, потребует плату за следующий месяц из-за того, что ее поздно предупредили. Возможно, Эйнсли захочет оставить квартиру за собой и найдет себе другую компаньонку. Но Мэриан сомневалась в этом: через несколько месяцев Эйнсли все равно выставят.

Мэриан поднялась на пол-этажа и услышала, что Эйнсли разговаривает с кем-то в гостиной. Голос ее звучал необычайно требовательно, настойчиво и сердито: между тем Эйнсли почти никогда не выходила из себя. Мэриан услышала, как кто-то ей возражает, и узнала голос Леонарда Слэнка.

«О, господи!» — вздохнула Мэриан. Похоже было, что Эйнсли и Леонард по-настоящему сцепились. Ей определенно не хотелось вмешиваться. Она собиралась тихо проскользнуть к себе и закрыть дверь, но Эйнсли, очевидно, услышала, как Мэриан поднимается по лестнице: в дверях появилась ее взлохмаченная рыжая голова, и затем Эйнсли вышла навстречу Мэриан; вид у нее был расстроенный, глаза заплаканные.

— Мэриан! — это был не то вопль, не то приказ. — Иди сюда и поговори с Леном. Объясни ему, что к чему! У тебя красивая прическа, — равнодушно добавила она.

Мэриан не успела придумать ни моральной, ни практической причины для отказа и проследовала за Эйнсли в гостиную, чувствуя себя детской деревянной игрушкой на колесиках, которую тащат за веревочку. Лен стоял посреди комнаты, и вид у него был еще более расстроенный, чем у Эйнсли.

Не снимая пальто, Мэриан села на стул; пальто должно было служить амортизатором. Эйнсли и Лен сердито и в то же время умоляюще смотрели на нее. Лен первым нарушил молчание.

— Господи! — закричал он. — Ты только послушай: она хочет, чтобы я на ней женился!

— А что в этом такого странного? Или ты хочешь, чтобы твой сын вырос гомосексуалистом?

— Черт побери! Я вообще не хочу никакого сына! Это была твоя затея! Ты могла от него избавиться, есть же какие-то таблетки…

— Да не в этом дело! Не говори глупостей! Ни о каком «избавиться» не может быть и речи. У меня будет ребенок, и он должен иметь все условия, и ты обязан быть ему отцом. Обязан обеспечить ему психологическое равновесие.

Эйнсли теперь пыталась действовать более терпеливо и хладнокровно.

Лен принялся ходить по комнате.

— Во сколько это обойдется? Я заплачу, я за все заплачу. Но жениться на тебе я не собираюсь, черт подери! И ничего я не обязан! Это все твоих рук дело, ты нарочно напоила меня допьяна, соблазнила, затащила меня в…

— Насколько я помню, это происходило несколько иначе, — сказала Эйнсли. — И я помню подробности гораздо лучше тебя, потому что я не так напилась. Впоследствии, — продолжала она с неумолимой логикой, — ты сам признал, что соблазнил меня. А между прочим, твои мотивы играют тут не последнюю роль. Предположим, ты действительно, по своему плану, соблазнил меня, а я случайно забеременела. Что бы ты стал делать в таком случае? Ты бы обязан был нести всю ответственность. Вот и неси ее.

Лен криво улыбнулся; вернее, он попытался улыбнуться с циническим сарказмом, но у него это плохо получилось.

— Все вы одним миром мазаны! — произнес он дрожащим от ярости голосом. — Оставь свои мудрствования! Что ты выворачиваешь все наизнанку? Давай-ка обратимся к фактам, дорогая! Не я тебя соблазнил, а ты…

— Это неважно, — решительно прервала его Эйнсли. — Ты считал, что…

— Да вспомни ты, как это было на самом деле! — закричал Леонард.

Мэриан спокойно переводила взгляд с одного на другого, думая о том, как странно они себя ведут, насколько не владеют собой. Потом она сказала:

— Вы не можете разговаривать чуть потише? Хозяйка услышит.

— В гробу я видал вашу хозяйку! — взорвался Лен.

От этого нового и весьма кощунственного оборота Эйнсли и Мэриан разразились нервным смехом. Лен уставился на них. Это было оскорбительно: какая наглость — устроить ему сцену и еще смеяться над ним! Терпение его лопнуло. Он схватил пальто со спинки дивана и бросился к выходу.

— Можешь убираться ко всем чертям вместе со своей проклятой теорией плодородия! — выкрикнул он, выскакивая на лестницу.

Эйнсли, видя, что потенциальный отец семейства готов исчезнуть, сделала умоляющее лицо и кинулась за ним.

— Вернись, Лен, давай поговорим серьезно! — просила она.

Мэриан сбежала по ступенькам следом за ними, побуждаемая скорее каким-то смутным чувством солидарности, чем желанием оказать конкретную помощь. Если ближние прыгают в пропасть, значит, и ей тоже надо прыгать.

Лена остановила прялка, украшавшая лестничную площадку. Он врезался в нее, запутался, стал с громкими проклятиями вырываться, а, когда вырвался, Эйнсли нагнала его и вцепилась в его рукав. Хозяйские гостьи уловили первые симптомы скандала — так паук улавливает мельчайшее колебание своей паутины — и, высыпав в холл, столпились у подножия лестницы, глядя вверх в злорадном нетерпении. Среди них был и «ребенок»; девочка стояла с широко раскрытыми глазами и отвисшей челюстью и все еще держала поднос с пирожными. Хозяйка в черном шелковом платье и жемчугах величественно возвышалась на заднем плане.

Лен поглядел через плечо, потом вниз: путь к отступлению был отрезан. Он попал в окружение. Оставалось одно — идти на прорыв. И следовало воспользоваться тем, что у него появилась аудитория. Глаза у Лена забегали, как у обезумевшего спаниеля.

— А подите вы обе… чертовы шлюхи! Проститутки! Все вы одной масти, хищницы и акулы! — заорал он с прекрасной, как отметила про себя Мэриан, дикцией и вырвался из рук Эйнсли.

— Никогда тебе не заполучить меня! — закричал он, сбегая по лестнице. Пальто развевалось за его спиной, как пелерина; дамы в ситцевых пестрых — платьях и в шляпках с бархатными цветами с визгом бросились врассыпную. Лей выскочил на улицу, дверь с оглушительным треском захлопнулась за ним. Пожелтевшие предки на стене загремели своими рамами.

Эйнсли и Мэриан отступили под тревожное блеяние и верещанье хозяйкиных гостей. Раздался голос хозяйки, твердый и успокаивающий:

— Совершенно ясно, что молодой человек находится в состоянии опьянения.

— Ну что ж, — спокойно и трезво сказала Эйнсли, когда они вернулись к себе. — Вот и все!

Мэриан не поняла, к кому относятся эти слова: к Лену или же к хозяйке?

— Что «все»? — спросила она.

Эйнсли откинула назад волосы и оправила блузку.

— Значит, его не уговорить, — сказала она. — Ну и ладно! Из него и не вышел бы хороший отец. Придется искать другого, вот и все.

— Да, пожалуй… — неуверенно сказала Мэриан.

Эйнсли ушла в спальню и закрыла за собой дверь; ее твердая походка выражала решимость. Было что-то зловещее в том, чем завершился весь этот кризис. Очевидно, у Эйнсли уже созрел новый план. Мэриан не хотелось даже думать о его возможных последствиях. Кроме того, думать об этом было совершенно бесполезно. Какой бы курс ни избрала Эйнсли, она, Мэриан, не сумеет ей воспрепятствовать.

25

Мэриан пошла на кухню и сняла пальто. Проглотила витамин и вспомнила, что сегодня не завтракала. Надо что-нибудь съесть.

Она открыла холодильник в поисках еды. На морозильной камере нарос такой толстый слой льда, что дверца ее не закрывалась. Внутри лежало два подноса с кубиками льда и три картонных пакета весьма подозрительного вида. Остальные полки холодильника были заставлены банками, тарелками, блюдцами с перевернутыми на них чашками, бумажными и целлофановыми мешками; те из продуктов, что лежали у задней стенки, были куплены в незапамятные времена и уже начали попахивать. Единственный предмет, заинтересовавший ее, был кусок желтого сыра. Она вынула его, осмотрела; оказалось, что снизу на нем проступила зеленоватая плесень. Она положила сыр обратно, закрыла дверцу холодильника. Она решила, что ничуть не голодна.

«А не выпить ли мне чаю?» — подумала она и заглянула в буфет, где стояла посуда. Там было пусто. Значит, придется мыть чашку: вся посуда грязная. Она посмотрела в раковину.

Там лежала гора немытой посуды: тарелки, стаканы с живой на вид, словно дышащей жидкостью, миски с остатками трудно распознаваемой пищи, кастрюля, в которой когда-то варились макароны с сыром; стенки кастрюли были в пятнах синеватой плесени. Стеклянное блюдо для десерта, лежавшее в лужице воды, на дне другой кастрюли, было покрыто серой, скользкой на вид пленкой, похожей на ряску в пруду. Весь запас чашек тоже находился в раковине: чашки стояли одна в другой и хранили высохшие сливки, осадок чаинок и кофейной гущи. Даже белая поверхность фаянсовой раковины покрылась коричневым слоем грязи. Мэриан не хотелось ворошить посуду — она боялась увидеть что-нибудь еще более омерзительное; бог знает, какая зараза могла скрываться на дне раковины. «Какой стыд!» — произнесла она вслух. Ей вдруг захотелось отмыть всю эту грязь, открыть краны и окатить посуду сильной струей воды, налить в раковину жидкого мыла. Она уже протянула руку к крану, но остановилась. Может быть, плесень тоже имеет право на существование? От этой мысли ей стало нехорошо.

Она пошла к себе. Переодеваться было еще рано, но надо было как-то убить оставшееся время. Она вынула новое платье из картонки и повесила его на распялку. Потом надела халат и собрала принадлежности для ванной. Сейчас она спустится на чужую территорию и вряд ли избежит встречи с хозяйкой. Мэриан решила отрицать свою причастность к только что разыгравшейся сцене: пусть Эйнсли сама сражается с хозяйкой.

Пока ванна наполнялась водой, она почистила зубы, внимательно глядя в зеркало над раковиной, чтобы убедиться, что между зубами не застряла пища; это была привычка, и Мэриан следовала ей, хотя ничего не ела. «Поразительно! — подумала она. — Сколько времени тратишь на чистку зубов, трешь их щеткой, разглядываешь пену и свой собственный рот». Над бровью она заметила прыщик. «Это от неправильного питания, — решила она. — От нарушения обмена веществ или химического равновесия в организме». Пока она рассматривала маленькое красное пятнышко над бровью, ей показалось, что оно чуть-чуть переместилось. Надо будет проверить зрение, у нее явно что-то с глазами. «Наверно, астигматизм», — решила она, сплюнув в раковину.

Она сняла обручальное кольцо и положила его в мыльницу. Оно было ей великовато — Питер сказал, что его надо уменьшить, но Клара советовала ничего пока не менять, так как с возрастом пальцы толстеют, особенно во время беременности. Мэриан боялась, как бы кольцо не свалилось в конце концов в водосток. Питер пришел бы в ярость: ему очень нравилось это кольцо. Мэриан перешагнула через высокий старомодный бортик ванны и погрузилась в теплую воду.

Она взяла в руки мыло. Вода убаюкивала, расслабляла. У нее уйма времени. Она с наслаждением растянулась на спине, осторожно пристроив свою глазированную голову на бортик ванны, — пусть вода мягко плещется над ее утонувшим животом. С высоты бортика ее глазам открывался вид на белые вогнутые стенки ванны и полупрозрачную воду, из которой островками поднималось ее тело, нарушая водную гладь серией изгибов и впадин вплоть до мысов ее ног и рифов пальцев. За ними висела проволочная мыльница, над мыльницей блестели краны.

Кранов было два — для горячей и холодной воды; каждый кран поднимался от грушевидного никелированного основания; посредине было основание смесителя, тоже грушевидное и блестящее. Мэриан пригляделась к никелированным грушам и вдруг увидела в каждой из них какое-то странное розовое отражение. Она села, чтобы рассмотреть получше; вода вокруг пошла мелкими волнами. Через мгновение Мэриан поняла, что в кранах отражается ее собственное распаренное тело.

Она пошевелилась, и сразу же зашевелились все три отражения. Они были неодинаковы: те, что находились по краям, клонились к среднему. Как странно видеть одновременно три своих отражения! Она подалась назад, потом вперед, глядя, как различные части ее тела внезапно увеличиваются и уменьшаются в блестящих серебристых кранах. Она почти забыла, зачем пришла сюда. Протянула руку — хотелось посмотреть, как вырастет ее отражение.

За дверью послышались шаги. Пора уходить: очевидно, хозяйка хочет воспользоваться ванной. Мэриан стала смывать с себя остатки мыла. Взглянув на воду, она увидела грязновато-мыльную пленку; ей почудилось, что ее тело уже не принадлежит ей. Мэриан испугалась: что, если она растворяется в воде, слой за слоем, как кусок картона в сточной канаве?

Она быстро вытащила пробку и выбралась из ванны. На сухом берегу холодного кафельного пола она почувствовала себя в большей безопасности. Надела обручальное кольцо, надеясь, что этот твердый маленький талисман поможет ей, пусть ненадолго, сохранить прежнюю форму.

Но страх не покинул ее даже на лестнице. Как она встретится с приятелями Питера и их женами на сегодняшней вечеринке? Конечно, все они милые люди, но никто из них по-настоящему не знает ее, она будет чувствовать на себе их непонимающие взгляды и тогда может не выдержать, может потерять форму, расползтись, развалиться, станет много говорить им о себе, а это будет хуже всего, — и заплачет. Она мрачно разглядывала висящее в шкафу нарядное красное платье. Что делать? Она опустилась на кровать.

Она сидела долго, рассеянно покусывая ленточки отделанного бахромой халата, охваченная неопределенным и бесформенным горестным чувством, которое уже давно (она не помнила, с каких пор) разъедало ее душу. Теперь оно навалилось на нее с такой силой, что невозможно было представить, что она когда-нибудь встанет с кровати. Интересно, который теперь час? Ей, должно быть, пора собираться.

Две старые куклы — Мэриан их так и не выбросила — сидели на туалетном столике и равнодушно глядели на нее. Она поглядела на них, и лица кукол сначала расплылись, потом приняли слегка злорадное выражение. Ее раздражало, что они сидят перед ней по обе стороны зеркала и ничего для нее не делают, просто смотрят, как она страдает, и не предлагают никакой помощи. Впрочем, присмотревшись, она поняла, что наблюдает за ней только одна кукла — брюнетка с облупленным лицом. А блондинка с резиновыми щеками, может, вообще ее не видит — смотрит прямо сквозь нее.

Мэриан выплюнула ленточку и принялась грызть палец, откусывая заусеницу. Может быть, это игра, соглашение, которое куклы заключили между собой? Она вдруг увидела свое отражение в зеркале глазами этих двух кукол — мокрое распаренное существо в мятом купальном халате, с расплывшимися контурами, как бы не в фокусе; кукла-блондинка, наверное, видит ее прическу и ее обгрызенные ногти, а брюнетка глядит глубже и видит что-то, чего Мэриан не в силах разглядеть; и эти два похожие друг на друга образа, эти две Мэриан постепенно удаляются друг от друга, и мокрое существо в центре зеркала вот-вот исчезнет, растворится. Это куклы стараются растащить ее в разные стороны.

Она больше не могла оставаться в комнате. Заставила себя встать и пойти в холл, где, к своему удивлению, склонилась к телефону и набрала номер. Раздался гудок, потом в аппарате щелкнуло. Она затаила дыхание.

— Хэлло! — мрачно сказал кто-то.

— Дункан? — спросила она неуверенно. — Это я.

— А… — последовала пауза.

— Дункан, ты не мог бы прийти вечером в гости? К Питеру. Я, конечно, звоню поздно, но…

— Мы собираемся сегодня на вечеринку в одно довольно занудное место, к аспирантам, — сказал он. — Всем семейством.

— Тогда приходи попозже! Вы можете вместе прийти.

— Не уверен…

— Прошу тебя, Дункан! Я никого там не знаю, мне обязательно надо, чтобы ты пришел, — сказала Мэриан с необычной для себя настойчивостью.

— Ничего тебе не надо, — сказал он. — Впрочем, может, мы и заглянем. Там, куда мы идем, будет дикая скука, аспиранты говорят только о своих экзаменах. Да и любопытно поглядеть, что собой представляет твой жених.

— Прекрасно! — сказала она с благодарностью и дала ему адрес.

Положив трубку, она почувствовала себя намного лучше. Вот в чем, значит, было дело: ей хотелось быть уверенной в том, что на вечеринке будут люди, которые ее знают. Тогда все будет в порядке, она справится… Мэриан набрала другой номер.

Она говорила по телефону с полчаса и обзвонила порядочно народу. Клара и Джо придут, если удастся вызвать к детям няню; двое, да еще Дункан с приятелями, итого пятеро. И еще три конторские девы. Вначале они колебались — очевидно, оттого, что их приглашали в последний момент, но все же Мэриан удалось их уговорить, сославшись на то, что первоначально, мол, решили пригласить только женатых друзей, но оказалось, что все же явятся несколько холостяков, так что ее коллеги были бы весьма кстати. Ведь для одиноких мужчин такая тоска сидеть в окружении семейных пар! — добавила Мэриан. Итого, восемь. Затем у нее мелькнула мысль пригласить Эйнсли, которой было полезно немного развлечься, — и Эйнсли, к ее удивлению, согласилась, хотя подобные вечеринки были не в ее духе.

Лишь на секунду у Мэриан возникла мысль пригласить еще Леонарда Слэнка; но она тотчас решила, что это будет слишком.

Почувствовав, что дело идет на лад, она стала одеваться. Надела новый пояс, купленный специально к красному платью, заметила, что почти не потеряла в весе: все-таки макароны пошли ей впрок. Она не собиралась покупать пояс, но продавщица, затянутая в корсет, сказала, что пояс необходим, и принесла подходящую модель с шелковой вставкой и бантиком. «Вы такая худышка, милочка, — сказала продавщица, — что пояс вам, собственно, не нужен. Но ведь это платье — в обтяжку, и все увидят, что на вас нет пояса. А хорошо ли это?» Ее нарисованные брови поползли вверх. Слова ее звучали как нравоучение. «Конечно, конечно, — поспешно ответила Мэриан, — пояс необходим».

Когда она натянула на себя красное платье, стало ясно, что молнию ей самой не застегнуть. Она постучала к Эйнсли и попросила помочь.

Эйнсли была в одной сорочке. Она только что начала краситься и успела подвести только левый глаз; брови у нее вообще отсутствовали, отчего лицо ее казалось перекошенным. Она застегнула молнию на платье Мэриан и маленький крючок наверху, затем отступила назад и критически оглядела подругу.

— Красивое платье, — сказала она, — но что ты собираешься к нему надеть?

— Надеть?

— Ну да. Платье очень броское, оно требует массивных серег или чего-то в этом роде, для общего баланса. Есть у тебя подходящие?

— Не знаю, — сказала Мэриан. Она пошла к себе и стала рыться в ящике среди бижутерии, подаренной ей родственниками. Там были все виды клипсов: букетики из поддельных жемчужин, бледные морские раковины, металлические и стеклянные цветы и даже смешные зверюшки.

Эйнсли тоже порылась в них.

— Нет, — сказала она с видом знатока. — Это никуда не годится. Но у меня есть как раз то, что надо.

Она долго искала в ящиках и на комоде, перевернула все вверх дном и наконец нашла пару крупных золотых серег с подвесками.

— Вот так-то лучше, — сказала она, приладив серьги к ушам Мэриан. — Теперь улыбнись.

Мэриан чуть улыбнулась.

Эйнсли покачала головой.

— Прическа у тебя отличная, — сказала она, — а вот над лицом надо поработать. Самой тебе не справиться. Ведь ты только слегка подкрасишься и будешь похожа на девчонку, надевшую мамино платье.

Она усадила Мэриан в кресло, прямо на груду белья в разной степени загрязненности, и повязала ей вокруг шеи полотенце.

— Сперва я сделаю тебе маникюр, чтобы лак успел высохнуть, — сказала Эйнсли и стала подпиливать Мэриан ногти. — Грызешь ты их, что ли?

Когда ногти были покрыты белым перламутровым лаком и Мэриан подняла руки в воздух, чтобы лак высох, Эйнсли занялась ее лицом, пользуясь разными инструментами, кисточками, щеточками, мазями, — все это в беспорядке валялось на ее туалетном столике.

Все время, пока с ее кожей, а затем с каждым глазом и каждой бровью происходили странные метаморфозы, Мэриан безучастно смотрела в зеркало, удивляясь профессиональной сноровке, с которой это делала Эйнсли. Ей невольно вспомнилось, как в школе перед любительским спектаклем матери за сценой накладывали грим на лица своих развитых не по годам дочерей. Мелькнула мысль о микробах, попадающих на кожу лица вместе с краской.

Наконец Эйнсли щеточкой, в несколько слоев намазала ей губы.

— Ну вот, — сказала она, поднося к лицу Мэриан ручное зеркало. — Так-то лучше. Только осторожно с ресницами — они еще не высохли.

Мэриан увидела в зеркале незнакомую женщину с египетским разрезом глаз, с тенями на веках и густо накрашенными ресницами. Она смотрела не мигая, опасаясь, что это новое лицо может потрескаться и осыпаться.

— Спасибо, — неуверенно поблагодарила она.

— Теперь улыбнись.

Мэриан улыбнулась.

Эйнсли нахмурилась.

— Нет, не так, — сказала она. — Вложи в улыбку больше чувства. И опусти ресницы.

Мэриан растерялась — она не умела опускать ресницы. Она начала упражняться перед зеркалом, искать то движение лицевых мышц, которое вызвало бы нужный эффект. Ей удалось научиться опускать ресницы, однако при этом казалось, что она близоруко щурится. Но тут на лестнице послышались шаги, и через секунду на пороге возникла хозяйка. Она тяжело дышала.

Мэриан стянула с себя полотенце и встала с кресла. Ресницы у нее были опущены, и она не сразу сумела поднять их на нужную высоту. Невозможно было в новом красном платье и с таким лицом проявить сдержанную вежливость, которой требовала ситуация.

Хозяйка ахнула, увидев Мэриан — ее обнаженные руки, декольтированное платье и покрытое косметикой лицо. Впрочем, она пришла главным образом к Эйнсли, которая стояла в сорочке, босая, с одним подведенным глазом и растрепанными волосами.

— Мисс Тьюс, — начала хозяйка. На ней все еще было черное шелковое платье и жемчужное ожерелье: она собиралась играть оскорбленное достоинство. — Я специально ждала, пока мои нервы успокоятся, чтобы поговорить с вами. Я не хочу неприятностей. Я всегда избегала всякого рода сцен и неприятностей, но теперь, боюсь, вам придется освободить квартиру.

Вовсе она не успокоилась — голос ее дрожал. Мэриан заметила, что она комкает в руке кружевной носовой платок.

— Я мирилась с вашим омерзительным пьянством, — продолжала хозяйка, — я знаю, все бутылки покупались для вас, я уверена, мисс Мак-Элпин никогда не пьет, то есть пьет не больше, чем все люди. — Ее глаза снова скользнули по новому красному платью: ее вера была несколько поколеблена, но она воздержалась от комментариев. — Пока вы по крайней мере давали себе труд скрывать, сколько бутылок тащите в мой дом, я старалась не упрекать вас за неопрятность и за беспорядок. Я отношусь к людям терпимо, мне нет дела до того, чем занимаются мои жильцы у себя в комнатах. Меня это не касается. И я сделала вид, что ничего не заметила, когда молодой человек — мне это точно известно, не пытайтесь лгать — провел здесь ночь. Я даже ушла из дому на другое утро, чтобы избежать неприятностей. Хорошо, что ребенок ни о чем не догадался. Но выставлять своих опустившихся, пьяных приятелей на всеобщее обозрение!.. — теперь она кричала вибрирующим от возмущения голосом, — и подавать дурной пример ребенку!..

Эйнсли посмотрела на нее пылающим от негодования глазом, обведенным черной тушью.

— Ну вот что, — сказала она точно таким же обвинительным тоном, отбросив назад волосы и расставив пошире босые ноги, — я всегда подозревала, что вы лицемерка, а теперь я это точно знаю. Вы лицемерная мещанка, у вас нет настоящих принципов, вы просто боитесь соседей. Трясетесь за свою драгоценную репутацию. Я считаю ваше поведение аморальным. Так знайте, что у меня тоже будет ребенок, и я не намерена воспитывать его здесь, в вашем доме, где он вырастет бесчестным человеком. Вы были бы дурным примером, и вот что еще я вам скажу: трудно найти другого человека, личность которого была бы так враждебна свободному проявлению творческих сил, как ваша личность! Я буду счастлива уехать отсюда, и чем раньше, тем лучше. Не желаю, чтобы ваше присутствие отрицательно влияло на ход моей беременности!

Хозяйка сделалась белая как мел.

— О-о!.. — простонала она, хватаясь за свое ожерелье. — Вы беременны! О!..

Она повернулась и, продолжая издавать испуганные, негодующие возгласы, стала спускаться по лестнице неверной походкой.

— Видно, придется тебе съехать, — сказала Мэриан. К счастью, ее это новое осложнение не касалось: завтра она уезжает к родным. И кроме того, Мэриан почувствовала, что после этой открытой стычки с хозяйкой она вдруг перестала ее бояться. Одолеть ее было, оказывается, совсем не трудно.

— Ну конечно, — спокойно сказала Эйнсли и, сев, стала подводить себе другой глаз.

Внизу раздался звонок.

— Это Питер, — сказала Мэриан. — За мной. — Она и не подозревала, что уже так поздно. — Я обещала поехать с ним и помочь по хозяйству. Мне хотелось бы подвезти тебя, но боюсь, ждать мы не сможем…

— Не беспокойся, — сказала Эйнсли, рисуя длинную, с кокетливым изломом бровь на том месте, где полагалось быть ее собственной. — Я приеду позже. Мне еще надо кое-что сделать. Если на улице слишком холодно для ребенка, я возьму такси — ведь тут не очень далеко.

Мэриан прошла на кухню, где она оставила свое пальто. «Надо было мне чего-нибудь поесть, — сказала она себе, — не годится пить на пустой желудок». Она слышала, как Питер поднимается по лестнице. Взяла еще одну таблетку витамина. Таблетки были коричневые, овальные, с острыми кончиками; они походили на твердые коричневые семена. «Интересно, из чего они делаются», — подумала Мэриан, глотая таблетку.

26

Отперев своим ключом стеклянную дверь, Питер защелкнул собачку замка, чтобы гости могли беспрепятственно входить в здание. Они с Мэриан пересекли покрытый плиткой вестибюль и подошли к лестнице. Лифт еще не действовал — Питер сказал, что лифт пустят в конце следующей недели. Грузовой лифт работал, но рабочие запирали его.

Строительные работы были почти закончены. Приходя сюда, Мэриан каждый раз замечала новые изменения. Постепенно исчезли груды строительных материалов, трубы, доски, бетонные блоки: шел невидимый для нее процесс усвоения, в ходе которого они превратились в гладкие и блестящие покровы тех помещений, через которые двигались теперь Мэриан и Питер. Стены и прямоугольные опорные колонны были покрашены в густой оранжево-розовый цвет; электричество уже провели, и в вестибюле горел сильный холодный свет: ради гостей Питер зажег сегодня все лампы. Высокие, от самого пола зеркала на колоннах поставили недавно — в прошлый раз Мэриан их не видела. Вестибюль казался теперь просторнее, чем раньше. Но ковры, мебель (диваны, обитые искусственной кожей, как предсказывала Мэриан) и неизбежные широколистные филодендроны, обвивающиеся вокруг декоративных опор, еще не прибыли. Это будет последний, завершающий этап украшения роскошного вестибюля: его резкое освещение и жесткие поверхности обретут некоторую мягкость — правда, весьма синтетическую.

Они поднимались по лестнице; Мэриан опиралась на руку Питера. На всех этажах возле дверей квартир стояли огромные деревянные ящики и какие-то продолговатые, покрытые брезентом предметы: очевидно, в них было кухонное оборудование, плиты и холодильники. Скоро Питер уже не будет единственным жильцом в этом доме. Тогда включат отопление на полную мощность — сейчас во всем здании, кроме квартиры Питера, было холодно, почти как на улице.

— Милый, — сказала она нарочито небрежно, когда они остановились передохнуть на пятом этаже, — вышло так, что я кое-кого пригласила. Ты не против?

Всю дорогу сюда она думала, как сообщить ему об этом. Нехорошо, если они явятся, а Питер не будет предупрежден; и все же она чувствовала искушение промолчать, положиться на свое умение найтись в нужный момент. В суматохе вечеринки ей не придется объяснять свои побуждения — а она не только не хотела, но и не сумела бы их объяснить и боялась вопросов Питера. Теперь она вдруг почувствовала, что утратила способность предвидеть его реакцию; что вызовет у него это сообщение: безудержную ярость или безудержный восторг? Мэриан не знала ответа: Питер стал для нее неизвестной величиной. Она отступила на шаг и свободной рукой ухватилась за перила; от него можно было ожидать чего угодно.

Но он лишь с улыбкой посмотрел на нее, и легкая складка сдерживаемого неудовольствия пересекла его лоб.

— Вот как? Ну что же, чем больше народу, тем веселее. Надеюсь, у нас хватит вина на твоих гостей. Я терпеть не могу, когда посреди вечеринки кончается выпивка.

Мэриан облегченно вздохнула. Теперь, после его слов, она увидела, что именно так он и должен был отреагировать. В благодарность за то, что он не изменил себе, она прижалась к его руке. Он обнял ее, и они стали подниматься выше.

— Нет, я позвала всего шесть человек, — сказала она.

В действительности она позвала девять, но Питер так благородно отозвался на ее сообщение, что она из милосердия приуменьшила количество своих гостей.

— Я кого-нибудь из них знаю? — спросил он весело.

— Да… Клару и Джо, — ее радость начала испаряться. — Еще Эйнсли. Других вряд ли.

— Ну и ну! — сказал он, поддразнивая ее. — Вот не думал, что у тебя столько друзей, с которыми я не знаком. Держала их в секрете? Надо будет особо заняться этим вопросом, чтобы с твоей личной жизнью все было ясно.

Он добродушно поцеловал ее в ухо.

— Идет! — сказала Мэриан, стараясь казаться веселой. — Уверена, они тебе понравятся.

Однако в душе она уже начала проклинать себя за глупость: как она могла совершить такой идиотский поступок?! Она представляла себе, чем все это обернется. С конторскими девами все будет в порядке, хотя Питер и посмотрит на них косо, особенно на Эми. Клару и Джо он тоже выдержит. Но зато других… Проговорится Дункан или нет? Ему может показаться забавным обронить намек, или даже брякнуть что-нибудь напрямик — просто из любопытства. Надо будет сразу же отвести его в сторону и попросить не делать этого. Но его приятели — вот неразрешимая проблема! Интересно, знает ли хоть один из них о ее помолвке? Она живо представила, как Тревор вскрикнет от удивления, когда это обнаружится, посмотрит на Дункана и скажет: «Ну, дорогой!.. А мы ведь думали…» — и погрузится в молчание столь красноречивое, что оно будет еще опаснее, чем слова. А Питер ужасно разозлится, вообразит, что кто-то посягнул на его личную собственность, ничего не поймет, и чем все это кончится? Ах, господи, зачем только она их пригласила? Что это ей вдруг взбрело в голову! Как их остановить?

Они добрались до седьмого этажа и пошли по коридору к дверям Питера. Он заранее расстелил на полу газеты — для гостей, чтобы те ставили на них уличную обувь. Мэриан сняла сапоги и поставила их рядом с галошами Питера.

— Надеюсь, они последуют нашему примеру, — сказал Питер. — Полы только что натерли, и будет обидно, если их затопчут.

Ее сапоги и галоши Питера были похожи на приманку, поставленную посреди большой газетной ловушки.

Они вошли, и Питер снял с нее пальто. Он положил руки на ее голые плечи и нежно поцеловал ее в затылок.

— Ага! новые духи! — сказал он.

Это были духи Эйнсли, смесь экзотических ароматов, которая, по ее мнению, подходила к массивным серьгам в ушах Мэриан.

Он снял свое пальто и повесил в шкаф за дверью.

— А ты положи свое в комнате, детка, — сказал он. — Потом приходи в кухню, помоги мне. Раскладывать закуски на тарелки — женское занятие.

Мэриан прошла через гостиную. За последнее время Питер сделал только одно приобретение — второе кресло в стиле датского модерна. Остальное пространство было пусто. Значит, гости будут вынуждены циркулировать по квартире: на всех сидячих мест не хватало. Обычно друзья Питера не садились на пол, разве что под самый конец вечеринки. Но Дункан вполне мог усесться на пол. Она представила, как он сидит, скрестив ноги, посреди пустой комнаты, с сигаретой во рту, и мрачно и недоверчиво рассматривает какого-нибудь «мыловара» или ножку датского дивана, а остальные гости бродят вокруг, не обращая на него особого внимания, но стараясь не наступить на него, как если бы он был кофейным столиком или современной вращающейся скульптурой из дерева и бумаги. Может быть, еще не поздно предупредить их, чтобы не приходили? Но телефон стоял в кухне, а там был Питер.

В спальне было, как всегда, невероятно чисто. Книги и ружья находились на своих обычных местах; чтобы крайние книги не падали, их удерживали модели кораблей, стоящие по обоим концам полок. На письменном столе лежало два фотоаппарата без футляров. На одном из них была укреплена вспышка с синей лампочкой, вмонтированной в серебристый, похожий на блюдце рефлектор. Несколько синих электрических лампочек лежало около раскрытого журнала. Мэриан положила пальто на кровать. Питер предупредил, что все пальто не поместятся в шкафу, и поэтому женщинам лучше раздеваться в спальне: теперь ее пальто, лежавшее навзничь поперек кровати, получило определенную функцию — служить приманкой для других пальто, быть примером для них, указывать им дорогу.

Она повернулась и, увидев свое отражение в большом зеркале на дверце шкафа, вспомнила, как удивлен и обрадован был Питер полчаса назад, когда приехал за ней и поднялся по лестнице. «Дорогая, ты выглядишь просто великолепно!» — сказал он; это следовало понимать в том смысле, что ей теперь надо стараться всегда иметь такой вид. Он заставил ее повернуться, осмотрел со всех сторон и остался доволен. Теперь, в одиночестве спальной, Мэриан пыталась решить, в самом ли деле она выглядит «просто великолепно». Она повторила эти слова — у них не было ни формы, ни вкуса. Что, собственно, они значат? Она улыбнулась своему отражению. Нет, улыбка не получилась. Мэриан улыбнулась в другом стиле, опустив ресницы; и это не вышло. Она повернула голову и, скосив глаза, поглядела на свой профиль. К сожалению, ей не удавалось увидеть себя целиком: взгляд останавливался на отдельных деталях, на том, что было странно и непривычно, — на крашеных ногтях, на массивных серьгах, на прическе, на измененных косметикой чертах лица. Глядя на каждую из деталей, она теряла из виду все остальное. Где оно, это «остальное»? Ведь это оно объединяет отдельные части ее облика, значит, оно где-то в глубине, под этой дробящейся, изломанной поверхностью. Мэриан протянула к зеркалу свои обнаженные руки. Они были единственной частью ее тела, которую не покрывали ни ткань, ни нейлон, ни замша, ни лак. Но в зеркале даже руки казались ненастоящими, сделанными из гибкой розовой резины или какой-то синтетической массы, бескостные, мягкие…

Рассердившись на себя за этот новый приступ паники, Мэриан распахнула дверцу шкафа, чтобы не видеть своего отражения, и оказалась перед висящими в шкафу костюмами Питера. Она достаточно часто видела их и раньше, так что у нее не было особой причины стоять здесь, ухватившись за дверцу и пристально всматриваясь в глубину шкафа. Вещи висели аккуратной шеренгой. Она узнала все наряды Питера; не хватало лишь темного зимнего костюма, который был сейчас на нем; вот летний Питер, вот Питер в твидовом спортивном пиджаке и серых брюках, вот и промежуточные фазы от лета до зимы. К каждому костюму полагалась своя пара туфель; туфли стояли внизу, на колодках. Мэриан вдруг поняла, что рассматривает одежду Питера с чувством, близким к отвращению. Какое право имеют эти костюмы висеть здесь с хозяйским видом, молча, самоуверенно? Нет, пожалуй, это не отвращение, а ужас; она потянулась, чтобы коснуться костюма, и сразу отдернула руку: что, если он теплый?!

— Где же ты, детка? — раздался из кухни голос Питера.

— Сейчас иду, — отозвалась она. Поспешно закрыла шкаф, взглянула в зеркало, вернула на место выбившуюся из прически прядь и неторопливо пошла в кухню, боясь нарушить свой хрупкий, налакированный облик.

На кухонном столе было множество рюмок и стаканов — кое-какие из них Мэриан видела впервые; очевидно, Питер недавно купил их специально для сегодняшнего вечера. Ну что ж, пригодятся в хозяйстве. На столах выстроились рядами бутылки разных цветов и размеров: виски, водка, джин. Да, Питер все учел и хорошо подготовился. В данную минуту он протирал стаканы.

— Что мне делать? — спросила она.

— Разложи, пожалуйста, закуски. Я приготовил тебе виски с содовой, давай выпьем для начала, идет?

Он не терял времени даром: Мэриан увидела его полупустой стакан.

Она поднесла к губам стакан и с улыбкой поглядела на Питера. Виски было для нее слишком крепким и жгло ей горло.

— Ты, наверно, решил меня напоить? — сказала она. — Можно мне еще один кубик льда?

Она с отвращением заметила, что на краю стакана остался отпечаток помады от ее губ.

— Лед в холодильнике, — сказал он, явно обрадованный, что ей требуется разбавить виски.

Лед лежал в большой чаше. Два полиэтиленовых мешка с ледяными кубиками составляли резерв. Остальное пространство занимали бутылки: на нижней полке — пиво, а на полках около морозильной камеры — высокие зеленоватые бутылки с лимонадом и маленькие бесцветные — с тоником и содовой. Холодильник у Питера был в безупречном порядке. Мэриан вспомнила о своем холодильнике и почувствовала угрызения совести.

Она раскладывала на тарелки чипсы, оливки, арахис, грибы, наполняла салатницы — Питер указывал, куда что класть; она прикасалась к еде кончиками пальцев, чтобы не запачкать свои наманикюренные ногти. Когда она уже кончала, Питер подошел сзади и одной рукой обнял ее за талию, а другой расстегнул молнию на ее платье; потом опять застегнул. Она почувствовала, как он дышит ей в затылок.

— Жаль, что у меня нет времени утащить тебя в постель, — сказал он. — Впрочем, все равно нельзя губить твою красоту. Ладно, успеем еще…

Он и вторую руку поместил на ее талию.

— Питер, — спросила она, — ты меня любишь?

Она и раньше задавала ему этот вопрос — почти шутя и не сомневаясь в ответе. Но сейчас она спросила — и затаила дыхание.

Он легко коснулся губами ее серьги.

— Ну конечно, люблю, дурочка, — сказал он тем воркующим тоном, который считал подходящим для утешения капризной невесты. — Я ведь собираюсь на тебе жениться — разве тебе это не известно? И ты мне очень нравишься в этом красном платье. Ты должна чаще надевать красное.

Он отпустил ее и вышел; она стала выкладывать на тарелку остатки маринованных грибов.

— Поди-ка сюда на минутку, — позвал он ее из комнаты.

Она сполоснула руки, вытерла их и пошла на зов. Питер включил лампу и сел за письменный стол, чтобы настроить один из своих фотоаппаратов. С улыбкой поглядев на нее, он сказал:

— Я решил сегодня поснимать — на память, для семейного архива. Потом будет интересно посмотреть. Ведь это первый вечер, который мы устраиваем вместе. Серьезное событие. Кстати, кто будет снимать нас на свадьбе?

— Не знаю, — сказала она, — вероятно, родственники договорились с фотографом.

— Я бы с радостью сам сфотографировал, но, к сожалению, это невозможно, — он рассмеялся и взял в руки экспонометр.

Она прильнула к нему, разглядывая из-за его плеча предметы на столе — синие лампы-вспышки, вогнутый серебристый круг рефлектора, открытый журнал по фотографии; Питер справился в заранее отмеченной статье — «Съемка в помещении при помощи вспышки». Рядом со статьей в журнале была помещена реклама: на пляже девочка с маленькими косичками-хвостиками прижимала к груди спаниеля. Надпись гласила: «Это можно увековечить».

Мэриан отошла к окну и выглянула на улицу. Внизу был белый город — узкие улицы и холодные зимние огни. Она держала в руке стакан с виски; сделала глоток. Ледяной кубик звякнул о стекло.

— Детка, — сказал Питер, — сейчас явятся гости, но пока их нет, мне бы хотелось снять тебя пару раз одну, если ты не возражаешь. У меня осталось несколько кадров, а я хочу зарядить новую пленку. Красный цвет должен хорошо получиться на слайде, а потом я поставлю черно-белую.

— Питер, — она колебалась, — может, не надо?..

Его предложение почему-то ее встревожило.

— Ну-ну, не скромничай! — сказал он. — Стань-ка там, около ружей, и слегка прислонись к стене.

Он повернул настольную лампу так, чтобы свет падал на ее лицо, и направил в ее сторону маленький черный экспонометр. Она попятилась к стенке.

Он поднял фотоаппарат и прильнул к окошечку: наводил фокус.

— Ну, — сказал он, — не будь такой напряженной, расслабься. И не горбись, пожалуйста, распрями плечи. Можно подумать, что ты о чем-то беспокоишься… Держись естественно, улыбнись!

Тело ее словно окаменело. Она не могла шевельнуться — и даже лицо ее застыло; она не отрываясь смотрела в нацеленный на нее круглый стеклянный объектив; ей хотелось остановить Питера, попросить его не нажимать на спуск, но она не в силах была шевельнуться…

Раздался стук в дверь.

— Черт возьми! — сказал Питер. Он положил аппарат на стол. — Уже пришли! Ну ладно, детка, я тебя потом сниму.

Он пошел встречать гостей.

Мэриан медленно вышла из угла. Она задыхалась. Протянула вперед руку, заставляя себя прикоснуться к объективу.

— Что со мной? — произнесла она вслух. — Ведь это только фотоаппарат…

27

Первыми гостями оказались конторские девы: сначала пришла Люси, через пять минут после нее почти одновременно явились Эми и Милли. Они не ожидали этой встречи: каждая думала, что приглашена только она, поэтому у всех троих был немного надутый вид. Мэриан познакомила их с Питером и провела в спальню, где они положили свои пальто на кровать, рядом с ее собственным. Каждая из трех многозначительно посоветовала Мэриан чаще надевать красное. После этого они, прежде чем войти в гостиную, долго прихорашивались перед зеркалом. Люси подмазала губы, а Эми торопливо подправила прическу.

В гостиной они осторожно опустились в кресла датского модерна. Питер принес им выпить. Люси была в лиловом бархате, с серебряными веками и накладными ресницами. Эми надела розовое шифоновое платье, словно пришла на торжественный школьный вечер. Волосы были сильно взбиты, покрыты лаком, из-под платья выглядывала комбинация. Облегающее бледно-голубое платье Милли подчеркивало как раз те детали ее фигуры, которые меньше всего следовало подчеркивать; в руках она держала маленькую, с блестками, сумочку и, судя по голосу, нервничала больше всех.

— Я очень рада, что вы пришли, — сказала Мэриан.

Никакой радости она в эту минуту не испытывала. Уж очень они были возбуждены. Каждая ожидала, что сейчас откроется дверь и произойдет чудо: войдет еще один Питер, преклонит колено и предложит руку и сердце. Что они будут делать, когда встретятся с Фишем и Тревором, не говоря уже о Дункане? И что будут делать Фиш и Тревор, не говоря опять-таки о Дункане, когда встретятся с этими девицами? Мэриан представила себе, как они с криками и воплями разбегаются в разные стороны, девицы — в дверь, а молодые люди — в окно. «Что я наделала!» — думала она. Впрочем, она уже с трудом верила в существование трех аспирантов: по мере того как приходили новые гости и разносилось виски, появление этой троицы казалось ей все более нереальным. Вероятно, они вовсе не придут.

Меж тем «мыловары» с женами продолжали прибывать. Питер включил проигрыватель, в гостиной сделалось шумно. Каждый раз, когда раздавался стук в дверь, конторские девы, как механические куклы, поворачивали головы к входу; и каждый раз они видели еще одну нарядную счастливицу с гладким, лощеным мужем; девицы разочарованно опускали глаза к своим стаканам и продолжали обмениваться натянутыми репликами. Эми теребила свою серьгу с горным хрусталем, а Милли ковыряла отвисшую блестку на сумочке.

Мэриан, улыбающаяся, деловая, препровождала жен «мыловаров» в спальню. Груда пальто росла. Питер обносил гостей напитками, не забывая и о себе. Тарелки с арахисом, картофельными чипсами и другими закусками передавались из рук в руки; закуски энергично поглощались. Гости уже начали делиться на две группы, жены заняли территорию на той стороне гостиной, где стоял диван, а мужчины сгруппировались на другой стороне, возле проигрывателя. Между ними пролегла невидимая нейтральная полоса. Конторские девы оказались среди жен и с несчастным видом слушали их разговоры. Мэриан почувствовала угрызения совести, но сейчас она не могла заняться девицами — она обносила гостей маринованными грибами. «Почему это Эйнсли опаздывает?» — недоумевала она.

Дверь снова открылась, и в комнату вошли Клара и Джо. За ними шел Леонард Слэнк. Мэриан испуганно вздрогнула, и маринованный гриб упал с тарелки на пол, подпрыгнул несколько раз и закатился под проигрыватель. Она поставила тарелку. Питер уже здоровался с вновь пришедшими, тряс руку Лену. Громкий голос Питера выдавал количество выпитого им виски.

— Как поживаешь, старина? — говорил он. — Чертовски рад тебя видеть. Клянусь, я собирался тебе позвонить!

Лен пьяно покачнулся и тупо уставился на Питера.

Мэриан ухватила Клару за рукав и потащила в спальню.

— Зачем он пришел? — сердито спросила она.

Клара сняла пальто.

— Надеюсь, ты не против, что мы прихватили его с собой, ведь вы все-таки старые друзья. Я подумала, будет лучше, если мы его возьмем с собой, чем если он пойдет куда-нибудь один. Как видишь, он вдребезги пьян. Явился неожиданно, мы как раз с няней разговаривали, а тут он, вот в таком виде, еле на ногах держится. Бормочет что-то о женщине, с которой у него вышла до того серьезная история, что он боится идти к себе домой. Я, правда, так и не поняла почему; кому он нужен? Что с него возьмешь? Бедняга! Мы его устроим в задней комнате на втором этаже. Вообще-то это комната Артура, но я думаю, Лен не станет возражать. Нам с Джо очень жаль его; ему просто необходима спокойная, любящая жена, уютный дом и прочее — ведь он не в состоянии о себе позаботиться.

— Он сказал, кто эта женщина? — быстро спросила Мэриан.

— Нет! — ответила Клара, подымая брови. — Он обычно не называет имен.

— Я принесу тебе выпить, — предложила Мэриан. Ей самой захотелось еще выпить. Конечно, Клара и Джо вряд ли знали, кто эта женщина, иначе они не привели бы с собой Лена. Но сам Лен — как он сам-то решился прийти? Ведь должен был понимать, что и Эйнсли может оказаться здесь. Очевидно, он уже давно так пьян, что ничего не соображает. Больше всего Мэриан боялась из-за Эйнсли. Еще выкинет какой-нибудь номер со злости!

Вернувшись в гостиную, Мэриан сразу заметила, что ее сослуживицы ведут атаку против Лена: очевидно, распознали в нем холостяка. Девы прижали его к стене на нейтральной территории; две заняли фланги, а третья отрезала ему последний путь к бегству. Одной рукой Лен держался за стенку, в другой сжимал стеклянную кружку с пивом. Девы что-то говорили, а он переводил взгляд с одной на другую, как будто не хотел подолгу задерживаться ни на одной. На его собственной физиономии, сероватой и вспухшей, как сырое тесто, выражались три чувства: недоумение, скука и тревога. Однако девам, очевидно, уже удалось извлечь из него несколько слов, потому что Мэриан слышала, как Люси вскрикнула: «Телевидение! Как интересно!», а две другие неестественно захихикали. Леонард в отчаянии поднес кружку ко рту.

Мэриан пустила по рукам тарелку с оливками и увидела, что Джо отделился от мужской компании и направляется к ней.

— Привет, — сказал он, — спасибо, что пригласила нас. Кларе так редко выпадает случай пойти в гости.

Они посмотрели на Клару, которая сидела на женской территории и разговаривала с женой кого-то из «мыловаров».

— Знаешь, я очень тревожусь за нее, — продолжал Джо. — Ей приходится гораздо труднее, чем большинству женщин. Я думаю, образованной женщине вообще приходится труднее, чем необразованной. Студентка привыкает к вниманию преподавателей, привыкает к тому, что в ней видят мыслящее существо. Затем она выходит замуж и опорный столб, ядро ее личности, заполняется.

— Что? — не поняла Мэриан.

— Опорный столб, сердцевина ее личности, то представление о себе, на которое она опирается. Если угодно, ее мысленный автопортрет.

— А!.. Да, да, — сказала Мэриан.

— Возникает оппозиция опорного столба и женского начала, которое требует от нее пассивности…

Мэриан представился большой круглый торт, украшенный взбитыми сливками и вишнями, повисший в воздухе над головой Джо.

— Тогда функцию психологической поддержки она передает мужу — он заменяет ей опорный столб. Затем в одно прекрасное утро женщина просыпается и обнаруживает, что она пуста, что ее личность разрушена, что она не знает, кто она есть на самом деле; ее мысленный автопортрет уничтожен.

Он слегка покачал головой и отпил из стакана.

— Я вижу, как это происходит с моими студентками. Однако предостерегать их было бы бесполезно.

Мэриан повернулась и посмотрела на Клару. Та оживленно разговаривала, стоя среди женщин в простом бежевом костюме; ее длинные волосы золотисто светились, как спелая груша. «Интересно, — подумала Мэриан, — говорил ли Джо своей жене, что ее сердцевина разрушена, что она фрукт, проеденный червями?» Она увидела, как Клара сделала выразительный жест рукой, и ее собеседница попятилась, явно шокированная.

— Конечно, понимание этого процесса ничего не меняет, — продолжал Джо. — Процесс идет помимо твоей воли. Может быть, вообще не надо давать женщинам высшее образование? Тогда они никогда не узнают, что лишились интеллектуальной жизни. Когда я советую Кларе закончить образование, пойти на вечерний факультет, например, она только странно смотрит на меня.

Мэриан поглядела на Джо с нежностью, точный смысл которой был смазан ее легким опьянением. Она представила себе, как он бродит по дому в нижней рубашке, размышляет о жизни интеллекта, моет посуду и сдирает марки с конвертов; интересно, что он потом делает с марками. Ей захотелось погладить его по голове, успокоить, сказать, что Кларин «опорный столб» не совсем разрушен и что вообще все будет хорошо; ей захотелось подарить ему что-нибудь. Она протянула тарелку, которую держала в руках.

— Съешь оливку, — сказала она.

Дверь за спиною у Джо отворилась, и вошла Эйнсли.

— Извини, — сказала Мэриан своему собеседнику и, поставив тарелку на проигрыватель, подошла к Эйнсли: надо было предупредить ее.

— Привет, — сказала Эйнсли, тяжело дыша. — Прости за опоздание. Понимаешь, мне вдруг захотелось собрать вещи…

Мэриан поспешно увела Эйнсли в спальню, надеясь, что Лен не успел заметить ее. Взглянув на Лена, Мэриан убедилась, что он по-прежнему прочно блокирован.

— Эйнсли, — сказала она, когда они остались наедине с грудой пальто, — здесь Лен, и, по-моему, он сильно пьян.

Эйнсли сняла пальто, размотала шаль. Выглядела она великолепно. На ней было платье зеленовато-бирюзового цвета; веки и туфли были в тон платью. Ее лицо обрамляли мелко завитые, блестящие волосы. Ее кожа, напитанная разнообразными гормонами, мягко светилась, живот еще даже не округлился.

Выслушав сообщение Мэриан, она внимательно осмотрела себя в зеркале, удивленно раскрыла глаза и равнодушным тоном сказала:

— Да?.. Меня это абсолютно не волнует. После сегодняшнего разговора наши позиции окончательно выяснились, и мы с ним можем себя вести как взрослые люди. Пусть говорит что хочет, меня это не трогает.

— Но он, кажется, очень расстроен, — сказала Мэриан. — Так Клара говорит. Он будет жить у них. Я видела его, когда он вошел, — вид ужасный. Мне бы не хотелось, чтобы ты его еще больше расстраивала.

— У меня нет причин, — сказала Эйнсли небрежно. — Зачем мне вообще с ним говорить?

В гостиной «мыловары» веселились напропалую на своей территории, отделенной невидимой изгородью. То и дело слышались взрывы хохота: кто-то рассказывал неприличный анекдот. На женской половине голоса тоже звучали все громче и все визгливей; баритоны и басы уже перекрывались пронзительными дискантами. Когда в гостиной появилась Эйнсли, все устремились в ее сторону, некоторые мужчины — как вполне можно было предвидеть — покинули свои места, желая познакомиться с ней, а их жены, как всегда начеку, вскочили с дивана и заторопились перехватить мужей. Эйнсли улыбалась рассеянной улыбкой.

Мэриан пошла на кухню приготовить коктейль для Эйнсли и для себя. От прежнего порядка там не осталось и следа: бутылки и стаканы уже не стояли аккуратными рядами. В раковине валялись подтаявшие кубики льда и остатки пищи; гости явно не знали, куда девать оливковые косточки; виднелись и осколки разбитого стекла; на столах и на холодильнике громоздились пустые и полупустые бутылки, а на полу блестело пятно непонятного происхождения. Все же Мэриан удалось обнаружить несколько чистых стаканов. Она наполнила один — для Эйнсли.

Выходя из кухни, она услышала голос в спальне.

— Вы оказались гораздо красивее, чем я думала, судя по вашему голосу в телефоне, — говорила Люси.

Мэриан заглянула в открытую дверь и увидела Люси, смотрящую на Питера из-под своих посеребренных век. Он стоял с фотоаппаратом в руках, глядя на нее с мальчишеской, чуть глуповатой улыбкой. Значит, Люси прекратила осаду Леонарда — наверно, поняла, что это бесполезно, в таких вещах она всегда была проницательнее своих подруг. Но как трогательна эта попытка перехватить Питера, трогательна и даже жалка… Ведь Питер уже почти недосягаем — почти женат.

Мэриан улыбнулась про себя и попятилась, но не ушла, пока Питер не обернулся и не окликнул ее. Он взмахнул аппаратом, и на его лице появилось виноватое, хотя и веселое выражение.

— Привет, детка! — сказал он. — Вечер удался на славу. Пора фотографироваться!

Люси повернула голову к двери и улыбнулась: ее веки поднялись, точно шторы.

— Эйнсли, я принесла тебе выпить, — сказала Мэриан, пробившись сквозь обступивших Эйнсли «мыловаров».

— Спасибо, — рассеянно сказала Эйнсли, принимая стакан, и Мэриан почувствовала тревогу. Она проследила за взглядом Эйнсли и увидела Лена, который стоял в противоположном конце комнаты и смотрел на них, приоткрыв рот. Милли и Эми все еще цепко держали его в окружении. Милли заняла передовые позиции и старалась перекрыть своей широкой юбкой возможно большее пространство; Эми перебегала с одного фланга на другой, как защитник в баскетболе, но один из флангов все время оставался неприкрытым. Мэриан обернулась и увидела, как на губах Эйнсли появилась зловещая улыбка.

В дверь постучали. Мэриан вспомнила, что Питер занят в спальне, и поспешила в прихожую.

Открыв дверь, она увидела озадаченно глядящего на нее Тревора. За ним стояли двое его приятелей и еще кто-то — как будто женщина: на ней было мешковатое твидовое пальто, темные очки и черные чулки.

— Я не ошибся? — спросил Тревор. — Это квартира мистера Питера Уолендера?

Он явно не узнал ее.

Мэриан внутренне содрогнулась: она совершенно забыла о том, что пригласила их. Ладно, будь что будет; в квартире такой шум и хаос, что Питер, возможно, их и не заметит.

— Рада вас видеть, — сказала она, — входите. Между прочим, я Мэриан.

— Ха-ха-ха! Ну конечно! — закричал Тревор. — Какой я дурак! Я не узнал вас, дорогая, вы выглядите так элегантно, вы непременно должны чаще надевать красное.

Тревор, Фиш и женщина в темных очках проследовали в комнату, а Дункан взял Мэриан за руку, вытащил ее на лестницу и закрыл дверь квартиры.

Секунду он молча разглядывал ее из-под спускавшихся на лоб волос, изучая во всех подробностях.

— Ты не сказала, что приглашаешь нас на маскарад, — изрек он наконец, — кого же ты изображаешь?

Мэриан расстроилась, плечи ее поникли. Значит, она вовсе не выглядела «великолепно».

— Просто ты никогда не видел меня в нарядном платье, — сказала она тихо.

Дункан захихикал.

— Серьги — первый класс, — сказал он. — Где ты такие откопала?

— Перестань, — сказала она немного обиженно. — Пойдем в комнату, я тебе налью чего-нибудь выпить.

Она рассердилась на Дункана. Чего он, собственно, ждал? Что она наденет рубище и посыплет голову пеплом?

Она открыла дверь. Из квартиры доносились громкие голоса, музыка, смех. Вспыхнул яркий свет, и раздался торжествующий возглас:

— Ага! Я вас застукал!

— Это Питер, — сказала Мэриан. — Он, кажется, фотографирует.

Дункан попятился.

— Нет, я туда не пойду, — сказал он.

— Обязательно пойдешь! Ты должен познакомиться с Питером, я очень этого хочу.

Ей вдруг показалось очень важным, чтобы он пошел за ней.

— Нет, — повторил он, — не могу. Это плохо кончится, уверяю тебя. Один из нас наверняка растает в воздухе, и скорее всего это буду я. И вообще там ужасно шумно, а я этого совершенно не выношу.

— Ну, пожалуйста, Дункан, прошу тебя, — сказала она. Она хотела взять его за руку, но он уже повернулся и бросился наутек.

— Куда же ты? — жалобно крикнула она.

— В прачечную! — бросил он через плечо. — Прощай, будь счастлива замужем, — добавил он. Она в последний раз увидела его кривую улыбку, и он скрылся за поворотом. Его шаги застучали на ступеньках лестницы.

На мгновение она почувствовала, что готова броситься за ним, уйти с ним вместе. Вернуться сейчас в толпу гостей было невозможно. «Но это мой долг», — сказала она себе и вошла в квартиру.

Первое, что она увидела, была широкая спина Фишера Смита, обтянутая вызывающе небрежным полосатым свитером. Стоявший рядом Тревор был в безупречно сшитом костюме и великолепной рубашке с галстуком. Оба они что-то говорили существу в черных чулках: что-то о символах смерти. Не желая объяснять исчезновение Дункана, Мэриан обошла их, не говоря ни слова.

Теперь она обнаружила, что стоит позади Эйнсли, а еще через секунду поняла, что ее сине-зеленая подруга беседует с Леонардом Слэнком. Его лица она не видела — мешали волосы Эйнсли, но она узнала его руку, державшую пивную кружку, только что наполненную до краев; Эйнсли что-то быстро и тихо говорила ему. Мэриан услышала его пьяный возглас:

— Нет, черт побери! Тебе меня не заполучить!

— Ну что ж, прекрасно!..

И прежде чем Мэриан догадалась, что за этим последует, Эйнсли подняла руку и с размаху швырнула свой стакан об пол. Мэриан отскочила. Звон разбитого стекла разом прекратил разговоры в комнате, как будто кто-то их «выключил». В полной тишине, нарушаемой лишь неуместными всхлипываниями скрипок, Эйнсли сказала:

— Мы с Леном хотим объявить всем радостную новость.

Она помедлила для пущего эффекта и, сверкнув глазами, закончила:

— У нас будет ребенок!

Ее голос звучал бесцветно. «О, господи, — подумала Мэриан, — ей непременно нужно форсировать события!»

Женская половина испуганно ахнула; на мужской раздался смешок, и кто-то из «мыловаров» сказал:

— Молодец, Лен, кто бы ты ни был!

Теперь Мэриан увидела и лицо Лена: белое как мука, но беспорядочно расцвеченное красными пятнами. Нижняя губа его дрожала.

— Ах ты тварь! — хрипло выдавил он.

Наступила пауза. Какая-то из женщин торопливо заговорила о чем-то постороннем, но тут же осеклась. Мэриан не отрываясь смотрела на Лена, и ей казалось, что он сейчас ударит Эйнсли; однако он вдруг улыбнулся, обнажая в улыбке белые зубы, и повернулся к притихшей толпе гостей.

— Это правда, друзья, — сказал он, — и мы сейчас окрестим его в нашей теплой веселой компании. Крещение во чреве! Нарекаю младенца своим именем!

Одной рукой он схватил Эйнсли за плечо, другой поднял кружку с пивом и медленно вылил ее содержимое на голову Эйнсли.

Жены разом взвизгнули от восторга. Мужья хором издали удивленное «эй!». Остатки пива еще лились из кружки на покрытую пеной голову Эйнсли, когда в гостиную вбежал Питер, на ходу вставляя в патрон вспышки свежую лампочку.

— Минутку! — крикнул он и нажал на спуск. — Отлично! Это будет потрясающий снимок! Вечер в самом деле удался на славу!

Кое-кто из гостей поглядел на Питера с укоризной, но большинство не обратило на него внимания. Все двигались и говорили одновременно; скрипки по-прежнему играли слащавую мелодию. Эйнсли, вымокшая до нитки, стояла в пенистой луже на паркетном полу. Лицо ее исказила гримаса: она пыталась решить, стоит ли ей сейчас заплакать. Лен отпустил ее; он смотрел в пол и что-то бормотал. По-видимому, он не очень понимал, что наделал, и вовсе не знал, что делать дальше.

Эйнсли повернулась и направилась к ванной. Несколько женщин трусцой побежали за ней, издавая сочувственные возгласы и пытаясь тоже попасть в центр внимания. Но их уже кто-то опередил. Это был Фишер Смит. Он стянул с себя свитер, обнажив мускулистый торс, заросший черными мохнатыми волосами.

— Позвольте, я вам помогу, — сказал он Эйнсли. — Ведь мы не можем допустить, чтобы вы простудились, верно? Особенно в вашем положении.

Он стал вытирать ее своим свитером. Глаза его сочувственно блестели.

Волосы Эйнсли обвисли и мокрыми прядями легли на плечи. Она улыбалась ему сквозь слезы — или капли пива, — дрожавшие на ее ресницах.

— Кажется, мы не знакомы, — сказала она.

— А мне кажется, что я с вами знаком, — сказал он, заботливо обтирая ей живот полосатым рукавом свитера; интонация этого замечания как будто намекала на скрытый смысл его слов.

Каким-то невероятным, чудесным образом вечеринка на этом не прекратилась; трещину, нанесенную ей сценой между Леном и Эйнсли, быстро устранили: кто-то подмел осколки разбитого стакана, кто-то вытер лужу на полу, и в гостиной уже опять звучали музыка и разговоры, и лилось вино, словно ничего и не случилось.

Зато кухня являла собой картину полного разрушения, как после наводнения. Мэриан оглядела руины в поисках чистого стакана; ей надо было выпить, но она не могла припомнить, где оставила свой стакан.

Чистых стаканов на кухне не оказалось. Она взяла грязный, сполоснула его под краном и медленно, осторожно налила себе виски. Ею овладел полный покой, у нее было такое ощущение, словно она тихо плавает на спине в бассейне. Она подошла к двери и, прислонившись к косяку, оглядела гостей. «Я держусь! — сказала она себе. — Я пока держусь». Это удивляло ее и безмерно радовало. Гости по-прежнему веселились (однако она заметила, вглядевшись повнимательнее, что Эйнсли, Фишер и Лен исчезли, — интересно куда?); веселились, как это и принято на вечеринках; и она сама ничем не отличалась от прочих. И они поддерживали ее, потому что она плыла, она держалась на поверхности именно благодаря тому, что чувствовала себя одной из них. Какие они милые! Какие у них четкие лица, как точно очерчены их фигуры! Теперь Мэриан видела окружающих гораздо яснее, чем обычно, словно их освещал скрытый прожектор. Даже жены «мыловаров» ей нравились, даже Тревор, жестикулирующий одной рукой; и эта троица из конторы — Милли, смеющаяся в углу в своем блестящем бледно-голубом платье, Эми, не замечающая вылезшего из-под платья обтрепанного края комбинации… Питер тоже был среди них, он все еще держал фотоаппарат и время от времени поднимал его к глазам, снимая гостей. Он напоминал ей рекламу для кинолюбителей: отец семейства, изводящий многие метры пленки на увековечивание повседневной жизни своего дома; где найдешь лучший объект, чем смеющиеся лица друзей, поднятые стаканы, детишки, справляющие дни рождения.

«Вот кто он такой! — радостно подумала Мэриан. — Вот как проявилась наконец его натура!» Питер, подлинный Питер, скрытый от посторонних глаз, оказался вовсе не страшен: он оказался обыкновенным владельцем дачи и двуспальной кровати, мастером поджаривать мясо на углях во дворе. Кинооператором-любителем. «И это я помогла ему проявиться, — подумала она, — помогла ему стать самим собой». Она глотнула виски.

Долго же пришлось ей искать Питера. Она вновь шла коридорами и залами времени — длинными коридорами, большими залами. Время, казалось, замедлило свой бег.

И вот, идя по одному из этих коридоров, она думала, каким будет Питер в сорок пять лет: с брюшком, надевающий по субботам мятые джинсы, чтобы работать в подвале. Образ был успокоительный. Нормальный уютный муж, занятый своими хобби.

В стене коридора появилась дверь; она открыла ее и увидела сорокапятилетнего, лысеющего, но все еще узнаваемого Питера, стоящего с вилкой и с большим ножом в руке в освещенном солнцем саду, возле решетки, на которой жарилось мясо. На нем был белый поварской фартук. Она поискала в саду себя, но не нашла, и это ее испугало.

«Нет, — решила она, — я вошла не в ту дверь. Должна быть еще одна, другая». И вот она увидела эту другую дверь — калитку в изгороди сада. Она пересекла лужайку, за спиной у неподвижной фигуры в фартуке и с тесаком в руке, и толкнула калитку.

Она снова очутилась в гостиной Питера, людной и шумной. Она стояла, прислонясь к косяку, и держала стакан. Людей она видела теперь еще яснее и четче, чем раньше, но как бы издали; они двигались все быстрее, они уже расходились, вереница жен показалась из спальни, они были в пальто, они верещали и щебетали, тянули за собой мужей, прощались; а что это за маленькая плоская фигурка в красном платье, похожая на женщину из каталога торговой фирмы? Вот она поворачивается, улыбается, суетится на фоне пустой белой страницы… Нет, это тоже не та дверь, не последняя; должно быть что-то еще. Она кинулась к следующей двери и распахнула ее.

Вот Питер в роскошном черном костюме. В руках у него фотоаппарат. Но теперь оказалось, что это вовсе не фотоаппарат. Других дверей уже не было, а когда Мэриан, боясь отвести взгляд от Питера, попыталась нащупать за спиной дверную ручку, он прицелился; гримаса исказила его лицо и обнажила зубы. Вспышка ослепила ее.

— Не надо! — закричала она и закрыла лицо рукой.

— Что с тобой, детка?

Она взглянула. Около нее стоял Питер. Настоящий. Она подняла руку и коснулась его лица.

— Ты меня напугал, — сказала она.

— На тебя плохо действует спиртное, детка, — сказал он; в голосе его звучали и нежность, и раздражение. — Тебе пора бы привыкнуть к вспышке. Я фотографирую весь вечер.

— Ты меня сфотографировал? — спросила она, примирительно улыбаясь. Она почувствовала, как ее лицо расползается и рвется, как бумага; широкая рекламная улыбка облезает со стального щита: летят клочья, лоскутки, проступает металлическая решетка…

— Нет, я фотографировал Тригера, на другом конце комнаты. До тебя я еще доберусь. Только больше не пей, ты уже шатаешься.

Он потрепал ее по плечу и ушел.

Значит, на этот раз она уцелела. Надо уходить, пока не поздно. Она повернулась и поставила свой стакан на кухонный стол. На помощь ей пришла хитрость отчаяния: надо найти Дункана — поняла она; он скажет, как ей быть.

Она обвела глазами кухню, взяла стакан и вылила его содержимое в раковину: надо быть осторожней, не оставлять улик. Потом она подошла к телефону и набрала номер Дункана. Послышались гудки, но никто не ответил. Она положила трубку. В гостиной опять вспыхнул яркий свет и раздался хохот Питера. Не надо было ей надевать красное. В красном она — отличная мишень.

Она скользнула в спальню. «Только бы ничего не забыть, — думала она, — я сюда больше не вернусь». Раньше она часто представляла себе, какой будет их спальня, как она ее украсит, обставит, какие выберет цвета. Теперь она знала: спальня навсегда останется такой, как сейчас. Она разрыла груду одежды на кровати в поисках своего пальто и не сразу вспомнила, как же оно выглядит; в конце концов она нашла и надела его, в зеркало она не посмотрела. Который теперь час? Она поглядела на руку: часов не было. Конечно, ведь она сняла их и оставила дома, потому что Эйнсли сказала, что часы не соответствуют общему стилю ее наряда. В гостиной Питер, перекрывая шум, крикнул:

— А теперь — групповой снимок! Располагайтесь ближе друг к другу!

Надо было спешить. Как незаметно пересечь гостиную? Она сняла пальто, свернула его, сунула под мышку, рассчитывая, что красное платье послужит ей надежным камуфляжем, поможет слиться со средой. Держась возле стены, она стала пробираться к двери сквозь гущу гостей, ныряя за спасительное прикрытие спин и юбок. Питер командовал на другом конце комнаты.

Она выскользнула в коридор, остановилась — чтобы надеть пальто и вытащить свои сапоги из груды ампутированных ног, попавших в газетную ловушку, — и стремглав бросилась вниз по лестнице. На этот раз он ее не поймает — она ему не дастся. Стоит позволить ему догнать ее и нажать на спуск, и она навсегда окаменеет, застынет навеки в той позе, в какой ее настигнет щелчок затвора.

Этажом ниже она остановилась и надела сапоги; затем побежала дальше, держась за перила. Она чувствовала, что тело ее немеет, сдавленное тесным платьем и нейлоновым поясом с металлическими пластинками; каждый шаг требовал напряжения всех сил. «Наверно, я пьяна», — решила она. Странно, но она не чувствовала себя пьяной. Она отлично помнила, что происходит с сосудами у пьяного человека, выходящего на мороз. Но уйти отсюда было важнее, чем беречь сосуды.

Она добралась до пустого вестибюля. Никто ее не преследовал, но ей послышался какой-то звук, похожий на легкий звон стекла; будто стекляшки звякали на люстре. Это вибрировали флюоресцентные лампы в ярко освещенном пространстве вестибюля.

Она вышла на улицу и побежала по скрипучему снегу, стараясь побыстрее перебирать заплетающимися ногами, но не забывая о том, как важно удерживать равновесие, — зимой даже горизонтальные поверхности обманчивы, а ей ни в коем случае нельзя было падать. Ведь Питер, может быть, выслеживает ее, крадется сзади по заснеженным, скрипящим, пустым улицам — как он подкарауливал своих гостей в ожидании удобного момента для щелчка, как он черной, зловещей тенью подстерегал и ее, следя за ней прищуренным глазом целящегося стрелка; этот стрелок скрывался под разными обличьями и ждал ее на роковой позиции, — убийца-маньяк со смертоносным оружием в руках!

Она поскользнулась на льду и чуть не упала. Выпрямившись, она обернулась. Никого. «Спокойно! — сказала она себе. — Не нервничай». Облачка пара, вырывавшиеся у нее при дыхании, мгновенно замерзали в холодном воздухе. Она пошла медленнее. Если раньше она бежала, не разбирая дороги, то теперь точно знала, куда идет. «Все будет хорошо, — подумала она, — надо только добраться до прачечной!»

28

За весь долгий путь ей ни разу не пришло в голову, что Дункана может не быть в прачечной. Когда наконец — едва дыша от усталости, но радуясь, что все же добралась, — она отворила стеклянную дверь и вошла, ее постигло разочарование: прачечная была пуста. Мэриан отказывалась верить своим глазам. Она стояла перед длинной шеренгой белых стиральных машин и не знала, что делать. До сих пор она думала только о предстоящей встрече с Дунканом и дальше этой встречи не заглядывала.

И тут она увидела дымок, поднимавшийся из-за спинки одного из кресел в дальнем углу. Это мог быть только Дункан. Она сделала шаг, другой, приблизилась к нему.

Он так глубоко ушел в кресло, что почти утонул в нем; взгляд его не отрывался от круглого окошка ближайшей стиральной машины. В машине ничего не было. Мэриан опустилась в соседнее кресло, но Дункан не поднял глаз.

— Дункан, — позвала она.

Он не ответил.

Она сняла перчатки и, протянув руку, коснулась его запястья. Он вздрогнул.

— Я пришла, — сказала она.

Он посмотрел на нее. Глаза его еще глубже обычного ушли в глазницы; лицо казалось мертвеннобледным, бескровным в свете флюоресцентных ламп.

— В самом деле. Сама Алая Женщина. Который час?

— Не знаю, — сказала она. — У меня нет часов.

— Что ты здесь делаешь? Ты должна быть на вечеринке.

— Я не могла больше там оставаться, — сказала она. — Мне надо было обязательно найти тебя.

— Зачем?

Ей не удалось придумать разумную причину.

— Просто чтобы побыть с тобой.

Он поглядел на нее с подозрением и затянулся сигаретой.

— Слушай, тебе надо вернуться. Вспомни о своем долге. Этот… как его?.. жених, он тебя хватится. Ты ему нужна.

— Нет, тебе я больше нужна, чем ему.

Сказав так, она тотчас уверовала в это. И исполнилась сознания своего благородства. Он усмехнулся.

— Ничего подобного. Ты считаешь, что меня надо спасать. Но ты ошибаешься. Кроме того, я не хочу, чтобы начинающие благотворители проверяли на мне свои способности.

Он снова уставился на стиральную машину. Мэриан теребила свои перчатки.

— Я вовсе не пытаюсь тебя спасти, — сказала она, но тут же поняла, что он ловко провел ее и она противоречит самой себе.

— Значит, это я должен тебя спасать? От чего? Я думал, у тебя все продумано. Ведь тебе известно, что я неспособен на спасательные операции.

Судя по его тону, он был доволен своей беспомощностью.

— Поговорим о чем-нибудь другом, — в отчаянии взмолилась Мэриан. — Пойдем куда-нибудь.

Она не могла оставаться здесь; глядя на шеренгу стеклянных окошечек и вдыхая угнетающий запах мыла и отбеливателя, она не могла даже разговаривать.

— А чем тут плохо? — сказал он. — Мне тут нравится.

Мэриан захотелось взять его за плечи и хорошенько встряхнуть.

— Ну, как ты не понимаешь! — воскликнула она.

— А! — сказал он. — Вот ты о чем. Значит, настала решающая ночь: сегодня или никогда! — он достал еще одну сигарету и закурил. — Ко мне идти нельзя, сама знаешь.

— Ко мне тоже нельзя, — сказала она, тотчас подумав, что, в сущности, ничто не мешает им пойти к ней: все равно она скоро съедет с квартиры. Вот только Эйнсли может внезапно появиться… или Питер…

— Останемся здесь. Это будет даже интересно. Мы, например, могли бы забраться в стиральную машину и занавесить окошко твоим красным платьем, чтобы к нам не заглядывали любители непристойных зрелищ…

— Перестань, — сказала она, вставая.

Он тоже поднялся.

— Ладно, уговорила. Пора мне, наконец, выяснить все до конца. Куда пойдем?

— Наверное, — сказала она, — придется снять номер в каком-нибудь отеле.

Она плохо представляла себе, как им удастся все это обставить, но была убеждена, что откладывать уже нельзя. Другого выхода не было.

Дункан цинично усмехнулся.

— Хочешь, чтобы я выдавал тебя за свою жену? С такими серьгами? Мне не поверят. А тебя обвинят в том, что ты пытаешься совратить малолетнего.

— Ну и пусть, — сказала она. Подняв руку к уху, она начала снимать серьги.

— Ладно, не снимай пока, — сказал Дункан. — Весь эффект пропадет.

Когда они вышли на улицу, Мэриан поразила ужасная мысль.

— О, боже, — сказала она, остановившись.

— В чем дело?

— У меня нет ни цента!

Ну конечно: собираясь к Питеру, она не думала, что ей понадобятся деньги, и взяла с собой только вечернюю сумочку, которая теперь лежала в кармане ее пальто. Мэриан почувствовала, что неукротимая энергия, которая довела ее до прачечной и помогла преодолеть инерцию Дункана, внезапно иссякла. Теперь она была беспомощна — и бессильна что-либо предпринять. Ей хотелось заплакать.

— По-моему, у меня есть, — сказал Дункан. — Я обычно ношу с собой деньги. На всякий случай. — Он начал рыться в карманах: — Держи.

Она подставила руку, и он выложил из кармана плитку шоколада, несколько аккуратно сложенных шоколадных оберток, белые тыквенные семечки, пустую пачку из-под сигарет, грязную бечевку с узелками, два ключа на цепочке, комок жевательной резинки, завернутый в бумагу, и шнурок для ботинка.

— Не тот карман, — сказал он.

Из другого кармана появилась горсть мелочи, тут же рассыпавшаяся по тротуару, и несколько смятых ассигнаций. Подобрав мелочь, Дункан пересчитал деньги.

— В самый роскошный отель мы не пойдем, но на комнату с койкой хватит. Не в этом районе, впрочем: здесь все расплачиваются чеками. Надо ехать в город. Похоже, что наше приключение будет скорее из любительского фильма, чем из цветного широкоформатного боевика.

Он убрал в карман деньги и все свое барахло. Метро было уже закрыто: вход загораживали ажурные железные ворота.

— Можно подождать автобус, — сказала Мэриан.

— Ждать на таком морозе? Ну нет!

Они свернули за угол и пошли по пустой широкой улице мимо освещенных витрин. Машин было мало, людей еще меньше. Наверное, уже очень поздно, подумала Мэриан. Она попыталась представить себе, что сейчас происходит у Питера. Интересно, кончилась ли вечеринка? Заметил ли Питер ее исчезновение? Воображение рисовало перед ней только искаженные лица, вспышки яркого света; слух ее различал лишь непонятные возгласы и общий шум.

Она взяла Дункана за руку. Рука была без перчатки, и Мэриан сунула ее себе в карман. Дункан сердито покосился на нее, но руку не забрал. Оба молчали. Становилось все холоднее, и у нее уже начали ныть ноги.

Они бесконечно долго шли в сторону замерзшего озера, до которого было еще очень далеко; кварталы, сквозь которые они шагали, состояли сплошь из кирпичных зданий — разных контор и учреждений; между высокими зданиями чернели просторные площадки автомобильных магазинов, огороженные цепочками цветных огней и флажков. Отелей, которые искали Дункан и Мэриан, здесь не было.

— Не тот район, — сказал он. — Давай-ка свернем в сторону.

Они свернули в узкий темный переулок, покрытый предательски скользким льдом, и через некоторое время вышли на оживленную улицу, пестревшую неоновыми вывесками.

— Похоже на то, что нам надо, — сказал Дункан.

— А что ты скажешь дежурному в отеле? — спросила Мэриан, невольно придавая своему голосу жалобные нотки. Она была не в состоянии принять решение и предоставляла Дункану командовать. В конце концов, платить в отеле предстояло именно ему.

— Понятия не имею! — сказал он. — Никогда прежде не занимался подобными делами.

— Я тоже впервые в жизни попала в такое положение, — сердито сказала Мэриан.

— Наверное, на этот случай есть какие-то общепринятые фразы, — сказал он. — Но нам придется импровизировать. Начнем прямо отсюда и пойдем к югу. — Он оглядел улицу. — По-моему, самые поганые отели — в южных кварталах.

— Не дай бог попадем в какую-нибудь ночлежку, — стонала Мэриан, — в грязную и с клопами!..

— С клопами ночь может оказаться даже интереснее. Боюсь только, что выбирать нам не придется.

Он остановился перед узким кирпичным зданием, зажатым между ателье проката одежды, в витрине которого красовался грязный манекен в подвенечном платье, и цветочным магазином с давно не мытыми витринами. Неоновая вывеска гласила «Ройял-Отель» и была украшена гербом.

— Подожди здесь, — сказал Дункан, поднимаясь по ступенькам. Потрогав дверь, он вернулся на тротуар: — Заперто.

Они пошли дальше. Следующая гостиница выглядела более обнадеживающе: она была грязнее, затейливые карнизы над ее окнами совсем почернели от копоти. Называлась гостиница «Башни Онтарио», но первая буква вывески не горела. Ниже значилось: «Дешевые номера». Дверь была открыта.

— Я войду и постою в вестибюле, — сказала Мэриан. Ноги у нее совсем застыли; кроме того, ей хотелось проявить решительность. Дункан так хорошо играл свою роль, что она чувствовала себя обязанной поддержать его — хотя бы морально.

Она остановилась на протертом ковре, пытаясь принять как можно более респектабельный вид, но понимая, что это ей не очень удается, — с такими-то серьгами.

Дункан подошел к дежурному — сморщенному старику, подозрительно глядевшему на Мэриан из-под лохматых бровей. Старик и Дункан о чем-то шепотом посовещались, потом Дункан вернулся, взял ее под руку и вывел на улицу.

— Что он сказал? — спросила она, когда они вышли.

— Он сказал, что у них приличная гостиница, а не то, чего нам следует искать.

— Какая наглость! — сказала Мэриан, чувствуя себя незаслуженно оскорбленной. Дункан хихикнул.

— Этого еще недоставало! — сказал он. — Уж не собираешься ли ты разыгрывать поруганную добродетель? Просто нам надо найти другой отель.

Они свернули за угол и пошли на восток по весьма подходящей на вид улице. Миновав несколько отелей обшарпанного, но благородного вида, они нашли гостиницу, которая казалась еще более обшарпанной и уж никак не благородной. Фасад ее, в отличие от прочих, не выставлял напоказ старинную кирпичную кладку, а был скромно оштукатурен и выкрашен розовой краской. Поверх краски было намалевано крупными буквами: «Четыре доллара за ночь», «Телевизор — в каждой комнате», «Виктория и Альберт Отель», «Дешевле не найдете». Здание было довольно большое, и на его дальнем конце горели вывески: «Только для мужчин», и «Для дам и кавалеров»; это означало, что при отеле есть также бар и пивная. Впрочем, и бар, и пивная сейчас были закрыты.

— Это, пожалуй, то, что надо, — сказал Дункан.

Они вошли. Дежурный зевнул и снял с гвоздя ключ.

— Поздновато что-то, а? — сказал он. — Четыре доллара.

— Лучше поздно, — сказал Дункан, — чем никогда.

Он достал из кармана деньги, рассыпав мелочь по ковру. Пока он, нагнувшись, собирал монеты, дежурный разглядывал Мэриан с неприкрытой, хотя и несколько усталой издевкой. Мэриан опустила ресницы, но тут же мрачно подумала, что если она одета как проститутка и соответственно ведет себя, дежурный имеет все основания считать ее таковой.

Они молча поднялись по лестнице, покрытой узкой ковровой дорожкой.

Отведенный им номер, когда они наконец разыскали его, оказался комнатушкой размером с небольшую кладовку; в номере стояли железная кровать, стул и облезлый комод; в углу к стене был привинчен крошечный телевизор с автоматом, который включал его, если постоялец опускал в щель монету. На комоде лежали два застиранных полотенца, голубое и розовое. Узкое окно против кровати было озарено синим светом уличной рекламы. Реклама то вспыхивала, то гасла, наполняя комнату зловещим жужжанием. Вплотную к двери номера примыкала еще одна дверь, которая вела в крошечную ванную.

Дункан щелкнул задвижкой.

— Ну, что теперь полагается делать? Ты ведь, наверное, знаешь?

Мэриан сняла боты, потом стянула туфли. Ноги у нее горели от холода. Она поглядела на тощее лицо Дункана, белевшее между поднятым воротником и копной спутанных волос: он был очень бледен, и только нос его покраснел от мороза. Он вытащил из какого-то кармана серую от грязи бумажную салфетку и вытер нос.

— «Боже мой, — подумала она, — что я здесь делаю? Как я сюда попала? Что сказал бы Питер, если б он знал?» Она подошла к окну и стала глядеть на улицу.

— Ай да красота! — воскликнул Дункан у нее за спиной. Мэриан оглянулась. Он обнаружил на комоде большую пепельницу, которая прятались под полотенцами. — Неужели настоящая? — сказал он. Пепельница была розовая, фарфоровая, в форме морской раковины, с зубчатыми краями. — Здесь написано: «На память о водопадах Берк», — с восторгом сообщил Дункан. Он перевернул раковину, и на пол посыпался пепел. — Изготовлено в Японии, — объявил он.

Мэриан почувствовала приступ отчаяния. Что делать?

— Слушай, — сказала она. — Поставь на место эту дурацкую раковину и раздевайся. Ложись в постель.

Дункан опустил голову, точно пристыженный ребенок.

— Хорошо, хорошо, — сказал он.

Он разделся с поразительной быстротой — словно потянул какую-то длинную молнию и разом сбросил всю одежду, как кожу. Швырнул одежду на стул, торопливо забрался в постель и натянул одеяло до самого подбородка, глядя на Мэриан с нескрываемым любопытством и, пожалуй, не очень-то ласково.

Мэриан закусила губу и принялась раздеваться. Стянуть чулки небрежным жестом или хотя бы попытаться изобразить такой жест ей не удалось: мешал жадный взгляд круглых лягушечьих глаз Дункана. Мэриан безуспешно пыталась дотянуться до молнии красного платья.

— Расстегни, — сказала она сурово. Он подчинился. Она швырнула платье на спинку стула и принялась сражаться с поясом.

— Надо же! — сказал он. — Настоящий пояс! Я видал такие на рекламах. Покажи-ка! Как он надевается? Можно поглядеть?

Она протянула ему пояс. Он сел и принялся рассматривать его, растягивая ткань и изгибая пластинки.

— Господи, это же прямо средневековье, — сказал он. — Как ты терпишь такое? Неужели тебе приходится все время носить его?

По-видимому, пояс казался ему неприятным, но необходимым медицинским приспособлением: чем-то вроде повязки или бандажа.

— Нет, — сказала Мэриан. Она осталась в одной сорочке и стояла возле кровати, не зная, что делать. Стеснительность — вероятно, глупая стеснительность — мешала ей раздеваться при свете; но Дункан с таким удовольствием наблюдал за этим процессом, что ей не хотелось разочаровывать его. Однако в комнате было холодно, и она уже начинала дрожать.

Мэриан скрипнула зубами и решительно шагнула к кровати. Да уж, работа не из легких. Будь на ней рубашка с рукавами, сейчас следовало бы их закатать.

— Подвинься, — сказала она.

Дункан отбросил пояс и снова скрылся под одеяло, точно черепаха в панцирь.

— Ну нет, — сказал он, — я не пущу тебя в постель, пока ты не смоешь всю эту дрянь со своего лица. У разврата, конечно, есть свои прелести, но если разврат делает мужчину похожим на цветастую салфетку, я предпочту благопристойность.

Она поняла, что он прав.

Кое-как умывшись, она выключила свет и скользнула под одеяло. Некоторое время они лежали молча и не шевелясь. Затем в темноте раздался голос Дункана:

— Теперь я, очевидно, должен сокрушить тебя в могучих объятиях.

Она просунула руку ему под спину; спина у него была холодная.

Он потянулся к ней и принюхался.

— Как ты странно пахнешь, — сказал он.

Полчаса спустя Дункан сказал:

— Без толку. Меня, наверное, невозможно совратить. Дай-ка я закурю.

Он встал, сделал несколько шагов в темноте, нашел свою одежду и принялся рыться в карманах. Нашарив наконец сигарету, он вернулся в постель. Она видела, как белеет его лицо и как фарфоровая пепельница блестит в свете горящей сигареты. Дункан сидел, прислонившись к железной решетке кровати.

— Не знаю, в чем дело, — сказал он. — Но, во-первых, мне неприятно, что я не вижу твоего лица. Впрочем, если бы я его видел, наверное, было бы еще хуже. А во-вторых, я чувствую себя каким-то насекомым, очумело ползающим по голому человеческому телу. Не потому, что ты толстая, — добавил он, — ты вовсе не такая уж толстая. Но все равно: тебя слишком много. Задохнуться можно. — Он скинул одеяло. — Так еще ничего, — сказал он, отгородившись от нее рукой с сигаретой.

Мэриан встала на колени, натянув на плечи простыню, точно шаль. Она едва различала контур его тела, белого тела, чуть мерцавшего на белой простыне в голубом отблеске уличного света. В соседнем номере кто-то спустил воду в уборной. Забурлило, забулькало, звук понемногу улегся, — не то вздох, не то хрип.

Мэриан вцепилась в простыню. Она нервничала и понимала, что ею владеет нетерпение — и еще, пожалуй, холодный ужас. В этот момент ей было бесконечно важно добиться от Дункана хоть какой-то реакции, хоть какого-то ответного чувства, — пусть даже она не в состоянии сейчас предвидеть, что из этого получится; ей было просто необходимо, чтобы в этом существе, в этом пассивном, белом и почти бесформенном, почти бесплотном, тающем в темноте теле, которое словно не имело ни температуры, ни запаха, ни объема, проснулась хоть какая-то эмоция. Но у нее ничего не получалось. Сознание полного бессилия наполняло ее холодным отчаянием, которое было даже хуже, чем ужас. От воли и решительности толку тут было не много. Да она и не могла проявить решительность, не могла заставить себя протянуть руку и коснуться Дункана, не могла даже заставить себя отодвинуться.

Свет сигареты исчез; послышался резкий стук фарфора о дощатый пол. Мэриан чувствовала, что Дункан улыбается в темноте, но какая это улыбка — саркастическая, злорадная или, может быть, ласковая, — она угадать не могла.

— Ляг, — сказал он.

Она опустилась, все еще сжимая край простыни и подтянув колени.

Он обнял ее.

— Нет, — сказал он, — расслабься, опусти колени. Если ты станешь упираться коленями в подбородок. у меня ничего не выйдет, я уже пробовал. — Он нежно, осторожно погладил ее рукой, отталкивая прочь ее колени; он словно разглаживал ее на гладильной доске.

— Понимаешь, это не делается по расписанию, — сказал он. — Не торопи меня.

Он придвинулся ближе. Она чувствовала на щеке его дыхание, резкое и прохладное, а потом почувствовала, как он прижался к ней лицом; у него был холодный нос; ей казалось, что это нос какого-то зверька — любопытного и даже не очень ласкового.

29

Они сидели в грязном кафетерии за углом от гостиницы. Дункан пересчитывал оставшиеся у него деньги, прикидывая, что можно купить на завтрак. Мэриан расстегнула пальто, но придерживала его рукой у воротника. Она не хотела, чтобы окружающие видели ее красное платье: было слишком очевидно, что она не переоделась после вчерашнего вечера. Серьги она спрятала в карман.

На зеленой поверхности дешевого деревянного столика громоздились грязные тарелки и чашки, блестели пятна размазанного масла, мокли крошки в лужицах пролитого кофе — остатки завтрака тех храбрецов, которые рано утром нарушили девственность этого стола и, орудуя ножом и вилкой, что-то уничтожая, а что-то отбрасывая, оставили за собой типичные следы легкомысленных путников, знающих, что они уже не вернутся сюда. Мэриан глядела на эти отбросы с отвращением, однако и сама старалась настроиться на легкомысленный лад: ей вовсе не хотелось, чтобы ее желудок опять устроил сцену. Она решила заказать кофе с тостом и, может быть, немного варенья, считая, что такой завтрак должен пройти без осложнений.

Появилась растрепанная официантка и принялась убирать со стола, предварительно швырнув Мэриан и Дункану замусоленные книжечки меню. Мэриан открыла доставшийся ей экземпляр и заглянула в раздел, озаглавленный: «Предлагаем на завтрак».

Вчера вечером ей казалось, что все вдруг стало ясно — даже привидевшийся ей Питер с охотничьим прищуром; ясно и далеко не радостно; но это было вчера, а сегодня, проснувшись и слушая вздохи водопровода и громкие голоса в коридоре, Мэриан не могла вспомнить — к какому же выводу она пришла накануне? Она тихо лежала, пытаясь сосредоточиться и вспомнить свое вчерашнее открытие; но ее отвлекали пятна размытой побелки на потолке, и вспомнить не удавалось. Потом голова Дункана вынырнула из-под подушки (он прятал ее на ночь, словно для пущей безопасности), и с минуту Дункан глядел на нее с таким видом, будто не понимал, кто она такая и как попала в его постель. Потом сказал: «Идем отсюда». Она поцеловала его в губы, но в ответ он только облизнулся, и это движение, вероятно, напомнило ему о еде, потому что он тут же сказал: «Есть хочется. Пошли завтракать». И добавил: «У тебя ужасный вид».

«Ты, знаешь ли, тоже не пышешь свежестью и здоровьем», — ответила она. Под глазами у него были темные круги, волосы спутались. Они вылезли из-под простыни. Мэриан бегло оглядела себя в пожелтевшем зеркале в ванной. Кожа у нее на лице натянулась, побелела и как-то странно высохла. Действительно, вид у нее был ужасный.

Ей очень не хотелось снова надевать красное платье, но выхода не было. Они молча оделись, мешая друг другу в узкой комнате, нищенское убранство которой было еще более очевидно в сером утреннем свете. Затем потихоньку спустились по лестнице.

И вот он сидел напротив нее, сгорбившись и снова спрятавшись за воротник пальто. Он курил и следил за движением дыма. Глаза его не смотрели на нее и были совсем чужими и далекими. Воспоминание о его длинном тощем теле, которое в ночной темноте казалось невероятным сооружением из сплошных углов и выступов, расчерченных полосами ребер, делавшими его похожим чуть ли не на стиральную доску, — воспоминание это быстро таяло, как рисунок на зыбком песке. Если она и приняла вчера какое-то решение, то оно начисто забылось; а может быть, она и не приняла никакого решения. Может быть, ей только показалось; что угодно могло показаться в ночной синеве убогого номера. В жизни Дункана кое-что все же произошло; она подумала об этом с усталой гордостью — все-таки утешение; а вот для нее, Мэриан, новый этап еще не наступил. Питер был по-прежнему с ней; он был так же реален, как крошки на столе. И теперь ей снова придется жить, считаясь с этим фактом. Придется возвращаться к нему, потом ехать к родителям. На утренний автобус она опоздала, но можно поехать дневным, предварительно поговорив с Питером и все ему объяснив. Или нет — постаравшись уклониться от объяснений. Объяснять, в сущности, было ни к чему, потому что объяснению поддаются явления, имеющие причины и следствия, а тут не было ни того, ни другого. То, что с ней произошло, нигде не начиналось и никуда не вело; это было нечто внешнее, поверхностное. Мэриан вдруг вспомнила, что даже не начала собирать вещи.

Снова посмотрев в меню, она прочла: «Яйца с беконом, зажаренные на ваш вкус. Наши особые, сочные сосиски». «Свиньи и куры», — подумала она и торопливо перешла к разделу «Тосты». Горло ее непроизвольно сжалось, и она закрыла меню.

— Что ты будешь есть? — спросил Дункан.

— Ничего. Я не в состоянии есть, — сказала она. Боюсь, что мне не выпить даже стакана апельсинового сока.

Да, это наконец случилось: ее тело окончательно отгородилось от внешнего мира. Давно сужавшийся круг доступных ей блюд превратился в маленькую точку и исчез… Она поглядела на жирное пятно на обложке меню и чуть не заплакала от жалости к себе.

— Ты уверена? Ну тогда, — сказал Дункан, как будто даже приободрившись, — я могу все деньги потратить на себя.

Когда официантка вернулась, он заказал яичницу с ветчиной и жадно уничтожил ее, не обращая внимания на отчаянный взгляд Мэриан. Увидев, как пронзенный вилкой желток растекается по тарелке, она отвернулась. Ее чуть не стошнило.

— Ну что ж, — сказал он, уплатив по счету и выйдя на улицу. — Спасибо за все. Пойду домой писать реферат.

Мэриан представила себе, как в автобусе будет пахнуть машинным маслом и окурками. Потом подумала о грязной посуде на кухне. Ей представилось, как в автобусе постепенно станет жарко и душно и шины будут подвывать на асфальте. Какие отвратительные насекомые ползают сейчас, наверное, в раковине, полной грязных тарелок и стаканов… Нет, она не могла вернуться домой.

— Дункан, — сказала она, — пожалуйста, не уходи.

— Почему? Ты припасла для меня что-нибудь еще?

— Я не могу идти домой.

Он нахмурился.

— А я при чем? Чем я могу тебе помочь? Я возвращаюсь в свою раковину. Хватит с меня так называемой реальности.

— Я и не жду от тебя помощи. Но ведь можно просто…

— Нет, — сказал он, — нельзя. Ты для меня уже не выход, ты слишком реальна. Тебя что-то тревожит, и ты захочешь говорить со мной о своих неприятностях. Мне придется беспокоиться за тебя и думать о твоих проблемах, а у меня на это нет времени.

Она поглядела под ноги; ее боты и его ботинки стояли в каше тающего снега.

— Нет, я не могу идти домой.

Он посмотрел на нее более внимательно.

— Тебя сейчас, кажется, стошнит, — сказал он. — Возьми себя в руки.

Она беспомощно молчала, уже не пытаясь уговорить его остаться с ней. Да и к чему уговаривать? Если он и послушает ее, какой от этого толк?

— Ладно, — сказал он неуверенно, — я побуду с тобой, но недолго. Ладно?

Мэриан обрадованно кивнула. Они пошли к северу.

— Ко мне нельзя, — сказал он. — Будет скандал.

— Я знаю.

— Куда же мы пойдем? — спросил он.

Об этом она не подумала. Теперь стало ясно, что все пути для нее закрыты. Она зажала уши руками.

— Не знаю, — сказала она, чувствуя, что вот-вот разрыдается. — Не знаю. Наверно, лучше мне вернуться к Питеру.

— Ну, перестань, — сказал он добродушно. — Не устраивай сцен. Пойдем погуляем.

Он силой заставил ее опустить руки.

— Пойдем, — сказала она, уступая.

Они пошли по тротуару. Дункан держал ее за руку. Его утренняя угрюмость сменилась беззаботностью бездельника. Они шли в гору, прочь от озера. Тротуары были заполнены женщинами в шубах, совершавшими субботний обход магазинов; они двигались с неуклонностью ледоколов, лбы их были сосредоточенно нахмурены, глаза сверкали, сумки, точно балласт, помогали им сохранять равновесие на скользком тротуаре. Мэриан и Дункан лавировали между ними, в особо опасных случаях разнимая руки. По мостовой проносились, дымя и разбрызгивая грязь, автомобили. Крупные хлопья сажи кружились в сером воздухе, точно черный снег. Минут двадцать они шли молча; наконец Дункан сказал:

— Не могу дышать этой грязью. Точно плаваешь в аквариуме, полном задыхающихся головастиков. Что, если мы немного проедем на метро? Недалеко, ладно?

Мэриан кивнула, а про себя подумала: ладно, и чем дальше, тем лучше.

Они спустились в ближайший туннель, облицованный нежно-розовой плиткой, и, потолкавшись некоторое время среди пассажиров в мокрых пальто и шубах, пахнущих нафталином, снова ступили на эскалатор и вышли на свет.

— Теперь поедем на трамвае.

У него был, видимо, какой-то план, и Мэриан была этому очень рада; пусть он ее ведет, пусть он за все отвечает.

В трамвае им пришлось стоять. Мэриан держалась за металлический шест и то и дело нагибалась, чтобы выглянуть в окно. За окном — точнее, за сидевшей у окна оранжево-зеленой зимней шляпой, скроенной на фасон грелки, которую надевают на чайник, и усеянной большими золотистыми блестками, — проплывал незнакомый пейзаж: сначала магазины, потом дома, потом мост, потом снова дома. Мэриан не представляла себе даже, в какой части города они находятся.

Дункан протянул руку у нее над головой и дернул за шнур. Трамвай остановился. Они пробрались сквозь толпу пассажиров к открытой двери и выскочили.

— Теперь пойдем пешком, — сказал Дункан. Они свернули в боковую улочку. Дома здесь были не такие большие и не такие старые, как там, где жила Мэриан, но такие же мрачные и высокие, многие — с крашеными, грязно-белыми деревянными верандами. Снег на газонах был здесь белее, чем в центре. Они прошли мимо старика, расчищавшего дорожку. Громко и непривычно скрипела в тишине лопата. Мэриан отметила необычайное количество кошек. Она подумала о том, как весной, когда снег растает, здесь запахнет землей, прорастающими тюльпанами, мокрыми досками, прошлогодними гнилыми листьями, кошачьим пометом, скопившимся за зиму, — забавно, если, зарывая нечистоты в снег, кошки думают, что они очень чистоплотны. Из-за этих серых дверей выйдут во дворики пожилые хозяева с лопатами и начнут закапывать зимний мусор и чистить газоны. Весенняя чистка — весенняя уверенность в осмысленности жизни.

Они перешли улицу и стали спускаться по крутому склону. Ни с того ни с сего Дункан побежал, таща за собой Мэриан, словно санки.

— Стой! — крикнула она, и ее возглас так громко разнесся по округе, что она сама испугалась. — Я не могу бежать!

Ей показалось, что разом вздрогнули все занавески в окнах; в каждом доме ей чудился угрюмый и любопытный наблюдатель.

— Ну нет! — крикнул Дункан в ответ. — Ведь мы спасаемся от жизни! Бежим!

Мэриан почувствовала, что у нее лопнул шов под мышкой. Она представила себе, как красное платье разваливается на куски и куски летят в снег, точно перья. Тротуар кончился, они бежали, скользя вниз по дороге, приближаясь к какому-то забору; на заборе висел большой черно-желтый знак с надписью «Опасно». Мэриан со страхом подумала, что сейчас они проломят забор и полетят в невидимую бездну, — она даже увидела, как они будут падать, точно автомобили, летящие в пропасть в фильме с замедленной съемкой. Но в последнюю секунду Дункан свернул, и они обогнули забор и побежали по узкой гравиевой дорожке между двумя крутыми склонами, быстро приближаясь к пешеходному мостику у подножия холма; вдруг Дункан остановился, и Мэриан, поскользнувшись, налетела на него.

У нее кололо в боку и кружилась голова от свежего воздуха. Они дошли до мостика и привалились к его бетонным перилам. Мэриан облокотилась на перила, отдыхая. Перед ней, на уровне ее глаз, стояли верхушки деревьев, переплетались лабиринтом ветви, концы которых желтели и розовели от набухших почек.

— Мы еще не дошли, — сказал Дункан и потянул ее за руку. — Вниз пойдем.

Он повел ее через мост. За мостом шла вниз едва заметная тропинка: вереница грязноватых следов на снегу. Они осторожно спустились по этой тропинке, ступая боком, чтобы не поскользнуться, — словно дети, которые учатся спускаться по ступенькам. С сосулек, наросших на нижней стороне моста, на них капала вода.

Когда они оказались на самом дне оврага, Мэриан спросила:

— Ну что, пришли?

— Нет еще, — сказал Дункан. Он пошел по дну оврага, прочь от моста. Мэриан хотелось отдохнуть, но посидеть здесь было не на чем.

Они были в одном из оврагов, пересекавших окраины города, но в каком именно, она не знала. Ей случалось гулять в овраге недалеко от ее дома, но здесь она никогда не бывала; овраг был узкий и глубокий, вокруг него стояли деревья, которые словно кто-то воткнул в снег, чтобы не рассыпались сугробы. Высоко возле верхнего края оврага играли дети. Мэриан видела яркие куртки, синие и голубые, и слышала отдаленный смех.

Они шли по узкой тропинке. Кто-то уже ходил здесь до них, но не очень часто. Временами Мэриан замечала на снегу отпечатки, похожие на конские копыта. Дункан не оборачивался: она видела лишь его сгорбленную спину и ноги, поднимавшиеся со снежного наста. Ей хотелось, чтобы он обернулся, ей хотелось увидеть его лицо; его спина ничего не выражала, и это смущало Мэриан.

— Скоро сядем, отдохнем, — сказал он, словно отвечая на ее мысли.

Она не видела, где они могли бы присесть. Очевидно, летом дно оврага покрывала буйная растительность; торчавшие из снега сухие, твердые стебли царапали одежду; Мэриан узнала золотарник, ворсянку, репейник; скелетоподобные останки других растений трудно было распознать. Стебли репейника были увенчаны множеством бурых колючек, ворсянка выставляла шипы, темные, точно старое серебро; тут было целое поле переплетавшихся растений, в общем, весьма однообразных. Поле кончалось у подножия отвесного склона: по верху оврага стояли дома. Самые беспечные — совсем рядом с обрывом, края которого были прорезаны поперечными трещинами. Ручей, бежавший когда-то по дну оврага, ушел под землю.

Мэриан оглянулась. Овраг шел дугой, но изгиб был невелик, и она не заметила его, пока не посмотрела назад. А впереди виднелся еще один мост, побольше. Они шли не останавливаясь.

— Мне нравится здесь зимой, — услышала она голос Дункана. — Раньше я приходил сюда только летом. Здесь так густо растет трава, что ничего не видать. И повсюду крапива. Тут свое народонаселение: под мостами спят алкоголики, в траве играют дети. Где-то тут даже построена конюшня. Мы, кажется, идем по одной из тропинок, проложенных верховыми. Летом я сюда прихожу, потому что здесь не так жарко. Но зимой тут, оказывается, даже красивее: под снегом не видно мусора. Весь овраг завален всякой дрянью, как свалка. Людям почему-то нравится сваливать мусор в такие места, где еще сохранилась природа… Старые шины, консервные банки…

Мэриан не видела его лица, не видела губ, которые все это произносили; голос словно рождался в воздухе и тут же умирал, уходил в снег. Они дошли до более широкой части оврага, где из снега торчало меньше стеблей. Дункан свернул с тропы, под его ботинками затрещал наст; она тоже свернула и вслед за ним поднялась на небольшой холм.

— Пришли, — сказал Дункан. Он обернулся, помог ей сделать последний шаг и стать рядом с ним. Мэриан глянула под ноги и в ужасе отступила: они стояли на самом краю огромной круглой воронки, по стенам которой спиралью шла дорога, спускавшаяся в глубину, к далекой, запорошенной снегом площадке. На противоположной стороне воронки, примерно в четверти мили от них, стояло длинное черное строение, что-то вроде сарая. Все было пусто, заброшено.

— Что это? — спросила она.

— Здесь делают кирпичи. Там, внизу, добывают глину, и по этой дорожке ее на машинах поднимают наверх.

— Вот не думала, что в овраге можно наткнуться на такое, — сказала она. Эта гигантская воронка, вырытая чуть ли не посреди города, казалась ей нарушением каких-то закономерностей: на дне оврага еще и воронка — нет, это уж чересчур! Теперь она заподозрила, что и белая, запорошенная снегом площадка на дне воронки тоже еще не самое дно: вид у этой площадки был ненадежный; что, если это опасно тонкий слой льда, под которым таится еще одна бездна?

— В оврагах чего только не увидишь! Где-то здесь есть еще тюрьма.

Дункан уселся на край, небрежно болтая ногами. Достал сигарету. Подумав, Мэриан села рядом с ним, хотя и не доверяла земле. В таких местах почва имеет обыкновение осыпаться. Оба глядели вниз, в гигантскую дыру, вырытую в земле.

— Интересно, который час? — сказала Мэриан. Она прислушалась, но эха не услышала. Воронка поглотила ее голос.

Дункан не ответил. Он молча докурил сигарету, поднялся, прошел немного вдоль края воронки и, дойдя до ровной площадки, где не было сухих стеблей, лег на снег. Вид у него был такой мирный, он так спокойно лежал, вытянувшись и глядя на небо, что Мэриан захотелось тоже лечь на снег. Она подошла к Дункану и опустилась на колени.

— Замерзнешь, — сказал он. — Но если тебе хочется, ложись, не бойся.

Она легла на расстоянии вытянутой руки от Дункана. Лечь ближе к нему здесь казалось неуместным. Небо над ними было ровное, серое, слегка подсвеченное невидимым солнцем. Дункан первым нарушил тишину:

— Так почему ты не можешь вернуться домой? Ведь ты выходишь замуж и все такое. Я думал, ты из решительных.

— Я из решительных, — подтвердила уныло она. — Во всяком случае, раньше я была из решительных. А как теперь — не знаю.

Ей не хотелось говорить об этом.

— Я слышал, что все проблемы кроются в нашем подсознании, — сказал Дункан.

— Я знаю, — раздраженно сказала она; уж не считает ли он ее круглой идиоткой? — Но как их вытащить наружу?

— Тебе должно быть уже ясно, — произнес голос Дункана, — что у меня спрашивать об этом бесполезно. По общему мнению, я живу в выдуманном мире. Но я по крайней мере выдумал его сам, и он мне нравится, пусть даже не всегда. А тебе твой вымысел, по-моему, осточертел.

— Наверное, мне надо сходить к психиатру, — сказала она мрачно.

— Нет, нет, не ходи. Психиатр заставит тебя приспособиться к реальности.

— Но я хочу приспособиться, в том-то и дело! Мне вовсе не хочется балансировать на грани катастрофы.

«И мне вовсе не хочется умереть с голоду», — мысленно добавила она. Ей хотелось, как она теперь поняла, простого и надежного покоя.

Ведь, в сущности, все эти месяцы она пыталась найти для себя состояние покоя — шла к нему, но пока ни к чему не пришла. Единственное, чего ей удалось достичь, — это дружба с Дунканом. И за нее можно было уцепиться.

Мэриан вдруг захотелось доказать себе, что он реален, что он все еще здесь, не исчез, не провалился под снег. Она нуждалась в подтверждении своих достижений.

— Хорошо тебе было вчера? — спросила она. Дункан все еще ни слова не сказал о вчерашней ночи.

— Ты о чем? А, об этом. — Несколько минут он молчал. Мэриан напряженно вслушивалась, словно ожидала услышать пророчество оракула. Но когда Дункан наконец заговорил, она услышала: — Мне здесь нравится. Особенно сейчас, зимой; здесь словно приближаешься к абсолютному нулю. Здесь я чувствую себя человеком. Вероятно, в тропиках мне бы не понравилось. Там все напоминает о плотской жизни, и мне бы казалось, что я ходячее растение или крупное пресмыкающееся. А на снегу человека окружает почти полная пустота. Абсолютный нуль.

Мэриан ничего не поняла. При чем тут тропики?

— Думала, я скажу, что это было величайшее потрясение моей жизни? — спросил он. — Что ты наконец помогла мне проклюнуться, покинуть скорлупу, стать мужчиной? Что все мои проблемы сразу растаяли как дым?

— Ну знаешь…

— Конечно, ты именно так и думала, и я заранее знал, что тебе этого захочется. Я люблю приглашать людей в мой вымышленный мир и обычно с удовольствием принимаю ответные приглашения погостить. Но только погостить, а не навеки поселиться. Да, мне вчера было хорошо. Не хуже, чем обычно.

Она тотчас поняла — его последняя фраза отсекла ее иллюзии, точно нож, разрезающий масло. Значит, она была не первой. Напрасно она думала, что выступает в роли сестры милосердия, и искала для себя последнюю опору в этом придуманном образе. Образ сестры милосердия в накрахмаленном халате расползся, как мокрая газета. У Мэриан не осталось сил даже на то, чтобы рассердиться. Как ее провели! И поделом ей, дуре! Впрочем, полежав на снегу несколько минут и поразмыслив, глядя в пустое небо, она поняла, что от этого открытия ничего, собственно говоря, не изменилось; и не исключено, что последнее признание Дункана — такая же ложь, как и все предыдущие!

Она села, отряхнула снег с рукавов. Пора было действовать.

— Ну ладно, ты пошутил в свое удовольствие, — сказала она. Пусть гадает, поверила она ему или нет. — А теперь и мне надо что-то решать.

Он ухмыльнулся.

— Вот и решай. Только не проси, чтобы я тебе помогал. Тебе действительно пора что-то предпринять. Беспричинное самоистязание в конце концов надоедает. Ты забрела в тупик, который сама для себя придумала; сама и выбирайся из него. — Он встал.

Мэриан тоже встала. До сих пор она сохраняла спокойствие, но теперь почувствовала, как подступает отчаяние. Это было почти физическое ощущение, похожее на озноб после инъекции.

— Дункан, — сказала она, — ты не мог бы пойти вместе со мной и поговорить с Питером? Я боюсь, что не сумею ему объяснить, я даже не знаю, что сказать. Он не поймет меня…

— Ну нет, — ответил он, — даже не проси. Я тут совершенно ни при чем. Я не пойду. Неужели ты не понимаешь, что это чревато крупными неприятностями? Я имею в виду — для меня.

Он сложил руки на груди.

— Ну, пожалуйста, Дункан, — попросила она, зная, что он все равно не согласится.

— Нет, — отрезал он, — это невозможно. — Он обернулся и поглядел туда, где они лежали: на снегу остались глубокие вмятины. Он шагнул к ним и ногой разровнял снег.

— Пошли, — сказал он, — я покажу тебе, как выйти в город.

Они выбрались на дорогу и поднялись по ней на вершину холма. Внизу было широкое шоссе, постепенно поднимающееся вверх, и, поглядев вдоль шоссе, Мэриан увидела мост, по которому двигался поезд. Она узнала этот мост и поняла, где они находятся.

— Неужели ты даже до метро со мной не дойдешь? — спросила она.

— Нет. Я пока останусь здесь. А тебе пора идти. — Тон у него был совсем отчужденный. Он отвернулся и пошел прочь.

Мимо Мэриан летели автомобили. Она оглянулась только однажды, на полпути к мосту, и думала, что не увидит Дункана, что он уже исчез, растворился; но Дункан все еще стоял у края оврага и глядел в пустую воронку.

30

Войдя к себе, Мэриан попыталась отделаться наконец от прилипшего к телу платья, но не успела она справиться с молнией, как зазвонил телефон. Нетрудно было догадаться, кто звонит.

— Алло, — сказала она.

Голос Питера был ледяным от гнева.

— Мэриан, черт побери, где ты была? Я обзвонил весь город.

Чувствовалось, что у него похмелье.

— Где я была? — повторила она с деланной небрежностью. — Я уходила. Меня не было дома.

Он вышел из себя.

— А почему ты, черт возьми, сбежала? Ты мне испортила весь вечер. Исчезла как раз в тот момент, когда я захотел сделать групповой портрет. Пришлось снимать без тебя. Ясно, я не стал ползать по комнатам и заглядывать во все углы, пока квартира была полна гостей; но, когда они уехали, я все облазил. Мы с твоей подругой Люси сели в машину и стали ездить по улицам, раз десять звонили к тебе домой и ужасно беспокоились. Хорошо, что она согласилась поехать со мной. К твоему сведению, на свете еще остались не совсем равнодушные женщины…

«Еще бы!» — подумала Мэриан, испытав мгновенный укол ревности при воспоминании о Люси и ее серебристых веках. Но вслух она сказала:

— Питер, пожалуйста, не расстраивайся. Я просто вышла на улицу подышать воздухом и встретила знакомого, вот и все. Не из-за чего расстраиваться. Ничего страшного не случилось.

— Ничего страшного! — сказал он. — Бродишь ночью одна по улицам, а мне советуешь не расстраиваться! Тебя могли изнасиловать! Если ты о себе не думаешь — бог свидетель, это уже не первый случай, — то могла бы хоть раз в жизни подумать о других! Могла хотя бы сказать мне, куда ты идешь. Твои родители звонили — они с ума сходят от беспокойства: пришел автобус, а тебя в нем нет! И я даже не знал, что им сказать.

Она совсем забыла и об автобусе, и о родителях.

— У меня все в порядке, — сказала она.

— Но где ты была? Когда мы поняли, что ты ушла, я начал потихоньку спрашивать, не видел ли тебя кто-нибудь, и этот твой сказочный принц — как его? Тревор? — рассказал мне довольно странную историю про какого-то парня. Кто он такой?

— Перестань, Питер, прошу тебя, — сказала Мэриан. — Я не могу разговаривать о таких вещах по телефону. — Она почувствовала внезапное желание тут же, немедленно, рассказать ему обо всем. Но какой будет от этого толк, если она сама еще ничего не решила, ничего не выяснила? Никакого. Поэтому она спросила, меняя тему: — Который теперь час?

— Половина третьего, — сказал он, внезапно успокоившись от этого простого, делового вопроса.

— Может быть, ты зайдешь ко мне часа через три? Скажем, в половине шестого? Попьем чаю. И поговорим.

Мэриан старалась говорить ласковым, примирительным тоном. Она сознавала, что хитрит, и чувствовала, что уже почти созрела для важного решения, и надо только немного оттянуть время.

— Ладно, — сказал он недовольно, — но уж на этот раз без подвохов.

Они одновременно положили трубки.

Мэриан пошла в спальню и разделась, потом спустилась по лестнице и приняла ванну. На первом этаже было тихо; хозяйка, вероятно, предавалась мрачным размышлениям в своем темном логове или молила небеса поскорее уничтожить Эйнсли ударом молнии. Охваченная приступом веселого нахальства, Мэриан не стала мыть за собой ванну.

Нужно было придумать что-то, заменяющее объяснения; ей вовсе не хотелось увязнуть в многословной дискуссии. Требовалась какая-то проверка делом, а не словом, требовался простой и надежный критерий вроде лакмусовой бумаги. Она оделась, выбрав скромное шерстяное платье, накинула поверх него пальто и, найдя сумку, пересчитала деньги. Потом вышла на кухню и села за стол, чтобы составить список. Однако, написав несколько слов, она бросила карандаш: список оказался не нужен; Мэриан вдруг поняла, что ей надо купить.

В супермаркете она принялась методично обследовать полки, мужественно маневрируя между ондатровыми дамами и пробиваясь сквозь стайки ребятишек. Ее замысел приобретал все более четкие очертания. Она сняла с полки коробку яиц. Пакет муки. Лимоны — для вкуса. Сахар, сахарную пудру, ванилин, соль, пищевые красители. Она хотела купить все новое, не желая пользоваться прежними запасами. Нашла шоколад… нет, лучше какао; стеклянную колбочку с серебряными шариками для украшения тортов; три пластмассовых мисочки, чайные ложки, алюминиевый шприц для крема и алюминиевую форму. Хорошо, что теперь все можно было купить, не выходя из супермаркета. Наконец она вышла на улицу и пустилась в обратный путь, к дому, неся покупки в бумажном мешке.

Бисквитное или слоеное? Поколебавшись, она решила: бисквитное. Лучше соответствует ситуации.

Она включила плиту. Из всей кухни только духовку еще не покрыл ползучий лишай грязи — главным образом потому, что в последнее время духовкой почти не пользовались. Надев передник, Мэриан сполоснула только что купленные миски, форму и шприц, не прикасаясь к горе грязной посуды в раковине. Посуда — потом. Сейчас некогда. Она вытерла миски полотенцем и начала разбивать яйца и отделять белки от желтков — ни о чем не думая, сосредоточив все свое внимание на движениях рук, а потом, когда пришло время взбивать, процеживать и месить, — на указаниях рецепта. Тесто для бисквита — вещь деликатная. Она вылила смесь в форму и провела вилкой, чтобы лопнули пузыри. Ставя форму в духовку, Мэриан готова была запеть от удовольствия. Давно она не пекла. Пока тесто стояло в духовке, она снова вымыла использованную посуду и начала готовить крем. Самый простой крем на сливочном масле. Приготовленный крем она разделила на три порции. Одну порцию, самую большую, оставила белой, другую подкрасила красным пищевым красителем, а в третью подмешала какао, добиваясь темно-коричневого цвета.

Теперь требовалось блюдо или большая тарелка. Придется вымыть. Она вытянула овальное блюдо из-под груды посуды в раковине и хорошенько оттерла его под краном. Смывая жирную пленку грязи, она извела чуть ли не целую бутылку жидкого мыла. Открыв духовку, она попробовала бисквит: готов. Вытащила форму из духовки и, выложив бисквит, поставила его стынуть.

Хорошо, что Эйнсли не было дома, Мэриан вовсе не хотела выслушивать советы. Эйнсли, кажется, вовсе не приходила домой после вечеринки. Ее зеленого платья нигде не было видно. На кровати Эйнсли лежал открытый чемодан, который она, очевидно, оставила там накануне. Из чемодана свешивалось белье, такое же мятое, как вся одежда, покрывавшая пол; похоже было, что ее затянуло в чемодан водоворотом. Мэриан не представляла себе, как Эйнсли удастся уложить все эти бесформенные, разномастные и разнородные вещи в упорядоченное и ограниченное пространство чемоданов.

Пока бисквит остывал, Мэриан пошла в спальню и привела в порядок волосы, как следует их расчесав и заколов, чтобы уничтожить последние следы завивки. У нее слегка кружилась голова — должно быть, оттого, что она мало спала и ничего не ела. Она широко улыбнулась своему отражению в зеркале.

Бисквит остывал недостаточно быстро. Однако Мэриан решила не ставить его в холодильник. В холодильнике он мог пропахнуть гниющей там едой. Она положила бисквит на чистое блюдо, открыла кухонное окно и выставила блюдо на покрытый снегом карниз. Если украсить кремом неостывший бисквит, все растает и поплывет.

Интересно, сколько прошло времени? Ее часы остановились: вчера она оставила их на комоде, но не завела. Ей не захотелось включать приемник Эйнсли; он будет мешать, а она и так нервничает. Есть какой-то номер, по которому говорят время… Ладно, все равно надо спешить.

Сняв бисквит с карниза, она убедилась в том, что он достаточно остыл, и поставила блюдо на стол. Затем принялась за дело. С помощью двух вилок она разделила бисквит пополам. Одну половину оставила на блюде: это будет туловище. Вырезав из середины часть податливой массы, Мэриан придала ей форму головы. Наметила очертания туловища, сузив его в талии. Вторую половину бисквита она разрезала на длинные полосы и сделала из них руки и ноги. Бисквит был мягкий, управляться с ним было легко. Соединив части тела при помощи белого крема, она употребила остатки крема на то, чтобы выровнять грудь и придать ей нужную форму. Кое-где поверхность тела была не слишком ровной, сквозь крем проступал бисквит; но в общем женщина выглядела вполне сносно. Чтобы ноги держались получше, она укрепила их зубочистками.

Белое женское тело, лежавшее теперь на блюде, выглядело немного непристойно, и Мэриан принялась его одевать, накладывая из шприца яркий розовый крем. Сначала она одела свою женщину в бикини, но этого ей показалось мало: она закрасила кремом живот. Теперь похоже было на обыкновенный купальный костюм, но и это ее не удовлетворило. Она продолжала работать, добавляя немного тут, немного там, и наконец одела свой торт в платьице. Увлекшись, она выложила воланы вдоль ворота и подола, затем изготовила из крема пухлый улыбающийся рот и розовые туфли. И наконец украсила каждую из бесформенных белых рук пятью розовыми пятнышками-ноготками.

Теперь очень странно выглядела голова торта — лысая и безглазая, но с ухмыляющимся ртом. Мэриан промыла шприц и наполнила его шоколадным кремом. Нарисовала нос и два больших глаза, добавила брови и ресницы. Для пущего эффекта провела шоколадным кремом линию, которая отделила одну ногу от другой, и такие же линии провела между туловищем и прижатыми к нему руками. С волосами пришлось повозиться. Мэриан построила сложную прическу из многочисленных кудряшек и локонов, покрывавших лоб и даже спускавшихся на плечи.

Глаза все еще оставались пустыми. Мэриан решила сделать их зелеными. Выбирать приходилось между зеленым, красным и желтым, поскольку других цветов у нее не было, — и, найдя еще одну зубочистку, Мэриан с ее помощью заполнила пустые глазницы зеленой массой пищевого красителя.

Теперь надо было украсить торт серебряными шариками, купленными в супермаркете. Два шарика пошли на зрачки, несколько штук составили узор на розовом платье; еще несколько Мэриан воткнула в прическу своей дамы. Теперь ее творение было похоже на старинную фарфоровую статуэтку. Мэриан пожалела, что не купила свечей; впрочем, на торте для них уже не осталось подходящего места. Да в них и не было нужды: торт выглядел вполне законченным.

Ее создание смотрело на нее, как кукла, — с тем же пустым выражением нарисованных глаз; их оживлял лишь умненький блеск серебристых шариков-зрачков. Работая, Мэриан веселилась вовсю; однако теперь, глядя на свое создание, она задумалась и погрустнела. Сколько труда она вложила в эту даму, — а что теперь с ней станет?

— Вид у тебя восхитительный, — сказала ей Мэриан, — и очень аппетитный, и тебя с аппетитом слопают; такая уж твоя судьба, ты лакомый кусочек…

При мысле о еде желудок ее содрогнулся. Ей стало жаль свое творение, но теперь поздно было что-то менять. Судьба кремовой куклы — и ее судьба — была решена. На лестнице уже слышались шаги Питера.

Мэриан мельком подумала о том, каким ребенком, какой глупышкой она, наверно, выглядит сейчас в глазах любого трезвого человека. Во что она играет? Но она сразу испуганно напомнила себе, что это испытание, проверка; она поправила выбившуюся прядь волос и решила, что, если Питер назовет ее ребенком и глупышкой, она ему поверит, она примет его точку зрения, и, когда он вдоволь посмеется над ней, они мирно выпьют чаю с тортом.

На лестнице появился Питер, и она задумчиво улыбнулась ему. Нахмуренный лоб и упрямо выставленный подбородок означали, что он все еще сердит. Костюм вполне соответствовал сердитому настроению: строгий, хорошо сшитый пиджак, довольно официальный, но зато галстук пестрый, с преобладанием мрачного коричневого цвета.

— Что все это зна… — начал он.

— Питер, пойди в гостиную и посиди минутку, ладно? Я приготовила тебе сюрприз. А потом мы поговорим, если захочешь, — она снова улыбнулась.

Он был настолько озадачен, что позабыл о необходимости хмуриться; должно быть, он ожидал, что она станет смущенно извиняться. Однако он послушно ушел в гостиную и сел на диван. Мэриан на минуту задержалась в дверях и с нежностью поглядела ему в затылок. При появлении настоящего, реального, солидного Питера страхи, мучившие ее накануне, начали казаться ей глупой истерикой, а побег к Дункану — дурацкой попыткой улизнуть. Она уже не помнила, как выглядит Дункан. Питер вовсе не был ее врагом, он был самым обычным человеком, ничем не хуже других людей. Ей захотелось погладить его по голове, успокоить, сказать, что все будет в порядке. Если уж кто-то из них ненормален, так это Дункан.

И все же, глядя Питеру в спину, она почувствовала что-то зловещее в том, как он держит плечи. Должно быть, он сложил руки на груди. А лицо, которого она не видела сейчас, могло выражать бог знает что — могло даже принадлежать другому человеку. Будущие убийцы тоже носят одежду из хорошего материала, а под одеждой у них тоже настоящие, вполне обыкновенные тела; завтра газеты могут написать еще об одном маньяке, который, сидя у окна, поджидал случая подстрелить прохожего, — но ведь еще вчера ты, может быть, встречала этого маньяка на улице. Или других таких маньяков. Посмотришь днем: сидит он на диване, вполне нормальный; но это ничего не значит. Стоит поверить внешнему облику, принять его за истинную суть — и заплатишь дорогой ценой.

Она ушла на кухню и, взяв свой торт, бережно и уважительно, словно икону или корону на подушке, внесла его в гостиную. Опустилась на колени, поставив поднос на кофейный столик перед Питером, и сказала:

— Ты ведь хотел меня уничтожить, правда? Хотел меня съесть. Но я предлагаю тебе съесть вместо меня вот эту женщину — она гораздо вкуснее. Ведь правда, ты все время точил на меня зуб? Я принесу тебе вилку, — прозаично закончила она.

Питер уставился на торт, потом на Мэриан. Она смотрела на него без тени улыбки, и он снова опустил глаза.

В глазах его был страх. Он отнюдь не считал, что это глупая шутка.

Он отказался от чая и почти сразу ушел — разговора не получилось, Питеру было явно не по себе и хотелось поскорее исчезнуть — а Мэриан подошла к кофейному столику и посмотрела на свой торт. Итак съедобная женщина — лакомый кусочек — уцелела: символическая трапеза не состоялась, зеленые глаза с серебряными зрачками хранили загадочно-насмешливое выражение, а тело, навзничь лежавшее на блюде, имело чрезвычайно аппетитный вид.

И Мэриан внезапно ощутила голод. Зверский голод. В конце концов, торт — это всего лишь торт. Она подхватила блюдо, отнесла его на кухню, нашла вилку. «Начну с ног», — решила она.

Положив первый кусок в рот, она прислушалась к своим ощущениям. Они были странные, но очень приятные. Приятно снова ощущать вкус пищи, жевать ее, проглатывать. Торт безусловно удался. Пожалуй, можно было положить больше лимона.

Она еще наслаждалась тортом, но уже начала грустить по Питеру, — так грустят по ушедшей моде, видя унылые ряды старых костюмов в салонах Армии спасения. Она представила себе картинку: Питер, стоящий в изящной позе посреди элегантно оформленной витрины, со старинными подсвечниками и портьерами и с чучелом льва; Питер безукоризненно одет, в руке держит стакан, а ногу поставил на голову льва; глаз Питера закрыт черной повязкой, на боку висит револьвер; вокруг картинки вьется золотой узор, а над левым ухом Питера блестит кнопка. Мэриан задумчиво облизала вилку. Да, на такой картинке Питер смотрелся бы великолепно.

Она уже съела ноги до колен, когда внизу раздались шаги. По лестнице поднимались двое. И вот в дверях появилась Эйнсли, а за ней — кудлатая голова Фишера. На Эйнсли было все то же зеленое платье, сильно помятое. Да и сама Эйнсли не блистала свежестью: лицо ее осунулось, а живот за последние сутки стал гораздо заметнее.

— Привет, — сказала Мэриан, весело махнув вилкой. Затем подцепила очередной кусок розовой ноги и положила его в рот.

Фишер прислонился к стене и закрыл глаза; но Эйнсли уставилась на Мэриан.

— Что это ты ешь? — спросила она, шагнув к столу. — Женщину! Торт в виде женщины! — и она снова уставилась на Мэриан.

Мэриан прожевала и проглотила откушенный кусок.

— Угощайся, — сказала она, — свежий. Только что спекла.

Эйнсли открыла рот и снова молча закрыла его, как рыба: ей, видно, нелегко было усвоить смысл зрелища, представшего ее глазам.

— Мэриан! — наконец с ужасом воскликнула она. — Ты же бунтуешь против своего женского начала!

Мэриан перестала жевать. Эйнсли смотрела на нее сквозь челку, упавшую ей на глаза, в которых читалась обида и даже упрек. Эйнсли с такой серьезностью изображала оскорбленную добродетель, будто действительно исповедовала нравственные принципы «нижней дамы».

Мэриан опустила глаза. Безногий торт навзничь лежал на блюде, кремовое лицо по-прежнему бессмысленно улыбалось.

— Глупости, — сказала Мэриан, — я просто ем торт. Она вонзила вилку в торт и аккуратно отделила голову от туловища.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

31

Я убирала квартиру. Два дня не могла решиться, но наконец принялась за дело. Действовать надо было методично — снимать грязь постепенно, слоями. Сперва верхний слой — всякий мусор. Я начала с комнаты Эйнсли; все, что она оставила — полупустые баночки от косметики, засохшую губную помаду, старые журналы и газеты, устилавшие пол, заплесневевшую банановую кожуру, валявшуюся под кроватью, одежду, которую она не взяла с собой, — я свалила в картонные коробки; в те же коробки пошли все мои вещи, которые я решила выбросить.

Очистив пол и мебель, я вытерла пыль — повсюду, включая лепку под потолком и верхние края дверей и оконных рам. Потом принялась за полы — подмела их, вымыла и натерла мастикой. Полы так изменились от этой процедуры, словно я вместе с грязью сняла слой досок, под которым оказался другой слой. Потом я вымыла посуду и постирала кухонные занавески, а после этого устроила себе обеденный перерыв. Поев, взялась за холодильник. Особенно присматриваться к скопившимся в нем монстрам я не стала. Достаточно было поднять к свету любую из банок, чтобы понять, что их лучше не открывать. Продукты, жившие в этих банках, покрылись мохнатыми, пушистыми или колючими на вид шкурами плесени — в зависимости от того, к какой одежке склоняла их природа, — и было легко себе представить, какой разнесется запах, если снять крышки. Я осторожно опустила банки в мешок для отбросов и, вооружившись ломиком, атаковала морозильник; однако я обнаружила, что толстый слой льда, который сверху казался мягким, точно губка, внизу был тверд, как камень; надо было, чтобы лед хоть немного подтаял.

Я начала мыть окна — и тут зазвонил телефон. Звонил Дункан, и это было странно: я о нем почти забыла.

— Ну что? — спросил он. — Что произошло?

— Свадьба отменяется, — сообщила я. — Мне стало ясно, что Питер пытался уничтожить мою личность. Теперь я ищу новую работу.

— Понятно, — сказал Дункан. — Но вообще-то я спросил не об этом. Меня интересует Фиш.

— Понятно, — сказала я, жалея, что сама не догадалась.

— В принципе я, конечно, знаю, что произошло; но мне хотелось бы понять причины. Ведь он забросил свои прямые обязанности.

— То есть бросил аспирантуру?

— Не аспирантуру, а меня, — сказал Дункан. — Что мне теперь делать?

— Понятия не имею, — ответила я. Меня раздражало его равнодушие к моей судьбе. Теперь, когда я снова осталась одна, моя собственная персона казалась мне гораздо более интересным предметом, чем личность молодого человека по имени Дункан.

— Перестань, — сказал Дункан, — если мы оба будем напрашиваться на сочувствие, у нас ничего не выйдет. Один должен страдать и дергаться, а второй — спокойно слушать и сочувствовать. В прошлый раз ты страдала и дергалась.

Я поняла, что мне его не переспорить.

— Ладно, — сказала я. — Заходи попозже, чаю попьем. Только у меня ужасный беспорядок, — добавила я, извиняясь.

Когда он пришел, я кончала мыть окно — стояла на стуле и стирала тряпкой белую жидкость для чистки стекол. Мы очень давно не мыли окна, и они покрылись толстым слоем пыли; теперь я представляла себе, как странно будет снова видеть улицу сквозь прозрачные стекла. К моему огорчению, до верхних углов рам мне было не дотянуться, и там оставался налет сажи, размытой подтеками дождя. Я не слышала, как вошел Дункан. Вероятно, он несколько минут простоял в комнате, наблюдая за мной, прежде чем объявил о своем присутствии:

— Вот и я.

Я вздрогнула, потом сказала:

— Привет. Сейчас я спущусь, только закончу это окно.

Он молча ушел на кухню.

Насухо вытерев стекло рукавом, оторванным от одной из старых блузок, которые оставила Эйнсли, я нехотя слезла со стула. Во-первых, я люблю кончать начатое дело, а несколько окон остались невымытыми; во-вторых, мне вовсе не улыбалась перспектива обсуждать любовную жизнь Фишера Смита. Войдя в кухню, я увидела, что Дункан сидит на стуле и с настороженной неприязнью глядит в открытый холодильник.

— Чем это тут пахнет? — спросил он принюхиваясь.

— О, всякой всячиной, — небрежно ответила я. — Мастикой, жидкостью для чистки стекол и еще кое-чем.

Я подошла к окну и растворила его.

— Чай или кофе?

— Все равно, — сказал он. — Ну так что же у них произошло?

— Ты, наверное, сам знаешь — они поженились.

Чай было бы легче приготовить, но, бегло оглядев полки буфета, я не нашла заварки и принялась насыпать кофе в ситечко кофейника.

— Да, вроде бы. Фишер оставил нам довольно двусмысленную записку. Но как это получилось?

— Обыкновенно, — сказала я. — Познакомились на вечеринке, а дальше все пошло само собой. — Я поставила кофейник на огонь и села. Мне хотелось помучить Дункана, но у него был очень обиженный вид, и я закончила: — Конечно, не обошлось без осложнений, но я думаю, все уладится.

Накануне Эйнсли появилась в квартире после долгого отсутствия, и, пока она собирала вещи, Фишер сидел в гостиной на диване, закрыв глаза и выставив бороду, в горделивом блеске которой читалась вера каждого волоска в свою жизненную силу. Эйнсли уделила мне несколько минут и сообщила, что они отправляются в свадебное путешествие на Ниагару и что Фишер, по ее мнению, «вполне подходящая кандидатура».

Я объяснила это Дункану, как умела. Мой рассказ не расстроил его, не порадовал и даже не удивил.

— Что ж, — сказал он. — Фишеру, я думаю, это пойдет на пользу. Мужчина не может слишком долго жить абстракциями. Вот только Тревор очень расстроен. У него разболелась голова, он лег в постель и отказывается даже готовить. В результате всех этих событий мне придется искать новую квартиру. Тебе известно, какое дурное влияние может оказать на человека неблагополучная семья, а я не хочу, чтобы моя личность подверглась нездоровым изменениям.

— Надеюсь, Эйнсли будет довольна, — сказала я. Мне действительно хотелось на это надеяться. Я была рада, что оправдалась моя пошатнувшаяся было вера в ее способность позаботиться о себе.

— По крайней мере, — добавила я, — она получила то, чего ей сейчас хочется, а это уже немало.

— Снова один на целом свете, — задумчиво проговорил Дункан, покусывая ноготь. — Интересно, что теперь со мной станет?

Судя по тону, этот вопрос все же не очень интересовал его.

Говоря об Эйнсли, я вспомнила Леонарда. Несколько дней назад, узнав о замужестве Эйнсли, я позвонила Кларе и сообщила ей, что Лен может теперь выйти из подполья. Потом Клара позвонила мне и сказала, что очень волнуется, потому что Лен вовсе не выказал признаков особого облегчения. «Я думала, — сказала Клара, — что он тотчас отправится к себе, но он сказал, что пока останется у нас. Он по-прежнему боится выходить на улицу, но в комнате Артура чувствует себя прекрасно. Дети его обожают, и надо сказать, мне тоже приятно хотя бы на время сбыть их с рук; если бы еще они с Артуром не дрались из-за игрушек! Странно, что он не только не ходил на работу все это время, но даже никому не сообщил свой новый адрес. Не знаю, что делать, если и дальше будет так продолжаться».

Тем не менее она показалась мне гораздо более уверенной в себе, чем прежде.

Из холодильника раздался громкий металлический звук. Дункан вздрогнул и вынул палец изо рта.

— Что это?

— Лед падает, — сказала я. — Я размораживаю холодильник.

Запахло готовым кофе. Я достала две чашки и поставила их на стол.

— Так ты теперь ешь? — спросил Дункан, помолчав.

— Еще как! Сегодня днем съела бифштекс, — сказала я с гордостью. Мне все еще казалось чудом, что я отважилась на такой подвиг и преуспела.

— Что ж, это полезно для здоровья, — сказал Дункан и впервые поглядел мне в лицо. — Ты действительно хорошо выглядишь. У тебя здоровый, бодрый вид. Как тебе это удалось?

— Я тебе уже говорила, — сказала я, — по телефону.

— Так ты это всерьез? Насчет того, что Питер пытался уничтожить твою личность?

Я кивнула.

— Вздор, — сказал он мрачно. — Питер вовсе не пытался тебя уничтожить. Ты все это придумала. На самом деле ты пыталась уничтожить его.

У меня заныло под ложечкой.

— Ты правда так думаешь? — спросила я.

— Загляни себе в душу, — сказал он, глядя на меня гипнотическим взглядом из-под челки. Он отпил кофе и, помолчав, чтобы дать мне время на размышление, добавил: — А если хочешь знать правду, то дело было вовсе не в Питере. Дело было во мне. Это я пытался тебя уничтожить.

— Перестань, — сказала я, нервно рассмеявшись.

— Пожалуйста, — сказал он. — Не буду настаивать. Может быть, Питер пытался уничтожить меня. А может быть, я пытался уничтожить его. А может быть, мы оба пытались уничтожить друг друга. Как тебе нравится такое объяснение? Все это теперь не имеет значения. Ты снова вернулась в так называемый реальный мир, снова превратилась в потребительницу.

— Да, кстати, — спохватилась я, — хочешь торта?

У меня оставался еще кусок — плечи и голова.

Дункан кивнул. Я дала ему вилку и достала остатки сладкого торта с полки. Развернула целлофановый саван.

— Тут мало что осталось, — извинилась я.

— Я и не знал, что ты умеешь печь, — сказал он, попробовав. — Пожалуй, это не хуже продукции Тревора.

— Спасибо, — скромно поблагодарила я. — Я люблю готовить, когда есть время.

Я следила за тем, как торт исчезает: не стало улыбающегося рта, потом носа, потом левого глаза. Вот и второй зеленый глаз исчез, закрылся. Дункан принялся за локоны и кудри.

Глядя, как он ест, я испытывала странное удовлетворение; все-таки моя работа не пропала впустую; пусть даже он ест молча и без видимого удовольствия. Я мило улыбалась ему.

А Дункану некогда было улыбаться: он занимался делом.

Подобрав с тарелки последний шоколадный локон, он положил вилку и отодвинул пустую тарелку.

— Спасибо, — сказал он, облизываясь, — было очень вкусно.

― ПОСТИЖЕНИЕ ―

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Не верится, что я снова еду по этой дороге вдоль извилистого берега озера, где белые березы умирают от болезни, распространяющейся с юга. Вон оно что, теперь, оказывается, дают напрокат гидропланы. Это совсем недалеко от городской черты, мы ехали не через центр, город так разросся, что провели окружное шоссе — прогресс.

В моем представлении он так и остался не городом, а первым (или последним — смотря в какую сторону едешь) кордоном, скоплением домишек и сараев, между ними одна, главная, улица, а на ней кинотеатр и две гостиницы — «итц» и «ойял» (оба красных «Р» перегорели) — с двумя ресторанами, где подавали одинаковый рубленый бифштекс, политый густым, как замазка, соусом, и к нему гарнир из консервированного зеленого горошка, горошины водянистые и бледные, точно рыбий глаз, да горкой жареная картошка, белесая от свиного сала. Всегда лучше взять яйца-пашот, говорила мама, если они несвежие, сразу видно на срезе по темному ободку.

В одном из тех ресторанов, когда меня еще не было, мой брат, сидя под столиком, погладил ноги подошедшей официантке: дело происходило во время войны, на ней были блестящие нейлоновые оранжевые чулки, он таких никогда не видел, наша мама их не носила. А в другой раз, уже потом, мы из машины перебегали по заснеженному тротуару босиком, потому что у нас не было обуви, за лето все износили. В машине мы сидели с завернутыми в одеяла ногами, мы еще воображали себя ранеными, брат говорил, что нам ноги отстрелили немцы.

Но теперь я еду в другой машине, в машине Дэвида и Анны; у этой острые плавники и по всему корпусу — блестящие металлические полоски; ископаемое чудище десятилетней давности, чтобы включить фары, надо лезть куда-то под приборный щиток. Дэвид говорит, что более современные модели им не по карману. Наверное, неправда. Водит он хорошо, я это сознаю, но все-таки на всякий случай держу руку на дверце. Во-первых, опираюсь, а во-вторых, чтобы сразу выскочить, если что. Я и раньше ездила с ними в их машине, но к этой дороге она как-то не подходит: то ли они, все трое, не туда заехали, то ли я очутилась не на своем месте.

Я сижу на заднем сиденье, с вещами; этот, который со мной, Джо, сидит рядом, держит меня за руку и жует жевательную резинку — и то и другое от нечего делать. Разглядываю его руку: широкая ладонь, короткие пальцы нажимают и отпускают, трогают, поворачивают мое золотое кольцо — такая привычка. У Джо крестьянские руки, а у меня крестьянские ноги, так сказала Анна. Теперь все понемногу шаманят, Анна на вечеринках гадает по руке, она говорит, это замена светской беседы. Когда она гадала мне, то спросила, нет ли у меня близнеца. Я говорю: «Нет». А она: «Ты уверена? Потому что некоторые линии у тебя двойные. — И указательным пальцем прочертила мою жизнь: — У тебя было счастливое детство, но потом вот тут какой-то разрыв». Она наморщила брови, но я ей сказала, что хочу только знать, долго ли мне еще осталось жить, прочего она может не касаться. Потом она нам объявила, что у Джо руки надежные, но не чуткие, а я рассмеялась, и напрасно.

В профиль он напоминает бизона на американском пятаке, такой же гривастый и плосконосый, и глаза так же прищурены — норовистое и гордое существо, некогда царь природы, а теперь под угрозой вымирания. Сам себе он именно таким и представляется: несправедливо свергнутым. Втайне он хотел бы, чтобы для него учредили какой-нибудь национальный парк, нечто вроде птичьего заповедника. Красавец Джо. Он чувствует, что я его разглядываю, и выпускает мою руку. Потом вынимает жвачку изо рта, заворачивает в фольгу, придавливает ко дну пепельницы и складывает руки на груди. Это означает, что я не должна за ним подглядывать; я отворачиваюсь и смотрю прямо перед собой.

Первые несколько часов мы ехали по холмистой равнине в россыпях коровьих стад и через лиственные рощи, мимо засохших вязов, потом пошли хвойные леса и перевалы, пробитые динамитом в серо-розовом граните, и хижины для туристов, и надписи у дороги: «Ворота Севера», по крайней мере четыре города притязают на этот титул. Будущее — на Севере, такой был когда-то политический лозунг, а мой отец, когда это услышал, сказал, что на Севере нет ничего, кроме прошлого, да и того лишь скудные остатки. Где бы он сейчас ни находился, живой или мертвый — кто знает, — ему теперь уж не до острот.

Нечестно, что люди стареют. Я завидую тем, чьи родители умерли молодыми, их легче помнить, они не меняются. Я считала, что уж с моими-то ничего не сделается, что я могу уехать и вернуться когда угодно, а у них все останется как было. Они словно бы существовали в каком-то другом времени, за надежной прозрачной стеной, — мамонты, вмерзшие в ледяную глыбу. А от меня только требуется вернуться, когда я для этого созрею, но я все откладывала, слишком многое надо было бы объяснять.

Проезжаем поворот на шахту, которую вырыли американцы. Отсюда кажется: гора как гора, густо поросла ельником, только тянущиеся через лес провода высоковольтной линии выдают их присутствие. Говорят, они оттуда убрались, но это, возможно, хитрость, а они там как жили, так и живут, генералы в бетонных бункерах, солдаты в подземных многоэтажных домах, где круглые сутки горит электричество. Проверить невозможно, ведь для нас там запретная зона. Городские власти приглашали их остаться, от них польза для коммерции: много пьют.

— Вот там стоят ракеты, — говорю я. Вернее, стояли, но я не поправляюсь.

Дэвид произносит:

— Чертовы американские фашистские свиньи.

Без эмоций, будто речь идет о погоде.

Анна молчит. Голова ее откинута на спинку переднего сиденья, светлые волосы треплет ветерок из бокового окна, оно доверху не закрывается. Перед этим она пела «Чертог зари» и «Лили Марлен», и то и другое по нескольку раз подряд, ей хочется петь низким гортанным голосом, а получается как у охрипшего ребенка. Дэвид попробовал было включить радио, только не смог ничего поймать, мы находились между станциями. Но когда она затянула «Сан-Луи», он стал насвистывать, и она замолчала. Анна — моя лучшая подруга, мы знакомы два месяца.

Я наклоняюсь вперед и говорю Дэвиду:

— К Бутылочному дому — следующий поворот налево.

Он кивает и сбавляет скорость. Про Бутылочный дом я им рассказала заранее, это их как раз должно было заинтересовать. Они снимают фильм, оператор — Джо, он, правда, никогда раньше не имел дела с кинокамерой, но, как говорит Дэвид, они люди Нового Ренессанса и что понадобится осваивают самоучкой. Замысел принадлежит в основном Дэвиду, он себя считает режиссером-постановщиком, у них уже и титры придуманы. Он хочет снимать все что ни подвернется, выборочные наблюдения, как он говорит, это будет и названием фильма: «Выборочные наблюдения». Когда выйдет вся пленка (купили, сколько хватило денег, а камеру взяли напрокат), они просмотрят материал, отберут и смонтируют фильм.

— Но как вы узнаете, что оставить, а что нет, если неизвестно, о чем будет кино? — спросила я, когда Дэвид в первый раз мне все объяснил.

Он угостил меня снисходительным взглядом посвященного.

— Нельзя преграждать свободный ход творческой мысли. Так только все погубишь.

Анна у плиты, засыпая кофе в кофеварку, заметила по этому поводу, что теперь все ее знакомые снимают фильмы, а Дэвид ругнулся и сказал, что это еще не резон отказываться от задуманного.

Она ответила:

— Ты прав, прости.

Но на самом деле у него за спиной она смеется, называет их картину «Вымороченные наблюдения».

Бутылочный дом построен из пустых лимонадных бутылок на цементном растворе, донцами наружу, зеленые и коричневые бутылки зигзагами, похоже на клетчатые вигвамчики, которые учат клеить в младших классах; и стена вокруг дома тоже из бутылок, по ней коричневыми донцами выложено: «Бутылочная вилла».

— Вот здорово, — говорит Дэвид, и они вытаскивают камеру из машины. Мы с Анной вылезаем следом, размяться; Анна закуривает сигарету. Она в лиловой свободной рубахе и белых брюках клеш, на них уже пятно машинного масла, я ей говорила, надела бы какие-нибудь джинсы, но она считает, что джинсы ее полнят.

— Кто же это построил, надо же, столько труда, — говорит Анна, но я не знаю, знаю только, что Бутылочный дом всегда здесь был, окруженный со всех сторон заболоченным ельником, — как чудо природы, эдакий несуразный памятник безвестному фантазеру, может быть, ссыльному, а может, добровольному затворнику, как мой отец; он, должно быть, и выбрал нарочно это болото, потому что больше нигде не мог бы осуществить мечту своей жизни: поселиться в доме из лимонадных бутылок. По ту сторону стены — нечто вроде газона с густым бордюром бархатцев.

— Классно, — говорит Дэвид. — Просто здорово.

Одной рукой он обнимает за плечи Анну и на минутку одобрительно прижимает, будто Бутылочный дом — ее личная заслуга. Мы снова садимся в машину.

Я смотрю в боковое окно, как на экран телевизора. Но больше до самой границы ничего не узнаю. Граница обозначена щитом с надписью: «Добро пожаловать!», на одной стороне по-английски, на обратной — по-французски. В щите светятся дырочки от пуль, ржавые по краешкам. Так всегда было, осенью щит служит мишенью проезжим охотникам, сколько раз его ни заменяли и ни закрашивали, дырки появляются все равно, можно подумать, что они не пулями пробиты, а образовались сами собой, по своей внутренней логике, или же это болезнь, вроде плесени или чирьев. Джо хочет снимать щит, но Дэвид говорит:

— Да ну, на кой черт.

Теперь мы на моей родной земле, за границей. У меня сжимается горло, как когда-то, когда я убедилась, что люди могут произносить слова, и я их слышу, но они ничего не значат. Глухонемым проще. Они, когда просят милостыню, протягивают карточки с рисованным алфавитом. Правда, все равно надо знать правописание.

Первый знакомый запах — это от лесопилки, там во дворе между штабелями досок целые опилочные горы. Мелочь, балансовая древесина идут дальше, на бумажную фабрику, а крупные бревна связывают на реке в плот, в большое кольцо, внутри его заперты несвязанные бревна, они пихают, подталкивают друг друга, а потом по подвесному желобу с грохотом подаются на распиловку, это все осталось как было. Наша машина проезжает под желобом, и, преодолев подъем, мы сворачиваем в крохотный поселок лесозаготовителей. Он весь такой аккуратненький; чистый цветник на площади, а посредине — старинный каменный фонтан: дельфины и херувим, у которого нет половины лица, похоже на подделку, но вполне может быть настоящий XVIII век.

Анна говорит:

— Ух ты, какой фонтанчик классный.

— Все построила компания, — объясняю я.

Дэвид сразу же произносит:

— Прогнившие капиталистические ублюдки, — и снова принимается насвистывать.

Я показываю, где свернуть направо, мы сворачиваем. Дорога должна быть где-то здесь, но перед нами — облупленный, в шашечку, щит: проезда нет.

— Дальше что? — смотрит на меня Дэвид.

Карту мы не захватили, я думала, что она нам не понадобится.

— Придется спросить, — говорю я, он подает машину назад, и мы снова едем по центральной улице. Останавливаемся возле углового магазина — «Журналы и сладости».

— Это вы про старую дорогу? — переспрашивает женщина за прилавком. Она говорит почти без акцента. — Старая дорога уже много лет как закрыта. Вам нужно ехать по новой.

Я прошу четыре порции ванильного мороженого, потому что неудобно наводить справки и ничего не покупать. Она черпает металлической ложечкой из картонной коробки. Раньше мороженое завозили кругляшками, завернутыми в бумагу, ее сдирали, как кору, а кругляшок прямо пальцами заталкивали в вафельный фунтик. Устарела, должно быть, эта технология.

Все переменилось, я ничего не узнаю. Облизываю мороженое кругом и стараюсь ни о чем больше не думать, в него теперь добавляют водоросли… но меня уже начинает бить дрожь: почему новая дорога, как он мог это позволить, я хочу, чтобы машина развернулась и отвезла меня обратно в город, тут я никогда не узнаю, что с ним случилось. Сейчас я заплачу, получится ужасно, они не будут знать, что делать, и я сама тоже. Откусываю большой кусок мороженого и целую минуту не ощущаю ничего, кроме острой, как шило, боли в челюсти. Способ анестезии: если где-то болит, найти другую боль. Все прошло.

Дэвид доел свою порцию, выбросил безвкусный, как картон, вафельный кончик в окно и включил мотор. Мы едем через новый квартал, он вырос здесь уже после меня, прямоугольные свежевыкрашенные домики вполне городского типа, если не считать ярких розово-голубых наличников, а на самой окраине несколько длинных бараков — голые доски и крыши из толя. Повсюду стайки детишек, играющих в жидкой грязи, которая здесь заменяет травку; почти все в одежде на вырост и от этого кажутся недомерками.

— Видно, здесь мужья в постели ретивы, — говорит Анна. — Католические нравы. — А потом добавляет: — Ужас, что я говорю, да?

Дэвид произносит:

— Здоровый свободный дух Севера.

За последними домами двое темнолицых детей постарше протягивают навстречу машине жестяные кружки. С малиной, должно быть.

Вот и бензоколонка, где женщина из магазина велела свернуть влево. Дэвид радостно стонет:

— М-м-м, Бог ты мой, вы только посмотрите!

И все второпях вываливаются из машины, словно дивный сюжет ускользнет, если промедлить хоть долю секунды. На этот раз их привлекли три лося на постаменте рядом с бензоколонкой; чучела одеты в человеческую одежду и установлены стоймя, на задних ногах: папаша-лось в короткой шинели, с трубкой в зубах, мамаша-лосиха в пестром платье и в шляпе с цветами и лосенок-мальчик в шортиках, полосатом джемпере и спортивной шапочке, держит американский флаг.

Мы с Анной выходим следом. Я подхожу к Дэвиду и говорю:

— А бензин тебе разве не нужен?

Потому что неудобно снимать лосей и ничего не купить, они, как и теплые туалеты, установлены здесь для того, чтобы привлекать покупателей.

— Ой, взгляните-ка, — говорит Анна и прижимает ладонь к губам. — Вон еще один, на крыше.

Там и вправду стоит девочка-лосенок в оборчатой юбочке и белокуром парике с косичкой, в правом копытце у нее красный зонтик от солнца. Сняли и ее. За прозрачной стеной заправочной станции хозяин в нижней рубахе неприветливо смотрит на нас сквозь пыльное стекло.

Когда мы снова усаживаемся в машину, я говорю, оправдываясь:

— Тогда их здесь не было.

Должно быть, голос мой звучит странно, потому что Анна оборачивается и спрашивает:

— Когда это — тогда?

Новая дорога — гудронированное шоссе, в два полотна, с полосой посредине. Вдоль него уже выросли обычные вехи: несколько рекламных щитов, придорожное распятие — деревянный Христос с торчащими ребрами, чужое божество, непостижимое для меня, как и прежде. У его подножия — в стеклянных банках цветы: ромашки, красная ястребинка и белые сухие бессмертники, индейские букетики по-нашему, верно, тут произошла автомобильная катастрофа.

По временам шоссе пересекает старую дорогу, она была грунтовая, вся в ухабах и рытвинах, проложенная так, как велел рельеф: с подъемами и спусками, в обход каменных глыб и скалистых круч; они ездили на полной скорости, их отец знал наизусть каждый поворот и мог, как он говорил, вести машину с закрытыми глазами — что он, похоже, нередко и делал, со скрежетом проносясь мимо указателей, гласивших: petite vitesse,[3] спрямляя петли серпантина, выныривая из-под скалистых обрывов gardez le droit,[4] беспрерывно сигналя; остальные цеплялись за стенки машины и чувствовали приближающуюся дурноту, несмотря на спасительные таблетки, которые давала перед выездом мама, и в конце концов их, обессиленных, рвало у обочины, на голубенькие полевые астры и розовые огневки, если он успевал остановиться, или же через боковое окно, если не успевал, а бывало, что в бумажные пакеты — он предусматривал все, когда ему было некогда или не хотелось понапрасну терять время.

Нет, так не годится, я не могу звать их «они», словно это чья-то чужая семья, надо как-то обойтись без такого рассказа. Но все-таки, когда я вижу, как вихляет в отдалении за деревьями старая дорога (колеи уже поросли травой и кустарником, скоро она бесследно исчезнет), рука сама тянется к пакетику таблеток в сумке, я купила их в дорогу. Но таблетки больше не нужны, даже несмотря на то, что гудрон на новом шоссе уступил место гравию («Сразу видно, не того провели в муниципалитет на последних выборах», — острит Дэвид) и знакомый запах дорожной пыли клубится вокруг нас, смешиваясь с бензиново-кожаным запахом автомобиля.

— Ты вроде говорила, что здесь проезд плохой, — говорит Дэвид, оборачиваясь через плечо. — Нормальный.

Мы уже почти добрались до места, здесь дороги сливаются и образуют одно широкое шоссе — взорвана гора, деревья выкорчеваны и лежат корнями кверху, хвоя давно побурела; проезжаем под отвесной скалой, на которой всегда малевались, закрашивались и наносились снова разные надписи и предвыборные лозунги, вон они видны, одни поблекшие, стертые, другие свежие, белые и желтые: votez Godet, votez Obrien,[5] и тут же сердца с вензелями, и какие-то слова, и стрелки, и рекламные надписи: The Salada,[6] «Пансионат „Голубая луна“ — 1/2 мили», Quebec libre,[7] «сволочи», Buvez Coca-Cola glace,[8] «Иисус-Спаситель» — смесь языков и нужд, если сделать рентгенограмму, получится исчерпывающая история района.

Но это обман, мы слишком быстро приехали, у меня такое чувство, будто меня обобрали, будто на самом деле я могла сюда приехать, только пройдя через страдания, и в первый раз увидеть озеро, уже встающее между домами, такое искупительно прохладное и голубое, должна не иначе как сквозь пелену тошноты и слез.

Глава вторая

Мы катим по последнему спуску, камешки отскакивают от днища машины, и вдруг перед нами оказывается то, чего здесь быть не должно: МОТЕЛЬ, БАР, ПИВО, BIERE[9] — гласит вывеска, даже неоновая, кто-то расстарался; да только без толку, у подъезда все равно ни одной машины, и на двери табличка: «Свободные места есть». Обыкновенная дешевая гостиница, длинный серый оштукатуренный дом с алюминиевыми дверями; земля вокруг еще комковатая, неприбранная, не успела порасти придорожным быльем.

— Сделай пару кадров, — обращается Дэвид к Джо; он уже развернул машину.

Мы идем к дверям, но я останавливаюсь: здесь удобнее всего их оставить. Я говорю:

— Вы входите, выпьете там пива или чего захотите, а я вернусь через полчаса.

— Заметано, — говорит Дэвид. Он знает, когда лучше не ввязываться.

— Пойти с тобой? — предлагает Джо, но, когда я отвечаю «нет», облегчение проблескивает в зарослях его бороды. Они втроем скрываются за дверью бара, а я иду дальше под гору.

Я им симпатизирую и доверяю, я не знаю никого, с кем мне было бы приятнее, чем с ними; но сейчас лучше бы их никого со мной не было. Хотя ведь без них не обойтись: иначе, чем в машине Дэвида и Анны, мне бы сюда не добраться, ни автобусы, ни поезда здесь не ходят, а на попутках я не езжу. Они делают мне любезность, это они только так говорили, будто им интересно, будто они любят путешествовать. Но то, что меня привело сюда, их смущает, им это непонятно. Сами они, как полагается нормальным людям, уже давно открестились от своих родителей: Джо ни разу не упомянул ни мать, ни отца, Анна про своих говорит, что они «никакие», а Дэвид своих называет «мои свиньи».

Здесь когда-то был крытый мост, но такие диковины не для Севера, его сломали за три года до моего отъезда (нужно было подправить дамбу) и поставили на его месте бетонный, он и теперь стоит, огромный, монументальный, деревня рядом с ним кажется лилипутской. Дамба регулирует уровень воды в озере: шестьдесят лет назад его сильно подняли для того, чтобы можно было по мере надобности спускать бревна на лесопилку по узкому стоку. Теперь-то лесозаготовки почти не ведутся. Несколько человек еще работают на железной дороге, пропускают один товарный состав в сутки; две семьи содержат магазины, в маленьком говорят по-английски, а во втором — ни за что. Остальные обслуживают туристов, бизнесменов в клетчатых ковбойках с неразглаженными складками, прямо из целлофановых пакетов, и их жен, если кто увязывается за мужьями, — эти целыми днями сидят по двое на затянутых сетками верандах однокомнатных коттеджей и жалуются друг дружке, пока мужчины играют в рыбную ловлю.

Останавливаюсь и смотрю через перила на несущуюся по стоку воду. Шлюз открыт, бурлит вспененный водопад, низвергается с каменных глыб, стоит оглушительный грохот. Этот грохот воды — одно из самых ранних моих воспоминаний, он-то тогда и оповестил об опасности. Дело было ночью, я лежала на дне лодки; мы отплыли из деревни, но поднялся сильный туман, такой густой, что они едва различали, где вода, а где воздух. Потом вышли к смутному берегу и пошли вдоль него. Тишина стояла мертвая, издалека доносился, как они считали, волчий вой, приглушенный лесом и туманом, это означало, что они держат правильный курс. А потом вдруг услышали грохот порогов, и только успели сообразить, где находятся, как лодку подхватило течением. Оказалось, что они шли в противоположную сторону, и это выли не волки, а деревенские собаки. Если бы лодку затянуло на пороги, мы бы все погибли, но они оставались спокойны, не было ни малейшего переполоха, все, что сохранилось у меня в памяти, — это белизна тумана, беззвучный бег воды и мерное покачивание, укачивание, надежность.

Анна правильно сказала, у меня было счастливое детство: самый разгар войны, серо-мелькающие кадры кинохроники, которых я не видела, бомбы и концентрационные лагеря, вожди в военных мундирах, орущие на людские толпы, страдания и бессмысленная гибель, знамена, развевающиеся под звуки гимнов. Но я ничего этого тогда не знала, потом только брат узнал и рассказал мне. А тогда нам казалось, что на земле мир.

Ну вот я и в деревне, иду по улице и жду, когда меня ударит взрывной волной ностальгии и непрезентабельные дома озарятся внутренним сиянием, наподобие рождественских картонных домиков с лампочками внутри, как тысячу раз бывало в воспоминаниях; но ничего такого не происходит. Деревня ничуть не разрослась, теперь дети, наверно, уезжают в город. Те же двухэтажные оштукатуренные дома на бревенчатом каркасе, на окнах ящики с настурциями, из-под карнизов крыш протянуты веревки, полощется на ветру разноцветное белье, похожее на хвосты воздушных змеев. Хотя некоторые дома стали как-то глаже, сытее и сменили окраску. Белая игрушечная церквушка на каменистом склоне заброшена, со стен облупилась побелка, одно окно выбито, видно, старый патер покинул свой храм. То есть, я хочу сказать, умер.

На воде у казенного причала довольно много лодок, но машин на берегу мало, больше лодок, чем машин, — плохой сезон. Пытаюсь угадать, какая из машин принадлежит моему отцу, но, оказывается, я уже не знаю, какие марки он предпочитает.

Вот поворот к Полю, отсюда ведет скверная грунтовая дорога, исполосованная автомобильными колесами, пересекает железнодорожную колею и идет дальше — через болото в топких местах уложены в ряд по нескольку бревен. Меня настигает тучка комаров, сейчас июль, время роиться прошло, но, как всегда, находятся запоздавшие.

Дорога забирает вверх, и я карабкаюсь мимо стоящих задами домов, которые Поль выстроил для сына, для зятя и для второго сына — для своего клана. Сначала-то был только дом самого Поля, вон тот, желтый, с темно-красными наличниками, приземистое фермерское жилище в старом вкусе, хотя в здешних краях какие фермеры. Земля почти всюду голый камень, а если где есть почвенный слой, то песчаный и совсем тонкий. В Поле фермерского только разве то, что однажды он завел было корову, которую скоро сжило со свету покупное молоко. В хлеву, где она содержалась вместе с лошадьми, теперь гараж.

За домом посреди полянки на бревенчатых колодках стоят без колес два автомобиля 50-х годов, розовый и бордовый; вокруг ржавеют раскиданные останки еще более древних машин; Поль, как и наш отец, не выбрасывает ничего, что еще может пригодиться. На крыше дома прибавилось остроконечное сооружение наподобие церковного шпиля, сваренное из старых автомобильных деталей, на верху его — телевизионная антенна, а на верху антенны — громоотвод.

Поль дома, работает в огороде за углом. Он выпрямляется мне навстречу, лицо в кожаных складках, как всегда, замкнуто, словно запертый чемодан. По-моему, он меня не узнал.

— Bonjour, monsieur, — говорю я уже у самого забора.

Он делает шаг вперед, но смотрит все так же настороженно; и я говорю:

— Вы меня не узнаете? — И улыбаюсь. Опять это чувство удушья, горловой спазм. Но Поль понимает по-английски, он поездил по свету. — Спасибо вам за письмо.

— А-а, — произносит он, не столько узнав, сколько сообразив, кто я. — Bonjour. — И тоже улыбается.

Сложив руки перед собой, как патер или как фарфоровый китайский мандарин, он смотрит на меня и молчит. Так мы с ним стоим по обе стороны забора, лица окаменели в приветливой улыбке, в углах губ — маленькие скобочки, покуда я не спрашиваю:

— Он не вернулся?

Тут его подбородок резко уходит вниз, голова начинает раскачиваться из стороны в сторону.

— А-а, нет-нет.

И укоризненно смотрит влево себе под ноги, на куст картофельной ботвы. Потом вскидывает голову и говорит быстро:

— Пока еще нет, а? Но может быть, скоро. Твой отец, он не заблудится в лесах.

На пороге кухни появилась мадам, и Поль говорит с ней слитно и в нос, их речь я не понимаю, потому что французский — кроме двух-трех первых слов — знаю только из школы. Народные и рождественские песенки, а в старших классах отрывки из Расина и Бодлера, от этого мне здесь проку мало.

— Войди в дом, — приглашает меня Поль, — выпей чаю. — И, нагнувшись, откидывает крюк на деревянной калитке. Я прохожу к кухонной двери, где меня встречает мадам, распростерши объятия, приветливо улыбаясь и в то же время печально качая головой, словно я обречена, хотя и ни в чем не виновата.

Мадам кипятит чайник на новой электрической плите, а сверху смотрит голубая керамическая мадонна с розовым младенцем. Новую плиту я заметила, проходя через кухню, и расценила это как предательство со стороны мадам: она обязана была сохранить верность своей старой дровяной печке. Мы сидим рядком на затянутой сеткой веранде над самым озером, держим в руках чашки и покачиваемся в трех креслах-качалках, мне подложили вышитую подушечку с изображением Ниагарского водопада. У наших ног на плетеном половичке растянулся черно-белый колли, то ли прежний, которого я боялась, то ли его потомок.

Мадам, вся сверху донизу равномерно пухлая, — в длинной юбке и в черных чулках, на ней цветастый передник с нагрудничком, Поль — в брюках с высокой талией, на подтяжках, рукава фланелевой рубахи закатаны. Мне досадно, что они так похожи на деревянные резные фигурки, которые продают туристам в сувенирных магазинчиках вместе с другими поделками; хотя на самом деле, конечно, все наоборот — это фигурки вырезают похожими на них. Интересно, какой кажусь им я, наверно, мои джинсы, трикотажная рубашка и бахромчатая сумка через плечо, на их взгляд, странны, может быть, даже безнравственны, хотя такие вещи здесь теперь должны быть уже не в диковинку благодаря туристам и телевидению; к тому же мне простительно, ведь наша семья мало того что anglais,[10] но и вообще считалась странноватой.

Я подношу чашку ко рту, они смотрят на меня выжидательно, полагается обязательно похвалить чай.

— Tres bon,[11] — успеваю я проговорить вовремя, склоняя голову перед мадам. — Delicieux.[12]

И сразу же испытываю сомнение: а вдруг the[13] женского рода?

Мне вспомнилось, как мама беседовала с мадам, когда папа приезжал с визитом к Полю. Папа с Полем где-нибудь во дворе разговаривали о лодках и моторах, о лесных пожарах или о своей последней экспедиции, а мама и мадам в доме сидели в качалках (у мамы за спиной подушечка с Ниагарским водопадом) и изо всех сил пытались вести добрососедскую беседу. Из языка друг дружки они знали каждая дай бог по пять слов, и, обменявшись вступительными «бонжурами», обе сразу же бессознательно начинали повышать голос, как в разговоре с глухими.

— Il fait beau![14] — кричала наша мама, независимо от того, какая стояла погода, а мадам, напряженно улыбаясь, отвечала:

— Pardon? Il fait beau, il faut beau! Mais oui.[15]

Покивав и поулыбавшись, она умолкала, и обе сидели и лихорадочно думали, что бы сказать дальше.

— Как ви поживает? — вопила мадам.

А мама, разгадав ее вопрос, отвечала:

— Хорошо, спасибо. — И сама спрашивала: — А вы как поживаете, мадам?

Но мадам не умела ответить, и обе с улыбкой поглядывали исподтишка во двор, дожидаясь, когда придут на помощь мужчины.

Отец в это время передавал Полю капусту или зеленую фасоль из нашего огорода, а Поль отвечал помидорами и салатом из своего. Поскольку в обоих огородах росло одно и то же, этот обмен носил характер чисто ритуальный; когда он завершался, можно было считать, что визит официально окончен.

Мадам помешивает ложечкой чай и вздыхает. Она говорит что-то Полю, и Поль объясняет:

— Твоя мать, она была хорошая женщина, мадам говорит, как это грустно, умерла совсем еще молодая.

— Да, — говорю я. Мама и мадам примерно одного возраста, а никто не назовет мадам молодой; правда, мама не располнела, не то что мадам.

Я была у нее в больнице, куда она согласилась лечь, только когда уже не могла ходить, так сказал мне доктор. Она, должно быть, долго скрывала боль, обманывала отца, будто бы это ее обычная мигрень, ложь в ее духе. Она очень не любила больницы и врачей. Верно, боялась, что они будут над ней экспериментировать, продлевать ей жизнь с помощью трубок и игл, хотя сами говорили, что положение безнадежно, это ведь мозг; и действительно, именно так они с ней и поступили.

Держали ее на морфии, у нее перед глазами, она говорила, плавала паутина. Она лежала исхудавшая и такая старая, я бы никогда не поверила, что она может так постареть: обтянутый кожей горбатый нос, на одеяле руки со скрюченными пальцами, как птичьи лапки, обхватившие насест. Она смотрела на меня блестящими бессмысленными глазами. Может быть, она меня вообще не узнала — не спросила, почему я уехала и где жила, хотя она небось и так бы не спросила, она считала, что личные вопросы задавать грубо.

— Я на твои похороны не приду, — предупредила я. Мне пришлось наклониться к самому ее лицу, одно ухо у нее уже не слышало. Я хотела, чтобы она знала заранее и одобрила.

— Я никогда их не любила, — ответила она мне, раздельно, с паузами произнося слова. — Обязательно надо быть в шляпе. И я не люблю спиртное.

Может быть, она говорила о церковной службе, а может, о вечеринках с коктейлями. Медленно, как в воде, подняв руку, она пощупала у себя макушку, на макушке торчком стоял белый ежик волос.

— Я не убрала цветочные луковицы. Снег уже выпал?

На тумбочке у кровати рядом с цветами, хризантемами, я увидела ее дневник, она каждый год вела дневник. Записывала только погоду и проделанную за день работу, ни мыслей, ни переживаний. Она заглядывала в свои записи, когда хотела сравнить один год с другим: ранняя или поздняя нынче весна, дождливым ли было минувшее лето. Меня разозлило, что дневник лежит здесь, в этой комнате без окон, где от него все равно никакого проку; я подождала, пока она закроет глаза, и сунула его к себе в сумку. Потом, когда вышла, перелистала: я думала, там окажется что-нибудь обо мне, но листы, размеченные по датам, были чистые; она уже много месяцев как бросила его вести.

— Поступай, как сочтешь правильным, — проговорила она из-за смеженных век. — Снег выпал?

Мы сидим на веранде и качаемся. Я хочу расспросить Поля про отца, но жду, чтобы первым заговорил он, должны же быть у него какие-нибудь новые сведения. Может, он уклоняется от этого разговора, а может, тактично выжидает, чтобы я собралась с духом?

Наконец я спрашиваю:

— Что с ним случилось?

Поль пожимает плечами.

— Пропал, — отвечает он. — Однажды я приехал его навестить — дверь открыта, лодки на месте, я думал, он где-нибудь неподалеку, подождал немного. Назавтра приехал опять, все то же самое, я начал беспокоиться: куда он делся, непонятно. И тогда написал тебе, он оставил номер твоего почтового ящика и ключи. Я все запер, его машина, она здесь, у меня.

Он указывает за дом, где у него гаражи. Отец доверял Полю, он говорил, что Поль все может смастерить и наладить. Однажды они вместе на три недели застряли в шторм и ливень на отдаленном побережье, папа говорил, что, если вы три недели провели с глазу на глаз с человеком в мокрой палатке и не убили его и он вас не убил, значит, это по-настоящему хороший человек. Поль для него был воплощением его собственного идеала простой жизни; но для Поля это не добровольный анахронизм, по своей воле он бы так жить не стал.

— А вы смотрели на острове? — спрашиваю я. — Раз лодки на месте, значит, он с острова никуда деться не мог.

— Я смотрел, о да, — отвечает Поль. — И я сказал полиции из поселка, они тоже все осмотрели, но ничего не нашли. Твой муж, он тоже здесь с тобой? — вдруг спрашивает он безо всякой связи.

— Да, он тоже, — говорю я, даже в мыслях легко переступая через эту неправду. Поль хочет сказать, что тут нужен мужчина; сгодится и Джо. С моим семейным положением будут сложности, здесь явно считают, что я замужем. Нестрашно, я же ношу кольцо, я его не выбросила, оно имеет значение для квартирных хозяек. Я послала родителям свадебную открытку, а они, наверно, сказали Полю. Но про развод — нет. Такие понятия здесь не в ходу — зачем их расстраивать.

Теперь я жду, чтобы мадам справилась о маленьком, я наготове, настороже: скажу ей, что оставила его в городе — и это будет чистая правда, — только не в том городе, ему лучше с моим мужем, бывшим мужем.

Но мадам ничего не спрашивает, она достает из сахарницы еще кусочек сахару, и Поль тянется через меня ей помочь, на обертке название какого-то кафе, не городского, а придорожного, кто-то ехал куда-то или откуда-то, по какому-то делу, на встречу с кем-нибудь. Он разворачивает бумажку и кладет сахар в чай, а я веду беседу, и он слушает одобрительно — должно быть, о ребенке они не успели узнать. Он улыбается, я тоже, вспоминая его бутерброды с овощами, увенчанные колесиком соленого огурца, — словно круглая мемориальная табличка на стене универсального магазина или на автомобильной стоянке, указывающая местоположение давно не существующего дома, в котором некогда произошло событие до смешного незначительное. Поль кладет свою руку на мою, он прилагает большие усилия, но от него нетрудно отделаться, все легче и легче. Мне не до него, я переключаюсь на другие проблемы.

Я потягиваю чай и качаюсь в качалке, у моих ног возится пес, а внизу морщится гладь озера — начинается ветер. Так значит, отец просто-напросто исчез, растворился в пустоте. Когда я получила письмо от Поля: «Твоего отца нет, никто не может его найти», это казалось невероятным, но, по-видимому, именно так дело и обстоит.

На веранде у них когда-то висел барометр — деревянный домик с двумя дверцами, там жили мужчина и женщина. Если погода предстояла хорошая, появлялась из своей дверцы женщина в длинной юбке и переднике, если же ожидался дождь, она пряталась, а выходил мужчина с топором в руке. Когда мне маленькой это объяснили, я сперва поняла так, что они погодой управляют, а не просто предсказывают. Ищу теперь глазами деревянный домик, я нуждаюсь в предсказании, но домика нет.

— Я, пожалуй, съезжу туда, — говорю я.

Поль вскидывает руки ладонями вверх.

— Мы уже ездили, искали. Раза два-три.

Наверное, проглядели. Я чувствую, что все будет иначе, если искать буду я сама. Может быть, когда мы туда приедем, окажется, что отец уже вернулся из своей поездки, куда он там ездил. Сидит себе в хижине и нас дожидается.

Глава третья

На обратном пути в мотель я сворачиваю к магазину, к тому, где, считается, говорят по-английски: нам нужны с собой продукты. Подымаюсь по деревянным ступенькам, мимо сонной косматой дворняги, которая привязана к крыльцу на бельевой веревке. Сетчатая дверь с рекламой сигарет «Черный кот»; открываю и погружаюсь в магазинные запахи, в едва ощутимый аромат печенья в пачках и охлажденной газированной воды. Когда-то, недолгое время, здесь была почта, осталась надпись: «Defence de cracher sur le plancher»,[16] увенчанная государственным гербом.

За прилавком женщина примерно моего возраста, но с торчащим обтекаемым бюстом и рыжеватыми усиками, волосы закручены на бигуди и повязаны розовой сеткой; одета в брюки и вязаную безрукавку под горло. Сразу видно, что старого патера больше нет: он не одобрял женщин в брюках, к нему в церковь они должны были ходить в длинных юбках и черных чулках, и с голыми руками тоже было нельзя. Под запретом находились и шорты, многие местные женщины, прожив всю жизнь на берегу озера, так и не научились плавать, потому что стеснялись появиться в купальном костюме.

Женщина смотрит на меня вопросительно, но без улыбки, и двое мужчин-покупателей со стрижкой по прошлогодней моде a la Элвис Пресли — на затылке утиный хвостик, а спереди напомаженный взбитый кок — смолкают и тоже смотрят на меня, однако локтей с прилавка не убирают. Я в нерешительности — может быть, все изменилось и здесь больше уже не говорят по-английски?

— Avez-vous du viande hache?[17] — спрашиваю я и краснею за свое произношение.

Тут женщина улыбается, улыбаются и мужчины, не мне, а друг другу. И я понимаю, что сделала ошибку, надо было притвориться американкой.

— Гамбургеры? — спрашивает она, употребив американское слово: здесь пограничный край. — О да, конечно. Вам сколько?

— Фунт… нет, два фунта, — отвечаю я, краснея еще пуще, потому что они так легко меня разгадали и теперь смеются надо мною, а я не умею показать, что разделяю их чувства, они правы: если живешь где-то, надо знать язык, на котором там говорят. Но я-то жила не здесь.

Она отрубает топориком кусок от глыбы замороженного фарша, кладет на весы.

— Deux livres,[18] — выговаривает она, как и я, по-школьному.

Мужчины хмыкают. А я утешаюсь тем, что вспоминаю государственного представителя на открытии выставки художественных ремесел — тростниковые настенные панно, плетеные салфеточки под столовые приборы, глиняные чайные сервизы. Джо непременно захотел пойти — смотреть и дуться, что его не пригласили участвовать. Тот человек был каким-то культурным атташе, чуть ли не послом, и я спросила у него, знает ли он здешние места, мой край, а он покачал головой и ответил: «Des barbares,[19] дикие люди». Меня это тогда покоробило.

Беру аэрозоль от гнуса — для них, а также яйца и бекон, хлеб, масло, разные консервы. Все стоит дороже, чем в городе, никто не держит здесь больше ни кур, ни коров, ни свиней; продукты привозят из более плодородных районов. Хлеб в вощеной бумажной обертке, tranche.[20]

Меня подмывает удалиться пятясь, чтобы они не глазели мне в спину, но я заставляю себя пройти к двери, не торопясь, лицом вперед.

Когда-то магазин был только один. Он помещался в передней половине дома, и заправляла в нем старушка хозяйка, которую тоже называли мадам; тогда у женщин вообще не было имен. Мадам продавала грошовые леденцы серо-зеленого цвета, которые нам, впрочем, запрещалось есть, но главный источник ее могущества состоял в том, что у нее была только одна рука. Другая заканчивалась мягкой розовой култышкой, вроде слоновьего хобота; когда ей нужно было оборвать бумажную бечевку, которой обвязывались покупки, она наматывала ее на обрубок и дергала. Эта рука без кисти была для меня исполнена великой тайны, почти такая же загадочная, как Иисус. Мне хотелось знать, каким образом она лишилась кисти (может быть, сама как-то сняла?), и где теперь эта кисть находится, и, главное, не может ли и моя рука в один прекрасный день вот так же отвалиться, но я ни разу не отважилась спросить, наверно, боялась ответа. Спускаясь теперь по ступеням крыльца, я стараюсь вспомнить, какая она была, эта женщина, ее лицо, но в памяти только притягательные леденцы, недоступные в своем прозрачном реликварии, и рука без кисти, смутно-чудесная, как отрубленные пальцы святых или отсеченные куски тел ранних христианских мучеников, глаза на тарелке, отрезанные груди и светящееся, как электрическая лампочка, сердце, на котором выступили буквы — из истории искусств.

Их я нахожу в холодной комнатке, над входом надпись: «Бар»; они там единственные посетители. Перед ними на оранжевом пластиковом столике шесть пивных бутылок и четыре кружки. Четвертым с ними сидит конопатый парнишка с такой же прической, как у тех, в магазине, только белобрысый.

Дэвид машет мне; он чем-то очень доволен.

— Выпей пива, — говорит он мне. — Это Клод, его папаша — хозяин здешнего заведения.

Клод хмуро тащится к стойке за пивом для меня. Стойка в виде грубо вырезанной деревянной рыбы в красную и синюю крапинку, очевидно, это пестрая форель; на ее выгнутой спине покоится прилавок под мрамор. Над стойкой — телевизор, выключенный или испорченный, и непременная картина в резной золоченой раме, увеличенный фотоэтюд: река в лесистых берегах, перекаты, человек со спиннингом. Все это — в подражание другим барам, расположенным южнее, которые в свою очередь являются тоже подражаниями чьим-то искаженным воспоминаниям об убранстве охотничьего домика, принадлежавшего английскому джентльмену XIX века: знаменитые оленьи головы по стенам, кресла из рогов; у королевы Виктории была такая мебель. Но если всем можно, почему же они, здешние, должны отставать?

— Клод рассказывает, в этом году дела тут совсем никуда, — говорит Дэвид, — распустили слух, будто в озере рыба перевелась. И теперь рыболовы едут к другим озерам. Клодов отец развозит их на гидроплане, неплохо, а? Но он говорит: тут бросали весной невод, так на глубине ее полно, разная рыба, и здоровенные есть, но больно ушлые стали.

Дэвид иногда начинает изъясняться на деревенский лад, это шутовство, пародия на самого себя, он рассказывал, что говорил так в пятидесятые годы, когда хотел стать проповедником и ходил по домам, продавал Библию — нужны были деньги на учебу в духовной семинарии: «Эй, тетка, купи неприличную книжку!» Но сейчас, может быть, неосознанно, он делает это для Клода, чтобы тот увидел в нем тоже человека из народа. А может быть, просто практикуется в завязывании контактов, он преподает «основы общения» на вечерних курсах для взрослых, там же работает и Джо, в системе «Взрослого образования», «Взрослого зевания», как говорит Дэвид; его взяли на это место, потому что он когда-то работал диктором на радио.

— Что узнала? — спрашивает Джо безразличным тоном, показывая, что мне лучше держать свои чувства при себе, какие бы известия я ни получила.

— Ничего, — отвечаю, — никаких новостей.

Голос ровный, спокойный. Это ему, по-видимому, во мне и понравилось, что-то же должно быть, но я совершенно не помню, как мы познакомились, хотя нет, помню; в магазине, я покупала новые кисти и фиксатив в аэрозольной упаковке. Он спросил: «Вы тут поблизости живете?» — и мы пошли в забегаловку на углу выпить по чашечке кофе, только я вместо этого заказала себе лимонаду. Что произвело на него тогда впечатление, он сам потом говорил, так это как я преспокойно разделась и снова оделась после, будто мне до всего этого дела нет. Но мне и вправду не было дела.

Клод возвращается с пивом, я говорю: «Спасибо» — и заглядываю снизу ему в лицо. Оно расплывается у меня перед глазами, тает и возникает заново. Ему было лет восемь в мой последний приезд, он продавал на берегу туристам червей в ржавых жестянках. Теперь ему не по себе, он чувствует, что я его узнала.

— Я хочу съездить на остров денька на два, — говорю я, обращаясь к Дэвиду, потому что машина ведь его. — Посмотреть там, если вы не против.

— Чудно, — отвечает Дэвид. — А я там выловлю себе парочку этих ушлых рыбин.

Он привез с собой чей-то спиннинг, хотя я предупреждала, что его даже, может быть, не придется пустить в дело: если бы оказалось, что отец все-таки нашелся, мы бы тогда сразу же укатили обратно, пока он не успел узнать о нашем приезде. Если он жив и здоров, я не хочу его видеть. Бессмысленно, они не простили мне развода, не поняли, они и замужества моего, я думаю, не понимали, хотя чему тут удивляться, когда я и сама его не понимала. Их особенно огорчало, как я это все сделала: внезапно, ни с того ни с сего, а потом вот взяла и убежала, бросила мужа и ребенка и мои цветные журнальные иллюстрации, такие миленькие, хоть в рамочку вставляй. Бросить своего ребенка — это непростительный грех; бесполезно было им объяснять, что он и не был никогда моим. Но я признаю, что вела себя глупо, глупость — та жеподлость, результат один, и мне нечего было привести в свое оправдание, я по части оправданий вообще не мастер. Вот мой брат — другое дело, он всегда изобретал их, прежде чем грешить, это логично.

— О господи! — говорит Анна. — Дэвид воображает себя великим белым охотником.

Она его дразнит, она постоянно его поддевает, но он не слышит, он уже встал, и Клод уводит его выправлять лицензию, оказывается, лицензии — это обязанность Клода. Когда Дэвид возвращается, я хочу спросить, сколько он заплатил, но он приходит такой довольный, что не хочется портить ему настроение. У Клода вид тоже довольный.

От Клода мы узнаем, что для поездки в шхеры мы можем нанять Эванса, владельца пансионата «Голубая луна». Поль отвез бы нас задаром, он предлагал, но это как-то несправедливо; к тому же он наверняка неправильно истолкует косматую бороду Джо и усы Дэвида в сочетании с мушкетерскими волосами до плеч. Теперь это просто такая мода, как, скажем, стрижка ежиком, но Поль еще, пожалуй, испугается, для него такая внешность знаменует уличные беспорядки.

Дэвид выезжает на шоссе, осторожно сползает вниз по двум глубоким колеям, между которыми торчит большой каменный горб, задевающий днище машины. Перед коттеджем с вывеской «Контора» стоит американец в клетчатой ковбойке, островерхой фуражке и в толстом вязаном джемпере с орлом на спине. Он знает, где дом моего отца, местные проводники старшего поколения знают на побережье каждую избушку. Он сдвигает в угол рта дымящуюся сигарету и говорит, что отвезет нас туда, это десять миль, и возьмет пять долларов, а еще за пять долларов через двое суток заберет нас оттуда, приплывет с утра пораньше, чтобы мы успели засветло доехать до города. Об исчезновении отца он, конечно, слышал, но не обмолвился ни словом.

— Смачный старикан, а? — произносит Дэвид, когда мы выходим из конторы. Он получает удовольствие, потому что видит, как он говорит, реальную действительность: скудная жизнь, заскорузлые старики, словно сошедшие с фотографий времен депрессии. Он четыре года прожил в Нью-Йорке и с тех пор интересуется политикой, он там что-то такое изучал, это было в шестидесятые годы, точно не знаю. О прошлом моих спутников мне мало что известно, и они друг о друге, с кем что было, тоже имеют смутное представление, если бы один из нас страдал полным выпадением памяти, другие бы даже и не заметили.

Дэвид подает машину задом к пристани «Голубой луны», и мы выгружаемся: рюкзаки с одеждой, кинооборудование, портфель, в котором покоится мое будущее, блок сигарет «Ред кэпс», купленный ими в мотеле, и бумажный мешок с продуктами. Забираемся в лодку, потрепанное деревянное суденышко, Эванс заводит мотор, и мы медленно отплываем, взбивая винтом воду. На берегу, я вижу, появились летние домики, они распространяются как зараза — вероятно, новое шоссе виновато.

Дэвид сидит на носу рядом с Эвансом.

— Как рыбешка-то, ловится? — спрашивает он по-простонародному, дружески, хитровато.

— Есть места, что и ловится, — отвечает Эванс, он не дает бесплатной информации. Потом он переключает скорость, и больше мне ничего не слышно.

Я жду, пока мы выплывем на середину озера. В точно рассчитанный момент, как всегда, оглядываюсь — и вот она, деревня, как на ладони, дома убегают назад, сбиваясь в кучу, на темном фоне леса ослепительно белеет старая церковь. И приходит чувство, которого я ждала, а оно все не приходило: тоска по дому, хотя там у меня дома никогда и не было и столько всего меня отделяет; потом домики становятся крошечными — обман зрения, мы огибаем мыс, и деревня остается позади.

Мы сидим втроем на кормовой банке, рядом со мной Анна.

— Очень хорошо! — она старается перекричать мотор. — Очень хорошо, что мы уехали из города.

Оборачиваюсь, а у нее на щеке слезы, непонятно почему, она ведь всегда такая бодрая? Но потом я соображаю, что это не слезы — заморосил дождь. Плащи в рюкзаках, я как-то не заметила, что собираются тучи. Но мы не сильно промокнем, на этой лодке плыть каких-нибудь полчаса; раньше, на более тяжелых лодках с моторами послабее, уходило от двух до трех часов, в зависимости от ветра. В городе люди говорили нашей матери: «И вам не страшно? Вдруг что-нибудь случится», — подразумевая, что очень долго добираться до врача.

Холодно, я втягиваю голову в плечи, капли дождя звонко ударяют по коже. Берега разворачиваются и снова складываются у нас за кормой. На сорок миль дальше есть другая деревня, а в промежутке — ничего, только густые леса, невысокие холмы, выступающие прямо из воды, расходящиеся в стороны заливы, полуострова, оказывающиеся на самом деле островами, и острова, и перешейки, за которыми лежат другие озера. На карте или на аэрофотоснимке вся водная система разветвляется, как паук, но когда плывешь в лодке, видишь только ту часть, где находишься.

Озеро коварно, погода здесь переменчива, бури разыгрываются внезапно, каждый год тонут люди: переворачиваются высоко нагруженные лодки или пьяные рыболовы с разгону натыкаются на топляк — старые, полузатонувшие, полусгнившие бревна, плавающие под водой у самой поверхности, их много осталось по всему озеру после прежних лесосплавов и с тех пор, как подняли уровень воды в озере. Из-за изрезанности берегов легко сбиться с пути, если не помнить ориентиров, и я начинаю высматривать куполообразный холм, мыс, на котором торчит сухая сосна, ряды пней, выступающие на мелководье, я Эвансу не особенно доверяю.

Но до сих пор он сворачивал где надо, и мы приближаемся к нашим местам, два поворота, короткая протока между отвесными гранитными берегами, и мы оказываемся в широком заливе. Мыс на месте, как я его оставила, и дом на острове, сквозь деревья он далее не просвечивает, камуфляж — один из папиных принципов.

Эванс обводит лодку вокруг мыса, выключает мотор и подруливает к мосткам. Мостки покосились, ледоход каждую весну подтачивает их, вода гноит и корежит, их столько раз чинили, не осталось ни одного старого бревнышка, но все-таки это те самые мостки, с которых свалился мой брат в тот день, когда утонул.

Его всегда держали в загородке, которую соорудил для него папа, наподобие большой клетки или уменьшенной площадки для игр, внутри были деревья, и качели, и валуны, и песочница, где он копался. Ограда из металлической сетки была высокая, ему не перелезть, но в ней имелась калиточка, которую он в один прекрасный день сообразил, как открыть. Мама была одна в доме, она поглядывала на него в окно и вдруг видит, в клетке его нет. День был тихий, ветер не шумел, и она услышала у воды какие-то звуки. Побежала к мосткам — его там нет, подошла к самому краю и заглянула вниз: брат был под водой, лицом кверху, глаза открыты и безжизненны, он медленно шел ко дну, и изо рта у него бежали пузыри.

Это случилось еще до моего рождения, но я все помню совершенно ясно, будто видела своими глазами; а может, я и вправду видела, я верю, что нерожденный младенец держит глаза широко открытыми и смотрит сквозь стенку материнского чрева, как лягушка в стеклянной банке.

Глава четвертая

Мы выносим из лодки вещи, а Эванс ждет, не выключая мотора. Получив от Дэвида плату, он равнодушно кивает, выводит лодку кормой вперед, потом разворачивается и стрелой уносится за мыс, рев мотора, отдаляясь, переходит в вой и глохнет вдали за выступами берегов. Озеро чуть плещется о землю, волны от лодки улеглись, остался только след в виде тончайшей радужной бензиновой пленки, фиолетовой, розовой, зеленой. Пространство покоится, ветер стих, озеро плоско раскинулось, серебристо-белое, впервые за весь день (и за много-много лет) до нас не доносятся звуки моторов. У меня чешутся уши и все тело — остаточное ощущение после вибрации, так обычно зудят ступни, когда снимаешь роликовые коньки.

Они бессмысленно топчутся — видимо, ждут от меня указаний, что дальше.

— Будем перетаскивать вещи наверх, — распоряжаюсь я и предупреждаю, чтобы они были осторожнее на мостках; от дождя (он теперь совсем мелкий, изморось) доски стали скользкими, и потом некоторые могли прогнить, еще провалятся.

Меня подмывает крикнуть: «Ау! Мы приехали!» — но я не решаюсь, не хочу услышать в ответ молчание.

Вскидываю на плечо рюкзак и иду по мосткам, а потом вверх к дому, по тропинке и по ступенькам, вырытым в крутом склоне, на каждой ступеньке уложена кедровая плашка и закреплена двумя клинышками. Дом стоит на вершине песчаного холма, их тут целая гряда, оставленная отступившим ледником. Только тоненький слой почвы и редкая лесная поросль удерживают песок на месте. А со стороны озера склон обнажен, срезан, и берег все время обваливается, давно уже нет закопченных камней и кострищ, оставшихся с того времени, когда здесь еще жили в палатках, и деревья над обрывом постепенно заваливаются, некоторые из тех, что сейчас клонятся, в мое время еще стояли совсем прямо. Сосны, рыжая кора шелушится, вся хвоя только на верхних ветках. На одной уселся зимородок и трещит, прерывисто, как будильник; они гнездятся в обрыве, роют себе жилища в песке, это способствует эрозии.

Перед домом все еще виднеется загородка из проволочной сетки, один край уже над самым обрывом. Ее так и не убрали, даже детские качели висят на растрепанных, истлевших, обросших лишайниками веревках. На них как-то не похоже — сохранять то, в чем больше нет нужды. Должно быть, ждали внуков — думали, будут гостить. Он бы, наверно, хотел основать целую династию, как у Поля, чтобы множились вокруг дома и потомки. Эта загородка — зримый упрек, я не оправдала их надежд.

Но я не могла привезти сюда ребенка, я не научилась даже считать его своим и имени ему заранее не подобрала, как полагается будущим матерям. Он принадлежал мужу, муж навязал мне его, те месяцы, что он во мне рос, я чувствовала себя инкубатором. А муж отмеривал по граммам все, что давал мне есть, он скармливал меня младенцу, который должен был стать его двойником, он родился, и я уже больше была не нужна. Но ничего этого я доказать не могла, он держался хитро: все время повторял, что любит меня.

Дом стал меньше — это потому, догадываюсь я, что деревья вокруг заметно выросли. И посерел он как-то за эти девять лет, будто поседел. Стены сложены из кедровых бревен, но они стоят стоймя, а не лежат одно на другом: стоячие бревна короче, и с ними легче было управляться в одиночку. Кедровая древесина не самая лучшая, она скоро загнивает. Отец однажды заметил: «Я строил не навечно». И я тогда подумала: почему? Почему ты не построил его на веки вечные?

Я надеялась, что дверь будет отперта, но на ней замок, навешенный Полем. Я достаю из сумки ключи, которые он мне отдал, и приближаюсь с осторожностью: что бы я ни обнаружила там, за дверью, все может навести на его след. А вдруг он вернулся, но не сумел открыть запертую Полем дверь? Но ведь есть и другие способы проникнуть в дом — можно, например, разбить окно.

Следом за мной поднимаются Джо и Дэвид с остальными рюкзаками и пивом. Последней, напевая, появилась Анна, она несет мой портфель и бумажный мешок с продуктами.

Открываю деревянную наружную дверь и сетчатую внутреннюю. С порога внимательно оглядываю помещение, затем вхожу. Стол, покрытый голубой клеенкой, лавка, вторая лавка, на самом деле это деревянный ларь, пристроенный к стене, жиденькая кушетка на металлическом каркасе, которая раскладывается и превращается в кровать. Это мамино место. Здесь она иногда целыми днями неподвижно лежала под коричневым клетчатым пледом, глаза и щеки запавшие, ни кровинки в лице. Косясь на нее, мы разговаривали вполголоса, а она не слышала, даже когда обращались к ней; но потом, назавтра, она снова становилась прежней, такой, как всегда. И мы уверовали в ее способность, что бы ни было, возрождаться к жизни; мы перестали принимать всерьез ее недомогания, относились к ним как к естественным фазам, вроде окукливания. Когда она умерла, я была разочарована, я от нее этого не ожидала.

Все на своих местах. По крыше ударяют падающие с деревьев капли.

Они входят следом за мной.

— Вот здесь ты жила? — спрашивает Джо. Обычно он не задает мне личных вопросов, не могу понять, доволен ли он тем, что увидел, или немного подавлен. Он подходит к висящим на стене снегоступам, снимает один, старается занять руки.

Анна ставит продукты на кухонный столик и поеживается, обхватив локти.

— Жутко тут, должно быть, жить, — говорит она. — На отшибе…

— Нисколько, — отвечаю я. — Мне это казалось нормальным.

— Кто к чему привык, — замечает Дэвид. — По-моему, тут здорово.

Но говорит он не особенно убежденно.

В доме есть еще две комнаты, и я тороплюсь распахнуть двери. В каждой по кровати, полки, на стенах висит одежда — куртки, плащи, их всегда оставляли здесь. Серая шляпа, у него таких было несколько. В правой комнате на стене подробная карта района; в левой развешаны картинки, акварели, я теперь вспоминаю, что это я рисовала, когда мне было лет двенадцать-тринадцать; оттого, что я это забыла, мне немного не по себе.

Возвращаюсь в большую комнату. Дэвид оставил свой рюкзак на полу и завалился на кушетку.

— Вот черт, обессилел окончательно, — произносит он. — Кто-нибудь, откройте мне пивка.

Анна приносит и открывает ему банку, он похлопывает ее по заду и говорит:

— Вот это я люблю. Сервис.

Она себе и нам тоже достает по банке, и мы сидим на лавках и пьем. Теперь, когда мы перестали двигаться, чувствуется, что в доме холодно.

Запахи все знакомые — кедр, дровяная плита, деготь, которым пропитана пакля между бревнами, чтобы мыши не забирались. Задираю голову, осматриваю потолок, полки, там лежит стопка бумаг и рядом лампа, может быть, он работал перед этим, перед своим уходом. Среди бумаг может оказаться что-нибудь для меня: записка, распоряжение, завещание. Когда мама умерла, я тоже ждала, что, может быть, получу что-нибудь после нее, не деньги, но какую-то вещицу, знак. Долгое время по два раза в день ходила на почту, заглядывала в свой ящик, другого адреса я им никогда не сообщала, но ничего не прибыло. Возможно, она не успела.

Ни грязной посуды, ни разбросанных вещей, никаких следов. Кажется, будто в доме всю зиму никто не жил.

— Который час? — спрашиваю я Дэвида. Он протягивает мне руку с часами. Без малого пять. Придется мне заняться обедом, ведь все-таки это мой дом, они до некоторой степени мои гости.

В ящике за плитой нашлась растопка и несколько березовых поленьев, болезнь берез еще не добралась до наших краев. Отыскиваю спички и опускаюсь на колени перед плитой, я уже почти забыла, как это делается, но с третьей или четвертой спички удается растопить.

Снимаю с крюка глубокую эмалированную миску, беру большой нож. Они сидят и смотрят, не спрашивают, куда я собралась, правда, у Джо слегка встревоженный вид. Может быть, он ожидал, что я закачу истерику, и смущен тем, что ничего такого со мной не происходит.

— Схожу в огород, — говорю я, чтобы они не беспокоились. Они знают, где он находится, видели с воды, когда мы подплывали.

Дорожка от порога до калитки поросла травой, сорняки на грядках примерно месячные. Надо бы мне потратить пару часов на прополку, да не стоит, мы ведь здесь всего на два дня.

Из-под ног в разные стороны скачут лягушки, им здесь рай — рядом с озером, — сыро, мои полотняные туфли промокли насквозь. Обрываю несколько кустиков салата, которые не пошли в цвет и не набрали горечи; выдергиваю из земли луковицу и отшелушиваю коричневую отставшую кожицу, теперь она чистая, белая, похожая на глаз.

В огороде перемены: раньше с внутренней стороны забора подымались вьюны с яркими пунцовыми цветами. К ним подлетали кормиться пестрые колибри и зависали, часто-часто трепеща крылышками, так что невозможно было разглядеть. Потом образовывались стручки, они желтели, жухли и после первых заморозков лопались. Внутри оказывались горошинки, черно-фиолетовые и сиреневые. Я знала, что стоит раздобыть хоть несколько, и я сделаюсь всемогущей; но потом, когда я выросла и сумела дотянуться, ничего из этого не получилось. И слава Богу, надо сказать, потому что я понятия не имела, как употребить могущество, о котором мечтала; если бы я оказалась такой же, как и другие его обладатели, вышло бы одно зло.

Иду на морковную грядку и выдергиваю одну морковку, но ее не прореживали, морковь оказалась коротенькая, раздвоенная. Срезаю перья с луковицы и морковную ботву и бросаю на компостную кучу, овощи кладу в миску и иду обратно к калитке, прикидывая в уме время роста. В середине июня, не позже, он еще, по-видимому, был здесь.

У забора Анна. Она вышла мне навстречу.

— Где нужник? — спрашивает она. — Я сейчас лопну.

Я отвожу ее к началу дорожки и показываю.

— Ты как, в порядке? — спрашивает она.

— Конечно, в порядке, — отвечаю. Ее вопрос удивил меня.

— Мне очень жаль, что здесь никого не оказалось, — произносит она похоронным голосом, округлив свои зеленые глаза, будто это ее горе, ее крушение мира.

— Ничего, — утешаю я ее. — Пойдешь вот по этой дорожке, там в конце увидишь. Расстояние порядочное. — Я смеюсь. — Смотри не заблудись.

Спускаюсь на мостки, зачерпываю миской воду и мою овощи. Внизу подо мною в воде плывет пиявка — это хорошая, в красную крапинку, она колышется, будто маленький вымпел на ветру. А есть плохие — желтые, в серых пятнах. Эти нравственные различия ввел мой брат, одно время они его очень занимали. Очевидно, под влиянием войны все у него делилось на хорошее и плохое.

Я жарю гамбургеры, мы ужинаем, и я мою посуду в щербатом тазу, а Анна вытирает; тем временем уже совсем стемнело. Из ларя, что у стены, достаю постели и стелю нам. Им Анна сама может постелить. Он, должно быть, спал в большой комнате на кушетке.

Но они не привыкли укладываться с наступлением темноты, да и я тоже отвыкла. Меня беспокоит, как бы им не было скучно без телевизора и прочих развлечений; ищу, чем бы их занять. Под стопкой одеял нашлась коробка домино и колода карт. На полках в обеих спальнях много книг в бумажных обложках, главным образом детективы, чтиво для отдыха. Но есть и специальная литература по дендрологии и разные справочники: «Съедобные растения и побеги», «Насадка искусственных мушек», «Обычные грибы», «Как построить бревенчатую хижину», «Полевой определитель птиц», «Ваша фотокамера»; он верил, что, обзаведшись соответствующими наставлениями, можно любое дело выполнить самому. А вот его уголок с серьезными книгами: английская Библия, которую он ценил за литературные достоинства, полный Бернс, босуэлловская «Жизнь Джонсона», «Времена года» Томпсона, избранные Голдсмит и Купер. Он любил, как он их называл, рационалистов XVIII века, для него это были люди, избежавшие разлагающего воздействия индустриальной революции и познавшие тайну золотой середины, уравновешенной жизни. Он говорил, что все они возделывали каждый свой огород. Я была потрясена, когда потом уже узнала — собственно, это муж мне рассказал, — что Бернс был алкоголик, Купер — сумасшедший, доктор Джонсон страдал маниакально-депрессивным психозом, а Голдсмит нищенствовал. С Томпсоном тоже, помнится, что-то оказалось не так, он его называл «эскапистом». После этого я начала лучше к ним относиться, они перестали быть идеальными.

— Сейчас зажгу лампу, — говорю я, — можно будет почитать.

Но Дэвид возражает:

— Да ну, охота была читать, это и в городе можно.

Он крутит свой транзистор, но ничего не может поймать, кроме гула и какого-то вытья, накатывающего волнами, которое можно считать пением, да еще комариного шепотка по-французски.

— Вот дерьмо, — говорит он. — Хотел послушать, какой счет.

Это он про бейсбол, он болельщик.

— Можно поиграть в бридж, — предлагаю я, но никто не хочет.

Немного погодя Дэвид говорит:

— Ну-с, деточки, пора достать нашу травку.

Он развязывает рюкзак и роется в глубине, а Анна сразу замечает:

— Глупо было туда прятать, станут искать, туда в первую очередь полезут.

— К тебе за пазуху они в первую очередь полезут, — отвечает ей Дэвид, улыбаясь. — Такую роскошь, да чтобы они обошли своим вниманием? Можешь не волноваться, бэби, я знаю, что делаю.

— А я иногда начинаю сомневаться, — говорит Анна.

Мы выходим, спускаемся к воде и сидим на сыром бревне, смотрим на закат, покуриваем. На западе гаснут серо-золотистые облака, а на юго-востоке в ясное небо всплывает луна.

— Здорово, — говорит Дэвид, — получше, чем в городе. Если бы еще вытолкать отсюда под зад коленкой этих фашистских свиней — янки и капиталистов, отличное было бы местечко. Только кто тогда останется?

— О Господи, — вздыхает Анна. — Завелся.

— Но как? — спрашиваю я. — Как их вытолкаешь?

— Надо организовать бобров, — отвечает Дэвид. — Пусть перегрызут их всех, а иначе никак. Толстопузый американский банкир шагает себе по Уолл-стрит, а его подстерегают бобры, сваливаются ему на шею с телефонного столба, и — хруп, хруп! — с концами. Не слышали про последний проект государственного флага? Девять бобров мочатся на лягушку.[21]

Шутка старая и плоская, но я все равно смеюсь.

Немного пива, немного травки, пара анекдотов, чуточку политики — золотая середина. Мы — новая буржуазия, ведем разговоры, словно не на природе, а в колледже в перерыве между занятиями. Но все-таки я рада, что они со мной, не хотелось бы мне очутиться здесь в одиночестве; утрата, пустота готовы наброситься на меня из-за угла, присутствие этих людей служит мне защитой.

— А вы отдаете себе отчет, — рассуждает Дэвид, — что это государство возведено на костях мертвых животных? Мертвые рыбы, мертвые тюлени, бобры в этой стране — то же самое, что негры в Штатах. В Нью-Йорке слово «бобер» даже употребляется как ругательство — штрих, на мой взгляд, весьма характерный.

Он увлекся, поднял голову и смотрит на меня сквозь темноту горящими глазами.

— Мы тебе не студенты, — говорит Анна. — Ложись-ка лучше вот сюда.

Он ложится головой ей на колени, и она гладит ему лоб, я вижу, как движется взад-вперед ее рука. Они женаты уже девять лет, Анна мне говорила, что вышла замуж примерно тогда же, когда и я. Но она старше меня. Видно, они знают какой-то секрет, какой-то особый подход, рецепт, который мне открыть не удалось; а может, он был неподходящий человек. Я думала, это получится само собой, без моего старания, я стану составной частью семейной четы, пары людей, связанных и уравновешивающих друг друга, как деревянные мужчина и женщина из домика-барометра, который висит у Поля. Сначала все было хорошо, но потом он переменился, когда я вышла за него, когда он женился на мне, когда мы заключили брак на бумаге. Я до сих пор не понимаю, почему от подписи на каком-то документе должно что-то зависеть, но он стал предъявлять требования, хотел, чтобы делалось по его, как ему нравится. Надо было нам по-прежнему спать вместе и этим ограничиться.

Джо обнимает меня за плечи, я держусь за его пальцы. А перед глазами у меня — черно-белый буксирчик, который когда-то плавал по озеру, помнится, он был низкий, вроде баржи, он медленно тащил к запруде плоты, и я всегда махала с берега, когда они проплывали, и люди мне тоже махали в ответ. У них был на палубе такой маленький домик, с окошками, с трубой на крыше. Я думала: вот бы так жить, в плавучем доме, возить с собой все необходимое и людей, которые тебе дороги; захочешь перебраться в другие края — ничего нет проще.

Джо сидит и раскачивается взад-вперед, это может означать, что ему хорошо. Опять поднимается ветер, обдувает нас, тепло-прохладный, текучий, деревья у нас за спиной вскидывают ветви, их шелест похож на журчание; озеро отсвечивает ледяным блеском, жестяная луна разбивается на мелкой ряби. Закричала гагара, и у меня по коже бегут мурашки, каждый волосок встает дыбом — со всех сторон к нам возвращается эхо; здесь все отдается так гулко.

Глава пятая

Меня будит птичья песня. Только-только светает, в городе в это время даже уличное движение еще не началось, да и я научилась от него не просыпаться. Раньше я могла бы определить, какая это птица; но теперь уши отвыкли, я вслушиваюсь, а звуки сливаются. Они поют, как грузовики гудят, цель одна — обозначить свою территорию; зачаточный язык. Лингвистика — вот чем мне надо было заниматься, а не искусством.

Джо тоже наполовину проснулся, что-то мычит, натянул одеяло на голову, как монашеский капюшон. Оно было заправлено в ногах под тюфяк, но выбилось, и теперь его тощие голые ноги открыты, пальцы торчат жалобно, как картофельные ростки, проклюнувшиеся в мешке. Интересно, будет ли он помнить, что разбудил меня сегодня затемно, сел и внятно спросил: «Где это? Где я?» С ним это бывает каждый раз, как мы ночуем на новом месте. «Все в порядке, — сказала я ему, — я здесь». А он: «Кто? Кто? Кто?» — будто курица заквохтала, но позволил уложить себя обратно на подушку. Я в такие минуты боюсь к нему прикасаться — а вдруг он примет меня за кого-то из своих врагов, которые ему снятся? Но он понемногу начал доверять моему голосу.

Я разглядываю часть его лица, не закрытую одеялом, веко и нос сбоку, кожа белая, будто он все время жил в погребе, что так и есть, мы обитаем в погребах; борода темная, почти черная, захватывает шею и под одеялом соединяется с волосами на спине. У него волосатая спина, гораздо волосатее, чем обычно у мужчин, такая теплая на ощупь, как у игрушечного мишки, хотя, когда я ему это сказала, он, кажется, усмотрел в моих словах оскорбление своего достоинства.

Стараюсь понять, люблю я его или нет. Вообще-то это не имеет значения, но всегда наступает такой момент, когда им становится важнее знать, чем просто спокойно жить, и они непременно задают этот вопрос. Он, правда, до сих пор не спрашивал. Но ответ лучше подготовить заранее, уклончивый, если угодно, или, не малодушничая, начистоту, но по крайней мере тебя не застанут врасплох. Пробую оценить его по статям: он хорош в постели, лучше, чем тот, кто был до него, мрачен, но с ним не трудно, мы платим за квартиру пополам, и он много не разговаривает, это большое достоинство. Когда он предложил, чтобы мы поселились вместе, я согласилась без колебаний. Собственно, это даже не было принятием решения — так заходишь в магазин и вдруг покупаешь аквариум с золотыми рыбками или кактус в горшке, не потому, что тебе давно хотелось, а потому, что видишь их перед собой на прилавке. Он мне нравится, с ним мне приятнее, чем без него, но, конечно, лучше бы он значил для меня хоть чуточку больше. Чего нет, того нет, но это меня огорчает. После своего замужества я ни к кому не испытываю чувств, развод — это как ампутация, остаешься в живых, но какой-то части тебя больше нет.

Лежу с открытыми глазами. Это была моя комната; Анна и Дэвид спят в соседней, где карта, а здесь на стенах рисунки. Красотки в экзотических нарядах, с выпуклыми челками на лбу, с оттопыренными красными губами и торчащими щетинистыми ресницами, в десятилетнем возрасте я любила, чтобы все было «шикарно», это была моя религия, и такие рисунки служили мне иконами. Красотки стоят в напряженных позах, как на модных картинках, одна рука в перчатке уперта в бок, одна нога выставлена вперед. Туфли с квадратными задранными носами на прямых каблуках и платья без бретелек, с напуском, как у Риты Хейворт, а юбки широкие, вроде балетных пачек, и на них пятна, изображающие блестки. Я тогда не очень хорошо рисовала, пропорции не соблюдены, шеи получились слишком короткие, а плечи несуразно широкие. Должно быть, мне образцом служили продававшиеся в городе картонные куклы-кинозвезды — Джейн Пауэлс, Эстер Уильямс, — на их плоских телах были нарисованы купальнички, и надо еще было вырезать ножницами по чертежам богатый гардероб; вечерние туалеты, кружевные рубашечки. Ими владели и распоряжались девочки в белых блузках и серых джемперах, с косичками вокруг головы под розовыми беретами, — приносили их в школу и на переменах выставляли в ряд, голых, картонных, на ледяном ветру, прислонив к обшарпанной кирпичной стене, ногами прямо в снег, сочиняли для них балы и званые вечера, праздники и всевозможные торжества с бесконечными переодеваниями, — рабы удовольствий.

Под картинками на стене за кроватью висит на гвозде какая-то куртка из серой кожи. Старая куртка, кожа потрескалась и лупится. Я смотрю на нее и постепенно узнаю: это мамина, когда-то она носила ее и держала в карманах подсолнечные семечки. Я думала, она ее давно выкинула; ей здесь не место, он должен был куда-нибудь ее деть после похорон. Одежду умерших надо сжигать вместе с их телами.

Поворачиваюсь на бок и отпихиваю Джо к стене, чтобы было место поджать колени.

Всплываю снова, немного погодя. Джо уже не спит, он откинул с головы одеяло.

— Ты опять разговаривал во сне, — говорю я ему. Иногда мне кажется, что он больше разговаривает во сне, чем наяву.

Он невразумительно рычит:

— Есть хочется. — Потом, помолчав: — Что я говорил?

— Что всегда. Спрашивал, где ты и кто я.

Интересно было бы услышать, что ему снилось; раньше мне тоже снились сны, но больше не снятся.

— Вот скучища, — говорит он. — И все?

Я откидываю одеяло и спускаю ноги на пол, тоже своего рода подвиг: здесь даже в разгар лета ночи холодные. Спешу одеться как можно скорее и выхожу растапливать печь. В большой комнате перед кривым пожелтевшим зеркалом босая, в нейлоновой ночной рубашке стоит Анна. Рядом на кухонном столе — косметическая сумочка на молнии; Анна накладывает грим. А ведь правда, я ни разу не видела ее ненакрашенной; без розового румянца и скошенных, оттененных глаз лицо у нее оказывается на удивление поблекшим, как у видавшего виды пупса, настоящее ее лицо — это то, которое она рисует. Кожа на ее обнаженных руках вся в пупырышках.

— Здесь это необязательно, — говорю я ей. — Здесь некому на тебя смотреть.

Те же слова мне в четырнадцать лет один раз сказала мама, огорченно глядя, как я мажу себе губы густо-оранжевой помадой «Танго танджерин». Я ей объяснила, что это для практики.

Анна отвечает шепотом:

— Он не любит, когда я не накрашена. — А потом, противореча самой себе: — Он не знает, что я крашусь.

Подумать только, на какие хитрости ей приходится идти — или это самоотверженность? Каждое утро вылезать тихонечко из постели, пока муж еще не проснулся, а вечером ложиться, только когда уже погашен свет. Возможно, Дэвид благородно притворяется, но она так ловко себя ретуширует и размалевывает — вполне может быть, что он и вправду не догадывается.

Пока плита нагревается, я выхожу — сначала по дорожке в маленький домик, потом обратно и вниз к озеру, обмыть ладони и лицо. Потом иду к нашему холодильнику — это металлический мусорный бачок, врытый доверху в землю, с плотно завинчивающейся — от енотов — крышкой, да еще сверху тяжелая доска. Когда к нам раз в году приезжали на полицейском катере инспектора охотнадзора, они не верили, что мы обходимся без электрического холодильника, и переворачивали все вверх дном — искали, не прячем ли мы незаконный улов.

Лезу за яйцами; бекон хранится под домом в ящике из проволочной сетки — продувает, а мухам и мышам не достать. У старых поселенцев этим же целям служили погреб и коптильня, отец вносил усовершенствования в общепринятые схемы.

Приволакиваю продукты в дом и принимаюсь готовить завтрак. Джо и Дэвид уже встали. Джо сидит на лавке у стены, лицо у него заспанное. Дэвид разглядывает в зеркало свой подбородок.

— Могу подогреть воды, если хочешь побриться, — предлагаю я, но его отражение ухмыляется, он трясет головой.

— Да ну, я лучше отпущу себе симпатичную бороденку.

— И не думай даже, — говорит Анна. — Я не люблю, когда он целует меня бородатый, похоже на… — Она употребляет неприличное слово и сразу же прикрывает рот рукой, будто сама же испугалась. — Ужас, что я говорю, да?

— Грязный у тебя язык, женщина, — произносит Дэвид. — Она вообще некультурная и грубая.

— Конечно. Всегда такая была.

Короткий дивертисмент, публика — мы с Джо, но Джо все еще где-то внутри себя, где он обычно прячется, а я стою у плиты и обжариваю бекон, мне недосуг ими любоваться, поэтому они заканчивают представление.

Я опускаюсь на корточки и открываю заслонку, чтобы поджарить тосты на углях. Неприличных слов больше не существует, они все нейтрализовались и превратились в обыкновенные части речи; но я помню свое чувство смущения и недоумения, когда узнала, что есть слова грязные, а остальные негрязные. Французские ругательства все взяты из религии, во всяком языке самые неприличные слова первоначально обозначали то, чего люди больше всего боятся, в английском это — тело, оно внушает еще больший страх, чем Бог. Можно также сказать: «Господи Иисусе» — и выразить этим злобу или отвращение. О религии я узнала так, как большинство детей в то время узнавали о сексе: не в подворотне, а на посыпанном песочком школьном дворе во время зимних занятий. Они собирались кучками, держались за руки в варежках и шептались. Меня страшно напугал их рассказ о том, что на небе находится мертвый человек, который следит за каждым моим поступком, и я им в отместку за это объяснила, откуда берутся дети. Матери некоторых звонили моей и жаловались, но, по-моему, я была потрясена гораздо больше, чем они: они-то мне не поверили, а я их слова приняла на веру.

Тосты готовы, бекон тоже; я раскладываю его по тарелкам, а вытопленный жир сливаю в огонь и отдергиваю руку от языка вспыхнувшего пламени.

После завтрака Дэвид спрашивает:

— Какая повестка дня?

Я объясняю, что хочу пройти по тропе, которая тянется на полмили вдоль берега; отец мог отправиться по ней за дровами. Имелась еще и другая тропа, она уходила в глубь острова почти до самого болота, но она была тайная и принадлежала брату, теперь ее, наверно, уже не различишь.

Уплыть с острова он не мог: обе лодки стоят в сарае, а алюминиевая моторка на цепи, примкнута на замок к стволу дерева, у мостков, и оба бензиновых бака пусты.

— Он может быть либо на острове, либо в озере, больше негде, — говорю я.

А сама мысленно противоречу себе: кто-то мог за ним заехать сюда и переправить в деревню на другом конце озера — самый верный способ исчезнуть; может быть, его еще с осени здесь нет.

Но это все пустые домыслы; не редкость, что люди пропадают в лесах, это случается постоянно. Одна маленькая оплошность: отошел зимой слишком далеко от дома, пурга здесь поднимается внезапно, или ногу подвернул, не можешь ступить, весной мошка с тобой разделается, она забирается под одежду — и за один день человек, весь в крови, впадает в беспамятство. Только я не могу допустить такой мысли, отец слишком много всего знал и был слишком осторожен.

Я даю Дэвиду мачете, большой нож, неизвестно, в каком состоянии окажется тропа, может быть, придется прорубаться; Джо несет топор. Перед выходом я густо опрыскиваю им лодыжки и запястья жидкостью от кровососов, и себе тоже. Когда-то я была к ним нечувствительна, выработался иммунитет; но теперь я его утратила, на ногах и на теле с вечера вздулись пупырышки и чешутся. Любовь на севере: поцелуй и шлепок.

Пасмурно, повисли низкие тучи, тянет слабый юго-восточный ветер, вот-вот хлынет дождь, а может, обойдет стороной, погода здесь — карманами, как нефтяные месторождения. Тропа ведет между забором и берегом, трава и плети дикой малины — по шею, проходим компостную кучу и место, где сжигали мусор. Надо было порыться, посмотреть, насколько давняя там зола. Есть еще яма, куда сбрасывали и засыпали обгорелые сплющенные консервные жестянки, их можно было раскопать. Мой отец — как бы предмет археологических изысканий.

Тропа сворачивает в лес, поначалу она вполне проходима, хотя встречаются гигантские, низко спиленные пни — все, что осталось от деревьев, которые росли здесь до того, как начался лесосплав. Такими огромными деревья не будут больше никогда, их убивают, как только они обретают ценность, большие деревья теперь редкость, вроде китов.

Лес становится гуще, ищу глазами зарубки на стволах; они еще видны, хотя прошло четырнадцать лет; вокруг ран образовались наплывы древесины, это шрамы.

Начинается подъем; и снова меня настигает мой муж, он специалист по таким мимолетным появлениям, воспоминаниям в рамочке. Четкий и ясный образ на фоне белой стены. Он выводит на ней свои инициалы с изящными росчерками, показывает мне, как это делается, шрифты — один из предметов, которые он преподавал. Там есть и другие вензеля, но его самый крупный, он оставляет свою мету. Когда и где это было, точно не помню; в большом городе, до нашей женитьбы; я стою рядом, прислонясь к стене, и любуюсь тем, как зимнее солнце высветило его скулу и чеканный профиль, благородный, орлиный, будто на римской монете, тогда еще все, что он ни делал, было совершенством. Рука в кожаной перчатке. Он говорил, что любит меня, магическое слово, которое должно было освятить все вокруг; никогда больше этому слову не поверю.

Горечь, с какой я о нем вспоминаю, удивляет меня; «виноватой стороной» ведь была я, это я от него ушла, он мне ничего не сделал. Он хотел ребенка, это нормально, хотел, чтобы мы были мужем и женой.

Утром, когда мы мыли посуду, я решила справиться у Анны. Она вытирала тарелки и напевала обрывки из рок-песенки «Целые горы сластей».

— Как вам это удается? — спросила я.

Она перестала петь.

— Что именно?

— Жить вместе. Оставаться в браке.

Она взглянула на меня быстро, словно бы с подозрением.

— Мы рассказываем друг другу анекдоты.

— Нет, правда, — не отставала я. Если есть какой-то особый секрет, я хотела его узнать.

И тогда она мне много чего наговорила, вернее, не мне, а в невидимый микрофон, словно бы подвешенный у нее над головой; люди, когда дают советы, начинают говорить эдакими особенными радиоголосами. Она сказала, что нужна безоглядность, эмоциональный контакт, это все равно как летишь с горы на лыжах, наперед не знаешь, что тебя ждет, просто отпускаешь — и вниз очертя голову. Что отпускаешь-то? — хотелось мне у нее спросить, я ее слова примеряла на себя. Может, у меня потому и не вышло ничего, я не знала, что именно надо отпустить. Для меня это было скорее не спуск с горы, а прыжок с обрыва. Именно такое было у меня чувство все время, пока я была замужем, — будто я в воздухе, и лечу вниз, и меня ждет удар о землю.

— А у тебя как было? Почему не получилось? — спросила Анна.

— Не знаю, — сказала я, — наверно, слишком молода была.

Она сочувственно кивнула.

— Повезло еще, что детей нет.

— Да, — согласилась я. Сама она бездетная, иначе бы она так не сказала. Я не рассказывала ей о малыше, я и Джо не рассказывала, незачем. Самостоятельно он не догадается — ни в столе, ни в бумажнике у меня нет фотографий, где дитя изображено в кроватке, или на фоне окна, или за прутиками манежа, так что Джо не сможет на них случайно наткнуться, чтобы потом изображать удивление, недовольство или печаль. Я должна жить так, как будто бы его нет, потому что для меня он и не существует, его отняли у меня, увезли, депортировали. Кусок моей жизни, откромсанный, как сиамский близнец. Моя собственная плоть, объявленная недействительной. Праволишенная. Умалишенная. Я не должна этого помнить.

Тропа теперь круче забирает вверх и петляет между больших валунов, торчащих из земли, — их сюда занес и оставил ледник, они обомшелые, поросли папоротником — климат влажный. Смотрю под ноги, и в памяти всплывают названия: зимолюбка, дикая мята, огуречный корень; когда-то я могла перечислить все здешние растения, пригодные в пищу. Я штудировала руководства по выживанию в условиях дикой природы: «Как не погибнуть в лесу», «Следы и меты диких зверей», «Лес зимой» — в том возрасте, когда городские девочки зачитываются журнальными повестями про любовь с продолжением; я только тогда и осознала, что действительно могу заблудиться. Вспоминаются общие правила: всегда имей при себе спички, если не хочешь погибнуть с голоду; попав в пургу, заройся в снег; не бери грибов, которых не знаешь; самое главное — руки и ноги, отморозишь — пропал. Ненужные знания; больше пользы принесло бы, я думаю, даже назидательное журнальное чтиво про барышень, которые за недостаток стойкости расплачиваются рождением монголоидных младенцев и переломами позвоночника, матери их умирают, а главных героев захватывают заложниками их добрые друзья.

Дальше — вниз, по заболоченному краю далеко вдающегося в сушу залива, здесь кедры, тростник, голубые ирисы, жижа из-под подошв. Иду медленно, высматривая в грязи отпечатки ног. Ничего, только олений след, никаких признаков человека, по-видимому, Поль и поисковая партия так далеко не заходили. Комары почуяли нас и вьются над головами; Джо чертыхается потихоньку, Дэвид — в полный голос, сзади доносятся шлепки, это Анна, она идет последней.

Сворачиваем в глубь острова, здесь непроходимые заросли, тропу завесили спутанные ветки, орешник и американский клен, чернолесье. За два фута ничего не видно, сплошная стена, зеленая, серо-зеленая, буро-зеленая. Нигде ни сломанного, ни погнутого сучка, если он проходил здесь, то не напролом, а каким-то чудом просочился, не оставляя следов. Я сторонюсь, и Дэвид начинает рубить заросли большим ножом, но делает это плохо; не режет, а только кромсает.

Дальше поперек тропы — упавшее дерево. В падении оно увлекло с собой несколько молодых топольков, они так и лежат, переплетясь, как затор на лесосплаве.

— По-моему, здесь никто не проходил, — говорю я.

А Джо говорит:

— Пошли дальше, не задерживайся.

Он раздражен, это чувствуется. Заглядываю в чащу, не прорублена ли в обход бурелома новая тропа, но ничего похожего не видно, вернее, наоборот — каждый просвет между двумя стволами кажется мне похожим на начало новой тропы.

Дэвид ковыряет мертвый ствол ножом, крошит кору. Джо садится на землю, тяжело дышит, слишком он городской, и мошка его донимает, он чешет сзади шею и руки с тыльной стороны.

— Ладно, будем считать, что все, — говорю я, потому что, кроме меня, некому объявить о капитуляции.

— Слава Богу, — обрадовалась Анна. — А то они меня живьем сожрали.

Поворачиваем назад. Не исключено, что он все-таки где-то здесь, но я понимаю, что обыскать остров нам не под силу, это добрых две мили в длину. Понадобилось бы человек двадцать-тридцать, не меньше, чтобы разойтись цепью и прочесать лес, но даже и тогда можно его пропустить, живого или мертвого, жертву несчастного случая, самоубийства или убийства. Если же по каким-то неизвестным соображениям он избрал это отсутствие сознательно и нарочно прячется, его никогда не найти, здесь такая местность, что проще простого пропустить ищущих вперед и преспокойно двигаться за ними следом на каком-то расстоянии, останавливаться, когда они остановятся, и все время держать их в поле зрения, так что, в какую бы сторону они ни повернули, ты всегда сможешь оставаться у них за спиной. Так бы сделала я.

Идем сквозь зеленый свет, шаги глохнут на влажной лесной подстилке. Теперь все наоборот: я шагаю позади всех. И каждую минуту посматриваю то вправо, то влево, ищу на земле следов, признаков человека — пуговицу, гильзу, брошенную бумажку.

Когда мы были маленькие, он иногда играл с нами по вечерам после ужина в прятки, это было совсем не то, что прятаться в доме, тут безграничное пространство, и, даже если знаешь, за каким деревом он стоит, все равно оставался страх, что крикнешь: «Чур выходи!» — а это окажется кто-то совсем другой.

Глава шестая

Больше с меня спросу нет, я все, что могла, проверила, осмотрела и теперь имею право на незнание. Надо, наверно, обратиться к властям, заполнить какие-то бланки, просить о помощи, как полагается при несчастных случаях. Только это все равно что искать колечко в прибрежном песке или в снегу — тщетные старания. От меня теперь требуется одно: ждать, завтра Эванс перевезет нас в деревню, и оттуда мы вернемся в город и обратно в сегодняшний день. Я выполнила все, за чем приехала, и оставаться здесь не хочу, я хочу туда, где есть электричество и разные способы отвлечься. Я к ним уже привыкла, заполнять время без этого для меня — целая проблема.

Они по-своему стараются справиться со скукой. Джо и Дэвид уплыли на каноэ; надо было на них надеть спасательные жилеты: ни тот ни другой не умеют править и все время перекладывают весло с борта на борт. Я вижу в переднее окно, как они копошатся на озере, а в боковое окно мне видна Анна, полускрытая за деревьями, — она лежит на животе в бикини и темных очках и читает детектив; хотя, по-моему, ей должно быть холодно; небо немного расчистилось, но стоит на солнце наплыть облаку, и зной сразу как отключается.

Если бы не бикини и не цвет волос, она вполне могла бы сойти за меня в шестнадцать лет, скучающую на берегу вдали от большого города и от знакомого мальчика, которого я там себе завела, чем доказала свою нормальность; я даже носила его кольцо — оно было велико на палец, и я повесила его на цепочке вокруг шеи, как распятие или военный орден. Джо и Дэвида на расстоянии, скрадывающем их лица и неуклюжесть, можно было бы принять за отца и брата. Тогда для меня остается только роль мамы; спрашивается, что она делала днем, в промежутке между обедом и ужином? Иногда относила хлебные крошки и зернышки в птичью кормушку и ждала соек, стоя недвижно, как дерево; или полола огород; но бывали дни, когда она просто-напросто исчезала, уходила одна в лесную глушь. Нет, невозможно быть такой, как моя мать, для этого понадобилось бы сделать скачок во времени, она не то на десять тысяч лет отставала от других, не то на пятьдесят лет всех опережала.

Стою перед зеркалом и расчесываю волосы, тяну время, но потом все-таки обращаюсь к своей работе, к своей мертвой зоне, неожиданно состоявшейся карьере, у меня ведь и в мыслях не было добиваться успеха, я просто хотела найти что-нибудь, что годилось на продажу. Я до сих пор испытываю неловкость, не знаю, как одеться, отправляясь на деловые свидания, моя карьера висит на мне, словно что-то чужеродное, акваланг или искусственная нога. Правда, у меня есть титул, звание, это облегчает дело, я так называемый коммерческий художник, или, в более ответственных случаях, иллюстратор. Делаю плакаты, обложки, немного рекламы, оформляю журналы, а иногда, по договору, иллюстрирую, как теперь, какую-нибудь книгу. Одно время я собиралась стать настоящим художником, а он считал, что это очень мило, но неправильно, надо, он говорил, учиться тому, от чего может выйти польза, а мало-мальски выдающихся женщин-художников история не знает. Это было до того, как мы поженились, я тогда еще прислушивалась к его словам и поступила на дизайн, стала заниматься узорами для текстиля. Но он прав, их действительно история не знает.

Это уже пятая моя книга; первой было пособие по подбору кадров, молодые люди с блаженными улыбками дебилов, разнесенные по графам своих горячо любимых профессий: программисты, сварщики, секретари, лаборанты. Рисунки пером и несколько диаграмм. Остальные — детские книжки, и эта тоже: «Сказки Квебека», перевод с французского. Не моя область, но мне нужны деньги. Экземпляр рукописи лежит у меня уже три недели, но не готово еще ни одной иллюстрации. Обычно я работаю много быстрее. Истории эти совсем не такие, как я думала, больше похожи на немецкие волшебные сказки, только без раскаленных железных башмаков и без гробов в медных заклепках, — интересно, по чьей милости: автора, переводчика или редактора. Возможно, мистера Персиваля, редактора, он человек осторожный и старается избегать всего, что определяет словом «неприятное». Мы с ним как-то поцапались, он сказал, что один мой рисунок получился слишком страшным, а я возразила, что дети любят страшное. «Но ведь книги покупают не дети, — заметил он, — а родители». И я пошла на уступки; теперь я уступаю еще до того, как берусь за работу, это экономит время. Я усвоила, какие рисунки ему нравятся: элегантные, стилизованные, ярко раскрашенные, похожие на пирожные с глазурью. Это мне нетрудно, я умею работать под кого и под что угодно — под Уолта Диснея, под викторианскую сепию, могу и немецкие сладенькие мордочки, и эрзац-эскимосские поделки для внутреннего рынка. Но, конечно, мне больше нравятся вещи, которыми можно заинтересовать также и английских или американских издателей.

В одном стакане вода, в другом кисти, акварельные и акриловые краски в тюбиках, как зубная паста. Синяя помойная муха у самого моего локтя, брюшко отливает металлическим блеском, сосущий язычок топает по клеенке стола, словно седьмая нога. Когда шел дождь, мы сидели за этим столом и цветными карандашами рисовали в своих альбомах что Бог на душу положит. В школе-то полагалось делать то же, что все.

На холме, открытом со всех сторон,

Посадил Господь красавец клен, —

тридцать пять одинаковых надписей на отдельных страничках, они были все вывешены у нас по верху классной доски, и под каждой надписью приклеен разглаженный утюгом сквозь вощеную бумагу яркий кленовый лист.

Набрасываю силуэт принцессы, самой обыкновенной принцессы; модная бестелесная фигурка, инфантильная мордочка, я таких уже рисовала для «Любимых сказок». Раньше меня раздражало, что в сказках не говорится про них самого существенного, например, чем они питались и были ли у них в башнях и темницах уборные, создается впечатление, будто их тела состояли из одного воздуха. Я в Питера Пэна не могла поверить не потому, что он умел летать, а потому, что вблизи его подземного убежища мне недоставало отхожего местечка.

Моя принцесса запрокидывает голову: засмотрелась на птицу, которая вылетает из огненного гнезда, — крылья распростерты, похоже на геральдического орла или на эмблему общества страхования от пожаров: «Сказка о Золотом Фениксе». Птице Фениксу полагается быть желтой, пламя тоже приходится делать желтым, они заботятся о сокращении производственных расходов, поэтому нельзя употреблять красный цвет; а это лишает меня также оранжевого и фиолетового. Я просила красный вместо желтого, но мистер Персиваль сказал, что нужны «тона попрохладнее».

Останавливаюсь и смотрю, что получилось; у принцессы вид скорее обалдевший, чем изумленный. Комкаю ее и принимаюсь за новый лист, но теперь она получилась косая на оба глаза, и одна грудь у нее больше другой. Мои пальцы потеряли гибкость, я думаю, у меня артрит.

Проглядываю текст еще раз, ищу подходящий эпизод, но никаких замыслов не возникает. Что-то мне не верится, чтобы кто-нибудь в здешних местах, хотя бы даже старые бабушки, был знаком с этими сказками: принцессы, источники вечной юности, замки семи чудес — все это сюда как-то не подходит, тут другая земля. Конечно, о чем-то должны были рассказывать люди по вечерам, сидя вокруг печки, — наверно, о собаках-оборотнях, и о злых деревьях, и о колдовских чарах соперников-кандидатов на выборах, чьи соломенные чучела они предавали огню.

Только, честно говоря, я не знаю, о чем думали и разговаривали жители нашей деревни, слишком я была от них отрезана. Старшие иногда крестились при виде нас — возможно, потому, что мама обычно носила брюки; но нам никаких объяснений не давалось. Правда, во время визитов к Полю и мадам мы играли с их серьезными, настороженными детьми, но эти игры были кратки и бессловесны. Мы не имели понятия о том, что происходит в их церквушке на холме, за дверями которой деревенские скрывались друг за другом по воскресеньям, наши родители не позволяли нам подняться украдкой и заглянуть в окно, получалось, что там нечто запретное и притягательное. Когда брат стал зимой ходить в школу, он рассказал мне, что у них это называется «обедня» и что они там обедают; мне представлялось нечто вроде дня рождения, с мороженым, — по моим тогдашним понятиям, люди собирались и вместе ели только в дни рождения, — но, по словам брата, там ели только крекеры.

Когда я пошла учиться, я очень просилась в воскресную школу, как все: мне хотелось узнать, что там, и хотелось не выделяться. Отец отнесся к моей просьбе неодобрительно, словно я прошусь в игорный дом; сам он освободился, как он говорил, от пут христианства и желал оградить нас от его уродующего воздействия. Но потом, года через два, он решил, что я уже достаточно взрослая и смогу сама разобраться, разум послужит мне защитой.

Что надеть, я знала: кусачие белые чулки, шляпу и перчатки. Я пошла вместе с одной девочкой из нашей школы, чьи родители проявляли ко мне неодобрительно-миссионерский интерес. Церковь была Объединенная, она стояла на длинной серой улице в ряду прямоугольных коробок-зданий. На шпиле вместо креста торчала какая-то круглая, похожая на луковку, вращающаяся штуковина, как мне объяснили — вентилятор, а внутри пахло пудрой и сырыми суконными брюками. Занятия воскресной школы проходили в подвале, там висели доски, как в обыкновенной школе, на одной оранжевым мелом было написано: «Соки Кикапу», а снизу зеленым — таинственные буквы: «О. К. Д.». Я думала, что это ключ к разгадке «кикапу», но мне расшифровали их как «Обучение канадских девушек». Учительница оказалась с бордовым маникюром и в синем берете, приколотом к прическе двумя вилочками; она нарассказала нам массу всяких подробностей о своих поклонниках и их автомашинах. Под конец она раздала нам картинки с изображением Иисуса, но без шипов и ребер, а живого и задрапированного в простыню, вид у него был усталый и совсем не чудотворный.

После церкви семейство, которое брало меня с собой, каждый раз выезжало в машине на горку над железнодорожной станцией смотреть, как маневрируют составы на путях; это было их воскресное развлечение. А потом они привозили меня к себе на обед, всегда один и тот же: свинина с бобами и консервированный компот из ананасов на десерт. Перед обедом их отец произносил молитву: «За все, что мы сейчас получим, да пробудит Господь в наших сердцах искреннюю благодарность. Аминь», а в это время четверо детей щипали и пинали друг друга под столом; когда же обед кончался, он всегда декламировал стишок:

Свинина с бобами — музыкальная пища:

Чем больше съедим, тем громче свищем.

Мать, женщина с седым пучком и колючими волосинками вокруг рта, хмурила брови и допрашивала меня, что я сегодня узнала про Иисуса, а отец сидел всеми забытый и неуверенно улыбался; он работал в банке, единственным его развлечением были воскресные поезда, а жалкий стишок — единственной непристойностью в его жизни. Сначала я, по простоте душевной, так и думала, что, если есть свинину с бобами, будешь хорошо свистеть, но потом брат мне растолковал.

— Я, может, лучше приму католичество, — говорила я брату; родителям я говорить такое не решалась.

— Католики — психи, — отвечал он. Школа, где учились католики, была на той же улице, что и наша, и мальчишки бросались в них снежками зимой и камнями весной и осенью. — Они верят в B. V. M.[22]

Что это такое, я не знала, но брат тоже не знал, поэтому он сказал еще:

— Они верят, что, если не будешь ходить к обедне, превратишься в волка.

— А превратишься? — спросила я.

— Мы же не ходим, — ответил он. — Однако не превратились.

Может быть, они потому и не лезли из кожи вон, разыскивая нашего отца, — боялись, что он обернулся волком, уж кто-кто, а он первый должен бы превратиться, ведь он в жизни никогда не ходил к обедне. Les maudits anglais, «проклятые англичане», это для них не просто слова, они всерьез считают, что мы прокляты в буквальном смысле слова. В этом сборнике, «Сказки Квебека», непременно должна быть сказка про волка-оборотня; наверное, и была, да только мистер Персиваль выбросил; чересчур груба на его вкус. Но бывают и сказки другого рода, где все наоборот, животные — на самом деле люди, они скидывают с себя шкуры, им это ничего не стоит, все равно как снять одежду.

Я вспоминаю волосы на спине у Джо, атавизм, вроде аппендикса или пальцев на ноге; скоро мы эволюционируем до полной безволосости. Но мне, например, нравится эта растительность, и крупные зубы, и массивные плечи, и неожиданно узкие бедра, и ладони, чье прикосновение я и сейчас ощущаю на своей коже, огрубевшие, шершавые от глины. Все его достоинства, в моих глазах, — физические; прочее мне неведомо, или неприятно, или смешно. Не особенно мне по вкусу его характер, постоянные переходы от язвительности к унынию, и его горшки-переростки, которые он так ловко формует на гончарном кругу, а потом уродует и калечит — дырявит, душит за горло, взрезает брюхо. Несправедливо с моей стороны: он никогда не пользуется ножом, только руками, и часто ограничивается тем, что просто перегибает несчастные горошки пополам; но мне они все равно кажутся какими-то отвратительными мутантами. И не мне одной они не нравятся: честолюбивые домохозяйки, которым он два вечера в неделю преподает лепку и керамику, предпочитают делать не горшки, а пепельницы и декоративные тарелки с веселенькими ромашками, и в тех немногих художественных магазинах, где их берут и выставляют для продажи, на них почти не находится покупателей. Вот они и скапливаются в нашей и без того набитой квартире, похожие на осколки воспоминаний или на убиенных младенцев. В них даже цветы не поставишь — вода вытечет из прорех. Их единственное назначение — поддерживать молчаливую претензию Джо на высокое и серьезное искусство, не то что мои рисуночки; всякий раз как я продаю плакат или получаю заказ, он калечит новый горшок.

Третью принцессу я хотела изобразить легко бегущей по лугу, но бумага промокла, принцесса выходит у меня из подчинения и обзаводится колоссальным задом; пытаюсь спасти дело и превратить зад в турнюр, но получается неубедительно. Я сдаюсь и начинаю рисовать что придется; у принцессы появляются клыки, усы, вокруг — хоровод: луны, рыбы, волк, холка дыбом, зубы оскалены, но и он не получился, похож скорее на разъевшегося колли. Что же еще можно изобразить, если не принцесс, чем соблазнить родителей, покупающих своим детям книжки? Человекообразных медведей, говорящих поросят, маленький пыхтящий протестантский паровозик, который преодолевает подъем и приходит к цели?

Пожалуй, мне не только тело его нравится, но еще и то, что он неудачник; в неудаче есть своя чистота.

Комкаю третью принцессу, выливаю воду от красок в помойное ведро и вытираю кисти. Смотрю в окно: Дэвид и Джо все еще на озере, но как будто плывут к берегу. Анна с полотенцем через руку поднимается по ступенькам от воды. На мгновение она появляется передо мной, разделенная на ячейки сетчатой дверью, и вот она уже вошла.

— Привет, — говорит она. — Как успехи?

— Неважные, — отвечаю.

Она подходит к столу и разглаживает моих скомканных принцесс.

— Здорово, — говорит она не слишком убежденно.

— Эти не вышли, — объясняю я.

— М-м-м. — Она переворачивает листы принцессами вниз. — Ты когда маленькая была, верила во все это? — спрашивает она. — Я — да, я считала, что на самом деле я — принцесса и рано или поздно буду жить в замке. Детям вредно давать такие книжки. — Она подходит к зеркалу, наносит на лицо и размазывает крем, потом становится на цыпочки и оглядывает себя — не обгорела ли спина. — Что он здесь все-таки делал? — вдруг спрашивает она.

Я не сразу понимаю, о ком она. О моем отце и его работе?

— Не знаю, — отвечаю я ей. — Так…

Она взглядывает на меня искоса, словно я нарушила приличия, а мне непонятно, она же сама мне как-то говорила: человека определяет не то, что он делает, а то, что он собой представляет. Когда ее спрашивают, чем она занимается, она всегда толкует про изменчивые очертания личности, про Бытие, которое важнее Деяния; хотя, если спрашивающий ей несимпатичен, она ограничивается тем, что отвечает: «Я жена Дэвида».

— Просто жил, — объясняю я. Это почти так и есть, она удовлетворена и уходит в свою комнату одеваться.

А я вдруг чувствую злость: что это он делся неизвестно куда, и мне даже нечего сказать в ответ на их расспросы. Если собрался умереть, должен был сделать это открыто, у всех на виду, чтобы можно было установить камень, и делу конец.

Им, конечно, кажется странным, что человек в таком возрасте зиму напролет жил один в бревенчатой хижине, где на десять миль вокруг — никого и ничего; а я об этом даже не задумывалась, для меня тут все было логично. Они всегда говорили о том, чтобы перебраться сюда на постоянно при первой возможности, как только он выйдет на пенсию; он стремился к одиночеству. Люди ему не были противны, он просто находил их иррациональными, животные, говорил он, не так непоследовательны, их поведение по крайней мере предсказуемо. Вот, например, Гитлер для отца воплощал не торжество зла, а бессилие разума. Войну он тоже считал иррациональной, мои родители оба были пацифисты, но он все равно пошел бы воевать, хотя бы в защиту науки, если бы его отпустили; у нас единственная в мире страна, где ботаника считается важной оборонной работой.

И он ушел в себя; мы могли бы круглый год жить в лесопромышленном поселке, но он предпочел затерянность двух пустынь: большого города и дикого леса. В городе мы переезжали с квартиры на квартиру, а здесь он выбрал самое отдаленное озеро — когда родился брат, сюда и дороги еще не проложили. Даже деревня, на его вкус, была чересчур многолюдна, ему нужен был остров, место, где он мог бы воспроизвести не мирную жизнь фермера, которой жил его отец, а простое существование ранних поселенцев, прибывших сюда, когда здесь не было ничего, кроме лесов, и никакой идеологии, помимо той, что они привезли с собою. Когда люди говорят о свободе, имеют обычно в виду не свободу как таковую, а огражденность от постороннего вмешательства.

Пачка бумаг по-прежнему лежит на полке под лампой. До сих пор я их не трогала, перебирать его бумаги, если он жив, значило бы вторгаться в его личное. Но теперь, раз я допускаю, что его нет, стоит, пожалуй, посмотреть, что он мне оставил в наследство. В роли душеприказчика.

Я ожидала найти что-нибудь вроде отчета о росте и болезнях деревьев, незавершенный труд; но на первой странице оказался только грубый рисунок человеческой руки, выполненный фломастером или кистью, и к нему непонятные обозначения, цифры, какое-то название. Пролистываю еще несколько страниц. Опять руки, одна по-детски статичная человеческая фигурка без лица, ступни и кисти тоже отсутствуют; на следующей странице — такое же существо, но на голове торчат то ли древесные ветви, то ли оленьи рога. И на каждой странице — разные числа, а кое-где и слова: лишайник, красные, слева. Совсем безо всякого смысла. Почерк папин, но измененный, какой-то торопливый, небрежный.

Снаружи доносится деревянный стук, это борт каноэ ударяется о мостки, они причалили на слишком большой скорости. Потом их смех. Кладу бумаги обратно на полку, не хочу, чтобы они видели.

Вот что он делал тут всю зиму: сидел один в лесном доме, отрезанный от мира, и выводил эти бессмысленные каракули. Склоняюсь над столом, и сердце у меня тревожно колотится, словно я вдруг открыла шкаф, который считала пустым, а там оказалось нечто совершенно неуместное — коготь, например, или кость. Возможность, которую я упустила из виду: он мог сойти с ума. Спятить, сбрендить. Трапперы знают, что это случается, когда слишком долго живешь один в лесу. И если сошел с ума, то вполне возможно, что не умер; тогда все правила меняются.

Из комнаты выходит Анна, снова в брюках и рубашке. Останавливается перед зеркалом и расчесывает волосы, светлые на концах, темные у корней, напевая с закрытым ртом «О мое солнце»; от сигареты тянется, завиваясь, синий дымок. «Помоги, — мысленно кричу я ей. — Заговори!» И она слушается.

— Что на обед? — говорит она, а потом машет рукой: — Вот и они!

Глава седьмая

За ужином мы допиваем пиво, Дэвид хочет порыбачить, это последний вечер, я оставляю посуду на Анну, беру лопату и жестянку из-под горошка и иду в дальний конец огорода.

Копаю в зарослях сорняка вблизи компостной кучи, поднимаю лопатой комок земли и просеиваю его в пальцах, выбирая червей. Земля жирная, черви извиваются, они розовые и красные.

Никто тебя не любит,

Не ценит, не голубит.

Пойди на огород, наешься червяков.

Была такая дразнилка, ее пели друг другу на переменах, смысл у нее обидный, но, может быть, они съедобны. В сезон их продают, как яблоки, у дороги, на щитах можно прочесть: VERS 5f,[23] иногда 5f, потом исправлено на 10f — инфляция. На уроке французского языка я verse libre[24] сначала перевела как «свободные черви», и она сказала, что я много себе позволяю.

Кладу червей в жестянку, подсыпаю им немного земли. Несу, прикрыв ладонью; они уже толкаются теми концами, где у них голова, хотят вылезти. Прикрываю жестянку обрывком бумажного пакета и стягиваю резинкой. Мама была запасливая: резинки, бечевки, булавки, стеклянные банки — для нее депрессия так и не кончилась.

Дэвид свинчивает взятое у кого-то удилище; оно из фибергласа, я в такие не верю. Я снимаю со стены старый стальной спиннинг.

— Пошли, — говорю я Дэвиду. — Вот этим можешь ловить на дорожку.

— Покажи, как зажигается лампа, — просит Анна. — Я останусь, почитаю.

Мне не хочется оставлять ее здесь одну. Опасения мои связаны с отцом: что, если он затаился где-то на острове и, привлеченный светом, вдруг возникнет в окне, точно огромная ночная бабочка; или же, если он сохранил хоть каплю рассудка, спросит, кто она такая, и велит ей убираться из его дома. Пока мы держимся вчетвером, он не покажется — он всегда не любил скопления людей.

— Это неспортивно, — заявляет Дэвид.

Я говорю, что без нее будет слишком маленькая осадка, а это чистая неправда, мы и так перегружены, но она принимает на веру мое авторитетное мнение.

Пока они устраиваются в лодке, я снова иду в огород и ловлю леопардового лягушонка — на всякий пожарный случай. Сажаю его в стеклянную банку и протыкаю в крышке несколько отверстий для воздуха.

Ящик для снастей, от него идет застарелый рыбный дух, запах прежних уловов; сую туда жестянку с червями, лягушку в склянке, нож, охапку папоротника, на котором рыбы будут исходить кровью.

Джо уселся на носу, за ним Анна, подстелив спасательный жилет, лицом ко мне, потом, на другом спасательном жилете, Дэвид, он сидит ко мне спиной, переплетя ноги с Анниными. Перед тем как оттолкнуться, я прицепляю к леске Дэвида золотисто-серебряную рыбку с красным стеклянным глазом и насаживаю на нее червяка, за бочок, чтобы он аппетитнее извивался с обоих концов.

— Бр-р-р, — произносит Анна, ей все видно.

«Им не больно, — говорил брат. — Они ничего не чувствуют».

«Тогда почему они так корчатся?» — спрашивала я. И он объяснял, что это от натяжения нервов.

— Что бы ни случилось, держитесь посередине лодки, — распоряжаюсь я.

Мы грузно выплываем из залива. Я чересчур много на себя взяла, я же столько лет не садилась в каноэ, у меня теперь мускулы никуда не годятся. Джо на носу загребает веслом, будто перемешивает в озере воду половником, корма у нас задрана. Да только им все равно не понять. Хорошо еще, думаю я, что наше существование не зависит от сегодняшнего улова. Муки голода, люди прокусывают себе руку и сосут кровь — вот что приходится делать иной раз в спасательных шлюпках; или же рыбная ловля по-индейски: нет наживки — вырежь у себя кусок мяса.

Берег острова отдаляется у нас за кормой, здесь мы вне опасности. Над лесными вершинами разбежались в небе барашки облаков, а внизу, у воды, тихо, тепло и влажно, это к дождю. Рыба любит такую погоду, комары тоже, но опрыскиваться нельзя: попадет на наживку — и рыбы почуют.

Правлю вдоль берега «большой земли». Из прибрежной заводи взлетает, хлопая крыльями, опытный рыболов — голубая цапля, летит над нами, вытянув вперед шею с длинным клювом, сзади протянуты лапы, летучая змея. Заметила нас, крякнула хриплым птеродактилем и взмыла повыше; взяла курс на юго-восток, там они раньше гнездились большой колонией, наверно, и сейчас живут. Теперь надо внимательнее следить за Дэвидом. Медная леска наискось уходит за борт, разрезая воду и чуть-чуть вибрируя.

— Ну как, берет? — спрашиваю.

— Подергивает вроде малость.

— Это блесна вертится, — говорю я. — Опусти конец удилища пониже; как почувствуешь потяжку, пережди секунду и резко дергай, понял?

— Ясно, — отвечает он.

У меня устали руки. Сзади меня слышится тиканье — это лягушонок подскакивает в банке и бьется головой в крышку.

Мы подходим к крутому каменному обрыву, и я велю Дэвиду сматывать леску. Здесь мы будем удить с лодки на плаву, он может пустить в ход свою собственную снасть.

— Анна, готовься, — острит он. — Я пущу в ход мою собственную снасть.

Анна говорит:

— О Боже, без этих шуточек ты никак не можешь, а?

Он довольно посмеивается и крутит катушку, леска бежит из воды, роняя капли; бледно сверкнула, поднимаясь из глубины, трепещущая блесна. Когда она начинает прыгать по поверхности, приближаясь к борту, я вижу, что червяка нет, на крючке только обрывок кожицы. Я раньше удивлялась, как это примитивные блесны с глазами африканских идолов могут обмануть рыб, но, видно, и рыбы кое-чему научились.

Мы стоим прямо под обрывом, это высокая каменная стена, совсем как искусственное сооружение, слегка даже нависающая, с одним небольшим выступом, вроде ступеньки, на полдороге к верху. В трещинах растет бурый лишайник. Я нанизываю на удочку Дэвида свинцовое грузило и другую блесну с новым червем и забрасываю; ярко-розовый червяк уходит под воду, становится все темнее, бурее и теряется в тени под скалой. Сейчас уже рыбы, мелькающие черными торпедами, должно быть, заметили его, обнюхивают, толкают носами. Я верю в них, как другие люди верят в Бога: я их не вижу, но знаю, что они есть.

— Сиди тихо, — говорю я Анне, она вдруг вздумала устроиться поудобнее. — Рыбы слышат.

Тишина; день меркнет; из лесу доносятся влажные спиральные трели дрозда, они всегда поют на закате. Дэвид дергает: ничего.

Я велю Дэвиду сматывать: червяка опять нет. Вынимаю из банки лягушонка, последнее средство, и надежно нацепляю его на крючок, а он пищит. До сих пор это всегда делали за меня другие.

— Черт, ну и бесчувственная же ты, — говорит Анна. Лягушонок уходит под воду, дрыгая ногами, будто плывет кролем.

Все сосредоточенно ждут, даже Анна. Чувствуют, что это моя последняя карта. Я гляжу в темную глубину, для меня это всегда был вид духовной деятельности. У брата была другая техника, он стремился их перехитрить, а мое средство — молитва, вслушивание.

Отче наш, иже еси на небесех,

Пожалуйста, пусть рыба поймается.

Позже, когда я узнала, что это не действует, — просто: «Пожалуйста, поймайся», заклинание рыбы, или гипноз. Он вылавливал их больше, чем я, но я воображала, что мои пошли на крючок добровольно, что они сами решили умереть и заранее простили меня.

Кажется, и лягушонок не сработал. Но нет, магия действует, удилище вдруг изгибается, как прут лозохода. Анна вскрикивает.

Я говорю:

— Держи лесу натянутой.

Но Дэвид, забыв обо всем на свете, крутит катушку и при этом тихонько стонет. Вот рыба уже у самой поверхности, вот она выскакивает из воды и зависает в воздухе — совсем как фотография в баре, только движущаяся. Потом снова ныряет, тянет лесу, отпускает, думает, наверно, что так ей удастся освободиться, но, когда она снова выпрыгивает в воздух, Дэвид изо всех сил дергает удилище, и рыба, описав дугу, шлепается в лодку — это он напрасно, могла бы сорваться, — прямо на Анну. Анна отшатывается с воплем: «Уберите ее от меня!», отчего каноэ едва не переворачивается. Джо, чертыхнувшись, хватается за один борт, я для равновесия откидываюсь к другому, Дэвид тянется за рыбой. Она скользит по шпангоутам, бьет хвостом, разевает пасть.

— На вот тебе нож, — говорю я. — Хрясни ее повыше глаз.

Я протягиваю ему зачехленный ножик, мне бы не хотелось приканчивать ее самой.

Дэвид ударяет, промахивается; Анна закрывает лицо ладонями и охает. Рыба, хлопая плавниками, ползет ко мне, я наступаю на нее одной ногой, хватаю у Дэвида нож и, торопясь, бью с размаху рукояткой ножа, проламывая череп, по рыбе пробегает легкая дрожь, дело сделано.

— Кто это? — спрашивает Дэвид, он потрясен, но и горд тоже.

Все смеются от радости, торжества и облегчения — совсем как на парадах в конце войны, которые показывали в кинохронике; мне это приятно. Веселое эхо отдается от отвесной скалы.

— Это пучеглазая, — отвечаю я. — Щука. Мы ее съедим на завтрак.

Крупный экземпляр. Я поднимаю ее, крепко зацепив пальцами под жабры, они могут цапнуть и вырваться, даже когда мертвые. Кладу ее на ворох папоротника и мою руки и нож. Один глаз у нее вытаращен, и мне становится не по себе, потому что это я убила, я причинила смерть; но я понимаю, что это глупость, иногда убивать — вполне правильно: для еды, например, или врагов, рыбу, комаров, и ос тоже — если их разводится чересчур много, льют в их гнездо крутой кипяток. «Не троньте их, и они вас не тронут», — говорила мама, когда осы садились прямо на тарелку. Тогда еще дом не был построен, мы жили в палатках. Отец объяснял, что осы развиваются циклами.

— Здорово, а? — говорит Дэвид; он возбужден и хочет, чтобы его похвалили.

— Бр-р-р, — морщится Анна. — Вся скользкая, я ее есть ни за что не буду.

Джо кряхтит, по-моему, он завидует.

Дэвид хочет еще раз попытать счастья; это как азартная игра: останавливаешься, только когда проиграешь. Я не напоминаю ему, что у меня больше нет магического лягушонка; достаю червяка и предоставляю ему наживить самому.

Он принимается удить, но удача ему больше так и не улыбнулась. Анна опять заерзала, и в эту минуту я слышу отдаленный комариный писк — моторка. Прислушиваюсь: может быть, она идет куда-то в другое место; но она огибает мыс, и писк превращается в рев мотора, она коршуном устремляется на нас, большая, целый катер, из-под носа белыми гребнями отваливает вода. Выключили мотор и, скользя, подплывают к нам, поднятая ими волна подбрасывает наше каноэ. На носу у них американский флаг, другой такой же вьется за кормой, а на борту два раздраженных бизнесмена с бульдожьими мордами, экипированные по последнему слову, и тощий, бедно одетый парень из деревни, проводник. Узнаю Клода из мотеля, он смотрит на нас волком — верно, считает, что мы браконьерствуем в его угодьях.

— Ловится? — орет один из американцев, обнажая зубы, дружелюбный, как акула.

Я кричу: «Нет!» — и пинаю Дэвида. Он бы, конечно, ответил утвердительно, хотя бы просто им назло.

Второй американец швыряет в воду недокуренную сигару.

— Не слишком-то многообещающее местечко, — ворчливо говорит он Клоду.

— Раньше здесь хорошо клевало, — говорит Клод.

— На будущий год я еду во Флориду, — заявляет первый американец.

— Сматывай, — говорю я Дэвиду. Дольше оставаться здесь не имеет смысла. Если они выловят хоть одну рыбину, они обоснуются здесь до утра, а если ближайшие четверть часа им ничего не принесут, они врубят мотор и с оглушительным воем понесутся на своем суперкатере по всему озеру, распугивая рыбу. Эта публика такая, всегда норовят поймать больше, чем способны съесть, и ради этого пускали бы в ход динамит, если бы не рыбнадзор.

Мы когда-то считали их безобидными, забавными и совсем беспомощными, даже чем-то располагающими к себе, вроде президента Эйзенхауэра. Как-то раз мы встретили двоих на волоке, они тащили на себе жестяную лодку с мотором, чтобы потом не надо было грести; треск от них по кустарнику шел такой, что мы сначала приняли их за медведей. А один со спиннингом объявился откуда-то у нашего костра и сразу же умудрился ступить обеими ногами в огонь, спалил свои новые туристские ботинки; когда он забрасывал снасть, размахнулся с такой силой, что приманка — живой пескарик в прозрачном пластиковом мешочке с крючками — залетела в кусты на том берегу. Мы смеялись над ним у него за спиной, а потом спросили, уж не белок ли он приехал сюда ловить, но он не рассердился и показал нам свою автоматическую зажигалку для костра, и набор котелков со съемными ручками, и складное походное кресло. Они любят все складное.

На обратном пути мы держимся ближе к берегу, стараемся не выходить на открытую воду — вдруг американцам взбредет в голову промчаться на полном ходу у нас под самой кормой, они так иногда делают, для смеха, а на их волне наша лодочка может и перевернуться. Но мы покрыли только половину расстояния, когда они с гулом проносятся мимо и исчезают в небытии, как марсиане в новомодном фантастическом фильме; теперь можно вздохнуть спокойно.

Вернемся домой, я первым делом подвешу нашу рыбину на крючок и мылом смою с рук шелуху и соленый подмышечный запах. Потом засвечу лампу, затоплю плиту и сварю какао. Только сейчас я перестала чувствовать себя здесь незваной гостьей. И знаю почему: потому что завтра мы наконец уезжаем. Остров останется в распоряжении отца: безумие — личное дело безумца, это я полностью признаю; как бы он тут ни жил — все лучше, чем психушка. Перед выездом я сожгу его рисунки, они свидетельствуют о чем не надо.

Солнце село, мы скользим назад в сгущающемся сумраке. Голос гагары вдали; мелькают летучие мыши, снижаются у самой воды, она теперь гладкая; все, что стоит на берегу: белесые камни, сухие деревья, — повторяется в ее темном зеркале. Такое ощущение, будто кругом — бесконечное пространство; или же вообще никакого пространства, только мы и черный берег, протяни руку — достанешь, вода, отделяющая нас от него, словно бы не существует. Плывет отражение лодки, в ней — мы, шевелятся удвоенные озером весла. Словно скользим по воздуху, ничем не поддерживаемые снизу; подвешенные в пустоте, плывем домой.

Глава восьмая

Рано утром Джо будит меня; руки у него по крайней мере умные, они движутся по мне внимательно, как руки слепца, читающего по азбуке Брейля, умело, точно вазу, формуют меня, исследуют; повторяют ходы, уже испробованные прежде; они знают, что делают, помнят, как лучше, и мое тело отвечает, предугадывает его действия, искушенное, четкое, как пишущая машинка. Самое лучшее, когда их не знаешь. Вспоминается одна фраза, шуточная тогда, но теперь исполненная грустного смысла, чьи-то слова в темной машине после школьной вечеринки: «Напяль мешок на голову — и не узнаешь кто». Я тогда не поняла, но потом часто думала об этом. Почти похоже на старинный герб: двое соединены в любовном объятии, а на головах мешки, и чтобы ни щелочки для подглядки. Хорошо это было бы или плохо?

Потом, когда мы передохнули, я встаю, одеваюсь и иду готовить рыбу. Она всю ночь провисела на веревке, пропущенной через жабры и подвязанной к ветке дерева, недосягаемая для навозников, енотов, выдр, норок, скунсов. Отвязываю веревку и несу рыбу на берег потрошить и резать на куски.

У самой воды становлюсь коленями на плоский камень, рядом кладу нож и тарелку под филе. Это была не моя работа, ее всегда делал кто-нибудь другой — брат, отец. Отрубаю голову и хвост, вспарываю брюхо и распластываю две рыбьи половины. В желудке нахожу полупереваренную пиявку и еле узнаваемые остатки рака. Взрезаю тушку вдоль спины и потом еще с обеих сторон по боковой линии, получаются четыре филея, голубовато-белые, прозрачные. Потроха будут зарыты в огороде, они — удобрение.

Мою в озере четыре куска рыбной мякоти, и в это время на мостки спускается Дэвид с зубной щеткой в руке.

— Эй, — говорит он, — это и есть моя рыба?

Он с интересом разглядывает требуху на тарелке.

— Минутку, — говорит он, — подожди-ка. Зафиксируем как выборочное наблюдение.

Он приводит Джо с камерой, и они торжественно запечатлевают на пленку рыбьи внутренности, пропоротые пузыри, трубки, сплетения узлов, укладывают их поживописнее, пробуют разные ракурсы. Дэвиду никогда не придет в голову позировать перед цветной камерой, держа пойманную рыбину за хвост и скаля зубы в улыбке, и заказывать из нее чучело на подставке он тоже не станет; но и ему хочется ее как-то на свой лад увековечить. Семейный альбом; в нем где-то есть и мои снимки, последовательные воплощения моего «я», расплющенные и засушенные, словно цветы между страницами словаря; его она тоже аккуратно вела, как и дневники, этот кожаный альбом, своего рода вахтенный журнал. Я когда-то терпеть не могла стоять и ждать, пока раздастся щелчок фотоаппарата.

Обваливаю куски рыбы в муке и жарю, и мы съедаем их с полосками бекона.

— Шикарная пища, шикарная еда, Богу слава, а нам сковорода, — произносит Дэвид, а потом, причмокивая, добавляет: — В городе такого не купишь.

Анна возражает:

— Очень даже запросто купишь. Замороженное. Теперь в замороженном виде что угодно можно купить.

После завтрака я иду к себе в комнату и начинаю укладываться. Сквозь фанерную перегородку слышно, как Анна ходит, наливает еще кофе, потом скрип кушетки: это Дэвид развалился на ней.

Наверно, надо бы сложить все постели, и полотенца, и оставшуюся одежду, завязать в узлы и увезти с собой. Тут больше никто не будет жить, и все это в конце концов достанется моли и мышам. Если он не надумает вдруг вернуться, владелицей останусь я, вернее, пополам я и брат, но брат ничего делать не станет, он с тех пор, как уехал, старался не поддерживать с ними никаких отношений. Как и я. Только успешнее, чем я: он просто перебрался на другой конец земли. Если я сейчас воткну здесь в землю вязальную спицу, конец ее выйдет наружу как раз там, где находится он, живет в палатке среди австралийской пустыни, далекий и недостижимый, он даже еще не получил, наверно, моего письма. Он изыскатель, изучает залегание минералов, занимается геологической разведкой для одной крупной транснациональной компании. Но только мне трудно в это поверить: с тех пор как мы выросли, все, что бы он ни делал, стало казаться мне ненастоящим.

— Мне здесь нравится, — говорит за стенкой Дэвид. Остальные молчат. — Давайте поживем здесь еще немного, неделю хотя бы, вот здорово было бы.

— А разве у тебя не начинается семинар? — с сомнением спрашивает Анна. — Человек и его электрическое окружение или что там.

— Семинар в августе.

— По-моему, не стоит, — говорит Анна.

— Почему, интересно, если мне чего-то хочется, ты всегда говоришь: не стоит? — вскидывается Дэвид. Некоторое время длится молчание. Потом он спрашивает: — А ты как думаешь?

И Джо отвечает:

— Я не против.

— И прекрасно, — говорит Дэвид. — Еще порыбачим.

Я сажусь на кровать. Могли бы сначала меня спросить, ведь это мой дом. Хотя они, наверно, ждут, чтобы я вышла к ним, и тогда спросят. Если я скажу, что не хочу, из их намерения ничего не получится, но на какую причину я могу сослаться? Не объяснять же им про отца, это будет предательством; и они, наверно, все равно решат, что это выдумки. Мне надо работать, но они знают, работа у меня с собой. Я могу уехать с Эвансом одна, да только дальше деревни мне пути нет, машина-то Дэвида, мне пришлось бы выкрасть у него ключи, и потом, напоминаю я себе, я ведь так и не научилась водить.

Анна делает последнюю робкую попытку:

— У меня сигареты кончаются.

— И прекрасно, — жизнерадостно отзывается Дэвид. — Отвратительная привычка. Посидишь без сигарет — посвежеешь, помолодеешь. — Он старше нас, ему за тридцать, и это уже начинает его заботить; он часто шлепает себя по животу и приговаривает: «Обдряб».

— Царапаться буду, — говорит Анна.

Но Дэвид только смеется и отвечает:

— Попробуй!

Я могла бы сказать, что мало продуктов. Но они легко убедятся, что это вранье: есть огород, и на полках рядами стоят консервы: тушенка, ветчина в банках, вареная фасоль, курятина, порошковое молоко — что твоей душеньке угодно.

Подхожу к двери, открываю.

— Пятерку Эвансу все равно придется заплатить, — говорю.

В первое мгновение они смущены, они поняли, что я все слышала. Потом Дэвид произносит:

— Ну и что? Подумаешь.

И смотрит на меня с торжеством и потребительским интересом, как победитель, только что выигравший — не сражение, а в лотерею.

Приехал Эванс; Дэвид и Джо спускаются на мостки, чтобы заново с ним договориться. Я предостерегла их: о рыбе ни слова, иначе сюда нагрянут толпы американцев, такие сведения среди них загадочным образом распространяются моментально, так муравьи узнают про сахар или раки — про падаль. Через несколько минут я слышу, как снова затарахтел мотор, вой нарастает, потом затихает, удаляясь. Эванс уехал.

Чтобы не встретиться с ним и не вступать в переговоры и объяснения, я ушла в нужник и заперлась на крючок. Так я всегда пряталась, если надо было делать что-то, чего мне не хотелось, например полоть грядки. Это новый нужник, старый уже зарыли. Этот бревенчатый, а яму копали мы с братом, он работал лопатой, а я вытаскивала ведром песок. Как-то туда свалился дикобраз, они любят грызть топорища и сиденья.

В городе я никогда не пряталась в туалетах; мне там не нравилось, слишком все белое и твердое. Единственно, куда я пряталась в городе, помнится, — это за распахнутой дверью на днях рождения. Я их презирала, и лиловые бархатные платья с белыми кружевными воротниками, как оборки на наволочках, и подарки, и вздохи зависти, когда их разворачивали, и дурацкие игры: отыщи наперсток или запомни, в каком порядке лежали предметы на подносе. Возможно было только одно из двух — либо выиграть, либо проиграть; мамаши старались подтасовать так, чтобы призы доставались каждому, но со мной не знали, как быть, потому что я вообще не участвовала в играх. Сначала я просто уходила, но потом мама сказала, что я должна быть вместе со всеми, надо научиться вести себя вежливо, цивилизованно, как она говорила. Вот я и смотрела из-за двери. А когда я наконец однажды приняла участие в игре «третий лишний», меня приветствовали как религиозного неофита или политического перебежчика.

А некоторые были разочарованы: они находили забавными мои замашки рака-отшельника, я вообще их забавляла. Каждый год — другая школа; в октябре или ноябре, когда на озере выпадал первый снег, я оказывалась в положении человека, незнакомого с местными обычаями, пришельца из другого мира, меня подвергали розыгрышам и мелким мучительствам, на которые уже не могли подловить друг друга. Когда мальчишки гонялись после школы за девочками и связывали их же прыгалками, меня потом единственную нарочно забывали развязать. Много часов я провела привязанная к разным заборам, столбам или одиноко стоящим деревьям в ожидании, пока пройдет какой-нибудь добрый взрослый и освободит меня; позже я превратилась в настоящего фокусника, специалиста по развязыванию самых сложных узлов. В более счастливые дни они обступали меня и орали наперебой:

Адам и Ева и Щипай

Пошли купаться в море,

Адам и Ева утонули,

А кто сумел спастись?

— Не знаю, — ответила я.

— Нет, говори, — требовали они. — Отвечай как положено.

— Адам и Ева, — хитрила я. — Они спаслись.

— Не хочешь соблюдать правила, мы с тобой играть не будем, — настаивали они. Социальная отсталость — все равно что умственная, она возбуждает в окружающих отвращение и жалость и желание мучить и исправлять.

Брату доставалось еще хуже моего; мама внушила ему, что драться нехорошо, поэтому он каждый день возвращался домой избитый до полусмерти. В конце концов маме пришлось пойти на попятный: драться можно, но только если они начнут первые.

В воскресную школу я проходила недолго. Одна девочка рассказала мне, что молилась о кукле-фигуристке, чтобы у нее были конёчки на ногах и короткая юбочка с пуховой оторочкой, и ей действительно подарили такую на рождение; и тогда я тоже решила молиться, и не просто так, «Отче наш» или «Рыба, ловись», а о чем-нибудь серьезном. Я помолилась, чтобы Бог сделал меня невидимкой, и, когда наутро оказалось, что все меня видят, я поняла, что Бог у них ненастоящий.

На локоть мне садится комар, я даю ему ужалить себя и жду, чтобы его брюшко надулось кровью, а тогда давлю его большим пальцем, как виноградину. Им нужно напиться крови, иначе они не могут отложить яйца. Сквозь забранное сеткой окно проникает легкий ветерок, здесь лучше, чем в городе, там выхлопные газы, душно, жарко, пахнет жженой резиной подземки и кожа после прогулки покрывается жирным налетом сажи. Как это я умудрилась так долго прожить в городе, там ведь страшно. А здесь я всегда чувствовала себя в безопасности, мне было не страшно даже ночью.

«Ложь!» — говорит вслух мой собственный голос. Я задумываюсь, мысленно проверяю себя, и это действительно ложь; бывало, что я очень боялась, светила себе под ноги фонариком, прислушивалась к лесным шорохам, и мне казалось, будто за мной охотятся — может быть, медведь, или волк, или кто-то безымянный, неведомый, это страшнее всего.

Озираюсь вокруг — стены, окошко; все такое же, как было, ничуть не изменилось, но очертания нечеткие, словно слегка искаженные. Надо мне осторожнее относиться к своим воспоминаниям, удостовериться, что они мои, а не каких-то других людей, рассказывавших мне о том, что я чувствовала, как вела себя, что говорила; если события не те, то и чувства мои, которые мне помнятся, тоже должны оказаться не такими, я начну выдумывать, и некому будет меня поправить, никого уже не осталось. Торопливо перебираю в уме мою версию, как я сама представляю себе свою жизнь, сопоставляю, проверяю, будто здесь содержится доказательство моей невиновности; все правильно, все сходится, до самого моего отъезда. А потом — ничего, один неразборчивый писк, стертый кусок магнитофонной пленки; даже мой точный возраст, я закрываю глаза: сколько же мне лет? Знать прошлое и теряться в настоящем — это симптом старческого слабоумия.

Только без паники, я с усилием открываю глаза, моя ладонь расчерчена линиями жизни, по ним можно справиться. Растопыришь пальцы, и линии разбегаются, расходятся волнами. Перевожу взгляд на паутину в углу окошка, в ней мушиные остовы, они по очереди отражают солнце, и во рту у меня язык с трудом лепит мое имя и повторяет его как заклинание…

Стук в дверь.

— Чур-чура, выходить пора, кто не успел, тот погорел!

Это голос Дэвида, я узнаю его, гора с плеч. Прихожу в себя.

— Одну минутку, — отзываюсь я, а он стучит опять и говорит начальственным тоном:

— Поживее там!

И хохочет.

Перед обедом я говорю им, что пойду купаться. Их не тянет, по их мнению, холодно; и на самом деле, вода как лед. Нехорошо, что я одна, нас учили, что одной нельзя, может судорогой свести ногу.

Раньше я разгонялась по мосткам и с разбегу прыгала в воду, внезапно, как сердечный приступ, как молния, но теперь, спускаясь к берегу, я чувствую, что на это у меня не хватит духу.

Вот в этом месте он утонул; он не погиб по чистой случайности: если бы шумел ветер, она бы ничего не услышала. Она нагнулась к воде, протянула руку и ухватила его за волосы, вытащила его и вылила из него воду. Этот случай вовсе не оказал на него такого воздействия, как я думала, он даже не помнил его. Если б это случилось со мной, я бы ощущала себя особенной, восставшей из мертвых; я бы принесла с собой оттуда тайны, недоступные прочим людям.

Выслушав мамин рассказ, я тогда спросила, а куда бы он делся, если бы она его не спасла? Она ответила, что не знает. Отец у нас все объяснял, а мать нет, но я не верила, что она не знает ответа, просто не хочет говорить. «Лежал бы в могиле, да?» — настаивала я. В школе про могилу тоже был стишок:

Влепи ему по роже,

Дай ему под вздох;

И он лежит в могиле,

Ох, ох, ох!

«Кто знает», — только и ответила она. Она в это время раскатывала тесто для пирога и дала мне кусочек, чтобы отвлечь. Отец бы сказал «да», он говорил, что человек умирает, когда умирает его мозг. Интересно, как он считает теперь?

Слезаю с мостков и вхожу в воду с берега, медленно, плеская из ладоней на шею и плечи, покуда холодные кольца подымаются вверх по бедрам, а ступни ощущают на дне песок, веточки, опавшие листья. Раньше я сразу ныряла и плыла над самым дном с открытыми глазами, видя размытые подводные дали и очертания собственного тела, или же дальше от берега, когда купались с лодки или плота, я переворачивалась под водой на спину и смотрела, как у меня изо рта бегут пузыри. Мы купались, покуда кожа не начинала неметь и приобретала странный сине-фиолетовый оттенок. Должно быть, во мне тогда было нечто сверхчеловеческое, теперь я на это не способна. Может быть, старею наконец?

Стою в воде и дрожу, мне видно собственное отражение и ноги в толще воды, белые, как рыбье мясо, но постепенно в воздухе становится еще холоднее, чем в воде, и тогда я пригибаюсь и нехотя погружаюсь в озеро.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава девятая

Вся беда в этой шишке, которая торчит сверху на нашем теле. Я не против тела и не против головы, меня только возмущает шея, из-за нее создается ложное впечатление, будто они раздельны. Не прав язык: тело и голова должны обозначаться одним словом. Если бы голова начиналась прямо от плеч, как у червя или лягушки, и не было бы этой перетяжки, этого обмана, на тело бы не смотрели сверху вниз и не манипулировали бы им, как роботом или марионеткой, тогда бы, наверно, уразумели все-таки, что раздельно друг от друга не могут существовать ни голова, ни тело.

Затрудняюсь сказать точно, когда именно я начала подозревать правду о себе и о них, о том, кто я и во что превращаются они. Отчасти понимание явилось мгновенно, как разворачиваются вдруг флаги, как вырастают в одночасье грибы, но она всегда была во мне, эта истина, и нуждалась только в расшифровке. Отсюда, где я нахожусь теперь, мне представляется, что я всегда и все знала, время сжимается, как мой кулак на колене, я держу в нем все разгадки и решения и силы осуществить то, что от меня теперь требуется.

Я плохо видела, нескладно переводила — языковые трудности, надо было мне говорить на своем языке. В опытах, которые ставили над детьми, отдавая их на воспитание глухонемым нянькам, запирая в чуланы, лишая слов, было обнаружено, что после определенного возраста ум уже не способен усвоить никакой язык; но откуда им знать, может быть, ребенок изобретал свой собственный язык, только о его существовании никто, кроме самого ребенка, даже подозревать не мог. Это все было в зеленом пособии для старшеклассников «Твое здоровье», там еще имелись иллюстрации, фотографии кретинов и людей с гипофункцией щитовидной железы, калек и уродов с черными полосами поперек лица, наподобие повязки на глазах у осужденных преступников; только в таком виде нам сочли пристойным показать обнаженное человеческое тело. Все остальное было диаграммы, цветные чертежи с прокладками из прозрачной бумаги, а на ней обозначения и стрелки: яичники — лиловые морские существа, матка — груша.

Сквозь закрытую дверь ко мне доносятся голоса и шлепанье карт по столу. Консервированный смех, они носят его с собой, такие микропленочки на катушках, и кнопка включения спрятана где-нибудь на груди. С мгновенной перемоткой.

В тот день, когда Эванс уехал, мне было сначала не по себе: на острове небезопасно, мы тут как в ловушке. Они этого не понимали, но я-то знала, я несла за них ответственность. Я постоянно чувствовала наблюдающие за нами глаза, его близкое присутствие под прикрытием лиственной завесы — сейчас выскочит или, наоборот, бросится с треском убегать, заранее не угадаешь, я все время думала о том, как их оградить; они в безопасности, покуда держатся вместе; возможно, что он и безобиден, но быть уверенной нельзя.

Мы кончили обедать, и я понесла крошки в кормушку для птиц. Сойки уже проведали, что в хижине появились люди; сообразительные птицы, они понимали, что человек возле кормушки означает пищу; а может быть, среди них еще оставалось несколько долгожителей, которые помнили мою мать, как она стояла с вытянутой рукой. Две или три настороженно держались с краю, дозорные.

Джо вышел следом за мной и смотрел, как я рассыпаю крошки. Потом он взял меня за локоть и нахмурил брови, это могло означать, что он хочет со мной поговорить, для него речь — трудное дело, целое сражение, слова выстраивались колонной, спрятанные в бороде, и выползали по одному, тяжелые и неуклюжие, как танки, пальцы его сдавили мне руку — предваряющий спазм, но тут появился Дэвид с топором.

— Эй, хозяйка, — сказал он, — что-то, я смотрю, у вас поленница — от земли не видать. В самую пору поработать захожему молодцу.

Ему хотелось сделать что-нибудь полезное; и правильно он сказал, если нам жить здесь целую неделю, понадобятся еще дрова. Я велела ему поискать сухой стояк, но только не чересчур старый и не гнилой.

— Слушаюсь, мэм, — сказал он и отвесил мне клоунский поклон.

Джо взял маленький топорик и пошел вместе с Дэвидом. Они ведь городские, как бы не оттяпали себе ступни, хотя это был бы выход из положения, мелькнуло у меня в голове, тогда бы, хочешь не хочешь, пришлось уезжать. Но насчет него их можно было не предостерегать, они вооружены, он это сразу заметит и убежит.

Когда они ушли по тропе и скрылись из глаз, я сказала, что пойду полоть грядки в огороде — тоже полезная работа, которую надо было сделать. Я хотела быть все время чем-то занятой, соблюдать хоть видимость порядка, и скрывать свой страх и от них и от него. Страх имеет особый запах, как и любовь.

Анна почувствовала, что предполагается ее участие, бросила детектив и притушила сигарету, выкуренную только наполовину, у нее теперь была дневная норма. Мы повязали головы косынками, и я отправилась в сарай за граблями.

Огород был через край залит солнцем, в нем было жарко и душно, как в парнике. Мы опустились на колени и стали выдергивать сорняки; они не давались, держались за землю, тянули за собой большие комья или же обламывались и оставляли в почве свои корни, чтобы потом возродиться; я выкапывала их из прогретой земли руками, перепачканными зеленой растительной кровью. Показались овощи, бледные, угнетенные, чуть не до смерти удушенные. Мы с Анной граблями собрали вырванную траву в кучи и оставили между грядками вянуть и медленно умирать; потом ее сожгут, как ведьму на костре, чтобы не воскресла. Появилось несколько комаров и слепней с радужными глазами и жалами, как раскаленные иглы.

Работая, я время от времени подымала голову, оглядывала забор, газон, но никого не было. Может быть, его и узнать-то нельзя будет, преображенного старостью, безумием, лесом, — куча изорванного сопревшего тряпья, лицо в шерсти и палых листьях. История, думала я, бежит быстро.

Годы ушли у них на то, чтобы устроить огород, местная почва оказалась чересчур песчаной и худосочной. Этот вытянутый участок искусственного происхождения, плод трудов, — компост, перелопаченный с черной болотной грязью и лошадиным навозом, который они привозили на лодке из зимних лагерей лесосплавщиков, когда там еще держали лошадей, для того чтобы подволакивать бревна к замерзшему озеру. Отец с матерью таскали навоз в больших корзинах на носилках, два шеста, а поперек набиты доски, один держит спереди, другой — сзади.

Я еще помнила более ранние времена, когда мы жили в палатках. Где-то вот здесь мы нашли наше ведро, в котором хранились куски сала, ведро было разодрано и смято, как бумажный пакет, на краске следы когтей и клыков. Отец как раз отправился в далекую экспедицию, он часто тогда уезжал изучать состояние лесов для бумагоделательной компании или для правительства, я никогда толком не знала, на кого именно он работал. У матери оставался запас еды на три недели. Медведь вломился в продуктовую палатку через заднюю стенку, мы слышали ночью, он перетоптал яйца и помидоры, содрал крышки с консервных банок, разбросал хлеб в упаковке из вощеной бумаги и побил банки с джемом, мы утром спасли, что смогли. Единственное, к чему он не проявил интереса, была картошка, и мы как раз сидели у костра и завтракали этой самой картошкой, когда он вдруг материализовался на тропе, брел, принюхивался, грузный, плоскостопый, похожий на оживший клыкастый меховой коврик: вернулся за добавкой. Мама встала и пошла ему навстречу; он остановился и издал отрывистый рык. Она крикнула ему одно слово — что-то вроде «брысь!» — и замахала руками, и тогда он повернулся к ней задом и потопал обратно в лес.

Эта картина осталась у меня в памяти: мама со спины, руки вскинуты, будто она хочет взлететь, и перед нею устрашенный медведь. Потом, рассказывая этот случай, она говорила, что напугалась до смерти, но я не могла в это поверить, она так уверенно, твердо держалась, словно знала всесильное волшебное заклинание — слово и жест. Она тогда была в своей кожаной курточке.

— Ты принимаешь пилюли? — вдруг ни с того ни с сего спросила Анна.

Я вздрогнула и подняла на нее глаза. Целую минуту соображала, зачем ей надо это знать. Раньше такие вопросы называли личными.

— Перестала, — ответила я.

— Я тоже, — мрачно сказала она. — Кого я знаю, все бросили. У меня тромб в ноге образовался, а у тебя что?

На щеке у нее была грязь, розовый грим расплавился от жары, как асфальт.

— Я стала плохо видеть, — ответила я. — Все как в тумане. Мне сказали, что месяца через два пройдет, но ничего не прошло.

Чувство было такое, будто вазелин в глаза попал, но этого я ей не сказала.

Анна кивнула; она дергала сорняки, словно волосы рвала.

— Сволочи, — говорила она, — такие умники, могли бы, кажется, придумать что-нибудь, чтобы действовало и не убивало. Дэвид хочет, чтобы я опять начала их принимать, он говорит, это не вреднее аспирина, но ведь следующий раз тромб может образоваться в сердце, мало ли где. То есть я лично рисковать не намерена.

Любовь без страха, секс без риска — вот чего им надо, и им это почти удалось, они почти что сумели, но, как в цирковом фокусе и в грабеже, «почти что успех» означает провал, и мы опять оказались там, откуда начинали. Любовь и предосторожности, предохранение. Ты предохранялась? — спрашивают они, но не до, а после. Когда-то секс имел запах резиновых перчаток, и теперь опять то же самое, нет больше этих удобных зеленых пластиковых упаковочек, с помощью которых женщина могла притворяться, что она по-прежнему естественное циклическое существо, а не химическая машина. Но скоро создадут искусственную матку, я даже и не знаю, хорошо это или плохо. После первого ребенка я ни за что больше не хотела рожать, это уж чересчур — пройти через все, и впустую, тебя запирают в больницу, сбривают с тебя волосы, связывают тебе руки и не дают смотреть, не хотят, чтобы ты понимала, хотят тебя уверить, что здесь их власть, а не твоя. Втыкают в тебя иглы, чтобы ты ничего не слышала, ты словно свиная туша, и все наклоняются над тобой: техники, механики, мясники, студенты, неловкие или насмешливые, практикующиеся на твоем теле, ребенка достают вилкой, будто соленый огурец из банки с рассолом. А после этого накачивают тебе в жилы красную синтетическую жидкость, я видела, как она капала через трубочку. Больше никогда в жизни не позволю делать со мной такое.

Его рядом со мной не было, не помню почему; должен был бы быть, ведь его была идея и его вина. Но он приехал за мной потом на своей машине, не понадобилось брать такси.

Из лесу у нас за спиной доносилось постукивание топоров; несколько ударов, повторенных эхом, потом тишина, и снова несколько ударов топора, потом смех одного из них, и опять эхо. Эту береговую тропу вокруг острова проложил брат, гулко ухая топором и шурша в зарослях клинком мачете. За год до того, как уехал.

— Может, хватит? — спросила Анна. — По-моему, у меня сейчас будет солнечный удар.

Она села на пятки и вытащила недокуренную половину своей давешней сигареты. Я думаю, ей хотелось еще немножко поговорить со мной по душам, хотелось рассказать о своих болезнях, но я продолжала полоть. Картофель, лук; клубничная грядка заросла безнадежно, с ней нам не справиться, да и клубника все равно уже сошла.

За оградой в высокой траве появились Дэвид и Джо, они несли за два конца одно тонковатое бревно. Вид у них был гордый: идут с добычей. Бревно было все в затесах, они с ним сражались не на шутку.

— Эй! — крикнул Дэвид. — Как работается на плантации?

Анна встала.

— Проваливайте, — сказала она, щурясь на них против солнца.

— Да вы почти ничего не сделали, — не сдавался Дэвид. — Тоже мне огород.

Я смерила их топорную работу наметанным глазом моего отца. Он обычно пожимал им руки и при этом хитро прикидывал: умеют ли работать топором, что знают о навозе? А они стояли смущенные, умытые, в аккуратной одежке, плохо понимая, что от них требуется.

— Молодцы, — похвалила я их.

Дэвид хотел, чтобы мы принесли камеру и прокрутили несколько футов пленки: они с Джо несут бревно. Для «Выборочных наблюдений». Он сказал, что это будет его блистательный кинодебют. Джо сказал, что мы не умеем обращаться с камерой. Но Дэвид возразил, что всех-то делов нажимать кнопку, это и дебилу доступно, и потом, если получится не в фокусе или передержано, это даже лучше, добавится элемент случайности, вроде как художник брызгает краску на холст, это будет органично. Но Джо спросил: если мы испортим камеру, кто за это заплатит? Кончили тем, что они после нескольких попыток кое-как воткнули в бревно топор и по очереди позировали друг другу, стоя со скрещенными на груди руками, одна нога на бревне, точно это какой-нибудь лев или носорог.

Вечером мы играли в бридж двумя старыми здешними колодами, чуточку даже засаленными, одна колода с синими морскими коньками на рубашках, другая — с красными. Дэвид с Анной — против нас с Джо. Они без труда выигрывали: Джо не знал толком, как в это играют, а я не играла тысячу лет. Да я и никогда не умела по-настоящему, мне больше всего нравилось начало, когда поднимают розданные карты и разбирают их по порядку.

Потом я подождала Анну, чтобы вместе идти в нужник; обычно я шла первая и одна. Мы обе взяли по фонарику; от них под ноги падали охранительные круги слабого желтого света и двигались перед ступающими ногами. Какие-то шорохи, жабы в сухих листьях, один раз дробно простучал по земле лапой кролик. Пока знаешь, что это за звуки, не страшно.

— Жалко, я не взяла свитера потеплее, — сказала Анна. — Не знала, что тут так холодает.

— В доме есть плащи, — предложила я ей. — Попробуй надень какой-нибудь.

Когда мы вернулись в дом, мужчины уже лежали в постелях; они не трудились таскаться в такую даль, когда темнело, мочились прямо на землю. Я почистила зубы, Анна села снимать грим при свете свечи и поставленного на попа фонарика; лампу они, ложась, задули.

Я пошла к себе и разделась; Джо что-то забормотал в полусне, я обвила его рукой.

Снаружи был только ветер и шумящие на ветру деревья, больше ничего. На потолке стоял желтый кружок от Анниного фонарика, похожий на мишень; он сдвинулся с места, это Анна пошла к себе в комнату, и мне стало слышно, все, что там происходит, — паническое дыхание Анны, словно на бегу, потом включился голос, не обычный ее голос, а искаженный, как искажено было, должно быть, при этом ее лицо, жалобный, молящий, точно нищенский: «Ради Бога! Ради Бога!» Я засунула голову под подушку, не хотелось этого слышать, скорей бы уж все было кончено, но там все продолжалось. «Замолчи!» — шепотом твердила я, но она не замолкала. Она молилась самой себе, можно было подумать, что никакого Дэвида там с ней вообще нет. «Боже, о Боже, ну Боже!» А потом нечто иное, уже не слова, а чистая боль, прозрачная, как вода, вопль животного, когда захлопывается капкан.

Это вроде смерти, подумала я, плохо не само происходящее, плохо быть при этом свидетелем. Они, наверно, тоже слышали нас. Правда, я молчу.

Глава десятая

Закат был красный, красно-багровый, и назавтра было солнечно, как я и предполагала; когда нет радио и барометра, поневоле начнешь пророчествовать самостоятельно. Пошел второй день недели, я их зачеркивала в уме, как узник делает зарубки на стене своей камеры; такое чувство, будто я натянута, как веревка, высыхающая на солнце, то обстоятельство, что он до сих пор не появился, только увеличивало вероятность его появления в любую минуту. Седьмой день маячил еще где-то далеко впереди.

Мне хотелось увезти их с острова, защитить их от него, защитить его от них, оградить всех от знания — того и гляди, они разбредутся осматривать остров, затеют прокладывать новые тропы, они уже маялись от безделья, пищей и топливом запаслись, больше заняться совершенно нечем. Всходило солнце, плавно плыло к закату, сами собой перемещались тени, беспредельное небо, пустые неоглядные дали, только редкий самолет прогудит в вышине, облачный росчерк, — для них это, наверно, не жизнь, а баюканье в колыбели.

Утром Дэвид удил с мостков и ничего не выудил; Анна читала, она уже принялась за четвертый или пятый детектив. Я вымела полы, швабру опутала паутина из светлых и темных нитей: это мы с Анной причесывались перед зеркалом; потом я попробовала поработать, Джо сидел на лавке у стены, обхватив руками колени, как гном на лужайке, и смотрел на меня. Подымая голову, я всякий раз встречала взгляд его глаз, синих, точно острия шариковых ручек, точно очи супермена; даже отвернувшись, я чувствовала, как его рентгеновское зрение проникает мне под кожу, ощущала легкое покалывание, будто он меня просвечивает. Трудно было сосредоточиться. Я перечитала две сказки: про короля, который научился разговаривать по-звериному, и про живой источник, но не пошла дальше грубого наброска человеческой фигуры, что-то вроде футболиста; предполагалось, что это великан.

— В чем дело? — спросила я наконец, откладывая кисть, сдаваясь.

— Ни в чем, — ответил Джо. Он снял крышку с масленки и стал пальцем протыкать в масле дырки.

Мне бы уже давно надо было сообразить, что происходит, надо было покончить с этим, положить конец еще в городе. С моей стороны было нечестно оставаться с ним, он привык, поймался на эту удочку, а я и не подозревала, он тоже. Если перестаешь различать разницу между удовольствием и страданием, значит, яд вошел тебе в кровь. Это моя вина, это я скормила ему огромные дозы пустоты, а он оказался не подготовлен, для него это чересчур сильное снадобье, он должен был пустоту чем-то заполнить, так люди, запертые в абсолютно пустом помещении, начинают видеть какие-то узоры.

После обеда они сидели и выжидательно смотрели на меня, словно надеялись, что я сейчас раздам им цветные карандаши и пластилин, или организую хоровое пение, или скажу, в какие игры им играть. Я порылась в прошлом: чем мы занимались в хорошую погоду, если не было никакой работы?

— Хотите, поедем по чернику? — предложила я.

Предложила будто приятное развлечение; на самом-то деле это та же работа, только в ином обличье, а для них — игра.

Они с радостью ухватились за новинку.

— Вот это смак! — одобрил Дэвид.

Мы с Анной наготовили бутербродов с арахисовым маслом, потом все намазали носы и мочки ушей Анниным лосьоном от загара и вышли из дому.

Дэвид и Анна сели в зеленое каноэ, а мы поплыли в том, что потяжелее. Они так и не научились толком грести, но сегодня ветра почти не было. Мне приходилось прилагать уйму усилий, чтобы лодка не рыскала, Джо не умел держать курс и не хотел в этом признаваться, отчего править было еще труднее.

Мы кое-как обогнули каменный мысок, к которому ведет по берегу тропа, и очутились посреди архипелага островков; в сущности, это верхушки затопленных холмов, вероятно, они образовывали единую цепь до того, как был поднят уровень озера. Островки все слишком малы, чтобы иметь отдельные названия; некоторые — просто торчащие из воды скалы, на них теснятся два-три дерева, крепко вцепившись в скальную породу узловатыми корнями. На одном таком острове, немного дальше, находилась колония серых цапель. С воды, далее совсем близко, ничего не видно, надо приглядываться: птенцы в гнездах держат свои змеевидные шеи и ножи-клювы совершенно неподвижно, не отличишь от сухих веток. Все гнезда лепились на одном засохшем дереве, на старой белоствольной сосне, расположенные кучно в целях взаимной безопасности, как домики на городской окраине. Цапли, если могут достать друг друга клювом, сразу затевают драку.

— Видишь их? — кивнула я Джо.

— Кого? — не понял он. Он выбивался из сил и обливался потом, ветер здесь был встречный. Сколько он ни вглядывался, ни задирал голову, он заметил их только тогда, когда одна взлетела и снова опустилась на дерево, для равновесия распустив крылья.

Дальше за цапельным островом был еще один, побольше, плоский, на нем росло несколько смолистых сосен, прямые, как мачты, оранжевые стволы вздымались над клочковатыми зарослями черничника. Мы причалили, привязали лодки, и я раздала каждому по железной кружке. Черника только-только начала поспевать, темные точки рябили среди зелени кустиков, как первые капли дождя на водной глади. Я взяла свою кружку и стала собирать ягоду над самым берегом, здесь она поспевает раньше.

Во время войны, или это было уже позже, нам платили по центу за кружку; тратить деньги было не на что, я сперва даже не понимала, что это за металлические кружочки: листья с одной стороны, а с другой — отрубленная человеческая голова.

Я вспоминала тех, других, они тоже сюда приезжали. Их и тогда уже на озере было немного, власти поместили их где-то в другом месте, в резервациях, но одно семейство осталось. Каждый год в черничный сезон они появлялись на озере на наших ягодных местах, словно материализуясь из воздуха, скользили по воде в старом ветхом челне, впятером, вшестером: на корме — отец, голова сморщенная, в каких-то отростках, как сухой клубень; мать — похожая на тыкву, волосы спереди до макушки сбриты; остальные — дети и внуки. Подплывут к берегу посмотреть, много ли ягоды, совсем близко, лица бесстрастные, недоступные, но при виде нас снова берутся за весла и скрываются за ближним мысом или в соседней бухте, будто их и не было. Где они жили зимой, никто у нас не знал, но один раз мы, проезжая, видели на шоссе двух ихних детишек, они стояли у обочины с кружками черники, продавали. Мне только теперь пришло в голову, что они, должно быть, нас ненавидели.

У меня за спиной зашуршали кусты, на берег спускался Джо. Он присел рядом на камень, кружка наполнена дай Бог на треть, много листьев и недозрелых, зелено-белых, ягод.

— Отдохни немного, — сказал он мне.

— Еще минутку.

Я уже почти кончила. Было жарко, от озера отражался слепящий свет; ягоды на солнце были такой синевы, что казались освещенными изнутри. Они падали в кружку тяжело и влажно, как капли воды.

— Нам надо пожениться, — сказал Джо.

Я бережно поставила полную кружку на камень и посмотрела на него, заслонив ладонью глаза. Меня разбирал смех, это прозвучало так не к месту, казалось бы, зачем столько мороки, казенная словесность, клятвы. Притом он перепутал порядок, он ведь еще не спрашивал, люблю ли я его, а этот вопрос должен идти раньше, я бы тогда была подготовлена.

— Зачем? — спросила я. — Мы и так живем вместе. Для этого не требуется выправлять документы.

— А я считаю, надо, — сказал он.

— Да разницы же никакой, — возразила я. — Ничего не изменится.

— Тогда чего же?

Он придвинулся ближе, он рассуждал логично, он чем-то угрожал мне. Я обернулась, ища подмоги, но те двое были на другой стороне островка, розовая рубашка Анны ярким пятнышком рдела на солнце, точно флажок бензозаправочной станции.

— Нет, — привела я единственный аргумент, которым можно опровергнуть логику.

Он потому и настаивал, что я не хотела, ему приятно было бы, чтобы я пожертвовала своим нежеланием, отвращением.

— Иногда мне кажется, — проговорил он, четко расставляя слова на равном расстоянии одно от другого, — что ты на меня плевать хотела.

— Да нет же, — возразила я, — я на тебя плевать не хотела.

Похоже ли это получилось на признание в любви? Одновременно я соображала, хватит ли тех денег, что у меня в банке, и сколько времени уйдет на то, чтобы собраться и съехать с квартиры, подальше от керамической пыли, от гнилого подвального духа и от чудовищных человекообразных горшков, которыми он ее заставил, и скоро ли можно снять новое жилище? Докажи свою любовь, говорят они. Ты хочешь, чтобы мы поженились? Нет, давай с тобой переспим. А хочешь просто так спать с ним — нет, давай поженимся. Что угодно, лишь бы моя взяла, лишь бы заполучить в руки трофей и потом размахивать им на своем мысленном параде победы.

— А я вижу, что хотела, — повторил он не столько сердито, сколько обиженно, а это хуже, с его гневом я могла бы сладить. Он вырастал у меня на глазах, становился чужим и трехмерным; подступал страх.

— Послушай, — сказала я, — я уже была один раз замужем, и ничего хорошего из этого не вышло. И ребенок у меня был. — Мой последний козырь, только не нервничать. — Второй раз я этому подвергаться не хочу.

Я говорила правду, но слова выходили у меня изо рта механически, словно у говорящей куклы, у которой веревочка на спине и вся речь записана на пленку, потянешь — разворачивается с катушки, слово за словом, все по порядку. Я всегда смогу повторить то, что только что сказала: я пыталась — и потерпела неудачу, теперь у меня иммунитет, я не такая, как все, я увечная. Не то чтобы я от этого не страдала, но я сознавала свою убогость, такой уж я человек. Замужество вроде пасьянсов или кроссвордов: либо у тебя лежит к этому душа, как, например, у Анны, либо же нет. И я на опыте удостоверилась, что моя душа к этому не лежит. Малая нейтральная страна.

— У нас было бы иначе, — сказал он, пропустив мимо ушей мои слова про ребенка.

Когда я выходила замуж, мы заполняли анкету: имя, возраст, место рождения, группа крови. Мы регистрировались на почте, нас поженил мировой судья, и с бежевых стен благосклонно смотрели писанные маслом портреты бывших почтмейстеров. Мне запомнились запахи: конторский клей, потные носки, от раздраженной делопроизводительницы пахло несвежей блузкой и дезодорантом, а из соседней двери тянуло холодом дезинфекции. День был жаркий, когда мы вышли на солнце, то сначала не могли смотреть, а потом увидели взъерошенных голубей на затоптанном газоне перед почтой, они копошились вокруг фонтана. Фонтан был скульптурный: дельфины, а посредине херувим без половины лица.

— Ну, вот все и позади, — сказал он. — Теперь тебе лучше?

Он обвил меня руками, защищая от чего-то, от будущего, и поцеловал в лоб.

— Озябла? — спросил он. У меня так дрожали ноги, что я едва стояла, и появилась боль, медленная, как стон. — Пошли, — сказал он. — Сейчас доставим тебя домой. — Он приподнял и повернул к свету мое лицо, вгляделся. — Надо бы тебя, наверное, донести на руках до машины.

Он говорил со мной как с больной, а не с новобрачной. В одной руке я держала сумку или чемодан, другую сжала в кулак. Мы пошли на голубей, и они взлетели вокруг нас, пернатое конфетти. В машине я не заплакала, я не хотела на него смотреть.

— Я знаю, это неприятно, — сказал он. — Но все-таки так будет лучше.

Буквально такими словами. Гибкие пальцы на рулевом колесе. Оно поворачивалось, правильный круг, шестеренки сцеплялись, включались, мотор тикал, как часы, глас разума.

— Зачем ты со мной это сделал? — не выдержала я. — Ты все-все испортишь.

И сразу пожалела, будто наступила случайно на маленького зверька, он вдруг сделался такой несчастный: он отрекся от своих, как я считала, принципов, предал их во имя собственного спасения от меня за мой же счет, и вот ничего у него не вышло.

Я взяла его за руку, он не отнял ее и сидел понурый, как выжатая половая тряпка.

— Я недостаточно хороша для тебя, — произнесла я слова-девиз, выбитые на скрижалях счастья. Я поцеловала его в висок. Я тянула время, и потом, я его боялась: взгляд, который он на меня бросил, когда я отодвинулась, выражал растерянность и бешенство.

Мы сидели за проволочной сеткой в загородке; Джо в песочнице спиной к нам сгребал песок в большую кучу. Он уже съел свою порцию пирога, а мы, остальные, еще жевали. В доме невозможно было находиться из-за жары: печь топилась целых два часа. У них были фиолетовые рты и синие зубы, обнажавшиеся при разговоре и смехе.

— В жизни не ел пирога вкуснее! — провозгласил Дэвид. — Мамочка моя такие пекла.

Он причмокнул и всем видом изобразил восхищение, как актер телерекламы.

— Перестань, — пристыдила его Анна. — Не можешь расщедриться хоть на один паршивый комплиментик.

Дэвид вздохнул и откинулся назад, к стволу дерева, ища глазами поддержки у Джо. Но от Джо ничего не дождался и тогда воздел глаза к небу.

— Вот она, жизнь, — произнес он, помолчав. — Нам надо основать здесь колонию, то есть коммуну, объединиться еще с несколькими людьми и отказаться от семьи — ячейки ядерного города. А что, здесь неплохо, если только вышвырнуть этих сволочных свиней, американцев. И будем спокойно жить-поживать.

Ему никто не ответил; он снял один ботинок и стал задумчиво скрести себе подошву.

— По-моему, это бегство от жизни, — вдруг сказала Анна.

— Что именно? — переспросил Дэвид с видом раздраженного долготерпения, будто его прервали на полуслове. — Вышвыривание свиней?

— Да ну тебя к черту, — отмахнулась Анна. — Ты сам ни в жизнь не согласишься.

— О чем ты говоришь? — вскипел Дэвид, изображая негодование.

Но она молчала, обхватив колени и выдыхая через ноздри сигаретный дым. Я поднялась и стала собирать тарелки.

— Не могу спокойно смотреть, когда она наклоняется, — сказал Дэвид. — У нее аппетитный зад, тебе не кажется, Джо?

— Можешь взять его себе, — буркнул Джо, разравнивая песочную гору, он все еще злился.

Я соскребла присохший край корочки и бросила в печку, потом вымыла тарелки, вода сразу сделалась красновато-синяя, венозного цвета. Притащились и они, в карты играть было лень, уселись вокруг стола и стали читать детективы и старые журналы — «Маклин» и «Нэшнел джеогрэфик», там были номера девятилетней давности. Я их все уже прочитала, поэтому засветила свечку и пошла в комнату Дэвида и Анны взять еще.

Чтобы дотянуться до полки, мне пришлось влезть на кровать. На полке высилась стопка книг, я сняла ее целиком и опустила на стол, к свечке. Сверху был слой обычного чтива в бумажных переплетах, но под ними лежали вещи, которым там явно было не место; коричневый кожаный альбом, который должен был находиться в городе, в сундуке, вместе с мамиными нетронутыми свадебными подарками: почерневшими серебряными вазами и кружевными скатертями; и еще старые блокноты, в которых мы рисовали, когда шел дождь. Я думала, она их давно выбросила; интересно, кто из них все это сюда привез?

Блокнотов было несколько; я села на кровать и открыла первый подвернувшийся, чувство у меня было такое, будто я заглядываю в чей-то чужой дневник. Рисунки брата; красно-оранжевые взрывы, солдаты, взлетевшие на воздух, оторванные ноги, руки, головы, самолеты, танки, должно быть, он тогда уже ходил в школу и разбирался в международном положении: на машинах сбоку — крохотные свастики. Дальше шли летучие человечки в плащах-крыльях и исследователи других планет, он, помню, часами растолковывал мне эти рисунки. Вот они, забытые мною фиолетовые леса, и зеленое солнце с семью алыми лунами, и чешуйчатые живые существа с колючими хребтами и щупальцами, и растение-людоед, пожирающее неосмотрительную жертву, похожую на воздушный шар, изо рта у нее, как пузырь жевательной резинки, выдувается вопль: «Помогите!» На помощь спешат остальные исследователи, оснащенные оружием будущего: огнеметами, револьверами с раструбом, лучевыми пушками. А на заднем плане — их межпланетный корабль, так весь и топорщится аппаратурой.

Следующий блокнот оказался моим. Я внимательно перелистала его, ища хоть что-то лично мое, истоки, неверный поворот; но там вообще не было рисунков, а только наклеенные картинки из журналов. Всевозможные красотки, леди: с банкой пятновыводителя, с вязанием, с ослепительными улыбками, в туфлях на высоком каблуке с открытым носком, в нейлоновых чулках с черным швом, в круглых шляпках под вуалью. В канун Дня всех святых, когда собирались ряженые, если не хотелось изображать привидение, а ничего другого не приходило в голову, всегда можно было нарядиться леди. И в школе тоже, если спрашивали, кем ты хочешь быть, когда вырастешь, лучше всего было ответить, что леди и еще — матерью, два самых надежных ответа, и без вранья, потому что я и вправду хотела стать и леди и матерью. На некоторых страницах были наклеены модные картинки, дамские платья, вырезанные из каталогов «Товары — почтой», просто одни одежды без тел.

Взяла наудачу другой блокнот: тоже мой, более ранний. Тут были нарисованы крашеные пасхальные яйца, по одному и по нескольку на странице. Возле некоторых изображены человекоподобные кролики, подымающиеся наверх по веревочной лестнице, как видно, они жили там внутри, и наверху были дверцы, они могли втянуть лестницу вслед за собой. Рядом с большими яйцами были яйца поменьше, нужнички, их соединяли мостики. Лист за листом — яйца и кролики, а вокруг трава и деревья, нормальные, зеленые, и яркие цветы, и на каждой картинке в правом верхнем углу — солнце, а в левом, симметрично, — луна. Все кролики улыбались, иногда даже жизнерадостно хохотали, а некоторые, в безопасности на верхушке яйца, лизали мороженое в стаканчиках. Никаких чудовищ, войн, взрывов, подвигов. Я не могла вспомнить, когда рисовала эти картинки. Я испытывала разочарование; какой же я была, оказывается, в детстве непробиваемой гедонисткой, знать ничего не хотела и ничем не интересовалась, кроме социального обеспечения. А может быть, это были видения рая.

У меня за спиной кто-то вошел в комнату. Это был Дэвид.

— Эй, леди, — сказал он, — что это вы делаете у меня в постели? На постоянно поселились или как?

— Прости, — отозвалась я. Альбом я положила обратно на полку, а блокноты унесла к себе в комнату и спрятала под матрац, не хотела, чтобы они шпионили.

Глава одиннадцатая

Ночью Джо спал, отвернувшись от меня, он не желал идти на компромиссы. Я провела пальцем по его мохнатой спине в знак того, что хочу перемирия при соблюдении прежних границ, но он передернулся и раздраженно засопел, и тогда я отступилась. Я поджала коленки и стала стараться не обращать на него внимание, вроде лежу рядом с какой-то вещью — мешком или большой брюквой. Есть разные способы свежевать кота, как любил говорить мой отец. Меня это всегда немного беспокоило: кому вообще понадобилось свежевать кота, хотя бы одним способом? Я лежала, смотрела в потолок и припоминала подходящие изречения: в одни ворота — не игра, второпях жениться — на досуге прослезиться, меньше сказано — меньше назад брать, стародавняя мудрость, от которой сроду никому не было проку.

За завтраком Джо со мной не разговаривал, и с остальными тоже, сгорбился над тарелкой и только односложно бурчал в ответ.

— Что это с ним? — спросил Дэвид. На подбородке у него грязно-коричневым налетом пробивалась молодая борода.

— Помолчи, — оборвала его Анна, но сама вопросительно поглядывала на меня, возлагая на меня всю ответственность, из-за чего бы ни дулся Джо.

Джо утерся рукавом свитера и пошел вон, хлопнув за собой сетчатой внутренней дверью.

— Может, у него запор? — сказал Дэвид. — Они от этого свирепеют. Ты его достаточно выгуливаешь?

И стал лаять по-болоночьи и шевелить ушами.

— Дурень, — любовно проговорила Анна и взъерошила ему волосы.

— Ты что делаешь? — Он затряс головой. — Так они все выпадут.

Он вскочил, подошел к зеркалу и быстро пригладил прическу, я только теперь заметила, что он начесывает волосы на лоб, прикрывая залысины.

Я собрала шкурки от бекона и хлебные корки и понесла в кормушку. Сойки были тут как тут, они сообразили, что я несу еду, и сообщили об этом друг другу громкими хриплыми голосами. Я стояла неподвижно с вытянутой рукой, но они не слетались, только носились, махая крыльями, у меня над головой, проводили воздушную разведку. Должно быть, я все-таки шевелилась, не сознавая того, а их надо убедить, что ты не враг, а вещь. Мама позволяла нам смотреть только из дома, она говорила, что мы их отпугиваем. Когда-то по полету птиц люди гадали, видели в нем мистический смысл.

Я услышала комариный писк приближающегося мотора; высыпала крошки с ладони в кормушку и пошла на мыс посмотреть. Это была лодка Поля, белая и широкоскулая, самодельная; он помахал мне с кормы. С ним был еще один человек, сидел на носу, спиной ко мне.

Они на веслах подошли к мосткам, и я сбежала им навстречу по ступеням в обрыве; поймала чалку, привязала.

— Осторожнее, — предупредила я, когда они выходили. — Некоторые доски прогнили.

Поль привез мне целую груду овощей со своего огорода, он вручил мне букет артишоков, корзину зеленой фасоли, пучок моркови, кочан цветной капусты, похожий на мозговое полушарие, и при этом вид у него был застенчивый, словно он опасался, что его дар будет отвергнут. Ответить на это полагалось столь же щедрым или даже еще более роскошным подношением. Я с тоской подумала о худосочной спарже и зацветшем редисе.

— Вот этого человека, — сказал Поль, — направили ко мне, потому что я знаю твоего отца.

И отступил на задний план, едва не упав с мостков.

— Малмстром, — произнес незнакомый мужчина, словно это был условный пароль, и выбросил по направлению ко мне руку. Я переложила артишоки себе на локоть и взялась за его руку; он многозначительно сдавил мне пальцы. — Билл Малмстром, зовите меня просто Билл.

У него были аккуратно подстриженные, с сильной проседью волосы и усики, как на рекламе мужских сорочек или водки, одет он был по-загородному, во все ношеное, почти как надо. На шее болтался бинокль в замшевом футляре.

Мы перешли на берег; он вынул трубку и стал закуривать. Я подумала, что его, наверно, прислали власти.

— Поль рассказал мне, — проговорил он и оглянулся на Поля, — о вашем дивном домике.

— Это домик моего отца, — ответила я.

Его лицо приличествующим образом вытянулось, будь у него шляпа на голове, он бы ее сейчас снял.

— Да-да, — произнес он. — Такая трагедия.

Я почувствовала к нему недоверие: по выговору непонятно, откуда он, фамилия вроде немецкая.

— А вы откуда приехали? — спросила я вежливо.

— Из Мичигана, — отозвался он с гордостью. — Я член Детройтского отделения Всеамериканской Ассоциации защитников дикой природы; у нас есть отделение и в вашей стране, небольшое, но вполне преуспевающее. — Он улыбнулся мне с высоты своего величия. — Собственно говоря, я именно об этом и намеревался с вами потолковать. Наша станция на озере Эри достигла, так сказать, естественного предела, и я не ошибусь, если скажу от лица наших мичиганских членов, что мы готовы сделать вам одно предложение.

— Какое? — спросила я. Похоже было, что он сейчас станет навязывать мне какую-то покупку, подписку, скажем, или, может быть, членство в какой-нибудь организации.

Он описал полукруг курящейся трубкой.

— Мы хотели бы приобрести у вас эту живописную недвижимость, — сказал он. — Мы бы использовали ее под своего рода убежище для членов Ассоциации, где они могли бы предаваться общению с природой, — он пыхнул трубкой, — любоваться ее красотами, а заодно, может быть, немного охотиться и рыбачить.

— А осмотреть вы разве не хотите? — спросила я. — Ну, то есть дом и все остальное.

— Должен признаться, что я все уже видел; мы в течение некоторого времени держим эту недвижимость в поле зрения. Я несколько лет подряд приезжал сюда на рыбалку и позволил себе однажды, когда никого не было, походить тут вокруг. — Он стыдливо кашлянул — пожилой господин, застигнутый у окошка в дамскую комнату, — и после этого назвал сумму, которая означала, что я могла бы забыть «Сказки Квебека», детские книжки и все остальное, по крайней мере на какое-то время.

— Вы захотите перестраивать? — спросила я. Мне представились мотели, панданусы.

— Ну, надо будет, конечно, установить электрогенератор и очиститель для воды и, пожалуй, больше ничего, мы склонны оставить все как есть, ваша маленькая усадьба обладает, — он погладил ус, — определенным сельским очарованием.

— Мне очень жаль, но она не продается, — сказала я. — Пока, во всяком случае. Потом, может быть.

Конечно, если бы отец умер, он бы, возможно, одобрил такую сделку, а так, можно себе представить его ярость, когда он возвратится и увидит, что я продала его дом. Да и не факт еще, что владелицей буду я. Где-то могут оказаться документы, завещание там, какие-нибудь условия, я в жизни не имела дела с юристами, надо будет, наверно, заполнять бланки, анкеты, еще придется, пожалуй, вносить налог на наследство.

— Ну что ж, — произнес мужчина с сердечностью проигравшего. — Я уверен, что предложение наше останется в силе. На все времена, так сказать.

Он вынул бумажник и протянул мне карточку — «Билл Малмстром. Детское платье. Одежки для крошки».

— Спасибо, — сказала я. — Буду иметь в виду.

Я взяла Поля под руку и повела в огород, словно бы для того, чтобы отплатить овощами за овощи, я чувствовала, что обязана объясниться, хотя бы перед ним, он столько для меня сделал.

— Ваш огород, он не в очень-то хорошем состоянии, да? — сказал Поль, осматриваясь.

— Да, — согласилась я. — Мы его только что пропололи, но я хочу вам подарить… — Я лихорадочно озиралась, потом с отчаяния ухватилась за полузавядший куст салата, выдернула его из земли и с самым любезным видом преподнесла Полю прямо с корнями.

Он держал его, обескураженно мигая.

— Мадам будет очень рада, — проговорил он.

— Поль, — сказала я, понизив голос, — я продать не могу, потому что отец жив.

— Да? — встрепенулся он. — Он вернулся? Он здесь?

— Не совсем, — сказала я. — Сейчас его здесь нет, он в отлучке, но скоро, по-видимому, приедет.

Вполне могло статься, что он в эту минуту подслушивал наш разговор, прячась за малинником или позади мусорной кучи.

— Он уехал за деревьями? — ревниво спросил Поль, обиженный, что без его ведома; когда-то они ездили вместе. — Ты, значит, его успела повидать?

— Нет, — ответила я. — Его не было, когда я приехала, но он оставил мне вроде как записку.

— А-а, — протянул Поль, нервно поглядывая в темные заросли у меня за спиной. Видно было, что он мне не верит.

На обед мы ели цветную капусту Поля и консервы, жареную свинину с кукурузой. За баночным персиковым компотом Дэвид спросил:

— Кто были те два старикана? — Верно, видел их из окна.

— Приезжал человек, который хочет купить этот дом, — ответила я.

— Держу пари, янки, — сказал Дэвид. — Я их в любой толпе различаю.

— Да, — ответила я. — Но он из Ассоциации защитников дикой природы и обратился ко мне от их имени.

— Чушь, — сказал Дэвид. — Агент ЦРУ.

Я засмеялась.

— Вовсе нет, — сказала я и протянула ему карточку фирмы «Одежда для крошки».

Но Дэвид не шутил.

— Ты не видела, как они действуют, а я видел, — мрачно произнес он, намекая на свое нью-йоркское прошлое.

— А что им здесь? — усомнилась я.

— Как «что»? Шпионская база, — объяснил он. — Любители природы с биноклями. Все сходится. Они понимают, что это место будет иметь важное стратегическое значение во время войны.

— Какой войны? — не поняла я.

Анна покачала головой:

— Ну, пошло-поехало…

— Но это ясно как день. У них кончаются запасы воды, чистой питьевой воды, свою воду они всю испоганили, так? А у нас ее уйма, наша страна, если посмотришь на карту, — это почти что одна вода. И вот через какое-то время — даю десять лет — они дойдут до предела. Они начнут с того, что попытаются заключить сделку с нашим правительством, купить у нас воду по дешевке, а расплачиваться стиральными порошками и тому подобным, правительство даст согласие, там, как всегда, будут заседать марионетки. Но к тому времени войдет в силу Националистическое движение, и люди заставят правительство пойти на попятный, будут устраивать уличные беспорядки, похищения и все такое прочее. И тогда подлые янки пошлют сюда морскую пехоту, у них нет выхода — жители Нью-Йорка и Чикаго мрут как мухи, в промышленности перебои, питьевая вода продается на черном рынке, ее завозят в танкерах с Аляски. Они вторгнутся через Квебек — он к тому времени уже отделится, паписты им даже окажут поддержку и будут злорадно потирать руки, — нападут на большие города, перережут коммуникации и захватят власть, может быть, расстреляют кое-кого из ребят, и тогда партизаны уйдут в леса и примутся взрывать водопроводные трубы, которые янки начнут прокладывать из таких мест, как вот это, чтобы перекачивать отсюда воду себе.

Он говорил вполне определенно, словно все это уже произошло. Я вспомнила папины справочники: если партизаны-националисты будут вроде Дэвида и Джо, им тут зимой нипочем не выжить. Из городов помощи они получать не смогут — далеко, да и люди там равнодушные, им нет дела до новой смены властей, — а попробуй они сунуться к фермерам, те их встретят ружьями. Американцам даже не придется прибегать к дефолиантам, партизаны и так погибнут, сами, от голода и холода.

— А где ты будешь брать провизию? — спросила я Дэвида.

— При чем тут я? — ответил он. — Это я просто размышляю.

Я подумала о том, как про это напишут потом в учебниках по истории — один абзац, несколько дат и краткое резюме. Так преподносили нам историю в школе, нейтрально-длинные перечисления войн, мирных договоров, союзов, одни завоевывают власть над другими, потом теряют, и никто никогда не вдавался в побудительные мотивы, не интересовался, зачем им была эта власть и хорошо или плохо поступали те, кто ее захватывал и отвоевывал. Вместо этого были ученые слова, вроде «демаркационный» или там «суверенный», смысл их нам не объясняли, а спрашивать нельзя было, в старших классах полагалось сидеть, вперившись глазами в учителя, будто он — киноэкран, тем более девочкам; если мальчик задаст вопрос, остальные мальчики начинали насмешливо причмокивать губами, а если девочка, то другие девочки потом в уборной ей говорили: «Подумаешь, развоображалась». Я вокруг Версальского мира все поля изрисовала орнаментом — растения с завитками листьев, с сердцами и звездами вместо цветов. Научилась рисовать незаметно, почти не двигая рукой. В цветочных рамочках генералы и важные исторические события выглядели как-то лучше. А если приблизить книгу к самым глазам, портрет распадался на серые крапинки.

Анна втиснулась на скамейку рядом с Дэвидом, он говорил, а она теребила его руку.

— Я тебе говорила когда-нибудь, что у тебя большой палец убийцы? — спросила она.

— Не перебивай, — сказал он, но она сделала жалостное лицо, и тогда он ответил: — Да, да, говорила, и не раз, — и похлопал ее по плечу.

— Приплюснутый на конце, — объяснила она нам.

— Надеюсь, ты им не продалась? — сказал Дэвид мне. Я покачала головой. — Умница, — сказал он. — Сразу видно, что у тебя есть сердце. И все прочее тоже, правда? — обратился он к Джо. — Я лично люблю, чтобы у меня в руках было кругло и ядрено. Анна, ты слишком много ешь.

Я мыла посуду, а Анна, как обычно, вытирала. Ни с того ни с сего она вдруг произнесла:

— Дэвид — сволочь. Сволочь каких мало.

Я оглянулась на нее: таким тоном, впору глаза выцарапать, я до сих пор не слышала, чтобы она о нем говорила.

— Чего это ты? — удивилась я. — Что случилось?

Вроде бы он за обедом ничего обидного для нее не сказал.

— Ты небось вообразила, что он по тебе обмирает, — проговорила она, растянув по-жабьи безгубый рот.

— Нет, — растерянно ответила я. — С чего бы мне это воображать?

— Вон он чего тебе наговорил, какой у тебя зад замечательный, крепкий и ядреный, мало что ли? — раздосадованно объяснила она.

— Я считала, что он издевается.

Я и вправду так считала, у него такая привычка, как бывает привычка ковырять в носу, только у него словесная.

— Издевается, как бы не так. Это он назло мне. Он всегда льнет к другим женщинам при мне, он бы и в постель их укладывал в моем присутствии, если бы мог. А так он их укладывает где-нибудь еще, а потом мне все рассказывает.

— Да? — удивилась я. Я и не предполагала даже ничего такого. — А зачем? То есть тебе-то зачем он рассказывает?

Анна свесила голову и опустила руку с посудным полотенцем.

— Он утверждает, что так честнее. Каков скотина. Когда я злюсь, он говорит, что я ревнивая и собственница, и пусть я не строю из себя, ревность — буржуазное чувство, пережиток собственнической этики, он считает, что все должны спать со всеми без разбору. А я говорю, что существуют врожденные эмоции, если что чувствуешь, надо давать этому выход, правильно? — То была заповедь веры, Анна вопросительно посмотрела на меня, ожидая, что я стану либо поддакивать, либо возражать; но я не имела ясного мнения, поэтому промолчала. — Он утверждает, что он лично лишен таких низменных чувств, он, видите ли, выше этого. Но на самом деле он просто из кожи лезет, чтобы доказать мне, что он все может и ничего ему не будет, я ему не помеха. А теории всякие его дерьмовые просто для прикрытия. — Она снова подняла голову и улыбнулась мне с прежним дружелюбием. — Я решила, надо предупредить тебя, чтобы ты знала: если он начнет тебя лапать и все такое, ты тут вообще-то ни при чем, это все делается ради меня.

— Спасибо, — сказала я. Мне было жаль, что она мне сказала; я еще хотела верить, что так называемый удачный брак все-таки хоть для кого-то да существует. Но с ее стороны это было любезно, предупредительно, я бы на ее месте, я знаю, трудиться не стала, предоставила бы ей самой разбираться. «Сторож брату моему» всегда наводил меня на мысли о зоопарках и лечебницах для умалишенных.

Глава двенадцатая

Помойное ведро было полно, я вынесла его за огород и выплеснула в канавку. Джо в гордом одиночестве ничком лежал на мостках, когда я спустилась ополоснуть ведро, он даже не шевельнулся. Поднимаясь по ступенькам, я разминулась с Анной в оранжевом бикини, умащенной кремом для солнцепоклоннического ритуала.

В доме я поставила ведро под откидной кухонный столик. Дэвид разглядывал в зеркале свою отросшую щетину, он обнял меня одной рукой и сказал, коверкая слова:

— Пошли зо мной ф лесок?

— Сейчас никак не могу, — ответила я. — Дела.

Он изобразил сокрушение.

— Ну что ж, — вздохнул он. — Как-нибудь в другой раз.

Я вытащила свой портфель и уселась за стол, Дэвид заглянул мне через плечо.

— А где же старина Джо?

— На мостках, — ответила я.

— Он что-то не в себе, — сказал Дэвид. — Глисты, наверно. Вернешься в город, обязательно своди его к ветеринару. — И, помолчав минуту: — Почему это ты никогда не смеешься моим шуткам?

Я приготовила кисти, краски, листы бумаги, а он все топтался рядом. Потом произнес:

— Н-да, зов природы. — И, как в водевиле, на цыпочках вышел вон.

Я закрутила крышечки на тюбиках с красками, я вовсе и не собиралась работать — теперь, когда все разошлись, я решила поискать завещание, документы на дом и участок. Поль был совершенно уверен, что отца нет в живых, это заставило и меня усомниться в моей прежней теории. Что, если ЦРУ убило его, чтобы завладеть земельным участком? Неправдоподобный какой-то был этот мистер Малмстром. Но только это уж совсем черт знает что, нельзя подозревать людей без всякого повода!

Я перерыла ларь под левкой у стены, перебрала книги на полках, шарила под кроватями, где хранились палатки. Он мог еще раньше положить бумаги в банковский сейф в городе, если так, мне их никогда не достать. А мог и сжечь. Здесь их, во всяком случае, не было.

Может быть, правда, они спрятаны между страницами какой-нибудь книги. Я проверила Голдсмита и Бернса, держала за корешок и трясла, потом вспомнила про его сумасшедшие рисунки — единственный имеющийся у меня знак того, что он, может быть, еще жив. Подробно я их до сих пор не рассмотрела. Ведь если рассуждать логически, среди них — самое место для документов. Он всегда был человек логический, а сумасшествие — это всего лишь преувеличение того, что ты есть.

Я сняла с полки всю стопку рисунков и стала просматривать. Бумага тонкая, мягкая, почти как рисовая. Сначала шли руки и рогатые фигуры, и на каждом листе в углу — цифры, потом лист побольше, на нем полумесяц с четырьмя выростами, утолщенными на концах. Я повернула лист, сообразуясь с цифрами, и тогда полумесяц оказался лодкой, в ней четыре человека, а утолщения на концах — это головы. Хорошо хоть, что в рисунке нашелся смысл.

Но в следующем рисунке найти смысл мне не удалось. Какое-то длинное тело, то ли змея, то ли рыба, четыре ноги или руки, хвост, а из головы выходят ветвящиеся рога. В лежачем положении похоже на животное, нечто вроде крокодила, а стоя — словно бы человек: глаза направлены вперед и две руки по бокам.

Полное расстройство рассудка. Когда оно началось? А все снег и одиночество. Я знаю, человек не в состоянии это выдержать; тебя достает через глаза разреженный черный холод зимней ночи и невыносимый солнечный блеск белого дня, наружное пространство то оттаивает, то опять смерзается, принимая все новые очертания, и то же самое начинает происходить внутри тебя. Это рисунки — с натуры, они воспроизводят то, что отец видел, его галлюцинации, или же это автопортреты, чудившиеся ему его собственные превращения.

Открыла следующий лист. Но это оказался не рисунок, а отпечатанное на машинке письмо. Я пробежала его глазами. Адресовано отцу.

«Дорогой сэр!

Весьма признателен Вам за присылку фотографий, прорисовок и приложенной к ним карты. Материал очень ценный, кое-что я с Вашего разрешения и со ссылкой на Вас включу в подготовленную мною публикацию на эту тему. Был бы очень рад получать от Вас подробные сведения обо всех Ваших последующих находках.

Прилагаю одну из моих последних работ, быть может, она Вас заинтересует.

Искренне Ваш…»

Подпись была неразборчивая, а бланк университетский. К письму подколото несколько листков ксерокопии: проф. Робин М. Гроув, «Наскальные изображения на Центральном щите». Сначала шли одни карты, графики и диаграммы, я быстро перелистнула их. А в заключение — три коротких абзаца с подзаголовком: «Эстетические достоинства и предполагаемый смысл».

«Сюжеты группируются по следующим категориям: руки, абстрактные символы, люди, животные и мифологические существа. По манере — удлиненные конечности, предельно нарушенные пропорции — рисунки напоминают детские. Бросается в глаза скованность, статичность, в противоположность наскальным изображениям других культур, в первую очередь европейской пещерной живописи.

Вышеперечисленные особенности позволяют предположить, что создатели этих образов интересовались исключительно символическим содержанием в ущерб экспрессии и жизненной правде; однако касательно самого этого символического содержания мы можем только строить догадки, поскольку не располагаем историческими сведениями. Опрос дал противоречивые толкования. Одни утверждают, что места, где обнаружены рисунки, являются обиталищем могущественных покровительственных духов, чем, возможно, объясняется сохранившийся в отдаленных районах обычай оставлять там приношения — одежду и пучки молитвенных палочек. Однако более правдоподобной представляется другая теория, согласно которой наскальные изображения связаны с обычаем поста, имеющего целью вызывать вещие и пророческие видения.

Неясна также и техника изображения. По-видимому, рисунок наносился пальцем или толстой, грубой кистью. Преобладающий цвет — красный, с редкими включениями белого и желтого; это может быть связано с тем, что красный цвет у индейцев считается священным, а также со сравнительной доступностью окислов железа. Связывающее вещество в настоящее время анализируется; им может оказаться и медвежий жир, и птичьи яйца, а возможно, и кровь или слюна».

Ученая проза дышала разумом; моя гипотеза рассыпалась в прах. Вот и разгадка, объяснение; он всегда все объяснял.

Значит, это не его собственные рисунки, а только прорисовки. По-видимому, его новое увлечение — хобби пенсионера, он был неисправимый энтузиаст и любитель, уж если он увлекся местными наскальными рисунками, то прочесал здесь все окрестности, сфотографировал каждое изображение, одолевая письмами специалистов, — старческая иллюзия собственной полезности.

Я надавила себе пальцами на закрытые веки, надавила сильно, чтобы образовалось черное пятно в кольцах яркого света. Отпустишь, и снова разливается красный, внезапно, как боль. Секрет разрушился, никакого секрета и не было, это я его выдумала, так мне было проще. У меня открылись глаза, я стала соображать.

Я думала: ведь я это понимала с самого начала, нечего было лезть выяснять — это-то его и убило. Теперь у меня в руках было неопровержимое доказательство его здравого ума и, следовательно, смерти. Облегчение, горе; я должна испытывать либо то, либо это. Пустота, разочарование: безумные люди возвращаются оттуда, где они пытались найти себе убежище, но мертвым нет возврата, им дорога заказана. Я попыталась вспомнить его, представить себе его лицо, какой он был живой, но оказалось, что я не могу. Вспомнились только карточки, которые он показывал нам, когда занимался с нами арифметикой: 3 x 9 =? Теперь он сам отсутствовал, как третье число на карточке, как нуль, как знак вопроса на месте ненайденного ответа. Неизвестное число. В его духе: все должно быть вычислено.

Я разглядывала его рисунки в раме моих голых рук, вытянутых поперек стола. Мысли мои вернулись к тому, что лежало передо мною. Там был один пробел, кое-что еще нуждалось в объяснении, в расшифровке.

Я разложила на столе первые шесть листов и стала изучать их, пользуясь своими так называемыми умственными способностями, с ними все упрощается. Пометы и цифры явно должны служить обозначением мест, это было как ребус, который он оставил мне решать, или арифметическая задача; он учил нас арифметике, а мама учила читать и писать. В геометрии я раньше всего обучилась чертить цветы с помощью циркуля, они получались как кристаллы. Когда-то считалось, что таким образом можно увидеть Бога, но я видела только пейзажи и геометрические фигуры, что, в сущности, то же самое, если для кого Бог — гора или окружность. Отец говорил, что Иисус — историческое лицо, а Бог — суеверие, суеверие же — это то, чего не существует. Но если твердить своим детям, что Бога не существует, они поневоле начнут считать Богом вас, и что же будет потом, когда они наконец убедятся, что вы не божество, а человек и неизбежно должны состариться и умереть? Воскресение — это из растительного мира, Иисус Христос восстал ныне из мертвых, так пели в воскресной школе, празднуя выход из земли желтых нарциссов; но люди не луковицы, убедительно доказывал отец, они остаются под землей.

В цифрах была какая-то система, игра; я была готова сыграть с ним в эту игру, так он становился словно бы менее мертвым. Я сложила листы стопкой и стала сопоставлять обозначения, тщательно, как ювелир.

На одном из рисунков — это было опять какое-то рогатое существо — я наконец наткнулась на ключ к разгадке; знакомое название — озеро Белой Березы, мы туда плавали удить окуней, из главного озера туда дорога волоком. Я перешла в комнату Дэвида и Анны, где к стене была приколота карта района. Небольшой мысок оказался помечен еле различимым красным крестиком и цифрой, и точно такая же цифра стояла сбоку от рисунка. Правда, на карте напечатано было Lac des Verges Blanches, правительство переводило все английские названия на французский язык, только индейские оставались без изменений. Здесь и там по всей карте были рассыпаны такие же крестики — зарытые клады.

Надо побывать там и увидеть все своими глазами, сопоставить рисунки с реальностью; так я хоть буду знать, что соблюла правила игры и выполнила его волю. Отправиться якобы на рыбалку, Дэвид не поймал здесь ни рыбешки после своей первой удачи, сколько ни старался. Времени у нас хватит, успеем побывать там и вернуться, и два дня еще в запасе.

Я услышала приближающийся голос Анны, недопетый обрывок песни — Анна задохнулась, поднимаясь по ступенькам от воды. Я перешла обратно в гостиную.

— Привет, — сказала она. — Как у меня видик? Обгорела?

Видик у нее был малиновый, ошпаренный, белое только выглядывало по краю купальника, а по шее шла граница между естественным загаром и гримом.

— Немножко припеклась, — ответила я.

— Слушай, — заговорила она озабоченно, — что такое происходит с Джо? Я была с ним на мостках, и он не произнес ну буквально ни слова.

— Он вообще неразговорчивый, — сказала я.

— Знаю, но это совсем другое. Он просто лежит и молчит.

Она настаивала, ждала ответа.

— Он считает, что мы с ним должны пожениться, — сказала я.

Брови у нее вздернулись, как усики насекомого.

— Правда? Джо? Вот уж не…

— А я не хочу.

— А-а… Тогда это ужасно. Тебе, должно быть, жуть как неприятно.

Она выяснила, что хотела; теперь она втирала в плечи крем от ожогов.

— Намажь мне спину, а? — попросила она, протягивая тюбик.

Но мне не было жуть как неприятно, я вообще ничего особенного не чувствовала, уже давно. Может быть, это у меня от рождения, как некоторые родятся глухими или лишенными тактильного чувства, но, если бы это было так, я бы не замечала, что мне чего-то не хватает. Должно быть, в какой-то момент у меня перекрыло горло, как пруд замерзает или зарастает рана, и я оказалась запертой у себя в голове. С тех пор от меня все только отскакивало рикошетом, словно сидишь за стеклом в банке; или как я чувствовала себя в деревне: я их видела, но не слышала, я ведь не понимала, что они говорят. Но для наружного наблюдателя стекло банки тоже искажает, лягушки казались приплюснутыми, тем, кто смотрел, я, должно быть, тоже представлялась каким-то уродом.

— Спасибочки, — сказала Анна. — Даст Бог, не полезу. Ты бы сходила туда к нему, поговорила, что ли.

— Я говорила, — ответила я, но ее глаза смотрели осуждающе: я сделала недостаточно для примирения, искупления. Я послушно пошла к двери.

— Может быть, как-нибудь договоритесь! — крикнула она мне вслед.

Джо все еще находился на мостках, но теперь не лежал, а сидел, спустив ноги в воду. Я присела на корточки рядом. У него на пальцах ног росли сверху темные волоски — кустиками, как иглы на пихте.

— В чем дело? — спросила я. — Ты что, болен?

— Сама знаешь, — хмуро ответил он, помолчав.

— Поехали обратно в город, — сказала я. — И пусть будет все как раньше.

Я взяла его за руку, ощутила под пальцами мозолистую ладонь, огрубевшую от гончарного круга, настоящую.

— Ты виляешь, — все так же не глядя на меня, сказал он. — А я добиваюсь, чтобы ты мне ответила прямо.

— На какой вопрос? — спросила я.

Возле мостков бегали по воде водомерки, поверхностное натяжение не давало им провалиться в воду, на песчаное дно падали крохотные тени от вмятинок под их ножками. Его ранимость обескураживала меня, он еще способен чувствовать, с ним надо быть бережнее.

— Любишь ты меня или нет, вот какой, — ответил он. — Остальное не имеет значения.

Опять этот язык; я не могла на нем изъясняться, потому что это был не мой язык. Он, по-видимому, знал, что имел в виду, но слово было неточное; у эскимосов пятьдесят два названия для снега, потому что для них он важен, столько же должно быть и для любви.

— Я бы хотела, — ответила я. — И в каком-то смысле — да.

Я торопливо рылась у себя в душе, ища хотя бы подобия эмоций, соответствующих этим словам. Я и вправду хотела бы, но это было все равно как если кто хочет, чтобы был Бог, а верить не может.

— А, черт! — Он выдернул у меня руку. — Неужели нельзя просто ответить, да или нет? Без виляний!

— Я стараюсь говорить правду, — сказала я. Голос был не мой, это говорил кто-то, подражая мне и одетый как я.

— А правда та, — с горечью произнес он, — что ты считаешь мою работу ерундой и меня самого — неудачником, на которого не стоит тратить чувства.

Лицо у него сморщилось, это было страдание. Я позавидовала ему.

— Нет, — сказала я. Но у меня получилось не так, да ему все равно этого было мало.

— Пошли в дом, — позвала я. Там Анна, она поможет. — Я чай заварю.

Я встала, но он за мной не пошел.

Пока растапливалась плита, я сняла с полки в их комнате кожаный альбом и раскрыла его на столе, а рядом Анна читала книгу. Теперь меня занимала не его смерть, а моя; может быть, глядя на свои прежние лица, я сумею определить, когда это со мной произошло, вот по сей год, по сей день — живая, а потом ледяная, оцепенелая. Была одна герцогиня при французском дворе до революции, она перестала смеяться и плакать, чтобы кожа у нее на лице не портилась, не покрывалась морщинами, и это оказалось действенным средством, она скончалась бессмертной.

Сначала бабушки и дедушки, дальние предки, незнакомцы, смотрящие прямо, словно под дулом пистолета; фотоаппарат тогда был внове, может быть, они боялись, что у них отнимают душу, так считали индейцы. Под портретами подписи белым, аккуратный почерк мамы. Вот мама до замужества, тоже незнакомка, короткие волосы, вязаная шапочка. Свадебные фотографии, улыбки, затянуты в рюмочку. Брат, снятый, когда меня еще не было, потом появляются и мои изображения. Поль везет нас через озеро в санях, запряженных лошадьми, пока еще не сошел лед. Мама в своей кожаной куртке, волосы странно длинные, по моде сороковых годов, она стоит возле птичьей кормушки, вытянув руку; сойки и тогда здесь были, она их приручала, одна сидит у нее на плече, косится на нее умными глазами-кнопками, другая как раз опускается ей на запястье, крылья на взмахе размазаны. А вокруг в соснах сквозит солнце, и глаза мамы устремлены прямо в объектив, испуганные, таящиеся в тени глазниц, похоже на череп, неудачное освещение.

Прослеживаю, как я становилась все больше и больше. Снова мать и отец, они строят дом — должно быть, снимали друг друга, — ставят стены, потом крышу, сажают огород. Каждый снимок окружен белой рамкой, уголки закреплены в петельках, словно это черно-белые оконца в мир, который для меня уже больше не доступен. Я была почти на каждой фотографии, там, за бумажным окошком, я или та часть меня, которой теперь недостает.

Школьные фотографии, мое лицо в ряду сорока других, а над нами возвышаются исполины-учителя. Меня всюду легко найти: вон та, смазанная или глядящая не туда, — я. Потом пошли глянцевые цветные снимки, забытые мальчики с прыщами и гвоздиками, я в жестких платьях, кринолинах и тюлях, многослойных, как именинный торт из кондитерской; и наконец-то я — цивилизованная, готовый товар. Она говорила: «Тебе это очень к лицу, дружок», можно было подумать, что она говорит искренне, но я не верила, я уже знала тогда, что она не судья в вопросах общепринятого.

— Это ты? — спросила Анна, положив на стол «Таинственное происшествие в Стербридже». — Господи, неужели мы так одевались?

Последние страницы в альбоме оказались пустые, несколько снимков были просто вложены между темными листами, как будто мама не хотела доводить его до конца. Я после вечерних туалетов исчезла, свадебных фотографий не было, впрочем, мы их и не делали. Я захлопнула обложку, подровняла ладонью листы.

Ни фактов, ни намеков, так и неизвестно, когда это случилось. В те времена у меня было, по-видимому, все в порядке; но потом как-то так вышло, что я оказалась разрезанной на две части. Будто женщина в цирке, которую распиливают пополам, а она лежит в деревянном ящике, одетая в купальный костюм, и улыбается, тут секрет в зеркалах, я читала в детском журнале; но только со мной фокус не удался, вышла накладка, и меня в самом деле перепилили. Другая моя половина, которая осталась отрезанной и спрятанной, и была как раз жизнеспособной, а я — нет, я не та половина, я обреченная, конченая. Не я, а только моя отрубленная голова, или нет, еще того меньше, отрубленный затекший палец, онемение. В школе была такая шутка: приносили коробок, в нем вата, а на дне отверстие, туда незаметно просовывали палец, и получалось, будто он отрублен и уложен в вату.

Глава тринадцатая

Мы отчалили от мостков ровно в десять по часам Дэвида. Небо было акварельно-голубое, плыли кучевые облака — белые спинки и серые подбрюшья. Ветер дул в корму, волны обгоняли лодку, мои руки вскидывались и опускались легко и машинально, будто сами знали, что нужно делать. Я сидела впереди, носовая фигура, за спиной у меня Джо толок воду, и лодка рывками продвигалась вперед.

Проплывали, развертываясь, знакомые берега, плоская карта оживала в камнях и деревьях: мыс, обрыв, завалившееся сухое дерево, остров цапель с неразличимыми птичьими силуэтами, черничный остров, увенчанный мачтовыми соснами, выступали по очереди на передний план. На следующем острове была когда-то хижина охотника, бревенчатая, щели законопачены травой, вместо постели — куча соломы; теперь видна только груда древесной трухи.

Утром у нас был разговор, безнадежный, но в спокойных, разумных тонах, словно обсуждался счет за телефон; и значит, это — конец. Мы еще лежали в постели, его ноги торчали из-под короткого одеяла. Я просто не могла дождаться, когда наконец состарюсь и ничего этого мне больше не будет нужно.

— Когда вернемся в город, — сказала я, — я съеду с квартиры.

— Могу я, если хочешь, — сказал он великодушно.

— Нет, у тебя там все эти горшки и остальное.

— Пусть будет по-твоему, — сказал он. — Как всегда.

В его глазах это была моя победа и его поражение, как ребята в школе выворачивали тебе руки и спрашивали: «Сдаешься? Сдаешься?» — покуда не скажешь: «Сдаюсь!» — а тогда отпускали. Меня он не любил, он любил свой собственный идеальный образ и хотел, чтобы это чувство разделял с ним еще кто-нибудь, все равно кто, я или не я, не имело значения, так что можно было не беспокоиться.

Солнце стояло на полдне. Мы пообедали на скалистом островке уже почти в открытой, широкой части озера. Когда мы пристали к берегу, оказалось, что кто-то до нас успел сложить очаг на голой гранитной плите над водой, вокруг валялся мусор, консервные банки, апельсиновая кожура, комок просаленной протухшей бумаги — след человека. Так собаки мочатся на забор — этих людей бескрайняя водная гладь и ничья земля словно побуждали оставить свой знак, подпись, обозначить новые пределы своих владений, и для этой цели у них не было ничего, кроме мусора. Я подобрала все, что там валялось, и сложила в кучу в сторонке, чтобы потом сжечь.

— Вот мерзость, — сказала Анна. — Как ты можешь к этому прикасаться?

— Признак свободной страны, — произнес Дэвид. — В Германии при Гитлере всюду было чистенько.

Топор нам не понадобился, по всему острову было полно сухих сучьев — сброшенных деревьями нижних ветвей. Я вскипятила воду и заварила чай, и еще у нас был куриный бульон с лапшой из пакетиков, сардины и консервированное яблочное пюре.

Мы сидели в тенечке, окуриваемые белым дымом, горьким от горящих апельсиновых корок, как вдруг ветер переменился. Я отцепила котелок с чаем, принесла и стала разливать; в котелке плавал пепел и иголки.

— Джентльмены! — провозгласил Дэвид, подняв жестяную кружку. — Королеву и королеву мать! Я как-то сказал так в одном баре в Нью-Йорке, и три англичанина вздумали лезть в драку, они решили, что мы янки и оскорбляем их королеву. Но я им объяснил, что она и наша королева тоже, у нас есть право, кончилось дело тем, что они поставили нам выпивку.

— Я считаю, — сказала Анна, — что по справедливости надо уж было обложить заодно с королевой и герцога.

— Нечего разводить тут женское равноправие, — отозвался Дэвид, сощурившись, — не то мигом вышвырну тебя на улицу. Я у себя дома не потерплю суфражисток, они проповедуют выборочную кастрацию, это их боевой клич, они рыщут по улицам кровожадными стаями, с садовыми ножницами в лапах.

— Присоединимся? — предложила мне Анна.

Я ответила:

— Я считаю, что мужчины должны быть выше женщин. — Но никто не услышал моих истинных слов; Анна поглядела на меня как на предательницу и вздохнула.

— Ай-яй! Ты, значит, прошла идеологическую обработку?

А Дэвид сказал:

— Поступай ко мне, возьму сверх штата! — И потом, обращаясь к Джо: — Слыхал? Ты выше.

Но когда Джо в ответ только крякнул, он язвительно посоветовал мне:

— Ты бы его озвучила, что ли. А то еще можно надеть на него абажур и сделать проводку, вышла бы отличная настольная лампа. Он у меня на курсах прочтет в будущем семестре лекцию на тему: «Как общаются между собой керамические изделия». Представляете, входит человек в аудиторию и два часа молчит, то-то будет бешеный успех.

И тогда Джо слабо, но все-таки улыбнулся.

Накануне ночью я искала у него спасения. Если мое тело все же способно к эмоциям, ответным реакциям, сильным движениям, то, может быть, отдельные красные грушевидные синапсы, голубые нейроны, радужные молекулы сумеют проникнуть и в голову через перетянутую шею, через запертое горло? Боль и удовольствие, говорят, идут рядом, но мозг в основном нейтрален, нечувствителен, как жировая ткань. Мысленно я примеривала, перебирала чувства: радость, покой, вина, освобождение, любовь и ненависть, ответ, перенос; что чувствовать — это как что носить; смотришь на других и запоминаешь. Но был один только страх, опасение, что я неживая; не чувство, а его отрицание, разница между тенью от булавки и уколом — в школе, прикованная к парте, я колола себе руки кончиком пера или стрелкой от компаса, инструментами познания, словесности и геометрии; ученые обнаружили, что крысы предпочитают боль отсутствию ощущений вообще. Обе мои руки в сгибе локтя были усеяны точечными ранками, как у наркоманов…

Тебе вводят иглу в вену, и ты летишь вниз, как ныряешь под воду, прорезая слои темноты, все глубже, глубже; когда я очнулась от наркоза и увидела свет, бледно-зеленый сначала, потом обычный, солнечный, я ничего не помнила.

— Не приставай к нему, — сказала Анна.

— А может, я на этот раз организую ускоренные курсы, — продолжал Дэвид, — для бизнесменов: как открывать центральный разворот «Плейбоя» одной левой рукой, держа правую наготове для действий. И для их жен: как включать телевизор и одновременно выключать собственные мозги. Это все, что надо знать, а теперь, дети, можете идти домой.

Но он не хотел, он сам нуждался в спасении, ни он, ни я не отважились облачиться в плащ, сапоги и майку доброго супермена из комиксов, мы оба боялись неудачи; мы лежали спиной друг к другу и притворялись, будто спим, а за фанерной перегородкой Анна творила свою безбожную молитву. Дамские романы про чистую любовь, на обложках всегда розовое личико в крупных каплях слез, точно тающее фруктовое мороженое. А журналы для мужчин посвящены удовольствиям, машинам и женщинам с кожей гладкой, как поверхность шарниров. Ну и пусть, даже лучше, что можно ничего не чувствовать.

— Твоя беда, что ты ненавидишь женщин, — сердито сказала Анна и выплеснула в озеро остатки чая из своей кружки; раздался короткий всплеск.

Дэвид ухмыльнулся.

— Пример так называемой запоздалой реакции, — сказал он. — Ущипни Анну за задницу — и через три дня услышишь визг. Не огорчайся, ты, когда злишься, становишься такая аппетитная.

Он подполз к ней на четвереньках, потерся колючей щетиной о ее щеку и спросил, как бы ей понравилось, если бы на нее покусился дикобраз.

— Знаете анекдот? — тут же спросил он. — Как любят дикобразы? Ответ: осторожно!

Анна улыбнулась ему, словно дефективному ребенку.

В следующую минуту Дэвид вскочил на ноги и заплясал на высоком мысу, потрясая сжатым кулаком и крича во всю глотку: «Свиньи! Свиньи!» Оказалось, это какие-то американцы проезжали на моторке в деревню, вскидываясь и ныряя в волнах и вздымая крылья брызг, на корме и на носу у них билось по флагу. Сквозь ветер и стук мотора им не слышно было его слов, они решили, что он их приветствует, и с улыбкой помахали в ответ.

Я вымыла миски, залила костер, вода на раскаленных камнях зашипела, мы собрались и поплыли дальше. Поднялось волнение, на открытом плесе запрыгали белые гребни, лодку сильно качало, приходилось напрягать силы, чтобы держать ее носом к волне; по темной воде за нами тянулся пенный след. Весло упирается в воду, в ушах свист ветра, и воздух, и пот, и напряжение мышц до боли — мое тело живет!

Ветер слишком разошелся, надо было менять курс; мы переплыли к подветренному берегу и пошли вдоль него, держась как можно ближе к земле, повторяя извилистые очертания скал и отмелей. Так было, конечно, гораздо дальше, зато деревья укрывали от ветра.

Наконец мы добрались до узкого залива, за которым начинался волок; времени, по солнцу, было около четырех, нас сильно задержал ветер. Я надеялась, что сумею найти начало тропы, оно было, я знала, на том берегу залива. Мы обогнули мыс, и я услышала звук, это был звук человеческий. Сначала будто заводили подвесной мотор, потом словно рычание. Электропила. Теперь они уже были видны, двое мужчин в желтых касках. Они оставляли позади себя след — древесные стволы, сваленные в воду через равные промежутки, срезанные ровно, как бритвой.

Изыскатели бумажного комбината или правительственные, от электрической компании. Если электрической, тогда ясно, что это означает: опять будут поднимать уровень озера, как тогда, шестьдесят лет назад, — они размечают новую береговую линию. Она отступит еще на двадцать футов, но только теперь деревья валить не будут, это вышло слишком дорого, их оставят гнить под водой. Наш огород зальет, но дом останется, холм превратится в размываемый песчаный островок, окруженный мертвыми стволами.

Когда мы проплывали мимо, они подняли головы, равнодушно посмотрели на нас и тут же снова вернулись к работе. Передовые лазутчики, разведка. Шелест и треск — когда дерево, покачнувшись, начинает заваливаться, гул и плеск — когда оно падает. По соседству от них торчал вбитый в землю столб, на стесанной древесине свежие красные цифры. Это озеро для них не имело значения, им важна вся система. Резервуар на случай войны. И я ничего не могла сделать, я здесь не жила.

Берег в том месте, откуда начинался волок, был забит плавником, обомшелым, гнилым. Мы работали веслами, сколько было возможно, продираясь среди осклизлых бревен, потом вылезли и пошли, не разуваясь, по воде, таща по мелководью лодки. Для лодок это гибель — обдираются днища. Рядом с нашими были заметны еще чьи-то недавние следы, содранная краска.

Мы разгрузили лодки, я привязала, как полагается, весла вдоль бортов. Они сказали, что берут на себя палатки и каноэ, а мы с Анной пусть потащим рюкзаки, остатки от обеда, рыболовные снасти и банку с лягушками, которых я наловила утром, и еще кинокамеру. Дэвид настоял, чтобы мы ее взяли с собой, хотя я предупреждала, что мы можем перевернуться.

— Нам надо отснять всю пленку, — спорил Дэвид. — Срок проката кончается через неделю.

Анна возразила:

— Да там не будет ничего такого, что тебе нужно.

Но Дэвид сказал:

— А ты откуда знаешь, что мне нужно?

— Там есть индейские наскальные рисунки, — сказала я. — Доисторические. Захотите, сможете их снять.

Еще одна достопримечательность, вроде «Бутылочной виллы» или семейки лосиных чучел, диковина как раз для их коллекции.

— Ну да? — обрадовался Дэвид. — Правда? Вот это здорово!

А Анна сказала:

— Бога ради, не подначивай ты его.

Они в первый раз перебирались волоком; нам с Анной пришлось помочь им поднять и уравновесить на плечах каноэ. Я предложила им проходить по двое, сначала с одной лодкой, потом со второй, но Дэвид не соглашался, он непременно хотел, чтобы все было как полагается. Я сказала, чтобы они шли осторожнее, если каноэ съедет на один бок и его вовремя не отпустить, можно сломать шею.

— Чего ты беспокоишься? — отозвался Дэвид. — Не доверяешь нам, что ли?

Тропу давно не расчищали, но на влажных местах виднелись глубокие следы, отпечатки подошв. Следы двух людей, они вели только в одну сторону, а обратно — нет: кто бы это ни был, американцы, может быть, шпионы, но они все еще находились там.

Рюкзаки были тяжелые — трехдневный запас пищи на случай, если погода испортится и мы застрянем; лямки врезались в плечи, я шагала, наклонившись под грузом вперед, хлюпая мокрыми туфлями.

Тропа вела круто вверх, через скалистый гребень, водораздел, а оттуда вниз, спускаясь среди папоротников и молодых деревцев к вытянутому озерку, топкой луже, которую нам предстояло переплыть, чтобы добраться до второго волока. Мы с Анной подошли к воде первыми и сняли рюкзаки; Анна успела выкурить полсигареты, прежде чем с гребня спустились Дэвид и Джо, их заносило из стороны в сторону, как лошадей в шорах. Мы поддержали лодки, и они, скрючившись, выбрались из-под них, красные, задыхающиеся.

— Ей-богу, лучше плавать рыбой в воде, — сказал Дэвид, утирая лоб рукавом.

— Следующий волок короче, — утешила я их.

Озеро было все заляпано листьями кувшинок, среди них тут и там торчали желтые шарики цветов с толстой курносой сердцевиной. Коричневая вода кишела пиявками, я видела, как они лениво извивались у самой поверхности. А если заденешь веслом близкое дно, выскакивали пузырьки газа, образовавшегося от падения растительных остатков, и лопались, распространяя вонь тухлых яиц или кишечных газов. В воздухе было черно от комариных туч.

Мы доплыли до второго волока, помеченного старой зарубкой на дереве, почерневшей и почти неразличимой. Я вышла из каноэ и подержала его, пока Джо перебирался с кормы на нос.

Она была у меня за спиной, я почуяла запах, еще не видя ее, а потом услышала жужжание мух. Запах был как от гниющей рыбы. Я обернулась: она висела вниз головой, тонкий синий нейлоновый шнурок, перекинутый через ветку, крепко спутал ей ноги, раскрытые крылья обвисли. Она глядела мне в лицо одним вытекшим глазом.

Глава четырнадцатая

— Ну и запах, — сказал Дэвид. — Что это?

— Мертвая птица, — ответила Анна, она двумя пальцами зажимала нос.

Я сказала:

— Это цапля. Они не съедобные.

Непонятно, чем ее убили — пулей, камнем в голову, палкой? Здесь для цапель рай, они могут прилетать на мелководье ловить рыбу, стоя на одной ноге и нанося удары длинным, как копье, клювом. Этой, видно, даже не дали взлететь.

— Годится для нас, — сказал Дэвид, — можно будет пустить после рыбьей требухи.

— Дерьмо, — буркнул Джо. — Воняет.

— Вонь на пленке не передается, — сказал Дэвид, — а ты как-нибудь пять минут потерпишь. Видик смачный, не спорь.

Они принялись устанавливать камеру, мы с Анной сидели на рюкзаках и ждали.

Я увидела на цапле навозного жука, овального, иссиня-черного; когда камера застрекотала, он спрятался в перьях. Жук-стервятник, жук-могильщик. Но почему они ее так подвесили, словно линчевали, почему просто не выбросили, как ненужную вещь? Чтобы показать всем, что они могут, что обладают властью убивать? А то ведь от нее никакого проку — красивая, конечно, птица, но издалека, ее нельзя ни приручить, ни приготовить на обед, ни научить разговаривать по-человечьи, единственное, что они могут с ней сделать, — это уничтожить.

Пища, рабство или труп — выбор ограниченный; рогатые, клыкастые отсеченные головы по стенам бильярдных залов, рыбьи чучела — трофеи. Это все, конечно, американцы; они прошли тут, мы их еще могли встретить.

Второй волок был короче, но тропа сильно заросла; листья топорщились, сучья торчали, словно нарочно преграждая путь. Свежеобломанные ветки, древесина обнажена, как трубчатая кость в открытом переломе, затоптанный папоротник — они побывали тут, гусеничные следы их подошв глубоко впечатались в грязь маленькими кратерами, провалами. Начался спуск, прорези озера просвечивали между стволами. Я думала о том, что я им скажу, что тут можно сказать? Спросить: зачем? — не имеет смысла. Но когда мы прошли волок и вышли к воде, их там не оказалось.

Озеро представляло собой узкий полумесяц, дальний конец был скрыт от глаз. Lac des Verges Blanches, белые березы росли купами у самой воды, обреченные в конечном итоге на гибель от древесного рака, но еще не теперь. Ветер качал их верхушки, он дул поперек озера. Водная гладь морщилась, маленькие волны шлепали о песок.

Мы снова уселись в лодки и поплыли туда, где озеро изгибалось, я помнила, что там открытый берег и можно устроить лагерь. По пути я заметила несколько заброшенных бобровых хаток, похожих на старые ульи или прошлогодние стожки; я запомнила их, окунь любит подводные переплетения.

Мы добирались сюда дольше, чем я рассчитывала, солнце уже ослабело, налилось красным. Дэвид хотел сразу же заняться рыбной ловлей, но я сказала, что сначала надо поставить палатки и набрать дров. На этой стоянке тоже был мусор, но давний, этикетки на бутылках неразборчивые, консервные жестянки проржавели. Я собрала все это и захватила с собой, чтобы зарыть за деревьями, там, где буду копать отхожую яму.

Слой листьев и игл, слой корней, сырой песок. Что меня всегда особенно пугало в городах, это белые, зияющие, как нули, унитазы в чистых, выложенных кафелем чуланчиках. Уборные со сливом и пылесосы, они гудели, и что в них попадало — исчезало навсегда, я когда-то даже воображала, что существует такая страшная машина, в которой исчезают и люди тоже, пропадают невесть куда, эдакое подобие фотоаппарата, похищающего не только душу, но и тело. Рычаги, кнопки, защелки — побеги той страшной машины, как цветы из подземных корней; кружочки и овальчики, зримая логика, и нельзя знать заранее, что случится, если надавишь.

Я показала им, где вырыла яму.

— А на что же садиться? — капризно спросила Анна.

— На землю, — сказал Дэвид. — Тебе полезно, укрепишь немного мускулатуру.

— А сам-то! — Анна ткнула его в живот и произнесла, подражая ему: — Обдряб.

Я опять открыла и разогрела консервы, фасоль, горошек, мы ели и пили чай с дымком. А когда я спустилась к воде мыть миски, то с плоского камня увидела среди кедровых стволов в дальнем конце озера бок палатки, их бункер. На меня были направлены бинокли. Я почувствовала лучи взглядов, почувствовала перекрестие прицела у себя на лбу, стоит сделать один неверный шаг.

Дэвиду не терпелось скорее получить то, за чем приехали, за что деньги плачены. Анна сказала, что останется в лагере, рыбалка ее не интересовала. Мы дали ей аэрозоль от комаров и втроем с удочками втиснулись в зеленое каноэ. Банку с лягушками я спрятала на корме, под рукой. На этот раз лицом ко мне сидел Дэвид, а Джо расположился на носу, он тоже собирался удить, хотя и не имел лицензии.

Ветер стих, озеро стало оранжево-розовым. Мы шли вдоль берега, над нами нависали прохладные березы, ледяные столпы. У меня слегка кружилась голова, слишком много воды и солнечного сияния, лицо горело, как после ожога, как память о минувшем дне. А перед глазами, чуть зажмуришься, — подвешенная за ноги мертвая цапля. Надо было ее похоронить.

Мы подплыли к ближайшей бобровой хатке, причалили. Я открыла коробку со снастью и нацепила приманку на удочку Дэвида. Он насвистывал в радостном возбуждении.

— А что, может, у меня бобер клюнет, а? Национальная эмблема. Вот что надо было поместить на государственном флаге, а не какой-то там кленовый лист: взрезанного бобрика. Я такому знамени всей душой готов поклоняться.

— Но зачем же его взрезать? — удивилась я. Это было все равно что свежевать кота, вздор какой-то.

Он посмотрел на меня с досадой.

— Я пошутил.

Но я не улыбнулась, и тогда он сказал:

— Где ты только росла? Это на блатном языке неприличная часть человеческого тела. Да здравствует наш родной кленовый бобрик! Смачно, а? — И, отпуская леску, фальшиво запел:

В стародавние дни из британской дали

К нам прибыл Вулф, блестящий герой,

На недругов он пошел горой,

И развеял мрак, и завел бардак

На просторах канадской земли.

Пели у вас это в школе?

— Рыбу распугаешь, — сказала я, и тогда он умолк.

Мертвый зверь — часть человеческого тела. Интересно, какую часть человеческого тела представляет цапля, что им понадобилось ее убить?

Я припомнила старый буксир, который плавал здесь в прежние времена, за ним тянулись плоты, из оконца каюты махали люди, солнце, синее небо — великолепная жизнь. Но она оказалась недолгой. Однажды весной мы приехали в деревню, а буксир лежит на берегу у казенной пристани, брошенный. Мне хотелось посмотреть, какой же он вблизи, домик у него на палубе, и как там все внутри. Я представляла себе маленький столик со стульчиками, раскладные кровати, которые опускаются от стен, на окне занавески в цветочек. Мы забрались туда, дверь была не заперта, но внутри оказались голые доски, даже некрашеные, а мебели никакой, печку и ту сняли. Единственное, что нам удалось найти, — это два ржавых бритвенных лезвия на подоконнике и скабрезные карандашные рисунки на стенах.

Я давно забыла про те рисунки; но, само собой разумеется, они были магические, как и наскальные изображения в пещерах. Человек рисует на стенах то, что для него важно, за чем он охотится. Еды у них было вдоволь, нет надобности рисовать зеленый горошек в банках и аргентинскую тушенку, а вот в чем они испытывали нужду во время своих скучных, отнюдь не идиллических плаваний туда-сюда по озеру, когда делать совершенно нечего, только в карты дуться, им, наверно, осточертела эта жизнь, ползанье взад-вперед с плотами на привязи. Теперь они уже, наверно, умерли или состарились, они небось там все ненавидели друг друга.

Окуни клюнули у обоих одновременно. И тот и другой сражались как львы, удилища гнулись чуть не пополам. Дэвид в конце концов вытащил свою рыбину, а у Джо она ушла под корягу, запутала леску и оборвала.

— Эй, — окликнул меня Дэвид, — прикончи вот моего.

Окунь был свирепый, он бился и прыгал по днищу лодки, с присвистом выстреливая струйкой воду из-под выступающего рыла, то ли со страху, то ли от ярости, трудно сказать.

— Сам давай, — ответила я и протянула ему нож. — Я же тебе показывала как.

Стук металла по кости, по бесшейному голово-тулову, нет, я больше не могла, не имела права. Она не нужна нам была, наша естественная пища — консервы. Мы совершали акт насилия ради спорта, для развлечения и удовольствия, активный отдых на лоне природы, как они говорят. Но это уже больше не могло служить справедливым основанием. Это объяснение, но не оправдание, как любил повторять отец, всегдашняя его присказка.

Пока они любовались плодом преступления Дэвида, трупом, я вынула из ящика для снастей банку с лягушками и отвинтила крышку, они выбирались и плюхались в воду, зеленые, в черных леопардовых пятнах, золотоглазые, спасенные. Было в школе: у каждого на парте лоток, на нем лягушка, источающая эфирный дух, распластанная, как салфеточка для завтрака, все органы на виду, их рассматривали по очереди и отсекали; вырезанное сердце, все еще медленно екающее, будто кадык при глотании, и не выступило на нем никаких букв — знаков мученичества; неаппетитный шнурок кишечника. Заспиртованная кошка, краска в кровеносных сосудах, красная в артериях, синяя в венах — за стеклом в больнице, у гробовщиков. Найдите, где находится мозг дождевого червя, завещайте ваше тело на нужды науки. Все, что мы проделываем с животными, мы можем сделать и друг с другом, мы на них сначала практикуемся.

Джо перебросил мне свою оборванную леску, и я, порывшись среди блесен, отыскала ему новый поводок, свинцовое грузило, новый крючок — сообщница, соучастница.

Из-за мыса выплыли американцы, двое в серебристой лодочке, они держали курс прямо на нас. Я пригляделась, определяя, что за персонажи: эти не относились к типу толстопузых и пожилых, которые предпочитают моторные лодки и чтобы с проводником, эти помоложе, подтянутые, с открытыми загорелыми лицами астронавтов — лакомый сюжет для иллюстрированных журналов. Поравнявшись с нами, они широко растянули рты, обнажив двойные ряды зубов, белых и ровных, будто искусственных.

— Берете? — спросил передний с западным акцентом; у них это традиционное приветствие.

— Уйму, — отозвался Дэвид с ответной улыбкой. Я приготовилась к тому, что сейчас он им что-нибудь ляпнет, эдакое оскорбительное, но он больше ничего не прибавил. Парни дюжие.

— Мы тоже, — сказал передний. — Мы здесь уже дня три-четыре, и все время клюет, не переставая, вылавливаем полную норму каждый день.

На борту их лодочки, как у всех у них, был наклеен звездный флажок, чтобы мы знали, что находимся на оккупированной территории.

— Ну пока, — сказал задний, и они проплыли мимо нас к следующей бобровой хатке.

Лакированные удилища, лица непроницаемые, как космические скафандры, зоркий снайперский взгляд, конечно, цапля — это их рук дело. Вина отсвечивала на них, словно серебряная фольга. В мозгу у меня всплывали разные случаи, которые мне про них рассказывали: как одни набили поплавки своего гидроплана незаконно выловленной рыбой, у других машина была с двойным дном, и там на искусственном льду — двести озерных форелей, инспектор рыбнадзора обнаружил их по чистой случайности. «Безобразная страна, — жаловались они, когда он отказался брать взятку. — Никогда больше сюда не приедем». Они напивались и на своих мощных глиссерах гонялись для смеху за гагарами; гагара нырнет, а они сразу задний ход, не давали ей взлететь, и так — пока не потонет или не попадет под лопасть их винта. Бессмысленное убийство, такая игра. Им после войны было скучно.

Закат гас, с противоположного края небес поднималась тьма. Мы повезли наш улов обратно, теперь уже четыре рыбины, и я срезала раздвоенный прут, чтобы продеть сквозь жабры.

— Фу-у, — Анна сморщила нос. — Запах как на рыбном базаре.

Дэвид сказал:

— Жаль, пива нет. Можно бы, наверно, достать у тех янки, у таких должно быть.

Я взяла мыло и спустилась к воде смыть с рук рыбью кровь. Анна пришла вслед за мной.

— Господи, Боже мой, — простонала она. — Что мне делать? Я оставила всю мою косметику, он меня убьет.

Я пригляделась: в сумерках ее лицо казалось серым.

— Может, он не заметит, — сказала я.

— Заметит, не беспокойся. Если не сегодня, сегодня еще не все стерлось, то завтра утром. Он требует, чтобы я всегда выглядела как молоденькая цыпочка, а чуть что не так, страшно злится.

— А ты не умывайся, и будешь чумазая, — предложила я.

Она не ответила. Она села на камень и уткнулась лбом себе в колени.

— Он мне этого не спустит, — обреченно проговорила она. — У него есть свой кодекс правил. Если я нарушу какое-нибудь, он меня наказывает, но только эти правила все время меняются, я никогда не знаю наверняка. Он псих, у него не все дома, понимаешь? Ему нравится доводить меня до слез, сам-то он не способен плакать.

— Не может быть, чтобы он это всерьез, — сказала я. — Ну вот это, насчет косметики.

У нее из горла вырвался не то кашель, не то смешок.

— Тут дело не только в косметике, это его оружие. Он постоянно следит за мной, ищет предлога. А найдет — и тогда ночью либо совсем от меня отворачивается, либо еще что-нибудь придумает, казнит меня. Ужас, что я говорю, да? — В полутьме она направила на меня яичные белки своих глаз. — Но если заговорить с ним об этом, он только отшутится, он говорит, у меня склонность к мелодраме, я будто бы все это выдумываю. Но между прочим, все чистая правда.

Она обращалась ко мне за советом, а сама мне не доверяла, боялась, как бы я не заговорила об этом с ним у нее за спиной.

— Может быть, тебе лучше от него уйти? — предложила я ей свое решение. — Развестись.

— Иногда мне кажется, что он этого и добивается, я уж и не знаю сама. Сначала все было вроде здорово, но потом я стала его любить по-настоящему, а он этого не выносит, он терпеть не может, чтобы его любили. Смешно, да?

У нее на плечи была наброшена мамина кожаная куртка, она взяла ее, потому что не захватила с собой теплого свитера. С Анниной головой куртка выглядела нелепо, униженно. Я попыталась вспомнить мать, но вместо нее было пустое место, единственное, что сохранилось, — это случай, который она сама нам рассказывала, как девочками они с сестренкой соорудили себе крылья из старого зонта и прыгали с крыши сарая, хотели полететь, и она сломала себе обе лодыжки. Она говорила об этом со смехом, но мне ее рассказ показался теперь холодным и грустным; невыносимая боль поражения.

— А иногда мне кажется, он хочет, чтобы я умерла, — говорила Анна. — Мне даже такие сны снятся.

Мы вернулись на стоянку, я развела большой костер и сварила еще какао на порошковом молоке. Кругом уже было совсем темно, светилось только пламя и вьющиеся над ним столбом искры; почерневшие угли внизу оживали и начинали рдеть при каждом дыхании ветра с воды. Мы сидели на парусиновых подстилках, Дэвид — обняв за плечи Анну, мы с Джо — врозь и отворотясь друг от друга.

— Похоже на скаутские лагеря, — сказала Анна звонко и жизнерадостно, раньше-то я думала, у нее от природы такой голос. Она запела, неуверенно, не дотягивая верха:

И синие птицы заплещут крылами

Над белыми Дуврскими берегами

В то утро, когда свобода придет…

Слова летели к темным верхушкам деревьев и таяли, как струйки дыма. А за озером раздавались возгласы неясыти, частые и слабые, как взмахи крыла над самым ухом, они ложились поперек ее пения, зачеркивая его. Она почувствовала это, оглянулась через плечо.

— Подпеваем хором! — распорядилась она и захлопала в ладоши.

Дэвид сказал:

— Ну ладно, спокойной ночи, дети.

И они с Анной ушли в свою палатку. Парусина на минуту засветилась изнутри, это зажгли фонарик, и тут же погасла.

— Идешь? — позвал Джо.

— Сейчас приду.

Я хотела, чтобы он успел заснуть.

Я сидела в темноте, обласканная голосами с ночного озера. В отдалении рдел костер американцев, красный циклопий глаз — вражеские позиции. Я желала им зла, пошли им Бог страдание, молилась я, переверни их каноэ, испепели их, распори им животы. А неясыть то отвечала, то умолкала.

Я тихонько пролезла внутрь под москитную сетку. Нащупала фонарик, но не зажгла: не хотела, чтобы Джо проснулся. Разделась вслепую, он смутно темнел рядом, неподвижный, уютный и надежный, как бревно. Вот когда только и становилось мыслимо между нами хоть какое-то подобие любви — когда он спал и ничего не требовал. Я легонько провела ладонью по его плечу, как гладят дерево или камень.

Но он, оказалось, не спал; он протянул ко мне руку.

— Прости, — сказал он. — Сдаюсь, твоя взяла. Давай забудем все, что я говорил, и пусть будет по-твоему, как у нас было раньше, идет?

Но было уже поздно, я не могла.

— Нет, — ответила я. Я уже отселилась от него.

Его пальцы злобно сдавили мне локоть — и разжались.

— Н-ну! — сквозь зубы выдохнул он.

В темноте можно было смутно различить, что он приподнялся, и я сразу пригнула голову, потому что сейчас он меня ударит, но он только повернулся ко мне спиной и упрятал голову в спальный мешок.

Сердце у меня в груди прыгало. Я лежала, замерев, и разбирала ночные звуки за парусиновой стеной. Писк, шорох в палой листве, кто-то фыркнул — ночные животные, ничего опасного.

Глава пятнадцатая

Крыша палатки просвечивала, как мокрый пергамент, вся в крапинах ранней росы. Над самым ухом дрожали извивы птичьих голосов, замысловатые, точно восьмерки танцоров на льду или струи льющейся воды; воздух распирали влажные биения.

Среди ночи вдруг раздался рев — Джо опять привиделся кошмар. Я тронула его, это было неопасно, он лежал спеленатый в смирительную рубашку спальника. Не проснувшись толком, он сел.

— Не та комната, — произнес он со сна.

— Ты что? — спросила я его. — Что тебе приснилось?

Я хотела знать, может быть, я бы тоже вспомнила. Но он сник, завалился на бок и нырнул обратно.

Моя рука осталась у меня под носом, она пахла продымленной кожей, костром, а еще землей и потом и, как я ни мылась, рыбой — запахи прошлого. Когда вернемся в родительскую хижину, мы замочим в мыле одежду, в которой здесь были, отстираем ее от леса, нанесем на себя свежий слой лосьонов и шампуней.

Я оделась, спустилась к берегу и погрузила лицо в воду. В этом озере она была не такая прозрачная, как в большом, коричневатая, кишевшая разными формами жизни, скученными на более тесном пространстве; и еще она была холоднее. Каменная площадка круто обрывалась и уходила вниз, в глубину. Я разбудила всех.

Почистив рыбу, я обваляла ее в муке, поджарила и вскипятила кофе. Рыбье мясо было белое с голубыми прожилками и на вкус отдавало придонной водой и камышом. Они ели и почти не разговаривали — не выспались.

Лицо Анны, лишенное кроющего слоя смазки и пятен румянца, при дневном свете выглядело сухим и как бы пожухлым, нос обгорел, под нижними веками лиловели толстые складки. Она все время отворачивалась от Дэвида, но он как будто бы ничего не замечал и не сказал ни слова, только раз, когда она задела ногой его кружку и плеснула на землю кофе, коротко проговорил:

— Смотри, Анна, ты распускаешься.

— Будете еще рыбачить сегодня? — спросила я у Дэвида, но он покачал головой.

— Поехали лучше снимать наскальную живопись.

Я сожгла рыбьи кости, хребты, хрупкие, как лепестки цветов, а требуху закопала в землю. Рыбьи внутренности — не семена, из них не прорастут мальки. Мы однажды нашли у себя на острове скелет оленя, даже с остатками мяса на костях, он тогда сказал, что это волки зимой его задрали, потому что он был старый; и это выходило естественно. Если бы мы ныряли и ловили их зубами, если бы мы сражались с ними их же оружием на их собственном поле, это было бы честно, но у нас были крючки вместо зубов, и воздух не их стихия.

Они вдвоем возились с кинокамерой, крутили и совещались, перед тем как отправиться в путь.

На карте было указано, что наскальные изображения находятся на берегу заливчика, там поблизости был теперь разбит лагерь американцев. Они, как видно, еще не встали, дым от костра не шел. Может быть, мое заклинание подействовало, подумала я, и они умерли?

Я высматривала разрыв в береговой линии, вход в заливчик, обозначенный на карте. Вот оно, место, помеченное крестиком, можно было не сомневаться: прямо из воды отвесно поднималась ровная каменная стена. Самое подходящее место для их художеств, других ровных скальных поверхностей по соседству не видно. Он побывал в этом заливчике, а задолго до него здесь были первые пришельцы, исконные обитатели, и оставили после себя след, оставили слово, но смысл его не сохранился. Я перегнулась через борт, пристально разглядывая каменную стену, мы перестали грести, и лодки подогнало к ней бортом вплотную.

— Ну, где же они? — спросил Дэвид и приказал Джо: — Надо уравновесить лодку и вести съемку с воды, с земли тут не подобраться.

— Сразу не углядишь, — сказала я. — Могли потускнеть. Где-то здесь должны быть.

Но их не было; не было мужчины с оленьими рогами и никаких следов красной краски, ни единого пятнышка; каменная поверхность простиралась во все стороны, шершавая у меня под ладонями, в мелких лунных кратерах, и только бело-розовая полоса кварца перечеркивала ее наискось — мета медленного наклона земных слоев. Но ничего рукотворного, человеческого.

Либо я неверно запомнила карту, либо он не там поставил знак. Я рассуждала, я нашла зацепку и распутала весь клубок, как он нас учил, но разгадки не оказалось. У меня было такое чувство, будто он меня обманул.

— Да кто тебе про них говорил? — начал Дэвид строгий допрос.

— Просто я думала, они здесь есть, — ответила я. — Так, слышала от кого-то. Может, на другом озере.

На минуту у меня мелькнуло в голове: ну конечно, ведь уровень воды в озере поднят, и рисунки теперь футов на двадцать под водой! Но воду поднимали в большом озере, а это с ним не связано, между ними водораздел. На карте значилось, что на большом озере он их тоже нашел, судя по письму, он их там даже фотографировал. Но в хижине никакого фотоаппарата не оказалось. И рисунков нет, и аппарата нет, выходит, я где-то допустила ошибку, придется разгадывать заново.

Они были разочарованы, они ожидали увидеть что-то эффектное, что-то причудливое, как раз для их фильма. Но он нарушил правила, он сжульничал, мне хотелось обвинить его в глаза, потребовать объяснения: ты же утверждал, что рисунки тут?

Мы повернули назад. Американцы уже проснулись, они не умерли, они как раз отчаливали в своей серебристой лодке, за борт свешивалось дорогое удилище. Мы с Джо шли первыми, прямо им наперерез.

— Привет, — сказал мне передний, блеснув белоснежной улыбкой. — Как успехи?

Это и было их оружие — толстокожесть, непрошибаемые пустые головы, как метеорологические шары-зонды. С такой защитой ничего не страшно. Голая сила. И еще на шнуре подвесили. Я представила себе, как побежал ток по нервным клеткам, когда они нанесли удар и она упала, хлопая крыльями, точно подбитый аэроплан. Оттого, что существуют вот такие, как они, должны гибнуть невинные, думала я, для этих бесшабашных убийц не существует запретов, у них нет ни совести, ни религии, они считают, что достойны жить только те, кто из рода человеческого, только им подобные, так же, как они, одетые и оснащенные.

В других странах, где животное — это душа предка или дитя божества, там, наверно, иначе, там они хоть ощутили бы свою вину.

— Мы не рыбачим, — сквозь зубы ответила я. Мою руку так и тянуло размахнуться и ребром весла садануть его по голове — глаза сразу выстрелят из орбит, череп треснет, как яичная скорлупа.

Углы его рта в тот же миг опустились.

— А-а, — протянул он. — А скажите, вы из какого штата? Мы с Фредом по говору никак не можем определить. Мы думаем, может быть, Огайо?

— Мы не из Штатов, — отрезала я, досадуя, что они приняли нас за своих.

— Ей-богу? — Он весь засветился: встретил живую аборигенку. — Ты здешняя?

— Мы все здешние, — ответила я.

— И мы тоже, — неожиданно сказал задний.

Передний протянул правую руку, хотя нас разделяло футов пять по воде.

— Я из Сарнии, а это Фред, мой деверь, он из Торонто. А мы-то думали, вы янки, длинноволосые и все такое.

Я страшно разозлилась: зачем же они нас морочили?

— Что же у вас тогда вон флаг на борту? — спросила я громким голосом, они даже вздрогнули. Передний опустил руку.

— А-а, это? — сказал он и пожал плечами. — Я в бейсбол за «Метрополитэн» болею, уже много лет, я всегда поддерживаю слабейшего. Купил эту штуку, когда ездил на матч, в тот год они еще выиграли вымпел.

Я пригляделась: это действительно был никакой не флаг, а просто сине-белый прямоугольник и на нем красными буквами надпись: «Мы — за Мет.».

Подплыли Дэвид с Анной.

— Вы болеете за «Метрополитэн»? — обрадовался Дэвид. — А ну подвиньтесь-ка.

Он подгреб к ним борт о борт, и они пожали друг другу руки.

Но ведь цаплю-то они все-таки убили. Неважно, из какой они страны, думала я, все равно они американцы, они то, что нас ждет в будущем, во что мы можем превратиться. Они распространяются, как вирус, проникают в мозг, овладевают серыми клетками, и клетки перерождаются изнутри, а сами зараженные уже не чувствуют разницы. Как в последних научно-фантастических кинофильмах: существа из иных миров захватывают тело человека, внедряются в него, пользуются его мозгом, поблескивая из-под темных очков белыми скорлупками незрячих глаз. Если вы выглядите, как они, и говорите, как они, и мысли у вас такие же, как у них, значит, вы и есть они, твердила я про себя, вы изъясняетесь на их языке, все ваши поступки и действия исполнены разумного смысла.

Но как они возникли, откуда появился первый, не вторглись же они, в самом деле, с чужой планеты, они земного происхождения. Как мы стали плохими? Для нас в детстве источником всего дурного был Гитлер, он был воплощением зла, многорукого, древнего и неистребимого, как сам дьявол. И не важно, что от него осталась лишь горстка пепла и зубов к тому времени, когда я впервые о нем услыхала. Я знала, что он жив, он был в книжках, которые брат приносил в городе домой, и в альбоме у брата он тоже затаился, черные свастики на танках — это и был он, если бы удалось его уничтожить, все были бы спасены. Когда отец жег сорную траву в костре, мы с братом подбрасывали палки в огонь и пели: «Костер гудит, Гитлеров дом горит, милая, хорошая моя!» Это было верное средство, мы знали точно. Он служил меркой всех мыслимых ужасов. Однако Гитлера больше не было, но зло осталось, и теперь, когда я отгребала от них, а они скалили зубы и махали нам на прощание, я спрашивала себя: может, американцы хуже Гитлера? Это как рвать земляного червя, из каждого куска вырастает новый.

Мы пристали к нашему лагерю, скатали спальные мешки, отвязали и сложили палатки. Я засыпала отхожую яму и разровняла бугорок, набросала веток, иголок. Не оставляй после себя следов.

Дэвид хотел еще остаться, пообедать вместе с американцами и поговорить о бейсболе, но я сказала, что ветер встречный и нам не хватит времени. Я торопила их, мне хотелось поскорее убраться оттуда, подальше от моей собственной злобы и от приветливых непробиваемых убийц.

До первого волока мы добрались к одиннадцати. Ноги мои сами ступали по камням и по грязи, след во вчерашний след, а в мозгу расплетались и сплетались заново нити, следы петляли и расходились. Мы не одного только Гитлера убивали с братом, но и других — в ту пору он еще не пошел в школу и не узнал там про Гитлера. Тогда мы начали играть в войну, а до этого играли в зверей — что будто бы мы звери, а наши родители — люди, враги, они могут убить нас или поймать, и мы от них прятались. Но иногда на нашей стороне была сила: один раз мы были пчелиным роем, мы отъели пальцы, нос и ступни у нашей самой нелюбимой куклы, вспороли ее тряпичное туловище, оно было набито чем-то мягким и серым, чем набивают тюфяки, и под конец выбросили ее в озеро. Она не затонула, взрослые ее нашли и спрашивали у нас, как она попала в воду, но мы солгали, что не знаем, как-то потерялась. Убивать дурно, нам это внушали, убивать можно только врагов и то, что идет в пищу. Правда, кукла, конечно, не страдала, она была неживая; но ведь в представлении детей все — живое.

Мертвая цапля была все там же, на берегу промежуточного озера, она по-прежнему висела на жарком солнце вниз головой, точно в витрине мясника, оскверненная, неотомщенная. Запах еще усилился. Вокруг ее головы вились мухи, откладывали яйца. В сказке король, который научился разговаривать с животными, съел волшебный листик, и они открыли ему, где спрятаны сокровища, и рассказали про заговор, спасли ему жизнь, — интересно, что бы они сказали на самом деле? Обвинения, жалобы, крики гнева; но от их имени некому выступить.

Я ощутила, содрогнувшись, лежащую на мне вину соучастия, липкую, как клей, как кровь на руках, словно я тоже была там и не сказала «нет!», не сделала ничего, чтобы воспрепятствовать этому, — еще одно безмолвное осторожное лицо в толпе. Как некоторые мучатся, что они — немцы, пришло мне в голову, так мне стыдно быть человеком. В каком-то смысле было глупо терзаться из-за одной убитой птицы больше, чем из-за всего другого: из-за войн, кровопролитий и массовых убийств, о которых пишут газеты. Но войнам и кровопролитиям всегда имелись объяснения, создавались книги, толкующие о том, как и почему они произошли, — а смерть цапли беспричинна, смерть в чистом виде.

У него была лаборатория, это когда он уже стал постарше. Птиц он никогда не ловил, они слишком быстро двигались, он ловил тех, кто помедленнее. И держал в банках и жестянках, на доске, подвешенной в глубине леса, у самого болота; он проложил туда тайную тропу, пометил еле видными зарубками на стволах, зашифровал. Иногда он забывал их кормить или ленился идти вечером по холоду, не знаю; когда я в тот день пробралась туда, одна змея уже подохла и несколько лягушек тоже, кожа у них пересохла, а желтые животы вздулись, и рак плавал в помутневшей воде всеми ногами кверху, как у паука. Я вылила содержимое этих банок в болото. Остальных, которые были еще живы, отпустила. Перемыла склянки и жестянки и снова аккуратно расставила в ряд на доске.

После обеда я спряталась, но к ужину пришлось выйти. Он не мог ничего сказать при родителях, но он знал, что это я, больше некому. От злости он прямо побелел, глаза прищурил, будто ему было плохо меня видно. «Они были мои», — сказал он мне. Потом он наловил новых, сменил место и мне не показал. Я все равно потом нашла, но опять их выпустить побоялась. И из-за моей боязни они погибли.

Я не хотела, чтобы существовали войны и смерти. Я хотела, чтобы их не было, и рисовала только кроликов возле разноцветных домишек в виде пасхального яйца, а над плоской землей, честь по чести, кружочки солнца и луны, вечное лето: я всем желала счастья. Но его рисунки оказались правдивее — взрывы, разорванные тела солдат; он был реалист, это его и спасло. Один раз он чуть не утонул, но больше он этого не допустит, ко времени своего отъезда он уже вполне созрел.

И пиявки тоже оказались на прежнем месте — в толще теплой озерной воды, молодые, похожие на пальцы, свисали со стеблей водяных лилий, более крупные плавали у поверхности, плоские и мягкие, как лапша. Мне они не нравились, но неприязнь ничего не извиняет. Они не мешали нам купаться в большом озере, но мы все равно вылавливали пятнистых, «плохих», как он их называл, и швыряли в костер, когда не видела мама: она запрещала жестокости. А меня это не особенно смущало, если бы только они там подыхали сразу, но они выползали из огня и, беспомощно извиваясь, облепленные пеплом и иглами, мучительно волоклись в сторону берега, будто чуяли, где вода. Тогда он их подбирал двумя палочками и снова бросал в огонь.

Нет, нечего винить город, инквизиторов школьного двора, мы были не лучше, просто у нас были другие жертвы. Станем как дети — как варвары, вандалы; это все в нас, прирожденные свойства. В голове у меня что-то замкнулось, пробежало от руки по синапсам, отрезало путь к отступлению; нет, не то, не тот поворот, искупление не здесь, я что-то проглядела.

Мы дошли до большого озера, загрузили лодки и спихнули их на воду, протащив через завал из бревен. На берегу залива поваленные деревья и нумерованные столбики показывали, где прошли изыскатели, присланные компанией: она планирует здесь возведение электростанции. Моя страна, проданная или затопленная, — резервуар; вместе с землей продаются и люди, и звери тоже — бесплатное приложение. Дешевая распродажа, так это называется, и начало потопа зависит от того, кто победит на выборах, и не здесь, а в другом месте.

Глава шестнадцатая

Пошел шестой день, надо было завершать поиски, последняя возможность, завтра приедет Эванс, чтобы увезти нас обратно. Мозг мой лихорадочно работал, заделывая провалы, покрывая пустоты мелким шитьем чисел и расчетов, я должна была довести дело до конца, я еще никогда ничего до конца не доводила. Быть точной, собраться в острие и вонзить его прямо в ответ, в достоверность.

При первой же возможности я снова сверилась с картой. Крестик стоял там, где и следовало, я не перепутала. Оставалось только одно спасительное объяснение: некоторыми крестиками он пометил места, удобные, как он считал, для наскальных рисунков, но еще им не осмотренные. Я повела пальцем по линии берега и наткнулась на ближайший крестик. Это — там, где мы рыбачили в первый вечер, тамошние изображения будут под водой, придется нырять. Если я найду хоть что-то, это послужит ему оправданием, я буду знать, что он был прав; если нет, надо будет испытать следующий крестик, у острова цапель, потом следующий.

Я уже была в купальнике, мы стирали на мостках, терли вещи на ребристой стиральной доске старым обмылком, потом полоскали, стоя в озере. Теперь все висело на веревке за домом: рубахи, джинсы, носки, цветное бельишко Анны — наши сброшенные шкуры. Анна заметно успокоилась за фасадом свеженаложенного грима, напевала себе под нос. Она осталась у воды отмывать, волосы от дыма. Я надела майку — на случай, если опять встретятся американцы. Перед уходом я еще раз обшарила дом в поисках фотоаппарата, которым он делал те снимки, но аппарата не было; должно быть, он взял его с собой — в тот, последний, раз.

Спускаясь по ступенькам к воде, я вдруг увидела их на мостках за стволами деревьев. Анна в оранжевом бикини, прикрыв полотенцем голову, на коленях, похожая на монахиню. Над ней стоял Дэвид, руки в боки. А чуть в стороне сидел на мостках со своей камерой Джо и болтал ногами, отвернувшись, словно вежливо дожидался, когда они будут готовы. Услышав их разговор, я остановилась. Обе лодки стояли у мостков, мне нужно было туда, но сейчас спускаться было опасно. День был безветренный, голоса доносились отчетливо.

— Давай-давай, скидывай, — говорил Дэвид веселым тоном остряка.

— Я ведь к тебе не лезу, — ответила Анна негромко, уклончиво.

— Тебе что, жалко? Нам нужна голая женщина.

— Для чего это вдруг? — досадливо спросила Анна, закинув голову в покрывале. И глаза, должно быть, прищурила.

— Для «Выборочных наблюдений», — нетерпеливо объяснил ей Дэвид, и я подумала, что они действительно уже все вокруг использовали, им тут больше нечего снимать, кроме друг друга, следующая на очереди я. — Пустим тебя после мертвой птицы, у тебя есть возможность стать кинозвездой, ты же всегда жаждала славы. Тебя будут показывать по учебным программам, — добавил он, словно для вящего соблазна.

— Да ну тебя, — сказала Анна, подобрала свой детектив и сделала вид, что читает.

— Скидывай, говорю, нам нужна голая дама со здоровенными титьками и толстым задом, — ласково настаивал Дэвид, и я узнала в его голосе грозную вкрадчивость, знакомую еще по школе, за ней всегда следовало само издевательство, высший миг.

— Послушай, оставь меня в покое, — отозвалась Анна. — Я занимаюсь своим делом, а ты своим занимайся, ладно?

Она встала, уронив с головы полотенце, и хотела было обойти Дэвида, но он заступил ей дорогу.

— Я не буду снимать, раз она не согласна, — сказал Джо.

— Да она это только для вида, — не сдавался Дэвид. — А самой хочется, она же эксгибиционистка в душе. Ей очень нравятся ее роскошные телеса, а тебе как? Верно, ничего? Даже если и подплыли немного жирком.

— Не воображай, будто я не знаю, чего ты добиваешься, — сказала Анна с торжеством, точно нашла ответ задачки. — Тебе хочется меня унизить, вот что.

— Что унизительного в твоем прекрасном теле, детка? — нежно спросил Дэвид. — Мы все его любим, неужели ты его стыдишься? Не будь скрягой, таким богатством надо делиться с ближними, что ты, впрочем, и делаешь.

Он ее допек, она разозлилась и почти орала:

— Убирайся вон, чего тебе от меня надо? Со мной у тебя этот номер не пройдет!

— Почему же, — ровно возразил Дэвид. — Всегда ведь проходит. Раздевайся лучше, будь паинькой, а то мне самому придется тебя раздеть.

— Оставь ее, — сказал Джо, продолжая болтать ногами, то ли со скуки, то ли от волнения, у него не поймешь.

Я хотела сбежать вниз и остановить их, ссориться нехорошо, нам это запрещалось, если мы затевали ссору, нам попадало обоим, как в настоящей войне. Поэтому мы вели войны тайные, необъявленные, а потом и односторонние, я перестала сражаться, так как всегда оказывалась побежденной. Единственная моя защита была — бегство, исчезновение. Я присела на верхней ступеньке.

— Не суйся, она моя жена, — отозвался Дэвид. Его пальцы сжали руку Анны повыше локтя. Она попыталась вырваться, но он обнял ее, словно собрался поцеловать, и в следующую минуту взвалил вверх ногами себе на плечо, волосы ее повисли мокрыми плетями.

— Довольно, черт тебя дери, — произнес он. — Выбирай: или ты разденешься, или в воду.

Анна захватила в оба кулака его рубашку.

— Если я в воду, то и ты со мной, — крикнула она из-за завесы волос, дрыгая в воздухе ногами. Непонятно было, плачет она от радости или смеется.

— Снимай! — крикнул Дэвид Джо. И Анне: — Считаю до десяти.

Джо повернул и навел на них кинообъектив, будто противотанковое ружье или какое-то невиданное оружие пыток, нажал кнопку-спуск, раздался зловещий стрекот.

— Ладно, — сказала Анна под дулом камеры. — Ты грязный ублюдок, чтоб тебе лопнуть.

Он поставил ее на ноги и отступил в сторону. Ее загнутые за спину руки зашевелились, нащупывая застежки, как у перевернутого жука, расстегнутый лиф упал. Я увидела ее разрезанной тонким деревцем надвое, одна грудь по одну сторону, другая — по другую.

— И трусы тоже, — скомандовал Дэвид, будто непослушному ребенку. Анна презрительно взглянула на него и нагнулась. — И побольше секса. Покрути-ка задом. Выдай нам танец живота.

Минуту Анна стояла, красновато-загорелая, с клочком желтого меха и словно в белом белье, и смотрела на них ненавидящими глазами. Потом рванулась и, пробежав по мосткам, спрыгнула вниз, плюхнулась животом, и вода всплеснулась кверху, как взбитое яйцо. А она выставила из воды голову, мокрые волосы налипли полосами поперек лба, и поплыла, неумело взмахивая руками, к песчаной косе прямо подо мной.

— Успел снять? — негромко спросил Дэвид через плечо.

— Кое-что успел, — ответил Джо. — Может, велишь ей повторить?

Мне послышался сарказм, но, возможно, я ошиблась. Он стал откручивать камеру со штатива.

Слышно было, как Анна с плеском подплыла к берегу и выбралась на косу, она теперь по-настоящему плакала, громко, сухо всхлипывая. Зашуршали кусты, она чертыхнулась, а потом показалась наверху, должно быть взобралась, цепляясь за наклонные деревья. Розовый грим у нее на лице весь потек, тело было облеплено песком и сосновыми иглами, как у печеной пиявки. Не взглянув на меня и не сказав ни слова, она скрылась в доме.

Я встала. Джо на мостках уже не было, Дэвид сидел на досках, скрестив ноги. Поодиночке они были не так опасны, и я спустилась за лодкой.

— Привет, — кивнул мне Дэвид. — Как дела?

Он не знал, что я все видела. Он сидел босиком и ковырял ноготь на ноге — как ни в чем не бывало.

Дэвид, он — как я, подумалось мне, мы с ним оба не умеем любить, и у него и у меня чего-то важного недостает, такие родились, как мадам в деревенском магазине, у которой нет руки, — атрофия сердца. А Джо и Анна счастливчики, у них плохо получается, они страдают, но все-таки лучше видеть, чем ходить слепым, даже если именно через глаза и входят в нас злодейства и преступления. А может, наоборот, это мы нормальные, а те, кто могут любить, уроды, у них лишний орган, вроде рудиментарного глаза на лбу у земноводных, им от него никакого проку.

Аннин купальник лежал на мостках смятый, как опустевший кокон. Дэвид поднял лифчик и стал крутить, сплетая и расплетая бретельки. Я не собиралась ему ничего говорить, меня это не касалось, но все равно почему-то спросила:

— Зачем ты это сделал?

Голос у меня был равнодушный, я сознавала, что спрашиваю не от имени Анны, не заступаюсь за нее; я спрашивала для себя, мне надо было понять.

Минуту он поломал комедию.

— О чем ты? — спросил он, невинно ухмыляясь.

— О том, как ты сейчас с ней обошелся.

Он опасливо поглядел на меня, не обвиняю ли я его? Но я отвязывала каноэ, безразличная, как стена, как исповедальня, и он расхрабрился.

— А она, знаешь, как со мной обходится? — начал он на жалобной ноте. — Она меня довела, сама напросилась. Она спит с другими мужчинами, — заговорщицки добавил он, — думает, что сумеет скрыть от меня, да только у нее умишка не хватает, я всякий раз узнаю, носом чую. Я бы не против, если бы она делала это открыто, честно, видит Бог, я не ревную. — Он великодушно улыбнулся. — Но она хитрит, а я этого не терплю.

Ничего такого Анна мне не рассказывала, выходит, умолчала; или же он лгал.

— Но она любит тебя, — сказала я.

— Какое там любит, свист все, — сказал он. — Она рада бы меня кастрировать.

Его взгляд выразил не злобу, а сожаление, словно когда-то он думал о ней лучше.

— Она тебя любит, — повторила я, будто гадала по ромашке. Слово это было волшебное, но оно не действовало, потому что у меня не было веры. Мой муж твердил его без конца, как голос в телефонном бюро погоды, он хотел, чтобы оно у меня запечатлелось; твердил растерянно, как будто это я принесла ему страдание, а не наоборот. Неприятный случай — так он это называл.

— От нее я этого не слышу, — ответил мне Дэвид. — Наоборот, у меня впечатление, что она мной тяготится, ждет подходящего случая, чтобы уйти. Впрочем, я у нее никогда об этом не спрашивал, мы теперь вообще не разговариваем друг с другом, разве что при посторонних.

— И плохо делаете, что не разговариваете, — сказала я. Но неубежденно, неубедительно.

Он пожал плечами.

— А о чем с ней говорить? Она до того глупа, ничего не понимает, что я ей толкую, да, Господи, она когда телевизор смотрит — и то губами шевелит. Она совершенно невежественна и каждый раз, как скажет слово, садится в калошу. Знаю, знаю, о чем ты думаешь, — перебил он себя, чуть ли не умоляющим тоном. — Я сам сторонник женского равенства, но только, если она не тянет на равенство, Бог не дал, я же не виноват, верно? Женился я на ее царском бюсте, она меня заманила, я тогда готовился в пасторы, дураки тогда все были. Ну да что делать, такова жизнь.

Он пошевелил усами, как таракан, и громко хохотнул, но глаза у него смотрели растерянно.

— Я думаю, у вас еще все может наладиться, — сказала я.

Я закрепила весло поперек бортов и влезла в каноэ. Мне припомнилось, что Анна говорила про эмоциональную связь. Одна эмоциональная связь у них была: ненависть друг к другу; а ненависть, подумала я, наверно, почти такая же сильная страсть, как любовь. Супружеская чета, живущая в деревянном барометре на веранде у Поля, — мой идеал; но только они приклеены там навеки, осуждены появляться и исчезать туда-сюда, ясно-пасмурно, и не могут ни на миг покинуть своего обиталища.

Когда эти двое снова увидятся, между ними не произойдет никакого объяснения, не будет ни прощения, ни примирения, они уже перешли эту грань. Они даже никогда не помянут того, что произошло, они достигли душевного равновесия, почти покоя. Наши мать с отцом пилят дрова за домом, мать придерживает бревно, белое, березовое, отец орудует пилой, и солнечный благословенный свет сквозит в ветвях деревьев и золотит им волосы.

Я развернула лодку.

— Эй, — окликнул меня Дэвид. — Куда это ты?

— Да так… — Я махнула рукой в направлении плеса.

— Кормовой гребец не нужен? — предложил он. — Я знаешь как здорово гребу, тренированный — во!

У него это прозвучало просительно, словно он страдал от одиночества, но я не могла его взять, пришлось бы объяснять, в чем дело, да и какая от него помощь.

— Нет, спасибо, — ответила я и, встав на колено, накренила каноэ.

— Ну ладно, до скорого! — крикнул он мне, расплел свои перекрещенные ноги, встал и зашагал к дому; выгребая на открытую воду, я видела, как, удаляясь, мелькает в просветах между стволами его полосатая трикотажная рубашка.

Глава семнадцатая

Я гребла к обрыву. Было еще утро, солнце светило искоса. И не желтым, а ослепительно белым. Над головой, так высоко, что почти и неслышно, пролетал самолет, нанизывая города на свой дымный хвост; тоже крестик, поставленный в небе, несвятое распятие. И цапля, что пролетела над нами в первый вечер, вытянув ноги и шею, раскинув крылья в стороны, тоже серо-голубой крест, и та, другая — или это была она же? — которая свисала с дерева. По своей ли воле она умерла, дала ли согласие? Христос — по своей ли? Так ли, иначе ли, все, что принимает страдание и смерть вместо нас, — это и есть Христос; не убивай они птиц и рыб, они убивали бы нас. Животные умирают, чтобы мы жили, они нас замещают, олень, забитый охотниками по осенней поре, — это тоже Христос. И мы их едим, консервированных или так, мы питаемся смертью, умершее тело Христово воскресает в нас, дарует нам жизнь. Баночная ветчина, или тело Спасителя, выходит, что даже растения — это Христос. А мы не желаем поклоняться, организм поклоняется всей кровью и мышцами, а голова, этот шиш, не поклонится, голова не согласна, она жадная, ей все подавай, но благодарности не жди.

Я подплыла к обрыву. Американцев поблизости не было. Я продвигалась вдоль каменной стены, прикидывая, где нырнуть. Она обращена к востоку и была сейчас освещена солнцем, лучшее время суток. Начну с левого края. Нырять в одиночку опасно, должен страховать еще один человек. Но я, кажется, помнила, как это делается, мы ныряли с лодок или же связывали себе плоты из отбившихся от сплава бревен; весной, когда сходил лед, они, случалось, разрывали крепь и расплывались в разные стороны, а потом иногда попадались нам в озере — плыли куда-нибудь по одному, точно обломки растаявшей льдины.

Я уложила весло в каноэ и стянула через голову майку. Прыгать надо немного отступя от стены, а потом, опускаясь, сближаться, иначе можно разбить голову: камень уходит в воду вроде бы отвесно, но трудно сказать, может, там, под водой, выступ. Я уперлась коленями в кормовую банку, осторожно поставив ступни на борта, медленно встала во весь рост. Подогнула и снова выпрямила ноги — лодка вибрировала, как трамплин на вышке для прыжков в воду. Внизу за кормой шевелился мой силуэт, не отражение, а тень, укороченная, с нечеткими краями, голова в ореоле солнечных лучей.

Я подпрыгнула, изогнулась дугой и рассекла воду; работая ногами, стала погружаться, проходя слои озерной воды — от светло-серого ко все более темному, от прохлады к холоду. Взяла немного в сторону, и надо мной встала, уходя кверху, серо-розово-коричневая каменная стена. Я двигалась вдоль нее, ощупывая камень руками, пальцы скользили, как слизняки, глаза в воде видели неотчетливо. Потом мне сдавило легкие, и я, поджав колени, стала всплывать, пуская пузыри, как лягушка, перед лицом колыхались мои собственные волосы, а вверху, между воздухом и водой, висела лодка, врата спасения. Я накренила ее, перевалилась через борт и легла на дно отдышаться; я ничего не обнаружила. Болели плечи — после вчерашнего, да еще сегодня добавила. Я действовала под водой неуверенно, мое тело вспоминало приемы постепенно, так учишься ходить после долгой болезни.

Переждав несколько минут, я подгребла немного, провела каноэ дальше вдоль стены и нырнула снова, напрягая зрение, не зная, что должна увидеть; отпечаток ладони или фигуру животного, тело хвостатой ящерицы с рогами и плоской мордой, или птицу, или лодку с торчащими веслами, или абстрактный рисунок, круг, луну, или же детски беспомощное, вытянутое и статичное изображение человека. Кончился воздух, я всплыла на поверхность. Здесь нет, может быть, правее или глубже? Я была убеждена, что они где-то здесь, не стал бы он так четко расставлять на карте кресты и цифры безо всякого смысла, незачем, это на него не похоже, он всегда соблюдал свои собственные правила, аксиомы.

В следующее погружение мне показалось, что я вижу словно бы какое-то пятно, какие-то очертания, но я уже перевернулась, чтобы всплыть наверх. Меня начинало мутить, туманилось зрение, я лежала в лодке, а ребра ходили ходуном, надо было сделать перерыв, на полчаса по крайней мере, но я торжествовала; они там, сейчас я их найду. И очертя голову я снова встала на борта и прыгнула.

Бледно-зеленый свет, потом темнота, слой за слоем, глубже, чем в прежние разы, до самого дна; вода как бы загустела, в ней трепетали и проносились взад-вперед огненные точки, красные и синие, желтые и белые, я поняла, что это рыбы, обитательницы глубин, плавники с фосфоресцирующей оторочкой, неоновые пасти. Вот чудесно, что я так далеко забралась, я любовалась рыбами, они проплывали, точно световые узоры перед закрытыми глазами, руки и ноги у меня были невесомые, плавучие; я чуть не забыла про каменную стену и фигуру.

Но вот она, только это был не рисунок, не изображение на камне. Она оказалась подо мной, она подымалась мне навстречу из самых дальних глубин, это было нечто продолговатое и темное, с повисшими конечностями, неясных очертаний, но с глазами, они были открыты, и я знала, что это смерть, мертвое тело.

Я рванулась кверху, ужас выбился у меня изо рта гроздью серебряных пузырьков, боязнь сдавила горло, запертый крик душил. Зеленое днище лодки маячило высоко вверху, вокруг него играли солнечные блики, спасательный буй, путеводный свет.

Но там была не одна лодка, а две, мой челнок раздвоился, или же у меня двоилось в глазах. Рука моя разбила водную гладь и ухватилась за борт, за рукой — голова; из носа текли струи воды, я глотала воздух, в горле и под ложечкой стояли комья, волосы липли, как водоросли, все озеро было омерзительно, наполнено смертью, она липла ко мне. Во втором каноэ сидел Джо. Он проговорил:

— Он мне показал, куда ты поплыла.

Должно быть, он подплыл, когда я только что нырнула, но я не успела его заметить. Я ничего не смогла ему ответить, легкие мои просили воздуха, обессиленные руки едва сумели втянуть тело через борт в лодку.

— Чего это ты тут делаешь? — спросил он.

Я лежала на дне лодки. Я закрыла глаза и хотела, чтобы его не было. Мысленно я снова видела это: сначала у меня мелькнула мысль, что я видела моего утопшего брата, мертвое лицо в ореоле колышущихся волос — образ, сформировавшийся в моей памяти еще до того, как я родилась на свет. Только это не мог быть он, он же, в конце концов, не утонул и находился сейчас совсем в другом месте. Но потом я поняла; я вовсе не брата помнила, брат — это маскировка.

Было так: скрюченное в пробирке существо, глядящее на меня сквозь стекло, как заспиртованная кошка; большие студенистые глаза, плавники вместо рук, рыбьи жабры, я не могла его освободить, оно уже умерло, захлебнулось на воздухе. Оно витало надо мной, когда я очнулась от наркоза, реяло в воздухе, как чаша, как зловещий Грааль, и я подумала: что бы это ни было, часть меня или отдельное существо, но я его убила. Не ребенок, но могло бы стать ребенком, я помешала.

Вода стекала с меня на дно лодки, я лежала в луже. Я тогда пришла в ярость, сбила сосуд со стола, моя жизнь растеклась по полу: стеклянное яйцо и лужа крови, и ничего нельзя было уже сделать.

Это все неправда, я его не видела, они выскребли его в ведро и выплеснули куда полагается, спустили в канализационные трубы к тому времени, когда я пришла в себя. Оно уплыло обратно в океан — я протянула руку, но там ничего не было. Сосуд был логический, чистая логика — останки пленных и разлагающихся существ за стеклом, выделенным из моей головы, ограждение, стена между мной и смертью. И не в больнице, не было даже этого благословения законности, официального оформления. А просто — дом, убогая гостиная с журналами, темно-красная дорожка в коридоре, вьющиеся растения, цветы, лимонный запах мебельной политуры, укромные двери, шепот. Им важно было выставить тебя вон как можно скорее. Будто бы не медсестра, острый запах подмышек, лицо припудрено участием. Идем по коридору, от цветка к цветку, ее преступная рука на моем локте, другой рукой держусь за стену. Кольцо у меня на пальце. Все было вполне реально, такой реальности мне до гроба хватит, я не могла ее принять, этой вивисекции, причиненной мною гибели; мне нужна была другая версия. Я сложила куски, как смогла, склеила, разгладила, кое-что подмазала, залепила, получился коллаж, комбинированный снимок — фальшивая память, как бывают фальшивые паспорта. Но бумажный дом все-таки лучше, чем никакой, в нем почти можно жить, я вот прожила до сих пор.

Сам он не поехал со мной туда — у его детей, у настоящих детей, справлялся день рождения. Но потом он заехал, забрал меня оттуда. День был жаркий, когда мы вышли на солнце, то сначала не могли смотреть. Это была не свадьба, там не было голубей, здание почты, окруженное газоном, находилось в другом конце города, я на этой почте покупала марки; а фонтан с дельфинами и херувимчиком без половины лица — это из лесопромышленного поселка, я его примыслила, чтобы внести что-то от себя.

— Все уже позади, — сказал он. — Тебе лучше?

Я была опустошена, выпотрошена; я пахла солью и йодом, во мне оставили зерно смерти, как семя.

— Тебе холодно, — сказал он. — Ну поехали, надо поскорее доставить тебя домой.

Он разглядывал меня в жарком свете, держа руки на руле, как ни в чем не бывало, оно и лучше. У меня на коленях, прижатые к опустевшему животу, лежали сумка и чемоданчик. Я не могла вернуться домой, я так больше туда и не вернулась, только отправила им открытку.

Они и не узнали никогда про это, не знали, почему я ушла из дома. Я не могла им объяснить, мне не позволяло их целомудрие, опасное целомудрие, отгораживавшее их, как стекло; их искусственный садик, оранжерея. Они не преподавали нам знаний о зле, потому что сами о нем не ведали, как же мне было описать им его? Они были из другой эры, доисторической когда все женились и обзаводились семьями и у всех росли дети в саду, будто подсолнечники, — далеко от нас, как эскимосы или мастодонты.

Я открыла глаза и села, Джо все еще был рядом, он держался за борт моей лодки.

— Тебе что, плохо? — спросил он. Его голос донесся до меня еле слышно, словно чем-то заглушенный.

Он сказал, что я должна, он меня толкнул на это; по его словам выходило, будто все это законно и просто, вроде как бородавку удалить. Он говорил, что это не человек, а всего лишь животное; но я должна бы понять, что нет никакой разницы, оно пряталось во мне, как в норке, а я, вместо того чтобы укрыть его, позволила им его поймать. Могла сказать «нет», но не сказала; и значит, я не лучше их, я тоже убийца. После кровопролития, преступления, он все не мог взять в толк, как это я не хочу его больше видеть. Он недоумевал, обижался, он ожидал признательности, ведь он все для меня сам устроил, благодаря ему я опять в полном порядке, вон как огурчик; другим-то на его месте, говорил он, горя бы мало. С той поры я постоянно носила в себе эту смерть, обрастающую новыми слоями, как опухоль, как черная жемчужина; а признательность, которую я теперь испытывала, была не ему.

Надо было выйти на берег и что-нибудь там оставить; так полагалось — оставить что-то из одежды, вид жертвоприношения. Мне жаль теперь было тех монеток, которые я послушно клала в церкви на блюдо для сбора пожертвований, я так мало получила взамен; давно утратили силу их улыбчивые гравированные Иисусы и те, другие, в виде статуй, застывшие в неловких стилизованных позах; священное троекратное имя низведено до простого ругательства. Только здешние боги, иже суть и на суше и в воде, непризнанные или преданные забвению, давали мне то, в чем я нуждалась, давали в щедрости своей.

Теперь крестики на карте и рисунки обрели окончательный смысл: сначала он, очевидно, просто искал наскальную живопись, выбирал по карте подходящие места, находил, прорисовывал, фотографировал — хобби пенсионера. Но потом они открылись ему. Индейцы не владели тайной спасения, но они знали когда-то места, в которых оно живет, и помечали их мистическими знаками, священные места, где можно познать истину. Не было наскальных изображений на озере Белой Березы, как не было их и здесь, его последние рисунки не скопированы с камня. Он открыл новые места, новых оракулов и рисовал то, что видел сам, как еще раньше видела их я; подлинные видения те, что в конце, когда логика бессильна. Когда это с ним случилось впервые, он, наверно, был страшно испуган, это было как шагнуть в обычную дверь и оказаться в другой галактике — фиолетовые деревья, красные луны, зеленое солнце.

Я взмахнула веслом, и пальцы Джо разжались. Моя лодка устремилась к берегу. Я сунула ноги в кеды, скатала майку в узелок и вышла, привязав чалку к ближнему дереву. И стала подниматься сбоку по крутому склону на самый верх каменной стены, по левую руку деревья, по правую — обрыв; пахло пихтой, кустарник царапал мне голые колени. Там был уступ, я заметила его с воды, на него можно было забросить мою майку; я не знала по имени тех, кому оставляла приношение, но они существовали, они были здесь и обладали силой. Свечи перед статуями, костыли у подножия, цветы в стеклянных банках у придорожных крестов — признательность за исцеление, пусть вымоленное, пусть даже частичное. Что-нибудь из одежды будет лучше, она ближе и необходимее, ведь и они меня одарили щедрее: не какая-то одна рука или глаз, ко мне стали возвращаться, просачиваться в меня чувства, меня всю покалывало, как иголочками, будто онемевшую ногу.

Вот уже можно заглянуть на уступ, он весь зарос ягелем, густо сплетенным в комки, кончики подкрашены солнцем. Совсем близко, рукой можно достать. Я плотно скатала майку и забросила на уступ.

Снизу по склону ломился кто-то грузный, трещали сучья. Я совсем забыла про Джо. Он долез до верха и взял меня за плечи.

— Тебе что, плохо? — спросил он еще раз.

Я не любила его, я была от него далеко, он виделся мне словно сквозь немытое окно или промасленную бумагу; здесь ему было не место. Однако он существовал, он имел право жить. Мне захотелось научить его, как измениться, чтобы добраться туда, где я.

— Нет, — ответила я.

Я прикоснулась ладонью к его локтю. Моя ладонь коснулась его локтя. Ладонь коснулась локтя. Язык расчленяет нас на части, а я хотела цельности.

Он поцеловал меня. Я осталась по эту сторону окна. Когда его голова отодвинулась, я сказала:

— Я тебя не люблю.

Я хотела объяснить, но он, кажется, не услышал, его губы были у меня на плече, а пальцы расстегивали застежку у меня за спиной, потом поползли по бокам, он толкал меня, будто складывал садовый стул, хотел, чтобы я легла на землю.

Я вытянулась внутри себя во весь рост, подо мной топорщились сучки и иголки. В эту минуту я подумала: может быть, для него я тоже дверь туда, как озеро было дверью для меня? В нем сгустился лес, полуденное солнце спряталось за его головой, лица было не видно, солнечные лучи исходили из темной сердцевины, от моей тени. Но покровы раскрылись, и я увидела, что он — человек, он мне не нужен, это кощунство, он тоже убийца, у него за спиной раскиданы глиняные жертвы, изуродованные, погубленные, а он и не подозревает, не ведает о себе, о своем пособничестве смерти.

— Не надо, — сказала я. — Я не хочу.

— Да что с тобой? — спросил он, сердясь. А потом придавил меня к земле, пальцы — наручники, зубы вжимая в губы, наказывая меня, настойчивость его тела — довод в споре. Но я вырвала руку и просунула между ним и собою, надавила ему на горло, он откинул голову.

— Я забеременею, — сказала я. — Сейчас как раз время.

Это была правда, его она остановила: плоть, порождающая новую плоть, — чудо, их всех оно отпугивает.

Он первым догреб до мостков, оставив меня позади, его бешенство влекло лодку мощно, как мотор. Когда я причалила, он уже исчез.

Глава восемнадцатая

В доме никого не было. Он изменился, стал будто просторнее, казалось, я Бог весть как давно в нем не была; та часть меня, которая начала возвращение, еще к нему не привыкла. Я снова вышла наружу, откинула крючок на калитке в загородку и села там на качели, осторожно, не плюхаясь сразу, но веревки держали. Сидела, не отрывая ног от земли, покачиваясь взад-вперед. Валуны, деревья, песочница, в которой я строила домики, галькой выкладывая окна. Птицы тоже были здесь, сойки, синицы; но меня они боялись, неприрученные.

Я покрутила кольцо у себя на левой руке, сувенир, его подарок, — простой золотой ободок, он говорил, что не любит ничего кричащего; с кольцом было проще устраиваться в мотелях, золотой ключик, а в промежутках я носила его на цепочке на шее. Холодные ванные, одна на два смежных номера, кафель студит пятки, идешь, завернутая в чужое полотенце, — в резиновые времена, когда предохранялись. Он клал часы на тумбочках так, чтобы видеть время, чтобы, не дай Бог, не опоздать.

Я для него могла быть кем угодно, но он для меня был уникальным, первым, здесь я проходила обучение. Я боготворила его, юная возлюбленная, идолопоклонница, я сберегала все написанное его рукой, как святые чудотворные реликвии, писем он не писал, в моем распоряжении были только критические разборы моих рисунков, красным карандашом на отдельном листочке, подколотом канцелярской скрепкой. Ставил он мне все больше «уды», он был идеалистом и не хотел, чтобы наши «отношения», как он это называл, влияли на его эстетические оценки. Он хотел, чтобы наши «отношения» вообще ни на что не влияли, они должны были быть сами по себе, а жизнь — сама по себе. Диплом в рамочке на стене — свидетельство того, что он еще молод.

Но он говорил, что любит меня, это правда; это я не присочинила. Говорил в ту ночь, когда я заперлась в ванной и пустила воду, а он плакал за дверью. Когда я сдалась в конце концов и вышла, он показал мне фотоснимки своей жены и детей, его аргументы, его семейство, чучела на пьедесталах, у них и имена были, он сказал, что я должна проявить зрелость.

Я услышала словно бы вой бормашины, тонкий писк приближающейся моторки; опять какие-то американцы; я слезла с качелей и спустилась на несколько ступенек к воде, где меня не будет видно за деревьями. Они сбросили обороты и по широкой дуге завернули в наш залив. Я пригнулась, замерла и жду. Сначала думала, что они пристанут, но они только глазели, разведывали, обсуждали план нападения и захвата. Указывали на дом, переговаривались, посверкивали биноклями. А потом опять набрали скорость и умчались к утесу, обители богов. Напрасно, они ничего не поймают, им не позволено. Им и приближаться туда опасно, они ведь не знают о существовании тайных сил и могут причинить себе вред, один ложный жест, бросок железного крючка в заповедные воды — и все займется, как от электричества или от гранаты. Я выжила, потому что со мной был талисман, отец оставил мне путеводные знаки, человеко-зверей и лабиринт чисел.

Мать тоже, по справедливости, должна была бы мне что-нибудь оставить, завещать. Его наследство сложное, запутанное, а ее было бы простым, как человеческая ладонь, последний штрих. Я — пока еще не совсем я, мне еще причитается дар и от него, и от нее.

Я собралась было идти искать, но увидела Дэвида, трусившего по дорожке из отхожего домика.

— Эй, — окликнул он меня. — Анну не видела?

— Нет, — ответила я.

Теперь, если вернуться в дом или в огород, он увяжется за мной и будет разговаривать. Я встала, спустилась по ступенькам вниз и, нырнув в высокую траву, ступила на лесную дорожку.

Зеленая прохлада, вокруг — деревья, совсем молодые деревья и пни в черной угольной коросте, изуродованные и облезшие, — следы былой катастрофы. Взгляд проникает вперед и по обе стороны, выхватывая предметы; имена их гаснут, а вид и назначение остаются, животные без существительных понимают, что съедобно, а что нет. Шесть листков и три листка — корень у этой травки хрусткий. Белые стебли, изогнутые, как знак вопроса, по-рыбьи отсвечивают в полутьме, трупное растение, несъедобное. Желтые древесные грибы, будто растопыренные пальцы, безымянные, всех их по названиям я никогда не могла упомнить; а чуть поодаль — настоящий гриб, шляпка, бахрома на ножке, белые как мел пластины и имя: ангел смерти, смертельный яд. Под ним — невидимая часть, тонкая нитяная подземная сеть, а это — всего лишь расцветший на ней мясистый цветок, недолговечный, как сосулька, льдистый нарост; завтра он растает, а корни останутся. Если бы наши тела обитали под землей, а наружу сквозь лиственный перегной высовывались одни волосы, тоже можно было подумать, что мы — всего только эти растительные нити.

Для того-то и изобрели гробы и прячут в них мертвых, стараются сохранять, грим накладывают — не хотят, чтобы они развеялись по миру и стали еще чем-то. Камень, на котором выбиты имя и дата, давит на них сверху. Ей бы очень не понравился тот ящик, ее бы воля, она бы из него постаралась выбраться. Я должна была выкрасть ее из палаты, привезти сюда и отпустить одну в лес, она бы так и так умерла, но быстрее и сознательнее, не то что у них в стеклянной коробке.

Гриб вырос из земли — чистая радость, чистая смерть, ослепительно белый, как снег.

Сзади зашуршали сухие листья; он выследил меня и явился сюда.

— Что делаешь? — спросил он.

Я не обернулась и ничего не сказала, но он и не ждал ответа, он подошел, сел рядом и спросил:

— Это что у тебя?

Мне понадобилось сделать над собой усилие, чтобы произнести ответ, английские слова ощущались на языке как привозные, как иностранные; будто бы велись одновременно, перебивая друг друга, два отдельных разговора.

— Гриб, — выговорила я. Этого было мало, ему нужно конкретное название, имя. Рот мой напрягся, как у заики, и выскочила латынь: — Amanita.

— Шик, — похвалил он, гриб его не заинтересовал. Я мысленно приказала ему встать и уйти, но он не ушел; посидев немного так, он положил ладонь мне на колено.

— Ну? — спросил он.

Я посмотрела ему в лицо. Он улыбался, как добрый дядюшка; в голове у него зрел план и морщил кожу на лбу. Я скинула его руку, но он положил ее снова.

— Так как? — спросил он. — Ты ведь хотела, чтобы я за тобой пошел.

Он давил на мое колено и отнимал мою силу, она уйдет, и я опять распадусь, ложь вернет свои права.

— Пожалуйста, не надо, — попросила я.

— Но-но, без этого, — сказал он. — Ты девчонка смачная, дело знаешь и не замужем.

Он обхватил меня рукой, узурпатор, и притянул к себе; шея у него была в складках и веснушках, уже наметился второй подбородок, пахло его волосами. Усы щекотали мне щеку.

Я вырвалась и встала.

— Зачем ты это? — спросила я. — Суешься в чужие дела.

И потерла локоть, которым прикасалась к нему.

Он понял меня не так и улыбнулся еще настырнее.

— Да ты не жмись, — сказал он. — Я Джо не скажу. Мы поладим, вот увидишь. Для здоровья полезно. Взбодришься. — И захихикал.

Он говорил об этом так, будто речь шла об утренней гимнастике или показательном плавании в хлорированной воде бассейна где-нибудь в Калифорнии.

— Я не взбодрюсь, — сказала я. — Я забеременею.

Он недоверчиво вздернул брови.

— Что-то ты заливаешь. Слава Богу, двадцатый век.

— Нет, — ответила я. — Здесь не двадцатый.

Он тоже встал и шагнул ко мне. Я попятилась. Лицо у него пошло красными пятнами, как шея индюка, но голос звучал еще рассудительно.

— Слушай, — сказал он, — я, конечно, понимаю, ты живешь в Стране Грез, но не станешь же ты меня уверять, что не знаешь, где сейчас находится Джо? Он не такой благородный, он сейчас забрался в кусты с этой ходячей задницей и в настоящую минуту как раз приступил к делу.

И взглянул на часы, словно сверялся по графику. Видно было, что он остался очень собой доволен, глаза его отсвечивали, как две пробирки.

— Да? — сказала я и немного подумала. — Может быть, они друг друга любят. — Это было бы логично, и он и она способны на любовь. — А ты что, меня любишь? — спросила я на всякий случай: вдруг я его не так поняла. — Ты поэтому?

Он решил, что я то ли дура, то ли издеваюсь над ним, и только крякнул. Потом помолчал и сказал, долбя свое:

— Ты же не захочешь это ему так спустить? Око за око, как говорится.

И скрестил руки, изложив свою позицию. Он взывал к возмездию. У него выходило так, будто это мой долг, моя святая обязанность, справедливость от меня этого требовала.

Часы у него на руке сверкнули стеклянно и серебряно; наверно, он заводится от часов, включается, выключается. Нужна только подходящая фраза, правильно выбранные слова.

— Мне очень жаль, — сказала я. — Но ты меня не волнуешь.

— Ты… ты, — зашипел он, подыскивая слова, — тварь!

Сила вернулась в мои глаза, я снова видела его насквозь, он был самозванец, суррогат человека, весь оклеенный слоями политических лозунгов, вырезок из журналов, афиш, глаголов и существительных — обрывки, полосы, кусочки. Когда-то, в молодости, одетый в черное, он стучался к людям, но и это был маскарад, униформа; а теперь, лысеющий, не знал, на каком языке говорить, свой позабыл, приходится подражать чужому. Американское старье проступало на нем как лишай или плесень, больной, корявый, ему уже ничем не поможешь: понадобилась бы целая вечность, чтобы его вылечить, откопать, отскоблить, добраться до того, что было в нем правдой.

— Ну и подавись, — сказал он мне. — Я не собираюсь клянчить у тебя это дешевое удовольствие.

Я обошла его стороной и двинулась обратно к дому. Мне сейчас особенно нужно было найти то, что она где-то оставила мне в наследство; отцовского заступничества не хватало, оно давало только знания, но существовали еще и другие боги, его боги были все головные, рога, растущие из мозга. Мало увидеть, надо и действовать.

Я думала, он останется на месте, хотя бы пока я не скроюсь из виду, но он пошел следом за мной.

— Извини, что я так погорячился, — сказал он мне сзади, голос опять был другой, теперь почтительный. — Пусть это все останется между нами, ладно? Не говори Анне, а? — Если бы он добился своего, то сам бы рассказал Анне при первом же удобном случае. — Я тебя за это уважаю, правда-правда.

— Да ладно, чего там, — ответила я; я знала, что это вранье.

Они сидели у стола на привычных местах, а я подавала ужин. Обеда сегодня не было, но они об этом не заикнулись.

— В котором часу будет Эванс? — спросила я.

— В десять, пол-одиннадцатого, — сказал Дэвид. — Хорошо время провели? — спросил он у Анны.

Джо наколол на вилку молодую картофелину и запихнул в рот.

— Божественно, — ответила Анна. — Я позагорала и дочитала книжку, а потом у нас был длинный интересный разговор с Джо, а потом я ходила гулять. — Джо жевал с закрытым ртом, молча двигал подбородком, немое опровержение. — А вы?

— Отлично! — провозгласил Дэвид с неестественной жизнерадостностью. Он положил локоть на стол и словно случайно задел мою руку — нарочно, чтобы она видела. Я отодвинулась, он обманывал ее, животные вот не лгут.

Анна печально улыбнулась. Я посмотрела: он не смеялся, он уставился на нее, глаза в глаза, лицо у него обрюзгло, складки углубились. Им все друг о друге известно, подумала я, вот почему они так грустны, но Анна не просто грустна, она в отчаянии, собственное тело — ее единственное оружие, и она ведет смертный бой за свою жизнь, ее жизнь — это Дэвид, она ведет непрерывный бой, потому что, стоит ей сдаться, равновесие сил нарушится, и он от нее уйдет. Уйдет куда-нибудь еще, чтобы продолжать войну.

Но я не хотела участвовать. Я сказала Анне:

— Того, что ты думаешь, не было. Он меня просил, но я не согласилась.

Я хотела убедить ее, что я ей не враг.

Она перевела взгляд с него на меня.

— Ах, как это чисто с твоей стороны, — проговорила она. Я сделала ошибку, ей не понравилось, что я не уступила, это укор ей.

— О, она вся такая чистая, куда там, — сказал Дэвид. — Чистюлька.

— Джо говорит, она и с ним больше не хочет, — произнесла Анна, не отводя от меня глаз. Джо ничего не сказал, он снова жевал картофелину.

— Она ненавидит мужчин, — весело предположил Дэвид. — Либо ненавидит, либо сама хотела бы быть мужчиной. Угадал?

Кольцо глаз, трибунал; еще минута, и они, взявшись за руки, поведут вокруг меня хоровод, а после этого — веревка и костер, исцеление от ереси.

Может быть, они и правы, я перелистала всех своих знакомых мужчин, соображая, ненавижу я их или нет. Но потом я поняла, что я не мужчин ненавижу, а американцев, род человеческий, и мужчин, и женщин. Им было дано право выбора, но они отвернулись от богов, и теперь настал срок мне выбирать, на чьей я стороне. Я хотела бы, чтобы была такая машина: нажмешь кнопку — и они исчезли, испарились, не повредив ничего вокруг, освободили бы место для животных, и животные будут спасены.

— Ты что же молчишь? Отвечай, — поддразнила Анна.

— Нет, — сказала я.

Анна вздохнула:

— О Господи, не человек она, что ли?

И они оба горестно рассмеялись.

Глава девятнадцатая

Я убрала со стола, соскребла с тарелок обрезки свиного сала от консервированной ветчины и бросила в печку — пища для мертвецов. Если их хорошо кормить, они вернутся, или, кажется, наоборот: если их хорошо кормить, они останутся там, это написано в одной книге, но я забыла.

Анна сказала, что вымоет посуду. Вроде извинения, искупления за то, что предпочла вести бой не против него, а на его стороне. В кои веки. Она гремела ножами и вилками в тазу, напевая, чтобы не разговаривать, время доверительных разговоров прошло; ее голос заполонил кухню, оккупировал.

Оставалось искать только в доме. Еще до ужина я осмотрела сарай, когда ходила за лопатой, и огород, когда копала картошку; ни там, ни там ничего не было, я бы сразу узнала, если б увидела. Это должно быть что-то из ряда вон, чего не было раньше, до моего отъезда, яблоко среди апельсинов, как в старых арифметических задачниках. Что-то такое, что она предназначила именно мне и спрятала так, чтобы я смогла найти, когда буду готова. Подобно отцовской загадке, еще одно связующее звено, ведь прямо к ним мы подойти не можем. Я вытирала за Анной тарелки, вглядываясь в каждую: не новая ли? Но ни одной не прибавилось после моего отъезда, материнский дар был не здесь.

В большой комнате ничего особенного я нигде не заметила; когда мы кончили прибираться, я зашла в комнату Дэвида и Анны: здесь висела ее кожаная куртка, ее так и не повесили на место после нашей поездки. Я порылась в карманах: там было пусто, только металлическая трубочка из-под аспирина, старая бумажная салфетка и подсолнуховая шелуха. И еще — обугленный фильтр от Анниной сигареты, я его бросила на пол и раздавила каблуком.

Оставалась одна только моя комната. Едва переступив порог, я ощутила силу, она бежала по рукам и перетекала в пальцы, это было где-то здесь, близко. Я обвела глазами стены, полки — ничего; мои нарисованные красотки следили за мной из-под колких ресниц. И тогда я сообразила: конечно, в альбомах, я засунула их под матрац, даже не просмотрев, это — последняя возможность, и им здесь вообще не место, они хранились в городе, в сундуке.

Я услышала нарастающий гул мотора, звук более густой, чем у рыбацкой моторки.

— Эй, смотрите-ка! — крикнула Анна из-за перегородки. — Большая лодка!

Мы вышли на мыс: это был полицейский катер вроде тех, на которых ездят инспектора рыбнадзора, сейчас будут проверять, как в прежние времена, нет ли у нас свежевыловленной рыбы и есть ли соответствующие лицензии, проформа.

Катер сбавил скорость и подрулил к мосткам. Там как раз находился Дэвид, ему так и так надо было бы к ним выйти, документы хранились у него. Я вернулась в дом, а Анна из праздного любопытства зашагала по ступенькам вниз.

Из катера вышли двое мужчин, полиция или егеря, но в штатском; потом еще один, светловолосый, похожий на Клода из деревни, и четвертый, постарше, по виду вроде бы Поль. Странно, что Поль прибыл на катере, он ездил к нам в гости на собственной моторке. Дэвид поздоровался со всеми за руку, и они сгрудились на мостках, негромко разговаривая. Дэвид полез было в карман за лицензией, потом поскреб в затылке, видно чем-то озадаченный. Из-за дома появился Джо, подошел, и разговор возобновился по второму кругу. Анна подняла голову и оглянулась на меня.

Потом я увидела, что Дэвид, шагая через две ступеньки, торопливо подымается наверх. Вот он хлопнул сетчатой дверью.

— Нашли твоего отца, — проговорил он, отдуваясь после подъема. И сморщился, выражая соболезнование.

Снова хлопнула дверь, на этот раз — Анна, он обнял ее за плечи, они стояли и разглядывали меня так же настырно и хищно, как за ужином.

— Да? — сказала я. — Где же?

— Какие-то американцы нашли его в озере. Удили рыбу и по ошибке зацепили его; тело уже неузнаваемо, но вон тот пожилой тип, Поль, не упомню фамилию, он говорит, ты его знаешь, так он узнал по одежде. Они считают, он свалился с обрыва, череп проломлен.

Жалкий фокусник, достающий из ниоткуда моего отца, точно чучело кролика из шляпы.

— Где? — спросила я опять.

— Это ужасно, — бормотала Анна. — Я так тебе сочувствую.

— Где это произошло, они точно не знают, — ответил Дэвид. — Могло снести течением. У него на шее висел большой фотоаппарат, они считают, что из-за этого он не мог всплыть, а то бы его нашли гораздо раньше.

В глазах его было торжество.

Хитрый, догадался про фотоаппарат, я ведь им не говорила, что не могу найти фотоаппарат. Видно, мысль у него работала быстро, раз он успел все это придумать за такое короткое время; что он лжет, я знала твердо, это он хочет со мной рассчитаться.

— А лицензию на рыбную ловлю они велели показать? — спросила я.

— Нет, — ответил он с деланным недоумением. — Хочешь сама поговорить с ними?

Это был с его стороны рискованный шаг, он не учел, что так я могла бы сразу вывести его на чистую воду. А может быть, он того и хотел, может быть, он просто меня разыгрывал. Я решила держаться так, будто верю ему, посмотрим, как он будет выкручиваться.

— Нет, — ответила я на его вопрос. — Передай им, что я слишком расстроена. Завтра, когда приедем в деревню, я поговорю с Полем, ну, насчет формальностей — так это у них называется: формальности. Он бы захотел, чтобы его похоронили где-нибудь здесь.

Убедительная черточка, если Дэвид мог придумывать, я тоже могу, я читала довольно детективов с убийствами. Сыщики, чудаковатые отшельники, собиратели орхидей, проницательные старушки с подсиненными седыми волосами, девушки с ножом в одной руке и фонариком — в другой. Для них все логично. Но в действительности-то нет, хотелось мне ему крикнуть, в действительности так не бывает, ты перехитрил сам себя.

Они с Анной переглянулись, они-то надеялись, что причинят мне страдание.

— Ладно, — сказал он.

Анна начала было:

— А разве ты не хотела бы…

Но, не договорив, замолчала. И они зашагали бок о бок вниз по ступенькам, и вид у обоих был разочарованный, их ловушка не сработала.

Я ушла в другую комнату и вытащила из-под матраца старые альбомы. Еще не совсем стемнело, хватало света, чтобы все разглядеть, но я нарочно зажмурила глаза, оглаживая обложки кончиками пальцев. Один был толще и горячее, я подняла его, дала листам раскрыться. Вот он, дар моей матери, теперь можно смотреть.

На остальных страницах были ранние люди, из круглых голов во все стороны торчали волосы, будто лучи или иглы, тут же и солнца с нарисованными лицами; но сам дар был вложен, отдельный, вырванный лист, рисунок цветными карандашами. Слева — женщина, у нее круглый лунообразный живот, в нем сидит младенец и глядит наружу. А справа — мужчина с рогами, как у коровы, и колючим хвостом.

Это был мой рисунок, я сама его рисовала. Младенец изображал меня самое до рождения, а мужчина — это бог, я таким нарисовала его в ту зиму, когда брат проходил в школе про дьявола и Бога, — потому что, если дьяволу можно ходить с хвостом и рогами, пусть они будут и у Бога, полезная вещь.

Таково было некогда значение этих рисунков, но с тех пор оно утратилось, как и первоначальное значение наскальной живописи. Теперь они были моими путеводными знаками, она сохранила их для меня, пиктограммы, надо было только прочесть их теперь, разгадать с помощью вновь обретенной силы. Боги, изображения богов, видеть их в их истинном обличье нельзя, это смертельно. Но только пока ты — человек. После преображения они доступны. Однако прежде надо погрузиться в стихию нового языка.

Заработал мотор, катер уходил. Я вложила рисунок в альбом и спрятала под матрац. Послышались их шаги, они поднялись от мостков; я осталась у себя в комнате.

Они засветили лампу; слышно было, как Дэвид что-то достает, это карты, он стал раскладывать пасьянс; потом голос Анны, ей нужна еще одна колода. Они раскладывали в две колоды, лихо, как записные игроки, щелкая картами об стол и односложно комментируя успехи и промахи. Джо сидел на лавке в углу, мне слышно было, как он трется спиной о стену.

Для него правда еще возможна, его спасение в отсутствии слов; но те, остальные, уже превращаются в металл, кожа гальванизируется, головы спекаются в медные шишаки, внутри зреют сложные проволочные переплетения. Карты шлепают об стол.

Я разжимаю кулак, отпускаю, это снова рука, на ладони сетка следов, линия жизни, прошедшее, настоящее, будущее, в ней — разрыв, но концы сходятся, когда сводишь пальцы в щепоть. Если линия сердца и линия головы совпадают, объясняла нам Анна, тогда ты либо преступник, либо идиот, либо святой. Как действовать дальше? Они разговаривают вполголоса, не обо мне, они ведь знают, что я слушаю. Они сторонятся меня, считают, что я веду себя неприлично, по их мнению, я должна быть переполнена смертью, должна облачиться в траур. Но ничто не умерло, все живо, все ждет случая ожить.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава двадцатая

Закат, алый, как тюльпан, постепенно тускнел, делался телесным, пленчатым. Теперь остались в окне только полосы, сиреневые и лиловые, небо рассечено квадратами оконной рамы, а там, дальше, — переплетением ветвей, наложением листа на лист. Я в постели, под одеялом, сброшенная одежда валяется на полу, скоро он будет здесь, долго они не выдержат.

Тихий разговор, шорох собираемых карт, бульканье, плевки — чистят зубы. Кто-то втягивает воздух и дует — лампа погашена, карманные фонарики водят лучами по потолку. Он открывает дверь, нерешительно останавливается на пороге, гасит фонарик, после того, что было утром и днем, он не знает, как ко мне подойти. Я притворяюсь спящей, он ощупью пробирается по комнате, неслышно, как по мху, и расстегивает молнию своей шкуры.

Он думает, что я страдаю, и хочет устраниться, отворачивается от меня; но я протягиваю руку, провожу ладонью по его телу, от неожиданности он вздрагивает, он не знал, что я не сплю. Через минуту он поворачивается ко мне, напрягшись, охватывает меня обеими руками, и я чувствую запах Анны: крем для загара, розовая пудра, сигаретный дым, но это мне не мешает, мешают другие запахи; простыни, шерсть, мыло, химически обработанные звериные кожи — здесь я не могу. Я сажусь, спускаю ноги с кровати.

— Ну что опять? — шепчет он.

Я тяну его за руки.

— Не здесь.

— Господи!

Он пробует уложить меня обратно, но я зацепляюсь ступнями за ножки кровати.

— Ничего не говори, — прошу я.

Тогда он тоже вылезает из постели и идет за мной из этой комнаты в большую, через большую к дверям. Я отпираю сетчатую дверь, затем деревянную и беру его за руку: там, снаружи, — опасность, от которой я ограждена, а он нет, надо, чтобы он находился поблизости от меня, в радиусе.

Мы идем через двор, босые и голые, луна только встает, и в ее серо-зеленом свете его тело белеет, белеют стволы деревьев и белые овалы его глаз. Он движется, как слепой, высоко перешагивая через пятна тени, больно спотыкаясь о неровности земли, он еще не выучился видеть в темноте. Мои щупальца-ноги и свободная рука чуют путь, обувь — преграда между землей и прикосновением. Та-там! — как два удара сердца, это кролики предостерегают друг друга и нас. На том берегу — сова, голос перистый, когтистый, черное на черном, в сердце кровь.

Я ложусь, но так, чтобы луна была у меня по левую руку, а отсутствующее солнце — по правую. Он опускается на колени, он дрожит, листья надо мной и вокруг влажны от росы, а может быть, это озерная вода просочилась сквозь камни и песок, мы у самого берега, плещутся мелкие волны. Надо будет ему погуще зарасти шерстью.

— Ну что ты? — спрашивает он. — Что с тобой?

Я кладу ладони ему на плечи, он мускулистый и неясный, силуэт без лица, волосы и борода точно грива, освещенная сзади луной. Он поворачивается, наклоняется надо мной, взблескивают глаза, его бьет дрожь, это страх, или напряженная плоть, или холод. Я тяну его книзу, волосы и борода падают на меня, как растения, губы мягче воды. Я чувствую его тяжесть, теплый камень, почти живой.

— Я люблю тебя, — говорит он мне в шею, из катехизиса.

Он сжал зубы, медлит, он хочет, чтобы было как в городе, барочные завитушки, замысловатые и умственные, как компьютер, но я не хочу ждать, удовольствие — это лишнее, животные не испытывают удовольствия. Сейчас как раз время, я спешу.

Он содрогается, и тогда я ощущаю, как мой погибший ребенок всплывает во мне, прощает меня, подымается со дна озера, где так долго был пленником, глаза и зубы у него фосфоресцируют, зубы заходят друг за друга, скрещиваются, как пальцы, он развивается, расцветает, обрастает щупальцами. На этот раз я управлюсь одна, устроившись в углу над ворохом старых газет или лучше над кучей сухих листьев, листья чище. Дитя выскользнет легко, как яйцо, как котенок, я его оближу и перегрызу пуповину, кровь вернется в родную землю; и полная луна будет смотреть и притягивать. А утром я смогу его разглядеть, он будет весь покрыт шелковистой шерсткой, божество, я не научу его ни единому слову.

Я крепко обнимаю его, глажу по спине, я благодарна ему, он отдал мне часть себя, в которой я нуждалась. Теперь отведу его обратно в дом, здесь на нас со всех сторон давят темные силы, как глубокая вода давит на ныряльщика, а уж там можно будет его отпустить.

— Все хорошо? — спрашивает он. Он лежит и успокоенно дышит. — Тебе хорошо?

Он спрашивает о двух совершенно разных вещах, а я отвечаю ему «да» на третий, незаданный вопрос. Надо, чтобы никто не узнал, а то они опять со мной это сделают, привяжут к машине смерти, машине пустоты, ноги в железной раме, тайные ножи. На этот раз я им не дамся.

— Ну и ладно, — говорит он. Опираясь на локоть, он пальцами и губами успокаивает меня, проводит по щеке, по волосам. Потом ложится рядом, льнет к моему плечу, для тепла; он опять весь дрожит.

— Черт, — говорит он. — Ну и холодище. — И потом боязливо: — Ну так ты как? Да?

Это он спрашивает про любовь, ритуальные слова: люблю ли я его? Но я не могу заплатить выкуп, даже ложью. Мы оба ждем моего ответа. Слышен ветер, шелест древесных легких, со всех сторон плещется вода.

Глава двадцать первая

Когда я просыпаюсь, уже день, мы опять в постели. Он не спит, поднял голову; разглядывал меня спящую. Улыбается, улыбка довольная, сытая, раздувает бороду, как горло у поющей жабы, наклоняется ко мне, хочет поцеловать. Он так ничего и не понял, думает, что победил, деянием своей плоти набросил мне петлю на шею, поводок, привезет обратно в город, будет привязывать к заборам и дверным ручкам.

— Проспала, — говорит он и придвигается ко мне, но я смотрю на солнце, время позднее, что-то около половины девятого. В большой комнате слышно побрякивание металла о металл, они уже поднялись.

— Не спеши, — говорит он, но я отталкиваю его и одеваюсь.

Анна стряпает, скребет ложкой по сковороде. Она одета в свою лиловую блузу и белые брюки клеш, городское облачение, и розовый грим закрывает ей лицо, как забрало.

— Я решила, что пока похозяйничаю, — говорит она. — Чтобы вы, дети, могли поспать подольше.

Она, конечно, слышала ночью, как открывались и закрывались двери; она демонстрирует улыбочку, дружественную, заговорщицкую, и я понимаю, что там мелькнуло у нее в голове: она, мол, разок прилегла с Джо, и пожалуйста, благодаря ее стараниям мы с ним помирились. Тоже спасительница мира, всех на это тянет: мужчины спасают мир пушками, женщины телесами, любовь побеждает все, победители любят всех — миражи из слов.

Она раскладывает по тарелкам завтрак, консервированные бобы, обычная утренняя еда вся кончилась.

— Бобы и свинина — музыкальная пища, чем больше съедим, тем громче посвищем! — декламирует Дэвид и хохочет, точно утка крякает, паясничая с притворным самодовольством.

Анна поддерживает его, подыгрывает — кооперация. Она ударяет его вилкой по пальцам и говорит:

— Безобразник! — Но тут же спохватывается и прячется за трагической маской: — Много времени у тебя займет… ну, все это дело в деревне?

— Не знаю, — отвечаю я. — Навряд ли особенно много.

Мы складываем рюкзаки, и я помогаю снести вещи на берег, мои — тоже: портфель, набитый чужими словами, и холщовый сверток с одеждой, ничего этого мне больше не понадобится. Они сидят на мостках и разговаривают; Анна курит, последняя сигарета из ее запаса.

— Черт, — говорит она, — скорей бы уж добраться до города. Сигарет купить.

Я еще раз подымаюсь по ступенькам в обрыве, хочу посмотреть, не забыли ли они чего-нибудь. Сойки на своем месте, скачут с ветки на ветку, кричат, подают сигналы — общаются; при моем появлении перебираются повыше, они все еще не решили, можно мне доверять или нет. Дом стоит в том же виде, в каком был, когда мы приехали. Появится Эванс, и я захлопну замок.

— Надо поднять из воды лодки, пока он не приехал, — говорю я им, сойдя к мосткам. — Их место в сарае.

— Будет исполнено, — отвечает Дэвид и смотрит, который час. Но они не встают с места, они вытащили камеру и обсуждают свой фильм. Рядом стоит сумка на молниях, в которой они возят кинооборудование, и штатив, и катушки с пленкой в жестянках. — Я считаю, недели через две-три можно начать монтаж, — произносит Дэвид, играя профессионала. — Как приедем, сразу отдадим проявить.

— Последней пленки еще немного осталось, — говорит Анна. — Что же вы ее-то не снимете? Меня сняли, а ее нет.

И смотрит на меня, из ноздрей и рта у нее идет дым.

— А вот это идея, — говорит Дэвид. — Мы все фигурируем в фильме, кроме нее. — Он оценивающе приглядывается ко мне. — Только вот куда бы нам ее воткнуть?

Немного погодя они встают, поднимают из воды красное каноэ и, держа один за нос, другой за корму, уносят вверх. Я остаюсь на мостках вдвоем с Анной.

— У меня нос не лупится? — спрашивает она и трет его пальцем. Потом достает из сумочки круглую позолоченную пудреницу с фиалками на крышке. Открывает ее и обнажает передо мной свое второе «я»: обводит кончиком пальца рот, правый уголок, левый уголок, потом отвинчивает розовую трубочку помады, ставит точку на скулах и постепенно размазывает их, изменяя свой овал лица, верша единственный вид магии, который ей доступен.

Она восседает на рюкзаке, будто одалиска на пуфике, щеки нарумянены, вокруг глаз черные тени, красна как кровь, черна как ночь — изрядно помятый рисунок, сама срисована с какой-то женщины, а та тоже была подражанием несуществующему оригиналу, ангелу с гладким женским телом, витающему в тех же небесах, где Господь Бог есть круг; подражание пленной принцессе, которая томится в чьем-то мозгу. Бедная узница, ей нельзя ни есть, ни испражняться, ни плакать, ни родить. Она снимает или надевает одежду — плоский картонный гардероб, при лампе-вспышке совокупляется с мужским торсом, в то время как мозг ее наблюдает из застекленной кабины управления в другом конце комнаты, на лице ее сменяются гримасы восторга и упоения, и это — все. Ей не скучно, у нее нет других интересов.

Анна сидит, в ее глазницах тени, череп со свечой. Она защелкивает пудреницу и гасит окурок о доски; я вспоминаю, как она плакала, карабкаясь по песчаному откосу, это было вчера, а теперь она кристаллизовалась. Машина действует постепенно, отнимает от человека понемногу, и остается одна оболочка. Пока они ограничивались умершими, это еще ладно, мертвые за себя постоят, быть полумертвыми много хуже. Они и друг друга умерщвляют, сами того не ведая. Я расстегиваю молнию на их сумке и вынимаю жестянки с пленкой.

— Что это ты делаешь? — спрашивает Анна равнодушно.

Стоя в ярком солнечном свете, я выматываю пленку и опускаю спиралями в озеро.

— Это ты зря, — говорит Анна. — Они тебя убьют.

Но сама не вмешивается и не зовет их.

Вымотав всю пленку, я открываю сзади объектив камеры. Пленка в воде, отягощенная кассетами, оседает кольцами на песчаное дно; невидимые пленные образцы уплывают в озеро, как головастики: Джо и Дэвид, как лесорубы, над покоренным бревном, скрестив руки на груди; Анна нагишом, прыгающая в воду с мостков, одна рука вскинута над головой, сотни крохотных голых Анн, которые не будут больше томиться в стеклянных баночках по полкам.

Я разглядываю ее, хочу увидеть перемены, вызванные освобождением, но зеленые глаза на эмалевом лице смотрят все так же.

— Зададут они тебе, — говорит она мрачно, как пророчица. — Зря ты это сделала.

Они уже появились наверху над нами и спускаются за второй лодкой. Но я быстро подбегаю к ней, переворачиваю днищем вниз, забрасываю внутрь весло и тащу по мосткам к воде.

— Эй! — кричит Дэвид. — Ты что делаешь?

Они уже почти спустились, Анна наблюдает за мной, кулак у рта, не может решиться: сказать им или нет, молчание — соучастие.

Я сталкиваю лодку кормой в воду, приседаю, прыгаю в нее и отпихиваюсь от мостков.

— Она вашу пленку выбросила, — докладывает Анна у меня за спиной.

Вонзаю весло в воду, не оборачиваясь, понимаю, что они заглядывают с мостков в озеро.

— Вот дрянь! — стонет Дэвид. — Ах дрянь, надо же, какая дрянь! Ты почему ее не остановила?

Только у песчаного мыса я оглядываюсь, Анна стоит, равнодушно свесив руки, она ни при чем; Дэвид опустился на колени и выуживает из воды пленку, вытягивает горстями, как спагетти, хотя понимает, что это бесполезно — все уже уплыло.

А Джо там нет. Он вдруг появляется на верху песчаного мыса, бежит, спотыкается. В бешенстве выкрикивает мое имя, будь у него камень под рукой, он бы его в меня запустил.

Каноэ скользит, унося нас, вдвоем, за мыс, за склоненные деревья, прочь с их глаз. Теперь уже поздно им бежать за красным каноэ и плыть в погоню; им, наверно, это и в голову не пришло, неожиданное нападение приносит победу, потому что порождает у противника растерянность. Цель моя ясна. По-видимому, этот план уже давно сложился у меня в голове, еще не знаю, с каких пор.

Я веду лодку под самыми деревьями, лодка и руки в одном движении, амфибия; сзади вода смыкается, не сохраняя следов. Суша изгибается, и мы делаем поворот, здесь узкость, протока, а потом берега раздаются — и я буду в безопасности, спрятана в прибрежном лабиринте.

Тут в воде камни, большие бурые валуны, темнеющие, как грозовые тучи, как угроза, — надежное заграждение. Берега справа и слева крутые — отвесные скалы, увитые ползучими растениями. Дно, а когда-то берег, косо повышается, здесь теперь так мелко, что лодке с мотором не пройти. Еще один поворот — и мы в заливе, собственно, это — топь, со всех сторон окруженная сушей, тонкий слой тепловатой воды, из черной растительной гущи высовывают головы камыши и рогозы и торчат культи пней — все, что осталось от высоких, как мачты, деревьев. Сюда я когда-то повыбрасывала мертвых и вымыла банки и бутылки.

Моя лодка качается на воде, дальше грести нет смысла, там завал: деревья, которые не успели срубить, когда подымали воду, лежат на боку, бледно-серые, судорожно выставив выбеленные, оголенные короны корней; на размокших стволах поселились растения, питающиеся распадом, — багульник и насекомоядная росянка, ее крохотные, с ноготок, листики утыканы красными волосками, а из лиственных розеток подымаются белоснежные цветки — плоть мошек и комаров, пресуществленная в лепестки, метаморфоза.

Я ложусь на дно своего каноэ и жду. Стоячая вода набирает жар; с берега, из лесу, слышно птиц; дятел, еще где-то дрозд. Сквозь деревья проглядывает солнце; болото вокруг меня парит, кипит, энергия распада воплощается в рост, в зеленое пламя. Я вспомнила ту цаплю: теперь она уже превратилась в насекомых, лягушек, рыб, в других цапель. Мое тело тоже подвержено изменениям, растительно-животное существо во мне разрастается, выпускает нити; и я благополучно переправляю его через жизнь к смерти; я размножаюсь.

Меня разбудил приближающийся стук мотора. Это там, на озере, Эванс, надо полагать. Я вытаскиваю каноэ на берег, привязываю чалку к дереву. С этой стороны они меня не ждут, но я должна удостовериться, что они в самом деле уехали, не то еще сделают вид, будто уплыли, а сами останутся и затаятся, чтобы поймать меня, когда я вернусь, это на них похоже.

Лесом тут не больше четверти мили. Иду, пригибаясь под ветвями, смотрю, чтобы не оступиться, не сбиться с давно проложенного зашифрованного следа, который ведет к бывшей лаборатории, к банкам на полках; если не знать, что тропа проходит здесь, нипочем ее не углядеть.

Когда Эванс пристает к мосткам, я уже нахожусь поблизости, лежу на животе за поленницей и прижимаю голову к земле. Вижу их сквозь стебли травы.

Они нагибаются, укладывают вещи в моторку, интересно, мои тоже? Одежду, наброски рисунков…

Стоят, разговаривают с Эвансом, голоса тихие, не разобрать — должно быть, объясняют ему, придумали, наверно, что-нибудь, какое-нибудь происшествие, а то ему непонятно, почему меня нет. А может, строят планы, разрабатывают стратегию, как меня поймать. Неужели они действительно уедут, махнув на меня рукой, скроются в катакомбах большого города, а меня признают пропавшей без вести и задвинут в дальний угол своей памяти, вместе со старой одеждой и вышедшими из моды словечками? И скоро я буду для них таким же позапрошлым днем, как стрижка ежиком и песни времен второй мировой войны — так, полузабытое лицо на фотографии школьного выпуска или медалька, снятая у пленного противника; сувенирчик, а может даже и того смутней.

По ступеням поднимается Джо. Он кричит. Анна кричит тоже, пронзительно, как поезд перед отправкой. Зовут меня, выкрикивают мое имя. Но уже поздно. У меня больше нет имени. Все эти годы я старалась быть цивилизованной, но из этого ничего не вышло, а притворяться — с меня довольно.

Джо идет вокруг дома и пропадает из виду. Проходит минута — он появляется снова и начинает спускаться по ступеням к остальным, он ступает тяжело, понуро, под тяжестью поражения. Должно быть, он наконец понял.

Залезают в лодку. Анна задерживается на миг, оборачивается, смотрит прямо туда, где я, лицо у нее в солнечном свете растерянное, странно расстроенное. Неужели она меня видит и хочет помахать рукой на прощание? Но остальные протягивают руки и втаскивают ее в лодку — издалека это выглядит почти любовно.

Лодка, чухчухая, выплывает кормой вперед на середину залива. Мотор взвыл, и она, задрав нос, срывается с места прочь. За рулем — равнодушный жестковыйный Эванс в клетчатой ковбойке, настоящий американец, они теперь все американцы. Но они действительно уезжают, уехали, у меня в ушах еще тонко звучит отдаленный вой, затем — тишина. Медленно подымаюсь на ноги, тело у меня затекло от неподвижности, на голой коже колен отпечатались прутики и листья.

Иду к обрыву и оглядываю берега, нахожу место, пролив, в котором они скрылись. Проверяю, удостоверяюсь. Все правда: я осталась одна; этого я и хотела — чтобы никого, кроме меня, тут не было. С любой разумной точки зрения, это — полная нелепость. Но разумных точек зрения больше не существует.

Глава двадцать вторая

Они заперли двери и дома, и сарая. Это работа Джо, он, наверно, решил, что я поплыву на своем каноэ в деревню. Хотя нет, он сделал это со зла. Напрасно я оставила ключи висеть на гвозде у притолоки, надо было положить к себе в карман. Но только глупо с их стороны думать, что они могут помешать мне проникнуть в дом. Скоро они уже будут в деревне, сядут в машину, покатят в город. Интересно, что они сейчас обо мне говорят? Что я сбежала? Но бегством было бы уехать вместе с ними, правда — здесь.

С верхней ступеньки крыльца я достаю до подоконника и заглядываю внутрь. Холщовый рюкзак с моими вещами перенесли сюда, вон он лежит на столе рядом с портфелем; здесь же Аннин детектив, последний, слабое утешение, но все же утешение, смерть ведь логична, всегда есть мотив. Она, наверно, потому их и читала — по соображениям теологическим.

Солнце спряталось, небо потемнело, похоже, что собирается дождь. Вдали над горами громоздятся тучи, как зловещие молоты, занесенные над наковальней; будет, наверно, гроза. А может, она и не разразится, тучи иногда ходят вокруг по нескольку дней кряду, и все их никак не прорвет. Мне надо попасть в дом, проникнуть со взломом к себе домой, влезть через окно, как лазили мы когда-то в детстве.

Под навесом лежит тачка, она всегда хранилась там вместе с дровами, два шеста и досочки, набитые поперек, похоже на приставную лестницу. Достаю ее и приставляю к стене под окном, под тем, которое без комариной сетки. Рама держится изнутри на четырех крючках, придется выбить четыре угловых стекла. Бью камнем, отвернув голову и зажмурив глаза, чтобы не пораниться осколками. Потом просовываю руку, осторожно, чтобы не задеть острые края, откидываю все четыре крючка, выставляю и спускаю на стоящую под окном кушетку оконную раму. Если бы можно было попасть в сарай, я бы отверткой отвинтила скобы, на которых висит дверной замок; но сарай без окон. Там и топор, и мачете, и пила, все железные инструменты.

Спускаюсь ногами на кушетку, с кушетки на пол. Проникла. Сметаю на совок битое стекло, потом ставлю раму на место. Неудобно будет лазить через окно и при этом каждый раз вынимать раму, но другие окна забраны комариной сеткой, а разрезать ее мне нечем. Можно будет попробовать ножом: если придется удирать, то лучше через задние окна, они ближе к земле.

Ну так. Я добилась своего. Что же дальше? Стою посреди комнаты, прислушиваюсь; ветра нет, тихо, озеро и деревья затаили дыхание.

Чтобы чем-то заняться, распаковываю рюкзак, достаю свои вещи, развешиваю их на стене в своей комнате. Мамина кожаная куртка на старом месте, последний раз я ее видела в комнате Анны, они ее перевесили. Единственный звук — мои шаги, топот подошв по доскам.

Что-то надо было делать дальше, но сила моя иссякла, пальцы пусты, как перчатки, глаза не видят, я осталась без руководства.

Сажусь к столу и перелистываю старый журнал: пастухи вяжут себе носки, непогода дубит кожу на их лицах, женщины, в кружевных корсетах, с ярко накрашенными губами, держат на головах корзины с бельем и улыбаются, чтобы показать, какие у них зубы и как они счастливо живут; плантации каучуконосов, заброшенные храмы, обвитые буйной зеленью безмятежные каменные боги. На обложке кружок — след от мокрой чашки, может быть, вчерашний, а может, десятилетней давности.

Я открываю банку с персиковым компотом и съедаю две желтые волокнистые половинки, с ложки каплет сладкий сироп. Потом ложусь на диван, и лицо мне черной повязкой перечеркивает сон без сновидений.

Проснувшись, вижу, что скрытый источник света за окном переместился дальше к западу, похоже, что уже поздно, часов, наверно, шесть, пора ужинать, единственные часы были у Дэвида. Но у меня есть чувство голода, негромкое нытье изнутри живота. Вынимаю раму и лезу наружу, одну ногу ощупью, осторожно ставлю на неустойчивую перекладину тачки, расцарапав колено, прыгаю вниз. Надо бы сколотить лестницу, да только нет никаких орудий. И досок, тоже.

Иду в огород. Забыла захватить нож и миску, ну да они и не понадобятся, обойдусь пальцами. Отпираю калитку, вхожу, вокруг меня — ограда из металлической сетки, за оградой — деревья, поникли, будто подвяли; все, что растет внутри, кажется серым в вечерних сумерках; воздух тяжелый, давит. Принимаюсь выдергивать лук и морковь.

Наконец я плачу, это впервые, я смотрю со стороны, как у меня это получается; сижу на корточках возле салата, он уже зацвел, дыхание у меня прерывается, тело напряжено, влага наполняет рот, вкус рыбный. Но я не скорблю, я их обвиняю: «Как вы могли?» Они ведь нарочно, они были властны над своей смертью, просто решили, что пора уйти, и ушли, воздвигли эту преграду. А не подумали, каково будет мне, кто обо мне позаботится? Я возмущена, что они это допустили.

— Я здесь! — кричу я. — Вот она я!

Голос все тоньше, пронзительнее, сначала от досады, затем от страха, что нет ответа; был такой случай: мы играли в прятки после ужина, и я спряталась слишком хорошо, слишком далеко, меня не могли найти. Древесные стволы все на одно лицо — такой же толщины, такого же цвета, невозможно отыскать собственный след; надо ориентироваться по солнцу и держаться одного направления, куда ни пойдешь, рано или поздно выйдешь к воде. Главное — не потерять голову с перепугу, не ходить кругами.

— Я здесь!

В ответ — ничего. Утираю соль с лица, пальцы у меня в земле.

Если я сильно захочу, если помолюсь, они ко мне вернутся. Они и сейчас здесь, я чувствую, они ждут, спрятавшись за поворотом на тропинке или в высокой траве за оградой, они упираются, не идут, но, где бы они ни затаились, я смогу заставить их выйти из укрытия.

Растопила печку и готовлю себе ужин, не зажигая света. Накрывать на стол незачем: ем ложкой прямо из кастрюли и со сковородки. Грязную посуду буду складывать, пока не соберется побольше, а когда помойное ведро наполнится, спущу его в окно на веревке.

Снова вылезаю наружу и высыпаю птицам в кормушку остатки консервированного мяса. Тучи, темно-серые, густые, теснятся со всех сторон, наваливаются сверху. Поднялся ветер, его порывы проносятся над озером, как содрогания, далеко на юге темной полосой идет дождь. Всполохи света, но грома нет; летят пригоршни листьев.

Иду по дорожке к отхожему домику, заставляю себя идти не спеша, не подпуская близко страх, глядя на него со стороны. Запираю изнутри дверь на крючок, я дверей боюсь, ведь сквозь них не видно, я боюсь, как бы она вдруг не распахнулась от ветра, эта дверь. Обратно под уклон бегу, бегу, а сама велю себе остановиться: я уже не маленькая, я уже выросла.

Сила моя меня бы защитила, но она ушла, иссякла, от нее теперь проку не больше, чем от серебряных пуль или крестного знамения. Но дом меня укроет; вон он уже виднеется в конце дорожки. Забравшись в окно, опять навешиваю раму, пристегиваю крючки, загораживаюсь решеткой оконных переплетов. Но четыре стекла выбиты, чем закрыть отверстия? Пробую заткнуть смятыми листами из журналов и альманахов, но ничего не выходит, дырки чересчур велики, комки бумаги не держатся и падают на пол. Были бы у меня гвозди и молоток.

Я засветила лампу, но из разбитого окна сквозит, язычок пламени дрожит и синеет, и, кроме того, когда горит лампа, не видно, что делается снаружи. Задуваю ее и сижу в потемках, слушая, как шумит ветер. Но дождя нет.

Потом я подумала, что надо лечь спать. Я не устала и днем выспалась, но больше делать все равно нечего. У себя в комнате долго стою, сама не понимая, отчего мне боязно раздеться: может быть, боюсь, как бы они не вздумали вернуться за мной, тогда придется быстро удирать; но в грозу они не поедут, Эванс разбирается в таких вещах, он знает, что открытая вода — самое опасное место, все дело в электричестве, и тело, и вода — хорошие проводники тока.

Отворачиваю и подвязываю штору, чтобы было побольше света. У окна на гвозде висит кожанка моей матери, но в ней — никого, она пустая. Я прижимаюсь к ней лбом. Запах кожи, запах потери, невосполнимости. Но я не могу об этом думать. Ложусь на постель прямо в одежде, и через минуту в крышу ударяют первые капли дождя. Сначала накрапывает, потом начинает барабанить, сливается в лавинный грохот, обступает со всех сторон. Я чувствую, как озеро поднимается, заливает отмель и крутой берег, деревья обрушиваются в воду, точно подмытые песчаные башни, вздевают кверху корни, дом сходит с фундамента и плывет, качаясь, качаясь…

Среди ночи меня будит тишина, дождь перестал. Тьма непроглядная, я ничего не вижу, пытаюсь пошевелить хоть пальцем — и не могу. Волнами накатывает страх, подступает, как звук шагов; я не знаю, откуда он исходит, он окружает меня со всех сторон, одевает, как броня, как моя напрягшаяся от страха кожа. Они хотят проникнуть в дом, хотят, чтобы я открыла окна и дверь, они не могут сами. Вся их надежда на меня, но я их больше не узнаю; каким бы путем они ни вернулись, они уже не будут прежними. Я этого хотела, я их вызвала, их появление логично; но логика — это стена, возведенная мною, и по ту сторону находится ужас.

Надо мной постукивают по крыше пальцы капели, вода с деревьев. Я слышу дыхание, затаенное, пристальное, не внутри дома, но повсюду вокруг.

Глава двадцать третья

Утром я помню, как начал проступать оконный переплет; должно быть, я не спускала глаз с окна почти до света. А может, мне это приснилось, иногда человеку снится, будто он бодрствует.

Завтракаю консервированной тушенкой, разогретой в горшке, и растворимым кофе. Слишком много окон смотрит на меня, я пересаживаюсь на лавку у стены, чтобы видеть их все сразу.

Составляю грязную посуду в таз вместе со вчерашней и выливаю на нее остаток горячей воды. Потом поворачиваюсь к зеркалу и хочу причесаться.

Но когда я берусь за щетку, по руке моей пробегает страх, ко мне вернулась прежняя сила, но в другой форме, должно быть, просочилась из земли, когда была гроза. Я понимаю, что щетка для меня под запретом, и в зеркале мне находиться тоже нельзя. В последний раз разглядываю свое искаженное стеклянное лицо: светло-голубые глаза, кожа красная, загорелая, волосы спутанные, торчат со сна, — отражение мешает видеть. Не самое себя видеть, а вообще. Поворачиваю зеркало стеклом к стене, больше оно не сможет держать меня внутри себя, как душа Анны сидела, запертая, в золотой пудренице, вот что мне надо было разбить, а не кинокамеру.

Отпираю окно и вылезаю наружу; и сразу же страх меня отпускает, словно разжалась рука на горле. Мне нужны правила; где можно находиться, где нельзя. Надо будет прислушаться повнимательнее, если я им доверюсь, они сообщат, что мне разрешается. Напрасно я, наверно, не впустила их ночью, будет ли еще такая возможность?

Забранная сеткой площадка с качелями и песочницей для меня под запретом, я это чувствую без прикосновения. Спускаюсь к озеру. Вода спокойная, ровная, по воде разводы пыльцы, из заливов, из-за островов восходит туман, солнце выжигает его на подъеме, солнечный свет горячий и яркий, словно пропущенный сквозь увеличительное стекло. На воде что-то поблескивает, плывущее животное или мертвое бревно; в тихую погоду они выплывают далеко от берега. В воздухе пахнет влажной почвой, совсем по-летнему.

Ступила на мостки, и сразу страх говорит мне «нет», на берег мне можно, а на мостки нельзя. Умываю руки, стоя на плоском камне. Важно все делать по порядку и не думать ни о чем постороннем. Какой жертвы они ждут? Чего хотят?

Потом, удостоверившись, что угадала верно, возвратилась наверх, лезу в дом. В печке еще тлеет огонь, разведенный к завтраку, я подкладываю полено и открываю тягу.

Расстегиваю замок на портфеле, вынимаю рисунки и машинописный текст «Квебекских народных сказок», в городе они всегда смогут достать другой экземпляр, вытаскиваю моих беспомощных принцесс и золотую птицу Феникса, неуклюжую и мертвую, как чучело попугая. Листы сминаю, подкладываю в печку по одному, чтобы не задушить пламя, туда же идут тюбики с красками и кисти, больше они уже не воплощают мое будущее. Надо найти какой-то способ ликвидировать портфель, сжечь его невозможно. Провожу по нему крест-накрест острием большого ножа — все, зачеркнут.

Снимаю с левой руки кольцо и бросаю в огонь, на жертвенник, едва ли оно расплавится, но по крайней мере очистится, выгорит кровь, следующая очередь будет за ним, не мужем. Все, что от человека, подлежит уничтожению — кольца, круги и нахальные бумажные квадраты. Сую руку под матрац, достаю альбомы и блокноты и вырываю листы: красотки, разрисованные головки на телах-силуэтах, солнца и луны, кролики перед архаическими домиками-яйцами, мой мнимый покой, его войны: самолеты, танки и астронавты в скафандрах; должно быть, на другом краю земли мой брат чувствует, как с плеч у него упала тяжесть и свобода оперила ему руки. Даже и материнский завет, волшебную женщину-вместилище и божество с рогами, их тоже надо пресуществить. И дамы на стенах с дынеобразными бюстами и юбками-абажурами, памятники моей деятельности.

И их деятельности тоже. Карту вон со стены, и наскальные изображения, оставленные отцом мне в наследство, и фотоальбом, последовательность маминой жизни, заключенная в снимки. Мои лица скручиваются трубочками, чернеют, поддельные отец и мать превращаются в гладкий пепел. Между мной и ими стоит преграда времени, я струсила, побоялась впустить их в мою эпоху, в мои стены. Теперь придется мне войти к ним.

Когда все бумажное прогорело, я разбиваю стаканы, и тарелки, и ламповое стекло. Затем выдираю по одной странице из каждой книги: из Босуэлла, из «Загадочного происшествия в Стербридже», из Библии, из «Обыкновенных грибов», из «Строительства бревенчатой хижины»; чтобы сжечь их все до последнего слова, понадобилось бы чересчур много времени. Все, что невозможно разбить, — сковороду, эмалированную миску, ложки, вилки — сваливаю на пол. Потом большим кухонным ножом полосую по разу все одеяла, простыни, постели, палатки, и, наконец, мою собственную одежду, и мамину серую кожаную куртку, и папину серую фетровую шляпу, и плащи: эти скорлупы больше не нужны. Я их упраздняю, мне нужно свободное пространство.

Убедившись, что ничего не осталось в целости и огонь в печке дотлевает, я ухожу, захватив с собой одно из порезанных одеял, оно мне понадобится, пока не вырастет мех. Дом у меня за спиной защелкивается на все запоры.

Выпрастываю ноги из туфель и спускаюсь к воде, песок мокрый, холодный, в рябинах после дождя. Сваливаю одеяло на камень, а сама вхожу в озеро и ложусь. Когда вода пропитала меня всю, снимаю одежду, сдираю с тела, точно обои со стены. Мои вещи колышутся рядом в воде, рукава — как надутые воздухом пузыри.

Лежу навзничь на песке, голова покоится на камне, безвредная, как планктон, волосы расплылись по воде, колышутся, текут. Земля вращается и прижимает к себе мое тело, вот так же она притягивает луну; с неба бьет солнце, красный огонь и пульсирующие лучи, сжигая мою ложную оболочку, сухой дождь пронизывает меня и разогревает кровяное яйцо, которое я в себе ношу. Погружаю голову под воду, чтобы промыть глаза.

У берега — гагара; наклонила голову, потом вскидывает ее и кричит. Меня она видит, но не обращает внимания, считает принадлежностью ландшафта.

Очистившись, я выхожу из озера, оставив там свое искусственное тело, оно плывет по воде, как безжизненное чучело, раскачивается на волнах, которые я подняла своими шагами, тычется сбоку в мостки.

Когда-то одежду оставляли у алтаря; эта жертва частичная, а боги требовательны, они хотят все, до последней черты.

Солнце уже на полпути к зениту, я проголодалась. Пища, которая в доме, — под запретом, мне нельзя залезать обратно в клетку, в деревянный ящик, Нельзя также использовать консервы в жестянках и стеклянных банках, стекло и железо под запретом. Направляюсь в огород, брожу между грядок, потом, завернутая в одеяло, сажусь на корточки. Ем зеленый горошек прямо из стручков и сырые желтые бобы, пальцами очищаю от земли морковь, все-таки надо будет прежде вымыть ее в озере. Одна поздняя клубничина, я нашла ее среди спутанных сорняков и усов. Красная пища, цветом как сердце, она самая лучшая, священная; за ней следует желтая, потом синяя; зеленая пища — это смесь синей и желтой. Выдергиваю свеклу, соскребаю с нее землю, вгрызаюсь, но у нее чересчур твердая кожура, я еще не набралась сил.

На закате жадно пожираю вымытую морковь, которая была спрятана у меня в траве, и часть капустного кочана. В нужник мне ход заказан. Оставляю горку навоза, помета, прямо на траве, ногой закидываю его землею. Так поступают все норные звери.

Устраиваю себе логово у поленницы; снизу подстилка из палых листьев, сверху наискось стоят сухие палки, переплетенные свежими сосновыми прутьями. Забираюсь туда, сворачиваюсь клубком, с головой укрываюсь одеялом. Здесь много комаров, одеяло они прокусывают, но лучше их не бить: на запах крови летят другие. Сплю урывками, как кошка; у меня болит желудок. В окружающем пространстве — шорохи; гукает сова — то ли за озером, то ли у меня внутри, дали придвигаются. Поднялся легкий ветерок, у берега бормочут маленькие волночки; многоязыкая вода.

Глава двадцать четвертая

Меня будит свет, пятнистый, проникающий сквозь ветки шалаша. Кости мои ноют, в теле хозяйничает голод, живот — как накачанный воздухом поплавок, вздутое акулье брюхо. Жарко, солнце почти что на полдне, я проспала все утро. Выползаю наружу и бегу на огород, где еда.

Остановила меня калитка. Вчера я могла в нее войти, а сегодня не могу: они действуют постепенно. Стою, прислонившись к забору, мои ступни оставили звериный след на мягкой влажной земле, пропитанной дождем, росой, водой, просачивающейся из озера. Резкий спазм в животе, я делаю шаг в сторону и ложусь в высокую траву. Там сидит лягушка, леопардовая, в зеленую крапинку, глаза с золотистой каемкой; предок. Она — одно со мной, блестящая, недвижимая, только горло дышит.

Отдыхаю, лежа на земле и подперев голову руками, стараюсь забыть о голоде, сквозь проволочные шестиугольники смотрю в огород: ряды, квадраты, колышки, подпорки. Рай для растений, они удлиняются прямо на глазах, впитывая влагу корнями, разгоняя ее по мясистым стеблям, выпотевая листьями, которые распалились в лучах солнца до ярко-зеленого румянца, — и сорняки, и законные растения одинаково, никакой разницы; а в земле вьются черви, розовые жилки.

Забор неприступен для всех, кроме сорнячьего семени, птиц и непогоды. Снизу вдоль него тянется ровик в два фута глубиной, выложенный давленым стеклом, битыми банками и бутылками, поверх еще присыпано гравием и землей, сурку и скунсу не подкопаться. Лягушки и змеи пролазят, но им разрешается.

Огород — это ухищрение, фокус. Без ограды его бы не было.

Я теперь поняла правила: они не могут находиться в огражденных, выделенных, местах; даже если я распахну двери и ворота, все равно им нельзя войти в дома и клетки — только снаружи, по свободным проходам, они не признают пределов. Чтобы говорить с ними, я должна приблизиться к тому состоянию, в которое перешли они. Как ни хочется есть, я не могу соблазниться забором, я уже так близко, не поворачивать же назад.

Но что-нибудь съедобное и незапретное должно быть. Что бы такое поймать? Раков? Пиявок? Нет, еще нет. Вдоль тропы растут съедобные растения, грибы; ядовитые я знаю и те, что мы собирали, тоже среди них — такие, которые едят сырыми.

Есть еще лесная малина на кустах, немного перезрелая, но есть, краснеют лозы. Я сосу ягоды, пронзительная сладость, кислота во рту, зернышки хрустят на зубах. Углубляюсь в лес по тропе, по туннелю, от деревьев прохлада, иду и высматриваю внизу, что бы можно было съесть. Пища насущная, они укажут мне пищу, ведь они всегда считали, что надо уметь выжить.

Мне снова попались розетки из шести листиков, сразу две, выкапываю хрусткие белые корневища и принимаюсь жевать, не откладывая до того времени, когда можно будет помыть их в озере. Под зазубренными ногтями у меня чернеет земля.

А вот и грибы, бледные, ядовитые, их я отложу на потом, когда буду готова, невосприимчива, и древесные наросты, желтая пища, желтые пальцы, тут же. Почти все они уже перестоялись, сморщились, но я отламываю те, что понежнее. Долго держу во рту, прежде чем проглотить, отдает гнилью, плесенью, сомнительный вкус.

Что еще? Еще что? Пока довольно. Я присаживаюсь, завернувшись в одеяло, отсыревшее в траве, ноги у меня совсем застыли. Этого мне не хватит, может быть, я сумею изловить птицу или рыбу, одними руками, это будет по-честному. Он уже растет во мне, что им требуется, они все равно отбирают, если я не напитаю его, он возьмет себе мои зубы, кости, волосы у меня поредеют, будут выпадать пригоршнями. Но я сама его там поместила, вызвала к жизни, покрытое шерстью божество с хвостом и рогами, оно уже образуется, возникает. Матери богов, что они ощущают, когда из живота струится свет и голоса? Тошноту, головокружение? Желудок у меня больно сжимается, я наклоняюсь, зажимаю голову между колен.

Медленно бреду по тропе обратно. Что-то неладное у меня с глазами, а ноги освободились, они выдвигаются по очереди в нескольких дюймах над землей. Я просвечиваю, как ледышка, вся прозрачная, кости и младенец, который во мне, видны сквозь зеленую паутину плоти, темные полосы ребер, студенистые мышцы; и то же самое осталось с древесными стволами, они светятся, кору и древесину пронизывает внутреннее каление.

Лес взмывает кверху, огромный, он был таким до того, как его вырубили, стоят застывшие колонны солнечного света; валуны плывут, тают, все состоит из воды, даже камень. В каком-то языке вообще нет существительных, одни глаголы, их только надо на миг задержать.

Зверям не нужна речь, зачем говорить, если слово — это ты.

Прислоняюсь к дереву, я — клонящееся дерево.

Вырываюсь опять на яркое солнце и валюсь с ног, головой о землю.

Я не зверь и не дерево, деревья и звери растут и движутся во мне, я — место.

Надо встать, я встаю — из земли, пробивая корку. Теперь я стою, я снова существую отдельно. Натягиваю одеяло на плечи, голову выставляю вперед.

Слышно, как кричат, галдят сойки, словно обнаружили врага или пищу. Там, где они, находится дом, я иду к ним вверх по склону холма. Вижу их на деревьях, между деревьями, воздух рождает птиц. Они продолжают галдеть.

И тут я вижу ее. Она стоит перед домом в своей серой кожаной куртке, одна рука протянута, волосы распущены по плечам, мода тридцатилетней давности, когда меня еще не было. Лицо повернуто ко мне вполоборота, я вижу его только сбоку. Она замерла, не шевелится, она кормит птиц — одна сидит у нее на запястье, другая — на плече.

Я остановилась. Сначала я ничего не чувствую — кроме того, что нисколько не удивилась: здесь ее место, она спокон века здесь стоит. Я смотрю, но ничего не изменяется, и тогда я пугаюсь, я вся холодею от страха: боюсь, что это не на самом деле, что это бумажная кукла, вырезанная моими глазами, сожженная карточка, стоит мне моргнуть — и она исчезнет.

Наверно, она это почувствовала, ощутила мой страх. Она спокойно поворачивает голову и смотрит на меня, мимо меня, словно знает, что кто-то там есть, но разглядеть не может. Сойки снова подымают галдеж, взлетают, тени от их крыльев проносятся по крыльцу, и ее уже нет.

Я подхожу к тому месту, где она стояла. Сойки здесь, они скачут по деревьям, орут на меня; на кормушке еще осталось немного крошек, часть они сбросили на землю. Задираю голову и смотрю на них, ищу среди них ее, которая из них она? Они скачут по веткам, ерошат перья, крутят головами, разглядывают меня то одним глазом, то другим.

Глава двадцать пятая

Снова день, тело мое выныривает из сна. То, что я слышу, — это звук мотора, катер, нападение. Времени почти нет, когда я проснулась, они уже вошли в залив, сбавили скорость и готовятся пристать к мосткам. На четвереньках выбираюсь из своего логова, на спине у меня одеяло, коричневая маскировочная клетка. Бегу, пригибаясь, дальше в лес и, упав на живот, заползаю в чащу орешника, откуда можно смотреть.

Наверно, их прислали на охоту за мной те, остальные, попросили их, а может быть, они из полиции; или же это просто экскурсанты, любознательные туристы. Эванс, конечно, рассказал в магазине, и теперь знает вся деревня. А может быть, война началась, вторжение, это американцы.

Доверять им нельзя. Еще примут меня за человека, за голую женщину, завернутую в одеяло. Возможно, что они именно за ней и приехали, если она ничья, бегает на воле без хозяина, почему не взять ее себе? Они не поймут, что я такое на самом деле. Но если догадаются, то застрелят меня, проломят мне череп дубиной, подвесят за ноги на дереве.

Выбираются на мостки из лодки, человек, наверно, пять их там, мне плохо видно, не различаю лиц, мешают травинки и листья. Но я чую их тошнотворный запах, пахнет непроветренными помещениями, автобусными остановками и табачным дымом, засаленная плюшевая обивка внутри рта, привкус медной электропроводки и денег. Они красные, в зеленый квадратик и синюю полоску, я не сразу спохватываюсь, что ведь это не кожа, а флаги, Настоящая их кожа над воротничками — белая, выщипанная, только сверху — кустики волос, как мех с проплешинами, или зацветшая колбаса, или павианий зад. Они эволюционируют и находятся на полпути к машине, избыточная плоть атрофирована; прохудилась и гниет, как аппендикс.

Двое из них подымаются от воды по ступеням к дому. Они разговаривают, речь их слышна отчетливо, но достигает моих ушей лишь в виде бесформенных звуков, как иностранное радио. Говорить они могут либо по-английски, либо по-французски, но я не узнаю ничего похожего на язык, знакомый и слышимый с детства. Вот они кряхтят, скребут подошвы, пролезли в дом — может быть, в дверь, а может, через разбитое окно. Слышен скрежет стекольных осколков под сапогами. Один из них засмеялся — как спицей по грифельной доске.

Остальные трое задержались на мостках. Раздается крик: верно, нашли мою одежду, один, я вижу, опускается на колени. Джо это или нет? Стараюсь представить себе, как выглядит Джо. Но не все ли равно, он мне не поможет, он будет на их стороне; наверно, это он дал им ключи.

Те двое выходят из дому и, топая сапогами, спускаются обратно на мостки. Их ненастоящие шкуры свободно болтаются на плечах, хлопают на ветру. Столпились все вместе, громко, визгливо стрекочут, как магнитофон, включенный не на ту скорость, всполошно размахивают вилками и ложками, которыми оканчиваются их конечности. Может быть, решили, что я утопилась, на них похоже.

«Тихо!» — велю я себе и закусываю руку, но не могу сдержаться, смех все равно прорывается, неожиданно для меня самой. Я тут же смолкаю, но поздно, они меня уже услышали. Резиновые подошвы, прогрохотав по мосткам, спрыгивают на песок, пуленепробиваемые головы устремляются ко мне, кто же это может быть? Дэвид и Джо, Клод из деревни, Эванс, Малмстром-лазутчик, американцы, человеки, они здесь, потому что я отказалась продать дом. Он не мой, он ничей, говорю я им, вам незачем меня убивать. Кроличья тактика: замри, быть может, тебя не заметят, а нет — так беги!

Между нами изрядная дистанция, к тому же я босиком. Бегу неслышно, ныряю под ветви, забираю в сторону, к тропе на болото, там каноэ, я должна добраться первая. На открытой воде они в своей моторке могут меня обойти, но, если я скроюсь на болоте среди корней и мертвых стволов, они меня не достанут, они должны будут брести по топи, грязь там жидкая, она засосет их, как бульдозеры. Треск у меня за спиной, грохот их сапог, завывание человеческой речи, электронные сигналы, которыми они между собой обмениваются, гукают, они изъясняются цифрами — голос разума. На бегу они лязгают металлом о металл, обвешанные оружием, одетые в листы железа.

Но они побежали в обход и теперь сближаются, пять железных пальцев, сжимающихся в кулак. Поворачиваюсь и бегу по тропе назад. Есть еще другие приемы, например влезть на дерево, но нет времени и нет дерева подходящей высоты. Спрятаться за валунами — это да, но только ночью, а не сейчас, да и валуны не попадаются, все ушли глубоко в землю, когда понадобились мне. Остается одно: бежать; хотя я молюсь, сила оставила меня, все оставило меня, даже солнце не на моей стороне.

Сворачиваю к озеру, берег здесь крутой, отвесный, почти один песок. Добегаю доверху и съезжаю вниз, коленом и локтем прорыв в песке два желоба, надеюсь, они не заметят следов. На спине у меня одеяло, не белеет нигде ни пятнышка, лицом прижимаюсь к обрыву, к древесным корням, торчащим из песка. Корни витые, это кедр. Одну ступню я поранила, и локоть тоже, чувствую, как кровь сочится из ран, будто древесный сок.

Лязг и крики проносятся надо мною, удаляются, затем опять начинают приближаться. Я не двигаюсь, главное — не выдать себя. Они сошлись вместе в лесу, разговоры, смех. Может быть, они захватили с собой еду, корзинки и термосы, может быть, для них это нечто вроде пикника. Мое сердце сжимается и разжимается, я прислушиваюсь.

Вдруг меня словно в бок толкает звук включенного мотора. Вылезаю наверх и прячусь за частоколом стволов; если остаться на обрыве, они могут увидеть меня с воды. Стук мотора, нарастая, вырвался из-за мыса, они проносятся внизу подо мной, близко, камнем можно докинуть. На всякий случай пересчитываю головы: пять.

Так уж они устроены, не могут никого оставить в покое, не могут допустить, чтобы у других было то, чего нет у них. Сижу на высоком берегу и зализываю царапины; шкура у меня пока еще не выросла, рано.

Пробираюсь обратно к дому, укоряя богов, хотя они в общем-то спасли меня, иду хромая, кровь сочится из раны на ступне, но уже не так обильно. А что, если они понаставили капканов? Пожалуй, лучше не возвращаться в логово. Звери, попадаясь в капкан, отгрызают себе лапу, чтобы освободиться, способна ли я на это?

У меня не было времени ощутить голод, даже сейчас он существует как бы вне меня, он не настойчивый. Похоже, что я привыкаю к нему, скоро смогу совсем обходиться без пищи. Позже пройду тропой, которая ведет через лес, там в конце есть каменный мыс, поросший черничником.

Когда я подошла к сараю, страх, моя волшебная сила, снова дает себя ощутить: ступням из земли передается какое-то беззвучное гудение. Мне запрещено ходить по дорожкам. Все, к чему прикасался металл, осквернено, топор и мачете расчищали тропы, порядок создается ножами, Его работа была неправильной, в действительности он был их соглядатаем, изучал деревья, считал и давал имена, чтобы затем другие могли разравнивать и копать. Теперь он это, конечно, уже понял. Я схожу с дорожки, протоптанной подошвами, и спускаюсь к озеру по откосу.

Он стоит у забора спиной ко мне и смотрит в огород. Вечерний солнечный свет косо сквозит между стволами на холме, падает на него, одевая оранжевой дымкой, он весь колеблется, как под водой.

Он осознал, что вторгся сюда непрошеным гостем, его дом, ограды, костры и тропы — это все акты насилия. И вот теперь его собственный забор не допускает его, как ложка не допускает любовь. Он хочет, чтобы этому пришел конец, чтобы все ограды пали и лес потек обратно в те места, которые расчистила его мысль: репарации.

«Отец», — говорю я.

Он оборачивается, и это вовсе не отец. Это — тот, кого мой отец здесь видел, кого рано или поздно неизбежно встретишь, если пробудешь здесь в одиночестве слишком долго.

Я не пугаюсь, мне пугаться нельзя, это слишком опасно; он смотрит на меня какое-то время своими желтыми глазами, волчьими глазами без глубины, но светящимися — такими бывают глаза зверей ночью в свете автомобильных фар. Рефлекторы. Он не одобряет меня, но и не осуждает, он говорит мне, что ему нечего мне сказать, кроме того, что он — вот он.

Потом его голова откидывается в другую сторону одним неловким движением, почти обламывается на плечах: я его не интересую, я часть пейзажа, что угодно — дерево, скелет оленя, скала.

И я понимаю, что вижу перед собой, правда, не отца, но то, чем он теперь сделался. Я ведь знала, что он не умер.

Из озера выпрыгивает рыба.

Выпрыгивает идея рыбы.

Выпрыгивает рыба, вырезанная из дерева, с крапинками краски на боках; или нет, рыба с рогами, нарисованная красным на отвесном каменном обрыве, дух-покровитель. Она повисает в воздухе, живая плоть, ставшая иконой, он опять изменил облик, возвратился в воду. Сколько разных обличий он может принимать?

Она висит в воздухе, а я смотрю, смотрю, наверное, час или больше; но потом она падает и оживает, по воде широко расходятся круги; теперь это опять обыкновенная рыба.

Я подхожу к забору и действительно вижу следы ног, две ступни рядышком, отпечатанные в грязи. Дыхание у меня убыстряется: значит, правда я его видела. Но следы маленькие, с пальцами, я вставляю в них свои босые ноги, и оказывается, они — мои.

Глава двадцать шестая

Вечером сооружаю себе новое логово, поглубже в лесу, и лучше его маскирую. Есть я не ела ничего, но напилась из озера, лежа на животе у самой воды. Ночью мне снится сон про них, какими они были живыми, когда начали стареть; в моем сне они сидели вдвоем в лодке, в нашем зеленом каноэ, и гребли к выходу из залива.

И проснувшись утром, я понимаю, что они ушли насовсем, вернулись в землю, в воздух, в воду — где они там были, когда я их вызвала. Запреты отменены. Я могу теперь идти куда угодно, в дом, в огород, могу ходить по дорожкам. Я — последнее живое существо, еще оставшееся на острове.

Но они здесь были, я в это верю. Я видела их, и они со мной говорили, только на другом языке.

Есть мне уже не хочется, но я все равно плетусь к дому, влезаю в окно и открываю жестянку с желтыми бобами. Я избрала жизнь и этим обязана им. Сажусь, скрестив ноги, на лавку у стены и ем бобы, прямо пальцами из банки, беру понемножку, сразу много — вредно.

Какой-то хлам на полу, битая посуда. Неужели это я натворила?

Здесь были Дэвид и Анна, спали в дальней комнате, я их помню, но как-то смутно и с тоской, как вспоминают тех, кого знали когда-то давно. Они теперь живут в большом городе, в другом времени. Помню и его, не мужа, теперь гораздо отчетливее, и не испытываю к нему больше ничего, только печаль. Да он для меня ничего важного и не олицетворял, просто нормальный мужчина, среднего возраста и средних достоинств, в меру эгоистичный и умеренно добрый. Но я не была подготовлена к умеренности, к ее бессмысленной жестокости и лжи. Мой брат заметил, опасность с самого начала. Уйти с головой, присоединиться к воюющим — или погибнуть. Но ведь есть, наверно, и другие выходы?

Скоро придет осень, потом зима; листья пожелтеют к исходу августа, а уже в первых числах октября начнет падать снег и будет идти и идти, покуда не достанет до окон, а то и до крыш, и замерзнет озеро. А может быть, еще до этого закроют шлюзы и вода подымется, я буду следить, как она прибывает день ото дня, возможно, они из-за этого и приезжали на моторке, не поймать меня хотели, а предупредить. Да и все равно я не могу оставаться здесь до бесконечности, припасов не хватит. Огород долго не прокормит, банки и бутылки придут к концу; а связь между мною и производством прервана, у меня нет денег.

Если они приезжали за мною, то по возвращении сообщат, что видели меня, что им, во всяком случае, так показалось. А если не за мною, то ничего никому не скажут.

Можно будет взять то каноэ, что спрятано на болоте, и проплыть эти десять миль до деревни на веслах прямо сейчас или завтра, когда я поем и наберусь сил. А оттуда — снова в город, навстречу распространяющейся американской опасности. Американцы действительно существуют, они наступают, на них надо как-то найти управу, не исключено, что их можно, если быть настороже, изучить, предугадать и остановить, при этом им не уподобляясь.

Нет больше богов, которые бы мне помогли, они снова сомнительны и абстрактны, как Иисус. Они отступили обратно в прошлое, в глубину мозга, это одно и то же. Больше они мне никогда не явятся, я не могу себе этого позволить; отныне я должна буду жить как, все, определяя богов по их отсутствию, любовь — по ее беспомощности, силу — по поражениям, самоотречениям. Жаль мне их, но они дарят только одну истину, протягивают только одну руку.

Нет полного спасения, восстания из мертвых, отче наш, матерь наша, молюсь я, спуститесь ко мне, но бесполезно: они уменьшаются, они вырастают, становятся тем, чем когда-то были, — людьми. А я в это почему-то не верила, эта экстремистская наивность у меня — от них.

В первый раз пытаюсь представить себе, каково им жилось: как наш отец, охраняя нас и себя, в разгар войны изолировал свою жизнь в суровом краю, каких усилий ему стоило сберечь свои иллюзии здравого смысла и доброго миропорядка; а может быть, он их и не сберег; как наша мать коллекционировала погоду и лица своих детей, тщательно, ничего не пропуская, и это помогало ей обходить другое, боль и одиночество и что там еще она пыталась одолеть, что-то из забытой предыстории, чего я никогда не узнаю. Они теперь оба недостижимы, они принадлежат себе еще больше, чем когда-либо.

Ставлю наполовину опустошенную жестянку на стол и иду через комнату, осторожно выбирая, куда ступить босыми ногами, чтобы не по стеклу. Отворачиваю зеркало от стены; в нем отражается некое существо, ни зверь, ни человек, без шкуры, только в грязном одеяле, голова вобрана в плечи, глаза, как голубые ледышки, глядят из глубоких орбит, губы сами собою шевелятся. Стереотип: солома в волосах, бессмысленное бормотание или безмолвие. Надо, чтобы было с кем разговаривать и чтобы были слова, которые поддаются пониманию; это и есть, по определению, противоположность безумства.

Теперь главная опасность — лечебница или зверинец, куда нас помещают, целые виды или отдельных индивидуумов, когда мы больше не способны к борьбе за существование. Они ни за что не поверят, что перед ними естественная женщина, женщина в своем природном виде, для них она — загорелое тело на песчаном пляже, вымытые волосы, колышущиеся, как шарф, а не это существо: лицо, перепачканное грязью, в потеках, с исцарапанной шелушащейся кожей, волосы стоят дыбом, как ворс на коврике в ванной, утыканные сучками и листьями. Модная картинка на новый лад.

Я рассмеялась, и звук, который у меня вырвался, похож на предсмертный писк убиваемой то ли мыши, то ли птицы.

Глава двадцать седьмая

Прежде всего — не стать жертвой. Иначе все бесполезно. Мне придется пойти на попятный, отречься от прежнего убеждения, что будто бы я бессильна и что поэтому своими действиями никому не способна причинить боль, — обман, более вредоносный, чем любая правда. С играми в слова, с играми на выигрыш и проигрыш покончено. Сейчас у меня нет партнеров, но их придется выдумать, прятаться больше невозможно, иначе — смерть.

Сбрасываю одеяло и вхожу в свою разоренную комнату. Здесь моя одежда, изрезанная ножом, но все-таки надеть можно. Одеваюсь с трудом, пальцы незнакомы с пуговицами; я возвращаюсь в свою эру.

Но с собой из отдаленного прошлого пяти прожитых ночей я приношу его, первобытного путешественника по времени, которому предстоит всему учиться, сейчас в образе золотой рыбки в моем животе он проходит стадии своего водяного развития. В его протомозговой ткани уже протягиваются словесные борозды, нехоженые тропы. Не Бог, и, может быть, его вообще не существует, даже это не наверняка, я точно еще не знаю, рано. Но я его постулирую, если я умру, умрет и он, если я лишена пищи, он тоже голодает. Может быть, он самый первый, первый настоящий человек; его надо родить, пропустить в мир.

Когда приходит моторка, я нахожусь в огороде. Это не Эванс, это лодка Поля, широкоскулая, тихоходная, выкрашенная белой краской, он сам ее построил. Поль сидит на корме у древнего мотора; а на носу — Джо.

Выхожу в калитку и скрываюсь за деревьями, за белыми стволами берез вдоль тропы. Я не тороплюсь, не убегаю, просто надо быть осторожной.

Мотор выключен, нос лодки тыкается в мостки, Поль стоя работает веслом, подтягивает лодку; Джо вылезает — подвязывает чалку и делает несколько шагов от берега. Он зовет меня по имени, потом, переждав немного, кричит:

— Ты здесь?

«Здесь? Здесь?» — отзывается эхо.

Он, должно быть, пережидал все это время в деревне, те, кто приезжали сюда искать, могли сказать ему, что видели меня, или же он сам был среди них. И остался, когда Дэвид и Анна уехали в своей машине, а может быть, он вместе с ними поехал в город, а потом вернулся на попутных или пешком, неважно — важно, что он здесь, посредник, посол, явился ко мне с предложением: плен в любой форме, новая свобода?

Я наблюдаю за ним, моя любовь к нему бесполезна, как третий глаз или как неосуществленная возможность. Если я пойду за ним, придется вести разговоры, бревенчатые хижины устарели, больше невозможно поддерживать мнимый мир, просто, избегая друг друга, как было раньше, нам придется начать сначала. Для нас будет важно заступничество слов; и мы, наверно, потерпим неудачу, рано или поздно, более или менее болезненную. Это нормально, так оно теперь всегда бывает, и я не знаю, стоит ли, и не уверена, что на него можно положиться, а вдруг его подослали и это обман? Но он не американец, это я теперь вижу, он вообще никто, он только наполовину сформировался, вот почему я ему доверяю. Довериться — значит разжать кулаки. Я подаюсь вперед, навстречу требованиям и вопросам, хотя ноги мои еще не двигаются.

Он снова зовет меня, стоя на мостках, то есть не на суше и не на воде, он стоит, подбоченясь, запрокинув голову, обшаривая взглядом берег. В его голосе обида, долго он так ждать не намерен. Но пока еще ждет.

Озеро спокойно, деревья обступили меня, ничего не прося и не давая.

Примечания

1

Головокружение (англ.).

2

Овечья вертячка (название болезни; англ.).

3

Малая скорость (франц.).

4

Осторожнее справа (франц.).

5

Голосуйте за Годе, голосуйте за Обриана (франц.).

6

Чай Салада (франц.).

7

Свободный Квебек (франц.).

8

Пейте кока-колу со льдом (франц.).

9

Пиво (франц.).

10

Английская (франц.).

11

Превосходный (франц.).

12

Очень вкусный (франц.).

13

Чай (франц.).

14

Прекрасная погода! (франц.).

15

Как вы сказали? Прекрасная погода, прекрасная погода! Да-да. (франц.)

16

Запрещается плевать на пол (франц.).

17

У вас есть рубленое мясо? (франц.)

18

Два фунта (франц.).

19

Варвары (франц.).

20

Нарезанный ломтиками (франц.).

21

Намек на десять канадских провинций, из которых одна — Квебек — франкоязычная. — Здесь и далее примечания переводчика.

22

В. V. М. — первые буквы слов Beata Virgo Maria — Благая Дева Мария (лат.).

23

Черви 5 фунтов (франц.).

24

Свободный стих (франц.). Здесь ошибка, основанная на омонимии слов: Vers — черви и verse — стихотворение.

Content

Маргарет Этвуд

― ЛАКОМЫЙ КУСОЧЕК ―

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

31

― ПОСТИЖЕНИЕ ―

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Примечания